КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы  

Улигер (fb2)


Настройки текста:



Александр Прибылов Улигер[1]

Рождение Кэртё и первый подвиг

Янды Мэргэн Ураг-хан Хологон Баатор Улу
В старину, говорят старики,
В дни, когда на Орхон-реке
Вместо льда белый камень лежал,
А весною сходил как лёд;
И когда великан Хэрмэ
Не поднял еще стены гор,
Жил в степи у отрогов Шенё[2]
Хан могучего рода Урхён
Мудрый вождь Хологон-Баатор.
Сед как лунь и сильна рука,
По орлиному зорок глаз,
Что равнины насквозь пронзал;
Он водил табуны коней:
Десять тысяч жеребых кобыл,
Десять тысяч злых скакунов
(Их великим героям седлать),
А иного скота не счесть —
Все кормилось в степях его.
И бежала слава о нем
От Шенё до краев степи —
У бескрайнего где тот край.
Но не счастлив могучий батор,
Послилась Горе-тоска
В златотканой юрте его,
Под пологом из шелка там
Горько стонет Гюлё-Тегинь[3]
Молодая его жена.
Милой юрты отцовской давно
Не вдыхала запах, сменив
Ленты девичьи на убрус[4].
Ночи долгие десять лет
Посвящал ей муж, все одно
Нет у хана наследника. Тут
Призадумался Хологон;
Темной туче подобный лоб
Прочертили сотни морщин.
В думе тяжкой архи[5] попивать
С горя стал, не один домбо[6]
В думе горькой он осушил;
И опору ног потеряв,
Покачнувшись сидя, сказал:
«Нерадивая, знать, жена
Коль не может наследника мне
Уже десять зим как принесть,
Уже десять лет как родить!»
Так, напившись хорзы, говорил, —
«Иль из зависти проклята кем!»
Ничего сверх того не сказал.
Зарыдала Гюлё-Тегинь,
Ничего не сказала в ответ,
Лишь умыв уложила спать
Мужа — так поступать должно
С веку всякой доброй жене.
Утром мужа умыла, вновь
Налила ему вдоволь архи
Переваренной в двух котлах,
Чтоб унять головную боль,
И еды принесла ему:
«Угощайся хозяин мой.
Будь здоровым и сильным ввек!»
В думе тяжкой опять Хологон
Крепкой стал попивать архи
Переваренной в двух котлах,
Горькой стал попивать хорзы.
И опять говорить слова:
«Коль не может моя жена
Сына мне, — говорил, — родить,
Принести наследника мне…»
Так качаясь он говорил:
«Коль проклята моя жена!
Мне прогнать её должно, не то
Горя много людям и мне
Может близость её принести…»
И велел ей отдать коня,
И в дорогу её снарядить.
«Эй! — сказал Бологой-Гохой,
Для себя коня пожалев, —
Ей седую кобылу дам,
Что последней в стаде была,
У которой опущен живот,
И спина прогнулась углом…»
И ещё Гюль-Тегини сказал:
«Уезжаешь от нас ты вдаль,
Уезжаешь от нас одна,
А в степи одной не прожить,
Так зачем тогда тебе конь?
Ты бери кобылу и в путь
Отправляйся с кобылой скорей!»
Гюль-Тегинь снарядилась в путь:
Одеяло взяла с собой,
И овчинный теплый тулуп
Крепко сшитый взяла с собой,
Пару острых ножей стальных;
К торокам привязав бурдюк,
Лук с собой не тугой взяла,
Чтоб еду для себя добыть.
На переднюю луку седла
Длинный крепкий в кольца ремень
Собрала, и села в седло.
Поглядела в последний раз
На кочевье родное, ещё
Поглядела на юрту мужа, ещё
Попрощалась с супругом своим,
И такой на прощанье юрол
Им сказала Гюлё-Тегинь:
«Ты, родная юрта, храни
Без меня Хологона покой,
Теплой будь как жена, и очаг
Пусть готовит вместо меня
Все что муж добудет родной.
Пищей вкусной его накорми
И архи навари ему.
Пусть печаль его никогда
Не найдет под пологом твоим.»
И народу-людям такой
Гюль-Тегинь говорила юрол:
«Пусть раздольная степь никогда
Не засохнет; не сможет враг
В деле ратном вас превозмочь;
Пусть здоровым всегда ваш скот
Будет; жирною пусть еда
Будет» — так говорила, смочив
Влагой слез соленой лицо.
И ещё говорила: «Пусть
Будут крепкими остовы (кости) юрт
И обильными чрева жен!»
И закончив пустилась в путь
На седой кобыле своей.
День была Гюль-Тегинь в степи,
Ночь была в широкой степи,
И еду и ночлег в седле отправляя.
Так много дней на кобыле своей седой
Тихо ехала Гюль-Тегинь,
Проезжая за день пути
Расстоянье, что в сотню дней
Может всадник проделать другой…
Стал тут в чрево ее топтать,
Бить ногой нерожденный малыш;
Зарыдала тогда Гюлель,
Стала так ребенку пенять:
«Ой не вовремя вздумал ты
Бить ногами меня сынок,
Прыть свою не в пору, — ему
Говорила Гюлель, — показал.
Далеко мы от юрты родной,
Далеко от отца твоего.
Не в чести, не среди родных
Мир увидеть ты должен, а здесь
В вольной дикой степи». Потом
Говорила ему Гюлель:
«Круп кобылы теперь тебе
Будет люлькой; высокий ковыль
Песни петь, коль я замолчу».
Так, рыдая, широкой реки
Между тем достигла Гюлель.
И к воде скорей поспешив,
Жажду чуя, на землю сошла.
Эй, едва сошла Гюль-Тегинь
Вниз с седла своего, ногой
Лишь своей коснулась земли,
Закружилась её голова,
Ослабели члены её.
Громко «Ай!» сказала она,
И водой отворивши путь
Появился на свет малыш,
С черным волосом головой
Уж покрытой, и полным ртом
Белых крепких зубов коренных.
Сразу, крепко сжав кулаки,
Заревел надувшись малыш,
Громко: «Ай!» — сказал-прокричал,
(И от крика того видать)
В тот же час у кобылы седой,
Что последней в стаде была,
У которой отвис живот,
Повылазила грива совсем,
И спина прогнулась углом,
Жеребенок родился. Имел
Заплетенную гриву он
И подковы на всех ногах
(В локоть целый подковы те).
Подивилась тому Гюлель.
Из реки проточной взяла
Гюль-Тегинь воды, малыша
Той водой омыла, тогда
Платьем высушила своим
И прозвала его Кэртё,
Коль родился в один он час
С жеребенком кобылы их.
Пожелала ему затем:
«Стань батыром могучим, сын,
Стань великим героем, родной,
Как мужчине быть надлежит…»
Тут опять закричал малыш,
Чуть родившись есть захотел,
Материнского молока
Громким криком требовать стал.
Стала сына Гюлель кормить,
Положив его к левой груди,
Ближе к сердцу его положив,
И сказав такие слова:
«Я из левой груди своей,
Той что к сердцу ближе, тебе
Молока дам, сынок. Испей
С молоком тем верность родне,
Правды, дружбы силу впитай!»
Стал Кэртё ее грудь сосать,
Зубом крепким стал теребить,
Молоко все из левой груди
Выпил он, опять стал кричать,
Пищи требовать громко стал.
К правой тут груди положив
Стала сына кормить Гюлель,
Так при том говоря ему:
«Я из правой своей груди
Молока тебе дам, сынок.
Я досыта тебя накормлю,
Силой-удалью напою,
Чтоб могучим батыром стал!»
Еще пуще стал теребить
Материнскую грудь Кэртё,
Выпил все молоко, ничего
Не оставил. Опять просить
Криком громким еды себе
Он у матери требовать стал.
Удивившись жадности той,
Говорила так Гюль-Тегинь,
Так сказала: «Больно сынок
Жаден ты, прожорлив не в прок,
Всю мне грудь искусал своим
Зубом крепким, родной мой сын.
Выпил все молоко мое.
Ничего не оставил. Теперь
Чем кормить мне тебя, Кэртё?!»
Услыхав такие слова
Устыдился Кэртё, тогда
Крик свой громкий он прекратил,
Жадность быстро свою унял,
И с набитым уснул животом.
Повздыхала над сыном мать,
Завернула в подол, тогда,
Повязав кобылу, седло
Положив себе в головах,
Улеглась-уснула Гюлель.
Ай закрыла она едва
Правый глаз свой, успела чуть
Веко левое опустить;
Ай, уснула кобыла лишь,
Жеребенка что принесла
О подковах на всех ногах,
С заплетенною гривой, уздой
Золотою что взнуздан был;
Старый волк матерый во тьме
Подобрался к стоянке их,
Жеребенка решив украсть,
Разлучить с кобылой, тогда
Поживиться мясом его.
Заприметил его Кэртё,
Притворился спящим, себе
Так сказавши: «Волка спугнуть
Толку мало — в степь убежит.»
Волка хищного хитрый малец
Терпеливо стал поджидать,
Как вплотную тот подошел
К жеребенку, ловко схватил
Вора серого храбрый малыш.
Стали тут бороться они,
Рвать друг друга стали они,
По степи катаясь траву,
Ай, на выстрел помяли совсем.
Говорить стал Кэртё тогда,
«Ай, совсем еще мал я, в руках
Силы мало моих еще!
Ай, без помощи мне никак
Пса седого не одолеть,
Вора серого не убить!
У кого мне помощь просить,
Не будить бы матушку чтоб,
Не нарушить покой ее,
Сна здорового не прервать?»
Лишь сказал-произнес Кэртё
Те слова, на волка напал
Жеребенок кобылы его,
Что подкованным был рожден,
С заплетенною гривой, узду
Золотую родившись имел;
Стал он волка зубами рвать,
Стал того он копытом бить,
Враз его заушил Кэртё,
Жеребенку же так сказал:
«Нынче имя тебе я дам
Алтанжи Жэнээн Хулыг
Означает то Конь Золотой
Что Подкованным Был Рожден.»
Закричал Алтанжи Хулыг
Конским кличем сбивая снег
С острых дальних Шенё вершин,
Пригибая на сотню верст
Травы к самой тверди земной.
И сказал такие слова:
«Буду верно тебе служить,
От зари до заката весь
Долгий век твой, носить тебя
На широкой своей спине;
Злого ворога затопчу,
Разорву на сотню частей
Ухвативши зубами я;
И совет при нужде тебе дам;
Коль не хватит же силы моей,
Ты своим засапожным ножом
На куски меня раздели,
Грудой мяса сделай меня
И собакам степным отдай!..»
Тут взялся за волка Кэртё:
«Ай, не место падали здесь,
Мертвый зверь не должен лежать
У ночлега и портить сон
Отравляя ядом своим.
Разделю ка я лучше его,
Мясо жесткое птицам отдам,
Шкуру крепкую сам возьму…»
Острым зубом надрезал Кэртё
Шкуру волка и сплюнув шерсть,
Что набилась в горло его,
Шкуру эту быстро стянул,
Не запачкав кровью ее.
И задумался, как с ней быть.
Тут остыл после битвы малец,
И подумав решил Кэртё,
Что негоже ребенку спать
Голышом в холодной степи.
Шкуру волчую просушил,
И на тело накинул свое,
Ноги — руки в лапы продев,
Остальное брюхом прикрыв.
Посмотрел на себя потом.
«Эй, — сказал, — а велик же волк!»
И уснул богатырским сном.
С той поры прозывался Кэртё
У людей Боорим Шэгы,
Что в наречии древнем Урхён
Означает — Волчьи штаны.
Утром проснулась мать и увидев волка вместо сына решила, что сын съеден — схватила кнут и хотела перебить ему хребет, но тут проснулся Кэртё, и открыв один глаз спросил, зачем это мать собирается его убить, потом встал и сказал, что убил пришедшего за жеребенком волка, снял с него шкуру и решил ее одеть по таким-то причинам. И добавил, что негоже женщине спать.

Кэртё убивает льва и узнает о своем безотцовстве

С той поры подрос богатырь
И постиг науку стрельбы,
Научился стрелу метать
Так, что гордый орел степной
Торопился скрыться из глаз
Молодого стрелка скорей.
Как побил он множество птиц
И принес на обед домой
Похвалится пред матерью тем,
Так сказала ему Гюлель:
«Нам и за год столько не съесть,
А в округе на сотню дней
Не отыщется птиц теперь…»
Попеняла сыну Гюлель,
Что немало тварей живых
Погубил-истребил без нужды…
Вновь за дичью собрался Кэртё,
На охоту собрался вновь.
Оседлал своего лончака
Алтанжи Хулыга, накрыв
Толстым войлоком спину его,
И седло положил поверх.
Подтянул подпругу — стянул
Крепко, ногу в бок уперев,
Брюхо к самой спине прижав.
Стремена отмерил. Потом
В налуч кожаный свой вложил
Не украшенный детский лук,
Укрепленный рогами трех
Раз по десять быков степных,
И изюбров жилами трех
Тесно склеенный с двух сторон,
Сверх обтянутый лыком берез,
Что растут на склонах Шенё.
На бок правый повесил тул,
Тридцать стрел в него положив
Остриями стальными вверх.
На переднюю луку седла
Свитый в кольца повесил ремень.
Сам вскочил на него потом,
На охоту поехал в степь.
Удалившись на сотню дней,
Он от юрты, в которой жил,
Увидал вдали табуны,
Хээлхий что с сынами пас.
Не доехал еще до них
И на выстрел, как лев напал,
Подобравшись в высокой траве
Незаметно, на те табуны.
Испугались льва пастухи,
В страхе-ужасе бросились прочь,
От своих убежав табунов.
Удивился тому Кэртё:
«Видно дело важное их
Прочь позвало, когда напал
Тигр жестокий на их стада,
Утащить захотел коней,
Жирных меринов уволочь,
Тучных маток украсть решил,
Жеребят молочных сожрать.
Для чего иного могли,
По причине какой еще
Пастухи оставить могли
Табуны разбойнику льву?»
Поразмыслив потом решил:
«Знать помочь им надо тогда,
Надо мне поберечь табуны,
Льва-разбойника усмирить,
Чтоб вернувшись найти смогли
Без изъяна свои стада.
Так положено поступать добрым людям,
Иначе как без обычья соседского жить?».
Так сказал Кэртё, и в тот час
Лук и стрелы в руки не взяв,
Алтанжи Хулыга бока
Крепко сжав ногами, догнал (перевод короткой фразы означающей «посылание» коня в галоп)
Льва того, ухватил за хвост
Ловко сильной своей рукой,
Вверх поднял, раскрутил слегка
И, о землю ударив, убил,
А убив его, шкуру снял
Но теперь не понес домой,
А под камнем спрятал в степи,
Отваливши одной рукой
Глыбу, что человек не могло
Сорок сильных и то поднять.
Тут вернулся назад Хээлхий (Заика)
Подгоняя своих сыновей,
Порешив останки собрать,
Понадеявшись хоть костей
Жеребят да кобыл собрать,
Что разбойник-лев не доел;
Шкур попорченных хоть собрать
Понадеявшись. Табуны
Без изъяна нашли, мальца
Увидали они. Тогда
Стали спрашивать у него:
«Как так вышло, скажи ты нам,
Что разбойник-лев не покрал,
Не сгубил табуны коней,
Не убил молочных кобыл,
Длинноногих не съел жеребят,
Что кобылы те кормят?» Так
Вопрошали трусы Кэртё.
Рассказал им тогда малец,
Мол за дичью поехав в степь,
От родимой юрты своей,
Где оставил мать, увидал,
Мол, вдали табуны коней,
Жирных меринов углядел,
Тучных маток, мол, увидал,
Да молочных при них жеребят.
Ай, еще не доехал, мол,
И на выстрел, напал на них
Лев могучий. Тогда Кэртё,
Порешив помочь пастухам,
Что спешили зачем-то прочь,
По причине важной, видать,
Сохранить решив жеребцов,
Жирных меринов поберечь,
Тучных маток и жеребят,
Что кормили кобылы те,
Сжав бока лончака своего,
Подогнав ногами его,
Лук и стрелы в руки не взяв,
Льва того догнал, ухватил
Ловко сильной рукой за хвост,
Вверх поднял, раскрутил слегка
И, о землю ударив, убил.
Удивился тому Хээлхий,
Изумился Номоя сын. (не помню перевод уже, но тоже говорящее имя)
Рассердился тут на Кэртё,
Порешив, что хвастает тот,
Посмеяться задумав, судить
Трусость, знать, Хээлхия и всех
Нерадивых его сыновей.
Ай, решил он: солгал Кэртё.
Где ж то видано чтоб малыш,
Годовалый тигра убил.
Льва свирепого он нипочем
Победить не смог бы, батыр
Подвиг тот совершил бы лишь.
Заикаясь, так говорить,
Хээлхий стал пенять Кэрте,
Поносить его начал так:
«Ай, несносный мальчишка, щенок
Знать отца бесчестного ты,
Коль он хвастать не отучил,
Ложь бесстыжую говорить
Сына! — так ругал Хээлхий. —
Где ж тебе своею рукой
Льва могучего погубить,
Без оружия справиться с ним!
Знать могучий то сделал батыр!
Не ровняться тебе ему!
За твой лживый и дерзкий язык
Поучу-ка тебя я кнутом,
Чтоб впредь знал, как себя вести!
Чтобы место всегда знал свое!»
Рассердился тогда Кэртё,
Ай, разгневался тут на них (на Хээлхия с сыновьями);
На обидные речи те
Так ответил он, говоря:
«Ай, не ты ли кошки боясь
Убежал от своих табунов!
На съеденье оставивши льву
Жирных меринов, жеребцов
Тучных маток и жеребят!
А на малого же свою
Руку ты не боишься поднять!»
Так сказавши вырвал из рук
Хээлхия длинную плеть,
Плетью тою начал стегать
Он его и всех сыновей,
Никого не забыв из них.
Говорил же при этом так:
«Ай, трусливый ты Хээлхий,
Ай, чванливый Номоя сын,
Ай, вы все его сыновья!
Поучу-ка вас я кнутом,
Я от чванства вас отучу,
Благодарности вас поучу,
Чтобы впредь вам учтивым быть!
Чтобы место знали свое!
Чтоб пред слабым не смели впрок
Силой кичиться вы своей,
Не смогли когда показать
Перед сильным удаль свою!»
Говоря то, их так побил,
В гневе так намял их Кэртё,
Что в живых оставил едва.
Разогнал по всей их степи,
Напоследок им так сказал:
«Коли бросили стадо свое,
Коль оставили вы коней,
Маток тучных и их жеребят,
На съеденье разбойнику-льву,
Знать не ваши теперь табуны,
Я себе их нынче возьму!»
Так сказавши, забрал он всех
Жирных меринов и кобыл
С жеребятами, отогнал
Их к родимой юрте своей.
Расседлал лончака своего,
Ай, накрыл попоной его,
Напоил-накормил его.
И потом лишь в юрту зашел,
Стал у матери спрашивать,
Стал тогда пытать у нее:
«Ай, родная мать, ты скажи,
Кем зачат я был, и чьего
Роду племени, ты ответь?
Назови мне имя отца.
Как скажи его величать?»
Так потом ее вопрошать
Стал Кэртё: «Почему скажи
Мы живем вдали от него,
Коль он жив, иль умер когда
Я не знаю имя его?
Иль бесчестьем то имя покрыл?
Или нас опозорил, скажи?»
Мать ответила ему, что отец прогнал их. Разгневался тут Кэртё и решил отправиться к отцу, честь себе вернуть и правду восстановить.

Сватовство Кэртё и обретение взрослого имени

Вновь коня своего оседлал,
Снарядил к походу Кэртё,
Алтанжи Хулыгу подав
Пищи сытной на тысячу дней,
Из реки проточной водой,
На сто дней его напоив,
По степи потом поводив,
Чтоб обрел он прежнюю прыть
(Как на полный скакать живот?),
Чтобы стали ноги его,
Ай бы, крепкими, словно сталь,
Ай бы, твердыми, как кремень
Все четыре копыта его
Стали, так поют-говорят.
Зауздал лончака потом
Зауздал Хулыга затем
Он стальною крепкой уздой,
На широкую спину потом (коня)
Постелил потник, сверх того
Водрузил-поставил седло.
Подтянул подпругу — стянул
Крепко, ногу в бок уперев,
Брюхо к самой спине прижав.
Стремена отмерил. Потом
В налуч кожаный свой вложил
Не украшенный детский лук,
Укрепленный рогами трех
Раз по десять быков степных,
И изюбров жилами трех
Тесно склеенный с двух сторон,
Сверх обтянутый лыком берез,
Что растут на склонах Шенё.
Налуч тот на правый свой бок
Прикрепил-повесил Кэртё;
С боку правого полный тул
Острых стрел повесил. Ещё
Свитый в кольца ремень захватил.
Лишь тогда на коня вскочил,
На широкой спине того
Утвердился и так своей
Милой матушке он сказал,
Вот такой юрол произнес:
«Ай, родимая матушка, ты
Не печалься — меня скорей
В путь далекий благослови,
Чтоб нашел я отца своего,
Честь и имя 1 себе отыскав,
С тем и мужа тебе вернув…»
Приезжает на праздник обручения — отец решил жениться снова и выбрал невесту 13 лет из ханского рода, красавицу Алтын Эмэгэн.

Кэртё просит разрешения поучаствовать в соревновании, но все смеются над ним, лишь невеста говорит:

Хоть размером мал соловей,
Но прекраснее всех поет.
В том смысле, что не надо недооценивать мальца. Тогда ему ради смеха разрешают участвовать в скачках.

Тут натужился Хологон,
Зычным голосом крикнул: «Хорой!»
Удальцам открывая путь,
Чтобы в споре копыт решить
Кто наездник лучший из них.
Те пустили своих коней
Враз исчезли, поднявши пыль,
Все, однако без одного:
Наш Кэртё с жеребенка слез:
Пересёдлывать лончака
Тут затеял хитрый малец,
Мол не прочно седло под ним.
Час гуся лишь подпругу тянул,
Зайца час потник расправлял,
Час затем измерял стремена.
Говорили гости смеясь:
«Эй! Зачем жеребенка седлать!?
Ты веди его в поводах!
Так быстрее пешком дойдешь!»
Надорвали совсем животы,
И еще кричали смеясь:
«Эй! Вернись-ка ты лучше домой!
Не ровняйся батырам ты!
Не тебе впереймы скакать,
Коль еще молоко на губах!»
Лишь разумная Алтынче
Так сказала: «Скачи джигит».
И такой говорила юрол:
«Ты не слушай насмешки гостей —
На ребенка малого кто
Зло посмеет таить, когда
Он в невинности детской смех
Изрекает, глядя на нас.
Как подобен ребенку глупец
(Не невинностью — разумом лишь),
Так не слушай же Ты его.
На коня своего положись,
Враз догонишь погоню, батыр».
После слов тех вскочил Кэртё
Лончаку на спину, сказал
К уху низко склонясь его:
«Ты скачи, Алтанжи Хулыг,
В четверть силы своей скачи». Взмахнул
Длинной плетью своей малец,
Враз нагнав погоню хлестнул
Жеребца, что первым скакал,
Седоку же сказал слова:
«Не торопишься видно ты,
Подогнал бы иначе коня,
Что плетется едва-едва!»
Скрылся с глаз погони затем,
До барана враз доскакал
И, схвативши на всем скаку,
Алтанжи-Хулыгу затем
Он на спину барана взвалил,
Положил за седлом своим
Зацепив к торокам, тогда
Глазом лишь успели моргнуть
Гости все — пред ними опять
Встал Кэртё, барана свалив
Приказал сготовить его
Разделить по чину гостям.
Изумились гости тому,
Попритихли насмешки их.
Его умение замечает родной дядя:

«Уй, — сказал Бологой-Гохой, —
Знать родной мой племянник то,
Никому другому такой
Силой — ловкостью не владеть.
Знать, не пить мне вдоволь хорзы,
И нежнейшего мяса не мне
Будут впредь подавать в еду!
Жаль, не умер младенцем он,
Не загрыз его волк в степи,
Клювом крепким орел не убил!»
— и советует Хологон-Баатору прогнать наглого мальчишку:

«Прогони наглеца ты прочь,
Прогони с позором его,
Чтоб не вздумал позорить впредь
Удальцов-батыров, не то
И тебя облает щенок,
Стыд и страх совсем потеряв.»
Потом Кэртё просит разрешить ему участвовать в стрельбе из лука. Над ним смеются, но обручаемая опять говорит юрол. И ему опять разрешают. Он из своего детского лука пускает неоперенную стрелу и дальше и метче всех, опять издевается.

С саадака достал Кэртё
Не украшенный детский лук
Укрепленный рогами трех
Раз по десять быков степных
И изюбров жилами трех
Тесно склеенный с двух сторон,
Сверх обтянутый лыком берез,
Что растут на склонах Шенё.
Ловко крепкую натянул
Тетиву, из полос с худых
Им нарезанных кож коров,
И сплетенных в тугую косу,
На кобылку согнувши лук
Враз накинул могучей рукой.
И, стрелу положив, так сказал:
«Ай! Моя стрела, ты лети…»
Наконец просит разрешить ему копейное соревнование. Все смеются над ним, говоря что у него нет копья. Тогда он едет в горы Шенё и ломает вяз толщиной в бедро. И побеждает в соревновании. Опять издевается.

Кэртё как победитель должен быть одарен, но подарки, подмененные Бологоем-Гохоем, и позорящие победителя, Кэртё отвергает. Потом возносит хвалу обручаемой, а отцу заявляет:

Так сказал-говорил Кэртё
Похваляя ханши красу;
Жениха же седого так
Поносил-оскорблял Кэртё,
Говоря такие слова:
«А тебе сивый мерин скажу,
Не объезживать кобылиц.
Им на то хорош жеребец,
Что играет огнем в крови…»
Рассердился тут Хологон,
Удивился речам таким,
И до хруста сжав рукоять
Сабли острой — едва не сломав,
Прежде чем наглеца убить,
Разрубить на сотни частей,
Грубияна так вопрошал:
«Эй, подобный, — в гневе сказал, —
Куче конской, скажи своё
Имя смрадное, чтоб я знал,
Имя подлое, ведал чтоб,
Чей мне род погубить-извести!
Чьё мне племя прахом пустить!»
Говорил Хологон-Баатор.
И такое услышал в ответ,
На вопрос свой услышал слова:
«Мать прозвала меня Кэртё, —
На вопрос Хологона так
Говорил-отвечал удалец, —
Ведь родился в один я час
С жеребёнком кобылы, так
На закате родился я,
С полным острых зубов коренных
Ртом и черною головой,
На привале родился я. —
Говорил-хвалился Кэртё. —
От рождения в первую ночь
Волка взрослого задушил,
Что хотел жеребёнка украсть,
Что подкованным был рожден;
И с убитого шкуру сняв,
На себя ту шкуру одел!
Отчего прозвали меня
Люди все Боорим Шэгы,
Что в наречии древнем Урхён
Означает Волчьи Штаны…»
Так пред всем народом честным
Говорил-хвалился Кэртё…
Продолжал говорить: «Затем
Стал я метким стрелком! Затем
Стал охотником знатным я!
На охоте в степи повстречал
Пастухов, что пасли стада…»
И про шкуру льва. В общем, отец догадывается о его происхождении. И когда сын предлагает ему биться, отвечает:

Знает каждый мудрый в степи,
Что не должен волк молодой
Спорит с сивым матерым псом.
Но достойно отцу назвать
Сына, что его перерос,
Взрослым именем, чтобы мог
Сын достойно именовать
Средь героев знатных себя;
И врага повергая в страх,
Мог бы имя сказать своё.
С дня сего и во веки веков
Впредь во всех коленах Урхён
Именовать тебя люди будут
Янды-Мэргэн;
И добавлю ещё Ураг,
Ведь подобно хану ветров
Ты сметешь на своем пути
Все преграды, что враг тебе
В злобе лютой воздвигнет своей.
Потом призывает к себе Гюлё-Тегинь — тут же привозят, а молодую невесту отдают за Кэтрё.

Отъезд Янды-Мэргэна на борьбу с мангадхаем

Став ханом Янды-Мэргэн отправляется в поход на соседей. Собирает дружину из сорока удальцов, молодых и сильных, а старшим из них берет мудрого Джемо-Баатура.

Облачается в доспехи: белые, покрывающие его от головы до пят, из множества узких стальных полосок, перевязанных красными шелковыми шнурами (особое внимание уделяется удобству и крепости этой брони, а так же мастерству изготовителя)…

Шлемом голову увенчал,
На который стальных полос
Сорок штук ушло целиком,
А поверх искусный кузнец
В палец золота натянул,
И чеканщик умелой рукой
Песнь о подвигах изобразил
Изначальных героев времен…
Мощных лука три расписных
Взял с собой, их в налуч вложив.
Налуч тот из кожи цветной
К боку левому прикрепил.
С боку правого крепкий тул
Из коры прикрепил, зацепив
Крюком, к поясу своему.
Изготовил тысячу стрел,
Остриями стальными так
Заострил он все стрелы те,
Что кедровых десять стволов
Можно было пробить насквозь,
Не замедлив полета. Снабдил
Оперением стрелы те
Крепким с крайних перьев орла,
Взяв для каждой своей стрелы
С разных крыльев одно перо,
Отчего мог за десять дней
Белку в глаз поразить. Набил
Туго стрелами тул. Тогда
Слева к поясу прицепил
В ножнах желто-серебрянных меч,
Разрубающий словно сыр
Панцирь крепкий хангайский стальной.
Длинное взял копье свое,
С древесины вяза, что рос
На отрогах дальних Шенё.
На копье том тучных врагов
Десять в панцирях можно поднять,
Было их в бою наколов,
Отчего б не согнулось оно.
Оседлал своего коня,
В бой жестокий собрал его…
Кликнул он дружину потом
И сказал расставаясь жене,
Ей такие сказал слова:
Говорит жене, садясь на коня: гостеприимной будь, почтительной будь, особенно к родне. Уезжает.

После его отъезда жене приходит дядя и угощаясь заботами хозяйки склоняет её к измене. Однако ханша, приняв его разговоры за пьяный бред, все так же вежлива с ним. Так повторяется три дня, пока дядя, окончательно обнаглев, не переходит к действию. Тут уж верная жена, прибегнув к помощи охраны, спроваживает сластолюбца.

Возвратившись из победного похода и узнав о происшедшем, Янды-Мэргэн находит дядю (в степи) и говорит ему в гневе:

«Знать не хватит ума моего
По закону с тобой поступить.
Хватит мне однако ума
Поучить тебя крепко кнутом,
Чтоб не смел ты больше во век
Жен чужих осквернять-оскорблять,
Чтоб невестку родную ввек
Ты не вздумал впредь обижать.»
Так сказавши длинный свой кнут
Весом в сорок гин взял легко,
Крепко свитый из конских кож,
Сверх окованный сталью. Кнутом
Тем ударил дядю слегка,
Отчего Бологой Гохой
Сорок саженей пролетел
Вверх тормашками, вниз головой.
Застонал-закряхтел дядя, встал едва
Говоря-причитая так:
«Руки-ноги мне все
Ты отбил-поломал.» Тогда
Дядю поднял Янды-Мэргэн,
Посадил он дядю верхом,
Посадил спиной к голове
И камчёй подогнал коня,
Чтоб скакал тот во весь опор
К юрте теплой, где дядю ждут.
Провожали его смеясь
Люди все от седых стариков
До младенцев грудных. Слова
Бологою Гохою вслед
Говорили со смехом они:
«Видно правильно ты сидишь!
Коль не может разум вести
Пусть тогда впереди будет зад!»
Говорили ему потом:
«Поделом тебе коль забыл
За похмельем совсем ты стыд!
Ведь жену не чужую хотел
Осквернить ты — невестку свою!»
Затаил Бологой Гохой
На племянника злобу. Решил
Извести-погубить его.
Затаил зло Бологой-Гохой, и решает погубить Янды-Мэргэна. Для того рассказывает ему о злом мангадхае на востоке, что овец крадет и людей ест.

Янды-Мэргэн похваляется убить мангадхая, извести злодея, освободить людей от опасности и страха.

Янды-Мэргэн собирается в путь.

Шлемом голову увенчал,
На который стальных полос
Сорок штук ушло целиком,
А поверх искусный кузнец
В палец золота натянул,
И чеканщик умелой рукой
Песнь о подвигах изобразил
Изначальных героев времен…
Мощных лука три расписных
Взял с собой, их в налуч вложив.
Налуч тот из кожи цветной
К боку левому прикрепил.
С боку правого крепкий тул
Из коры прикрепил, зацепив
Крюком, к поясу своему.
Изготовил тысячу стрел,
Остриями стальными так
Заострил он все стрелы те,
Что кедровых десять стволов
Можно было пробить насквозь,
Не замедлив полета. Снабдил
Оперением стрелы те
Крепким с крайних перьев орла,
Взяв для каждой своей стрелы
С разных крыльев одно перо,
Отчего мог за десять дней
Белку в глаз поразить. Набил
Туго стрелами тул. Тогда
Слева к поясу прицепил
В ножнах желто-серебрянных меч,
Разрубающий словно сыр
Панцирь крепкий хангайский стальной.
Длинное взял копье свое,
С древесины вяза, что рос
На отрогах дальних Шенё.
На копье том тучных врагов
Десять в панцирях можно поднять,
Было их в бою наколов,
Отчего б не согнулось оно.
Оседлал своего коня,
В путь далекий его снарядив
Но не берет с собой верную свою дружину. Джемо-Баатур протестует. Тогда хан говорит:

«Что не красит и женский ум,
То не гоже седым повторять.»
И наказывает дружине охранять родную страну.

Урхёнцы защищают свою родину в отсутствие Мэргэна-богатыря

Прознал Сары-Буга-хан о том, что отъехал Янды-Мэргэн. Собрался в поход. Построил войско свое двумя крыльями.

Посмотрел на него потом.
«Ай, не хватит в правом крыле
Войска!» — так сказал-говорил.
«Ай, не хватит в левом крыле
Силы-войска» — потом говорил, —
«Разгромить дружину, сгубить
Ураг-хана могучего!» Так
Говорил-причитал злодей.
Стал тогда призывать опять
В бой-поход народ свой, людей своих.
С желтых южных долин народ
В бой созвал, с полночных лесов
Много войска собрал, бойцов
Он с заката призвал в броне,
Он батыров с восхода скликал.
Рать построил, опять сосчитал.
Лишь тогда пустился в поход, сказав:
«Войска нынче хватит вполне
Разгромить урхенцев, когда
Вдаль уехал Янды-Мэргэн!»
Тут как начал Джемо-Баатур
С боку на бок ворочаться, стал
Он руками во сне шевелить,
Стал ногами во сне молотить,
Влево-вправо кататься. Тогда
Стала пища к горлу его
Подходить из желудка. Тогда
Увидал во сне богатырь,
Что слетелись сороки, едва
От гнезда своего орел
Отлетел на охоту, птенцов
Стали малых они клевать.
Враз проснулся тогда батор,
В думе тяжкой нахмурил лоб
И сказал такие слова:
«Нехороший приснился сон,
Не к добру то. Видать враги
Зло задумали. Знать о том
Что уехал Янды-Мэргэн
Услыхали они, тогда
Лишь решились они напасть
В злобе-подлости низкой своей!»
То сказав вскочил-поспешил
К верной-мудрой хана жене
Известив ханшу отправил своего сына на разведку. Поехал тот навстречу врагу. Углядел пыль, углядел множество зверя. Понял, что большое войско идет. Издали всматриваться стал, за день пути. Увидал отряд разведчиков. Напал на них и погубив всех привел пленных (пленного). Стало ясно, что враг идет с большой силой. Стали тогда созывать дружину, стали созывать ополчение.

Собралась дружина. Собрались родовичи. Один дядя Бологой-Гохой, сказавшись больным не едет:

Одного лишь нет среди них
Бологоя Гохоя, тот
Испугавшись битвы, совсем
Совесть-честь от страха забыв,
Притворился больным. Тогда
Хитрый тут Муга-Амбагань
Взялся труса изобличить.
«Пусть, — сказал, — Хушело-Сэчен
Сын Кюлюг-Баатора со мной
К Бологою отправится. Там
Станем мы разговор говорить,
Бологоя Гохоя мы
Станем спрашивать: „Отчего,
Ты свояк Бологой Гохой,
Это в юрте сидишь своей,
Когда враг на родню идет
Погубить-разорить? Скажи
Страх иль недуг держит тебя,
Не дает вскочить на коня,
Не дает тетиву натянуть?“
Тут ответит нам Бологой,
Мол совсем уж больным он стал,
Мол не хватит сил у него
На коня вскочить, тетиву
Натянуть иль мечем поиграть,
Как такому, мол, в бой идти?
Так ответит нам Бологой,
На вопрос нам скажет слова.
Станем тут опять говорить,
Громко молвить между собой:
„Ай! Плохая то видно болезнь,
Не жилец Бологой Гохой!
Значит нам, чтоб здоровыми быть,
От болезни той лютой вреда
Нам не чаяно не потерпеть,
Юрту надо с больным поджечь,
Дымом жирным в небо пустить!“
Испугается тут хитрец,
Станет нам говорить, убеждать,
Что здоров он, не болен ничуть,
Что готов в поход он идти.»
С тем пустились батыры в путь
К Бологою Гохою, в его
Направляя кочевье коней.
Враз достигши юрты его,
Стали спрашивать труса так:
«Отчего, Бологой Гохой,
Ты свояк наш в юрте сидишь,
Когда враг на родню идет
Погубить-разорить? Скажи
Страх иль недуг держит тебя,
Не дает вскочить на коня,
Не дает тетиву натянуть?»
Отвечал Бологой Гохой родне,
Говорил такие слова
Он батырам могучим, так
Молвил он на вопрос их тогда:
«Стал совсем я нынче больным,
Силы нет головы поднять,
Не могу рукой шевельнуть.
В бой смогу ли таким идти?»
Хитрый стал говорить Амбагань
Бильге-хана могучего сын
Хушело-Сэчену слова:
«Ай, плохая видно болезнь,
Видно при смерти наш Бологой.
Как бы нам самим от него
Той болезнью не заболеть!»
Отвечал ему громко Сэчен:
«Верно ты говоришь, Амбагань,
Видно лютая то болезнь, тогда
Чтобы нам здоровыми быть
Надо нам уезжать скорей,
А еще лучше юрту поджечь,
Все одно — Бологою не жить.»
Как услышал такие слова,
Подскочил Бологой Гохой…
Мудрый Джемо-Баатур, сказал однако, что толку мало будет с него — вред один.

Стали отправлять дозорных.

Первый дозорный увел у врага коней.

Второй дозорный увел у врага коней, походя погубив тысячу врагов.

Бологой-Гохой за спинами прятался.

Напали на врагов урхёнцы. Разгромили недруга.

Решили проверить, правда ли бежали враги. Решили послать разведку. Опозоренный Бологой-Гохой вызвался. Но, отъехав недалеко, сказал себе: «Зачем смотреть, коль бежал враг, его уж и не догнать, наверное. Наберу лучше добычи, скажу что в бою отнял, не будут тогда насмехаться надо мной». И поступил, как сказал.

Удивились батыры мужеству его, «Видно знали мало его!» — , один лишь Джемо-Баатур не поверил. Сказал что: «Разве может змея летать? Так и наш Бологой-Гохой смелым быть не может». Но поверили Бологою-Гохою и разошлись по кочевьям. Тогда напали враги (недалеко убежали) и погубили всех батыров по-одиночке. Лишь Бологой-Гохой, от боя уклонившись, домой жив вернулся.

Победа над мангадхаем

Тем временем:

День скакал по степи и два,
Ночь скакал по степи и две,
И затем еще много дней
На своем золотом коне
Торопился-ехал герой
От своих кочевий родных,
Где оставил свою жену,
Где народ оставил он свой,
Ай, с дружиной своей удалой.
На исходе сотого дня,
На исходе тысячи дней,
Гору белую увидал,
На востоке ее углядел.
Подскакал поскорей к горе,
Взобрался, огляделся кругом,
Рассмотрел все окрестности там,
Увидал на востоке, в той
Разглядел стороне он дом,
Посреди большого двора,
Из кедровых мощных стволов (дом).
Ай, увидел он впереди,
В доме самом кедровом том,
Мангадхая о сто голов,
В сто локтей одна голова,
В тыщу саженей самого.
Черно-рыжего и рогов
Целых сорок на тех головах.
Испугался Янды-Мэргэн,
Задрожало сердце его:
«Ай, каб знал я каков злодей
Не хвалился бы пред родней.
Ай, уведал бы раньше то,
Вдаль поехал на битву бы?»
И затем такие слова
Произнес-говорил Мэргэн:
«Ай! — воскликнул, — в шее не быть
Позвонков болей шести!
Что до смерти пугаться, что
Здесь на месте мне устоять;
Коль сбегу надолго ли жизнь
Я свою продлить то смогу?!
Лучше в битве с злодеем пасть,
Чем с позором! А то глядишь,
И сгублю я злодея». Тогда
Говоря так, вскочил на коня,
К бою быстро себя снарядил,
На злодея врага поскакал.
Увидал тут злодей молодца,
Враз узнал, такие слова
Ураг-хану стал говорить:
«Ай, никак Хологона сын,
Ловкий сильный Янды-Мэргэн
Нынче в гости ко мне спешит,
Голод мой утолить решив!
Только вот не знаю кого
Есть мне первым, его иль коня,
Больно жирен тот!» Так говорил.
Ай, на битву собрался потом,
Оседлал скорее коня
Бело-рыжего, ай, рожден
От кобылы пегой тот конь
Был, набросил потник
На широкую спину его,
Ай, из дерева он (Мангадхай) седло
Сверх затем положил, тогда
Поскакал по склону горы,
Ай, навстречу герою скорей.
И напал на мангадхая.

Но стрелы летят мимо волшебного мангадхая. Копье соскальзывает. Палаш отскакивает.

Разъярился тут великан,
Громким голосом заревел,
Отчего ослабела земля,
Вместо тверди стала водой
С грязью смешанной, где
Жабы лишь, источая яд,
Поселиться могли с тех пор.
Руки в стороны протянул,
Крепко вздумавши ухватить
Удалого батыра враз.
Начал тут Алтанжи Хулыг
Зубом рвать и копытом бить
Людоеда руки, но все ж,
Взвыв схватил удальца с конем
Сильный черный злодей мангадхай.
И разверзнув черную пасть,
Полную острых зубов стальных,
Из которых каждый в обхват
Восемь рослых мужей возьмут,
В эту пасть запихнул скорей.
Разрыдался Янды-Мэргэн:
«Не видать мне юрты своей!
Дыма милого не вдохнуть!
Не услышать совета отца!»
«И с любимой женой никогда
Ложа, выстланного сотней шкур
И нежнейшим шелком поверх,
Не делить уж во веки мне.
Будут, вместо того, у костров
Пастухи поминать меня,
Мол хвалился злодея побить,
Возомнивши себя сильней
Людоеда могучего. Что ж,
Поделом неразумному мне!..
Дядя хитрый мою уведет
Без кормильца-мужа жену
Одинокой ставшую впредь
В юрту войлочную свою.
И на ложе посадит своё,
Будет вместо меня говорить
Наставленья, которые лишь
Муж достоин жене давать!»
И, подумав о том, взревел,
Потрясая копьем, сказал:
«Эй, не гоже батыру зря,
Не докончив дела, рыдать!
Ведь не умер Янды-Мэргэн
В чреве смрадном злодея ещё!»
И с размаху своё копьё
В небо мягкое засадил,
Прободил мангадхая плоть;
Мозг пронзил, отчего злодей
Багатура срыгнул с конем
И на землю мертвым упал.
Удивился Янды-Мэргэн:
«Эй! — сказал, — Всё же сумел
Победить великана никак!?»
Враз воспрянул духом, потом
В мангадхаев заехал двор.
На высоких кедровых столбах
Посреди ровной площади там;
Трех батыров он углядел.
Враз подъехал к батырам тем
Сильный-ловкий Янды-Мэргэн,
Косы их отцепил от столбов
И, спустивши наземь, спросил:
«Кто вы будете молодцы?
Что забыли на тех столбах
Посреди ровной площади?» Так
Он батыров тех вопрошал.
Отвечали ему удальцы,
На вопрос говорили так:
«Мангадхая злодея мы
Похвалялись убить-одолеть,
По отдельности каждый сам.
Обхитрил мангадхай нас сказав:
„Перед битвой трудною нам
Надо сил набраться.“ Тогда
Сговорившись спать улеглись,
Чтоб наутро в битву вступить.
Хитрый черный злодей мангадхай
Спящих нас пленил-поразил
И, во двор притащив, на столбы,
Косы наши за крюк зацепив,
Нас повесил», — так на вопрос
Отвечали батыры его.
Назывались ему потом,
Говорили свои имена
«Имена наши: Сулэ-баатор
С зимней дальней лесной стороны,
Что у Белой Большой Воды
Протянулась на много лет;
Звать другого Кара-Нойон;
Третий кличется Уло-хан
Из восточных дальних земель.»
Говорили затем юрол:
«Мангадхая врага победив,
Наши жизни себе ты возьми,
Братом старшим стань ты для нас.
Стременами твоими всегда
Чтоб служили, уздою коня
Боевого были». Тогда
Мангадхая хозяйство все
Подарил им Янды-Мэргэн,
По достоинству их оделив,
И почуяв стесненье в груди
В путь пустился, так говоря:
«Эй, неладны видно дела
В юрте милой, в кочевье родном!»
Чуя тревогу отправляется домой.

Жена Янды-Мэргэна отправляется на его поиски и оживляет его

Бологой Гохой, узнав о победе племянника над чудовищем, испугался и решил отравить его. Наварил в десяти котлах молочной водки и отправился навстречу.

Повстречав племянника, предложил ему выпить. Янды-Мэргэн отказался, зная что его решили отравить. Но Бологой Гохой, пообещав повеситься и тем опозорить племянника, заставил того выпить. Опьянев Янды-Мэргэн попенял дяде на его коварство и умер. Тогда Бологой Гохой бросился ловить коня, пожелав владеть им, и бросил тело племянника в степи. Алтанжи Хулыг сбежав от Бологой Гохоя возвращается домой и говорит ханше о происшедшем.

Ханша стала собираться в путь. Переоделась в мужскую одежду.

Мужнин синий одела халат,
Не по-женски его запахнув,
Левой правую полу прикрыв…
По мужски косу заплела,
Малагай одела поверх…
Мощных лука три расписных,
В налуч их положив взяла,
С боку левого прикрепив
Крюком к поясу налуч тот.
К боку правому прикрепив,
Крепко сделанный из коры
Тех берез, что на склонах растут
Белозубых вершин Шенё.
Кожей крепкой потом поверх
Обёрнутый, колчан взяла,
Полный длинных без сгиба стрел
С древесины берез Шенё
Заострила все стрелы те
Остриями стальными так,
Что кедровых десять стволов,
Не замедлив полета, пробить
Можно было, пронзить насквозь;
Опереньем красивым из
Крайних крепких перьев орла,
Их снабдила искусной рукой,
Отчего белку в глаз подстрелить смогла б
Не доехав на десять дней
Белки той — так говорят.
Туго стрелами тул набив,
Остриями кверху сложив
Стрелы в нем, на правом бедре,
На крюку повесив взяла.
Мужнин меч стальной, прицепив
Крепко к поясу слева, взяла
Разрубающий словно сыр
Панцирь крепкий хангайский. Его
В желто-белые ножны вложив.
Жирным салом бараньим смочив
Губы, сытою чтобы быть
Год пути, вскочила в седло.
Наказавши людям хранить
Табуны и стада свои,
В дальний трудный пустилась путь…
По дороге к телу мужа встретила оборотня, перепрыгнула на коне гору — каменную стену (такую высокую, что Алтанжи Хулыг задел о неё задними копытами), встретила мангадхаев род, да посваталась к дочери мангадхая — колдунье Шара(Сара) — Хухын, для чего победила в скачках: всех обогнала помедлив на старте и за трапезой встречая прибывающих. Ай, засомневалась младшая мангадхаева сестра: «Ай, не хитрая ль то жена Ураг-хана могучего?» и посоветовала устроить ей испытание стрельбой из лука: коль баба, то проиграет могучим джигитам, коль муж достойный — тем больше чести ему.

«Эй, — сказала себе Алтынчи, —
Испытанье то легкое. Ведь
С малых лет у урхёнцев стрелять
Учат. Пальцем большим давать
Силу стрелам. Меткость давать
Указательным пальцем.» Тогда…
тут в стрельбе из лука всех победила. Ай, засомневалась тут старшая мангадхаева сестра: «Не Янды-Мэргэна ли то молодая жена?» и посоветовала устроить ей испытание борьбой: коли баба то баба, коли муж достойный, то больше чести ему победить в этом соревновании. Опять обхитрила их Алтын-Эмэгэн, привязав к телу своему каменные жернова, тогда в борьбе первой была — ловкостью да хитростью взяла, а соперники о ней сказали, мол крепкий достойный то муж. Ай, засомневалась тут тетка мангадхаева — как бы то, мол, не жена Янды-Мэргэна удалого. Посоветовала на реку сходить, с сыновьями мангадхаевыми искупаться — там сразу видно будет женщина то иль муж достойный. И тут обхитрила их мудрая Алтынчи — нагрела камней в костре, до красного жара, нагрела их до белого жара, велела коню Алтанжи Хулыгу копытами крепкими те камни в реку забрасывать. Пар поднялся — ничего не видать. Взяла тогда Алтынчи толстый ствол кедровый, да по бедрам сватов отхлестала — едва живы остались. Как вернулись с купанья домой стала спрашивать тетка мангадхаева: девица то или муж? Отвечали племянники ей: то достойный тетушка муж, не жена то нежная, так мол отхлестал он по бедрам их своим посохом, что едва живы остались. Поженилась на машгадхаевой дочке Алтынчи, после пира в дом пошла. Но не стала «невесту» ласкать. Стала та ее спрашивать: «почему так тих богатырь, опечален ли чем»?

Отвечала ей Алтынчи:
«Стало тесно в моей груди,
Стало тяжко в сердце моем —
Вдруг приедет на горе нам
Ловкий-сильный Янды-Мэргэн?»
Отвечала невеста ей,
Отвечала Хухын смеясь:
«Умер ловкий Янды-Мэргэн,
Отравил злой родич его,
Напоивши его хорзой
Десять раз переваренной, так
Погубил Бологой Гохой
Удалого племянника враз».
Но не весел опять батор,
Не ласкает свою жену.
Стала спрашивать вновь его
Магадхая дочка: «О чем
Ты печалишься муж?» Тогда
Отвечала ей Алтынчи:
«Не спокойно в груди у меня,
Тяжко в сердце моем опять.
Как возьмется кто оживить
Багатура грозного.» Так
На новый жены вопрос
Хитро молвила Алтынчи.
Отвечала на то Хухын:
«Не печалься больше о том
Милый муж мой — один лишь есть
В мире способ. Его никто
Кроме нас не знает совсем,
Удалого врага никто
Оживить не сможет вовек,
Разбудить от смертного сна
На беду и на горе нам.»
Так сказавши Хухын опять
Стала к мужу ласкаться, но тот
Все не радостен и жену
Не ласкает, не тешит опять.
Стал спрашивать тут его (Кара-Хухын)
«Отчего так печален теперь
Муж мой милый, хмур почему?»
Отвечала ей Алтынчи:
«Не дает мне покоя одно,
Мне тревога стеснила грудь.
Угадает как (вдруг) лютый враг
Чем умершего оживить,
Разбудить от смертного сна
Удалого батыра нам
На беду и на горе?» Тут
В нетерпенье ответила ей
Мангадхайка: «Ай! Милый мой
Не печалься ты больше о том!
Кто подумает изловить
На костях батыра того
Птицу черную — ворона и
В пеню вытянуть у него
За умершего мясо воды,
Той что мертвого оживит,
Той что мясо на кости вернет!
А собрав ту воду в бурдюк
Оживить дружину его,
Разбудить от смертного сна!»
Чуть сказала о том Хухын
Стала мудрая Алтынчи
Руки-ноги вместе её
Крепким длинным ремнем вязать.
Удивилась Кара-Хухын,
Алтынчи спросила она:
«Что ты делаешь, муж родной?»
Не ответила ей Алтынчи
Завязала ей ловко рот:
«Так лежи» — сказала потом,
В путь собралась и на коня,
Алтанжи Хулыга седло
Ловко-быстро во тьме положив,
В то седло вскочила затем.
С саадака достала она
Мощный красно-свирепый лук,
Тетиву натянула, тул
Открыла и стрелы брать
Стала, пальцем большим тетиву
К уху правому оттянув,
Стала быстро стрелы пускать,
Всех гостей мангадхая и всех
Истребила родных его,
Лишь детей и жен пощадив.
Так сказали они Алтанчи
Обратившись к ней все в слезах:
«Месть за родичей ли, за отца?
Или брата? А может то
Злоба-ненависть. В воле твоей
Нас убить здесь, с собой увести
В твоей власти» — так говоря,
Обливались слезами они.
Ничего не сказала им
На вопросы те Алтанчи
Лишь от пояса отцепив
Злато-белые ножницы начала,
Обрезать им косы, тогда
Говорить им стала: «Во век
Не родить вам на вред другим!»
Детям их ничего Алтанчи
Не сказала, и лишь на стене
Из кедровых высоких стволов
Высоко прибила плиту
Камня белого, так написав
На плите той искусной рукой:
«Ай! Живут тут бабы с детьми!
Без кормильцев мужей живут,
Без защиты надежной их.
А кто баб да детей сведет,
Иль добро заберет у них —
Быть тому под кнутом! Тогда
Бритой быть голове его!»
С тем отправилась в путь она…
Увидев ворона сидящего на костях, поймала его и заявила, что собирается его убить в виру за то, что тот съел останки ее мужа. Тот в виру принес ей живой воды в клюве, а она собрав ту воду в бурдюк, обрызгала ею кости. Те в свою очередь обросли мясом и превратились в ее мужа, спящего голышом.

Сбросила с себя одежду ханша (для мужа), и написав записку, обратилась ланью и убежала.

Янды-Мэргэн устанавливает справедливость

Проснулся Янды-Мэргэн, оделся, прочитал записку и поехал на своем коне домой. Там оживил водой из бурдюка всю свою дружину, походя восстановив порушенное богатство рода. Разобрался с соседями-обидчиками. И отправился искать жену.

Год искал он супругу свою
Год искал родную свою,
Не слезая с коня своего,
Без еды и ночлега совсем,
Проезжая за день пути
Расстоянье, что в сотню дней
Может всадник проделать другой.
Не нашел нигде и следа.
В горе горьком тогда зарыдал,
Закачался Янды-Мэргэн,
Говоря: «Никогда мне, видать,
Не увидеться с милой теперь.
Знать погибла она в степи,
Умерла знать в сухой траве,
Звери дикие по кускам
Растащили мясо ее,
Птицы хищные кости ее
Растащили в гнезда свои,
Для меня же, мужа ее,
Не оставили ничего».
Так сказав повернул домой.
Подъезжая к кочевью сказал:
«Зря не должен муж покидать
Без заботы родных своих;
Младших старшему оставлять
Без даров негоже совсем.
Раз жены домой не привез
Привезу тогда я еду».
Так сказав, с саадака достал
Лук могучий свой расписной,
Укрепленный рогами трех
Раз по сто изюбров, согнул
О колено свое, уперев
В холку жирную, ловкой рукой
Тетиву зацепил. Доставать
Стрелы стал из тула, тогда
Наложив их, пальцем большим
К уху правому оттянув
Тетиву, те стрелы пускал,
Поражая одной стрелой
Сотню птиц летящих, затем
Сто степных зверей бегущих…Тогда
Степь пустою на сотню дней
Стала — всех зверей перебил
И сложил в торока, взгромоздил
На коня Алтанжи Хулыга. «Того
Хватит лишь, — рассудил-решил, —
Самых ближних родных накормить».
Так подумал Янды-Мэргэн,
На коня своего вскочил
И пустился домой опять,
Сокрушаясь меж тем о том,
Что жену свою не вернув
Горя горького не избыл
Не вернул себе счастья он
Размышляя так ехал, его
Изюбриха нагнала тут:
«Ой, могучий Янды-Мэргэн,
Ты кручину свою позабудь,
Ты стегни своего коня
Алтанжи Хулыга, его
Ты ногами сильней сдави,
Ты меня догони — убей,
Раздели потом на куски
Острым длинным ножом стальным
И скорми меня ты родне,
По кусочку малому всем.
Лишь тому не давай ничего,
Кто тебя отравил-погубил.»
Так сказав побежала прочь.
Удивился Янды-Мэргэн,
Изумился речам таким:
«Эй! — сказал, — Не простой то зверь.
То родная жена моя!»
И сказав так стегнул коня
Алтанжи Хулыга, его
Он ногами сильней сдавил,
Изюбриху догнал. Тогда
Ногу заднюю ухватив
Изюбрихи, её поймав
Говорил ей Янды-Мэргэн,
Задавал ей такой вопрос:
«Ай, жена родная, зачем
Ты покинула мужа? Зачем
Приняла ты облик чужой?
Ведь не в той ты скрывалась земле,
Где веселье и радость, а в той
Ты скиталась земле, где беда
Да невзгоды-несчастья живут».
Отвечала ему Алтынчи,
Говорила Алтын-Эмэгэн:
«Ай, любимый мой муж, никак
Не могла остаться с тобой,
Ведь отдав одежду тебе,
Я осталась как мать родила,
Я осталась совсем нагой».
Засмеялся Янды-Мэргэн.
«То, — сказал, — беда не беда!»
Враз тогда ей платье достал,
Самой лучшей одежды добыл,
С шелку лучшего ей отдал,
Он с искусным узором, тогда
С шерсти теплой наряды дал
Ей с шитьем дорогим. Тогда
Прежний облик свой приняла,
Снова стала сама собой
Дорогая его жена,
Круглолицей, румяной опять
Стала верная Алтын-Эмэгэн.
Сели муж с женою потом
На холме в широкой степи.
Сели рядом они. Тогда,
Посадив на колено свое,
Ей поведал Янды-Мэргэн
Ей о самом заветном. Вот так
Говорили они вдвоем,
Так беседу вели они,
Что покрылась пенкой вода,
Что из камня кумыс потек.
После того отправился он к дяде наказать его примерно. Жена на прощанье его попросила не губить дядю — родственник ведь. Обещал ей Янды-Мэргэн.

Как проведал дядя о том,
Напугался, совсем потерял
В страхе-ужасе разум свой.
«Едет мой племянник родной,
Славный едет Янды-Мэргэн!
Видно хочет меня наказать
За обиду свою погубить!»
Не собравшись совсем вскочил,
На несёдланного коня,
Взгромоздился на спину его
Прочь от юрты своей побежал,
Тут подъехал Янды-Мэргэн,
К юрте дядиной на своем
Золотом могучем коне,
Никого в юрте той не нашел.
«Эй! — воскликнул Янды-Мэргэн, —
Знать сбежал мой дядя родной,
Не собравшись совсем, на коне
Неоседланном!» Так сказав
Не спеша он собрал добро,
Что украл Бологой-Гохой,
Кликнул громко людей-народ,
Что угнал Бологой-Гохой.
Наделил он их тем добром
И отправил в землю свою,
В край родимый направил их.
Отпустил потом скакуна,
День и ночь в степи попастись.
Не спеша оседлал потом
Алтанжи Хулыга. Едва
В путь пустившись дядю нагнал.
Как завидел его Бологой,
Как племянника увидал,
Обессилел совсем, с коня
Враз на землю упал, в нору
Тарбаганью в страхе заполз,
Жирный свой протиснув живот,
В норку узкую, продохнуть
Не хватило места ему,
Так и умер в норе. Тогда
Сильный-ловкий Янды-Мэргэн
Так сказал о том: «Поделом!
Знать злодей не избегнет вовек
Наказанья за подлость свою!»
Ничего не сказал потом…
После чего вернулся домой и закатил пир. И зажили они с женой мирно и счастливо.

Примечания

1

Улигер (монг. песня) — крупная эпическая поэма (до 5-20 тыс. строк).

(обратно)

2

Шенё (шоно, шонё, шено, шоно…) — волк (монг.), в буквальном переводе строфа звучит, как: В отрогах волчьих гор.

(обратно)

3

Гюлё-Тегинь — цветок (тюрк. — монг.) (Гюлель — ласкательная форма, Гюльча — цветочек, уменьшительная форма), как и многие имена имеет четкую этимологию. Женщинам чаще всего давали имена существ или объектов женского рода (Цветок, Звезда, Газель, Счастье…), либо описательные (Красивая, Счастливая…). Тегинь — социальный термин отражающий статус его носителя, у тюрок присваивался обычно сыну, брату или племяннику кагана.

(обратно)

4

Ленты девичьи на убрус… — поэтический прием переводчика означающий замужество женщины.

(обратно)

5

Арха — молочная водка двойной перегонки у бурят, в монгольских языках — общее название молочной водки.

(обратно)

6

Домбо — кувшинчик для спиртного напитка (чаще деревянный).

(обратно)

Оглавление

  • Рождение Кэртё и первый подвиг
  • Кэртё убивает льва и узнает о своем безотцовстве
  • Сватовство Кэртё и обретение взрослого имени
  • Отъезд Янды-Мэргэна на борьбу с мангадхаем
  • Урхёнцы защищают свою родину в отсутствие Мэргэна-богатыря
  • Победа над мангадхаем
  • Жена Янды-Мэргэна отправляется на его поиски и оживляет его
  • Янды-Мэргэн устанавливает справедливость
  • *** Примечания ***



  • MyBook - читай и слушай по одной подписке