КулЛиб электронная библиотека 

Детектив и политика 1989 №3 [Станислав Лем] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Издание Московской штаб-квартиры Международной ассоциации детективного и политического романа

Главный редактор ЮЛИАН СЕМЕНОВ

Редакционный совет: Виктор АВОТИНЬ, поэт (СССР) Чабуа АМИРЭДЖИБИ, писатель (СССР), Карл Арне БЛОМ, писатель (Швеция) Виктор БОССЕРТ, менеджер (СССР) Мигель БОНАССО, писатель (Аргентина), Владимир ВОЛКОВ, историк (СССР), Лаура ГРИМАЛЬДИ, писатель (Италия), Павел ГУСЕВ, журналист (СССР) Вальдо ЛЕЙВА, поэт (Куба), Роже МАРТЕН, писатель (Франция) Ян МАРТЕНСОН, писатель, зам. генерального секретаря ООН (Швеция), Андреу МАРТИН, писатель (Испания) Александр МЕНЬ, протоиерей (СССР) Никита МОИСЕЕВ, математик (СССР) Раймонд ПАУЛС, композитор (СССР) Александр ПЛЕШКОВ, зам. главного редактора (СССР), Иржи ПРОХАЗКА, писатель (Чехословакия), Роджер САЙМОН, писатель (США) Афанасий САЛЫНСКИЙ, писатель (СССР), Владислав СЕРИКОВ, строитель (СССР), Евгения СТОЯНОВСКАЯ, публицист (СССР), Роберт СТУРУА, режиссер (СССР) Олжас СУЛЕЙМЕНОВ, поэт (СССР) Володя ТЕЙТЕЛЬБОЙМ, писатель (Чили), Вячеслав ТИХОНОВ, киноактер (СССР) Масака ТОГАВА, писатель {Япония) Владимир ТРУХАНОВСКИЙ, писатель (СССР), Даниэль ЧАВАРРИЯ, писатель (Уругвай)


ББК 94.3

Д 38


Редактор Морозов С.А.

Художники Бегак А.Д., Прохоров В.Г.

Художественный редактор Хисиминдинов А.И.

Корректор Агафонова Л.П.

Технический редактор Денисова А.С.

Технолог Егорова В.Ф.

Наборщики Благова Т В., Орешенкова Р.Е.

ИБ 10262

Сдано в набор 8.06.89. Подписано в печать 1.08.89. А 12003

Формат издания 84x108/32. Бумага типографская № 1, 70 г/м2. Гарнитура универс. Высокая печать.

Усл. печ. л. 18,48. Уч. — изд. л. 24,37.

Тираж 500 000 экз. (3-й завод 200 001–300 000 экз.)

Заказ № 1928. Изд. № 8417. Цена 5 р. 90 к.

Издательство Агентства печати Новости 107082, Москва, Б. Почтовая ул., 7.

Типография Издательства Агентства печати Новости 107005, Москва, ул. Ф. Энгельса, 46.

Детектив и политика. — Вып. 3 — М.: Изд-во АПН, 1989. — с. 352.

© Московская штаб-квартира Международной ассоциации детективного и политического романа Издательство Агентства печати Новости, 1989

СОСТАВ ПРЕСТУПЛЕНИЯ

Станислав Лем РАССЛЕДОВАНИЕ

Глава I
Старомодный лифт со стеклянными узорчатыми дверцами полз вверх. Мерно щелкали контакты на этажах. Вот он остановился. Четверо мужчин двинулись по коридору, где, несмотря на дневное время, горел свет.

Обитые кожей двери открылись.

— Прошу вас, господа, — произнес стоявший в них человек.

Грегори вошел последним, вслед за врачом. Здесь тоже было почти темно. За окном во мгле проступали голые ветви деревьев.

Главный инспектор Шеппард вернулся к столу, черному и высокому, с резной подставкой для двух телефонов и плоского микрофона внутренней связи. На полированной поверхности лежали только его очки, трубка и кусочек замши.

Садясь в глубокое кресло сбоку от стола, Грегори заметил портрет королевы Виктории, взиравшей на него со стены над головой главного инспектора. Тот поочередно оглядел всех, как бы пересчитывая или припоминая лица. Боковая стена была закрыта большой картой Южной Англии, напротив высилась длинная темная книжная полка.

— Вы с этим делом знакомы, господа, — произнес главный инспектор, — а мне оно известно только по протоколам. Поэтому попрошу вас коротко изложить факты. Может, начнете вы, Фаркварт?

— Слушаюсь, господин инспектор, но начало я тоже знаю только по протоколам.

— В самом начале не было и протоколов, — заметил Грегори несколько громче, чем следовало. Все уставились на него. С подчеркнутой непринужденностью он принялся шарить по карманам в поисках сигарет.

Фаркварт выпрямился в своем кресле.

— Все началось примерно в середине ноября прошлого года. Возможно, первые случаи произошли раньше, но на них не обратили внимания. Первое полицейское донесение мы получили за три дня до Рождества, и только много позже, в январе, тщательное расследование выявило, что эти истории с трупами случались и раньше. Первое сообщение поступило из Энгендера. Оно носило, в сущности, полуофициальный характер. Сторож морга, Плейс, жаловался коменданту местного полицейского участка, который, кстати, приходится ему зятем, что кто-то ночью передвигал трупы.

— В чем состояло это передвижение?

Шеппард методично протирал очки.

— В том, что трупы утром оказывались в ином положении, нежели накануне вечером. Точнее говоря, речь шла лишь об одном трупе, кажется, какого-то утопленника, который…

"Кажется”? — безразличным тоном повторил главный инспектор.

— Все показания — это сведения из вторых рук, ведь сперва им не придавали значения, — пояснил Фаркварт. — Сторож морга теперь не совсем уверен, был ли это труп именно того утопленника или какой-то другой. В деле нарушена формальная сторона: комендант участка в Энгендере Гибсон не запротоколировал это сообщение, потому что думал…

Может, не стоит вдаваться в подробности? — бросил со своего кресла мужчина, сидевший под книжной полкой. Он расположился в самой свободной позе, закинув ногу на ногу так, что видны были желтые носки и полоска обнаженной кожи над ними.

— Боюсь, что это необходимо, — сухо возразил Фаркварт, не глядя на него. Главный инспектор наконец надел очки, и его лицо, до той поры казавшееся бесстрастным, приобрело доброжелательное выражение.

— Формальную сторону расследования мы можем опустить, по крайней мере сейчас. Прошу вас продолжать, Фаркварт.

— Слушаюсь, господин инспектор. Второе сообщение мы получили из Плентинга, через восемь дней после первого. В нем тоже речь шла о том, что ночью кто-то передвигал трупы в кладбищенском морге. Умершим был портовый рабочий по фамилии Тиккер, который давно болел и сильно обременял семью.

Фаркварт искоса взглянул на Грегори, который нетерпеливо ерзал в кресле.

— Похороны должны были состояться утром. Члены семьи, явившись в морг, заметили, что труп лежит лицом вниз, то есть спиной кверху, и, кроме того, с раскинутыми руками, что производило такое впечатление, будто человек… ожил. То есть так показалось родне. В округе распространились слухи о летаргическом сне; говорили, что Тиккер пришел в себя после мнимой смерти и так перепугался, найдя себя в гробу, что умер вторично, на этот раз окончательно.

— Это, разумеется, были сказки, — продолжал Фаркварт. — Местный врач констатировал смерть без всякого сомнения. Но слухи все расползались, и тогда вспомнили, что о так называемом "передвижении трупов", или, во всяком случае, о том, что за ночь они изменяли положение, люди говорили уже давно.

— Что значит "давно"? — спросил главный инспектор.

— Точно установить невозможно. Слухи касались Шелтема и Диппера. В начале января было произведено первое более или менее систематизированное расследование местными силами, поскольку дело представлялось пустяковым. Показания местных жителей были в чем-то преувеличены, в чем-то противоречивы. Собственно говоря, никаких результатов. В Шелтеме речь шла о теле Самуэля Филти, умершего от сердечного приступа. Он якобы "перевернулся в гробу" в ночь под Рождество. Могильщик, который сделал это заявление, известен как горький пьяница, его слова никто не мог подтвердить. А в Диппере имелся в виду труп душевнобольной женщины, обнаруженный утром в морге на полу, около гроба. Поговаривали, что ее вышвырнула падчерица, которая ночью проникла в морг и проделала это из ненависти. Разобраться во всех этих сплетнях и слухах просто невозможно. Все ссылались на якобы очевидца, а тот на кого-то другого.

Мы бы сдали это дело в архив, — Фаркварт заговорил чуть быстрее, — но 16 января из морга в Трикхилле исчезло тело некоего Джеймса Трейла. Дело поручили сержанту Пилу из нашего следственного отдела. Труп был похищен из морга между двенадцатью ночи и пятью часами утра, когда владелец похоронного бюро заметил его отсутствие. Умерший был мужчина… лет примерно сорока пяти.

— Вы в этом не уверены? — спросил главный инспектор. Он сидел, опустив голову, словно разглядывая себя на полированной поверхности стола. Фаркварт откашлялся.

— Уверен. Так мне сообщили… Он скончался от отравления светильным газом. Произошел несчастный случай.

— Вскрытие? — поднял брови главный. Наклонившись в сторону, он потянул за рукоятку, которая открывала задвижку дымохода. В неподвижной духоте кабинета повеяло свежестью.

— Вскрытия не производилось, но мы убеждены, что это несчастный случай. Через шесть дней, 23 января, такой же случай произошел в Спиттоне. Там исчез труп двадцативосьмилетнего Джона Стивенса, рабочего, который накануне смертельно отравился, когда чистил котел на винокуренном заводе. Смерть наступила около трех часов пополудни, тело доставили в морг, где последний раз его видел сторож в девять вечера. Утром трупа уже не было. И это дело, как и предыдущее, вел сержант Пил, и тоже безрезультатно. Поскольку мы тогда еще не принимали в расчет возможной связи этих двух случаев с предыдущими…

— Давайте пока воздержимся от комментариев. Это облегчит нам обзор фактов, — заметил главный инспектор. Он учтиво улыбнулся Фаркварту, опустив сухую, легкую руку на стол. Грегори невольно засмотрелся на эту анемичную старческую руку, совершенно лишенную очертания жил.

— Третий случай произошел в Лоуверинге. Это уже в пределах Большого Лондона, — продолжал Фаркварт глухим голосом, как бы утратив охоту продолжать свой затянувшийся доклад. — У медицинского факультета там новые большие прозекторские. Оттуда исчез труп пятидесятилетнего матроса Стюарта Элони, скончавшегося в результате продолжительной тропической болезни, которую он подхватил во время рейса в Бангкок. Это произошло через девять дней после исчезновения второго трупа, 2 февраля, точнее, в ночь со второго на третье. На этот раз за расследование взялся Скотленд-Ярд. Вел его инспектор Грегори, и он же потом взял еще одно дело — о пропаже покойника из мертвецкой на пригородном кладбище в Броумли. Произошло это 12 февраля, речь шла о трупе женщины, умершей после операции по поводу рака.

— Благодарю вас, — сказал главный инспектор. — А почему отсутствует сержант Пил?

— Он болен, господин инспектор. Лежит в больнице, — отозвался Грегори.

— Да? А что с ним?

Грегори смешался.

— Я точно не знаю, но кажется, что-то с почками.

— Так, может быть, теперь вы доложите нам о ходе расследования?

— Слушаюсь, господин инспектор.

Грегори откашлялся, перевел дух и, стряхнув пепел мимо пепельницы, неожиданно тихо произнес:

— Хвастать нечем. Трупы во всех случаях исчезали ночью. На месте не обнаружено никаких следов и никаких признаков взлома. Да в этом, собственно, и не было необходимости. Как правило, двери в прозекторских не запираются или запираются так, что их откроет кривым гвоздем даже ребенок…

— Прозекторская была заперта, — впервые отозвался полицейский врач Сёренсен. Он сидел, откинув голову, так чтобы не бросались в глаза ее неприятные угловатые очертания, и легко массировал пальцем мешки под глазами.

Грегори успел подумать, что Сёренсен правильно поступил, избрав профессию, которая позволяет общаться главным образом с покойниками. Он чуть ли не с придворной вежливостью отвесил доктору поклон.

— Вы меня опередили, доктор. В зале прозекторской, откуда исчез труп, мы обнаружили открытое окно. То есть оно было прикрыто, но не заперто, словно бы кто-то через него вылез.

— Сперва этот кто-то должен был войти, — нетерпеливо бросил Сёренсен.

— Очень тонкое наблюдение, — отбрил его Грегори, но тут же пожалел о своем выпаде и оглянулся на главного, который невозмутимо молчал, словно ничего не слышал.

— Этот зал расположен на первом этаже, — продолжал Грегори после неловкой паузы. — Вечером окно было заперто, как и все остальные, таковы показания служителя. Он настаивает, что все окна были заперты. Говорит, что сам проверял, поскольку похолодало и он опасался, что батареи могут замерзнуть. Прозекторские обычно плохо отапливаются. Профессор Харви, заведующий кафедрой, наилучшего мнения об этом служителе. Профессор говорит, что человек он весьма педантичный и ему можно вполне доверять.

— В этой прозекторской есть где спрятаться? — спросил главный инспектор. Он оглядел собравшихся, как бы заново осознав их присутствие.

— Но… это, собственно говоря, исключено, господин инспектор. Для этого потребовалось бы сообщничество служителя. Кроме столов для производства вскрытия там нет никакой мебели, никаких темных углов и ниш. Есть шкафчики в стене для студенческих пальто и инструментов, но ни в одном из них не поместится даже ребенок.

— Это следует понимать дословно?

— Не понял?

— Ребенок, значит, не поместится? — спокойно поинтересовался Шеппард.

— Ну… — Грегори свел брови. — Ребенок, господин инспектор, поместился бы, но не старше семи-восьми лет.

— А вы измеряли эти шкафчики?

— Так точно, — последовал немедленный ответ. — Я измерил их все, так как подумал, что какой-то может оказаться большим, но такого нет. Ни одного. Кроме того, на других этажах есть туалетные комнаты, залы для учебных занятий, в подвале — холодильная камера и склад препаратов, а на первом этаже — комнаты ассистентов и кабинет профессора. Все эти помещения служитель обходит вечером, даже по нескольку раз, такой уж он старательный. Об этом мне рассказывал профессор. Там никто не мог спрятаться.

— А если ребенок? — мягко подсказал главный инспектор. Он снял очки, как бы смягчая проницательность своего взгляда. Грегори энергично помотал головой.

— Нет, это невозможно. Ребенок не отворил бы окна. Это очень большие, высокие окна с двумя затворами, вверху и внизу, которые приводятся в действие укрепленным во фрамуге рычагом. Вот, как здесь, — Грегори указал на окно, откуда проникало холодное дуновение ветра. — Рычаги поворачиваются с большим трудом, служитель даже жаловался на это. Впрочем, я и сам пробовал.

— Он обращал внимание на то, как тяжело они поворачиваются? — произнес Сёренсен со своей загадочной усмешкой, которую Грегори не выносил. Он предпочел бы обойти этот вопрос молчанием, но главный взирал на него выжидающе, поэтому он неохотно отозвался:

— Служитель сообщил мне об этом только тогда, когда я в его присутствии открывал и закрывал окна. Он не только педант, но и порядочный зануда. Брюзга, — выразительно подытожил Грегори, словно бы случайно глядя на Сёренсе-на. Он был доволен собой. — Впрочем, это естественно в таком возрасте, — добавил он примирительно. — Шестьдесят лет, склеро… — Он смешался и умолк. Главный инспектор был не моложе. Грегори отчаянно попытался спасти положение, но не сумел. Присутствующие сохраняли полную индифферентность. Он им это припомнит. Главный инспектор надел очки.

— Вы кончили?

— Так точно. — Грегори заколебался. — Собственно, это все. То есть, что касается этих трех случаев. В последнем я обратил особое внимание на окружение, и прежде всего на ночное движение в районе прозекторской. Констебли, которые несли службу на этом участке, ничего подозрительного не заметили. Начиная следствие, я весьма подробно изучил детали предыдущих происшествий: мне сообщил о них сержант Пил, да и сам я побывал во всех этих местах. Но не нашел ни одной нити, ни одного следа. Ничего, абсолютно ничего. Женщина, которая скончалась от рака, исчезла из морга при таких же обстоятельствах, что и тот рабочий. Утром явился кто-то из родных, а гроб пустой.

— Да, — произнес главный инспектор. — Пока что благодарю вас. Вы можете продолжить, Фаркварт?

— Перейти к следующим? Слушаюсь, господин инспектор.

"Ему бы во флоте служить, он держится, как на поверке при подъеме флага, и так всю жизнь", — подумал Грегори. Ему захотелось вздохнуть.

— Следующее исчезновение произошло в Люисе через семь дней, 19 февраля. Речь шла о молодом портовом рабочем, который попал под машину. У него наступило внутреннее кровоизлияние в результате прободения желудка. Сама операция, как утверждали врачи, прошла успешно, но он не выкарабкался. Его труп исчез на рассвете. Нам удалось установить время с исключительной точностью, поскольку около трех утра скончался некий Бартон, сестра которого (он жил с сестрой) так боялась оставаться наедине с покойником, что среди ночи подняла с постели владельца похоронного бюро. Словом, труп доставили в покойницкую ровно в три часа утра. Двое служащих этого бюро положили труп возле тела этого рабочего и…

— Вы хотели что-то добавить? — подбодрил его главный инспектор.

Фаркварт незаметно прикусил ус.

— Нет… — наконец произнес он.

Над зданием послышался протяжный, мерно нараставший гул авиационных моторов. Невидимый самолет пролетел на юг. Стекла отозвались тихим звоном.

— Дело в том, — решился Фаркварт, — что, укладывая доставленный труп, один из служащих отодвинул тело рабочего, потому что оно затрудняло ему подход. Так вот… он утверждает, что это тело не было холодным.

— Хм, — поддакнул главный инспектор, словно речь шла о самой обычной вещи на свете. — Не было холодным. А как он определил это? Способны ли вы повторить его слова?

— Он сказал, что оно не было холодным. — Фаркварт говорил неохотно, делая паузы между словами. — Это звучит идио… бессмысленно, но служащий утверждал, что так оно и было. Он говорит, что сообщил об этом своему напарнику, но тот ничего не помнит. Грегори допрашивал их обоих, по отдельности, дважды…

Главный инспектор молча повернулся лицом к Грегори.

— Этот служащий — очень болтливый и не внушающий особого доверия человек, — поспешил с пояснениями Грегори. — Такое создалось у меня впечатление. Тип из породы дураков, которые обожают привлекать к себе внимание и готовы в ответ на любой вопрос изложить всемирную историю. Утверждал, что это был летаргический сон "или еще того хуже" — по его выражению. Впрочем, меня это удивило, ибо люди, профессионально работающие с трупами, в летаргический сон не верят, этому противоречит их опыт.

— А что говорят врачи?

Грегори молчал, уступая право голоса Фаркварту, а тот, словно недовольный тем, что пустяку уделяется столько внимания, произнес, пожав плечами:

— Смерть наступила накануне. Появились трупные пятна… посмертное окоченение… он был мертв, как камень.

— Что-нибудь еще?

— Да. Как и в предыдущих случаях, трупы были обряжены для похорон. Лишь труп Трейла, который исчез в Трикхилле, не был обряжен. Владелец похоронного бюро собирался заняться этим только на следующий день. Случилось так потому, что семья сразу не пожелала предоставить одежду. То есть забрала ее. А когда принесли другую, труп уже исчез…

— А в остальных случаях?

— Труп женщины также был обряжен. Той, которую оперировали.

— В чем она была?

— Ну… в платье.

— А туфли? — спросил главный инспектор так тихо, что Грегори подался вперед.

— Она была в туфлях.

— А другие?

— А другие не были обуты. Вдобавок одновременно, похоже, исчезла занавеска, отделявшая небольшую нишу в глубине морга. Это было черное полотнище, подвешенное на проволоке, на металлических кольцах, к которым оно было пришито, как портьера. На кольцах сохранились обрывки полотна.

— Оно было сорвано?

— Нет. Проволока тонкая и не выдержала бы резкого рывка. Это обрывок…

— Вы пытались сорвать проволоку?

— Нет.

— Откуда же вам известно, что она не выдержала бы рывка?

— Ну так, на глаз…

Главный инспектор задавал вопросы спокойно, всматриваясь в стекло шкафчика, отражавшее прямоугольник окна. Делал он это, как бы размышляя о чем-то другом, однако вопросы сыпались быстро, так быстро, что Фаркварт едва успевал отвечать.

— Хорошо, — заключил главный инспектор. — Эти обрывки… их посылали на экспертизу?

— Так точно. Доктор Сёренсен…

Врач прекратил массировать свой острый подбородок.

— Полотно было сорвано, или, вернее, перетерто с немалым трудом, а не отрезано. Это несомненно. Так, словно бы… его кто-то отгрыз. Я даже сделал несколько проб. Микроанализ это подтверждает.

Наступила краткая пауза. Издали донесся шум летящего самолета, приглушенный туманом.

— Кроме занавески еще что-нибудь исчезло? — спросил наконец главный инспектор.

Доктор поглядел на Фаркварта, тот кивнул.

— Да. Рулон пластыря, большой рулон пластыря, забытый на столике у входной двери.

— Пластырь? — повел бровями главный инспектор.

— Они пользуются им для поддержания подбородка… чтобы не отпадала челюсть, — пояснил Сёренсен. — Кладбищенская косметика, — добавил он с сардонической усмешкой.

— Это все?

— Да.

— Ну, а трупы в прозекторской? Они тоже были в одежде?

— Нет. Но этот вопрос… об этом случае уже докладывал Грегори.

— Я забыл сказать… — торопливо начал Грегори, чувствуя неловкость оттого, что его уличили в рассеянности. — Тело было без одежды, но служитель не мог досчитаться одного медицинского халата и двух пар белых холщовых брюк, какими студенты пользуются летом. Не хватало также нескольких пар тапок на деревянной подошве. Правда, он говорил мне, что подобные вещи всегда пропадают, он заподозрил прачку в халатности и даже в воровстве.

Главный инспектор глубоко вздохнул и стукнул очками о стол.

— Благодарю. Доктор Скисс, могу ли я теперь попросить нас?

Не изменяя своей небрежной позы, Скисс бурчал что-то непонятное и спешно делал какие-то записи, подложив под блокнот свой открытый портфель, который подпирал острым, высоко поднятым коленом.

Склонив набок свою птичью, уже лысеющую голову, он с шумом защелкнул портфель, сунул его под кресло, растянул гонкие губы, словно собираясь свистнуть, и встал, потирая распухшие, изуродованные артритом суставы рук.

Приглашение моей особы я рассматриваю как полезное новшество, — произнес он высоким, срывающимся на фальцет голосом. — Я по привычке легко перехожу на лекторский тон. Это может вас не устраивать, но тут ничего не поделаешь. Всю эту серию случаев, о которой идет речь, я изучил, насколько было возможно. Классические методы расследования — коллекционирование следов и поиски мотивов — себя абсолютно не оправдали. Поэтому я прибег к статистическому методу. Что он дает? На месте преступления часто можно определить, какой факт имеет с ним связь, а какой нет. Например, очертания кровавых пятен рядом с телом убитого связаны с преступлением и могут многое сказать о развитии событий. В то же время тот факт, проплывали ли над домом в день убийства кучевые облака или перистые, были перед домом алюминиевые телефонные провода или медные, можно считать несущественным. Что же касается нашей серии, то наперед вообще невозможно определить, какие сопутствующие факты были связаны с преступлением, а какие нет.

— Если бы подобный случай оказался единственным, — продолжал Скисс, — мы были бы бессильны. К счастью, их было больше. Разумеется, количество предметов и явлений, в критический час находившихся или происходивших близ места происшествия, практически бесконечно. Но поскольку мы имеем дело с целой серией, следует основываться главным образом на тех фактах, которые сопутствовали всем или почти всем происшествиям. Итак, воспользуемся методом статистического сопоставления. Метод этот до сих пор почти не применялся в следствии, поэтому я рад продемонстрировать его сейчас вместе с первыми результатами.

Долговязый доктор Скисс, который до этого момента стоял за своим креслом, как за кафедрой, сделал несколько шагов к двери, неожиданно вернулся, склонил голову и продолжил, глядя в пространство между сидящими:

— Итак, во-первых. Прежде самого явления имела место стадия — назовем ее так условно — его "предвестий". Трупы меняли положение. Одни переворачивались спиной вверх, другие на бок, третьи оказывались подле гроба на полу.

Во-вторых, все исчезнувшие покойники, за одним исключением, — мужчины в расцвете сил.

В-третьих, каждый раз (опять же кроме первого случая) некто позаботился о каком-либо покрытии для тела. Дважды это была одежда, один раз, вероятно, медицинский халат и белые брюки, а еще раз — черная полотняная занавеска.

В-четвертых, это всегда были трупы, не подвергавшиеся вскрытию, хорошо сохранившиеся и, как правило, не имевшие повреждений. Все случаи произошли до истечения тридцати часов с момента смерти. Эта деталь заслуживает внимания.

В-пятых, все случаи, опять же за исключением одного, произошли в кладбищенской мертвецкой маленького городка, куда проникнуть обычно нетрудно. Сюда не вписывается только исчезновение тела из прозекторской.

Скисс обратился к главному инспектору:

— Мне необходим мощный рефлектор. Могу я получить нечто подобное?

Главный включил микрофон и тихо произнес несколько слов. В затянувшемся молчании Скисс неторопливо извлек из своего огромного, как бурдюк, кожаного портфеля многократно сложенный кусок кальки, покрытый цветными рисунками. Грегори смотрел на это со смешанным чувством неприязни и любопытства. Его раздражало высокомерие, которое выказывал ученый. Он погасил сигарету и тщетно пытался определить, что скрывает шелестящий лист кальки в неловких руках Скисса.

Тот надорвал его, разложил на столе, разгладил перед носом главного инспектора, словно не замечая его, подошел к окну и взглянул на улицу; при этом он держал пальцы одной руки на запястье другой, как бы измеряя себе пульс.

Дверь открылась, вошел полисмен с алюминиевым рефлектором на длинном штативе и вставил вилку в розетку. Скисс включил лампу, подождал, пока дверь за полисменом закроется, и направил круг света на большую карту Англии. Потом накрыл ее калькой. Поскольку карта не просматривалась сквозь матовую бумагу, он принялся передвигать рефлектор. Затем снял карту со стены и неловко пристроил ее на вешалке, которую передвинул из угла на середину комнаты. Рефлектор он поместил сзади, так что теперь его свет насквозь просвечивал карту с наложенной на нее калькой, которую он держал в широко раздвинутых руках. Это была чрезвычайно неудобная поза — с раскинутыми руками и поднятыми плечами.

Скисс еще пододвинул вешалку ногой и наконец замер. Держа кальку за самый верх, он заговорил, повернув голову:

— Обратите внимание на местность, где случились наши происшествия.

Голос доктора зазвучал еще выше, возможно, из-за старательно маскируемых усилий.

— Первое исчезновение произошло в Трикхилле, 16 января. Прошу запоминать места и даты. Второе — 23 января в Спиттоне. Третье — в Лоуверинге, 2 февраля. Четвертое — в Броумли, 12 февраля. Последний случай имел место в Люисе, 19 февраля. Если за исходную точку принять место первого происшествия и обвести его кругами все больших радиусов, то мы констатируем то, что представляет рисунок на моей кальке.

Луч света мощно и выразительно ограничил часть Южной Англии, прилегающую к Ла-Маншу. Пять концентрических кругов охватывали пять населенных пунктов, обозначенных красными крестиками. Первый виднелся в центре, последующие — все ближе к самой отдаленной окружности.

Грегори просто измучился, ожидая признаков усталости у Скисса, чьи поднятые руки, державшие края карты, даже не дрогнули.

— Если вы пожелаете, — резким голосом объявил Скисс, — то позже я могу представить подробности моих подсчетов. Сейчас же я сообщу только их результат. С каждой новой датой места происшествий смещались дальше от центра, то есть от места первого преступления. Проявляется и другая закономерность: время между отдельными случаями, считая от первого происшествия, все увеличивается, правда, не в какой-то определенной пропорции. Если, однако, принять во внимание дополнительный фактор — температуру, то выявится некая новая закономерность, а именно: производная от времени между двумя происшествиями и удаленности двух очередных мест исчезновения трупов от центра остается величиной неизменной, если же умножить его на разницу температуры в обоих случаях…

— Таким образом, — продолжал через минуту Скисс, — мы получим постоянную величину от пяти до девяти сантиметров в секунду и градус. Я говорю от пяти до девяти, поскольку точное время исчезновения ни в одном из случаев установлено не было. Мы всегда имеем дело с широким, многочасовым промежутком времени в течение ночи либо, точнее, во второй половине ночи. Если за реальную величину константы примем среднее — 7 сантиметров, то тогда после выполнения подсчетов, которые я произвел, поражает любопытная вещь. Причина явления, которое равномерно перемещалось от центра к окружности этого района, находится не в Трикхилле, но смещается в западном направлении, к населенным пунктам Тимбридж-Уэллс, Энгендер и Диппер… то есть туда, где кружили слухи о "переворачивании" трупов. Если же решиться на эксперимент и попытаться совершенно четко локализовать геометрический центр явления, то он окажется отнюдь не в морге, а в 18 милях на юго-запад от Шелтема — в районе болот и пустошей Чин-чесс…

Инспектор Фаркварт, который выслушал это резюме, багровея от гнева, не выдержал:

— Вы хотите тем самым сказать, — взорвался он, — что из этих проклятых болот вылез какой-то невидимый дух, который, проплывая по воздуху, поочередно похищал один труп за другим?!

Скисс медленно сворачивал свой рулон. В свете укрытого рефлектора, худой и черный на фоне зеленовато светящейся карты, он больше чем когда-либо смахивал на птицу (болотную, добавил про себя Грегори). Он старательно упрятал кальку в свой бездонный портфель, распрямился и вдруг, покрывшись красными пятнами, холодно взглянул на Фаркварта.

— Я ничего не хочу сказать кроме того, что вытекает из статистического анализа, — заявил он. — Существуют связи близкие, например, между яйцами, копченой грудинкой и желудком, а также связи отдаленные, менее очевидные, например, между политическим режимом в стране и средним возрастом заключения браков. Всегда, однако, речь идет об определенной корреляции, дающей основания для разговора о следствиях и причинах…

Большим, аккуратно сложенным носовым платком он вытер мелкие капельки пота на верхней губе, спрятал платок в карман и продолжал:

Эту серию случаев трудно объяснить. Следует воздержаться от всякой предвзятости. Если предвзятость будет проявлена с вашей стороны, я вынужден буду отказаться от пого дела, как и от сотрудничества со Скотленд-Ярдом.

Он выждал с минуту, как бы в надежде, что кто-то поднимет брошенную перчатку, после чего, подойдя к стене, погасил рефлектор. Стало почти совсем темно. Скисс долго нащупывал выключатель, водя рукой по стене.»

Вспыхнувший под потолком свет совершенно преобразил комнату. На вид она сделалась меньше, а ослепленный, моргающий главный инспектор вдруг напомнил Грегори его старого дядюшку. Скисс вернулся к карте.

Когда я приступил к исследованиям, с момента первых двух происшествий прошло уже столько времени, или же, если не приукрашивать, полиция уделила им в своих отчетах так мало внимания, что точная реконструкция фактов, позволяющая установить, что происходило час за часом, оказалась невозможной. Поэтому я ограничился тремя остальными случаями. Во всех трех случаях стоял туман, причем два раза густой, а один раз — чрезвычайно густой. Кроме того, в радиусе нескольких сот метров проезжали различные автомобили — не было, правда, никаких подозрительных, но я не очень понимаю, в чем надо было их подозревать. Ведь никто не отправился бы на такое дело в автомобиле с надписью "перевозка украденных трупов"? Машину можно было бы, вероятно, оставить на весьма значительном расстоянии от места похищения. Наконец, я узнал, что во всех трех случаях в сумерках (напоминаю, что исчезновение всегда происходило ночью) поблизости замечены… — Скисс сделал короткую паузу и тихим, но отчетливым голосом закончил, — какие-то домашние животные, которых там обычно не встречали, по крайней мере мои собеседники их раньше там не видели. Дважды это были коты, один раз собака.

Послышался короткий смешок, неловко прикрытый имитацией кашля. Смеялся Сёренсен. Фаркварт не пошевельнулся, не отозвался, даже когда Скисс отпускал сомнительные шуточки относительно "подозрительных" автомашин.

Грегори перехватил мгновенный взгляд, который главный инспектор бросил на Сёренсена. В нем не было ни упрека, ни даже суровости, лишь физически ощутимая тяжесть.

Доктор кашлянул еще раз, затем воцарилась тишина. Скисс поглядывал в темнеющее окно над их головами.

Статистический вес последнего наблюдения на вид незначителен, — продолжал он, все чаще срываясь на фальцет. — Я убедился, однако, что в этих окрестностях бездомные собаки и кошки практически никогда не бродят. Кроме того, одно из этих животных — а именно собаку — обнаружили сдохшим на четвертый день после исчезновения трупа. Приняв это к сведению, я позволил себе в последнем случае, когда вечером появился кот, объявить награду за нахождение останков этой твари. Сегодня утром мне сообщили данные, сделавшие меня беднее на 15 шиллингов. Кот валялся в кустарнике под снегом — его нашли школьники — на расстоянии неполных двухсот шагов от кладбищенского морга.

Скисс не спеша подошел к окну, как бы желая выглянуть во двор, но там уже ничего не было видно, кроме одинокого, тусклого уличного фонаря, раскачивавшегося при порывах ветра.

Он долго молчал, кончиками пальцев поглаживая лацкан своего слишком просторного пиджака.

— Вы закончили, доктор?

На голос Шеппарда Скисс обернулся. Слабая, почти мальчишеская улыбка внезапно преобразила его личико, на котором все черты были непропорциональными: мелкие подушечки щек под серыми глазами, срезанная челюсть, почти без подбородка…

"Ведь он же просто мальчишка, вечный юноша… и такой милый!" — с изумлением подумал Грегори.

— Я хотел бы сказать еще два слова, но потом, в качестве заключения, — произнес Скисс и возвратился на свое место.

Главный снял очки. У него были утомленные глаза.

— Хорошо. Фаркварт, прошу. Вы можете что-то сказать по этому делу?

Фаркварт отозвался с неохотой:

— По правде говоря, немного. Я по старинке размышлял над всей этой "серией", как называет ее доктор Скисс. Думаю, что по крайней мере некоторые слухи должны соответствовать истине. Вопрос, пожалуй, ясен — преступник пытался в Шелтеме или где-то еще похитить труп, но его спугнули.

Ему удалось это сделать только в Трикхилле. Тогда он был еще "новичком", похитил обнаженный труп. Видимо, он не сориентировался, что транспортировка в подобном виде неизбежно создаст значительные трудности, во всяком случае большие, нежели перевозка не так бросающихся в глаза трупов в одежде. Именно поэтому он изменил тактику, позаботившись об одеянии. Кроме того, и выбор трупов не был вначале "оптимальным" — я имею в виду то, что доктор Скисс определил как поиски тела в "хорошем состоянии". В морге в Трикхилле находился еще труп молодого человека, чье тело сохранилось лучше, чем то, которое исчезло. Вот, пожалуй, и все…

— Остается мотивация преступления, — продолжил он минуту спустя. Мне видятся такие варианты: некрофилия, безумие или действие какого-нибудь, скажем так, ученого. Хорошо бы по этому вопросу высказался доктор Сёренсен.

— Я не психолог и не психиатр, — почти презрительно бросил врач. — Некрофилию, во всяком случае, можно исключить. Ею страдают исключительно личности с тяжелой формой дефективности, дебилы, кретины, наверняка неспособные планировать какую-либо сложную акцию. Это не подлежит сомнению. Далее, по моему мнению, следует исключить сумасшествие. Тут ничего случайного, слишком большая скрупулезность, никаких "проколов" — такой логики в действиях сумасшедшие вообще не обнаруживают.

— Паранойя? — вполголоса предположил Грегори.

Врач недовольно поглядел на него. С минуту он, казалось, с сомнениями дегустировал это слово на кончике языка, потом скривил свои тонкие лягушачьи губы.

— Нет. То есть я так не думаю, — сгладил он категоричность своего возражения. — Безумие, простите, это не мешок, в который можно сваливать все людские поступки с непонятными для нас мотивами. У безумия имеется своя структура, своя логика поведения. Если уж на то пошло, нельзя исключить возможности, что какой-то тяжелый психопат, да, психопат, именно психопат мог бы оказаться виновником. Это единственная возможность…

— Психопат со склонностями к математике, — заметил, словно бы неохотно, Скисс.

— Как вы это понимаете? — Сёренсен заглядывал в лицо Скиссу с глуповато-насмешливой улыбкой, в которой было нечто оскорбительное. Он не успел закончить.

— Ну, психопат, который прикинул, как будет забавно, если производное от расстояния и времени между очередными случаями, помноженное на разницу температур, окажется некоторой постоянной, константой.

Сёренсен нервным движением поглаживал себя по колену, потом принялся барабанить по нему пальцами.

— Почем я знаю. Можно множить и делить про себя разные вещи, длину тростей на ширину шляп, например, и из этого могут образоваться разные постоянные или переменные.

— Вы считаете, что тем самым высмеиваете математику? — начал Скисс. Видно было, что у него на языке вертится какое-то острое словцо.

— Простите. Я хотел бы услышать ваше мнение о третьим возможном мотиве. — Шеппард снова поглядел на Сёренсена.

— Об этом ученом? Который похищает трупы? Нет. Откуда! Что вы! Ученый, который ставит эксперименты на трупах? Ни за что на свете! Идея из третьеразрядного фильма. Зачем красть труп, когда можно достать его в какой-нибудь прозекторской, и к тому же безо всяких трудностей, или же выкупить у семьи? Такие вещи бывают. Кроме того, ни один ученый не работает теперь в одиночку, и, если бы даже он похитил труп (не знаю только зачем?), ему не удалось бы скрыть этого от коллег, сотрудников. Подобный мотив можно преспокойно исключить.

— Что же, по вашему мнению, остается? — спросил Шеппард. Его аскетическая физиономия не выражала ничего. Грегори поймал себя на том, что беззастенчиво рассматривает своего начальника, словно изучает какое-то изображение. "Он и вправду таков или таким сделали его усталость и опытность?" — подумалось ему.

Он размышлял среди тяжелого, неприятного молчания, которое воцарилось после последних слов главного инспектора. Снова далекий гул мотора отозвался в глубине заоконной тьмы, взмыл басовитым грохотом вверх и стих. Стекла дрожали.

— Психопат или ничто, — неожиданно произнес доктор Скисс. Он улыбался, он действительно был в хорошем настроении. — Как справедливо заметил доктор Сёренсен, действия психопата обычно выглядят иначе, их отличают импульсивность, недомыслие, вызванные эмоциональным сужением поля внимания, просчеты. Словом, нам остается — ничего. Это означает, что такого не могло произойти.

— Вы чересчур остроумны, — буркнул Сёренсен.

— Господа, — отозвался Шеппард, — меня удивляет снисходительное отношение к нам со стороны прессы. Это следовало приписать, как я думаю, малоазиатскому конфликту. Общественное мнение было слишком занято этим вопросом, но до поры до времени. В настоящий момент мы можем ждать нападок на Скотленд-Ярд. Итак, что касается чисто формальной стороны — расследование должно продолжаться. Я хотел бы знать, что уже сделано, и в частности какие шаги предприняты для обнаружения похищенных трупов.

— Это дело инспектора Грегори, — сказал Фаркварт. — Он получил от нас полномочия две недели назад и с тех пор всем занимается сам.

Грегори поддакнул, делая вид, что не уловил в этих словах скрытого упрека.

— После третьего случая, — сказал он, — мы прибегли к крайне радикальным мерам. Непосредственно после получения рапорта об исчезновении трупа мы блокировали весь район в радиусе почти ста километров, ведя розыски всеми местными силами, как дорожными, так и авиационными патрулями, кроме того, мы вызвали из Лондона два отряда машин с рациями, с тактическим центром в Чичестере. Все перекрестки, железнодорожные переезды, заставы, выезды на автострады и дороги из блокированного района находились у нас на контроле — все напрасно. Занимаясь этим делом, мы задержали пять человек, разыскиваемых за разные делишки, но, что касается нашего вопроса, тут результатов никаких. Я хотел бы обратить внимание на последний случай. Блокада района в радиусе ста километров крайне обременительна и практически не дает стопроцентной гарантии, что ячейки сети достаточно малы, чтобы исключить возможность исчезновения виновника. Вполне вероятно, что в предыдущих случаях, то есть во втором и третьем, преступник покинул оцепленный район прежде, чем его блокировали все наши посты. Потому что в его распоряжении было достаточно времени, один раз едва ли не шесть, а во второй раз около пяти часов. Я, естественно, думаю, что он располагал машиной. Однако в последнем случае исчезновение произошло в интервале от трех до четырех пятидесяти утра. В распоряжении преступника имелся максимум час сорок пять минут, чтобы успеть скрыться. Так вот, это была типично мартовская ночь с бурей и метелью, сменившими вечернюю мглу, все дороги вплоть до следующего полудня были заметены и завалены сугробами. Преступник вынужден был, очевидно, воспользоваться мощным трактором. Говорю это вполне ответственно, поскольку у нас возникли неслыханные трудности с вытягиванием наших патрульных машин, как местных, так и тех, которые спешили по нашему вызову из района Большого Лондона: мы использовали резерв уголовно-следственного отдела.

— Итак, вы утверждаете, что ни одна машина не могла выбраться на юг из района Люиса?

— Да.

— А сани?

— Технически это было бы возможно, но не в то время, которым располагал преступник. Ведь сани не пройдут больше пятнадцати километров в час, а по такому снегу скорость и того меньше. Даже на самых лучших лошадях он не сумел бы прорваться на юг из окружности радиусом в восемьдесят километров.

— Хорошо, инспектор, но ведь вы сами говорили, что такая блокада района не дает абсолютной уверенности, — мягко произнес Шеппард. — Стопроцентный контроль — всего лишь идеал, к которому мы стремимся…

— Он же мог унести труп в мешке, следуя пешком напрямик, полями, — заметил Фаркварт.

— Смею утверждать, что это невозможно, — сказал Грегори. Он хотел сохранить спокойствие, но чувствовал, что неудержимо краснеет. У него появилось настойчивое желание подняться, и он едва сдержал себя.

— В шесть утра ни один экипаж не мог выехать из зоны оцепления, ручаюсь, — заявил он. — Через снежные заносы мог в крайнем случае пробиться пеший, но не с таким грузом, каким является тело взрослого человека. Скорее всего, он бы бросил его…

— Возможно, и бросил, — заметил Сёренсен.

— Я думал и об этом. Мы прочесали все окрестности, нашу задачу облегчила оттепель, которая наступила как раз под утро. Но мы ничего не обнаружили.

— Ваши рассуждения не столь безупречны, как вам кажется, — внезапно вмешался в беседу Скисс. — Во-первых, вы не нашли дохлого кота, что обязательно произошло бы, если бы вы вели достаточно скрупулезные поиски…

— Простите, но мы разыскивали труп человека, а не дохлую кошку, — заявил Грегори.

— Хорошо. Слишком много, однако, возможностей спрятать труп в таком обширном районе, чтобы можно было заявлять, что его там наверняка нет.

— Похититель мог также закопать тело, — добавил Фаркварт.

— Украл, чтобы закопать? — с невинной миной спросил Грегори.

Фаркварт фыркнул:

— Мог закопать, видя, что удрать не удастся.

— А откуда ему знать, что удрать не удастся? Ведь мы не объявляли по радио, что дороги перекрыты, — отрезал Грегори, — разве что у него был информатор или если он сам — сотрудник полиции.

— А это очень даже недурная мысль, — улыбнулся Скисс. — Кроме того, господа, вы не исчерпали всех возможностей. Есть еще вертолет.

— Ну, это нонсенс, — доктор Сёренсен не скрывал пренебрежения.

— Почему? Разве в Англии нет вертолетов?

— Доктор считает, что у нас проще с психопатами, чем с вертолетами, — заметил Грегори и удовлетворенно улыбнулся.

— Простите, но на такой разговор мне жаль времени.

Скисс снова открыл свой портфель, извлек из него толстую машинописную рукопись и начал ее просматривать, вооружившись ручкой.

— Господа!

Голос Шеппарда заставил всех замолчать.

— Тот факт, что виновник мог ускользнуть из оцепленного района, нельзя сбрасывать со счетов. Это вы, коллега Грегори, должны учитывать и на будущее. Что касается вертолета… прибережем его на крайний случай, попозже…

— Как и разную падаль, — добавил Серенсен.

Скисс не отозвался, как бы погрузившись в рукопись.

— Поиски трупов следует продолжать, — говорил Шеппард. — Надо планировать эту акцию широко, распространить ее на портовые города. Деликатный контроль судов, особенно мелких посудин, не будет напрасным. Кто-нибудь из вас хочет еще что-то сказать? Имеется еще какая-нибудь гипотеза? Какая-то идея? Может быть, даже слишком смелая?

— Мне кажется, нельзя… — одновременно начали Грегори и Фаркварт. Они поглядели друг на друга и замолчали.

— Я вас слушаю…

Никто не отозвался. Зазвонил телефон. Шеппард отключил его и поглядел на собравшихся. Табачный дым синеватым облачком расползался под лампой. С минуту царило молчание.

— Ну, тогда скажу я, — произнес Скисс. Он аккуратно сложил и спрятал в портфель свою рукопись. — Я применил константу распространения явления, о которой упоминал, чтобы предугадать дальнейшее развитие событий.

Он поднялся и красным карандашом заштриховал на картe зону, охватывающую часть графств Сассекс и Кент.

— Если следующий случай произойдет в промежутке между нынешним днем и концом будущей недели, то случится это в секторе, границы которого образуют на севере предместья Ист Уикэм, Кроудон и Сорбитон, на западе — Хоршем, на юге — прибрежная полоса Ла-Манша, а на востоке — Эшерд.

— Очень большая территория, — с сомнением пробурчал Фаркварт.

— Вовсе нет, поскольку необходимо исключить из нее весь внутренний круг, в котором имели место предыдущие случаи. Явление характеризуется центростремительной экспансией, следовательно, остается лишь закругленная полоса шириной в тридцать пять километров. В этом районе около семнадцати больниц и, сверх того, свыше ста шестидесяти небольших кладбищ. Это все.

— И вы… вы уверены, что это произойдет? — выпалил Серенсен.

— Нет, — после долгого молчания ответил Скисс, — уверенности у меня нет. А если это не случится, если это не случится…

С ученым творилось нечто странное; все взирали на него с удивлением, видя, как он весь дрожит, покуда неожиданно голос у него не сорвался, совсем как у юноши. Скисс громко фыркнул. Да-да, он хохотал до упаду, развеселившись от какой-то мысли, не обращая внимания на мертвую тишину, с какой восприняли его безудержную веселость слушатели.

Он извлек из-под стула портфель, склонил голову в легком поклоне и, все еще поводя плечами, быстрым, преувеличенно длинным шагом вышел из кабинета.

Глава II
Сильный ветер разогнал тучи, и над домами загорелась желтоватая вечерняя заря. Фонари поблекли, свежий снег темнел и таял на тротуарах и мостовой. Грегори шел быстро, засунув руки в карманы плаща, не глядя на прохожих. У перекрестка он остановился и с минуту потоптался на месте на своих длинных ногах, — он замерзал на холодном, перенасыщенном влагой ветру. Досадуя на собственную нерешительность, свернул налево.

Совещание закончилось безрезультатно почти тотчас же после ухода Скисса. Шеппард даже не решил, кто поведет дело дальше.

Грегори почти не знал главного инспектора, он видел его пятый или шестой раз в жизни. Ему было известно, какими способами можно завоевать внимание начальства, но он не пользовался ими в своей недолгой карьере детектива. Однако сейчас он жалел о своем низком звании. Оно значительно уменьшало его шансы на руководство расследованием.

Прощаясь, Шеппард поинтересовался, что он намерен предпринять. Грегори ответил, что не знает. Это был честный ответ, но подобная искренность обычно не окупается. Не воспринял ли Шеппард его слова как проявление умственной ограниченности или даже развязности?

А что за его спиной сказал о нем главному Фаркварт? Вероятно, охарактеризовал его не лучшим образом. Грегори стремился убедить самого себя, что ему это только льстит, ибо чего стоило суждение Фаркварта?

От его заурядной особы Грегори перенесся мыслями к Скиссу. Это действительно был человек неординарный. Грегори мало что слышал о нем.

Во время войны доктор работал в оперативном отделе Генерального штаба и, как утверждают, на его счету было несколько оригинальных решений. Через год после войны он с треском вылетел оттуда. Якобы за то, что нагрубил какой-то большой шишке, чуть ли не самому маршалу Александеру. Славился он тем, что вооружал против себя всех сотрудников. Поговаривали, что он черствый, зловредный, начисто лишен такта и чуть ли не с детской прямолинейностью говорит другим, что о них думает.

Грегори прекрасно понимал, какого рода неприязнь вызывает к себе ученый. Он хорошо помнил собственное замешательство во время выступления Скисса, поскольку ничего не мог противопоставить его логическим выводам. Вместе с тем он испытывал уважение к высокому уровню интеллекта, который ощущал в этом человеке, напоминавшем птицу со слишком маленькой головкой.

"Надо будет этим заняться", — подвел он итог своим размышлениям, не уточняя, в чем, собственно, будет состоять это "занятие".

День быстро угасал, уже зажигались витрины. Улица сужалась, это был очень старый, пожалуй, со времен средневековья не перестраивавшийся закоулок центра, с темными, неуклюжими домами, в которых сияли неестественно большие и прозрачные, застекленные ящики новых магазинов.

Он вошел в пассаж, чтобы сократить путь. У входа виднелся узкий слой неметенного снега; Грегори удивился, что снег не успели затоптать. Одинокая женщина в красной шляпке осматривала манекены с восковыми улыбками, одетые в бальные платья. Далее пассаж делал плавный поворот, на сухой бетон ложились лиловые и белые квадраты витринных огней.

Грегори зашагал медленнее, забыв о том, где находится. Ему вспомнился смех Скисса, и Грегори пытался разгадать его причину. Он хотел точно воспроизвести в памяти звучание этого смеха, это показалось ему важным. Скисс не был, вопреки производимому впечатлению, любителем внешних эффектов; заносчивым был наверняка, поэтому смеялся, скорее всего, своим мыслям и только по одному ему известному поводу.

Из глубины пустого пассажа навстречу Грегори шел человек. Высокий, худой, он поводил головой, как бы мысленно беседуя сам с собою. Грегори был слишком погружен в свои мысли, чтобы наблюдать за ним, но автоматически сохранял его в поле зрения. Прохожий был уже совсем близко. Вокруг становилось темнее, в трех лавках огни не горели, витрины четвертой оказались заляпаны известкой — ремонт. Только там, откуда шел одинокий прохожий, светились несколько больших витрин.

Грегори поднял голову. Человек сбавил шаг, продолжая идти, но медленнее. Оба остановились одновременно на расстоянии нескольких шагов. Грегори еще не очнулся от своих мыслей, поэтому, хотя он и смотрел на высокую фигуру стоящего напротив мужчины, лица его не видел. Он сделал еще шаг, тот поступил точно так же.

"Что ему надо?" — подумал Грегори. Они исподлобья поглядывали друг на друга. У того было плохо различимое в тени широкое лицо, претенциозно надвинутая на лоб шляпа, слишком короткий плащ, так неловко стянутый поясом, что его конец обматывал пряжку. С этой пряжкой было что-то не в порядке, но у Грегори хватало собственных забот. Он двинулся, желая обойти встречного, но тот загородил ему путь.

— Слушай, ты… — гневно начал Грегори и запнулся.

Незнакомец был он сам. Грегори стоял перед большим зеркалом, которое как стена замыкало весь пассаж. По ошибке он свернул в тупик, накрытый стеклянной крышей.

Он еще немного поглядел на собственное отражение, с угасающим ощущением, что наблюдает за кем-то посторонним. Смуглая, не очень осмысленная физиономия, с волевой челюстью…

— Насмотрелся? — буркнул он, повернулся на каблуках и направился к выходу, испытывая смущение, словно его одурачили.

На полпути он поддался неразумному импульсу и посмотрел на себя. "Тот" тоже остановился, далеко, между освещенными, пустыми лавками, удаляясь в глубь улочки по каким-то своим делам зеркального мира. Грегори с раздражением поправил пояс на пряжке, сдвинул шляпу со лба и вышел на улицу.

Следующий пассаж вывел его прямо к "Европе". Швейцар распахнул стеклянные двери. Грегори пробирался между столиками к лиловым огням бара. Он был так высок, что ему не требовалось становиться на цыпочки, чтобы сесть на треногий табурет у стойки.

— "Белая лошадь"? — спросил бармен. Грегори кивнул.

Стопка звякнула о стойку, словно в ней был спрятан стеклянный колокольчик. Грегори отпил глоток, лишний раз убедившись, что "Белая лошадь" — крепкий напиток с сивушным привкусом и что от него дерет в горле. Грегори не выносил его. Но так получилось, что несколько раз подряд он наведывался в "Европу" с юным Кинси и пил с ним именно это виски; с тех пор бармен почитал его постоянным посетителем и не забывал о его пристрастиях. В действительности Грегори встречался с Кинси, чтобы покончить с обменом квартиры. Он предпочитал подогретое пиво, но стыдился заказывать его в таком шикарном ресторане.

Он завернул сюда просто потому, что ему не хотелось возвращаться домой. Он собирался за стопкой виски выстроить все известные факты "серии" в единую конструкцию, но не в состоянии был вспомнить ни одной фамилии, ни одной даты.

Резко запрокинув голову, Грегори опорожнил стопку.

Вздрогнул. Бармен что-то говорил ему.

— Что? Что?

— Не хотите поужинать? У нас сегодня дичь, время подходящее.

— Дичь?

Он ни слова не понимал.

— А, ужин? — наконец дошло до него. — Нет. Налейте еще.

Бармен кивнул. Он мыл стаканы под никелированными кранами, грохоча так, словно жаждал разбить их вдребезги. Глаза его на покрасневшей одутловатой физиономии сузились, он зашептал:

— Вы кого-то ждете?

Рядом никого не было.

— Нет. А в чем дело? — добавил Грегори резче, чем намеревался.

— Нет, ничего, я думал, что вы… по службе, — буркнул бармен и отошел в другой угол. Кто-то осторожно тронул Грегори за плечо, он молниеносно обернулся, не в силах скрыть своего разочарования: перед ним стоял официант.

— Простите… Инспектор Грегори? Вас к телефону.

Ему пришлось пробираться сквозь толпу танцующих, его толкали, он старался идти как можно быстрей. В кабине было темно: перегорела лампочка. Он стоял в темноте, сквозь круглое оконце падало пятно менявшего оттенки света.

— Слушаю, у телефона Грегори.

— Говорит Шеппард.

На звук отдаленного голоса сердце его отозвалось одним сильным ударом.

— Грегори, я хотел бы с вами увидеться.

— Слушаюсь, господин инспектор. Когда мне…

— Предпочел бы не откладывать встречу. У вас есть время?

— Конечно. Я приеду. Завтра?

— Нет. Сегодня, если можете. Вы можете?

— Да, разумеется.

— Это хорошо. Вы знаете, где я живу?

— Нет, но я могу…

— Уолхэм, восемьдесят пять. Это в Пэддингтоне. Вы можете приехать немедленно?

— Да.

— Может быть, вам удобнее через час или через два?

— Нет, могу сейчас.

— Я жду.

Звякнула положенная на рычаг трубка. Грегори в оцепенении глядел на телефонный аппарат. Господи, откуда Шеппарду стало известно об этой несчастной "Европе", где он давал выход своему грошовому снобизму? Неужели он названивал ему по всем телефонам, неужели он так его разыскивал? При одной мысли об этом его бросило в жар. Он вышел из ресторана и бросился бегом к подъезжавшему автобусу. От остановки требовалось пройти порядочный отрезок пути, петляя по все более тихим улочкам. Наконец он очутился в переулке, где вовсе не было больших каменных домов. В лужах дрожало отражение газовых фонарей. Он не предполагал, чтобы такой заброшенный уголок мог скрываться в самом сердце этого района.

Возле дома за номером 85 ему пришлось удивиться еще раз. В саду за высокой стеной возвышалось массивное строение, значительно отдаленное от остальных, погруженное во тьму и как бы вымершее. Внимательно приглядевшись, он различил слабый свет в крайнем окне на первом этаже.

Калитка открылась с трудом и со скрежетом. Он передвигался почти на ощупь, ибо стена отсекала свет уличного фонаря. Плоские, неровные каменные плиты вели к подъезду. Он ощущал их ступнями. Вместо звонка на черной двери виднелась отполированная рукоятка. Он дернул ее не очень сильно, словно боясь наделать шума.

Ждал довольно долго. Изредка подавала голос невидимая водосточная труба, по мокрому асфальту на перекрестке прошелестели колеса автомашины. Дверь открылась бесшумно. На пороге стоял Шеппард.

— Вы уже здесь. Прекрасно. Прошу.

В холле было абсолютно темно. В глубине пробивался слабый, уходивший вверх отблеск — лестница в полосе света. Двери на первом этаже распахнуты, перед ними было устроено нечто вроде небольшой передней. Что-то взирало на Грегори сверху пустым, черным взглядом, оказалось едва различимый череп какого-то животного, маячили только глазницы посреди желтоватых очертаний кости.

Грегори снял плащ и вошел в комнату. Прогулка во мраке так обострила зрение, что, войдя в комнату, он вынужден был зажмуриться.

— Садитесь, прошу вас.

Комната оказалась почти пустой. Рефлектор мощной лампы, горевшей на столе, был обращен вниз, прямо на открытую книгу.

— Садитесь, — повторил главный инспектор. Это прозвучало как приказ. Грегори осторожно сел. Теперь он находился так близко от источника света, что почти ничего не видел. На стенах неясно темнели пятна каких-то картин, под ногами он ощутил мягкий ковер. Кресло было неудобным, но годилось для работы за громадным письменным столом. Напротив стояла длинная полка с книгами. В середине матовым бельмом отсвечивал телевизор.

Шеппард подошел к столу, извлек из-под книг черную жестяную коробку с сигаретами и пододвинул их гостю. Сам он тоже закурил и начал расхаживать от двери к окну, скрытому за тяжелой коричневой гардиной. Молчание затянулось, так что Грегори даже устал следить за маячившей фигурой шефа.

— Я решил поручить это дело вам, — неожиданно отозвался Шеппард, не прерывая ходьбы.

Грегори не знал, что сказать. Он чувствовал действие спиртного и так глубоко затянулся сигаретой, словно дым мог его отрезвить.

— Вы будете вести дело один, — продолжал непререкаемым тоном Шеппард. Не переставая ходить, он искоса взглянул на Грегори, сидевшего в освещенном лампой круге.

— Я выбрал вас не из-за особенного следственного дара, так как у вас его нет. Педантом вас тоже не назовешь. И это не беда. Но вы лично увлечены проблемой. Не так ли?

— Да, — отозвался Грегори. Ему показалось, что его сухой, решительный ответ прозвучал хорошо.

— У вас есть какая-нибудь собственная концепция этого дела? Абсолютно личная, которую вы не пожелали изложить сегодня у меня в служебном кабинете?

— Нет. То есть… — Грегори колебался.

— Слушаю.

— Это ни на чем не основанное впечатление, — отозвался Грегори. Он говорил с неохотой. — Мне кажется, в этой истории речь идет не о трупах. То есть это означает, что им отведена определенная роль, но не в них дело.

— А в чем?

— Этого я не знаю.

— В самом деле?

Голос главного инспектора был упрям, тон почти веселый. Грегори пожалел, что не может увидеть его лица. Это был совершенно иной Шеппард, чем тот, которого он изредка видел в Скотленд-Ярде.

— Думаю, дело грязное, — выпалил вдруг Грегори, словно разговаривал с приятелем. — В нем есть что-то подлое. Речь не о том, что оно крайне сложно. Там есть детали, которые невозможно связать не потому, что такое физически невыполнимо, но потому, что тогда возникает психологический абсурд, и притом настолько немыслимый, что заходишь в тупик.

— Да, да, — тоном внимательного слушателя вторил ему Шеппард, продолжая расхаживать. Грегори уже не провожал его взглядом. Не отрывая глаз от бумаг, он говорил все более запальчиво.

— Идея умопомешательства, мании, психопатии в качестве подоплеки всей этой истории напрашивается сама собой. Как ни верти, как ни старайся этого избежать, постоянно возвращаешься к тому же самому. Это, собственно, единственный якорь спасения. Но так только кажется. Маньяк? Допустим. Но эта шкала и эта железная логика — не знаю, понимаете ли вы! Если бы, войдя в какой-нибудь дом, вы обнаружили, что все столы и стулья сделаны с одной ножкой, вы могли бы утверждать: это дело рук безумца. Какой-то сумасшедший так меблировал свою квартиру. Но если ходишь из дома в дом и всюду, по всему городу видишь одно и то же?.. Я не знаю, что все это значит, но это не мог, не может быть безумец. Это скорее противоположный полюс. Кто-то такой, кто дьявольски умен. Только свой разум он употребил на непостижимое дело.

— А дальше?.. — тихо спросил Шеппард, как бы боясь остудить пыл, все заметнее охватывавший Грегори. Сидя за столом, уставившись в бумаги невидящим взглядом, молодой человек отозвался после минутного молчания:

— Дальше… крайне мерзкие вещи. Крайне мерзкие. Серия действий без единого промаха — это ужасно, это… это меня ужасает. Это противоречит человеческой природе. Так люди не поступают. Люди ошибаются, время от времени вынуждены допускать просчеты, они теряются, оставляют следы, бросают начатое. Эти трупы поначалу, те… передвижения, как это именуется, я не верю в утверждения Фаркварта, что виновника вспугнули и тот сбежал. Ничего подобного. Он тогда хотел только передвинуть. Сначала немного. Потом больше. Потом еще больше — пока это первое тело вовсе не исчезло. Так должно было быть, он так решил поступить. Я думал, и все время думаю, зачем… но не знаю. Ничего не знаю.

— Вам известно дело Лапейро? — спросил Шеппард. Он стоял, едва различимый в глубине комнаты.

— Лапейро? Тот француз, который…

— Да, это было в 1 909 году. Вам знакомо это дело?

— Что-то крутится в голове, но не припоминаю. О чем шла речь?

— О переизбытке улик. Так это называли, не совсем удачно. На берегу Сены какое-то время находили пуговицы от одежды, сложенные в виде различных геометрических фигур. Пряжки от ремешков, от подтяжек. Мелкие монеты, сложенные многоугольниками, кругами. Самым различным образом. Носовые платки, заплетенные в косички.

— Минутку. Я припоминаю. Мне доводилось где-то читать об этом. Двое стариков, которые в мансарде… да?

— Да. Именно эта история.

— Они выискивали молодых людей, которые собирались покончить жизнь самоубийством, отговаривали их, утешали, приглашали к себе и просили рассказать, что привело их к мыслям о самоубийстве. Так обстояло дело, не правда ли? А потом… душили их. Так?

— Более или менее. Один из них был химиком. Убитых раздевали, от тел избавлялись с помощью концентрированных кислот и печки, а пуговицами, пряжечками и всеми мелочами, которые оставались от пропавшего без вести, они забавлялись, вернее, задавали загадки полиции.

— Я не понимаю, почему вы об этом вспомнили. Один из этих убийц был сумасшедшим, а второй являлся жертвой так называемой folie a deux[1]. Безвольный тип, подчиненный индивидуальности первого. Пуговичные ребусы они придумали потому, что их это возбуждало. Дело, возможно, было сложным для разгадки, но по своей сути — тривиальным: были убийцы и жертвы, были улики. Пусть искусственные… специально изготовленные…

Грегори умолк и с улыбкой, которая неожиданно появилась на его губах, взглянул на Шеппарда, пытаясь различить в темноте его лицо.

— А… — начал он таким тоном, словно сделал невероятное открытие, — вот в чем дело…

— Да, именно в этом, — ответил Шеппард и снова принялся расхаживать по комнате.

Грегори низко опустил голову. Его пальцы вцепились в край стола.

— Искусственное… — прошептал он. — Имитация… Имитация, да? — повторил он, повысив голос. — Поддельное, но что? Безумие? Нет, не так: круг снова замыкается.

— Замыкается, потому что вы идете по неверному пути. Когда вы произносите "поддельное безумие", вы ищете четкую аналогию с делом Лапейро. Убийцы действовали там, так сказать, по определенному адресу: намеренно оставляли следы и таким образом навязывали полиции головоломки для разгадки. Между тем в нашем случае "адресатом" совсем не обязательно является полиция. Я считаю это маловероятным.

— Ну да, — произнес Грегори. Он утратил интерес, сник. — Значит, мы снова возвращаемся к исходному пункту. К мотивации.

— Да нет же, подождите. Прошу взглянуть сюда.

Шеппард указал рукой на стену. На ней виднелось неподвижное пятнышко света, которого Грегори прежде не замечал. Откуда исходил свет? Он перевел взгляд на стол. Возле самого рефлектора на бумагах покоилось мраморное пресс-папье. Один узкий луч, отражаясь в кристаллике, убегал в темную глубину комнаты и падал на стену.

— Что вы здесь видите? — спросил Шеппард, отодвигаясь в тень.

Грегори наклонился в сторону, чтобы укрыться от слепящей лампы на столе. На стене висела картина, скрытая во мраке. Одинокий лучик освещал лишь фрагмент картины: темное пятно, окаймленное бледно-пепельной, слабо изогнутой каймой.

— Это пятно? — произнес он. — Какой-то разрез? Нет, я не могу в этом разобраться, минутку…

Изображение заинтриговало его. Он все внимательнее всматривался, прищурив глаза. По мере того как осмотр затягивался, в нем возникало ощущение беспокойства. Грегори по-прежнему не знал, что он рассматривает, но чувство тревоги возрастало.

— Это что-то как бы живое, — произнес он, невольно понижая голос. — Хотя нет… выжженное окно в развалинах?

Шеппард приблизился и заслонил собой это место.

Пятнышко света неправильной формы лежало теперь на его груди.

— Вы не можете в этом сориентироваться, потому что видите только часть целого, — сказал он. — Не так ли?

— А! Вы думаете, что эта серия исчезающих трупов — только часть, фрагмент, словом, начало огромного целого?

— Я думаю именно так.

Шеппард заходил по комнате. Грегори снова перевел взгляд на то же место на стене.

— Вполне вероятно, что это начало какой-то уголовной или политической аферы широкого масштаба, которая со временем выйдет за пределы нашей страны. Тогда то, что произойдет, должно вытекать из того, что уже было. А может быть, все произойдет иначе, и мы наблюдали лишь отвлекающий маневр или мнимую операцию тактического порядка…

Грегори почти не слушал, вглядываясь в темное, тревожившее его изображение.

— Простите, произнес он неожиданно для себя, — что там изображено, господин инспектор?

— Где? А, это!

Шеппард повернул выключатель. Свет залил комнату, это длилось две-три секунды. Потом главный инспектор погасил верхний свет, и вновь наступил полумрак. Но прежде, чем он наступил, Грегори разглядел то, что прежде было неразличимо — женское лицо, отброшенное назад по диагонали листа, глядящее одними белками глаз, и шею, на которой виднелся глубокий след от веревки. Он уже не видел деталей снимка, но, несмотря на это, его как бы с запозданием настиг ужас, запечатлевшийся на мертвом лице. Он перевел взгляд на Шеппарда, который продолжал расхаживать взад-вперед.

— Возможно, вы правы, — сказал он, — но я не знаю, это ли самое главное? Можете ли вы представить себе человека, который ночью в темном морге зубами отгрызает полотняную занавеску?

— А вы на это не способны?

— О да, но в возбужденном состоянии, в страхе, при отсутствии других орудий под рукой, по необходимости… Но вы не хуже меня понимаете, зачем он это сделал. Ведь она повторяется во всей серии, эта проклятая железная последовательность. Ведь он все делал для того, чтобы казалось, что труп ожил. Ради этого он все рассчитывал и штудировал метеорологические бюллетени. Но мог ли такой человек рассчитывать на то, что найдется полисмен, готовый поверить в чудо? В этом, именно в этом загадка данного безумия!

— О котором вы говорили, что его нет и быть не может, — равнодушно заметил Шеппард. Он отодвинул портьеру и стал вглядываться в темное окно.

— Почему вы упомянули о деле Лапейро? — после длительной паузы спросил Грегори.

— Потому что оно началось как детская игра: с пуговиц, уложенных в узоры. Но не только потому. Скажите мне: что служит противоположностью человеческого деяния?

— Не понимаю… — буркнул Грегори. Он ощущал острую головную боль.

— В своих поступках человек проявляет свою индивидуальность, — спокойно пояснил Шеппард. — Следовательно, она проявляется и в действиях преступного характера. Но та закономерность, которая выявляется в нашей серии, безличностна. Безличностна, как закон природы Понимаете?

— Мне кажется… — хрипло произнес Грегори. Он очень медленно отклонялся корпусом в одну сторону, пока целиком не оказался вне радиуса действия слепящего рефлектора. Благодаря этому его глаза все лучше видели в темноте. Рядом с фотографией женщины были и другие. На них были запечатлены лица мертвых. Шеппард снова зашагал по комнате, на фоне этих кошмарных лиц он передвигался как посреди странной декорации, нет, как посреди самых обычных, привычных вещей. Потом остановился напротив стола.

— В этой серии есть математическое совершенство, подсказывающее, что виновника не существует. Это поразительно, Грегори, но это так.

— Что… что вы… — едва слышно выдавил Грегори, непроизвольно отпрянув.

Шеппард стоял неподвижно, различить его лицо было невозможно. Вдруг до Грегори донесся короткий, прерывистый звук. Главный инспектор смеялся.

— Я вас испугал? — произнес Шеппард, становясь серьезным. — Вы считаете, что я говорю чепуху? Кто сотворяет день и ночь? — спросил он. В его голосе звучала издевка.

Грегори вдруг поднялся, отодвинув стул.

— Понимаю. Естественно! — произнес он. — Речь идет о создании нового мифа. Искусственный закон природы. Искусственный, безликий, невидимый виновник. И, надо понимать, всемогущий. Это великолепно! Имитация бесконечности…

Грегори смеялся, но это не был веселый смех. Он умолк, тяжело дыша.

— Почему вы смеетесь? — медленно, как бы с грустью спросил Шеппард. — Не потому ли, что вы уже думали об этом, но отвергли подобную мысль? Имитация? Разумеется. Но она может быть совершенной, столь совершенной, Грегори, что вы вернетесь ко мне с пустыми руками.

— Возможно, — холодно заметил Грегори. — Тогда меня заменит кто-нибудь другой. В конечном счете каждую деталь по отдельности я мог бы объяснить уже теперь. Даже эту прозекторскую. Окно можно открыть снаружи с помощью нейлоновой нити, предварительно зацепив ее на оконной ручке. Но чтобы некий основатель новой религии, некий имитатор чудес стал бы делать таким образом свои первые шаги…

Шеппард пожал плечами.

— Нет, это не так просто. Вы постоянно повторяете слово "имитация". Восковая кукла — имитация человека, не так ли? А если кто-то изготовит куклу, способную ходить и говорить, — это будет отменная имитация. А если он сконструирует куклу, обладающую способностью кровоточить? Куклу, которая будет несчастной и смертной, что тогда?

— Да при чем тут все это… ведь даже самая совершенная имитация и эта кукла должны иметь своего создателя и его можно доставить в наручниках! — воскликнул Грегори, которого охватил внезапный гнев. "Он что, играет со мной?" — мелькнула мысль. — Господин инспектор… — произнес он, — вы можете мне ответить на один вопрос?

Шеппард смотрел на него.

— Вам эта загадка кажется неразрешимой, не так ли?

— Отнюдь. Об этом не может быть и речи. Однако возникает возможность, что решение… — главный инспектор замолк.

— Прошу вас, скажите мне все.

— Не знаю, имею ли я право, — сухо отозвался Шеппард, словно уязвленный настойчивостью Грегори. И заключил: — Возможно, вы отвергнете это решение.

— Почему? Пожалуйста, выскажитесь яснее!

Шеппард покачал головой.

— Нет, не могу.

Шеппард подошел к столу, выдвинул ящик и извлек оттуда небольшой пакет.

— Займемся тем, чем нам положено, — сказал он, передавая пакет Грегори.

Это были фотографии трех мужчин и женщины. Заурядные лица, ничем не привлекающие внимания, взирали на Грегори с глянцевитых кусков картона.

— Это они, — произнес он. Две из этих фотографий были ему знакомы.

— Да.

— Но посмертных фотографий нет?

— Две мне удалось раздобыть, — Шеппард снова открыл ящик. — Они сделаны в больнице по просьбе семьи.

Это были фотографии двух мужчин. Удивительная вещь, смерть придала значительность их заурядным чертам, наделила застывшей задумчивостью. Они сделались более выразительными, чем при жизни, словно только теперь что-то хотели утаить.

Грегори поднял глаза на Шеппарда и изумился. Сгорбленный, вдруг странно постаревший, он стоял со стиснутыми зубами, словно испытывая страдание.

— Господин инспектор?.. — спросил он вполголоса с неожиданной робостью.

— Я предпочел бы не давать вам этого дела, но мне больше некому его поручить, — сухо отозвался Шеппард. Он положил руку на плечо Грегори. — Пожалуйста, поддерживайте со мной контакт. Я хотел бы вам помочь, хотя неизвестно, пригодится ли вам мой опыт.

Грегори подался назад, рука Шеппарда упала. Оба стояли теперь за пределами освещенного круга. Из темноты со стен на них взирали одновременно все лица. Грегори чувствовал себя более хмельным, нежели в любую другую минуту этого вечера.

— Признайтесь, — произнес он, — вы знаете больше, чем захотели мне сказать, не так ли? — Он немного задыхался, словно ворочал тяжести. Шеппард молчал.

— Вы… не можете или не хотите? — вопрошал Грегори. Он даже не удивился, откуда взялась у него такая смелость.

Шеппард отрицательно помотал головой, поглядывая на него с какой-то безмерной снисходительностью. А может, с иронией?

Грегори посмотрел на свои руки и увидел, что в левой он держит фотографии живых, а в правой — мертвых. И тот же непонятный импульс, который минуту назад толкнул его задать неожиданный вопрос, вдохновил его снова. Это было прямо как прикосновение невидимой руки.

— Какие из них… важнее? — едва слышно спросил он. Лишь в абсолютной тишине этой комнаты можно было его расслышать.

Шеппард молча взглянул на Грегори, пожал плечами и подошел к выключателю. Белый свет залил комнату, все сделалось привычным и естественным. Грегори медленно спрятал фотографии в карман.

Визит подходил к концу. И однако, хотя они говорили уже только о конкретных вещах: о количестве и размещении постов, об осмотре всех моргов, о мерах предосторожности в перечисленных Скиссом населенных пунктах, о полномочиях Грегори, между ними осталась тень чего-то недосказанного.

Иногда главный инспектор замолкал и выжидающе смотрел на Грегори, как бы прикидывая, не следует ли ему от этих деловых соображений вернуться к прежнему разговору. Однако он уже ничего не добавил.

Лестница от середины была погружена в абсолютную темноту. К выходу Грегори добрался ощупью. Неожиданно его окликнули.

— Желаю успеха! — громко напутствовал его главный инспектор.

Грегори хотел прикрыть за собой дверь, но ветер захлопнул ее со страшным грохотом. На улице царил пронизывающий холод. Усиливался мороз, сковывал лужи, подмерзающая грязь похрустывала под ногами, капли дождя на ветру превращались в пелену ледяных иголок. Они больно кололи лицо и с резким бумажным шелестом отскакивали от твердой ткани плаща.

Грегори хотел подвести итог всему, что произошло, но с таким же успехом он мог бы классифицировать невидимые тучи, которые ветер гнал над его головой. Воспоминания этого вечера противоборствовали в нем, рассыпались на отдельные картины, не связанные ничем, кроме мучительного чувства подавленности и растерянности. Комната, увешанная посмертными фотографиями жертв, с письменным столом, заваленным раскрытыми книгами. Он внезапно пожалел, что не заглянул ни в одну из этих книг или в разложенные там же бумаги. Ему и в голову не пришло, что это было бы бестактностью. Ему представлялось, что он находится на грани, за которой ни в чем нельзя быть уверенным. Любая, с виду самая пустяковая вещь способна явить ему одно из многих возможных значений, а попытайся он постичь ее, как она снова развеется, расплывется, растает. Он же в поисках разгадки будет погружаться в море многозначных деталей, покуда не утонет в нем, так ничего и не поняв.

Кого он, собственно, собирается представить Шеппарду — создателя новой религии? Великолепная, испытанная на практике надежность следственного аппарата в этом деле оборачивалась против него самого. Ибо чем больше скапливалось тщательно измеренных, сфотографированных и описанных фактов, тем большей нелепостью казалась вся постройка.

Если бы он искал убийцу, скрытого во мраке, он не испытывал бы такой беспомощности, не ощущал бы такой угрозы. Чем объяснялась эта неуверенность, эта тревога в глазах главного инспектора, который хотел ему помочь, но не мог?

Почему именно ему, начинающему, главный инспектор поручил это дело, разгадка которого (он сам об этом говорил!) может оказаться неприемлемой? И только ли для того он вызвал его ночью?

Грегори не замечал ничего вокруг, не видел темной улицы, не ощущал скатывающихся по лицу капель. Он шел куда глаза глядят, сжимая в карманах кулаки, глубоко вдыхая холодный влажный воздух, и снова перед ним возникло лицо Шеппарда, перевернутые тени, дергающийся угол рта.

Он стал высчитывать, сколько времени тому назад он вышел из "Европы". Сейчас была половина одиннадцатого, значит, почти три часа… "Я уже протрезвел", — сказал он себе. Неожиданно он остановился. При свете фонаря прочел на табличке название улицы. Прикинул, где находится ближайшая станция метро, и направился в ту сторону.

Становилось все многолюднее, сияли красочные рекламы, светофоры на перекрестках мигали зеленым и красным. У входа в подземку толпилось множество людей. Грегори вступил на эскалатор и медленно заскользил вниз, погружаясь в нарастающий гул. Его овевал сухой, механически нагнетаемый воздушный поток.

На платформах было теплее, чем наверху. Он пропустил поезд на Айлингтон, проводил взглядом красный треугольник огней на последнем вагоне, обошел газетный киоск. Потом прислонился к металлическому кронштейну свода и закурил сигарету.

Подошел его состав. Двери с шипением раздвинулись. Он сел в углу. Вагон дернулся и поехал. Огни станции замигали все быстрее, потом начали проноситься бледные, слитые стремительным движением лампы тоннеля.

Он снова вернулся к встрече с Шеппардом. Ему казалось, что она имела какое-то второе, скрытое и более важное значение, до которого он наверняка докопался бы, если б только сумел сосредоточиться. Он бездумно скользнул взглядом по ряду случайных физиономий, освещенных рядом дрожащих ламп.

Какое-то беспокойство кружило в нем, как кровь, пока не выразилось в словах: случилось несчастье! Нечто крайне дурное и неотвратимое произошло в этот вечер… или в этот день? Внезапно поток его раздумий оборвался.

Он прищурил глаза. Ему показалось, что в противоположном углу вагона, вдалеке, возле двери, сидит кто-то знакомый. Физиономия ему что-то напоминала. Он видел теперь только это старческое лицо со стертыми чертами, с обвислой пористой кожей.

Откинув голову на перегородку, мужчина спал так крепко, что его шляпа сползала все ниже, бросая длинную тень до самого подбородка. Движения мчащегося вагона заставляли его вялое тело ритмично покачиваться, это покачивание усиливалось на поворотах. В какой-то момент его рука сползла с колен, безжизненная, как сверток, и повисла, раскачиваясь, большая, бледная и набухшая.

Вагон мчал все быстрее, тряска не прекращалась, и наконец нижняя челюсть спящего, которого Грегори все никак не мог вспомнить, начала медленно опускаться. Рот раскрылся…

"Спит как убитый", — промелькнуло у Грегори в голове, и одновременно его резанул леденящий страх. На секунду перехватило дыхание. Он уже все понял. Фотография этого человека, выполненная после смерти, покоилась у Грегори под плащом в кармане.

Состав стремительно тормозил. Каледониан-роуд. В вагон вошло несколько человек. Огни станции дрогнули, сдвинулись, поплыли назад. Вагон двинулся дальше.

Снова блеснули рекламы и освещенные надписи. Грегори даже не взглянул на название станции, хотя ему пора было выходить. Он сидел неподвижно, сосредоточенно глядя на спящего. Слышалось резкое шипение, двери закрывались, горизонтальные линии люминесцентных ламп за окнами медленно уходили назад, исчезали как отсеченные, вагон несся по темному тоннелю, набирая скорость.

Грегори не слышал стука колес, так сильно шумела кровь в голове. Вокруг все менялось от неподвижного всматривания в бледную, заполненную крутящимися искрами воронку, на дне которой покоилась голова спящего. Он как загипнотизированный смотрел в темную щель приоткрытого рта. Наконец это лицо, с бледной, опухшей кожей превратилось в его глазах в радужное пятно — так пристально он всматривался. Не отводя глаз от человека, он полез в карман, расстегивая пуговицы, чтобы достать снимок. Поезд с шипением притормаживал. Какая станция, уже Хайгейт?

Несколько человек встали, какой-то солдат, спеша к выходу, задел вытянутую ногу спящего, тот внезапно очнулся, молча и быстро поправил шляпу, встал и смешался с выходящими.

Грегори рванулся со своего места, обращая на себя внимание. Некоторые обернулись в его сторону. Он выскочил на платформу из тронувшегося поезда, силой придержав дверь, которая уже закрывалась. На фоне бегущих вагонов он краем глаза заметил разгневанную физиономию дежурного по станции. Убегая, услышал за собой его голос:

— Эй, молодой человек!

В ноздри ему ударило холодное дуновение ветра. Неожиданно он остановился с бьющимся сердцем. Смешавшийся с толпой человек из вагона направлялся к длинному железному барьеру у выхода. Грегори отпрянул назад. За спиной у него находился газетный киоск, из которого бил сильный электрический свет. Он ждал.

Старик прихрамывал, опережаемый волной пассажиров. Он припадал на одну ногу. Поля промокшей шляпы свисали, помятый плащ вытерся возле карманов. Он смахивал на самого последнего бедняка. Грегори взглянул на фотографию. Никакого сходства не было.

Он потерял голову. Значит, это случайное совпадение схожих черт и настроения, в котором он находился. Умерший наверняка был значительно моложе. Ну конечно — это был совершенно другой человек.

Обалдевший, с обмякшими мышцами, чувствуя щекочущее подрагивание щек, Грегори смотрел то на фотографию, то на приближавшегося человека. Старик наконец заметил, что за ним внимательно наблюдают, и повернул свою как бы чуть великоватую, сползающую на углы воротника, одутловатую физиономию с седой щетиной к детективу. И невесть почему так на него уставился, что его лицо застыло в бессмысленном оцепенении, челюсть слегка отпала, слюнявые губы снова приоткрылись, и в этой внезапной неподвижности он опять стал смахивать на мертвеца с фотографии.

Грегори хотел взять его за плечо, но едва протянул руку, как тот что-то крикнул, точнее, испустил хриплый возглас и вскочил на эскалатор.

Прежде чем Грегори кинулся в погоню, между ними втиснулась семья с двумя детьми, загородившая проход. Старик проскользнул между безучастно стоящими пассажирами и исчез из виду.

Грегори начал расталкивать преграждавших ему путь людей. Послышалось несколько гневных реплик, какая-то женщина возмущенно бранилась. Он не обращал на это внимания. Наверху у выхода толпа оказалась такой густой, что протиснуться не удалось. Он попытался пробиться силой, но вынужден был отступить. Когда, медленно двигаясь в толпе, он наконец выбрался на улицу, человек из вагона пропал без следа. Напрасно он высматривал старика на тротуарах. Его разбирала злость на собственное бессилие, ибо он понимал, что виной всему секунда его оцепенения или попросту — страха.

Машины огибали двумя потоками площадку у выхода из метро. Поминутно ослепляемый автомобильными фарами, Грегори стоял у самого края мостовой, пока около него не остановилось такси. Шофер был уверен, что тот ждет машину. Дверца распахнулась. Грегори сел и машинально назвал свой адрес. Когда автомобиль тронулся, он заметил, что все еще сжимает в руке фотографию.

Через десять минут такси остановилось на углу маленькой улочки возле Одд Сквер. Грегори вылез из машины почти уверенный в том, что ему все просто померещилось.

Вздохнув, он поискал в кармане ключи.

Дом, в котором жил Грегори, принадлежал семейству Феншоу. Это была старая двухэтажная постройка с порталом, достойным кафедрального собора, с крутой причудливой крышей, толстыми темными стенами, с длинными коридорами, изобилующими неожиданными поворотами и закоулками, и комнатами с такими высокими потолками, словно они предназначались для летающих существ. В этой мысли посетителя укрепляла и чрезвычайно богатая роспись потолков. Поблескивающие позолотой высокие своды, выложенная мрамором громада лестничной клетки, погруженной во мрак из соображений экономии; просторная, опирающаяся на колонны терраса; зеркальный салон с люстрами, скопированными с версальских; и огромная ванная комната, переделанная вроде бы из какой-то гостиной, — все это великолепие подействовало на воображение Грегори, когда он в обществе аспиранта Кинси осматривал владения супругов Феншоу. А поскольку и супружеская чета также произвела на него довольно приятное впечатление, то он воспользовался предложением товарища и поселился в комнате, которую Кинси покидал, как он говорил, по причинам личного порядка.

Викторианские архитекторы, которые возводили этот дом, понятия не имели о бытовой технике, здание в самом деле имело массу неудобств. В ванную Грегори должен был путешествовать через коридор и застекленную галерею, а чтобы попасть с лестницы в его комнату, требовалось пройти через салон с шестью дверями, почти пустой, если не считать потемневших барельефов с осыпающейся позолотой, хрустальной люстры и зеркал по углам. Вскоре, однако, оказалось, что бытовые неудобства — не самые существенные изъяны квартиры.

Живя в постоянной спешке, возвращаясь домой поздно и целые дни пропадая на работе, Грегори не сразу заметил скрытые достопримечательности новой резиденции. Исподволь, незаметно она начала вовлекать его в орбиту дел, которым, как он считал, нельзя было придавать ни малейшего значения.

Супруги Феншоу были не первой молодости, но надвигающейся старости оказывали упорное сопротивление. Сам Феншоу был поблекший, худой, с бесцветными волосами, которые седеют незаметно для глаза, с меланхолической физиономией и носом, словно позаимствованным у другого, гораздо более мясистого лица, так что производил впечатление приставленного. Феншоу держался по-старосветски, появляясь в поразительно сверкающих башмаках и черной тужурке, с непременной длинной тростью. Его супруга, бесформенная женщина с маленькими, черными глазами, в которые, казалось, накапали оливкового масла, ходила в темных платьях, странно пузатая (Грегори через какое-то время начал подозревать, что она нарочно чем-то их набивает) и настолько неразговорчивая, что трудно было запомнить звук ее голоса. Когда Грегори спрашивал Кинси о хозяевах, тот вначале сказал: "Сам с ними управишься", а потом невразумительно добавил: "Они — обломки!" В тот момент Грегори ждал от него только поддержки в своем решении переехать в большой дом и не обратил внимания на этот эпитет, тем более что Кинси любил загадочные выражения.

Первый раз после вселения Грегори встретил миссис Феншоу ранним утром, когда направлялся в ванную. Она сидела на маленьком, похожем на детский, стульчике и обеими руками толкала перед собой ковер, сворачивая его в рулон. В одной руке она держала тряпку, а в другой какую-то заостренную пластинку и осторожно массировала открывающиеся из-под ковра планки паркета. Подобным образом она передвигалась вместе со стульчиком чрезвычайно медленно, так что, возвращаясь из ванной комнаты, он застал ее почти на том же месте, сосредоточенную и занятую тем же делом. В глубине большого салона она выглядела как черная головка медленно сжимающейся гусеницы, тело которой составлял узорчатый ковер. Он спросил, не может ли он ей чем-нибудь помочь? Она подняла на него желтоватое, неподвижное лицо и ничего не ответила. После полудня, выходя из дому, он едва не столкнул ее с лестницы (лампы не горели), когда она перемещалась со своим стульчиком с одной ступени на другую. Он натыкался на нее впоследствии в самое невообразимое время и в совершенно неожиданных местах. Когда он находился у себя и работал, до него доносилось поскрипывание стульчика, приближающееся по коридору с невероятной равномерностью и неторопливостью. Когда это поскрипывание затихло под его дверьми, он с неудовольствием подумал, что хозяйка подслушивает его, и решительно вышел в коридор, но миссис Феншоу, которая осторожно скребла паркет под окном, вообще не обратила на него внимания.

Грегори догадался, что миссис Феншоу экономит на прислуге, а со стульчиком не расстается ради удобства, чтобы не нагибаться. Это простое объяснение, вполне правдоподобное, не исчерпывало проблему, ибо появление миссис Феншоу и медленное передвижение стульчика с неизменным скрипом с рассвета до сумерек, за исключением двух обеденных часов, начало обретать в его глазах чуть ли не демонический характер. Он прямо-таки тосковал по той минуте, когда это скрипящее передвижение прекратится, а этого приходилось ждать иногда часами. Рядом с миссис Феншоу пребывали два больших черных кота, которыми вроде бы никто не занимался и которых Грегори терпеть не мог — без всякой причины. Все это вовсе не должно было его занимать; он повторял себе это десятки раз. Возможно, он и отключился бы от того, что происходило за стенами его комнаты, но оставался еще мистер Феншоу.

Днем он не ощущал его присутствия. Пожилой господин занимал комнату рядом с Грегори, откуда вторая дверь также выходила на прекрасную террасу. Далеко после десяти, а то и после одиннадцати из-за стены, разделявшей обе комнаты, раздавались мерные постукивания. То сильные и звучные, то глухие, словно кто-то обстукивал стену деревянным молотком. Потом начинались иные акустические явления. Грегори сначала казалось, что их разнообразие неисчерпаемо, но он ошибался. Уже через месяц он знал, что наиболее часто повторявшихся звуков не больше восьми.

После вступительного постукивания за стеной, оклеенной обоями в розочках, раздавался гулкий звук, словно по голому полу катали деревянную трубу или пустую бочку. Пол энергично сотрясался, казалось, кто-то ступал по нему босыми ногами и при каждом шаге всей тяжестью тела надавливал на пятки: слышалось шлепанье, а точнее, частые, неприятные шлепки, как бы наносимые ладонью по какой-то шаровидной, влажной, возможно наполненной воздухом, поверхности; возникало прерывистое шипение, и, наконец, бывали звуки, которые трудно описать. Эти настырные шорохи, прерываемые металлическим стуком, эти энергичные, плоские шлепки, словно удары хлопушки для мух или звук обрыва чрезмерно натянутых струн, следовали один за другим в разной очередности, подчас некоторых не было слышно несколько вечеров кряду. Но мягкие сотрясения, которые Грегори определил как хождение босиком, повторялись всегда, а когда убыстрялись, можно было ждать концерта особенно разнообразного и мощного. Большинство этих шумов и звуков не были особенно громкими, однако Грегори, лежавшему под одеялом в темной комнате, глядевшему в невидимый, высокий потолок, временами казалось, что они сотрясают его мозг. Поскольку он не вел никакого самонаблюдения, он не смог бы определить, когда его интерес к этим звукам из пустячного любопытства перешел в почти болезненное терзание. Возможно, на его восприятие ночных мистерий повлияло своеобразное поведение миссис Феншоу днем; он, однако, в то время был слишком поглощен своим очередным расследованием, чтобы размышлять об этом. Вначале он спал великолепно и, собственно, мало что слышал. Когда, однако, он стал различать звуки в их загадочном своеобразии, темная комната сделалась для него слишком идеальным резонатором. Тогда он твердо сказал себе, что ночные ритуалы господина Феншоу его ровным счетом не касаются, но было уже поздно.

Итак, он пытался объяснить их себе и напрягал воображение, дабы под эти ничего не говорящие, загадочные звуки подвести какой-нибудь логический смысл, но очень скоро оказалось, что это невозможно.

До этого он засыпал тотчас же и спал до утра каменным сном, а людей, сетовавших на бессонницу, выслушивал с вежливым удивлением, граничащим с недоверием. В доме супругов Феншоу он приучился принимать снотворное.

Раз в неделю, в воскресенье, он обедал вместе с хозяевами. Приглашали они всегда в субботу. Однажды ему удалось заглянуть в спальню мистера Феншоу. Он пожалел об этом, поскольку с трудом построенная гипотеза о том, что хозяин занимается какими-то экспериментальными механическими работами, рухнула. В этой просторной, почти треугольной комнате кроме большой кровати, шкафа, ночного столика, умывальника и двух стульев не было ничего — никаких инструментов, досок, баллонов, тайников или бочонков. Даже книг.

За воскресным столом царила скучная атмосфера. Супруги Феншоу принадлежали к людям, не имеющим собственного мнения. Они кормились убеждениями и мыслями, тиражируемыми "Дейли кроникл", они были сдержанно вежливы, говорили о ремонтных работах, которые требуется произвести в доме, и о том, как трудно выкроить на это средства, либо рассказывали о своих далеких предках, составлявших романтическую — индийскую — часть родни. Разговоры за столом были такими обыденными, что упомянуть о ночных звуках или перемещениях на стульчике не удавалось; какая-либо реплика или вопрос на этот счет просто застревали в горле у Грегори. Он внушал себе, что с этой дурью пора кончать, и если бы он только догадался или по крайней мере выдвинул гипотезу, чем по ночам занят его сосед, то не терзался бы, лежа с открытыми глазами в темной комнате. Но его мысль, пытавшаяся подвести смысл под вереницу странных звуков, работала вхолостую. Однажды, несколько одурманенный снотворным, которое вместо сна вызвало тяжелое отупение, он неслышно вскочил и вышел на террасу. Застекленные двери комнаты мистера Феншоу были, однако, прикрыты изнутри плотными занавесками. Он вернулся к себе, дрожа от холода, и скользнул под одеяло, чувствуя себя совсем скверно. Он мрачнел от одной мысли, что совершил нечто, чего будет стыдиться долгие годы.

Его настолько поглощала работа, что днем он почти никогда не думал о вечерних событиях. Пожалуй, раз или два ему показалось, что Кинси, встретив его случайно в главном управлении, поглядел на него выжидающе, с робким любопытством, но спросить ни о чем не решился, даже намеком. В конце концов, какая ерунда! Со временем он слегка изменил свое расписание — приносил домой протоколы и просиживал над ними до полуночи, а то и позже и таким образом находил лживое оправдание своему недостойному поведению. Ибо в часы бессонницы, как это бывает, ему приходили в голову самые невероятные идеи; раза два он просто готов был куда-то сбежать — в какой-нибудь отель или пансионат.

В тот вечер, когда Грегори вернулся от Шеппарда, он больше чем когда-либо мечтал о тишине и покое. Спиртное окончательно выветрилось у него из головы, остался только неприятный, терпкий вкус во рту, и воспалились глаза, словно засоренные песком. Лестница, погруженная во мрак, была пуста. Он быстро пересек салон, в котором холодно поблескивали по углам темные зеркала, и с облегчением затворил за собой дверь. По привычке — это уже был рефлекс — он замер, прислушиваясь. В такие минуты он вообще уже не размышлял, действуя инстинктивно. В доме царила мертвая тишина. Он зажег свет, почувствовал, что воздух душный, тяжелый, поэтому распахнул дверь на террасу и стал заваривать кофе в маленькой электрической кофеварке. Голова у него разламывалась. До этого он был занят чем-то другим, теперь боль как бы поднималась на поверхность. Он опустился на стул возле шипящей кофеварки. Ощущение, что его в этот день постигло несчастье, не проходило. Он встал. А ведь ничего не произошло. От него ускользнул человек, несколько напоминавший мертвеца на фотографии. Шеппард поручил ему дело, которое он сам жаждал расследовать. Инспектор наговорил массу странных вещей, но в конце концов это только слова, а Шеппард мог слегка почудить. Может, он на старости лет ударился в мистику? Что еще? Он вспомнил свое приключение в зеркальном тупике пассажа — встречу с самим собой — и невольно усмехнулся: ну и детектив из меня… "В общем, если я даже завалю дело, ничего не случится", — подумал он. Достал из ящика стола толстый блокнот и принялся выводить на чистой странице: МОТИВЫ. Жажда денег — страсть (религиозная, эротическая, политическая) — безумие.

Он начал вычеркивать пункт за пунктом, пока не осталась только "религиозная страсть". Какая чушь! Он отшвырнул блокнот. Подпер голову руками. Кофеварка шипела все более сердито. Это наивное выписывание мотивов в блокнот не так уж глупо. Снова где-то рядом замаячила мысль, которой он боялся. Пассивно ждал. В нем нарастала мрачная убежденность, что вновь разверзается нечто непостижимое, тьма, в которой он будет передвигаться беспомощно, как червь.

Он содрогнулся. Встал, подошел к столу и раскрыл внушительный том "Судебной медицины" в том месте, где между страницами торчала закладка. Раздел назывался "Гнилостное разложение трупов".

Грегори начал читать, но минуту спустя только его глаза послушно следовали за текстом. Механически продолжая читать, он отчетливо увидел комнату Шеппарда, ее стены с галереей застывших лиц. Он представил себе, как этот человек прохаживается там от окна к двери, в пустом доме, как останавливается перед этой стеной и смотрит. Грегори содрогнулся, ибо дошел до предела. Он подозревал Шеппарда. Кофеварка уже долгое время пронзительно свистела. Кипяток пенился под стеклянным колпачком, кофе был готов.

Он захлопнул том, встал, налил кофе в чашку и пил большими глотками, стоя в открытых дверях, не замечая, что обжигает горло. Над городом висела тусклая луна. Машины двигались по мостовой, гася полосы падающих на асфальт, как бы погруженных в темное стекло, огней. Он услышал из глубины дома едва различимый треск, словно бы мышь принялась за тонкую деревянную переборку, но он знал, что это не мышь. Он чувствовал, что проигрывает прежде, чем игра началась. Он удрал на террасу. Опершись руками о каменную балюстраду, поднял глаза к небу. Оно было усыпано звездами.

Глава III
Грегори проснулся с убеждением, что во сне нашел ключ ко всему делу, только не мог этого осознать. Во время бритья он внезапно вспомнил: ему снилось, что он был в луна-парке и стрелял из большого красного пистолета в медведя, который при попадании с рыком вставал на задние лапы; потом оказалось, что это был не медведь, а доктор Скисс, очень бледный, накрытый черной пелериной. Грегори целился в него из пистолета, который сделался мягким, как пластилин, и ни на что не походил, а он все продолжал нажимать пальцем в том месте, где должен был находиться спусковой крючок. Больше он ничего не помнил. Побрившись, Грегори решил позвонить Скиссу и договориться с ним. Когда он выходил из дому, миссис Феншоу сворачивала в холле длинный ковер. Под ее стульчиком сидел один из котов. Грегори не умел отличать их друг от друга, хотя, когда они были вместе, видел, что один на другого не похож.

Позавтракал он в баре на другой стороне площади, а потом позвонил Скиссу. Женский голос сообщил, что доктора нет в Лондоне. Это спутало планы Грегори. В нерешительности он вышел на улицу, побродил возле витрин, около часа неведомо зачем кружил по всем этажам "Вулворта", в двенадцать покинул универмаг и направился в Скотленд-Ярд.

Был вторник. Он подсчитал, сколько еще дней осталось до срока, назначенного Скиссом. Проглядел сообщения из провинции, скрупулезно проанализировал метеосводки и долговременный прогноз для Южной Англии, поболтал с машинистками, а на вечер условился с Кинси пойти в кино.

После кино снова не знал, чем заняться. Ему чертовски не хотелось штудировать "Судебную медицину", не из лени, а потому, что иллюстрации в учебнике портили настроение. Он, конечно, никому не признался бы в этом. Грегори понимал: надо ждать. Лучше всего было бы подобрать себе какое-нибудь, по возможности интересное, занятие, тогда время не тянулось бы так медленно. Но это не так-то просто. Он выписал книги и номера "Криминалистического архива", которые собирался почитать, в клубе посмотрел по телевизору футбольный матч, дома часа два покорпел над книгами и отправился спать с убеждением, что зря потратил день.

Утром он проснулся с твердым решением изучать статистику. Приобрел несколько учебников, из книжного магазина направился в Скотленд-Ярд, где проканителился до обеда, после чего оказался на станции метро Кенсингтон гарденс и попытался развлечься, как иногда развлекался студентом. Сел в первый же подошедший поезд, потом наугад вышел из вагона и целый час бродил по городу, повинуясь абсолютно случайным импульсам. Когда ему было лет девятнадцать, его увлекала эта игра с самим собой. Он не понимал, как получается, что, стоя в толпе, он до последнего мгновения не знает, поедет или нет именно этим поездом. Ждал какого-то внутреннего сигнала, какого-то волевого толчка, иногда говорил себе: "Теперь ты не двинешься с места" — и вскакивал в вагон в тот момент, когда двери захлопывались. А иногда строго одергивал себя: "Поеду следующим" — и садился в тот состав, что стоял перед ним. Грегори в те времена увлекался загадкой так называемой "случайности" и пытался свою собственную психику превратить в объект изучения и наблюдения, правда, без заметных результатов. Но, видимо, в девятнадцать лет такой метод постижения тайн психики может показаться забавным. Теперь же он удостоверился, что стал каким-то совсем другим Грегори, начисто лишенным фантазии, потому что через час (под конец он просто заставлял себя совершать пересадки, зная, что больше заняться нечем) ему это надоело. Он заглянул в "Европу" около шести, но у стойки увидел Фаркварта и тотчас ушел, прежде чем тот его заметил. Вечером Грегори снова отправился в кино и помирал там со скуки. Дома изучал статистику, покуда от чтения длиннющих примеров его не сморил сон.

Было еще темно, когда его сорвал с постели телефонный звонок. Шлепая босиком по холодному паркету, он сообразил, что продолжительный сигнал длительное время мешал спать. Спросонок он не сразу нащупал выключатель. А телефон все звонил и звонил. Вслепую он отыскал трубку.

— Грегори, — отозвался он.

— Наконец-то! Думал, ты загулял. Ну и сон у тебя! Дай бог каждому. Слушай, я получил донесение из Пиккеринга. Там пытались похитить труп…

Он сразу по голосу догадался: докладывал дежурный по Скотленд-Ярду, Эллис.

— Пиккеринг? Пиккеринг? — пытался он вспомнить. Впотьмах его шатало от недосыпа, а дежурный бубнил в трубку:

— Патрульный, наблюдавший за моргом, угодил под машину. "Скорая помощь" уже должна быть на месте. Знаешь, какая-то запутанная история. Грузовик, переехавший этого констебля, врезался в дерево. Впрочем, сам все увидишь.

— Когда это произошло? В котором часу?

— Ну, может, с полчаса назад. Рапорт я получил только что. Если хочешь взять кого-нибудь с собой, говори, я сейчас высылаю машину.

— Дэдли на месте?

— Нет. Он дежурил вчера. Возьми Уилсона. Он ничуть не хуже. Заедете за Уилсоном по пути, я сейчас подниму его с постели.

— Ладно, пусть будет Уилсон. И дай мне техника из третьего отдела, лучше всего Томаса, слышишь? Пусть возьмет с собой все причиндалы. Да, а доктор? Что с доктором?

— Я же тебе сказал: туда выехала "скорая помощь". Врач должен быть уже на месте.

— Да от нас, пойми! Не лечащий врач, а совсем наоборот!

— Хорошо, я это улажу. Теперь поторопись, машину высылаю!

— Дай мне десять минут.

Грегори зажег свет. Возбуждение, которое его охватило в темноте, пока звонил телефон, бесследно исчезло после первых же слов дежурного. Он шагнул к окну. Еще не рассветало. Грегори прикинул, что успеет принять душ, прежде чем Томас уложит все свое хозяйство. И не ошибся. Он расхаживал у подъезда, подняв воротник плаща, а машина все не шла. Взглянул на часы: скоро шесть. Послышался шум мотора. Это был большой черный "олдсмобил". За рулем сидел сержант Коллс, с ним рядом фотограф Уилсон, сзади еще двое. Машина не успела остановиться, как Грегори вскочил в нее и плотно захлопнул за собой дверцу. Дернувшись, машина стремительно рванулась вперед с зажженными фарами.

Сзади сидел Сёренсен, возле него Томас. Грегори пристроился рядом. Было тесновато.

— Есть какое-нибудь питье? — спросил Грегори.

— Есть кофе. Термос за спиной у доктора, — отозвался сидевший за баранкой Коллс. На пустынных улицах он выжимал до семидесяти, помогая себе сиреной. Грегори отыскал термос, выпил одним махом целую кружку и передал термос дальше. Пронзительно выла сирена. Грегори любил такую езду: фары заметает на виражах, вокруг сплошная темень, только снег высветляет улицы.

— Что там произошло? — поинтересовался Грегори. Никто не отозвался.

— Донесение, как и положено, из провинции, — заметил наконец Коллс. — Будто бы парня, который нёс дежурство на кладбище, вытащил из-под колес наш мотопатруль. Пролом черепа или что-то в этом роде.

— Ну, а труп?

— Труп? — задумчиво повторил Коллс. — Труп, кажется, остался.

— Как остался? — удивленно спросил Грегори.

— Видимо, этого типа спугнули и он слинял, — вмешался сидевший в углу рядом с Сёренсеном техник Томас.

— Ну, увидим, — буркнул Грегори. "Олдсмобил" ревел, словно у него не было глушителя. Сплошная застройка осталась позади; они приближались к предместьям. Возле какого-то парка попали в полосу тумана. Коллс сбросил скорость, потом, когда прояснилось, прибавил газу. В предместье движение было оживленнее; ехали массивные грузовики с бидонами и двухэтажные освещенные автобусы, набитые людьми. Коллс прибегнул к сирене, расчищая себе путь.

— Вы не спали в эту ночь? — спросил Грегори доктора. У Сёренсена под глазами были круги. Он сидел насупившись, казался разбитым.

— Я лёг после двух. Вот всегда так. И, скорее всего, я не понадоблюсь.

— Кто-то не спит, чтобы некто мог спать, — заметил Грегори философски.

Пронеслись через Фулхэм, немного сбавили ход перед мостом и проехали над Темзой в разреженном тумане. Свинцовая река текла внизу, проплывал какой-то пароходик, люди на палубе суетились как угорелые, засыпая топку. Где-то рявкнула сирена. Промелькнула рощица на выезде с моста. Коллс вел машину очень уверенно. Грегори считал его лучшим шофером в Скотленд-Ярде.

— Шеф знает? — бросил Грегори.

— Знает, Эллис ему докладывал. Шеф и распорядился, — сообщил Томас.

Он был таким же низеньким и быстрым, как сержант, но носил усики, делавшие его похожим на парикмахера из предместья. Грегори подался вперед. Так ему было удобнее, кроме того, между плечами сидящих впереди, он мог глядеть на дорогу. Мокрый снег под колесами многочисленных грузовиков спрессовался в гладкую корку. Грегори с удовольствием наблюдал, как Коллс входил в вираж, тормозя только двигателем, который начинал задыхаться и чихать, как в середине кривой включал скорость и выходил на прямую на полных оборотах. Он не срезал поворотов: полиции не пристало так ездить, разве что при чрезвычайных обстоятельствах, впрочем, на столь укатанном снегу любое нарушение могло привести в кювет.

Они были уже за Уимблдоном, стрелка спидометра легко колебалась, доходила до цифры "90", поднималась к сотне, падала, подрагивая, снова мало-помалу ползла вверх в пределах шкалы. Тяжелый частный "бьюик" шел впереди них. Коллс подал сперва обычный сигнал — тот как бы не слышал; видно было его увеличивающуюся тыльную часть вишневого цвета с пляшущим на заднем стекле игрушечным медвежонком, и Грегори вспомнился вдруг его позавчерашний сон. Он усмехнулся, потому что сейчас был полон сил, чувствовал себя хорошо и уверенно. Коллс нагонял переднюю машину. Когда они были метрах в пяти, он включил сирену, которая оглушительно взвыла. "Бьюик", резко затормозив, сбавил ход, снег из-под его задних колес брызнул в их ветровое стекло. Съезжая в глубокий снег, "бьюик" слегка накренился, его багажник оказался вдруг перед самым капотом полицейской машины, столкновение казалось неизбежным. Коллс коротким и точным поворотом баранки бросил всех их вправо они успели заметить изумленное лицо молодой женщины за рулем и были уже далеко. Когда Грегори глянул в заднее стекло, "бьюик" только еще выворачивал на середину шоссе.

Туман растаял. Вокруг простиралась белая равнина, из домов вертикально вверх тянулись дымки, небо казалось плоским, и цвет его был столь невыразительным, что непонятно было, пасмурной была погода или нет. Пересекли железнодорожный переезд, шины отозвались нервным гулом, выехали на автостраду. Коллс напрягся, сел пониже, плотнее уместив ноги на педалях, салон оглашался воем мотора. Выжимали уже сто десять.

Вдали показалось небольшое селение. Возле дорожного знака Коллс стал притормаживать. Влево от автострады уходила длинная полоса асфальта со шпалерой старых деревьев, двумястами метрами далее автострада закручивала серпантин развязки. Едва они остановились, Грегори привстал, упираясь головой в крышу, чтобы взглянуть на карту, которую сержант развернул на руле. Им следовало свернуть налево.

— Это уже Пиккеринг? — поинтересовался Грегори. Коллс переключал скорости, словно забавляясь.

— Еще пять миль.

Свернули на боковую дорогу. Она плавно шла в гору. Вдруг сзади засияло солнце. Омытое остатками тумана, оно почти не отбрасывало тени. Стало тепло. Они миновали два-три дома, длинные застройки, далеко отстоящие от дороги, какой-то дощатый барак; склон кончился. Сверху было видно все местечко, в солнечном свете розовели дымки, извилистой темной линией ручей перерезал снег. Они переехали через железобетонный мостик. Сбоку вынырнула фигура полисмена в мотоциклетном шлеме. Плащ у него был почти до щиколоток. Он остановил их красным щитком. Коллс затормозил и опустил стекло.

— Дальше придется идти пешком, — объявил он пассажирам, перебросившись несколькими словами с полисменом, включил мотор и съехал на обочину шоссе. Все вылезли из машины. Окрестности сразу показались другими — белизна, безмолвие, покой, первые лучи солнца на верхушках деревьев у самого горизонта; в холодном воздухе ощущалось приближение весны.

Снег срывался с ветвей каштанов и падал вниз смерзшимися комьями.

— Туда, — показал рукой полисмен из дорожного патруля. От шоссе, плавно огибавшего следующий плоский холм, расходились едва различимые, прикрытые заснеженными кустами аллейки, внизу виднелась черепичная крыша; напротив, на расстоянии каких-нибудь трехсот шагов, заслоняемый рядами придорожных деревьев, маячил нечеткий силуэт сильно накренившейся машины. Поодаль у края дороги стоял человек. Они двинулись по обочине, как посоветовал им патрульный. Мокрый снег оседал под башмаками, налипая на них. Грегори, шедший впереди, заметил, что на шоссе, перегороженном натянутой между деревьями веревкой, отчетливо отпечатались следы автомобильных покрышек. Они вынуждены были перебраться через кювет на поле и так добрались до места аварии.

Там, въехав передними колесами на обочину, с разбитой вдребезги фарой, вмятой в древесный ствол, застыл длинный пепельного цвета "бентли". Переднее стекло перечеркивали лучевидные трещины. Дверцы были приоткрыты, а сама машина, насколько мог различить Грегори, пуста. Подошел полисмен из местного участка. Грегори с минуту глядел на то, в какой позиции находится "бентли", и, не поворачивая головы, спросил:

— Ну, так что здесь стряслось?

— "Скорая помощь" уже уехала, господин инспектор. Забрали Уильямса, — доложил полисмен.

— Уильямс — это тот, который нёс службу при морге?

— Да, господин инспектор.

А где здесь морг?

— Там.

Грегори только теперь заметил кладбище, лишенное ограды, с равномерными прямоугольниками надгробий, занесенных снегом. До этого Грегори не видел его, поскольку лучи едва восходящего, низкого пока солнца слепили глаза. Кустарник заслонял это место, к которому от шоссе вела дорожка, обрывавшаяся у постройки.

— Это морг?

— Да, господин инспектор. Я дежурил сегодня до трех, и Уильямс меня сменил. Когда это произошло, комендант собрал нас всех, потому что…

— По порядку. Расскажите все, что знаете. Уильямс дежурил вслед за вами и что случилось дальше?

— Не знаю, господин инспектор.

— А кто знает?

Грегори трудно было вывести из себя. У него имелся опыт в такого рода беседах.

Понимая, что придется ждать, люди из Скотленд-Ярда устроились кто как мог. Фотограф и техник бросили свои вещи на снег у кювета, где, прислоненный к дорожному указателю, стоял мотоцикл полицейского патруля. Сёренсен пытался закурить. Ветер гасил спички. Полисмен, блондин с добрыми, навыкате глазами, откашлялся.

— Никто не знает, господин инспектор. Дело было так: Уильямс дежурил с трех часов. В шесть его должен был сменить Пэррингс. А в половине шестого какой-то шофер позвонил на пост и сказал, что сбил полисмена, который кинулся прямо ему под колеса. Шофер пытался его объехать и угробил машину. И тогда…

— Нет, — сказал Грегори, — расскажите подробнее, не спеша. В чем состояло дежурство возле морга?

— Ну… мы должны были ходить вокруг и проверять двери и окна.

— Вокруг постройки?

— Не совсем, господин инспектор, потому что там, позади, кусты до самой стены, так что мы ходили по более широкому кругу, до могил и обратно.

— Сколько продолжался такой обход?

— Когда как. В эту ночь, возможно, и все десять минут, потому что выпало много снега, идти было тяжело, да еще туман, каждый раз приходилось проверять двери…

— Хорошо. Значит, в участок позвонил шофер этой машины, так?

— Так точно.

— А где он?

— Шофер? В участке, господин инспектор. Доктор Адамс сделал перевязку — ему немного поранило голову…

— Понятно. Доктор Адамс, это местный врач?

— Так точно.

Грегори, который неподвижно стоял у края шоссе, с неожиданной строгостью спросил:

— Кто тут лазил? Кто истоптал весь этот снег? Там побывали какие-то люди?

Полисмен захлопал глазами. Он был озадачен, но спокоен.

— Здесь никто не появлялся, господин инспектор. Комендант приказал огородить место происшествия веревкой, и никто не ходил.

— Как это никто? А когда "скорая” забирала Уильямса?

— О, Уильямс лежал дальше. Мы нашли его там, под деревом, — он указал рукой ров на противоположной стороне шоссе, в каких-нибудь десяти — двенадцати шагах за грузовиком.

Не говоря больше ни слова, Грегори двинулся с места и вступил в пределы замкнутого пространства, держась, по возможности, на самом его краю. "Бентли” подъехал с той же стороны, откуда и они, вероятно, из Лондона. Продвигаясь все время с предельной осторожностью, он прошел несколько десятков шагов туда и обратно по шоссе вдоль следов машины. Их четкие линии в каком-то месте пропадали, снег был стерт с поверхности до самого асфальта и небольшими комками раскидан по сторонам. Было ясно, что шофер резко тормозил и заблокированные колеса, не вращаясь, действовали как снегоочиститель. Дальше виднелась вырытая в снегу широкая дуга, заканчивавшаяся у задних колес "бентли", — его, видимо, занесло боком, и он наскочил на дерево. Мягкий мокрый снег зафиксировал также следы других машин, особенно глубоко отпечатались на краю шоссе двойные следы какого-то большого грузовика с характерными ромбовидными насечками на покрышках. Грегори прошел немного обратно, в сторону Лондона, и без труда убедился, что последней машиной, проехавшей тогда, был "бентли", поскольку следы его в нескольких местах затерли отпечатки протекторов других автомобилей. Теперь он принялся разыскивать человеческие следы и с этой целью углубился достаточно далеко в противоположную сторону, удаляясь от группки людей и машины в кювете. По этому рву прошла целая процессия, так много оказалось в нем следов. Он сообразил, что таким путем должны были вынести жертву аварии санитары "скорой помощи". Мысленно он отдал должное добросовестности коменданта полицейского участка Пиккеринга. На шоссе виднелись только следы массивных ботинок. Человек, который оставил их, бежал короткими неловкими шажками, пытаясь развить наибольшую скорость.

"Он бежал со стороны кладбища, — сообразил Грегори, — выскочил на шоссе и бросился к местечку прямо по середине шоссе. Полисмен удирал с такой прытью? От кого?"

Грегори искал следы преследователя. Их не было. Снег вокруг лежал нетронутым. Он прошел еще дальше, вплоть до места, где от шоссе отходила проложенная в густых кустах кладбищенская аллейка. Через каких-нибудь двадцать шагов от поворота в аллейку он наткнулся на следы машины и людей. Снег четко запечатлел их. Машина подъехала с противоположной стороны, развернулась и остановилась (следы шин в этом месте были глубокие), двое вышли из машины, третий подошел к ним сбоку и повел их к "бентли". Они шли к нему по дну кювета. Потом вернулись тем же путем, возможно, у них возникли какие-то осложнения с тем, которого они доставили, потому что виднелись круглые маленькие отпечатки — они ставили носилки на снег, прежде чем сунули их в машину. Место это находилось поодаль от начала аллейки. Грегори пошел было по ней, но тотчас вернулся, так как все было понятно. Следы убегавшего, наполненные голубоватой тенью, прямехонько вели к моргу, свежепобеленная стена которого частично закрывала вид с расстояния каких-нибудь ста метров.

Грегори вернулся к "бентли", внимательно изучая следы бежавшего. В восьми шагах от места аварии следы как бы повернули — возможно, этот человек порывался резко свернуть, но дальше мало что можно было разобрать, поскольку снег был изрыт и затоптан.

Водитель успел объехать бегущего, но машину занесло боком, и она зацепила его багажником. — Грегори поднял голову. — Что с этим, с Уильямсом? Как его самочувствие?

— Он без сознания, господин инспектор. Врач со "скорой" очень удивился, как он смог пройти дальше, ведь он свалился здесь. В этом месте.

— Откуда вы знаете, что именно здесь?

— Потому что тут кровь…

Грегори ниже нагнулся над указанным местом. Три, даже четыре затвердевших бурых пятнышка глубоко впитались в снег, так что заметить их было нелегко.

— Вы находились здесь, когда "скорая помощь" его забирала? Он был в сознании?

— О нет, совсем без сознания.

— Истекал кровью?

— Нет, то есть кровь шла, кажется, только немного, из головы, из ушей.

— Грегори, когда вы сжалитесь над нами? — спросил Сёренсен, демонстративно зевая. Он швырнул в снег начатую сигарету.

— Жалость регламентом не предусмотрена, — бросил Грегори и огляделся еще раз. Уилсон уже с треском расставлял свой штатив, а Томас тихо чертыхался: у него в чемодане рассыпался тальк, перепачкав все инструменты.

— Ну, тогда принимайтесь за свое дело, мальчики, — заключил Грегори, — следы, замеры и так далее, лучше больше, чем меньше, а потом приходите в морг. Эту веревку позже можно будет снять. Возможно, найдется кое-что и для вас, доктор… и очень скоро. Где комендант? — обратился он к полисмену.

— На месте, господин инспектор.

— Ну, тогда пошли.

Грегори расстегнул плащ, ему стало жарко. Полисмен в нерешительности переступил с ноги на ногу.

— Мне тоже идти?

— Идемте.

Сёренсен шел за ними, обмахиваясь шляпой. Солнце порядком припекало, снег уже исчез с ветвей, они выглядели темными и мокрыми на фоне голубого неба. Грегори считал шаги до кустов, где от шоссе шла дорога на кладбище, получилось ровно сто шестьдесят. Дорога и кладбище за ней лежали в тени между двух пологих холмов. Деревушка отсюда была не видна, только дым от нее. Снег лежал тяжелый и мокрый, тянуло холодом. Морг — небольшой барак, кое-как побеленный, задней своей стеной примыкал к густым зарослям кустарника. Два окошка выходили на северную сторону, в торце — дощатая дверь, полуоткрытая, без замка, но со скобой. Вокруг была уйма следов. У самого порога лежало нечто плоское, прикрытое брезентом.

— Это труп?

— Да, господин инспектор.

— Его не трогали? Он так и лежал?

— Точно так. Никто не прикасался. Комендант, как только прибыл вместе с врачом, осмотрел его, не прикасаясь.

А этот брезент?

— Комендант приказал накрыть.

А мог ли прийти сюда кто-нибудь, когда вы находились на шоссе?

— Не мог, господин инспектор, шоссе перекрыто.

— С той стороны, а если от Хэкки?

— Там тоже установлен пост, только его отсюда не видать, он за пригорком.

— Ну а через поля?

— Если только полями, — согласился полисмен, — но ему бы пришлось пересечь речку.

— Какую речку?

— Ну, ручей, вон с той стороны.

Грегори пока не приближался к брезенту. Продвигаясь вполоборота, он разыскал следы ночного патруля. Узким, утоптанным проходом они окружали ближайшие памятники, дугой огибали барак и возвращались назад через заросли кустов. Ветки были поломаны и местами втоптаны в снег. Те же, что и на шоссе, следы массивных башмаков отчетливо отпечатались там, где полисмен сбивался со своего пути, видимо, плутая в темноте.

Пройдя этим путем от начала до конца, Грегори засек время по часам: четыре минуты. "На ночь и метель можно накинуть еще столько же, — подумал он, — и еще минуты две на туман". Он углубился дальше в кусты, спускаясь вниз по склону. Тотчас же снег провалился под ним. Грегори успел ухватиться за ветки орешника и удержаться у самой воды. Это было самое низкое место впадины, в которой лежало кладбище. Скрытый заносами и потому неразличимый даже вблизи, здесь протекал ручей, поверхность воды была покрыта рябью возле подмываемых корней кустарника. В илистом дне торчали осколки камней, некоторые смахивали на булыжники. Грегори повернулся не сходя с места. Несколько выше он увидел тыльную стену морга, только верхнюю ее часть, без окон, выступавшую из кустов на расстоянии полутора десятков метров. Начал карабкаться обратно, раздвигая упругие ветки.

— Где у вас каменщик? — спросил он полисмена. Тот сразу понял, о чем речь.

— Он живет прямо у шоссе, возле того мостика. Первый дом, такой желтый. Каменотесом работает только летом, а зимой столярничает.

— А камни как он сюда доставляет? По шоссе?

— Если уровень воды в речке падает, то по шоссе, а когда вода поднимается, сплавляет их по воде со станции. Развлекается в свое удовольствие.

— И там, на противоположном берегу, он обтесывал эти камни?

— Иногда и там, но не всегда. По-разному.

— Этот ручей течет со стороны станции, не правда ли?

— Да, но берегом не пройти, все заросло.

Грегори подошел к боковой стене морга. Одно окно было открыто, точнее, выдавлено, стекло разбито, единственный острый осколок торчал из сугроба. Он заглянул вовнутрь, но ничего не разглядел: слишком темно.

— Кто сюда входил?

— Только комендант.

— А доктор?

— Нет, доктор не входил.

— Как его звать?

— Адамс. Мы не знали, подоспеет ли в срок лондонская "скорая". Первой приехала бригада из Хэкки, доктор Адамс был там ночью, поэтому прибыл с ними вместе.

— Да? — произнес Грегори. Он не слышал полисмена. С фрамуги разбитого окна свисал светлый завиток стружек. У самой стены отпечатался глубокий, неотчетливый след босой стопы. Грегори наклонился. Снег здесь был изрыт, словно по нему волокли изрядную тяжесть. Местами можно было различить продолговатые вмятины с гладким дном, словно их сделали, вдавливая в снег большую, удлиненную буханку хлеба. В одной вмятине что-то золотисто поблескивало. Он нагнулся еще ниже и подхватил пальцами несколько свернувшихся стружек. Склонив голову, с минуту рассматривал другое, закрытое окно. Оно было заляпано известкой. Он ступил в глубокий снег, опустился на колено, откинув предварительно полу плаща, потом поднялся и снова все оглядел. Глубоко втянул воздух. Широко расставив ноги, засунув руки в карманы, он окинул взглядом белое пространство между кустами, моргом и первым надгробием. Бесформенные глубокие следы с гладкими вмятинами начинались у разбитого окна, делали петлю и вели к дверям. Они отклонялись по пути то в одну, то в другую сторону. Словно какой-то пьяница толкал перед собой мешок. Сёренсен стоял в стороне, приглядываясь к следам со сдержанным любопытством.

— Почему нет замка? — обратился Грегори к полисмену. — Был ли он?

— Был, господин инспектор, но испортился. Могильщик собирался отдать его кузнецу в ремонт, да забыл, потом наступило воскресенье, ну словом… — развел он руками.

Грегори молча приблизился к бесформенной куче брезента. Осторожно приподнял край жесткого полотнища, потом отбросил его в сторону.

У его ног лежал на боку голый человек с поджатыми руками и ногами, словно он стоял на коленях на чем-то невидимом или отпихивал это что-то от себя локтями и коленями. Он целиком умещался в широкой колее, пропаханной в снегу, тянущейся от окна, заполняя ее своим телом. Примерно два шага отделяли его голову от порога. Там снег оставался не тронутым.

— Может быть, вы захотите его обследовать? — произнес Грегори, поднимаясь с колен. Кровь прилила ему к лицу.

Кто это? — обратился он к полисмену, который надвинул козырек пониже, так как солнце стало бить ему в глаза.

— Хансел, господин инспектор. Джон Хансел. Он был владельцем красильни.

Грегори не спускал глаз с Сёренсена, который крайне осторожно, в резиновых перчатках, извлеченных из плоского чемодана, касался ног и рук трупа, приподнимал веки, потом очень внимательно осмотрел позвоночник.

— Он — немец?

— Не знаю. Возможно, из немцев, но я об этом не слышал. Его родители были местные.

— Когда он умер?

— Вчера утром. Он давно уже жаловался на сердце. Врач запретил ему работать, но он не заботился о себе. Он абсолютно ни о чем не заботился с тех пор, как жена сбежала от него с одним типом.

— Были здесь еще какие-то трупы?

Серенсен поднялся с колен, отряхнул брюки, носовым платком смахнул что-то с рукава и бережно уложил в футляр резиновые перчатки.

— Позавчера были, господин инспектор, но их уже схоронили. Похороны состоялись вчера, в полдень.

— Значит, вчера после полудня здесь находился только этот труп?

— Только он, господин инспектор.

— Ну что, доктор?

Грегори подошел к Сёренсену. Они стояли под стройным кустом; на его верхушке играло солнце, так что капель буравила снег.

— Что я могу сказать? — Сёренсен казался обиженным, более того — раздраженным. — Смерть наступила более двадцати четырех часов назад. Классические трупные пятна, полное отвердение жевательных мышц.

— А конечности? Ну что? Почему вы молчите?

Они разговаривали все тише, но все более нервно.

— Вы сами видели.

— Я не врач.

Окоченения нет. Но кто-то должен был нарушить его и нарушил. И баста.

— Оно наступит повторно?

— Должно наступить частично, но не обязательно. Разве это важно?

— Но оно действительно было?

— Окоченение наступает всегда. Вам должно быть это известно. И прошу на меня не давить, так как я ничего больше не знаю!

— Благодарю, — произнес Грегори, не скрывая раздражения, и направился к двери. Она была приоткрыта, но, чтобы войти, требовалось перешагнуть, вернее, перескочить через труп, поэтому он сказал себе, что лучше не оставлять лишних следов, здесь и так все порядком затоптано. Он сбоку потянул за скобу. Дверь даже не дрогнула, плотно засыпанная снегом. Он дернул ее. Дверь резко заскрипела, с грохотом ударив о стену. Внутри царила тьма. Сквозь щель за порог нанесло немного снега, который растаял, образовав мелкую лужу. Грегори постоял с закрытыми глазами, ощущая неприятный холод, исходивший от стен, и терпеливо ждал, пока глаза привыкнут к темноте.

Оконца на северной стороне пропускали немного света, особенно то, разбитое, ибо стекло второго, замазанное известью, оказалось почти непрозрачным. Посредине стоял гроб, выстланный стружками. На его край опирался венок из хвои, обвитый траурной лентой. Можно было прочесть выполненную золотом надпись: "Безутешная скорбь". В углу вертикально стояла крышка гроба. Полом служила плотно утрамбованная земля, под окном лежало немного рассыпанных стружек. У другой стены Грегори различил кирку, лопаты и связку свернутых, измазанных глиной веревок. Еще там валялось несколько досок.

Он вышел из морга и зажмурился — глазам стало больно от света. Отыскал полисмена, который осторожно прикрывал труп брезентом, стараясь при этом не коснуться покойника.

— Вы дежурили в эту ночь до трех, верно? — спросил Грегори, приблизившись.

— Так точно, — вытянулся полисмен.

— Где находилось тело?

— Во время дежурства? В гробу.

— Вы проверяли?

— Так точно.

— Открывали дверь?

— Нет. Светил фонариком в окно.

— Стекло было разбито?

— Нет.

— А гроб?

— Что?

— Гроб был открыт?

— Так точно.

— Как лежал труп?

— Обычно.

— Почему покойник голый?

Полисмен оживился.

— Похороны должны были состояться сегодня, а с этой одеждой — целая история. С тех пор как жена Хансела сбежала два года назад, он жил вместе с сестрой. Характер у нее скверный, никто не может с ней поладить. Одежду, которая была на нем в момент смерти (это произошло за завтраком), она отдавать не хотела, жалко ей стало, одежда, дескать, новая. Собиралась дать старую, но когда прибыл владелец похоронного бюро, не дала ничего, сказала, что покрасит в черное костюм похуже, а тот не собирался приезжать еще раз и забрал покойника в чем мать родила. Сегодня она должна была принести этот костюм…

— Грегори, я поеду, мне здесь уже делать нечего, — неожиданно заявил Сёренсен, который, казалось, прислушивался к разговору. — Вы мне дадите машину? Можете взять автомобиль в участке.

— Сейчас. Мы поговорим об этом, — бросил Грегори. Сёренсен раздражал его. Но все-таки добавил: — Постараюсь подыскать вам что-нибудь. — Он глядел на помятый брезент. Он хорошо запомнил покойника, хотя видел его один короткий миг: человек лет шестидесяти, натруженные руки, гораздо более темные, нежели лицо, почти лысый череп, только над затылком и на висках — седая щетина. Особенно врезалась ему в память печать удивления в несомкнутых, помутневших глазах. Ему захотелось сбросить плащ — становилось все жарче. Он нетерпеливо прикидывал, как скоро солнечные лучи проникнут в глубь этого пока что пребывающего в тени места. Надо обязательно успеть снять все отпечатки.

Он уже собирался послать полисмена на шоссе, когда увидел своих людей. Пошел им навстречу.

— Ну, наконец. Не теряйте времени, снег уже тает. Томас, больше всего меня интересуют следы между окном и дверью. Погуще посыпьте их тальком, снег мокрый. И легонечко, чтобы все не расползлось! Я отправляюсь в поселок. Измерьте все, что удастся, и расстояние до воды, там за кустами ручей. Нужно несколько снимков общего плана, и хорошо обшарьте берег, может, я что-то там проглядел.

— Будьте спокойны, Грегори, — отозвался Уилсон. На ремне, переброшенном через плечо, он нёс свой плоский чемодан, который, ударяясь о бедро, создавал впечатление, что его владелец хромает.

— Пришлите за нами машину, хорошо?

— Конечно!

Грегори направился к шоссе, забыв о Сёренсене. Когда он оглянулся, доктор шел за ним, стараясь не бежать. Веревки, отгораживавшие место аварии, уже сняли. Два человека вытаскивали "бентли" из кювета. Возле моста виднелась их машина, обращенная в сторону Лондона. Ни слова не говоря, Грегори сел впереди, рядом с Коллсом. Доктор прибавил шагу, ибо мотор уже работал. Они миновали полисмена из дорожного патруля и свернули в Пиккеринг.

Полицейский участок размещался в двухэтажном доме на углу базарной площади. Полисмен провел Грегори наверх. Там был коридор с дверями по обеим сторонам и с окном в конце, через которое просматривались крыши одноэтажных домов на противоположной стороне площади.

Комендант поднялся при виде входящего. У него была вытянутой формы голова, на середине лба осталась красная полоска от каски, которая лежала на столе.

При первых же словах он несколько раз потер руки. Нервно, без признака веселости, улыбнулся.

— Ну, за работу, — вздохнул, усаживаясь, Грегори. — Как там дела у Уильямса, вы не в курсе? С ним можно будет побеседовать?

Комендант покрутил головой.

— Исключено. Перелом основания черепа. Я минуту назад звонил в Хэкки. Он в больнице, в бессознательном состоянии. Ему сделали рентген. Врачи говорят, что это протянется какое-то время, если он вообще из этого выпутается.

— Да? Прошу вас, вы ведь знаете своих людей. Скажите, чего стоит этот Уильямс? Он давно в полиции? Ну, все, что вы о нем знаете.

Грегори говорил рассеянно, в мыслях он все еще находился возле морга и созерцал следы на снегу.

— Уильямс? Ну что ж, он тут у меня четыре года. До этого был на севере. Служил в армии. Был ранен, награжден орденом. Здесь женился, у него двое детей. Ничем особенно не выделялся. Увлекался рыбной ловлей. Уравновешенный, неглупый. За все время службы — никаких серьезных нарушений.

— А несерьезные?

— Ну, может, был слишком… терпимый. Добрая душа, как говорится. Он по-своему толкует инструкции. Ведь в такой дыре все друг друга знают… Но речь шла о мелочах: слишком мало выписывал штрафов… Человек был спокойный, даже, я бы сказал, слишком спокойный, то есть не был, а есть… — поправился комендант, и лицо у него дрогнуло.

— В привидения верил? — совершенно серьезно спросил Грегори. Комендант поглядел на него своими белесыми глазами.

— В привидения? — безотчетно повторил он. И неожиданно смешался. — В привидения?.. Нет, не думаю. Не знаю. Вы считаете, что он… — комендант не докончил фразу. С минуту они молчали.

— Вы можете себе представить, от чего он убегал? — тихо спросил Грегори, перегнувшись через стол. Он глядел коменданту прямо в глаза. Тот молчал. Медленно опустил голову, потом вновь ее поднял.

— Представить не могу, однако…

— Однако?..

Комендант изучал физиономию Грегори. Наконец, как бы разочаровавшись, пожал плечами.

— Ну хорошо. Перейдем ввиду этого к фактам. Пистолет Уильямса у вас?

— Да.

— И что?

— Он сжимал его в руке.

— Ах так? Стрелял из него?

— Нет. Пистолет на предохранителе… Но… с патроном в стволе.

— Заряженный? А как ходят ваши люди? С незаряженным оружием?

— Да. У нас спокойно. Зарядить всегда успеется…

— Вы уверены, что Уильямс сам прошел или прополз несколько шагов от того места, где его сбила машина, до того, где его подобрала "скорая помощь"?

Комендант с удивлением глядел на Грегори.

— Он вовсе не поднимался на ноги. Смитерс, тот тип, который его сбил, показал, что сам перенес Уильямса тотчас же после аварии.

— Так. Ну, это упрощает дело. Скажем, что… упрощает, — добавил Грегори. — Он у вас, этот Смитерс?

— Так точно.

— Я хотел бы его допросить. Можно?

— Сию минуту.

Комендант открыл дверь и сказал кому-то несколько слов. Вернувшись, остановился у окна. Они ждали примерно с минуту. Вошел красивый мужчина в обтягивающих вельветовых брюках и пушистом свитере, стройный, узкобедрый, с физиономией героя-любовника из второразрядного фильма. Остановившись у порога, он с явным беспокойством смотрел на Грегори, который, повернув на одной ножке стул, с минуту приглядывался к нему, прежде чем сказал:

— Я провожу расследование по поручению Скотленд-Ярда. Вы сможете ответить мне на несколько вопросов?

Смитерс сдержанно кивнул.

— Я, собственно, уже все сказал… Я абсолютно не виновен.

— Если вы не виновны, ничего дурного с вами не случится. Вы задержаны, так как обвиняетесь в совершении аварии с угрозой для человеческой жизни. Вы не обязаны отвечать на вопросы, которые могли бы быть использованы против вас как основание для обвинения. Готовы ли вы отвечать?

— Конечно, да… мне нечего скрывать, — произнес молодой человек, больше всего напуганный официальной формулировкой, которую привел Грегори. — Я ничего не мог поделать, уверяю вас. Он просто кинулся под колеса. Это шоссе, а не тротуар. Нельзя нестись ночью вслепую, да еще при таком тумане. Я ехал совсем потихоньку! Сделал все, что мог, по его вине разбил машину. Это он виноват! Понятия не имею, как выпутаюсь из этой истории, грузовик не мой…

— Прошу рассказать конкретнее, как это произошло. С какой скоростью вы ехали?

— Самое большее тридцать миль в час, клянусь богом. Был туман, шел снег, я не мог зажечь верхних фар, потому что тогда еще хуже.

— Вы шли с выключенными фарами?

— Ничего подобного! Я зажег подфарники. И видел едва на пять-шесть шагов. Разглядел его уже возле самого капота, говорю вам, он гнал, как слепой, как сумасшедший, просто лез под колеса!

— Что-нибудь в руках у него было?

— Не понял.

— Я спрашиваю: он держал что-нибудь в руке?

— Я не заметил. То есть потом, когда его поднял, заметил, что у него в руке пистолет. Но тогда не видел. Я со всей силы тормознул, меня завертело и развернуло задом наперед. Я напоролся на дерево и страшно изрезался, — он поднес руку к голове.

Запекшийся красный шрам тянулся через весь его лоб, исчезая в густой шевелюре.

— Я даже не почувствовал. Был смертельно напуган, мне показалось, что удалось его объехать, то есть я на самом деле миновал его, и даже не знаю, как зацепил, возможно, бампером, когда меня занесло. Он лежал и не двигался. Я принялся растирать его снегом, я вообще не думал о себе, хотя кровь заливала мне глаза. Он был без сознания, поэтому сначала я решил доставить его в больницу, но никак не мог завести машину стартером, что-то сломалось, не знаю что. Поэтому я бросился по шоссе и из первого дома позвонил…

— Вы перенесли его в кювет. Почему не в машину?

— Ну… — заколебался молодой человек, — потому… потому что вроде бы потерявшего сознание надо уложить ровно, а в машине места нет. Я сразу подумал, что если он будет лежать посреди дороги, то кто-нибудь может наехать…

— Хорошо. В каком часу произошел несчастный случай?

— Вскоре после пяти. Возможно, минут десять — пятнадцать шестого.

— Когда вы бежали к местечку, кого-нибудь встретили на шоссе?

— Нет, никого.

— А до этого, когда ехали, вам никто не попадался? Пешеходы? Машины?

— Пешеходы нет. Машины? Тоже нет. То есть я обогнал два грузовика, но это было еще на автостраде.

— Откуда вы ехали?

— Из Лондона.

Наступила тишина. Смитерс приблизился к Грегори.

— Господин инспектор… я могу сейчас уйти? И, кстати, что будет с машиной?

— О машине не беспокойтесь, — бросил комендант от окна. — Если хотите, мы направим ее в какой-нибудь гараж. Сами перетащим. Тут неподалеку есть авторемонтная мастерская, можем доставить туда, они ею займутся.

— Благодарю. Это очень кстати. Только мне придется телеграфировать относительно денег. Можно… можно мне уйти?

Грегори, обменявшись с комендантом взглядами и слегка кивнув, произнес:

— Прошу оставить свои подробные персональные данные и адрес. Адрес, по которому вас можно разыскать.

Смитерс повернулся на каблуках и замер, сжимая пальцами дверную ручку.

— А… что с ним? — тихо спросил он.

— Может быть, выкарабкается. Пока неизвестно, — сказал комендант. Смитерс открыл рот, но ничего не сказал и вышел. Грегори повернулся к столу. Подпер голову руками. Его охватила непонятная усталость. Хотелось так и сидеть, ничего не говорить, не думать.

— От чего же он убегал? — вдруг громко произнес он, неожиданно для самого себя. — От чего, черт возьми, он бежал?

— Может, скорее, — от кого? — подсказал комендант, усаживаясь за стол.

— Нет. Если бы он кого-то видел, то в том состоянии, в каком находился, открыл бы стрельбу. Вам не кажется? Я-то думаю именно так. Стрелял бы, как дважды два.

— Вы осмотрели следы? — спросил комендант. Он старательно всовывал ремешок своей каски в пряжку. Грегори присмотрелся к коменданту участка в Пиккеринге: глубокие вертикальные морщины на щеках, мелкие морщинки вокруг покрасневших глаз, в рыжей шевелюре поблескивают редкие седые волосы.

— Может, расскажете, как там все происходило, когда вы туда прибыли? И в каком часу? — ответил вопросом на вопрос Грегори. Комендант сосредоточенно поправлял острие пряжки.

— Дежурил Пэррингс. Этот юнец позвонил в полшестого. Он разбудил меня, я живу тут, рядом. Я сразу приказал известить вас и поехал.

— Было еще темно, когда вы туда добрались?

— Немного прояснилось, но висел густой туман.

— Снег шел?

— Уже перестал.

Комендант отложил каску, расстегнутый ремешок стукнул о стол.

— Доктор занялся Уильямсом, я помог втащить его в "скорую", малый ведь крупный, а прибыл только один санитар. Тем временем приехали двое из дорожной полиции. Я поставил их с двух сторон шоссе, а сам отправился на кладбище.

— У вас был фонарь?

— Нет, я одолжил его у Хардли — это сержант дорожной полиции.

— В каком положении находился труп?

— Он лежал у дверей, головой к порогу, руки и ноги были скрючены.

— Откуда вы взяли брезент?

Он был в морге.

— Значит, вы вошли туда?

— Да. Втиснулся боком. Перемахнул через порог, понимаете. Было все-таки темно, я мог что-то упустить из виду, а с другой стороны, я видел, что там — только следы Уильямса. Я подумал, что, возможно, внутри морга… — комендант замолчал.

— Вы решили, что он еще там?

— Да.

Решительный тон ответа поразил Грегори.

— Почему вы так решили?

— Потому что там, внутри, что-то шевелилось, когда я посветил фонариком.

Грегори, сгорбившись, боком сидел на стуле и глядел в лицо коменданта. Их разделяло, возможно, полметра, а может, чуть меньше. Комендант не спешил. Он поднял глаза, и на его губах появилась неуверенная улыбка, словно он стыдился того, что должен сказать.

— Это был кот.

Он дотронулся до стола и добавил:

— Он у меня здесь.

— Где?

Грегори быстрым взглядом окинул комнату, но комендант отрицательно повертел головой:

— Здесь…

Он выдвинул ящик стола. В нем лежал небольшой газетный сверток. Комендант заколебался, но затем выложил его на стол. Грегори легко отвернул край смятой газеты. Белый, исхудалый котик с черной отметиной на кончике хвоста, с мокрой, спутанной шерстью, с неестественно распрямленными лапками, глядел на него единственным узким, как восклицательный знак, помутневшим зрачком.

— Он мертв?.. — Грегори, ошеломленный, взглянул на коменданта.

— Когда я туда вошел, он еще был жив.

— А!.. — крик вырвался у Грегори. — А когда он подох?

— Когда я его поднял, он уже застывал. Дико мяукал.

— А где вы его нашли?

— Возле гроба. Сидел… на венке.

Грегори прикрыл глаза. Открыл их, поглядел на кота, накрыл его газетой и отнес на подоконник.

— Надо будет прихватить его, произвести вскрытие или что-то в этом роде, — буркнул он. Потер лоб.

— Зачем вы его взяли?

— Из-за кошачьих следов. Вы не заметили их, не так ли?

— Нет.

— Потому что их не было, — пояснил комендант. — У меня имелся только фонарь, но я все хорошо осмотрел. Этот кот не оставил на снегу никаких следов.

— Так откуда же он взялся?

— Не знаю. Наверное, он уже был там. До того как пошел снег.

— А когда он пошел?

— После одиннадцати. Или немного позже, можно узнать поточнее.

— Хорошо, но как он туда попал? Может, он сидел там все это время?

— Вечером его не было. Стикс дежурил до трех. С одиннадцати до трех. Да, именно в это время.

— Этот Стикс… открывал дверь?

— Открывал, когда пришел. Он невероятно дотошный. Заступая на смену, он хотел выяснить, все ли в порядке. Я спрашивал его.

— Ага, вы думаете, что кот тогда и проскользнул?

— Да, я так полагаю.

Вошли Томас и Уилсон.

— Готово, господин инспектор. Все выполнено. Коллс повез доктора на станцию, сейчас вернется. Поехали?

— Да. Положите это в багажник. Сёренсен получит дополнительную работу, — не без злорадства произнес Грегори и протянул коменданту руку.

— Благодарю вас. Если это будет возможно, я хотел бы, чтобы Уильямса перевезли в лондонскую больницу. Прошу меня известить, если что случится, хорошо?

Они спустились вниз. Грегори взглянул на часы и изумился — полдень миновал. Он порядком проголодался.

— Перекусим? — обратился он к остальным.

Рядом был небольшой ресторанчик, вроде бара, с четырьмя столиками. Когда усаживались, подъехал Коллс. Уилсон позвал его. Сержант, оставив машину на улице, присоединился к ним. Ели молча. Фотограф, подкрутив свой черный, чересчур элегантный ус, заказал пиво.

— Выпьете, господин инспектор?

Грегори отказался. Сержант тоже.

— Я за рулем, — напомнил он.

Когда вышли на улицу, было около двух. По придорожным канавам текли мутные ручьи, весь снег превратился в грязную жижу, совсем немного серого льда поблескивало на крышах. Грегори неожиданно захотелось вести машину. Коллс сел рядом с ним, остальные — сзади. Тронулись, взметая фонтаны талой воды. Грегори взглянул искоса на сержанта ("может, он против быстрой езды, как-никак, он отвечает за машину"), но Коллс поглядывал через боковое стекло с сонным выражением сытости. Поэтому Грегори прибавил газу. Водил он недурно, но, по собственному суждению, слишком резко. Он сожалел об этом, ибо жаждал обрести безмятежную самоуверенность и невозмутимое спокойствие настоящего водителя. Это ему удавалось, пока он об этом думал. Покрышки пронзительно шуршали, за несколько минут стекла покрылись тысячами темных восклицательных знаков. За Уимблдоном стало тесно. Грегори так и подмывало включить сирену; приятен был мгновенный эффект, открывающий свободный проезд. Но ему было совестно, в сущности, спешить было некуда. Меньше чем за час они добрались до Лондона. Уилсон и техник отправились в лабораторию, Грегори хотел заглянуть домой. Сержант подбросил его. Когда машина остановилась, Грегори, вместо того чтобы вылезти, угостил Коллса сигаретой, закурил сам, а потом спросил:

— Вы видели там все это… Что скажете?

Коллс медленно поднял голову и стал опускать стекло с помощью ручки.

— Сержант, мы знакомы не первый день. Как вам кажется, существует ли что-нибудь, от чего бы вы удирали… с пистолетом в руке?

Коллс быстро взглянул на Грегори, чуть приподнял брови и старательно стряхнул пепел. Казалось, он уже ничего не скажет, когда он вдруг вымолвил:

— Танк.

— Нет, нет, вы знаете, в чем дело.

Сержант с удовольствием затянулся.

— Я внимательно все это осмотрел. Он ходил там все вокруг и вокруг, а где-то около пяти или сразу после пяти заметил нечто такое, что ему не понравилось. Он не дернул сразу. Это существенно. Остановился и… достал револьвер. Только взвести курок уже не успел.

— А он не мог выхватить пистолет уже на бегу? — спросил Грегори. Глаза у него блестели. Он бросил на сержанта короткий взгляд. Тот неожиданно улыбнулся.

— Вы сами знаете, что нет. Эти наши железки плотно сидят. Вы видели следы? Он несся, как заяц! Кто так летит, не станет возиться с кобурой. Ему пришлось бы замедлить бег. В самом густом тумане фары машины видны за десять шагов, если бьют в лицо, а он их не заметил. Он вообще уже ничего не видел. Порядком его там припекло.

— От кого может убегать полисмен с пистолетом в руке? — повторил Грегори, глядя перед собой невидящим взглядом. Он не ждал ответа и не получил его…

(Окончание следует)

Роджер Саймон ВОСКРЕШЕНИЕ МЕРТВЫХ

(Из серии детективных романов о Мозесе Уайне)[2]


Мессия придет, только когда уже будет не нужен; он придет только на следующий день после своего пришествия.

Франц Кафка. Притчи

I
Если Спиноза прав и все в мире предопределено, то мне на роду было написано родиться евреем в Нью-Йорке, стать радикалом, потом отойти от радикализма, открыть в Лос-Анджелесе частное детективное агентство и в конце концов согласиться работать на арабов.

В штаб-квартире Арабо-американского общества дружбы я ожидал увидеть потертые персидские ковры и портрет Ха-феза Асада на стене, но обстановка поразила меня вкусом и достоинством.

Ничего не напоминало, что около полутора месяцев до моего посещения это здание серьезно пострадало от взрыва — "мазда", набитая тротилом, взлетела на воздух буквально в пяти метрах от входа; находившийся в помещении президент общества юрист Джозеф Дамур был убит. Так впервые эхо террористической войны докатилось с Ближнего Востока до берегов Южной Калифорнии. За сутки до взрыва на другой стороне земного шара, в Ларнаке на Кипре, арабские террористы выстрелами в упор застрелили в аэропорту пожилую еврейскую чету Айзенбадов, совершавших путешествие после золотой свадьбы.

В штаб-квартире меня ждали двое: мистер Саид, казначей общества, и его новый президент Дик Терзи.

— Зачем я вам понадобился? — спросил я напрямик после рутинного обмена приветствиями и любезностями. — Насколько я знаю, этим делом занимается полиция.

— Что ожидать от полиции? — сказал Саид с легким акцентом. Мистер Дамур был великий человек, гуманист, известный борец против дискриминации арабов в этой стране. Вы, мистер Уайн, без сомнения, знаете, что здесь еще существует предубеждение против нас. Мне самому не раз приходилось сталкиваться с оскорбительным отношением в аэропортах, на улицах…

— Знаю, мистер Саид.

— Мистер Дамур был, кроме того, моим лучшим другом. Он не заслужил такой смерти… — В глазах Саида стояли слезы.

Мне известна высокая репутация мистера Дамура, но я тем не менее не уверен…

— Полиция ничего не нашла, Мозес, — заговорил Терзи. — Вы знаете, как это бывает. Мы имеем дело с весьма спаянной группой людей. Полиция не может проникнуть в их ряды.

— А почему вы думаете, что я смогу?

— Попытайтесь. — Он улыбнулся. — Вы принадлежите к этой группе по рождению.

— К "Эскадрону защиты евреев"?

— Перестаньте, Мозес, не заводитесь. Я совсем не это имел в виду. Я знаю, что вы не разделяете их взглядов. Мы навели о вас справки… иначе вы бы здесь не сидели, согласны? — Он похлопал меня по плечу и подмигнул. Затем нахмурился: — Вы знаете, что сделали потом эти негодяи? Следующей ночью они пробрались во двор его дома и намалевали на стене: "Возмездие за ларнакские жертвы. Смерть арабским террористам и всем другим фашиствующим антисемитским свиньям!"

Я кивнул:

— Я видел снимки в газетах.

Шанталь тоже их видела. О чем она мне и напомнила, когда я закончил свой рассказ об этом разговоре.

— И как же ты собираешься сделать это? — спросила она.

— Что это?

— Пробраться в "Эскадрон защиты евреев".

— Понятия не имею. Я не был в синагоге с детства.

II
На следующий день я позвонил по телефону и услышал:

— "Шалом"[3]. Говорит представительство "Эскадрона защиты евреев". Продиктуйте свое имя и номер телефона, и мы перезвоним вам в самое ближайшее время. Шалом".

Я продиктовал свой номер и назвался Майком Гринспэном.

Пять минут спустя мне позвонил человек по имени Хауэрд Мельник. Я тут же вспомнил его. Полтора месяца назад я видел интервью с ним по телевизору. Он говорил репортерам, что "Эскадрон защиты евреев" не имеет никакого отношения к убийству Джозефа Дамура, но, разумеется, приветствует законные меры защиты в войне, ведущейся против международного терроризма.

Я сказал Мельнику, что работал в аэрокосмической фирме в Сиэтле, но сейчас остался без работы и хотел бы поближе познакомиться с их организацией, а может быть, и вступить в нее. Он продиктовал уже знакомый мне адрес.

Через десять минут я был на Фэрфакс-авеню в еврейском квартале Лос-Анджелеса.

Мельник с сигарой в зубах поджидал меня у входа в здание. Неподалеку околачивались двое молодых людей в ермолках. На стене красовалось объявление двухмесячной давности о выступлениях их международного лидера, печально известного рабби Иуды Липски.

— Вы Гринспэн? — спросил Мельник.

— Угу. Это я.

— Вот что я вам скажу, Гринспэн, — сказал Мельник. — Мы обычно не берем людей с улицы. Вы должны доказать нам свою лояльность. Почему я, например, должен верить, что вы из Сиэтла?

— У меня бумаги есть.

— Бумаги легко подделать… Вы знаете кого-нибудь из тамошней еврейской общины?

— Из людей надежных — никого.

— Ха-ха. Понятно.

— Потому-то я и хочу перебраться в Лос-Анджелес. Быть поближе к своим.

— А почему бы вам не пойти дальше и не поехать в Израиль? Сейчас все туда едут.

— А я слышал, многие израильтяне уезжают сейчас оттуда в США.

— Ах, эти? Самолюбивые выродки, а то и просто уголовники… Пес с ними, а с вами-то все же как быть? — Он испытующе смотрел на меня. — Может, устроить вам проверку? Впрочем, вы не так уж и молоды. Сколько вам? Сорок? Судя по внешнему виду, вы, тем не менее, в неплохой форме. Хотите испытать себя в серьезном деле? На охране кладбища, например.

— На охране кладбища?

— Да. Хотите подежурить на еврейском кладбище в вос-точной части города и проследить, чтобы чиканос[4] не оскверняли могилы наших предков? Если вы думаете, что это пустяки, то ошибаетесь: многие надгробные камни загажены и покрыты ацтекскими надписями.

— Хорошо, я согласен.

— Подежурить на кладбище?

— А почему бы и нет?

— Вы уверены, что справитесь? — Он нахмурился, посасывая сигару. — Ладно. Но должен предупредить, что дело это весьма опасное. Там полно гангстеров, наркоманов, бродяг и прочей сволочи.

— Надеюсь, сумею постоять за себя.

— Рад слышать. Большинство евреев приходят к нам поплакать и постонать. Если вы умеете постоять за себя, то живо добьетесь успехов. А мы вам поможем. Верно, Иззи?

— Да, — сказал тот из молодых людей, что был пониже. — Мы с Моу как раз сегодня вечером туда собираемся. Вы за нами заедете или поедем на нашей машине?

Я задумался на секунду, пожал плечами.

— Я еще не знаю, как сложится мой день, поэтому…

— Прекрасно. У Моу есть старый розовый "шевроле", похожий на обычное такси. В нем достаточно места для собак.

— Собак?

— Да. Доберманов.

— Ого!

— Где вас ждать?

— В семь вечера у ресторана Кантера.

— В семь рано. Мы ездим туда позднее. Ближе к полуночи.

— Хорошо, я подожду вас.

Я возвращался к себе с чувством, будто побывал в туннелях городской канализации. В конторе меня ждала Шанталь. Перед ней на столе лежали старые газетные вырезки.

Ты знаешь, что Дамур собирался выставить свою кандидатуру на выборах в конгресс? — спросила она, продолжая просматривать вырезки. — Группа бизнесменов добивалась его выдвижения от демократической партии.

Я промолчал.

— Кроме того, — продолжала она, — незадолго до смерти он летал в Рим на международную конференцию, где встречался с представителями организации "Мир сегодня".

— Это израильские левые.

— А я и не знала, что у них есть левые. Кстати, ты успел прочитать биографическую справку о рабби Липски, которую я приготовила для тебя?

— Три раза, — соврал я.

Ничего особенного в справке я не нашел. Липски родился в Чикаго в религиозной еврейской семье в 1936 году. Получил религиозное образование. В школе был известен как отпетый хулиган. Прежде чем окончательно решиться стать раввином, пытался заниматься юриспруденцией и журналистикой. Был раввином во многих общинах, из двух был изгнан прихожанами за чересчур воинственные проповеди. После второго такого изгнания в 1964 году куда-то исчез на пять лет, а в 1969 году объявился в Нью-Йорке и основал "Эскадрон защиты евреев". В 1980 году переехал в Израиль. С 1983 года является членом кнессета израильского парламента.

III
— Мы сейчас в самом центре гнезда вонючих чиканос, — сказал Иззи, который на самом деле оказался Шерманом Горовицем. Я сидел на заднем сиденье его "шевроле" рядом с двумя тяжело дышащими доберманами. Машина неслась по Бруклин-авеню. У Моу в руках был мощный фонарик и автомат. Его настоящее имя было Ирвинг Горовиц. Так называемые Иззи и Моу оказались братьями.

— Останови машину! — Моу хлопнул брата по плечу, и тот резко затормозил. Моу посветил фонариком в лицо прохожего. Это был согбенный старик в дырявой соломенной шляпе. Старик испуганно закрыл глаза рукой и остановился. — Проверка. Тут их много болтается, этих вонючек с краской.

Машина тронулась, Иззи повернул за угол и припарковался у ворот кладбища. Мы быстро вышли из машины и сквозь дыру в заборе проскользнули внутрь.

— Здесь эти гады и пробираются, — сказал Моу.

Мы спрятались за зеленой изгородью. В ожидании прошло около часа. Наконец примерно полдюжины чиканос прошли по тропинке мимо нас и уселись на могиле Морриса и Эстер Шапиро.

Братья многозначительно переглянулись. У чиканос не было краскораспылителей — они, скорее всего, пришли на кладбище потрепаться и покурить травку. Я же спрашивал себя, во что я ввязался и какое все это имеет отношение к убийству Джозефа Дамура.

И тут один из чиканос заметил высунувшегося из кустов добермана. Подростки быстро вскочили на ноги и извлекли на свет божий все свое вооружение: два ножа, кастет и металлическую трубу. Братья тем временем решали — то ли бежать, то ли спустить собак. Пока они решали, один из доберманов выдернул поводок и бросился на подростков. В этот миг самый старший из чиканос вынул из-за пояса полицейский пистолет и выстрелил собаке в голову. Второй доберман, чувствительная душа, не дожидаясь нового выстрела, вырвался из дрожащих рук Моу и скрылся в ночи.

Все это произошло за какие-то две-три секунды — впрочем, этого времени было вполне достаточно, чтобы понять, с какими жалкими слюнтяями свела меня судьба и что моя жизнь оказалась в опасности. Я выскочил из своего укрытия, выбил пистолет из рук подростка, быстро подобрал его с земли и, держа всю группу на прицеле, стал кричать, чтобы незадачливые братья уносили ноги с кладбища. Мы все трое попятились, а отойдя от подростков метров на тридцать, развернулись и понеслись со скоростью, которой мог бы позавидовать оставшийся в живых доберман.

— Как это тебе удалось? — спросил Иззи срывающимся голосом, когда мы добрались до машины.

— Камбоджа, — ответил я. — Отборное подразделение "зеленых беретов".

— Ты был "зеленым беретом"?

В самих частях не служил, но однажды меня прикомандировали к ним на время. Вот тогда-то я кое-чему и научился у их инструкторов по рукопашному бою.

— После отъезда Горди, — сказал Моу, — нам как раз такого, как ты, и не хватает.

— Кто такой Горди?

Горди Голденберг. Он был нашим основным боевиком, пока не совершил алию, то есть эмигрировал в Израиль. Большая часть нашей группы уехала туда вслед за рабби Липски. Вот почему "Эскадрон защиты евреев" так мал сейчас.

— Значит, Горди умел постоять за себя?

— Еще бы, — сказал Иззи, — каратэ он владел, как бог. Все знал: бомбы, взрывные устройства, магнитные мины — все.

IV
В США Горди Голденберг жил со своей матерью Товой Голденберг, работавшей секретарем в синагоге "Шаарей Цедек", и отчимом Майклом Баумгартеном, безработным инженером, в доме 6400 по Дрексель-авеню, неподалеку от Фэрфакса. Его отец, страховой агент Хиршель Голденберг, который развелся с Товой по "религиозным мотивам" восемь лет тому назад, недавно умер. У Горди была сводная сестра Рашель, студентка первого курса лос-анджелесского колледжа. Сам Горди закончил среднюю школу в Фэрфаксе в 1984 году и полтора года проучился в колледже Санта-Моники, который так и бросил, не получив диплома механика?

Все это Шанталь выяснила на следующее утро буквально за час до того, как мы отправились в дом Голденбергов. Я же в то утро успел еще побывать и в полиции у Портлэнда Маккормика, тучного чернокожего человека, ведущего расследование по делу об убийстве Дамура. Мы были знакомы много лет, и, узнав, что я занимаюсь этим делом, он от души расхохотался.

Это же надо: арабы наняли еврея.

Я всегда старался держаться подальше от полиции, но на сей раз, учитывая возможный международный характер дела, сам пришел к ним. Словно угадывая мои мысли, Маккормик сказал:

— Это дело, конечно, не для частного детектива. Раз террористические мотивы не исключены, значит, ФБР обязательно ведет свое расследование.

— Пускай. У них и так порядочное досье на меня имеется.

— Догадываюсь. Итак, чем я могу быть тебе полезен, Уайн?

— Меня, конечно, интересует, как идет расследование, но ты мне этого все равно не скажешь, поэтому ответь, есть ли у вас что-нибудь на выкормыша "Эскадрона защиты евреев" Горди Голденберга?

— Откуда тебе известно это имя?

— Этого уж я тебе не скажу. У меня тоже есть свои секреты. Но. уверяю, информация получена совершенно законным образом.

— Сам ты мне ничего не говоришь, но от меня ожидаешь получить информацию. Очень мило.

— Ну ладно. Предположим, что я сам связался с "Эскадроном защиты евреев".

— Счастливчик. А ты знаешь, что Голденберг эмигрировал в Израиль?

— Я знаю и то, что он хорошо владеет приемами рукопашного боя и подрывным делом.

— Что еще?

— Да, пожалуй, и все.

— Похоже, арабы зря деньги на тебя тратят.

— Чем богаты…

Маккормик нахмурился.

— Мы и сами немногим больше тебя знаем.

— ФБР, я смотрю, не очень-то с вами считается. Они по-прежнему принимают вас за людей второго сорта.

Маккормик улыбнулся.

— Мы и сами кое на что способны. Мы занимались Голденбергом и всеми его друзьями из "эскадрона". Впрочем, здесь их осталось совсем немного. Не больше десятка. Да и в Нью-Йорке их сейчас негусто. Большинство смылись в Израиль вслед за рабби Липски… А что касается Голденберга… — Он откинулся на спинку стула и сложил руки на груди. — В десять часов вечера накануне убийства он патру-пировал на Фэрфакс-авеню с несколькими друзьями. Он этим и раньше занимался почти каждый вечер. До этого он торчал в религиозной школе — ешиве, так вы ее, кажется, называете? — до шести вечера. По его словам, с шести до десяти он готовился к занятиям, но свидетелей этому нет, и где он готовился, он не говорит. В то утро, когда произошло убийство, он был на борту самолета, летевшего в Тель-Авив.

— Вы знаете, где он сейчас? У вас есть связь с израильскими властями?

— У нас нет. У ФБР наверняка есть.

— И как израильтяне? Помогают?

— Думаю, что да. Неужели ты считаешь, что израильское правительство будет укрывать у себя еврея-эмигранта, который убил араба в США? Израильтяне — ребята крепкие. "Моссад"[5] даже своих убивает…

— Что "Моссад" делает?

— Не притворяйся. Примеров много. Например, сразу после образования Израиля премьер-министр… как его звали?.. Бен-Гурион… приказал поджечь судно с оружием и убить пятнадцать своих людей, чтобы держать в руках собственных еврейских террористов.

Я вспоминал эту беседу, когда мы с Шанталь шли к дому супругов Голденберг. Мы позвонили в дверь достаточно неопрятного строения. Открыла девушка в джинсах и розовой блузке.

— Привет, — поздоровалась Шанталь и сразу же выпалила заранее заготовленные фразы: — Ты, должно быть, Рашель. Меня зовут Этель Шварц, а это мой муж Эдвард. Мы — друзья Горди из синагоги "Бейт Ам".

— Ах, друзья Горди, — оживилась Рашель.

— Видите ли… — Я откашлялся. — Мы на пару недель уезжаем в Израиль, а Горди просил нас заглянуть к нему непременно.

Рашель потупилась.

— Зайдите, пожалуйста, в дом.

Мы зашли в маленькую комнату, заставленную самой причудливой мебелью.

— Садитесь. Чувствуйте себя как дома, — сказала Рашель. — Значит, вы друзья Горди?

— Да. И мы хотели бы знать, где мы сможем найти его в Израиле.

— Я не знаю, могу ли я…

— Он говорил, что адрес мы сможем получить у вас.

В этот момент открылась дверь, и в комнату вошли мать и отчим Рашели. Рашель встала.

— Это мистер и миссис…

— Шварц, — подсказал я, вставая.

— Они — друзья Горди.

— Здравствуйте. — Я протянул руку мужчине, а потом и женщине. Мать Рашели руки своей не подала.

— Мама не здоровается за руку с мужчинами. Она свято соблюдает все религиозные обычаи.

— Простите, — пробормотал я, пряча руку в карман. — Миссис Голденберг сухо улыбнулась мне.

— Друг Горди не должен забывать таких вещей. Друг Горди по имени Шварц такого забыть не может.

Шварцы собираются в Израиль, — пояснила Рашель. — И хотели бы повидать там Горди.

— Повидать Горди? — переспросила мать. — А, собственно, зачем он вам нужен?

— Да просто так, — начал я, подталкивая Шанталь к выходу. — Поговорить об Израиле, земле обетованной… Спасибо. Всего доброго… — Я открыл дверь, и мы с Шанталь поспешно ретировались.

V
— Рабби Иуда Липски? Если бы я встретила этого подонка, то собственными руками свернула бы ему шею.

— С вашим артритом, Соня, это было бы нелегко.

— Значит, ты едешь в Израиль?

Я кивнул. Мы ужинали с тетей Соней в ресторане Кантера.

— Надеюсь, ты там не станешь правоверным евреем.

— Об этом можешь не беспокоиться, — сказал я.

— Не задирай носа. Две самые опасные болезни этой страны — атеизм и СПИД. Не обижайся, но с возрастом люди становятся паникерами и хватаются за самые простые ответы. А проще религии, как ты понимаешь, нет ничего.

— Знаю, знаю, опиум для народа.

— Не юродствуй…

— Пока меня не будет… помогай Шанталь… и не забывай моих мальчишек.

— Хорошо, не беспокойся.

— А теперь мне пора. Мне еще предстоит деловое свидание с Хауэрдом Мельником.

— С этой грязной свиньей из "Эскадрона защиты евреев"?

— В Иерусалиме я обязательно помолюсь за тебя у Стены плача.

— Только попробуй.

Я поцеловал ее и ушел.

Заказав билеты на самолет, я пошел попрощаться с моими детьми. Моя бывшая жена Сюзанна и двое сыновей пожелали мне приятного путешествия. Затем я отправился к Мельнику. Он жил на втором этаже здания, в котором помещалась контора "Эскадрона защиты евреев".

— А, это вы, Гринспэн. Познакомьтесь с моим другом Сапирштейном. — Он махнул рукой в сторону плотного блондина в клетчатой рубашке, стоявшего у стены. — А это Гринспэн, герой кладбищенских битв. Надо было видеть его ночью. Голыми руками разогнал дюжину мексиканских вонючек! Титан!

— Вот как? — холодные глаза Сапирштейна смотрели на меня изучающе.

— Это преувеличение. Их было всего полдюжины, я сбил с ног одного и убежал.

— Ладно, ладно, не скромничайте. В жизни не так уж часто приходится чем-то по-настоящему гордиться. Ну что, готовы продолжать ночные дежурства?

— Нет, Хауэрд, у меня теперь другие планы. Вы же знаете, что я сейчас без работы.

— Конечно, конечно. — Мельник повернулся к Сапирштейну. — Антисемиты в Сиэтле выгнали Гринспэна с работы.

— Я решил воспользоваться этим обстоятельством, чтобы наконец исполнить давно задуманное… уехать в Израиль, — сказал я.

— Нет, нет, хватит. Мне надоело, что все приличные люди, вступающие в организацию, уезжают в Израиль.

— Вы можете дать мне письмо к рабби Липски?

— Рабби Липски? — Мельник опустил на стол бутылку с вином, которую держал в руке. — Не думаю. Да вам это и не поможет.

— Это почему же?

— Ну, хотя бы потому, что у меня есть серьезные расхождения с Иудой.

— Интересно, какие же?

— Вот это как раз и неинтересно… Но не переживайте. Иуду Липски в Израиле найти нетрудно. В Иерусалиме отправляйтесь прямехонько в его штаб-квартиру — в Институт предотвращения нового геноцида. Я уверен, что вы с ним поладите.

— В какой фирме, Гринспэн, вы работали в Сиэтле? — спросил Сапирштейн.

— Я работал не в частном секторе.

— Видите ли, нам, возможно, удалось бы начать в суде дело о дискриминации по расовым мотивам.

— Не стоит. Черт с ними.

— Что ж, вам виднее.

Сапирштейн изучающе смотрел на меня. Точно так же он смотрел из окна мне в спину, когда пять минут спустя я шел из подъезда к своей машине.

Когда мы ночью лежали с Шанталь в постели, она спросила, почему я такой грустный.

— Меня пугает это путешествие.

— Путешествие на землю предков? — Она иронично вскинула брови. — Оно должно тебя радовать.

— Ты знаешь, что я объездил весь мир: Париж, Рим, Токио… десятки стран. Но, видимо, неспроста я избегал Израиль.

— Почему?

— Не знаю, — ответил я, пожав плечами.

VI
В Иерусалим я прилетел еле живой после тяжелейшего восемнадцатичасового воздушного путешествия. Самолет был забит до отказа. Пятьдесят адвентистов седьмого дня пели в дороге религиозные гимны каждые полчаса. Мусульмане стоя молились в проходах и возносили хвалу всевышнему. Короче говоря, в таких условиях нормальному человеку было невозможно заснуть больше чем на двадцать минут.

Честно говоря, спать мне особенно и не хотелось. Всю дорогу я размышлял. У меня с собой было два паспорта — один, на имя Майкла Гринспэна, лежал в кармане пиджака (этот паспорт мне с потрясающей быстротой изготовили арабы), другой, мой настоящий, был для верности спрятан в чемодане. Мой план состоял в том, чтобы найти Горди Голденберга, втереться к нему в доверие и выяснить его роль в покушении.

Когда самолет наконец коснулся бетонной полосы аэропорта имени Бен-Гуриона, раздались аплодисменты, несколько пассажиров запели национальный гимн Израиля. В глазах у многих были слезы.

Позднее, стоя у окна своего номера в гостинице "Царь Давид" и глядя на освещенные прожекторами стены Старого города, я и сам пережил что-то, похожее на торжественную приподнятость. Но сил двинуться куда-нибудь из номера уже не было, и я заснул как убитый, даже не приняв душа.

На следующее утро я взял такси и отправился в Институт предотвращения нового геноцида. Институт помещался на тихой улочке Йеллин, за рынком Махане Иехуда, в маленьком каменном доме. Войдя внутрь, я сразу попал в небольшой музей современного антисемитизма; стены зала были оклеены газетными вырезками и листовками неонацистских партий и других подобных организаций. На столах лежали брошюры откровенно фашистского толка. По залу бродили немногочисленные туристы, у окна скучал немолодой тучный служитель. Я с улыбкой подошел к нему.

— Чем могу помочь? — спросил он с явным бруклинским акцентом.

— Меня зовут Майк Гринспэн. Я член "Эскадрона защиты евреев" из Лос-Анджелеса.

— Прекрасно. — Служитель постучал ногой по полу. — Но мы к "эскадрону" отношения не имеем. Здесь находится штаб-квартира партии Гевура, что означает "сила" на иврите. "Эскадрона защиты евреев" в Израиле нет. Это еврейское государство, во всяком случае, таким оно было задумано.

— Именно поэтому я сюда и приехал.

— Превосходно. — Он широко улыбнулся. — Я сам приехал сюда тринадцать лет назад и прикипел душой к этой земле. Продал свою транспортную фирму в Шиншед-бэй и переехал… Вы бывали в Шиншед-бэй?

— Бывал… К вам мне посоветовал зайти Хауэрд Мельник.

— Хауэрд Мельник? Так вы знакомы с Хауэрдом?

— Угу. Я знаком и с другими ребятами… с Сапирштейном, братьями Горовиц.

— С Иззи и Моу? Как их матушка поживает?

— Болеет.

— Скверно. Надо бы ее сюда привезти. Здешний климат очень полезен для здоровья… Так чем я могу вам помочь?

— Мне бы хотелось повидаться с рабби Липски, которого я всегда почитал как героя.

— Не только вы. Хотите прикоснуться к священной двери? — Он ухмыльнулся, трогая дверную ручку у себя за спиной. — Но сейчас его нет. Он уехал в Газу проводить демонстрацию. Какой-то палестинец из ООП[6] саданул ножом одного из наших на тамошнем рынке, а эти проститутки в правительстве пальцем не хотят пошевелить, чтобы хоть что-нибудь сделать… Но вечером он вернется. У него сегодня выступление в Старом городе… Послушайте. Меня зовут Ирв Гурвиц. Давайте встретимся в шесть вечера у Яффских ворот. Я провожу вас на митинг, где вы, возможно, и встретитесь с рабби.

— Большое спасибо.

— Скажите, ФБР вас там не очень донимало последние два месяца?

— Не больше чем всегда.

— А к кому-нибудь особенно не придирались?

— Да нет. Говорили со всеми — с Сапирштейном, Иззи и Моу, Хауэрдом, Горди Голденбергом.

— Горди?.. — Это имя, кажется, не произвело на него особого впечатления. Потом он понял: — A-а… Иисус бен Цви!

— Точно… Иисус бен Цви. — Я вовремя догадался, что речь идет о его nom de guerre[7].

— Я уже давно не слышал, чтобы его кто-нибудь так называл. Где, кстати, сейчас мальчишка?

— Я слышал, что он здесь, в Израиле.

— Да ну? Интересно. А я и не знал. — Гурвиц внимательно оглядел меня. — Я понятия не имею, чем вы занимались в Америке, но у нас здесь очень строгая организация. Мы постепенно приобретаем политическую власть. Рабби уже в кнессете. Так что никакой самодеятельности. Но если вы уверовали в американский индивидуализм и собираетесь полагаться только на себя, не забывайте, что демократию придумали не евреи. В самые славные дни нашей истории нами правили цари! — Он подмигнул и похлопал меня по спине. — Гринспэн? Майк Гринспэн. Я ведь точно запомнил? Ладно, до вечера.

До вечера было еще целых полдня, и, выйдя из института, я побрел маленькими улочками в восточном направлении и вскоре оказался в старом квартале среди лавчонок и мастерских. Больше всего меня поражало, что вокруг были почти одни только евреи, арабы попадались редко, да и то, как правило, с метлой или тяжелой тележкой. Я привык к тому, что евреи работают юристами, врачами, инженерами, а здесь они водили автобусы, служили солдатами и полицейскими, занимались самым простым трудом.

Меня также не покидало чувство, что за мной следят. Доказательств у меня не было, сработал профессиональный инстинкт.

По широкой Ханелевим я добрался до Старого города. Арабов вокруг становилось все больше. Я миновал Дамасские ворота и попал в Восточный Иерусалим. Среди шумного арабского говора надоедливых торговцев мне становилось все более не по себе. Я вернулся в еврейские кварталы. Свернув за угол и пройдя под старинной аркой, я неожиданно оказался перед Западной стеной — главной святыней моего народа.

Армейский патруль проверял всех паломников — искали бомбы и другие взрывные устройства. Ожидая своей очереди, я смотрел на грандиозную стену, сложенную из громадных четырехугольных камней. Вдруг откуда-то сзади послышался голос:

— Мозес… Мозес Уайн! Ты ли это?

Обернувшись, я увидел человека средних лет с бородой и седыми пейсами, в котором с трудом узнал своего старинного друга.

— Макс? Макс Хирш! Господи…

— Не произноси здесь имени Христа, Уайн, если не хочешь неприятностей.

Я засмеялся.

— Тебя просто не узнать…

— Да и тебя тоже.

— Помнишь ресторанчик, который ты когда-то держал в Беркли?

— Как же, как же… Помню, как ты однажды пришел часа в два ночи, уже после закрытия… у тебя родился ребенок…

— И ты мне приготовил спагетти с ветчиной…

— А ты попросил меня быть твоим кумом. Как сейчас твой сын?

— Прекрасно… А потом тебя, кажется, арестовали.

— За то что вломился в лабораторию Эдварда Теллера[8] в три часа ночи. Сейчас в это верится с трудом. — Он покачал головой. — А как твои дела? Я слышал, ты стал частным детективом? Здесь, я надеюсь, ты не по делам?

Я колебался.

— Нет, просто путешествую.

— Каждый должен увидеть Западную стену храма хотя бы раз в жизни. Иди за мной. — Он провел меня за ограждение, протянул мне бумажную ермолку и сказал, что-то на иврите белобородому старику, который подошел ко мне с просьбой о пожертвовании.

— Ты сильно изменился, — сказал я.

— Это еще слабо сказано. Стал другим человеком. Я ведь чуть не погиб. Но что-то хранило меня.

— Не понимаю.

— Странная история. Началось все в Бруклине, а закончилось в Ливии…

— В Ливии? Прости, пожалуйста, но что занесло тебя в Ливию?

— После Беркли я отправился в Нью-Йорк. Поработал немного учителем, потом меня выгнали. Решил отправиться с другом в Европу. Когда кончились деньги, мы занялись наркотиками. После нескольких удачных сделок стали летать в Северную Африку. У нас было все — деньги, девочки… чего душе угодно. У меня в Триполи завелся знакомый, брат правительственного чиновника, близкого к Каддафи. Короче говоря, мы потеряли всякую осторожность и однажды нас поймали в Бенгази с крупным грузом наркотиков и бросили в тюрьму. Условия там были ужасные, я тебе передать не могу — грязь, антисанитария, издевательства, извращенцы всех мастей. Я много болел, а однажды попытался даже наложить на себя руки. На мое счастье, в тюрьме я познакомился с израильтянином, выходцем из Румынии. До сего дня я не знаю, как он попал туда. Но он изучал каббалу[9] и увлек меня этим. Этот человек и стал моим первым наставником. Как-то ночью, рассказывая мне о рабби Нахмане из Вроцлава, он вдруг сказал, что дверь камеры не заперта и что я могу бежать. И, представь себе, дверь камеры действительно оказалась незапертой, и я бежал. — Он поднял на меня глаза. — Ты мне, конечно, не веришь и наверняка решил, что твой старый друг Макс свихнулся на почве религиозного фанатизма. Ладно, не верь, но тогда, а это было тринадцать лет назад, я приехал сюда и начал учиться в ешиве. А теперь вот преподаю… Слушай, что ты делаешь завтра вечером? Не забудь, это суббота. А если в субботу тебе в Иерусалиме некуда податься, то ты конченый человек.

— Значит, я конченый человек.

— Решено. Ты приходишь ко мне. Я познакомлю тебя с семьей и друзьями. Я хочу послушать о твоей работе. Никогда в жизни еще не встречался с частным детективом.

VII
— Чего мы добились, если, пережив гитлеровскую бойню, стали пугливыми тенями на собственной земле? Чего мы достигли, если, покинув гетто Багдада и Дамаска, мы погибаем в своей собственной стране от прежних угнетателей? Что мы завоевали, если, возвратив себе Иерусалим, позволяем исламскому трону попирать священную гору Мориа? Право называть себя гуманистами… демократами! — Он выкрикивал эти слова на английском и на иврите, усиленные громкоговорителями ругательства отражались от скал горы Сион. — Какие еще унижения от арабов мы должны терпеть? Может, мы хотим, чтобы их стало в Иудее больше, чем нас? В Галилее их уже больше. Арабские женщины рожают детей, а еврейские делают аборты! Может, мы дожидаемся, чтобы арабы получили большинство в кнессете, а один из них стал министром внутренних дел или обороны? Нас постигнет беда, если мы не прогоним прочь арабских шакалов… Вон!.. Вон!.. Вон из нашей страны!

Липски поднял руки, и толпа ответила ему ревом. Двое телохранителей заботливо укрыли Липски плащом и помогли сойти с возвышения. Вскоре он оказался метрах в пятнадцати от того места, где я стоял с Ирвом Гурвицем. Гурвиц взял меня за руку и повел к раввину. Черные глаза Липски с пытливым интересом смотрели на собеседника из глубоких глазниц.

Гурвиц сказал:

— Иуда, это Майк Гринспэн… Я говорил тебе о нем. Из Лос-Анджелеса.

— Ясно. А где репортер из "Палестиниан пост"?

— Он сегодня не пришел, Иуда.

— Конечно… Разве он придет? Их, видите ли, интересуют только крупнейшие события. Ясир Арафат появляется на первых полосах после каждого своего чиха, а если бы меня избрали премьер-министром Израиля, то они и такой факт постарались бы замолчать.

— Стоит ли об этом беспокоиться? — сказал я. — Через сотню лет каждый город этой страны назовет одну из улиц вашим именем. А гражданские политики типа Переса или Шамира в лучшем случае удостоятся упоминания в сносках книг по истории.

Липски метнул на меня взгляд.

— А-а-а… льстец.

— Что вы?! Я действительно так думаю.

— Берегись льстецов, особенно умных. Как долго вы состоите в лос-анджелесском отделении "Эскадрона защиты евреев"?

— Недолго.

Мы подошли к микроавтобусу, один из телохранителей открыл дверцу. Липски резко повернулся ко мне.

— Я слышал, вы дружите с Иисусом бен Цви.

— Нет. Я с ним не дружу. Мы даже не знакомы.

— Зачем же вы его разыскивали?

— Я знаком с его сестрой, и она, узнав, что я собираюсь в Израиль, просила найти своего брата.

— А зачем вы приехали сюда?

— Обдумываю возможность переехать сюда жить.

Липски продолжал сверлить меня взглядом.

— Покажите мне ваше удостоверение.

— Пожалуйста. — Я полез в карман.

— Впрочем, не надо. Это не допрос.

Он жестом пригласил меня в машину, и мы поехали. Потом вышли, миновали Навозные ворота и оказались с восточной стороны Стены плача. Справа над нами возвышалась мечеть Омара и вырисовывался купол мечети аль-Акса. Внизу, у подножия горы Мориа, шли археологические раскопки. "Зачем он взял меня с собой?" — думал я. Единственное правдоподобное объяснение состояло в том, что вожди нуждаются во все новых учениках и последователях.

Вскоре мы подошли к маленькой, обитой железом двери. Липски постучал. Кто-то осмотрел нас через глазок, и дверь открылась. Мы оказались внутри трехэтажного здания, среди смуглых бородатых мужчин в черных шляпах, белых рубашках и с молитвенниками в руках.

— Где мы? — спросил я Ирва.

— В ешиве "Торат коханим".

Липски повернулся ко мне.

— Где вы остановились?

— В гостинице.

— Это, должно быть, дорого. Вы можете остаться здесь, если хотите. Вас здесь к тому же еще и многому научат. А мне пора. Рад был познакомиться с вами, Гринспэн. Надеюсь, вам понравится Израиль, и вы окончательно решите совершить алию. Большинство американских евреев привыкли к комфорту и, познакомившись с нашими условиями, забывают о своих благих намерениях. Шалом.

— Шалом.

Проводив Липски, который пробыл в ешиве совсем недолго, и попрощавшись с Ирвом, я тоже ушел. Выйдя на улицу, осторожно обошел здание, но ничего подозрительного не заметил. В гостиницу я вернулся в два часа ночи и не раздеваясь упал на кровать замертво.

Проснулся я от какого-то странного шума. В комнате было светло. В прихожей над моим чемоданом склонился худой высокий человек с черными курчавыми волосами. Я резко вскочил на ноги. В руке у непрошеного гостя сверкнул нож.

— Что вы здесь делаете, мистер Уайн? — спросил он скрипучим голосом.

— Это я вас должен спросить, что вы здесь делаете. Откуда вам известно мое имя?

— Оно, как у всех людей, записано в вашем паспорте. — Незнакомец вытащил мой настоящий паспорт из своего кармана. Фальшивый по-прежнему лежал в заднем кармане моих брюк.

— Отдайте-ка мне мои документы. — Я сделал шаг в его сторону.

Он угрожающе поднял нож.

— Что вы делаете в Израиле?

— Путешествую. Вчера почти весь день провел у Стены плача. Сегодня собираюсь в Музей жертв геноцида.

— Отвечайте правду. Что вы делаете в Израиле?

— Послушайте, я одинокий еврей, который никогда не был на земле обетованной. Чего же странного в том…

— Не врите. — Он двинулся ко мне, я отступил назад. — Вчера вас видели вместе с рабби Липски, вы входили в ешиву "Торат коханим".

— Мне нравится Липски. Это прирожденный лидер…

— Вранье! — Он с силой ударил меня свободной рукой по лицу. Я едва устоял на ногах.

В этот момент в дверь постучали.

— А вот и завтрак, — обрадовался я.

— Скажите, чтобы она убиралась к черту.

— Сами скажите.

Как только он повернулся к двери, я стремглав бросился в ванную и дернул за сигнальный шнур. Из зеркала на меня смотрело заспанное лицо с большим кровоподтеком у левого глаза. Из коридора донесся звук шагов убегавшего человека.

Через сорок пять минут я выписался из гостиницы "Царь Давид". Администратор покосился на мой заплывший глаз.

— В ванной поскользнулся, — объяснил я.

Оставив чемодан у портье, я выбрался на улицу через черный ход и оказался на одной из боковых улочек недалеко от гробницы Ирода. Хотя уже рассвело, вокруг было на удивление тихо. И тут я все вспомнил. Усмехнувшись, я повернул в сторону Старого города. По субботам не должны работать даже частные детективы.

VIII
Макс Хирш жил на Мисгав Ладач, одной из старых улиц еврейского квартала, восстановленных после шестидневной войны. Была пятница — канун субботы. Магазины закрывались, мужчины в чистых белых сорочках и ермолках расходились по домам в сопровождении жен и детей. В тенниске и потрепанных джинсах я выглядел здесь, на своей исторической родине, белой вороной.

Макс тоже был одет в праздничный наряд с белой ермолкой.

— Входи, входи. Все сегодня вовремя. Что это у тебя с глазом? Ты вроде говорил, что приехал сюда отдыхать, а не работать.

— Моя работа тут ни при чем.

Точно? Имей в виду, что в субботу запрещены все виды деятельности. Ни сажать деревья, ни строить, ни сочинять симфонии, ни выслеживать преступников — ничего… Пошли, я познакомлю тебя с моими друзьями. Мы как раз обсуждали онтологическое доказательство существования бога.

— Онтологическое доказательство? — переспросил я. — Я никогда этого не понимал, даже в колледже.

— Бертран Рассел тоже. — Макс открыл дверь в соседнюю комнату. Гости — три женщины и мужчина — уже сидели за длинным столом у камина. Хирш представил первым мужчину: Шимон Делеон, раввин, проповедующий в тюрьмах. Все женщины были американками — Дебора Шац, юрист из Нью-Йорка, Чайя Брача, красотка из Колорадо, и Бренда Вайнтрауб, театральный агент из Лос-Анджелеса.

— Мой старый друг — Мозес Уайн, работает частным детективом, — представил меня Макс, протягивая ермолку, которую я послушно надел, прежде чем сесть за стол.

— Бог — это самое великое и совершенное существо, — сказала Дебора Шац.

— Возразить трудно, — сказал Макс. — Но мне в этом определении недостает страсти… веры. В глубине души я знаю, что бог существует, но если бы мне нужны были доказательства, то я бы предпочел нравственные.

В комнату вошла жена Макса, которую звали Ли, с четырьмя детьми. Видимо, солнце клонилось к закату, поскольку в руках она несла свечи. Женщины встали из-за стола, покрывая головы платками и зажигая свечи. Потом все прочитали молитву. Макс благословил своих детей. Мне, уже давно не принимавшему участия в религиозных ритуалах, стало не по себе. Я начал исподтишка разглядывать Чайю Брача. При свечах она выглядела еще привлекательнее.

После ужина Ли принесла бутылку виски, мужчины и Бренда Вайнтрауб начали пить.

— Я знаю, что надо сделать. Сегодня мы обязательно должны сходить к главе хасидов Ребе Ареле.

— Да, Макс, пожалуйста, своди нас туда, — сказала Бренда Вайнтрауб. — Я уже давно хотела побывать у него.

— Но тебе придется сидеть в женском отделении.

— В женском так в женском, — сказала Бренда и повернулась к Чайе: — Ты пойдешь с нами?

— Пойду.

Через полчаса Макс, Чайя, Бренда и я шли через Старый город к Меашеариму, оплоту хасидизма[10].

— Кто этот Ребе Ареле? — спросил я по дороге у Макса.

— Один из лидеров местных ультраортодоксов. Они не говорят на иврите, поскольку он слишком священен, и не признают государства Израиль, потому что в Торе[11] сказано, что до прихода мессии еврейского государства не будет.

Мы подошли к обшарпанному трехэтажному зданию. Женщины скрылись в боковой двери.

— Она тебе нравится.

— Кто?

— Чайя. Я заметил, как ты смотрел на нее за ужином… Может, мы вас поженим?

— Перестань.

— А почему бы и нет? Она еще молода, здорова, вполне способна нарожать тебе кучу детей. Ты ведь разведен, насколько я помню?

— Да, уже двенадцать лет.

— Так что же?

— Не особенно верю в договорные браки.

— Да уж, конечно. У нас, у каждого, такие громадные удачи в романтической любви! Пожалуй, жениться все же лучше на трезвую голову.

Мы вошли в центральный портал.

На лавках сидела добрая тысяча бородатых людей. На задних скамейках потеснились и дали нам место. Далеко впереди я заметил маленького худенького старичка с белоснежной бородой. Все внимательно вслушивались в его тихую неторопливую речь на идише.

— Что он говорит? — спросил я.

— Он пересказывает учение каббалы о создании мира.

Я перевел взгляд с белобородого старичка на Макса.

— И ты веришь во все это?

— Я верю во все и в ничего…

Неожиданно Ребе Ареле зашептал в микрофон с утроенной энергией.

— Что это с ним?

— Он говорит о главном парадоксе. Когда мир более всего нуждается в починке, тогда и появляется самая большая надежда. Теперь, когда светский мир дошел до последнего предела — когда он погряз в наркотиках, поражен СПИДом, находится под угрозой ядерного уничтожения, — именно теперь и следует ожидать мессию.

Хасиды прокричали что-то в унисон.

— Они хотят видеть мессию тотчас же, — объяснил Макс.

Ребе сел. Хасиды встали и начали петь. Мы с трудом выбрались на улицу.

— Тебе нужна помощь. Сначала надо найти тебе жилье.

— Сам как-нибудь справлюсь.

— Нет, нет. В гостиницах, как ты сам убедился, ты себя не можешь чувствовать в безопасности… И, кроме того, если ты поселишься в ешиве, то узнаешь для себя много нового.

— А вдруг это поможет мне найти Иисуса бен Цви?

Макс нахмурился.

— Я думал, ты понял, что в субботу работать нельзя.

— Даже думать нельзя?

— Думать? Ну… на этот счет есть несколько точек зрения… Но на кого же ты работаешь? Кому понадобился Иисус бен Цви?

Я вымучил улыбку.

— Теперь уже ты нарушаешь правила.

— Согласен. Я не ангел, Мозес. И я любопытен… Так кому понадобился Иисус?

Из боковой двери вышли Бренда Вайнтрауб и Чайя.

Макс ждал моего ответа.

— Ты же знаешь, — сказал я, — психиатры, раввины и частные детективы никогда не открывают имен своих клиентов.

IX
На следующее утро я проснулся под говор незнакомых людей. Было начало седьмого. Я сел на койке, выглянул в окно и все вспомнил. Снаружи на сером здании красовалась вывеска: "Бейт Мидраш — Дом учения" на английском и на иврите. Прошлым вечером Макс привел меня сюда и попросил разбудить главного распорядителя. Мне дали простыню, одеяло и отвели в общую спальню.

Приведя себя в порядок, я решил разыскать ешиву "Торат коханим", в которую меня приводил Липски, и попытаться выяснить, зачем он туда приезжал.

Когда я минут через двадцать нашел в Старом городе нужную мне ешиву, там все были уже на ногах, несмотря на ранний час: мужчины молились, женщины возились с детьми. Заглядывая в комнаты в поисках знакомых лиц, на втором этаже я наткнулся на девушку лет девятнадцати, лежавшую на полу со связанными руками и ногами.

— Нет, нет, нет, — закричала она в ужасе, заметив меня. — Оставьте меня в покое. Я же сказала вам, что брошу его.

— Успокойся. Все в порядке.

Тут ей стало ясно, что она приняла меня за кого-то другого.

— Судя по произношению, вы американец? Значит, мы земляки?

Я развязал ее.

— Земляки. Как ты здесь оказалась?

— Меня сюда привели силой.

— Кто?

— Я их не знаю. Вы можете меня вывести отсюда? Я хочу немедленно улететь из этой страны.

Я накинул ей на плечи свою куртку и вывел на улицу.

— Большое спасибо, — сказала она. — Я даже не знаю, где мы находимся.

— Иди вперед и не оглядывайся, пока мы не уйдем отсюда подальше. И расскажи, что же с тобой произошло.

— Во дворе Еврейского университета ко мне подошли трое, посадили в машину, увезли куда-то за город, а потом привезли сюда… Между прочим, ужасно хочется есть. А у них в субботу все рестораны закрыты.

— Ничего, пойдем к арабам. — И я показал рукой на небольшое кафе с вывеской "Абу Мустафа".

Мы забрались поглубже внутрь, заказали еду, и, пока пили кофе, я рассмотрел ее по-настоящему. Достаточно невзрачная блондинка, привлекательными в ней были только молодость и непосредственность.

— Я как-то пошла на митинг организации "Мир сегодня", — продолжала она. — Говорилось что-то о незаконных арестах арабов. Ко мне подошел парень. Очень симпатичный, кареглазый. Сказал, что его зовут Ицхак. Пригласил на кофе. Потом мы с ним еще раза два встретились. Потом пошли в кино, смотрели израильский фильм об оккупации Ливана, где много говорилось о палестинцах. После кино он признался, что обманул меня, на самом деле его зовут Фуад и он палестинский араб. — Она пожала плечами. — Что я могла на это ответить? Не бежать же от него! Я же не расистка. В Израиле жить ни за что не останусь. Короче говоря, мы продолжали встречаться. Вскоре стали спать вместе.

— И что было дальше?

— Однажды к нам подошли трое парней в ермолках — один из них здоровый, светловолосый, они звали его Озия, потащили меня в свою машину и стали кричать, зачем я хожу под руку с арабом.

— А Фуад?

— Ничего… Ушел.

В этот момент я почувствовал, что кто-то следит за нами. Оглянувшись, я заметил на другой стороне улицы темнокожего черноволосого человека со шрамом под ухом. Опираясь на тележку зеленщика, он курил с праздным видом.

— Не поворачивайся. Продолжай говорить как ни в чем не бывало. За нами, кажется, следят, — сказал я своей спутнице.

— О, боже, — с испугом выдохнула она. — Когда все это кончится?

— Не бойся. Послушай, а как тебя зовут?

— Эллен. Эллен Гринспэн…

Я рассмеялся.

— Что смешного в моем имени? Самое обычное…

— Замечательное имя и замечательная фамилия… Подожди меня здесь. — Я нырнул под стол и под удивленным взглядом хозяина прокрался к выходу. Заметив мое исчезновение, наблюдатель завертел головой из стороны в сторону и вдруг бросился в ближайший переулок. Я помчался за ним. Лавируя между прохожими, я почти догнал его у Стены плача. Пробежав еще квартал, он предъявил какой-то документ служителю в темно-зеленой форме и скрылся под громадной аркой ворот.

Я вытащил свой американский паспорт и сунул его под нос тому же служителю. Покачав головой, он загородил мне дорогу.

— Вам надлежит проходить через ворота Маграби или Железные.

— Это почему же?

— Вы не мусульманин. Здесь могут проходить только мусульмане.

— А кто так решил?

— Мы — мусульманская религиозная полиция.

Я пошел через Железные ворота. Чтобы добраться до них, мне потребовалось минут пять — семь. Как только я вышел на громадную площадь величиной с два футбольных поля, ко мне подошли два араба в платках-куффийях, наперебой предлагая услуги и открытки. Прямо передо мной были мечети Омара и аль-Акса. Я понял, чтo нахожусь на вершине горы Мориа.

Человека, который следил за мной, нигде не было видно.

Я вошел в мечеть Омара. В громадном восьмиугольном здании немолодая женщина, обращаясь к группе английских туристов, говорила:

— Некоторые называют этот краеугольный камень самым святым местом на земле. Евреи считают, что на этом месте была святая святых Соломонова храма. Мусульмане видят в этом камне ту скалу, с которой Магомет на крылатом коне взлетел на небеса.

Она показала рукой на гранитный валун, торчащий из земли у подножия лестницы. В нескольких местах камень был отполирован многими поколениями паломников, тешившими себя надеждой, что, прикасаясь к этому камню, они общаются с богом.

Тут я заметил человека, следившего за мной в кафе. Он тоже заметил меня и побежал. Я было ринулся за ним, но вдруг за моей спиной раздался отчаянный вопль. Обернувшись, я увидел еврея с ножом в животе. Изо рта у него хлестала кровь. Я подошел к убитому. Это был раввин Делеон, с которым я познакомился у Макса накануне вечером.

X
— Это не запрещается. Евреи столетиями молились в мечетях.

— Ты хочешь сказать, что Делеон пришел в мечеть Омара помолиться?

— Вполне возможно. Иногда религиозные евреи приходят туда по субботам, чтобы быть поближе к старому храму. — В глазах у Макса стояли слезы. Его дети играли во дворе неподалеку.

— Послушай, за мной следил какой-то араб. Потом я сам сел ему на хвост, и он привел меня к Краеугольному камню, где убили Делеона. Не думаю, что это случайное совпадение.

— Неисповедимы пути господни. Зачем араб следил за тобой?

— Не знаю.

— И не догадываешься? Ты ведь знаешь, на кого работаешь.

У меня по спине пробежал холодок.

— Что значит хозрим тешува? Это были последние слова Делеона, если, конечно, не считать совсем уж невнятного выдоха, похожего на слово "ницуцот".

— Хозрим тешува — это раскаивающиеся. Он, как ты помнишь, проповедовал среди преступников и возвращал их богу.

— Может, его смерть как-то связана с ними?

— В мечети Омара? Три дня в неделю он проводил в старой тюрьме, и с ним там никогда ничего не случалось. А что касается ницуцот, то он, вероятно, имел в виду "божественные искры" из каббалы, которые являются, мол, напоминанием о прежнем присутствии бога на Земле.

— Те самые, с помощью которых мы должны исправить мир и вернуть бога на Землю?

— Мозес, — сказал Макс, — если ты заглянешь в свою душу, то наверняка поймешь, кто следил за тобой.

Раздался пронзительный вой сирены.

— Полиция, — сказал Макс. — Араб убил еврея. Сейчас начнется. Рабби Липски будет здесь не позднее чем через час, а за ним примчится и куча телерепортеров из Тель-Авива. А сейчас извини. Здесь будет небезопасно, надо забрать детей домой. Увидимся завтра в ешиве.

Я стоял, слушая завывания сирен, и думал о словах Макса. В глубине души я знал, кто следил за мной. Я пошел искать телефон.


— Очень плохо слышно. Где ты?

— В гостинице "Царь Давид".

— А ты разве не выписался оттуда?

— Выписался. Я зашел только, чтобы позвонить. В субботу в городе очень трудно найти исправный телефон.

— Как ты?

— Со мной все в порядке. Но только что на моих глазах араб убил еврея в мечети Омара. В Старом городе облава… Послушай, Шанталь, свяжись с нашими арабскими друзьями Терзи и Саидом. У меня есть основания считать, что они посадили мне на хвост своего человека.

— Посадили тебе на хвост человека?! Зачем? Ты же на них работаешь.

— Не кричи.

— Как твои успехи?

— Не очень.

— Нашел рабби Липски?

— Я встречался с ним, но ничего выяснить не удалось. О Горди тоже ничего нового. Знаю только, что здесь его зо-нут Иисус бен Цви. И это пока все. Свяжись с Терзи и Саидом. Хорошо? Пока. Позвоню, как только смогу.

Я повесил трубку, вышел из отеля через черный ход, поймал такси с водителем-арабом и отправился в Еврейский университет в надежде разузнать что-нибудь о похитителях Эллен Гринспэн. Сама Эллен исчезла из кафе. Когда я вернулся туда из мечети Омара, ее не было.

Я вышел из машины около одного из студенческих кафе, взял апельсиновый сок и сел с беззаботным видом за свободный столик. Минут через пять ко мне подсели два молодых араба в клетчатых палестинских платках-куффийях.

— Кто-нибудь из вас говорит по-английски? — спросил я.

— Я говорю, — ответил один из них. — Я учусь на техническом факультете, и без английского у нас делать нечего.

— Прекрасно, — сказал я. — А я журналист из "Лос-Анджелес таймс".

— Что же вас интересует?

— Межнациональные отношения среди молодежи.

— Истории о том, как гадкие арабы совращают еврейских принцесс?

— Вот-вот.

— Что сказать? Это зависит от девушки. Некоторые еврейки встречаются с арабами только из-за острых ощущений — это считается опасным. Другие это делают из любопытства. Третьи думают, что этим вносят свой вклад в дело мира. Все они расистки… хотя, конечно, не все об этом даже догадываются… Встречаются, конечно, и настоящие девушки… — Он допил свое пиво.

— У вас, я смотрю, немалый опыт. Так что же происходит, когда араб начинает встречаться с еврейкой?

— Начинается хорошо, кончается плохо. Даже если между ними все в порядке, наверняка найдутся чокнутые евреи, которые попытаются испортить им все, что можно.

— И вы знаете таких чокнутых евреев?

— Ха-ха. Их здесь хватает.

— А среди них нет одного толстого, светловолосого?

Студенты заговорили между собой по-арабски. Наконец мой собеседник сказал:

— Это очень плохой человек.

— Где я могу найти его?

— По вечерам он со своими дружками ходит в ночной клуб "Пещера Соломона". Его зовут Озия.

— Точно, Озия.

— Мы проводим вас туда.

Я отправился в пункт проката за машиной, и, как только солнце в начале седьмого зашло за горизонт, мне ее дали. Когда я вернулся в кафе, кроме моих двух знакомых, Хакима и Юсефа, за столиком сидел еще один араб. Он был значительно старше первых двух.

— Это мистер Абдул, — сказал Хаким. — Он едет с нами.

— Прекрасно, — сказал я. — Рад познакомиться, мистер Абдул.

Мы забрались в машину и поехали к Старому городу.

Мистер Абдул заговорил по-арабски. Хаким перевел:

— Мистер Абдул хочет знать, не являетесь ли вы сотрудником сионистской прессы.

— Не являюсь.

Хаким перевел мой ответ, потом задал следующий вопрос:

— Мистер Абдул хочет знать, кто вы такой.

— Я уже говорил вам, что работаю репортером в "Лос-Анджелес таймс".

— Мистер Абдул не верит вам.

— Кто такой мистер Абдул, чтобы не верить мне?

— Мистер Абдул является представителем "Хезболлах"[12].

— "Хезболлах"? — Я чуть было не нажал от неожиданности на тормоза. Совсем недавно я видел телевизионный фильм о "Хезболлах", в котором показывали четырнадцатилетних подростков-смертников, обученных для диверсий в Южном Ливане.

— Только представителем, — заверил меня Хаким.

— Прекрасно.

— Любая организация может иметь представителей. Верно?

— Верно… Меня только удивило, что "Хезболлах" в наши дни имеет свое представительство в Иерусалиме.

— Неофициальное… Здесь — налево.

Я повернул около прудов Султана, недалеко от того места, где выступал рабби Липски. Мы еще покружили по улицам, и наконец Хаким велел мне остановиться около полуразрушенной стены, которой по виду, а может, в действительности было не менее пяти тысяч лет.

— Мистер Абдул подождет нас в машине, — сказал Хаким, выбираясь с Юсефом из машины на совсем темную улицу.

— Превосходно, — сказал я. — Кому-то надо присмотреть за машиной.

Мы подошли к двери с неоновой вывеской на английском и иврите: "Пещера Соломона". Из помещения доносилась спокойная музыка. У двери высокий бородатый мужчина продавал входные билеты. Я заплатил за три билета, и мы вошли.

Несколько пар танцевали. Мы сели за столик. Хаким и Юсеф стали осматриваться. И тут я заметил Чайю Брача. Она сидела в углу одна. Ясно, что пришла она сюда не танцевать. Но тогда зачем?

Хаким и Юсеф пошли к соседнему столику, за которым сидели три молодые девушки. Я с удовольствием наблюдал за ними. Когда я снова посмотрел в угол, Чайи Брача уже не было, она исчезла самым загадочным образом.

Оркестр снова заиграл. И тут в зал вошли Озия и двое его подручных. Они встали посреди зала и начали нагло рассматривать танцующих. Я молча подошел к ним.

— А ты почему не танцуешь? — спросил меня Озия.

— Такие танцы не для меня.

— А какие же ты любишь?

— Это, видимо, несовременно… но я не люблю, когда мужчины танцуют с женщинами.

Озия уставился на меня, видимо, питаясь решить, "голубой” я или дюже религиозный.

— Мне, наверное, не стоило приходить сюда. Я только начинаю учиться, только еще приобщаюсь к вере. А в этом месте полно соблазнов.

— Правоверный, значит?

— Пожалуй, еще нет. Но вот смотреть, как еврейские девушки танцуют с арабами, не могу.

— А где ты видел такое?

— Здесь.

— Где здесь?

Я кивнул в сторону Юсефа, который стоял неподалеку с красивой блондинкой.

Озия нахмурился.

— Ты уверен, что это погонщик верблюдов?

— Не уверен, но подозреваю.

— Ты хороший парень. Как тебя зовут?

— Вулф… Исайя Вулф.

— Ты мне нравишься, Вулф… Пойду проверю, верно ли твое подозрение.

Озия и двое его подручных направились к Юсефу. Я отступил в сторонку. Озия задал Юсефу вопрос и тут же начал орать на него на иврите. Потом схватил Юсефа за воротник и потащил к двери. Все прекратили танцевать. Юсеф вылетел из двери, вскоре за ним последовал и Хаким. Мне было крайне неприятно, что по моей вине оскорбили ни в чем не повинных людей, но другого выхода у меня не было.

Озия подошел ко мне, тяжело дыша.

— Ты оказался прав. Арабы. Как ты пронюхал?

— Я слышал их разговор между собой. Хотя я и не знаю арабского, но определить язык всегда смогу.

— Откуда ты к нам пожаловал, Вулф?

— Из Лос-Анджелеса. Но вообще-то я из Сиэтла.

— Зачем? Алия?

— Пока размышляю… Моя подруга из Лос-Анджелеса просила разыскать здесь ее брата. Может, вы мне поможете?

— Как его зовут?

— Горди Голденберг. А имя сестры — Рашель.

Озия прикусил губу.

— Никогда не слышал о таком. — Он повернулся и пошел прочь.

Танцы продолжались. Продолжали свои наглые выходки и Озия с приятелями. Вдруг высокий мускулистый парень в свитере с надписью "Колумбийский университет" с силой толкнул Озию, и тот упал на столик, разбив несколько чашек и тарелок. Я подскочил к наглецу и резко ударил его в солнечное сплетение. Бедняга пролетел почти через весь зал и упал под ноги оркестрантам. Потом попытался подняться на ноги, но снова рухнул, сбив литавры.

— Хорошо сработано, Вулф, — сказал подошедший ко мне Озия. Где ты этому научился?

— На военных занятиях в колледже.

— Впрочем, это было излишне, мы сами за себя можем постоять. Где ты остановился?

— В ешиве "Дерех хаим", во всяком случае до тех пор, пока не найду того парня.

— Голденберга?

— Да.

— А что, если я скажу, что он здесь живет под другим именем?

— Иисус бен Цви?

— Кто тебе это сказал?

— Ирв из Института предотвращения нового геноцида.

— Хорошо, Вулф. Может, я смогу помочь тебе.

XI
— Это запрещено, Мозес. Никто не может изучать каббалу до сорока лет, а многим вообще запрещено изучать ее.

— Расскажи мне еще что-нибудь о запретном учении. Какие силы я приобрету, если изучу каббалу?

— Боюсь, что эти силы не помогут тебе отыскать Иисуса бен Цви. Как у тебя с ним успехи?

— Пока никак. Кстати, ты не слышал об американце, который называет себя Озия?

— Не слышал. А что?

— Я вчера гонялся за ним целый вечер, и знаешь, кого я встретил? Твою знакомую Чайю Брача.

— Чайю Брача?

— В заведении "Пещера Соломона" неподалеку от Давидова города.

— В какое время это было?

— Около половины восьмого вечера.

— Это невозможно, Мозес. В это время она была у меня. На тебя, видимо, уже действует чтение каббалы.

— Перестань. Это была она. Сидела в углу. Должно быть, заметив меня, ушла.

Макс вздохнул.

— Нет, невозможно. У тебя, похоже, была галлюцинация.

— Ладно, оставим это. Есть какие-нибудь новости о твоем убитом друге Делеоне?

Макс пожал плечами.

— В городе говорят, что его убил араб из Яннина. Рабби Липски тоже так считает.

— А что ты думаешь об этом?

— Я плачу, но и утешаю себя. Вечная жизнь только у бога.

— Ты прав. Мне пора.


Озия, как и обещал, стоял у прохода к Стене плача. С ним были и его вчерашние дружки.

— Иисус бен Цви шлет привет своей сестре, — сказал Озия.

— Прекрасно, — ответил я. — Могу я его повидать?

— Зачем?

— Рашель говорила, что ее брат очень интересный человек.

— Боюсь, что встретиться с ним нельзя.

— Это почему же?

— Сейчас он очень занят.

— Много времени я у него не отниму. Мне надо только передать ему сообщение от сестры.

— Что за сообщение?

— Извини, личное.

— Ладно, мы поможем тебе. Поехали.

Мы выехали из Иерусалима в старом "рено". Я и Озия сидели сзади, двое его дружков — спереди. Когда мы проезжали гору Элеонскую и старое еврейское кладбище, с которого, как было обещано, должны воскреснуть мертвые после пришествия мессии, один из них вынул из-за пояса и положил на колени большой полицейский пистолет.

Мы въехали в район, известный мне как Западный берег, который мои попутчики, без сомнения, называли Иудеей и Самарией.

Из-за скалы появился мальчуган и швырнул камень в нашу машину, но не попал. Водитель нажал на тормоза и стал разворачиваться, но Озия остановил его.

— Рискнем на этот раз. Мы опаздываем. — Потом повернулся ко мне. — Думаешь это шутка? Один из наших поселенцев погиб таким образом. Камень разбил ветровое стекло, он потерял ориентировку и врезался в стену. Этим арабам только дай палец. Кроме палки, они ничего не понимают.

Мы миновали Вифлеем, забитый туристскими автобусами, селение Эцион с памятником еврейским фермерам, убитым иорданцами в войне 1948 года. Потом поднялись в Иудейские горы, спустились в долину Мамре и оказались в арабском Хевроне.

— Добро пожаловать в страну ООП, — сказал Озия.

Нас окружали арабские кварталы. Единственными признаками еврейского присутствия были израильские солдаты с автоматами "узи”.

Выйдя из машины, мы прошли мимо группы играющих в нарды арабов к красивому зданию с куполом. Худенькая женщина лет пятидесяти развешивала белье на одной из галерей. Помахав нам рукой, она крикнула, что сейчас спустится.

— Ну и денек, — сказала она, оказавшись внизу. — С этими корреспондентами стирку никак не закончишь, да и в доме еще не убрано. Входите, входите.

Мы вошли за ней в дом, который был полон игрушек и еврейских религиозных книг.

— А о чем вас спрашивали корреспонденты?

— Все то же самое. Что делает еврейка из Америки в арабском Хевроне? Не воруем ли мы у арабов их землю, хотя, как известно, эта земля изначально была наша. Я живу здесь пятнадцать лет. И уже устала отвечать на одни и те же дурацкие вопросы.

— Ханна, познакомься с Исайей Вулфом, — сказал Озия. — Он привез послание Иисусу бен Цви от его сестры.

— Что ж, пусть даст его мне, я передам.

— Боюсь, что послание носит чересчур личный характер.

— Ему сейчас вряд ли нужны личные послания. — Она положила прищепки на стол и ушла в соседнюю комнату успокоить плачущего ребенка. Вскоре она вернулась с мальчиком на руках.

— Это Гади, мой двенадцатый.

— Двенадцатый?!

— Я родила его в пятьдесят два. Их у меня было бы четырнадцать, если бы двое не родились мертвыми. Бог велел мне плодиться и размножаться, поэтому я и рожаю детей. Неверующие евреи заводят собак, а я, вот, предпочитаю детей… Так что же передать Иисусу?

— Его сестра просила меня передать сообщение ему лично.

Она осмотрела меня придирчиво и строго.

— Иисус знает вас?

— Нет.

— Я передам ему, что вы приезжали. Как вас зовут?

— Вулф… Исайя Вулф.

— Хорошо. А теперь прошу прощения — у меня еще куча дел.

Она повернулась и ушла в детскую, закрыв за собой дверь.

— Поехали, — сказал Озия. — Нам пора.

— Поезжайте без меня, — сказал я. — Я остаюсь. Хочу осмотреть Хеврон. Ведь где-то здесь похоронен Авраам?

— Мы довезем тебя туда на машине.

— Нет, я лучше пройдусь пешком.

— Пешком? Здесь? Учти, тут каждый месяц кто-нибудь из евреев получает нож под ребра. У тебя есть оружие?

— Нет.

Они уехали. Я вошел в детскую, где Ханна меняла пеленки младенцу.

— Мне подумалось, что вам нужна помощь, — сказал я.

— Врете, конечно, но раз уж вы здесь, прополощите-ка вот пеленки в тазу. — Она показала рукой на ванную комнату. — Так что же вам все-таки нужно от Иисуса?

— Ничего особенного. Его сестра беспокоится о нем.

— Пусть не беспокоится. С ним все в порядке.

Кивнув, я ушел в ванную и принялся за полоскание пеленок.

— Как вы попали сюда? — спросил я через дверь у Ханны.

— Я преподавала биологию в Бронксе. И однажды, объясняя учащимся систему локации у летучих мышей, вдруг поняла всю бессмысленность моего объяснения и замолчала на полуслове.

— В чем же заключалась бессмысленность?

— В летучих мышах. Их организм столь сложно устроен, что случайно появиться они никак не могли. Они не могли возникнуть и в результате естественного отбора, эволюции. Должна была быть иная причина. — Она подошла с ребенком на руках к двери в ванную. — Я поговорила с мужем, и мы на следующий же день вылетели в Израиль. Именно в тот день началась Шестидневная война, чудо свершилось, и бог, как и обещал, вернул нам Иудею и Самарию.

— А где ваш муж? — спросил я.

— Он умер, когда я еще носила Гади. Муж постился в пустыне Негев, и бог забрал его к себе. На следующий день я и родила.

— Тяжело же вам пришлось.

— Да нет. Я никогда не унываю. Когда я встаю утром, то меня не интересует, что я сама хотела бы сделать в этот день. Я спрашиваю бога, что мне делать. Атеисты — жалкий народ. Они не знают, чего хотят… Как только прополощете эти пеленки, можете идти.

В этот момент отворилась входная дверь, и в дом вбежало около полудюжины шумных ребятишек, говоривших и кричавших по-английски и на иврите. Ханна бросила настороженный взгляд в мою сторону. Положив ребенка в кроватку, она бросилась к входной двери, выкрикивая что-то на иврите. Вошедший молодой мужчина добродушно рассмеялся. Оставив пеленки, я поспешил за Ханной.

Это, очевидно, был Горди собственной персоной. Точнее говоря, Иисус. Он стоял посреди гостиной в белой свободной одежде и розовой ермолке, двое детей карабкались ему на спину, еще трое держались за ноги. Он опустил детей на пол, завертелся на месте, словно дервиш, потом лёг на пол и застыл в неподвижности, глядя в потолок.

— Ну что ж, мистер Вулф, вы достигли своей цели, — произнесла Ханна ледяным тоном. — Теперь вы можете передать ему послание от сестры.

— Конечно, конечно, выдавил я из себя, с трудом оправившись от потрясения. Кивнув Ханне, я вышел на улицу.

Но далеко я не ушел. Рядом было кафе, я сел за столик и заказал чай с мятой.

Долго мне ждать не пришлось. Минут через пять Иисус появился на улице в сопровождении все тех же детей. Красочное они являли зрелище — сумасшедший еврей в белых одеждах и полдюжины еврейских детей в арабском Хевроне! Наверняка ведь опасно. И тут я вспомнил, что Иисус прекрасно владеет оружием и подрывным делом.

Я подождал, пока они пройдут мимо, потом бросил на стол несколько монет и поспешил за ними.

— Куда вы направляетесь? — спросил я у Горди, поравнявшись с ним.

— Мы идем к могиле Иессея[13]. Пойдем с нами.

— Он сын Иессея, — сказал один из мальчиков, окружавших Горди, на ломаном английском языке.

— Нет. Я же говорил вам, что нет. Сыном Иессея был царь Давид.

— Нет, нет, нет. Ты — сын Иессея.

Горди повернулся ко мне.

— Сумасшедшие дети… А ну, побежали. — И они побежали по узкой извилистой улочке вверх, на вершину холма. Я тоже старался не отстать от Горди.

На бегу Горди прокричал:

— Некоторые думают, что и я сумасшедший. Но я не сумасшедший. Я просто счастливый.

— Чем же ты счастлив?

Горди остановился.

— Я счастлив тем, что все будет в порядке. Что все будут живы и в мире не будет боли и горя. — И он запел: — Не будет больше горя, не будет больше горя…

Мы поднялись на вершину холма. Там было небольшое еврейское поселение, обнесенное колючей проволокой, вход в которое охранял израильский солдат. Дети побежали мимо солдата на детскую площадку, а мы с Горди пошли дальше, к древней могиле. Могила представляла собой несколько старых камней и полуразрушенную стену.

Горди сразу же принялся молиться. По щекам его потекли слезы, словно смерть библейского патриарха была для него недавней потерей близкого человека. Слезы его вдруг иссякли, и он повернулся ко мне с детской улыбкой.

— Значит, Рашель просила тебя передать мне послание?

— Что-то вроде. — Я смотрел на него, поражаясь, как человек с таким нежным лицом и детским взглядом мог заложить бомбу в машину Джозефа Дамура. — Она беспокоится о тебе.

— Моя бедная сестра всегда беспокоится. Когда мы были детьми, она нервничала всякий раз, когда я уходил играть в мяч.

— А я слышал, что ты достаточно крепкий парень.

— Был. — Он засмеялся. — Я больше не хочу заниматься ничем подобным.

— Рад слышать, потому что твоя сестра переживает как раз из-за того, что кое-кто считает тебя виновным в убийстве Джозефа Дамура.

— Кого? — Он сорвал цветок и понюхал его.

— Джозефа Дамура, президента Арабо-американского общества дружбы… Его убили месяца два тому назад. В тот самый день, когда ты улетел в Израиль… Неужели ты никогда не слышал о нем?

— Может быть, и слышал, — ответил он совершенно спокойным голосом.

Тут прибежали дети и снова стали кружить около Горди, распевая что-то на иврите.

— Что они поют? — спросил я.

— Глупости. Стыдно говорить. Ты не знаешь иврита?

— Нет.

— Мы поем о сыне Иессея, — сказал один из мальчуганов по-английски.

— А ну пошли отсюда, — заорал Горди, и дети с криками понеслись вниз по склону.

— Это ведь похвала, они считают тебя царем Давидом.

— Не только. Еще и мессией. Я не знаю, откуда они это взяли. Да и не только они, а и другие тоже. Представляешь, они думают, что я мессия? Я? Который не смог сдать экзамены в лос-анджелесской школе механиков.

— Не понимаю, при чем здесь школа механиков?

— Дети всегда спешат. Как я могу быть мессией? Я ведь не творю чудес.

— А мессия должен творить чудеса?

— Он должен обладать кое-какими способностями. — Горди нахмурился. — От него не требуются чудеса Иисуса, ходившего по водам и насыщавшего голодных. Это все дурное использование каббалы, от которого толку мало. И мои видения тоже бесполезны для людей. Мессия должен лечить людей, помогать им. — Он поежился. — Мы все ждем прихода мессии. Как можно быстрее. Может, он и придет скоро. Но я за себя не отвечаю. Я безумец, ребенок. Но не мессия.

XII
Что за видения? Почему он за себя не отвечает?

Оставшуюся часть дня я провел с Горди в разговорах. Он жил в этом поселочке, работал в пекарне и посещал ешиву в соседнем поселке Кирьят Арба, намереваясь стать раввином. Он скучал по своей семье и друзьям, оставленным в Лос-Анджелесе, но надеялся, что они все в конце концов совершат алию. Я спросил его, что он думает о рабби Липски, и Горди ответил, что считает его великим человеком, которого Израиль еще оценит, и своим духовным отцом. Чтобы не отпугнуть Горди, я больше не упоминал о Джозефе Дамуре и неожиданном отлете моего собеседника в Израиль в день взрыва.

На закате Горди пригласил меня принять микве, ритуальное омовение.

Мы спустились с холма и вошли в небольшой еврейский квартал, тот самый, где жила Ханна Клейн. Вместе с нами в баню шли еще несколько евреев, некоторые были вооружены.

В предбаннике Горди неожиданно сказал:

— А в бане мне всего один раз было видение. Я видел Ковчег завета.

— Ковчег завета?

— Да, он летал. Это было так прекрасно. А затем ко мне подлетел ангел и сказал, что я должен уйти в ущелье и упражнять себя.

— В ущелье?

— Да, в горах. Недалеко от того места, где однажды хранился Ковчег завета. Тогда я смогу принести жертву.

Когда я уже почти разделся, я вдруг заметил в окно, как около тротуара остановилась машина марки "Линкольн", за рулем сидел человек, вломившийся в мой гостиничный номер, которого в уме я уже называл "взломщиком". Я поспешно оделся и выскользнул из бани. Подкравшись к машине сзади, я разглядел, что, кроме моего старого знакомца, в ней было еще три человека.

Когда одетый Горди вышел из бани, все четверо уставились на него, а потом машина медленно тронулась с места и исчезла за углом.

Я подошел к Горди.

— С тобой все в порядке? Я уже стал беспокоиться, — сказал он.

— Извини. У меня диабет, и, когда припрет, я должен срочно съесть что-нибудь сладкое. Теперь все в порядке.

Мы отправились в старенькую синагогу, где Горди помолился, а я сделал вид, что молюсь. После молитвы я проводил Горди до дома Ханны Клейн.

— Вы все еще здесь? — удивленно спросила Ханна, увидев меня.

В двери показался высокий человек средних лет в шикарном итальянском костюме и стетсоновской шляпе.

— Джон Амброуз Кракауэр, скромный слуга господа бога и пастор евангелической церкви тела Христова из Техаса, — представился он.

XIII
— Мне кажется, все вы здесь свихнулись. Религия — это болезнь.

— Может, ты и прав, — засмеялся Макс.

Мы сидели с ним в том же самом кафе, что и накануне.

— Еще бы не прав, — сказал я. — Этот Горди — парень приятный, но чокнутый. Дети ходят за ним повсюду и говорят, что он мессия. А он, скорее всего, убийца.

Макс вздрогнул, а я тут же пожалел, что сболтнул лишнее, — непростительный поступок для профессионального сыщика.

— И кого же он убил?

— Араба в Лос-Анджелесе.

— Чтобы не ставить тебя в неловкое положение, детали у тебя выспрашивать не буду.

— Может, тебя смущает, что я расследую убийство араба?

Макс пожал плечами.

— Ты думаешь, я расист? Арабы тоже умирают. А кроме того, я вижу тебя насквозь. Для тебя все наше дело — сплошная трагедия… Гитлер убивал евреев. А теперь они приехали сюда и, чтобы выжить самим, становятся минитиранами — не нацистами, но все равно не очень приятными людьми.

— Видишь ли…

— Подожди. Это еще не все. Тебе наверняка не нравится наш милитаризм, торговля оружием, наша помощь Южной Африке и никарагуанским контрас, отношение к палестинским беженцам, недоброжелательство ашкенази[14] к сефардам[15] и наоборот, шпионаж против США, религиозный фундаментализм, консервативная социальная структура и отказ от социалистического идеала.

— Слава богу, хоть антисемитом ты меня не назвал.

— Потому что ты им не являешься. Ты просто недооцениваешь и нас… и себя…

Тут послышались голоса Бренды Вайнтрауб и Чайи Брача.

XIV
— Привет, Мозес. Как твои дела?

— Все так же. Что тебе удалось узнать?

— С арабами ничего не вышло. Терзи начисто отрицает, что они посадили своего человека тебе на хвост. Кроме того, я пытаюсь выяснить, что происходило с рабби Липски в тот пятилетний период, о котором у нас нет никаких сведений.

— Спасибо, Шанталь, продолжай.

Я вышел из гостиницы "Царь Давид" и направился в контору, где раньше взял напрокат автомобиль японской марки. В комнате оживленно беседовали сухощавый мужчина средних лет и молодая пухлая девица. Я откашлялся, чтобы привлечь к себе их внимание.

— Вы не могли бы мне помочь? Я на днях взял у вас напрокат автомобиль, с которым у меня возникли проблемы.

Мужчина встал из-за стола и подошел ко мне.

— Меня вчера стукнули в Хевроне, — продолжал я.

— Вы сами пострадали или только машина?

— Нет, только машина. Причем негодяй, стукнувший меня, смылся. И я хотел узнать, не поможете ли вы мне найти его. — Я вынул из кармана бумажку, на которой записал номер "линкольна", и положил ее на стойку.

— Нам сначала надо осмотреть вашу машину.

— Невозможно. Она осталась в Хевроне. Нужен ремонт.

— Нечего ездить в такие места, — буркнула девица, подходя к нам. — Так вам и надо.

— Вы правы. Но откуда же мне было знать? Водитель был араб, наверняка из ООП.

Клерк посмотрел на нацарапанный мной номер.

— Номер тель-авивский.

— Дайте-ка мне, — сказала девица. Она взяла бумажку и пошла к телефону. Вернулась она не скоро. — Машина принадлежит Натану Шахару. Это еврейское имя, а не арабское.

— Вот как? Удивительно, — сказал я. — А где он живет?

— В доме 23 по Мендельсон-стрит в Тель-Авиве.

— Спасибо, — сказал я и вылетел из конторы до того, как они успели хоть что-нибудь спросить у меня.

Через пару минут я уже направлялся к тель-авивскому шоссе на той машине, которая якобы исковерканной стояла в Хевроне.

На шоссе я заметил, что за мной следят. В километре за мной тащилось такси без пассажира, на которое я обратил внимание еще в центре Иерусалима. Кто мог следить за мной?

Кто бы за мной ни следил, он оставил меня, а скорее всего, передал другому в предместьях Тель-Авива. Я нашел нужный адрес и остался ждать около парадного. Минут через двадцать, на мое счастье, я увидел "взломщика" и трех его приятелей, которые, весело переговариваясь, скрылись в парадном. Было двадцать пять минут восьмого вечера. В четверть одиннадцатого они вышли. Один из них нёс под мышкой большой коричневый сверток. Все четверо сели в знакомый мне "линкольн''. Когда машина тронулась, я пристроился за ними.

Движение было небольшим, и мне не составляло труда держаться за ними. Судя по карте, которую я разложил на переднем сиденье, они направлялись в северную часть города. Доехали до пригорода Герцлия. Свернули к морю. Там, среди дюн, глазам открылось удивительное зрелище. Повсюду поодиночке и группами стояли женщины, судя по всему, шлюхи. Не успел "линкольн" остановиться, как его сразу облепила толпа. Все четверо вышли из машины и скрылись со своими избранницами в дюнах. Когда я притормозил, ко мне тоже подошла девушка, на вид ей было не больше пятнадцати. Она задала вопрос на иврите, потом на идише. Убедившись, что я не знаю этих языков, она жестами выразила свое предложение. Я покачал головой. Сказав что-то злобное, она исчезла. Я выбрался из машины, осторожно подошел к "линкольну", огляделся, открыл дверцу и сел на заднее сиденье рядом с большим свертком. В кармане брюк нащупал маленький фонарик. Осветив сверток, я прочел на нем английскую надпись: "Мистер Менаше Кандель, Герцлия, Израиль".

Какой же это Менаше Кандель? Уж не тот ли еврейский режиссер-миллионер, который известен в Лос-Анджелесе экстравагантностью? Кстати, о том, как он добыл свои миллионы, ходило очень много слухов.

Я осторожно развернул оберточную бумагу и увидел голливудские и лос-анджелесские газеты. Это был тот самый Менаше Кандель. И четверо головорезов, скорее всего, были его людьми. Только зачем ему было посылать своего человека обыскивать мой номер в гостинице "Царь Давид"? Но прежде чем я успел найти ответ на этот вопрос, кто-то дернул за ручку дверцы. Возвратился один из приятелей "взломщика".

На его лице заиграла недобрая улыбка. Я резко открыл дверцу, ударив его в живот. Он согнулся пополам и упал. Когда он очухался и потянулся за пистолетом, я уже перевалил за дюну и пробежал, видимо, не меньше половины расстояния до Египта.

XV
Я совсем не удивился, когда через час увидел "линкольн" рядом с роскошным летним домом Менаше Канделя. Что удивило — так это обилие других лимузинов (не менее двадцати пяти) около его дома. Видимо, Менаше Кандель устраивал прием.

Возле парадного меня остановил охранник в форме. Вместо приглашения я предъявил ему американский паспорт на имя Гринспэна. Мельком взглянув на фотографию и "прощупав” меня детектором металла, охранник сделал разрешающий жест рукой.

Среди разношерстной публики, заполнившей комнаты и двор дома, знакомых лиц почти не было. Только у бара стоял "взломщик” с приятелями, у одного из которых была разбита щека.

Я решил держаться от них подальше. Проходя в соседнюю комнату, я чуть не столкнулся еще с одним знакомым — телохранителем рабби Липски Ирвом Гурвицем из Института предотвращения нового геноцида. Он тоже узнал меня.

— Как дела? — спросил я.

— Если не ошибаюсь… Гринспэн, верно?

— Верно.

— Вот уж не ожидал увидеть вас здесь.

— Да и я вас, признаться, тоже.

— Я-то здесь по делу. А вы? — Он изучающе смотрел на меня. — Чтобы общаться с такими людьми, незачем было уезжать из Америки.

— Согласен… Но мы с Канделем оказались очень дальними родственниками. Он попросил меня позвонить ему, когда окажусь в Израиле, — и вот я здесь. Впрочем, мне уже это все надоело.

Я пошел дальше, исподтишка наблюдая за Гурвицем, который чувствовал себя явно не в своей тарелке. Вот он, оглянувшись по сторонам, вышел во двор, миновал бассейн, остановился около раздевалки, обсаженной бугенвиллеями, постучал в дверь три раза. На стук вышел здоровенный детина, телохранитель рабби Липски, которого Ирв назвал Боазом, и покачал головой, отсылая Ирва прочь. Из раздевалки послышались истошные крики на иврите. Это уже, как говорят, становилось интересно.

Я осторожно прокрался за раздевалку, залез на забор и заглянул внутрь сквозь маленькое зарешеченное окно. В комнате было полно телефонов и киноплакатов. Видимо, хозяин пользовался ею как дополнительным кабинетом. Кричал истошно сам Кандель. Против него стоял рабби Липски.

— Давайте лучше по-английски, — сказал Липски, мотнув головой в сторону своего громилы-телохранителя Боаза.

— Что такое, рабби? — спросил Кандель. — Своих людей уже боитесь?

— Я никого не боюсь, мистер Кандель.

— Не придуривайтесь, мистер Ларсон. И не пытайтесь уверить меня, что вам поможет бог. Хватит с меня этого дерьма! Я вас слишком хорошо знаю. Я вам был нужен, чтобы решить ту щекотливую проблему. Теперь расплачивайтесь!

— Я же сказал… вы получите свои деньги. Все в порядке. Зачем такая спешка?

— Если я не получу эти деньги в пятидневный срок, пеняйте на себя.

— Не угрожайте мне, Кандель. Если вы хоть пальцем тронете меня, вас разорвет полумиллионная толпа евреев!

— Хотя бы здесь не корчите из себя царя евреев. Убирайтесь-ка отсюда. И возвращайтесь, только когда ваш мальчишка сделает дело… и когда с деньгами все будет в порядке. — Нажав на кнопку переговорного устройства, он крикнул: — Где мои ребята? Срочно ко мне.

Я спрыгнул с забора. "Взломщик" и его приятели меня более не интересовали. Надо было обдумать неожиданное свидание Канделя с Липски. Я еще услышал, как они обменялись несколькими фразами на иврите и как хлопнула дверь. Я вернулся в дом. Ни Ирва Гурвица, ни Липски, ни Боаза я не увидел. Зато к гостям вышел Кандель. Я улучил момент, когда он остался один, и подошел к нему.

— Вы меня помните, мистер Кандель?.. Марти, Марти Шугарман. Мы встречались пять лет тому назад в Калифорнии. Я покупал у вас права на показ вашего фильма по телевидению.

Кандель тупо уставился на меня.

— Ах, да. Как же, как же. Марти… Так как дела?

— Прекрасно. Мне у вас здесь нравится.

— Рад.

— Послушайте, Менаше, у меня есть идея, которую я хочу обсудить с вами.

— Хорошо… Позвоните моему секретарю завтра утром. — Он попытался улизнуть, но я схватил его за руку.

— Идея прекрасная. Она касается еврейского фильма и…

— Еврейские фильмы не приносят доходов.

— Знаю, знаю. Но он построен на одном из романов Зингера[16], и в Чикаго есть одна богатая дама, которая готова заплатить большие деньги, если предприятие будет освящено каким-нибудь знаменитым раввином. А я тут пил коктейль около бассейна и заметил, что из раздевалки вышел сам великий Иуда Липски.

Кандель молча поглазел на меня, потом откашлялся.

— Не понимаю, о чем вы говорите. Никакого Иуду Липски вы здесь видеть не могли. Вы ошиблись.

— Нет, я совершенно уверен, что видел рабби Липски.

— Боюсь, что вы перепили, мистер… Шугарман. — И он ушел.

Я понял, что мне пора уносить ноги.

XVI
Остальную часть ночи я провел, лежа без сна в моей ешиве, в размышлениях о том, что может быть общего между Менаше Канделем и Иудой Липски. О каких деньгах шла речь? И что это за деликатная проблема, которую Кандель решил для раввина? Что-нибудь, связанное с женщиной? На Липски это совсем не похоже. Впрочем, как знать. И почему Кандель называл его мистером Ларсоном? И какое это все, черт возьми, имеет отношение к убийству Джозефа Дамура?

Как бы то ни было, наутро я решил снова навестить Горди. На пути в Хеврон, в пяти милях от Иерусалима, стоит Вифлеем. Там я заметил скопление людей. На возвышении стоял преподобный Джон Амброуз Кракауэр. Я остановил машину и подошел поближе.

Евангелиста окружала пестрая толпа человек в пятьсот, но обращался он не столько к людям, сколько в камеру стоящей неподалеку передвижной телестанции.

— Кое-кто считает, что Библия всего лишь историческая книга, — говорил он. — Что ж, это действительно историческая книга, написанная богом для прошлого и будущего.

В толпе я заметил Ханну Клейн, которая с двумя детьми стояла неподалеку от сувенирного киоска.

Она зло посмотрела на меня и отвернулась.

— Где Горди? — спросил я. — Я имею в виду Иисуса.

— Иисус отправился поразмышлять и помолиться.

— В Хевроне или в каком другом месте?

— Размышление — дело сугубо личное.

Взяв за руки детей, она отошла от меня. Тут я заметил микроавтобус Липски. А Липски как и зачем здесь оказался? Я поспешил к машине. Из нее вышли сам Липски и двое его телохранителей.

— Шалом, рабби, — сказал я.

— А, Гринспэн… что вы здесь делаете? Прогуливаетесь по навозной куче? — Он махнул рукой в сторону Кракауэра.

— Я ехал в Хеврон и остановился посмотреть, почему собралась такая толпа. А вы? Собираетесь вступить в спор?

— С такими людьми, Гринспэн, в споры не вступают. Их используют и выплевывают.

— Понимаю, — улыбнулся я. — А этот зачем вам нужен?

— Кракауэр? Он все сделает ради "паблисити”. Но это не ваше дело. Нашли своего молодого друга, мистера Голденберга?

— Пока нет. Может, вы поможете?

— Вы бы лучше учились в ешиве. Голденберг сам о себе позаботится.

— Это точно… А знаете, кого я вчера вечером видел? Ирва Гурвица. На званом ужине в доме Менаше Канделя. Для меня это было полной неожиданностью.

Липски удивленно вскинул брови.

— А вы-то что там делали?

— Я же сказал Ирву, что Кандель дружит с моим троюродным братом… Я так понял, что вы знакомы?

— Вы ошибаетесь, мистер Гринспэн.

В этот момент к раввину подошла Ханна Клейн. Сказав что-то на иврите, она кивнула в сторону Кракауэра. Потом взглянула на меня.

— От вас никуда не денешься, мистер Вулф.

Улыбнувшись, я попытался скрыться в толпе.

— Эй, вы куда? — окликнула меня Ханна.

— Вулф? — переспросил Липски.

— Да, Вулф, — подтвердила Ханна.

— Вот как, — сказал Липски и буркнул что-то на иврите.

Прежде чем я успел что-либо сделать, могучий телохранитель раввина завернул мне руку за спину, и я понял, что на сей раз, пожалуй, мне не удрать.

XVII
— Давайте еще раз с самого начала, мистер Гринспэн. Вы прилетели в Израиль в прошлый четверг.

Я лежал на животе со связанными руками и ногами, глядя на туфли Ханны Клейн.

— Да, верно. Это я вам уже говорил.

— Так зачем вы мне и многим другим представлялись как Исайя Вулф?

— Шутил.

— У вас очень своеобразное чувство юмора, мистер Гринспэн.

— Знаю. Давний недостаток. Люблю глупые шутки.

— Именно этот недостаток и привел вас в дом Менаше Канделя в Герцлии?

— Я уже объяснял вам. Все дело в родственнике. Сожалею, если обидел кого.

— Мистер Гринспэн, вы никак не могли узнать о визите рабби Липски в Герцлию. В целях безопасности такие вещи держатся в большом секрете.

— Почему вы думаете, что я узнал об этом? Я и понятия не имел, что он там находится. Я видел там только Ирва Гурвица.

— Не считайте нас дураками. Вечером вы в Герцлии, на следующий день — в Вифлееме. Откуда вы получаете информацию?

— Какую информацию?

Ханна глубоко вздохнула и посмотрела на Боаза, который сидел неподалеку.

— Послушайте, господин Гринспэн, Вулф или как вас там еще зовут, передайте своим друзьям в Шин Бете[17], чтобы они оставили нас в покое. Ничего не произойдет. Они зря беспокоятся. Им не мешало бы знать, что рабби Липски никогда не позволит себе идиотского шага.

— Что? — Я рассмеялся. — Вы думаете, что я работаю в израильском ФБР?

— Где же еще?

— Но я ведь даже иврита не знаю.

— Прекрасное прикрытие. Использовались и более хитрые. А потом, откуда нам знать, какими языками вы на самом деле владеете?

— А вдруг вы ошибаетесь? Вдруг я, например, частный детектив, работающий на лос-анджелесское отделение Арабо-американского общества дружбы?

— Исключено. Мы слишком хорошо знаем вашего брата. Вы — типичный агент Шин Бета или "Моссада". — Она покачала головой. — Ну и времена настали: евреи шпионят против евреев.

— Возможно, на то есть свои причины.

— Есть. Бога забыли. — Она вышла из комнаты.

Я попытался собраться с мыслями. Это же надо, меня считают агентом "Моссада". Тем не менее что-то они решили не делать, отложить. Или, во всяком случае, хотят меня как агента Шин Бета или "Моссада" уверить в этом. Но что это может быть? Что бы это ни было, тут замешаны рабби Липски, Кракауэр, скорее всего, Горди и, возможно, Менаше Кандель. И уж, конечно, Ханна Клейн. Но больше мне думать не дали. Вернулась Ханна с моим старым знакомым Озией.

— Это он, — сказал Озия, глядя на меня с нескрываемым презрением. — Сейчас он у меня заговорит, или я ему все мозги вышибу.

— Где он? — спросила меня Ханна.

— Кто "он"?

— Иисус бен Цви.

— Горди? Вы же сами мне говорили, что он удалился помолиться и поразмышлять.

Озия фыркнул и пнул меня ногой в бок.

— Ладно, — продолжала Ханна, — с кем еще вы работаете? Кто ваши сообщники?

— Какие еще сообщники?

— У нас нет времени на глупости, мистер Гринспэн. Вы прекрасно понимаете, о чем я говорю.

— Слушайте, вы меня с кем-то путаете. Я такой же агент Шин Бета, как папа римский или саудовский шейх. Я не знаю, о чем вы говорите.

Озия взглянул на Ханну, и та едва заметно кивнула. Озия наклонился, оторвал меня от пола, схватив за воротник, и мощнейшим ударом правой вколотил в стену.

— Теперь ты скажешь, с кем работаешь?

— Не понимаю…

На сей раз Озия ударил меня ногой в живот. Потом еще раз приподнял и зверски стукнул головой об стену. Когда я пришел в себя, в ушах стоял нестерпимый звон. Я чувствовал, что по щеке течет струйка крови.

— Сожалею, что приходится прибегать к грубым методам, — сказала Ханна. — Но, по сведениям Озии, вы за нами уже давно следите. Кроме того, вы организовали побег молодой женщины, кстати, тоже Гринспэн, которую мы задержали за позорную связь с арабом. К счастью, она снова находится под нашим наблюдением.

— Эй, чего это вы перед ним извиняетесь? — вмешался Озия. — Мы только следуем библейскому принципу "око за око".

Подвигав челюстью и убедившись, что она не сломана, я сумел выдавить из себя:

— Я ничего не знаю. Клянусь вам.

— Оставь его пока, — сказала Ханна.

— Я еще вернусь, гад, — сказал Озия, еще раз пнув меня на прощание ногой.

Я закрыл глаза и, чтобы унять боль, сосредоточился на собственном дыхании. Когда я снова открыл их, Боаз сидел на стуле в прежней позе, зато лучик света на полу продвинулся фута на три. В комнате было жарко и душно, в моих ранах и ссадинах копошились мухи.

Я взглянул на Боаза и произнес:

— Ханна.

Он смотрел на меня так, словно я говорил по-китайски, и не двигался с места. Я повторял свое "Ханна" минуты две, и он наконец понял, что я хочу поговорить с ней. Поколебавшись, оставлять меня одного или нет, он наконец встал со стула, вышел из комнаты и запер ее.

Я медленно пополз к стене. Добравшись до нее, я сумел встать на ноги и оказался около большого сводчатого окна, выходящего на крышу. Оно было закрыто на шпингалет, который я сумел открыть зубами. Я перевалился через подоконник на раскаленную плоскую крышу и подкатился к краю. Увы, в пятидесяти футах внизу была стройка с битым кирпичом, бетонными плитами и прочими строительными прелестями. Мне удалось перекатиться к другому краю крыши. Час от часу не легче. Внизу лежал проулок, заваленный битым стеклом и кучами мусора. Здесь, правда, была железная лестница, но и мечтать было нечего спуститься по ней со связанными руками и ногами. Я лежал, думая о том, что сейчас сделают со мной Боаз или Озия, и вдруг услышал тихое хихиканье.

В проулке показался один из мальчишек, которых я видел с Горди. Он, должно быть, играл с другими детьми в прятки.

— Псс!.. — зашипел я. — Лезь сюда.

Мальчишка озадаченно взглянул наверх.

— Я друг Горди… Иисуса. Помнишь меня? — продолжал я. Он посмотрел на меня и кивнул. — Залезай сюда, здесь тебя никто не найдет.

Мальчишка забрался по лестнице на крышу.

Да ты весь связанный, — сказал он, подойдя ко мне.

— Да. Мы играли с Боазом.

— А Боаз умеет играть?

— Умеет. В багдадские игры. Он учил меня играть в них.

— Никогда не слышал о таких.

— Очень редкие игры. В них играли дети багдадских халифов из "Тысячи и одной ночи". Они связывали своих друзей, избивали их и оставляли в самых неожиданных местах, пока их кто-нибудь там не находил. Игры, конечно, жестокие, но, сам понимаешь, шииты — суровый народ… Я думаю, Боаз уже забыл, что оставил меня здесь. — Я протянул мальчику мои связанные запястья. Мальчишка колебался. — Кроме того, ты можешь заработать двадцать шекелей.

— Не врешь?

— Не вру.

— Хорошо, — сказал он и склонился надо мной.

Узлы были тугие, и дело у него подвигалось медленно. Наконец он сумел развязать мне руки, и тут в комнате раздался шум. Сунув деньги мальчишке, я рывком развязал себе ноги и бросился под стену. Как только Боаз выпрыгнул из окна, я заехал ему ногой в пах. Озия получил удар в адамово яблоко. Вниз по лестнице я не спускался, а буквально полетел. Выбежав из проулка, я понесся в арабскую часть Хеврона.

Через двадцать минут я уже ехал в Иерусалим на арабском автобусе. Арабские автобусы в этой стране безопаснее израильских.

XVIII
— Менаше Кандель и Иуда Липски — друзья?

— Я не говорил, что они друзья. Липски должен деньги Канделю, который решил за него какую-то щекотливую проблему. Если Липски не выплатит долга, Кандель обещал из него сделать отбивную.

Макс рассмеялся. Я поморщился — его жена в это время промывала мне перекисью водорода глубокую ссадину над левым глазом.

— Все здесь, — продолжал я, — ведут очень драматическую жизнь. Может, даже слишком. Что слышно об убийце твоего друга Делеона?

— Нет. Не так, — раздался чей-то резкий голос. Это была Чайя Брача, появившаяся в дверях кухни и наблюдавшая оттуда за нами. — Заклей рану пластырем. Иначе придется накладывать швы. — Она подошла поближе, взяла у Рашели ножницы, отрезала кусок пластыря и наклеила его на рану.

— А я думал, что в прежней жизни вы были танцовщицей, сказал я.

Она улыбнулась.

— В баре я видела много драк. Похоже, вы побывали в серьезной переделке.

— Да, люди Липски решили, что я из '"Моссада", Шин Бета или чего-нибудь подобного. — Я дотронулся до ссадины на щеке. — У них своеобразные представления о том, как следует обращаться с государственными служащими.

— Государство их тож’е не очень жалует, — сказал Макс. — Да ты и сам, Мозес, насколько я помню, не симпатизировал ЦРУ. Что они хотели узнать?

— Они хотели узнать, что случилось с парнем, которого я искал.

— А мне показалось, ты нашел его.

— Он снова исчез. Похоже, ото всех. Во всяком случае, они хотят, чтобы я в это поверил. Если они действительно считают, что я работаю на израильскую разведку, может, они таким способом хотят послать кому-нибудь сообщение?

— Что они сказали о парне? — спросила Чайя.

— Сказали, что он отправился размышлять и молиться.

— Это прекрасно, — отозвался Макс.

И тут я вспомнил:

— Горди как-то сказал мне, что ему было видение, будто к нему прилетал ангел и приказал ему отправляться в ущелье и упражняться.

— В чем упражняться? — спросила Чайя.

— В том, чтобы увидеть Ковчег завета.

— Да, это действительно требует упражнения, — сказала она, нахмурившись, и обратилась к Максу на иврите.

— Увидеть Ковчег завета, — отозвался Макс по-английски, — крайне сложно, поскольку никто не знает, где он находится.

— А я думал, он покоится под горой Мориа.

— Так говорят. Ты, конечно, знаешь, что ныне эта гора находится под мусульманским религиозным контролем. И проверить это предположение можно, только проведя раскопки непосредственно под их мечетями.

— Это непросто, — сказал я.

— А в настоящих условиях невозможно… Конечно, находились люди, которые пробовали и другие способы.

— Взрывчатку?

Макс кивнул.

— Но обычно пытались разрушить сами мечети, аль-Аксу и мечеть Омара. Несколько лет назад один бывший военный пилот намеревался поднять гору на воздух, используя F-1 5. Несколько сумасшедших американцев пытались подорвать мечети гелигнитом… Ты знаешь, Мозес, многие считают, что сам бог желает, чтобы мы вернули себе гору Мориа, бездействие — грех. — Он внимательно следил за моей реакцией. — А есть и такие, кто не видит необходимости в возвращении горы. По их мнению, нужно только доказать, что Ковчег там, что божьи заповеди Моисею — реальность, что мы действительно являемся избранным народом.

— А что ты сам думаешь?

Макс пожал плечами.

— А я не могу знать божий промысел сверх того, что он сам нам открыл.

Не то что Горди, подумал я про себя.

— А где хранился Ковчег?

— Хранился? Не понимаю.

— И я тоже. Иисус говорил что-то об ущелье недалеко от того места, где хранился Ковчег.

Чайя Брача сказала:

— Говорят, что Ковчег завета хранился некоторое время в Силоме… после того как Иисус Навин завоевал племена и объединил земли.

— Иисус? В Силоме? Мне кажется, именно там он и собирался упражняться…

— К сожалению, — сказала она, — около Силома очень много ущелий. Сомневаюсь, что вам удастся найти нужное, ведь вы не говорите ни на иврите, ни на арабском. А там почти никто не говорит по-английски.

— Это далеко отсюда?

Макс и Чайя переглянулись, затем Макс ответил:

— Миль тридцать — сорок. Здесь все недалеко.

— Я, пожалуй, съезжу туда.

— Сейчас? — Макс нахмурился. — Ты заблудишься в темноте. Горные дороги, арабские селения… Почему бы тебе не подождать до утра?

— Я не знаю, сколько у меня осталось времени, если этот парень задумал что-нибудь безумное.

— Но ночью ты его все равно не найдешь. А если он опасен, если он действительно убил того араба, то ты сильно рискуешь. Утром — я, к сожалению, не смогу тебе помочь — Чайя сможет отвезти тебя туда. Она хорошо знает те места. Кроме того, она говорит и на иврите, и на арабском. Я уверен, что ее общество тебе будет приятнее, чем мое. — Макс улыбнулся.

Чайя тоже улыбалась.

— У меня кузен живет в тех местах. Наконец я смогу навестить его… Если мы выедем на рассвете, то будем около ущелья часов в семь-восемь.

— А сегодня у нас небольшая вечеринка по поводу отъезда Бренды Вайнтрауб. Завтра она улетает в Лос-Анджелес. Ты нас всех огорчишь, если не останешься.


На вечеринке, когда Бренда начала танцевать прощальный танец, ко мне подошла Чайя.

— С нетерпением жду нашей поездки. Если вы не будете очень спешить, то по дороге мы сможем осмотреть прекрасные места.

Вечеринка кончилась рано — Бренде надо было еще заехать в свою гостиницу и собраться. Рашель постелила мне в гостиной, чтобы ранним утром, уходя с Чайей, я никого не тревожил. Я лежал в темноте без сна, пытаясь вспомнить стихи из "Песни песней". Чайя в ночной рубашке появилась в гостиной якобы для того, чтобы выпить чашку молока.

— Не спится? — спросил я.

Она кивнула. Потом подошла к моему дивану и села около меня.

— Может, пойдем в твою комнату? — спросил я.

Она кивнула, и я пошел вслед за ней в ее маленькую спальню. Когда она закрыла за нами дверь, я обнял ее, но вдруг, резко оттолкнув к стене, схватил ее сумочку. Внутри лежал небольшой пистолет и миниатюрный радиопередатчик. Я бросил сумочку на кровать.

— Послушай, — сказал я, — мне наплевать, на кого вы работаете — на "Моссад", Шин Бет или еще кого-нибудь. Я просто не люблю, когда из меня делают дурака. Поэтому в следующий раз, когда твой друг Макс Хирш захочет "случайно" встретить меня у Стены плача или когда его коллегу убьют при попытке передать мне информацию, я знать его не знаю. Передай, что я знать не хочу своего кума.

С этими словами я вышел из комнаты.

XIX
— Значит, вы теперь знаете, где хранился Ковчег завета, мистер Уайн?

— Приблизительно.

Человек, назвавший себя Ицхаком, ухмыльнулся. Это был коренастый плотный мужчина лет шестидесяти пяти; на руке у него был вытатуирован номер. Я сидел в одном из кабинетов подвального этажа здания израильской службы безопасности.

За десять минут до этого меня арестовали на шоссе, ведущем в Силом. Что меня, конечно, не удивило. Удивили меня размах и скорость операции. Спустя всего двадцать минут после моего ухода от Макса за мной уже гнались две полицейские машины и вертолет.

— Значит, вас не удивило, что мы вас арестовали?

— Нет. Меня просто огорчило, что у вас служит мой старый друг.

— Вы решили, что вас предали?

— Пожалуй, да.

Человек по имени Ицхак внимательно посмотрел на меня.

— Как бы то ни было, мы сожалеем, что нам пришлось столь поспешно привезти вас сюда. Но, разумеется, у вас нет оснований быть в обиде на нас, ибо вы приехали в нашу страну с тайной целью, а не как турист или человек, решивший возвратиться на землю предков. Жаль, вы очень многого не увидели. — Он пожал плечами. — О вашей деятельности нам известно все.

— Не сомневаюсь.

— Все, включая имена и адреса ваших работодателей, цель приезда и прочее. — Он предложил мне сигарету, я отказался. — Кое с чем вас все же можно поздравить. — Он выпустил облачко сигаретного дыма. — Вас, возможно, обрадует, что мы уже связались с американскими властями по поводу возвращения в США их гражданина Гордона Голденберга, подозреваемого в убийстве американского араба Джозефа Дамура. Как только этот молодой человек окажется в наших руках — а это, я надеюсь, произойдет очень скоро, — мы немедленно отправим его в Лос-Анджелес. Я также уверен, что ваши работодатели, — он заглянул в бумажку на столе, — мистер Саид и мистер Терзи, будут довольны этим и непременно вас вознаградят.

— А если Дамура убил не он?

— Не Голденберг? Вряд ли. В любом случае ваша работа здесь закончилась. Сейчас полпервого ночи. Мы просим вас покинуть пределы государства Израиль в ближайшие двенадцать часов. Ради вашего удобства мы заказали вам билет на самолет, вылетающий в Лос-Анджелес в одиннадцать часов утра. Мы также заказали для вас уже знакомый вам номер в гостинице "Царь Давид". — Он помолчал. — Надеюсь, мистер Уайн, что ваш следующий визит в страну предков не будет столь кратким и вы приедете к нам с чистыми помыслами и открытой душой. Мы тоже идеалисты. Но чтобы остаться идеалистами, мы должны выжить. — Прихрамывая, он подошел к двери и слегка приоткрыл ее. — А теперь прошу извинить — в столь поздний час меня уже ждут дома.

— Понимаю. Я не спрашиваю вас, Почему вы меня так поспешно выдворяете из страны, поскольку знаю, что правды вы мне не скажете. Хочу задать вам один только вопрос. Возможно ли, чтобы Горди действовал по приказу Иуды Липски?

— Мистер Уайн, рабби Липски, сколь бы мы его ни осуждали, прежде всего политик, член кнессета и лидер партии, готовящейся к выборам. Какой у него может быть повод убивать американского араба в США, рискуя не только своей карьерой, но и успехом всего своего дела?

— Может, здесь замешана женщина?

Ицхак даже не улыбнулся.

— Раввин Липски женат уже семнадцать лет. В его положении он даже не посмотрит в сторону другой женщины. Куда бы он ни направлялся, он всегда окружен толпой своих последователей. Спокойной ночи, мистер Уайн.

На улице меня ждал молодой солдат с билетом на самолет и моим упакованным чемоданом. Он посадил меня в машину и отвез в гостиницу "Царь Давид", где передал консьержу, который тут же вызвал посыльного мальчишку.

Я оглядел холл. Хотя было уже поздно, здесь сидело немало народу: группа прилично одетых женщин, мужчина в панаме, два японских бизнесмена, две девушки в шортах. Интересно, кто из них пасет меня?

Я подошел к доске информации и обратил внимание на объявление: "Мистер и миссис Зильберман устраивают прием в связи с годовщиной своей свадьбы". Прием должен был начаться в девять часов вечера. Видимо, он еще продолжался — из внутреннего дворика неслись звуки музыки.

Посыльный подошел к моему чемодану, чтобы отнести его наверх, но прежде чем отдать ему чемодан, я прямо в холле открыл его, достал оттуда галстук и, дав мальчишке двадцать шекелей на чай, отправился во внутренний дворик. Краем глаза я заметил, что мужчина в панаме поднимается со своего кресла.

Во внутреннем дворике гремел оркестр, веселье было в полном разгаре.

Ко мне подошла женщина, назвавшая себя Элеонор Шекман, и сказала, что когда-то давно, в США, мы были знакомы.

Отделавшись от женщины, я поискал глазами мужчину в панаме и стал смотреть на него в упор — ему пришлось отвернуться. Потом я быстро зашел за небольшую сцену, на которой играл оркестр, незаметно взял трубу в футляре и, лавируя между танцующими, поставил футляр под один из крайних столиков у стены. Найдя Элеонор, я отозвал ее в сторону.

— Не хотелось бы вас пугать, но я только что видел весьма странную сцену.

— Вот как? — откликнулась она заинтересованно.

— Послушайте… Может, у меня паранойя, но я заметил, как молодой человек, по виду араб, вышел из-за этого дерева и незаметно положил вон под тот стол маленький ящичек. Потом скрылся за теннисной площадкой.

— Под какой стол? — спросила она обеспокоенно.

— Вот под тот, — указал я рукой.

Она наклонилась и увидела футляр.

— Боже!

— Вот что, — сказал я, — вы идите и расскажите все консьержу. У них в стране, насколько я знаю, есть специально обученные люди для таких случаев, а я здесь посмотрю, чтобы никто случайно не тронул эту штуку.

— О'кэй. — Она быстро ушла.

Подождав пару минут, я вошел в здание гостиницы и нырнул в мужской туалет. Войдя в кабинку, я заперся изнутри и через небольшую щелочку стал следить за входной дверью. Не прошло и пятнадцати секунд, как в туалете появился мужчина в панаме. Он подошел к раковине и принялся мыть руки, медленно, палец за пальцем. Потом снял панаму и начал тщательно расчесывать свои жидкие волосы.

Прошло, наверное, минут пять, и я услышал пронзительную сирену машины иерусалимского дивизиона по борьбе с террористами. Служителя туалета как ветром сдуло. Мужчина стал судорожно оглядываться на дверцу моей кабинки, но затем побежал вслед за служителем.

Я встал на унитаз, открыл окно с матовым стеклом и вылез на улицу.

Оказавшись в боковом проулке, я подбежал к дежурному на автомобильной стоянке.

— Где ваш пригласительный?

— Черт… потерял где-то… тут такое творится.

— Какая у вас машина?

— Голубая "тойота".

Дежурный выбрал нужный мне ключ из большой связки и показал рукой, где стоит моя машина. Подбегая к ней, я заметил, как за забором робот вытаскивал из-под стола футляр с трубой. Гости попрятались кто куда.

Через десять секунд я уже ехал от гостиницы "Царь Давид" в направлении силомского шоссе. Но вскоре я передумал и развернул машину. У меня было еще одно, более неотложное дело. Поменяв в проулке номера на моей "тойоте" (новые пришлось позаимствовать со стоящего неподалеку "ситроена"), я отправился на улицу Йеллин.

XX
Я сумел пробраться в кабинет Иуды Липски в Институте предотвращения нового геноцида в два часа шестнадцать минут ночи. Хотя он был одной из самых привлекательных мишеней для террористов всего мира и достаточно надежно охранялся, мне это удалось осуществить относительно просто. Времени у меня было в обрез. Что же я хотел найти? Доказательства связи Иуды Липски и Менаше Канделя? А зачем? Человек, назвавший себя Ицхаком, безусловно прав. Рабби прежде всего политик и не станет рисковать своей карьерой.

По кабинету были разбросаны коробки, ящики, папки с бумагами. Я подошел к письменному столу и стал выдвигать ящики. Нижний оказался запертым. Его-то я и начал открывать с помощью захваченной из машины отвертки.

В ящике на первый взгляд ничего интересного не было — вырезки из газет да плакаты возглавляемой Липски партии Гевура. Из пачки бумаг выпала фотография молодой блондинки в бикини. В углу красными чернилами надпись: "Навечно твоя… С.". К фотографии была приколота газетная вырезка из "Лонг Бич пресс телеграм" от 4 июня 1969 года. Заголовок гласил: "АКТРИСА РАЗБИЛАСЬ НАСМЕРТЬ". Большая часть статьи была оторвана, но в оставшемся отрывке можно было прочитать, что актриса Сьюзи Дельвеккио покончила жизнь самоубийством, прыгнув с моста "Харбор айленд" неподалеку от Сан-Педро. Письма или предсмертной записки она не оставила. Последней ее работой в кино была роль в фильме Менаше Канделя "Неаполитанские няни". Это было уже что-то.

Больше мне ничего прочитать не удалось. В открытых дверях стоял Ирв Гурвиц в пижаме и с автоматом "узи" в руках. Вид его был комичен, но смеяться мне почему-то не хотелось.

— Гринспэн! Вонючий предатель. Тебя, сволочь, сразу пристрелить или сначала полицию вызовем?

— Пожалуй, лучше вызвать полицию.

— Еще бы. Ты сам и есть полиция, дерьмо шинбетовское.

— Ты прав, я из Шин Бета. — Я незаметно бросил фотографию в ящик стола. Автомат "узи", направленный в грудь, хорош тем, что стимулирует воображение. — Ты ведь не хочешь иметь труп агента Шин Бета на руках. Едва ли ваша организация выиграет что-нибудь от этого.

Он молча сверлил меня ненавидящим взглядом, и мне стало казаться, что сейчас он нажмет на курок. Наконец он сказал:

— Ладно. Убирайся отсюда. Но больше мне не попадайся. Я размозжу твою поганую голову, арабский блюдолиз!

Долго меня просить не пришлось.

Арабский блюдолиз! Неужели он тоже знал, кто я такой? А если знал, то почему отпустил? А может, он и сам был из Шин Бета и неотступно следил за Липски? Тогда почему он не позвонил куда следует и не сдал меня властям? Почему он меня отпустил?

В три часа утра я почувствовал, что больше не могу работать — мне хоть немного надо было поспать. Я подъехал к "Хилтону" и, понимая, что рискую, снял тем не менее на два часа номер. Прежде чем лечь в постель, заказал разговор с Лос-Анджелесом и, к счастью, застал Шанталь в конторе.

— Слушай, я спешу. Меня вытурили из страны.

— Что случилось?

— Объяснять нет времени. А сейчас прошу тебя узнать все, что возможно, о самоубийстве актрисы Сьюзи Дельвеккио. Найди газету "Лонг Бич пресс телеграм" от 4 июня 1969 года. Мне удалось прочесть только первые два абзаца. Перезвони мне через два часа в отель "Хилтон" в Иерусалиме.

— Боюсь, что ничего не получится. У нас уже шесть часов вечера. Библиотеки закрыты.

— Сделай что-нибудь. Это крайне важно и крайне срочно.

— Мозес, с тобой все в порядке?

— Слава богу. Постарайся позвонить мне еще до того, как меня арестуют.

— Мозес, подожди.

— Что еще?

— Джозеф Дамур должен был приехать в Израиль на прошлой неделе по приглашению организации "Мир сегодня".

— Ты чудо… Я скучаю по тебе.

— Наконец-то.

— Спокойной ночи.

— До свидания.

Я повесил трубку. Как мне показалось, телефон зазвонил через десять секунд. На самом же деле было половина шестого утра.

— Шанталь, это ты?

— Я нахожусь в архиве газеты "Пресс телеграм". Что ты знаешь из статьи?

— Что актриса прыгнула с моста. Снималась в фильме Менаше Канделя. Пожалуй, все. Кто она была?

— Католичка, двадцати двух лет, сирота.

— Католичка, говоришь?

— Да. И есть одна странность.

— Какая?

— Ее муж исчез.

— Кто он?

— В том-то и дело, что никто не знает. Неделю спустя в газете была напечатана еще одна статья: "АКТРИСУ НЕКОМУ ХОРОНИТЬ". Там говорится, что, хотя Сьюзи Дельвеккио была замужем, она официально вышла замуж в Неваде в мае 1967 года, никто не забрал ее тела из морга и полиции двух штатов ничего не удалось выяснить о ее муже — ни адреса, ни профессии, ничего.

— Как звали этого типа?

— Джеймс Ларсон.

Джеймс Ларсон. Мистер Ларсон. Я протер глаза и сел в кровати. Это то самое имя, которым Менаше Кандель называл Липски в тот вечер в Герцлии. Возможно ли это? Может ли рабби быть тем исчезнувшим мужем? У него в столе была фотография девчонки. И случилось это в конце шестидесятых, именно в тот период, когда он "исчез со сцены".

— Мозес, алло?.. Ты слышишь меня?.. Женщина была на третьем месяце беременности, если тебе это пригодится.

— Вот в чем щекотливость проблемы! Она же не еврейка.

— О чем ты?

— Потом объясню. Мне пора бежать. Ты сделала невозможное. Скучаю по тебе, ангел мой. Пока.

Повесив трубку, я спрыгнул с постели, принял холодный душ, оделся. Спустившись вниз, я расплатился за номер и выпил чашку крепкого кофе. Из гостиницы я вышел без двенадцати шесть. Если мне повезет, то я еще застану рабби Липски за утренней молитвой.

XXI
В небольшой синагоге ешивы "Торат коханим" собралось человек тридцать.

Липски стоял впереди. Его телохранители были тут же. Но это не остановило меня. Я подошел к раввину и громко сказал:

— Мне надо поговорить с вами, Липски. Немедленно.

— Это святое место, — ответил он. — Убирайтесь отсюда, или я позову полицию.

— Давайте поговорим… мистер Ларсон.

Все смотрели в нашу сторону. Боаз и другие головорезы бросились ко мне, но Липски остановил их взглядом.

— Выйдем отсюда, — продолжал я, — если вы не хотите, чтобы я выложил все прямо здесь. Кое-кто из этих людей, наверное, знает английский.

Липски холодно, без видимого волнения, смотрел на меня. Потом кивнул, и мы вышли из синагоги.

— Что вы хотите? — спросил рабби, когда мы дошли до конца переулка. — Кем бы вы ни были, я уверен, что вы пришли сюда не для того, чтобы повторять лживые, ни на чем не основанные обвинения, доказать которые, естественно, невозможно.

— Я хочу знать, какое отношение ко всему этому имеет Горди Голденберг.

— К чему "ко всему этому"?

— К Джеймсу Ларсону и Сьюзи Дельвеккио. Ко всей этой истории.

— Что за чушь? Горди Голденберг в 1969 году был младенцем.

— Где он сейчас?

— Понятия не имею.

— Я хочу, чтобы его остановили.

— Что бы ни собирался сделать Горди Голденберг, ко мне это не имеет ни малейшего отношения. А даже если бы и имело, я не смог бы ему воспрепятствовать. Так что, прошу прощения, мистер… Гринспэн… — Он пошел прочь, но я успел схватить его за руку.

— Послушайте, вы скажете мне, где сейчас находится Горди, или же я прямо отсюда иду в редакцию "Джерузалем пост" и рассказываю им все, что знаю…

Липски рассмеялся.

— Они не напечатают.

— Почему?

— Вы даже этого не знаете? — Он смотрел на меня с плохо скрываемым презрением.

Когда он снова попытался уйти, я одной рукой схватил его за горло, другой зажал ему рот и впихнул через полуоткрытую дверь в подъезд дома.

— Хорошо, Липски. Попробуем поговорить по-другому. — Я прижал его к стене и, ударив коленом в пах, начал душить. — Так где же Горди? — Я немного ослабил руку, которой душил его, но только, чтобы он смог шептать, но не кричать. — Быстрее, а то я сверну твою расистскую шею, подонок!

Он судорожно вдохнул через нос и прохрипел:

— Около Силома.

— Это я и сам знаю. Где около Силома? — Я еще раз пнул его коленом в пах.

— Где-то в Вади-эль-Харамийе… в ущелье Воров… Хотя я не уверен.

— Ты мне, Липски, не ври, а то я сам подложу тебе бомбу во время твоего очередного антиарабского митинга!

Я выскочил из подъезда и помчался прочь — не надо быть пророком, чтобы догадаться, что меня ждало там буквально через десять — пятнадцать секунд.

XXII
Ни свет ни заря разбудив арабского лавочника, я купил у него палестинскую одежду и тут же переоделся.

Лавочник протянул мне зеркало.

…..Вы теперь точь-в-точь арабский террорист… Ха-ха, шучу… Стоит сто долларов.

Сошлись на пятидесяти, и я пошел через мусульманский квартал к Дамасским воротам. Круг замкнулся — еврей, нанятый арабами, переодевается арабом, чтобы его не узнали евреи.

Добравшись до "тойоты”, я надел темные очки и взглянул на себя в зеркало — вылитый араб.

Из Иерусалима я выехал по Наблусской дороге, проехал Рамаллах и еврейский поселок Бет-Эль. Около Силома шоссе было перекрыто. Наверняка это сделано в мою честь, подумалось мне. У грузовика, перегородившего шоссе, стояли два израильских солдата и проверяли идущие в обоих направлениях машины.

Свернув на грунтовую дорогу, я ехал по ней, пока солдаты не скрылись из виду. Развернув карту, убедился, что в нужное мне ущелье я могу попасть только по основному шоссе.

Пришлось оставить машину под тамарисками и возвратиться на шоссе пешком — так мне, может, и удастся перехитрить патрули. Приближаясь к солдатам, я молил бога, чтобы они не знали арабского и не заговорили со мной на этом языке. Бог, в которого я не верил, внял моей мольбе. Солдаты не остановили меня, ограничившись гадкими смешками и какими-то, наверняка оскорбительными, выкриками на иврите.

Минут через десять я подошел к мосту, перекинутому через ущелье. Перед мостом стоял столбик с табличкой на трех языках: "Вади-эль-Харамийе". На другом конце моста стояли Боаз и его приятель с розовым шрамом на лице. Ясно, что они ждали меня. Идти не останавливаясь? Свернуть? Будь что будет — пойду.

Они смотрели на меня, не отрывая взгляда. Я тоже не опускал головы. Когда подошел к ним, понял, что не узнали. Пропустят или нет? Фу, пропустили.

Добравшись до дна ущелья, я пошел, внимательно оглядывая все ниши и пещеры. Солнце пекло нещадно, дышать было нечем. Я упорно шел вперед.

Пробродив битый час, я Горди не нашел. Рот пересох, голова кружилась, еще немного — и меня бы хватил удар. Я сел в тени скалы и задумался. А может, Горди не здесь? Тогда где?

Вдруг в двух шагах от себя я заметил две свисавшие веревки. По цвету их было трудно отличить от камня. Я ухватился за концы и полез. Поднявшись, я оказался в пещере, где увидел спальный мешок, фонарь, веревки, книги. Только я сделал два шага, как меня кто-то сзади схватил за горло.

— Иисус! Это я, — закричал я, срывая с себя куффийю.

— Ты, Вулф? — удивился Горди. — Извини, не узнал. Я тебя не покалечил?

— Да нет. Все в порядке.

Горди недоверчиво оглядел меня.

— Почему ты так оделся?

— Чтобы пробраться к тебе.

— А кто же мешал тебе?

— Многие.

— Почему?

— Кто их знает… У тебя есть вода?

— Есть. Проходи дальше. — Он протянул мне кружку с водой.

Я жадно сделал несколько глотков.

— Ты предавался размышлениям?

— Да. Иногда это необходимо. Чтобы бог услышал твои молитвы.

— Мои он уже услышал, — улыбнулся я. — Воду я получил.

Горди засмеялся.

— Я очень рад, что ты пришел отметить праздник со мной, — сказал он. — Завтра девятый день месяца ав и конец плача.

— Конец?

— Да. Ты ведь знаешь, что в девятый день месяца ав были разрушены и Первый и Второй Храмы. Это всегда был один из самых печальных дней для нас, но завтра все будет по-другому.

— Это почему же?

— Потому что мы начнем возведение Третьего Храма, — сказал он с застенчивой улыбкой.

— Как же это возможно? На том месте стоят мусульманские святыни.

— Как сказано в священном писании, они будут разрушены.

— Кем? Богом?

— Конечно. Рано или поздно бог разрушит их. Но будет лучше, если мы ему поможем. Это порадует его. Быстрее прекратятся страдания людей, и быстрее придет мессия.

— И кто же ему будет помогать? Ты?

— Я сделаю свою часть дела. Я готов. Это цель моей жизни. А у тебя есть цель в жизни?

— Не знаю, как-то не думал об этом. А давно ли ты знаешь, что именно в этом цель твоей жизни?

— Давно, уже шесть лет. Тогда тоже был девятый день месяца ав. Отец привел меня в штаб-квартиру "Эскадрона защиты евреев". Люди плакали по разрушенному Храму, рвали на себе волосы и одежду. И мне было видение, что я восстанавливаю Храм. В тот день я впервые встретился с рабби Липски.

— И ты рассказал ему о своем видении?

— Да, конечно. Сразу же. С тех пор я и готовлю себя к этому.

— И ты собираешься сделать все один?

— Так угодно богу. — Он снова улыбнулся. — Кроме того, одному легче.

— А что, если я попытаюсь помешать тебе?

— Ты не сможешь.

— Горди… А что, если все не так, как ты себе представляешь? Что, если кое-кто пытается использовать твои видения?

— Какая разница? Значит, их жизненная цель именно в этом и состоит. — Он стал собирать вещи в рюкзак.

— То, что ты собираешься все сделать один, — это смело и прекрасно. Но почему, например, тебе не помогает рабби Липски? Или Ханна Клейн?

— Рабби Липски — великий человек, — медленно сказал Горди.

— Знаю, знаю. Великий. Вождь народа. Царь… Да, царь. Горди надо было остановить. Но как?

— Горди, если ты мне доверяешь, разреши, я помогу тебе.

— Вообще-то, помощники у меня есть…

XXIII
Вот уж не думал, что мне когда-нибудь придется взрывать мечеть Омара. Гора Мориа была несправедливо отобрана у моего народа римлянами еще в 70 году нашей эры, когда они безжалостно разрушили Храм — еврейское чудо древнего мира, но террористом я не был и становиться им не хотел.

Правда, моя роль в не до конца ясных мне планах Горди была чисто подсобной — я должен был, как оруженосец, помочь ему доставить на место пять пластиковых бомб. Эти пластиковые бомбы мы получили от одноглазого араба на ферме неподалеку от Джабы. Этот же араб продал Горди за девять тысяч долларов капсюли, взрыватели замедленного действия и другую взрывную технику.

Мы сидели на ферме этого араба и ждали. Интересно, откуда у Горди такие деньги? И почему Шин Бет до сих пор не арестовал его? А может, потому, что не хочет? Кто же за нами приедет?

— А если пострадают люди? — спросил я у Горди.

— Никто не пострадает. Только бог распоряжается жизнью людей.

Пострадаешь только ты, подумал я про себя.

Когда стемнело, к ферме подъехал автофургон, из которого вышел преподобный Джон Амброуз Кракауэр. За ним с видеокамерой семенила женщина.

Мне стало ясно, откуда у Горди деньги. Только зачем все это надо Кракауэру?

Когда мы погрузили вещи в фургон и тронулись, я получил ответ и на этот вопрос.

— Видите ли, Иисус, мы с мисс Сайзмор сегодня должны покинуть священную землю и вылететь в Америку. Я бы хотел взять у вас последнее интервью.

И тут я вспомнил слова Липски о том, что за "паблисити" Кракауэр мать родную продаст.

— Скажи нам и нашим телезрителям, Иисус, молодой пророк, призванный богом, веришь ли ты в то, что еще наше поколение увидит Армагеддон[18]?

— Насчет Армагеддона я не знаю, — Горди нахмурился, мешало стрекотание камеры. — Я жду мессию.

— А как ты думаешь, кто сказал: "Теперь уже недолго осталось ждать. Иезекииль говорит, что бог прольет огонь и серу на врагов народа божия. Это значит, что они будут уничтожены ядерным оружием"?

Горди недоуменно покачал головой.

— Это сказал Рональд Рейган в тысяча девятьсот семьдесят первом году. А в тысяча девятьсот восьмидесятом году он сказал, что "уже наше поколение может увидеть Армагеддон". Ты согласен, Иисус?

— Да, согласен.

— Где мы оставим фургон? — спросил я у Горди.

— У гробницы Захарии. Когда совсем стемнеет, я заброшу веревку наверх и поднимусь по Восточной стене. Там так высоко, что никто и не думает ставить там охрану. А потом мы спустимся и выйдем через Двойные ворота.

— А я поднимусь за тобой.

— Если сможешь. Пока я прикрепляю взрывчатку.

— Прекрасно. — План был совершенно безумным, но таким же был и его автор.

— Остановите, пожалуйста, машину, — обратился я к Кракауэру. Преподобный посмотрел на меня подозрительно. — Мне надо срочно справить маленькую нужду.

Кракауэр нахмурился.

— А вы не можете потерпеть, мистер Вулф? Мы уже почти приехали. — Машина приближалась к Меа шаариму.

— Нет, не могу. Так прихватило, что мочи нет.

— Только быстрее. Эндрю, проводи мистера Вулфа. Смотри, чтобы он… не потерялся.

Машина остановилась, и я вышел из нее в сопровождении здоровяка-блондина, который, видимо, служил у Кракауэра и шофером и телохранителем. Мы подошли к заведению Ребе Ареле, и я вошел внутрь. Я поднялся на второй этаж, где человек десять при блеклом свете читали талмудические книги. Я шел уверенно, будто отлично знал, куда иду. Эндрю не отставал от меня ни на шаг. Наконец мы оказались в длинном, почти пустом коридоре, какой-то хмурый подросток мыл пол хлоркой. Я в нерешительности остановился.

— Эй, приятель, ты, похоже, улизнуть хочешь, — сказал Эндрю, взяв меня за руку. — А ну, пошли. — И он потянул меня к выходу. Хватка у него была железная. Когда мы поравнялись с подростком, я выхватил у него из рук склянку с дезинфицирующим раствором и плеснул в лицо Эндрю. Он заорал от боли, выпустил мою руку и согнулся. Я со всей мочи ударил его ногой в пах.

Подросток стоял с расширенными от ужаса глазами.

— Дрянной человек, — сказал я. — Когда он придет в себя, промой ему глаза водой с мылом. — Потрепав мальчишку по голове, я стал спускаться по лестнице.

Выйдя с черного хода из здания, я осторожно подошел к автофургону. Вокруг ни души. Машина была пуста. Я заглянул в холодильник. Половина взрывчатки исчезла. Черт возьми!

Времени на раздумья не было. Я выбежал на улицу и остановил такси.

— К Восточной стене, — сказал я таксисту.

Через пару минут мы уже были на месте. Восточная стена, под которой велись раскопки нескольких гробниц, блестела под лучами прожекторов. Горди на ней не было. Значит, он обманул и Кракауэра, и меня. Где же он может быть? И тут я вспомнил, что он упомянул Двойные ворота.

— К Двойным воротам, — приказал я таксисту.

— Двойные ворота, — сказал таксист через минуту, кивая куда-то за Навозные ворота, где велись археологические раскопки. — Правда, они закрыты.

Я расплатился с таксистом и вышел. У Навозных ворот меня, как обычно, проверили детектором металла. Я свернул к раскопу. Подойдя к Южной стене, я наверху, почти под самым серебряным куполом мечети аль-Акса, увидел заложенные камнем Двойные ворота. А над аркой ворот виднелась фигурка Горди. Веревка свисала почти до земли.

Почему его не остановят хваленые солдаты? Видимо, просто не хотят, зная, как и чем он вооружен, понимая, что он ничего не разрушит, а убить может только самого себя. Что мне делать? Если я крикну, то притаившимся солдатам не останется ничего другого, как только стрелять. Нет, надо подняться к нему и отговорить его от затеи.

Ухватившись за веревку, я полез наверх.

— Все в порядке, Иисус, — прошептал я, добравшись до него. — Это я. Почему ты не подождал?

Он посмотрел вниз.

— Как ты нашел меня?

— Мне было видение.

— Уходи, Вулф. Пожалуйста, уходи.

— Нет, не могу. У меня дурное предчувствие. Сегодня не стоит этого делать. Взрыватели не в порядке… Это ловушка, Горди.

— Не верю.

— Посмотри сам.

— Не верю, — повторил он.

— Человек, который продал их тебе, — не друг. Он не хочет, чтобы ты освободил гору Мориа. Он хочет твоей смерти.

— Ерунда.

— Умоляю тебя, Горди. Остановись. Твоя сестра и мать не переживут твоей смерти. Подумай о них.

— Молчи! Молчи! — закричал он.

И в этот момент включили прожекторы, свет которых совершенно ослепил нас. Без сомнения, они прятались где-то в раскопках и все видели с самого начала. Им пришлось-таки остановить нас. Одно дело — сумасшедший, и совсем другое — американский детектив, работающий на арабов.

Горди хрипло закричал:

— Захария сказал: господь будет царем над всею землею; в тот день будет господь един, и имя его едино". — Затем он зарыдал: — Помоги мне. Помоги мне.

— Держись, Горди, сказал я. — Я тебя не оставлю.

XXIV
Человек по имени Ицхак прикурил сигарету и покачал головой. Я сидел напротив него в уже знакомом мне подвальном помещении. Правда, на этот раз вместе с ним были пятидесятилетняя женщина и стенографист.

— Я хочу увидеться с Максом, — сказал я.

— Мистер Хирш уехал отдыхать в Испанию.

— Очень предусмотрительно.

— А с вашей стороны непредусмотрительно оставаться в стране после высылки.

— Ну да, а вы бы в это время спокойно принесли в жертву мальчишку.

— Мистер Уайн, любители не должны играть в профессиональные игры. Вы, боюсь, не очень хорошо представляете себе ситуацию.

— Вы так думаете? Вы хотели, чтобы я уехал и не мешал ему осуществить безумный замысел взорвать гору Мориа. Он подорвал бы всего-навсего самого себя.

— Зачем нам это нужно?

— Очень просто. Он умирает, осуществляя безумную идею. Такие попытки были не раз и раньше. Вы же сваливаете на него вину за убийство Джозефа Дамура в Лос-Анджелесе. Все довольны.

— Но зачем же нам ввязываться в столь странный заговор? К убийству Джозефа Дамура мы не имеем никакого отношения.

— Вот как?

— Уж не хотите ли вы сказать, мистер Уайн, что Джозефа Дамура убили агенты израильской разведки?

— Как знать…

— Очень странное обвинение. А вы сами тем временем находитесь в весьма затруднительном положении: вы вломились без разрешения в святыню, покушались на убийство людей и много еще чего натворили.

— На самом деле я не думаю, что Дамур был убит вашими агентами. Предполагаю, что его убили совсем другие люди, у которых на то были свои основания. Но у израильской разведки есть резоны замять это дело, вполне достаточные, чтобы пожертвовать Горди Голденбергом.

— Мы такими вещами не занимаемся.

— Любая разведка занимается такими вещами, Ицхак. Как бы то ни было, моя версия состоит в том, что Джозефа Дамура убили гангстеры, которых нанял Менаше Кандель по просьбе раввина Иуды Липски.

— Это уже совсем странно. Сначала вы утверждали, что замешано наше правительство. Теперь вы говорите, что это дело рук Иуды Липски. — Он улыбнулся. — Многие из нас — противники рабби Липски и его стремлений.

— В том-то и дело.

— Мистер Уайн, вы меня совсем запутали. Вам лучше позвонить своему адвокату. Если, конечно, вы не хотите, чтобы мы сами вам его назначили.

— Может, мне и нужно позвонить. Но не адвокату, а в редакцию "Нью-Йорк таймс". Я располагаю информацией, которая их заинтересует и которую "Джерузалем пост", как отметил сам Липски, не напечатает. Видимо, из-за государственной цензуры.

— Что это за информация?

— О Липски. Помните, мы уже обсуждали эту проблему. Вы сказали мне, что Липски не прикасался после своей женитьбы ни к одной другой женщине, и, насколько мне известно, оказались правы.

— Эта информация едва ли кого заинтересует, мистер Уайн, даже в вашем высокоразвитом обществе.

— Эта нет, а вот то, что он ранее был женат на Сьюзи Дельвеккио, отошедшей от церкви католичке, а потом порноактрисе, которая покончила жизнь самоубийством в 1969 году, вполне может привлечь внимание широкой публики. Интересно, видимо, будет и то, что он женился на ней под именем Джеймса Ларсона, который бесследно исчез после ее смерти.

— И у вас есть доказательства, что этот Ларсон и Липски — одно лицо?

— Доказательств нет. Но Липски исчез именно в это время, и, кроме того, я слышал, как Кандель называл его Ларсоном и говорил, что разрешил для него щекотливую проблему.

Ицхак улыбнулся.

— Вы, американцы, большие выдумщики. Мистер Уайн, это одна из самых невероятных историй, которые мне когда-либо доводилось слышать. Вы хотите, чтобы я поверил, будто Иуда Липски когда-то под чужим именем женился на женщине, а через двадцать лет нанял Менаше Канделя, чтобы он убил Джозефа Дамура. С какой целью?

— Спрятать концы в воду. Что может испортить репутацию правоверного иудея Липски больше, чем обнародование того факта, что он женился на иноверке, — и тут уже неважно, виновен он в ее смерти или нет. А эта иноверка носила под сердцем его ребенка, и если бы он родился, то по матери был бы неевреем. Тем самым Иуда Липски становится виновным в ассимиляции евреев, против которой он борется.

— И как, скажите на милость, по вашей безумной схеме Дамур узнал обо всем этом?

— Именно это я и пытаюсь понять. Хотя пока без особого успеха. — Я бросил взгляд на стенографиста, который строчил не поднимая головы. Ицхак закурил очередную сигарету. — Единственное, до чего я додумался: вы ему сказали.

— Мы? — Ицхак сделал саркастическую мину.

— Да. Дамур должен был приехать сюда неделю назад, на мирную конференцию. Пресса, естественно, уделяла ей большое внимание. Прекрасная возможность уничтожить Липски, к которому вы, как сами признались, относитесь без особой симпатии.

— Мистер Уайн, вы громоздите одну нелепость на другую. Мы рассказываем Дамуру о темном прошлом Липски, а затем Липски убивает Дамура. Как Липски сумел узнать, что мы передали Дамуру эту информацию?

— Липски имеет своих людей в вашей организации. Вы же имеете своих у него?!

— И кто же, по-вашему, этот двойной агент, тот еврейский фундаменталист в наших рядах, который предупредил Липски о наших замыслах?

— Я думаю, это Ирв Гурвиц. Он не знал, на кого я работаю, и отпустил меня из Института предотвращения нового геноцида, когда два дня назад я забрался туда ночью. Именно он предупредил Липски о ваших переговорах с Дамуром и о том, что политическая карьера рабби висит на волоске. К счастью, у рабби Липски нашелся козел отпущения. Он дождался дня, когда его последователь Горди Голденберг отправился в Израиль, и он же позаботился, чтобы люди Менаше Канделя убили Дамура именно в этот день, подстроив все так, словно это была террористическая акция "Эскадрона защиты евреев".

— А мы в это время, по-вашему, сидели, как пай-мальчики… или даже, судя по вашим намекам, помогали убийцам.

— А что вам было делать? Не могли же вы допустить, чтобы первый акт терроризма, докатившийся с Ближнего Востока до берегов США, исходил не от ООП, "Хезболлах" или какой-нибудь другой фундаменталистской мусульманской организации, а, пусть и косвенно, от "Моссада"… да еще после дела Полларда[19] и поставок оружия Ирану… Это стоило бы Израилю слишком дорого. Так что бедный Горди Голденберг должен был исчезнуть.

Я замолчал. Молчали и остальные. Тишину в конце концов нарушил Ицхак:

— Но вы сказали, что у вас нет доказательств.

— У меня нет. Зато у вас, я думаю, есть. И одного слова западным газетчикам будет достаточно, чтобы сюда сбежались репортеры-профессионалы со всего мира.

Ицхак и женщина обменялись взглядами.

— Что вы от нас хотите? — спросил Ицхак.

— Немногое. Сообщите властям США, что вы высылаете Канделя и Липски для привлечения к суду.

— Вы понимаете, Мозес, что это невозможно? Кандель и Липски слишком многое о нас знают.

— Я тоже. И я не хочу, чтобы гангстер Кандель и фанатик Липски разгуливали на свободе, а невинных наказывали или даже убивали.

— Начну с того, что о невинном можете не беспокоиться.

— Посмотрим.

— Что касается Канделя, то у нас есть свои способы рассчитаться с ним, и поэффективнее, чем судебное расследование. Через несколько месяцев вы прочтете в "Уолл-стрит джорнэл" о его банкротстве… С Липски дело потруднее. С демагогом, за которым идут сотни тысяч верующих, справиться не так-то просто. Но мы продолжим нашу войну против него.

— Если вы не собираетесь наказывать невинного Голденберга, то что я скажу своим работодателям в Лос-Анджелесе?

Ицхак едва заметно улыбнулся.

— Не беспокойтесь об этом, Мозес. Ваши арабские друзья будут довольны вами и щедро вас вознаградят.

— Тоже ваши люди?

— Из родственной организации.

"Значит, из ЦРУ, — подумал я. — Паршивая история".

— Что мы еще можем для вас сделать? — спросил Ицхак.

— Поместите Горди в самую лучшую психиатрическую больницу.

— Договорились.

— Затем, я хочу, чтобы семье Дамура была выплачена большая компенсация, а его детям — обеспечено образование.

— Тоже будет сделано.

— Кроме того, в одной из ортодоксальных ешив содержится в заключении Эллен Гринспэн. Ее надо освободить, а ее мучителя, который называет себя пророком Озия, отдать под суд.

— Нет проблем.

— И еще одно. Я хочу завтра рано утром вылететь в Лос-Анджелес.

— Хорошо. Это все?

— Нет. Хочу поехать в "Йад Вашем" и осмотреть этот Мемориал жертв геноцида. Я все-таки еврей.

— Простите, Мозес. Это невозможно. Вы хотите улететь завтра утром, а сегодня уже одиннадцать часов вечера. "Йад Вашем" закрыт.

— Откройте.

XXV
В ту же ночь я побывал в "Йад Вашем". Я ходил по проспекту Праведников, обсаженному рожковыми деревьями в память о людях других национальностей, которые рисковали своими жизнями, спасая евреев, я был в Зале имен с его тремя миллионами биографий безвинно погибших. Я думал о своих детях, о своей семье, о себе, о том, как хорошо жить, и в то же время о неописуемых страданиях моего народа. Потом я улетел домой.

Жизнь в Лос-Анджелесе быстро вошла в прежнюю колею. Как Ицхак и предсказывал, Терзи и Саид остались довольны моей работой.

Однажды на Фэрфакс-авеню я увидел объявление о выступлении в местной синагоге Иуды Липски: "Существуют ли хорошие арабы?" Я не пошел.

Месяца три спустя в кафе к моему столику подсел человек.

— Ты не возражаешь, Мозес? — спросил он.

— Не возражаю, Макс. Приехал проверить, как я живу? Нет ли каких жалоб?

— Можешь считать, что так.

— Если это порадует тебя и твоих друзей, могу сказать, что у меня иногда возникает желание самому убить Иуду Липски.

— Благословляю тебя.

— Нет, я этого не сделаю. Все подумают, что я работаю на вас.

Макс хитро улыбнулся.

— Ты знаешь, Мозес, мое руководство очень высоко ценит твою работу. Я имею в виду не теперешнюю, а там, в Израиле. Они считают тебя талантливым человеком… Они хотели бы поближе познакомиться с тобой.

— Прикажешь понимать это как приглашение к сотрудничеству?

Макс повертел ложечку в руках.

— Только если ты заинтересован.

— Забудь об этом. По мне, шпионы — что ядерное оружие. Мир стал бы без них лучше.

Макс пожал плечами.

— Иногда без них нельзя.

Наступила тягостная пауза. Я сказал:

— Прежде чем ты уйдешь, Макс, ответь мне на один вопрос, только честно: кто убил рабби Делеона?

Макс нахмурился.

— Я боялся этого вопроса. Можешь мне не верить, но я не знаю. А доступ к информации, как ты понимаешь, у меня есть.

— И даже догадки никакой нет?

— Если уж говорить о догадках, то, чтобы понять смерть этого человека, прочитай трактат Спинозы о предопределении.

Он, правда, не сказал какой.


Авторизованный перевод с английского Юрия Здоровова

Юлиан Семенов ПРОЦЕСС-38

Октябрьский зал Дома Союзов.

Небольшое помещение заполнено зрителями, получившими билеты на процесс по делу гестаповских шпионов и диверсантов: Бухарина, Рыкова, Крестинского и их подельцев.

Секретарь Судебного присутствия военный юрист первого ранга Александр Батнер. Встать, суд идет!

Все — зал и обвиняемые — поднимаются.

Входят судьи, занимают свои места.

Батнер. Прошу садиться.

Однако неожиданно председательствующий поднимается со своего массивного кресла и выходит на авансцену.

Ульрих. Я, Василий Ульрих, председатель Военной коллегии Верховного суда, пришел в Москву на подавление левоэсеровского путча вместе с моими товарищами, латышскими стрелками. Я работал тогда под руководством члена Политбюро Каменева. Восемнадцать лет спустя, в этом же зале, в августе тридцать шестого, я приговорил моего учителя и старшего товарища Льва Каменева к расстрелу. Через год, в тридцать седьмом, я осудил на смерть здесь же, в Октябрьском зале, секретаря ЦК большевистской партии Серебрякова, который в девятнадцатом спас Москву от войск Деникина; я находился в его штабе; вместе с Серебряковым работал Сталин; Иосиф Виссарионович возненавидел его за то, что американский журналист Джон Рид, приехавший тогда к нам, на Сталина не обратил внимания, писал о Серебрякове, восхищался им открыто, по-детски как-то… Серебряков был одним из тех, кто в двадцать четвертом году заявил: "Партия перерождается, царствуют верхи, установлен бюрократический режим, отъединяющий ЦК от народа". Сейчас мне предстоит послать под пулю любимца партии Бухарина. Нет человека интеллигентней, добрее и чище, чем Николай Иванович. Он, и никто другой, должен был стать лидером страны. Но он предал всех нас, проиграв схватку чудовищу по фамилии Сталин. Поэтому я приговорю его к расстрелу. Политик не имеет права на проигрыш. Не согласны? Согласны. Теперь у нас все согласны. Я и впредь буду судить и отправлять в подвал, на расстрел лучших большевиков-ленинцев. Или — я, или — меня… Цицерон был прав: "Труд создает мозолистую преграду против боли".

Ульрих возвращается на свое место, раскрывает папку с делом, водружает на нос очки, читает что-то, оглядывая при этом подсудимых.

Поднимается корпусной военный юрист Матулевич.

Матулевич. Я, заместитель товарища Ульриха, член Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков) Илья Матулевич. Вместе с товарищами Ульрихом, Иевлевым и Вышинским мы провели первые процессы, расстреляв двух членов Политбюро, семь членов ЦК, восемь кандидатов в члены ЦК и пять членов ЦКК партии. Почему партия и лично Иосиф Виссарионович доверили мне эту многотрудную работу? Потому, что я, Матулевич, в двадцать четвертом году примкнул к троцкистской группе героев гражданской войны Антонова-Овсеенко, Смирнова и Серебрякова… Я устно поддержал их декларацию: "Если события будут развиваться так и в дальнейшем, то мы из партии рабочего класса превратимся в партию молчаливых бюрократов, заевшихся сановников, узурпаторов революции". Помощник товарища Сталина, его боевой друг Лев Захарович Мехлис вызвал меня к себе в ЦК на Воздвиженку: "Смотри, Матулевич, — сказал он, — твое право поддерживать оппозицию, но тогда будь честен перед самим собой, откажись от своего ромба, автомобиля марки "Линкольн", кремлевского пайка и отправляйся на завод к станку. Одновременно на двух стульях сидеть невозможно…" И я отрекся… Да, тяжело болел отец, да, лекарствами снабжали только в спецклинике, но оправдание ли это? Я стал преступником… Я сужу честнейших ленинцев… Я пытаюсь успокаивать себя словами товарища Троцкого: "партия всегда права". Партии, а значит, советскому народу угодны эти процессы. Если нет — нас бы смели. А нам аплодируют, славят, как героев борьбы за чистоту идеи. Вам, присутствующим на этом процессе, угодно происходящее! И мы будем продолжать наше чудовищное дело у вас на глазах. Вы станете реветь, требуя крови бывших кумиров. Кто посмеет промолчать — будет арестован здесь же, в этом зале. Вы знаете это так же, как и я. Да, мы судилище преступников. А вы приготовились к тому, чтобы должным образом реагировать в нужных местах? Смотрите мне, засранцы!

Матулевич возвращается на свое место.

Поднимается второй член Суда, дивизионный военный юрист Борис Иевлев, выходит на авансцену.

Иевлев. Я — второй заместитель продажного мерзавца Ульриха… Зовут меня Борис Иевлев… Мне до сердечных колик жаль товарища Бухарина… При нем и Рыкове моя родня счастливо жила на Орловщине… Какая кипень была в садах весною! Как соловьи разливались! А сейчас там — кладбище, мор, страх господень… Но — с другой стороны — кто мне дал в Москве двухкомнатную квартиру? Партмаксимум? Персональную машину? Дачу в Малаховке? Секретарей? Шоферов и помощников? Кто вытащил меня из деревенской грязебы в московскую чистоту и уют? В своей "Науке поэтики" Гораций говорит, что характерной чертой стариков является неумеренное расхваливание прошлого… Верно. Я постоянно ощущаю свою старость, хотя мне нет и сорока, я боюсь будущего, я мечтаю, чтобы все было как было или как есть. Во имя этого я вынесу обвинительный вердикт кому угодно. Жизнь — это борьба с окружающими за выживание. Идеи, лозунги, призывы — мура собачья. Надо честно служить тому, кто платит. И запретить человечеству проклятое право на вопрос. Нет ничего страшнее вопроса! Бойтесь вопросов, товарищи! Под знаменем партии Ленина — Сталина — вперед, к победе коммунизма! Чего аплодируете, олухи?! Серьезно верите в эту сказочку для бедных? Эх, вы… Служить надо! Как фельдфебели! Учитесь служить! Знаете, как плакал Ульрих накануне этого процесса?! Не знаете. А я знаю. Он же не каменный, его Бухарин в двадцать пятом спас от исключения из партии… Так вот, Сталин узнал — наверное, радиотехнику провел во все наши квартиры — про эти слезы сатрапа, пригласил его к себе, обласкал и посоветовал: "Боритесь за Бухарина, товарищ Ульрих… Помогите выявить правду… Мы очень на вас надеемся… Вы же знаете одержимость Вышинского, знаете, сколь фанатичен Ежов. Помогите правде, товарищ Ульрих…" Почему я так открыто говорю с вами? Да потому, что ненавижу Идею! Я ею брезгую! И поэтому я ей нужен! Ее вывернули наизнанку, ей теперь потребны служаки — без ума и сердца. И я хочу взять бога за бороду. И — возьму! Вот тогда и разберемся с рас-треклятым Октябрем семнадцатого, большевистско-жидовским заговором немецких масонов! Всех одену в ватники! Все у меня шеренгой ходить будете! Сталин вот здесь (показал на скамью подсудимых) признается, что получал деньги от Гитлера, Чемберлена и Даладье! Скажет, что был шпионом и диверсантом! И вы, все вы, тоже признаетесь в чем угодно. Не верите? Пари!

И, засмеявшись, чуть пританцовывая, Иевлев идет на место.

Ульрих. Подсудимые, вами получены обвинительные заключения? Бухарин, Рыков, Крестинский, Раковский, Ягода, Гринько отказались от защитников… Может быть, вы изменили свое решение? (Оглядывает скамью подсудимых.) Нет? Хочу разъяснить, что каждый из вас имеет право на защитительные речи — вне зависимости от последнего слова… Суд разъясняет, что вы имеете право задавать друг другу вопросы по ходу разбирательства и давать свои разъяснения… Понятно? (Снова оглядывает подсудимых, кивает, захлопывает папку.)

На авансцену выходит прокурор.

Прокурор. Я, Вышинский Андрей Януарьевич, начал борьбу с ленинизмом еще в девятьсот седьмом, когда сидел в одной камере бакинской тюрьмы со Сталиным. Мы тогда подружились — он помог спасти моего брата, анархиста, от петли, хотя я был меньшевиком, а он причислял себя к фракции большинства. Он и тогда был особым человеком, истинным паханом, лишенным интеллигентских штучек Красина, Каменева, Таратуты и прочих ленинских вайнштейнов… Он спас меня и в двадцать третьем, во время партийной чистки: какая-то сволочь докопалась до моего приказа на арест немецкого шпиона Ленина… Я действительно отдал такой приказ, когда был одним из московских прокуроров, — в июле семнадцатого. Мы тогда смогли арестовать и бросить в тюрьму Троцкого, Каменева и Луначарского… К сожалению, Бухарин был неуловим… Однажды я приехал в Питер и встретил на Невском Сталина, это был август семнадцатого… К нему у нас, у Временного правительства, претензий не было, его не только не арестовали, за ним даже не следили, он жил по своему паспорту… Мы выпили кофе "У Дюшеса", он еще посмеялся: "Андрюша, хорошо, что помнишь старую дружбу, в случае чего — обращусь за помощью…" Кстати, ему это не требовалось — осторожен: за восстание не голосовал, в ночь переворота в Смольном не был, отсиживался в безопасном месте… Умница, в случае нашей победы ему бы виселица — как Ленину, Троцкому и Бухарину с Крестинским — не грозила бы… Я считал, считаю и буду считать, что ленинизм — худшее из зол, какое только может быть. Это обман нации, сладостная, расслабляющая иллюзия. Для России, для ее народа, тысячелетиями оторванного от Европы, народа горизонтального, рабски-покорного, всяческая демократия, любая активность — без приказа Абсолюта — противопоказана, ибо ведет к слепому бунту. Гениальность Сталина заключается в том, что он взял этот народ в ежовые рукавицы, стал их богом и цезарем! Со временем он накормит их, даст им комнаты и оденет в драповые пальто. Со временем. Сейчас, однако, мы должны быть военным лагерем, который сметет надменную Европу и заставит ее работать на нас. Из прокурора темной России я сделаюсь прокурором Европы. Я понимаю, зачем Сталин спас меня тогда, в двадцать третьем, когда он только начинал свое восхождение на русский трон. Я был нужен ему для того, чтобы уничтожить ленинизм как идейное течение революционной мысли! Я, именно я, Андрей Вышинский, доказал человечеству, что все члены ленинского Политбюро на самом деле были немецкими агентами. Все, кроме Сталина! Начиная процесс против Каменева и Зиновьева, я понимал, что на кон поставлена моя голова: если бы хоть один из них отказался признать себя виновным, Сталин был бы вынужден посадить на скамью подсудимых меня — "меньшевистский заговор против ленинской гвардии". Но Ягода сработал сценарий показаний чисто, поэтому сегодня я должен расстрелять моего друга Ягоду — свидетель должен быть убран… Ежов с ним поработал в камере — признается во всем… Пусть попробует не признаться: его тринадцатилетнего выблюдка станут пытать у него на глазах… Да и потом — ленинисты идейны: "раз наша гибель угодна партии — возьмите наши жизни"… Впрочем, не столько ленинисты, сколько русские, — примат массы, верность общему, полнейшее пренебрежение к Личности… Мне уже немало лет… Я жил в стране, где нельзя оставить по себе память, — царствует вздорная идея коммуны, всеобщее равенство… Но я оставлю по себе память! Я войду в бессмертие — пусть Нероном, и то лучше, чем гамлетовский череп… "Проксимус сум эгомет михи!" — Я себе самый близкий!

Батнер. Обвинительное заключение по делу Бухарина, Рыкова, Ягоды, Крестинского, Раковского, Розенгольца, Иванова, Чернова, Гринько, Зеленского, Бессонова, Икрамова, Ходжаева, Шаранговича, Зубарева, Буланова, Левина, Плетнева, Казакова, Максимова-Диковского и Крючкова, обвиняемых в том, что они по заданию разведок враждебных Советскому Союзу государств составили правотроцкистский блок, поставивший своей целью шпионаж, вредительство, диверсии, террор, свержение соцобщества и восстановление власти буржуазии… Это прежде всего относится к врагу народа Троцкому. Его связь с Гестапо была исчерпывающе доказана…

Вышинский. Я протестую! Почему в тексте обвинительного заключения слово "гестапо" — это кошмарное учреждение гитлеровцев, где пытают нас, ленинцев, — написано с большой буквы?!

Ульрих. Протест не принимается! Правка внесена лично товарищем Сталиным! Иосиф Виссарионович написал "гестапо" с большой буквы. Прошу прокурора не мешать чтению обвинительного заключения! Это не дает подсудимым товарищам сосредоточиться!

Вышинский (выходит из-за стола). Я постоянно окружен провокацией… Кожей, спиною, каждой своей клеточкой я ощущаю злобную ненависть всех тех, кто подобострастно кланяется мне в коридорах… Ягода выделил мне пять охранников, когда я готовил расстрел Каменева, Зиновьева, Пятакова, Серебрякова… Потом этих охранников расстрелял Ежов и выделил мне шесть новых костоломов, которые следят за каждым моим шагом, пишут доносы, просматривают записи, роются в портфеле… Когда я пришел к Ежову — туда вызвали Бухарина подписывать двести шестую статью — и спросил Николая Ивановича, признается ли он в своей шпионской деятельности, тот удивленно посмотрел на Ежова: "Коля, как вам не стыдно?! Уберите этого мерзавца! Мы написали сценарий показательного суда не затем, чтобы разыгрывать в кабинете Феликса Дзержинского дешевую комедию". И Ежов вытолкал меня из кабинета! Как шлюху, после того как ей попользовались сладострастные маньяки… Ах, Коля, Коля, поглядим, чья возьмет, ты ж большевик, Коля Ежов, ты ж идейный, ты водку пьешь с утра от страха, а я веду борьбу со всеми вами и не имею права на проигрыш! Я хочу жить на Николиной горе, в уютной дачке Серебрякова, которую я взял себе, когда этого лениниста бросили в подвал и начали ломать ему кости… Я хочу гулять вечерами по тихой дороге, слушать стон сосен, внимать страстному крику безумных вальдшнепов, читать Цицерона на веранде, наслаждаясь тишиною, одиночеством и сопричастностью с вечностью…

Батнер. Связь Троцкого с гестапо была исчерпывающе доказана…

На авансцену выходит Адольф Гитлер.

Гитлер. Я протестую! Решением съезда национал-социалистской рабочей партии Германии категорически запрещено деловое общение — как бы оно ни казалось выгодным — с евреем, а тем более большевиком. Ордер на арест Троцкого был подписан гестапо на третий день после того, как рабочие и крестьяне Германии завоевали власть в борьбе против еврейского капитала и интернационального большевизма. В случае если кто-либо из членов моей партии решится на контакт с Троцким, — этот мерзавец будет отдан под суд, объявлен врагом германской нации и казнен!

Батнер. Имеющиеся в распоряжении следствия материалы свидетельствуют, что Троцкий был связан с германской разведкой уже с тысяча девятьсот двадцать первого года… Обвиняемый Крестинский показал, что он зимой двадцать первого года вел с командующим германской армией переговоры о получении денежных средств для ведения троцкистской подпольной работы взамен предоставления троцкистами шпионских материалов немецкой разведке…

На авансцену выходит Троцкий.

Троцкий. Я, Лев Троцкий, был в двадцать первом году членом Политбюро большевистской партии, председателем Реввоенсовета республики и народным комиссаром по военным и морским делам. Именно тогда по заданию Владимира Ильича готовился мирный договор с Германией — в работу были включены нарком иностранных дел Чичерин, его заместитель Литвинов, народный комиссар внешней торговли Красин, посол нашей республики в Германии член ЦК Крестинский, секретарь ЦК Молотов, члены Политбюро Каменев, Рыков, Зиновьев, Сталин, я и Феликс Дзержинский. Сталин, являвшийся членом Реввоенсовета, визировал все документы, которые писали дипломаты, военные, чекисты. Задача заключалась в том, чтобы не дать генералу Секту и возглавлявшемуся им генштабу немецкой армии войти в блок с кем бы то ни было в Европе. Каменев и Сталин предложили договориться с Сектом о заключении секретного договора, чтобы раз и навсегда отсечь Берлин от возможных контактов, — как с Лондоном, так и с Варшавой маршала Пилсудского. Я поддержал это предложение Сталина и Каменева. Послу Крестинскому ушла депеша: встретиться с Сектом и обсудить такого рода возможность. Крестинский блистательно выполнил возложенное на него поручение. До тридцать третьего года, до того часа, пока Гитлер, пользуясь расколом между коммунистами и социал-демократами, не пришел к власти, Сект и его армия сохраняли дружественный нейтралитет по отношению к Советскому Союзу. Более того, именно в те годы лучшие военачальники гражданской войны окончили академию германского генерального штаба: партийные характеристики им подписывал — от ЦК — именно Сталин. Начиная с первого процесса — против моих давних идейных противников товарищей Каменева и Зиновьева — я требовал от Сталина и его клики разрешения на въезд в СССР, чтобы предстать перед судом и дать показания по выдвинутым против меня обвинениям. Сталинская клика отказала мне в праве на возвращение в Москву. Почему? Потому, что обвинение в том, что я получал от Секта деньги на шпионскую работу, рассчитано на людей, лишенных права мыслить! Я, командовавший тогда Красной Армией и флотом, я, объявленный вместе с Владимиром Ильичем главной угрозой мировой цивилизации, я, имевший право отдать приказ войскам окружить Кремль и вышвырнуть оттуда никому не известного Сталина, я, член ленинского Политбюро, — шпион нашего союзника Секта! Значит — Ленин был доверчивым простачком, собравшим вокруг себя немецких шпионов? Вы не меня судите и не Бухарина с Рыковым, которые выслали меня из Советского Союза! Вы судите Революцию, Ленина, Историю! Повторяю: разрешите мне вернуться в Москву и сесть на скамью подсудимых рядом с Бухариным. Я не боюсь смерти; моя семья — кроме жены и внука — уничтожена Сталиным. Я — один, палачи Сталина не смогут спекулировать на жизни моих близких, им не удастся заставить меня клеветать на себя — именно поэтому меня не пустят сюда! Нет ничего страшнее для тирана, чем одинокий человек, убежденный в своей правоте, потому-то ни одна московская газета не сообщила о моей готовности вылететь сюда первым же рейсом и отдать себя в руки Ежова.

Батнер. Обвиняемый Бессонов, по его собственному признанию принимавший участие в нелегальных переговорах троцкистов с фашистами, был в курсе встреч и переговоров Троцкого с заместителем фюрера Гессом и профессором Хаусхофером, с которыми Троцкий достиг соглашения…

На просцениум выходит Гесс.

Гесс. Я, заместитель фюрера Гесс, категорически протестую против злонамеренной клеветы московских пропагандистов, старающихся посеять взаимное недоверие среди лучших сынов рабочего класса, крестьянства и национальной интеллигенции третьего рейха, объединенных чувством святой ненависти к евреям и большевистским масонам, злейшим врагам цивилизации! Цель и смысл нашего национального социализма заключается в том, чтобы доказать человечеству смертоносную опасность, которую таят в себе евреи и большевистские масоны. Лишенные корней и почвы, они глумятся над традициями, навязывая человечеству идиотскую архитектуру Карбюзье, бред псевдоученого Альберта Эйнштейна, какофоническую музыку Брехта и Эйслера, кривлянье маломерка Чарли Чаплина, театральную ахинею Пискатора, клевету Ремарка, мерзость тлетворных строк Арагона, ужас бездуховного Шагала и Пикассо! Евреи и большевистские масоны хотят убить национальное искусство, заменив его абсурдом авангарда! И все это делается ими для того, чтобы закабалить человечество, превратив его в своих рабов! Евреи преуспели в Америке, сделав ее своей вотчиной! Большевистские масоны закабалили Россию, которая не вылезет из болота до тех пор, пока нога немецкого пахаря не принесет в эти хляби арийский порядок! Смерть Троцкому — еврейскому большевистскому масону! Хайль!

Гесса сменяет профессор Хаусхофер, один из идеологов нацизма.

Хаусхофер. Я, профессор Хаусхофер, пестовал, как детей, величайших гениев человечества, лучших друзей мировой культуры Гитлера и Гесса. Я испытал величайшее облегчение, когда в Москве был предан анафеме циник от истории академик Покровский. Я не промерял его уши — национальность человека определяется по ушам, рейхсляйтер Альфред Розенберг сконструировал специальные циркули, чтобы выявлять еврейскую кровь даже в восьмом колене, — но я берусь утверждать, что в крови Покровского была гниль сокрытого еврейства. Он смел показывать ужас в истории своей нации — разве это ученый?! Я, как каждый ариец, отношусь с брезгливостью к русским, это нация недочеловеков, но — с абстрактной точки зрения — я испытал умиротворенное облегчение, когда этот рьяный ленинист был растоптан и уничтожен! И я счастлив, что будет уничтожен ленинский теоретик Бухарин!

ИДУТ ХРОНИКАЛЬНЫЕ КАДРЫ НЮРНБЕРГСКОГО ПРОЦЕССА.

КОШМАР РАЗДАВЛЕННОЙ ГЕРМАНИИ.

КРИКИ НЕМЦЕВ: "МЫ НЕ ЗНАЛИ, ЧТО В ОСВЕНЦИМЕ СЖИГАЮТ ЕВРЕЕВ, ПОЛЯКОВ И РУССКИХ! МЫ ВЕРИЛИ МЕРЗАВЦУ ГИТЛЕРУ, НАМ НЕТ ПРОЩЕНИЯ, НО ПОЩАДИТЕ НАШИХ ДЕТЕЙ!"

ПОВЕШЕНИЕ ГЛАВНЫХ ВОЕННЫХ ПРЕСТУПНИКОВ.

На просцениуме вновь профессор Хаусхофер, только совсем седой, старый, обросший, трясущийся.

Хаусхофер. В сорок четвертом году Гитлер приказал повесить моего единственного сына на рояльной струне, но мальчик предпочел сам убить себя. Перед смертью он проклял меня за то, что я пустил в мир — научно оформив, — зверство Гитлера и Гесса с Розенбергом… Я следил за ходом Нюрнбергского процесса. Воистину из ничего не будет ничего, зло порождает зло, слепая фанатичная ненависть наказуема. Когда немцы облегченно вздохнули после того, как повесили тех, кого они истово обожали всего полтора года назад, и снова выстроились в очереди за хлебом, проклиная тех недоумков, что заставили их поверить в собственное богоизбранное величие и низость всех — "мы продолжатели Рима и его империи" — иных наций, я облил себя и жену бензином, бросил на нас спичку, а уж после этого принял яд… До свидания, — Хаусхофер улыбнулся залу. — До свидания, — он повернулся к суду. — До встречи, партайгеноссе Вышинский!

Батнер. Вот что показал обвиняемый Рыков: "Мы стали на путь террора против Сталина, Молотова, Кагановича, Ворошилова. Я дал задание следить за машинами руководителей партии и правительства созданной мною террористической группе Артеменко".

На просцениум выходит Артеменко.

Артеменко. Я, член большевистской партии с девятьсот четвертого года Иван Артеменко, слесарь по металлу. Сидел в царских тюрьмах и на каторге, был приговорен к смертной казни, бежал из-под петли. На этом процессе вы меня не увидите, потому что меня до смерти забили во время допросов, требуя, чтобы я сыграл в этом спектакле свою роль. Меня убили не сразу — сначала мучили тем, что не давали спать, потом зажимали в дверь пальцы, после этого вливали в уши кипяток… Но кончили довольно гуманно — размозжили висок стулом… Я говорил им во время следствия: "Ребята, я ж сам с Феликсом начинал ЧК, оперативную работу знаю, нельзя ж такую ахинею писать: на кой хрен Алексею Ивановичу Рыкову поручать мне следить за машиной Сталина, если он с ним вместе в Кремле живет, каждый день встречается на прогулках, — возьми револьвер да и зашмаляй в лоб, партия б только спасибо сказала, как-никак треть большевиков против Сталина проголосовала в тридцать четвертом году, на съезде, значит, оставались еще силы, чтоб повернуть назад, к Ленину?!" Куда там! Смеялись: "Ты еще нас будешь учить драматургии, старый дурак! У нас будущие Шекспиры будут учиться, а ты со своим Дзержинским лезешь! Его самого — за то, что он с Бухариным против Ленина и Сталина пер, — надо к стенке ставить, вовремя гукнулся рыцарь революции!"

Батнер. Как показал обвиняемый Бессонов, при свидании с ним Троцкий сказал: "Горький близко стоит к Сталину, он ближайший друг его и проводник генеральной линии партии. Вчерашние наши сторонники из интеллигенции в значительной мере под влиянием Горького отходят от нас. Горького надо убрать. Передайте это мое поручение Пятакову: "Горького уничтожить физически во что бы то ни стало".

На просцениуме Горький.

Горький. Я, Пешков Алексей Максимович, литератор… Говорю я, как и всякий пишущий, плохо, предпочитаю перо, оно одно и облекает мысль в единственно верную форму… После того как Сталин в четвертый раз отказал мне в выезде — на лечение, в Италию, столь мною любимую, а вместо этого подарил особняк в Форосе, — я понял, что дальнейшие беседы бесполезны, слово изреченное есть ложь, надобно писать… И — прятать… Крючков, секретарь мой, признался, что завербован Ягодой, но добавил, усмехнувшись: "Я информирую лишь в позитивном ключе, напирая в рапортах на ваши добрые слова про Сталина". Я осознал весь ужас моего положения, когда двери закупорили; самые страшные периоды российской истории сопровождались появлением термина "невыездной"… Таковыми были Пушкин, Лермонтов, Чаадаев… Удосужился этой чести и я… Не просто и не сразу я пришел к решению уехать из сталинской империи… Ведь вернулся я из Сорренто в двадцать восьмом, когда, казалось, победила идея ленинского нэпа, кооперации; нормой стала государственная терпимость, кончились кровавые шараханья времен гражданской войны… В двадцать восьмом лидером был русский интеллигент Бухарин… А начиная с тридцатого, когда покатило тотальное издевательство над Россией, над всей Страной Советов, когда погнали в ссылки Ивана Смирнова и Льва Каменева, Карла Радека и Ивана Бакаева, когда меня потащили глядеть новаторские концлагеря, полагая, что старый дурак ничего не замечает, большой ребенок, трехнутый дед, я не считал себя вправе думать об отъезде… И за это янычары Сталина стали спаивать сына моего, Макса… А нарком Ягода увез к себе жену его, сделав своей любовницей…

Я никогда не забуду глаз Сталина, когда летом тридцать четвертого он приехал ко мне — назавтра после убийства Гитлером своих братьев по партии Эрнста Рема и Грегора Штрассера… Они были тяжелы — не желтые, как обычно, а свинцовые, словно бы похмельные… Мы говорили о многом, и, когда я спросил его об этом преступлении, он только пожал плечами: "Германии нужен вождь, а не вожди… В революционной Франции множественность вождей окончилась императорством Наполеона…" Он помолчал, а потом усмехнулся: "Берегись любящих…" Как и все тираны, Сталин страдает эйфорией, ему кажется, что он все про всех знает… Что он может знать о писателе? О внутреннем зрении его? О его чувствованиях и видениях?! Я был мягок с ним, ибо понял, что этот злобный человек тяжко и безнадежно болен, он не в своем уме, его логика столь логична, что в ней нет уж ничего человеческого… Как я молил его не судить в тридцать шестом году Каменева, Левушку, умницу, дружка моего… Как я просил за Бухарина… А он пообещал: "Попробую уговорить в Политбюро, но вы должны отслужить делом: книгой о нашей победе". А Ягода уточнил: "Книгой о нем, Сталине", словно бы я не понимал этого сам… Писатель идет порою на компромисс в слове сказанном, но в слове написанном — никогда. Поэтому — именно накануне процесса над Каменевым, понимая, что я не смолчу, — Сталин и приказал меня убрать… Что только ни пытались делать для моего спасения добрые друзья мои, лекари! Другие меня убивали — сквозняком, чрезмерной дозой лекарства, лишней пилюлей… Мое тело только-только увезли в Колонный зал, чтоб люди прощались со мною, а Ягода уж начал обыск, все перерыл и нашел мои дневники, в моем матраце нашел, я так в Петропавловке свои статьи зашивал… И сказал моему секретарю Крючкову: "Вот ведь, старая б…! Сколько волка ни корми — все равно в лес смотрит…" Я в этих дневниках, действительно, писал, что Сталин — злейший враг России, изменник, больной злодей… Сердце мое разрывалось от боли, когда я писал жестокую правду о нем, — ведь он бывал у меня, сидел за столом, говорил мне о любви своей, плакал, когда я читал ему свои вещи, но я-то знал, что он исчадие ада, я-то знал… Нет страшней пытки для литератора, чем разрываться между правдою и чувством… Они ведь сочиняли некролог по мне, когда я жив еще был, доктор Плетнев, гений русской медицины, делал все, чтоб легкие мои сохранить, без него я б давно свалился… А его тоже сейчас будут пытать — скоро начнут, ждите, получите свои зрелища, хлеб получили уже, беспамятные! Дети ваши будут прокляты за эту беспамятность, кровь ваша будет проклята за это! Нет, это не добрая доверчивость нашего народа, не наивность его и вера в слово Патриарха! Это иудина торговля с собственной совестью за благополучие, полученное из рук сатрапа…

Батнер. Обвиняемый Плетнев, принимавший непосредственное участие в убийстве Куйбышева и Горького, показал: "Ягода мне заявил, что я должен помочь ему в физическом устранении некоторых политических руководителей страны… Должен признать, что в моем согласии на эти преступления сыграли свою роль и мои антисоветские настроения, которые я до ареста всячески скрывал, двурушничая и заявляя о том, что я советский человек…"

На просцениум выходит доктор Флеминг.

Флеминг. Я, лауреат Нобелевской премии по медицине доктор Флеминг, клянусь говорить правду, только правду и ничего, кроме правды. Профессор Дмитрий Дмитриевич Плетнев, которому в застенках Ежова исполнилось шестьдесят восемь лет, является одним из самых великих европейских терапевтов. Его гений врачевателя может быть приравнен лишь к таланту Парацельса. Я встретился с Плетневым на конгрессе в Копенгагене. Ему удалось избавиться от двух охранников, не отпускавших его своим вниманием ни на шаг — как-никак кремлевский врач, — и тогда-то он сказал мне: "Моя родина превращена злым гением Сталина в концентрационный лагерь, где появились качественно новые психические заболевания, неизвестные доныне человечеству: люди говорят одно, думают другое, мечтают о третьем; шизофрения — это раздвоение личности, у нас сейчас личность расщеплена на три — пять взаимоисключающих особей. Медицина бессильна в лечении этого страшного социального заболевания. Я уповаю лишь на господа. Если бы я не принимал клятву Гиппократа, если бы я не был русским аристократом, я бы отравил Сталина, чтобы избавить мою несчастную родину от чудовища, но я — человек чести и слова, я выпью до конца ту чашу, которую принуждают пить мой несчастный, искалеченный и зараженный моральной проказой народ".

На просцениум выходит Чемберлен.

Чемберлен. Я, Невилл Чемберлен, премьер-министр Великобритании. Да, бесспорно, процессы, проводимые Сталиным, чудовищны по своей сути, они имеют такое же отношение к правосудию, как дьявол к ангелу, однако нам выгодно проявлять определенную политическую гибкость, ибо Сталин раз и навсегда отмежевался от гитлеровской Германии, обвиняя ленинистов в том, что они являются агентами гестапо. Следовательно, в случае европейской конфронтации Сталин и Гитлер будут по разные стороны баррикады, что угодно интересам Британской империи.

Чемберлена сменяет Риббентроп.

Риббентроп. Я, рейхсминистр иностранных дел Иоахим фон Риббентроп, сим подтверждаю, что представители русского посольства в Берлине имели три встречи с моими помощниками, заверяя их в том, что процессы в Москве никак не мешают развитию дружеских межгосударственных связей. При этом наше внимание было обращено на тот факт, что обвиняемый Троцкий привлекается к ответственности не только как шпион третьего рейха, но и как агент британской "Интеллидженс сервис", Раковский обвинен лишь в английском шпионстве, Шарангович и Гринько — в работе на польскую разведку. Полагаю, что пропагандистскому аппарату моего друга Геббельса было бы целесообразно акцентировать, что даже цвет большевистского правительства признал великую правоту фюрера и пытался содействовать победе его идей на Востоке. Естественно, Троцкий, Каменев и Зиновьев одиозны, их имена должны быть исключены из газетных публикаций, тогда как русские — типа Бухарина и Рыкова — могут стать объектом политической комбинации, особенно в свете наших долгосрочных задач на Востоке, гениально сформулированных лучшим другом арийской молодежи, величайшим корифеем науки, организатором и вдохновителем всех наших побед Адольфом Гитлером в его историческом труде "Майн кампф". Я бы считал необходимым использование материалов процессов в нашей прессе в том смысле, что Сталин наконец вынужден признать сотрудничество Ленина с немецким генштабом и министерством иностранных дел, начиная с весны семнадцатого. Если мы поможем Сталину доказать ленинское шпионство на Германию, то Сталин навсегда станет единственным вождем "большевистской революции", — все остальные, как оказалось, служили нам. В благодарность за это, полагаю, он примет целый ряд наших условий и пойдет на далеко идущие соглашения…

Батнер. Обвиняемый Ягода, подтвердив, что сын Горького, Макс, был убит по его заданию, показал: "В мае тридцать четвертого года при содействии секретаря Горького Крючкова Макс заболел воспалением легких…"

Ягода. Я, Генрих Ягода, бывший председатель ОГПУ и бывший нарком внутренних дел Союза, считаю своим долгом пояснить следующее: мне не было, нет и не будет оправданий, хотя все, что я делал, — начиная с отравления Дзержинского (считают, что ему подали отравленное молоко во время выступления на объединенном пленуме, а это просто вышла накладка с ядом, он превратил "боржом" в жидкость молочного цвета, но менять что-либо было поздно, стакан уже понесли на трибуну) — я делал по рекомендациям Сталина. Начиная с конца двадцатых вообще ничего нельзя было сделать без разрешения нового монарха России — Иосифа Первого… Я вступил в партию в девятьсот седьмом году… По прошествии двадцати лет, в разгар борьбы оппозиции против Бухарина, Сталина и Рыкова, я ощутил усталость, физическую и моральную усталость… Я понимал, что Сталин хочет дать нам, аппарату, достаток и всепозволенность. Троцкий же, наоборот, призывал к пуританству, революционному аскетизму и самоограничению, требуя покончить с так называемой "сановной партийностью". Поэтому я сделал свой выбор и поставил на Кобу. И сказал ему об этом. И он меня спросил: "Но вы понимаете, что, пока жив Дзержинский, оппозиционеры будут по-прежнему сидеть в ЦК?" И я ответил, что понимаю. С этой минуты, с двадцать шестого года, я был в сговоре со Сталиным. Он позволил мне изгнать всех дзержинцев, превратить ОГПУ, а потом и НКВД в мою личную гвардию, служившую лишь Сталину. Я ощутил сладкий ужас верховного могущества. Дважды — особенно после того, как мы провели фальшивое дело меньшевиков — меня подмывало убрать Сталина, я понимал, куда он клонит: от процесса против меньшевиков — к процессу против Троцкого… Но когда он пригласил меня к себе — маленький, жалкий, раздавленный результатами голосования на семнадцатом съезде партии — и сказал, что пришло время уходить, но ему некому передать власть, разве что только мне, после того как я установлю по отпечаткам пальцев на бюллетенях, кто те триста семьдесят делегатов, выразивших ему недоверие и проголосовавших за демагога Кирова, — я дрогнул, ощутив в себе высокий и торжественный холод, предшествующий восхождению на высший пьедестал власти… "Вы провели меньшевистский процесс, — говорил мне Сталин, — пригвоздив к столбу позора ренегатов, вы организовали высылку Троцкого, заклеймили буржуазных спецов Промпартии как агентов капитализма — кому, как не вам, доложить на Политбюро результаты расследования? Кому, как не вам, после этого стать членом Политбюро? Кому, как не вам, сменить Молотова на посту председателя Совнаркома, этот медный лоб мало чего стоит…"

Но Кирова убивали его люди, не я… Крючков, секретарь Горького, мой агент, доносивший все подробности о Буревестнике — не щадил ни на грош патрона, — написал в сообщении от третьего декабря тридцать четвертого года: "Горький связывает убийство Кирова с расстрелом Гитлером своих ближайших друзей Рема и Штрассера — одна режиссура, кончится она провалом, какого еще не видела история цивилизации". Да, устранение Кирова было комбинацией, проведенной Сталиным, я не знал подробностей, клянусь честью… Впрочем, у меня нет чести, я прокаженный… В тюрьме я сижу очень комфортно, у меня отдельная камера, любимый роман "Монте-Кристо" постоянно лежит рядом с топчаном, обед я заказываю из нашей столовой, со следователем я начал сочинять свою роль сразу же после ареста, по вечерам играю в шахматы с моим заместителем Аграновым, который заходит в камеру после допросов; два дня у меня жил Радек — его демонстрировали Бухарину и Рыкову, мол, жив-здоров, трудится на даче под Ленинградом, пишет очерки по истории империалистической войны под фамилией Палевский… А вообще я не знаю, как бы развивались события, не поддайся я маниакальной торопливости Сталина…

Обычно медлительный, он в тридцать шестом году сделался истерически-неуправляемым, повторяя ежедневно: "Когда начнется процесс по Каменеву и Зиновьеву с Пятаковым и Радеком?" Я проклинаю тот день, когда подарил ему переплетенные тома записанных разговоров о нем, Сталине, между Каменевым, Вавиловым, Зиновьевым, Мандельштамом, Радеком, Мейерхольдом, Бухариным, Бела Куном, Рыковым, Покровским, Плетневым… Зачем я это сделал?! После того как Сталин прочитал этот том, в него вселился бес торопливости… Каменев, а особенно Пятаков, обманули следователей, вписали в свои показания смехотворные вещи: мол, летали на самолете Люфтганзы к Троцкому в Осло, а туда, оказывается, Люфтганза до сих пор не летает… Ну, на Западе и заулюлюкали… А Сталин решил, что я это сделал специально, желая скомпрометировать его процессы, которые делают его единственным вождем Октября, его, голубя, кого ж еще… Поэтому он и поставил надо мной Ежова, а теперь вот и посадил… Да, я дружу с моим следователем, хороший парень, доверчивый, честный, порою обращается ко мне "товарищ нарком", дает говорить по телефону с сыном… Но когда он попросил меня написать в наш сценарий, как я готовил убийство Кирова, я сдуру ответил, что этот вопрос надо предварительно обговорить с Иосифом Виссарионовичем… С тех пор он запретил мне звонить домой… Значит, они взяли моего мальчика, мою кровиночку, в чем он-то виноват?!

Вот тогда я и вспомнил уроки Юры Пятакова во время следствия и начал закладывать свои фугасы в листы дела, типа "при содействии Крючкова сын Горького заболел воспалением легких"… Вдумайтесь в эту фразу… Это же еврейский анекдот, а не фраза! Над ней будут хохотать потомки… "Посодействуйте мне в заболевании гриппом…" Ничего, а? А еще я забил в протокол, что дал задание моему помощнику Буланову отравить выдающегося сталинца, первого чекиста Ежова: "Обрызгай ртутью его кабинет, пусть Ежов надышится парами"… Ничего, следователь поверил! Ухватился! Сказал, что товарищ Сталин высоко оценил это мое показание, просил передать привет, справлялся, не нужна ли какая помощь, предложил по воскресеньям вывозить меня на дачу, играть в крокет… Вы умеете играть в крокет? Странно, такая чудная игра… Хотите научу? Я ведь тоже раз вывез Каменева на природу — за два дня перед началом процесса… Я его боялся, он мог взбрыкнуть, потому-то и сказал ему на полянке в Зубалове, что, мол, лейте на себя грязь, Лев Борисович, сочиняйте небылицы, — партия проснется от спячки, когда услышит такой самооговор, это для меня единственный путь сместить Сталина… Я играл вдохновенно, и Каменев мне поверил… Даже глаза загорелись: "Неужели наш несчастный народ выйдет из трагической спячки?!" Я ему выйду! (Ягода, рассмеявшись, подмигивает залу.) Мы ему выйдем, а?! Кто ж из пастухов разрешит овцам своим осознать себя людьми?! Дурак или неуч… А ну, давайте, стадо, кричите: "Да здравствует великий вождь советского народа товарищ Ягода!" Чего молчите? Победи я в себе жидовское изначалие — всегда быть рядом с вождем, вторым, — еще как бы орали. А ну, встать! Да здравствует товарищ Сталин, ура!

НАРАСТАЕТ РЕВ ТОЛПЫ, НАРАСТАЕТ ДО УЖАСА, ДО РВУЩИХСЯ ПЕРЕПОНОК, ДО ОЩУЩЕНИЯ СВОЕЙ РАСПЛЮЩЕННОЙ НИКЧЕМНОЙ МАЛОСТИ…

Батнер. На допросе в Прокуратуре СССР от 19 февраля тридцать восьмого года бывший член ЦК партии левых эсеров Карелин показал: "Я должен признать самое тяжелое преступление — наше участие в покушении на Ленина. Двадцать лет скрывался этот факт от советского народа. Было скрыто, что мы — по настоянию Бухарина — пытались убить Ленина… Процесс правых эсеров, проходивший в двадцать втором году, не вскрыл истинной роли Бухарина…"

На просцениуме — Ульянова.

Ульянова. Я, Ульянова Мария Ильинична, свидетельствую, что в день покушения на Ленина товарищ Бухарин, наш любимый, добрый и чистый Николай Иванович, обедал у нас в Кремле и всячески просил Ильича, чтобы тот не ездил выступать на завод Михельсона: "Ситуация в городе крайне нервозная, Владимир Ильич, Дзержинский говорил, что в столице множество заговорщических групп, в первую очередь эсеровских, я понимаю — "безумству храбрых поем мы песню", но революции вы нужны живым…"

На просцениум выходит Дзержинский.

Дзержинский. Я, Феликс Дзержинский, свидетельствую, что Бухарин передал мне семь писем, полученных им, главным редактором "Правды", одним из ведущих членов ЦК: "Мы расправимся с тобой! Вместе с тобою, Лениным и Троцким будут убиты Каменев, Зиновьев, Рыков, Цюрупа, возмездие неминуемо!" Я потребовал, чтобы Бухарин согласился наконец на охрану — хотя бы два чекиста-кронштадтца из частей Федора Раскольникова. Он отказался, сказав, что контрреволюция мечтает убрать Ленина — вот кого надобно охранять как зеницу ока. Однако и Ленин отказывался от того, чтобы его сопровождала охрана, похохатывая при этом: "Меня сопровождала охранка, начиная с девяносто третьего года, хватит, надоело". Следствие по делу Фанни Каплан показало, что она действовала самостоятельно, без указания эсеровского ЦК. Как и Мария Спиридонова, террористка Каплан была впервые арестована за революционную деятельность в девятьсот пятом году, приговорена к каторге, там изнасилована, заражена, брошена в рудник. С тех пор ее характер сделался неуправляемым, чрезмерно импульсивным, отвергающим какую бы то ни было дисциплину… У ЧК не было серьезных оснований обвинять ЦК эсеров в решении убить Ленина… Мнения были, но разница между мнением и решением ЦК — огромна.

Вообще-то, если бы меня не устранили в двадцать шес-том, я бы сидел рядом с Колей Бухариным… Я бы сидел с ним не потому, что любил его и дружил с ним, — Сталин тоже любил его и дружил с ним. Я бы сидел здесь потому, что неоднократно выступал против Владимира Ильича: и в апреле семнадцатого, и во время Брестского мира, когда мы с Бухариным возглавляли фракцию левых коммунистов, и во время эсеровского мятежа в Москве… Если в партии единомышленников невозможно открыть свое сердце — даже если ты выступаешь против того, кого все мы почитаем вождем, — тогда с идеей социализма покончено, наступает реанимация черносотенного абсолютистского самодержавия… Да, я бы сидел рядом с русскими — Бухариным, Алешей Рыковым, Плетневым… Им вменяют в вину желание убить Ленина, Сталина, Свердлова в восемнадцатом году, а мое имя не упоминается, будто меня и не было в истории русской революции… Куда уж нам: Троцкий с Каменевым — евреи, безродные, я — паршивый лях, Петерс и Берзинь — латышские увальни, Артузов и Платтен — швейцарские ублюдки, Раковский — цыган, молдаванин юркий. Поздравляю, Коба, идея шовинизма пышно и ядовито прорастает — с твоей подачи — в сознании тех, кого мы хотели привести в царство интернационального братства… Не рано ли ты запретил печатать в Республике выражение Энгельса: "Россия — тюрьма народов"? Это тебе можно было бы делать лет через десять, когда у людей изменится психология, когда слово "личность" будет приравнено к матерной брани, — вот тогда, пожалуй, время, а пока-то ведь память о революции не до конца убита, Коба…

Батнер. Под тяжестью улик обвиняемый Бухарин признал ряд преступных фактов и показал: "У нас был непосредственный контакт с левыми эсерами, который базировался на насильственном свержении советской власти во главе с Лениным, Сталиным и Свердловым…"

На просцениуме — Свердлов.

Свердлов. Я, Свердлов Яков Михайлович, по заданию ЦК и лично Ленина осуществлял постоянный контакт с товарищами левыми эсерами, которые — вплоть до Бреста — являлись членами советского правительства, занимая должности наркомов юстиции и земледелия, а также постоянных заместителей наркома государственного призрения и председателя ВЧК. В парламенте нашей республики, во Всероссийском Центральном Исполнительном Комитете, товарищи левые эсеры имели более ста депутатских мандатов. Естественно, доживи я до сегодняшнего дня, быть бы мне на скамье подсудимых, ибо я неоднократно говорил с Лениным о неукротимой интригабельности Сталина, о его неуемных претензиях и грубости. Я это знал лучше других, потому что с четырнадцатого по пятнадцатый год жил с ним в одной избе в ссылке. Не выдержал, съехал, нельзя терпеть, когда в глаза человека хвалят, величают другом, а только выйдет за порог — "дерьмо собачье, пробы ставить негде"… Единственно кого Сталин боготворил в ссылке, так это Льва Каменева, называл его "учитель Левчик", по-грузински с ним любил беседовать, пели на два голоса… За это, кстати, Сталина сейчас можно привлечь как пособника шпиона и врага народа — обеспечено лет двадцать каторги на Колыме… Ну а мне с Горьким — смертная казнь… Еще бы, прямая связь с французским генштабом: мой брат Зиновий был усыновлен Горьким, стал Пешковым, что дало ему, еврею, возможность посещать гимназию, — у нас главное вовремя отречься: от веры ли, национальности, друга, жены, сына. Зиновий отрекся, уехал и стал начальником разведки французской армии, а потом шефом генерального штаба… Я бы на этом процессе был ключевой фигурой…

Интересно, как бы пытали меня, председателя ВЦИКа? Хм, так же, как председателя Совнаркома Рыкова и председателей Коминтерна Зиновьева и Бухарина, — способов в арсенале вождей нашего гестапо партайгеноссен Ягоды и Ежова немало, поднаторели… А бедного Николая Крыленко, первого главкома Красной Гвардии, били галошей по лбу… Смеялись и били — с оттягом, пока не терял сознание… Но сломать не смогли, на себя он ничего не показал, забили насмерть, прыгали каблуками по старческим ребрам… Интересно, закрался ли в его затуманенный болью ум вопрос: "надо ли было мне вести красногвардейцев на разгром Керенского, на захват царской ставки?". А Володю Антонова-Овсеенко палачи истязали так, что он лишился слуха и зрения… Инвалид на процессе не нужен… А ведь он штурмом взял Зимний… Немецкий шпион… Конечно, как же иначе, Октябрь был на руку немцам, и руководили им гестаповские наймиты, тогда как великий вождь мирового пролетариата гениальный Сталин в ночь восстания отсиживался на квартире Аллилуева, хотя по решению ЦК все наши должны были находиться в Смольном, текст зачитал Каменев, он уже вернулся в ЦК, включился в борьбу, голосовали все — кроме отсутствовавшего Сталина. Тот ждал исхода сражения, чтобы в случае нашего провала отойти в сторону: "ничего не знал, ничего не ведал"… За то, что об этом в сороковых, накануне очередной годовщины Октября, напишут Аллилуевы, — не знавшие, понятно, о каменевской резолюции ЦК, — их всех раскидают по тюрьмам… Более всего Сталин боится друзей и родных — открывался перед ними, улики, непростительно… Я не знаю, о чем сталинцы допрашивали моего сына, когда он сидел в их подвалах, но, полагаю, хотели получить что-то против меня — на всякий случай, для куражу… Память мою они сейчас не потревожат, я им нужен в числе святых, но кто знает, что случится в будущем, — особенно если Сталин сговорится с Гитлером? Одним Литвиновым и женой Молотова не отделаешься, придется, глядишь, валить мой памятник и возвращаться к прежним названиям: "Театральная площадь" вместо "Площадь Свердлова". А почему нет? Наполеон начал с консула революции, а кончил императором контрреволюции… Наполеон был ребенком в сравнении с Кобой, — добрым, нежным, отзывчивым…

Он, Сталин, дал приказ расстрелять мою сестру, которая стала женой Ягоды… Ах, девочка, девочка, как я просил тебя, как советовал: "Подумай, маленькая, у Ягоды слишком тяжелые глаза, и огромные ступни, которых он стыдится…" А что Сталин сделал с моим племяшкой? За что он расстрелял мальчика? За что его пытали взрослые мужчины, глумились над ним, а потом приходили в свои дома и играли со своими детьми — до той поры, пока и их не брали и не расстреливали, а их детей сажали за решетку и превращали в забитых зверенышей… Ненависть рождает ненависть, страна бурлит от ненависти, в республике нет места добру, какая же это республика: "Смерть Бухарину! Казним Рыкова! Втопчем в грязь Крестинского! Превратим в пыль наймитов!"… Массовое выхаркивание слюнявой, слепой, невежественной, беспамятной ярости, ни грана надежды на объективность — смерть, казнь, беспощадность… Этот психоз ненависти приведет к тому, что следующее поколение забудет про улыбку, женщины станут бояться рожать, мужчины вырастут трусливыми предателями, готовыми оклеветать отца, только б самому выжить… Знаете, что прежде всего отличало Ленина? Смех. Он хохотал, как ребенок… Он не обращал внимания на то, что о нем подумают окружающие, он не строил образ великого, степенного вождя, он был самим собою… После того как в него стреляла мерзавка Каплан, мы — Бухарин, Каменев и я — остались на ночь у него на квартире, открыв дверь в спаленку, чтобы слушать его дыхание… Бухарин плакал, когда Ильич тяжело закашливался… Он плакал, как дитя, — слезы его были так же безутешны и быстры, каплями дождя катились по впалым щекам… Ильич потом потешался: "вы мои няни"… Кстати, именно тогда Ленин сказал о Бухарине: "Откуда столько рыцарской силы в этом маленьком человечке с огромным сердцем?" Я знаю, иные профессора языкознания сейчас говорят про нас, как про злых демонов, разрушивших традиционный уклад России… Уклад рабства? Бесправия? Нищеты? Что ж, восстанавливайте! Наша революция была бескровной, мы начали, оттого что изнемогли, от запретов на работу, на мысль, от болтовни и прожектерства, мы жаждали действия!

Мы поначалу не хотели национализировать фабрики и мастерские, где работало не более двадцати человек, мы не хотели закрывать оппозиционные газеты, мы не собирались национализировать все банки скопом… Но ведь генерал Каледин провозгласил поход на Питер, чтобы вздернуть большевистских жидомасонов на фонарных столбах, Пуришкевич с юнкерами готовил заговор! Банки не давали денег, чтобы платить оклады содержания рабочим и чиновникам! Керенский поднимал войска! Англичане и французы готовили интервенцию! Что нам было делать?! Назовите революцию, более бескровную, чем Октябрьская? Ну? Кто?! Если вы вообще против Октября — поднимитесь и скажите открыто, без ужимок! Не надо пудриться фальсифицированной исторической памятью! Мужчинам это не к лицу! Плеханов не боялся выступить против Октября! А мы, несмотря на это, поставили ему памятник! При жизни, кстати! Горький не боялся обвинять нас в узурпаторстве! Что ж вы молчите? Есть мыши и есть люди! Кто вы, собравшиеся в этом зале?! Кто?!

Батнер. Следствие считает установленным, что по заданию враждебных разведок была составлена заговорщическая группа под названием "правотроцкистский центр", поставившая своей целью шпионаж, диверсии, террор, расчленение СССР, свержение социализма. Все обвиняемые уличаются как свидетелями, так и вещественными доказательствами и полностью признали себя виновными в предъявленных им обвинениях… Настоящее обвинительное заключение составлено в Москве двадцать третьего февраля тридцать восьмого года… Подписано: прокурор Союза ССР Вышинский…

Батнер поднимается, медленно выходит на просцениум.

Батнер. Среди обвиняемых находится Вениамин Максимов-Диковский… Это родственник моей матери… Я не знаю, когда всю мою семью арестуют, но то, что арестуют, — несомненно… До таких уз ежовские янычары докопаются… Они обвинят меня в том, что я подмигивал Максимову или давал ему какие-то условные знаки… Это неважно, что Максимов — полубезумен, расплющен, живой мертвец, его уже заранее приговорили к расстрелу… По ночам я успокаиваю себя: "Но ведь племянницу товари… тьфу… врага народа Троцкого, известную поэтессу Веру Инбер, не тронули? Она по-прежнему печатает свои стихи в газетах, журналах и издательствах… Почему меня — из-за факта дальнего родства с Максимовым — должны расстрелять?" Я успокаиваю себя, хотя знаю, что дни мои сочтены… Я сладок для нового процесса… После такого люди вообще перестанут говорить друг с другом, только дома — шепотом о самом необходимом, предварительно включив тарелку репродуктора… Останутся лишь слова вроде "чай, хлеб, есть, молчи, гад, тшшш!" Больше и не надо! Готовьтесь к камерной жизни, дамы и господа! Как только меня возьмут, я вас всех заложу, всех до одного! Впрочем, нет, шестьдесят процентов из тех, кто здесь, в этом зале, будут расстреляны до конца марта сего года! Сначала они расскажут коллективам про скорпиона Бухарина и гиену Рыкова, а потом — в подвал! Под пулю, пулечку, пуленочку… Да здравствует опережающее разрастание раковых клеток тотального неверия! Вал и качество подозрительности! Премии и доски почета для доносчиков! Стукни! Вовремя стукни, товарищ! Дай показания! Если ты не один, а тащишь за собою на дно связку множеств, эдакую гирляндочку из пары сотен тысяч троцкистов, зиновьевцев, бухаринцев, отзовистов, марксистов, — не страшно, поверьте! Кстати, читали у графа Алексея Константиновича Толстого поэму "Сон советника Попова"? Настоятельно рекомендую! Наш аристократ как дважды два доказывает, что добровольное доносительство — наша традиция! Дай бог памяти, сейчас, погодите, прочитаю отрывочек (читает)… Кстати, а ведь меня от смерти спас профессор Плетнев Дмитрий Дмитриевич, что называется, вернул с того света! У-у, вражина поганая! Дал бы умереть спокойно, детям бы кремлевку оставили и путевку в санаторий! У нас покойников не судят! Вовремя умирайте, дурни!

Ульрих. Бухарин, признаете себя виновным?

Бухарин. Да.

Ульрих. Рыков, признаете себя виновным?

Рыков. Признаю.

Ульрих. Раковский, признаете себя виновным?

Раковский. Да.

Ульрих. Плетнев, признаете себя виновным?

Плетнев. Да.

Ульрих. Ходжаев Файзула, признаете себя виновным?

Ходжаев. Признаю.

Ульрих. Ягода…

Ягода. Виновен.

Ульрих. Буланов, признаете себя виновным?

Буланов. Да.

Ульрих. Бессонов…

Бессонов. Виноват.

Ульрих. Крестинский, признаете себя виновным?

Крестинский. Был, есть и буду большевиком-ленинцем.

Виновным себя не признаю.

Ульрих, враз постарев, ссутулившись, выходит на просцениум.

Ульрих. Все! Это конец… Такого прокола Сталин нам не простит. Значит, сегодня же процесс прекратят, а когда он возобновится, я буду сидеть рядом с Крестинским.

На просцениум выходит Вышинский.

Вышинский. Я хотел покончить с собой в октябре семнадцатого, когда ленинцы узурпировали власть в несчастной России. Я сунул холодный ствол маузера в рот, закрыл глаза, вознес молитву Всевышнему Господу нашему и Судии, но палец отказался подчиниться моей воле. Что же мне делать сейчас? Я не выдержу пыток, я не Крыленко или Антонов-Овсеенко с Постышевым, — они русские мужики, ленинские фанатики, лишены понимания ужаса боли… Я испытал высокое облегчение, когда Ягода официально завербовал меня в тридцать первом году, и впервые запросил компрометацию на тогдашнего прокурора Крыленко… Я ощутил счастье полета, высокую уверенность горного орла, его общность с устремленностью воздушной стихии… А что мне делать сейчас?! Случился чудовищный брак в работе! А бракодел — вредитель. Я — вредитель! Я обвиняю себя, Андрея Вышинского, в том, что я являюсь гнусным вредителем, мое признание тому порука, а вещественное доказательство — вот оно, на скамье подсудимых, Крестинский, посмевший обмануть всех нас, кто потратил на работу с ним целый год! Вдумайтесь только, товарищи, мы работали с ним в камере целый год! Страна решала гигантские задачи социалистического строительства! Ширилось движение ударников! Перевыполнялись планы создания сети качественно новых заполярных концентрационных лагерей смерти, чего еще не смогла добиться ни одна цивилизация в истории человечества! Сеял разумное, доброе и вечное новый Ломоносов России — Трофим Лысенко! Советские люди разоблачили таких мерзавцев, как Туполев, Сергей Королев, академик Вавилов. Только-только народ начал обретать счастье и уверенность в завтрашнем дне, как — на тебе! Вредительство в зале суда! Я обвиняю Вышинского в том, что он вошел в сговор с троцкистско-кагановичев… тьфу, бухаринским бандитом Стали… тьфу, Крестинским, и требую для него смертной казни! Расстреляйте меня, товарищи! Расстреляйте, пожалуйста! Я не могу пустить себе пулю в лоб, а пыток я не снесу! Помогите мне! Ведь я служил вам верой и правдой, угадывал ваше желание убрать с земли всех тех, кто хоть когда-то решался спорить с Иосифом Виссарионовичем, — во имя вашего же блага… Ну, пожалуйста, помогите мне, товарищи зрители! Вы же все квалифицированные автоматы-расстрельщики! Неужели вам так трудно избавить меня от тех мучений, которые начнутся, как только Ульрих объявит перерыв и пойдет в сортир — стреляться?

На просцениум выходит Сталин. Раскуривает трубку.

Сталин. Спасибо, дорогой товарищ Крестинский… Получив ваше письмо из камеры, я долго думал над ним — оно того заслуживало… Как же это важно, когда человек убежден, что делает именно то, во что верит, считая основополагающую идею своей, выстраданной, одному ему принадлежащей… А ведь идею об отказе от показаний Крестинскому подсказал я — через десятых лиц, после месяцев в одиночках и карцерах… Я подводил его к этому не торопясь, подбирая нужных советчиков, это была игра почище детских интриг Борджиа… Теперь, товарищ Крестинский, вы до конца доказали всем нам, в Политбюро, что являетесь настоящим ленинцем, стойким большевиком, истинным революционером… Ваш отказ признать себя виновным в шпионаже доказывает то, во-первых, что наш суд — самый демократический, справедливый и самый беспристрастный в мире. Во-вторых, отказ признать себя виновным в том, что вы являетесь троцкистско-бухаринской гиеной, выбивает козырь из рук мерзавцев, которые болтают, что наши процессы — состряпанные, нечестные процессы. Разве на состряпанных процессах кто-нибудь решится отрицать свою вину? За время революционной работы меня — в отличие от Каменева, Троцкого, Фрунзе, Бухарина, Раковского, Дзержинского, Свердлова, Томского, Рыкова, Розенгольца, Смирнова — ни разу не судили… Меня высылали административно, с правом снимать себе дом и выписывать одежду и обувь из столицы, но памяти и фантазии мне не занимать: на фальсифицированных процессах обвиняемые признавали все. Так о какой же фальсификации болтают товарищ Троцкий и его присные? Вот она — зримая свобода социализма: человек, обвиняемый в шпионаже и терроре, гордо бросает суду: "ни в чем не виноват!" И, наконец, в-третьих, ваш, товарищ Крестинский, отказ признать свою вину доказывает Политбюро, что Ежов — не такой уж крупный чекист, как о том начали писать в газетах, если не он, а я, Сталин, придумал ваш пассаж, вызвавший сенсацию, если не он, а я, Сталин, придумал, как спасти мундир доверчивых дурачков из НКВД, которые столько напортачили во всех предыдущих процессах, что над ними хохочут европейские правоведы… Вот, товарищ Крестинский, таковы вкратце результаты той операции, которую вы разыграли. Все дальнейшее зависит от вас: пойдете ли вы на расстрел с гордо поднятой головой, с сознанием выполненного долга перед нашей большевистской партией, или вас грубо поволокут на казнь, как Зиновьева, — в случае если вы отступите от разработанного мною сценария, поддадитесь давлению ежовских садистов, согласитесь признать свою вину после перерыва, который сейчас объявят, и, таким образом, сыграете на руку Троцкому: "мол, ему вкололи препарат, и он предал себя!" Держитесь, товарищ Крестинский! Я прошу вас, как моего коллегу по секретариату ЦК, — держитесь!

ПОСЛЕ МУЗЫКАЛЬНОЙ ПАУЗЫ — ЗВУЧАЛИ РЕВОЛЮЦИОННЫЕ ПЕСНИ БОЛЬШЕВИКОВ, МЕНЬШЕВИКОВ И ЭСЕРОВ — НАЧИНАЕТСЯ РАБОТА ВРАГА ЛЕНИНА И ДРУГА СТАЛИНА, ПАЛАЧА ВЫШИНСКОГО…

Ульрих. Начинаем допрос подсудимых. Бессонов, подтверждаете свои показания на предварительном следствии?

Бессонов. Да.

Ульрих. У обвинения есть вопросы к Бессонову?

Вышинский. Разрешите?

Ульрих. Пожалуйста.

Вышинский. Когда вы встали на путь троцкистской деятельности?

Бессонов. В тридцать первом году я работал в берлинском торгпредстве СССР… На этой почве я связался с Пятаковым, который поручил мне организовать связь с Троцким.

На просцениум выходит Пятаков.

Пятаков. Я, Пятаков, бывший заместитель наркома тяжелой промышленности Серго Орджоникидзе. Из-за дружбы со мною Серго был убит Сталиным. Его убили через несколько дней после того, как меня расстреляли в подвале тюрьмы. Сначала мне выстрелили в голову, а потом, несмотря на то что мои мозги разбрызгались по стене, был произведен контрольный выстрел в сердце. Я был убит, семья уничтожена, несмотря на честное слово Сталина, что их не тронут, если я признаюсь и помогу партии похоронить троцкизм. В обвинительном заключении, зачитанном год назад в этом же зале Вышинским, было сказано, да и напечатано в книге — черным по белому, — что по указанию Троцкого в тридцать третьем году был организован центр в составе Пятакова, Радека, Сокольникова и Серебрякова…”. Неужели страна лишилась памяти?! На кого рассчитывает Сталин? Ведь показания Бессонова передают по Всесоюзному радио! А он говорит, что я его привлек в тридцать первом! Нельзя же так презирать народ! Нельзя рассматривать наших людей, как сообщество недоумков! Кстати, с Бессоновым я вообще старался ни о чем не говорить, потому что он был никаким не дипломатом, а агентом Ягоды в Берлине, который вел наблюдение за советскими гражданами… Рекрутировали его в агентуру из эсеров… К нам, большевикам, он примкнул лишь в конце восемнадцатого, поэтому работал на Ягоду не за страх, а за совесть, — доносил, как пел… Мои друзья, дзержинцы, ветераны ЧК, относились к нему с презрением, называли "подметкой”… Их, ветеранов, не судили даже: расстреливали из пулеметов, сотнями, а то и тысячами…

После месяцев ужаса я начал писать сценарий процесса, поверил Сталину, — "троцкизм поднял голову в Испании, теряем позиции в мире". Но когда от меня стали требовать имена друзей и товарищей по подполью, революции, гражданской войне, социалистическому строительству, желая, чтобы я оклеветал самых талантливых и работящих, я понял, что в стране случился контрреволюционный переворот. И тогда я стал закладывать свои фугасы в ягодо-ежовское следствие… Почитайте стенограмму моего процесса! Внимательно почитайте… Я, например, чистосердечно показал, что встречался с Львом Седовым, сыном Троцкого, в Берлине, в кафе "Ампоо", около зоосада… А — нет такого кафе! Нет и не было! Есть — "Ам Зоо"! Что, считаете такого рода защиту слишком туманной? Ничего! Дети умней отцов! Внуки мудрее — в четыре порядка! Разберутся! Впрочем, те, кто аплодировал нашей казни, будут делать все, чтобы продолжать клеймить нас… А ведь аплодировали десятки миллионов; каково им будет признаться в том, что они — молчаливые соучастники инквизиции, контрреволюционного переворота? Они будут во всем оправдывать Сталина — чтобы оправдать себя! Они станут говорить, что нельзя зачеркивать все, что сделано, что нужен жесткий порядок, святые идеалы… Почему же все молчали, когда Сталин — на ваших глазах — расстреливал нашу революцию?

На просцениуме — Ленин.

Ленин. Я, Ленин Владимир Ильич… Разрешите прочитать коротенький отрывок из моего письма к съезду… Я знаю, что за хранение этого документа Сталин сейчас расстреливает любого и каждого, как контрреволюционера, гестаповца, троцкиста… Хм-хм. Итак, о Пятакове… "Из молодых членов ЦК хочу сказать несколько слов о Бухарине и Пятакове. Это, по-моему, самые выдающиеся силы из самых молодых сил… Пятаков — человек несомненно выдающейся воли и выдающихся способностей, но слишком увлекающийся администраторством и администраторской стороной дела, чтобы на него можно было положиться в серьезном политическом вопросе. Конечно, и то и другое замечание делается мною лишь для настоящего времени в предположении, что эти выдающиеся и преданные работники не найдут случая пополнить свои знания и изменить свои односторонности…" О Бухарине я скажу позже, когда Вышинский — мой несос-тоявшийся палач — начнет пытать любимца партии, нашего Николая Ивановича… Прилюдно… У вас на глазах… При вашем попустительстве… Кстати, через три дня после того, как были написаны эти строки о Пятакове, я добавил следующие: "…те нападки, которые сейчас слышатся на председателя Госплана Кржижановского и его заместителя Пятакова и которые направляются обоюдно так, что мы слышим обвинения в чрезмерной мягкости, несамостоятельности, в бесхарактерности, а с другой стороны, слышим обвинения в чрезмерной аляповатости, фельдфебельстве, недостаточно солидной научной подготовке, — я думаю, что эти нападки выражают две стороны вопроса, преувеличивая их до крайности, и что нам нужно на самом деле умелое соединение в Госплане двух типов характера, из которых образцом одного может быть Пятаков, а другого — Кржижановский". Кстати, сколько вам было лет, когда я писал это, товарищ Пятаков?

Пятаков. Тридцать два. Я мучительно жалею, что меня минула чаша брата моего, Леонида… Более того, я завидую ему…

Ленин. Брат расстрелянного Сталиным товарища Пятакова, Леонид, был на два года старше его… Тоже профессиональный революционер, кристальный большевик… Ос-тался в Киеве на нелегальной работе, был схвачен белыми в январе восемнадцатого — всего через два месяца после победы Октября… Сейчас много говорят о наших жестокостях… Хм-хм… А знаете, как белые пытали товарища Пятакова? Нет, не Юрия — в сталинских застенках, — а Леонида? I му вырезали кожу со спины — длинными полосами… Руки и ноги несчастного были связаны, он мог только кричать, но он молчал… Потом ему выкололи глаза — сначала левый, потом правый… А потом — у живого еще — начали высверливать сердце… Вот так… Юрию тогда было двадцать восемь лет, он возглавлял временное правительство Украины… Вообще же к революции примкнул мальчиком, в девятьсот четвертом… Был под судом царя, неоднократно бежал из ссылок… Именно он был первым председателем Киевского ревкома — после февраля; руководил нашей революцией на Украине — вечная ему за это память… Первый председатель, то есть комиссар, советского Госбанка… С девятнадцатого года — член Реввоенсоветов наших армий на самых трудных участках… Герой победы над Врангелем… Подчинялся мне и председателю Реввоенсовета Республики товарищу Троцкому… Работал заместителем Феликса Дзержинского — в Высшем Совете Народного Хозяйства… Начиная с десятого съезда — по моему предложению — избирался в члены ЦК… В двадцать пятом, когда поддержал Каменева, его критику Сталина, предложение убрать того с поста генсека, был смещен…

Вышинский. Бессонов, что вам говорил Пятаков относительно правых? Кого называл?

Бессонов. Пятаков говорил, что предпринимаются шаги для установления организационного контакта с правыми…

Вышинский. С кем именно?

Бессонов. С Бухариным, Рыковым и Томским.

Вышинский. Обвиняемый Бухарин, можете подтвердить показания Бессонова?

Бухарин. Я подробно показал на предварительном следствии, что попытки контакта правых с зиновьевцами, а потом и с троцкистами были и раньше…

На просцениум выходит Радек.

Радек. Я, Радек Карл Бернгардович, враг народа, в прошлом член ЦК, начал революционную деятельность под руководством Розы Люксембург и Дзержинского в Польше. Оттуда отправился в Швейцарию, работал с Ильичем во время Циммервальдской и Кинтальской конференций. После Октября приехал в Питер, был направлен ЦК в Наркоминдел, затем отправился в Германию, на помощь Люксембург и Либкнехту, принял участие в проведении первого съезда Компартии Германии, был за это арестован и брошен в тюрьму. Затем вернулся в Москву, стал секретарем Коминтерна, вплоть до смерти Ильича был членом большевистского ЦК… До ареста и осуждения трудился в "Известиях" под руководством Бухарина… Фраза Николая Ивановича "попытки контакта правых с зиновьевцами и троцкистами были и раньше" есть его крик о помощи, ибо когда и если издадут документы ЦК, станет ясно, что по поручению Политбюро не Бухарин, а именно Сталин блокировался с Зиновьевым и Каменевым против Троцкого, потом предлагал Троцкому союз против Каменева и Зиновьева, а затем сблокировался с Бухариным — именно тогда его назвали "правым", так что Бухарин здесь говорит не о себе, о Сталине. Троцкий активно не жаловал Бухарина, прежде всего нападал на него, Бухарина, а не на Сталина. Видимо, вновь настала пора учить наш народ умению читать между строк… Со свободой слова было покончено в тридцатом году — раз и навсегда… Немало этому помог и я — начал славить Сталина, полагая, что надо продержаться до семнадцатого съезда — там мы его забаллотируем… Со Сталиным нельзя играть в дипломатию — только в маузер… слюнявый интеллигент, поделом мне… Вчитайтесь в каждое наше слово, во фразу, старайтесь понять нашу интонацию, — только тогда вам откроется тот ужас, который поглотил нас… Кстати, меня убили только в сорок первом — размозжили голову об стенку… Это было в Орловском каторжном изоляторе… После начала войны… Перед смертью я с ужасом думал: "Неужели наш параноик действительно верил в то, что Гитлер позволял работать на него еврею Радеку… Несчастный народ, попавший в руки ненормального человека"… До того как меня убили, я писал — по заданию Сталина — ряд брошюр, изданных под чужими именами… А ну, попробуйте, найдите-ка меня в библиотеках! Теперь ведь у вас перестали сажать за то, что человек проявляет интерес к старым книгам…

Вышинский. Бессонов, продолжайте объяснения…

Бессонов. Пятаков поставил передо мною задачу: организовать постоянную связь с Троцким. После нескольких разговоров с ним (это было в начале мая тридцать первого года) и по его совету я с рекомендательной запиской разыскал сына Троцкого — Седова и через него передал первое письмо Пятакова к Троцкому.

Вышинский. При каких обстоятельствах вы вручили это письмо?

Бессонов. Седов тогда стоял в центре внимания германской, я бы сказал, бульварной прессы, ибо перед этим с его сестрой — дочерью Троцкого — произошло одно происшествие, в результате которого много писали о самом Троцком, его детях…

На просцениуме — Лев Седов.

Лев Седов. Я, Лев Седов, сын Троцкого… С моей сестрой случилось не "происшествие"… Агенты Ягоды попросту повесили ее, стараясь имитировать самоубийство. Меня агенты Ежова убьют позже — отравят в парижской клинике "Монморанси"… Потом убьют отца — проломят голову альпенштоком… Мой друг детства Яша Джугашвили, когда мама укладывала нас спать на одном диване в кремлевской квартире, шептал: "Лева, ты не знаешь, какое это чудовище — мой отец! Он сумасшедший, Левка! Оставьте меня у себя! Попроси маму, Левушка, я боюсь, он бьет меня, он псих, псих, псих…"

На просцениум выходит профессор Бехтерев.

Бехтерев. Я, доктор Бехтерев, психиатр… Меня отравили на другой день после того, как я, осмотрев Сталина в его кремлевском кабинете, неосторожно сказал ассистентам, ждавшим меня в приемной у Поскребышева: "тяжелая паранойя". С тех пор Сталина наблюдали все врачи, кроме психиатра и невропатолога.

Вышинский. Продолжайте, Бессонов…

Бессонов. В конце мая тридцать первого года с рекомендательным письмом Пятакова я разыскал Седова и имел с ним короткий разговор. Затем я передал ему письмо Пятакова. И деньги, которые Пятаков передал для Троцкого.

Вышинский. Какие деньги?

Бессонов. Он дал мне две тысячи марок для Седова с целью организации переотправки писем…

На просцениуме — Шахт.

Шахт. Я, Яльмар Шахт, президент банка, финансовый бог Гитлера, судимый в Нюрнберге и оправданный союзниками, несмотря на протест русских, посаженный затем аденауэровскими лизоблюдами, свидетельствую: в тридцать первом году, в период инфляции и падения курса марки, две тысячи могло хватить на приобретение четверти спички. Не коробка, а именно спички! В Германии тогда получали миллиардные зарплаты, поскольку обед стоил сто миллионов…

Пятаков. Я, Пятаков Юрий Леонидович, расстрелянный год назад, возмущен ходом ведения этого процесса! То, во имя чего я положил свою жизнь, согласившись оклеветать себя в спектакле под названием "Процесс-37", — во имя разгрома троцкизма — на грани провала! Даже Яльмар Шахт хватает обвиняемого Бессонова за руку! Он врет, как мелюзга! Товарищ Вышинский, неужели вы забыли, что я показывал год назад в этом зале?! Вспомните, как я говорил, — по сценарию, утвержденному Иосифом Виссарионовичем, — что мой первый контакт с Седовым организовал Иван Никитович Смирнов в середине лета тридцать первого года! Летом, а не в мае! Да, верно, после моего расстрела Троцкий доказал, что Седова не было летом в Берлине, и вы поэтому заставляете Бессонова рассказывать о майской встрече! Но ведь любопытные поднимут газетные отчеты о нашем процессе! А там Шестов показывает, что Седов вообще передавал для меня не письма, а ботинки — в ресторане "Балтимор". Поставил на стол два ботинка, в подошвах которых были письма Троцкого… Помните, как я просил вас, товарищ Вышинский: "Уберите этот эпизод у Шестова! Смешно! Какой конспиратор ставит на стол в ресторане ботинки с секретными письмами Троцкого?!" А знаете, что мне ответил товарищ Вышинский? Не знаете? Правда не знаете? Он засмеялся: "На дураков рассчитано, дураки и не это проглотят!" Но ведь у дураков рождаются дети! И совершенно не обязательно, что дети дураков будут дураками!

Вышинский. Продолжайте, Бессонов…

Бессонов. Когда Крестинский поздним летом тридцать третьего года приехал лечиться в Германию, он имел со мной разговор… Первый разговор касался условий свидания Троцкого с Крестинским…

Вышинский. Кто желал этого свидания? Троцкий или Крестинский?

Бессонов. Крестинский.

Вышинский. Крестинский, вы с Бессоновым виделись?

Крестинский. Да.

Вышинский. Разговаривали?

Крестинский. Да.

Вышинский. О чём? О погоде?

ГОМЕРИЧЕСКИЙ ХОХОТ ВСЕГО ЗАЛА, ОВАЦИИ. ВЫШИНСКИЙ ГАЛАНТНО КЛАНЯЕТСЯ, ПРОТИРАЯ ОЧКИ.

Крестинский. Бессонов был поверенным в делах в Германии… Информировал меня о положении в стране, о настроениях в фашистской партии, которая в то время была у власти…

Вышинский. А о троцкистских делах?

Крестинский. Я троцкистом не был.

Вышинский. Значит, Бессонов говорит неправду, а вы — правду? Вы всегда говорите правду?

Крестинский. Нет.

Вышинский. Следовательно, Бессонов говорит неправду?

Крестинский. Да.

Вышинский. Но вы тоже не всегда говорите правду. Верно?

Крестинский. Не всегда говорил правду… во время следствия…

Вышинский. Ав другое время говорите правду?

Крестинский. Да.

Вышинский. Почему же такое неуважение к следствию? Говорите неправду следствию… Объясните… Хм… Ответов не слышу… Вопросов не имею.

Крестинский выходит на просцениум.

Крестинский (обходя Вышинского, дружески кладет ему руку на плечо, тот также дружески улыбается, провожая его взглядом). Товарищи, герой революционных Поев, подсудимый Раковский старше меня по возрасту, но по времени пребывания в рядах ленинской гвардии — я здесь ветеран, вступил в российскую социал-демократию в девятьсот третьем году, начал мальчишкой, кончил секретарем ЦК… Подполье, аресты, допросы царской охранки приучили меня к точности поступков и конкретике всеотрицающих фраз… После ареста меня спросили, хочу ли я быть расстрелянным без суда, — показаний против меня хватает, — желаю ли я воочию видеть смерть семьи, родных, друзей или же предпочитаю помочь партии в борьбе против троцкизма… Я выбрал последнее, решив, что по прошествии многих месяцев, когда расположу к себе ежовских следователей, того же Вышинского, — как всякий меньшевик, он обожает рисовку, позу, многоречие, словесный понос — я передам письмо Ежову: "лично для тов. Сталина И.В". И в этом письме предложу игру в отказ от признаний: "Как заместитель наркома иностранных дел, я читал все отклики на два первых процесса, Иосиф Виссарионович… Поверьте, мы подставляемся! Ягода сослужил вам, стойкому борцу против троцкизма, злую шутку, когда обвиняемые, все как один, обливали себя дерьмом, — это противоестественно… Это Византия, инквизиция, аутодафе… Если я откажусь на первом заседании от показаний, Троцкий начнет кричать о победе справедливости, о том, что "Крестинский нашел в себе мужество плюнуть в лицо палачам!". А потом, после допросов Бессонова, которому можно верить, как себе, — ведь он получит орден за свою роль, так мне говорили, — после обличений Раковского — он известен всему миру как борец, старый троцкист, — я раскаюсь и возьму на себя все…

Поверьте, Иосиф Виссарионович, опыт дипломатической работы говорит мне: именно это будет истинной победой!" Вот каков был мой замысел, когда я подписывал идиотские показания, сочиненные безграмотными следователями… Прочитав письмо, ко мне пришел Ежов. Он был в ярости: "Ты мне эти штучки брось, Николай Николаевич! Мы ж с тобой выучили весь текст! Нет времени заставлять Бессонова и Раковского переучивать свои показания! Да и Бухарин может взбрыкнуть!" — "Допрашивай Бухарина после моего признания, — бросил я мой главный козырь. — Но если мое письмо Кобе не передашь — пеняй на себя". И я выиграл, получив — единственным изо всех обвиняемых — право отказаться от показаний, данных палачам под пыткой. Я — первый и единственный, кто породил сомнение в процессе… А дальше — это будет через пять минут — Бессонов произнесет строки, которые ему вписали под мою диктовку: "Я, как советник полпредства в Берлине, должен был по заданию Крестинского не допустить нормализации отношений между Советским Союзом и Германией на обычном дипломатическом уровне…” Понимаете? Нет? Но ведь речь шла об отношениях с Гитлером! Сталин требовал налаживать отношения с чудовищем, с нашим врагом… А еще через два дня я признаюсь в том, что Бессонов организовал мне встречу с Троцким в Мерано… Но ведь это итальянский курорт! Троцкий был бы немедленно схвачен в фашистской Италии как "враг нации”… Об этом сейчас молчат, но, после того как фашизм и национал-социализм рухнут, раздавив под своими обломками немцев и итальянцев, всплывут архивы, потомки увидят, что я невиновен, и назовут Сталина так, как его и надлежит называть: "враг народа, изменник ленинизма, губитель партии большевиков”… Не сердитесь за то, что я обманул вас. Я это сделал во имя ваших детей. Простите меня, товарищи… В конце концов, это ложь во спасение…

Вышинский. Подсудимый Гринько, расскажите суду о своей преступной деятельности…

Гринько. Чтобы ясен был путь моих преступлений и измен, вы должны помнить, что я вступил в компартию в составе боротьбистов — украинской националистической организации…

На просцениуме — Клара Цеткин.

Клара Цеткин. Я, Клара Цеткин, председатель Германской компартии и президент рейхстага, должна заявить следующее: орган заграничного бюро украинской социал-демократии "Боротьба" начал выходить в Женеве в пятнадцатом году и сразу же занял интернационалистскую позицию… В декабре шестнадцатого года большинство боротьбистов влились в ленинскую партию, среди них и товарищ Гринько — настоящий, убежденный большевик…

Гринько. В тридцать третьем году я, будучи членом ЦК и народным комиссаром финансов, связался с фашистами. Подробные показания я дам в закрытом заседании…

На просцениум выходят несколько человек — мужчин и женщин, в полосатых бушлатах узников гитлеровских концлагерей, с красными звездами на спине и груди.

Первый. Я, член Центрального Комитета Коммунистической партии Германии Фриц Зайферт, свидетельствую: после побега из концлагеря Зитинген в тридцать пятом году я перешел чехословацкую границу и оттуда добрался до Москвы. Работал в Коминтерне. В тридцать шестом году был арестован, подвергнут пыткам, ибо отказался "сотрудничать со следствием". Что значит "сотрудничать”? Это когда тебе говорят, что ты должен признаться в шпионстве и дать показания, что по заданию гестапо следил за Пятаковым, когда тот был в Берлине в тридцать первом году, и самолично видел, как он встречался с сыном Троцкого — Львом Седовым. Я объяснил следователю, что в тридцать первом году еще не было гестапо. Он сказал мне, что я клевещу на честных людей, утверждавших этот факт, и показал мне три протокола допроса. Он не убедил меня, отправил в карцер, а после этого другой следователь предложил признаться в том же, но — по отношению к Крестинскому, уже в тридцать третьем году. Я ответил, что и на это не могу пойти — при всем моем желании помочь следствию, — сидел в гитлеровском концлагере. Что было потом, я не хочу вспоминать. Через год мне дали двадцать пять лет каторжных лагерей и десять лет поражения в правах… Смешно, как можно "поражать" в правах, если я не являюсь гражданином Советского Союза? В сороковом году, в сентябре, — всех нас, германских коммунистов, — вывезли из концлагерей и привезли в Бутырки. Нас переодели в костюмы, дали сорочки, полуботинки и галстуки, посадили на "доп" — дополнительное питание… Я спросил одного из работников НКВД, что все это значит? Он ответил: "Вас отсюда отвезут на закрытое судебное заседание в другой город… На закрытом заседании вы скажете всю правду о том, как над вами издевались садисты врагов народа Ягоды и Ежова… И — отпустят". Я заплакал от ощущения победившей правды. Заплакал — впервые в жизни… Нас действительно погрузили в "столыпинку" и через день выгрузили… Это был Брест. Нас повели вдоль железнодорожной колеи — "на закрытое заседание, где надо сказать всю правду".

Возле полосатого столба стоял наряд гестапо. Штурмбаннфюрер приветствовал начальника нашего конвоя возгласом "хайль Гитлер", "да здравствует Гитлер". Начальник конвоя — мне показалось — хотел крикнуть в ответ "да здравствует Сталин". Но он не крикнул, он молча поклонился гестаповцу, обменялся с ним рукопожатием и передал нас нацистам. Все мы были отправлены в концлагерь Маутхаузен; гестаповцы смеялись над нами, отправляя в болота: "А, наши дорогие агенты! Товарищ Сталин сказал, что вы сами попросились на родину, работайте, дорогие друзья, во благо рейха, пока не сдохнете. Жизни вам отпущено по семь месяцев каждому, потом — в печку, так что наслаждайтесь пока и благодарите за вашу счастливую жизнь фюрера богоизбранной нации немцев, единственной правопреемницы Рима, нации, не разжиженной чужой кровью, расе традиций, почвы и корней!" Вот так, товарищи зрители… Среди вас нет тех, которые так печалятся о забвении всего хорошего, что было во время великого Сталина? А то — пусть поднимаются… Подискутируем… У нас в Германии — после нашей гибели и краха нацизма — до сих пор живут люди — и бывшие члены партии, и молодые парни в черных рубашечках, — которые обожают Гитлера: "при нем был порядок!" У вас их называют "неонацистами", очень хулят… Но они лишены возможности захватить власть, потому как все немцы помнят, что пришло следом за крахом Гитлера, утверждавшего, что мы — богоизбранный народ традиций, корней и почвы… Сильная демократия сможет сдержать неонацизм… А у вас? Сможете сдержать "неосталинистов"? Или страх как хочется бить поясные поклоны новому царю-батюшке? Чтоб Слово было законом? Чтоб не думать, а слепо исполнять приказы нового фюрера… вождя? Кстати, нас в Москве, немецких коммунистов, до начала сталинского контрреволюционного термидора было полторы тысячи человек. Тысяча товарищей была расстреляна и замучена в сталинских застенках… А нас, четыреста семьдесят человек, передали в гестапо, чтобы Гитлер добил тех, кого не добил Сталин… Давайте, защитники Сталина! Поднимайтесь на сцену! Отстаивайте свою точку зрения! Защищайте вашего кумира! (Товарищ Фриц задирает бушлат, все его тело в шрамах.) Это, кстати, со мною сделали ваши люди! Под портретом господина с трубкой! Неужели у вас перевелись защитники Сталина?

Из зала на сцену выходит женщина.

Женщина. Я защитница не Сталина, а Памяти нашей, Истории, дорогой товарищ Фриц! Я сострадаю вашему горю, поверьте! Но ведь Сталин не знал обо всем этом! Его обманывали враги! Это был заговор Кагановича, Шварцмана, Бермана и прочих масонов!

Гестаповец, охранявший немецких коммунистов. А почему вы не упомянули таких мерзавцев, как Эренбург и Юрий Левитан? Они тоже жидомасоны, разве нет?!

Фриц Зайферт (в зал). Товарищи, будьте бдительны! Если вы не скажете этой вашей "Памяти” с нинами андреевыми "но пасаран”, "фашизм не пройдет" — вас ждет такая беда, какую страшно представить! Вы станете ужасом мира, и конец ваш будет таким, как это описано в "Апокалипсисе"… Да, я стал верующим, когда Сталин передал меня Гитлеру. Я верю в Бога, потому что лишь он — луч надежды на справедливость…

Вышинский. Подсудимый Рыков, вам не приходилось говорить с Гринько о Крестинском?

Рыков. Нет. Мне с Гринько не было надобности говорить, я и так знал, что Крестинский троцкист. И Крестинский знал, что я… что я… член нелегальной организации…

На просцениуме — Крупская.

Крупская. Я, Крупская Надежда Константиновна, свидетельствую, что товарищи Рыков и Крестинский состояли в одной нелегальной организации большевиков, готовя свержение царизма… Внимательно следите за каждым словом обвиняемых ленинцев, товарищи! Вдумайтесь в смысл каждой фразы! Например, товарищ Радек на предыдущем процессе смог обмануть палачей. В своем последнем слове он сказал: "Я должен признать вину, исходя из оценки той общей пользы, которую эта правда должна принести…" Поняли Радека, товарищи? Мы — конспираторы, легко понимаем друг друга, и вам надо понимать… Слушайте дальше последнее слово Радека: "Этот процесс имеет громадное значение… Он показал, что троцкистская организация стала агентурой тех сил, которые готовят войну. Какие для этого факта есть доказательства? Показания двух людей — мои, я получал письма от Троцкого (к сожалению, я их сжег) и Пятакова. Показания других обвиняемых покоятся на наших показаниях…" Поняли? Все обвиняемые признавались в том, что им написали, никаких улик и фактов, одни "показания". А разве это доказательство — показание?! Слушайте, что Радек говорил дальше: "Если вы имеете дело с уголовниками, шпиками, то на чем вы можете базировать уверенность, что мы сказали правду?" А Вышинский назвал Радека и Юру Пятакова уголовниками и шпиками… Доказательств у Вышинского не было, только самооговор Пятакова и Радека… Неужели вам не понятно это, товарищи? А добил сталинцев Радек следующим образом: "Нет нужды убеждать вас в том, что мы присвоили себе государственную измену…" Понимаете? "Присвоили"! Это кто ж измену присваивает?! И — дальше: "Надо убедить в этом распыленные троцкистские элементы в стране, троцкистские элементы во Франции и Испании"… Вот чего требовал Сталин, и ради этого дал Радеку сказать так, как только тот и умел говорить… Сталин привык к тому, что Радек сорил анекдотами… Он не понял своим прямолинейным умом схоласта, что Радек обвинил его в фальсификации и подлоге, иначе Сталин бы не напечатал стенограмму процесса… А меня Сталин посадил под домашний арест, а потом погубил… Меня, жену Ленина…

Вышинский. Продолжайте, Гринько…

Гринько. После февральско-мартовского Пленума ЦК в рядах заговорщиков была поднята кампания против наркома внутренних дел Ежова, в котором концентрировалась собранность и целеустремленность партии… Кампания шла по двум направлениям: дискредитировать Ежова и его работу внутри партии, оклеветать его… Ставился вопрос о необходимости убрать Ежова, как человека наиболее опасного для заговорщиков…

Вышинский. Что значит — убрать?

Гринько. Убить… Якир и Гамарник поручили троцкисту Озерянскому подготовку теракта против Ежова.

Вышинский. Озерянский работал у вас?

Гринько. Да, начальником Управления сберкасс… На просцениуме — Петров.

Петров. Я, Петров Алексей Федорович, тысяча девятьсот шестьдесят второго года рождения, коммунист, заочник филфака, москвич, от имени совета трудового коллектива завода имени Ленина вношу предложение о присвоении товарищу Озерянскому звания Героя Советского Союза — посмертно… Кто за?

На просцениуме — Озерянский.

Озерянский. Товарищи, я, Озерянский Ефим Абрамович, из рабочих, сидел в тюрьме вместе с Дзержинским, в партию большевиков вступил вместе с анархистом Железняком по рекомендации Феликса Эдмундовича, должен просить вас переголосовать предложение товарища Иванова… Я не получал задания убить Ежова… Я никогда не был ни в какой оппозиции, как говорится, колебался вместе с линией, я отказался выйти на процесс, чтобы рассказать, как готовил убийство советского Гиммлера, и за это был расстрелян вместе с женой и двумя сыновьями.

Вышинский. Продолжайте, Гринько…

Гринько. О подрывной работе в Наркомфине… Рыковым была дана бухаринская формула: ударить по советскому правительству советским рублем. Вредительская работа должна была быть развернута по тем мероприятиям, которые связаны с широкими интересами трудящихся: налоговое дело, сберкассы — они были сокращены до минимума, главное — создать очереди, вызвать неудовольствие… Большая подрывная работа была проведена в области бюджета… Правотроцкистским блоком была разработана программа по подрыву капитального строительства… Я участвовал также в подрывной работе в области сельского хозяйства… Рыков ставил вопрос так: надо, чтобы колхозник меньше получал на трудодень…

На просцениум выходит Молотов.

Молотов. Я, Молотов Вячеслав Михайлович, председатель Совета Народных Комиссаров и член Политбюро… Слушая показания Гринько, я осознал весь ужас своей позиции в тридцать шестом году, когда воздержался против суда над Каменевым и Зиновьевым! Как-никак, работал под их руководством целых семь лет, вместе боролись против оппозиции, вместе с ними защищал Сталина от наскоков Троцкого, Раковского, Радека, Крупской… За это товарищ Сталин примерно наказал меня: Каменев признался, что хотел убить вождя, Кагановича, Орджоникидзе, Ежова и Ворошилова, а меня словно бы не существовало… Товарищ Сталин никогда не обижает грубым словом — он все ставит на свои места намеком… Я проголосовал за убийство Каменева, и на следующем процессе Пятаков показал, что хотел убить меня, Молотова… Последние три года Совнарком бьется над капитальным строительством, мы дали права судам сажать рабочих за брак, за опоздание на десять минут. Но дело не идет! Орджоникидзе кричал мне: "Вы ничего не добьетесь, потому что арестованы все командиры производства". Но в свете показаний Гринько оказалось, что прав Ежов, а не Орджоникидзе… Да, я приказал, чтобы была сокращена сеть сберкасс, но кто знал, что из-за этого выстроятся очереди, в которых зреет недовольство? Я же в городе не бываю, в Кремле живу! Почему Гринько не пришел ко мне с этим вопросом? Почему не спорил? Почему не протестовал? Боялся? Кто честен — не боится! Этому учит нас Иосиф Виссарионович! Разве вы боитесь выступать против того, с чем не согласны?! Пожалуйста, выходите сюда и выражайте свое несогласие с товарищем Вышинским! Боитесь? Но чего же?! Чего?!

Вышинский. Подсудимый Гринько, вам известно о вредительской работе ''правотроцкистского блока" в области снабжения населения предметами первой необходимости — хлебом и так далее?

Гринько. В области товарооборота вредители осуществляли подрывную работу, создавали товарный голод, товарные затруднения в стране… Это относится как к продуктам питания, так и к товарам первой необходимости…

На просцениум выходит Мехлис.

Мехлис. Я, Мехлис Лев Захарович, член ЦК, главный редактор "Правды", был помощником товарища Сталина начиная с двадцатого года… Показания бухаринского чудовища Гринько сделали до конца очевидным для советского народа, отчего в стране нет масла и колбасы, трудно с хлебом, невозможно купить мыла, галош и керосина… Это работа смрадного троцкистско-бухаринского болота… Работа — болото, неплохая рифма, надо подарить кому-нибудь из истинно пролетарских поэтов… Гитлеровцы винят в отсутствии достаточного количества маргарина и в карточной системе евреев и большевистских масонов, царь все валил на социалистов, жидов и студентов, а мы наконец сказали всю правду: в наших недостатках виноваты троцкисто-бухаринцы! Что ж, писатели ждут социального заказа, они его получат сейчас же! Не свора бюрократов, не дураки, заменившие расстрелянных ленинцев, не правительство виновато в том, что на всех улицах стоят очереди, а тайные заговорщики, враги великого Сталина! Здесь писатели есть? Идите ко мне — хорошо уплачу за работу, вознесу до небес, объявлю гениями! Чего медлите? Смотрите, позову других — те рысцой прискачут… В Германии ввели "гитлеровские премии", очень престижно. Мы скоро введем свои, сталинские, все двери откроют художнику… Ну, бегом!

Ульрих. Подсудимый Чернов, свои показания на предварительном следствии подтверждаете?

Чернов. Целиком и полностью… Проучившись два года в духовной семинарии, я примкнул к меньшевикам, каковым и оставался до двадцатого, когда вступил в большевистскую партию, и честно выполнял свой долг до двадцать седьмого года, но старое меньшевистское нутро во мне, бесспорно, сохранилось… С Рыковым я встретился осенью двадцать восьмого года… Вы, Чернов, сказал он, являетесь народным комиссаром торговли Украины, ваша задача — добиться озлобления середняка путем распространения на середняцкие массы тех репрессивных мер, которые партия распространяла на кулака… Углубляйте перегибы, озлобляйте середняка, учтите чувство украинского населения и везде объясняйте, что эти перегибы являются следствием московской политики…

Вышинский. Обвиняемый Рыков, в этой части показания Чернова соответствуют действительности?

Рыков. Я с Черновым виделся, собирался сделать сторонником и нашел в его лице готового единомышленника…

На просцениуме — Сталин.

Сталин. Я, Сталин Иосиф Виссарионович… Что они все там, с ума посходили?! Почему Рыков подтверждает ту ахинею, которую несет этот расстрига Чернов? В двадцать восьмом году правого уклона — как оформившейся группы — не было! Где Ежов? Немедленно исправьте этот провал! Хотите, чтобы Запад снова уличил нас в фальсификации?! Хотите снова бросить на меня тень?!

На просцениум выходит Ежов.

Ежов. Я, Ежов Николай Иванович, нарком внутренних дел… Срочно выведите из зала суда Рыкова, я должен с ним поговорить…

Два конвоира приводят к нему Рыкова.

Ежов. Товарищ Рыков, вы заметили, какую ахинею несет Чернов?

Рыков. Не я писал ему показания.

Ежов. Со следователем мы разберемся, но необходимо как-то исправить положение… Чаю? Угощайтесь, бутерброд с икоркой… Вот, кстати, газеты… Изголодались, наверное, без прессы… Положение в Испании тревожное, фашисты наступают по всему фронту… Троцкисты и их армия ПОУМ бегут, оголяя фланги республиканцев… И вот, нате-пожалуйста, такой подарок троцкистам с придурком Черновым…

Рыков. Статистов вы подбирали, не я.

Ежов. Товарищ Рыков, да что же мы с вами препираемся, право! В конце концов оба большевики, хоть вы ветеран, а я из молодых, но ведь за суд над Каменевым — сразу после фашистского выступления Франко в Испании — вы тоже проголосовали! Тогда вы понимали, как нам важно изолировать мировой троцкизм — особенно в свете прямого выступления фашистов в Испании и борьбы троцкистов против агрессии Гитлера. А сейчас?

Рыков. Тогда Сталин дал слово, что Каменев не будет убит… А его расстреляли…

Ежов. Каменев имел возможность отрицать свою вину! Кто ему мешал? Кто мешает это делать Крестинскому? Пожалуйста, если хотите ударить партию ножом в сердце — отрицайте и вы! Проведем закрытый процесс — и точка! "Слушайте голос Рыкова, народ его голос выковал!" Слова Маяковского, а вы?! Даже о жизни членов вашей семьи не желаете подумать! Тоже мне отец! Возвращайтесь и примите решение! Сделайте что-нибудь! Это — ультиматум!

Рыков возвращается на скамью подсудимых.

Вышинский. Рыков, вы в то время какую занимали должность?

Рыков. Председатель Совета Народных Комиссаров СССР и РСФСР… Чернов очень ускоряет события… Вопрос о захвате власти, который я ставил, относился не к двадцать восьмому, а к тридцатому году…

Вышинский. Чернов, продолжайте…

Чернов. Мы включили в свою программу запутать семенное дело и тем снизить урожайность… В части животноводства были поставлены задачи: вырезать племенных производителей, добиваться падежа скота, не давать развиваться кормовой базе… Следующий раз я встретился с Рыковым осенью тридцать второго, когда колхозное движение окрепло, кулачество было разгромлено и деревня уже стала реально ощущать результат индустриализации страны…

На просцениум выходят дети, женщины с грудными младенцами, старики; каждый представляется:

— Я, Маша Прокопчук, меня съели во время голода тридцать первого…

— Я, Клавдия Васильевна Птицына, умерла — с тремя детьми — во время голода тридцать второго года.

— Я, Сергеев Иван Куприянович, был расстрелян во время голода тридцать второго года, когда сказал, что враги разрушили нашу деревенскую жизнь…

— Я, Левашов Егор, пяти лет от роду, умер рядом с мертвой мамкой, вся наша деревня вымерла от голодухи, и было это в декабре тридцать второго…

СЛЕДУЕТ МУЗЫКАЛЬНАЯ ПАУЗА, В КОТОРОЙ ЗВУЧАТ ПЕСНИ УДАРНИКОВ, ВОСПЕВАЮЩИЕ УСПЕХИ СТРАНЫ…

Ульрих. Подсудимый Иванов, подтверждаете свои показания?

Иванов. Целиком и полностью.

Вышинский. Когда вы вступили в контрреволюционную организацию?

Иванов. Мое первое грехопадение началось в одиннадцатом году, когда я стал агентом охранки…

Вышинский. С кем были персонально связаны?

Иванов. С ротмистром Маматказиным…

На просцениуме — Ежов.

Ежов. Я, нарком Ежов… Фамилию Маматказин придумал товарищ Сталин… Есть такое ругательство "мамадзагли"… Так он модифицировал его на русский манер… Мы, русские, доверчивый народ… Если поверили, что Бухарин с Каменевым — гестаповские шпионы, почему не поверить в "Маматказина"? Почему не пошутить? Почему не дать посмеяться тем же обвиняемым? В конце концов у товарищей обвиняемых трудная работа. Много труднее, чем у актеров. У тех есть суфлер, подскажет, а этим ошибиться нельзя, подведут партию…

Вышинский. Продолжайте, Иванов.

Иванов. Интересен был разговор с Бухариным в двадцать шестом году. Он прямо говорил, что нужно готовиться к борьбе в открытом бою против партии. Имейте в виду, говорил он, мы даем своими выступлениями программу для консолидации всех недовольных элементов в стране…

Бухарин выходит на просцениум.

Бухарин. Именно я, Бухарин, будучи в двадцать шестом году членом Политбюро, председателем Коминтерна и главным редактором "Правды", вел идейную борьбу с оппозицией товарищей Троцкого, Зиновьева и Каменева. Именно в двадцать шестом году — в этом может убедиться каждый, кто поднимет стенограмму съезда, — Сталин, обращаясь к лидерам оппозиции, заявил: "Требуете крови Бухарина? Нет, мы не дадим вам крови Бухарина, истинного любимца партии, гордости большевиков-ленинцев…" Это было двенадцать лет назад — всего лишь… Я вижу в этом зале людей моего возраста… Вы помните, товарищи? Вы читали газеты той поры? Древние говорили: "Если бог хочет наказать человека, он лишает его разума"… Верно, хотя можно конкретизировать: "лишает памяти"… И пусть не аплодируют моим словам штурмовики вашей нынешней "Памяти"! Они как раз беспамятны по своей сути, ибо малограмотны… Царские охранники, допрашивая меня, требовали, чтобы я признался: "Бухарин — это псевдоним, вы еврей, родившийся в Бухаре, назовите свое настоящее имя…"

Инквизиция в Испании во всем винила арабов и выкрестов, сожгла на кострах сотни тысяч несчастных, а чем все кончилось? Тем, что Испания стала окраиной Европы… Кайзер боролся с социалистами и евреями, видя в них все беды, и чем все кончилось? Свергли! То же случилось и с династией Романовых… А Гитлер: "Во всем виноваты большевики, масоны и евреи"… Чем он кончил? Я не хочу продолжать, хотя мог бы… Мог бы, увы… Если бог хочет покарать нацию, он лишает ее памяти!

Вышинский. Продолжайте, Иванов.

Иванов. Мы на протяжении тридцать шестого года виделись с Бухариным… В частности, в ноябре или декабре тридцать шестого года я перед Бухариным ставил вопрос, что организация разваливается, сами массы разоблачают наших участников, не стали ли мы банкротами?

Вышинский. Вы это говорили Бухарину?

Иванов. Да. Я никогда не видел Бухарина таким яростным и злобным, как тогда… Он поставил вопрос таким образом, что нужно пойти на уничтожение тех, кто решится раскаяться… В тридцать седьмом году у нас тоже был разговор… короткий…

Вышинский. Короткий?

Иванов. Короткий… Была очень большая настороженность… Бухарин меня информировал, что принимаются меры, чтобы обязательно побудить в тридцать седьмом к выступлению фашистской страны…

Вышинский выходит на просцениум.

Вышинский. Ничего не понимаю! Неужели Ежов нарочно торпедирует процесс такими идиотскими показаниями?! Всем известно, что с осени тридцать шестого года Бухарин жил у себя на даче, на Сходне, под домашним арестом… Надо срочно уничтожить всех, кто жил тогда на Сходне: они же могут обмениваться мнениями, они же знали, что опальный вождь был в полнейшей изоляции… В конце концов, Сходня — не Москва, пара тысяч жителей — ерунда, капля в море… Но предлагать это надо не Ежову.

На просцениуме — Жданов.

Жданов. Я, Андрей Жданов… Почему вас беспокоит этот вопрос, товарищ Вышинский? По всей стране идут митинги с требованием казнить фашистского изувера и шпиона Бухарина, советские люди требуют кары этому Смердякову от социал-демократии… Пускали к Бухарину или не пускали — кого это волнует? Поверженный враг обречен на забвение. Через десять лет фамилия Бухарин станет никому не известной… И потом — зачем вы пришли с этим ко мне, а не к товарищу Ежову? Его люди отвечали за следствие, я секретарь ЦК, а не следователь, не мой вопрос, товарищ Вышинский… Вы — обвинитель, вам и карты в руки. Если Иванов лжет — дезавуируйте его…

Вышинский (обращается к суду). Разрешите огласить показания Бухарина. Показания от двадцать пятого декабря тридцать седьмого года… "Вновь я установил связь с Ивановым во время десятого съезда партии, беседовал с ним в кулуарах… В двадцать шестом — двадцать седьмом годах, когда мы готовились к открытым боям против партии, я рекомендовал Иванову не предпринимать открытых наскоков…" Подтверждаете, Бухарин?

Бухарин. Речь идет не о боях, а о выступлениях.

Вышинский. Вы говорили об открытых боях?

На просцениуме — Ежов.

Ежов. Товарищ Бухарин, а ведь Юра, Юрашка, Юрчик, сынок твой, крошка еще… А как на тебя похож? Вылитый папка… И шустрый такой же, и глазенки острые… Так все и сечет, так все наскрозь и видит… Не забывай о масеньком, Николай Иванович… Мы ведь договорились с тобой… Как большевики договорились, как братья по партии… Ты уж давай, не подведи…

Вышинский. Вы говорили об открытых боях?

Бухарин. Это я не отрицаю.

Вышинский. Потом Иванов поехал вторым секретарем крайкома на Северный Кавказ, и вы дали ему поручение заниматься организацией нелегальной группы правых. Верно?

Бухарин. Правильно.

Вышинский. Именно нелегальной?

Бухарин. Нелегальной.

Бухарин выходит из-за скамьи подсудимых на просцениум.

Бухарин. Товарищи, в перерыве между заседаниями суда зайдите в библиотеки и прочитайте стенограммы партийных съездов той поры. Только психически больной человек или тиран, презирающий наш народ, как скопище недоумков, может вписывать в мои ответы признания о создании "нелегальных групп правых"! Тогда правых вообще не было в природе! Как, впрочем, и позже… Что же, я даже рад тому, что должен подтверждать домогательства Вышинского и показания провокатора Иванова: это тоже форма защиты… Не вы, так ваши дети убедятся в том, что на ваших глазах насиловали правду истории… А вы — молчали… Более того, вы славили насильника… Как же вам не стыдно, а?

Вышинский. Раковский, вы признаете себя виновным? Раковский. Признаю.

На просцениуме — Ульянова.

Ульянова. Я, Ульянова Мария Ильинична… Должна засвидетельствовать, что Ильич всегда относился с глубочайшим уважением к товарищу Раковскому… Еще бы… Он вступил в социал-демократическое движение еще в восемьдесят девятом году. Дружил с Розой Люксембург, Плехановым, Каутским, Бебелем, прошел тюрьмы, много тюрем… В январе восемнадцатого был руководителем Украинской ЧК… Потом председателем Совнаркома Украины. Избирался в ЦК начиная с девятнадцатого года… Милый, интеллигентнейший, добрейший молдаванин… Трагедия в том, что он — как и Бухарин, Каменев, Рыков, Пятаков, Косиор, Смилга, Дзержинский, Фрунзе, Окуджава, Бубнов, Мдивани, Серго — был личностью… Он не считал для себя возможным соглашаться с чем-то только потому, что другие соглашаются… Он открыто выражал свои сомнения, считая, что перед союзом единомышленников надлежит говорить правду, никакой дипломатии, тайн, никакой слепоты и рева "ура"… Ильич, который сам был Личностью, принимал это, более того, поощрял… У вас сейчас говорят: "культ личности"… Это рискованное словосочетание, товарищи. Истинная Личность никогда не позволит создать из себя культ… История свидетельствует, что культы создают несостоявшиеся, претенциозные, бескультурные люди… Знаете, как плакала товарищ Крупская, когда Сталин протащил решение построить Мавзолей? Ведь это же глумление над Лениным! Ильич не терпел византийских фокусов, рабского преклонения перед должностью, саном… Личность и есть Личность… Право, понятие культа к личности не приложимо — только к идолу…

Вышинский. Раковский, как вы ответите на мой вопрос — был ли Крестинский троцкистом?

Раковский. Крестинский был троцкистом, и с троцкизмом никогда не порывал…

Вышинский (обращается к Крестинскому). Если верно то, что говорил Раковский, то будете ли вы обманывать суд и отрицать правильность данных вами показаний в тюрь… на предварительном следствии?

Крестинский. Свои показания на предварительном следствии полностью подтверждаю…

Вышинский. Что означает в таком случае ваше вчерашнее отрицание?

Крестинский. Под влиянием минутного острого чувства ложного стыда, вызванного обстановкой скамьи подсудимых и тяжелыми впечатлениями от оглашения обвинительного акта, усугубленного моим болезненным состоянием, я не смог сказать правду, признать, что виновен. Вместо того чтобы сказать — "да, виновен", я почти машинально ответил — "не виновен".

На просцениум выходит Сталин, медленно раскуривает трубку.

Сталин. Я, Сталин… Спасибо, Христиан Георгиевич, спасибо, товарищ Раковский, дорогой мой болгарский друг, боевой соратник по Реввоенсовету Юга, вместе громили беляков, как давно это было, вечность прошла, минута, миг… Господи, как же я благодарен Тебе за милосердие Твое и доброту к рабу Твоему… Пусть самый строгий судия прочитает все, написанное мною: ни одного слова хулы против Тебя не сорвалось с кончика пера моего… Пусть Твой самый строгий судия прочитает, что готовили мне для брошюр и речей Мехлис и Поскребышев, Товстуха и Бажанов, сколько раз норовили они задеть имя Твое, но я ни разу не позволил им замарать осиянный Лик Твой… Только Твоя благодать открыла мне путь к победе… Это сейчас считают, что в двадцать седьмом году, когда Бухарчик, атеист и философ, провел исключение из партии Зиновьева и Каменева, а Рыков подписал санкцию на ссылку Троцкого, Раковского, Радека, Смилги, Смирнова, Муранова, Бакаева, я достиг высшей власти… Так считают подготовишки от политики. Господи! Так считают неучи, не сознающие высшей тайны борьбы за лидерство… Никогда я не был так близок к краху, как в двадцать седьмом году, несмотря на то что убрал Фрунзе, заменив его Ворошиловым, и похоронил Дзержинского, поставив на его место Ягоду… Менжинский не в счет, он разведкой занимался, меня это не волновало, меня интересовали настроения и слова внутри страны… А настроения были в пользу Бухарина! А слова были о несправедливости по отношению к ссыльному Троцкому, вождю Красной Армии… А слухи были о том, что рабочие ропщут из-за роста цен… А мнения партийцевбылитаковы, чтоя отступаю перед кулаком… И все, как один, талдычили: "вождь партии Бухарин, вождь кремлевского правительства — Рыков". А я? Кем был я? Троцкого и Зиновьева было не так уж трудно свалить — стоило только напомнить новым наборам партийцев, что все лидеры левой оппозиции — евреи… А вот как быть с Бухариным и Рыковым? Мужик их поддерживает, интеллигенция — боготворит, партийцы — верят… Как мне было поступать тогда?

Я был растерян и одинок, и прозрение пришло из Памяти моей, из того, чему учил меня пахан Иллидор: "Оберни врагов твоих на борьбу против тех, кого они считают друзьями твоими, дай им справить пир на телах тех, кто поверг их в прах…" Спасибо Генриху, чудо что за человек Ягода, он смог мысль мою воплотить в дело, донес до ссыльных подвижников идеи постоянной революции, во имя которой они готовы отдать жизни свои и благополучие семей своих, что, мол, Сталин остался один на один с кулацким уклоном в партии, что дни его сочтены и тогда наступит бухаринская реставрация капитализма, конец штурму и натиску революционных бурь, крах мечты о победе пролетариата в мировом масштабе… Умница Ягода, работал тонко и мудро, агентура подталкивала руку бессребреных адептов мировой бури, "я порвал с троцкизмом, прошу вернуть в партию, чтобы вместе со всеми строить социализм…" Но не я возвращал их в Москву, а именно Бухарин — добрая душа — на погибель свою… А когда ссыльные большевики снова сели в московские кабинеты, когда получили право на голос, а он у них зычный, красивый, не то что у меня, — вот тогда они и повели атаку, вот тогда я, незримо опираясь на их идейность, свалил Бухарина с Рыковым… Спасибо за это тебе, товарищ Раковский, без твоей помощи я бы не свалил нашего любимого Бухарчика, спасибо тебе, товарищ Крестинский, и вам, расстрелянным уже друзьям моим Левушке Каменеву и Юре Пятакову, низкое вам спасибо за то, что вы, нехристи, выполнили высшую волю. Никого я не боюсь, кроме как тебя, Господи… Был бы я неправ — покарал бы Ты меня, никакая охрана б не спасла, но ведь жив я, и народ славит меня, и мир внемлет словам моим, разве б Ты допустил это, будь я не прав? Погоди, пройдут годы, и я докажу всю дурь ленинистов, которые замахивались на примат Слова, и откровение мое будет называться "Марксизм и вопросы языкознания", и труд этот — во славу Твою, Господи — станут зубрить глупые атеисты, как новый катехизис революции, хоть смысл в нем другой, противоположный…

Я чист перед Тобою, Господи! Я покарал тех, кто посмел возомнить себя птицей, хотя все мы черви навозные, мразь перед Тобою… Прости же меня, Господи, за прегрешения мои, если и были они, Ты ведь знаешь, как сир и туп народ, доставшийся мне в царство, как предавал он идолов своих и владык земных, как труслив он и неумел в труде, так дай же мне каленым железом начертать в душах их: "повинуйся — и да не позволю вам исчезнуть с лица Земли!" Кто, как не я, знаю народ свой? Кто, как не я, прожил жизнь среди них?! Я их "винтиками" называю, "ржою", "железками", а они кланяются мне в пояс! Я говорю им, что любой другой народ прогнал бы таких, как я, а они многия лета поют мне с амвонов! Как же мне можно с ними иначе, кроме как каленой строгостью и безотчетным повиновением?! Не потому я жесток к ним, что не люблю, а оттого, что знаю душу их, не способную к тому, чтобы стать в рост и крикнуть: "явись мне, Господи, и дай сил на борьбу!" Побоятся! Поползут в храмы — молить, чтобы священники замолвили за них слово перед Всевышним! У самих от страха глотки пересохнут… Как же я могу бросить этот несчастный народ в рабском горе его и юдоли?!

На просцениуме — Ежов.

Ежов. Так, порядок! Все идет по плану! Признание Крестинского немедленно закрепляем репликами подсудимых! Быстро, товарищи враги народа! Сейчас важен темп, искренность, чувство, логика, раскаяние! Приготовились к съемкам! Камера, мотор! Радиостанция имени Коминтерна, начали!

Вышинский. Продолжайте, Бухарин.

Бухарин. По мысли Томского, составной частью нашего переворота было чудовищное преступление — арест семнадцатого партийного съезда! Пятаков против этой идеи высказался не по принципиальным соображениям, а по соображениям тактического характера: это вызвало бы исключительное возмущение среди масс…

На просцениуме — Бела Кун.

Бела Кун. Я, Бела Кун, один из создателей Венгерской коммунистической партии, умер во время пыток в сталинских подвалах… От меня требовали признания в том, что я шпионил для Германии по приказу моего друга Бухарина… Я не пошел на сговор с гестаповцами Ежова. За это мне выжгли папиросой глаза… Я восхищаюсь Бухариным! Я кляну себя за то, что не вышел с ним вместе на это единоборство… Только кретины не поняли слова Бухарина: ведь именно Сталин арестовал девяносто процентов участников семнадцатого съезда! Но никакого возмущения среди масс не было! Наоборот, всенародное ликование! Галилей отрекся, но его фразу "А все-таки она вертится!" и поныне знает весь мир… С контрреволюцией надо бороться до конца, надо разрешать себе верить в чудо, которое случится в самый последний миг… Я решил погибнуть в застенке, отказался от затаенной борьбы с нашими нацистами в зале суда — и сделал ошибку… Хоть один из вас, зрителей, должен выжить, хотя вы все заложники лучшего друга советского народа, все до одного… Выживший — расскажет хотя бы трем людям про то, как боролся Бухарин, что знают трое — знает мир…

Вышинский. Бухарин, с Караханом вы говорили?

Бухарин. Он сообщил, что немцы требовали от нас военного союза с гитлеровской Германией.

На сцену выходит Прухняк.

Прухняк. Я, Прухняк, ученик Дзержинского, генеральный секретарь Польской коммунистической партии. После того как Сталин подписал договор с Гитлером, нас, польских коммунистов, объявили врагами народа и английскими шпионами. Нас пытали, требуя признания, что мы хотели сорвать договор между Москвой и гитлеровским рейхом — по заданию англичан и масонских кругов Франции… Нас расстреляли, а партию распустили… Анализируя показание Бухарина о том, что гитлеровцы хотели военного союза с ним и его друзьями, я не перестаю удивляться: за что же его судят, если Сталин подписал именно такой союз?!

Вышинский. Подсудимый Плетнев, вы участвовали в убийстве Горького?

Плетнев. Да.

Вышинский. Подсудимый Левин?

Левин. Скажу обо всем… Мы договорились с Крючковым, секретарем Горького, о мероприятиях, вредных Алексею Максимовичу… Я ему говорил, что Горький любит прогулки. Я сказал, что надо практиковать прогулки. Горький очень любил труд, любил рубить сучья деревьев… Всё это было разрешено — во вред его здоровью…

На просцениуме — Крупская.

Крупская. Я, Надежда Крупская, жена Ильича… Какое глумление над здравым смыслом! Какое презрение к народу… Когда и кому мешали прогулки и легкий физический труд?! Или — это тоже форма защиты несчастного доктора Левина? Защита самооговором… Такого еще не было в истории цивилизации…

Вышинский. Левин, уточните дозировку лекарств.

Левин. Горький получал до сорока шприцев камфоры в день.

Вышинский. Плюс?

Левин. Две инъекции дигалена.

Вышинский. Плюс?

Левин. Плюс две инъекции стрихнина…

Вышинский. Итого, сорок восемь инъекций в день…

На просцениум выходит доктор Виноградов.

Виноградов. Я, один из лечащих врачей Горького. Меня запугали до смерти в камере пыток, требуя обвинения Левина в убийстве Максимыча… Свидетельствую: Горький получал три шприца в день, порою четыре… Даже один укол стрихнина — смертелен. У Сталина есть фельдшер, массирует ему простату, наверное, Адольф Виссарионович написал показания Левина со слов своего коновала… Мне теперь совершенно понятно: Левин защищается перед потомками самооговором… А вы, в зале, даже не смеетесь бреду…

Ульрих. Подсудимый Буланов, подтверждаете ваши показания?

Буланов. Да. За годы работы в качестве личного секретаря Ягоды и секретаря Наркомата внутренних дел я привык смотреть на все его глазами… О заговоре я впервые узнал в тридцать четвертом году: насильственный приход к власти путем переворота…

На просцениум выходит Тухачевский.

Тухачевский. Я, маршал Тухачевский, расстрелян летом прошлого года… Как военный, не чуравшийся истории, хочу спросить: если среди заговорщиков были: шеф разведки, контрразведки Союза, а также службы охраны Политбюро Ягода, если товарищ Енукидзе, секретарь ЦИКа, расстрелянный Сталиным три месяца назад, отвечал за безопасность Кремля — еще с восемнадцатого года, — я, заместитель министра обороны, мои друзья, командующие военными округами Уборевич, Якир, Корк, Примаков, начальник Политуправления Красной Армии Гамарник, то чего же мы тогда ждали? Чего?! Заговор не может быть длительным — это провал… Мы же не были идиотами, право… Если мы решили бы взять Кремль, мы взяли бы его за два часа… Увы, мы не позволяли себе и думать об этом… Когда Хрущев брал Берию, МВД было в руках этого мерзавца, поэтому дело спасла Красная Армия маршала Жукова… Чего ж было опасаться нам, если и НКВД, и армия, и безопасность Кремля были в наших руках? Несчастный, доверчивый, беспамятный народ мой… Каждый, кому не лень, может обмануть тебя, надругаться над тобою… Почему? Ну отчего нам выпала такая страшная доля?!

Тухачевский берет свою маленькую скрипку и играет трагическое каприччио…

Ульрих. Подсудимый Ягода, подтверждаете свои показания, данные на предварительном следствии?

Ягода. Подтверждаю… Уже в тридцать первом году я создал в ОГПУ группу правых, куда входили начальник контрразведки Прокофьев, начальник секретно-политического отдела Молчанов, начальник экономического отдела Миронов, заместитель начальника разведки Шанин и ряд других… В январе тридцать четвертого года готовился государственный переворот с арестом состава семнадцатого съезда…

На просцениум выходит Короленко.

Короленко. Я, русский литератор Короленко, Владимир Галактионов… Я думал, что не было на Руси процесса постыднее, чем дело Бейлиса… Увы, я ошибался. Такого рода "процесс" до Октября семнадцатого года был попросту невозможен… Хотя кто, как не я, был противником идиотства романовского самодержавия?! Только что в этом зале говорилось, что делегатов съезда арестовали не заговорщики, а именно господин Сталин! Просто какие-то лебедь, рак и щука…

На просцениум выходит Бухарин.

Бухарин. Собственно, признание Крестинского стало кульминацией процесса… Тем не менее каждый из нас — не те провокаторы, которых посадили вместе с нами на скамью подсудимых, а истинные ленинцы — старался защищаться: диким самооговором, признанием заведомой, легко опровергаемой лжи, интонациями даже — если вы послушаете пленки и посмотрите фильм, который тайно снимала сталинская группа, вы убедитесь в правоте моих слов… Я предложил следствию компромисс: взамен того, что признаю все предъявленные обвинения, в последнем слове все же скажу то, что считаю нужным… Я был вынужден пойти на компромисс не только потому, что речь шла о жизни жены и детей… Близких… Друзей… Учеников… Я пошел на компромисс потому, что Ежов сказал: "Будете молчать — докажем, что именно вы организовали покушение на Ленина! Вы ж с ним спорили! Спорили! Именно вы и Дзержинский были самыми неукротимыми во время Брестского мира! И Дзержинского замажем, если откажетесь признать свою связь с Троцким! И проведем процесс против Ленина, разоблачим его немецкое шпионство — даю слово, сможем провести!" Я знал — теперь смогут… Но вчитайтесь в мое последнее слово! Пожалуйста! Оно же все построено на междустрочье и недоговоре… Вы же слышали, сначала я взял на себя всю ответственность за "правотроцкистский блок"… Но дальше! Дальше! Слушайте: "Я считаю себя ответственным за величайшее и чудовищное преступление перед социалистической родиной и всем международным пролетариатом". Точка. Итак, я виноват? Да. Я позволил Сталину взобраться на верхушку пирамиды и не нашел в себе мужества убить его, когда понял, что он — контрреволюционер, предатель дела Ленина. Я потом был вынужден произнести вписанную мне фразу — я, кстати, торговался с Ежовым за каждое слово, каждую запятую — "Считаю себя ответственным за вредительство", но следом я все же произнес: "Хотя я лично не помню, чтобы давал директивы о вредительстве". Я сказал: "Прокурор утверждает, что я наравне с Рыковым был организатором шпионажа, какие доказательства? Показания Шаранговича, которого я не слыхал до обвинительного заключения… Я категорически отвергаю свою причастность к убийству Кирова, Менжинского, Куйбышева, Горького и Максима Пешкова"… Если я отверг обвинения во вредительстве, шпионаже и терроре, то в чем же я виновен? За что прошу в этом же последнем слове покарать меня? Сам прошу — не Вышинский?!

Вдумайтесь в смысл следующих моих слов: "Голая логика борьбы сопровождалась перерождением идей, перерождением психологии. Исторические примеры такого рода перерождения известны, стоит только назвать Бриана, Муссолини…" Муссолини был редактором самого левого социалистического журнала "Аванте". В партию его рекомендовала великая революционерка Анжелика Балабанова… Но Муссолини захотел стать дуче, то есть вождем, и он предал социализм, отшвырнул его ногой, посадил в тюрьмы своих товарищей по партии, объявил их врагами нации и стал фашистом. Похоже, а?! Слушайте дальше: "И у нас — я имею в виду партию, страну — было перерождение, которое привело нас — страну, партию, Сталина — в лагерь, очень близкий по своим установкам к своеобразному кулацкому, преторианскому фашизму"… Как "лидер" правых, я употребил слово "кулацкий"! Но ведь смысл фразы сокрыт в ином, в "преторианском фашизме"! Тот, кто знает историю, должен понять, что "преторианцы" — это личная охрана античных тиранов, дорвавшихся до власти путем удушения республики и убийства тех, кто звал граждан к сопротивлению тирании… "Фашизм" — это синоним Сталина и его ежовых, молотовых, Кагановичей и берий… Именно так, фашизм… Вы слышали показания Ягоды, когда он говорил, что я приказал ему протащить в ГПУ моих людей — начальника секретно-политического отдела Молчанова, а также Миронова, Шанина, Прокофьева… Фашизм — это неуважение к Личности… Только не уважая Личность, можно вписывать Ягоде эдакие откровения! Ведь именно Молчанов заставил Пятакова и Радека назвать меня на процессе тридцать седьмого года "троцкистом и диверсантом"… Геббельс призывал: "Лги, лги, что-нибудь да останется!" Увы, это правда! И если вы, собравшиеся в этом зале, не сможете или не захотите понять то, что я сейчас прокричал, вас всех ждут чудовищные испытания… Чудовищные…

ЗАТЕМНЕНИЕ, ДОЛГАЯ ПАУЗА. НА ПРОСЦЕНИУМ ВЫХОДЯТ МУЖЧИНЫ, ЖЕНЩИНЫ, ДЕТИ, КАЖДЫЙ НАЗЫВАЕТ СЕБЯ:

— Я, маршал Блюхер, погиб в кабинете Берии…

— Я, Сергей Королев, академик, провел пятнадцать лет в сталинских лагерях и "шарашках"…

— Я, вдова Рихарда Зорге, меня отравили в сталинском лагере…

— Я, Юра Каменев, мне пятнадцать лет, меня расстреляли в сталинском подвале…

— Я, академик Сергей Вавилов, меня замучили в сталинских застенках…

— Я, Всеволод Мейерхольд, режиссер, меня забили в сталинских застенках…

— Я, Паоло Яшвили, поэт, меня расстреляли в сталинских застенках…

— Я, академик Туполев, меня истязали в сталинских застенках…

— Я, маршал Рокоссовский, меня истязали в сталинских застенках…

— Я, Осип Мандельштам, меня замучили в сталинских застенках…

— Я, член Политбюро Вознесенский, меня замучили сталинские изуверы…

— Я, секретарь ЦК Кузнецов, меня расстреляли в сталинских застенках…

— Я, артист Михоэлс, меня убили сталинские изуверы…

— Я, секретарь Ленинградского обкома Попков, меня расстреляли сталинские палачи…

— Я, маршал Мерецков, прошел истязания в сталинских застенках…

— Я, Бухарин, который предупреждал вас, утверждаю: во время сталинской тирании в нашей стране от голода, ссылок, пыток и расстрелов погибло более двадцати трех миллионов человек… И пока воинствует "Память", Сталин имеет союзников, поэтому рецидив ужаса вероятен. Вот так… Все, товарищи… Мне пора — иду на расстрел…

На просцениум поднимается Иванов.

Иванов. Я, Андрей Иванов, шестьдесят второго года рождения, инженер, коммунист, никто из родных Сталиным репрессирован не был… Сплошь и рядом я сегодня слышу: "при Сталине было лучше, царил порядок, и цены снижали"… Если это так, то предлагаю ежегодно проводить "День памяти Сталина"… Вот, например, рядом со мною в этом зале сидела гражданка, которая все время говорила соседу: "Клевета! Шпиона Бухарина с Розенгольцем и Левиным расстреляли правильно, враги народа! Сталин был истинным вождем".

Часть зала аплодирует, слышны крики "верно!".

Иванов (обращается в зал). Согласны повторить это отсюда, гражданка?

На просцениум поднимается Нина Эндреева.

Эндреева. Я, Нина Эндреева, преподаватель, повторяю: Сталин был, есть и будет самым великим вождем нашей Родины… Клеветать на него, на нашу историю не позволим никому… Что я, зря под знаменем Сталина жизнь прожила? Хотите сказать, что я дура?! И никогда бы я не призналась в шпионстве — пусть хоть сто раз арестовывают, — если была честна!

Иванов. Итак, вы — за "День памяти Сталина"?

Эндреева. Да!

Пять человек мгновенно окружают ее, обыскивают, одевают наручники… Срывают с нее одежду, бьют. Эндреева кричит, требует предъявить документы; ей заламывают руки и уводят за кулисы — оттуда раздается нечеловеческий вопль.

МУЗЫКАЛЬНАЯ ПАУЗА, ЗВУЧИТ ПЕСНЯ "О СТАЛИНЕ МУДРОМ"…

Иванов. Введите врага народа Эндрееву!

Из-за кулис втаскивают окровавленную, полуживую Эндрееву.

Иванов. Ну ты, падла! Сейчас сюда Привезут твою мать и у тебя на глазах изобьют, изуродуют, изнасилуют… И не один раз!.. Или ты подписываешь то, что мы подготовили, или пенять придется на себя — в "День памяти" мы пытаем, насилуем и расстреливаем без суда… Ну?!

Эндреева. Что я… должна… показать?

Иванов. Повторяй за мной: Сталин — подонок, фашистский наймит, ублюдок! По его, врага народа Сталина, заданию я расстреляла семьсот сорок коммунистов-ленинцев… Ну!

Эндреева. Сталин — подонок… фашист… ублюдок… По заданию… врага народа Сталина… я расстреляла семьсот сорок… коммунистов-ленинцев…

Иванов. Молодец! Умница, товарищ Эндреева! Правильно понимаешь свой долг перед Родиной! Повторяй дальше: "Я была завербована парагвайской разведкой в баре отеля "Метрополь" в то время, как его реставрировали финны, чтобы выкрасть товарища Кагановича и вновь привести его к власти"…

Эндреева. Я была… завербована…

Иванов (в зал). Ну, как? Да здравствует "День памяти Сталина"? Или назовем этот день "Днем сладостной вседозволенности"? Или попробуем обойтись без повторения ужаса? Будем изучать книги, воспоминания, документы, факты? Будем учиться? Или — безнадежно? Мужик, что бык, втемяшится в башку его какая-нибудь блажь, колом ее от-тудова не вышибешь… Или без кнута не выбьем из себя рабства? Тогда, может, плебисцит?

Выходит Вышинский.

Вышинский. Давайте, пташеньки, дискутируйте! Мы умеем ждать и вести досье… Сейчас вы — нас, но идет, идет время, когда мы — вас! Правда, товарищ Эндреева?!

СВИДЕТЕЛЬСКИЕ ПОКАЗАНИЯ

Муза Канивез Моя жизнь с Раскольниковым

Муза Васильевна Канивез первым браком была замужем за Ф.Ф. Раскольниковым — одним из героев революции и гражданской войны, впоследствии полпредом СССР в Афганистане и нескольких европейских странах. Ее воспоминания охватывают один из самых драматичных периодов нашей истории и заканчиваются 1938 годом, когда Раскольников принял окончательное решение не возвращаться в СССР. Впервые опубликованы в Париже.

Язык и стиль оригинала сохранены.

I. Таллинн
Ранним июньским утром 1930 года мы приехали в Таллинн. Посольский автомобиль быстро промчал нас по еще безлюдным, залитым солнцем улицам старинного города. Стены и башни Вышгорода поразили меня еще нигде не виданной средневековой красотой. Посольство, или, как его называли тогда, полпредство (полномочное представительство), находилось в центре города, рядом со старинной Биржей, на тихой и узкой Пикк Тен, Морской улице, спускавшейся к морю. Нижний этаж полпредства сдавался внаем парикмахерской и самому элегантному в городе шляпному магазину мадам Исаковой.

После наскоро выпитого кофе Федя показал мне, как он называл, "твои владения": приемные залы полпредства и нашу частную квартиру. К первым относились: просторный кабинет полпреда с непременными портретами вождей на стенах, с библиотекой, большим письменным столом, кожаным диваном и кожаными креслами, салон, столовая, большой белый зал. Частная квартира полпреда находилась в противоположном конце дома. Она состояла из пяти комнат, обставленных с буржуазной уютностью.

От предшествующего полпреда А.М. Петровского нам в наследство досталась его кухарка Марфа Ивановна, пожилая русская женщина, всю жизнь прожившая в Эстонии. Меня поразило обилие пищи после откровенно голодного существования в Москве. По заведенному женой Петровского порядку после утреннего кофе с булочками, маслом, вареньем, медом в полдень подавался завтрак: омлет, ветчина, шпроты, кильки, сыр и прочее. В пять часов обед: закуски, суп, рыба или мясо с гарниром, десерт. Наконец, в девять часов ужин. Нам с Федей такое обилие показалось излишним, и я упразднила второй завтрак, перенесла обед на три часа и упростила ужин.

Состав полпредства в Таллинне в то время был очень симпатичен, я нашла там самый теплый прием. Первый секретарь Михаил Васильевич Буравцев — человек умный и тактичный. Он был создан, как писали эстонские журналисты, чтобы "опровергать наличие террора в СССР". Раскольников любил и ценил его. Жена Буравцева Евгения Донатовна, "гордая полячка", сперва попыталась соперничать со мной, но скоро оставила это и помогала мне первое время в устройстве приемов, моей экипировке и т. д. Старый народоволец Александр Александрович Машицкий, очаровательный старик, хотя с характером довольно ершистым, занимал должность генерального консула. Его жена, кроткая, терпеливая Верочка, старалась смягчать часто резкие выпады своего мужа. В 1931 году Машицкий вышел на пенсию и с Верочкой уехал в СССР. В один из наших приездов в Москву он пришел к нам в особняк Наркоминдела на Спиридоновке и, стоя со мной на балконе, шепнул мне: "Не спешите, Музочка, вернуться из-за границы, здесь адская жизнь". Военный атташе, элегантный и веселый Владимир Николаевич Курдюмов и его жена Мария Алексеевна составляли чету очень дружную и сердечную. У них была собака, ирландский сеттер по кличке Манон, нежное и ласковое создание. Был еще торгпред Дедя, простой, не лишенный юмора человек. Это был дипломатический состав полпредства. Дальше шли секретари консульства, завхоз Банкович, шифровальщик Костя Рыбов, две секретарши, несколько человек в торгпредстве, три или четыре курьера охраны из кадров ГПУ.

Из окна нашей спальни, выходившего на узкую малолюдную улицу, видна была бакалейная лавочка. Каждое утро, в половине восьмого, пожилой серьезный эстонец открывал ставни и двери своего магазина. В витрине располагались многочисленные сорта сыра, колбас, ветчины, горы консервов: знаменитые рижские шпроты, серебристые ревельские кильки, копченые угри, лососина. Огромное количество овощей и фруктов. Я просто диву давалась. В жизни своей я не видела такого изобилия. И все это в маленькой заурядной лавчонке! В карликовом государстве! Здесь я впервые увидела и попробовала апельсины и бананы.

Скоро в центре Таллинна я увидела магазины гораздо более роскошные, но настоящей ослепляющей роскоши больших европейских городов в Эстонии я не видела. В Таллинне, больше чем обилие невиданных вещей в магазинах, чистота и порядок улиц и площадей, меня удивляла спокойная вежливость и любезность людей на улицах, в магазинах, на пляже. Никто не толкался, не старался протиснуться вперед. Не было вдруг вспыхивающих ссор из-за пустяков, обычного хамства, что так часто отравляло жизнь в Москве. Здесь люди жили обыкновенной жизнью со всеми трудностями, заботами, несчастьями, печалями и радостями человечества. Никто не призывал осуществлять пятилетку в четыре года, искоренять "как сорную траву отрыжки проклятого царского режима". И от этого жизнь казалась спокойнее и свободнее.

Скоро я, к своему удивлению, заметила, что все сотрудники полпредства, особенно не принадлежавшие к дипломатическому персоналу, жаловались на тоску "по родной Советской стране" и в один голос хулили все в Эстонии. Здесь ничто им не нравилось: ни город, ни климат, ни люди, ни магазины, ни еда, ни кино. "У нас все лучше" или "будет все лучше" — слышала я. Такое единодушие сперва изумляло меня, но Федя объяснил мне его причину. Сотрудники полпредств, торгпредств и вообще все заграничные работники отбирались чрезвычайно внимательно Особым отделом ГПУ. Малейшая "зацепка" — родственники за границей, родители, принадлежавшие к бывшим "эксплуататорским классам", плохая характеристика и т. п. — и нет никакой надежды получить назначение. Тщательно протертые песочком, вымытые в трех водах, прошедшие через сито ГПУ, сотрудники являлись по месту службы. Но и здесь надо было держать "ухо востро". В каждом полпредстве находились один или несколько представителей ГПУ. Они обыкновенно занимали второстепенные должности для "отвода глаз" — секретарь консульства, завхоз. Кроме их обычных темных дел, о которых никто не знал, в том числе и полпред, в их обязанности входило наблюдение за советскими гражданами, за их поведением, их настроениями, разговорами, воспитанием детей и прочее. Если замечалась склонность к "моральному разложению", то виновный незамедлительно откомандировывался в СССР без надежды попасть еще раз за границу.

Понятие "моральное разложение" было чрезвычайно растяжимым и не требовало четкого определения. Достаточно было заметить, что сотрудник Иванов слишком часто ходит в кино, не проявляет горячности в огульном презрении ко всему за границей, даже позволяет себе некоторый интерес к стране, в которой живет, или просто Иванов лично не нравится почему-то представителям ГПУ, как по доносу "склонен к моральному разложению" Иванов возвращался в СССР. Мы знали несколько таких случаев. В Таллинне завхозом был Банкович, недалекий, но честный человек. Федя знал его по Афганистану. После нашего отъезда жена нового полпреда Устинова, женщина крутая и властная, к тому же член партии, невзлюбила почему-то Банковича и добилась его откомандирования в СССР под предлогом "морального разложения". Бедный Банкович обивал пороги ГПУ и многих других учреждений, чтобы оправдаться. Но оправдаться в обвинении, что ты "морально разложился" или склонен к этому, было так же трудно, как доказать, что ты не верблюд. Надо заметить, что всякому нормальному человеку представить себе Банковича "морально разложившимся" казалось злостной насмешкой. Он не пил, не играл в карты, не увлекался буржуазным кино, не интересовался страной, в которой жил, был хорошим семьянином, честно проводил свой досуг, играя в волейбол на полпредском дворе. Он аккуратно посещал политкружок и, как все другие, искренне ругал капиталистический мир.

Целью подобного воспитания было все то же стремление внедрить в душу советского человека недоверие, страх и ненависть ко всему, что не было советским. Это была целая преднамеренная система держать людей в страхе и трепете, чтобы у них не было ни времени, ни интереса оглядеться, одуматься, задуматься над происходящим и окружающим.

Пребывание за границей было для советских людей передышкой, отдыхом от очень трудной материально и угнетающей морально жизни в СССР в начале 30-х годов. Естественно, что каждому хотелось продлить эту передышку. Но для этого нужно было быть очень осторожным: всегда и всюду, при всяком случае заявлять: "у нас все лучше" — касалось ли это изобилия в магазинах или даже красот природы — "у нас все лучше". Не имел большого значения факт, что все отлично понимали такое лицемерие и прекрасно видели, что далеко не все "лучше у нас".

Мы с Федей часто наблюдали, как в несколько коротких недель преображались приехавшие из СССР жены вновь назначенных сотрудников. Появлялась женщина, "замордованная" жизнью, выглядевшая на 10 лет старше своего возраста, с озабоченным серым лицом, беспокойным взглядом раньше времени поблекших глаз, с редкой улыбкой. Через месяц ее не узнать! Помолодевшая, с блестящими глазами, с улыбкой на вдруг расцветших губах, хорошо причесанная, к лицу одетая, в ней появлялась та скромная, милая женственность, что есть почти у каждой женщины, не замученной каждодневными мелкими заботами.

Скоро я узнала о существовании еще одной категории врагов Советского Союза — "невозвращенцев". В Москве я никогда о них не слыхала. В то время советские газеты о них не писали. Мне стало известно из эмигрантских газет — рижской "Сегодня" и парижских "Последних новостей" и "Возрождения", что "невозвращенцами" назывались советские граждане, работавшие в советских учреждениях за границей и отказавшиеся вернуться в СССР. В то время их было немного. Одним из первых "невозвращенцев" был Беседовский, советник полпредства в Париже, убежавший через забор полпредского сада в 1929 году. На собраниях в полпредствах этот поступок "клеймился позором" и рассматривался как черная измена родине и всему делу социализма. За это по закону 1929 года полагалась смертная казнь. Этот закон был усилен законом 1934 года, по которому к смертной казни виновника добавлялась коллективная ответственность всех членов семьи. Подразумевалось, что убить собственного отца, задушить жену, замучить ребенка и т. п. — меньшее преступление, чем отказ вернуться в счастливое отечество. Число "невозвращенцев" увеличилось в годы сталинского террора и после войны. Впервые на процессе 1949 года в Париже по делу "невозвращенца" Кравченко, автора нашумевшей книги "Я выбрал свободу", перед всем миром открылось истинное лицо "социализма в одной стране", как ни старались свидетели обвинения, сильно поддерживаемые коммунистической прессой, доказать ложность книги Кравченко и нечестность самого автора. С этой целью была даже прислана на суд бывшая жена Кравченко, но факты были так вопиющи, что автор выиграл процесс.

После бегства Беседовского панический ужас вызывал во всех советских учреждениях за границей объезжавший их представитель ГПУ Ройземан, проводивший жесткую чистку среди сотрудников. Мы встретили этого Ройземана случайно у полпреда в Берлине Хинчука. Высокий, худой, с неприятным желчным лицом инквизитора (вот, действительно, бог шельму метит), он презрительно говорил: "Не понимаю, что люди находят интересного в музеях? Зашел я как-то в Лондоне в этот Лувр, ничего интересного ровным счетом там не нашел".

Всем сотрудникам полпредства, кроме дипломатического персонала, были запрещены какие бы то ни было личные сношения с иностранцами и с гражданами страны, в которой они находились. Бедные люди изнывали, варясь в собственном соку. Низкий культурный уровень большинства из них способствовал пышному расцвету сплетен, всякого рода доносов, ябедничества и зависти. Склока была заурядным явлением почти во всех полпредствах и торгпредствах. В нашем полпредстве настоящей склоки никогда не было. Раскольников был еще видной политической фигурой и, кроме того, обладал большим личным авторитетом. Там же, где этого не было, процветали склока и доносы. Так, по доносу корреспондента ТАСС в Вене Черняка, бывшего секретаря Кагановича, полпред в Австрии А. Петровский был отозван из Вены. Случилось это в середине 30-х годов. Петровский после установления дипломатических отношений СССР с Венгрией был назначен туда. Возвратясь из Будапешта после вручения верительных грамот, он поделился своими впечатлениями в кругу товарищей. Неосторожно он заметил, что регент Хорти произвел на него впечатление человека очень умного и энергичного. Черняк, присутствовавший при этой дружеской беседе, донес Кагановичу, что полпред Петровский восхищается фашистом Хорти, и бедный Петровский после второстепенного поста на периферии исчез в годы террора. Полпреда в Италии В. Потемкина очень критиковали за то, что он поддерживал личные отношения с Муссолини. На его письменном столе стояла фотография дуче с дружеской надписью.

Охрана полпредства была целиком в руках представителей ГПУ. Они создавали атмосферу осажденной крепости и постоянно старались держать начеку всех сотрудников — ведь полпредство находится во "вражеском окружении", и каждую минуту белогвардейские или фашистские провокаторы могут совершить нападение на нас. С целью проверки бдительности устраивались внезапные "тревоги". Вдруг среди ночи слышался сигнал, по которому все должны были немедленно бежать на заранее предназначенные им позиции. Особенно охранялся шифровальный отдел — за железными дверями и окнами с решеткой.

До начала 30-х годов в полпредства еще назначались люди интеллигентные и компетентные. Но в эти годы партия решает выдвигать из рядов "рабочих от станка" и "крестьян от сохи" своих людей и посылает их в различные учреждения часто на ответственные посты. Среди этих "выдвиженцев", как их называли, были люди способные, быстро входившие в курс работы, но были и другие — склочники и кретины, которых "выдвигали", чтобы избавиться от них. Эта кампания "выдвижения", длившаяся годами, была несомненным признаком недоверия партии к интеллигенции. Появились "выдвиженцы" и в полпредствах. Нам не повезло: первый секретарь, заменивший М.В. Буравцева, был совершенно некультурным человеком. Он, разумеется, не владел никаким иностранным языком, даже по-русски говорил с грубыми ошибками. Однажды он явился в кабинет Раскольникова с рижской эмигрантской газетой "Сегодня" в руках и взволнованно произнес: "Посмотрите, Федор Федорович, что о вас пишет белогвардейская сволочь!" В газете, не помню, по какому поводу, писали: "Выйдя на площадь, он, как Раскольников, становится на колени, чтобы покаяться перед всем народом”. В своей первобытной наивности первый секретарь даже не знал о существовании великого русского писателя. Первый секретарь полпредства в Копенгагене, куда после Эстонии был назначен Раскольников, оставшись во время отпуска последнего поверенным в делах, на рауте у датского короля упорно называл его "херр кениг” — "господин король”, никем и никогда не употребляемое обращение к королю. А на вопрос короля, как поживает господин посланник, ответил с развязностью: "Он, господин король, бегает в трусиках на пляже в Гаграх" — и потащил короля через весь зал представлять своей жене.

Федя показывал мне Таллинн. Мне все было интересно. Я полюбила этот маленький ганзейский город, башни Вышгорода, бледное северное море. Мы часто гуляли в парке Кадриорга, Екатериненталя, где белый дворец построен Петром Великим для своей второй супруги, остзейской немки, ставшей в истории России императрицей Екатериной Первой. В этом дворце каждый год глава государства давал пышный обед дипломатическому корпусу, правительству и "именитым" эстонцам. Мы ездили в Бригитовку на пляж, чудесный прибалтийский пляж с мелким чистым песком. Когда-то здесь был монастырь святой Бригитты, почитаемой в Швеции, от него остались только стены. В Иванову ночь, полную костров и песен, никто в Таллинне не спал, все были за городом у костров. Было холодно, и купальские огни в призрачной белой ночи создавали атмосферу романов Гамсуна и "Мадемуазель Жюли" Стриндберга.

Мой муж сразу же приставил ко мне учителя французского языка месье Шевалье и фрау Грюнер, старую даму, дававшую мне уроки немецкого. Сын фрау Грюнер, молодой человек, давал мне уроки танцев. В белом зале под звуки патефона он научил меня танцевать вальс-бостон, фокстрот, танго.

Как жене полпреда, то есть "Чрезвычайного Посланника и Полномочного Министра" — так значилось на визитных карточках Раскольникова, мне надлежало представиться жёнам посланников, аккредитованных при правительстве Эстонии, а также эстонским дамам — женам министров и видных политических деятелей. Для этого надо было иметь соответствующие туалеты. В Москве мой гардероб был самый скромный — два-три платья, которые невозможно было надеть здесь. И вот началась спешка. Евгения Донатовна помогла мне выбрать и заказать платья, купить шляпы, туфли, перчатки, сумки и прочее. Помню мои первые платья: визитное жемчужно-серое с пелеринкой по тогдашней моде и вечернее бледно-розовое, длинное, с открытыми плечами. Увидев меня в нем, Федя наградил меня титулом "Ваше изящество". А моя первая шляпа, кружевная, кремовая, с широкими полями и томными розами на левой стороне! Скажу откровенно, я любила красивые платья, всю мишуру женских нарядов.

Первый нарком иностранных дел Г.В. Чичерин в начале своей карьеры разослал по всем полпредствам инструкцию, как должны одеваться жены полпредов. Рекомендовались скромные черные платья, с длинными рукавами, без декольте. Никаких ожерелий, серег, браслетов, колец. Я читала этот циркуляр. С течением времени на него перестали обращать внимание, и жены полпредов, помоложе, позволяли себе надевать светлые платья, даже с декольте и голыми руками. Что же касается драгоценностей, то у меня их не было, хотя это не мешало писать газетам, что на мне видели самые крупные бриллианты в дипломатическом корпусе. Такой же выдумкой была и моя "роскошная соболья пелерина".

Недели две мадам Вуорима, жена дуайена дипломатического корпуса (он же посланник Финляндии), возила меня представлять дипломатическим дамам. Потом у себя я принимала ответные визиты. Среди членов дипломатического корпуса помню итальянского посланника графа Тости ди Вальминута, уже немолодого, чрезвычайно приветливого итальянца, француза Анри Косма (его жена из-за неподходящего для нее климата Эстонии не жила постоянно в Таллинне). Английский посланник Нечбеллхьючсон во время второй мировой войны был послом в Анкаре и прославился на весь мир в деле Цицерона, немецкого шпиона, который умудрился, будучи лакеем у посла, выкрадывать важные документы из посольского несгораемого шкафа. Помню немецкого посланника Шредера с женой-гречанкой, страшно худой и некрасивой, но с чудесными бирюзовыми глазами, латыша Зариньша, женатого на бельгийке, поляка Любицкого, почти незаметного рядом со своей скульптурной женой. Чехословацкий посланник был женат на русской. Был еще молодой литовец Шумаускас и молодой, элегантный английский консул Хилл, прекрасно говоривший по-русски.

Когда мы приехали в Таллинн, главой государства был Отто Штрандман, холодный и важный эстонец, бывший петербургский адвокат. По эстонской конституции того времени вместо президента был глава государства, он же и премьер-министр. Пастор Латтик, простой и доброжелательный человек, занимал пост министра иностранных дел. Со многими политическими и общественными деятелями у нас скоро завязались личные дружеские отношения. Среди них Константин Пятс — человек большого ума и личного обаяния. Я так ясно вижу его сейчас, его высокий лоб в ореоле седых, легких, как пух, волос, умные голубые глаза, доброжелательную улыбку. Раскольников часто говорил мне, что вести переговоры с Пятсом (он вскоре сделался президентом Республики, после изменения конституции) было очень приятно. Его ум, широта политического кругозора, желание найти общий язык с собеседником, чтобы избежать ненужных осложнений и обострений, делали из него крупного государственного деятеля. Он очень ценил Раскольникова и был с ним в прекрасных личных отношениях. Я. Тыниссон, одно время глава государства, — высокий, худой человек с твердыми политическими и моральными принципами, либерал, враг коммунизма. Но и он, и особенно его жена всегда выражали по отношению к нам самую искреннюю доброжелательность, выходившую за пределы простой дипломатической любезности. Август Рей, социалист, бывший петербургский адвокат, одно время министр иностранных дел, культурный и образованный человек. Его жена Тереза Рей, высокая полная блондинка, обладала хорошим сопрано и однажды даже выступила в роли Травиаты в Таллиннской опере. По этому случаю я одолжила ей мой роскошный страусовый веер, подаренный мне Федей. Александр Ойнас, тоже социалист, министр разных ведомств. У нас с ним и его женой, известной социалисткой Астрой Ойнас, была дружба. Вместе с А. Ойнасом мы совершили наше первое путешествие по Эстонии. На машине с шофером Новожиловым, бравым комсомольцем, мы отправились в Гунгенбург, известный еще в дореволюционной России морской курорт в Финском заливе. Там, у моря, в чудесном сосновом лесу, мы провели три прекрасных дня. Там же, не помню как, мы познакомились с поэтом Игорем Северяниным. Множество его стихов я знала наизусть. В школе одно время мы увлекались его поэзией. У меня было несколько книжек Северянина: "За струнной изгородью лиры", "Ананасы в шампанском", "Поэзы". В нашей суровой юности его поэзы были совершенно неуместны. Однако мы повторяли "Это было у моря, где ажурная пена, где встречается редко городской экипаж, королева играла в башне замка Шопена, и, внимая Шопену, полюбил ее паж". Действительно, было "гротескно" представить себе комсомолок в красных платках, повторяющих эти "красивости". Но, вероятно, "Ананасы в шампанском", "Мороженое из сирени" и прочее были в какой-то мере бессознательным желанием смягчить суровость нашей жизни. Скоро это увлечение прошло. И я с интересом смотрела теперь на бывшего "Короля поэтов". Это был высокий, аскетического типа человек, державшийся с большим достоинством. Он был женат на эстонке и жил в Эстонии. И. Северянин перевел много стихов эстонских поэтов на русский язык.

Возвратясь в Таллинн, Ойнас, прощаясь с нами, непременно хотел дать на чай нашему шоферу Новожилову. Тот ни за что не хотел взять деньги, и они остались в машине. На следующий день Новожилов написал письмо Ойнасу. Неизвестно, каким чудом оно сохранилось в наших бумагах. Привожу его здесь целиком:


Здравствуйте многоуважаемый г-н Ойнас!

Простите за беспокойство вас, но я не могу смириться с вашим поступком, выразившимся в даче мне чаевых, и тем более я считаю ваш поступок некорректным, ибо у меня за период нашей экспедиции сложились самые лучшие мнения о вас. Я весьма польщен вашей положительной оценкой моего искусства управления машиной, за что выражаю искреннюю благодарность. Еще раз прошу простить, но ваш поступок не соответствует нашей идеологии, и разрешите надеяться, что с вашей стороны не последует аналогичного явления. Примите, г-н Ойнас, уверения в совершенном к вам уважении.

Шофер Д. Новожилов.

При всем прилагаю ваши деньги, обнаруженные у меня в машине.


Новожилов был типичным представителем передовой рабочей молодежи той эпохи. Он рвался к учению, интересовался многим и ужасно любил возить нас по Эстонии. А. Ойнас был тронут письмом Новожилова и при первом же визите к нам зашел к нему, чтобы извиниться за свой "некорректный поступок".

Особое место в эстонском обществе занимал генерал Лайдонер. Он считался "спасителем отечества", потому что в 1924 году подавил вспыхнувший коммунистический путч. Он не принимал участия ни в каком правительстве, но был высшим авторитетом страны. Его не очень высокую, но ладно скроенную фигуру, сильную и красивую, не часто видели на приемах в Таллинне. Постепенно у Федора Федоровича с генералом Лайдонером завязались если не дружеские, то, во всяком случае, благожелательные человеческие отношения. Жена Лайдонера Мария Ивановна, по происхождению русская, уже немолодая тихая женщина, с явной симпатией относилась ко мне. Нам рассказывали, что в жизни генерала и его жены случилась тяжелая драма. Их взрослый сын трагически погиб. Несомненно, это несчастье навсегда затуманило печалью глаза Марии Ивановны. К концу нашего пребывания в Эстонии мы были приглашены к ним, в скромное поместье недалеко от Таллинна, где в спокойной дружеской беседе незаметно проходили часы. В этих мирных беседах мы совсем не подозревали, какие страшные несчастья обрушатся на нас всех уже в таком недалеком будущем…

Наша с Раскольниковым жизнь началась в Москве и кончилась в Ницце. Везде меня поражала его необыкновенная способность, его дар привлекать сердца людей, казалось, совсем далеких ему. И это без всякого нарочитого старания и охоты "нравиться". Он всегда был самим собою — внимательный, благожелательный, добрый, но вовсе не мягкотелый добряк, с огромным интересом к людям, событиям, книгам, к истории, быту и нравам страны, где он был послом. Хорошим тоном у советских дипломатов считалось глубокое презрение ко всем политическим и общественным деятелям стран, где они находились. Раскольникову был абсолютно чуждо все это. У него не было предвзятого мнения. Страна, в которую его посылали, всегда интересовала его. Он изучал ее историю, культуру, литературу, конечно, и экономику. Я помню удивление журналистов, когда в первом же интервью новый посланник обнаруживал глубокое знание страны, в которой он был аккредитован. Кроме того, его высокая культурность, личное обаяние — все располагало к нему. Раскольников принадлежал к дореволюционной интеллигенции, внутренне свободной и еще позволяющей себе иметь собственное мнение, что отсутствовало, по крайней мере внешне, у новой интеллигенции, выращенной в условиях советского строя. Нужно, однако, сказать, что советские дипломаты, которых я встречала, так презрительно отзывавшиеся о капиталистическом мире, вовсе не презирали его благ и пользовались по мере возможности всеми привилегиями своего положения.

Раскольников приехал в Таллинн при очень неблагоприятных обстоятельствах, и встретили его там с большим предубеждением. В Эстонии с недоверием отнеслись к назначению посланника с таким революционным прошлым. Но постепенно обстановка менялась в нашу пользу. Журналисты стали много писать о Феде и обо мне, и тон их изменился по отношению к советскому посольству. Скоро я стала баловнем дипломатического корпуса и журналистов. Ведь я была младшая в дипломатическом корпусе и годилась в дочери посланникам. Журналисты откуда-то узнали, что я была комсомолкой, и всюду окружали меня, осыпая комплиментами и каверзными вопросами. Я не сердилась, и мы часто дружески спорили на политические темы.

Моя новая жизнь сразу сделала меня счастливой. Конечно, прежде всего, моя семейная жизнь, наша взаимная любовь. Девочка, еще неопытная и наивная, я поняла, как может быть беззащитен мужчина перед красотой или тем, что ему кажется красотой, и очарованием женщины. Условия нашей жизни были таковы, что мы почти не расставались. Только деловая жизнь моего мужа, его обязанности посланника на несколько часов в день разлучали нас. Во всей же внешней дипломатической жизни жена дипломата принимает участие наравне с мужем. Вечера, когда мы были свободны, мы проводили вдвоем: тихая беседа, чтение, писание. Любя делиться со мной всем, Федя читал вслух книги, его интересовавшие. С трогательной мужской наивностью он не думал, что серьезные, иногда сухие мемуары исторических личностей могли навевать на меня скуку. Однажды, после того как Федя в продолжение двух часов читал мне воспоминания русского министра иностранных дел графа Ламсдорфа, я от скуки расплакалась. Федя всполошился, а узнав причину моих слез, рассмеялся и пообещал не мучить меня скучными, хотя и полезными мемуарами.

Федя очень много читал и писал. Всюду, где бы он ни был, в короткое время он буквально обрастал книгами. Он очень тщательно следил за всеми новинками советской и зарубежной литературы. С большим интересом ждал появления очередного номера "Современных записок", "Чисел". Мы с радостью читали новые вещи Бунина, Зайцева, Шмелева, Ремизова, открывали новых писателей — Набокова, Алданова, новых поэтов — Ходасевича, Поплавского. Книги немецкие, английские, французские занимали большое место в его библиотеке. Его способность к иностранным языкам была феноменальной. В моей жизни я знала только нашу дочь с такими же способностями.

Федя очень тщательно занимался моим образованием, но у него никогда не было ни малейшей потребности ни что-то навязывать мне, ни как-то меня "воспитывать". Вся его манера "быть", стиль всей его жизни воспитывали меня незаметно для меня самой. Живя с Раскольниковым, невозможно было "распуститься", жить "кое-как", со дня на день. Бытовые житейские мелочи не задевали его, он их не замечал. Даже тогда, когда жизнь наша совершенно изменилась и эти "житейские мелочи" могли бы вконец ее отравить, Федя оставался невозмутимо верным себе. Никогда и ничто не могло увлечь Раскольникова в болото обывательщины. Теперь, после многих лет, я часто думаю о двойственности его натуры. Он несомненно был человеком действия, вся его биография революционера доказывает это. Но я знала также Раскольникова погруженным в глубокие размышления, проводившего за письменным столом или за книгой целые дни и даже ночи. После вечерних приемов он всегда по возвращении писал в своем кабинете до трех-четырех часов утра. Иногда он будил меня в эти часы и оживленно блестя глазами говорил: "Послушай, милая, что я написал". В то время он писал свои воспоминания о революции и гражданской войне. Эта книга скоро вышла под заглавием "Рассказы мичмана Ильина". Кроме того, он написал целый ряд портретов исторических личностей, таких, как Пилсудский, Бенито Муссолини, Адольф Гитлер, принц де Линь, граф Фикельмон, Проспер де Барант. Эти эссе печатались в толстых журналах, некоторые в "Известиях" под псевдонимом Федор Желябов. В его положении посланника невозможно было писать о политических деятелях настоящего времени.

У меня тоже были свои обязанности: светская жизнь дипломатического корпуса в Эстонии была оживленной, как во всех маленьких государствах, где нет больших возможностей развлечься. Поэтому всякого рода приемы в иностранных представительствах и у эстонцев были многочисленны. Кроме этого, у меня были уроки французского и немецкого языков, чтение, подготовка к политкружку два раза в месяц, партийные собрания, где я как комсомолка должна была присутствовать. Официально все члены партии сдавали свои партбилеты, уезжая за границу, но партячейка в каждом советском учреждении функционировала. Для конспирации слово ВКП не употреблялось, партячейка за границей носила другое безобидное название, так же как агенты ГПУ назывались "соседи". Во всех полпредствах была широко развернута так называемая культурно-просветительная работа. Все сотрудники, кроме полпреда, принимали участие в политкружках, где без устали жевались и пережевывались статьи и речи "гениального отца народов", делались доклады о внешнем и внутреннем положении. Было все-таки иногда странно слышать утверждения о явном "загнивании капитализма" и его неизбежной полной гибели в самом недалеком будущем и об ожидающих нас в том же недалеком будущем блестящих перспективах, когда социализм принесет СССР счастливую и привольную жизнь. В памяти всплывали пустые магазины, хлебные карточки, жуткие слухи об ужасах коллективизации, категории отверженных — лишенцы, двурушники, вредители. Не нужно, однако, думать, что уже в первые годы за границей я отрекалась от того, что было привито мне с детства: "Наша страна — оплот и надежда угнетенных всего мира" и прочие громкие заявления еще цеплялись за мое сознание. И пока я верила в это, никакие соблазны Запада не могли заставить меня отречься от этих идеалов. Первое время в Эстонии, когда я открывала этот новый мир (я все же видела и его теневые стороны), мне стало бесконечно жаль нашу родину, и я почувствовала обязанность защищать ее. Поэтому в спорах с журналистами или генералом Тырвандом я совершенно искренне старалась парировать их нападки. Конечно, я еще не знала многого, что творилось в нашей стране.

Мне нравилась атмосфера Эстонии, прелестного города Таллинна, дышавшего покоем, уверенностью в завтрашнем дне, устоявшимся бытом, без угрозы, что завтра все может полететь вверх тормашками. В Эстонии я впервые почувствовала "внутреннюю свободу", несмотря на постоянное наблюдение ГПУ — "недремлющего ока и карающей длани". С Федей мы свободно разговаривали обо всем, читали все книги и газеты, которые нас интересовали.

В Таллинне я узнала о судьбе императора Николая II и его семьи. Мы в СССР смутно слышали, что царь Николай II был осужден и расстрелян, но для моего поколения это казалось таким же далеким, как казнь Людовика XVI. Когда в Таллинне я прочитала впервые о расстреле всей царской семьи и об обстоятельствах этой казни, я пришла в ужас и побежала к Феде за объяснениями. Он мне сказал, что Англия, несмотря на просьбы Керенского, отказалась принять царскую семью и что ЧК, опасаясь захвата Екатеринбурга белой армией, расстреляла всех — императора, императрицу, больного наследника, великих княжен, доктора и слуг. Меня навсегда поразила эта трагедия…

В свободные дни мы с Федей ездили по всей стране. Эстония имеет свой ярко выраженный национальный характер. Грустная монотонная природа прибалтийской страны смягчается зелеными холмами вокруг Тарту. Эстония показалась мне счастливой и свободной после семи веков иностранного порабощения. После разделения финских племен на финнов и эстов в первые века по Рождеству Христову земля эстов около 300 лет была свободной, несмотря на набеги шведов и славян. В начале XIII века немецкие рыцарские ордена покорили эстов, принесли им христианство и владели ими до XVI века, потом Эстония оказывается под властью шведов, которые дали эстонским крестьянам свободное пользование землей и создали в конце XVI века первую эстонскую гимназию, а в 1632 году — университет в Дерпте. Затем, после победы русских над шведами, в течение двухсот лет Эстония принадлежала России. Поразительна стойкость маленького народа, сохранившего свой язык и культуру в течение этих долгих веков национального порабощения.

Федя читал мне "Калевипоэг", народную эстонскую эпопею, отражающую события в период VIII–XIII веков. Эстонский эпос древнее финского, в нем мотивы языческие, тогда как в "Калевале” мотивы христианские. По историческому и художественному значению "Калевипоэг” не уступает ни "Нибелунгам”, ни "Калевале”.

В 1932 году Тарту, он же Дерпт и Юрьев, праздновал трехсотлетие своего университета, основанного шведским королем Густавом Адольфом. Почти до половины XIX века Юрьевский университет был самым важным русским университетом по причине своих старых связей с немецкими традициями и европейской наукой. На торжества прибыл шведский наследный принц Густав Адольф. Был приглашен и дипломатический корпус. Мы с Федей отправились на автомобиле в Тарту накануне, чтобы хорошенько познакомиться с этим прелестным старинным университетским городом. Жизнь этого города вращается вокруг университета. Студенты в разноцветных шапочках корпораций, студентки — веселые девушки наполняли город и парки. На следующее утро мы были на молебне в университетской церкви, потом на торжественном акте в университете, на котором принцу вручили диплом почетного доктора. Профессора, представители многих университетов Европы и Америки, были в тогах разных цветов. Не помню, чтобы советские профессора принимали участие в этом торжестве. Вечером было факельное шествие студентов по всему городу, после этого состоялся бал.

Летом 1932 года тогдашний глава государства К. Пятс устроил большую автомобильную поездку по всей Эстонии. Были приглашены все посланники с женами, некоторые военные и почетные консулы, среди них промышленник Иоахим Пухк, почетный консул Финляндии, очень богатый, культурный и приятный человек. Для главы государства целью этой поездки было укрепление и усиление своего влияния в стране. Для нас же это было интересное знакомство с Эстонией. Наше путешествие длилось целую неделю. Мы останавливались в городах и деревнях, где население встречало нас хоровым пением, а местные власти — приветственными речами. Мы осматривали все достопримечательности, а глава государства беседовал с влиятельными лицами и представителями населения. Вечерами на каждом этапе устраивались банкеты. Мы все очень сблизились — и дипломаты и эстонцы. В Тарту за обедом я в шутку послала Иоахиму Пухку "розу в бокале золотого, как небо, Аи". Мы сидели за разными столами. Как и полагается джентльмену, Пухк прикоснулся губами к розе, вдел ее в петлицу пиджака, отыскал меня взглядом и, подняв бокал, осушил его. Федя сказал мне потом: "К счастью, Пухк, наверное, никогда не читал Блока, поэтому твою шалость принял за милую шутку". Наша поездка кончилась в Пярну, где, тепло распростившись, все расстались.

Из событий, выходящих за рамки светской жизни в Таллинне, был визит президента Польши Мостицкого. Польша в то время старалась сблизиться с прибалтийскими государствами. Помимо официальной программы, на корабле был дан пышный бал. Галантные морские офицеры ухаживали за дамами. Танцевали до утра.

После отъезда М.В. Буравцева, негласно исполнявшего должность корреспондента ТАСС, мне предложили заменить его, тоже негласно. Я согласилась. Для этого надо было читать газеты, следить за важными событиями и по газетным сведениям раз в месяц с дипломатической вализой посылать доклады о политическом и экономическом положении Эстонии. Кажется, тогдашний директор ТАСС Донецкий был доволен моей работой.

У нас завязалась дружба с полпредом в Финляндии И.М. Майским и его женой. Они посетили нас в Таллинне и пригласили погостить у них в Хельсинки. Иван Михайлович до позднего вечера занимал нас интересными рассказами о Финляндии и о характере финнов. Агния Александровна, необычайно подвижная, была очень гостеприимной хозяйкой. Запомнился вечер, проведенный с ними в большом ресторане, в новом доме впервые мною виденной современной архитектуры: повсюду широкие окна, позволяющие видеть море и город на огромном расстоянии. Пока Иван Михайлович и Федя серьезно обсуждали козни Англии, Германии, Польши в прибалтийских странах, я, рассеянно слушая щебет Агнии Александровны, любовалась фантастической картиной, развертывавшейся перед моими глазами: море и небо в волшебном освещении, созданном белой ночью и зарей незакатного солнца. Скандинавские пейзажи, белые ночи, фьорды, шхеры были полны поэзии для меня. Этому я обязана скандинавской литературе, особенно романам Кнута Гамсуна, которыми в школе очень увлекалась. Мы, комсомольцы, с упоением читали "Викторию" и "Пана": любовь их героев, никогда не осуществленная, но наполняющая всю жизнь, глубоко волновала нас. Конечно, мы все были смутно влюблены в лейтенанта Глана.

С Майскими мы поехали через северные весенние леса посмотреть знаменитый водопад Иматру. Там под шум падающей воды мы провели ночь.

Мало-помалу у нас завязались дружеские отношения с эстонской интеллигенцией, в особенности с писателями и журналистами. Мы приглашали их на чай (это было в моде тогда) или на обед. Привожу выписку из одной эстонской газеты (Нооль. 1931. № 20):

В прошлый понедельник Послом СССР, министром Раскольниковым и мадам Раскольниковой были приглашены в посольство на пятичасовой чай представители эстонского литературного мира. Это было впервые, когда иностранное посольство сочло нужным ознакомиться, помимо экономических и политических деятелей, также и с людьми нашего духовного мира. Приглашены были все наши наиболее выдающиеся литераторы, главные редакторы крупнейших газет и некоторые театральные деятели. Из "тузов" литературного мира чувствовал себя в уютных помещениях посольства весьма по-домашнему Эд. Губель Метсанурк, который так же умело беседует с дипломатическими дамами, как и со своим населением предместья; Фр. Туглас, инспирированный очаровательностью мадам Раскольниковой, не отставал от тонкого французского кавалера. Поэт X. Виснапу был в ударе. Мадам Раскольникова своей простотой и сердечностью была для литераторов удивительной хозяйкой. Министр Раскольников умел разговаривать с каждым из лагеря как стариков, так и молодых… Как гости, так и хозяева подчеркивали, что необходима более тесная культурная связь между обоими соседними народами.

Внутренняя жизнь полпредства протекала без особенных событий. К нашему сожалению, на место уехавшего Бурав-цева первым секретарем был назначен "выдвиженец" Антипов. Место милого Машицкого занял тоже "выдвиженец" Фролов, оказавшийся горьким пьяницей. Очень скоро его откомандировали в Москву. Склоки в полпредстве не было, но не было и прежней дружеской атмосферы.

Из Риги в Таллинн довольно часто наезжал Театр русской драмы. Мы приглашали артистов Гзовскую и Гайдарова. Ту самую Гзовскую, артистку Художественного театра, о которой писал Блок в своих дневниках. Несостоявшаяся Изора из его драмы "Роза и крест".

Мы ездили в Москву не менее двух-трех раз в год, где проводили недели две-три. Но эти недели не были радостными. Особенно тягостная атмосфера установилась в стране, когда Сталин решил покончить с "либерализмом" нэпа. 27 декабря 1929 года на конференции аграрников-марксистов Сталин объявляет о конце нэпа и начале марша вперед, к социализму. Открывается страшная страница в истории СССР. Началась сплошная коллективизация. Поползли жуткие слухи об ужасах, творимых в деревне. Начался невиданный голод в стране, вызванный коллективизацией. В начале 30-х годов на Украине, в Поволжье, в Средней Азии, на Кубани вымирали целые деревни. Никакой помощи не было ниоткуда. Это тщательно скрывалось. Знали только то, что писалось в газетах, которые, задыхаясь от восторга, извещали нас, что крестьяне валом валили в колхозы, и, конечно, о том, что "всемирно-историческая победа колхозного строя одержана под мудрым руководством великого Сталина".

Когда зимой 1931/32 года мы приехали в Москву, все продуктовые магазины были буквально пусты. Стояли только бочонки с капустой "провансаль", но ни капли никакого масла в ней не было. Уже с 1929 года были введены карточки на хлеб. Население кормилось в столовых при фабриках, заводах, учреждениях. "Лишенцам" карточек не полагалось. Жена писателя Л. Никулина, как урожденная княжна Волконская, была объявлена "лишенкой" и хлебной карточки не получила. Однажды ночью, возвращаясь от Валентина Катаева, мы с Федей остановились перед ярко освещенной витриной магазина, где было выставлено огромное количество разных консервов. Обрадовавшись, что, может быть, с питанием становится лучше, мы, к нашему разочарованию, разглядели надпись "бутафория".

Это были годы Торгсина, когда продукты и товары, отсутствующие в обыкновенных магазинах, продавались на валюту или на золото. Население несло в эти магазины золотые коронки, кресты, браслеты, кольца, все, за что можно было купить 200 граммов масла, фунт сахару. По Москве ходили слухи о ночных нападениях на прохожих, у которых бандиты вырывали золотые зубы. В то же время государство продавало за границу на валюту древние иконы, картины из музеев, русский фарфор. Во всех салонах иностранных посольств в Москве мы видели стены, увешанные бесценными иконами, рояли, покрытые старинными парчовыми, тканными золотом и жемчугом ризами священников.

Я болела душой за тяжелую жизнь моих родителей и моей сестры. Их голодное существование мучило меня. Мы посылали из Таллинна продовольственные посылки родным и друзьям. Когда мы с Федей решили выписать на несколько недель к нам моего отца и сестру, чтобы они могли немного подкормиться и отдохнуть, им не дали разрешения. Только мать Феди могла посещать нас.

Однажды, выйдя из трамвая у Никитских ворот, я вдруг увидела появившегося как из-под земли высокого молодого крестьянина с женщиной, державшей на руках младенца. Двое детей постарше цеплялись за юбку матери. Было в этих людях поразившее меня выражение последнего отчаяния. Крестьянин снял шапку и задыхающимся, умоляющим голосом произнес: "Христа ради, дайте что можете, только скорее, а то нас заберут". Ошеломленная, я спросила: "Откуда вы, чего вы боитесь, кто вас заберет?" — и высыпала на ладонь крестьянина содержимое своего кошелька. Исчезая, он бросил: "Вы тут ничего не знаете. Деревня помирает с голоду. Нас гонят из домов, убивают…"

Я до сих пор вижу этого крестьянина и его семью…

В то же время издаются законы, один суровее другого. В 1931 году появляется закон "об охране имущества госпредприятий и об укреплении социалистической собственности". Мера наказания — расстрел. По этому закону даже дети до 10 лет карались за кражу колосьев в поле. В 1930 и 1931 годах несколько громких процессов: по делу "вредителей-бактериологов", обвиненных в организации конского падежа (расстреляны); процесс по делу работников пищевой промышленности, обвиненных в "организации голода" (48 приговорены к расстрелу); процесс по делу меньшевиков, обвиненных во вредительстве в области планирования, процесс Промпартии и т. д.

Удивительно, как при этом режиме надо было постоянно бороться с кем-то, преследовать каких-то "козлов отпущения", виноватых во всех неурядицах. С моих детских лет я помню, что нас постоянно призывали "разоблачать", "искоренять", "давить", "ликвидировать", "стирать с лица земли" "контрреволюционеров", "белогвардейское охвостье", "нэпманов", "служителей культа", "тунеядцев", "паразитов", "летунов" и позже "шпионов всех мастей": троцкистских, японских, немецких, английских, американских, "похотливых гадов, подлых крыс" и еще позже: "безродных космополитов", "сионистов", "врачей-убийц" и т. д. и т. п.

Все эти шумные кампании по искоренению той или другой категории привели мало-помалу к появлению мощного чувства виновности у граждан Советского Союза. Ведь каждый легко мог попасть в одну из перечисленных категорий. Такое чувство, естественно, сопровождалось могучей волной страха, охватившего всю страну. Этот страх надо было скрывать, опять же из боязни показаться виновным в каких-нибудь невероятных преступлениях. Надо было научиться лгать. К середине 30-х годов дьявольский союз "страх — ложь" овладел всей страной. Этот страх можно сравнить с ужасным страхом перед чумой в средневековье. Но там его никто не скрывал: люди каялись, молились, развратничали, вопили, отправлялись в далекие паломничества, тогда как в XX веке шестая часть земного шара была во власти страха, который надо было тщательно скрывать.

После двухнедельного пребывания в Москве мы, надо признаться, с облегчением возвратились в Таллинн. Федя был взволнован и потрясен тем, что он увидел, услышал, о чем догадался в Москве. Иностранная пресса мало писала о голоде в СССР. Знатные иностранцы, посетившие СССР в то время, не скупятся на похвалы и восторги. Бернард Шоу заявляет: "Никогда я так хорошо не ел, как во время поездки по Советскому Союзу". И, покидая Москву: "Завтра я покидаю эту землю надежды и возвращаюсь на Запад, где царит безнадежность". Не знаешь, чему больше удивляться — слепоте ли знаменитого писателя или бесстыдству хозяев, сумевших так ловко провести своего гостя.

В октябре 1930 года мы с Федей съездили в Берлин и в Париж. Берлин поразил нас скрываемой нищетой. Неоднократно мы видели мужчин, одетых вполне корректно, протягивающих шляпу за милостыней. Десятки уличных девиц стояли и прогуливались на каждом перекрестке. Мы навестили Гейнца Неймана, он показал нам огромный дом немецкой компартии на Александерплац и там же типографию "Роте фане". Из Берлина мы поехали в Париж. Какое очарование этот город! Мы бегали по музеям, выставкам, сидели в кафе на бульварах, ездили в Версаль, Фонтенбло, Мальме-зон. Жили в полпредстве на Рю де Гренель, в прекрасном особняке XVIII века, страшно запущенном. Там, как только наступала ночь, стада крыс бегали по коридорам. Виделись и с Эренбургом. Федя хорошо знал его и всегда старался напечатать его статьи в советских журналах. В те годы Эренбург был в немилости в партийно-литературных кругах Москвы. Ему не прощали явное стремление жить в Париже, а не в Москве. Эренбург откровенно говорил Раскольникову, что он ездил бы чаще в Москву, но всякий раз боялся, что его не выпустят за границу. Он водил нас в маленькие кабачки на Монпарнас. Однажды он предложил показать нам Париж и повел нас в какие-то жуткие трущобы. Он с таким волнением описывал нам нищету и несчастную жизнь их обитателей, что я уронила слезу. Потом мы с Федей спрашивали себя, с какой целью он разыграл эту комедию, так как ни раньше, ни позже мы никогда не видели, чтобы его трогали несчастья парижских трущоб. Но Париж он, конечно, страстно любил…

В конце октября мы вернулись в Таллинн, где 7 ноября должен был состояться большой прием в полпредстве, о котором потом все газеты писали хвалебные статьи и с наивным удивлением констатировали, что, "несмотря на различие мировоззрений, люди могут быть симпатичными”.

Зимой 1931 года, когда мы были в Москве, мой отец сказал нам, что его родители были "раскулачены" и сосланы неизвестно куда. Страшная эта весть потрясла меня. Обнявшись, мы с папой горько плакали… Путешествуя по Эстонии, я видела всюду маленькие чистенькие фермы, где свободолюбивый эстонский крестьянин трудился на своей суровой земле… Этот труд, бережливость, порядок, равно как и труд всего населения, создавали благосостояние Эстонии. Вспоминая эту налаженную жизнь эстонского крестьянина, я с болью думала о судьбе несчастного русского мужика. Разоренный дом моих дедушки и бабушки в Ольшаниках! Ведь они тоже трудились не жалея сил, никого не эксплуатируя, заботясь о своем хозяйстве, о будущем своих детей. Их выгнали из дома, построенного их собственными руками, погрузили, как скот, в скотские же вагоны и увезли куда-то в чужие дикие края. Советская власть отбила у крестьянина охоту к земле. Немыслимо человеку жить без возможности хоть маленького, но индивидуального творчества где бы то ни было: у себя дома, в поле, в огороде. В Переделкине я видела колхозное поле, где в конце сентября неубранная рожь с пустыми колосьями, зерно высыпалось уже давно, сиротливо качалась на ветру…

Раскольников негодовал и огорчался, что Максим Горький безоговорочно одобрял все политические процессы, происходившие в Москве. 15 ноября 1930 года писатель публикует статью в "Правде” и в "Известиях”, в которой заявляет: "Если враг не сдается, его уничтожают”. Эта лапидарная формула сразу же вошла в арсенал советских моральных правил.

Раскольников хорошо знал лично Максима Горького. Они встречались в первые революционные годы у писателя в Петрограде. В двадцатых годах Раскольников дважды был в Италии и посетил Алексея Максимовича в Сорренто. В годы, когда Раскольников был главным редактором "Красной нови”, он переписывался с Горьким о литературных делах. Несколько писем писателя хранились в архиве моего мужа, переданном им на хранение в Литературный музей в августе 1936 года. Когда Горький постоянно жил в СССР, Раскольников в свои наезды в Москву несколько раз звонил ему, но всякий раз к телефону подходил секретарь писателя Крючков с неизменным ответом, что Алексея Максимовича нет в Москве или что он болен. Раскольников понял, что окружение писателя считает нежелательным возобновление отношений Горького с ним, и перестал звонить.

Летом 1932 и 1933 годов мы ездили в Париж и Италию. По дороге останавливались то в Мюнхене, то в Дрездене, Роттенбурге, Гейдельберге, Веймаре, Нюрнберге, Баден-Бадене. Совершили даже поездку на пароходе по Рейну.

Александр Федорович Ильин-Женевский, брат Феди, занимал в эти годы пост советника в полпредстве в Париже. Мы останавливались у него и много времени проводили с ним и его женой. Шурик, как мы его звали, мягкий и внимательный, обладал большим чувством юмора. Мы много смеялись, когда он рассказывал истории, происходившие в полпредстве.

В Эстонии мы совершенно "обжились". "А ведь эстонцы к нам привыкли и даже не скрывают, что мы им симпатичны", — сказал мне однажды Федя. И это было верно. Три года тому назад мы приехали в откровенно враждебную страну, с еле скрываемым подозрением следившую за каждым нашим шагом. Теперь у нас были друзья даже в антисоветских кругах. Самый непримиримый враг коммунизма либерал Тыниссон любил беседовать с советским посланником и, не довольствуясь официальными приемами, приглашал нас частным образом в свою семью, в летнюю резиденцию министра иностранных дел.

В то же время наши приезды в Москву в эти годы были все более угнетающими. Усталость, страх и разочарование чувствовались очень сильно. "Обожествление" Сталина шло быстрыми темпами. Он был объявлен "великим корифеем науки", "великим философом, классиком марксистской философии, равным Марксу, Энгельсу, Ленину", "великим историком", "великим лингвистом", "лучшим другом детей", "солнцем и луной", "вождем, самым любимым из вождей всех эпох и народов" и т. д. и т. п. На плакатах появляются уже четыре профиля: Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина. Под знаменем "социалистического реализма" и борьбы с "формализмом" критика грубо одергивала "виновных": писателей, театральных деятелей, художников, композиторов…


В середине 1933 года Раскольников получил новое назначение в Копенгаген. После бесчисленных прощальных приемов в начале сентября был назначен день нашего отъезда. Было грустно покидать Эстонию и друзей, но манили и "другие берега". На пароходе мы уплывали в Стокгольм. На пристани собралась огромная толпа провожающих — дипломатический корпус, официальные лица, журналисты, частные наши друзья и знакомые. Мне надарили массу цветов, вся ванная в нашей каюте была заполнена ими. Я никогда не видела такого огромного количества букетов. Сердечно распростившись со всеми, мы поднялись на палубу. Скоро готические башни Вышгорода растаяли в сиреневой мгле сентябрьского вечера.

В Стокгольме на пристани нас встретила Александра Михайловна Коллонтай, полпред в Швеции. Я много слышала о ней от Феди, знавшего ее давно, по разговорам в Москве — о ее книге "Любовь пчел трудовых", по заграничным газетам, писавшим часто о ней — о ее "шарме", о ее туалетах, мехах, бриллиантах. О ее дипломатических талантах тоже. В то утро в Стокгольме я увидела ее впервые. Передо мной стояла женщина невысокая, уже немолодая, начинающая полнеть. Но какие прелестные живые и умные глаза! Она пригласила нас остановиться в полпредстве и провести в Стокгольме несколько дней. Полпредство занимало небольшую, довольно скромную виллу. Мы завтракали с Александрой Михайловной в уютном, скандинавского стиля ресторане, где ее хорошо знали. Разговор коснулся Мексики, куда Наркоминдел хотел послать Раскольникова четыре года тому назад, но в Мексике произошел очередной политический переворот, и новое правительство порвало дипломатические отношения с СССР. Александра Михайловна несколько лет была полпредом в Мексике. Она любила эту страну, импульсивность и революционный пыл ее народа, грандиозную красоту ее природы и остатки древней цивилизации. В разговоре, между прочим, Александра Михайловна заметила, что никогда нельзя вполне положиться на то, что пишут журналисты: "Во всем мире пишут о моих туалетах, о моих жемчугах и бриллиантах и почему-то особенно о моих манто из шиншилл. Посмотрите, это прославленное манто сейчас на мне". Мы увидели довольно поношенное котиковое манто, которое можно было принять за шиншиллу только при сильном воображении. "Что же касается бриллиантов, то на жалованье полпреда можно купить только стекляшку", — прибавила Александра Михайловна. Позже я вспомнила об этом в Софии, читая в болгарских газетах описания моих "сногсшибательных" туалетов. Федя сказал мне однажды, как будто шутя: "Твоя популярность в эстонском обществе и твои "наряды", конечно, уже известны в кабинетах ГПУ". Я изумилась, почему моя скромная персона могла интересовать это важное учреждение.

Александра Михайловна показала нам Стокгольм, прекрасный северный город, аристократически строгий, где новая архитектура не нарушала гармонии старого скандинавского ансамбля. Я спросила о Сельме Лагерлеф. Александра Михайловна была лично с ней знакома и любила ее книги. Я вспомнила голодное и холодное время в Петрограде 1919 года. Папа читал нам "Чудесное путешествие мальчика по Швеции" — и мы с Галей забывали и холод и голод. Позже я прочитала "Сагу о Йесте Берлинге" и несколько раз ее перечитывала. Сельма Лагерлеф возбудила во мне интерес и любовь к скандинавской литературе. Сигрид Унсет и замечательная трилогия "Дочь Лавранса", драмы Ибсена и незабываемые романы Гамсуна были увлечениями моей юности.

А.М. Коллонтай возила нас и по окрестностям Стокгольма. Три дня пролетели быстро, на утро четвертого мы уехали в Копенгаген.

II. Болгария
Помнишь ли, помнишь ли тихия двор,

Тихия дом в белоцветните вишни…

Повторяя эти строфы, я вижу себя на краткое мгновение снова в белом доме в Софии, ранним утром в Розовой долине, в Болгарии, где мы проводили, не зная того, последние годы счастливой жизни. В несколько секунд я снова переживаю эти медленные длинные дни болгарского лета, наполненные только миром, бездумным счастьем. Я вижу золотые поля Копривштицы, древнюю фракийскую долину. Даже теперь, после стольких лет и событий, воспоминание о Болгарии — это полнота бытия. Для меня она летний полдень, застывший навсегда в дивном своем равновесии.

Ф.Ф. Раскольников был первым советским посланником в Болгарии. После переворота 19 мая 1934 года Кимон Георгиев, захватив власть, решил установить дипломатические отношения с СССР, прерванные в 1914 году, когда Болгария оказалась союзницей Германии. М.М. Литвинов, предлагая этот пост Раскольникову, писал ему, что он самая подходящая кандидатура. В этой стране никогда не ослабевали любовь и интерес к русским "братушкам". Белые или красные, царская Россия или советская, неизменно любят болгары великую родственную страну.

Восточный экспресс хмурым ноябрьским вечером привез нас из Вены в Софию. На перроне нас встретила толпа журналистов, представитель Министерства иностранных дел и Михаил Васильевич Буравцев, советник полпредства. Фотографические аппараты болгарской и иностранной прессы щелкали без конца. Шеф протокола от имени министерства приветствовал первого советского посла. Наконец после обмена "ритуальными" любезностями нас отвезли в гостиницу "Болгария", где мы должны были жить до окончания ремонта в доме посольства.

Михаил Васильевич за обедом в ресторане гостиницы посвятил нас в свои первые впечатления, вынесенные им за несколько дней пребывания в Болгарии.

"Ваш приезд, Федор Федорович, — говорил Михаил Васильевич, — вызывает здесь огромный интерес. Сразу же после вашего назначения все газеты печатали в малейших деталях вашу биографию. Болгары очень польщены, что послом сюда назначен человек вашего калибра".


На следующее утро нам принесли огромную кипу всех болгарских газет и журналов. Всюду на первой странице красовались наши фотографии и интервью, которые Раскольников дал на вокзале. Вскоре начались визиты, телефонные звонки из газет с просьбами интервью, ходили какие-то люди. Раскольников в сопровождении Буравцева отправился с визитом в Министерство иностранных дел. Перед гостиницей собирались толпы, чтобы хоть издали посмотреть на русского посла. Директор отеля, хитрый левантинец, жаловался: "Министерства внутренних и иностранных дел строго-настрого приказали мне оберегать вас как зеницу ока. Но что я могу сделать? Масса людей осаждает мой "хотел" с раннего утра до позднего вечера, чтобы повидаться с вами. Между ними легко могут проскользнуть "аттентаторы" и "вагабонды". Хорошо зная террористические традиции страны, правительство, видя такое положение вещей, поспешило приставить к нам телохранителя. Федя сначала запротестовал, но Министерство иностранных дел убедительно просило его дозволить присутствие телохранителя в гостинице, и молодой человек, веселый и разговорчивый, стал охранять доступ в наши апартаменты и сопровождать нас, когда мы выезжали.

Большой дом посольства, выстроенный по соседству с царским дворцом и как раз напротив собора Александра Невского, был в жалком состоянии. Понадобилось четыре с половиной месяца капитального ремонта, чтобы привести его в порядок. Обо всем, связанном с этим ремонтом, можно было написать целую комедию: о постоянной борьбе с подрядчиками и архитектором, которые без стеснения раздували расходы, о нечестности поставщиков и т. д. Бедный Михаил Васильевич, который занимался этим, бывал иногда совершенно обескуражен.

В ожидании окончания ремонта мы жили в "Болгарии". Федя при огромном стечении народа на улице вручил верительные грамоты царю Борису Третьему, а я представилась царице Иоанне, урожденной итальянской принцессе. Кроме того, надо было делать многочисленные визиты, принимать массу приглашений, знакомиться со множеством самых разнообразных людей. Мы находили еще время для уроков болгарского языка и чтения истории Болгарии. Интерес к нам не пропадал. Каждый день в газете подробно описывалось наше времяпрепровождение, что сказал Раскольников по тому или другому поводу, а когда не было ничего более интересного, писали, что центральное отопление в доме посольства начало функционировать. Вместе с печатными органами широко распространялась "устная газета". В ней главной героиней оказалась я. Рассказывать небылицы о Раскольникове было трудно. Вся его жизнь известна, а я, конечно, другое дело. Скоро мы узнали по слухам, циркулировавшим в Софии, что я являюсь не только женой Раскольникова, но и приставленным к нему агентом ГПУ на предмет постоянной слежки за ним Кроме того, кто-то клятвенно уверял, что узнал во мне агента ЧК, руководившего подготовкой взрыва в соборе Святая Неделя в 1923 году. Мой юный возраст нисколько не смущал сплетников. Однажды, раздосадованный какой-то чересчур наглой и глупой сплетней, Раскольников сказал доносчику: "Вы не знаете самой последней новости: в Софии утверждают, что моя жена не только не моя жена, но даже не женщина, а переодетый мужчина". Мы дико смеялись, когда буквально на следующий день очередной посетитель, оглядываясь по сторонам, прошептал: "Вы знаете, господин посол, что по городу ходят слухи, что госпожа Раскольникова переодетый мужчина". "Здесь не щадят даже твою юную розовую женственность", — шутил мой муж.

Подобного рода слухи носились по всей стране. Огромный интерес, вызванный приездом первого советского посла, требовал каких-то необыкновенных новостей. Поэтому процветало мифотворчество. Русских дипломатов не видели здесь со времени вступления Болгарии в войну 1914 года. Наряду с этими иногда досадными выдумками были трогательные свидетельства дружбы и уважения со всех сторон.

Уязвленный и обиженный таким исключительным вниманием и интересом всей страны к советскому народу, старшина дипломатического корпуса, в то время английский посланник, сделал даже представление Министерству иностранных дел. Но МИД был бессилен: газеты по-прежнему продолжали писать о мельчайших подробностях нашей жизни, о моих туалетах, якобы такой невиданной элегантности, что Федя и я не могли удержаться от смеха.


Царь Борис, невысокого роста, с живыми движениями, с чем-то неуловимо обреченным в глазах, любил беседовать с советским посланником по вопросам истории.

— Как много вы читаете, господин посланник, каждый день я вижу из моих окон, как, прогуливаясь в вашем саду, вы не выпускаете из рук книги, — говорил царь Борис.

Из окон дворца можно было видеть все, что происходило в нашем саду. У моего мужа, действительно, была привычка читать гуляя. Нам было уже известно трагическое начало царствования царя Бориса. Но мы не знали его трагического завершения. Теперь, когда я пишу эти строки, жизнь и царствование Бориса Третьего отошли в прошлое, сделались достоянием истории. Позволю себе в самых кратких чертах коснуться этой истории.

Царь Борис Третий взошел на престол в 1918 году, наследуя своему отцу Фердинанду Первому, вынужденному отречься в результате поражения Германии и Австро-Венгрии в войне. Царь Фердинанд, властолюбивый мегаломан, оказался злым гением Болгарии. Его царствование отмечено сильными националистическими настроениями, обостренными ревизией Сан-Стефанского договора, по которому победоносная Россия в войне с турками в 1878 году восстанавливает "Великую Болгарию", простирающуюся от Охридского озера до Салоник. Однако Бисмарк, Англия и Австро-Венгрия, испуганные ростом влияния России на Балканах, заставили Петербург на Берлинском конгрессе принять исправления Сан-Стефанского договора. Македония была возвращена Оттоманской империи. После смерти первого князя Болгарии Александра Баттенбергского в 1887 году престол занимает принц Фердинанд Саксен-Кобургский. Ему удается объявить себя царем независимой Болгарии Фердинандом Первым в 1908 году. Но Болгария и особенно царь Фердинанд не могли примириться с потерей Македонии, и в 1912 году Болгария, Сербия и Греция объявляют Оттоманской империи войну для освобождения Балкан от турецкого ига. В момент дележа царь Фердинанд вероломно захватывает территории, отнятые у Болгарии после Сан-Стефано. Побежденный обманутыми союзниками, в начале 1913 года он вынужден по Бухарестскому миру отдать Македонию Сербии. Все же Болгарии был оставлен выход к Эгейскому морю.

Желание взять реванш и возвратить отнятые провинции заставляет царя Фердинанда в 1915 году принять участие в войне на стороне Германии и Австро-Венгрии. После поражения центральных держав договором в Нейи были подтверждены статьи бухарестского договора 1913 года. Сверх того, Болгария лишалась выхода к Эгейскому морю во Фракии. Царь Фердинанд вынужден был отречься от престола в пользу своего сына Бориса.

Царствование Бориса Третьего началось под несчастливой звездой. Катастрофические последствия войны, мировой кризис, внутренние брожения, усложненные установлением диктатуры крестьянского вождя Стамболийского с 1920 по 1923 год, когда тот был свергнут и убит. После подавления в 1923 году Цанковым восстания коммунистов и крестьян в Болгарии начинается эпоха террора и контртеррора, когда политические убийства происходили прямо на улицах Софии. Коммунисты, македонские четники и члены фашистских лиг без колебаний стреляли друг в друга, не обращая внимания на прохожих. На царя Бориса совершается несколько покушений, от которых он спасается только чудом. Наконец 19 мая 1934 года группа офицеров-националистов "Звено” под предводительством полковника Кимона Георгиева захватывает власть. Террор утихает. Болгария примыкает к экономической "оси” Германии и Италии, которая казалась ей единственным выходом из кризиса.

Во время второй мировой войны правительство Богдана Филова в марте 1941 года открывает территорию Болгарии немецким войскам, которые захватывают Грецию и Югославию. За это Болгария получает Македонию и Фракию. Когда в 1943 году война кажется проигранной Германией, царь Борис замышляет заключить сепаратный мир с Англией и Соединенными Штатами, но внезапно умирает в самолете, возвращаясь в Софию после свидания с Гитлером.


Вернемся, однако, в тот, 1934 год, что казался таким счастливым. Но все мы были уже обречены, не подозревая этого. Старые русофилы Маджаров, Бобчев и народные демократы Малинов и Мушанов — все эти великолепные старцы видели в Раскольникове представителя вечной братской России и наперерыв приглашали его, чтобы поговорить о перспективах славянства. Хотя в то время в линию советского руководства не входила экзальтация славянских чувств, Раскольников, видевший далеко вперед, знал, что эти чувства славянской солидарности всегда могут быть полезными, и не прерывал своих собеседников, искренне интересуясь их идеями. Маджаров, Бобчев, Малинов и Мушанов были на редкость представительными фигурами. От них веяло подлинным русофильством, далекими откликами войны 1878 года, Шипкой, спорами великих держав, окорнавших русскую победу.

В марте 1935 года ремонт нашего дома закончился, и мы с радостью покинули "хотел Болгария". Двухэтажный дом полпредства снаружи и внутри сиял чистотой. Всюду пахло краской. Весь второй этаж занимали приемные и наши частные комнаты. Мы стали устраивать все по нашему с Федей вкусу. От старого посольства не осталось ничего. Надо было заново меблировать шесть приемных комнат и пять наших. Кроме того, надо было приобрести ковры, картины, гардины, посуду, хрусталь, серебро и т. п. Мы не хотели делать это кое-как, на скорую руку. Ведь посольство устраивается на долгие годы и не меняется с каждым новым полпредом. Еще во время нашего пребывания в Москве, перед отъездом в Софию, мы с Федей купили в антикварных магазинах прекрасную старинную мебель: маленький французский салон Людовика XVI, несколько картин и ваз. В Берлине мы купили столовую, а в берлинском торгпредстве еще четыре или пять очень хороших картин, из числа тех, что тогда продавались на валюту. Там же были куплены и ковры. Посуду и хрусталь мы заказали в Праге, мебель для кабинета полпреда была куплена в софийском магазине Гольштейна. Непременные на стенах кабинета полпреда портреты вождей были присланы из Москвы и заняли места по рангу.

Как только устройство дома было в главном закончено, мы дали большой обед для правительства и дипломатического корпуса. Повар, бай Никола, постарался, и обед вышел на славу. На мне было воздушное платье из розового тюля. Федя надевает фрак и просит меня застегнуть первую пуговицу крахмальной рубашки. Он очень красив, и я любуюсь им.

Чтобы отдать все обеды и приемы, на которые мы были приглашены, нам пришлось часто принимать. Из дипломатического корпуса мне запомнились сердечный и веселый чехословацкий посланник Прокоп Макса, с которым мы сразу подружились, французский посланник Лябуре с женой, оба высокие, холодные, застегнутые на все пуговицы. Ничего от галльской живости и приветливости. Турецкий посланник Беккер, маленький, плотный брюнет со сладкой ласковостью в глазах. В то время отношения СССР с Турцией были очень дружественны. Венгерский посланник, не помню его имени, но ясно вижу его, неизменно любезный и галантный, попытавшийся флиртовать со мной. Польский — Тарновский, я с ним часто танцевала вальс на балах, его жена, красивая и элегантная женщина, возила меня с визитами — ее муж был дуайен дипломатического корпуса. Итальянский посланник Сапуппо был дипломатом новой школы. Муссолини к этому времени прибрал к рукам дипломатическую службу, поэтому все чаще и чаще итальянские дипломаты были явно близки к фашизму. Помню также немецкого поверенного в делах принца Шаумбург-Липпе. В Болгарии в это время большим уважением и влиянием пользовался папский нунций кардинал Ронкалли — много лет спустя папа Иоанн XXIII.

Интерес к нам не понижался. Советское посольство было всегда центром внимания всей прессы. Каждый наш прием привлекал толпы зевак у подъезда, газеты во всех подробностях описывали мои туалеты: глазам не верила, как мои платья, довольно скромные, могли казаться журналистам последними "креасьон” самых элегантных парижс-ких домов. Федя подшучивал надо мной: "Теперь по крайней мере у "соседей" есть материал, чтобы заполнить твое "дело". Как Федя был добр ко мне! Как мы любили друг друга!

Как и всегда и везде, Раскольников скоро завоевал большие симпатии в болгарском обществе. Писатели, художники, артисты ценили в нем многосторонне образованного человека с литературным вкусом, писателя, драматурга, переводчика. Мы часто устраивали большие и малые приемы для болгарской интеллигенции. Мой муж не только читал в подлиннике болгарских писателей и поэтов, но даже перевел на русский язык многие стихотворения Христо Ботева, Пею Яворова, Николая Лилиева, Елизаветы Багряны и, особенно, Димчо Дебелянова. На этих приемах речь шла только о книгах, поэзии, живописи, скульптуре. Болгарская интеллигенция очень интересовалась послереволюционной русской литературой и сожалела, что доступ в нашу страну так труден. Одни мы из всего дипломатического корпуса имели связи с культурной жизнью страны, где Раскольников был аккредитован. Дипломатический корпус никогда не проявлял большого интереса к духовной жизни страны, где он находился. Иностранные дипломаты вели замкнутый образ жизни, довольствуясь обществом коллег, проводя вечера за игрой в карты. Я всегда удивлялась такому отсутствию интереса к стране, в которой живешь.

Помню один из таких литературных вечеров у нас. На сохранившейся каким-то чудом у меня фотографии я вижу многие знакомые лица: редакторов газет и журналов, журналистов, писателей, поэтов, художников. Среди них и скульпторы Лазарев и Николов. На этом вечере Елизавета Багряна читала свою поэму "Сейсмограф на съерце", а Раскольников — русский перевод ее, сделанный им самим. Я узнаю на фотографии писателя Елин-Пелина, Анну Каменеву, Дору Габе и других. Имена некоторых я уже не помню. В этой среде у нас были настоящие друзья. Правительства менялись, политика колебалась, но неизменной оставалась дружба большого круга болгарского общества.

Федя с необыкновенной быстротой овладел болгарским, я медленнее, но тоже скоро усвоила его, с болгарами всегда говорила по-болгарски.

Мы с Федей набрасывались на все доступные книги по истории Болгарии с ее богатым прошлым, где оставили свою печать три великие цивилизации античности — Греция, Рим и Византия, следы которых еще сохранились в современной Болгарии. Более близкая нашему времени болгарская литература тоже интересовала нас. Я любила болгарскую поэзию, много стихов знала наизусть. Даже теперь, после стольких лет, мне случается вдруг вспомнить и прочесть для самой себя: "Настане вечер, месяц изгрее, звезди обсипат сводът небесен, гора зашуми, вътр повее, Балканът пее хайдушка песънъ"… Меня привлекал болгарский фольклор, особенно старинные народные песни: "Тече Марица кървава, никому дума не казва, какыв е юнак загинал до китните и брегове". Я увлекалась вышивками, особенно македонскими, густо-красными, золотисто-коричневыми. Даже заказала себе платье из болгарского шелка с этими вышивками. Платье давно истлело, но вышивки еще доныне у меня.

С Федей мы много путешествовали по Болгарии на автомобиле. Красота пейзажей Балкан, Родопов, Фракийской долины была проникнута неуловимым чувством древности, как будто все народы и события, все мифы, сложившиеся здесь (Фракийская долина — страна Орфея, его таинственных мистерий), оставили знак их давно уже забытого присутствия.

Осталась в памяти радостная поездка в Копривштицу: нас пригласил Михаил Маджаров провести день в его отцовском доме. Копривштица — настоящий музей болгарской архитектуры периода болгарского Возрождения. Город расположен на высоте тысячи метров, окружен сосновыми лесами. Была середина июля, золотились поля, готовые к жатве, вдали виднелись Балканы. Мы провели длинный блаженный день в старом болгарском доме, окруженном высокой стеной. Внутри неожиданно свежий зеленый газон, прохладная струя фонтана. Гостеприимство и дружественность хозяев. Великолепный старец Маджаров, живая история Болгарии, много и интересно рассказывал нам о царствовании Фердинанда, о балканских войнах, о своей дипломатической карьере при русском дворе. Был сервирован обед из болгарских блюд, который показался нам очень вкусным. Мы посетили также дом, где родился поэт Димчо Дебелянов, Раскольников подарил музею свои переводы стихов поэта. Поздно вечером на обратном пути я тихо повторяла:

Помнишь ли, помнишь ли тихия двор,
Тихия дом в белоцветните вишни?
Луна освещала вершины гор, мы проезжали через заснувшие деревни, маленькие города, где старые болгары мирно беседовали в смиренных "ханах" за чашкой турецкого кофе или за рюмкой ракии…

Сколько событий, войн, революций, катастроф и катаклизмов прошло с тех пор! Но и сейчас, когда я пишу эти строки, слезы заволакивают мне глаза. Болгария и все, что было пережито здесь, остается в моей душе, как и незабвенный образ Раскольникова.

Наркоминдел мало интересовался странами, не играющими главной роли в мировой политике. Кроме Соединенных Штатов, Англии, Германии, Франции, в меньшей степени Италии (не считая Японии), все другие государства считались второстепенными. Полпреды этих стран жаловались на такое положение. Раскольников особенно ясно видел это в Болгарии. Несмотря на огромный интерес болгар ко всему русскому, будь то политика, экономика, литература, театр или музыка, Раскольникову редко удавалось, несмотря на все усилия, добиться, чтобы ученые, артисты, писатели приезжали в Болгарию. За все четыре года я помню только приезд композитора Прокофьева, и то потому, что он жил в то время за границей и мог ездить, куда ему вздумается. К столетней годовщине смерти Пушкина, которая отмечалась в Софии, никто из приглашенных советских пушкиноведов не получил разрешения приехать в Болгарию, несмотря на то что русский язык и культура хорошо известны болгарам. Один ученый получил разрешение приехать — это был специалист по паразитологии. Болгары рвались в СССР. Но их приглашали очень редко. Понадобился целый год хлопот, переписки, напоминаний, чтобы Москва пригласила профессора Асена Златарова, председателя Советско-болгарского общества дружбы.


1 декабря 1934 года внезапное известие: Киров убит в Ленинграде бывшим троцкистом или зиновьевцем Николаевым. Из СССР доходят слухи, что 30 или 40 тысяч коренных жителей Ленинграда изгоняются из их родного города. С убийством Кирова начинается укрепление власти Сталина.


В одно из наших путешествий по Болгарии я заразилась брюшным тифом. В нашем белом прохладном доме проболела я много недель. Конечно, в газетах ежедневно печатался бюллетень о состоянии моего здоровья. Дом был засыпан цветами, присылаемыми отовсюду. Много ночей я провела в бреду. Федя окружал меня самым нежным, самым внимательным уходом. У меня ничего не болело, но была высокая температура и страшная усталость. Мне казалось, что моя спальня полна какими-то людьми, они были всюду, садились ко мне на постель. Я умоляла: "Выгоните этих людей. Они меня смертельно утомляют". Доктор приходил каждое утро и вечер. Когда наконец он разрешил мне встать, я не могла держаться на ногах. Федя на руках вынес меня на балкон. Радость охватила меня, и я вскрикнула: "Феденька, даже если все в жизни будет потеряно, отнято, стоит жить ради кусочка синего неба". Сколько раз потом, когда все было отнято, потеряно, я вспоминала эти слова. Жить только ради кусочка синего неба показалось мне очень трудным…

III. Лето 1936 года в Москве
"Жить стало лучше, товарищи, жить стало веселей!" — кричали белые буквы на красном кумаче плаката, протянутого через весь зал пограничного вокзала в Негорелом. Под лозунгом — портрет "отца народов": желтые глаза, черная щетка усов, низкий лоб, кавказского типа лицо. На портрете оспины, конечно, отсутствуют. Но год тому назад я удостоилась быть представленной "хозяину", поэтому детали его лица были мне знакомы.

Стояло лето 1936 года. Мы с Федей ехали из Болгарии в Москву, чтобы провести там часть очередного отпуска. Поужинав в ресторане вокзала, мы отправились в свой вагон. Спускался тихий июльский вечер. На западе еще горела заря. В купе международного вагона было жарко. Но как уютно убаюкивал плавный ход поезда, какой приятно манящей казалась прохлада белых простыней на уже приготовленных постелях, как радостно было думать, что завтра мы окажемся в Москве среди родных и друзей. Мы долго стояли у открытого окна. Июльский ветерок шевелил занавески и доносил запах полей: сухой — спеющей ржи, сладкий — сохнущего сена. Я смотрела на профиль моего мужа, красивого, синеглазого, и в который раз думала, что никогда не перестану восхищаться им, никогда не перестану любить его.

Я знала, что судьба нашей страны сильно беспокоила Раскольникова все последние годы. Он до страдания возмущался беспощадной жестокостью насильственной коллективизации. Диктатура Сталина, которая усиливалась и укреплялась с каждым днем, казалась Феде опасной. Загадочное убийство Кирова, проникновение НКВД во все поры общественной и государственной жизни страны и личной жизни граждан очень его тревожили. Он возлагал надежды на намечающийся политический поворот, который обещала новая конституция. Всем хотелось верить, что страна находится накануне каких-то важных перемен.

Раскольников никогда не скрывал от меня своих тревог и опасений. Я была очень молода, принадлежала к другому, чем он, поколению (разница в возрасте 20 лет), но с самого первого дня нашего брака он стал относиться ко мне как к равной ему во всем, настоящей подруге его жизни. Такое отношение, с одной стороны, очень радовало меня, с другой — налагало серьезную ответственность быть всегда достойной его любви и внимания. Надо было привыкнуть к жизни с таким человеком, как Раскольников. Но наша любовь, его нежная внимательность, мое восхищение им и страстное желание, чтобы наша семейная жизнь удалась, вскоре преодолели все трудности, и в наших отношениях воцарилась полная гармония, ничем не нарушаемая вплоть до нашей разлуки навсегда…

От радостного возбуждения я долго не могла заснуть. Короткая летняя ночь кончалась. Уже розовело на востоке небо, а я еще не сомкнула глаз. Мне вспомнилась моя первая, без взрослых, поездка по железной дороге. Мы с сестрой Галочкой на каникулы ехали к бабушке, жившей в то время с дядей Адольфом в лесничестве где-то под Брянском, в чаще Брянских лесов. Галочка вскоре заснула, а я простояла всю ночь у открытого окна. Как и теперь, светила луна, поезд не спеша шел среди лесов. Вдруг пронзительно, до боли, ощутила я счастье жизни и молодости, ожидание впереди необыкновенной, огромной и еще более прекрасной жизни. Она лежала передо мной, эта жизнь, подобно белой широкой дороге, облитой лунным светом, уходящей в бесконечную даль, сливаясь с торжественным небом, со всем миром. Я знаю, в ту ночь судьба обещала мне многое, как обещает всякому юному существу. Чья вина, что эти обещания не всегда сбываются, не совсем сбываются, совсем не сбываются? Но в ту ночь счастье переполняло меня. Судьба не обманула меня. Я встретила большую взаимную любовь…

Теперь, после многих лет, я вижу, что господь щедро одаривал меня в жизни, но многое и отнимал…

В Москве стояло на редкость жаркое лето. Прохлада нашего дома в Софии казалась поистине райской. Ноги вязли в размягченном от жары асфальте. Длинные хвосты стояли у киосков с прохладительными напитками. Нас поселили в только что открытой гостинице ''Москва", в Охотном ряду, ныне проспект Карла Маркса. Это был один из первых московских небоскребов. Газеты писали, что по роскоши и комфорту подобной гостиницы нет нигде в мире. Вестибюль, обширные холлы, лестницы и широкие коридоры поражали обилием мрамора, малахита, яшмы и других, бесподобных по красоте, уральских камней. Но номера были ниже всякой критики. Безобразная тяжелая мебель, где ящики комодов и столов не выдвигались или не задвигались. Дверь в ванную невозможно было закрыть — слишком большая ванна занимала часть порога. К тому же в ванне не было пробки, и надо было изобретать, чем заткнуть отверстие. Плохого качества краска белой пудрой сыпалась на одеяла, ковры, портьеры. Получить чашку чая или бутылку нарзана было делом почти немыслимым. Но все эти мелочи нисколько нас не беспокоили. Мы были рады очутиться в Москве, видеться с родителями, встречаться с друзьями.

Федя ходил обедать в совнаркомовскую столовую, где встречался со многими друзьями и знакомыми, которых невозможно было увидеть в другом месте. Как-то раз он вернулся из столовой несколько озадаченным и расстроенным. Его поразила необычная сдержанность его старых товарищей. В Москве царил "заговор молчания”. В совнаркомовской столовой "шушукались” о перемещении бывшего полпреда в Лондоне Сокольникова, ставшего затем заместителем Литвинова, а потом наркомом лесной промышленности и вдруг назначенного уполномоченным этого наркомата в какую-то отдаленную область. На вопросы Феди о причинах этих странных перемещений ему коротко, с явной неохотой отвечали, что Сокольников сперва "не сработался" с Литвиновым, а потом и с Лобовым, наркомом лесной промышленности. Непонятным и угрожающим было закрытие "Общества бывших политкаторжан" и "Общества старых большевиков". Казалось, стало в порядке вещей, что люди, считавшиеся друзьями, не говорили откровенно о вопросах, их интересующих, если эти вопросы касались политики. Все притворялись, что это не имеет большого значения, но Федя замечал тревогу в глазах старых соратников. Нет, решительно, в Москве летом 1936 года было тревожно. Некоторые признаки вызывали смутное предчувствие, что за стенами Кремля готовится что-то из ряда вон выходящее.

На первый взгляд Москва показалась нам изменившейся к лучшему. Радовало отсутствие продовольственных карточек и возмутительных торгсинов. Материально жить стало легче.

В нашем номере постоянно толпился народ: приходили родные, друзья, знакомые. Каждый день бывал "Боречка Малочка", как звал мой муж Бориса Федоровича Малкина. Он был в то время директором ИЗОГИЗа — наш большой друг, человек разносторонней культуры, тонких чувств и нежной души. Б.Ф. Малкин был старым членом партии, однако при каждой чистке его исключали, потому что он материально помогал своему старому и больному отцу — бывшему торговцу в Пензе. Раскольников в этих случаях активно вмешивался — ездил в ЦК партии, писал в ЦКК, и дело кончалось тем, что Борису Федоровичу возвращали партийный билет. Федя и он часто говорили и спорили о советской литературе. Приятель Маяковского, Малкин интересно рассказывал о русском футуризме, о поэтах первых лет Октября. Однажды он пришел к нам рано, никого еще не было. Немного смущаясь, он спросил: "Феденька, скажите, правда ли, что пишут в газетах, будто нигде в мире нет такой великолепной гостиницы, как "Москва"?" Федя улыбнулся и похлопал "Малочку" по плечу.

Помню Александра Яковлевича Аросева. Он приходил веселый, весь какой-то "бельфамистый", наполненный огромной жизненной силой, и с ним разговоры велись без всяких оговорок и недомолвок. Он жаловался, что к нему на "верхах" плохо относятся. Его даже упрекают в "моральном разложении", упрек очень серьезный по тогдашним временам. Он долгие годы был полпредом в Праге, не считал нужным скрывать свое восхищение Парижем. Долголетняя дружба связывала его с В.М. Молотовым, но она не спасла Аросева от гибели в годы "культа личности”. Александр Яковлевич только что вернулся окончательно из Праги. Ему на первых порах дали пост председателя Правления ВОКСа, но вскоре он был снят, и его поглотила бездна. До этого мы были у него в гостинице. Он приехал из Праги с молодой женой-чешкой и маленьким ребенком. "Троцкистка" — шептались в Москве. Бедный Аросев уже хорошо отдавал себе отчет в опасности своего положения. Он еще шутил и старался казаться беззаботным, но тревога явственно сквозила в его глазах.

Часто появлялся у нас Борис Пильняк. В то лето Борис с Кирой уже жили в Переделкине, в своей новой большой даче. У них родился сын, названный Борисом. В Переделкине в этот год был разгар строительства. Писатели, которым посчастливилось получить дачи в этом поселке, с большим интересом и увлечением занимались благоустройством своих домов, делясь опытом с друзьями. Вера Инбер ходила по Переделкину в пестрой пижаме в поисках рабочих, которые могли бы сделать скандинавский камин в ее столовой. Кто-то предлагал переименовать Переделкино в "Перестройкино”, намекая на необходимость "перестроиться”, к чему неустанно призывала писателей критика.

В.Г. Лидин и Л.М. Леонов поселились рядом. В каждый наш приезд в Москву мы неизменно посещали и Лидина, и Леонова и провели немало приятных и интересных часов у них. Мария Александровна и Татьяна Михайловна были очень милые и гостеприимные хозяйки. Много лет спустя, после всех катастроф и войны, мы с Музой, дочерью Раскольникова, и моим вторым мужем, профессором Страсбургского университета, приехали в Москву. Милые Владимир Германович и Мария Александровна Лидины с их дочерью Аленушкой тепло и задушевно приняли нас. Владимир Германович потом писал мне и присылал свои новые книги. Л.М. Леонов принял нас, когда нас привела к ним на дачу Тамара Владимировна Иванова. В один из приездов в Москву мы с Федей познакомились, кажется, именно у Леонова, с известным знатоком русской литературы, по происхождению русским князем, Святополком-Мирским. Он только что приехал в Москву, вывезенный из Англии Сокольниковым. В тогдашних московских условиях он производил впечатление заброшенности и какой-то неприкаянности. Чувствовалось, что он был не в своей тарелке. Его статей не печатали, и он, вероятно, жил "на хлебах" у некоторых писателей. Так, Анна Абрамовна Берзин, жена Бруно Ясенского, немилосердно подшучивая над его княжеским титулом и дефектами зубов, поддерживала его и помогала.

Федя пригласил его пообедать с нами. Он принял приглашение. Большой знаток эмигрантской литературы, он, видимо, опасался говорить о ней и, кроме нескольких не очень лестных отзывов об эмигрантских писателях, ничего не сказал. Он ходил по Москве, всюду натыкаясь на острые углы советского быта.

— Зря Сокольников вывез его из Англии, пропадет он здесь, — сказал мне Федя.

Но вернемся к лету 1936 года. С Пильняком мы зашли на дачу к Всеволоду Вячеславовичу Иванову, с которым Раскольникова связывала большая дружба. У него мы застали Арагона и Эльзу Триоле. Тамара Владимировна, жена В.В. Иванова, одна из самых красивых по-славянски женщин, которых я когда-либо встречала, очень приветливо, как всегда, встретила нас. Выпив пиалу неизменного зеленого чаю, мы ушли. Ничто не предвещало, что эта встреча Раскольникова и В.В. Иванова будет последней.

Мы провели длинный и интересный день у Пильняков, где и заночевали. На следующее утро на своей маленькой американской машине Пильняк отвез нас в Зубалово, куда мы были приглашены Григорием Федоровичем Гринько, народным комиссаром финансов СССР. Он принимал нас со свойственным ему радушием, русско-украинским. Его дочь Ирина, молодая девушка с карими глазами на милом круглом личике, хозяйничала за столом. Трогательны были взаимная любовь и нежность отца и дочери. Но сколько горя должна была перенести в таком близком уже будущем бедная Ирина…

Там же, в Зубалове, находилась дача Якова Сауловича Агранова. В ГПУ, затем в НКВД ему был подчинен отдел, занимающийся надзором за интеллигенцией. Все это прекрасно знали. И на всех писательских вечеринках неизменно присутствовал Агранов, "Янечка", как звали его писатели. Он появлялся всюду, где собирались компании, а некоторых приглашал к себе в гости. Теперь трудно разобраться, кто дружил с ним искренне, а кто считал, что если "Янечка" присутствует, то в случае возможного доноса можно сослаться на него. Теперь только диву даешься, как многие тогда еще ничего не понимали. Как это ни странно, нам издали было видней и понятней, чем некоторым людям, находившимся в гуще событий.

К этому времени институт "сексотов” — тайных осведомителей — был уже широко развит и проникал во все поры государственного аппарата, общественной жизни, партийных и комсомольских организаций, домовых комитетов и т. п. Все чувствовали себя под неусыпным надзором невидимых, но бдительных "сексотов". Даже люди, облеченные, казалось бы, полным доверием "отца народов", находились под наблюдением. По этому случаю известный бард революции Демьян Бедный рассказал Раскольникову в моем присутствии следующую историю.

Одно время Сталин приблизил к себе Демьяна Бедного, и тот сразу стал всюду в большой чести. В то же время в круг близких друзей Демьяна затесался некий субъект, красный профессор по фамилии Презент. Эта личность была приставлена для слежки за Демьяном. Презент вел дневник, где записывал все разговоры с Бедным, беспощадно их перевирая. Однажды Сталин пригласил Демьяна Бедного к себе обедать. "Он знает, что я не могу терпеть, когда разрезают книгу пальцем, — говорил Демьян Раскольникову. — Так, представьте себе, Сталин взял какую-то новую книгу и нарочно, чтобы подразнить меня, стал разрезать ее пальцем. Я прошу его не делать этого, а он только смеется и продолжает нарочно разрезать страницы”.

Возвратясь из Кремля, Демьян рассказывал, какую чудесную землянику подавали у Сталина на десерт. Презент записал: "Демьян Бедный возмущался, что Сталин жрет землянику, когда вся страна голодает". Дневник был доставлен "куда следует", и с этого началась опала Демьяна.


Мать Феди и брат Александр Федорович приехали из Ленинграда, чтобы повидаться с нами. Мы много времени проводили с ними и с моими родителями. Наше пребывание в Москве подходило к концу. И мы, еще не отдавая себе полного отчета, радовались этому. Что-то в атмосфере Москвы казалось все более и более удушающим, даже угрожающим. Вскоре неожиданный инцидент открыл нам глаза.

Уже давно Владимир Дмитриевич Бонч-Бруевич, страстный собиратель архивов (в то время он был директором Литературного музея), уговаривал Раскольникова сдать на хранение в этот музей его чрезвычайно богатый историко-политический и литературный архив. У Раскольникова были большие, не только партийные и военные, связи, неизбежные в силу той роли, которую он играл в Октябрьской революции и гражданской войне; не только дружеские дипломатические отношения с эмиром Афганистана Амануллой-Ханом, которому он спас жизнь, но и богатейшая переписка, как дружеская, так и деловая, почти со всеми советскими писателями. Ведь он долгие годы был ответственным редактором журнала "Красная новь". Кроме того, его работа в Главреперткоме и в Главискусстве позволила завязать дружеские связи не только с легендарными постановщиками тех лет, такими, как Станиславский, Немирович-Данченко, Мейерхольд, Таиров, но и со многими другими режиссерами и артистами. Естественно, что в его архиве были чрезвычайно интересные вещи. И Владимир Дмитриевич никогда не упускал случая напомнить Феде, что его долг — держать свой архив в целости и сохранности, что не всегда возможно в условиях частной квартиры. Поэтому Раскольников решил передать свой архив на сохранение в Литературный музей. В один из последних дней перед нашим отъездом Федя отправился на квартиру моей сестры, где хранился его огромный желтый сундук, битком набитый драгоценными документами. Он хотел привести в порядок свои бумаги, прежде чем сдать их в музей, и обещал скоро вернуться. В нашем номере собрались несколько друзей. Кроме Фединых, были и мои — Марианна Унксова, она была замужем за Д.М. Шепиловым, тогда секретарем Новосибирского обкома, был также мой школьный друг Оскар Гильчер.

Часы пробили шесть, а Феди все еще не было. Многие гости ушли. Наконец в девятом часу появляется Федя. Я сразу поняла, что с ним произошло из ряда вон выходящее. Кажется, никто ничего не заметил. Как только все гости ушли, Федя сказал:

— Вообрази себе, Муза, я был арестован сегодня!

— Как арестован? Где?

И Федя рассказал мне следующую историю. У моей сестры была комната в маленьком одноэтажном доме с печным отоплением. Печка, обогревающая две смежные комнаты, выходит в общий коридор, чтобы жильцы могли топить, не беспокоя друг друга. Раскольников, приводя в порядок свой архив, сжигал в печке все ненужные бумаги, не имеющие никакого интереса, вроде старых пропусков в Кремль, пригласительных билетов и т. п. Вдруг, не постучав, в комнату врывается молодой парень и, хватая из рук моего мужа приготовленные к сожжению бумаги, грубо спрашивает:

— Вы что здесь жжете, гражданин?

— А вам какое дело? Кто вы такой?

— Я из уголовного розыска, — и агент показал удостоверение. — А вы кто будете?

Раскольников протянул дипломатический паспорт. Высокое положение гражданина, жгущего бумаги, удивило и озадачило парня. Раскольников объяснил, что он жег, и спросил, каким образом в уголовном розыске стало известно о таком "преступлении".

— Да нам позвонили из одного учреждения.

— Из Наркомвнудела?

Парень кивнул утвердительно.

— Кто-то им донес, что неизвестный гражданин сжигает какие-то бумаги. Нам приказали проверить, в чем дело. Вы, гражданин, подождите здесь вот с этим малым, а я пойду позвоню.

"Малый" — мужичок в ватнике, несмотря на жару, — оказался дворником, и Раскольников понял, что он находится под арестом. Через некоторое время агент уголовного розыска вернулся.

— Можете быть свободны, — покровительственно сказал он Раскольникову.

Это происшествие взволновало Раскольникова. Оно с наглядностью показало ему, под каким строгим надзором находятся все советские граждане. Агенты НКВД, "сексоты”, проникают даже в такие маленькие коммунальные ячейки, населенные преимущественно рабочими, какой был дом, где жила Галя.

Этот инцидент приобрел особенно зловещий характер в связи со всеми другими такого же рода случаями, о которых шептались в Москве.

Свидетелем одного из них Раскольников оказался совершенно случайно. За несколько дней перед этим ему пришлось зайти в НКВД по какому-то делу. В коридоре этого учреждения он встречает своего знакомого, старого большевика, председателя "Общества бывших политкаторжан” Галкина. Раскольников громко поздоровался с ним, но тут же был грубо одернут чекистами, сопровождавшими Галкина. Тут только Раскольников заметил, что Галкина вели вооруженные чекисты.

— Я арестован, Федор Федорович, — грустно сказал Галкин.

В ту ночь мы почти не спали, перебирая все намеки и недомолвки, все слухи о таинственных перемещениях, арестах. Нам стала понятна удушающая атмосфера Москвы. Два последних дня были особенно тяжелыми. Впервые мы рвались поскорее уехать.

На следующий день мы провожали Антонину Васильевну и Шурика с женой. Они возвращались к себе в Ленинград. Светлые, наполненные слезами глаза матери с любовью и нежностью не отрывались от Феди. Разлука предполагалась недолгой. Федя обещал, что мы приедем к Новому году. Александр Федорович ласково подшучивал над волнением матери. В тот солнечный июльский день на перроне Октябрьского вокзала никто из нас не предчувствовал катастрофу, которая обрушивалась на нашу страну, на нашу семью и не пощадила никого. До сих пор мне хочется верить, что поезд унес от нас мамочку и Шурика с Таечкой куда-то далеко, где они еще живут и где ничего страшного не случилось.

За несколько дней до нашего отъезда Михаил Кольцов пригласил нас к себе, в новую квартиру в Доме правительства. Квартира была обставлена заграничной мебелью, легкой и удобной. Михаил Кольцов собирался уезжать в Испанию в качестве корреспондента "Правды”. На самом же деле его полномочия были гораздо более широкими. Лиза, жена Кольцова, угощала нас прохладительными напитками явно не советского происхождения. Кроме нас с Федей, у Кольцова были молодая пухлая блондинка, его секретарша-немка и Мехлис, высокий сутулый и хмурый человек, в то время редактор "Правды". Это была новая звезда на советском партийном небосклоне. Скорее метеор, так как его блистательная карьера, вершиной которой был очень высокий пост военного стратега, кончилась плачевно.

Наконец настал день отъезда. Поезд уходил в пять часов вечера. С двух часов наш номер был наполнен родными и друзьями. Мы прощались ненадолго. Направо и налево нас приглашали встречать новый, 1937 год. Мне было грустно расставаться с папой, мамочкой и Галочкой. За несколько минут до прибытия машины, которая отвозила нас на вокзал, появился Борис Пильняк. Взглянув на него, я ужаснулась. На нем буквально лица не было. Я все время хотела отвести его в сторону, подойти к нему, спросить, что случилось, но всякий раз, как в дурном сне, кто-нибудь подходил, отвлекал, комната была полна, некуда было уединиться. Пильняк, без сомнения, что-то узнал, и нечто ужасное. Но машина была подана, мы быстро простились (навсегда с большинством друзей, провожавших нас) и с моими родителями уехали на вокзал. Что узнал Борис Пильняк, осталось для нас тайной.

Только три недели прошло с той ночи, когда, радостные мы ехали в Москву. Мы возвращались оттуда, полные смутных и тревожных предчувствий. Спать не хотелось. На рассвете поезд остановился в Минске. Мы вышли из вагона. Розовая утренняя заря во все небо, золотой край восходящего солнца, пение птиц — такой Раскольников видел свою Родину в последний раз…

В Столбцах (польская пограничная станция) мы с явным чувством облегчения, взявшись за руки, побежали в ресторан. Не было сказано ни слова, но в глазах друг друга мы видели радость. Гнет, давивший нас почти физически в последние дни в Москве, вдруг исчез. Мы пили кофе, весело беседуя о предстоящей поездке в Париж и особенно в мою любимую Италию. На этот раз мы не остановились в Берлине и продолжали путь в Париж. Там как всегда мы жили в полпредстве на Рю де Гренель. Полпред Потемкин был в отпуске, и мы не видели никого из знакомых. Впрочем, мы оставались в Париже только четыре или пять дней. На какой-то выставке мы встретили Александра Яковлевича Таирова. С ним и Алисой Георгиевной Коонен мы были друзьями. Приезжая в Москву, мы неизменно бывали у них и видели все спектакли Камерного театра. Последняя постановка, которую мы смотрели, была "Египетские ночи" по Шекспиру и Пушкину. Еще и сейчас я вижу Алису Георгиевну и слышу ее голос: "Мне снилось, жил Антоний Император…" Это был момент, когда театральная цензура несколько ослабела, и москвичи увидели "Египетские ночи" и "Даму с камелиями" Мейерхольда, настоящий праздник красоты и изящества после бездарных и скучных пьес "идеологически выдержанных". Правда, этот либерализм очень скоро уступил место жесткому "зажиму", приведшему к концу театров Таирова и Мейерхольда и к трагической судьбе их вдохновителей.

В наш предыдущий приезд в Москву мы были приглашены на обед к Мейерхольдам. Они только что вернулись из Парижа. Зинаида Николаевна, оживленно блестя "сплошь" черными глазами, показала мне бархат, купленный в Париже для "Маргариты Готье". "Этот черный бархат мне так понравился, что я купила и для себя", — смеялась Зинаида Николаевна. Она казалась очень счастливой — в расцвете своей красоты и радости наконец сыграть роль настоящей женщины, влюбленной и несчастной. В овальной столовой за элегантно сервированным столом велась оживленная беседа. Не помню точно, кто кроме нас был на этом обеде, но осталось воспоминание о непринужденном веселье присутствующих. Мейерхольд казался довольным и рассказывал о своей трактовке пьесы Дюма, которую он хотел показать без своих обычных "выдумок". В Москве говорили, что Мейерхольду особенно хотелось показать красоту и шарм Зинаиды Райх. Казалось, ничто не грозило этим спокойным собеседникам, с интересом и вдохновением обсуждающим свои идеи и намерения. Никто не подозревал, что близко отсюда, в недрах Лубянки, уже вставала тень, тень ужаса, муки и смерти…

С Александром Яковлевичем Таировым мы долго сидели в кафе на Елисейских полях. Он с видимым удовольствием смотрел на пеструю толпу и явно наслаждался тем чувством настоящей свободы, которой, как воздухом, дышали в те годы в Париже.

Вскоре мы покинули Париж и уехали в Венецию. Как всегда, Италия наполнила мое сердце радостью, совсем особенной, которую чувствуешь только там. Мы приехали в Венецию рано утром и увидели ее всю облитую золотом восходящего солнца. Снова были длинные дни, полные очарования ее дворцов, музеев, церквей, площадей. Сумерки на пьяцца Сан-Марко в кафе Флориана или Квадри. Но время от времени легкий укол беспокойства при мысли о Москве свидетельствовал, что что-то в нас было задето сильнее, чем нам казалось.

Настал роковой день. Против нашего обыкновения, утром мы не пошли на пляж (мы жили на Лидо), но сразу отправились в Венецию. Около полудня мы сидели у Флориана. Федя просматривал несколько французских и итальянских газет, а я рассеянно следила за толпой веселых туристов, слушая шелест голубиных крыльев. Вдруг Федя протягивает мне газету: французская газета объявляла о начавшемся в Москве процессе Зиновьева, Каменева и еще 14 видных большевиков. Они обвинялись в убийстве Кирова, подготовке убийства Сталина, в измене родине и т. п. Все подсудимые сознавались в невероятных преступлениях. Раскольников купил еще несколько газет, на всех языках, но и в них мы нашли те же известия. Сомнений не было, в Москве открылся "процесс ведьм". Тут же, на площади Святого Марка, Раскольников заявил мне: "Муза, ни одному слову обвинения я не верю. Все это наглая ложь, нужная Сталину для его личных целей. Я никогда не поверю, что подсудимые совершили то, в чем их обвиняют и в чем они сознаются…"

В одно мгновение зловещая тень затмила светлый облик Венеции, и на долгие годы тяжкий гнет her на наши сердца.

Каждый день мы с нетерпением ждали газет. Диким бредом казалось все, что говорилось на процессе. Мы решили поехать в Рим, чтобы там в полпредстве узнать, может быть, что-либо более точное, чем то, о чем писали газеты здесь.

В Риме в это время полпредом был Борис Ефимович Штейн. Он был из литвиновской когорты дипломатов. За последние годы Литвинов, пользуясь доверием Сталина, обновил состав Наркоминдела своими дипломатами. Это были люди умные и дельные, но не имевшие политического влияния. Послов типа Антонова-Овсеенко, Раскольникова, Аросева или Сокольникова становилось все меньше. Борис Ефимович принял нас очень дружески, свозил на свою дачу в Санта-Маргерита, где мы провели приятный день в его семье. Советник полпредства Гельфанд, которого мы знали по нашим наездам в Рим раньше, тоже был там. Но и Штейн, и Гельфанд явно избегали говорить о московском процессе и довольствовались пересказом статей "Правды" и "Известий". Раскольников не настаивал. Однажды в воскресенье на пляже в Кастель Фузано, куда нас привез Штейн, мы услышали веселый возглас: "Бонджорно мио каро Амбашаторе!" Молодой, красивый итальянец в трусиках приветствовал Штейна. Это был граф Чиано, министр иностранных дел, зять Муссолини. Он провел с нами полчаса, веселый, уверенный в себе и в незыблемости мира. На этом же пляже, читая итальянскую газету, сообщавшую о многочисленных арестах в Москве, в списке арестованных Раскольников увидел свою собственную фамилию. В то время Москва еще опровергала известия о массовых арестах, но вскоре замолчала, и постепенно лица, названные в иностранной прессе, подвергались аресту, суду или исчезали бесследно.

Гробовое молчание в полпредстве в Риме было гнетущим. Мы решили уехать. Но куда? Вернуться в Софию раньше срока из отпуска показалось бы странным. Ведь надо было делать вид, что ничего особенного не случилось. И мы уехали в Неаполь. В отеле "Санта Лючия" мы провели три дня. Из Неаполя мы уехали на Сицилию. Посетили Палермо, Агриент, Сиракузы и провели несколько дней в Таормине. Это было странное путешествие. Древние руины храмов Агриента и Селинунта, театр Сиракуз, прелестная Таормина у подножия Этны, пейзаж "великой Греции" виделись нам в каком-то нереальном освещении. В Палермо мы сели на итальянский пароход и отплыли в Истанбул. На пароходе Федя читал новый роман Чарльза Моргана "Спаркенброк" и переводил мне некоторые главы. Стояла прекрасная погода. Путешествие по "морю богов" могло бы быть совсем иным несколькими неделями раньше. Мы провели день на Родосе, день в Афинах. Полпред Кобецкий приехал за нами в Пирей, и мы завтракали у него. У Кобецкого был явно подавленный вид. На вопрос Феди, что пишут советские газеты, он отделался общими фразами. Конечно, о казни Зиновьева, Каменева и других не было сказано ни слова, хотя все думали только об этом. Через несколько дней Восточный экспресс уносил нас в Софию…

Мы с радостью вошли в белый посольский дом в Софии, с какой-то невероятной надеждой, что здесь ничто не изменилось. Но уже на пороге нас ждал неприятный сюрприз: корреспондент ТАСС Григоренко не вернулся из Москвы. Его перепуганная жена собиралась уезжать на днях.

С каждым днем понемногу, но неотвратимо, безудержно мы отрывались от прежней жизни и летели в какую-то ужасную пропасть. Каждый день Федя с кипой газет входил в мой маленький салон. Он молча указывал пальцем на заголовки газет, где имена героев революции печатались с эпитетами: "бешеные псы", "похотливые гады", "троцкистские шпионы и предатели” и прочее. Также молча мы обменивались взглядами. Мы поняли, что надо быть осторожными, что мы теперь находимся под особым наблюдением "недремлющего ока" Яковлева, скромного секретаря консульства, негласного представителя НКВД. Я уже застала одну из уборщиц, жену курьера охраны, прильнувшей ухом к двери маленького салона. С тех пор мы никогда больше не вели откровенных разговоров о том, что происходит в СССР, в стенах полпредства. Мы знали, что у них есть уши. Когда становилось невыносимо молчать и красноречивых взглядов было недостаточно, мы уезжали за город, на широкую, обсаженную деревьями дорогу ко дворцу во Вране, там никогда никого не встречалось. Оставив автомобиль и шофера, мы долго гуляли и говорили, говорили. Теперь мне странно читать некоторые мемуары тех лет, где авторы утверждают, что не понимали, почему и зачем эти кровавые ужасы и кто в них повинен, или верили всему, что писалось в советских газетах. Раскольников знал и понимал с самого начала, что Сталин намерен уничтожить всех старых большевиков, и раз начавшийся террор катится, как снежный ком…

М.В. Буравцев, со дня на день откладывавший свой отъезд в отпуск, обязательно в СССР, наконец уехал. Скоро до нас дошли слухи, что он в чем-то обвинялся и бегал в Москве по разным учреждениям, собирая бумажки, доказывающие его невиновность. Немного позже мы узнали, что его жена Евгения Донатовна арестована. Она была польского происхождения.

Внутри полпредства устанавливалась тяжелая атмосфера страха и подозрительности. В советских газетах ежедневно открыто призывали всех граждан "разоблачать врагов народа", пробравшихся на ответственные посты в партии и государстве. "Если вокруг себя вы не видите шпионов и вредителей, то это не потому, что их нет, а потому, что вы недостаточно бдительны". Каждый знал, что, если он вовремя не "разоблачит" соседа, сосед "разоблачит" его. Ловлей врагов занимались кустарным способом все. В полпредстве собрания партячейки походили на охоту с лассо. Каждый старался накинуть на шею товарища петлю потуже. Вспомнили, что два года тому назад на политкружке один из сотрудников брякнул что-то о старом лозунге Бухарина "Обогащайтесь!", обращенном к крестьянству. От этого лозунга сам Бухарин давно отрекся. Но бедного X. без конца допрашивали, порицали, выносили выговоры. Напрасно он утверждал, что его не поняли, что у него и в уме не было вытаскивать из забвения этот лозунг, его даже не слушали, а продолжали твердить абсурдные обвинения. Никому не верили на слово, ведь великий вождь сказал: "Верят на слово только дураки". Придирались ко всякой мелочи, абсолютно ничтожной, не имеющей никакого значения. Но эта мелочь в руках интригана могла бросить в тюрьму и разрушить жизнь несчастного. Шофера Раскольникова, хорошего и умного парня, консул Ткачев, гнусное ничтожество, распустившееся пышным цветом в этой отравленной атмосфере (его поддерживал Яковлев), обвинял в какой-то настоящей глупости, но сумел представить это почти как акт вредительства. Напрасно Раскольников защищал своего шофера, тот был отозван.

Раскольников, кроме "Правды" и "Известий", выписывал несколько периферийных газет. В районных масштабах тоже занимались истреблением "врагов народа". Каждый знал, что, хотя в газетах поминают большей частью известные имена, однако и людей ничем не заметных хватали, объявляли японскими и немецкими шпионами или вредителями и бросали в тюрьмы. То, что мы читали в провинциальных газетах, не поддается описанию. Это был настоящий бред сумасшедшего! В маленьком глухом городе какая-то учительница сознавалась, что по наущению фашистских шпионов должна была отравить детей доверенного ей класса, всыпав яду в питьевую воду. Зачем понадобилось фашистам отравлять детей, осталось неизвестным. Но даже задать такой вопрос, вполне понятный, было бы опасно. Или бдительные комсомольцы разоблачали в Туле японского шпиона, готовившего взрыв самоварной фабрики, и т. п.

А письма жен, родителей, детей, горько кающихся в своей слепоте, благодарящих "наши родные органы", вовремя разоблачившие "гнусных гадов, продавшихся фашистскому охвостью", и умолявших тех же доблестных чекистов по заслугам наказать "эту гнусь", то есть их мужей, отцов, детей. Теперь, когда я пишу об этом, мне верится с трудом, что такая подлость и низость могла существовать. Подлость и низость, конечно, не этих обезумевших от страха людей, вынужденных публично отрекаться от своих близких, чтобы попытаться спасти этим других близких, но подлость и низость власти тирана, насадившего это в стране.

В октябре Раскольников получил с диппочтой письмо от Н.Н. Крестинского, заместителя Литвинова, в котором он предлагал Раскольникову пост полпреда в Мексике. О согласии надо было телеграфировать шифром без названия страны. Раскольникову это показалось странным: с Мексикой несколько лет дипломатические отношения были прерваны и не было никаких признаков их возобновления, тем более назначения туда полпреда. Пораздумав, Раскольников ответил, что от Мексики он отказывается. Позже Федя думал, что это был предлог заманить его в Москву.

В декабре я узнала, что жду ребенка. Наша радость омрачалась вестями из Москвы, все более и более тревожными.

Начало 1937 года ознаменовалось открытием в Москве второго процесса. Во главе группы обвиняемых — партийные и государственные деятели Ю. Пятаков и К. Радек. Подсудимые обвинялись в убийстве Кирова, в подготовке убийства Сталина, в организации вредительских акций в СССР по наущению Троцкого (для этого Пятаков якобы встречался с Троцким), в шпионаже в пользу иностранных разведок и т. п. Все подсудимые признавались во всех преступлениях.

Пятаков обвинялся в том, что в декабре 1935 года он летал в Осло на свидание с Троцким для получения "вредительских и шпионских директив". Мы с Федей сразу же вспомнили, что вечером 12 декабря 1935 года мы уезжали из Москвы в Берлин. На вокзале нас провожал посланник Болгарии в Москве Михалчев. Издали мы увидели на перроне Пятакова, которого провожали несколько человек. Пятаков приветствовал нас, махая рукой. 13-го мы переехали границу. В этот же день мы видели Пятакова в вагоне-ресторане. 14 декабря утром наш поезд прибыл в Берлин. Пятаков сошел на Силезском вокзале, мы по обыкновению на Фридрихштрассе, ближайшей к Унтер-ден-Линден, где находилось полпредство. Там мы всегда останавливались. По обычаю и на этот раз полпред в Германии Я. 3. Суриц пригласил нас на обед. Яков Захарович, которого Федя знал еще по Афганистану, был очень осторожным и тактичным человеком. "Лукавый царедворец", — шутил Раскольников.

Привожу "Записки" Ф.Ф. Раскольникова:

Большой педант, он (Суриц) строго соблюдал протокол. Поэтому за обеденным столом в тот памятный день 14 декабря 1935 года все гости были рассажены по чинам. Справа от Сурица сидела жена В.М. Молотова Полина Семеновна Жемчужина, а слева моя жена. Против хозяина восседала его жена Елизавета Николаевна, справа от нее Пятаков, как заместитель наркома тяжелой промышленности, а слева я. П.С. Жемчужина рассказывала о посещении германских парфюмерных фабрик. Она не была в восторге: восхищаться капиталистической промышленностью не полагалось. Единственно, что ей понравилось, — это целлофан. Потом зашел разговор о командировке Пятакова. "А вы, Юрочка (Суриц любил ласковые уменьшительные: "Бухарчик" для Бухарина, "Карлуша" для Радека), долго пробудете в Берлине?" — участливо спросил его Суриц. "Несколько дней, — ответил Пятаков, — вот раздам заказы и поеду в Париж".

Таким образом, 12, 13 и 14 декабря, когда Пятакову по обвинительному акту полагалось летать на аэроплане в Осло для свидания с Троцким, он на самом деле смирно ехал из Москвы в Берлин и обедал на квартире полпреда в обществе Жемчужиной и моем. Почему же молчали Жемчужина и Суриц? По той же самой причине, по которой молчал и я. Если бы у кого-нибудь была хоть тень сомнения, что Сталина обманывают, водят за нос, то ему давно открыли бы глаза и фактами доказали бы вздорность обвинений Вышинского. Но все знают, что дело не в Вышинском, а в Сталине. Он — автор чудовищных обвинений, он знает, что все обвинения и самооговоры подсудимых — сплошная ложь. Начиная с покойного Владимира Ильича, все знают, что ему не хватает элементарной честности. Наивный смельчак, который подумал бы, что Сталина "обманывают", и решился бы "открыть ему глаза" на несообразность какого-нибудь факта обвинения, поплатился бы за это своей головой.

Вышинский с торжеством триумфатора предъявлял суду справку полпредства в Осло, что воздушное сообщение в Норвегии производится круглый год. Но человеку, знакомому с заграничными условиями, без всяких справок известно, что воздушное сообщение во всей Европе совершается круглый год. Вышинскому нужно было бы представить другую справку, что такого-то числа, на таком-то аэродроме снизился аэроплан с пассажиром имярек. Полномочному Представителю нетрудно достать такую справку: ведь все перелеты регистрируются на аэродроме. Но Полномочное Представительство в Норвегии не могло добыть такой справки о Пятакове по той простой причине, что он туда не летал.

Суд не затруднял себя такими мелочами. Бывали "улики" еще более фантастические. Мы нашли в обвинительном акте одного из подсудимых, кажется, того же процесса как "улику" найденную у него визитную карточку какого-то иностранного дипломата с "таинственными" буквами Р.Р.С. Эти буквы служили доказательством явно условных знаков, шифра преступника. Мы так и ахнули! Такие визитные карточки с теми же и другими буквами десятками валялись в наших ящиках. Всякому, даже малоопытному, дипломату известно, что Р.Р.С. есть общепринятое в дипломатических кругах сокращение французского pour prendre conge, когда посылают визитную карточку вместо прощального визита. Буквы P.F. на визитной карточке — поздравление, а Р.С. — соболезнование и т. п. Представлять это как загадочный и несомненно преступный шифр — значит презирать и суд, и подсудимых, и весь мир.

Пятаков сознавался во всем, как и все подсудимые. Кошмар все разрастался. Поздней ночью я просыпалась. Феди не было рядом. Надев халат, я шла в красный салон, где Федя, подперев руками голову, слушал по радио стенограммы заседаний суда, передаваемые для провинциальных газет. Он слушал жуткие слова, слагавшиеся в чудовищные фразы. До сих пор в моих ушах звучит голос диктора, медленно повторяющего: "Радек — Роман, Анна, Дмитрий, Елена, Константин — Радек". С тошнотой отвращения мы слушали этот ужас. А утром надо было делать беззаботное лицо, как ни в чем не бывало присутствовать на приемах, где, к счастью, тактичные и воспитанные люди тоже делали вид, что в нашей стране ничего не происходит.

Отсутствие первого секретаря (со дня отъезда Михаила Васильевича прошло более года) делало невозможным для Раскольникова отлучиться из Софии даже на несколько дней. Мы могли лишь на день-два уезжать в Чамкорию.

Жена Яковлева (негласного представителя НКВД), высокая худая брюнетка с какими-то "колючими" глазами, никогда не вызывала во мне симпатии. Я старалась быть с ней не менее приветливой, чем с другими дамами полпредства, как меня обязывало мое положение. В эту зиму 1936/37 года она делала явные усилия, чтобы приблизиться ко мне, что ей не удавалось. Однажды она позвонила мне и пожаловалась, что больна. Мне, конечно, полагалось ее навестить, что и я сделала, предчувствуя, однако, какой-то подвох. Так оно и вышло. После первых фраз о здоровье Яковлева стала плакать и говорить, что ужасно страдает из-за событий в СССР. "Подумайте, Муза Васильевна, ведь арестовывают героев революции, сажают их в тюрьму! Расстреливают старых большевиков!" Я не стала слушать ее дальше, поняв грубую провокацию, и сухо заметила, что "в Москве знают, что делают, и партия всегда права". Она надеялась, что я попадусь на удочку и наивно разболтаюсь, выдавая истинные мнения моего мужа о происходящем в СССР. Разумеется, эта комедия была подстроена ее мужем. Такая попытка свидетельствовала о многом. Резидент НКВД мог помышлять о том, чтобы спровоцировать полпреда, видного большевика, только тогда, когда у него была какая-то уверенность, что такая провокация не обернется против него. То есть, что в тайниках Лубянки клевета на человека, до сих пор пользовавшегося доверием партии, стала возможной. Несколько месяцев спустя тот же Яковлев публично заявил: "Все полпреды оказались шпионами". Однажды, войдя в зал, Раскольников застал Яковлева, прильнувшего к замочной скважине его кабинета. Яковлев все-таки смутился и пробормотал что-то несуразное. За подобным занятием мы несколько раз заставали уборщиц — жен курьеров охраны, заменивших горничных, взятых извне.

Вся внутренняя охрана полпредства и наем обслуживающего персонала были исключительно в руках резидентов НКВД. Они нанимали портье, горничных, садовников, кухарок и прочих. Обыкновенно на эти должности НКВД брал или местных коммунистов, или сочувствующих. Если таковых не находилось, то нанимались обыкновенные смертные, которые рассматривались как потенциальные шпионы, и за ними зорко следили. Несмотря на это, резиденты НКВД в то время развели жуткую шпиономанию и поспешили в эти годы сталинского террора заменить всех служащих из местного населения советскими гражданами, находящимися под рукой. Так, жены курьеров охраны, совершенно непривычные к такому ремеслу, стали горничными, но под названием "уборщицы", которое казалось менее "унизительным". Все же взятые на месте — безжалостно изгонялись. На этой почве происходили настоящие драмы. Бездушное, бессердечное отношение советской власти к людям я видела не раз. Но еще удивлялась, как можно так безжалостно относиться к человеку и в то же время претендовать на роль защитника и покровителя "униженных и оскорбленных". Это противоречие я заметила уже в Плехановском институте. Но только за границей я отдала себе отчет в том, что ни у меня, ни у кого в СССР нет уверенности в том, что в нашем государстве существует закон, непреложный для всех. Было ясно, хотя об этом никогда не говорили, что Сталин каждую минуту может изменить или обойти любой советский закон, конституцию в том числе.

Яковлев и его подручный Павлов, явившийся из Москвы, развили бурную деятельность в стенах полпредства. Под предлогом возможной "провокации" со стороны военных организаций белых эмигрантов они усилили охрану, перенесли парадный вход дома на черный, чем привели в изумление полицейский караул, стоявший перед полпредством, даже осмеливались спрашивать у посетителей, по какому делу они желают видеть полпреда. Так, однажды Яковлев заявил венгерскому посланнику, что тот может сказать ему, Яковлеву, то, что он хотел сказать Раскольникову. Разъяренный посланник закричал, что ему нужен Раскольников и ни с кем другим он разговаривать не намерен. Тогда Яковлев доложил Раскольникову. Жену болгарского посланника в Турции, которая пришла, чтобы повидать нашего новорожденного сына, Яковлев просто выставил за дверь. Такие инциденты были нередкими в то время. Для всех в Болгарии стало ясно, что советский посланник находится под "домашним арестом". Только после возмущенных протестов Раскольникова Яковлев как будто прекратил эту, как он говорил, "бдительность".

Мы с Федей участили наши поездки за город, до такой степени стало трудно дышать в полпредстве. В январе 1937 года мы уехали на три дня в Чамкорию. Шофер отвез нас туда и вернулся в Софию. Зимой в Чамкории среди недели не было никого. Мы сразу же отправились гулять. Падали крупные хлопья снега. Мы долго ходили по пустынной дороге в этот грустный и мутный день, где небо и земля сливались в белой метели. Раскольников говорил мне о Сталине, вспоминал, как Сталин завладел властью, как постепенно прибрал все к рукам. Зная его подозрительный характер, его азиатскую мстительность, Раскольников был убежден, что Сталин не остановится ни перед чем. Процессы, расстрелы, многочисленные аресты свидетельствуют об этом. Все старые большевики, свидетели Октября, герои революции будут уничтожены. И всего гнуснее, что, прежде чем их убить, их заставляют клеветать на самих себя, на своих соратников и друзей. Раскольников удивлялся, почему Красная Армия, ее маршалы и генералы не реагируют на сталинскую кровавую "чистку". В то время Федя еще надеялся, что внутри СССР в конце концов найдется сопротивление.

На мартовском Пленуме ЦК в своей речи Сталин прямо заявил, что "враги" проникли во все поры государственного и партийного аппарата. Верить никому нельзя, шпионом может быть всякий, даже партийный билет не может быть гарантией. После этой речи безумие террора еще более возрастает — все граждане СССР, писатели, журналисты, деятели театра и кино, ученые — все должны включиться в эти сумасшедшие поиски "врагов".

Полпредская ячейка не могла отставать, разумеется, в этой облаве на человека. Отозвали шофера Раскольникова М. Казакова, несмотря на то что Раскольников защищал его. Подкапывались под военного атташе В.Т. Сухорукова, который вскоре был вызван в Москву, арестован и провел несколько лет в лагерях. Пробовали трусливо и подло бросить тень и на самого Раскольникова, но еще не осмеливались прямо атаковать его.

Федя под предлогом, что мое состояние очень меня утомляет, освободил меня от обязанности посещать собрания ячейки. Там особенно неистовствовал Ткачев, генеральный консул. Трусливый и подобострастный в нормальное время, он теперь стал держать себя вызывающе. Ткачев принадлежал к типу гаденьких подлецов, к той категории бездарности, которая ничего никому не прощает и при удобном случае вымещает свою злобу на тех, кому она жестоко завидует. Таким же был назначенный в Таллинн перед нашим отъездом оттуда консул Клявин. Федя назвал его Передоно-вым. Много лет спустя, когда я приехала в Москву, до меня дошли его клеветнические измышления о Раскольникове.

Собрания ячейки затягивались допоздна. Я ходила вдоль комнат, не зажигая света. Когда наконец появлялся Федя, мы подходили к окну и долго смотрели на пустынную площадь. Снег легкими хлопьями летел с мутного низкого неба, ложился мягким пластом на древние развалины святой Софии, на золотые купола собора Александра Невского…

Этой зимой мы с Федей начали перечитывать Достоевского. В те годы о Достоевском в СССР не писалось и не говорилось, хотя уже в конце XIX и начале XX века литературоведы и философы всего мира понимали настоящее значение гения Достоевского, пророка и провидца. О Нечаеве я знала только то, что он был революционером, предшественником коммунистов. О разрушительных теориях этого нигилиста я узнала только теперь. Федя рассказал мне о "Катехизисе революционера": "Усиление злодейств, преступлений и самоубийств для потрясения духа народного, для возбуждения неверия в прочность порядка и для возбуждения подвижности в стенькоразиновской части народонаселения. Усиление грехов и разврата, вино… Год такого порядка — и все элементы к огромному русскому бунту готовы. Три губернии вспыхнут разом. Все начнут истреблять друг друга… Капиталы и состояния лопнут, и потом, с обезумевшим после года бунта населением, разом ввести социальную республику, коммунизм и социализм…"

Жутко зачарованные, мы читали "Бесов". В кошмарной атмосфере сталинского террора "Бесы" не были романом XIX века, где горстка нигилистов пыталась сеять смуту в глухом провинциальном городе России, но леденящим кровь повествованием о том, что осуществили в СССР Верховенские и Шигалевы с помощью Федьки-каторжника. Новая система организации мира, придуманная Шигалевым, зловеще походила на практику сталинизма. Кровью Шатова нигилисты хотели скрепить круговой порукой кучку своих сообщников. Во время сталинских процессов на всех заводах и фабриках, во всех учреждениях, колхозах, школах, университетах — всюду созывались собрания, на которых клеймились позором "фашистско-троцкистские подонки" и открытым голосованием единогласно требовалось самое суровое наказание "похотливым гадам". В газетах широко печатались отчеты об этих собраниях и индивидуальные требования о том же знатных доярок или стахановцев, так же как и ученых, артистов, писателей и поэтов. Престарелая народная артистка Блюменталь-Тамарина и малолетний пионер умоляли "родное правительство и славные органы безжалостно выкорчевать все троцкистское охвостье". Надо было всех запятнать кровью казнимых…

Раскольникова бесконечно удивляло, что многие за границей, где ничто им не угрожало, верили этому кровавому бреду. Разумеется, коммунисты были обязаны верить, хотя многие их соратники, члены Коминтерна и КИМа, находившиеся в Москве, погибли без суда и следствия, как семья Ремеле, Гейнц Нейман, австрийские, польские, чешские и другие коммунисты. Весь Коминтерн и КИМ были разгромлены.

Этой же весной, проездом из Истанбула в Москву, провел у нас день Карский, полпред в Анкаре, заменивший недавно отозванного в Москву Карахана. О Карахане европейские газеты писали, что он был арестован. Позже мы узнали, что он погиб безвестно, как тысячи других. Раскольников давно знал Карахана и дружески относился к нему. Он несколько раз останавливался у нас в Софии, проездом в Москву. Красивый, с приятными манерами, приветливый, Карахан был очень популярен в Турции. Незадолго до отъезда из Анкары он женился на известной балерине М.Т. Семеновой. Карский произвел на нас впечатление человека обреченного и знающего это. После ужина я увела его в кино. Ему хотелось посмотреть Марлен Дитрих в "Марокко". Федя не мог нас сопровождать — надо было отправлять диппочту. Мы с Карским сидели в ложе, но золотые пески пустыни и шарм Марлен были где-то вне нас. Мне казалось, что мой спутник собирал последние силы, чтобы казаться спокойным. Потом мы провожали его на вокзале. Поезд ушел. Мы с Федей посмотрели друг на друга, думая о том, что никогда больше не увидим его. Так и случилось.

Однажды Федя показал мне приказ всем библиотекам, присланный из Москвы. В нем после имени автора и названия книги стояло: "изъять все книги, брошюры и портреты". На букву "Р" после Радека — "Раскольников: "Кронштадт и Питер в 1917 году". — Изъять…"


В июне 1937 года ударило громом: расстрел Тухачевского, Уборевича, Путны, Якира, Примакова, Корка и других.

Все высшее руководство Красной Армии было уничтожено. Ф.Ф. Раскольников знал их всех лично. Они были его соратниками и друзьями. Вначале он думал, что, может быть, они, возмущенные тем, что творилось в стране, попробовали вмешаться, но это не удалось, и их взяли и расстреляли, как всех других. Казалось бредом, что все могло произойти без попытки к сопротивлению, что вожди Красной Армии, лично храбрые люди, позволили арестовать себя. Маршал Гамарник застрелился, когда пришли его арестовывать. Но Якир перед расстрелом воскликнул: "Да здравствует Сталин!"

Раскольников, раздумывая обо всем происходящем в Москве, зная характер и нрав Сталина, скоро пришел к заключению, что к расстрелу Маршалов СССР приложил руку сам Гитлер. Немцы, угадав тайное желание Сталина отделаться от самых талантливых маршалов, подсунули фальшивки, доказывающие, что вожди Красной Армии были в "сговоре" с гитлеровцами. В "Открытом письме Сталину" от 17 августа 1939 года Раскольников пишет:

"Пользуясь тем, что вы никому не доверяете, настоящие агенты гестапо и японской разведки с успехом ловят рыбу в мутной, взбаламученной вами воде, подбрасывают вам подложные документы, порочащие самых лучших, талантливых и честных людей. В созданной вами гнилой атмосфере подозрительности, взаимного недоверия, всеобщего сыска и всемогущества Наркомвнудела, которому вы отдали на растерзание Красную Армию и всю страну, любому "перехваченному" документу верят или притворяются, что верят, — как неоспоримому доказательству".

Позже В. Кривицкий, один из руководителей НКВД, ставший "невозвращенцем", рассказал, что Сталин приказал НКВД сфабриковать совместно с гестапо документ о преступной связи советских маршалов с гестапо. После войны один из членов гестапо подтвердил точность заявлений Кривицкого.


Уже в последние месяцы нашего пребывания в Софии я стала замечать, что Федя похудел и имел утомленный вид. Я уговорила его посоветоваться с врачом, которого мы хорошо знали. Он лечил меня, когда я болела брюшным тифом. Врач внимательно осмотрел Раскольникова, сделал все анализы, возможные в то время, и нашел только сильное переутомление и учащение припадков астмы. Астма в обыкновенное время очень редко проявлялась, но теперь она мучила Федю три-четыре раза в неделю. Это было, конечно, вызвано адской атмосферой в полпредстве и кошмарными вестями, приходившими из СССР. Мы ждали вызова в Москву с нетерпением, до такой степени атмосфера была невыносимой. Теперь, когда мы хотели поехать куда-либо, тотчас же являлся кто-нибудь из "сексотов" и просил, чтобы взяли его.

Федя носил заряженный револьвер в кармане, другой был в ящике ночного столика.

Так проходила наша жизнь в Софии. Зимой 1938 года мы с Федей уехали на три дня в Чамкорию. Мы решили проводить там каждую субботу и воскресенье. Теперь это было возможно — советник и первый секретарь посольства наконец прибыли в Софию. Прогуливаясь по пустынному зимнему лесу, Федя сказал мне о своем твердом решении не возвращаться в СССР. Уже тогда он обдумывал свое письмо тирану…

Князь Феликс Юсупов КОНЕЦ РАСПУТИНА

О фигуре Григория Распутина, о роли, которую он играл в политической жизни России в последние годы правления династии Романовых, написано немало.

Предлагаем читателям познакомиться с воспоминаниями князя Ф. Ф. Юсупова.


До сих пор я не решался печатать моих записок о Распутине.

Мы не имеем права питать легендами сознание умственно созревшей молодежи. И не при помощи легенд воспитывается настоящая любовь к Родине и чувство долга перед ней…

Чтобы избежать тяжелых разочарований и ошибок в будущем, необходимо знать ошибки прошлого, знать правду вчерашнего дня. Мне, как близкому свидетелю некоторых событий этого вчерашнего дня, хочется рассказать о них все, что я видел и слышал. Ради этого я решил преодолеть в себе то тягостное чувство, которое подымается в душе при близком соприкосновении с минувшим.


Когда Распутин черной тенью стоял около престола, негодовала вся Россия. Лучшие представители высшего духовенства поднимали свой голос в защиту церкви и Родины от посягательств этого преступного проходимца. Об удалении Распутина умоляли государя и императрицу лица, наиболее близкие царской семье.

Все было безрезультатно. Его темное влияние все больше и больше укреплялось, а наряду с этим все сильнее нарастало недовольство в стране, проникая даже в самые глухие углы России, где простой народ верным инстинктом чуял, что у вершин власти творится что-то неладное. Распутинство — клубок темных интриг, личных эгоистических расчетов, истерического безумия и тщеславных домогательств.

И потому, когда Распутин был убит, его смерть была встречена всеобщим ликованием.

В то время около престола совершались события, которые могли вызвать недовольство в стране.

Частная жизнь царской семьи роковым образом переплелась с событиями политическими. Личные особенности характеров императора Николая II и императрицы Александры Феодоровны, которые при иных условиях не оказали бы, быть может, заметного влияния на их царствование, сыграли трагическую роль в судьбе и России, и всей династии. Уже с первых лет жизни в России императрица начала приобретать привычку к влиянию на государственные дела. В русском обществе это не вызвало одобрения: говорили о слабости воли у государя, порицали государыню за властолюбие.

Молодой царице казалось, что рождение одной за другой четырех дочерей вместо ожидаемого сына-наследника является причиной ее непопулярности в стране.

Приняв православие, она со всей экзальтированностью новообращенной вдалась в ревностное исполнение всех внешних требований своей новой веры, не проникнув в ее внутреннюю сущность, сложную и глубокую. Болезненно религиозная по натуре, она все сильнее погружалась в мистицизм. Ее влекло к таинственно-темным оккультным силам, к спиритизму и всякого рода волшебству. Она стала интересоваться юродивыми, предсказателями, ясновидящими.

Когда в Петербурге появился один французский оккультист, некий доктор Филипп, о котором говорили, что он тайно послан масонскими организациями к русскому двору, императрица слепо уверовала в его силу. Филипп появился еще до рождения наследника, и на его сверхъестественную помощь возлагала государыня свои материнские надежды. Потом он неожиданно уехал. Говорили, что организации, пославшие его в Россию, остались им недовольны и отозвали его обратно.

Через некоторое время после отъезда Филиппа появился в Петербурге новый "пророк", но уже чисто русского типа — Григорий Распутин, сибирский мужик, принявший облик благочестивого русского странника-богомольца. На императрицу он произвел очень сильное впечатление. Когда лица, покровительствовавшие первым шагам Распутина в Петербурге, позже разобрались в его нравственных качествах и пытались его удалить от двора, ничего уже сделать было невозможно, он слишком прочно занял свое место.

Влияние Распутина на императрицу началось благодаря вмешательству Вырубовой, которая занимала совершенно исключительное положение в Царском Селе.

Появление Вырубовой около императрицы и то значение, которое она приобрела в царской семье, — такая же трагически-роковая случайность, как и появление Распутина.

Императрица сблизилась с ней при следующих обстоятельствах. Вырубова, тогда еще Танеева, дочь начальника императорской канцелярии, тяжело заболела тифом. Ей приснилось, что императрица Александра Феодоровна вошла в ее комнату и взяла ее за руку. После этого она стала поправляться и мечтала только о том, чтобы увидеть наяву свою высокую покровительницу.

Императрице, конечно, рассказали об этом сновидении, и по свойственной ей доброте ей захотелось навестить больную, и она к ней поехала. С этой встречи началось обожание Вырубовой императрицы.

Очень ограниченная умственно, но хитрая, к тому же истеричка по натуре, Вырубова была склонна к преувеличению своих чувств. Государыня поверила ее искренности и, тронутая такой исключительной преданностью, приблизила ее к себе.

Неудачное замужество Вырубовой и ее разрыв с мужем вызвали у императрицы искреннюю жалость к "бедной Ане" и усилили чувство ее привязанности к этому ничтожному существу. Так возникла между ними самая тесная дружба.

Инстинкт подсказал Вырубовой весь ее дальнейший образ действий. Несмотря на свое положение приближенной императрицы, она по психологии своей была, скорее, ловкой горничной, ищущей всеми способами исключительного доверия своей госпожи. Внушая императрице уверенность в своей беспредельной преданности, в своем слепом и неизменном обожании, Вырубова одновременно внушала ей и чувство недоброжелательства ко всем остальным, кто ее окружал. Она с негодованием и отчаянием говорила императрице, что государыню не умеют ценить не только в обществе, но и среди родственников — членов императорского дома. Только одна она, Вырубова, боготворит свою государыню, она одна умеет ее по-настоящему понять. Вокруг этой дружбы она впоследствии сплела целую сеть интриг.

Для того чтобы приблизить Распутина к императрице, Вырубова оказалась как нельзя более подходящим человеком. Ловкому "старцу" нетрудно было заставить эту истеричку уверовать в свою святость, для того чтобы она своими внушениями повлияла и на государыню.

Когда Распутину удалось приобрести авторитет в царской семье и императрица стала, в свою очередь, считать его великим праведником, Вырубова почуяла, какие возможности открываются перед ней. В этой ничтожной женщине проснулась самая низменная жажда власти. Сама по себе дружба императрицы уже давала ей исключительное положение, а с появлением Распутина значение Вырубовой выросло еще сильнее: она стала ближайшим доверенным лицом императрицы — единственной посредницей между нею и "старцем".

Надо думать, что и Распутин, держась за Вырубову, как за самое удобное орудие в своих руках, поощрял доверие к ней императрицы.

Впрочем, влияние Распутина на государственные дела при сотрудничестве Вырубовой началось не сразу. Оно стало возможным лишь в той очень замкнутой обстановке, в которой протекала жизнь царской семьи, после того как государь избрал своей постоянной резиденцией не Петербург, а Царское Село.

Император Николай II ближе всего был знаком с военными кругами. Деятельность монарха почти целиком проходила в Царском Селе, куда к нему ездили для докладов его министры.

Императрица страдала болезнью нервной системы и тяжелым неврозом сердца; это действовало на ее душевное состояние и часто омрачало атмосферу в царской семье. Недомогания императрицы волновали и огорчали государя, увеличивая его семейные заботы. Но самым тяжелым испытанием для них явилась неизлечимая болезнь столь долгожданного единственного сына, цесаревича Алексея. У него обнаружилась гемофилия, наследственный недуг, передававшийся мужскому поколению по женской линии.

Болезнь наследника старались скрыть. Скрыть до конца ее было нельзя, и скрытность только увеличивала всевозможные слухи, которые вообще порождались в обществе благодаря уединенной жизни государя. Казалось, какой-то таинственный покров был наброшен на царскую семью. Он разжигал любопытство, подстрекал недоброжелательство.

При таких условиях широкое поле действий открывалось для Распутина.

Государыня слепо уверовала в его сверхъестественную силу и старалась убедить в этом и государя.

Она верила, что только чудо может спасти ее сына. Распутин внушил ей, что именно он может совершить это чудо и что, пока он будет близок к царской семье, цесаревич останется жив и здоров.

Она верила также, что и Россию может спасти только Распутин, которому дарованы "высшая мудрость, знание людей и предвидение всех событий".

В этой болезненно-мистической атмосфере протекала жизнь и деятельность императора Николая II около больной императрицы, близ Вырубовой и Распутина…

С началом войны, принявшей затяжной характер, ничего не изменилось в действиях верховной власти: Распутин зловещим призраком появился в Царском Селе… Люди хмурились от военных неудач: то тут, то там слышалось странное слово "измена". Нелюбимой императрице раздраженное настроение толпы, особенно под влиянием тайной немецкой пропаганды, приписывало чудовищные преступления. Эти слухи об императрице старательно распространялись в России немецкими агентами. Самым гнусным приемом такой пропаганды со стороны немцев было усиленное подчеркивание немецкого происхождения императрицы и приписывание ей немецкого патриотизма. Последнее особенно было ложно, так как государыня Александра Феодоровна не любила Пруссии и ненавидела императора Вильгельма. Клевета не миновала и государя: говорили, что он под влиянием императрицы, будто бы возглавлявшей немецкую партию, готовится к подписанию сепаратного мира.

На самом же деле государь, не только будучи на престоле отвергал самую мысль о сепаратном мире, но и после отречения своего в прощальном приказе по армии, не объявленном по распоряжению Временного правительства, призывал и армию и Россию бороться до конца с неприятелем в полном согласии с союзниками.

Нужно было при помощи самых решительных мер уничтожить все поводы для подозрения и клеветы. Приняв на себя верховное командование и находясь постоянно в ставке, государь с надорванными душевными силами и под гнетом тяжелого морального утомления почти уступил свою власть императрице.

Тогда распутинская клика подняла голову с сознанием своей окончательной победы, а императрица Александра Феодоровна, преисполненная лихорадочной энергии и самых лучших намерений, в больном своем неведении хотела верить, что при помощи "избранного Богом" старца именно она и спасет страну…


На высоком открытом берегу реки Туры раскинулось село Покровское. Посередине села, на возвышенном месте — церковь, а кругом во все стороны ровными рядами улиц идут крестьянские дома, крепкие, построенные из векового леса.

Если выйти из села на берег Туры — перед глазами тот сибирский простор, которого, кажется, нигде в мире нет: вольно раскинулись поля и степи, пересекаемые березовыми рощами, а за ними — бесконечный, непроходимый лес — хвойный и лиственный, называемый в Сибири урманом. В урмане летом много всяких ягод: малина, черная и красная смородина, ежевика, лесная клубника стелется красным ковром на полянах; дичи в лесу в изобилии; трава и цветы вырастают почти в рост человека.

Зато селений не видно нигде кругом. Они здесь редки, как и вообще в Сибири: расположены иногда на сотни верст одно от другого; города — еще реже. Железная дорога, пролегающая через уездный город Тюмень, проходит очень далеко от Покровского. Зимой сообщаются на лошадях: завернувшись поверх теплой меховой шубы еще в собачью доху, которая лучше всего спасает от здешних морозов, мчатся в легких санях по сверкающей, как серебряная лента, снежной дороге. Лошади быстры, не знают усталости; монотонно звенят бубенцы, убаюкивая седока, мелькают мимо белые равнины, потом лес обступит со всех сторон: гигантскими колоннами подымаются кедры и сосны, отряжая снег с пушистых хвойных вершин. Днем — яркое солнце, ослепительное от снега, ночью — луна или далекие звезды, а иногда вспыхнет по небу голубовато-зеленым заревом северное сияние, и все вокруг кажется тогда сказкой.

Летом из Покровского вверх по Туре можно доплыть до Тюмени, а к северу, вниз по течению, Тура приводит в Тобол, по которому ходят пароходы до губернского города Тобольска. К нему уже никакая железная дорога не доходит — городок маленький, глухой, но в нем сосредоточивалось все управление огромной Тобольской губернии, занимающей северо-западную часть Сибири и равной по размерам целому европейскому государству.

По Туре и Тоболу из Тюмени в Тобольск летом 1917 года везли в заточение императора Николая II и его семью. Пароход проходил мимо Покровского, и императрица, как рассказывал потом один из добровольных спутников царской семьи, долго и задумчиво смотрела с палубы на берег, провожая глазами медленно уходившие вдаль крыши крестьянских домов и высокую белую колокольню.

В селе Покровском родился и вырос Григорий Распутин. Отсюда ходил он в свои таинственные странствования, отсюда попал и в Петербург.

Сибиряки — народ смешанного происхождения. Жизнь случайно занесла в этот богатый край их дедов и отцов, как течение реки приносит камни и песок. В Западной Сибири, главным образом в лесах и вообще в скрытых местах, живут, крепко сохраняя старинные обычаи и строго религиозный уклад жизни, старообрядцы разных толков, которые пришли сюда в давние времена спасаться от преследований правительства. Старообрядцы живут замкнуто и твердо хранят вместе с древними богослужебными книгами в тяжелых переплетах память о своем прошлом, но о нем стараются не говорить и не думать. Другие жители Сибири — потомки беглых и ссыльно-каторжных; какое кому дело до того, что предки некоторых из них прошли в кандалах через всю Сибирь? Сами они живут богато и независимо, выросли они на полной воле, вдали от всякого начальства и никому кланяться не привыкли. Сибиряки по характеру люди смелые, суровые, в большинстве своем очень честные. Воровство они жестоко клеймят и часто наказывают своим судом. Единственный человек, которому они решатся в оскорбительной форме напомнить о его происхождении, — это вор, особенно — конокрад. Существует исконное сибирское слово "варнак", что значит бродяга, беглый каторжник; хуже прозвища нет. Им с молодых лет был отмечен в своем селе Григорий Распутин.

В его роду сказалась преступная кровь предков: сын конокрада, он сам стал вором и конокрадом. В этом позорном и рискованном ремесле упражнял он свою ловкость и хитрость, свои хищные инстинкты. Не раз его ловили на месте преступления и били жестоко. Случалось, что приезжающие полицейские стражники едва успевали спасти ему жизнь: окровавленного, почти изувеченного, вырывали они его из тяжелых мужицких рук.

Иной бы умер от таких побоев, но Распутин все выносил и становился еще крепче, точно железо от ударов кузнечного молота.

Крестьянский труд и оседлая жизнь не могли привлекать его воровскую натуру. Тянуло к бродяжничеству. Он часто куда-то уходил из Покровского, иногда пропадал подолгу. Во время одной из его продолжительных отлучек пронесся слух о том, что Распутин где-то спасается и живет строгим подвижником не то в каком-то глухом раскольничьем скиту, не то в одном из отдаленных монастырей.

Возможно, что в его беспокойной душе проснулись какие-то смутные искания и что на время он даже искренно потянулся к религии. Но чистое учение православной церкви было чуждо всему внутреннему складу Распутина: темный мистицизм самой извращенной секты скорее всего мог его пленить.

Нет точных сведений о том, где именно странствовал Распутин, с кем встречался. Определенно установлено лишь то, что он часто навещал один православный монастырь, где жили сосланные туда для "исправления" сектанты.

Сибирские монастыри были скорее похожи на большие богатые имения, чем на обители строгоблагочестивых аскетов. Немногочисленные монахи, поглощенные хозяйственными делами монастыря, не обращали внимания на поселенных у них "сектантов". Распутин мог вести с ними очень откровенные беседы, вникать во все тайны их культа, по внешности оставаясь в то же самое время ревностным и смиренным странником-богомольцем.

Та огромная внутренняя сила, которая была заложена самой природой в этом жутком человеке, несомненно исключительном при всей своей порочности, привлекала к нему особое внимание. Он, как индусский факир, долгое время мог не есть и не спать. Тренируя себя подвигами внешнего благочестия, он еще больше развивал в себе свои волевые способности. Окружающим он мог казаться чуть ли не "святым", в то самое время как в его душе царил непроницаемый, чисто дьявольский мрак.

Распутин был находкой для сектантов, и они его по-своему оценили.

Интересовалось им и православное духовенство, не подозревавшее того, что этот постник и богомолец ведет двойную игру. Свою склонность к сектантству Распутин держал в тайне с самого начала, а наружно всячески искал близости с представителями церкви, общение с которыми ему было необходимо для других целей.

Он старался чисто механически усвоить кое-что из Священного писания, из духовно-нравственных наставлений и приобрести облик "божьего человека", "старца", духовно мудрого и прозорливого.

При хорошей памяти, исключительной наблюдательности и огромных способностях к симуляции он в этом преуспел. Конечно, в то время ему и в голову не приходила мысль о его будущей карьере. Не только в Петербург, но даже в европейскую Россию, от которой сибиряки чувствуют себя совершенно обособленными и удаленными, он и не собирался. Вернее всего, праздная и бродячая жизнь странника занимала его сама по себе и казалась приятнее непрерывного крестьянского труда у себя дома.

Случайная встреча с одним молодым миссионером — монахом, впоследствии епископом, решила его судьбу. Монах этот был человеком очень образованным, глубоко верующим, по-детски чистым и наивным.

Он поверил искренности Распутина и в свою очередь познакомил его с епископом Феофаном, который привез самозваного "подвижника” в Петербург.

Обыкновенный мужик легко бы растерялся в столице. Он запутался бы в сложных нитях и сплетениях придворных, светских и служебных отношений, не говоря уже о том, что у него не хватило бы смелости, особенно на первых порах, держать себя так независимо и развязно, как держался Распутин.

А между тем свободное обращение и фамильярный тон, который он позволял себе со всеми, вплоть до высокопоставленных лиц, в значительной степени способствовали его успеху.

Распутин вошел в царский дворец так же спокойно и непринужденно, как входил в свою избу в селе Покровском. Это не могло не произвести сильного впечатления и, конечно, заставило думать, что только истинная святость могла поставить простого сибирского мужика выше всякого раболепства перед земной властью.

А мужик в шумном и многолюдном Петербурге все, что ему было нужно, заметил, запомнил и сообразил.

Он почти безошибочно разобрался в людских характерах и быстро учел слабые стороны тех, на кого он хотел и мог влиять. Свое поведение он согласовывал с обстоятельствами: в Царском Селе он являлся под личиной праведника, посвятившего себя богу; в светских гостиных, среди своих поклонниц, стеснялся уже гораздо меньше и, наконец, у себя дома или в отдельном кабинете ресторана, в интимной компании давал полную волю своему пьяному и развратному разгулу.

В некоторых, к счастью весьма ограниченных, кругах высшего петербургского общества, где оккультизм всякого рода имел самое широкое распространение, где люди искали волнующих ощущений в спиритических сеансах, тянулись ко всему острому и необычайному в области нездоровой мистики, Распутин стяжал себе выдающийся успех.

Как ни скрывал он своей принадлежности к сектантству, люди при близком соприкосновении с ним, может быть, бессознательно чувствовали, что в нем, помимо его собственной темной силы, живет и действует какая-то жуткая стихия, которая к нему влечет. Этой стихией было хлыстовство с его пьяно-чувственной мистикой. Хлыстовство все построено на сексуальных началах и сочетает самый грубый материализм животной страсти с верою в высшие духовные откровения.

Молитвенные собрания, "радения" хлыстов имеют целью одновременно доводить до высшей степени и религиозное исступление, и эротический экстаз. По верованиям хлыстов, в момент наибольшего истерически-сексуального возбуждения святой дух нисходит на человека, и свальный грех, которым зачастую заканчиваются хлыстовские моления, есть не что иное, как действие божественной благодати.

В основе хлыстовства есть, несомненно, что-то языческое: танец, начинающийся с медленных ритмических движений, затем переходящий в безумное кружение, ослепительный блеск множества свечей, зажигаемых в комнате во время "молений", и дикая любовная оргия.

В темных тайниках народной души, видимо, сохранились чувства и образы далекой древности, которые вылились в формах кощунственного искажения христианской веры.

Характерно, что хлысты не только не разрывают официальной связи с православной церковью, но посещают ее богослужения, признают все ее таинства и очень часто причащаются, находя, что принятие "святых тайн" дает им особую силу для "призывания святого духа".

Свой чудовищный разврат Распутин оправдывал типично хлыстовскими рассуждениями и внушал иногда женщинам, что близость с ним отнюдь не является грехом.

Распутин ездил из дома в дом, засыпаемый приглашениями. Одни хотели видеть его из любопытства, другие, особенно вначале, интересовались его святостью и прозорливостью, третьи — больные натуры — порабощались им окончательно.

Когда Распутин приобрел влияние в политических сферах, его окружили еще более тесным кольцом. Перед ним заискивали, ему дарили подарки и давали взятки, кормили его обедами, спаивали вином…

Распутин пользовался популярностью только в определенном кругу своих поклонниц и тех лиц из правящих кругов, которые нуждались в его поддержке. Остальной же здравомыслящий Петербург относился к нему отрицательно.

Его жизнь в столице превратилась в сплошной праздник, в хмельной разгул беглого каторжника, которому неожиданно привалило счастье.

Понятно, что в конце концов у него вскружилась голова от сознан