КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы  

Все наши тени (fb2)


Настройки текста:



Все наши тени Даниэль Брэйн

Глава 1. Дом, который был никому не нужен

В деревню я приехал в отпуск.

Ехал и думал, что всю жизнь об этом мечтал. Дорога через богом и властями забытые населенные пункты, навигатор сходит с ума и пропадает мобильная связь. Ветер в лобовое стекло, шуршание шин, дерьмовый асфальт, колдобины и ухабы. Заправка, как островок лихих девяностых, похожая на декорацию к так себе фильму. И — домик на окраине, колодец, березки, лес вдалеке, речка, парное молоко, костерок, ночные бабочки. Насекомые, конечно, вот их-то как раз в большом городе нет. Я ехал, материл дрянной асфальт, изнывал от жары, потому что окно открыть попытался и долго выгонял залетевшую осу, рискуя оказаться на обочине или на встречке, благо машин не было никаких, прислушивался к старенькому мотору — как он реагирует на подозрительный бензин с не менее подозрительной заправки, и все равно лелеял свою мечту. Пусть я читал о таком только в книгах, особенно в тех, где герой, устав от трудов праведных, целый месяц живет в глуши, ловит рыбу, шляется по лесу и слушает рассказы стариков. А потом с ним приключается что-то… хотя как раз приключения я заранее исключал. Мне очень хотелось покоя. И я не сильно расстроился, когда все оказалось прозаичней: окраина и лес имелись, березки тоже, на молоко я еще надеялся, с речкой возник напряг…

Человек я городской — родился и всю жизнь прожил среди стекла и асфальта, и сначала, в девяностых, не было детских летних лагерей, потом — денег у родителей на эти лагеря, потом подросла сестра, и мне пришлось за ней присматривать. В армии я не служил, хотя честно пришел в военкомат и так же честно был отправлен с наказом никогда не возвращаться. Феерическую близорукость я через пару лет после окончания вуза исправил, но перед армией мне и в голову подобное не пришло, да и денег на такие операции после школы у меня, конечно же, не водилось.

А домик этот — наследство жены — достался мне при разводе.

Деталей я до сих пор не знал, на форумах писали, что наследство не делится, а юрист взял и принес в суд бумагу, что право собственности на дом у Наташки возникло в период брака, и никакое это не наследство, и чем-то умным все это дело обозвал. Позже я уже догадался, что Наташке эта халупа была не нужна, еще продай ее, но из-за большого участка, да плюс наша старенькая «Пежошка», — вот и выскочили миллион триста накоплений, которые Наташка хотела забрать целиком. Судья был мужик, в том смысле, что мужского пола, посмотрел на меня внимательно, солидарно, и кто знает, что он вообще имел в виду, когда спросил, устраивает ли меня предложение истца. Меня устраивало. Наташка уезжала в Штаты, работать с перспективой «насовсем», и не нужны были ей ни машина, ни дом, а на первый взнос на квартиру мы чуть больше миллиона и накопили. Я и сказал — да устраивает меня все, разводите, и я пошел.

Так и получил я «бабкин дом».

После развода прошло, наверное, года три, я сначала следил в соцсетях за Наташкой, рассматривал Калифорнию в разных ракурсах, потом «моя бывшая» начала писать на хорошем английском, а потом я случайно заметил, что фамилия у нее изменилась, но мне было уже все равно. Первые два отпуска после развода я с удовольствием провел на море, валялся на пляже, делая вид, что не замечаю накрашенных одиноких соотечественниц, ел несъедобный ол-инклюзив и усердно сгонял его в завалящем гостиничном фитнес-центре, с содроганием вспоминая Наташкину привычку таскать меня, как козла на веревке, по европейским достопримечательностям. Потом в стране случился кризис, а у меня — ненавязчивый роман, что вкупе с моей не самой доходной профессией совсем опустошило карманы. Заказов на рекламу стало меньше в разы, мои условные рубли, эквивалентные трем тысячам долларов, теперь не дотягивали даже до полутора тысяч, а повышать зарплату никто не спешил, хорошо хоть вообще платили. С девушкой я расстался, денег не скопил, начальник, вздыхая, клял последними словами клиентов и без возражений подписывал отпуска хоть летом, хоть под Новый год. Я попытался было вспомнить то, чему меня когда-то учили, но придумывать слоганы и рекламные тексты — одно, а рассказывать людям истории… да что там, я даже до копирайта не додумался, не говоря уже о журнальных статьях. Пару раз взял заказы, тупил, мучился, еле-еле написал какую-то муть и плюнул. Журналист из меня не вышел, дипломом универа все и ограничилось. Я искренне считал, что получил образование — и ладно, а для журналистики нужен не только диплом, но еще и талант…

В очередной раз устав от заказчика, который сам не знал, что хочет, от начальника, от коллег, взбешенных отсутствием нормальной работы и денег, от бывшей девушки, лайкнувшей мой последний пост о зиме, и от фоток Наташки на фоне южноамериканского древнего города, я плюнул, потратил почти все отпускные на ремонт машины, приобрел в салоне новую симку и простенький, без интернета, телефон, оставил номер на всякий случай соседу и начальнику, на зарплату купил пожрать и бензин и отправился обживать совместно нажитое имущество.

Вот так я в это странное дело и влез по самые уши.

* * *

Я остановил машину, выключил зажигание, открыл дверь и вдохнул полной грудью. Понемногу темнело, и последнего человека я видел минут этак двадцать назад, когда проезжал соседнее село. Здесь же не было ни единой живой души, по крайней мере, разумной. Надрывались какие-то птицы, сверчок в траве запустил свою трель, откуда-то тянуло дымом — красота! Я сбросил ремень безопасности, надетый на случай встречи с бдительными гаишниками, вышел, взял из багажника сумку, подумал, захватил и фонарь, по городской привычке закрыл машину и пошел через заросший бурьяном участок.

На дворе стоял только июнь, а трава уродилась на славу. Высокая, мне по бедра, она путалась в ногах, не давала пройти, а когда я рвал ее — одуряюще пахла. Пробирался я с четверть часа, два раза упал и, конечно, сразу посеял фонарик. Попытался найти — черта с два, пришлось идти дальше на ощупь. Крыльцо захрустело, как древний крекер, но выдержало.

Ключи и документы я получил от хмурого пристава, так что вопросов не опасался. Да я даже собственность оформил на эту халупу, подстегнутый умными речами в районном суде. Так что входил я как полноправный хозяин и был этим почему-то несказанно горд. Поставил сумку, стал отпирать дверь, но ключ заело — то ли от времени, то ли он вообще не подходил к замку.

Насколько я знал, бабка эта Наташке приходилось седьмой водой на киселе, сама Наташка в этих краях никогда не бывала и даже, кажется, не подозревала о существовании бабки, и почему она не отказалась от наследства, я, подкованный посещением юридических форумов во время развода, тоже не до конца понимал: несмотря ни на что, квитанции об уплате налогов приходили сначала ей, потом мне, регулярно. И, стоя на крыльце в пятистах километрах от дома и бессмысленно таращась на торчащий из замка ключ, я подумал, какая была несусветная глупость — ехать в эту тьмутаракань. Я даже не знал, сколько лет пустовал дом, есть ли в нем хоть какая-то мебель. Судя по всему, электричества не было точно, потому что столб торчал, а проводов я не видел, но для зарядки телефона и, если будет нужно, планшета у меня была хотя бы машина, а вот как я буду готовить жрать, я не предполагал. Теперь мне и ночевать было негде.

В сердцах я пнул по двери, и она неожиданно распахнулась. Бесшумно, словно недавно смазанная, и я, удивившись, но вздохнув с облегчением, подхватил сумку и выпавший из замка ключ и вошел в дом.

Ощущение было странным и даже пугающим. Как будто сбылась мечта, и непонятно еще, хорошо это, плохо или совсем скверно. Я постоял, привыкая к дому, запаху, низкому потолку, прислушиваясь и слегка ужасаясь. Мой коллега Юрец раз десять уже ездил в Припять, звал с собой и нас, но лично я так и не отважился и не особо завидовал тем, кто на уговоры Юрца поддался и привез кучу воспоминаний и фотографий. Здесь тоже было прошлое — живое и нетронутое, как и там, с той только разницей, что принадлежало оно теперь одному только мне.

У меня были свечи. Я их положил, начитавшись советов бывалых людей, теперь же я осознал, что пишут все это не зря. У меня была еда на первое время и свет, и я, позабыв про былой испуг, испытывая уже что-то похожее на умиление и преклонение, рассматривал свое жилище на следующий месяц. Настроение мое то и дело менялось, и, будь я не рассказчиком, а слушателем, в лучших традициях кухонной психологии не преминул бы заметить, что все это сильно смахивало на истерику.

В избе были условные сени, одна большая комната, окна, на которых остались еще занавески, и их я не стал даже трогать — когда они превратятся в труху, можно только гадать. Настоящая русская печь, которую я понятия не имел, как топить, и деревянный, сомнительного вида стул. Голые стены, но я не удивился. В углу висели иконы, и я подошел рассмотреть их поближе. В иконах я ничего не понимал, но подумал, что, может быть, стоит их оценить, а если они ничего не стоят, то отдать в церковь в соседнем селе. Возле икон до сих пор пахло ладаном… и на них совсем не было пыли. Я прошел по комнате — пыли было достаточно, но не городской, пушистыми комьями, а мелкой, серой, она покрывала подоконник, и на ней можно было что-нибудь написать пальцем.

Окна плотно закрыты, одну створку я попытался открыть, но она рассохлась, я побоялся, что высажу стекло, и оставил попытки. Спертый запах дерева и ладана был неприятен, я вернулся к двери, открыл ее настежь и так и оставил. Все равно, как я считал, ко мне здесь никто не придет, если только за машиной, но она была безнадежным старьем, не годящимся даже на запчасти, что уж думать о продаже, гонках и тем более ограблении обменного пункта…

Ни посуды, ни чего-нибудь подходящего для того, чтобы спать. Поставив свечку, я забрался на печь, но там не было хотя бы завалящего пледика.

Я был в заднице цивилизации. Настроение восторженного горожанина совсем улетучилось. Эйфория прекрасна, но мне надо было как-то с этим смириться и жить. Как — я пока не придумал.

Поэтому я просто достал из сумки колбасу и сожрал ее, как голодный Тарзан. Обкусанная колбасная палка выглядела сурово, но я наелся. Колбаса была тоже советом бывалых — сам я такое лет десять не ел, потому что ни мяса, ни вкуса. Вода у меня была в машине. Вспомнив про воду, я вспомнил и про туалет и вышел во двор.

Уже совсем стемнело, прямо над домом повисла почти полная луна, и в ее свете мне было отчетливо видно, что, если тут когда-то и был туалет, то давно уже сплыл. Это был новый вызов, но я рассудил, что — какая разница, к черту, тридцать соток, ходи — не хочу. Я пока не никуда хотел, а потому взял пятилитровую бутылку воды, вернулся в дом и вскарабкался на печь. Было жестко, неудобно, мелькнула мысль пойти в машину, но с моим ростом спать в небольшом хэтчбеке тот еще вариант, и я сдался. Завтра, решил я, поищу у кого-нибудь комнату, пока же надо было просто попытаться уснуть.

Это было легче сказать, чем сделать.

Во-первых, на свет свечи налетели комары. Свечу я перед тем, как лечь, задул, но комарам до этого не было никакого дела — они нудели прямо над ухом, сообщая о желании испить моей крови. Во-вторых, было жестко. Я вертелся, слез с печи, вытащил из сумки все вещи, какие у меня только были, навалил их на печь, но это не помогло. Кое-как сотворив подобие подушки, я прикорнул и, кажется, наконец задремал.

В полудреме мне снилась какая-то муть. Будто все те бывалые, с форумов «дикарей» и «походников», явились ко мне и принялись обсуждать и осуждать. То я не взял, это не учел, они расселись, как гномы в норе Бильбо, и так же нагло сжирали все, что только смогли найти. Я сидел на печи и удивлялся — я такого в жизни не покупал и уж тем более не стал бы занимать драгоценное место в машине, чтобы тащить в эту глушь. Вот бутылка коньяка, фу, невозможная гадость… В отличие от несчастного хоббита, я не бегал по дому, пытаясь отобрать съедаемое у незваных гостей, а тихо их рассматривал. И вот это мне никак не удавалось — они были словно без лиц, хотя я отчетливо слышал голоса и видел, как они ели. Потом я, наверное, повернулся на другой бок, потому что напоследок кто-то из бывалых отвесил мне по копчику, и я заснул уже без сновидений.\


Проснулся я от странного звука. Будто бы кто-то ходил по участку: шелестела трава и слышались вздохи. Лежал я спиной к открытой двери и вспомнил свой сон, а еще — один из советов: «никогда не поворачивайтесь к возможной опасности тылом»…

Меня как подкинуло. Первая мысль была, что нашлись желающие на машину. Поэтому я слез с печи, стараясь шуметь как можно меньше и тем более не орать в голос, хотя тело болело нещадно, нашарил в сумке, стоявшей подле печи, небольшой топор — все же бывалым людям стоит сказать спасибо — и, босыми ногами ступая по деревянному полу, подошел к окну и осторожно выглянул.

Участок был залит лунным светом, и там, где подразумевался забор, но довольно далеко от машины, стоял человек в плаще и смотрел на дом.

Как ни странно, я не испугался. Может быть потому, что ожидал кого-то увидеть, а может, слишком устал и от долгой дороги, и от впечатлений. Да и сам ночной гость не проявлял никакой агрессии, просто стоял, но я все же перехватил топорик поудобнее и пошел к двери.

Я вышел на крыльцо. Человек не повернул головы. Он не смотрел на меня, словно меня и не было. Лица я рассмотреть толком не мог, но взгляд его был направлен не на крыльцо, а чуть в сторону… как раз туда, где у прежних жильцов висели иконы.

Мне сразу на память пришел мой сон с бывалыми без лиц. Пророческий он, что ли, раздраженно подумал я.

Это было, конечно, абсолютной ерундой.

— Эй! — крикнул я, пытаясь не показать ни страх, ни враждебность. — Тебе чего? — И решил пошутить: — Выпить? Так у меня нет, я непьющий. Совсем. Даже пиво — и то не пью.

Никакой реакции. Я сделал шаг с крыльца, которое снова предупреждающе затрещало, а человек, развернувшись, медленно пошел в сторону леса, и походка у него была необычная — слишком ровная, будто он не шел, а плыл.

Это было уже совсем странно. По карте я знал, что ближайшее село — как раз то, которое я проехал, с белой церковью, куда я и собирался отдать иконы. А там, куда пошел человек, — лес на много километров. Речка была мало того, что километрах в семи, так еще в другой стороне, если верить, конечно, картам, но именно в них я не сомневался.

Может, грибник? Хотя какие сейчас, к черту, грибы, в такую жару, поморщился я и спустился с крыльца. Или черный копатель? В этих местах шли бои, и, хотя по дороге я ничего примечательного не видел, не сомневался, что если очень искать, то результат будет. Но в любом случае, что он от меня хотел? Еды? Возможно. Воды? Тоже вариант, я бы поделился. Машину? Она развалится на первой серьезной кочке, на ней это только что буквами не написано. Тогда, может, просто хотел позвонить? Человек уже пропал из виду, а я, постояв минут десять и пожалев, что не курю — так можно было бы хоть чем-то себя развлечь — вернулся в дом и закрыл на этот раз дверь.

И сообразил, чего мог хотеть этот странный гость. Скорее всего, он действительно кто-то вроде копателя, и смотрел он не на угол с иконами, а на столб без проводов. Электричество, то есть зарядка для телефона или планшета. Потому ему не было смысла со мной разговаривать — толку, не в ноздри же мне себе втыкать зарядное устройство.

Я влез на печь, но заснуть уже не удавалось. Я нашел логичное и простое объяснение ночному визиту, я даже понял, почему он пришел именно ко мне. Если он копатель, то местные его, вероятно, не жалуют, а то и вообще грозятся побить. А тут я, на машине с номерами другого региона, не местный, а значит, скорее союзник, чем враг. Так что беспокоил меня уже не гость. Запертый дом словно ожил — вздыхал, потрескивал, на чердаке кто-то пробежал невесомыми лапками. Я точно знал, что это не мыши, мышам надо что-то есть, а унюхать мою колбасу они бы еще не успели. Очнулись комары и принялись противно звенеть над ухом. Я слез и зажег свечу, но получилось еще хуже: горела она ровно, зато по углам метались огромные тени, нагоняя неуместную жуть, и ладаном запахло так, что я посочувствовал всем чертям.

И все-таки что-то мне не давало встать и открыть окно. Может быть, странная походка моего ночного гостя и то, как неподвижно он стоял и смотрел.

Вскоре начало светать. По соседству заголосили петухи, замычала корова, в общем, пробудилась жизнь, и бояться стало решительно нечего. Я, матерясь, в очередной раз покинул печь, задул свечу, уже понимая, что если и засну, то потом не смогу не то что ходить — сидеть нормально, так ломило все тело, — вскарабкался на свое пыточное ложе, закрыл глаза и все-таки уснул.

Глава 2. Ведьмино логово

«Инда взопрели озимые. Рассупонилось солнышко, расталдыкнуло свои лучи по белу светушку». Бессмертные строки Ильфа и Петрова приходили на ум всякий раз, когда меня тянуло что-то написать. Они охлаждали: уровень чуть выше, чем пресловутое «Стальное вымя», мне все равно не светил, а тяга к творчеству просыпалась, как и у всех. Особенно если выйти с утра в заросший травой двор, вдохнуть деревенский чистейший воздух, от которого с непривычки сразу шумит в голове, послушать, как орут в кустах невидимые птички. И, конечно, когда жуть как хочется есть, ведь как известно, писатель должен быть голодным, а в то утро это было как раз про меня.

Нюхать свои портянки я не стал, но, поскольку спал в одежде, распотрошил сумку и переоделся. Вид у меня был отвратительно городской, и я даже немного обрадовался, когда слегка заляпал кетчупом футболку. Остатки колбасы придали сил, я взъерошил волосы, сунул в карман портмоне, ключи от машины и мобильник — больше по привычке, потому что кто мог мне в такую рань позвонить и кому нужно было мое ведро на колесах, — зашел за дом, решил насущные проблемы и вышел на проселок.

Машина была цела. К ней, похоже, вообще никто не подходил, а я вспомнил о ночном госте. Пока я ел, переодевался и страдал по своей несостоявшейся писательской карьере, я старался об этом не думать, списывая все на воображение, усталость и просто-напросто на сон, но сейчас я отчетливо понимал, что мне ни черта не приснилось, все было на самом деле. Странный человек, зачем-то притащившийся…

Ничего необычного, просто он хотел зарядить телефон. И было бы неплохо, чтобы я не оказался в деревне таким же изгоем.

С этими мрачными мыслями я пошел осматриваться.

Стояла сушь, и именно поэтому то, что местные называли дорогой, было укатано и покрыто пылью. Весной и осенью тут было не проехать кроме как на тракторе, и характерные рытвины подтверждали, что я прав. Я шел, крутил головой и насчитал примерно двадцать домов, из которых жилыми выглядели штук пять или шесть, пока не добрался до магазина. Который внезапно оказался закрыт.

Я глянул время: половина одиннадцатого. Магазин был примечательный — деревенский дом чуть покрепче прочих, с намертво прибитой и уже изрядно полинявшей красной вывеской с белыми буквами: «ПРОДУКТЫ. Бытовая химия. Инструменты. Разное. Обмен валюты. Оплата сотовых». Вот обмен валюты меня удивил. И все же я походил вокруг, потыкался в окна — ничего, — несколько раз дернул дверь. Потом вздохнул и сел на крыльцо, наплевав на чистые джинсы и пожалев, что не взял с собой в деревню смартфон: можно было бы скоротать время хотя бы с игрушками. Но и так я нашел, чем заняться.

Деревня жила. Пока я тух на крыльце в ожидании хозяина или продавца, мимо меня два раза прошел какой-то дед с топором, бабка с двумя козами, потом появился мужик. С мужиком я хотел даже поговорить, тем более что направлялся он в сторону магазина, но быстро понял, что разговора толком не выйдет.

— Аэм-м-мн, — сказал мужик, хватаясь за перила и вопросительно глядя тусклыми глазами на дверь. — М-мы-э?

— Ага, закрыто, — ответил я, стараясь выглядеть дружелюбно. — Вот такие вот дела, брат.

— Мэ-э, — протянул мужик. — Мыэ-э а-а-а?

Я почесал голову.

— Соберись, — посоветовал я. — А то я ни фига не понимаю. Давай еще раз с начала, лады?

Мужик с готовностью кивнул.

— А М-миш-шка г-где? — спросил он достаточно членораздельно.

— Продавец? — уточнил я. — Ну, видишь, закрыто.

— А-а-а, — кивнул мужик. — М-м-мыэ?

— Не, брат, так не пойдет, давай опять по-русски.

— А пхл… а пых п хл? А пыхмляться! — наконец справился мужик и наклонил голову. Я только помолился, чтобы он вообще устоял на ногах.

— Ну извини, — развел я руками. — Про запас надо иметь на такой случай.

— А-а-а! Был! — тряхнул головой мужик и покачнулся. — Б… б… был. М-миш-шка в… все вы… пил. И хде?

До меня начало кое-что доходить.

— Слушай, — сказал я мужику, поднимаясь, — если Мишка с тобой пил?.. — Мужик опять кивнул. — Ну вот. Ты бы в таком вот состоянии магазин открыл?

— Мнэ-э-э-э!

— Ну вот… не судьба тебе, братан.

Какое-то время мужик переваривал услышанное.

— Т-ты? — наконец он ткнул в меня пальцем. — А?

— Не, извини. Я не пью. Ага, совсем, у меня язва. И это, как его, по гинекологической части. — Я выразительно потыкал себя двумя пальцами в горло. — Выпью — все, кирдык. На вот тебе за меня, — я достал из портмоне и протянул мужику полтинник. Пьяный-то он был пьяный, но купюру как языком слизнул, я даже и не заметил. — Будь здоров, брат!

И, оставив мужика страдать в ожидании Мишки на крыльце запертого магазина, я продолжил свой путь по деревне. В конце концов, с голоду я точно не должен был помереть, запасы у меня еще были, в крайнем случае, я мог скататься в село с церковью — заодно и иконы туда отвезти, — а еще у меня появилась возможность наладить с местными хороший контакт.

Я шел и высматривал бабку с козами. На самом деле я не был уверен, что отличу козу от козла, но рассудил, что двух козлов держать не имеет смысла, а значит, хоть одна животина должна давать молоко. И мычание я слышал, а это значило, что коровы тоже имеются, и я могу предложить деревенским выгодный обмен: еду на деньги.

Бабку с козами я обнаружил на другом конце деревни, если считать от моего дома. Она возилась на огороде, и я некоторое время наблюдал, как колышется ее зад. Потом это зрелище мне надоело, и я осторожно постучал по забору. Бабка не отреагировала, и тогда я окликнул:

— Бабушка! А бабушка?

Бабка резво обернулась, многозначительно обтерла руки о фартук, уставилась на меня.

— Я молочка козьего хотел, бабушка. Продадите?

Бабка подошла к забору, рассмотрела меня.

— Ты чьих же будешь? — спросила она басом.

— Я… да я сам по себе, — ответил я, немного напуганный таким напором. — Тот дом в конце деревни, который пустой стоял, я теперь там живу… в отпуск приехал.

— Да у нас, почитай, половина деревни пустых домов, — хмыкнула бабка, отступая и жестом приглашая меня войти. — А молока продам, чего нет. Все Петро не просить в село везти, к тому же, он опять пьяный, наверное.

Я не стал выдавать своего нового знакомого, прошел за бабкой, поднялся на терраску.

— Вот тут посиди, сейчас приду. По сорок рублей бутылка у меня. Будешь брать? — строго допросила бабка.

— Да, конечно. — Я был уверен, по привычным мне ценам, что козье молоко стоит как крыло «Боинга», ну, может быть, ненамного дешевле. — Я и две возьму.

Бабка кивнула и ушла.

У нее было отличное хозяйство! Это меня искренне удивило. На вид ей было за восемьдесят, но среди городских старушек таких живчиков я не видел. Прямая спина, сильные руки, и, если не считать морщин, то кожа как у тридцатипятилетней. И в ее почтенном возрасте она держала огород, скотину, кур — они кудахтали где-то за стенкой, — и весь участок был в цветах. И нигде, вот просто нигде ни отвалившегося, ни грязного. Чудеса, да и только.

— Меня Елизаветой Степановной звать, — сообщила бабка, ставя передо мной две бутылки козьего молока.

— Дмитрий, — сказал я, доставая восемьдесят рублей. Мне хотелось попробовать молоко прямо сейчас. — Спасибо, Елизавета Степановна. А можно, я у вас каждый день буду молоко брать? И коровье, если есть.

— Пирожки хочешь? — вдруг спросила она. — Голодный, небось. Вон как на молоко-то смотришь.

— Хочу, — не стал я лукавить. — Сколько?

— Тьфу, — обозлилась Елизавета Степановна. — Я ж от души, бесов сын. Сиди, принесу сейчас.

Я и сидел, но, не дожидаясь, открыл одну бутылку и с наслаждением присосался к горлышку. И понял, что только ради этого стоило приехать за тридевять земель.

Дальше все было еще интересней. Пироги были свежие, еще теплые, почти горячие, и с такими начинками, что опомнился я, когда почувствовал, что джинсы пора расстегнуть. Мне стало стыдно до слез, и я виновато пробормотал:

— А давайте, я вам с хозяйством помогу? Очень вкусно было…

— Нет, — отрезала Елизавета Степановна. Бабкой она была все же суровой. — Скотина да огород чужих рук не любят. Поел — и ладушки. А то все готовлю как для себя. Так где ты дом-то купил?

Вот теперь она приступила к расспросам. «Как Баба-Яга», — почему-то подумал я.

— Я не купил, — открестился я. — Мне он от жены достался.

— Померла? — сочувственно спросила Елизавета Степановна.

— Не, зачем. Развелись мы с ней просто. Это ее наследство было, ну как наследство… по документам выходило, что она его то ли купила, то ли что. Я не знаю. Ну тот, в конце деревни. Самый последний и от вас слева будет, если смотреть…

— А-а, — протянула Елизавета Степановна и посерьезнела. — Ведьмин дом, значит.

При этих словах я вообще пожалел, что связался с проклятым наследством. Суеверным я не был, но...

— Почему ведьмин?

— Нехороший, — коротко объяснила Елизавета Степановна. — Ты как спал-то, нормально?

У нее было озабоченное выражение лица, но я не стал рассказывать про ночного гостя.

— Не очень, — признался я. — Комары, и света там нет… туалета и того нет. В общем, как жить там, даже не знаю.

— Ох-хо, — покачала головой Елизавета Степановна. — Старуха Ермолина…

— Старуха? — вырвалось у меня. Это сколько же ей самой должно было быть лет, если…

— Ну так, — кивнула Елизавета Степановна. — Конечно, старуха. Ей, как ее забрали в дом престарелых, уже за сто стукнуло, а померла она после этого лет через пять. Да мне, как война началась, девять лет было, меня мамка даже не прятала, ибо какой из меня в те годы был для фрицев работник, а старухе Ермолиной и тогда под сорок шло. В немецкой комендатуре переводчицей была, потом пропала, вернулась, когда Союз разваливался. То ли отсидела за грехи и где-то жила, то ли еще что, не знаю. А вернулась с деньгами, дом даже заново выстроила. Недоделала только, а выгребную яму уже после мужики засыпали, потому как Петров правнук чуть туда не свалился, когда в дом полез.

— А почему дом-то ведьмин? — настаивал я. — Ну, немцы — это дело такое… давнее. А вы так сказали, как будто дом проклят.

— А он и проклят, — на полном серьезе пояснила Елизавета Степановна. — Ты сказал — света нет, так был свет после ремонта, два раза от него дом горел. С керосинкой Ермолина и жила.

Признаков пожара я не заметил, но я и не всматривался.

— Керосинка еще опаснее, — возразил я. — И… разве у ведьм иконы бывают?

— Насчет икон ничего не скажу, я атеистка. В колхозе всю жизнь агрономом была. А ведьмовство… — она встала. — Знаешь что? Не спи ты больше в том доме. Понимаю, что он теперь твой. Даже знаю, как оно так вышло. В колхозе-то дома за людьми не всегда как надо писали, да еще и законы с тех пор поменялись, а твой дом да еще два соседних — на тех участках администрация наша хотела охотничьи домики делать, потому наследников и искали, чтобы как положено выкупить. Супругу-то твою, видать, разыскали, а Сергеевых наследников нет, — это от тебя, если ближе к лесу, наискосок смотреть надо, — а администрация все по закону хотела, чтобы самых богатых да власть имущих приглашать, а кому нужны пересуды, что против закона все сработано, ну, пока искали, пока рассчитывали, вышел указ, что нельзя в наших лесах охотиться, расширили заповедник до наших мест. А жаль, планы были хорошие. И молодежь бы вернулась, а то все в райцентре, а кто и в столицы подался. Эх… Пойдем, я тебе комнату покажу. За тысячу в неделю с завтраком и ужином сдам, не опаздывай только.

— Не буду, — разулыбался я. Отлично все получалось, даже лучше, чем я хотел. — И баб водить не буду, обещаю.

— Да где ж ты тут баб найдешь, — засмеялась Елизавета Степановна. — Одни бабки, вон, трое, кроме меня. Так про ведьмовство, — вернулась она к странной теме. Я шел за ней по дому и поражался ее умелым рукам.

— Простите, Елизавета Степановна… вы что же, все это — сами?

— Что сама? Дом да хозяйство? Конечно, сама. Как на печь с немощью заляжешь, так и жизнь твоя кончилась, это в деревнях каждый знает. А как с утра встанешь да по хозяйству — так и жив. Вот, смотри, твоя комната будет. Внучка моя тут жила…

Голос ее на этих словах дрогнул. Мне было неловко спрашивать, но все-таки я решился:

— Она уехала? В город? И вы теперь совсем одна?

— Погибли они, — ответила Елизавета Степановна. — Все, и зять, и внучка, а дочь моя еще давно умерла вторыми родами. На переезде все случилось, дурак один не захотел ждать, пока откроют, в объезд поехал, думал, поезд далеко, а он, говорили, совсем над ухом загудел. Ну, скотина эта разогнался, снес шлагбаум, перед поездом-то проскочил, а затормозить не успел, так в машину их и влетел, гад… шестеро покойников, мои двое да их четверо, сам, жена и двое детей…

Я слушал ее и смотрел на фотографию красивой девушки — совсем как с экрана. Скромное платье. Коса перекинута через плечо, ни грамма косметики.

— Не говори ничего, — предупредила Елизавета Степановна. — Да и давно это было. Еще в девяностых…

А комната выглядела совершенно жилой. И цветы в вазе — будто старушка ждала, что кто-то сюда вернется.

— Так вот о ведьмовстве, — она посмотрела на меня, словно обещая, что все равно договорит, как бы я ни соскакивал с темы. Одновременно она показывала мне, где что есть и куда что можно положить. — Случай был один, во время войны еще. Повесили немцы одну нашу местную. Стерва баба была, нас, детей, все время из сада своего гоняла, до революции муж ее крепкое хозяйство имел, богатые они были — страсть. — Елизавета Степановна открыла окно, и в него тотчас ворвались возмущенные вопли кур. — Как революция началась, им бы уехать, а мужа ее в пятнадцатом году паралич разбил. Так и осталась она с неходячим мужем, детей-то родственники увезли. Хозяйство красные в колхоз сдали, конечно, а она сама при этом колхозе счетоводом была.

Елизавета Степановна села на стул, накрытый кружевной накидкой, сложила ручки на коленях — просто бабушка-сказительница.

— Младший сын ее с немцами пришел. А в декабре сорок третьего, как фрицы начали свое «Зимнее волшебство» [1], сын ее, офицер айнзатцгруппы [2], расстрелял всех своих людей. Сам погиб, конечно, фрицы-то в него палить начали, хоть и офицер. Деревенские к партизанам побежали, многие спаслись, а вот что на гауптштурмфюрера [3] СС [4] нашло — до сих пор загадка. Говорили, что на него сожженные люди подействовали, все же родился он в наших краях, сожгли тогда и батюшку с семьей, а батюшка этого гауптштурмфюрера и крестил…

Я немного начал терять нить разговора.

— Вы про ведьму хотели, — напомнил я. — А не про гауптштурмфюрера…

— Не перебивай. Я еще не выжила из ума. Как он своих конвоиров пострелял, мать его немцы на следующий день на площади и повесили. У нас тут немцы не стояли, мы на отшибе, а вот в Белом селе — ты его проезжал, наверное, дорога к нам одна, — там и комендатура была, и школа, и площадь… и виселица.

— А при чем тут эта… старуха Ермолина? Она же переводчицей была?

— А она тем Красовским была родня. Говорили, что ее даже пытать собирались, что она с партизанами связана, но — нет. Дня два ее не видели, а после ходила, как ни в чем ни бывало. А дней через пять после того самого случая шел комендант по Белоселью, упал — и умер.

— Ну, бывает, — пожал я плечами. — Сердце, а может, выстрелил кто.

— Мы тут хоть и деревня, а не дураки. Дознание немцы прислали из самой ставки, и веришь, нет — ничего не нашли. Сказали, что сердце, только комендант был здоров как бык. Прокляла Красовская и немцев, и родню свою Ермолину, им служившую. Понял, нет? Не Ермолина сама ведьма, но ведьмино проклятье на ней. И на доме, стало быть.

— Вы же атеистка, — возмутился я. — Образованный человек, агроном. А верите в… — Я хотел сказать «бабкины сказки», но вовремя прикусил язык.

— Начнешь тут верить, — Елизавета Степановна обиженно ткнула в меня пальцем. — Как Ермолина вернулась, так два пожара, неурожай, колхоз развалился, а недавно в доме том свет видели. Петро, конечно, веры особой нет, тем более с пьяных-то глаз, но… — Она встала и махнула на меня рукой. — Так-то здесь тебе лучше будет. И нам спокойнее.

Я вздохнул. Мне было бы даже интересно все разузнать, только вот не сейчас. В байки про ведьм я, разумеется, ни на миг не поверил. И уж, конечно, смешно было списывать колхоз, да и весь Союз, на мифическое проклятье полувековой давности.

— Вы извините, — деликатно перебил я, — но мне бы вещи забрать и машину. А вечером я с удовольствием вас послушаю. Интересно же.

— Бабой Лизой меня зови, — велела она, выходя, и бросила на фотографию быстрый взгляд. Так я понял, что это была не простая прихоть…

К своему дому я не шел, а почти что летел. Смотрел то под ноги, то по сторонам. И поэтому даже не сразу понял, что перед домом стоял какой-то парень и смотрел на меня. Он как будто возник из-под земли. Я остановился как вкопанный, а он улыбнулся и спросил:

— Привет. У тебя бензину не будет? В генератор плеснуть.


Глава 3. Прогулка по лесу

Пару секунд я нещадно тупил. У меня была на это причина: я пытался понять, он ли заглядывал ко мне ночью, или есть кто-то еще, с ним или нет.

С того места, на котором я стоял, мне казалось, что он немного ниже и полнее ночного гостя. Но я прекрасно понимал, что темнота здорово искажает все, что видишь, а ночной визитер был к тому же в чем-то, похожем на плащ. Спрашивать в лоб я отчего-то не решался, хотя — должен же и он был меня видеть? И слышать, я ведь ему кричал.

— Много тебе? — вместо этого спросил я. — У меня есть канистра, могу отлить.

— Вот спасибо, брат! Ты меня здорово выручишь. А то я, черт, ну не с тачкой же до соседнего села бежать. Можно, конечно, но времени жалко. А у местных ни одной машины на ходу нет.

Елизавета Степановна, баба Лиза, сказала — это я помнил — что не хотела просить Петро отвезти молоко на продажу. Я допускал, что Петро может ездить на мотоцикле, а этого парня вообще могли на порог ни в одном доме не пустить, но появлялось «но». И не одно.

— Есть тут какой-то мужик с мопедом, но я его трезвым ни разу не видел, — продолжал парень.

В этот момент мне показалось, что мироздание надо мной издевается.

— А чего ты ночью-то не зашел? Я орал, орал.

— Куда? — не понял парень. — Откуда ж я знал, что ты приехал? Я из своей берлоги выполз, решил до алкаша этого сходить, а то ни планшет зарядить, ни камеру, но опять не сфартило. Зато машину твою увидел…

Судя по всему, он не врал. Но я уже решил не задумываться над всякими странностями. Этот парень мог быть не единственным любителем природы.

Ключи от машины лежали в кармане и немного давили на ногу, но зато так я знал, что пока их не потерял. Поэтому я открыл багажник, достал небольшую, на пять литров, канистру и вручил парню.

— Держи. Потом вернешь.

— Прямо все? — не поверил он. — А ты как же?

— А у меня и так почти полный бак, а ездить я не собираюсь никуда. Я и это-то взял… на форумах начитался. А толку, но хоть тебе пригодится.

— Форумы, — он хмыкнул, а канистру принял и нежно прижал к груди. — Я вот тоже читал. Причем был уверен, что мне бензина хватит. А вышло, что нет.

Я закрыл машину. Проблемы парня меня интересовали мало, но вот то, каким тоном он это сказал…

— Что вышло? — переспросил я.

— Слили бензин, — прищурившись, пояснил он. — Грубо так слили, на землю, не скрываясь.

— Кто? Местные?

Он покачал головой.

— Нет. Местные, ну… они меня поначалу не за того приняли. Иван, — представился он и, перехватив канистру, подал мне руку. Пальцы его были перемазаны землей. — Решили, что я что-то вроде браконьера или черного копателя.

— А ты нет? — подначил я его, но беззлобно. Было в нем что-то искреннее и симпатичное, дразнить его или оскорблять я не хотел.

— Нет, — ответил он и улыбнулся. — Если тебе делать нечего, пойдем, что покажу.

Впоследствии, вспоминая всю эту историю, я много раз думал, что было бы, если бы я отказался, собрал свое барахло и перебрался к бабе Лизе. К тому же я наелся, мне было лениво и хорошо, а на улице уже основательно припекало. Но сколько всего начинается именно с «если бы» — и я кивнул, а Иван обрадовался.

— Дмитрий, — запоздало представился я, и мы пошли.

— Я, вообще-то, историк, — рассказывал мне Иван, пока мы шли по направлению к лесу. Местные косить траву привычки не имели, но протоптанная тропка была. — В смысле — настоящий. Писал диссертацию по древним славянам, наткнулся на материал… Сказал бы мне кто, не поверил бы. Да я и сам не поверил вначале.

Он поудобнее перехватил канистру, но на мое предложение понести ее ответил отказом.

— Надо было мне все-таки тачку взять, — сказал он. — Не ожидал, что такое богатство подвалит.

— Ты что, с тачкой сюда приехал? — фыркнул я. — Как Дядя Федор.

— Ага, — рассмеялся Иван. — Я как раз о нем и подумал, когда собирался. Машины-то у меня нет, я дальтоник. Но потом решил — а чем тачка хуже? Погрузил на нее барахло и поехал.

— В лес?

— В лес. — Иван стал серьезным. — В этих местах немцы стояли. Точнее, не совсем в этих, а рядом, тут раньше железная дорога была, а Белоселье, Белое село теперь, во время войны крупным узловым центром было.

Может, Иван и был неплохим историком, но вот рассказывать связно точно не умел.

— Я, когда материал собирал, на забавные данные наткнулся. Тут, если к северу забирать, к реке, когда-то поселение было, примерно шестого века… Но это тебе, наверное, неинтересно. А вот то, что туда немцы наведывались, уже примечательнее. Мне как раз докладная какого-то эсэсовца попалась, что — да, было там поселение, но давно уже изучено, еще при царях, он с группой фрицев туда сходил и проверил. Вообще-то славянские поселения интересны только историкам, археологам, потому что изучать можно быт, обычаи, а ценностей, как правило, никаких не находится, если что и есть, то еще сохранить надо уметь. Но я стал дальше искать, однокурсника попросил помочь, он немецкий хорошо знает. Мы с ним много всего перерыли, но нового ничего не нашли — друг сказал, что немцы все пытались оценить для «Фатерлянда», если что стоящее, сразу вывезти, а по этому поселению просто ноль. И для моей диссертации полезного ничего… поселение и так «пустое» было, так, просто факт, что имелось. Зато наткнулись мы на кое-что полюбопытнее.

Я уже начинал терять терпение. А Ивану, похоже, очень хотелось поговорить. То ли воздух тут на людей так действовал, то ли я от нормального общения в городе отвык. Иван шел быстро, несмотря на канистру, а я то и дело путался ногами в траве, потел как тягловой мерин и думал, что бывалых послушать стоило и сапоги бы мне точно не помешали.

— Попалась нам другая занятная докладная. В этих местах из старой церкви ценности реквизировали, мы копию описи сняли. И в этой докладной говорилось, что ценности эти до поезда на Берлин не доехали — пропали. Тут комендант внезапно скончался, в этот момент церковная утварь и исчезла. На самом деле, может, раньше, может, позже, кто теперь разберет.

Я испытывал неприятную дрожь. Лес был дикий, нетронутый — словно и нет деревни всего в двух шагах. То ли местные сюда не ходили, то ли просто я был такой мнительный. Под ногами что-то шуршало, но это было бы полбеды, шуршало что-то в кустах, и я старательно слушал Ивана. По лицу меня били низкие ветки, за шиворот упала какая-то насекомая дрянь, а еще приходилось постоянно смотреть под ноги, чтобы не споткнуться и не сломать себе шею. Тропка вдруг появилась отчетливая, будто накатанная, но легче мне от этого не стало, да и холодно было в лесу — неожиданно, я даже мурашками покрылся. Потом вдалеке кто-то свистнул и захохотал.

— И ты что же, — съехидничал я, потому что мне внезапно стало жутко, — решил клад поискать?

— Это не клад, — спокойно объяснил Иван. — Если правда то, что написано в описи, то это национальное достояние, и его, конечно же, после войны очень долго искали. Там есть икона, которая считалась исцеляющей. Но ценность, конечно, не в ней как в иконе, так, местный Вакула нарисовал. А в окладе. Считается, что икона еще в семнадцатом веке излечила жену и первенца какого-то боярина, возили ту икону чуть ли не в Москву, и боярин в благодарность велел икону одеть в богатый оклад. Одних камней на сегодняшние деньги на полмиллиона.

— Евро?

Я опять съязвил, но оказалось, зря.

— Вообще-то там цена в долларах стояла, но разница невелика.

— Тогда неудивительно, что искали, — пробормотал я.

Иван остановился.

— Передохнуть дай, — попросил он и поставил канистру наземь. — Хорошо здесь, правда?

Я оглянулся и пожал плечами. Пожалуй, мне все-таки больше по душе был отдых в деревне, а не в лесу. Там хоть какая-то цивилизация. Я поднял голову — деревья почти закрывали небо, и я с опаской подумал, что обратно без Ивана дорогу не найду, хотя широкую тропинку сложно было потерять из виду.

— Так ты икону что, в лесу ищешь?

— Да я сам не знаю, — Иван расплылся в улыбке. — Если честно, то я вообще не уверен, что ее не вывезли. Любому фрицу написать, что ценности пропали, ничего не стоило — вон, вали все на партизан.

— Да как она вообще могла оказаться в такой глуши? — поразился я. — Ей же место в Оружейной Палате. Почему ее советские власти не реквизировали? Странно все это.

— А представь себе, что о ней никто до того, как нашли докладную, не знал. Ты про «Зимнее волшебство» что-нибудь слышал? — Я кивнул. — Вместе с жителями сожгли местного батюшку с семьей. А икону немцы в церкви нашли, среди всякого хлама.

Я вспомнил слова бабы Лизы. Если Иван и мог ошибиться — или, точнее, могли ошибиться те, кто записывал историю пропавшей иконы, то баба Лиза должна была кое-что помнить.

— Я так понял, когда революция началась, ее в церкви спрятали. Где она до того была, непонятно, может, в каком барском доме, может, так ее батюшки и хранили подальше от чужих глаз…

Иван взял канистру и резво зашагал. Я, вздохнув и прокляв все на свете, потащился за ним. А еще я подумал, что неспроста баба Лиза завела со мной разговор о ведьме и проклятье. Ну с чего, в самом деле, пугать меня всякой чушью? Я и на вид уже не мальчишка. Подумаешь, купил старый дом, так предложи перебраться без этой мистики, и так видно, что мне на чужих харчах проще.

Я споткнулся и едва не упал, Иван только оглянулся через плечо.

— Осторожнее. Тут кое-где корни.

— Да они тут на каждом шагу! — взвыл я. — Как ты тут живешь-то вообще? И зачем? На романтику потянуло?

Иван засмеялся.

— Почти пришли уже. Сейчас увидишь, поймешь.

Он сделал приглашающий жест и исчез в кустах. Я помянул свое любопытство недобрым словом и шагнул за Иваном, когда услышал сдавленный стон и глухой удар.

Ноги мои приросли к земле.

Героические книги я любил. Пару раз читал даже про «попаданцев», но, хотя историком, в отличие от Ивана, не был, в итоге выкинул попаданцев вон. Может, оно и задумывалось как юмор и фантастика, только «на серьезных щах» мне верилось с трудом, что без помощи студента кулинарного колледжа Петр Первый не выстроил бы Петербург, а Жуков не выиграл бы ни одного сражения.

Попаданцы, невзирая на гражданские профессии или вовсе на их отсутствие, разбирались с любым врагом одной левой, я же был простым офисным хомячком и к трудностям подобного плана был не приучен.

Поэтому я просто стоял и прислушивался. Рост ростом, но драться по-настоящему я не умел. Если кто-то напал на Ивана, то сейчас займется и мной, и бежать бессмысленно, только вот… На всякий случай я нащупал в кармане ключи от машины, и в этот момент раздался новый стон.

Меня осенило: или напавший на Ивана стоит на месте, потому что шагов я не слышал, или умеет передвигаться бесшумно. Последнее я сразу отмел и, немного краснея за трусость, бросился туда, где исчез Иван.

Никто на него не нападал. Он так и стоял, выронив канистру, и смотрел на свое разоренное гнездо.

У Ивана была палатка. Я такие видел в магазине: легкие, удобные, но тесные, ровно на два лежака. Сейчас полог палатки был отдернут, матрас и спальник валялись возле входа, уже не раз упомянутую тачку перевернули, у генератора обрезали провод, и он маячил в траве, как дохлая змея. Зачем-то бросили в кусты котелок, раскидали вилки и ложки, высыпали крупу, и я не понимал, кто и зачем мог подобное сделать.

— Может, дети? — спросил я просто для того, чтобы хоть что-то сказать. Не обнимать же было Ивана в утешение.

— Какие тут дети? Ты хоть одного ребенка тут видел?

Голос у него был испуганный, а я подумал, что и правда, какие тут могут быть дети?

— Вроде как у пьяницы местного есть правнук, — припомнил я. — Но не уверен, что он сейчас в деревне, тогда мужик бы не пил… У тебя ничего не пропало?

— Записи пропали, — выдавил Иван.

— Откуда ты знаешь? — Я поразился его уверенности. Он ведь даже не тронулся с места, как увидел все это. Я наклонился и поставил канистру, хотя из нее ничего не вытекло, да и бензин уже был ни к чему.

— Они в палатке были, — пояснил Иван. — Их и искали.

Я почесал голову.

— Слушай, — начал я, делая несколько осторожных шагов вперед. Иван меня не остановил. — Как-то дико искали, не находишь? Все вытрясли из палатки, вон, генератор обрезали — это понятно. Но котелок-то при чем? Ложки, вилки? А крупа? Она у тебя, я думаю, не последняя? Даже если и так, ты всегда ее купить можешь, она пятьдесят рублей стоит.

Я обходил лагерь, отмечая новые странности. Порванная бумага. Я присел, поворошил клочки: ничего, просто лист с каким-то цифрами, наверное, ничего важного. Но все же я подобрал обрывки и подошел с ними к Ивану. Он нехотя взглянул.

— Ну да, это из блокнота. — И пожал плечами. — Не знаю, зачем его вырвали и порвали.

Он тяжело вздохнул и поплелся к палатке, постоял с секунду и исчез внутри.

Я ждал. Слишком нарочито здесь похозяйничали, я еще понял бы, будь у Ивана огород или машина, все убытки. А это? Что-то меня кольнуло, но что — я не понял.

Иван высунулся.

— Точно, блокнота нет.

Но особенно расстроенным он при этом не выглядел.

— Там что-то важное было?

— Да нет… наброски всякие. Да и почерк у меня такой, что я сам его с трудом разбираю.

Я хохотнул:

— О, знакомо. Я раньше расписывался на расчетных листках, а теперь их по электронке присылают. Скоро только крестики ставить смогу.

Все-таки мне удалось разрядить обстановку. Иван улыбнулся, вышел из палатки, уселся прямо на матрас, сунул руку в карман, вытащил сигареты и зажигалку и закурил.

— Какой урод это сделал, а? — пожаловался он. — Местные? Ну зачем? Да и там одни бабки.

— Ты сказал, — я присел с ним рядом, — что поначалу тебя тут не приняли.

Иван махнул свободной рукой.

— Думали, что я черный копатель. Браконьер. Не знаю, кто, но смотрели на меня косо. Я для них чужой человек. Потом я в магазине сказал, что историк. Хозяин, между прочим, сам из Белоселья, только у него там магазином жена заведует, а он тут, понимаешь, бухает, вдали от ее глаз… Но, когда трезвый, мужик нормальный, вменяемый. Расспрашивал меня… а я его...

Тут он замер и побледнел. Я даже испугался немного.

— Точно не он, — заверил я его. — Точно, точно. Я с утра его собутыльника как раз у магазина встретил, он лыка не вязал. Думаю, что и продавец этот, Мишка, сейчас тоже не лучше. А бухали они со вчерашнего дня… А что спрашивал он у тебя?

— Да так, — Иван заметно расслабился. — Про работу мою, что тут ищу… Я же им не сказал про икону. Показал фотографии славянского поселения, отговорился, что им интересуюсь. Теперь и думаю: зачем это все? В деревне ни одна душа живая не знает, что я на самом деле пытаюсь найти.

— А мне ты так сразу сказал? — Я, конечно, не баба Лиза и не Мишка, но особой разницы между собой и деревенскими не видел: они чужие, я чужой. А уж вреда от здорового мужика вроде меня может быть однозначно больше. — Ты мне показать кое-что хотел, так?

Иван последний раз затянулся, вздохнул, поднялся на ноги, подошел к каким-то банкам возле тачки — их, как ни странно, не тронули — и старательно утрамбовал в одну из них бычок.

Я ожидал, что именно то, что он хотел показать, и пропало, но Иван полез за пазуху и извлек на божий свет фотографию. Она была совершенно обычная — распечатка на цветном принтере. Сначала я не понял, что на ней изображено, потом меня вдруг осенило.

— Это что, карта местности?

Иван кивнул и присел на корточки.

— На стенке палатки висела. Наверное, они не поняли, что она вообще чем-то важна. Но это копия карты из немецких докладных. — Иван стал очень серьезным. — А еще, смотри, на ней пометки. — Он указал на синие линии и крестики. — Думаю, те места, где икону искали после войны.


Мне этим крестики ни о чем не сказали толком. Карты читать я был далеко не мастер. Я даже не понимал, где на этой карте мы.

— Вот эти линии заканчиваются крестиками. А эти — нет. Я предположил, что в этих местах не искали. И знаешь, я ведь все эти крестики уже обошел. Вот здесь, — показал Иван, — и здесь — старые землянки. От них ничего не осталось, кроме ям. Их, наверное, немцы еще в войну обнаружили. Партизаны все глубже и глубже в лес забирались, а лагерь был… в общем, туда я уже не пошел. Если и было что, то пропало давно. — Иван показал на какую-то странную местность, обозначенную мелкими зелеными прерывистыми линиями. — Тут болото. Оно и в войну было — согласись, здорово придумали? Ведь никто не полезет туда их искать! А когда велись поиски… кто-то из группы даже погиб. Так все и свернули.

Я пожал плечами.

— Ну и икона тогда, считай, пропала?

— Думаю, что так и решили. Или просто махнули рукой. Страну поднимать нужно было, а икона то ли есть, то ли нет, сам понимаешь. Сделали, в общем, что могли. А вот эти линии — без крестов…

До меня наконец-то дошло.

— Их наметили, но не проверили. И ты понемногу все эти места обходишь.

— Угу. — Иван поднялся и потянулся. — И никого, вот вообще никого, я не видел. Так, грибники приезжие попадались, но это ближе к Белому селу. Дачники в лес далеко не заходят. А местные сейчас по грибы не идут — погода вон какая, не грибы — слезы, одни мухоморы. Так что… ума не приложу, кому вообще надо было такое устраивать.

Он кивнул на палатку. Я тоже встал и поставил себя на место Ивана. Наверное, я бы уже бежал со всех ног, теряя тапки, а ему предстояло спать в лесу, на этом самом месте, а из оружия у него я пока что заметил разве что кухонный нож.

— Ничего. — Иван теперь смотрел куда-то в небо, и я понятия не имел, что он там мог увидеть, кроме верхушек деревьев и птиц. Или белок, или кто вообще водится в этих лесах. — Если бы хотели попугать, попугали бы посерьезнее.

— Генератор, значит, несерьезно?

В этот момент я понял, что должен был сказать или сделать. Пригласить Ивана пожить у меня… точнее, просто в доме, поскольку сам я там ночевать больше не собирался. Но что-то меня останавливало, иррациональное, как в историях на «крипипасте» — вампир без приглашения в дом не войдет, вот ему и повод. Появилось у меня стойкое ощущение, что все это — инсценировка. И Иван не просто так пришел, и ночью…

А кто был ночью, подумал я и, отогнав мысли о вампирах и прочей нечисти — до такого я пока еще не дочитался, — я рассказал Ивану о том, кто меня навестил.

Слушал он внимательно, но губы против воли кривились. Вряд ли он не поверил, скорее его просто не впечатлило.

— Да может, кто деревенский, — наконец сказал он. — Или грибник. Сам же сказал, что сообразил про бензин. Ну и я к тебе в итоге зачем пришел?

Он повернулся и пошел в палатке, разбираться в вещах. Я постоял и тоже принялся помогать.

Поставил на место котелок, собрал «походную кухню», нашел туалетную бумагу и за неимением ничего другого оторвал от нее кусок и протер вилки, ложки и нож, довольно тупой. Это меня не насторожило — я знал кучу людей, которые ножи принципиально не точили. Наташка устраивала истерики каждый раз, как психованная, и не резала сама ничего до тех пор, пока ножи не тупились в достаточной мере, даже хлеб ломала, а от колбасы брала и откусывала. Потом я побродил вокруг генератора.

Оборванным провод не был: его надкусили чем-то вроде кусачек, а потом оторвали. Зачем я занялся генератором, я не знал — все равно я не взялся бы его ремонтировать. Иван тем временем копался в вещах. Я вспомнил форумы и присмотрелся внимательнее, благо было на что посмотреть, Иван даже трусы вытащил — пересчитывал, что ли?

Да, подготовлен он был лучше меня. Носки теплые, футболки с длинными рукавами, разные — и яркие, и камуфляжные. Высокие сапоги. Жилет, из тех, что в последнее время начали носить дальнобойщики.

Иван повернулся ко мне, и мне стало неловко: таращился, как голодный фетишист, на чужое белье. Я поставил на колесо тачку, покатил ее к импровизированной кухне… И понял, что меня так недавно кольнуло. Открытие было неприятным, но я осознал, почему внутренний голос так настойчиво советовал не звать Ивана к себе.

— Я сейчас приду, — объявил Иван, упихивая в сумку последний пакет с трусами. Из пакета выпал одинокий синий носок, и Иван, чертыхнувшись, отправил его к прочему барахлу. — Отлить надо. У меня тут свое отхожее место.

Он ушел, посмеиваясь, а я опустился на корточки и стал внимательно изучать землю. Потом — тачку. И чем больше я изучал, тем мерзотнее мне становилось, потому что Иван не мог приехать сюда так, как мне рассказал. Что бы он ни задумал, на мелочи он прокололся.

Он никак не мог привезти на тачке генератор.

Глава 4. Правда или нет

Итак, я позорно сбежал.

Мне было плевать, как буду выглядеть в глазах Ивана, даже то, что я запросто мог заблудиться, меня не так сильно пугало. Я перетрусил, как школьница на просмотре ужастика, и припустил что есть духу до самой деревни. Правду говорят — страхом ошпарило, я опомнился только тогда, когда разглядел сквозь ветки свою машину.

Быстро собрался, запихал в багажник все, что успел принести в дом…

И застыл.

Кто-то же вскрыл замок?

Когда я приехал, дверь была открыта. Так кто это сделал? Иван? Бомжи? Деревенским тут делать было решительно нечего. Я опять отпер багажник, вытащил из сумки куцый ножик — хоть какое, но все же оружие, и пошел к дому.

Меня интересовали две вещи: замок и иконы. И начал я с замка, не переставая поглядывать на лес. Ивана я увидел бы, может, не сразу, но успел бы заорать. Наверное. Хотя вряд ли кто пришел бы мне на помощь. Но так же очень маловероятно, что Иван стал бы меня убивать в деревне, он бы скорее погнался за мной.

Зачем я ему понадобился?

Те остатки разума, которые у меня с перепугу еще сохранились, говорили, что все объясняется просто. Он один, ему скучно, а тут городской парень, его ровесник, может, чуть старше. Человек — животное социальное, даже кошки лучше живут в количестве нескольких штук. А в какой-то стране морских свинок запрещено держать поодиночке — им тоскливо. Где-то очень богато живут! Иван, как любой увлеченный человек, хотел поделиться со мной тем, что его интересует. Кто-то наведался в его палатку? Но откуда я знал, он действительно мог с кем-то поссориться, хоть из этой деревни, хоть из Белого села. Нахамил кому-то, а этот кто-то пошел за грибами да по тачке его опознал.

«Вот из-за тачки ты сюда и рванул», — ехидно подсказал мне внутренний голос. Что было, конечно же, правдой.

С другой стороны… Он мог генератор купить в том же Белом селе или взять напрокат в магазине. Не всегда же этот Мишка лежал пластом, когда-то ведь был и трезвый. Прикатил Иван тачку, привез на ней генератор, а потом, перед отъездом, отвез бы обратно. Или еще вариант — генератор был Мишкин, и узнал его кто-то из Мишкиных конкурентов по торговле, вот и устроил погром, и не на Ивана был зол, а на Мишку…

А тем временем в замке я так ничего и не понял. То ли вскрывали его, то ли нет.

И тропинка, напомнил я себе, внезапно стала такая странная… Но Иван сказал, что не водит машину по объективным причинам. А еще была карта, в которой я ничего не смыслил, но теперь мне казалось, что и с ней тоже что-то не так.

Я пошел к иконам. Все равно хотел их забрать и сейчас просто снял, сложил стопочкой и вынес. Еще раз вернулся, окинул все хозяйским взглядом, запер дверь. Сел в машину, поехал к дому бабы Лизы и уже по дороге вспомнил, что надо было взглянуть, остались ли следы пожара, но возвращаться не стал. А потом смекнул, что и замок ни с того ни с сего прекрасно закрылся, и решил, что черт с ним, просто у меня руки не оттуда растут.

У калитки меня встретил жирный гусак. В животе заурчало, я вообразил его в качестве аппетитного главного блюда. Времени с моих завтраков, как мне казалось, прошло немного, но проголодаться я успел. Есть мне пока было некогда, поэтому я, шуганув гусака, поставил машину, взял вещи и иконы и зашел в калитку.

Баба Лиза была дома — я слышал, как она возится в огороде. Кое-как я открыл дверь, причем сумку пришлось поставить на пол, потом подобрал все и пошел в свою комнату.

Там было прохладно и очень уютно. Снова накатило ощущение, что в ней кто-то живет, что мне ее уступили на время. А еще баба Лиза поставила в баночку свежие цветы — от их запаха мне подурнело, в хорошем, конечно же, смысле. И я подумал, что деревенские жители этих запахов не замечают: привыкли.

Я устроился основательно: разобрал вещи, сумку засунул под кровать. Там же я обнаружил ночной горшок и улыбнулся: здесь, несмотря на громкую вывеску Мишкиного магазина, многое осталось неизменным, как при царе… Действительно, смысл бежать ночью до туалета? Вот оно, просто и незатейливо. Естественность как она есть.

Потом я достал газету с одной из полок — старую, еще девяностых годов, постелил ее на столе, на нее положил иконы и стал их рассматривать.

Их было четыре. Все старые, века девятнадцатого, хотя я был не эксперт. Лики почти выцвели, дерево пахло ладаном, и было в них что-то такое завораживающее, что сначала я даже подумал — не буду их отдавать. Но потом обругал себя: иконы должны быть у людей верующих, если они произведение искусства — в музее, но точно не в квартире человека, который даже и не крещен.

Иван говорил, что на пропавшей иконе украшен оклад. Такая икона у меня была только одна — Богородица с Младенцем. Я всмотрелся — нет, ничего похожего, да и оклад у нее был…

Когда я ощупал оклад еще раз, то понял, что не ошибся. Он действительно отходил от иконы. Осторожно, стараясь не повредить, я попытался его снять, но он, хоть и сидел неплотно, сниматься отказывался, или я просто неправильно что-то делал.

Повинуясь какому-то странному наитию, я взял иконы и вышел из дома. В Белоселье была церковь. Я решил, что поездку туда откладывать больше не стоит.

Я страшно хотел есть, но азарт и зуд были сильнее голода. Когда я завел двигатель, живот заурчал едва ли не громче, но мне было уже все равно. Я осторожно развернулся, поглядывая в зеркала, и поехал по направлению к дороге. Перед поворотом я немного притормозил и всмотрелся в ту сторону, где был мой дом. Никого, ничего. Тихо. Иван, наверное, обозвал меня дураком и занялся своими делами. Никого не было и возле Мишкиного магазина. И вообще: деревня жила, но за заборами.

У меня были другие заботы.

До Белого села я доехал минут за двадцать. Остановился возле церкви, взял иконы, запер машину, уставился на дверь. Надо было креститься, но мне казалось это кощунственным: креститься без веры, поэтому я просто зашел.

Церковь была пустая, гулкая, светлая, но ей определенно требовался хороший ремонт. Недавно ее побелили, и на окнах еще остались следы, но это было, наверное, все, что смогли сделать местные прихожане. Я подошел к иконостасу. Как-то я был в церкви на венчании друзей, и вот там икон было не просто много — очень много, все разные, в разных местах. В этой церкви икон я насчитал всего девять — шесть на иконостасе, еще две по бокам. Возле икон горели тонкие свечи. Девятая икона лежала на столике со скошенным верхом — я не знал, как верно его назвать, — покрытым полотном с крестом. Слева у стены стояло распятие.

Я оглянулся, положил свои иконы на скамью. Почесал голову, пригладил волосы. Несколько раз осторожно кашлянул.

Никого.

В стене за иконостасом была приоткрытая дверь. Там мог кто-то быть, но из памяти всплыло — то ли из интернета, то ли из книг, — что входить туда запрещено. Я вздохнул, потом поднял голову.

Церковь не только побелили. Небольшой кусок потолка под белым куполом был расписан, но сделать успели немного, почему-то бросили и даже леса убрали. Я пожалел — роспись была хоть и современной, но очень красивой, радостной, и в этот момент я понял, почему люди ходят в церковь. Здесь была надежда.

Я услышал шаги и обернулся.

На пороге церкви стоял батюшка. Пожилой, худенький, загорелый, с белой-белой бородой и яркими, как у молодого, синими глазами. Просто Гэндальф, подумал я.

— Здравствуйте… — начал я и осекся. Я не знал, как обращаться к священнослужителям.

Батюшка перекрестил меня и, улыбаясь, подошел ближе.

— Здравствуйте. Вы ко мне?

— Я иконы привез, — смущаясь, сказал я. — Может, они вам пригодятся? Не знаю, конечно, насколько они ценные…

— Ценность иконы — понятие мирское, — ответил батюшка. — Спасибо. — И благодарность его прозвучала искренне. — Многие миряне иконы чуть ли не выбрасывают.

Я подошел к скамье и взял иконы, вопросительно посмотрел на батюшку. Тот кивнул, указал рукой на выход, кивком приглашая проследовать за ним.

Мы прошли в небольшой домик за церковью. Как оказалось, там была церковная лавка, но почти пустая — только свечи, несколько маленьких современных икон — я видел такие в домах у верующих друзей, — и небольшой ящичек для пожертвований.

Батюшка показал мне на стол, я бережно положил иконы. Света в домике было достаточно, но батюшка зажег еще и электрическую лампочку.

— Посмотреть надо, — объяснил он. — Разное бывает, вдруг икона действительно ценная.

— А что тогда? — глупо спросил я.

— Решение принимать вам. Или подарите храму, или музею, или продать решите.

Мне стало совестно.

— Я вам их принес…

Батюшка улыбнулся, прошел за стойку прислужницы, что-то вынул из ящика — оказалось, лупу, вернулся к иконам и долго рассматривал их, потом выпрямился и обернулся ко мне.

— Прошлый век, — сказал он. — Девятнадцатый, конечно. Вы из какой деревни-то?

Я сказал.

— Там храма не было даже до революции.

— Они в доме были, не в храме, — пояснил я. — В углу висели. Сам дом пустой, там никто не жил уже очень давно. А тут вот, — я указал на икону Богоматери, — оклад отходит. Не знаете, почему?

Батюшка с интересом принялся изучать икону, попытался снять оклад. Как и у меня, ничего у него не вышло.

— Дерево рассохлось. Потому оклад неплотно держится. Это наш мастер поправит. Есть у меня хороший человек, сделает. Как вас зовут?

Я запоздало назвался.

— Я отец Сергий. Хорошие иконы. Дерево, липа, но — массовое производство. Да, не удивляйтесь, в девятнадцатом веке уже были иконные фабрики. Вот и метки есть, — он перевернул одну из икон и показал мне клеймо. — Может, вы чаю хотите? У меня хороший, монастырский, брат присылает. — Но тут же вернулся к делу. — Так что, оставляете иконы или подумать хотите?

Я не знал, что тут думать, поэтому просто пожал плечами.

— Оставляю, святой отец.

Отец Сергий засмеялся. Но не обидно, по-доброму, и я тоже улыбнулся ему в ответ.

— Если хотите по-церковному, по-православному, зовите меня «батюшка». А то вы ко мне как к Арамису. Ну, пойдемте.

Есть я безумно хотел. Баба Лиза накормила меня до отвала, но прогулка с Иваном затянулась, да и свежий воздух оказал воздействие. И все-таки мне было чертовски неудобно.

— Спасибо, свя… батюшка. Я сыт. — На этих словах я почувствовал себя героем. — Я только спросить хотел, может, вы знаете? Вы же давно тут… работаете?

— Служите, — поправил меня отец Сергий, но снова с улыбкой. — Не очень давно.

— Простите… но все равно, может, знаете? В войну эта церковь работ… открыта была?

— Была, — кивнул отец Сергий. — Она и не закрывалась, может быть, на несколько недель только. Редкость, но так и при советской власти случалось. А что?

Мы вышли из лавки. Солнце уже висело низко, день близился к вечеру, и стало немного прохладно и непривычно свежо. Я поежился.

— Я слышал, что здесь, в этих краях, была невероятно ценная икона, с очень богатым окладом. А в войну пропала. Причем о ней до того, как немецкие документы нашли, никто и не знал. — Я проговорил это вслух и понял, что история Ивана шита чистейшими белыми нитками. Настолько, что… а историк ли он вообще? — Может такое быть, батюшка?

— Все может быть, — отец Сергий ответил как-то уклончиво, меня это немного насторожило. Потом я подумал, что так доподозреваюсь до паранойи. — А подробнее можно?

Он сел на лавочку, подставил лицо заходящему солнцу. Я остался стоять — так есть хотелось не настолько сильно.

— Я в интернете читал, — соврал я. — Икона принадлежала какому-то боярину, вылечила его жену и сына, а боярин в благодарность одел ее в богатый оклад. — Запомнил я определенно не точно, но в данном случае это было неважно. — Потом икона вернулась сюда, может быть, ее спрятали во время революции, а во время войны немцы реквизировали ее из храма…

Отец Сергий замахал руками, и я осекся.

— Не знаю, кто такое мог написать, — засмеялся он, — но уж точно не про нашу церковь. Она же горела. — Наверное, лицо у меня вытянулось до предела, потому что отец Сергий снова засмеялся. Совсем другое представление у меня было о священниках, а оказалось — они обычные люди. Даже смеяться могут… в отличие от многих мирян. — И сильно горела, то, что вы видите, это уже новодел. Сама церковь осталась, стены, а вот внутри все выгорело. При советской власти спасибо, что вообще не закрыли, какая уж тогда реставрация.

— А когда горела?

— Перед самой войной, в сороковом году. Тогда зима стояла суровая, — охотно рассказывал отец Сергий. — Печку топили, да поставили неудачно. Хорошо, хоть люди выбежали, да успели иконы спасти, а пламя занялось моментально. Церковь тогда была деревом изнутри обшита, красиво очень, только вот — видите, к чему привело. Но все иконы, которые тогда вытащить успели, у нас и остались. А во время войны служили, конечно, но все в копоти было. Говорят, старый батюшка, которого немцы сожгли, все сетовал — мол, знак дурной. А может, и врут, не стал бы священник суеверствовать, но тут уже не скажу.

Рассказ Ивана стал мне казаться абсолютной выдумкой. У меня был выбор: верить либо ему, либо отцу Сергию, и отец Сергий казался мне источником более информированным.

— В редкой деревне ни одного погорельца нет… Если ближе к городу, там коттеджи, сигнализации, а у нас все по старинке. Иные дома и не по разу горят.

— А вы сами местный?

— Местный, — кивнул отец Сергий. — Из Дьяконовки. Давно там уже никто не живет, а деревня была большая. До того, как немцы ее сожгли, — помолчав, добавил он и перекрестился. — Мне тогда года два всего было. Сгореть бы и мне тоже вместе со всеми, да видите как — мать моя фельдшерицей была, ушла с нашими, у них раненых было много, а на всех одна сестричка, остальные под бомбежку попали. Целили, гады, по раненым. — И он даже не добавил «прости, Господи», как иногда говорили мои знакомые. Видимо, даже священники полагали, что есть такие поступки, за осуждение которых просить прощения у Бога не стоило. — Взяла меня, ну а куда меня такого малого девать, и ушла с обозом. А когда мы вернулись…

Он вздохнул.

— Я ведь тоже в миру врачом был, это уже потом, в восьмидесятых, к Богу пришел. — Но почему — не сказал, посчитал, наверное, что не мое это дело. — А про икону… назвал бы я это бабушкиными сказками, но кое-что странное действительно есть.

Он встал, пошел в церковь, я за ним. В церкви уже сгустился сумрак, и отец Сергий зажег свет, потом подошел к иконе, лежавшей на столике с покрывалом с крестом.

— Смотрите, на этой иконе когда-то был другой оклад. Его после революции заменили. Я вот подумал, может, именно эта икона Спасителя и послужила причиной для слухов?

Я всмотрелся в икону. Если бы он мне не сказал, я бы в жизни не догадался, что с ней что-то не так.

— Но вот что совершенно точно — никаких целебных икон у нас не было.

— А почему тот оклад пропал? Он что, был очень ценный?

— Золотой, — пояснил отец Сергий. — Ну, а почему пропал… отдал его батюшка тогда, в двадцатых. Можно сказать, храм выкупил. Не мне его судить. Да и время было тяжелое, страна голодала.

— А может икона стоить полмиллиона евро?

Отец Сергий улыбнулся.

— Может и больше. Не сама икона, а оклад, те, которые в Оружейной палате, и несколько миллионов стоят, хотя, конечно, есть и сами лики бесценные. Если вам интересно, съездите в нашу епархию. Там отец Игнатий есть, искусствовед, историк, он многое расскажет. Только сейчас, насколько я знаю, он в столице, будет недели через две.

Я поблагодарил отца Сергия — совершенно искренне. Мне давно не было так приятно и легко общаться с человеком.

— Не за что, вам спасибо, и храни вас Бог, — сказал он и перекрестил меня. — Это неважно, что вы еще к Нему не пришли. И спасибо вам за иконы.

Я попрощался и вышел. Иконы отец Сергий оставил в церковной лавке, но я за них не переживал: вряд ли в этом тихом месте с ними могло что-то случиться.

Я пошел к машине. Мне надо было обдумать, что делать дальше.

Я узнал, что Иван мне, скорее всего, наврал. Возможно, именно он и наведывался в мой дом, пока тот пустовал. И прошлой ночью он пришел, но увидел машину и решил не рисковать, а с утра явился с логичным объяснением.

Но зачем-то я ему понадобился в лесу. Для чего? Выслушать историю с иконой, а потом? Я сделал именно так, как он и задумал: поехал к батюшке и все у него узнал? На этом мои умозаключения заканчивались. Не мог Иван рассчитывать на меня, он не знал, что я вообще существую. Неужели я ему помешал, и он просто скорректировал планы?

Я был твердо намерен съездить к отцу Игнатию через пару недель, если, конечно, я бы в этой деревне до того времени задержался. С другой стороны, я не считал, что в доме бабы Лизы мне что-то угрожает. С третьей стороны, я уже начал подумывать, что стоит завтра же вернуться в город.

Я достал ключи и нащупал нужную кнопку. Но, когда я уже собирался открыть машину, краем глаза заметил в лавке какое-то шевеление.

Первая мысль была, что с меня уже хватит. Герой из меня никакой, а вот покойник выйдет вполне колоритный. Но потом я подумал об отце Сергии и сделал пару шагов.

В лавке что-то упало.

Я отступил назад. Нет, я не собирался сбегать, просто вспомнил советы бывалых. «Сделайте из ключа от машины примитивнейшее оружие».

Кто-то мелькнул в дверном проеме и вышел на улицу. Сумерки еще не сгустились настолько, чтобы я не смог рассмотреть тот самый типаж, который сохранился теперь только в мемах: спортивный костюм, кеды, только кепочки не хватает.

В руках тип держал привезенные мной иконы, смотрел на меня и улыбался.

Глава 5. Чем дальше, тем запутанней

— Эй! — крикнул я и был готов, если что, припустить за вором в погоню. Он выглядел довольно тщедушным, хотя и был повыше меня ростом. — Ты совсем сдурел — церковь грабить?

Тип перестал улыбаться, и вид у него стал немного растерянный. Но совершенно точно он не испугался, не подумал подчиняться, стоял и глазел на меня, прижимая иконы к груди.

— Верни иконы, козел! — зашипел я достаточно громко. — Совсем борзый?

— Ты чего, братан? — наконец произнес тип. — Я их домой несу.

— Какой домой! — Отец Сергий должен был нас услышать, хотя я не сказал бы, что желал бы его вмешательства, поэтому орать перестал. — Положи, где взял, быстро!

— Да чего ты вопишь-то? — абсолютно спокойно спросил гопник. — Отец Сергий сказал, что одну посмотреть надо.

Я против воли сбавил обороты.

— А? — глупо переспросил я.

— Да я в задней комнате работал! — объяснил гопник. — Эскизы делал для росписи. Храм я помогаю восстанавливать, чудило. Что, непохож?

И это еще мягко говоря! Но для вора он был или слишком нахален, или слишком хорошо притворялся.

— Как тебя звать-то, борзый?

— Дмитрий, — буркнул я, смущенный довольно сильно. В людях я как не умел разбираться, так, пожалуй, и не научился бы никогда. Сначала Иван с его картами и разоренным логовом, теперь верующий гопник, так и самому недолго умом тронуться, вздохнул я про себя. — А что я еще должен думать? Я иконы принес, ты их тащишь. На тебе, прости, не написано, кто ты такой.

— А-ха, ну да, — опять расплылся в улыбке гопник. — Я Фома.

— Что, правда?

Гопник залился смехом как ребенок.

— Чего ты ржешь? — обиделся я, хотя смеялся он по-доброму.

— Да смешно же, — фыркнул он. — Фома — я, а неверующий — ты. Имя у меня такое. Мирское. Погоди, я отцу Сергию скажу, что ухожу. И зря ты так орал, между прочим, он плохо слышит. Если ты не заметил, у него слуховой аппарат. На, подержи.

Фома подошел, вручил мне иконы, а сам скрылся в церкви. Я обратил внимание, что он трижды перекрестился перед тем, как войти. Это было достойное завершение сегодняшнего дня. Правда, я не был уверен, что день можно было счесть законченным — и я оказался прав.

Фома обернулся быстро.

— Ты не куришь? — сурово спросил он.

— Нет…

— Хорошо, — одобрил Фома. — А то мне с курящими держаться еще сложновато. Полгода уже не курю, — похвастался он. — И не пью.

— А раньше?

— Раньше… — он невесело усмехнулся. — Раньше я чего только ни принимал. Разве что «тяжелые» не пробовал — у меня от них братан помер.

— Ты послушник? — Меня бы это уже не удивило.

— Нет, что ты. Пока просто помогаю. Не уверен, что вообще смогу, хотя хотел бы. Отец Сергий меня спас.

— Жрать, небось, хочешь? Пошли ко мне, у меня сегодня скоромное есть. Не местный?

— Нет. — Я и не подумал отказываться от предложения. День был богат на сюрпризы, я стольких необычных людей сегодня встретил, что меня раздирало любопытство.

— Тачка твоя? — продолжал Фома, забирая у меня иконы. Я обратил внимание, как он их держал — с благоговением, и вряд ли он притворялся — подобное сложно подделать, даже если иметь дело с таким — надо быть с собой честным — лохом, как я. — Оставь, потом заберешь. Тут никто ее не тронет. Церковь возле дороги, тут одни старики живут. Молодежь поуезжала, эх. Честно тебе скажу — не думал, что вообще на бабкину родину приеду, а видишь, как получилось…

Через десять минут я уже сидел на хлипком пластиковом стульчике во дворе покосившегося домишки, а Фома споро колдовал над мангалом. Над старым деревянным столом болталась электрическая лампочка, дававшая слабый неуверенный свет, и, насколько я мог разглядеть, хозяйству Фомы не хватало ловких рук бабы Лизы: травой все поросло не хуже, чем в моем собственном доме, и ходить можно быть только по кухонному пятачку, где растительность нещадно выдрали до земли.

— Меня такой шашлык Гиви-грузин научил готовить, — делился Фома. — Когда я ему на кухне помогал. Со всеми делами, — он щелкнул себя по горлу, — так посадил себе все, что меня даже с работ сняли. Надо делом заниматься, а я в корчах. Ну, а лечить тебя кто там будет? Да никто, кому ты нужен?

— Где? — спросил я, хотя и так уже догадался.

— На зоне, — махнул рукой Фома. — Сто двенадцатая, часть вторая, четыре года от звонка до звонка.

Это меня тоже не удивило, хотя я понятия не имел, что это за статья. Надеялся только, что не каннибализм. Фома поставил на горелку маленький чайничек и сел напротив.

— Сейчас пожарится, — он мечтательно закатил глаза, — и чай заварится. — Хорошо, правда?

Я кивнул, хотя и не был особенно с ним согласен. Но от мангала пахло восхитительно, так, что рот сам по себе наполнялся слюной.

— Я, как освободился, — рассказывал Фома, — домой пришел. А мать мне — позорище, урод, зэчара, даже на порог не пустила. Я к друганам — один по пьяни утоп, второй на лечении. Плюнул на все — и к бабке поехал.

— Так ты тут у бабки живешь?

— Нет, — покачал головой Фома. — Померла она давно, еще от отсидки моей, а мать ничего не сказала. Вот, дом только остался. Но я-то без ключей, без всего, поди докажи, что вообще родственник. Приехал, ну… открыть-то мог, если бы захотел, замок от честных людей, но — сам понимаешь. Я же уехал, даже паспорт не сделал, на левых автобусах сюда добирался. Неофициалы, им все равно, кого и куда везти. Как-то… не знаю, не хотел к старому возвращаться, что ли. Заброшенных домов тут везде полно, так и жил, только там, куда участковый не ходит… А потом, случайно, как-то от дождя в церкви спрятался.

История Фомы тоже напоминала мне что-то. Кажется, я ее читал — и не на одном уже форуме. Поэтому я хоть и кивал, но настроен был скептически.

— А где рисовать научился?

— А там же, — Фома кивнул куда-то в сторону, имея в виду зону, поднялся и пошел к мангалу. — О, готово уже. Говорю же, меня с работ поснимали. Кому нужно, чтобы я там загнулся? Явно не вертухаям. Ну вот я по книгам и учился, понемногу. Да разве это «умею рисовать»? Так, халтура.

Я был с ним не согласен. Конечно, я мало что понимал, но его работа в церкви мне очень понравилась.

— Не могу пока продолжать, — он вернулся, поставил на стол две треснутые, но чистые тарелки с шашлыком. — Желудок опять. Но это мне можно, это курица. Ладно, — он вздохнул, — мне нельзя. Но ради тебя, вот. Будь здоров.

Чокаться нам было нечем, но я в ответ тоже пожелал ему здоровья. Становилось все чудесатее и чудесатее… И курица оказалась вкусной. Почти без соли, только с приправами вроде укропа, но то ли способ приготовления был оригинален, то ли у Фомы руки росли откуда надо — мне кулинария не давалась, я даже пельмени мог испортить. Как бы голоден я ни был, но отдавал себе отчет: дело не в том, что я готов сожрать протухшего слона. Так что Фому я благодарил от души.

— А ты горазд лопать, — снисходительно заметил он, наливая мне чай. Я с сомнением отпил, но Фома и тут не подвел. Правда, пахло из чашки немного странно.

— Да это травы монастырские, — хмыкнул Фома, усмотрев на моем лице подозрительное выражение. — Говорил же тебе — я завязал. Не дурак же я тебя подсаживать.

С этим я мог бы и поспорить, но было лень.

— Значит, ты теперь решил тут остаться? — Я сомневался, что бывших заключенных о подобном расспрашивать можно, но Фома был настроен мирно, и я наивно рассчитывал, что какой-то мой нетактичный вопрос не превратит его в зверя. — При церкви?

— Решил, — кивнул он. — Хорошо тут. И на старое не тянет, и вообще. Понимаешь, я тут вдруг стал кому-то по настоящему нужен.

Я вопросительно посмотрел на него. О жизни гопников я не знал ничего, но мне всегда казалось, что это все же некая дружба… «на районе». Может быть, это было не так.

— Сначала на меня косились, конечно. Я же прошлое свое не скрывал. Но и отец Сергий ко мне хорошо отнесся, храм доверил, а за ним и остальные. Кому что починить, деревенские вообще народ крепкий, но здесь ведь и стариков полно, я имею в виду — кому за девяносто. Приготовить себе еду могут, а вот свинью зарезать — это уже извини…

При этих словах я чуть не поперхнулся.

— Да ладно тебе, — отмахнулся Фома. — Это же деревня. Ага, первый раз страшно было. Хорошо, дед сам на ферме когда-то работал, руководил, без него бы не справился.

— И не жалко тебе свинью было? — с любопытством спросил я. — Она же живая.

— Жалко, конечно, — пожал плечами Фома. — Так людям есть тоже надо. Она вон деду на половину сытой зимы. А так… знаешь, человека бить легче.

И так сверкнули у него глаза, что я опешил. На меня смотрел уже не добродушный парень с внешностью типичного гопника, а настоящий гопник — злобный, жестокий, сознающий превосходство, власть и силу. Тогда, когда я застал его с иконами и обвинил в воровстве, в нем не было этого зла.

— Просто так никого не бил, — серьезно сказал Фома. — Первый раз избил дилера, когда узнал, что тот возле школы крутится. Поймал и избил. Сильно. Моя территория, — судя по всему, он хотел выматериться, но сдержался. — Не потому, что я сам толкал, ты что. Нет. Просто…

— Я понял, — я сглотнул. Фома, оказывается, был авторитетом. — Там дети. — Я вспомнил, что он сказал об умершем от наркотиков брате.

— Своих колотил. Тоже за дело. Кто у старушки сумку отожмет. Ты пойми, нельзя же скотиной быть. Ну пугани феечку, отожми у нее мобилу. Она не помрет, папик новую купит. Фраера какого грабани. Но старушку! Это какой конченой тварью надо быть, чтобы на старого человека?.. Она, может быть, воевала, у станка стояла, окопы рыла, а ты, мразь…

Фома сжал кулаки. Руки у него были большие и сильные, и бил он, наверное, тоже неслабо. И чувство справедливости у него тоже было — своеобразное.

— Ну, это все проходило так, без последствий… Тебя учат — а ты учись. А тогда, за что взяли… В общем, соседка у нас была. Обычная, каких много. Муж ее здорово лупил, скорую вызывали. Причем бил — ну так, ни за что. А если разобраться — за что вообще ее бить-то? Что младенца не кормит или там на улицу его выгнала, это я понимаю. А остальное? Ну… как-то он ее прямо на улице избивать начал. В кровь. А все собрались и стоят, смотрят. Дело семейное, да? Мужик бабу учит, а ты не лезь. А я вот полез.

Фома опять сжал кулаки. Мне показалось, что у него что-то личное, но я ошибся.

— Знаешь, если бы отец так мать мою бил, я бы и отца избил, честно. Он ее бил, ногами, представляешь, а она лежит, лицо и живот закрывает, и плачет. Беззвучно. Не кричит, ничего. Ну я и…

Он замолчал, а я представил себя на его месте. Вмешался бы? Позвонил бы в полицию? Да, возможно, но то я, а то Фома. С его-то репутацией его самого бы забрали.

— В общем, когда меня оттащили, я не в себе был. А заявление она сама на меня написала. Муж в больничке лежал. Вот она и справедливость…

Совсем стемнело. Фома вздохнул, поднялся, принес из дома небольшую лампу на батарейках, включил ее, и вокруг нас тотчас закружились ночные бабочки. Свет от лампы был яркий, ровный, умиротворяющий. Я сидел, наклонившись вперед, и тоже сжимал и разжимал кулаки. С Фомой я был категорически не согласен по поводу уличных грабежей, но все равно за него стало обидно.

— Брось, — улыбнулся он, будто прочитав мои мысли. — Я, когда отцу Сергию исповедовался, тоже обиду держал. А он мне сказал — не я тебе судья и не люди. Бог. Перед ним и ответ держать.

— Значит, когда веришь, жить проще?

Фома задумался и, чтобы чем-то себя занять, начал собирать со стола. Я хотел помочь, но он мотнул головой и ушел с посудой куда-то за дом.

— Не проще, — наконец сказал он, вернувшись. — Не проще, но легче. Сложно объяснить, наверное, ты не поймешь, да я и не объяснять мастер. Мне такая жизнь нравится. Сейчас, я имею в виду, простая, при храме. А что было до — так Богу угодно было. От тяжких грехов уберег.

— Несправедливо же, — заупирался я. — Ты заступился, а тебя в тюрьму.

— Под суд, — поправил Фома. — Не заступился я, озверел просто. Она ведь даже ответить не может. Если ты такой крутой, чего с равным не свяжешься? Со мной, например? А со мной он сам на земле курвился. Мразота. И ни одна падла за него не вступилась, прикинь? Вот так-то.

— Все равно несправедливо, — продолжал я упрямиться. — Ты бы хоть следователю сказал.

— Да говорил я, — усмехнулся Фома. — А толку. А справедливость… Знаешь, она там. — Он указал наверх. — Будет. Обязательно.

И прозвучало это так убедительно, что я понял, что он имел в виду, когда говорил, что жить с верой не проще, но легче.

— Для всех будет, — уверенно добавил Фома. — Даже для… погоди, покажу кое-что.

Мне бы стоило насторожиться, потому что Иван начинал точно так же, а вылилось все в мой побег. Но я, как и утром, был сыт, бдительность снова уснула, а опыт, сын ошибок трудных, был вообще не про меня. Фома ушел в дом, и я видел, как он зажег в комнате свет и копается в каком-то ящике.

Я послушал ночную деревню. Она жила, и в этой жизни ощущались покой и свобода. Мычала корова, кудахтали куры, в кустах заливалась трелью неизвестная птичка, кто-то сосредоточенно копался в траве. Хлопнула дверь, послышался женский голос, слов было не разобрать, потом мужской. Где-то проехала машина — наверное, кто-то возвратился домой, и снова стало тихо.

И над всем этим висел плотный, пахнущий воздух. Что это были за запахи, я не знал, но определенно не чуял их в городе. Чувство покоя и радости придавило меня целиком, и я не заметил, как вернулся Фома.

— Вот, смотри…

Он положил передо мной старые письма и фотографии, целую стопку. Я осторожно подвинул их поближе — листы были старые, выцветшие, серовато-желтые, и я рассматривал их, пытаясь в полумраке различить лица и слова.

Фотографий было много, хрупких, как тонкий фарфор, я боялся, что они начнут ломаться прямо в моих руках. В основном — люди в немецкой форме, при полном параде, наверное, это был архив какого-то высокопоставленного эсэсовца: я не очень разбирался в нашивках рейха, но, судя по их количеству, все это были не простые солдаты. Но попадались и советские фотографии — с красивыми логотипами ателье. Я не очень понимал, при чем тут справедливость, о которой сказал Фома, но мне было интересно прикоснуться к истории и, возможно, какой-то тайне. А что тайна здесь есть, настойчиво подсказывало так плохо зарекомендовавшее себя мое шестое чувство.

На одной фотографии была женщина. Красивая, статная, будто из старых, черно-белых, дореволюционных фильмов. Дорого одетая, с гордо посаженной головой и роскошными волосами, собранными в пышную, по моде того времени, прическу. Не знаю, почему я обратил на нее внимание — может быть, потому, что она не слишком напомнила мне деревенских жительниц, как я их себе, конечно, представлял. Но и на немку она тоже была непохожа.

Я уже отложил фотографию в сторону, но снова придвинул.

— А кто это?

— Эвелина Красовская.

Фамилия прозвучала знакомо.

— Погоди… я не знаю, в курсе ли ты, но Красовские — это же местные богачи. Это ее повесили? А сын ее, немецкий офицер, освободил местных, которых в Германию гнали?

Я старался вспомнить, что рассказывала мне баба Лиза. Но вечерняя истома давала о себе знать, факты никак не лезли в голову.

— В курсе. — В голосе Фомы зазвучали очень странные нотки. — Я же тебе хотел показать справедливость. — Он забрал у меня бумаги, быстро просмотрел их и протянул мне одну фотографию. — Узнаешь?

Эту фотографию я уже видел, она лежала одной из первых в стопке: немецкие офицеры. Сейчас же, когда Фома привлек к ней мое внимание, я всмотрелся попристальнее, даже посветил себе лампой. Да, так и было.

— Так это старуха Ермолина?

— Здесь она еще не старуха, — с усмешкой заметил Фома. — Она была переводчицей при немцах. А ее двоюродную тетку, как ты верно заметил, казнили из-за сына… Сами немцы и казнили. А Эвелина смогла доказать, что она невиновна. Доказать свою преданность, так сказать… правда, как, я не знаю.

Я смотрел на женщину, которая была родственницей моей жены, и искал схожие черты. Но не видел — ни в поблекшей фотографии Красовской среди немцев, ни в портрете. То ли время было такое, что стирало сходство с современными лицами, то ли мне не хватало воображения, то ли и в самом деле между Наташкой и Эвелиной не было ничего общего. Зато мне в голову пришла другая мысль. Откуда у Фомы фотографии? Он что, родственник моей бывшей жены? Может быть, даже более близкий родственник Красовской-Ермолиной, чем Наташка, и, выходит, унаследовать дом должен был он?

— Ермолин — фамилия ее мужа. Он погиб еще в финскую, там есть его письмо. Там много интересных писем… Я, когда их нашел, сначала думал выкинуть или на растопку пустить. А оказалось… В общем, интересный эта Эвелина человек. Как я понял, эти письма и фотографии — все, что у нее осталось. После освобождения… Она сидела несколько лет после войны, о лагере в письмах тоже есть. Интересно было читать… сравнить, что ли, тогда иначе все было и люди другие. — Фома помолчал. — Не знаю, как она это все сохранила, наверное, где-нибудь спрятала.

Я понял, что в какой-то момент утерял нить нашего разговора.

— Ты хотел про справедливость рассказать, — напомнил я. И сжался: Фома, конечно, не знал, что я теперь хозяин бывшего дома Ермолиной, но догадывался, о чем сейчас пойдет речь. О том, что имущество ушло посторонним людям, а Фоме оно сейчас бы здорово пригодилось. Мой дом находился дальше от цивилизации, но он был куда крепче, чем рухлядь, в которой сейчас жил Фома.

— В этих письмах — целая история. Их немного, но знаешь, если их прочитать… Тут и письма Красовской есть. — Фома опять занялся перелистыванием бумаг. — А, вот. Послушай. «Руки мои в крови невинных, и нет такой силы, что помогла бы мне замолить грехи. Нет такой силы, что заставила бы меня рассказать об этом, и никто не поверит мне, и некого мне винить, потому что все, я делала, слишком ужасно, пусть и была у меня благая цель...» Наверное, это она про свою службу у немцев. «Скоро за мной придут, сколько и где бы я ни пряталась, и я не скажу ни слова в свое оправдание, потому что моя вина. Я готова принять наказание, я не смогла никого спасти...» И еще: «Нет никого, кто вступился бы за меня, и нет никого, кто сказал бы правду, поэтому я буду молчать, пусть меня давит только лишь презрение, но не вина. Я вынесу ненависть, я не вынесу лжи». Представляешь?

— Угу, — пробормотал я, но представлял я на самом деле не очень. — О чем это она? Какая ненависть, какая ложь?

— Тут много такого, — пожал плечами Фома. — Почти в каждом письме, а ее писем тут четыре. И нигде она прямо не говорит ничего. Может, она писала это человеку, которому не нужно было ничего объяснять. Который знал, о чем она. Но я уверен, что она помогала нашим, ну а там уж как вышло.

— А кого она не смогла спасти?

— Я не знаю. Не сказано. Может, и тетку.

— Про тетку она тоже писала? — уточнил я. — Покажи?

— Про тетку мне дед рассказал, у которого я свинью резал, — отмахнулся Фома. — Я так, порасспрашивал местных, кто мог что-то помнить. Фрицы деревню сожгли незадолго до этого, так что память осталась. Недобрая. Может, спасти — кого-то, кто был в курсе, что она наша? Единственного, кто знал? Партизана, наверное. Хотя нет, тут сказано — «никого», значит, многих?

Красовская в своих письмах была красноречива, но очень мутна, и уж никак из услышанных мной отрывков нельзя было сделать вывод, что она помогала партизанам. Но все-таки оставался шанс, и безразличие Фомы мне не нравилось. Какая-то была в нем покорность, неприятная, и на правах человека, который сам мог найти эти письма, я взъелся.

— Думаешь, ей такой справедливости будет достаточно? Той, наверху? Ты хоть знаешь, что о ней говорят?

Фома опять пожал плечами.

— Она пишет о грехе, но вряд ли она была верующей. Если да, то, конечно, ей было намного проще. Мне кажется, она хотела, чтобы все поскорее закончилось.

А меня вдруг как током ударило.

— А нигде в этих письмах нет про смерть коменданта? — Фома удивленно посмотрел на меня, а я продолжал, запинаясь, взахлеб: — Здесь внезапно умер немецкий комендант. Считали, что его прокляли, как и саму Ермолину. Тетка ее, Красовская, которую повесили, и прокляла перед смертью. А еще: кому она писала? Кому-то из бывших фашистских прихвостней? А если не коменданта, то кого она не спасла? А если она не кому-то из полицаев писала?..

Фома слушал меня, хмурился, потом шмыгнул носом и по-пацански утерся тыльной стороной ладони.

— Не знаю. «Заюшка» во всех ее письмах. Кто это — без понятия, хотя я их выучил, считай, наизусть со скуки. А насчет коменданта вообще ничего не видел. Завтра придешь, почитаешь все, а то сейчас темно, но я тебе зуб даю — ничего ты отсюда не выжмешь. Но хочешь верь, хочешь нет, а в том, что она была с партизанами, я уверен.

— Это же можно выяснить! Поехать в архивы, поговорить. Я понимаю, надежды мало, но вдруг ты прав? Ее все считали немецкой подстилкой, а если это не так? Ты же сам сказал — справедливость… И про эти письма никто ничего не знал!

— Она так решила, — мрачно сказал Фома. — Она так решила — принять наказание.

— Она решила, — передразнил я. — Может, у нее просто выбора не было. Как у тебя, например, сам же сказал, что следователь бы тебя не послушал. А отцу Сергию ты говорил?

Меня понесло, а Фома только помотал головой.

— Так скажи! Может, он сможет чем-то помочь. — Мне стало совестно за Фому, особенно когда я припомнил, за что он получил свой срок. — Получается, что за соседку свою ты вступился, а за человека, которого нет в живых, не стал, просто письма читаешь. А если она герой? Ее считают последней дрянью. — Я на секунду вообразил, каково ей было жить: сначала — служа оккупантам, в постоянном страхе, боясь выдать себя, боясь не помочь своим. Потом — зная, что она должна понести наказание за эти несколько лет в настоящем аду. Потом — в родных местах, где каждый, наверное, был готов плюнуть ей вслед. — Я знаю, что она вернулась уже незадолго до смерти. Но вернулась. Не могла раньше, зная, что слишком много еще живо людей, которые ей припомнят немецкую форму…

А потом меня вдруг снова шарахнуло током. Ермолина вернулась с деньгами. Откуда они у нее взялись? Неужели икона была? И куда она делась? Оказалась каким-то путем у Ермолиной, а потом? Я понял, что срочно должен поговорить с бабой Лизой. Возможно, она что-то знала и рассказала мне далеко не все, только то, что тогда сочла нужным?

Но сначала я должен был еще кое-что спросить.

— А где ты достал эти письма?

— Нашел, — легко ответил Фома. — Я же говорил, что поначалу жил в заброшенных домах. Забавно было — никто и не знал, что я там живу. Первый был такой дряхлый, что я случайно провалился в подпол. Два дня просидел, потом все-таки догадался, как вылезти. А второй, в котором я этим письма нашел, был хороший. И далеко от жилых. Там и нашел.

«Вот это да», — подумал я, но не слишком-то удивился.

— А как ты в дома попадал?

— Первый был не заперт, а второй… — он хохотнул. — Я на зоне не только рисовать научился. Только двери пришлось смазать, а то, когда я ночью выходил, они скрипели на всю деревню. И закрыть дом уже не сумел, навыков не хватило.

Одна загадка разрешилась. Правда, тут же появилась вторая. Иконы. И мне надо было как-то об этом спросить, не вызвав у Фомы подозрений.

— А иконы ты раньше эти нигде не видел? — Ничего умнее мне в голову не пришло, но Фома, впрочем, перемене темы разговора не удивился.

— Нет, а что?

Если он и соврал, то настолько виртуозно, что дальше можно было не спрашивать, он бы все равно меня обыграл. Мысли у меня в голове скакали белками: как-так, как-так. Не то чтобы я ожидал какой-то другой ответ, но… Иконы в доме были? Или нет? Мне нужно было поговорить с бабой Лизой, пусть даже разбудить ее, если она уже легла.

Я встал.

— Ты извини, я поеду. Моя хозяйка рано спать ложится. Спасибо за ужин, и удачи тебе.

— И тебе спасибо, братан. За компанию. Заезжай, буду рад.

И второй раз за сегодняшний день я бежал, хорошо, что хоть не перепуганным зайцем, как от Ивана.

И все-таки я обернулся, уже немного отойдя от калитки. Я понятия не имел, что за человек Фома, да и после того, как пару раз за одни сутки успел облажаться, напомнил себе не делать поспешных выводов. Но я обернулся и увидел Фому издалека. Как он двигается в темноте — плавно, бесшумно, словно тень.

И подумал, что именно он приходил ко мне этой ночью.


Глава 6. Забытые легенды

Я сделал очередное открытие, сел в машину и уехал, дав себе зарок об этом больше не думать. Объяснения рано или поздно находились, они простые, не стоит множить сущности, уговаривал я себя, потому что зарок не хотел исполняться. В итоге, когда я уже подъезжал к деревне, разработал такие версии: это был не Фома; это был Фома, и он просто хотел вернуться за чем-то забытым, но увидел машину, понял, что в доме кто-то есть, и передумал. Версии были логичными, и я почти успокоился.

А когда я, переваливаясь на кочках, парковался, мысли снова засуетились потревоженными осами.

Что мог забыть в моем доме Фома? Сколько он в нем вообще прожил? Когда он жил в доме? Зимой? Маловероятно. Он должен был топить печь, а дым приметен. Тогда я пошел от противного: прикинул, сколько времени потребовалось Фоме для того, чтобы начать реставрировать и расписывать церковь, и вышло, что всяко не меньше месяца. Начало июня, а сколько он обживался? Месяц? Я решил, что он был в доме где-то в начале мая.

Я опасался, что баба Лиза уже легла спать, но она сидела в комнате, которую я обозвал «гостиной», и читала книгу, вооружившись лупой. При виде меня она покачала головой.

— Ужинать будешь? — строго спросила баба Лиза.

Я недавно поел, но обижать ее мне не хотелось, и поэтому я кивнул, рассудив, что места в пузе еще более чем достаточно. Баба Лиза довольно кивнула и отправилась хлопотать на кухню. Я подорвался ей помочь, но она меня осадила, и я неловко шлепнулся на старенький продавленный диван.

Иконы. Откуда они появились в моем доме и зачем? Соврал ли мне отец Сергий, сказав, что в них ничего ценного, и если да, то зачем он соврал? Если они действительно ценные, то почему он так просто оставил их лежать в лавке, будто забыл про них? Конечно, он знал, что в лавке сидит Фома, выходит, отец Сергий настолько ему доверяет? А солгал ли Фома, что не видел иконы раньше, и если да, то опять же, почему?

Я сидел как на иголках, дожидаясь возвращения бабы Лизы с тарелкой борща и ломтем ароматнейшего хлеба. От запахов у меня отбило все стремление что-то расследовать до тех пор, пока я не поем, а баба Лиза, очевидно, моим аппетитом приятно изумленная, принесла и отбивную, и что-то, похожее на молочный кисель.

Когда я поставил на стол граненый стакан, смотря на него осовелыми от счастья глазами, и слизнул молочные усы, баба Лиза спросила:

— На речку ездил? Голодный, как зимний волк. Хотя вон Петров правнук уж на что поросеночек, а у нас тут бегал зайцем, лопал за троих, а отощал. На вас, городских, деревенский воздух так действует, что ли, я еще по студентам помню: как ни приедут — через месяц в чем душа держится, а едят как полк солдат.

— Вы рассказывали про Ермолину и ведьму, — пробормотал я. — Интересно. А еще что-нибудь об этом вы знаете?

Баба Лиза принялась собирать со стола тарелки, но тут я уже не позволил себе барствовать: мягко отстранил ее и убрал все сам, пошел следом за ней на кухоньку, поставил посуду в раковину и вознамерился помыть. Баба Лиза только посмеивалась.

— Я хочу… — я спешно придумывал хоть какое-нибудь объяснение. — Рассказ написать. Знаю, пишут и публикуют, сейчас ведь в издательство нести не обязательно, можно и самому.

— Если деньги есть, чего бы и нет, — рассудительно заметила баба Лиза. Объяснять, что и денег на это не надо, я не стал, потому что начать мне пришлось бы с рассказа, что такое интернет, а к этому я был не готов. — О войне писать надо, хоть и со стариковских слов. А то вон, молодежь уже и не знает, что это такое, хорошо, конечно, что не знает, только думают они, что война — сплошное геройство и парады. А война — это смерть, грязь, боль…

Я потыкался в странный кран, пустил воду, сунул под струю тарелку и взвыл.

— Холодная!

— А то как же, — усмехнулась баба Лиза. — Это же деревня. Непривычно, так давай я.

Я отказался и стал превозмогать. Руки от холода потеряли чувствительность сразу, но делу это не помешало. Странно: в городе я терпеть не мог хозяйственные дела, а сейчас с удовольствием наблюдал, как растет горка вымытой посуды.

— Для всех боль, — продолжала баба Лиза. — Для солдат, для тех, кто в тылу. Как воевать, когда мать твоя под немцами, жива ли, не жива. Когда дом с детьми разбомбили. Когда жену в Германию угнали. Когда твоих родных заживо сожгли. А ты жив только потому, что в другом месте оказался. Молодежь об этом не думает… — Она вздохнула. — Им все бы подвиги совершать. Вон, в кино как все у них просто, одним махом целые дивизии кладут. А ты попробуй трое суток не поспи да зимой окопы порой…

Я закончил с тарелками, вытер последнюю и сунул окоченевшие руки в карманы. С бабой Лизой я был согласен и в том, что смог бы рыть зимой окопы, сомневался.

— Иди в горницу, я сейчас чай принесу. И расскажу тебе кое-что. Про войну.

Я послушался. Горячий чай был бы кстати, да и руки я, оказавшись один, спешно вытащил из карманов и быстро растер. Немного отпустило, я уже начал чувствовать пальцы. Вернулась баба Лиза, и я вцепился в чашку чая, не потому, что хотел пить, а потому, что она обжигала. И это было хорошо.

Баба Лиза села напротив меня, опять сложила ручки, совсем как с утра.

— Помнишь, я говорила тебе про сожженных жителей?

Я кивнул. Но сейчас, когда я уже успел побеседовать с человеком, который мог заживо сгореть совсем маленьким ребенком, я содрогнулся. С утра для меня это было просто неким свершившимся фактом, сейчас — чем-то чересчур реальным, таким, что вдумываться в это было нестерпимо больно.


— Была недалеко отсюда деревня, Дьяконовка. Побольше нашей, домов семьдесят. Конечно, из мужчин там мало кто оставался, все на фронт ушли, а кто не ушел — старики да подростки, подались в партизаны. Из нашей тоже, но оттуда больше, почитай, весь отряд поначалу из дьяконовских был. Немцам житья не давали, да и неудивительно, в лесах наших болота, а Кондрат-одноногий, командир, как раз егерем был, вот он на болотах лагерем всех и поставил. Немцы ходили, искали, а до партизан добраться никак не могли. Ну, вот с Дьяконовки немцы и начали…

Баба Лиза помрачнела, будто сгорбилась, постарела. Я слушал, боясь пошевелиться. Я тоже смотрел фильмы о войне, восхищался героизмом наших солдат, но почти никогда не вникал, что было за линией фронта. Не знал, что было в тылу. А там ведь тоже шла война... Другая, но война.

— Запах потом неделю стоял. И крики. Далеко это было, а мы их слышали. Может, не когда люди горели, а потом уже, когда все кончилось. — Она подняла голову, посмотрела на меня странно пустыми глазами. Может быть, так она прятала боль. — Ты не думай, что раз я материалистка, то в такое не верю. Поверишь, когда услышишь… И детский плач. Туда теперь никто и не ходит, говорят, что до сих пор люди кричат… Дети кричат. И матери кричат еще громче, чтобы не слышать крики своих детей… Мать тогда всю ночь надо мной прорыдала. Боялась, что немцы уже не остановятся. И отправить куда бы хотела, да только куда, наши прошли давно, кругом леса да немцы, а партизанам зачем ребенок… Вот, видишь как, — вздохнула она. — Как фильмы да книжки, там дети малые наравне со взрослыми воюют. А на деле-то они — одна помеха. Так-то…

Она замолчала. На стене тихо тикали ходики, а я ждал, понимая, что это только начало истории.

— На самом деле наш, партизанский, у немцев был.

— Тот самый офицер, который пострелял конвойных? — удивился я. Впрочем… подобные случаи мне попадались. — У которого мать повесили?

— Нет, — ответила баба Лиза. — Хотя — как нет, может, и он тоже был, только мы об этом не знали. Другой. Был такой Серафим, каратель. Он в Дьяконовке людей и пожег со своей командой. Говорили, лично дома поджигал, а потом и сарай. А до того — оброки собирал [5].

— Да как такое вообще возможно? — не выдержал я. — Как мог партизан, наш, свой, русский… в смысле советский, как он мог подобное сделать?

— А это для всей деревни загадка, — недобро усмехнулась баба Лиза. — Потому как история странная, не верили в нее наши. Была у этого Серафима любовь — цыганка, Зоя. Мать ее в наших краях после революции оказалась, болела сильно, от табора отстала, так бабы наши ее выходили. Серафим по этой Зое сох… красивая она была. Росла без отца, а потом и без матери, но бойкая была, всеми парнишками верховодила. С Серафимом они в школе вместе учились, дружили даже, да потом разошлись. Подбивала Зойка всех ребят после школы в Испанию ехать, а Серафим нехорошее сказал, вот и Зойка на него и взъелась, куркуль, мол, трусливый. Зоя потом за паренька из Дьяконовки вышла, дочь у них родилась перед самой войной. Им тогда лет двадцать всем было. Ну, а как война началась, муж-то Зоин, понятное дело, сразу на фронт ушел, а Серафим, видать, дезертировал — и к немцам. Пришел уже с ними, полицай, весь из себя важный. И вот как случилось, а как немцы пришли, Зоя из Дьяконовки перебралась опять к нам, в дом родительский.

Что-то засвербило у меня в голове, но так нехотя, что я и не понял, но на всякий случай спросил:

— Так она здесь жила, выходит? И дом ее уцелел?

— Да где там, — махнула рукой баба Лиза. — Дом-то их вон, где нонче старые сараи, стоял. Так его еще при Хрущеве сломали, сельпо собирались строить да школу. Какой там дом, когда старая Митрофановна, которая Зойкину мать лечила, еще в двадцатых годах померла, а отец Зойкин, пришлый, только вон ее и заделал да дальше колхозы пошел поднимать, так и сгинул. Дом, он руки требует. Но во время войны стоял, и хорошо стоял, и потом уже говорили, что была та Зоя партизанской связной. Но врать не буду: не знаю. На руках у нее дочь малая была, какие партизаны. Скорее всего, уговорили ее дьяконовские подальше уйти, все же могли фрицы доискаться, что она цыганка, а сам знаешь, с цыганами да евреями разговор у них был короткий. Тьфу, гады.

Лицо бабы Лизы скривилось, а я подумал, что в местах, где война прошлась напалмом, эта ненависть никогда не умрет. И я не мог никого упрекнуть в этом.

— Серафим сюда часто с немцами приходил. К Зое заглядывал, предлагал бежать, одной ли, с ребенком, не знаю, а может, и с ним, но ребенка она, понятное дело, не бросила бы. Но она отказалась. Так-то она на цыганку была не похожа — рыжая, высокая, только что пела хорошо, так что с того, мы тут все певучие. Вытолкала она Серафима взашей с крыльца, и чуть на нее уже дружки серафимовы автоматы не наставили, но тут офицер немецкий на них накричал, мол, вэг отсюда, пошли прочь. Немец по-нашему не разумел, а полицаев своих Серафим за дверью оставил. Видели все только, как Серафима гнали поганой метлой, что уж подумали, кто ведает.

Баба Лиза опять замолчала. Видно было, что памятью она вернулась на много лет назад, когда в этих краях не было мирного неба, когда каждый встреченный человек мог оказаться спасением или смертью, когда доверять нельзя было никому — и каждый миг мог стать последним. Когда под ногами горела израненная родная земля, а рядом заживо горели израненные родные люди.

— Серафим люто зверствовал. То ли Зоя не знала об этом, хотя — как у нас можно не знать? Старика забил в Белоселье. Людей в Германию угонял. А Зою не трогали! — баба Лиза поморщилась каким-то своим мыслям. — Так после войны уже, когда стало известно, что Серафим с партизанами был, и говорили, что он, мол, ее потому у коменданта и выпросил, что нужна она была ему как связная…

Мне это показалось довольно сомнительным.

— И комендант его так послушал? — недоверчиво спросил я. — Он же там, у немцев, был никто. Обычный полицай.

Баба Лиза только плечами пожала. Я молчал и пытался себе представить — как бы я смог тогда жить. Ушел бы на фронт? Да, наверное. На фронте было понятнее: там — враг, тут — свои. А в немецком тылу? Немец, запретивший полицаям стрелять в беззащитную женщину, и партизан, недрогнувшей рукой поднесший к закрытой двери пылающий факел. Или — через час этот немец и отдал приказ поджигать, а партизану уже ничего другого не оставалось?

И все-таки я не мог понять до конца…

— А вы говорили, что переводчицу Ермолину подозревали, помните?

— Как не помнить, — усмехнулась баба Лиза. — Ты чай-то пей, остал ведь уже. — И я спохватился, что так и сижу, застыв с чашкой. — Как не подозревать, когда Кондрат ее мужу покойному родным дядькой был?

«Скоро за мной придут, сколько и где бы я ни пряталась, и я не скажу ни слова в свое оправдание, потому что моя вина. Я готова принять наказание, я не смогла никого спасти...» — вспомнил я.

— А что с этим Кондратом случилось? — вырвалось у меня.

— Погиб он, — спокойно сказала баба Лиза. — В бою и погиб. Он же был одноногий. Наши отходили в лес, а он понимал, что их только задержит. На засаду они тогда, кажется, нарвались.

Я сосредоточенно думал. Все больше фактов, пусть больше и похожих на слухи, говорили о том, что переводчица Ермолина была партизанкой, и дядя ее покойного мужа в самом деле оставался единственным, кто мог это подтвердить. «Нет никого, кто вступился бы за меня, и нет никого, кто сказал бы правду, поэтому я буду молчать, пусть меня давит только лишь презрение, но не вина. Я вынесу ненависть, я не вынесу лжи». Не о Кондрате ли она писала Заюшке? И ведь если подумать, то сведений у нее в самом деле могло быть куда больше, чем у простого карателя, и каких сведений, ведь она понимала все, что говорят фашисты между собой.

— А с Ермолиной что потом стало?

Я был готов получить ответ, хотя и догадывался, что он очевиден.

— Да ничего. Как немцы стали уходить, она здесь осталась. Заперлась в своем доме, а потом исчезла. Сбежала. Никто и не видел, как. Ушла, наверное, незамеченной, пока наши не появились. Думаю, немцам она была уже не нужна.

Я еще помнил про пропавшую икону, пусть голова моя и была уже на грани взрыва.

— А в доме ее что-нибудь осталось?

— Да что там останется? — удивилась баба Лиза. — Как поняли, что ее нет, в дом сразу наши-то прибежали. Нет, ничего. Как у всех. Не больно-то она нажилась на фрицевских харчах.

Это ничего не доказывало: Ермолина могла сбежать с единственной ценной вещью. Но куда она ее дела потом? Закопала? Далеко она с этой иконой уйти не могла, а копать где-то рядом было рискованно: могли заметить, могли найти. Продала? Но кому?

Баба Лиза встала, потянулась. Будто стряхнула с себя воспоминания и снова помолодела, став боевой и крепенькой бабушкой. Но я был не готов закончить разговор, как бы ни чувствовал себя при этом неловко.

— А потом Ермолина вернулась, да? После войны?

— Да уже при Горбачеве, — махнула рукой баба Лиза. — Так и жила одиночкой, мы ее почти и не видели. А и кто остался-то, одни старики, в войну я из них самой старшей была, прочие ничего не помнили. Пойду я на боковую, — объявила она. — И то с тобой припозднилась, завтра бы не проспать.

— Простите, — искренне сказал я. — Я больше не буду так сильно… задерживаться. Только еще один вопрос… Про Серафима. С ним что стало?

— А! — воскликнула баба Лиза. — Ты чашку-то тогда сам убери, куда, уже знаешь. Серафима свои же и застрелили. Немцы то есть. Новый комендант приехал — и его того. Вызвал к себе, а потом Серафима вперед ногами и вынесли. Что уж там комендант узнал про него, от кого — неизвестно.

— А почему решили, что Серафим и есть партизанский связной? — с сомнением спросил я. — Ну, то есть… О нем кто-то знал, кроме Кондрата?

— А как же. После войны и сказали, что от немцев прямо из комендатуры на связь выходили. Иди спать. Доброй ночи.

И баба Лиза ушла, а я, убрав со стола чашку и отважившись вымыть ее в ледяной воде, отправился к себе.

Окно в моей комнате было открыто, на свет тотчас налетели мошки и ночные бабочки, но я не возражал. Я спокойно разделся, юркнул под одеяло, только сейчас поняв, как сильно устал за этот бесконечный день. И все равно я лежал и думал.

О переводчице Ермолиной и карателе Серафиме. Были ли они связаны с партизанами? Это было вполне возможно, как возможно и то, что они оба честно работали на фашистов и не помышляли о помощи нашим. О Зое и ее малышке. Баба Лиза не сказала, что стало с ее мужем, но я предполагал, что он погиб на фронте. А что стало потом с ней самой?

Я думал об Иване и Фоме. Что у них на уме? При чем тут иконы, которые я отдал в церковь? Потом я вспомнил еще кое-что и обругал себя за забывчивость: баба Лиза упоминала, что дом старухи Ермолиной горел дважды после того, как она вернулась. Значит, эти иконы никак не могли появиться там до второго пожара. Но откуда они тогда взялись? И в самом ли деле их не видел Фома?

А может, Фома вообще нашел эти письма в другом доме?

Меня как подбросило. Да с чего я вообще вообразил, что Фома был именно в моем доме? Он ведь этого не сказал. Он даже не назвал мне деревню! Она могла быть совершенно заброшенной, но я решил, что раз у него оказались письма Ермолиной, то и дом был мой, но это ведь абсолютная ерунда! Только то, что дверь дома была открыта, а петли смазаны? Но это мог сделать кто угодно, не обязательно Фома!

Я хотел было уже встать и срочно, сию же минуту, не медля, отправиться в старый дом. И там уже до конца разобраться, что к чему. Хотя бы — сколько смогу. И я даже сел на кровати, и вдруг увидел, что на стуле возле стены, на том самом, на котором сидела баба Лиза, когда утром рассказывала мне начало этой истории, сидит молодая девушка.

Та самая, с фотографии. Погибшая внучка бабы Лизы.

Я моргнул. Страшно мне почему-то не было, только любопытно.

— Эй, — позвал я. — Зачем ты пришла?

Она не ответила, только покачала головой и улыбнулась.

— Как тебя зовут? Ты прости, я у бабушки твоей не спросил…

Она продолжала молчать. Лицо у нее было грустным.

— Послушай… может, тебе не нравится, что я в этой комнате? Да? Я должен был догадаться… Я ничего здесь не трону, честно. Обещаю. Я… — Я чувствовал себя очень неловко: мне раньше не доводилось общаться с призраками. А сегодня их на мою долю оказалось даже с избытком. — Я даже уехать хотел, — признался я и понял, что это тоже не ложь. — Просто теперь мне кажется, что я обязательно должен кое-что выяснить. Просто обязан. Возможно, случилась ошибка… Я не уверен, но вдруг. Я обещаю, я выясню — и сразу уеду. Клянусь.

Она встала, и на меня вдруг повеяло холодом. Девушка медленно приближалась ко мне, окутанная странным свечением — так в свете белого фонаря вьется зимой мелкий снег.

— Мне нужно… — начал я, и язык у меня закоченел от мороза. Девушка стояла уже совсем близко, только руку протяни, и я испугался, смертельно испугался, что вот сейчас услышу ее голос. Я что-то забормотал, залепетал в свое оправдание, а она смотрела на меня безжизненными, немигающими глазами, и губы ее начали приоткрываться.

Если она скажет хоть слово, я тут же умру, понял я и заорал.

Глава 7. Мое наследство

Конечно, я тут же проснулся. И, конечно, в комнате никого не было. Из окна тянуло свежестью, а одеяло валялось на полу.

Прокукарекал петух. Светало.

Я сел на кровати, взмокший и ошалелый. Дожил, уже начал разговаривать с призраками. «Меньше думай», — вспомнил я старый совет отца. Черт возьми, как же он все-таки был прав!

Но меньше думать не получилось: я моментально вспомнил все, что было вчера и позавчера ночью. От визита странного гостя до того, как я сообразил, что Фома мог быть вовсе и не в моем старом доме. И то, что в полусне, перед тем, как отрубиться окончательно, я хотел пойти и все тщательно осмотреть.

И я стал собираться. Несмотря на то, что все воспоминания о сне у меня сводились к визиту призрака, выспался я хорошо и чувствовал себя полным сил. Я одевался и намечал план своих действий: осмотреть дом, внимательно, до мелочей. Обстучать, попытаться отодрать все, что можно. Он дважды горел, значит, я могу и должен доковыряться до уцелевших стен. Потом — навестить Фому и отца Сергия. Узнать у них про иконы. Потом… или перед тем, как поехать в Белое село, расспросить бабу Лизу о том, как именно вернулась Ермолина. Или Красовская. А еще — были ли у нее друзья. Хоть кто-то. Кто-то должен был быть! Откуда-то взялась или взялся тот самый Заюшка, и вряд ли из мест лишения свободы.

А потом… потом оставался Иван. Самый загадочный и непонятный персонаж во всей этой истории, еще загадочней, чем приснившийся мне призрак. Но Ивана я решил оставить на потом, потому что опасался — голова моя в самом деле не выдержит. Вроде бы и работал я этой самой головой, но, как выяснилось, работая, совершенно не думал.

Я вышел на улицу и был вынужден тут же вернуться за толстовкой: похолодало здорово, на небе висели тучи. «Вот тебе и отпуск», — раздраженно пробормотал я. Планов, кроме тех, что были связаны с Красовской и иконами, у меня все равно не было, зато причина поворчать появилась вполне достойная.

Вместе с толстовкой я захватил еще и нож. Сунул его в карман, к ключам и портмоне, в маленьких сенях посмотрел на себя в зеркало. Вид как у искателя приключений. На собственную задницу, не иначе.

Баба Лиза еще не встала. Может, утомилась со мной вчера, а может, и не вставали в деревнях в такую рань. Петух опять продрал глотку прямо у меня над ухом, я задрал голову — он сидел на заборе и косился на меня как на кусок дерьма.

По спящей деревне я зашагал к своему дому.

Ветра не было, но трава все равно шелестела, будто предчувствуя непогоду. Где-то над горизонтом, почти над кромкой леса, в просвете низких облаков угадывался бледный лунный блин. Пока я дошел до своих владений, успел промерзнуть, но возвращаться не стал, рассудив, что начну искать — согреюсь.

Внезапно мне повезло: под моей ногой что-то хрустнуло, и я сначала подумал о брошенной кем-то бутылке, но оказалось, что это фонарик. Тот самый, который я потерял в первый день. Удивительно, но, хоть стекло и треснуло, он работал и даже не отсырел в траве за две ночи. Похвалив китайцев за прогресс и качество и заодно поругав отечественных производителей за отсутствие оных, я достал ключ, открыл дверь и уже при свете фонарика осмотрел замок, основываясь на недавно полученной информации.

Ничего нового я не увидел. Разве что смог убедиться, что дверь открывали ключом. Вряд ли Фома мог на зоне научиться взламывать замки так, чтобы вовсе не оставлять следов, для этого нужна обширная практика. Открыть — да, но чтобы не было заметно ни царапины?.. Царапины, конечно, были, но старые, насколько я мог судить.

И тут меня осенила одна догадка. Если этот дом несколько раз горел, то могла ли старуха Ермолина, Эвелина Красовская, оставлять где-то ключи на тот случай, если ее самой не будет дома, или если она будет дома, но угорит? И если я прав, то ключи должны были быть где-то рядом, чтобы их могли найти деревенские, прибежавшие на подмогу. То, что с односельчанами бывшая немецкая переводчица была не в ладах, меня не смущало: если в деревне горит один дом, это беда для всех, не потушишь — пламя запросто перекинется на другие дома.

И, хотя мысль была абсолютно нелепая — что я мог знать об обычаях деревенских? — я действительно оказался прав. Я очень осмотрительно не стал шарить рукой, иначе бы точно наткнулся на торчащий из стены гвоздь и поранился. Но гвоздь был, незаметный, если не всматриваться, и специально вбитый так, чтобы на него можно было что-то повесить.

Итак, ключи были. Но почему я не смог провернуть ключ в первый раз, а во второй легко и просто запер дверь, и ведь тогда я об этом даже не сразу задумался?

Я остановился. Нужно было снова подумать. Я вспомнил, как пытался открыть дверь, когда приехал. Я старался вставить ключ в замок и решил тогда, что он вообще не подходит. А почему? Он не проворачивался. А точнее, не вставал на место… И меня озарило: да просто тот, второй ключ, висевший на стене, переломился, когда запирали дверь. Вот почему ее не закрыли, и вот почему кто-то явился тогда ночью. Свою уверенность я доказать бы не смог, но убеждение крепло во мне с каждой секундой. Я даже решил попробовать поискать обломок ключа, но посмотрел на высокую траву и передумал. Это было бы лишней тратой времени, я все равно ничего бы не смог найти, кроме того, обломок могли выбросить и в другом месте.

Разобравшись с загадкой замка, я зашел в дом.

Здесь все так же пахло… и опять меня как подбросило. Как могло пахнуть ладаном от икон спустя столько времени? Как ни крути, но прошло не пять лет и даже не десять.

Я метнулся к тому месту, где висели иконы. С фонариком мне было гораздо сподручнее, и да, я снова нашел, что искал! Меня это так удивило, что я заметался по дому в поисках подтверждения, и, когда я его нашел, встал посреди дома, расправил плечи, глубоко вдохнул и выдохнул. Подобных сыскных талантов я у себя никогда не подозревал.

Дом действительно горел пару раз. Но все равно это было в конце девяностых, и гвозди, на которых когда-то что-то крепилось, были давно проржавевшими, а гвозди, на которых висели иконы, были намного новее. Не только что из магазина, видимо, тот, кто все это для чего-то затеял, все же неплохо продумал свои ходы, но по сравнению с остальными гвоздями в доме они были как только что вбитые.

Итак, я получил два неоспоримых факта. Почти неоспоримых, но спорить со мной сейчас было некому. Дом действительно открывали вторым ключом, и кто-то сознательно повесил иконы с целью, мне пока неизвестной. И, судя по всему, это все-таки был не Фома.

Значит, кто-то из местных, решил я, но зачем? Если верить отцу Сергию, в иконах нет ничего выдающегося.

И этот вопрос я пока отложил. Мне нужно было или исключить из числа подозреваемых Фому, или окончательно убедиться в том, что он к этому делу причастен. А Фома, по его же словам, нашел бумаги Красовской в каком-то заброшенном доме, который находился далеко от остальных. Вот далеко ли мой дом, я однозначно сказать не мог: относительно. И вряд ли в нем можно было бы прятаться. И все равно остались бы хоть какие-то, но следы.

Именно их я и начал искать.

Должно было обнаружиться то самое место, где Фома мог найти бумаги. Я стоял, осматривался и прикидывал. Если бы я оказался вынужден жить в таком доме, что бы я сделал? Разумеется, сначала оборудовал место, где спать.

Вообще-то я и был вынужден, и именно с места для спанья я и начал, а поэтому сейчас полез на проклятую печь, чертыхаясь и кряхтя. Я даже уронил фонарик и испугался, что ему настал-таки конец, но он и тут меня не подвел. Всю печь я осмотрел очень тщательно, но безрезультатно. Ни на ней, ни в ней — внутрь я тоже залез — не было никаких скрытых мест, тайников или ящичков. Был только непонятного назначения поддон, но мне показалось, что туда попадают горелые угли, а поэтому держать в нем бумаги не имеет никакого резона.

Я потерял счет времени, простукивая и осматривая стены. Я нашел место, где, скорее всего, начался один из пожаров. Надо сказать, что горел дом не сильно — видимо, успели потушить, но полыхнуть успело неслабо. Пара обгорелых гвоздей подтвердила, что там проходил провод, который и коротнул. В сенях я наткнулся на высохшее осиное гнездо, но и оно было мало пригодно для хранения каких-либо бумаг.

Когда я понял, что в этом доме ничего нет и не было, экран моего телефона показывал половину десятого. И все же я попрыгал по полу, проверяя, нет ли каких-то пустот и рискуя провалиться, если они все-таки были. Но мне повезло, или, скорее, не очень, потому что Фому пришлось вычеркнуть, если учесть, что он не соврал мне насчет писем и фотографий…

Был еще и чердак, но я понятия не имел, как туда забираться, и меньше всего я хотел сломать себе что-нибудь. Поэтому поисковую операцию в доме я малодушно свернул.

— Опять тебя где-то носит, — благодушно укорила меня баба Лиза и посмотрела внимательно, даже несколько с подозрением. Я не смог понять, то ли ей интересно, где я был, то ли она хочет узнать, не приходили ли ко мне ночью странные гости.

— Да я к себе ходил, — сказал я. — Вы меня этим «ведьминым домом» заинтересовали. Ничего ведьминского я там не нашел, а жаль… Зато, представляете, увидел, где он горел.

— А, — протянула баба Лиза. — Молоко будешь? Правда, остыло уже, наверное. Ну и бутылочки вон твои.

Отказываться я не стал. Заодно сравнил на вкус коровье молоко и козье. Особых отличий не увидел, зато почувствовал себя сытым.

— Да оба пожара потушили быстро, — тем временем рассказывала баба Лиза. — Один раз сама Красовская выбежала, второй в ночи полыхнул. Хорошо, что Петро еще после первого раза посоветовал ей запасные ключи возле двери повесить. И чего она от нас прятала, ума не приложу? Но ключи повесила, да. Если бы не они, угорела бы.

«Бинго», — похвалил я себя и спросил:

— А что, у нее какие-то ценности были? Вы говорили, она вернулась с деньгами.

— С деньгами да. — Баба Лиза ушла в кухню, но ее басок я прекрасно слышал и оттуда. — Дом она чинила. Он после войны стоял, считай, вообще никакой, один фундамент. Вот года два она шабашников нанимала, а потом… а, да ты и не помнишь, наверное, в девяносто втором все ее денежки пшиком пошли.

Я действительно такого не помнил. В девяносто втором мне было всего пять лет, и меня мало интересовали глобальные экономические проблемы. Да меня вообще тогда мало что интересовало, кроме игрушек и мультиков.

— Так и жила она — печь да стулья.

Баба Лиза вернулась, поставила пару бутылок с молоком на стол, вытащила тетрадку, стала в ней что-то записывать.

— Стул один, — настороженно сказал я.

— Второй Петро на пожаре сломал, — объяснила баба Лиза. — Размахивалась-то она сильно, вон, бревна какие, огнеупорные. Вообще Петров батька, тогда еще жив был, все думал, что Ермолину поджигают, но нет, дом изнутри оба раза горел. А нечего было нанимать шелупонь, — строго заметила баба Лиза, закрывая тетрадь. — Ну и где эта пьянь, скажи на милость? Отец вон какой участковый был, капли в рот не брал, даром что инвалид войны, царствие ему небесное, а сын — тьфу, пропойца.

После этих слов — об участковом — версию с поджогами я тоже исключил. Если до меня ее проверяла полиция, то есть тогда еще милиция, мне с ними тягаться не стоило.

— Значит, Ермолина хоромы хотела строить?

— А то, — хохотнула баба Лиза. — Тот дом, который твой, хотела отдать под баню. Вот откуда у нее деньги взялись, скажи? — Она в упор уставилась на меня, и я понятия не имел, почему. Я ведь Ермолиной даже не приходился родственником.

— А хотите, я вам молоко сам отвезу? — Мне очень нужен был повод еще раз наведаться в Белоселье. — Я все равно купить кое-что хотел.

— Ну отвези, — милостиво разрешила баба Лиза. — Там магазин в Белом селе — «Дядя Степа», для дачников. Спросишь Андрея или Марину, им передашь. За все они тебе должны четыреста рублей.

Мне пришлось заняться погрузкой молока под бдительным оком бабы Лизы, и вот тут я сполна вкусил ее строгости. Не так положил, не так закрепил, так побьется, так прольется. Но в конце концов с молочной логистикой я кое-как справился, и баба Лиза посоветовала мне перед долгой дорогой перекусить. Я начал опасаться, что к концу отпуска не влезу ни в одни штаны.

— А почему вы все-таки мне спать-то в доме не советовали? — как бы вскользь спросил я. — Комфорта там, понятное дело, никакого, но…

— Да Петро там видел кого-то, — ответила баба Лиза. — Понятно, что не с трезвых глаз, но — сам понимаешь. Красть там нечего, бродяг у нас нет, вон, даже собак не держим, мое дело предупредить. То ли огонек в окне, то ли тень какая. Да и как комендант помер, я еще помню. Здоров был как бык, а то и недели не прожил.

Мне стало интересно, знает ли она насчет того, что в ее доме тоже водятся призраки.

— А как же она не боялась в таком доме сама жить? — усомнился я. — Если он горел. А керосинка? У нее что же, вообще никого не было? Ни родни, ни друзей?

— Насчет родни я не знаю, вон, супруга твоя оказалась родней? А друзья… какие друзья у фашистки?

— А Зоя, ну, та цыганка с ребенком, куда потом делась? — продолжал допытываться я. Бабу Лизу моя настойчивость, похоже, начинала уже понемногу злить.

— Уехала куда-то после войны. Родня мужа сгорела, муж на фронте погиб. Ну, давай, поезжай, а то молоко совсем остынет. Дачникам все равно, что пить, а перед Андреем неудобно. Да куртку надень, сейчас дождь ливанет.

Небо и в самом деле нахмурилось, тучи почти задевали верхушки деревьев. Резкие и короткие порывы ветра гнали по деревне листья и сухой песок. Баба Лиза пошла загонять в сарай скотину, а я завел машину и поехал.

Первые капли дождя шлепнулись на лобовое стекло, когда я выехал на разбитый асфальт. Сначала одна, потом и вторая, потом пару секунд было тихо, а в следующий миг разверзлись хляби и окатили мой несчастный автомобиль по самое не могу. Старые стеклоочистители не справлялись, машину повело, дорога в одно мгновение превратилась в кипящий поток. Я сбавил скорость и полз еле-еле, тем более что и ветром меня начало мотать из стороны в сторону. Ругаясь почем свет, я кое-как добрался до указателя на Белое село, но проще мне не стало. Ветер теперь дул прямо навстречу, и машина с трудом преодолевала сопротивление.

Магазин «Дядя Степа» оказался закрыт, хотя увидел я его еще издали, несмотря на ливень. Владельцы знали, как привлечь внимание к своему бизнесу, и указатель в виде знаменитого милиционера был приметен в любую погоду. Хотя я и не знал, какое отношение Дядя Степа имел к торговле товарами народного потребления, — подозреваю, что никакого, — но с потребителем он работал неплохо. Досадуя на несданное молоко, я решил не тратить времени зря и заехать еще в одно место, которое должно было быть открыто в любую погоду.

Наверное, что-то случилось там, наверху, и моя карточка — или что у них? — сегодня была вместо джокера. Первый, кого я увидел, был Фома, и он вешал привезенные мной иконы на стену.

— А! — крикнул он, но, впрочем, довольно негромко, хотя и радостно. — Димыч. Проголодался?

Я не знал, радоваться мне в ответ или нет. Его фигуру я точно не мог перепутать. Или все-таки мог?

— Привет, — сдержанно сказал я. — Да нет, я сейчас сытый. Поговорить надо.

Фома наклонил голову, многозначительно покорчил рожицы, выражая этим, наверное, удивление. Я ждал.

— Говори? — полувопросительно разрешил он. — Отец Сергий приболел немного, я не хотел бы храм оставлять. Или… разговор такой будет, что лучше не в церкви?

— Разговор как разговор, — пожал плечами я. — А что, боитесь, что кто-то ограбит?

— Мало ли, кто зайдет, — спокойно объяснил Фома и занялся другой иконой. — Помочь там или что. Хотя в такую погоду…

— Скажи, а где был тот дом, в котором ты нашел бумаги Красовской?

Фома так удивился, что даже положил икону на лавку.

— А какая разница? — В голосе его не звучало вражды. — Недалеко отсюда. А в чем дело-то?

Он был так искренне удивлен, а я настолько измотан своими мыслями, что, сам того не желая, так и продолжая стоять в куртке, которая успела промокнуть за полминуты, и теперь с меня натекла на пол церкви лужа, скороговоркой выложил ему все, с самого начала. С того момента, как приехал в этот дом, как лег спать, как кто-то ко мне наведался ночью… Прекрасно понимая, что ко мне и на помощь никто не придет, если что, и пути к отступлению я Фоме сам начертил, если он хоть как-то ко всему этому причастен. Закончил я под оглушительный грохот грома, а Фома утер лоб рукавом и выдохнул.

— Вот это да.

Мне ничего не оставалось, как только кивнуть.

— Так ты поэтому говорил про письма, — продолжал Фома. — Эх… слушай, а разве что можно сделать? Обратиться куда, в архивы, на телевидение? В военкомат, может быть? Но ведь я… Может, отец Сергий мог бы?

Я тоже думал об этом, но вряд ли бы это сработало.

— Не уверен, — признался я. — И дело тут не в тебе. Не в том, что у тебя даже паспорта нет. Просто… сколько времени с тех пор прошло? Даже тем, кто в сорок пятом в восемнадцать на фронт ушел, уже девяносто. Как ты думаешь, много их осталось? Кто теперь подтвердит, да хотя бы хоть что-то?..

— Но у нас есть бумаги! — загорячился Фома. Он сказал «у нас», и мне почему-то это понравилось. Не то чтобы я ему безоговорочно верил… но он был готов поделиться своей находкой с другим людьми. — Мы можем их показать. Отдать кому надо. Пусть сомнения останутся, но и другие сомнения тоже появятся! Что не продажная она тварь, а герой.

— Мы этого точно не знаем, — заметил я.

— А точно и не надо. Пусть хоть какой-то, но будет шанс. Разве нет?

Я не мог не согласиться, что он прав, хотя вчера не видел в нем подобного энтузиазма. Но, возможно, человека надо просто увлечь. Днем ранее я не был настолько убедителен.

— Может, она о сожженной деревне писала, — продолжал Фома. — Надо пойти ко мне и все еще раз перечитать. Вдруг ты заметишь, что я упустил?

— А как же справедливость там? — и я указал пальцем наверх.

— Там она все равно будет, — уверенно сказал Фома. — Но и тебе не случайно все это стало известно. Сейчас я закончу — и сразу пойдем.

Новый удар сотряс церковь.

— Погоди, — остановил я Фому. — Бумаги мы всегда посмотреть успеем. Я хочу знать, где тот дом, в котором ты их нашел. — И пояснил: — Баба Лиза сказала, что у Красовской друзей и родных не было. Но кому-то она писала все эти письма, у кого-то хранила те фотографии, даже с немцами. Значит, кому-то она доверяла. Я обязательно должен выяснить, кому.

И тут я понял, что знаю, совершенно точно знаю, в чьем доме хранились все эти письма.

Глава 8. Герой с закрытыми глазами

С иконами мы провозились еще примерно с час — все равно лило так, что на улицу нос совать было бессмысленно. О том, чтобы ехать куда-то, тем более речи быть не могло, зато обсудить мы все успели не торопясь.

— Странный этот Иван, — поделился со мной Фома. — Говорит, что историк. А сам клады ищет.

— Меня больше генератор волнует, — возразил я и тут же попал себе по пальцу молотком. Собирался было заорать и выдать многоэтажную тираду, но вспомнил, что я в церкви, и застыдился, только зашипел и запрыгал, сжимая здоровой рукой пострадавшую. — Он совершенно точно про него наврал.

— Это к бабке не ходи. Генератор он мог тут купить, в Белоселье, «Дядя Степа» такими торгует, для дачников. Но дорогу ты видел. Он бы на половине скончался его до твоей деревни на тачке переть.

 — Думаешь, у него есть сообщник?

— Дай сюда молоток, — скомандовал Фома. — Руки у тебя… точно говорю, растут не из плеч. Ну кто так гвозди вбивает?.. Может, есть, может, нет, а ты уверен, что это не он приходил к тебе ночью?

— Да ни в чем я уже не уверен, — простонал я. — Ошибиться я мог, это запросто. Но смотри: дверь открыта? Да. Ключ был сломан. Это тоже факт, ну, примем его за таковой условно. — Фома согласно кивнул. — Иконы повесили недавно, но явно хотели, чтобы кто-то подумал, что висят они там довольно давно. Вопрос: зачем? А вся эта история с пропавшей иконой… такая, странная. Отцу Сергию верить можно.

Я то ли утверждал, то ли спросил, и Фома тут же взвился:

— Можно! Я тебе больше скажу, мы, когда храм реставрировать начали, по домам ходили, спрашивали, кто готов иконы отдать. Как понимаешь, мало кто согласился, да и мало у кого что уцелело. Тут поколения безбожные выросли и состарились, да в войну, наверное, чего только не жгли! Выживать людям надо было, хотя и грех… Не мне их судить. Но я тогда даже в епархию ездил, к отцу Игнатию. Мы хотели икону одну выпросить, список с Казанской, не дали, конечно. Отец Игнатий сказал — самая ценная икона в нашей области. Список, понимаешь? Ну, то есть это не то чтобы копия, но…

Я закивал. Я понял, что он имел в виду.

— О такой целительной иконе бы знали… Да если зайти на сайт епархии или тем более...

Я взвыл и со всей силы хлопнул себя по лбу.

— Ах я дурак!

Фома хохотнул.

— У меня же планшет есть. Черт… в смысле, тьфу ты, почему я в интернет не залез? Пару дней тут живу — и уже одичал.

Фома меня явно не понимал. А меня понесло: ведь все было так просто! Как я мог не подумать об этом сразу?

— Есть у меня одна мыслишка… только вот интернет вместе с планшетом в деревне остался.

От досады я был готов биться головой об стену, а Фома с преувеличенным равнодушием и даже не смотря на меня сказал:

— Да есть тут у нас интернет. Правда, медленный…

Через пять минут мы, вымокшие как цуцики, сидели в крохотной мастерской церковной лавки. Компьютер был настолько старый, что еле-еле работал, но тот, кто периодически делал ему необходимый апгрейд, дело знал. Браузер открывался минуты три, но связь была довольно стабильной.

— Набирай.

— Как я сразу не догадался? — бормотал я, печатая в поисковой строке запрос. — Дебил я, как есть дебил.

На мой запрос оказалось ответов довольно много, но ни один из них на первый взгляд под нужное не подходил.

— Пробуй еще, — потребовал Фома. — Ты где-то ошибся. Давай, пробуй. Я чем надо чувствую, что ты прав.

Возможно, мне не хватало данных. Я даже не знал, как называется та икона. Я пытался еще и еще, но ничего не находил и начал понемногу отчаиваться. Фома торчал у меня за плечом и подбадривал легкими тычками в спину. Я из-за этого чувствовал себя как на защите диплома и поэтому постоянно опечатывался.

— В уныние не впадай, — наставительно сказал Фома и пошел обратно в церковь, добавив, что там от меня проку меньше, а от него, напротив, гораздо больше. И я продолжал искать.

Гроза и не думала утихать, трясла село и церковную лавку, так что я даже начал опасаться, что молния возьмет и ударит в церковный шпиль. Еще я боялся, что отрубится интернет, но, видимо, даже в такой глуши связь была налажена на отлично. Если бы компьютер постоянно не подвисал, дело бы шло гораздо быстрее, но приходилось работать с тем, что есть. И вот, после очередного сотрясения земли, я ворвался к Фоме в церковь с воплем:

— Нашел! Я нашел!

Фома повернулся ко мне и с достоинством и укоризной заметил:

— В храме Божьем не ори. Молодец.

Работу свою он закончил, я от нетерпения был сам не свой, и, несмотря на погоду, которая была против нас, мы поехали в дом, где Фома отыскал бумаги Ермолиной. Решить это было проще, чем сделать — я почти ничего не видел, скорость была километров двадцать, и ветер швырял машину из стороны в сторону. Фома деликатно заметил, что можно было и подождать, но я был непреклонен.

Деревня, в которой он первое время пересидел, называлась Гусево, и на самом деле это были две деревни, во времена Союза ставшие одной. Сейчас, по словам Фомы, там оставалось всего три жилых дома, и те, в которых он сначала жил, стояли на отшибе, давно заброшенные.

Гусево находилось от Белого села дальше, чем моя деревня. Мы проехали указатель на Дьяконово — сейчас там был мемориал, не очень посещаемый, но отец Сергий регулярно приезжал в часовню служить молебны. В одном месте нам пришлось простоять минут десять в ожидании товарняка, а потом мы считали лениво ползущие вагоны.

Я понимал, почему Фома забрался так далеко: все-таки человек без паспорта, со справкой. Я не спрашивал, почему он не вернется в город, не получит документы, как все люди, да и вообще не задавал ему вопросов. Ему вроде бы нравилась та жизнь, которой он теперь жил, и мне не хотелось лезть к нему с нравоучениями.

Понемногу ливень стал утихать. Гроза уходила на запад, и в Гусево нас уже не заливало. Под ногами чавкала глина, но я даже не обратил на это внимания. Фома указал куда-то в заросли то ли осин, то ли ив, и я, уже устав удивляться, просто послушно пошел за ним.

За осинами были дома. Старые, покосившиеся, в них черт знает сколько лет никто не жил. Я подумал, что ни за что бы не полез туда по доброй воле: крыши на половине домов держались на честном слове.

— Вот в том, — Фома махнул рукой влево, — я первое время жил. Там я в подвал провалился.

— Ты говорил, — пробурчал я и решил, что надо быть сумасшедшим, чтобы к этому дому хоть на выстрел подойти.

— А вот в этом я бумаги и нашел…

Этот дом выглядел понадежней прочих. Крыша, по крайней мере, не грозила обрушиться нам на головы, а крыльцо выглядело вполне крепким. Фома на правах бывшего хозяина гостеприимно распахнул передо мной дверь. Я оказался в темноте и тишине, дождя за стенами дома словно и не было, только еле слышное шуршание. Фома легонько подтолкнул меня в плечо.

— Тут спокойно можешь ходить.

— А сколько ты тут прожил?

— Да недели две.

— Давно?

— В августе три года будет.

Три года!.. Мне казалось, что Фома появился здесь совсем недавно, но я напомнил себе — он мне об этом не говорил, я сам сделал такой вывод, ни на чем не основываясь. Фома сказал только, что полгода не курит, но это совершенно не значило, что именно полгода назад он освободился.

И сколько раз, и когда я делал поспешные и неверные выводы — я даже предположить не мог. За жизнь набежало немало...

— Вот тут я их и нашел.

Мы стояли в большой комнате. Люди будто только недавно покинули ее, наверное, даже дачи, оставленные на зиму, были более заброшенными, только вот обои клочьями свисали со стен. Электрическая лампочка, тумба под телевизор, диван советского образца, обеденный стол, стулья, обитые выцветшей тканью. Фома показывал на тумбу, потом подошел и выдвинул ящики.

— Ничего уже не осталось. Я тут все просмотрел.

— Это ты дом в порядок привел?

— Я его почти и не трогал, — поморщился Фома. — Наверное, в деревенских домах есть что-то… души бывших хозяев сюда приходят? Стараешься их не беспокоить.

— А разве здесь кто-то умер?

Мне стало не по себе. Визит ночной гостьи я вспомнил отчетливо, пусть и сознавал, что все это — выдумки и разыгравшееся воображение.

— Не кто-то, я даже знаю, кто. Хозяйка. Я, когда пришел, нашел в соседней комнате фотографию и свечку. Односельчане, наверное, поставили. — Он прошел к закрытой двери, повернул круглую ручку. — Я ничего не трогал, даже свечу не зажигал. Но вообще ты прав, надо бы узнать, кто это, помянуть хотя бы…

Я вошел в маленькую уютную спаленку, очень деревенскую, такую, какие я видел на фотографиях. Старая, теперь уже можно сказать — старинная металлическая кровать, подушки одна на другой, посеревшая от времени кружевная накидка, синее покрывало с вязаными кружевами, легкая кисея на окне. На маленьком узком столике стояла фотография, и, хотя я никогда не видел человека, который был на ней изображен, я его тотчас узнал.

И моя догадка была абсолютно правильной.

— Есть имя Зоя в церкви? — спросил я.

— Есть, конечно, — удивленно ответил Фома. — Зоя Вифлеемская, Зоя Римская… Откуда ты знаешь?

— Та самая Зоя, в которую был влюблен Серафим. Это именно ей писала Красовская свои письма. Зоя, Заюшка. — Я протянул руку, взял фотографию со столика и прочитал надпись. — Зоя. Фамилию не разобрать. Тысяча девятьсот восемьдесят третий год, ей больше шестидесяти. И еще — «Любимой Танечке от мамы». Таня — ее дочь. Сейчас ей тоже уже много лет… Она родилась до войны. Наверное, в этом доме жил кто-то из родни мужа Зои. Может, какая тетка? Вышла замуж и уехала из Дьяконовки…

— Может быть, — тихо согласился со мной Фома. — Поставь. Я запишу в помянник Зою.

Он просительно посмотрел на меня, достал из кармана спички, зажег огарок старой свечи перед фотографией. Я догадался, что он хочет сделать, вышел, не стал ему мешать, и прикрыл дверь.

В комнате я сел на диван и задумался.

Была ли Зоя партизанской связной? С маленьким ребенком, с цыганской кровью, если бы кто-то донес, ее бы немедленно повесили. Но скорее всего — да, была, и определенно была связана с Ермолиной. Та верила ей настолько, что писала в письмах все как есть, не уточняя, а это значило, что Зоя и так была в курсе. И вместе с тем Ермолина не просила помочь ей, выступить в ее защиту. Не хотела или просто понимала, что Зое тоже никто не поверит? Потому что кто-то выходил на связь с партизанами из самой комендатуры, и это была не Зоя, иначе баба Лиза сказала бы прямо. Серафим? Был с самого начала с партизанами или просто его вынудили? Это тоже был вариант, и в пользу этой версии говорило то, что его убили. Раскрыли?

Меня мало интересовала загадочная смерть коменданта. Специалистом я не был, но детективов читал достаточно, чтобы понимать — криминалистика в те времена была в зачаточном состоянии, и имелась тысяча и одна причина его внезапной необъяснимой смерти. Немцы все списали, возможно, на партизан, а деревенские — на проклятье. А вот Ермолина, Зоя и Серафим не давали мне ни минуты покоя, и я дал себе слово, что обязательно все выясню. Понимал, что это невероятно сложно, что прошло слишком много времени, что многие архивы утеряны, что концов уже можно вообще не найти… Но все равно поклялся, что сделаю, что смогу. Поеду в архив области, найду эту самую Таню, если она еще жива, поговорю с ней, возможно, мать говорила ей что-то. А быть может, что-то знают ее внуки? Я был готов к любым сложностям, к любым разговорам, мне казалось это тем, ради чего я родился на свет: добиться, чтобы спустя столько лет люди узнали правду, какой бы она ни была…

На обратном пути мы почти не разговаривали, только Фома пару раз уточнил, точно ли я справлюсь сам и не нужна ли мне его помощь. Дождь кончился, я обогнал ползущий рейсовый автобус, и Фома попросил, чтобы я высадил его на следующей остановке.

— Он как раз до Белоселья идет, до самого храма, — сказал он. — А ты заезжай ко мне завтра. Расскажешь все, съездим в епархию, поговорим с отцами. Там много умных людей, наверняка подскажут, даже помогут. Надо докопаться до правды. Ты мне глаза открыл, — улыбнулся он. — Сидел я с этими письмами, читал их, а ведь даже не думал, что так можно: взять — и сделать что-то. Спасибо тебе за это.

— Да мне-то за что, — вяло пробормотал я, но Фома уже вышел из машины, нещадно хлопнув плохо закрывающейся дверью.

Автобус маячил в зеркале заднего вида, и я, посигналив Фоме на прощание, уехал.

Мысль идти после такого ливня в лес была так себе, да и дорогу я помнил плохо, но все равно, поставив машину возле своего дома, направился к лагерю Ивана. Сначала я старался идти по тропе, но дождь прибил всю траву в округе, и через какое-то время я понял, что заблудился.

Кругом был лес, в который я сунулся, вообще не оценив обстановку. Но испугаться я не успел, потому что услышал легкое тарахтенье. Это был или мотоцикл, или генератор, и, прислушиваясь, я пошел на звук.

Сначала я выбрал не ту тропинку, звук стал тише, я замер, опасаясь, что теперь потерялся в лесу по-настоящему. Но тарахтенье в конце-концов разобрал, теперь уже еле слышное, и второй раз был осторожнее — прислушивался через каждые несколько шагов, а потом внезапно оказался на неплохо утоптанной тропке. Эту тропинку я помнил прекрасно. Когда мы шли с Иваном, я обратил на нее внимание и даже счел ее накатанной, а сейчас убедился, что по ней действительно ездила машина. И не очень давно.

Теперь мне было ясно, куда идти. Хотя тропинка и сворачивала потом куда-то в сторону, треск уже не давал мне сбиться с дороги.

Иван сидел на бревне недалеко от палатки, в ярком оранжевом плаще, вытянув ноги и положив их на деревянный чурбан, был он в зеленых носках, и я подходил ближе и смотрел на эти носки, а потом остановился, потому что картинка сложилась в голове у меня полностью.

— Привет. Ведь ты не Иван, — сказал я, продолжая пялиться на носки. Чтобы посмотреть в лицо лже-Ивану, мне требовалось набраться смелости.

— И тебе не хворать. Я тебя ждал, — усмехнулся он. — Точнее, услышал. По лесу ты ходить не умеешь.

Я поднял голову. Лже-Иван смотрел на меня с легкой насмешливой улыбкой, и он даже не поменял своей позы, разве что ногами пошевелил. Я не считал, что он пошел на преступление, но любопытство было сильнее.

— А где настоящий Иван?

— Дома, — усмехнулся лже-Иван. — Где ему быть? Давно догадался?

Рядом с ним оставалось достаточно места, чтобы сесть и мне. И, хотя бревно было порядком намокшим, я так и сделал.

— Если честно, то вот только что. Носки подсказали.

— Носки? — удивленно протянул лже-Иван и уставился на свои ноги. — А что с ними?

— Да все хорошо. Только ты, когда вещи засовывал, бросил синий носок, а тут оба зеленые. Настоящий Иван ведь и в самом деле дальтоник? И он об этом писал на форуме.

— Ну да, — рассмеялся лже-Иван. — Он-то да. И ладно, его сообщения я бы подправил, но там народ уже нацитировал. Можно было бы и их ломануть, но зачем, все помнят, только шуму бы наделал лишнего.

— Но он об иконах ничего не писал, — сказал я.

— Да он теоретик, — рассмеялся лже-Иван. — Я тоже Дмитрий, тезка твой… будем знакомы по новой? — Он протянул мне руку, но я не двинулся. — Ладно… Ты себе неизвестно что вообразил, наверное. На самом деле все проще. Что ты успел прочитать?

— Про славянские поселения и докладную точно успел.

— Ну, в общем, оно так и было. Там тема, если ты помнишь, как раз о ценностях, которые немцы вывезли. Или не вывезли. Я так и не понял до конца, там же любителей и дилетантов масса. Я и рассчитывал, что ты в сеть зайдешь, только не думал, что тебе столько времени понадобится. И читал ты точно не с начала, потому что в начале речь совсем о другой области шла…

— А тебе-то все это зачем? — Я немного расслабился. Все это мало походило на преступление, скорее на розыгрыш? Шутку? Ну, может, мошенничество? — В этой теме половина народу — копатели, я посмотрел их профили, кого смог. Тоже решил покопать?

Дмитрий махнул рукой, потом усмехнулся.

— Покопать… Все эти громкие находки меня на мысли и натолкнули. Думаешь, откуда новости появляются? А ниоткуда, нет новостей — сделай сам. Я когда-то был админом этого форума. Так, подрабатывал, сначала сам пробовал искать, потом понял, что это все бесполезно. На поиски деньги нужны, оборудование, люди. Заходил по старой памяти, а потом, когда эту тему читал, решился. Иван там один из самых авторитетных, хотя и не лез никогда никуда, больше советы давал. Но если попробовать народ задурить, что он отыскал что-то ценное, под это дело можно собрать деньги. Да нет, все я присваивать не собирался. Но, знаешь, если у тебя в руках финансы… тысяч триста я рассчитывал заработать, а может, и больше. Где-то металлоискатели купить бэушные вместо новых, где-то билеты по дешевке, чеки подделать, где-то еще что. Моя бывшая вон сидела на кошачьих передержках… Раза три в год в Турцию ездила.

— А что, там такие деньги крутятся? — опешил я. О жизни за пределами своей унылой конторы я знал катастрофически мало.

— Если с умом крутить, на жизнь хватит, — туманно отозвался Дмитрий. — Ну, вот я и поехал сюда. Назанимал, конечно, микрозаймы, не знаю, чем отдавать, но у меня и без них долгов куча.

Жажда наживы толкала людей и не на такое, и мотивы Дмитрия я понимал, а вот порядок действий пока не очень.

— А иконы в моем доме зачем?

— Ты это уже нашел! — Я так и не понял, восхитился он моей прозорливостью или был раздосадован. — Ну, раз такой умный, мозги-то напряги? Кто деньги будет давать, если не выложить доказательства?

— Фотографии, — простонал я. — То есть ты…

— Ну а как иначе. Фотографии, да. Я, пока подходящую деревню нашел, пока иконы подобрал, столько времени потерял. — Я подумал, что он давит на меня и пытается вызвать подобие сострадания. Людей с долгами я понимал, да и знал их немало, ситуации у всех были разные, и далеко не каждый тратился на айфоны или крутые тачки. Но о Дмитрии я знал слишком мало и чтобы осуждать, и чтобы сочувствовать. — Да я приперся со всем оборудованием, пока бабки спят, а тут ты. На машине. Еще и орать начал. Хорошо, я на всякий случай плащ-палатку надел. Ты орал, а я шел назад и думал, что сейчас навернусь со всем этим богатством, а оно не мое, и так под залог машины оставил. Тут одна фотокамера стоит больше твой телеги.

— Так, значит, тебя на машине сюда и привез тот, кому ты ее в залог оставил?

— Ну да, Вован, фотограф. Он, к счастью, немного не в своем уме, ему деньги до лампочки, а то мог бы и в напарники напроситься. Ну, что я с бардаком переборщил, я и так уже понял.

— Ты с картой переборщил, — небрежно бросил я. — Какой дальтоник будет рисовать синие крестики на зеленых черточках? Да то же и с носками. Зачем ты меня-то в это втянул?

Дмитрий поднялся, потянулся. Вид у него был абсолютно не тот, какой мог быть у человека, пойманного на чем-то горячем.

— Одно дело фотки, другое — почти свидетель. Я, правда, и сам не понял, какую роль тебе отведу, то ли человека, который вместе со мной искать будет, то ли вообще рассчитывал, что ты погром увидишь да и сбежишь из этой деревни куда подальше. Мало ли, вдруг ты пугливый. Вообще-то мне нужна была убедительность… Я был в шоке, когда от твоей хаты к себе возвращался. Так все продумать и так погореть! А потом, посидев, подумав, решил, что, может, оно и к лучшему. Да даже если бы ты на пару фоток попал, уже замечательно. А если бы еще и увлекся и на форум пришел! Я, знаешь, с тобой даже бы поделился.

— А как же настоящий Иван? — растерялся я. Ведь я с этого начал! — Он-то хоть в курсе, что ты себя за него выдаешь?

— Нет, конечно, — рассмеялся Дмитрий. — Я же его аккаунт взломал. Ну, а форум… Он древний, там костылей как у дурака фантиков. Скорее всего, Иван решил, что это какие-то сбои, а потом и забил на форум, пошел на другой. Но я искал его, не нашел. Наверное, выбрал себе занятие поинтереснее. Или вон, докторскую где-нибудь пишет. Времени-то много прошло, полгода точно.

Дмитрий пошел к своей кухне, а я сидел и переваривал все, что от него услышал. Не сказать, что что-то подобное я и ждал, напротив, все оказалось слишком просто. Выдать себя за известного, авторитетного, но лично никому не знакомого человека, от его имени закрутить поиски несуществующей пропавшей иконы — а что, к мнению Ивана прислушивались, возможно, и деньги бы быстро нашли. Ну а что потом оказалось бы все обычным пшиком — бывает. Клады только в кино за полночи выкапывают.

— А я твои иконы, — сказал я деревянным голосом, — уже отвез.

— Куда? — удивился Дмитрий. Он обернулся, в руках держал ложку, с которой капала овсянка.

— Какая разница? — теперь уже удивился я, хотя и догадывался, что семи пядей во лбу ему быть не нужно, чтобы понять — куда. Вариантов было немного. — Отвез и отвез.

— Ну и ладно, — неожиданно легко согласился он. — Бабка, у которой я их купил, правда, думала, что я в храм их отдам, а я вот… Да и черт с ним со всем. Попробую в квартире сделать кошачий приют.

Мне показалось, что и это у него не получится.

Что мне еще рассказать?

В епархии действительно помогли, я нашел человека, который живо интересовался рассказами о партизанском движении в области. Он показал мне бумаги и карты, хотя в них мы с ним и с Фомой не обнаружили ничего нового. Зато по одному из писем из архива мы вышли на бывшего партизана, который был еще жив и благополучно грелся на жарком израильском солнышке. Сам он компьютером совсем не владел, но его внук принял в нашем расследовании самое горячее участие, и со слов старого партизана мы узнали, что действительно — связной была Зоя, и она не просто так перебралась в старый дом в нашей деревне: к нему был очень удобный подход. Знали об этом немногие, только вот тот партизан, в годы войны пятнадцатилетний мальчишка, бегал к Зое за сведениями. Но вот кто их передавал, так и осталось неясным. Серафима заставили сотрудничать с партизанами уже после смерти первого коменданта, и, как мы и так уже знали, передать он мало что успел. Сейчас, когда я пишу эти строки, я очень надеюсь, что мне помогут отыскать дочь Зои: я связался с разными поисковыми группами в соцсетях, и они предложили мне посильную помощь. Вместе мы надеемся, что больше не останется никаких белых пятен, и мы еще успеем найти людей, которые смогут хоть что-то вспомнить о тех далеких и страшных годах.

Фома внезапно влюбился в одинокую дачницу с двумя маленькими детьми, и, кажется, она ответила ему взаимностью. Точно знаю, что он рассказал ей о своем прошлом зека и гопника, но она посчитала, что это уже миновало. О деталях я не расспрашивал, но на свадьбу приехать надеюсь.

Дмитрия я больше в лагере не застал. Когда наведался к нему через пару дней, то о том, что на этом месте что-то было, напоминала только помятая трава там, где стоял генератор. На форуме «Иван» тоже не появлялся, а на сайты с кошками я уже не пошел.

Решил, что хватит, пожалуй, с меня таинственных приключений.


Примечания (немного истории)

В этом тексте география смещена и сдвинута. Суть совершенно не в ней, но вы можете считать, что место действия — или восточная Беларусь, или запад Российской Федерации.

[1] «Зимнее волшебство» («Зимние чары», нем. Operation Winterzauber) — карательная антипартизанская операция, проведённая коллаборационистами в период с 15 февраля до начала апреля 1943 года в треугольнике Себеж — Освея — Полоцк на севере Белоруссии (Дриссенский, Освейский, Полоцкий, Россонский районы) и в Себежском районе Псковской области; в СССР события получили название «Освейская трагедия». Юстиция ФРГ квалифицировала операцию «Зимнее волшебство» как преступление против человечности. Войдя в деревню, полицейские и приданные им части расстреливали всех, кого можно было подозревать в принадлежности к партизанам (таковыми считались практически все жители-мужчины в возрасте от 16 до 50 лет), а также стариков и инвалидов, которым был не по силам долгий пеший марш. Остальные — в основном женщины с детьми — направлялись пешком к месту так называемого «второго шлюзования». Тех, кто обессилел в пути, расстреливали. В одном Освейском районе было сожжено 183 деревни, расстреляны и сожжены 11 383 человека (из них 2 118 детей в возрасте до 12 лет), 14 175 жителей были вывезены — взрослые на работу в Германию, дети — в концлагерь Саласпилс.

[2] Айнзацгруппы полиции безопасности и СД (нем. Einsatzgruppen der Sicherheitspolizei und des SD, сокр. EGr, рус. «целевые группы», «группы развёртывания») — военизированные эскадроны смерти нацистской Германии, осуществлявшие массовые убийства гражданских лиц на оккупированных ею территориях стран Европы и СССР. На территории СССР к задачам оперативных и специальных команд были отнесены выявление и ликвидация партийного и комсомольского актива, проведение розыскных мероприятий, арестов; уничтожение советских партийных работников, сотрудников НКВД, армейских политработников и офицеров; борьба с проявлениями антигерманской деятельности; захват учреждений, имеющих картотеки и архивы, и т. д.

Отбор на руководящие посты производился очень тщательно самим Гиммлером или Гейдрихом, остальные набирались из тех, кто уже использовался для подобных заданий, без каких-либо конкретных директив на этот счёт. Зачастую просто брали всех подряд, так, например, целый выпуск командирской школы Зипо в Берлине был откомандирован в айнзацгруппы. Никакого отбора по признаку политической благонадёжности, по словам Штрекенбаха, не имело места, так как он уже был сделан при приёме сотрудников в Зипо и СД.

[3] Гауптштурмфюрер CC (нем. SS-Hauptsturmführer) — специальное звание в СС, примерно равное званию капитана.

[4] Войска СС (иначе ваффен-СС, нем. die Waffen-SS, при нацистах обычно die Waffen-Рунические «СС») — военные формирования СС. Вначале назывались «резервными войсками СС». Название «ваффен-СС» (войска СС) было впервые использовано зимой 1939/40 года. В ходе войны эти части находились под личным командованием рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера.

Части войск СС принимали участие как в военных действиях, так и в акциях айнзатцгрупп (оперативных групп), осуществлявших геноцид.

[5] Население Белоруссии должно было платить непосильные платежи: 3—4 ц зерна с гектара, 350 л молока с каждой коровы, 100 кг свинины с одного двора, 35 яиц от каждой курицы, 6 кг птицы со двора, 1,5 кг шерсти с каждой овцы и в среднем 100 рублей с человека.


Конец



Оглавление

  • Все наши тени Даниэль Брэйн



  • MyBook - читай и слушай по одной подписке