КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы  

Новый путь (fb2)


Настройки текста:



Валерий Большаков Новый путь

Особая благодарность за консультации и

конструктивную критику Владимиру Пастухову


ПРОЛОГ

Суббота 27 сентября 1975 года, ночь

Первомайск, улица Дзержинского


С мглистого неба, всклокоченного неряшливыми тучами, накрапывал дождь. Шкодливый ветер сквозил по улицам, выхватывая зонтики и швыряясь мокрым опадом. Самая подходящая погода для убийства.

— Направи нас, Господи, и помилуй… — угрюмый темнолицый водитель с розовым шрамом на щеке нахохлился, отрешенно перебирая чётки.

Его глубоко запавшие глаза цвета пасмурной выси созерцали божий мир, словно выглядывая из бойниц — настороженно рыскали вдоль и поперек дворика, шарили по наружным лестницам с точеными балясинами, обыскивали галереи, где на веревках никло белье.

— …и жизнь вечную даруй на-ам! — зевая, договорил чернявый мужичок, ёрзавший на переднем сиденье.

Темнолицый сжал зубы и затеребил чётки живее, погружаясь в бездумное ожидание.

Однозвучно скрипят «дворники», обмахивая ветровое стекло… Ровно урчит движок, иногда сбиваясь, словно мучимый тахикардией… Багряный кленовый лист с маху налипает на бледно-голубой капот «Жигулей»…

Внезапно сучковатые пальцы, размеренно оглаживавшие бусины, замерли — в приоткрытое окошко накатил дробный лестничный гул, выбитый резвыми ногами.

Рослый светловолосый крепыш в джинсовом костюме ссыпался по ступенькам и юркнул в зеленый пикап — с дизайнерской решетки радиатора блеснула синим «ижевская» эмблема.

— Он, вроде? — ждуще встрепенулся чернявый, хватаясь за «Смит-Вессон».

— Он, — буркнул водитель и резко осадил суетливого напарника: — Не здесь!

— А где?

— Где надо!

Темнолицый, пальцем оглаживая шрам, неотрывно следил за джинсовым молодчиком. Вскоре «Иж» газанул и мягко тронулся — было видно, как с темных узорчатых шин спадают налипшие корочки грязи.

— За ним! — хищно ощерился чернявый. Барабан револьвера вкрадчиво щелкнул, откидываясь на ладонь. — Быстрее, а то упустим!

Водитель «Жигулей» молча вырулил под арку, бодая бампером сырые потемки, и увязался за зеленой машиной.

— Когда крикну: «Давай!», поравняешься с ним, окно в окно, — быстро проговорил стрелок, запихивая в каморы тупоносые патроны. — Сразу после акции — гари!

Человек за рулем сумрачно кивнул, перекосив лицо.

Туманившиеся моросью улицы держали его в напряжении, и только «Глухой мост» дал отдых нервам — за пролетами из грубого бетона теснились разлапистые опоры, обвисшими проводами затягивая небесную хмарь, извивались шипящие трубы, тяжко приседали железнодорожные мосты. Промзона.

Пикап, бодро катившийся впереди, вырисовывался четко, как в оптическом прицеле.

— Давай!

Блёкло-голубой «Жигуль», дисциплинированно мигая поворотниками, пошел на обгон.

— Ну же, ну… — чернявый кусал губы от греховного нетерпения.

Егозливо закрутив ручку, он опустил стекло, исписанное косыми росчерками дождя — в салон дунуло свежестью, занесло, закружило бисеринки небесной влаги.

Шершавая ладонь согрела рубчатую рукоятку «Магнума», большой палец привычно взвел курок. Пора!

Курносый профиль за боковым окном пикапа стыл в последнем замешательстве. Грохнул выстрел.

Пуля сорок четвертого калибра вынесла стекло и погасила юный облик…

Я вскинулся на постели, часто дыша. Сердце мячиком прыгало в груди. Дрожащие пальцы отерли потный лоб.

«Ох… Кошмар какой-то… — мой рот перетянуло жалкой растерянной усмешкой. — Ага… И не надейся! Ничего тебе не приснилось!»

Я шумно выдохнул. Не сон это был, не сон… Сновидение всегда расплывчато и смутно, а тут… Как будто взаправду развалился на заднем сиденье тех самых «Жигулей» и смотришь кино с собой в главной роли. Блондинистый крепыш — это же я!

Мысли мельтешили, запутывая сознание. Вангую?..

— Чтоб ты еще придумал… — натянуто, с дозвоном в голосе, заворчал, сползая на ковер. — Двадцать раз отжаться! На пальцах! И планочку…

Вдоволь утомив плоть, я смирил разгулявшийся дух и босиком прошлепал к окну. Город спал, погруженный в синюю тьму. По мокрому асфальту расходились круги света уличных фонарей, тусклого и маслянистого. Облачная муть застила звезды, а вот с Солнцем этот номер не проходил — небо за Южным Бугом начинало сереть, обещая дивную зарю.

Сонно моргая, я смотрел на восток. Оттуда, просыпая секунды, роняя минуты, накатывал новый день, наступало будущее. Не удержавшись на мелкой волне пафоса, я длинно зевнул. Часа два до подъёма у меня точно есть…

Глава 1.

Воскресенье 28 сентября 1975 года, позднее утро

Первомайск, улица Революции


Клац-клац, щелк-щелк! Дррр…

Черные клавиши «Ундервуда» мягко проваливаются под моими пальцами. Чутко дергаются катушки, перематывая красящую ленту. Серебристые рычажки бойко хлещут по бумаге, вколачивая текст.


«Аркадий Шевченко, посол и зам Генсека ООН, с текущего года — агент ЦРУ «Динамит». Особо опасен для СССР! Держит американцев в курсе обо всем, что ему известно о происходящем в Кремле. Осведомляет о советской позиции на переговорах по разоружению. Передает экономическую информацию по нефтедобыче в Союзе…»


Клац-клац, щелк-щелк!

Ноют подушечки пальцев, дрожь перехватывает нутро, но кривоватая усмешечка то и дело дергает мои губы. Сегодня у меня торжественный момент — я выдал КГБ всех предателей, «кротов» и шпионов, даже Адольфа Толкачева заложил, будущего агента «Сферу»[1]. Вычистил до блеска, до стерильного сияния зловонную выгребную яму. Осталось пару пятнышек подтереть…


«Альгирдаса и Пранаса Бразинскасов[2] турки освободили по амнистии в прошлом году, сейчас оба ублюдка находятся в Стамбуле. Летом 1976-го их доставят из Анкары в Каракас, а к началу сентября спецслужбы Венесуэлы переправят парочку в Нью-Йорк. Бразинскасы разживутся новыми документами, став семейкой Уайтов, после чего поселятся в Санта-Монике, Калифорния…»


Клац-клац, щелк-щелк! Дррр… Дррр…

Бумага скручивается с барабана, ложится в скудную стопку распечаток, крапчатых от букв и цифр. Осторожно заправляю новый лист — чистый, пустой, немой.


«Верный троцкист Хрущев виновен в бесконтрольной натурализации «возвращенцев» из ОУН-УПА, в смычке националистов с партгосаппаратом. Бандеровцы засели в обкомах и министерствах УССР, совершенно безнаказанно ведя подрывную деятельность, разваливая Советский Союз изнутри. Если националистский беспредел не пресечь, на Украине сбросят красные знамена и поднимут желто-голубые…»


Клац-клац, щелк-щелк! Дррр… Дзынь!

Вздрагивающая каретка докатывается до края, злорадно звеня: «Раз-зява!» Да ладно, подумаешь — вышел за поля… Кончил же!

Всё теперь. Ближайшая операция запланирована аж на декабрь, а пока можно и наукой заняться, личную жизнь устроить.

Я нервно потер пальцы — и замер, холодея. Показалось мне или и вправду брякнули в дверь? Не дыша, не шевелясь, я напрягал слух, чуя, как вспугнутое сердце заходится в биеньи.

Послышалось, наверное… Или дворовые футболисты мяч пасанули.

«Засвечен гараж, постоянно сюда таскаюсь! — мелькает в голове. — Дождусь, что чекистов на хвосте приведу, буде «мышка-наружка» вцепится… А оно мне надо?»

Хорохорясь, выжимаю вслух:

— Ага, а еще я школу засветил, пропадаю там по шесть дней в неделю! — Горло пробрало хрипотцей. — Из дома по ночам не вылезаю…

В дверь заколотили. Я взвился с табуретки и ломким шагом, на цыпочках, просеменил к выходу. Бухавший пульс звенел в голове, пустой, как выеденная банка шпрот.

«Что делать?! Не открывать?! — восклицаю про себя. — И сколько тогда высиживать? До ночи? Или до утра? Ага… А потом выйти — и нарваться на пост наблюдения! Спокойней, спокойней, не дрожи… Гараж не обыскивали — все контрольки на месте…»

Чуть было не ляпнув: «Кто там?», я обреченно сдвинул грюкнувший засов, чувствуя на запястьях холодную цепкость наручников.

У ворот гаража топтались двое мужчин пролетарского обличья, оба в изгвазданных спецовках. Тот, что повыше, с румяным лицом Емели-дурачка, тщательно, как хирург, вытирал руки пучком ветоши, а его упитанный товарищ озабоченно листал замусоленную тетрадку, щурясь от дыма «беломорины», прикушенной в уголку рта. За ухом у него торчала шариковая ручка, красная с белым.

Неверующе узнавая Кузьмича, председателя гаражного кооператива, я обморочно припал к воротам.

— А дядь Вова где? — добродушно выцедил пролетарий, зажимая папиросу желтыми зубами. — К-хм…

— Я за него… — слабо толкнулось от меня.

Кузьмич кивнул, жадно вбирая остаток вонючего синего дыма. Затушив окурок, он раскрыл свой тощий гроссбух.

— Сдаем на новый столб, по пятерке с бокса, — деловито проинформировал меня председатель, водя пальцем по списку. — Старый прогнил, того и гляди, завалится. К-хм!

Я безропотно расстался с синенькой бумажкой. Кузьмич одобрительно кивнул, выудил из-за уха ручку и дал мне расписаться в тетрадке, где в столбик пыжились закорючки соседей по гаражу.

— Кто там еще? — поинтересовался Емеля-дурачок, заглядывая председателю через плечо.

— «Санька-Ванька», кразист наш… Пошли скорее, а то ему на смену.

Оставшись один, я уже не запирался — распахнул ворота бокса настежь. Пускай страхи выветрятся…


Тот же день, позже

Рим, проспект Бруно Буоцци


— Хорошо устроились ребята, — лениво молвил Аглауко Мути, глядя на роскошные особняки, теснившиеся вдоль пустынного проспекта. Каннелированные мраморные колонны, пышные лестницы, уставленные статуями, узорные кованные решетки… Торговый ряд на ярмарке тщеславия.

Томаш Платек, осторожно выруливая на старенькой «Джульетте»[3], покосился в сторону чернявого итальянца. Мути стал ему напарником года три назад, и не раз выручал в сложные моменты, хотя люди они разного круга. Аглауко — простая душа, а вот он по-прежнему мучается с нажитым балластом потомственного варшавяка-интеллигента, вечно рефлексируя да комплексуя. Но есть и то, что связывает их с Мути крепче любого родства — вера. Они оба ищут и находят Бога в мирских мелочах повседневной жизни.

— Красиво-о… — длинно зевнул итальянец, потягиваясь. Его тонкие запястья выпростались из рукавов дешевого пиджака — контрастно сверкнули золотые запонки.

Платек насупил брови. «Альфа-Ромео» катился вдоль строя раскидистых платанов — их тени полосатили ветровое стекло, застя отблески с озера Альбано.

— Подъезжаем, — кинул Томаш, неодобрительно поглядывая на виллу Тревере, что завиднелась впереди — огромный богатый домище, облюбованный «Опус Деи».

— Пошли? — кисло спросил он, выехав на стоянку в тени колоннад.

— Пошли! — Аглауко с ленцой вылез из машины и небрежно захлопнул дверцу. — Интере-есно… — протянул он. — Куда на этот раз?

— Скажут, — обронил Томаш, неторопливо одолевая парадную лестницу. Старый хлопотливый привратник ласково закивал гостям.

— Проходите в малую приемную, шеньор Мути, — прошамкал он. — Отец Хавьер шкоро будет.

«Шеньор Мути» обернулся и хлопнул напарника по плечу.

— Погуляй! — сказал он со скользящей улыбкой.

— Помолюсь, — буркнул Платек.

Итальянец кивнул и уверенно зашагал высоким, светлым коридором, чьи стены были увешаны полотнами Караваджо, Серадине и Фетти, а в нишах хоронились бюсты цезарей. Затейливая мозаика пола, блестевшая мутным зеркалом, отразила Аглауко, перевернутого вниз головой. Томаш незаметно потер каменные плитки ногой — да нет, не скользят. И двинулся к часовенке, стыдливо усмехаясь: как деревенщина, ей-богу…

Часовня Божией Матери — Звезды Восточной[4] укрыла его теплой, затхлой полутьмой. Огоньки свечей мерцали, бросая дрожащий отсвет на закопченные лики святых, спасая и сохраняя.

Платек радостно вздохнул, ощущая легчайший прилив ниспосланной благодати. Смежив веки и перебирая круглые, холодные бусины четок, он зашептал короткую молитву:

— Иисус, Мария и Иосиф, я отдаю вам сердце и душу…

Стояла тишина, как в глубокой пещере. Вечность, парившая под неразличимыми сводами часовни, внимала горячему, сбивчивому шепоту — и скупо оделяла душевным покоем.

Просветленный, Томаш выбрался на свежий воздух — по коридору гуляли сквозняки, остужая мистический жар. Бездумно водя взглядом по неказистым, топорным византийским статуям из порфира, похожего на окаменевший гречишный мед, Платек забрел в Изумрудную гостиную.

Полы в обширной комнате сверкали зеленым пиренейским мрамором, преломляясь в настенных зеркалах, а камин был отделан малахитом с Урала — ярого, сочного цвета молодой травы. Тяжелые шторы в тон отделке заслоняли складками узкие стрельчатые окна — за ними виднелись дальний склон холма, курчавый от зарослей, да терракотовые башни и купола Кастель-Гандольфо на фоне синего неба.

В зазеркалье мелькнуло темное, вечно недовольное лицо с розовым шрамом на щеке. Брезгливо морща нос, Томаш отвернулся к окну, лишь бы не видеть отражения.

Неуклюже пришатнувшись, он задел штору, и та скользнула по спине, заботливо скрывая гостя. Поляк слабо улыбнулся, следуя за ассоциацией. На ум пришли давние детские шалости. Малышом он ходил с дедом в костёл — и смертельно скучал, выслушивая нудную латынь. Чтобы не заснуть, маленький Томек играл в жмурки, прячась за пыльными портьерами из жесткой парчи…

Лишь теперь далекие голоса проникли в сознание. Выныривая из «омута памяти», Платек обернулся, путаясь в шторе. В гостиную вошел сам Альваро дель Портильо. Томаш чуть не пересекся глазами с зорким, внимательным взглядом генерального председателя «Опус Деи». Строгая черная сутана с крылаткой, затянутая вишневого цвета кушаком, придавала отцу Альваро вид доброго, но требовательного духовника.

— Не совсем понимаю, ваше высокопреосвященство, — заговорил дель Портильо кротким, но сильным голосом, — почему этот знахарь из России… Мика, кажется? Почему он так беспокоит вас? Неужто дар исцелять хворых и увечных несет в себе сатанинское начало?

В дверях показался Кароль Войтыла, польский кардинал, отражая в зеркалах алую сутану. Платеку даже померещилось, что по стенам гостиной полыхнуло угрюмым пламенем. Он дернулся, готовясь смиренно выйти, испросить прощения и удалиться, но что о нем подумают, за кого примут?! И Томаш замер, едва дыша, изнывая от жуткого срама и томительной боязни.

— Не то плохо, что русский целитель якобы способен творить чудеса, — его высокопреосвященство небрежно повел рукой, будто отметая чужие сомнения. — Иное худо — Миха наделен воистину диавольским умением прозревать сущее. В этом и заключается опасность, исходящая от него — и величайшая угроза!

Войтыла затряс головой, прикрытой алой шапочкой-дзуккетой, словно утратив вторую сигнальную от праведного гнева, и Альваро тут же воспользовался паузой.

— Обойдемся без церемоний, — мягко сказал он, усаживаясь в кресло, обитое светлой тканью в изумрудную полоску. Кардинал, недовольно хмурясь, занял диванчик, гнувший золоченые ножки напротив. — Для достойного разрешения ваших трудностей я призвал двух человек, надежных и стойких в вере, — вкрадчиво зажурчал генеральный председатель. — Они не простые нумерарии[5], они — солдаты Господа.

Страдая в нелепой ловушке, Томаш стиснул зубы. «Аве, Мария, — металось в голове, — Аве, Мария…»

— У меня такое ощущение, — хитро прищурился Войтыла, — что ваша откровенность как бы намекает на ответную прямоту.

Дель Портильо потупил глаза, аки монашка-скромница, и кардинал величественно кивнул.

— Я вовсе не зря обратился именно к вам, — начал он, откидываясь на спинку. — Вы как раз тот человек, который способен помочь в тайном и важном деле. А когда я стану понтификом, то посодействую уже вам — присвою «Опус Деи» статус Персональной прелатуры[6].

Томаш вытаращил глаза, изо всех сил сжимая губы, чтобы не охнуть, да и Альваро растерялся — к вящему довольству пана Войтылы.

— Что, поразил? — хмыкнул кардинал, лукаво щурясь.

— Да нет… почему же… — промямлил генеральный председатель. — Наоборот, я удивился бы, не замечая за вами особого желания выйти в наместники Петра. Хотя поляку будет несравненно труднее, чем прочим. За четыре с лишним века вы станете вторым папой, не рожденным в Италии.

Войтыла замаслился довольной улыбкой, уловив мимолетную лесть, а Томашу показалось, что его высокопреосвященство, делясь секретами, тешил гордыню.

— Всё куда сложней и опасней, — понизил кардинал свой глуховатый и неприятный голос. — Добиться понтификата мне помогут весьма влиятельные силы, и начнут они, думаю, годика через два или три — земная жизнь нынешнего папы вряд ли продлится дольше. Со значимыми фигурами поведут тайные переговоры, мелких просто подкупят… Ах, да что там рассказывать! В тайны Апостольского дворца вы посвящены не хуже меня. Просто… — он задумался, собирая морщины на лбу. — О-хо-хо-хо… Дело ведь вовсе не в кардинале из Кракова и его честолюбивых замашках. Те силы, о которых я упоминал, желают большего — освободить всех поляков от советского ига! Устроить Польше, так сказать, побег из социалистического лагеря! По их наущению забастуют обозленные рабочие, крикливое студенчество выйдет на улицы, начнется смута, а польский папа благословит сей крестовый поход против коммунистов-безбожников, и молитва «Ангелус» возобладает над «Интернационалом»! Но! — выдержав театральную паузу, его высокопреосвященство тягуче, со сдержанной яростью договорил: — Но если в то самое время Миха прознает о секретах моей интронизации и операции «Полония»… Боюсь, ничего не свершится.

— Свершится! — резко парировал Альваро, вставая. — А Мику… Мои нумерарии отправят его туда, откуда он и взялся — в ад!

Кардинал склонил голову в показном смирении.

— Да будет так.


Понедельник 29 сентября 1975 года, утро

Рим, площадь Читта Леонина


— Всё, Мазуччо[7], — Аглауко Мути заворочался на заднем сиденье. — Завтра вылетаем!

— Быстро ты, — Томаш Платек сумрачно глянул в зеркальце. — А сейчас куда?

— В инквизицию! — развязно хохотнул итальянец. — Навестим кардинала-префекта[8].

Томаш насупился. Его всегда коробил недостаток почтения к церкви, а напарник бывал просто несносен. Аглауко словно стеснялся своей искренней и горячей веры, оттого и грубил порой, опрощая великое.

Платек покосился на Мути. Одиночка по натуре, Томаш не доверял никому. Поэтому откровенность между ним и Аглауко была односторонней, как лист Мёбиуса — Мути выкладывал ему всё, как на исповеди, просто наизнанку выворачивался, а вот он таился. Подслушанный давеча разговор накрепко отложился в его памяти, однако делиться секретами с напарником Платек даже не собирался. Пускай амебы с инфузориями делятся…

— В Ватикан? — обронил он.

— Не, на Читта Лео-онина, — протяжно зевнул Аглауко, чмокнув губами. — Монсеньор примет нас у себя дома!

Томаш молча кивнул, сворачивая на Кончилиацьоне. Он нарочно не расспрашивал Мути, зная, что порывистый южанин сам изведется, не выложив ему все подробности. Вон, как губёшки сжал… На лице знакомое загадочное выражение, а на лбу будто написано: «Ух, что я знаю!» Ну, пусть помается…

Резиденция кардиналов на площади Читта Леонина крепко сидела прямо под боком у Ватикана — из окон квартир их высокопреосвященств открывался роскошный вид на колоннаду Бернини и купол Святого Петра.

Дюжие и невозмутимые швейцарцы-охранники тщательно изучили бумаги нумерариев и проводили их в покои Франьо Шепера, нынешнего кардинала-префекта Священной Конгрегации Доктрины Веры.

Шагая гулким и прохладным коридором, Томаш то и дело распускал рот в кривой ухмылке.

Воистину, Ватикан — это Мекка лицемеров. Даже банк Святого Престола, распухший от золота, именуется Институтом Религиозных Дел! А чтобы не тянуло смрадом аутодафе из прошлых веков, у инквизиторов отняли «Молот ведьм» и переодели в белое, назначив защитниками веры. Но и тут просвечивает вранье, ибо ведомство Шепера занимается разведкой да контрразведкой. Вот только упоминать об этом всуе доброму католику не подобает…

— Сюда, — охранник отпер высокую дверь из полированного ореха. — Его высокопреосвященство ожидает вас.

Нумерарии одинаково кивнули, ступая в ногу на сияющий паркет. Обстановку квартиры отличала изысканность, но в меру — тяжелая основательная мебель создавала строгий уют, более приличествующий жилищу деревенского священника, чем кардинальской резиденции. Ароматы по квартире расплывались самые благочестивые — пахло ладаном и горячим воском.

Шепер возник неожиданно, как алый сполох в суровом полумраке. Ступал кардинал-префект бесшумно, лишь легчайший шелест сутаны выдавал его присутствие.

— Добрый день, монсеньор, — церемонно поклонился Аглауко.

— Здравствуйте, чада мои, — в ласковом голосе Шепера чувствовался легкий венгерский акцент.

Круглолицый и ушастый, кардинал-префект производил несерьезное впечатление — до той поры, пока вы не заглянете в глаза его высокопреосвященства, в веселенькие глазки селянина-хитрована. И не напоретесь на пронизывающий, умный и холодный взгляд.

Жестом указав на резной деревянный диванчик, Шепер обосновался в скрипнувшем кресле, заботливо расправив складки огненосного одеяния.

— Чада мои, — заговорил он тоном библейского патриарха. — Хочу повиниться перед вами, ибо досадная задержка — мое упущение. Последние сведения о враге церкви, которого и в Москве, и в Вашингтоне, и в Тель-Авиве зовут «Михой», поступили ко мне лишь вчера, за пять минут до полуночи. Но, прежде чем я изложу их, ответьте, как вы надеетесь совершить то, что не удалось самым могущественным разведкам мира? Как вы собираетесь найти «Миху»?

Аглауко наклонился и по-приятельски шлепнул Томаша по круглой коленке.

— Мазуччо почувствует его, монсеньор! — гордо доложил он, как будто хвалясь способностями товарища. — Пару лет назад нас послали на Филиппины, в Багио. Там мы должны были встретиться с местным врачевателем-хилером, ревностным католиком. Так Мазуччо за две мили учуял целителя! А все потому, что он и сам такой. Да-а! — зажмурился Мути. — Однажды мне прострелили живот, так Мазуччо и дырку залатал, и утробу вылечил!

Платек закаменел лицом, и Шепер углядел перемену.

— Вы — Томаш, верно? — мягко сказал он.

— Да, ваше высокопреосвященство, — пробормотал поляк, опуская глаза.

— И вы сильно переживаете из-за своих чудесных способностей?

— Мое самое сильное желание — избавиться от них однажды, раз и навсегда! — вырвалось у Томаша. — Больше всего на свете я хочу быть, как все, а не носить в себе непонятные и непрошенные потенции.

Вяло удивившись, он ощутил, что ему полегчало. «Будто нарыв вскрыл», — мелькнуло в мыслях.

— Понимаю вас, Томаш, — сочувственно кивнул кардинал. — Признаться, меня даже радует ваше отношение к своему целительству. Вот, если бы вы гордились тем, на что способны, да впадали бы во грех похвальбы, у меня поневоле закопошились бы мыслишки о дьявольской природе вашего таланта. Но, раз вы страдаете от него, впору думать о божьем промысле. Умения ваши — ваш крест.

Платек недоверчиво глянул на него.

— Вы действительно так думаете?

— Мои люди собрали о вас всё, что возможно узнать о смертном, — Шепер усмехнулся с долей превосходства. — Я всего лишь сделал надлежащие выводы. Но к делу. Коли вы способны ощутить присутствие «Михи» в радиусе двух миль, это всё упрощает. Теперь я верю, что миссия ваша выполнима, а враг будет уничтожен! Слушайте внимательно…

Томаш наклонился, делая вид, что внимает кардиналу, а сам в это время горячо молился — впервые за долгие годы перед ним забрезжила крошечная надежда на избавление от тягостного дара целителя. Он плохо понимал, откуда вдруг проросла эта зыбкая уверенность, но его мозг бывал и вещим…

Слова «Украина», «Первомайск», «Миха» наплывали невидимыми облачками и таяли, а в голове у Платека билась ликующая мольба: «Избави меня, Богородица! Избави меня, Иосиф! Избави, Иисус!»


Вторник 30 сентября 1975 года, день

Первомайский район, Каменный Мост


Осень звенела стеклянной струной, тускнея в ля-миноре. Летучие паутинки щекотно касались лица, виясь, как июльский пух, и я жмурился, млея на солнце — «бабье лето» дочерпывало остатки теплыни.

Иные тополя обдало желтизной — они проглядывали рыжими прядями в пышной шевелюре лесополосы, зеленевшей по-летнему. Деревья стыдливо оттягивали неизбежный листопад, а то задуют ветра студеные, разденут донага, и будешь коченеть, скорбно воздевая голые ветви…

«Ну, все, все, — подумал я, теряя терпение, — хватит унылой порой любоваться. Копай, давай!»

Крякнув, я энергично нажал заступом, поддевая здоровенную морковь, отъевшуюся за лето — оранжевая маковка с увядшей ботвой выглядывала из разворошенной грядки, словно не умещаясь в недрах сочного чернозема. Уродился овощ! Второй мешок набиваю.

Я устало выпрямился, разминая ноющую спину. Настя в безразмерной вылинявшей кофте и в старых трениках, дырявых от искр, пыхтела у изгороди, сражаясь со свеклой. Какое-то нашествие корнеплодов.

— Та-ак… — закряхтела сестренка, опускаясь на корточки. — Ну, вот куда столько бурячка? Как понаса-а… дят!

Отпустив последний слог, она пошатнулась, обеими руками выдирая огроменную свеклину.

— Шо нэ зъим, то понадкусываю! — выдал я, шуткуя. Настя хихикнула, а соседские куры, будто не уловив юмора, всполошились, заквохтали. Великолепный красно-бурый петух, шикарный, как павлин, взлетел на забор, сотрясая беленый штакетник.

— А ну, кыш отсюда, бульон! — грозно крикнула сестричка, швырнув мелкую свеколку в нарушителя границы. Залётный певень не снес грубого обращения — свалился с оградки, истошно кудахча.

— Как ты могла! — фыркнул я. — Его теперь куры любить не будут.

— Так ему и надо! — мстительно сказала сестренка.

По узкой, заросшей травой улочке с набитой колеей проехал, громыхая расхлябанными бортами, «ГАЗон» Мыколы Ляхова. Водила посигналил мне, и я, вздрогнув, поспешно вскинул руку в ответном жесте.

Суета творилась по всему поселку — дачники собирали последний урожай. Сады клубились лиственными облаками, и в этой увядавшей, но все еще пышной, глянцевитой зелени плавали крыши, подобные днищам кораблей, опрокинувшихся вверх килем. С перелопаченных делян доносились неразборчивые голоса и зовы. В дальней стороне наигрывало радио, передавая концерт по заявкам, а кто-то уже и сам запевал, выводя тягучие хохляцкие рулады. Пахло увядшей травой и дымом — белесые шлейфы от костров восходили наискосок, тая в пронзительно синем небе.

— Долго еще? — заныла Настя.

— Да ты отдыхай, — спохватился я. — Хватит уже.

Зверски скручивая вялые гриновые хвостики, будто скальпы снимая с морковок, я набрал полный мешок. Чертова пастораль…

У меня, между прочим, день рожденья! Двойной даже — семнадцать стукнуло моему юному организму, а зрелому и перезрелому «Я» шестьдесят второй пошел. Хотя… как тут разделишь? У престарелой личности сложился странный, мне самому непонятный симбиоз с отроческим телом, куда она переселилась — я сплотился с «реципиентом» в причудливую химеру. Рассуждаю, как опытный, видавший виды мужчина — и влюбляюсь, как мальчик!

По привычке обшарив глазами улочку, глянув на другую сторону, где за крошечным вишневым садиком прятался пустырь, заросший могучим бурьяном, я вздохнул.

«И нет нам покоя — гори, но живи…»

— Настя, отдохни! — выбил вслух, завязывая мешок.

— О-ох… — скривилась сестричка, хватаясь за поясницу, и сказала жалобно: — Лучше бы мы днюху твою отмечали!

— Какая днюха, чучелко? — мефистофельская ухмылка изломила мои губы. — «Наполеона» ж нету.

— За два дня слопали! — рассмеялась Настя. Тут треснул сучок, сгорая в костре, и она всполошилась: — Так, борщик переварится!

— Всё под контролем, — заверил я, снимая крышку с подкопченного котелка. — Фасолька доходит, сейчас мы капусточки… И картошечки… — смахнув с изрезанной разделочной доски ингредиенты, решительно объявил: — У меня перерыв!

— «Новости» опять? — сестренка упруго потянулась, и я отвел глаза.

— А як же! — иногда в моей речи тоже проскальзывал суржик.

Летний «теремок» мы сколотили с краю участка, под раскидистой шелковицей — обшили досками и выкрасили зеленой краской, как домик Карлсона.

Потопав по гулкому крылечку, чтобы стряхнуть грязь, налипшую на ботинки, я прошел в единственную комнату. Дачный стандарт: между дверью и запрещенной печкой важно расплылся пухлый диван; к стене без сил привалился старый покосившийся шкаф, а скромный столик, застеленный клеенкой с подпалинами, жался к окну. Из бэушного интерьера выбивался стильный комбайн «Беларусь» — сверху проигрыватель, снизу черно-белый телик и приемник сбоку.

Лишь только я включил это чудо техники, как трансформатор злобно загудел — рука сама метнулась, подкрутила черную эбонитовую ручку, выводя вздрагивавшую стрелку на безопасные 220.

Разогревшись, телерадиола заговорила проникновенным голосом Игоря Кириллова:

— …Рассматривая проблемы социалистической интеграции на вчерашнем заседании Комитета СЭВ по реформам, товарищ Эрих Хонеккер заявил, что до сих пор игнорируется такой важный резерв повышения экономической эффективности, как международное разделение труда. А ведь ГДР за годы народной власти достигла впечатляющих успехов в развитии машиностроения. Достаточно вспомнить, что еще в пятьдесят восьмом году Дрезденский авиационный завод выпустил турбореактивный «Бааде-152», пассажирский самолет собственной конструкции…

На экране Хонеккер, блестя залысинами, вдохновенно вещал с трибуны. Пожалуй, лидер ГДР, да еще Густав Гусак, выбившийся в президенты Чехословакии, прониклись идеей «Восточного Общего рынка» сильнее Брежнева с Косыгиным. Хотя не так уж все просто.

Гэдээровцы чуть ли не наизнанку выворачиваются, демонстрируя СССР самые верноподданнические чувства, задабривают наперебой «интернационалистскими проектами полной отраслевой производственной интеграции», а сами упорно отвергают советские ГОСТы, храня верность евростандартам. Ничего себе, общий рынок!

«Главное, наплодили всяких «Интерэлектро», «Интератомэнерго», «Интерхимволокно», только всё стоит колом, — бурчал я в мыслях. — Качаем «братским странам» дешевую нефть, «братушки» впаривают нам ширпотреб втридорога — и тишина…»

Тут я поймал себя на том, что в упор пялюсь на выцветшие обои с жуткими ирисами, и воротился в реал.

— …Товарищ Косыгин, выступая на утреннем заседании, — с чувством вещал диктор, — отметил, что одной из ключевых проблем формирования сильного мирового социалистического содружества является создание собственной полноценной финансовой системы.

Крупным планом — Председатель Совмина, выглядевший вечно недовольным брюзгой. Опершись о трибуну, Косыгин заговорил глуховатым голосом:

— Чтобы мы могли полностью использовать громадный потенциал СЭВ, задействовав единый рынок братских стран с населением в пятьсот пятьдесят миллионов человек, жизненно важно, попросту необходимо превратить советский рубль в общую полноценную валюту всего мирового социалистического содружества. Помимо ощутимых выгод, — запнулся он, — это наполнит новым содержанием и Международный банк экономического сотрудничества, и Международный инвестиционный банк — наполнит в обоих смыслах…

«Хорошо пошло! — легко улыбаясь, я попятился, плюхаясь в мякоть дивана. — Ай, да Гарин! Ай, да сукин сын! Настоящий переворот устроил! Зря я боялся, что не поверят, не поймут, препоны чинить станут… Вон, движуха какая! Нормально… Только бы не намудрили по «закону Черномырдина». Хотя Брежнев, вроде, в адеквате…»

— …Единая валюта и свобода поездок, — окреп косыгинский голос, — общий рынок труда, товаров и услуг создадут мощный стимул к экономическому развитию наших стран!

Всласть насмотреться прямого эфира мне не дали — в дверь заглянула встрепанная Настя, улыбаясь с таинственным видом, и рекла:

— Так. Шо расселся? Иди гостей встречать!

— Каких… — начал я формулировать, но тут сестренку потеснила Инна, торжественно внося кастрюлю, заботливо обмотанную махровым полотенцем. Хорошистка вырядилась в заношенную спортивку и полукеды, как и подобает для дачного дефиле.

— Откуда… — толкнул я ошалело, поднимаясь.

— С днем рожденья! — воскликнула девушка с нетерпеливой радостью.

Быстренько оставив закутанную кастрюлю на столе, она с маху обняла меня — и замерла, будто устыдившись порыва. Веки ее опустились, гася синие огоньки, и Хорошистка робко нащупала мой рот губами.

— Только и знают, что лизаться… — ревниво проворчала Настя.

— Тебя там Гоша ждет, — отпасовала Инна, чуть задыхаясь, — совсем не целованный.

Сестричка фыркнула негодующе, и выскочила за дверь — ее ушки горели, как надранные.

Мы с Хорошисткой остались вдвоем. Не размыкая рук, девушка глянула мне в глаза, близкая и недосягаемая.

— «У пропастей синих стою, — продекламировал негромко, слыша, как стучат оба сердца, — куда я сейчас упаду? В траву, что растет на краю? А, может, дно бездны найду?»

— А дальше? — замирающий шепот Инны втекает в мои уши. Девичьи ресницы порхают, пряча взгляд — и словно раздувают румянец на скулах.

— Не дописал, — вздыхаю я, чувствуя, как кровь приливает к лицу. — Это еще в восьмом классе… Только последние строчки помню: «По спасенному — листик травы. По упавшему — синий цветок!»

Хорошистка ласково погладила меня по щеке, безмолвно благодаря, и заговорила с преувеличенным оживлением:

— Это близняшки затеяли! У Миши, говорят, мама уехала, а ему некогда пироги печь. Давайте, говорят, сами!

Тут на крыльце шумно затопали, и порог переступила Рита, одетая как на субботник.

— Нет, ну ты посмотри на нее! — с деланным осуждением наехала она. — Отлипни, моя очередь. С днем рожденья, Мишечка!

Инна неохотно уступила Сулиме, и я был оцелован самой «Мисс школа № 12».

— Брился? — поинтересовалась «мисска», хотя в темени ее глаз таились совсем иные вопросы. И даже готовые ответы.

— Первый раз! — соврал я. Уши мои теплели.

— Чувствуется, — Рита снова потянулась губами.

— Обойдешься! — Хорошистка ловко перехватила меня, оттирая подружку.

— Вот на-аглая… — возмущенно завела Сулима.

— Ты со мной, как с куклой, — проворчал я, безропотно подчиняясь ласковому напору Дворской, и выдал писклявое: — «А ну, быстро вернула! Это моя игрушка!»

Инна прыснула, поджимая плечи, но ответить не успела — в домик ворвалась галдящая толпа одноклассниц и одноклассников, бесцеремонно оттесняя Хорошистку.

— С днем рожденья! С днем рожденья!

Девчонки сразу полезли целоваться — когда все вместе, то не стыдно. А парни вытрясали пыль из моей куртки, хлопая по спине, да так, что внутри что-то ёкало.

— Вы откуда свалились? — спросил я с остаточной растерянностью, подставляя близняшкам Шевелёвым сразу обе щеки.

— Оттуда, оттуда! — простодушно радовалась Маша. Удался сюрприз!

— Мы на электричке, — поведала Света, звучно чмокая. — Весь вагон заняли. Иже херувимы! Ты рад?

— Аз есмь! — отчеканил я.

Карусель мелких и приятных хлопот завертелась, набирая обороты. Кто-то бубнил:

— Не понял… Мясо, что ли? Так оно ж сырое!

— Это на шашлык, балда.

— Сам балда!

Тонконогая Альбина с Настей доваривали борщ, увертываясь от дыма:

— Та-ак… Подсолить или хватит? Аля, попробуй.

— Ой, да нормально! Чесночку еще…

Эдик Привалов, нескладный очкарик осьмнадцати лет, и вихрастый Гоша Кирш собирали импровизированный стол:

— Гош, под ноги смотри! Никуда твоя Настя не денется.

— Да ну тебя! Говоришь, что попало…

Возле Эдика, как планета у двойной звезды, крутился тощий Данька Корнеев, разрываясь между притяжением старшего товарища и хорошенькой внучки Ромуальдыча:

— Ого! Это ты принес?

— Домашнее, с Кубани. Пахне-ет… Дэнчик, сдвинь на себя. Дэн!

— А?..

Модная Ирма Вайткуте и хрупкая Тимоша застилали доски пожелтевшими, выгоревшими на солнце газетами:

— А она ему и говорит: «Не ходи за мной!». А он ей: «Ты мне очень нравишься!»

— А она?

Рита «припахала» высокого, лощеного Женьку Зенкова и плотного, налитого здоровьем Дюху Жукова — румянец во всю пухлую щеку. Друзья, смахивая на Тарапуньку со Штепселем, подтаскивали всё, на чем сидят — единственный стул, разношерстные табуретки и ящики:

— Андрэ, не пыхти как паровоз, тут нет рельсов.

— Точка — и ша! Э, э! Чурка-то зачем? На ней усидишь разве?

— А пуркуа бы и нет?

В сторонке, оккупировав облупленную лавочку у могучего куста сирени, репетировали музыканты — Светлана меланхолично перебирала струны черной лакированной гитары, время от времени давя улыбку, а Изя Динавицер настраивал скрипку, отрешась от земного.

— Изя, сделай лицо попроще, а то ты сейчас похож на курчавого Пьеро!

— Чё это?

В какой-то момент я будто отошел в сторонку. Вслушался в веселый гомон на некогда тихой дачке, вгляделся в радостную и бестолковую суету, где озорство вдруг перерастало в симпатию, а мимолетный взгляд надолго лишал покоя. Шесть соток, скучно разлинованных на грядки и клумбы, бурлили юной энергией, неясными, но волнующими позывами.

— Да никуда я не поеду, — вырвалось у меня. — Нужна мне ваша физматшкола… Мне и здесь хорошо!

— Куда не поедешь? — пропыхтел Дэнчик, бредя от сортирной будки напрямую, сквозь строй разросшихся вишен. Деревца стегали его гнуткими ветвями.

— Да это… так, — я неловко покрутил кистью в воздухе, — мысли вслух.

— А-а… — Корнеев сунул руки в карманы кургузого пиджачка, тут же торопливо вынул их, нервно-зябко потер ладони. — Слушай… Я чего спросить хотел…

— Нравишься ли ты Ирме? — улыбка сама запросилась на мои губы.

— Не-е! — Дэн замотал модными лохмами. — Я сам у нее спрошу. Когда-нибудь. Скоро. Ты… Ну-у… Запиши меня в этот ваш Центр! — Он торопливо уточнил: — Я не из-за Ирмы! Ну, не только из-за нее…

Подумав, я сказал:

— Давай, сразу после каникул. Соберемся всем гамузом, побалакаем.

— Ага! — обрадовался Дэнчик.

Тут из общего гвалта выделился заливистый смех Вайткуте, и голова моего визави повернулась, как флюгер.

— Лю-юди! — разнесся Ритин голос. — Садитесь жрать, пожалуйста!

— Пошли.

— Побежали!

Наперегонки с голодающими, я захватил табурет во главе самодельного стола. Эдик с таинственным видом достал бутыль темно-бордового вина, и разлил по бокалам, кружкам, стаканам да чашкам.

— Всем понемножку… — обольщающе тянул виночерпий. — По глоточку…

А доски гнулись от бесхитростной снеди!

Миски с «оливье» и селедкой под шубой соседствовали с жареной домашней колбасой. Посередке, в щербатой супнице, настаивался красно-янтарный борщ. Светилось белым и отливало розовым тонко нарезанное, дивно пахнущее сало. Еще теплые пирожки разморено выгибали гребнистые спинки.

— Так, — грея чашку в ладонях, Настя беспокойно осмотрелась. — А кто скажет тост?

— Я, — встала Рита, держа граненый стакан с вином, что просвечивало темным рубином, тая огонек в глубине.

Инна, сидевшая рядом со мной, беспокойно обернулась и положила мне руку на колено, словно боясь, что уведут ее «куклёнка».

Сулима оглядела всех, спокойно дожидаясь тишины, а когда зазвенело полнейшее безмолвие, неторопливо начала, не сводя с меня черных затягивающих глаз:

— Ровно год назад мы собрались у тебя, Миша, и с того дня все стало меняться к лучшему — и в твоей жизни, и в моей… У Светланы и Маши, у Инны… Ну, ладно, без имен! М-м… — она призадумалась. — Мы стали немного другими, потому что иным стал ты сам. Или был? — по Ритиным губам скользнула озорная улыбка. — Неисчислимая куча народу не сделает за всю свою жизнь столько, сколько тебе удалось… совершить, да, именно совершить за один этот год. И я желаю тебе расти и дальше, меняться самому и менять нас! За тебя, Мишечка!

— За тебя! — облегченно воскликнула Инна.

— За тебя! За тебя! — зашумела вся наша большая компания.

Сошлись сосуды, звеня и клацая, я чокнулся с Инной, дотянулся до Альбинки и Насти. Вино — густое, терпкое, пахучее! — как будто миновало желудок, сразу растекаясь по венам, грея, веселя и отпуская на волю.

Изнуренные долгой бескормицей одноклассники набросились на холодное и горячее без разбору, уплетая кулинарные изыски под свежий воздух и дружеские подначки. Уютная сытость пришла не скоро…

— Мон шер Мишель, — томно воззвал Зенков, ложкой ковыряя теплый еще, поджаристый биточек, — научно-техническое творчество молодежи увядает и чахнет, как «прощальная краса».

— Во-во! — поддакнул Андрей. — Цели нет.

Вдумчиво дожевав пирожок-кныш, я мотнул головой.

— Нам сейчас не цель нужна, а известность. Прислушиваются к тем, о ком говорят, — я смолк с ощущением, что важная мысль вильнула хвостом и ушла в глубину. — Есть одна идейка… Стоп. А вы чего? Где инициатива снизу?

— Так мы завсегда! — преданно вытаращился Дюха. — И вообще…

— Мон шер Андрэ, всегда завидовал твоему умению емко и ясно выражаться! А какая идейка?

— Электронная почта, — я на пальцах объяснил друзьям, что за зверь «E-mail», а по улице, словно контраста ради, прошествовала худощавая старуха с крючковатым носом и вечно поджатыми губами. Закутанная во все черное, она плыла зловещим «дореволюционным» пугалом, бросая на нас недобрые взгляды.

— Чё за ведьма? — громко прошептал Изя.

— Соседка, — боязливо ответила Настя, дождавшись, пока старуха скроется из виду. — Живет на даче, но каждый день ездит в церковь. А нас нехристями обзывает!

— Вот, взрослые вроде, — брезгливо скривил губы Женька, — а верят во всякую ерунду. И ведь не докажешь им ничего!

— А нам это зачем? — фыркнул я. — С какой стати что-то им доказывать? Пускай они обоснуют гипотезу бога, а мы послушаем!

— И вообще! — развоевался Андрей. — Отделили церковь от государства? Пора и от общества отделять! Пускай на квартирах собираются и полы лбами околачивают!

Зине антирелигиозная пропаганда надоела, и она капризно испустила:

— Музыку! Где музыка?

Изя, спешно набив рот колбасой, вылез из-за стола, вытирая руки о штаны под горестные Алькины вздохи, и вот приложился к скрипке, взмахнул смычком. Я поразился — тонкие пальцы Динавицера извлекли не жалкие взвизги самодеятельного лабуха, а музыку. Ритмы прихотливо менялись, но тема звучала единая — томные цыганские перепевы, то с налетом неуемного страдания, то шальные и страстные, зовущие вдаль, в степь, за край…

— Ай, да нэ-нэ… — заунывно тянул Изя, встряхивая кудрями.

Светлана подыграла ему на гитаре, добавляя разгульных нот, и вот вышла Рита, изображая Эсмеральду. Затянув на узенькой талии старую, вылинявшую скатерть, она закружилась в танце, сочетая изящное фламенко и удалую таборную пляску. Гибкое, сильное тело будто переливалось, следуя забористой мелодии.

Настя моя недолго держалась, тоже выбежала на травку, а Инна выступила третьей.

— Ай, красавицы! — дурачился Изя. — Ай, бахталэ ромалэ!

Девушки словно затеяли бескровный баттл — гладкие руки взлетали, шаловливо разметывая волосы, а дразнящие изгибы бедер завораживали. Инна, Рита и Настя поразили меня неожиданным и удивительным сходством — высокие, стройные, три грации улыбались одинаково дерзко, напуская на зрителей колдовскую истому и разгоняя пульс.

— Ай, чаялэ! — взвыл Изя.

Гости неистово захлопали, засвистели, словно расколдованные «цыганским» кличем. Сцедив глуповатую улыбку в ладонь, я встал.

— Хочу сказать тост! — помолчав, поднял кружку с вином. — Настя свидетель, в прошлом году мы всей семьей готовились уехать на Дальний Восток. Я очень, очень рад, что отца удалось отговорить от этой затеи, что не пришлось учиться в чужом, не родном классе. Да, вы все мне очень дороги, особенно девочки… Ладно, ладно, не девочки тоже! За вас. За всех!

— Ура! Ура-а! — тонко закричала Маша. Ее поддержали, и радостный ор разнесся по всей улице.

Лениво тявкнул соседский пес, недовольный побудкой, а сверху, словно отвечая близняшке, плавно опадало курлыканье — в ясной синеве трепетал журавлиный клин.


Тот же день, вечером

Первомайск, улица Дзержинского


— Спину ломит, руки отваливаются, — хныкала сестричка, — ноги, как не родные… Так… Столько свеклы перетаскала!

— …Жаловалась доктору баба Настя, — жестокосердно подхватил я, мешая деревянной лопаткой скворчащую картошку, порезанную соломкой.

— Издеваешься, да? — страдальческим голосом отозвалась девушка, с трудом заводя руки за голову. Со стоном прогнувшись, она посетовала: — Шея тоже болит! Сильно!

Котлеты прожарились с обеих сторон, и я плеснул в ярко-алую, подпаленную снизу сковородку немного кипятка из чайника — пускай доходят. Пар негодующе зашипел, но под крышкой сразу утих, выпуская глухое недовольное ворчание.

— А вот я тебе сейчас массаж…

Вытерев руки, я положил ладони на покатые плечи Насти и бережно вмял пальцы, заодно высвобождая чуток своей энергии.

— Хорошо так… — пролепетала сестренка, размякая. — Печет даже…

— Мышцы расслабились, вот и греют, — выкрутился я.

С усилием огладив стройную Настину шейку, подумал, что «попаданцу» без сверхспособностей ничего не светит в прошлом. Угодишь в «эпоху викингов» — свирепый вонючий ярл мигом оприходует тебя в рабы-трэли, и будешь ты навоз месить, бесплатно любуясь холодной синевой фьорда. А в «эпоху застоя» лучше даже не соваться, если у тебя за спиной, как у Деда Мороза, нет мешка с ноутбуками, смартфонами и прочими ништяками.

За то, что я здесь, в благословенном семьдесят пятом, надо сказать «спасибо» энергии моего мозга. Она у меня сильнее, чем у… чуть не сказал — «у нормальных людей». Вот и весь бонус от природы или эволюции! Без этой «Силы» я не смог бы срываться на сверхскорость, не сумел бы вылечить Суслова, Брежнева, а теперь еще и Андропова. Милосердие тут вторично…

«А ведь это опасный след, — с нарастающей тоской подумал я. — Стоит только Михаилу Андреевичу понять, что Миша Гарин и Миха «Хилер» — одно и то же лицо, как я буду раскрыт…»

Ну, не вычислил же меня «тезка» до сих пор! Знать, не настроен председатель КГБ делиться оперативной информацией.

Интересно, а велико ли число посвященных в мою тайну? Ну, Брежнев с Сусловым — это само собой. А еще кто? Очень даже может быть, что Косыгин — ему как раз и тащить воз реформ. Наверняка, «силовики» — Устинов, Огарков и Гречко. Им крепить оборону. Возможно, Громыко. Задача «Мистера «Нет» — упреждать будущие ЧП в Афгане, Иране, Польше, Сомали, Израиле, Китае…

«А почему бы тебе не активизироваться во «властных структурах»? Стоит ли ограничиваться передачей «послезнания»? — размышлял я. — Хватит скромно мяться в сторонке, пора начинать «движение вверх»! Ну, до партбилета ты пока не дорос, а вот по комсомольской линии… Кстати! А кто тебе мешает лезть в «реал политик» прямо сейчас? Оружие то же самое — информация. Подкинуть компромат на Подгорного, чтобы этого чванливого чинушу сняли поскорее. Слить беспринципного Полянского. Кулакова с Кирилленко измазать дегтем и вывалять в перьях, а опальных Егорычева, Романова, Воронова — обелить…»

— Ой! — пискнула Настя, и мои мысли рассыпались, как детская башенка из кубиков.

— Больно? — вздрогнул я.

— Да нет… — Настины бровки вскинулись удивленным домиком. — Так… Вообще не больно. Прошло!

— Вот что массаж животворящий делает, — мои губы сложились в дежурную улыбку. — Ну, что? Накладывать?

— И побольше! Есть хочу — умираю!

Глава 2.

Пятница 4 октября 1975 года, утро

Первомайск, улица Чкалова


Школа гудела.

Тугой напор отощавшего народца, что рвался к раздатке, давно уж ослаб. Лишь одинокие вопли шарахались по коридорам, играя в салочки с резвыми эхо, да мячиком скакал беззаботный детский смех. Большая перемена.

— Гарин!

Я оглянулся. Меня догонял топот Сёмы Горбункова, физорга всея школы. Обычно он, взирая на своих подданных, плативших по две копейки в казну ВЛКСМ, заметно важничал. Эта царственная привычка вызывала у меня улыбку, хотя «Симеон I» и не заносился особо. Но сегодня физорг выглядел жалко.

— Гарин, — выдохнул он, подбегая, — горим!

— Почти каламбур, — хладнокровно оценил я.

— Миш, вся надежда на тебя! — с чувством загудел Сёма, прикладывая к сердцу пятерню. — Школьная сборная по волейболу…

— Э, нет! — поднял я руки. — Все понимаю, сочувствую, но времени — ноль целых, хрен десятых. Цейтнот, Сёма!

— Ми-иш, — басом заворковал Горбунков, — ты же а-атличный нападающий! Так высоко подпрыгивать у сетки…

— Сём, — ласково парировал я, — даже не уговаривай.

— А мне что делать? — хитрый Сёма добавил голосу плаксивой дрожи. — Марат из девятого «Б» слег с аппендицитом, а нам завтра в Ялту выезжать!

— В Ялту? — приподнял я бровь.

Горбунков, как завзятый менталист, тотчас уловил нотку интереса в моем вопросе.

— Ну, да, — небрежно заговорил он, помавая рукой. — Ялта, Южный берег Крыма, то, сё… Водичка в море, может, и холодновата, но Черное все еще синее!

— Не пой, красавица, при мне… — я ворчливо тормознул басистую сирену. — Ладно, на что только не пойдешь ради школы родимой.

— Записывать? — счастливо уточнил физорг.

— Записывай, — отмахнулся я со вздохом. — А тренер кто?

— Наш Тиныч. — Сёма потряс мне руку и торжественно провозгласил: — Миша, Родина тебя не забудет!

Проводив глазами Горбункова, длинно вздохнул: «В том-то и дело, что Родина…»

Я не планировал операции в Ялте потому лишь, что не мог сыскать надежного прикрытия. За единственный выходной не управиться, а просто так срываться в Крым, посреди первой четверти… Ну, если хочешь привлечь к себе внимание бдительных чекистов, то почему бы и нет! Спасибо, обойдусь как-нибудь.

Зато выбраться в составе сборной… О-о! Мечта нелегала.

Вот только пальцам сегодня не повезет, — кисло усмехнулся я. Придется весь вечер долбить на «Ундервуде»…


Воскресенье 5 октября 1975 года, день

Ялта, улица Тимирязева


— Аут! — резкий голос судьи загулял под высокими сводами.

Трибуны взревели. Счастливые и возмущенные вопли болельщиков смешались, переполняя спортзал сполохами бессильного огорченья или незамутненной радости. Диалектика!

Старшеклассники в красных майках весело мутузили друг друга, а команда в зеленом побрела с площадки, то вспыхивая запоздалой злостью, то угасая в унынии.

— Победила сборная школы номер пять из Ворошиловграда!

Я повесил вымокшее полотенце на шею и откинулся на спинку сиденья. Дюха раскорячился рядом.

— Подача у «красных» — блеск! — возбужденно отпыхивался он, приглаживая мокрые волосы. — Будто из пушки! «Зеленые» скачут, как кузнечики, а толку…

Глубокомысленно хмыкнув, я вытянул ноги поудобней.

— Эх! — Андрей смешно наморщил нос и шибко зачесал в затылке, лохматя полубокс. — Не везет мне с Крымом!

— Чё это, как Изя выражается?

— Да всё как-то не в сезон! Прошлый раз в Севастополь выбрались, на первенство. И когда? В марте! Миндаль цветет, а море серое и штормит. Никакой жизни! Сюда бы летом… — Дюха мечтательно сощурился. — Степь зеленая, море теплое… Красота! И девушки… В мини-бикини!

— Девушки, они и зимой девушки, — обнародовал я мысль, зевая и смазывая эффект.

— Ты чего, в автобусе не выспался? — фыркнул Жуков. — Полдороги дрых!

— Да не-е… — раззевался я. — Это от нервов.

Тринадцать часов в пути никого из сборной не вымотали, даже Валентина Валентиновича, нашего физрука. Все болтали, пели, жевали, глядели в окна автобуса, а когда умаялись степью любоваться — заснули и похрапывали до самого Симферополя. А с раннего утра — в бой! За кубок! За спортивную честь школы! За…

— О, Тиныч идет!

Физрук в синей спортивке и дефицитных кроссовках бодро взбежал к нам на трибуну. Бумаги в его руке смахивали на белую, встопорщившую перья птицу, что вырывалась из цепких пальцев, готовая вспорхнуть.

— Привет, кого не видел! — выдохнул Тиныч, мостясь, и оживленно затараторил: — Ну, что? Сыграли мы очень достойно, я даже удивился. В полуфинал вышли! Это надо же, а?

— И «красным» продули! — съехидничал Жуков.

— Ну, да, уступили, — чистосердечно признал физрук, тут же вдохновляясь, — но у ворошиловградцев действительно сильная команда, сыгранная, как вокально-инструментальный ансамбль!

— Всё, как по нотам, — вторил я.

— Я и говорю… Короче, дело к ночи. В пять общее построение, награждение — и свободны. Талоны на ужин взяли? Молодцы… Так, что-то я еще хотел сказать… А! Завтра выедем попозже. Автобус, конечно, не «Икарус» интуристовский, ну так… дареному «ЛАЗу» в радиатор не смотрят! Хе-хе…

«Чтоб ты понимал, Тиныч, — притекли ко мне невеселые думки. — Тебе же не придется клянчить деньги у спонсоров, чтобы вывезти мальчишек на турнир — к девяностым как раз на пенсию выйдешь. А может, и не заведутся спонсоры…»

— Валентин Валентинович, чуть не забыл, — встрепенулся я. — А можно мне сегодня отлучиться?

Физрук энергично кивнул, сгребая свои бумаги.

— Только чтоб к отбою успел, а то там комендант строгий. Ровно в одиннадцать гостиницу на ключ — и фиг достучишься!

Андрей подался ко мне.

— Кто она? — зашипел придушенно.

— Шатенка, по-моему. Или блондинка? Не помню уже, — вбросил я инфу. — Главное, обхват груди и бедер — девяносто шесть, талии — пятьдесят пять! Дальше сам фантазируй.

Дюха с Тинычем загоготали, а девятиклассники из нашей команды смущенно подхихикивали, ерзая в соседнем ряду.

— Ладно, побежал я, — вскочил физрук, хлопая себя по коленям. — А вы смотрите, шеи не натрите!

— Че-ем? — вытаращился Дюха.

— Ленточками «серебряных» медалек! — рассмеялся Тиныч.


Тот же день, позже

Ялта, Форосский парк


Сучок под ногами предательски треснул, и я застыл без движения, как в игре «Фигура, замри!»

Грузный охранник меланхолически прошлепал по тропинке мимо, наряженный в мешковатый «камок». Пахнуло дешевым табаком и одеколоном «Шипр».

«Небось, «Приму» смолит», — подумал я, отмирая.

Мои черные треники и олимпийка сливались с любой тенью, а на голову я натянул самодельную «балаклаву» — нечем в сумерках сверкать. В общем, каждую мелочь предусмотрел, даже темные нитяные перчатки, но потряхивало меня изрядно.

Санаторий «Форос» не для простых партийцев, здесь отдыхает среднее звено, вроде первых секретарей обкомов или работников киевского ЦК. Ну, и охрана тутошняя под стать курортникам. Зевнешь — повяжут и упакуют.

На четвереньках залезая в можжевеловую рощу, я набрал полную грудь зыбкой свежести. Благорастворение воздухов. Морской бриз доносит запахи соли и йода, а степные ветра навевают полынную горечь.

Из глубокого сумрака за аллеей моргнул красный огонек, и я припал к корневищам, поневоле вдыхая терпкость опавшей хвои. На каменные плиты аллеи выступил детина в камуфляже и в обычных кедах.

— Первый — Седьмому, — прошипела рация. — Доложить обстановку.

— Седьмой — Первому. Происшествий нет, нарушителей режима не обнаружено, — отрапортовал детина. — Следую к главной аллее.

— Первый — Седьмому. Принято. Конец связи.

Охранник сунул увесистую рацию в чехол на поясе, и бесшумно зашагал по аллее, скрываясь из виду. А ведь я чуть было не вышел на него… И куда смотрел?

Присев за ноздреватым валуном, огляделся. Спальный корпус мирно белел за кипарисами, путавшими тени. Отдыхающие бродили по аллеям и ухоженным дорожкам, степенно беседуя или погружаясь в одинокую задумчивость. Иные вышагивали с женами, сухонькими или капитальными дамами в возрасте — мода на «папиков» еще не настала, а за «аморалку» могли и с должности снять.

Я искал Егорычева, бывшего первого секретаря Московского горкома, коммуниста умного, честного и совестливого. Пять лет тому назад Николай Григорьевич попал в опалу, и его место тут же занял пройдошливый Гришин. А Егорычева, пострадавшего за правду, отправили «в ссылку» — послом СССР в Данию. Недолюбливал Леонид Ильич нарушителей чиновничьего устоя всех времен: «Сиди и не высовывайся!»

«А нам такие люди нужны!», — рот зацепило мимолетной усмешкой.

Николай Григорьевич обычно гулял по главной аллее, под сенью громадных, оплывших ливанских кедров или высоченных гималайских елей, а после забирался на малолюдные террасы, кружа вокруг прудов…

Мои губы дернулись в подобии улыбки. Забываясь порой, я всерьез думал о «разработке» Брежнева, Суслова и прочих небожителей. А воротясь в реал, с удовольствием стегал себя ехидцей, ядом брызгался. Куснул слона комарик!

Но ведь даже мелкое, гадостно зудящее насекомое способно занести опасный вирус — и свалить серого гиганта. А я трудолюбиво разрабатывал давние, полузабытые желания кремлевских старцев, их трепетно лелеемые, никому не высказанные мечты.

Михаил Андреевич с юных лет грезил о славе отнюдь не хранителя идей Маркса и Ленина. Он метил в мозговитые продолжатели, чьи труды, как ступени лестницы, выведут бедующее человечество к Миру Справедливости. Войны, хвори, будни… Год за годом мечта откладывалась «на потом», светясь, как проблесковый маячок: «Я здесь! Ты помнишь? Ты ждешь?» Дождалась…

А Леонид Ильич еще лет десять назад совсем иным был — донжуанистым, веселым, зубастым. На скрозь простреливаемом пятачке «Малой земли» он не грелся в блиндаже, а сорок раз подряд лазал в окопы, чтобы — поближе к бойцам. На Байконуре нырял в убийственное гептиловое облако, когда ракета рванула прямо на стартовом столе, раскидав обгорелые трупы космодромной команды. Спускался в урановую шахту, работал по восемнадцать часов — и хотел, всегда хотел, чтобы слова из гимна о «великом, могучем Советском Союзе» стали незыблемой реальностью, ощутимой каждым. Брежнев — не Суслов, на теорию он не согласен, ему практику подавай! И чтоб не первым числиться, а единственным. Вождем. Отцом народов. Великим кормчим.

Я встрепенулся. Кажется, Егорычев! В синем спортивном костюме, смахивая издали на Тиныча, Чрезвычайный и Полномочный в королевстве датском вышагивал, рукою водя по светло-зеленым иголкам молоденьких пиний. Остановился у озерка, поглядел на закормленных красных рыбин, и подался к вычурной беседке-ротонде, цеплявшейся за край обрыва.

Я вобрал легкими густой воздух, медленно выдохнул. Мой выход.

Скрываясь за зеленым глянцем магнолий, подобрался к «объекту». Нас с ним разделяла изящная деревянная решетка, густо заплетенная виноградом. Стоило мне замереть среди крученых лоз, и я пропадал из виду. Как в детской головоломке «Найди зайчика».

В последний момент меня посетило острое желание бросить все и уйти — сомнения в пользе аппаратных игрищ переросли максимум. Выждав минутку, пока не осядет всколыхнувшаяся в душе муть, я задавил позывы слабости. «Точка — и ша!», как говорит Дюха. И тут же, не давая малодушию опамятоваться, вступил в контакт:

— Добрый вечер, Николай Григорьевич, — в моем голосе звучали деланные гнусавость и сиплость.

Егорычев обернулся с видимым неудовольствием, приглядываясь, кто это там портит ему чудный вечерок.

— Здравствуйте… э-э… молодой человек, — церемонно ответил он. — Что за маскарад, позвольте спросить?

— Не обращайте внимания. Так надо, — зажурчал я. — Я не псих и не провокатор, просто…

— Послушайте! — возвысил голос посол, выпрямляясь.

— А если я скажу, что хочу помочь вам вернуться в ЦК КПСС?

Похоже, опальный Егорычев растерялся. Облизнул пересохшие губы.

— Н-не понимаю, — пробормотал он немного нервно.

— Вы стали неугодны после той речи на пленуме, помните? — развил я наступление. — За филиппики в адрес «непотопляемого» министра обороны и прочих «стратегов». Вы тогда устроили разнос Гречко за бездарное участие в арабо-израильской войне, за дорогую и неэффективную ПВО…

— Откуда вам это известно? — резко прервал меня экс-секретарь. — Доклад шел в закрытом порядке!

— Я слишком много знаю, — мои губы скривились в усмешке. Краем глаза поймав движение на тропинке ярусом ниже, занервничал — и заторопился: — У меня для вас компрометирующие материалы и на Гречко, и на Устинова, и на Гришина. Отпуск ваш заканчивается, не так ли? Когда в Москву?

— П-послезавтра…

— Отлично! Получите, — вытащив из-за пазухи пухлый пакет, я просунул его в щель под резной решеткой. — Там отмечено, кому и что можно доверить, какую конкретно часть «черного досье». То есть, вам даже интриговать особо не придется — заинтересованные лица сами начнут аппаратные подвижки и рокировки, задействуют связи, создадут нужное для вас общественное мнение. Вам останется главное — направлять ход событий. А начать корректировку следует уже на этой неделе. Строго-обязательно съездите в пятницу в Завидово, поговорите с Брежневым после охоты. Покажете генсеку все, что я вам передал, и прямо заявите: хочу, мол, вернуться к партийной работе в ЦК! Похоже, Леонид Ильич набирает себе новую команду — и не из слабачков-подлиз, сплошь из тяжеловесов. А этот пакет, — я придал голосу значительность, — может стать для вас пропуском в Политбюро. Гарантий не дам, но, если уж подвернулся шанс, грех им не воспользоваться!

Егорычев смотрел на меня, почти не мигая, серьезно и хмуро.

— Почему я должен вам верить? — сухо спросил он. Линзы очков блеснули закатным заревом. — И кто вы вообще?

— Лучше мной не интересоваться, — хмыкнул я невесело, — а то, боюсь, заинтересуются вами. Все сведения, предоставленные здесь, точны до последней запятой. Можете, конечно, проверить их по своим каналам, но будьте крайне осторожны. Ну-у… ладно, мне пора.

— А если я поинтересуюсь, кто за вами стоит? — тон опального секретаря приобрел легкую агрессию.

— А их много, — усмехнулся я. — Весь советский народ. Ну, почти весь, коли по правде. Да, вот еще что… Возможно, мне не стоит об этом говорить, но… Короче. Где-то через год, в конце февраля семьдесят седьмого, в гостинице «Россия» вспыхнет страшный пожар. Как бы цинично это не звучало, но для вас, Николай Григорьевич, беда станет прекрасной возможностью окончательно убрать Гришина, ведь именно по его настоянию «Русский Хилтон» сдали с недоделками. Постарайтесь спасти людей и… предупредите Андропова — весьма вероятен поджог, даже теракт.

— Да с чего вы… — выдавил ошарашенный Егорычев.

— Всё! Удачи! — Уловив движение на аллее, я отшагнул в заросли.

Непонятная суета напрягала, улавливаясь чуть ли не кожей — шастали пятнистые тени, прыгали лучи фонариков, невнятно долдонили рации. Облава?

Выбежав на «лечебную тропу», я чуть было не налетел на плотного верзилу в камуфляже. Он сжимал волосатой лапой изящную коробочку «Тюльпана», шипевшего помехами.

Неуклюжий с виду, верзила явил бесподобную прыть — упав на корточки, крутанулся, махнул ногой, «скашивая» меня. Я подпрыгнул, сгибая колени, но бить резвого стража не стал — отскочил, да и рванул на сверхскорости по дорожке, только камушки брызнули. Реакция у верзилы была неплоха, он уловил промельк размытой тени, и крикнул мне вдогонку:

— Сто-о-ой…

Слабевший голос охранника упадал в низкие частоты, до хтонического зыка, пока воздух, бивший мне в лицо, не «выключил звук».

«Странно, скорость упала!» — махнуло в голове удивлением. Раньше я вообще бы никого не услыхал…

Солнце село, в парке зажглись фонари, раздвигая сумрак, растаскивая темень по закоулкам. Неясная фигура метнулась наперехват, и я резко затормозил, чтобы не снести служивого. Присев, тот развел руки, но у меня не было желания испытать силу его объятий. Нырнув в прогал между нумидийских сосен, я запетлял, выскакивая на пустынную аллею.

Нет, мне не сюда. Увернувшись от прысков фонтана, ускорился и перемахнул парковую ограду, едва не закувыркавшись по склону, поросшему фисташкой.

Выдохнул я внизу, на обочине серой ленты асфальта. Стояла бесподобная тишина. Лишь изредка, отвечая порывам ветра и нагоняя тревогу, шуршала листва, а с моря докатывался шелковый шелест прибоя. На подрагивавших ногах я зашагал по дороге вниз, успокаивая бухавшее сердце. Воспользовавшись упадком сил, вновь стали заедать сомнения.

Стоило ли вообще рисковать со сливом, подвергать опасности и себя, и Егорычева? Пойдет ли он ва-банк? Там, в «прекрасном далеко» две тысячи восемнадцатого, мы с Леночкой сильно гордились, что верно выстроили психологические профили Николая Григорьевича, Геннадия Ивановича, Григория Васильевича… Вот только реальная жизнь не вмещается в прокрустово ложе нашего черно-белого понимания. Всяко быват…

Я встрепенулся, заслышав подвывание мотора, и сразу напрягся. Прыгать в кусты? Или обождать?

За поворотом качнулись лучи фар, высвечивая черные стволы, словно оглаживая деревья тусклым сиянием. На дорогу выкатился шустрый «ПАЗик». Светясь пустым салоном, автобус запылил, съезжая на обочину. Взвизгнули, приглашая войти, складные дверцы.

— Куда? — лапидарно вопросил водитель с роскошным чубом, выпущенным из-под фуражки таксиста.

— В Ялту, — ответствовал я не менее лаконично.

— Садись.

— Спасибо.

Лишь бухнувшись на мягкое сиденье, осознал, до чего же я вымотался. Набегался…

Подвывая мотором, «ПАЗик» вывернул на приморское шоссе. Впереди замерцала россыпь ялтинских огней, а слева, стыдливо прикрывая нечто промышленное или жилищно-коммунальное, распростерся циклопический плакат: «План — закон! Выполнение плана — долг! Перевыполнение — честь!»

Изображенный в два цвета рабочий утверждал сей советский мем взмахом богатырской длани. М-да… Если такой зарокочет: «I`ll be back!», задохлик Шварценеггер описается…

«Выходит, я свой план тоже перевыполнил, — подумалось лениво. — Пересекся с Егорычевым еще в этом году! Честь мне — и грамоту на стену. Но! А почему вообще надо дожидаться шанса? Почему бы не создать ту самую редкую возможность? — я беспокойно заерзал, чуя подступающий азарт. — Нет, в самом деле! Поездку в Ленинград ты запланировал на зимние каникулы. Молодец, «план — закон!» А если съездить туда на осенних? И не одному, а со всем классом? Посетить «колыбель революции», подняться на борт «Авроры», покричать «ура!» на параде… Алиби — стопроцентное!»

Идея настолько захватила меня, что тревоги мои обнулились, а страхи пожухли и облетели с души.

«Думай, голова, думай! — как дед говаривал…»


Четверг 9 октября 1975 года, полдень

Первомайск, улица Чкалова


— Здравствуйте! — заглянув в дверь школьного комитета комсомола, я обнаружил инструктора райкома ВЛКСМ, в гордом одиночестве заполнявшего «портянку» ведомости. — А где комсорг?

Сухопарый инструктор оторвался от бумаг. На его узком, будто бы изможденном лице проступил явный интерес.

— А нету! — весело ответил он. — Володя Лушин отучился и выбыл, а нового никак не выберут.

— Упущение, — сказал я рассеянно.

— Согласен! — инструктор развел длинными костистыми руками. — В ноябре проведем отчетно-перевыборное. Вот только кандидаты что-то в очередь не становятся…

Задумчиво кивая, я оглядел кабинет. Без перемен.

У стены с гипсовым барельефом Ленина пылились знамена из пафосного бархата с золотым шитьем. Безыдейно загораживая красный уголок, громоздилась древняя аппаратура школьного радио — с самодельным микшером и роскошными наушниками фирмы «Сони». Старые стенгазеты, небрежно свернутые в рулоны, завалили подоконники двух широченных окон; в простенке чах мещанский фикус, а прямо напротив двери воздвигся огромный письменный стол на мощных тумбах. К нему, как ножку буквы «Т», пристыковали пару легковесных, тонконогих столиков, накрытых общей зеленой скатеркой.

— Понятно всё с вами…

— Слу-ушай… — комсомольский чин взял подбородок в горсть и откинулся на спинку. — Гарин? Я не ошибся?

— Просто Миша, — скромно представился я.

— Слушай, просто Миша, — вкрадчиво заговорил мой визави, — а ты не испытываешь желания впрячься в воз повседневности? Ты же у нас круглый отличник и будущий ученый — вон, Центр НТТМ организовал, в журналах о тебе пишут… Может, примешь бразды?

Подумав для приличия, я тряхнул головой:

— А давайте!

«Ты же сам этого хотел!..» — промахнуло в мыслях.

Заулыбавшись, инструктор привстал и пожал мне руку, перегнувшись через стол и опрокидывая пластмассовый стакан с отточенными карандашами «Тактика».

— Поздравляю со вступлением в ответственную и хлопотную должность секретаря школьного комитета комсомола, — с чувством сказал он. — Желаю счастья в работе и успехов в личной жизни! Кстати, рекомендуюсь — Серафим Палыч. Просто Сима!

— Да как-то неудобно… — изобразил я стеснение.

«Просто Сима» хохотнул.

— Вот когда я женюсь, — заговорил он жизнерадостно и назидательно вперемешку, — обзаведусь дачей, вредными детьми и злобной тещей, встану на очередь за «Жигулями», а изрядное брюшко компенсирует обширную лысину, вот тогда и зови меня по имени-отчеству! А пока я бегаю на воле, не окольцованный и незарегистрированный. Понимэ?

— Понимэ.

— Ну, раз понимэ, — построжел Серафим, — тогда зайди — обязательно! — в райком комсомола, ко второму секретарю. Николай Ефимович любит общаться с комсоргами лично, а не по телефону.

— Ладно, зайду, — сказал я покладисто. — Только, боюсь, погонят меня из комсоргов…

— С чего бы это? — задрал брови Сима.

— Формализма не выношу, — вздохнул я, шаря глазами по серым от пыли занавескам. — Мне б живое дело… Как на ударной комсомольской!

Инструктор заулыбался с прежней светимостью.

— Сработаемся!


Воскресенье 12 октября 1975 года, день

Ленинград, Владимирская площадь


Бежевая «Хонда» еле тащилась за неспешным коробчатым троллейбусом, лениво шевелившим усами токоприемников.

«Остановка! Ну, наконец-то…»

Усатый бело-синий «ЗиУ», мигая желтым глазом, подался к тротуару, и «японка» покатилась ходче, однако стрелка спидометра дрожала у дозволенных шестидесяти.

«Не хватало мне еще встреч с гаишниками!» — нервно подумал Дэниел Лофтин. Облизнув губы, он по очереди вытер о джинсы потные ладони.

На крайний случай громко разговорится, нещадно коверкая русский язык: «Я есть вице-консул Соединенных Штатов!» Милиционер козырнет ему и погрозит пальцем — мол, не нарушай больше, мистер… Но доводить до лишней засветки не стоит, проще соблюсти правила.

Лофтин аккуратно вывернул на Владимирскую площадь. Условное место «Влад».

Оглядевшись, припарковал машину багажником к церкви. На тайном языке «рыцарей плаща и кинжала» это значило — схрон заложен в Москве. А вот, если бы «Хонда» встала не задом к тротуару, а передом — закладка в Ленинграде, в укромном местечке на Обводном канале.

Разведчик усмехнулся: он еще не устал от жизни, как старички из генконсульства, и все эти шпионские уловки занимают его по-прежнему, будто и не кончалось скаутское детство. Да и не так уж много оборотов вокруг Солнца намотала Земля, пока Дэниел Макартур Лофтин ползал, ковылял и бегал за юбками!

Ах, если бы только не эта выматывающая нервотрепка…

— Be Prepared![9] — прошептал вице-консул, взбадривая тряскую натуру.

Да и что такого опасного он совершает? Подумаешь, машину оставил на стоянке! Тоже мне, герой выискался… Вот закладки делать — это по-настоящему страшно. До дрожи, до икоты. За каждым углом, в любой тени мерещится группа задержания…

Благо, московские просторы — зона ответственности парней с «Чайковки», неразлучных Крокетта и Келли. Нынешний тайничок Винсент с Эдмундом заложили на «Аллее» — в Измайловском парке, на бережку Серебряно-Виноградного пруда. С виду — булыжник, а на самом деле — хитро сработанная посылка. Там и вопросник, и шифротаблицы, и таблетки для невидимых чернил… И тугая пачечка советских дензнаков. Куда ж без них?

Выйдя из машины, Дэниел почувствовал себя голым и уязвимым, словно моллюск без раковины.

«Терпи, шпион, резидентом станешь!»

Подхватив холщовую сумку, Лофтин запер консульское авто и дергано, как заводная кукла, зашагал к Кузнецкому рынку.

А голосистые пышечки-колхозницы уже узнают его, подумал Дэнни, отвлекаясь от напряга, и плотоядно ухмыльнулся. Заманивают напевно, выставляя «утрешнее» молочко и баночки с русским йогуртом. Называется varenets.

Сгоняя зажатость, вице-консул глянул на старенький «Ролекс» — изящное швейцарское изделие охватывало волосатую конечность. Четверть второго.

У агента «Немо» ровно полчаса, чтобы «снять» сигнал. Когда троллейбус выедет на площадь и завернет мимо станции метро «Владимирская», справа как раз откроется стоянка. Зри в корень, агент…


Тот же день, позже

Москва, улица Кировская


Аглауко напропалую ухлестывал за рыженькой из их группы, а вот Томаш изнывал от скуки и нетерпения. Шестой день они бродят с толпой туристов, старательно фотая достопримечательности да высматривая бородатых мужиков в ушанках, спаивающих «Столичной» медведей с балалайками.

— Сеньоры! — возопил вертлявый гид-переводчик с цепким взглядом. — Сейчас вы можете сами прогуляться по Москве, но не забудьте — вечером нас ждет Большой театр!

Мути мигом отвязался от своей зеленоглазки, щебетавшей всё бойчее, и пришатнулся к Платеку.

— Пора! — нервно выдохнул он.

В стильном блейзере, в мокасинах ручной работы и демократичных джинсах, Аглауко выглядел дельцом средней руки, а вечно насупленного Томаша можно было принять за мафиозо. Но только не в советской Москве. Здесь у нумерариев будто невидимые таблички болтались на груди — «Интурист».

Платек вздохнул, ощущая привычный страх — и разгоравшийся кураж. Близился волнующий момент инфильтрации — внедрения и погружения в чужую среду.

— Второй час уже! — задергался Мути. — «Сменщики» могут нас не дождаться.

— Да куда они денутся…

Оставив пугающую площадь Дзержинского за спиной, нумерарии поднялись по Кировской, незаметно проверяясь, и свернули к храму Святого Людовика Французского.

Две его невысокие колоколенки заботливо поддерживали приземистый тосканский портик. Перед собором никто не толокся, лишь высокий старик, упакованный в черное, медленно поднимался по ступеням, постукивая лакированной тростью.

Томаш пристроился за ним, и шагнул в храм, склоняя голову.

— Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа… — забубнил он.

Собор хранил торжественную тишину. Немногочисленные прихожане отбыли службу и разошлись, лишь в боковом нефе шаркал усохший, как мумия, министрат, да высиживал на скамье давешний старикан.

Платек неторопливо зажег свечу у иконы Богородицы, и уселся рядом с Мути. Прямо перед ним усердно прямил спину единоверец, поразительно схожий со знаменитым персонажем русских сказок — Кащеем Бессмертным.

Томаш неуверенно посмотрел на Аглауко, тот поймал его взгляд и пожал плечами. Вздохнув, поляк негромким речитативом завел молитву-пароль:

— Святый Господи, Отец мой всемогущий, Господи вечный, светоч правды, умоляю Тебя явить свою вечную милость и ниспослать мне истинное знание… — он смолк и облегченно выдохнул, расслышав дребезжащий голос «Кащея».

— …Да очистится и освятится душа моя! — с энтузиазмом подхватил дед. — Да помогут мне в свершениях моих непоколебимая вера, справедливое суждение и святое учение Церкви. Именем Иисуса Христа, нашего Спасителя. Да будет так.

Помолчав, «Кащей» тихо добавил:

— Давно ждем вас, уж и не чаяли свидеться.

— Нельзя было сразу, — неуклюже оправдался Томаш.

Старик слегка наклонил голову, соглашаясь, и проскрипел:

— Следуйте за мной.

Все трое чинно покинули центральный неф и вышли на солнце, моргая после церковного сумрака. Степенно шагая, добрели до Кировской, перешли улицу, плутая в переулках.

— Нам сюда, — «Кащей» поворотил хищный нос к рустированному фасаду. — Мы очень тщательно отбирали тех, кто сегодня заменит вас, а уже завтра вылетит в Италию под вашими именами. Главное, что оба — католики, верные и проверенные…

— Вылет послезавтра, — поправил старика Аглауко, допуская к губам ухмылочку, — и звать их будут иначе, чем нас.

— Не придирайся, — забрюзжал Платек.

— Да так еще лучше! — взбодрился «Кащей», открывая дверь. — Прошу.

Величественный подъезд встретил троицу гулкой тишиной — каждый шаг, каждый шорох достигал ушей, пугающе усиливаясь, словно кто подкрадывался со спины, выгадывая момент, чтобы напасть.

«Нервишки, однако… Шалят!», — усмехнулся Томаш.

— Сталинский ампир, — негромко сказал Мути. Видать, и его прижали акустические фокусы.

Старик позвонил в добротную дверь — два коротких звонка, два длинных, один короткий. Не сразу, но ему ответили.

— Кто там? — послышался слабый боязливый голос.

— Открывай, — каркнул «Кащей».

Защелкали запоры, и дверь приоткрылась.

— Заходите! «Хвоста» нет?

— Нет, — сухо обронил Томаш

Он вошел за стариком, встречая в прихожей коренастого человека с квадратным лицом. Бесцеремонно оглядев «сменщика», Платек кивнул — сходство есть, даже смуглинка заметна.

— Загорал?

— Все лето! — поспешно ответил перебежчик, и выдохнул: — Дождались, Господи!

— Потом, потом! — отмахнулся «Кащей» в тягостном нетерпении. — Переодевайтесь!

— А где мой?.. — закрутил головой Мути.

— Я здесь! — откликнулся второй «сменщик», выглядывая из совмещенного санузла.

— Похож, вроде… Начали!

Томаш сноровисто разделся до трусов, и натянул на себя приготовленную одежду, не броскую, но удобную. И никакой синтетики!

— Не спеша, гуляючи, как бы вернетесь в гостиницу «Интурист», — наставлял «сменщиков» Аглауко, застегивая простенькую фланелевую рубашку. — Вот карточки гостей. Предъявите их на рецепшене… э-э… дежурному администратору, и вам дадут ключи. На столе в номере — фотки «поляроидом», мы их не прятали. Все подписаны, будто на память. Я снял нашего экскурсовода, туристов из группы… В общем, не перепутаете, кто есть кто. Вечером сходите в Большой театр, завтра — экскурсия… не помню, куда, а во вторник вылетаете в Рим. И запомните: вы — туристы из Италии! Вам все интересно и ничего не страшно!

Перебежчики быстро закивали, словно наперегонки. В их глазах разгоралось пугливое счастье.

— Паспорта! — отрывисто скомандовал «Кащей», занимая кресло в углу. — Деньги! Военные билеты!

— Вот! Вот! — «сменщики» выложили на стол пачки десятирублевок и документы, подтянули две спортивные сумки с обычными наборами командированных — сменами белья, мыльно-рыльными, да холостяцкими пайками (каждому по паре вареных яиц, несколько булочек, грамм по триста копченой колбаски, по сырку и, как бонус, соль в спичечном коробке).

— Всё, как просили!

Платек небрежно кивнул, протягивая «своему» перебежчику итальянскую паспортину, куда вложил стопочку лир. «Сменщик» с благоговением принял сей пропуск в «свободный мир», полюбовался и бережно спрятал во внутреннем кармане пиджака.

— Привыкай, — бегло усмехнулся Томаш, раскрывая чуток потрепанную зеленокожую книжицу с черной надписью «СССР». — Расмус Сауга. Латыш?

— Вообще-то, эстонец, — занервничал его «сменщик», — но родился в Риге.

— Оч-чень хорошо, — спародировал поляк прибалтийский выговор, — эт-то скроет акцент.

— Совершенно верно, — подал голос «Кащей»

— Вах! — экспрессивно воскликнул Аглауко, и протянул руку, дурачась: — Григорий Сакаашвили!

Выходка Мути немного разрядила копившееся напряжение. Томаш то хмурился по привычке, то улыбался, неуверенно и криво. Оглядев уродливую мебель, плотно задернутые шторы, свисавшую с лампочки липкую ленту, рябую от мушиных трупиков, он выдохнул:

— Расходимся, сеньоры!


Вечер того же дня

Первомайск, улица Мичурина


Игорь Синицын понемногу начинал гордиться своими успехами на поприще госбезопасности. Нет, он по-прежнему скромно стоял в сторонке, оказывая почтение истинным мэтрам, но неуверенность спадала, а страх напортачить слабел. Почти год работы в составе спецгруппы, сколоченной из крепких оперативников, кому угодно даст навык. А это приятно — понимать сказанное операми, и знать, как именно действовать.

В принципе, старшим уполномоченным он стал не потому лишь, что заслужил доверие Андропова — еще со времен работы в ЦК, были и профессиональные показания. Как-никак, «ходил в разведку», хоть и под прикрытием журналиста АПН. Но поиски объекта «Миха» (он же «Хилер», он же «Ностромо») — это высший пилотаж оперативной работы.

Благодушествуя, Синицын выбрался в общий зал, где оперативники затеяли чайную церемонию. Коля Славин колдовал с заваркой, напуская дразнящего аромату, Наташа Верченко нарезала хрупкими желтыми пластиками солидный ломоть «Пошехонского», духовистыми колечками насекала «Краковскую», а Лукич добрел на глазах, подливая себе коньячку из крошечной фляжечки.

— Плеснуть? — расплылся пожилой, но все еще крепкий аналитик, завидев начальство.

— Спасибо, я лучше закушу! — Игорь сноровисто достал из холодильника масло, а из эмалированной хлебницы — начатый батон.

— Ой! — глаза Наташи испуганно округлились. — А я из вашей чашки пила, из синей… Сейчас помою!

— После вас, Наташенька, хоть отраву хлебай, — бархатно задвинул Синицын. Перехватив неласковый взгляд Славина, быстро скорректировал позицию: — Да ладно, я белую возьму!

Круглобокий «Саратов» закрывался лишь от сильного тычка, и лязг захлопнутой дверцы пустил единственное эхо, мешавшее улечься тишине. Рации на столе — и большая армейская, и маленькие милицейские не шипели даже, пуговично блестя потухшими индикаторами. Помалкивал и целый набор телефонов, сгрудившихся на отдельном столе. Этюд «Спецгруппа на отдыхе».

В этот самый момент, когда дневные тревоги улеглись, ночные еще не закопошились, а технический перерыв плавно перетекал в дружеский ужин, глухо взвизгнула входная дверь, и на пороге возник сам Иванов. Генерал-лейтенант даже в штатском был орел. До такой степени, что Синицыну сразу захотелось расправить плечи и втянуть живот.

— Здравия желаю! — благодушно сказал Борис Семенович. — Чаевничаете?

— Присоединяйтесь, товарищ генерал-лейтенант! — сделал Лукич широкий жест.

— А вот не откажусь, — Иванов пододвинул стул, и уселся. — Уф-ф! В Москве не позавтракал, в аэропорту не пообедал… Ух, ты! Колбаска! — плотоядно потерев руки, генерал-лейтенант соорудил себе многоэтажный бутерброд. — Что, тают наши ряды? Я гляжу, вас всего четверо осталось.

— Должен еще полковник подойти, — прогудел Славин, — звонил с полчаса назад.

— А, ну, Фашилий… м-м… Федорыч в курше, — успокоился генерал-лейтенант, изрядно откусив от «маслохлебца» да швыркнув чаем.

На веранде затопал сапогами чуть ли не взвод, и Синицын насторожился.

— Кто это там?

— Подкрепление! — лицо Бориса Семеновича раздирала довольная ухмылка.

В общий зал шагнули трое парней, похожих, как горошины в стручке — ладные, крепкие, с экономными и точными движениями.

— Знакомьтесь, «Царевичи» из группы «А»[10]! — сделал широкий жест генерал-лейтенант. — Все — Иваны. Иван Первый, Иван Второй, Иван Третий.

— «Царь, — брякнул Славин, — очень приятно!»

Иваны дружно улыбнулись, а в дверь протиснулись еще двое новичков — смуглых и тепло одетых.

— У-у, мы думали, Марина с вами! — белозубо улыбнулся бритоголовый парниша в тюбетейке и меховом комбезе, тут же похваставшись: — Мы с Умаром служили под ее чутким командованием! Я — Рустам Рахимов. А это…

— Умар Юсупов, — перехватил инициативу его товарищ. — Салям!

— Салям! — радостно пискнула Наташа. — Как нас сразу много стало!

И новички, и старички захохотали, неразличимо стирая черту между «мы» и «они». Да и к чему делить, раз уж все — наши?

— За стол, за стол давайте! — захлопотала Верченко. — Голодные, небось? Еще и замерзли!

Гости и хозяева смешались, тасуясь в одну команду и сообща уничтожая припасы.

— Как там Миха, не попадался? — добродушно забурчал Иванов, отдуваясь после второй кружки.

— Увы нам! — развел руками Синицын. — Локализовали только, отсекли окраины…

— Борис Семенович! — прозвенела Верченко. — Такое впечатление, что по Михе наверху совсем затормозили!

— Ну, не знаю, совсем или не совсем… Юрий Владимирович велел свести наблюдение к минимуму, и думать. Старые методы, говорит, не годятся. Свежие идеи есть? Никак нет, говорю, — Иванов затяжно вздохнул. — Ладно, ждем приказа отпустить тормоза, а пока… Спасибо за колбаску и… вот вам пища для ума. Глеб Лукич, просветите народ.

Аналитик торопливо закивал.

— Эксперты, допущенные к текстам и аудиозаписям Михи, провели мозговой штурм, — он суетливо потер руки. — И пришли к выводу, что объект наших поисков можно отнести скорее к пожилым, чем к юным. У Михи наблюдаются стойкие обороты, не присущие молодежной среде. Сама манера говорить свойственна взрослому мужчине, имеющему высшее образование, большой опыт работы, возможно, научной деятельности, ну и соответствующие навыки.

— Да-а… — протянул Синицын. — В такой психологический профиль школьник… да даже студент старших курсов не вписывается.

— А вы вспомните… — подала голос Наташа. — Ведь Марина первой догадалась, что на самом первом Михином фото вовсе не лицо, а личина! А если под маской юнца скрывается пенсионер?

— Длинные черные волосы — парик, горбинка на носу — искусственная… — медленно покивал Лукич. — Именно этот облик принял Максим — успехов ему на нелегальном поприще! Но как по-настоящему выглядит Миха? Мы понятия не имеем! Да, у нас есть еще несколько снимков скверного качества. На одном из них «Ностромо» в очках, а еще в кадр попали его губы. А толку? Губы можно и сжать, и скривить, и трубочкой вытянуть. Уши — вот неизменная черта! Но Миха всегда их прикрывал, в том числе, и в образе девушки…

— У него стройные ноги, — вклинилась Верченко, краснея, — только лодыжки толстоваты…

— Такие изящные и тонкие щиколотки, как у тебя, — ухмыльнулся капитан Славин, — мужикам не полагаются.

Все, сгрудившиеся за столом, оживленно задвигались, кроме разрумянившейся девушки, и тени на стенах зашатались.

— Короче говоря, — подвел черту Иванов, — все наши фотороботы годятся только на растопку.

— Да, — заворчал Лукич по-дедовски. — Ходили туда, не знаю, куда, искали того, не знаю, кого…

— Я бы пошерстил тутошний секретный «ящик», — медленно проговорил Борис Семенович. — И среди вузовских преподов…

— На предприятиях пошукать, — подхватил Синицын, — среди ведущих специалистов. Да, и очень вероятно, что Миха — военный. А в районе ракетчиков, как на Байконуре!

— А действительно! — воспрял генерал-лейтенант. — Мы как-то обходили армейцев стороной. Займемся, Игорь Елисеич?

— Займемся, Борис Семеныч, — степенно наклонил голову старший уполномоченный.

Глава 3.

Понедельник 13 октября 1975 года, день

Первомайск, площадь Ленина


Темно-серая окраска Дома Советов отдавала в синеву, как шаровой колер боевых кораблей. Да и крутая лестница у подъезда райкома отдаленно напоминала парадный трап. Обойдя парочку «волжанок» статусной вороной масти, толокшихся у тротуара, я поднялся на борт «крейсера», державшего курс к коммунизму.

— А где мне найти Николая Ефимовича?

Весьма целеустремленная женщина с кипой бумаг, тяжело ступавшая в ужасных туфлях на платформе, даже головы не повернула.

— Третья дверь налево, — бросила она, печатая шаг и поневоле рождая ассоциации с непарнокопытными.

«Не стоит благодарности», — решил я и постучался в указанную дверь.

— Можно?

В довольно тесном кабинете, но с высоким потолком, обнаружился антикварный стол, сколоченный годах в тридцатых. Мебельный раритет был заставлен телефонами и завален папками, а за ними прятался глыбоподобный мужчина с глазами цвета увядших незабудок.

— Николай Ефимович?

— Угадали, юноша, — улыбнулся второй секретарь, выпрямляясь. — Он же Ефимыч, он же товарищ Виштальский… Но остановимся лучше на первом варианте. А вы, конечно, Михаил Гарин?

— Он же Михаил Петрович, — подхватил я, кое-как справляясь с неловкостью, — он же Миша.

Виштальский весело рассмеялся.

— Присаживайтесь, Миша, — Николай Ефимович решительно отодвинул папки, набитые бумагами. — Сима звонил мне, да я и раньше, конечно, слыхал о юном конструкторе микроЭВМ. Товарищ Данилин из обкома долго и обстоятельно вас расхваливал, а звонок Серафима лишь освежил мою память.

Я угловато, будто играя подростка, занял кресло для посетителей, и осмотрелся украдкой — обстановка кабинета многое может рассказать о своем хозяине.

М-да. С первого взгляда «раскрыть образ» у меня не вышло. Вдоль стен выстроились невысокие книжные шкафы, чьи полки гнулись от тяжких томов. Потрепанные Гегель и Плутарх со множеством закладок, истертая подшивка «Науки и религии», словарь Даля, сборник «Математическая смекалка», невзрачные брошюрки с клеймом «Для служебного пользования»…

Полное собрание сочинений основоположника покоилось с миром на отдельной этажерке. И как тут угадать пристрастия?

Широкий подоконник окна, выходившего в сквер Победы, оккупировал развесистый куст с революционным названием «декабрист», зеленой копной выхлестывавший из дубового бочонка. А стены над книжными полками окончательно запутывали кое-как наклеенными плакатами. Ближе к двери — самое узнаваемое фото Че Гевары в беретке, черное на красном — вдохновенный команданте со взглядом идеалиста. Ему бы к хиппи примкнуть, «травкой» баловаться, а не герильей…

Рядом косо висит черно-белый портрет большелобого Ильича, а дальше разметалась настоящая дацзыбао с небрежно намалеванными иероглифами. Винегрет!

— Тот плакат я с Кубы привез, — сказал Николай Ефимович, сладко ностальжируя. — «Серемос комо Че!» — девиз тамошних пионеров.

— «Будем, как Че!» — перевел я каким-то деревянным тоном.

Виштальский кивнул и облокотился на стол.

— Ну, меня вы, конечно, вычислили, — заговорил он со скользящей улыбкой. — Теперь моя очередь. Знаете, Миша, до вас тут многие комсорги сиживали. Бубнили про общественно-полезную деятельность, конечно, об историческом значении XXIV съезда задвигали… А как вы, Миша, оцениваете деятельность нашей партии?

Я не улыбнулся в ответ — размышлял над скрытыми смыслами вопроса. Проверка на разумность? Или на лояльность? И как мне реагировать? Стать в строй и с юным задором в очах скандировать: «Партия сказала: «Надо!», комсомол ответил: «Есть!»? Так это проще всего. Заучишь мантры, разрежешь тетрадку пополам, чтобы оформить дурацкий «Ленинский зачет», поскучаешь на собраниях годиков десять, отучишься в партшколе… И выйдет из тебя еще один серийный функционер. Функция.

— На «троечку», — вздохнул я, внутренне ёжась. — С минусом.

— О как! — крякнул второй секретарь. Его голубые глазки заискрились любопытством. — А что ж так-то?

— Однажды мне попалась на глаза памятка для поступающих в Московский институт иностранных языков, — неторопливо заговорил я, гадая, кто кого проверяет. — Там было четко указано, что в Инъяз принимают мужчин, проживающих в Москве — и получивших рекомендации от ЦК ВЛКСМ. Не ошибусь, если скажу, что такой же «фильтр» установлен и на входе в МГИМО. Вопрос: у парня из глубинки, мечтающего стать переводчиком-референтом или дипломатом, есть хоть малейший шанс на поступление? Ответ отрицательный.

— Да-а… — протянул Виштальский задумчиво, и стал крутить ручку в толстых пальцах. — Вы, конечно, не перечислили все основания для «неуда», но мне понятно, что осталось «за кадром»…

Я покачал головой.

— Не подумайте лишнего, Николай Ефимович. «Нерушимый блок коммунистов и беспартийных» — это наше всё, просто партии нужна ха-арошая чистка!

— Ну-у, кой-какие перемены грядут, однако… — беспокойно задвигался Виштальский. — Между нами, я склонен согласиться с вашей оценкой, Миша — социальные лифты у нас работают из рук вон, а чинить их никто даже не собирается. М-да… — он с облегчением направил разговор в иное русло: — А чем вы займетесь, как секретарь школьного комитета комсомола?

— Начну с нахальной просьбы, — заерзал уже я. — Хочу сделать подарок своему десятому «а»… — взяв паузу, тут же ляпнул: — За счет райкома! — и зажурчал: — А класс у нас очень дружный, настоящий, такой, ученический коллектив. Вон, на той неделе маршировали на перемене и скандировали: «Ди-на-мо! Ди-на-мо!»[11]

— Да-а… — сожмурился Виштальский. — Побили наши немцев, конечно! А как им Блохин зарядил… М-м… — он восхищенно покачал головой. — Весь стадион стонал от восторга!

— У меня к футболу не так, чтобы очень, — смутно выразился я, — но топал со всеми в одном строю. Еще и махал чем-то бело-синим…

«Болтаю много! — подумал недовольно. — Чего ты так волнуешься? Спокойней! Ты же не выпрашивать пришел у торгаша-бызнэсмэна, а у своего просить».

— В общем, народ в классе дюже активный, — продолжил я, упорно скатываясь в многоглаголание. — И спортом занимается, и учится на «четыре» да «пять»… Есть, правда, у нас один отстающий — Юра Сосницкий, но ничего, подтянем. На днях.

— Дальше, — мягко сказал второй секретарь, возвращая меня в колею. — Дюже интересно, какой же подарочек ждет ребятня из десятого «а»?

— Поездку в Ленинград на октябрьских! — выпалил я. — Пусть «живьем» увидят Зимний, поднимутся на борт «Авроры», посмотрят парад. Понимаете? Еда — это на день, одежда — на сезон, а впечатления — навсегда! Проблема в том, что далеко не все родители могут оплатить такую экскурсию…

— Понимаю… — затянул Николай Ефимович, легонько похлопывая по столу в ритме самбы. — Конечно, я подумаю над… э-э… подарком. Дальше.

— А дальше — наш Центр НТТМ «Искра», — угомонив нервы, я стал мерно излагать. — Сейчас в Центре шестнадцать человек — из нашей школы, из одиннадцатой, плюс пара студентов-заочников. И нам тесно! Гараж и крошечная мастерская — не развернуться. Зато планов — вагон и маленькая тележка! Например, привлечь девушек. Пока у нас только Рита Сулима занимается, из нашего класса… кстати, чемпионка района по гимнастике. Она разработала сумку на колесиках, уже оформлен патент. Европейцы, говорят, засуетились. А девчонок я планирую занять кройкой и шитьем. Но не передничков, как на уроках труда. Пусть шьют настоящие джинсы, чтобы все, как полагается.

— Ух, ты! — хмыкнул Виштальский.

— А что? — задиристо спросил я. — Джинсы — всего лишь синие штаны, изначально рабочие! Их шили для пастухов, шахтеров, моряков, докеров…

— Нет-нет, я не спорю, конечно, — поднял руки Николай Ефимович, — это и смело, и… занятно.

— Ну, вот, — подуспокоился я. — Мальчишки у нас, в основном, в машинах копаются. «Ижа» мы сделали, сейчас доводим до ума битую «Волгу» — оч-чень интересно получается. Но этого мало! Вот, хочу завести первую в СССР электронную почту. А где? В гараже?! Да там даже швейную машинку не знаешь, куда приткнуть!

— Я понял так, что пора мне готовить еще один подарочек, — холмики щек второго секретаря поднялись, смешливо ужимая морщинки в уголках глаз. — Нежилые помещения под ваш Центр. М-м?

— Зато мы сразу развернемся! — воодушевился я. — Станем городским или даже районным центром НТТМ! Пригласим рукастых и головастых старшеклассников, студентов, молодых рабочих. А цель у нас очень даже комсомольская: добиваться, чтобы всё, отмеченное штампиком «Сделано в СССР», было лучшим в мире!

— Достойная цель, конечно, — серьезно сказал Виштальский. — Что называется, патриотизм на практике. В живом деле… — он задумался. — Вот что, Миша… Сможете завтра подойти… Тут недалеко, на Карла Либкнехта. Покажу вам один объект. Часам к трем? М-м?

— Буду как штык! — пообещал я.


Вечер того же дня

Первомайск, улица Дзержинского


— Никого не будет в доме… кроме сумерек, — незамысловатая мелодия сама просилась на язык. — Один… зи-имний день в сквозно-ом проеме… — рука неловко отмахнула шторы. — …не задернутых гардин. Не-е задернутых гардин…

Зайдя на кухню, я глубокомысленно воззрился на холодильник, и понял, что просто отлыниваю от работы. Скомандовав себе «Кругом!», вернулся в свою «берлогу». Грозился электронную почту забабахать? Давай, мечи идеи.

Стул негодующе скрипнул под седалищем. Так, теперь пришла очередь микроЭВМ испытывать силу моего отупелого взора…

И тут мою центральную нервную прошил импульс озарения.

«Ёшкин кот и другие сказочные персонажи! Ты забыл о модеме, дебилоид недолеченный! COM-порт есть? Есть. По нему можно и нуль-модемом связать два компа… в смысле, две микроЭВМ. А на большие расстояния… Вот же ж, не сообразил, дубина! Ла-адно…»

— Орешек знаний тверд, но мы не привыкли отступать! — твержу я речевку из киножурнала «Хочу все знать!», напрягая извилины. — Нам расколоть его поможет… «Зухель»[12]!

«А главное, что? — мысли побежали строем и даже параллельно. — Главное, факс-модем идеально подходит для наших сильно зашумленных телефонных линий. Они ж все, считай, релейные. Хм… Кажись, пора вводить в бой тяжелую артиллерию. Нанесем удар по империализму из-за угла, пусть теперь всё покупают у нас!»

Вскочив, я намотал пару кругов по залу, раскладывая мысли по полочкам и сусекам. Да нет, должно сработать… Даже в суровых условиях «застоя».

Притопывая от нетерпения, набираю номер межгорода. Ага, гудок пошел…

— Слушаю! — лязгнула трубка по-военному.

— Револий Михайлович, здравствуйте, это Миша.

— О, Миша! Рад, рад! М-м… Что-то случилось? — на том конце провода голос теплеет — и сразу включается в режим «старшего брата».

— Еще не случилось… — прифыркнул я, чуть не разразившись глупым хихиканьем. — Но надо к этому стремиться. Есть идея, Револий Михайлович, а посоветоваться мне и не с кем… — Я откровенно подлизываюсь, но, если уж быть до конца честным, только Суслов-младший может мне помочь. И, что всего важней, он и сам этого хочет.

— Мне тут пришло в голову, как передавать информацию для ЭВМ на большие расстояния, прямо по телефонным проводам. Для любой ЭВМ, лишь бы у нее был COM-порт… — Я сжато формулирую, как сконнектить два модема. — А если присобачим разветвитель СОМ-портов, то легко собирается модемный пул — на шестнадцать линий ставим столько же модемов, и подключаем к одному компу… э-э… микроЭВМ. И теперь шестнадцать абонентов одновременно передают данные в центр или получают инфу! — Тут я запинаюсь — в голове, будто по наитию, вспыхивает, переливаясь гранями, блестящее воспоминание о будущем. Простенькая плата MOXA на четыре, восемь, шестнадцать портов!

«Ага, запузырились синапсы, загудели, заиграли аксончики! Думай, голова, думай…»

Я концентрируюсь, и продолжаю журчать в ухо директору ЦНИИРЭС:

— Стоит обмозговать идею многоканального модема на одну линию… Ну, это задачка на завтра, а вот порешать с радиомодемом для военных и КГБ можно уже сегодня. Звонок, передача пакета шифрованных данных — и всё! За десять-двадцать секунд фиг запеленгуешь!

Револий Михайлович возбужденно сопит в трубку, а я уже кручу в уме схему сетевой карты на коаксиале. А пуркуа бы и нет? Для соединения можно использовать простейшее «кольцо», и никаких железяк не надо! Есть, правда, ограничения по длине линии из-за затухания сигнала, но для начала это не критично.

«Вот это пруха! — думаю весело. — Драйв драйвовый!»

Замела мыслей круговерть, идеи косяками валят…

«Сетевые протоколы — ладно, справлюсь как-нибудь, а вот MAC-адреса… М-да… Тут паяльником не обойдешься, нужен крупный математик».

Я сразу подумал о Канторовиче. Колмогоров — голова, но Леонид Витальевич набирает вес в верхах… И вообще, это единственный теоретик мирового класса, ставший великим практиком.

«Садишься в такси, — хмыкаю мысленно, — и сразу капает двадцать копеек. Это — от Канторовича…»

Ага, в трубке зародилась жизнь.

— Миша, если всё так, как ты говоришь… — голос Суслова-сына срывается, но сразу крепнет: — У-ух! Это же… Я же… Так, ладно, работаем. С меня — стопроцентная поддержка! Как только изделие будет готово, звони! Да, и подготовь список деталей. Обеспечение за мной, это же… Всё, жду!

Мы кладём трубки телефонов, и меня снова озаряет, будто током бьет: а ведь я смогу связываться с Мариной по защищенному каналу…

«Ага, связываться, когда ее нет дома! Так, стоп. Почтовый сервер… — мысли мечутся в запале. — Нет, не сейчас! Чуть позже. Сначала разберемся с доставкой, с локалкой… Как раз и подойдет очередь писать проги для почтового сервера. Хотя ещё не ясно, на чем его разворачивать… На БЭСМ-6? А вот потом… Потом можно садиться поудобнее, и вволю размышлять о доменах и интернетах. Здорово… СССР — родина «Всемирной сети»! А это уже не только престиж, это деньги — и деньги очень даже серьезные. Только бы не упустить момент! Так, хорошо, о стране я подумал, а о себе? Ну-у, есть в запасе пара мыслей…»


Вторник 14 октября 1975 года, день

Первомайск, улица Карла Либкнехта


Дом был огромен и запущен — кирпичный куб за мощной оградой. Двор зарос травой по пояс, выбитые окна заколочены досками. Пара обитых железом ворот на первом этаже прятали гараж и мастерскую, а каменная лестница с вычурными кованными перильцами уводила на высокое крыльцо, где угрюмо чернела стальная дверь, пупырчатая от заклепок — из пушки не пробьешь.

— Ну, как вам? — Николай Ефимович потер руки с видом ловкача-маклера, готового надурить легковерного квартиранта.

— Впечатляет… — затянул я. — Прямо, Дворец пионеров!

— Лет двадцать назад здесь прописалась Заготконтора межрайбазы Райпотребсоюза, — выдал второй секретарь, как скороговорку. — Уф-ф! Запомнил же… Потом они куда-то переехали, а здание пустует. Батареи перемерзли, конечно…

— Починим, — решительно заявил я.

— Местное хулиганье малолетнее повыбило стекла…

— Застеклим.

Виштальский хмыкнул и поднялся на крыльцо. Вынув из кармана здоровенный ключ, отпер дверь, но та не спешила отворяться.

— Зар-жа… вела! — пропыхтел второй секретарь, рывками открывая тяжелую облупленную створку. Та поддавалась неохотно, жалобно взвизгивая и скрежеща. Чешуйки облезшей краски сеялись шелухой.

— Смажем, — обронил я. Покачав шаткие перила, добавил: — Приварим.

Мне очень хотелось, чтобы наш Центр справил новоселье в этом «отдельно стоящем здании», вот и старался быть убедительным.

— Прошу! — выдохнул Николай Ефимович, пропуская меня в широкую щель.

Войдя боком, я осмотрелся. Темный коридор сходился к забитому окну, цедившему свет на щелястый пол.

— Осторожно! — закряхтел Виштальский, тискаясь в узком проходе. — Доски кое-где прогнили.

— Заменим, — кивнул я, не замечая однообразия своих ответов.

В бывшей Заготконторе пованивало застарелой прелью, но сквозняк помаленьку-потихоньку вытягивал затхлость и унылый запах пыльных бумаг. Отовсюду шли тихие стуки и скрипы, шелесты и щелчки — дом словно оживал, сбрасывая многолетнее оцепенение и радуясь людям, заполнивших его бессмысленные пустые пространства.

Внутренние двери почти не пострадали, пропуская нас в обширные комнаты. Повсюду валялась брошенная или сломанная мебель — стулья, раскуроченные шкафчики и тумбочки, поведенные от сырости стеллажи. Выцветшие плакаты и графики до сих пор висели на стенах, а полов не видно под россыпями перфокарт, бланков, путевых листов и накладных.

— А намусорили… — ворчал второй секретарь, ступая осторожно, носком ботинка брезгливо разгребая бумаги, устлавшие скрипучий паркет «в елочку». — Свинтусы…

— Уберем.

— Гляньте-ка, Миша — кактус оставили. Засох, конечно…

Я чуть не брякнул: «Польем!», но вовремя прикусил язык.

— Вы где? — гулко донеслось из коридора.

— Это Арсений Ромуальдович! — оповестил я Виштальского, и громко крикнул: — Здесь мы! Вторая дверь!

Бодрый топот — и Вайткус возник на пороге. Был он в замысловатом кожаном полупальто с многочисленными «молниями» и в шапочке, которую позже назовут «чеченкой».

— Как моя внучка говорит: «Нарисовался — фиг сотрешь!» — расплылся в гагаринской улыбке директор Центра НТТМ «Искра». - Ефимыч, здорово!

Виштальский крепко пожал мозолистую руку.

— Ты чего не заглядываешь? Зазнался, поди?

— Всё в трудах, аки пчела! — хохотнул Ромуальдыч. — Я гаражи гляну?

— Давай, а мы тут, поверху…

Глядя вслед удалявшемуся Вайткусу, второй секретарь доверительно сказал:

— Если честно, Миша, то я пекусь не только о научно-техническом творчестве молодежи. У меня много друзей и в Киеве-батюшке, и в Москве-матушке, поэтому я в курсе свежих веяний. То, что вы продвигаете, Миша, совпадает с новым курсом партии — да, неустоявшимся, колеблющимся, но я чую перспективу! Помогая вам, я помогаю себе.

— Николай Ефимович, — отозвался я понятливо, — из вас выйдет отличный первый секретарь райкома КПСС. Нам такие люди нужны!

Виштальский рассмеялся, шутливо погрозив мне пальцем, и направился обратно в коридор, где слышна была неясная возня. Из закутка, куда спускались дырчатые ступеньки с чердака, выбрался Ромуальдыч, отряхивая свою кожанку.

— Кровля нигде не течет, — доложил он с живостью, — только хлама — горы.

Николай Ефимович пару раз озадаченно моргнул:

— Так ты ж вроде вниз спускался!

— Ефимыч, там все просто замечательно-о! — напел Вайткус. — В мастерской даже кран-балка есть, только тельфер — йок. Будем станки искать списанные, подшаманим — и в строй!

Второй секретарь отмел ладонью растрепавшийся пробор.

— Вы вот что… — он смолк, соображая. — Где-то после октябрьских соберитесь в Одессу. Там, на Пересыпи, будут сносить мехмастерские. Станочный парк старый, конечно, но у вас руки откуда надо растут…

— Справимся, — выдал я.

— Там и тельфер найдете, и кучу инструмента… Я позвоню, кому надо, бумаги оформлю, а вы… М-м… Грузовик сыщете?

— Школьный «газон» займем, — бодро отозвался Ромуальдыч.

— Какая-то мысль вертится в голове… — лоб Николая Ефимовича нахмурился, образуя на переносице складочку. — А! Вам надо обязательно потолковать с особистами… э-э… с чекистами. У вас же наверняка какие-то документы хранятся по всяким разработкам — протоколы опытов, журналы наблюдений? А то, знаете… — он посерьезнел. — Можно сколько угодно не верить в шпионов, но научно-техническую разведку никто пока не отменял!

— Потолкуем, — твердо сказал я, чуя неприятную зябкость.

— Да-а… Работенки вам подвалило, конечно, — завертел Виштальский головой, бросая взгляд то на застекленные двери с пыльной табличкой «Актовый зал», то на перекошенный стенд «Профсоюзная жизнь». — Зато будет, где толкать прогресс!

— И кому, — поддакнул Вайткус.

— Прорвемся! — заключил я со всей беззаботностью юности.


Тот же день,

Восточный Берлин, Рушештрассе


Маркус Вольф ослабил галстук и приблизился к окну. Что-то не работается сегодня. С самого утра никак не наберет темп.

«Обленился ты, Миша Волк!»[13], — качнул головой Вольф.

Опершись о подоконник, он глянул вниз. Машины-букашки ползли по Рушештрассе до угла, суетливо перестраиваясь, мигая подфарниками, накаляя красные «стопы» — и шустро разбегались по широкой Франкфуртер-аллее.

«Модель нашей жизни, — философически подумал Миша-Маркус. — Один рискует и вырывается вперед, мешая ближним, а другой осторожничает, вечно уступает — и последним добирается до цели. Но кто из них счастливей?..»

Требовательно замигал селектор, призывая хозяина кабинета.

— Да.

— Геноссе Вольф, — прошелестел секретарь, — к вам Райнер Кёнен.

— Просите.

Щелкнул замок, тихонько скрипнула тяжелая дверь из полированного дерева, и порог переступил один из замов Вольфа — в Главном управлении «А»[14] Кёнен отвечал за политическую разведку в ФРГ и Западном Берлине.

Рядом с огромным начальником Райнер выглядел хрупким и тщедушным подростком, но его быстрому уму мог позавидовать любой крупный ученый.

— Шеф, интересные новости, — с ходу начал Кёнен, уткнувшись в открытую папку. — Ага…

Вольф улыбнулся — Райнер в своем репертуаре. Ни «здрасте», ни «до свиданья» — сразу к делу, не теряя ни секунды. И то правда, ведь время — не деньги, это сама жизнь. А что может быть дороже грешного бытия?

— Слушаю, — Маркус позволил себе вольность — присел на краешек письменного стола, но зам даже этого не заметил

— Помните, в прошлом году была утечка из Моссада? — быстро заговорил Кёнен, не в такт языку сонно моргая. — Кто-то в израильском МИДе нашептал директору ЦРУ о молодом человеке из Советского Союза, обладающем невероятными способностями. Ага…

— Постой… — поднял палец шеф ГУР. — Миха? «Хилер»?

— Так точно! — Райнер резко кивнул, словно бодая воздух. — Михе-де и ядерные секреты Тель-Авива ведомы, и будущее он предсказывает с такой погрешностью, что… В общем, ею можно спокойно пренебречь. Ага… Вы тогда еще сказали, что неважной информации не существует. И вот, пожалуйста! Донесение нашего человека с Кляйналлее[15]. Он сообщает, что Миха якобы согласился сотрудничать с американцами, и те его тайно вывезли в Штаты. Ага…

— Интересно… — затянул Маркус, просчитывая варианты. — С Карлсхорстом[16] связывались?

— Так точно! Геноссе Лазарефф был краток: «Не комментируется!» Ага…

— Понятно… — Вольф слез со стола и упруго заходил по кабинету, сдерживая горячку мыслей. — Это все?

— Нет-нет! Дальше самое интересное. Вот у меня еще одно донесение — от Ойгена Браммерца…

— О! — оживился Маркус. — «Великолепный монах»[17]! А вы еще не верили, что от бенедиктинца выйдет толк, Райнер!

— Каюсь, — ухмыльнулся Кёнен.

— Так что Браммерц?

Зам сунул нос в папку.

— Зафиксированы тайные переговоры польского кардинала Кароля Войтылы с генеральным председателем «Опус Деи» Альваро дель Портильо. Ага… Что именно обсуждалось, неизвестно, но в итоге дель Портильо направил в Советский Союз двух «солдат Господа» — нумерариев Томаша Платека и Аглауко Мути. Они уже засылались в СССР раньше — в Белоруссию, на Западную Украину… Ага… У этой парочки приказ: убить Миху!

— Ага… — тихонько выговорил Вольф, будто передразнивая Райнера. — Следовательно, КГБ либо упустило «Хилера», и ЦРУ удалась его эксфильтрация за океан, либо Москва ведет свою игру на чужом поле… Хм. Вот что, Райнер. Новое задание для «Великолепного монаха». Пускай вплотную займется этим Войтылой, а вы проверьте все контакты кардинала. Ну, вас учить — только портить.

— Ага! — ухмыльнулся Кёнен.

— И еще… — Маркус покачался с пяток на носки, соображая. — Вот что. Отправьте… Куда там намылились эти зольдатики?

Райнер сунулся в папку, близоруко водя носом по строчкам.

— Украинская Советская Социалистическая Республика, Николаевская область, город Первомайск.

— Отправьте туда парочку оперативников, можно под видом туристов. Лучше всего Дитриха и Ганса.

— На перехват? — деловито уточнил Райнер.

— Да-а… — сказал Вольф задумчиво. — Если… м-м… нумерарии действительно выйдут на Миху, то почему подобное не удается КГБ? Или уже удалось? Или предиктор в Штатах? Вопросов много, а ответов ни одного… — он потер подбородок ладонью, смешно сминая губы. — Вот что. Ни в коем случае нельзя допустить ликвидации «Хилера», но и хватать его… чревато. Если нашим сотрудникам повезет, и они нападут на след благочестивых убийц… Пусть через них выходят на предиктора. Задание таково: защитить «Хилера»! Ни в коем случае ни умыкать его, ни даже склонять к сотрудничеству или сдавать КГБ! Вообще никаких силовых контактов. Пусть на словах объяснят Михе, что у него появился запасной выход. Случиться может всякое, но на Ленинском проспекте[18] «Хилера» примут без разговоров, без условий, и тайно переправят в Берлин. Да, и пусть передадут ему вот это…

Шеф ГУР отпер сейф и достал маленький, плотно запечатанный пакет.

— Держите, Райнер. Это мое личное… м-м… скажем так — приглашение. Его получали немногие. Внутри — карточка с берлинским адресом, телефоном, паролем и отзывом. Всё вписано особыми чернилами, на свету они исчезнут за минуту — хватит, чтобы запомнить. Пусть Миха знает, что всегда сможет найти в ГДР надежное убежище. Вот так… Начинайте операцию без промедления!

— Ага! — боднул головой Кёнен.

Сложив папку, он сунул ее под мышку и торопливо удалился.

Маркус Вольф, покусывая губу, вернулся к окну. Машины, как жучки, по-прежнему ползали внизу, соблюдая правила дорожного движения.

«Миха… Миша? — подумал шеф ГУР. — Да мы почти тезки! Посидеть бы с тобой, Миха, поговорить… Только не в камере, и не в кабинете, а где-нибудь… Можно в том кафе, напротив Красной ратуши. Нет, нет, там прослушка… Лучше всего — махнуть в Варнемюнде! Чтобы синее небо, зеленое море и белый песок… Кто же ты, Миха?»


Тот же день, позже

Первомайск, площадь Ленина


Дом Советов выглядел очень солидно, с оттенком монументальной державности, как старинное присутствие — тут тебе и фронтоны с колоннами, и купол со шпилем, и широкие лестницы. А вот, если посмотреть сверху, то станет ясно — возводили здание под пение «Интернационала», а никак не «Боже, царя храни». В плане Дом Советов смахивает на скрещенье серпа и молота.

В огромное сооружение впихнули все разом — дворец культуры, библиотеку, ЗАГС, райком партии. Нашелся тут и закуток для горотдела КГБ.

Поднявшись на второй этаж, мы с Ромуальдычем зашагали по ковровой дорожке, в междурядье отделанных шпоном дверей. Сквозняки разносили по гулкому, темноватому коридору невнятные отголоски из высоких кабинетов, стрекот пишмашинок и шелест бумаг. Со сводчатого потолка лился тусклый свет ламп, спрятанных под фигурными колпаками молочного стекла, засиженного мухами. Пахло куревом и, почему-то, сырой штукатуркой.

У нужной нам двери покоился стол, двумя толстыми тумбами попиравший ковер. Дубовую столешницу, размером с односпальную кровать, обтягивала черная кожа, пробитая по периметру гвоздиками с медными шляпками. Включенная настольная лампа бросала свет на телефоны и молоденького сержанта в новенькой форме.

Независимо сунув под мышку папочку с суровым оттиском «Дело №…», я вопросительно глянул на Арсения Ромуальдовича. Тот подмигнул мне — не робей, мол, прорвемся!

— Вам назначено, товарищи? — строго спросил сержант.

— Мы к Василию Федоровичу, — сказал Вайткус со значением.

— Товарищ Олейник занят, и…

Директор Центра НТТМ оперся руками о стол и холодно улыбнулся.

— Так позвоните товарищу Олейнику, — проговорил он с оттенком нетерпения, — и сообщите, что товарищ Вайткус желает его видеть лично.

Я даже головой покачал в восхищении, столько властности прозвучало в голосе простецкого Ромуальдыча.

— Секундочку… — прижух сержант, и снял трубку.

После короткого доклада он выпрямился, словно по стойке «смирно», и отрапортовал:

— Слушаюсь, товарищ полковник! — клацнув трубкой, страж нажал кнопку, отпирая дверной замок. — Проходите, вас ждут.

Вайткус кивнул, и пропустил вперед меня, небрежно обронив:

— Етто со мной.

За дверью пряталась огромная комната, показавшаяся мне очень светлой после коридорной сутеми. Вся обстановка — ряд стульев, большой стол для заседаний, пара застекленных книжных шкафов, сейфы — расположилась вдоль стен или между широких окон. Большой портрет Дзержинского висел над письменным столом, за которым трудился невысокий плотный мужчина в возрасте, но без седины в густой черной шевелюре.

Он что-то быстро писал, и заговорил, не поднимая глаз:

— Явился, не запылился! Ты где пропадал, чертяка?

— Я… етта… перешел на нелегальное положение! — ухмыльнулся Ромуальдыч.

Олейник махом черканул подпись. Радостно скалясь, выбрался из-за стола, и крепко пожал руку Вайткусу.

— Ну, садись, рассказывай!

— Ёшкин свет! Рассказывать — етто вечером, за бутылочкой коньяка, — расплылся в улыбке Ромуальдыч, — а мы по делу. Етта… — он положил руку мне на плечо. — Знакомься: будущее светило советской науки!

— Арсений Ромуальдович… — затянул я с укоризной.

— Не скромничай, Миша! — отмахнулся Вайткус. — В общем, дела такие. Заведовал я школьным Центром НТТМ. Миша как бы мой зам по научной части… А сейчас переезжаем в новое здание на Либкнехта, и будет у нас уже районный Центр! Не какой-нибудь, там, клуб юных техников, всё по-взрослому. Вона, еттой зимой, Миша на ВДНХ в Москву ЭВМ собственной конструкции возил, а летом… Как откроешь толстый научный журнал, так обязательно на Мишино фото наткнешься! Не морщись, зам, правда ведь. Даже в «Сьянс э ви» пропечатали, и в «Сайнтифик Америкен». Так что… не абы как! Мы и самой настоящей научной работой занимаемся, и прогресс толкаем…

Тут дверь отворилась, и в кабинет бочком втерся огромный человек, широкоплечий и баскетбольного росту, с грубым лицом, помеченным шрамами.

Я обмер, сразу узнав в нем водителя «дублерки», с которой как-то пересекся у базара. Ощущение было, как у зайца, повстречавшего охотника.

«Кто ищет, тот всегда найдет! Кто ищет, тот всегда найдет!» — назойливо вертелось в голове, как заевшая пластинка.

— Разрешите войти? — прогудел шрамолицый.

— А ты как будто не вошел! — хмыкнул полковник. — Садись уж…

«Охотник» с опаской присел на стул, и тот жалобно заскрипел.

— Так вот, — продолжил Ромуальдыч, бросив неодобрительный взгляд на вошедшего. — У нас уже ящика три бумаг накопилось, да такого рода… Просто рука чешется на каждой штампик тиснуть «Для служебного пользования» или «Секретно»!

Разъяснив Олейнику суть, Ромуальдыч смолк.

— Так-так-та-ак… — завел Василий Федорович свою партию, пристально глянув на меня. — Как вас по фамилии, молодой человек?

— Гарин. Миша Гарин, — вежливо ответил я, размышляя, вызовет ли мое имя у полковника ассоциации с объектом «Миха».

— Высокотемпературные сверхпроводники… — со вкусом выговорил Олейник. — Скажите, Миша, на каком этапе находятся работы?

— Проект завершен в начале лета, сейчас ВТСП исследуют в Московском физико-техническом институте, в Институте физических проблем… и еще где-то.

— И шо? — прищурился полковник. — Большую пользу принесут народному хозяйству эти ваши… э-э… ВТСП?

— Огромную, — горячо вспыхнул я. — ВТСП — это линии электропередач без потерь. Сейчас больше трети всей выработанной энергии просто греет провода! ВТСП — это сверхмощные генераторы и электродвигатели, соленоиды и трансформаторы…

— Хватит, хватит! — поднял руки Олейник, смеясь. — Убедили!

— Миша еще и программы пишет для ЭВМ, — похвастался Ромуальдыч.

— Ой, да ладно… — заворчал я, вытаскивая папочку. — Тут небольшой подарочек для вас, Василий Федорович… — видя, как в глазах полковника шевельнулось недовольство и разочарование, я усмехнулся: — Для всего вашего Комитета.

Развязал тесемки и выложил на стол укушенные скрепкой желтоватые страницы. Заинтересовавшись, Олейник пролистал мой «подарочек».

— «Бигин. ИнФайлСтрим равно… — выдал он с запинкой. — Ти-ФайлСтрим. Крейт (ИнФайл, эф-эмОпенРид); АутФайлСтрим… ГетКейз». И шо это такое?

— Программа, — любезно ответствовал я. — Тут в основе — моя вариация Бэйсика, а он англоязычен.

— Ясно, — бодро откликнулся Василий Федорович. — А, вот примечания! Ну, хоть по-русски… Хм… «Цикл распаковки»… «Очистка буфера битов»… «Заполнение стека», «Заполнение матрицы», «Первый шаг шифрования с ключом»… — склоняя голову и потирая двумя пальцами мочку уха, он спросил «Охотника»: — Ты хоть что-нибудь понял?

— Ни бум-бум, — покачал тот шишковатой головой.

— Это специальная программа, — объяснил я, стараясь не выказать мальчишеского чувства превосходства. — Алгоритм симметричного шифрования с длиной ключа в сто двадцать восемь бит. Можно и попроще. Если убрать почти половину, получим программу с ключом в шестьдесят четыре бита. А для пущей криптостойкости в ней используется еще один алгоритм — словарный, для сжатия данных.

— Етта… Дошло? — ухмыльнулся Вайткус.

Полковник глянул на него, как на пустое место, и затеребил другое ухо.

— То есть, я прогоняю донесение через эту вашу программу, и шлю… ну, допустим, из нашего посольства в МИД, — медленно проговорил он. — А там стоит такая же машинка… электронно-вычислительная… и декодирует шифровку?

— Именно, — кивнул я.

— А если перехватят? — быстро спросил Олейник. — Скоро расшифруют?

— Ну, если с помощью хорошей ЭВМ… — прикинул я. — Месяцев за девять. Но это, если всё сообщение полностью, а если только часть… Вероятному противнику жизни не хватит на расшифровку!

— Берем! — хохотнул полковник, жадно сгребая папку.

Вайткус очень выразительно прочистил горло, гуляя взглядом по потолку.

— А, ну да… — смутился Олейник, и задумался, потирая подбородок. — Сейфы в этом вашем… Центре имеются?

— Обязательно, — Ромуальдыч кивнул с величием царствующей особы. — Ворота стальные, на окнах решетки.

— Сигнализация?

— Нету.

— Плохо… — потерев подбородок, Василий Федорович перешел на щеку. — Мы вот шо сделаем. Я тут в командировке и… Познакомьтесь — капитан Славин!

Великан добродушно улыбнулся. Он сидел в напряженной позе, уперев руки в колени, словно страхуясь. Сломается стул, а он устоит, не растянется на полу…

— Пройдешь с товарищем Вайткусом в Центр НТТМ на Карла Либкнехта — это здесь рядом, осмотришь там все и доложишь. Будем думать, как ваш «ящик» от шпиёнов уберечь!

Славин с облегчением встал.

— Есть, товарищ полковник! — пророкотал он.

— А вечерком… — Олейник живо потер ладони.

— Сообразим! — заключил Ромуальдыч с ухмылкой.


Среда 15 октября 1975 года, день

Первомайск, улица Робеспьера


Всю ночь дул и выл холодный ветер, пугая близостью зимы. Резкими порывами он гонял мусор, вертя пыльные вихорьки и трепля белье, вывешенное на балконах. Иногда прищепки не выдерживали напора, и пеленки срывались, мечась в потемках перепуганными птицами. Стонали и качались деревья, безнадежно клоня верхушки. Словно рои суматошных желтых мотыльков, кружились листья, шурша по асфальту, а порою жестяной подоконник ловил короткие очереди дождевых капель.

К утру буря стихла и тополя застыли в сонной истоме. Лишь тающий на солнце холодок напоминал о ночном неистовстве. Потрепанный город спешно прихорашивался — дворники ширкали метлами, жилички бродили по газонам, разыскивая упорхнувшую галантерею, а электрики, звякая «когтями», лезли на столбы.

Часы показывали полпервого, когда я спрыгнул с подножки автобуса у начала улицы Робеспьера. Застройка здешняя сплошь одноэтажная — частный сектор. В две шеренги построились основательные, добротные дома. На огородах крикливо лаялись дебелые хозяйки, а им вторили брехливые псы.

Дом Сосницких я отыскал сразу. Его замшелая крыша из старого шифера тонула в буйных зарослях одичавших яблонь, а подслеповатые оконца с резными облупленными наличниками едва выглядывали поверх травяных дебрей. Покосившиеся сарайчики, проломленные доски крыльца, ржавая водосточная труба — всё изнывало по умелой мужской руке.

Цепь не лязгала, выдавая собаку, лишь пара тощих кур бродила по двору в тщетных поисках чего-нибудь поклевать. Оглядев мирно пустующую улицу, я прошел в дом. Стеклянная фляжка с водой, «заряженной» давеча, оттягивала левый карман моей куртки, бутылка «Жигулевского» — правый.

«И тебя вылечат! — звучало в памяти. — И меня вылечат!»

Пахнуло спертым воздухом, пропитанным тоскливым запахом лекарств, и мне навстречу вышел Сосна, расчесывая волосы пятерней — его предплечье обвивала умело наколотая змея. В неряшливых шароварах и в застиранной майке, Юрка был хмур и зол, как рекомый альпинист, а увидев меня, сильно вздрогнул. И тут же, в приливе раздражения от испуга, затейливо выматерился.

— Ты чего сюда приперся? — процедил он, сжимая кулаки.

Я всмотрелся в жесткое, отчаянное лицо Сосницкого. Меня поразило сходство с селфи, сделанным тридцать лет спустя. Только сейчас в зеленых, чуть навыкате глазах плескались боль, страх и беспомощная злость, а в будущем Юркин взгляд обретет пугающую, мертвящую пустоту. Не подобает уголовному авторитету баловаться всякими эмоциями, любить или даже ненавидеть. Холодный и скользкий, «Змей» ловко уворачивался от карающей руки — он убивал свидетелей. Всех. «Змей» сел лишь в самый первый раз, когда зарезал своего отца — ровно за месяц до выпускного.

Но пока это всего лишь мой одноклассник, загнанный в ловушку бытия.

— По делу приперся, — спокойно парировал я. — Отец дома?

Юра вскинул голову.

— А зачем это комсоргу батя занадобился? — встопорщил он все свои иголки.

— Затем, что тебе учиться надо, а не уворачиваться от зуботычин, — отрезал я.

— Спит он, — насупился Сосницкий, и снова в его глазах всплыл перепуг. — Шел бы ты отсюда, комсорг! — сумрачно добавил Юрка. — Батя по трезвянке проснется, а когда не выпивши, он бешеный просто.

— Ладно, с ним потом, — небрежно отмахнулся я. — Мама твоя где лежит?

Не дожидаясь Юркиной реакции, я откинул занавеску и шагнул в небольшую уютную спаленку. Вязанная из лоскутков дорожка на полу, беленькие занавески с вышивкой, розовый абажур с бахромой, простенькая икона на полочке с засохшим букетиком — всё навевало сельские мотивы крайних сталинских лет. А на огромной железной кровати, почти не продавливая панцирную сетку, лежала маленькая худенькая женщина с лицом страдающей мадонны.

Ее некогда пышные волосы поредели, растеряв былой блеск, потухли и зеленые колдовские глаза, а тонкие черты лица как будто застыли в отражении скорби.

— Здравствуйте, Тамара Алексеевна, — я присел на гнутый венский стул. — Меня зовут Миша, я учусь в одном классе с Юрой.

— Здравствуйте, — прошелестела Юркина мама, и глаза ее тотчас повлажнели.

— Терпеть не могу, когда мне сочувствуют, и вас не буду этим донимать, — поерзав, я осторожно, чтобы не выронить стеклопосуду, стянул с себя куртку, и покосился на Сосну, топтавшегося на пороге. — Ваш диагноз я узнал в горбольнице. Скажите, ходить совсем не удается?

— Зачем… — враждебно начал Юрка, накаляясь.

— Заткнись, — вежливо осадил я неуспевающего.

— Садится могу, — сбивчиво пробормотала Сосницкая, слабо пошевеливаясь. — Ноги спущу, а дальше — все, не идут. На костылях только…

— Понятно… — затянул я, почти физически ощущая надрывные мольбы, год за годом полнившие этот деревенский будуар, и те робкие надежды, что угасали, опадая иссохшими лепестками. — Послушайте меня. За городом живет один древний старец… Полжизни он провел в монастыре, будучи тамошним лекарем. Ну, это известно всем, а вот дальше начинается тайна, которую знает лишь один из мирян — я. И очень прошу никому ее не открывать, никогда и ни при каких обстоятельствах!

— Да-да-да… — прошептала, задыхаясь, Тамара Алексеевна. Ее расширенные глаза заволокла безумная вера в чудо.

— Старцу ведом ход в одну пещерку, — вдохновенно врал я, приглушая голос. — Она где-то на берегу Синюхи, в скалах. В той пещере бьет источник… Вернее, еле капает — за год набирается едва пара стаканов. Но вода та — целебная. На ней старец заваривает разные травы, и лечит людей. Я выпросил у него полбутылки снадобья. Для вас. — обернувшись к растерянному Юрке, сказал: — Что стоишь? Чашку неси.

Сосна безмолвно, безропотно ринулся на кухню, и вскоре вернулся, протягивая граненый стакан.

— Чашек нет… — завиноватился он.

— Сойдет, — я отвернул крышечку на фляжке, и налил болезной. — Выпейте.

Юркина мама до того разволновалась, что удерживать стакан пришлось сыну.

— Оставляю фляжку вам, допьете завтра.

— И шо? — нервно вытолкнул Сосна. — Поможет?

— Должно.

— Господи, неужто… — пробормотала женщина, откидываясь на подушку. — Господи!

— Выздоравливайте, — мягко сказал я, касаясь тонкой руки страдалицы.

В это самое время в глубинах дома что-то со звоном упало, и взревел грубый голос:

— Т-твою мать! Юрка-а!

Тамара Алексеевна, казалось, еще больше усохла, съеживаясь от страха.

— Сейчас пошлет за самогонкой… — тускло забормотал Сосна.

— Сиди здесь, — решительно сказал я, вытягивая за горлышко бутылку коричневого стекла.

— Батя, он…

— «И его тоже вылечат!»

Поплутав в полутемном коридорчике, я выбрался в просторную комнату, где на диване, путаясь в серых простынях, покачивался кряжистый мужик с испитым, словно опухшим лицом. В углу копилась стеклотара — прозрачные водочные бутылки и темно-зеленые из-под вина, а ближе к лежбищу, на табуретке, развалилась ржавая, истерзанная селедка, и кис ломоть хлеба, мякнувший в лужице пролитого самогона, мутного и вонючего — местные умелицы гнали его из сахарной свеклы.

Юркин батя, отряхивая заношенную футболку, недоуменно вытаращился на меня. В потухшем взгляде тлел огонечек лютости, готовый полыхнуть.

— Меня, как и тебя, зовут Петровичем, — начал я, улыбаясь самой неласковой из своих улыбок. — Твой сын учится со мной в одном классе. На-ка, поправь здоровье!

Я откупорил пиво — из горлышка завился «дымок».

Алкоголик, хулиган и тунеядец жадно выхватил бутылку и присосался — загулял острый кадык.

Я молча наблюдал за ним. Пока до Сосницких добирался, всё сосуд с «Жигулевским» оглаживал, как Алладин — лампу…

Скоро неведомо как заряженная жидкость облегчит похмельные страдания Петровича и впитается в кровь. Алкогольдегидрогеназа разложит остатки этанола, другой фермент развалит сосудистый яд — ацетальдегид, но самое интересное произойдет в коре и подкорке — начнут перестраиваться дендритные шипики нейронов…

— Ух! Сма-ачно как! — Юркин отец рыгнул, отставляя пустую бутылку, отер ладонью мокрые губы. Замер, словно прислушиваясь к исцеленному нутру.

— Что, не «торкает»? — усмехнулся я. — И не будет, отныне и во веки веков. Аминь. Тебя вылечили!

Петрович, сидевший раскорякой, взвился, шлепнув об пол белыми волосатыми ногами.

— С-сучонок!

Кулак свистнул мимо моей щеки, а я прянул в сторону, испытав мгновенный испуг — тело отказывалось переходить на сверхскорость. Нет, убыстрить движения мне удалось, но очень уж вяло. Еще мне только этого не хватало! Временный сбой в моем ненормальном организме? Или — всё? Бли-ин…

Я увернулся от хлёсткого маха, врезав обратной стороной кулака по небритому, вялому подбородку. Белотелого и краснолицего Сосницкого повело, я добавил, но экс-алкоголик отшагнул, встряхнулся — и замолотил кулаками. Мне удалось отбить прямой в голову, пропуская пару болезненных тумаков по корпусу. Выставил блок на правый хук, так Петрович меня левым достал. Упасть мне не дал фундаментальный гардероб, и я, морщась от боли в сбитых костяшках, перешел в контратаку.

Страх зашкаливал — чуть ли не впервые в жизни я сцепился с противником, не пользуясь бонусом сверхспособности. Но и злость вскипала во мне, как молоко, готовое сбежать.

От удара локтем главу семейства снесло на ложе, источавшее миазмы, и он сжался, часто, хрипло дыша и постанывая.

— Уже и болеть не дают, да? — я присел на диванный валик, отпыхиваясь и потирая скулу — после скользящего удара она онемела, будто новокаин вкололи. — Слушай меня внимательно. Тебя не просто вылечили, тебя спасли! Попробуй стать тихим и смирным. Даже словом, даже взглядом не задевай своих родных! Иначе Юрка тебя убьет. Но не это самое поганое! Все только обрадуются твоей смерти, понимаешь? Доходит? Твоя жена и твой сын испытают счастливое облегчение, когда ты наконец-то сдохнешь! Закопают тебя — и забудут, никто даже слезинки не прольет. Дошло? Пробрало? Ду-умай!

Петрович смотрел на меня, вздрагивавшей пятерней утирая розовые слюни. Я встал, и он шарахнулся, прикрываясь руками и коленом.

«Кажется, воспитательная работа пошла впрок, — подумалось сквозь брезгливость. — А если не усвоил, повторим пройденное…»

Пальцы мои дрожали, и я сжал их в кулак. Не надо «воспитуемому» видеть, что меня самого мучают страхи. Это контрпродуктивно…


Тот же день, позже

Ленинград, улица Кронверкская


Лофтин плавно вырулил, минуя условное место «Максим» — телефонную будку на углу проспекта Горького, и свернул на Кронверкскую.

«О, мой бог…» — вздохнул он.

До чего ж было хорошо и безопасно топтать ковры ООН! Не то, что в этом ужасном СССР — выглядываешь в окна машины, как боязливая улитка из своего хрупкого витого домика. Чужая, опасная земля… Странные советские люди…

Неброско, немодно, но опрятно одетые ленинградцы брели за стеклами «Хонды» или бодро шагали, набивались в угловатые желтые «Икарусы» или закупали ворохи газет, лопали мороженое или спорили — возможно, о смысле жизни или о К-теории Гротендика.

Величайшие герои и красивейшие женщины — здесь!

Дэниел кривовато усмехнулся. Наверное, это почетно и славно — быть врагом СССР…

Вице-консул шепотом выругался — снова нарастает, душит и морозит проклятое беспокойство, угнетая сознание.

С начала лета, если не с весны, он ощущает себя играющим в жмурки мальчиком. С завязанными платком глазами, сотрудник опергруппы ЦРУ неуверенно топчется, поводя руками, а вокруг шастает вероятный противник, бесплотный как тень…

Что-то происходит в стране пребывания, что-то пугающее и восхищающее — недвижная громада пришла в движение. А ему не удается выяснить ни причин, ни следствий, как тому глупому крысенку, что скребется по кренящейся палубе «Титаника»!

Куда, например, делся его агент Казачков? Этот жадный тип со сговорчивой совестью и растяжимыми принципами, работал младшим научным сотрудником в засекреченном институте — Физтехе имени Иоффе. Мечта вербовщика! И что же? Еще в сентябре Миша Казачков[19] божился, что одарит ЦРУ полным списком сотрудников 2-го отдела «Большого дома» — с фамилиями, служебным положением, приметами! И пропал.

Каждую среду, между десятью и одиннадцатью часами, агент должен торчать на углу Невского и Герцена, терпеливо ожидая, проедет ли мимо «Хонда» с дипломатическими номерами. Показалась? Стало быть, ровно в полночь добро пожаловать на приватную беседу в подъезд дома Лофтина — через черный ход.

Тишина и пустота! Уже четвертую неделю подряд.

Если писать стихи по-русски, слово «пропал» рифмуется с «провал»…

— Shi-it… — зашипел Дэниел.

Вздрогнув, он узнал неприметное здание по четной стороне Кронверкской — дом номер шестнадцать.

«Чуть не пропустил!»

Приглядевшись, вице-консул расплылся в улыбке облегчения и хвастливого торжества — под аркой подворотни краснела пятерка, старательно выведенная губной помадой. Персональная цифра «Немо»! Агент сигналит о закладке в условном месте «Сорок».

— Slava bogu! — выдохнул Лофтин, и чуть-чуть прибавил скорости.

Глава 4.

Четверг 16 октября 1975 года, вечер

Первомайск, улица Советская


Встречать маму мы вышли пораньше. До прихода «ПАЗика» с Помошной оставалось еще полчаса.

Солнце село, ветерок стих совершенно, и запад пламенел рваным полотнищем, источая все оттенки красной линии спектра — от нежно-розового, как зачин нового утра, до исчерна-багрового тона ночной тьмы, что кроет тление углей.

Стеклянный автовокзал бесшумно пылал, отражая закатные краски — наступал конец и светлого дня, и рабочей суеты. Лишь недовольно урчал белый «ЛАЗ», отправляясь в Конецполь — последние пассажиры, задержавшись в райцентре, спешили до дому.

— Ждём-с, — изрек я, присаживаясь на лавочку.

Настя понятия не имела о телевизионном креативе будущих лет, но поддержала меня, плюхаясь рядом:

— Сидим-с! Так-с…

Ёрзая, она притиснулась мне под бочок.

— Соскучилась, чучелко? — я обнял сестренку.

— Угу… — вздохнула Настя.

— Скоро уже.

— Угу…

А закат нынче — роскошь и невидаль. Полыхает в полнеба, как в тропиках, будто колоссальный красный флаг полощется. Даже серп с молотом можно высмотреть — во-он то облачко-загогулину, золочёное лучами.

Я, словно вторя сестричке, тихонько вздохнул. Никого в мире не заботит судьба СССР. Враги сочиняют коварные многоходовки, мечтая развалить «Империю зла», а свои твердо уверены в нерушимости пролетарской сверхдержавы. Одному мне видно, как подгнивают устои, как убийственная ржа разъедает умы и души. Иногда просто изнываешь от желания крушить, ломать, хватать за грудки и орать в лицо: «Да проснитесь же вы! Оглянитесь, ужаснитесь, охните! Закатайте рукава — и за дело!»

Нельзя. Время баррикад еще не наступило. Надеюсь, и не наступит. Не сойдутся две ненависти на улицах, не забрызгают асфальт красным и страшным…

— Едет! — вздрогнула Настя, прислушиваясь. — Так… Да точно!

По улице, фырча мотором, прокатил лобастый «ПАЗик», сворачивая на пустынную площадку перед автовокзалом. Мелькнуло за окошком милое лицо, такое знакомое, родное. Свое.

— Побежали!

Выпустив грузную тетку с чемоданом, автобусик качнулся, а вот и наша студентка, комсомолка и просто красавица. Разумеется, глаза на мокром месте…

— Ой-ё-ё, ёжечки ё-ё! А похудели-то как!

Нагруженная ручной кладью, мама бросилась нас целовать и обнимать, да с такой страстью, что можно было подумать, будто нас с нею в детстве разлучили, как в индийском кино.

— Да ты шо? — возмутилась Настя, вырываясь из жарких объятий. — Я на целый килограмм поправилась! Меня Мишенька закормил совсем, вон какая толстая стала!

— Нормальная ты стала, — сказал я, и отобрал у матери обе сумки.

— Ой-ё-ё, чемодан оставила! — запричитала мама и полезла в салон.

Улыбчивый парнишка-шофер протянул ей багаж.

— Не забывайте.

— Ох, спасибо!

Я поднял сумки, прикидывая вес. Ту, что полегче, доверил сестричке, а у мамы отнял увесистый чемодан.

— Мишенька, он тяжелый! — забеспокоилась она. — Давай, я понесу.

— Фигушки! — напрочь отрезал я. — Тащи свою сумочку.

Дочка хихикнула, цепляясь за родительницу. Так они и пошли, держась за руки, походя на сестер или подружек.

— Ма-ам, — затянула «младшая», подлащиваясь. — Мам, трудно было?

— Да нет, доча, — живо прозвучало в ответ. — Это ж установочная сессия. Непривычно просто.

— Привыкнешь! А у папы была?

— На выходных ездила… Ох! — «старшая» виновато посмотрела на меня. — Сына, не выйдет у нас, чтоб и Новый год, и новоселье. Это что-то с чем-то! Дом только к лету сдадут…

— Ну, и ладно, — пожал я одним плечом — другое оттягивал чемодан. — Так даже лучше. Доучусь хоть со своим классом! И выпускной не пропущу.

— А-а… — растерялась мама. — А физматшкола?

— Да ну ее… Смысла нет! И вас тут одних не брошу, а то разбалуетесь.

— Ой, кто бы говорил! — затянула Настя с ехидцей.

— Подожди… — между маминых бровей залегла складочка. — Но ведь сам Колмогоров…

— Я с ним поговорю, объясню все, — заверил терпеливо. — Он поймет.

— Мы скоро будем где-то там проезжать, на осенних каникулах! — прощебетала сестричка. — У нас экскурсия в Ленинград!

— У нас? — изобразил я легкое недоумение.

— Ма-ам! — заныла коварная Настя. — Миша меня с собой брать не хочет! Скажи ему!

— Чучело, экскурсия — мероприятие не для всех, — сказал я назидательно, — а только для тех послушных мальчиков и девочек, которые радуют учителей своим примерным поведением и прилежно занимаются в десятом «а» классе.

— Так я тоже радую! — уширила сестренка свои хитрые глазки. — Изо всех сил. А прилежно заниматься… так ты ж мне не даешь!

— Я?!

— Ну, да, — убежденно сказала Настя. — Совсем не подтягиваешь отстающую. Комсорг называется!

— Подождите, подождите, — загасила мама разгоравшийся спор. — Какая еще экскурсия?

— Бесплатная, в Ленинград, на три дня, — отчитался я — Ну, это не считая дней приезда и отъезда. Райком нас так наградил…

— А взрослые там будут? — подозрительно спросила родительница.

— А як же! И Циля Наумовна, и военрук, и экскурсовод.

Признаться, я немного переживал, ведь мама могла меня и не отпустить. А канючить или сцены устраивать — слишком уж унизительно.

— Ты мне, давай, зубки не заговаривай, — душевно сказала студентка, спортсменка и просто красавица, тут же надувая губы. — Хотите меня бросить, да?

— Мамулечка, мамулюшечка! — заговорил я с чувством. — Да как ты могла такое подумать? Мы ж тебя любим, как… как не знаю, кого! Особенно я!

— Нет, я! — Настя облапила мамулю, ластясь, но вовремя вспомнила, от кого зависит ее поездка, и притиснула меня, сладко воркуя: — Ладно, ладно, ты… Если с собой возьмешь!

— Ну, ты и шантажистка! — рассмеялась мама.

— Эх, Настька, Настька… — попенял я, хватаясь за ручку чемодана левой рукой.

— Эх, Мишка, Мишка… — передразнила меня сестренка.

— Настюха!

— Мишуха!

Наша заочница ласково обняла обоих «деточек».

— Да езжайте уж, — вздохнула она, гладя чад своих. — Миша, под твою сугубую ответственность!

— Есть, товарищ командир! — дурашливо ответил я, перекладывая чемодан обратно в правую руку.

— Тяжелый, да? — запереживала мама. — Там книги! Пособия всякие, учебники… — тут ее озабоченный голос мгновенно изменил тональность. — А еще я кофточку себе купила гэдээровскую, такую, цвета кофе с молоком. Как раз под мои «лодочки»!

— Так… А мне? — встревожилась Настя.

— И тебе, — мать погладила ее по голове, перебирая пряди, склонные виться. — Маечки чешские выбросили в ЦУМе, и туфельки, я нам обеим взяла. Только померить надо, а то вдруг малы.

— Быстро чехи с немцами раскрутились, — хмыкаю удоволенно.

— Да-а! — с оживлением подхватывает заочница, понимая по-своему. — Даже очередей больших не было, я всего полчаса отстояла в «Лейпциге». Так это Москва! А Таня — она из нашей группы — рассказывала, что к ним в Свердловск тоже дефицит завезли. Где-то в конце августа. Чайные сервизы югославские — знаешь, такие, с «сердечками», — сумочки венгерские, игрушки гэдээровские…

— Здорово! — жмурюсь я.

Мне даже показалось, что чемодан сбавил вес. Жить стало лучше, товарищи, жить стало веселей!


Пятница 17 октября 1975 года, утро

Москва, Сретенка


Из ворот вынеслась «Волга», глухо ревя «чаечным» мотором. Черной тенью крутанулась вокруг памятника Дзержинскому, помчалась к Старой площади, но не доехала, свернула на Хмельницкого.

С улицы на улицу, отрываясь от возможного преследования, «ГАЗ»-24-24 то степенно катился, то вдруг лихо набирал скорость, кружа и путая след.

Андропов усмехнулся, вольготно раскинувшись на заднем сиденье, надвинув шляпу на лоб и подняв воротник плаща. Его забавляла эта игра «в шпионов» — будто и вправду уходишь от погони! Сердце живее качает кровь, застоявшуюся в кабинетных бдениях, а в глубине души тлеет мальчишеский азарт.

Юркнув в очередной переулок, «Волга» вылетела на Сретенку, где все дышало старой, чуточку провинциальной Москвой.

— Приехали, Юрий Владимирович, — доложил водитель, взглядывая в зеркальце. Машина мягко затормозила в тихом дворике.

— Всё, как всегда, Игорь, — откликнулся председатель КГБ.

— Есть!

Дверь подъезда стояла распахнутой настежь, как рот зеваки, а рядом маячил мужчина лет тридцати, в кожаной курточке и линялых джинсах, словно копируя Алена Делона. Он узнал прибывшее начальство, но не подал виду — попыхивал сигареткой, щуря глаза от сизого дыма, да рассеянно следил за студенточками на качелях, листавшими потрепанные конспекты. Уж больно зазывно круглились голые коленки.

Соблюдая правила игры, Андропов не вошел в подъезд, а стремительно ворвался. Раскрытые дверцы лифта ждали его. Влетев по инерции в кабину, он утопил кнопку «4», и выдохнул — всё, кончилась беготня.

У дверей конспиративной квартиры Юрия Владимировича встречал генерал-лейтенант Питовранов, высокий, статный, с умным и спокойным лицом ученого. Официально, по всем документам, Евгений Петрович занимался финансовой разведкой — кодовое название «Фирма». Прикрытие выбрали идеальное — Питовранов числился первым замом председателя Торгово-промышленной палаты. И никого, даже подозрительных дедов из Политбюро, не насторожило, что «Фирма» находилась в оперативном подчинении у Андропова. Получалось, что Е Пэ, как звали Питовранова свои, руководил личной разведкой председателя КГБ! А что делать? Надо же было как-то перепроверять информацию по линии ПГУ или ГРУ…

— Здравствуйте, Женя, — обронил Юрий Владимирович, проходя в квартиру.

— Здравия желаю! — четко ответил генерал-лейтенант, закрывая дверь за обоими. Выглядел он, как дипломат, часто выезжающий за рубеж — в ладно сшитом костюме, при галстуке, а очки в модной оправе прятали строгие глаза.

Скинув плащ, Андропов прошагал в полутемную, бедно обставленную комнату, прямо к накрытому столу. Налив бокал белого «Либфраумильх», он выцедил вино, смакуя, и закусил малюсенькими, с конфету, слоеными пирожочками с капустой. Хорошо…

— Ну, рассказывайте, что там у вас, — председатель КГБ вольно развалился в кресле.

— Есть свежая информация из Штатов, Юрий Владимирович. Миссия «Интеграл» идет точно по плану. Максим Вальцев, оперативный псевдоним «Гвидон», вполне натурально сыграл Миху… э-э… объект «Ностромо».

— Мне известно, кого он там изображает, — тонко улыбнулся Андропов. — Что новенького?

— Вальцева и его напарника, Степана Вакарчука, перевели с базы в Колорадо поближе к столице. Сейчас оба находятся в вашингтонском предместье Арлингтон. С ними куратор — Джек Даунинг.

— Тот самый? — приподнял брови председатель КГБ. — «Айвен» с Чайковки?

— Да, Юрий Владимирович, тот самый. Профессионал. Служил в морской пехоте, окончил Гарвард, по-русски говорит без акцента, да и китайский для него, как родной.

— Понятно… — Андропов снял очки, и отер лицо, жмурясь и морща нос. — Ну, форсировать с «Гвидоном» не будем, а то еще засветим. Пусть американцы получше заглотят крючок с наживкой, желательно, вместе с поплавком!

Питовранов кивнул.

— Колби уже доложил о предикторе Джеральду Форду. Если тот поверил, то обязательно спросит о втором сроке — и мы вступим в игру.

— Понятно… Годится. Что по Польше?

— Информация подтверждается, Юрий Владимирович, — генлейт деловито пролистал распечатки, лиловые от печатей и штампов. — Мои люди в ПОРП[20] сообщают, что объем зарубежных займов уже превысил все разумные пределы. Да, уровень жизни поляков временно повысился, но инфляция тут как тут. Идея, вроде бы, была неплоха — отгрохать на деньги империалистов современные заводы, а потом толкать на Запад продукцию. Однако пшеки не учли, что рынок давно поделен, да и кризис бродит по обе стороны Атлантики. Если все так и дальше пойдет, то уже через пару лет Польша будет вынуждена тратить на обслуживание внешнего долга до девяноста процентов всей выручки от экспорта! И толку тогда от тех займов? В рабочей среде нарастает брожение — это выглядит естественно, если не знать, что недовольство умело раздувают из-за рубежа. Особенно стараются ЦРУ и немецкая БНД, а главное подполье окопалось в Варшаве, Гданьске и Кракове — католики, студенчество, интеллигенция всех мастей…

Андропов шлепнул ладонью по столу, останавливая Е Пэ.

— Для зачина довольно, — пробурчал он. — По всему выходит, что Миха гасит сразу два кризиса — нынешний ближневосточный и будущий польский… Хотя почему — будущий? Недовольство уже зреет! Цены растут, и полякам это оч-чень не нравится. Да и не столь давние расстрелы тоже памятны. Так что американцам и этой… — Ю Вэ выговорил по слогам: — Бундес-нах-рихтен-динст остается лишь подкидывать дровишек в костер. Кстати, о БНД. В прошлом году немцы завербовали парторга вашего отдела[21], Лёньку Кутергина. Оперативный псевдоним — «Виктор».

Питовранов побледнел. Вздрагивающими пальцами распустил узел галстука.

— Это… от Михи? — сипло выговорил он.

Юрий Владимирович кивнул. Его резануло жалостью. После смерти Сталина Женьке досталось крепко, он едва не угодил в отверженные, как соратник Берия. Хрущев до поноса боялся Лаврентия Палыча, потому и мстил за свой страх. Досталось не только «великому и ужасному» наркому, но и «верным бериевцам», вроде Судоплатова или Питовранова.

Обида гложет Е Пэ. Ну, несправедливо же! За что его задвинули на обочину, обошли чинами и званиями? За верную службу?

И не потому ли Женя стал падок на лесть? Не хватает ему похвал да наград, а Кутергин умеет пылко лизать начальственный афедрон…

— Вы слишком долго спускали… хм… шалости своему заму, — чуть заметно скривился Андропов. — Сколько раз его ловили на излишнем любопытстве? Да сядьте вы, а то еще грохнетесь!

— Эге-ге… — тоскливо затянул Питовранов, усаживаясь. — Все так неожиданно…

— Ожидаемо, — метнул председатель КГБ, насупясь.

— Это Крючков пристроил Лёньку! — встряхнулся Евгений Петрович. — Я знал, что Кутергин — «засланный казачок», так ведь свои же… Володька весь на нервах был, до того вызнать хотел, чем же мы тут, в отделе, занимаемся!

— Я в курсе, — Андропов поднялся, махнув рукой суетливо дернувшемуся Е Пэ — сиди, мол, — и прошел к двери на балкон, задернутой плотными шторами. Раздвинул их чуток, впуская день. Через двойные рамы тяжело продавливались уличные шумы. — Отсюда окна моего кабинета видать… Надеюсь, ваш зам не посвящен в детали операций «Интеграл» и «Ностромо»?

— Нет-нет! — заторопился Питовранов, привставая. — Все известно только мне одному!

— Годится, — помягчел председатель КГБ. — Крючкова я сам поставлю в известность, а то он с ума сойдет от беспокойства. Ничего пока по Кутергину не предпринимайте. Подумаем, как его лучше использовать. И вот что… Выпейте-ка!

— Я?.. — растерялся Е Пэ.

— А кто ж еще? — хмыкнул Ю Вэ. — Давайте, давайте! И чего-нибудь покрепче, а то вы бледный впрозелень. Коньячку себе плесните, или водочки… Подлечитесь!

— Слушаюсь… — слабым голосом отозвался Питовранов, свинчивая пробку с плоской бутылки «Хеннесси». Подлив в бокал на два пальца, он не стал ждать, согревая коньяк в ладони, а сразу забросил внутрь.

«Лекарство» пошло впрок — щеки Е Пэ зарозовели.

— Ну вот, как живой! — загнул Андропов.

Евгений Петрович не выдержал, расхохотался хрипло, словно выталкивая из себя накопившиеся страхи и тревоги.

Ю Вэ, посмеиваясь с долей снисхождения, подлил себе из синей бутылки. Наэлектризованная атмосфера помаленьку разряжалась.

— Моя очередь, — Андропов уселся за стол, и подтянул брюки во избежание «пузырей». — Помните, какой визг поднялся в МИДе, когда задержали Шевченко? — он даже зажмурился от удовольствия, вспоминая недавний триумф. — О предателе нам сообщил Миха — в крайнем своем послании.

— Да-а… — затянул Питовранов, усмехаясь уголком рта. — Это была бомба!

Юрий Владимирович кивнул, дотягиваясь до бокала.

— В том письме Миха рассказал о бомбе куда большей взрывной силы, — задумчиво проговорил он, изрядно отхлебнув. — Речь о бандеровцах, пролезших в райкомы и обкомы, в министерства и ЦК КПУ. Никита долго заигрывал с этими подонками — и заигрался.

— Эге-ге… — с Е Пэ можно было писать картину «Прозрение». — Так вот почему Хрущева наград лишили… Посмертно. А я-то думал…

— Шеварднадзе сняли по той же «статье» — за национализм. Начинается новая «чистка», Женя.

— И вас это не тревожит? — вяло удивился генерал-лейтенант.

— Нисколько. — Андропов отпил и подвигал губами, будто жуя вино. — У нас развязаны руки. Буквально с завтрашнего дня оперативная игра «Каскад»… хм… с закордонными частями ОУН разворачивается в широкомасштабную операцию. Поможем всем выявленным националистам и их пособникам переехать на новое место жительства. — Он коротко усмехнулся. — Сибирь велика… А вам, Женя, задание: выяснить, куда «невинные жертвы кремлевского режима» переправляли свои нетрудовые доходы, в каких банках прятали.

— Понял, Юрий Владимирович. Буду думать! — Питовранов, словно исполняя обещанное, смолк, беспокойно барабаня пальцами. — Давно хотел спросить… сказать… — он опасливо глянул на председателя КГБ. — Может, я и не вовремя… Вы же видите, Юрий Владимирович, что нынешний курс ведет в никуда? Не пора ли сменить нашего «великого кормчего»? И вообще — «подправить» систему? — Е Пэ засуетился. — Вы бы стали президентом СССР, Косыгину самое место — рулить Советом Министров, а Машеров пусть партией руководит!

Ю Вэ замер лишь на секунду. Упершись мясистым носом в сложенные лодочкой ладони, призадумался.

— Заманчивая картинка, — он усмехнулся уголком рта. — Только рано мне в президенты, соратниками не оброс. Да и выправляется курс потихоньку… Лёня наш, смотрю, сам в вожди метит, людей нужных подтягивает, да не лизунов, как раньше, а настоящих, стоящих! На что уж Шелепина терпеть не мог, а вернул-таки в строй. Сейчас, мне докладывали, Егорычева обхаживает. Сам же погнал его со всех постов, уж больно прям был Николай Григорьич, не умел гнуться! А вот, поди ж ты… Нет, ты не думай лишнего, я своего не упущу, но пока — рано. Пусть Лёня проделает черновую работу для зачина, а я подхвачу. И еще, — в тоне председателя КГБ сплелись серьезность и доверительность. — Пару недель назад мне дозвонился Миха, по секретной линии.

— К-как? — поперхнулся Евгений Петрович.

— А вот так! И то, что я узнал, даже в «особую папку» не ушло. В общем… — Ю Вэ переплел пальцы и уперся в них подбородком. — Похоже, что эта твоя идея о президентстве где-то дала… или даст утечку. Вероятно, в Белоруссии. Ты же советовался с Машеровым?

— Очень, очень осторожно! — вздрогнул Е Пэ. — Без имен, всего лишь зондаж!

— Да я не обвиняю, — Юрий Владимирович расцепил руки и поводил ладонями по столешнице. — Просто… Понимаешь, если верить Михе, в следующем году Косыгин перевернется на своей байдарке. Сам или, скорее, ему «помогут». Он хоть и выживет после клинической смерти, но протянет недолго. А несколько лет спустя грузовик врежется в машину Машерова, после чего Петру Мироновичу устроят торжественные похороны.

— А охрана? — тихо спросил Питовранов, не двигаясь, и затрудненно кивнул. — Помогут…

Председатель КГБ блеснул на него очками.

— Кстати, о похоронах… — постучал он подушечками пальцев друг об друга. — Позавчера скончался Черненко.

— Да, я знаю, — меланхолично кивнул Е Пэ, и замер. — Помогли?

— Похоже. Константин Устинович допустил очень серьезный промах… М-м… Слыхал про «Алхимика»?

— А, этот… — гадливо сморщился Питовранов. — Арьков, кажется? Мерзопакостный тип.

— Да уж… — помрачнел Юрий Владимирович. — Помнишь ту суету, когда «Хана» убили? Арькова работа. И «Герцог» на его совести. А Черненко… Этот серенький мыш прослушивал даже кремлевский кабинет Генерального! Видимо, сам метил в кресло, пригретое Брежневым. И пустил «Алхимика» по следу Михи! Арьков сгорел на даче… схлопотав две пули, а Черненко… угорел. Прямо в пультовой внутренней службы. То ли сам решил кассеты сжечь, то ли «зажигалка» сработала, а легкие у нашего Кости никудышние. И дверь чего-то заело…

— Помогли, — уверенно кивнул Е Пэ. — У Пельше ребятки резкие…

Молчание зависло минут на пять. Оба думали о своем, и думы были всякие. Первым встряхнулся Андропов.

— Ну, еще по граммульке, и расходимся, — добродушно проворчал он. — Мне еще «в лес» ехать…


Суббота 18 октября 1975 года, день

Первомайск, улица Корабельная


Как всякая женщина в возрасте, природа противилась осени, отчаянно держась за летние привычки. Но помаленьку, потихоньку, проливая дожди навзрыд, сдавалась неумолимому ходу времен.

Уходила, пропадала сочная зелень, листва накидывала желтизну, примеряя скромные охряные оттенки или броский цвет золотистой соломы, распаляясь порой до ярого багрянца.

Случались в природном естестве и настоящие перепады настроения. Ясное синее небо то улыбалось светло, жалея в высях о былом цветеньи, то вдруг мрачнело, заволакиваясь серой рваниной туч.

У меня тоже нервы разгулялись. Второй день подряд я ощущал чье-то присутствие — мои «маленькие серые клеточки» улавливали слабенький отголосок той неизреченной силы, что жила во мне самом. Обычно, когда исцеляешь очередного страждущего, то от висков, возгораясь и притухая, расходятся по телу горячие волны. Но сейчас-то никакого лечения, а очажки тепла в голове знакомо пульсируют. Тут поневоле разволнуешься!

Неужто где-то рядом бродит такой же, как я, «хомо новус» — уродец с переразвитым мозгом? Кто он или она? Тоже пользует хворых своей непонятной энергией или пугается выбрыков организма, как я в детстве?

Желание увидеть себе подобного настолько завладело мною, что я едва высидел уроки. Заскочил домой, чтобы бросить сумку и быстро переодеться, да и выбежал на улицу. Пройдясь, я сосредоточился, испытывая легкое жжение в висках.

«Ищи, джедай! — мелькнуло в голове. — И да пребудет с тобой Сила!»

К остановке подъехал, фыркая, канареечно-желтый «ЛиАЗ». Взяв с места, я успел запрыгнуть в задние двери автобуса, и лишь потом сунул руку в карман. А мелочь-то есть хоть? О, целая горсть тусклых монеток! Честно опустив пять копеек в кассу-копилку, открутил себе билет. Старушка в шляпке, сидевшая напротив, посмотрела на меня одобрительно.

А я напрягся, пытаясь уловить пульсации тепла в лобных долях.

«ЛиАЗ» проехал по Ленина и свернул на Одесскую, ныряя в короткий туннель — поверху как раз прокатывал товарный состав, влекомый трудягой-тепловозом.

Мешанина звуков отвлекла меня, а когда автобус остановился у пологого взъезда на улицу Мичурина, я закрутил головой — еле уловимое отражение чужой силы, доходившее извне, почти затухло. Меня это, впрочем, не расстроило, обрадовало даже — стало быть, дистанция имеет значение!

С визгом и лязгом распахнулись двери, и я выпрыгнул из автобуса. Оглянулся — машин нет — и дунул через улицу на остановку. В душе поднимался азарт и восторг погони, я еле сдерживался, чтобы не притопывать от возбуждения.

Упруго покачиваясь, словно ломаясь посередине, выкатился бело-красный «Икарус». Пожертвовав на поиски еще один пятак, я плюхнулся на подранное сиденье — какой-то мелкий вандалец выковырял клочки желтого поролона. Увижу — мордой натычу пакостника!

Хлопая гармошкой тамбура, автобус проехал тень моста — шум мотора скачком усилился, складываясь с эхо от бетонных стен. Поворот на улицу Ленина… Сквер Победы… Мост через Южный Буг… Поворот к Богополю…

Я победно улыбнулся — сигнал делался четче. Ага, вроде опять слабеет…

«Так, всё, конечная!»

Сойдя возле «Военторга», я чуть не споткнулся, а голова вмиг опустела, позванивая, как туго надутый воздушный шарик. На остановке, под крашеным навесом, уныло и чуть растерянно топтался… Миха.

Высокий парень моих лет или чуть постарше, с копной темных волос почти до плеч, пухлогубый и с хищным очерком хрящеватого носа — ясно выделялась горбинка. Мой образ! И в висках пекло!

«Это как же… — вязко проворачивались мысли. — Мы все такие, что ли?»

А моя «копия», пересекшись со мной взглядом, вдруг улыбнулась, просительно и немного смущенно.

— Слушай, — заговорил горбоносый, запинаясь, — не подскажешь, как проехать на Корабельную?

Оправившись от первого шока, я разлепил губы:

— А тебе куда?

— Да это возле «Фрегата», — оживился парень. — Там еще озеро должно быть, и где-то рядом — дом дяди Панаса… моего дяди, — заторопился он, вываливая всё разом. — Я только приехал, полдня пилил на рейсовом с Кировограда, а где тут у вас что — понятия не имею!

— Ага… — сказал я глубокомысленно, осматриваясь.

Редкие пешеходы деловито сновали мимо, обходя пышную маму с галдящим выводком. В отдалении, за перилами моста, смахивавшими на шкалу линейки, синела река. Виднелась острая крыша лодочной станции, а по-над желто-зелеными облаками листвы парила полосатая призма райисполкома. Через дорогу белела «копейка», привычно напрягая — ее занимали двое, восседая неподвижно и набыченно. Мимолетно поморщившись, я вымел страх — кагэбэшная «наружка» так грубо не работает.

На нашей стороне улицы припарковалась еще одна машина — зелененький «Трабант-комби». Двое туристов за бликующим ветровым стеклом раскладывали карту, водя пальцами по маршруту.

— Вон наш автобус, — кивнул я подбородком, и маленько соврал: — Мне туда же.

«Миха» радостно закивал, подхватывая пухлую клеенчатую сумку. Мигая поворотниками, завернул «ПАЗик», со скрежетом раздвигая дверцы. Боком сошла толстуха — цветные стекла в крыше автобуса бросали на нее фиолетовые отсветы. Крупное месторождение целлюлита спустилось на землю, а мы с «копией» мигом заскочили в салон, оккупируя диванчик у выхода.

— Я — Витя, — протянул горбоносый руку, пихая сумку под сиденье.

— Миха, — ляпнул я, пожимая крепкую пятерню.

«ПАЗик» тронулся, и во мне всколыхнулась волна паники — рядом со мной сидел не он! Не тот таинственный «хомо новус», которого я искал! Витя оказался обычным — нормальным! — парнем, а не кудесником-целителем. Но и в висках ломило, окатывая нутряным теплом! Стоп. Спадает, спадает сила… О, снова подъем!

Я резко оглянулся. Улица — серая асфальтовая пустыня. Вдалеке маячил «Трабант», а за автобусом, как привязанный, катился светло-голубой «Жигуль». Сам собою вспомнился мой «вещий сон».

«Та-ак…»

Мысли, только что улегшиеся, мигом сорвало, вскружило вихрем. Мне потребовалось немалое усилие, чтобы хоть как-то успокоиться, собраться, отмахиваясь от догадок и предположений, ибо ясности не было никакой. Вопреки моим потугам, выкристаллизовывалась логичная и непротиворечивая версия, но и от нее я отбрыкивался. Правда, довольно вяло.

«Когда я вылез на остановке, «копейка» уже стояла, — напряженно соображал я. — Выходит, они стерегли Виктора? Из-за сходства с «Михой»? Да чтоб им всем… И кому — им?»

Но все эти мелкие вопросики передавливала крепнущая уверенность: неведомый кудесник догоняет нас на блекло-голубой машине.

«ПАЗик», урча с веселым надрывом, миновал мост через Синюху и выехал на Автодоровскую. Свернул на Киевскую. «Жигули» не отставали. Виски горячило…

— Красиво тут у вас, — разморенно сказал Витя, глядя за стекло на проплывавшие дома и скверы.

— Да уж… — еле вытолкнул я.

Перед поворотом на Корабельную «копейка» поотстала, и я уловил это, даже не выглядывая в окно — волны тепла, что прокатывались по моим жилам и нервам, чуть-чуть ослабли.

— Приехали, — скрипнул я деревянным голосом.

— Вижу, вижу! Ну, да!

Я вышел следом за Виктором. С остановки просматривались корпуса цехов, а на плоской крыше заводоуправления выстроились огромные красные буквы, складываясь в романтическое «ФРЕГАТ».

— А вон и озеро! — воскликнул кировоградский гость.

Я оглянулся. По другую сторону Корабельной тянулись заросли огромных плакучих ив и развесистых вязов-осокорей. В прогалах между стволами растекалось небольшое озерцо, отливая жестяным блеском.

Мне хватило мгновенья, чтобы бросить взгляд на чудное местечко, и этого оказалось довольно — я потерял из виду светлые «Жигули».

— Ч-черт…

Виктор что-то говорил, но я не прислушивался. Шагал следом за нечаянным приятелем, ругал себя за глупый риск и пытался хоть как-то сосредоточиться, лишь бы уловить трепет Силы. Чужак был здесь, рядом, невидимый и опасный, а у меня, как назло, сверхскорость отнялась! От слова совсем!

Я оказался в пугающем положении Брюса Ли, которого окружили плохие парни, а у того вдруг сгинуло уменье дать сдачи.

«Делать-то что? — унылые думки еле проворачивались в голове, как ржавые шарики в подшипнике. — Повернуться и уйти? А потом всю жизнь корчиться от стыда за то, что бросил Виктора?»

Мой случайный попутчик виновен лишь в удивительном сходстве с образом «Михи», с бестелесным фантомом, за которым гоняются все, кому не лень!

Сжав зубы, я шагнул на бережок, усыпанный скрипучей галькой и крупнозернистым песком, меченым черными пятнами кострищ. А на той стороне озерца свалялась побуревшая трава, да ракетировали к небу пирамидальные тополя. Еще дальше выстроились пятиэтажки.

«Привыкай теперь, что и тебя отлупить могут, — роились злые мысли. — Учись быть, как все!»

— …наверное, на том берегу! — различил я Витины слова.

— Наверное…

Тропок в обход озера хватало, мы двинулись по самой натоптанной, что вилась между ивами — их ветви-плети спадали космами до самой земли, путаясь в жухлом бурьяне. Я то прибавлял ходу, теряя спутника из виду, то замедлял шаг, когда его спина мелькала впереди. Сильнейшее напряжение сковывало меня, глаза обыскивали каждый кустик по дороге, а лоб горячили частые приливы тепла — чужак крался совсем рядом. Иногда мне казалось, что он находится справа, за моим плечом. Или слева — и немного впереди…

«Ничего, так даже лучше, — бестолково пересыпались думки в голове. — Сверхскорость — это особая примета. А нет ее — и ты сам как бы исчез, растворился среди местного населения! Да и, потом, прочные связки остались? Остались! И мышцы, крепкие на разрыв… Как там, в песенке? «Тренируйся, если хочешь быть здоров!» Каратэ или кунг-фу? Долго очень, да и без наставника… Туго. Айкидо, может? Там особой силы не нужно. Вспоминай уроки товарища старшины!»

Подумав, я раскатал горловину свитерка, подтянул, как полумаску, пряча лицо до самых глаз, и накинул капюшон.

Щелчок затвора прозвучал, как лязг вагонной сцепки. Я шарахнулся в сторону, бросая взгляд в спину Виктору — шагов двадцать до него. И тут на тропу передо мной, бесшумно и безмолвно, шагнул чернявый мужчина — тот самый, из «вещего сна»! Худой, но жилистый и крепкий, он шел скрадом, плавно поднимая пистолет, темневший вороненным стволом.

Мой могучий рывок, чтобы метнуться с нечеловеческой быстротой, взрывая гальку туфлями, выдохся в жалкий тычок. Скуля с отчаянья, я пихнул стрелка обеими руками, как в вульгарной уличной драке. Выстрел все же громыхнул, но пуля с противным зудом ушла в песок. Чернявый еще падал, когда я добавил ему ногой, усылая в заросли ивняка. Пистолет, кувыркаясь, упал в траву.

— Дио порко[22]! — вырвалась яростная хула.

Виктор стоял столбом, не разумея происходящего.

— Беги! — крикнул я, и кировоградец сорвался с места. Нелепо отмахивая сумкой, почесал прочь.

Чернявый, злобно подвывая, барахтался в кустах. Ему на помощь ринулся тот самый чужак — кряжистый темнолицый человек с розовым шрамом на щеке. Он замер на какое-то мгновенье, с ужасом и недоверием глядя на меня, и моя голова отозвалась вспышкой тепла.

— Что тебе надо, джедай хренов? — крикнул я, срываясь в фальцет.

Темнолицый покачал головой, отступая назад, а чернявый, шипя и ругаясь, почему-то на итальянском, привстал, выхватывая из кобуры на спине серебристый револьвер. Я ушел перекатом с линии огня. Прогремел выстрел…

И тут стало очень людно.

Набежали двое парней-крепышей в черном — джинсы, водолазки, куртки — всё на них было угольного цвета. Оба — белокурые бестии, только у одного волосы до плеч, а другой стрижен под полубокс. Блондины вскинули «Макаровы», и крикнули дуэтом:

— Хальт! Стоять!

Чернявый моментально выстрелил, задевая волосатого, и скрылся в чаще — треск стеблей и ругань озвучили его отступление. Темнолицый метнулся следом. Два выстрела из «Магнума» прошили копну ветвей, сбривая узкие листочки. Одна пуля шаркнула по стволу дерева — разлетом ушла щепа, а вторая вонзилась стриженому в правый бок. Блондина отбросило к старой иве, и он со стоном сполз по стволу на землю, слабо взмахивая рукой товарищу — действуй, мол, я вне игры.

Волосатик, сильно хромая, скрылся в роще. Сухо треснул ПМ. На него рявкнул, огрызаясь, «Магнум».

Стриженый заскулил от боли, рукой зажимая страшную рану — темная кровь сочилась между скрюченных пальцев. По его лицу струйками бежал пот, а в голубых глазах копилась тоска.

— Помо-ги… — промычал он. — Ми-ха…

Холодея и кляня все на свете, я приблизился к нему.

— Пистолет брось, — в моем голосе звучала мрачность. Горловина сползла, открывая нос.

Раненый с недоумением глянул на «Макаров», сжатый в руке, и разжал пальцы.

— Ми-ха… — захрипел он. — Ты же Ми-ха… Ты мо-жешь… О-чень не хочу… Уми-рать…

Я опустился на колени и склонился над ним.

— Убери руку, — буркнул, нахмурясь.

Задрав окровавленную водолазку, я наложил ладонь на рваное отверстие, черное от сгустков крови. Стриженный содрогнулся, и мне пришлось выдать сильный посыл, чтобы унять его боль.

Злость, страх, ожесточение клокотали во мне, раздражая адским коктейлем и взводя нервы. Кого я сейчас спасаю — друга или врага? А что мне делать, если — вот он, человек, и смерть уже овладевает им?!

— Не больно… — булькнул мой нечаянный пациент, шевельнув запекшимися губами.

— Откуда ты знаешь, кто я?

Живая плоть затрепетала под моими ладонями.

— Эти двое охотились на тебя… — смертельно раненый человек задышал часто и жарко, иногда прерываясь на стон. — Мы ду-мали, Ми-ха тот… как это… обволошенный, с сумкой…

Стриженный говорил с трудом, запинаясь на каждом слоге. Его зовут Дитрих Цимссен. Дитрих Цимссен, офицер госбезопасности из Штази. Он с товарищем, Гансом Мюллером, получил задание от самого Маркуса Вольфа — уберечь «Миху» от ликвидаторов из «Опус Деи». А «заказал» меня Кароль Войтыла, польский кардинал…

Я одурело мотал головой. Информация навалилась такая, что сознание стало тупить. Да еще усталость подкатила — прорву энергии слил посланцу Маркуса Вольфа. Похоже, не только сверхскорость забуксовала — усыхало все мое целительство!

«Усушка и утруска…» — подумал я, испытывая одновременно отчаяние и облегчение. Еще одна «особая примета» долой…

«Да как же без нее?! А если и в этой жизни отца рак прихватит? Или с мамой что-нибудь случится? Да мало ли с кем! Ты и сам внезапно смертен!»

С осторожностью отлепив ладони, я бездумно сполоснул их в озерце, прислушиваясь к себе. Темнолицый был далеко — эхо его силы едва теплилось в висках.

«Не до конца отсохло…»

— Возь-ми… — вдруг закряхтел немец, пошевеливаясь и морщась. — В кармане слева… Пакет… Если станет худо, скроешься… у нас… Там от геноссе Вольфа… Только запоминай быстрее, а то… чернила на воздухе исчезнут…

Я расстегнул «молнию» на черной куртке Дитриха, и достал маленький мятый конвертик. С трудом надорвав жесткую бумагу, вытащил карточку из белого картона. Четкий почерк читался легко. Берлинский адрес и телефон. Пароль: «Вы не подскажете, здесь проживает товарищ Штиглиц?» Отзыв: «Извините, товарищ Штиглиц переехал в Карл-Маркс-Штадт».

Короткая запись внезапно побледнела — и пропала. Но ее «копия» осталась в моей памяти навсегда.

— Спасибо, — хмыкнул невесело. — Рана затянулась, но тебе нужен покой.

— И еще, — хрипнул Дитрих. — Если что-то пойдет не так, звони в наше посольство — помогут…

Издалека донесся вой сирен. Можно спорить на что угодно — это Виктор постарался, подмогу вызвал!

— Scheiße! — застонал в чаще раненый Мюллер. Ну, хоть живой…

— Уходи, Миха! — выдохнул Дитрих. — Мы… как это… выкрутимся!

Приложив палец к губам, я отступил за дерево — и запетлял в обход озера. Уже с другого берега разглядел желтый милицейский «уазик» и бело-красный «рафик» скорой помощи.

«Уже и Штази нарисовалось… — прокралась мысль. — Целой толпой ходят за мной. Как там отец говаривал? «Аллес капут!» Во-во… Какой же я популярный, мать-перемать…»

С сомнением скомкав в кармане пустой конверт, я пожал плечами и заспешил прочь.


Вторник 21 октября 1975 года, день

Первомайск, улица Дзержинского


По подъезду гуляли сквозняки, гоняя зябкую сырость, и не горела лампочка на площадке, зато за родимым порогом накатило упоительное тепло. На кухне мирно бряцала посуда, радио балаболило о достойной встрече годовщины, а мама с Настей — о своем, девичьем. И запахи обволакивали самые домашние — сдобные и сытные.

Тихонечко раздевшись, я нацепил войлочные тапки, но незаметно подкрасться не удалось.

— Мишенька, это ты? — послышался мамин голос.

— Я!

— Йа, йа! — передразнила меня сестричка. — Дас ист Михель!

«Чучелко!»

Я остановился в дверях кухни, и Лидия Васильевна с Анастасией Петровной обернулись ко мне — высокие, стройные, яркие, в кокетливых передничках.

— Какая же у меня родня красивая! — засмотрелся я, и родня расцвела улыбками.

— Кушать будешь? — ласково спросила мама.

— Еще как!

— Накладывай, — сказала Настя, развязывая передник, — а мы пошли.

— Куда это на ночь глядя? — подозрительно сощурился я, высматривая на полке «свою» тарелку под Гжель.

— Ты как старая дуэнья! — засмеялась родительница, и растрепала мои волосы. — Следишь за нашим моральным обликом? Да?

— Приглядываю, — буркнул я, поводя носом. Пахло пловом.

— Дуэний! — ввернула сестренка, щипая меня за мягкое место.

— Уй-я!

Хихикая, прекрасная половина семьи Гариных быстро собралась и удалилась, ангельским дуэтом обещая блюсти себя.

— Чао-какао!

Хлопнула дверь, лязгнул замок, процокали каблучки. Из дальних углов боязливо повылезала тишина, зависая в комнатах успокоительной поволокой.

— Адын, сафсем адын… — мой голос приглушала деланная грусть.

Еще поднимаясь по лестнице, я ощутил неслабый позыв к уединению. Устал. Когда порядком вымотаешься, на ближних не остается душевных сил. А побудешь во временном сиротстве, и словно подзарядишься от безмолвия, от одиночества.

— Адын, сафсем адын! Асса!

Благодушествуя, я навалил полную тарелку желтого от морковки риса с поджаристыми кусочками курятинки. М-м-м…

Восхитительный чесночный дух до того запытал мой аппетит, что я мигом умолол всю порцию, не забыв «обляпать» плов болгарским кетчупом. Выработанная привычка неторопливо вкушать осталась за бортом сознания.

А женщины из нашего племени еще и пирог испекли! С яблоками! Отдуваясь, я взял с полки «именную» белую кружку, и щедро плеснул заварки. Тут и чайник засвистел…

Промелькнула, больно цепляя, мысль об утрате Силы, и я скривился, бодрясь назло всем невзгодам:

— О, сколько нам открытий чудных готовит просвещенья дух!

Изрядно отяжелев, я выбрался в зал, включил телик. И лишь затем глянул на последнюю страницу «Южной правды». Ага, ошибся маленько… «Очевидное — невероятное» через полчаса начнется. Ладно, подождем…

— …Министерство автомобильной промышленности будет разделено на заводы «ГАЗ», «ВАЗ», «ЗиЛ», «КрАЗ»… «АЗЛК», «МАЗ», «УАЗ»… — прорвалось с экрана.

Не веря ушам, я изумленно обернулся. Дородный сизоносый мужчина в сиротском сером пальто с каракулевым воротником вещал неторопливо и внушительно, рокочуще катая букву «Р»:

— Это и есть демонополизация. Она создаст условия для здоровой социалистической конкуренции, что р-резко повысит эффективность пр-роизводства. Вырастет и качество пр-родукции, и ее ассортимент. Предприятия, работая на ленинских хозрасчетных принципах, будут сами заключать между собой договора и назначать цены, устанавливать зарплату р-рабочим и сотрудничать с Госпланом. Все необходимые р-ресурсы автозаводы станут закупать на товарно-сырьевых биржах, а финансированием займется отраслевой «Автопромбанк»…

— Вот это ничего себе! — весело сказал я.

И тут же дёгтем капнула мысль: «А не слишком ли все быстро меняется? Да так обдуманно, ладно…»

Мгновенный испуг скользнул холодком по спине, но разгуляться нервам я не дал, унял волнение. Да и что нового потревожило мою «высшую нервную деятельность»? Беспокойные думки посещали меня еще год назад, когда корпел над «Коминтерном-1». Главное, всё же было в СССР, чтобы создать первую в мире «персоналку», но «микроЭВМ для всех» так и не появилась. А было ли то самое «всё»?

«Но ты же собрал К-1 на тутошних микросхемах!» — трезвое соображение тут же нокаутировала истошная мыслишка: «А с чего ты взял, что именно тут прошла твоя «первая» жизнь? Почему ты так уверен, что попал в свое прошлое?»

Я мрачно уставился на экран «Радуги». Гендиректор ВАЗа степенно проговаривал в микрофон:

— …большие перспективы. Через несколько лет мы запустим в производство автомобиль ВАЗ-2101-80 в двух- и четырехдверной комплектации — это глубокая модернизация «копейки». Уже спроектирована переднеприводная «Ладога» с поперечным расположением двигателя…[23]

— Молодцы, — буркнул я, развернулся и промаршировал в свою комнату.

Системник «Коминтерна-1» глыбился на письменном столе, потеснив учебники с тетрадями. Мрачно глянув на этот куб из полированного дерева, здоровый, как тумбочка, я снял с него боковые панели. Собственная неуверенность раздражала.

«Вскрытие покажет… — болталось в голове. — Вскрытие покажет…»

Квадратные паучки микросхем с золочеными лапками-выводами засели в сплетениях проводков и шлейфов, тускло отсвечивая керамическими спинками.

Вот КР580ВВ55, вернее, ее прототипы — хитроумный Кацман достал эти однокристаллки через знакомых на киевском «Квазаре». С 580-й любой контроллер собирается на «раз».

А вот — память. Для простенького графического интерфейса хватило двадцати четырех килобайт, а примитивная ОС «Ампара» заняла еще двадцать.

В общем, мои проги я впихнул в шестьдесят четыре килобайта ОЗУ. Пока не до жиру, но конструкция-то «на вырост»! Сюда и 128 килобайт «оперативки» втиснутся, и 1024! Вот только элементная база… «Дас ист шрот!»[24]- как Пин в моем времени говаривал.

Пока я обошелся разъемом, куда воткнул модуль с распаянной памятью — эдакую здоровенную прародительницу планок DIMM, только увеличенную раз в двадцать. Сперва я переживал, боялся, что этот громоздкий узел окажется больше самой микроЭВМ, но ничего, обошлось.

А самая первая плата, где она у меня? Во-от она, валяется в ящике стола. Я покрыл ее интегральными схемами 565РУ1 почти впритык, как стену ванной кафелем. А потом, буквально за неделю до выставки, плутоватый Кацман притащил 565РУ3 — этих БИС нужно в четыре раза меньше, чем «однёрок». Вон они, выложены скучной мозаикой…

Жаль, конечно, что пока нельзя использовать одновременно и РУ1, и РУ3 — адресация собьётся безвозвратно, вот и лежит без дела целая плата…

Я нежно погладил кончиком пальца ПЗУ — рядки пережигаемых «эртэшек» с управлением на 155-й логике. Хотя нет, РТ4 их окрестят позже. Пока они под «девичьей фамилией» — КР556РЕ4.

Рядышком поблескивали новинки из Саратова — многоразовые 573РФ2 с ультрафиолетовым стиранием. Ох, как меня «жаба душила»! Дорого обошлась переделка на РФ2, зато насколько стало проще жить. Раньше как? Хоть одна ошибка — всё, пережигай «эртешки» заново, а их еще найти надо. Тут же красота — «стер» ультрафиолетовой лампой (в крайнем случае, на яркое солнышко вынесешь, хоть и гарантии нет), заклеил изолентой окошечко в «эрэфке» — и заливай опять хоть загрузчик, хоть операционку.

Могу спорить на что угодно, что хваткий Давид Кацман выменял многие диковины советской электронной промышленности у военных…

— И что из этого следует? — Я свирепо дунул на платы, сметая пыль, и в носу засвербило. Но не чихалось, только слезы выступили.

Мне удалось смонтировать микроЭВМ на советских элементах середины семидесятых. Ни одной БИС, выпущенной в моем «родном» прошлом ближе к Олимпиаде, не обнаружено. Точка. Подпись. Дата.

— И чё? — вырвался у меня любимый вопросик Изи.

Как будто я и раньше не всматривался в окруживший меня мир, тщась отыскать в нем анахронизмы! Но не находил.

Когда Леночка с Наташкой убеждали меня, что они, дескать, научные сотрудницы Института Времени из далекого будущего, я им верил. Но как только девчонки в два голоса заявили, что посланы изменить прошлое, мигом учуял подвох. Нет, молодые особы не обманывали меня, я бы сразу ощутил неправду. Просто… Ну, тут одна лишь версия выглядит непротиворечивой: Лену с Наташей использовали «втемную», не желая посвящать во все секреты хронодинамики. Вероятно, затем, чтобы сладкой парочке было легче добиться от меня согласия вернуться в юность.

Откуда явились очаровательные пришелицы, из какого века? Ну, судя по их целям, исполненным альтруизма, общество в будущем — коммунистическое. Так неужели какой-нибудь Мировой Совет позволил бы изменить прошлое? Допустил бы явную угрозу житию-бытию десяти или пятнадцати миллиардов коммунаров?

Ответ отрицательный. Ergo, время устроено гораздо хитрее, чем его нарисовал старик Эйнштейн.

Математические фантазии Хью Эверетта о неисчислимых реальностях заставляют меня досадливо морщиться. Что это за Мироздание такое, где вселенные плодятся от любого чиха?

Тут я не выдержал.

— А… А… Ап-чхи!

«Оставьте вы в покое кошку Шрёдингера, — длил я заочный спор, шмыгая носом, — не мучайте бедную животинку! Не вписывается бесконечность даже в самую красивую формулу. А вот вечность…»

Представим, что роковой две тыщи восемнадцатый год — это базовый временной поток. Примем его за нулевой. Переместившись оттуда сюда, в тысяча девятьсот семьдесят четвертый, куда я попал? Снова в базовый? Не-ет! В одной и той же речке дважды не скупнешься. Я угодил во временной поток 1-го уровня, ответвившийся от главной исторической последовательности после моей, так сказать, коррекции. Мир вокруг тот же самый, что и в памятном мне прошлом, но будущее здесь не определено.

Реальность уже меняется, начинаются самые настоящие макроскопические воздействия, инициированные вашим покорным слугой, и три-четыре года спустя послезнание во многом станет фейковым, поскольку утратит связь с действительностью.

Конечно, мои потуги забраться на пьедестал основоположника физики времени отдают юмором и сатирой. Про временные потоки я вычитал сорок лет тому вперед, и мне понравилось, хотя осталось неясным, как это вдруг, из ничего, возникают точки бифуркации…

«Ой, да отстаньте вы от меня со своими пространствами и временами!» — отмахнулся я с легким раздражением.

Мне выпало жить здесь и сейчас, с мамой и папой, с хорошенькой врединкой-сестричкой, с друзьями и подружками, с товарищами и врагами. Это мой мир, данный мне в ощущениях, и еще как данный!

Свое прошлое, не свое прошлое… Один девичий поцелуй — и всю эту высоколобую шелуху сносит, будто порывом ветра. Кстати, Инночка пригласила назавтра в гости, с родичами знакомить…

Почти уняв беспокойство, раздувая теплящиеся надежды, я вернул панель на место. Отвертку я, конечно, не нашел, прикрутил шурупчики, разложив перочинный нож.

Сразу вспомнился мой самый первый день в этом времени. Покусав губу, я подкинул нож на ладони — и выцепил то самое лезвие, зловеще блеснувшее под лампой. Острое, как скальпель.

Холодея, я легонько полоснул по левому предплечью. Ранка сразу же набухла кровью, капелька скользнула по коже, оставляя ржавый след. Пугаясь, я зажал порез пальцами, напрягся изо всех сил…

«Затягивайся, затягивайся!»

Отнял руку… Выступили вишневые бисеринки.

— Да чтоб вас всех… — зашипел я, суетливо оказывая себе первую помощь. Йод… Бинт… Где нож? Вот нож… Затянуть потуже… Разлохмаченные кончики — чик…

Мрачно глядя на повязку, почти физически ощутил, как валится мое настроение, ухая в беспросветность. Как быть-то?

«Хорошо, хоть троих членов Политбюро успел исцелить, — закапали скучные мысли. — Есть, с кем работать… А если пущена цепная реакция? Если в тебе стираются вообще все следы будущего? В утрате сверхспособностей можно и позитив сыскать — не оставлю больше следов, выдающих Миху. Но когда я начну терять послезнание… Ну, ты сейчас наговоришь!»

Телефон зазвонил, как всегда, невовремя — только я начал успокаиваться, и опять всплыли тревоги, завели зловещий хоровод, кружа акульими тенями.

— Да! — голос мой прозвучал резковато, хотя негатив в душе и присмирел, гуляя стреноженным.

— Здравствуйте, тезка, — печально откликнулась трубка. — Помешал?

— Да что вы, Михаил Андреевич! — смутился я. — Вы не из тех людей, которые отвлекают зря.

— Сегодня — из тех, — вздохнули на том конце провода. — Пожаловаться хочу, больше некому. Жены нет, дети заняты собой, а подчиненные не должны видеть начальство в желеобразном виде…

— Михаил Андреевич, вы меня пугаете.

— Не идет мой труд! — горестно вырвалось у Суслова. — Не получается! Опять эти гладкие, обтекаемые формулировки… Вода, водою, о воде! Выпаришь ее — сути останется с воробьиную погадку!

— Самобичевание автора — это нормально, — успокоил я главного идеолога страны. — Диагноз начинается с авторского самодовольства. А что именно не получается?

В ухо толкнулся длинный тоскливый вздох, долетая со Старой площади.

— Натура бунтует! — грустно сказал «тезка». — Понимаю, вижу, что марксово учение не совпадает с реальным положением дел, а править — рука не поднимается!

— Михаил Андреевич, «Капитал» — не вечные скрижали, — начал я утешать второго человека в пролетарском государстве. — Разве Ленин был гением? Революционером — да, лидером — да, изворотливым и ловким политиком, трибуном — да, да, да! Но не гением. Просто Владимир Ильич понимал: теория, которой полвека, может, и годна для прошлого, но в настоящем применима лишь с оговорками и корректировками. Вот вам хороший пример. Маркс писал, что «чем больше общественное богатство, функционирующий капитал, размеры и энергия его возрастания… тра-ля-ля… тра-ля-ля… чем больше нищенские слои рабочего класса и промышленная резервная армия, тем больше официальный пауперизм. Это абсолютный, всеобщий закон капиталистического накопления». Ну, и где он исполняется, этот «объективный» закон, на какой планете? Разве за последнее столетие, говоря словами того же Карла Генриховича, «положение рабочих ухудшилось независимо от того, высока или низка их зарплата»?

— Ну-у… нет, наверное… — промямлил Суслов.

— Во-от! — протянул я с ноткой назидания. — Да и, вообще, хватит, мне кажется, носится с рабочим классом! Наша цель — коммунизм? Вот и давайте строить эту высшую форму общества, а не мусолить идеи классовой борьбы!

— Как-то, знаете… чересчур… — растерялись на линии.

— Да почему? — разгорячился я, как и подобает юнцу. — Советское общество — бесклассовое, да и на Западе пролетариев не сыщешь. Тамошние рабочие давно забыли слова «Интернационала», став такими же мещанами, как и капиталисты!

В трубке забулькал смех.

— Спасибо вам, Миша! Подняли старику настроение! Идеи ваши всякий раз шокируют, вызывают рефлекторный отпор, а потом задумаешься — и понимаешь, что за оберткой отрицания скрыта истина.

— Польщен! — хмыкнул я. — Кстати, об истинах. Помните, я как-то ляпнул, что в СССР нужна приватизация? Ну, хотя бы кафе или часовых мастерских? Я думал над этим и пришел к выводу, что лучше нам обойтись без частной собственности.

— Ага! — довольно каркнул Михаил Андреевич.

— Да. Просто надо мелким предприятиям, работающим на конечный спрос, больше внимания уделить, что ли. И больше ассигнований! Иначе сами не заметим, как реставрируем капитализм. Ведь всякий мелкий буржуй мечтает выбиться в главные буржуины. А оно нам надо?

— Ну вот, хоть в чем-то мы сошлись! — в голосе секретаря ЦК КПСС слышалась улыбка. — Спасибо, Миша. Вы меня, как того верующего, направили и укрепили! О-о, времени уже сколько… До свиданья, тезка!

— До свиданья, Михаил Андреевич!

Трубка клацнула, ложась на рычажки, и частые гудки утихли. Смутно улыбаясь, я прислушался — в гостиной размеренно щелкали старенькие часы с кукушкой. Каждый час птичка исправно выглядывала в окошко, но уже не куковала, сипела только — Настя во младенчестве испортила ей сильфон. Зато маятник по-прежнему отмахивал секунду за секундой. Временной поток 1-го уровня уносил Землю — оброненный в речку голубой мячик — в будущее.


Тот же день, позже

Ленинградская область, Приморское шоссе


Сбросив скорость у стройплощадки, где возводили санаторий Ленинградского обкома, Лофтин не спеша покатил по шоссе. Место было удобное — не подкрадешься. Ровное поле кругом, где-нигде меченое редким кустарником, а всего в паре километров, в Зеленогорске, дача генконсульства США. Не надо даже мудрить с мотивировками.

«Куда следуете, гражданин?» — «На дачу!»

Возле столба, синей табличкой отмечавшего сороковой километр, Дэниел затормозил и съехал на обочину. Условное место «Сорок».

— На выход!

Дождавшись, пока мимо прогрохочет заляпанный раствором «МАЗ», вице-консул выбрался из тесноватого «Фордика», шаркнув ботинками по гравию. В лицо пахнуло волглым холодком — суровой негой Севера. Лофтин поежился. Не повезло русским и канадцам…

Взрыкиванье дизеля раззудило в нем панику, как в том охотнике, что решил добыть зайца, а пересекся с медовым взглядом тигра. Самосвал возвращался, сдавая задним ходом, а из кабины высунулся молодой парнишка в простенькой ковбойке и с задорным чубом.

— Случилось чего? — крикнул он. — Помочь, может?

— Нет, нет, спасибо! — слабым голосом откликнулся Дэниел. — Я так просто… Ноги размять!

— А-а… Ну, бывай!

«МАЗ» взревел, да и покатил к Ленинграду. Лофтин уперся руками в капот — сердце колотилось, как загнанное, словно после хорошего секса.

— Будешь тут готов… — со злостью выцедил он. — Шагай, давай… братец Кролик!

Закладка валялась прямо на земле, строго по инструкции прижатая к столбу. Сверху наброшена тряпица, вымаранная в мазуте или в черной смоле — никто на такую не позарится.

Оттащив тряпку за кончик, вице-консул рывком подхватил плоскую жестяную банку, и швырнул ее на заднее сиденье. С лязгом и дребезгом захлопнул дверцу, словно отыгрываясь за пережитое.

— Саечку за испуг!

Глава 5.

Среда 22 октября 1975 года, ближе к вечеру

Первомайск, улица Щорса


Ровно в шестнадцать нуль-нуль я стоял у дверей квартиры Дворских и унимал дыхание. Приведя в норму пульс и прочие параметры жизнедеятельности, позвонил — за толстой филенкой словно колокол качнулся, рассылая по комнатам благовест.

Замок хищно клацнул, и меня встретила нарядная Лариса. Старшая сестричка моей девушки вышла в джинсах и в тонкой белой кофточке, выгодно облегавшей прелести. Выдающиеся в обоих смыслах.

— Потрясающе выглядите, любезная Лариса Федоровна, — сказал я, упражняясь в куртуазности.

— Я вот тебе дам Федоровну! Ишь ты его! — погрозила мне пальцем девушка, хотя глаза ее смеялись. — Проходи, давай!

Я подчинился, окунаясь в незнакомый букет запахов, среди которых витал ароматный дымок сандаловых палочек, редкости по нынешним временам.

— Чуешь? — Лариса доверительно наклонилась, и ее левая грудь вмялась мне в плечо. — Это мама запалила индийские благовония!

— Чую, — кивнул я, изгоняя горячащие мысли о суетном.

Инкина сестричка уловила хрипотцу в моем голосе, и победительно улыбнулась.

— Маэстры, гряньте туш! — она за руку ввела меня в зал, обставленный по стандарту — «стенка», телевизор, диван, ковер.

За большим столом, устланным белейшей камчатной скатертью, сидело трое — крепкий сухощавый мужчина, кареглазая пышечка в кудряшках, и Хорошистка. Холодок услады протек через все мои чакры.

— Знакомьтесь — Миша! — воскликнула Лариса.

Сухощавый, улыбаясь в усы, привстал и пожал мне руку.

— Федор Дмитрич. Возглавляю тутошний «девичник»!

— Ага-а! — с напускной обидой протянула пышечка. — Я уже забыла, когда мы вместе Новый год справляли! Вечно со своими пингвинами милуешься… — вспомнив о хороших манерах, она с тяжеловесным кокетством представилась: — Римма Эдуардовна!

— Послезавтра папа улетает в Антарктиду, — оживленно затараторила Инна, — там начинается лето!

— А мама на него дуется, — добавила Лариса.

Меня усадили между сестрами, и обе, в четыре руки, стали мне подкладывать угощенья.

— Да куда ж вы мне столько? — забарахтался я.

— Кушай, кушай! — ласково сказала младшенькая.

— Сейчас мы проторим путь к сердцу мужчины… — ворковала старшенькая, орудуя ложкой.

— Что значит — мы? — бровки Инны надменно вздернулись. Уже продавливались улыбчивые ямочки, но, что меня умилило до крайности, в синих «папиных» глазах плескалась ревнивая опаска. — Миша — мой!

— Чего это он твой? — в Ларисином голосе зазвенели нотки веселой агрессии, тут же тускнея. — Ладно, ладно, пусть будет общий.

— Я те дам — общий!

Римма Эдуардовна беспокойно глянула на дочерей, а Федор Дмитриевич рассмеялся и сказал с отчетливым сочувствием:

— Привыкайте, Миша. Я уж двадцать лет в этом «малиннике»!

— И как? — спросил я с интересом, пробуя «оливье», весьма близкий к исконному рецепту — чувствовались раковые шейки и пикули. — Справляетесь?

— Честно? — глава семьи заговорщицки пригнулся, выговаривая вполголоса: — Это они со мною справляются, трое на одного!

— Ой, можно подумать! — фыркнула мама Римма. — Да ты за нами, как за каменной стеной!

— За двумя каменными стенами, — строго поправила Лариса.

— За тремя!

— Мы ему и готовим…

— …И стираем!

— И убираем! — Инна грозно нахмурилась. — Кто носки постоянно разбрасывает, а?

— Я, — смиренно ответил Федор Дмитриевич, съезжая в манере подкаблучника: — Молчу, молчу…

— То-то.

— Я все съем! — торопливо сказал я, попадая в лад.

Дружный смех снял зажатость и отвел напряжение. Дышать стало вольнее. Даже подозрительный взгляд Риммы Эдуардовны как будто потеплел

— А как вы полетите? — поинтересовался я. — Через Каир?

Дворский мотнул головой, собираясь ответить, но его опередила Инна.

— Через Ташкент! — выпалила она, закатывая глаза. — Потом Дели… Джакарта… Это в Индонезии. Сидней… Это в Австралии. А дальше куда, папочка? Я забы-ыла…

— Крайстчёрч, — тепло улыбнулся Федор Дмитриевич. — Это в Новой Зеландии. И — в Антарктиду. Сначала к американцам, на Мак-Мёрдо, а уже оттуда — на нашу Молодежную. Там хороший аэродром, годится для «Ил-18». Ледник, правда, а на нем — громадный слой снега. Самолет в такой мигом зароется и скапотирует…

Инкина мама тревожно вскинула голову.

— И вы расчистили полосу! — уверенно предположила Лариса.

— Нет, умяли снег катком до твердой корки! Посадка, как на гладкий бетон.

— А чем в Антарктиде пахнет? — захлопала глазами Инна. — Ну, вот выходишь ты из самолета, и…?

Глаза Дворского, синие, как айсберг, элегически прижмурились.

— Свежестью пахнет! — выдохнул он. — Морозной, такой. Лазурное небо, белый снег и оранжевые дома на сваях. Картинка!

— На сваях? — глаза у дочери пораженно округлились. — Так пол же холодный будет!

— Нормальный там пол! — рассмеялся отец. — А сваи… Это, чтобы ветер снег под домом прометал. Иначе занесет, как в Мирном — там теперь через крышу выбираются… Нет, в Антарктиде хорошо, хоть и холодно. Зато все такое… чистое, что ли. — Федор Дмитриевич хохотнул, немного смущаясь порыва откровенности. — Со школы мечтал побывать в краю не пуганных пингвинов. И сбылось! «Гляциолог? Давай, на борт!» И все… «Отдать швартовы! Полный вперед. Курс на юг!» — он смолк, заново переживая волнующие минуты бытия. Затем, словно вынырнув из давних грез, окинул взглядом свой «девичник». — Римма больше всего на свете хочет вернуться в Ленинград…

— Город моей юности… — загрустила Эдуардовна. — Очень по нему скучаю! И завидую Инке.

— Сравнила! — распахнула Хорошистка глаза. — Ты там сколько лет прожила, а мы всего на три дня!

— Все равно…

— Ларису со страшной силой тянет на БАМ… — продолжал Дворский свой расклад, мимолетно погладив жену по плечу.

— Ага! — засветилась Федоровна. — С шестого класса еще загадала два желания. Вот, думаю, выйти бы на бахчу, а кругом спелые арбузы! Выбирай любой и лопай, прямо на грядке. А другое… Вот, думаю, сяду на поезд и где-нибудь в Сибири, темным вечером, сойду. На маленькой, мне самой неизвестной станции. Наугад! А утром узнаю, куда же меня забросило желание…

— …А Инна мечтает сниматься в кино, — закончил Федор Дмитриевич.

— Правда? — пришел мой черед удивляться.

Хорошистка мило заалела щечками.

— Правда, — она тихонько рассмеялась, прикрывая губы ладошкой. — Помню, все в «дочки-матери» играют, а я своих кукол рассажу — и устраиваю им театр!

План созрел у меня моментально. Я быстренько все просчитал — в Одессу за станками мы двинем после октябрьских, и надо точно подгадать…

— Миша, заснул? — Инна со смешком пихнула меня в бок.

— Задумался человек! — уточнила Лариса.

— Папа спросил, о чем ты мечтаешь, — пришатнулась Хорошистка, бросая лукавый взгляд. — Обо мне, да?

— Инна! — одернула девушку мама.

Хорошистка мигом приняла невиннейший вид, потупила глазки, а я всерьез задумался, где в Инке кончается наивность и начинается игра. Сомнения в душе плодились и размножались…

— Наверное, мечтаешь стать ученым? — привалилась с другого боку Лариса. — М-м?

— Я и так им стану, — моя улыбка не вышла застенчивой. — Это не мечта, это цель.

— Все-все, — решительно вмешалась Римма Эдуардовна. — Хватит человека мучать! Федя, ты думаешь наливать? А то горячее остынет!

— Щас, щас… — засуетился Дворский, выуживая бутылочку «Хванчкары», и гордо произнес: — Настоящее! Отдыхали в прошлом году в Грузии, в верховьях Риони. При мне наполняли, прямо из кувшина… забыл, как называется. М-м… его еще в землю закапывают… — шлепок по лбу вышел звонким. — Квеври! Так что… — поднатужившись, он откупорил сосуд, и плеснул в подставленный женой бокал. — Миша, а тебе можно?

— Я не за рулем, — ироничная полуулыбка проиллюстрировала мое чувство юмора. — По чуть-чуть.

— По чуть-чуть! — захлопала в ладоши Инна. — По чуть-чуть!

Полусладкий шедевр грузинских виноделов нестойко закачался в моем бокале, возгоняя терпкий дух.

Безлесные холмы причесаны на пробор зелеными полосочками виноградников… Вечные снега на дальних вершинах отражают ласковое солнце… Заунывными волнами наплывают зовущие стоны зурны…

— Гаумарджос!

Синие сумерки загустели, мешаясь с ночной чернотой. Погруженные во тьму фонари гнули тонкие шеи, бросая на тротуар размытые пятна света. Вечерний холод вымел с улицы прохожих и даже машины, лишь однажды мимо прошмыгнул запоздавший «Москвич». Я даже вздрогнуть, как следует, не успел.

Все живое попряталось в коробчатые логова пятиэтажек, устраивая театр теней — за шторами качались силуэты и мерцали отсветы с телеэкранов.

— А ты мамочке понравился, — хихикнула Инна. — Она как-то успокоилась даже.

— А папе? — улыбнулся я, наслаждаясь минутами дозволенной близости.

— А ему тем более! Папочка любит умных. Не то, что мы с Лоркой. Кстати. А чего это она к тебе так липла?

— Не устояла…

Хорошистка гибким движением обхватила мою шею, потянулась, промурлыкала:

— Но я же лучше, правда?

— Правда.

Наши губы сомкнулись, и мир для двоих пропал.


Суббота 25 октября 1975 года, день

Первомайск, улица Карла Либкнехта


После тесноты пришкольного гаража мы робко бродили по коридорам нового районного Центра НТТМ, самим себе напоминая жильцов скученной коммуналки, переселившихся в отдельные квартиры. Ромуальдыч, как директор, осваивался в своем обширном «кабинете» — мастерской, совмещенной с гаражом, где на роль начальственного стола пробовался новенький верстак, тяжелый, как чугунная станина.

А я переехал на второй этаж, заняв просторный, обшитый деревянными панелями кабинет с видом на «военный двор». Оба окна застеклил лично, а девчонки повесили шторки. И теперь у меня выработалась новая привычка — в поисках вдохновения я разводил руками невесомый тюль, и высматривал Наташу Фраинд. Иной раз удавалось разглядеть ладную фигурку моей музы — и сразу приливало энтузиазму.

По всему Центру не прекращался вечный субботник, с утра до вечера визжали выдираемые гвозди устрашающей длины, колотили молотки, взвизгивали «болгарки», шуршали пилы и звякали гаечные ключи. Гул юных голосов не стихал, волнами прокатываясь по коридору, перемежаясь грохотом, дребезгом и прочей озвучкой ремонта. Теперь в здании и пахло по-другому. Накатывал лесной дух свежего дерева и тяжелый запах краски, резковатыми нотками пробивалась сварочная гарь.

А мой солидный кабинет, с парой телефонов на обширном столе, неуловимо быстро превратился в рабочую комнату айтишника. Ломаная и битая электроника завалила весь угол, угрожая погрести неосторожного, а на святыне бюрократа — увесистой бронзовой чернильнице — калился паяльник, напуская смолистого дымку. Я собирал модем.

Короткий, но емкий разговор с Револием Михайлович как будто запустил цепную реакцию — срочные дела множились по экспоненте, а мое свободное время стремилось к нулю. Третий день подряд я уходил из Центра последним, часов в десять вечера, «взводя» сигнализацию и запирая стальную дверь на ключ. Благо, до дому недалеко.

Я с ностальгией вспоминал Вареньку, Галочку и Катюшу, верных папиных лаборанток, и их умелые ручки. Сколько плат они напаяли к моей микроЭВМ — в рабочее время, невинно хлопая ресницами на очкастого завлаба! А потом, надменно задирая носики, выносили схемы через проходную в дамских сумочках…

Я расплачивался с девушками духами «Пани Валевска Классик» — выкупил у фарцы три синих флакончика, смахивавших на треуголку Наполеона. Мои добровольные помощницы гордо шествовали, окутанные облачками горьковатого аромата, а пажи-невидимки несли за ними шлейфы с нотками пряных пачули, терпкого рома и сладкой ванили. Ныне все трое в декрете, а просто так в секретный «ящик» не пройдешь.

— Сам, все сам… — вздохнул я, распаивая детальку за деталькой.

Громкий вопль Изи предшествовал дробному грохоту, словно на пол обронили охапку дров. Распахнулась дверь, и в кабинет просунулся запаренный Динавицер.

— Рейку привезли! — выпалил он, добавляя с ухмылочкой: — Половую!

— И чё? — хладнокровно задал я излюбленный изин вопрос, пропаивая выводы.

— Как это чё?! — возмутился одноклассник. — Пошли таскать!

— Пошли, — вздохнул я, с сожалением оглядывая полупустой корпус будущего модема.

«Хорошо, если недели за две соберу первый, — подумал мрачно. — Ergo, весь вечер мой…»

Двумя часами позже, мокрый и потный, я свинтил домой. Покрутился под душем, переоделся, стяжал два пирожка с противня у зазевавшейся Насти, и дунул обратно, «на вторую смену».

Помаленьку темнело. «Болгарки», ножовки, молотки все реже озвучивали вечер, и вот затихли совсем. Хлопотный день с бега переходил на шаг.

Отложив паяльник, я сильно прогнулся, разминая спину, и выдохнул, с удовольствием слыша, как бодро попискивает пульс.

Одному и думалось легче — сидишь себе, вдумчиво перебираешь воспоминания, что-то откладывая на потом, что-то сгребая в кучку. Я даже не подозревал, что простенькая с виду электронная почта потянет за собой целый состав колоссальных проектов, как обещание научных прорывов и технических переворотов.

«А теперь — большие деньги и мировая слава! — мысли заметались, как вспугнутые мухи, обсевшие банку с вареньем. — Должен же я попробовать запасной вариант? Основной озвучу в Москве, когда я там буду. А когда я там буду? Ладно, решим как-нибудь. А запасной обсужу… Наверное… Хм. А и ладно, можно и с товарищем Андроповым!»

Сердце постукивало, выдавая волнение — передо мной открывались перспективы ослепительные и пугающие до озноба.

Я прекрасно знаю почтовый сервер[25] MDaemon, вот и возьму его за основу. Главное, он как бы модульный. Сейчас напишу, накатаю основу, ядро, чтобы принимать письма и внутри сети, и вовне, а потом навешаю на «етто» ядро разные модули — шифрование, антивирус, домены разного уровня…

Программу в полном объеме я не осилю, да и не нужна она сейчас такая. А вот стать автором почтового сервера да начать продавать его на Запад… Ну-у… хотя бы через моих друзей в Израиле — это хороший вариант. Ага… А заодно сделать закладку для тихого и ненавязчивого доступа к любому развернутому почтовому серверу — и незаметно заглядывать в чужие письма… Барон Ротшильд прав: «Кто владеет информацией, тот владеет миром!»

КГБ мне простит всё — деньги, валюту, поездки за границу и контакты с иностранцами! За информацию и молчание, а молчать я умею… Главное сейчас — продумать, как цеплять дописанные модули к почтовому серверу.

«Бли-ин… — зажмурился я. — Сколько нужно успеть… Ну, и чего ты расстонался? Сервер за месяц как-нибудь осилишь, да и модуль шифрования уже готов! Сложнее всего — скрыть удаленный доступ для контроля сообщений… Это — да. «И чё?» Мозги есть? Ну, так пользуйся! Кстати, нытик, вот тебе еще одна головная боль — с логированием работы. Как и куда складывать логи? Думай голова, вспоминай, справишься — шапку куплю! Красивую, все девчонки твои будут… Так, что-то тебя опять не туда потянуло. Хм. Цигель, цигель, ай-лю-лю… А к кому меня сейчас больше тянет?..»

— Уймись, озабоченный ты наш, — насупился я. Только и думает о том, чего в СССР нету!

«Первым делом, первым делом — алгоритмы! — напеваю в уме. — А то напортачишь еще в программном коде…»

Я замер.

«Код… программный…БЭСМ-6… — мысли белками растеклись по древу. — Та-ак… Придется тебе, нытик, писать Турбо Паскаль. Да-а! Только его… Уж очень там компактный исполнительный код! И работает быстро, да с массивами данных… А потом, в нагрузку, какой-нибудь объектно-ориентированный язык… Да тот же Дельфи! Хм. И что писать на первое, а что на второе? Смотри, не лопни! Турбо Паскаль — на десерт…»

Неожиданно за дверью послышались шаги и гулкий шорох. В кабинет заглянул Эдик Привалов.

— Привет! Я у тебя стенд оставлю?

Безнадежно махнув рукой — день никак не хотел кончаться! — я вздохнул:

— Оставляй.

— Я только до завтра, — зачастил Эдик. — Тут такие планочки офигенные! Разберу прямо с утра.

Он заволок большой стенд, сколоченный из дощечек и реек, и прислонил к стене.

— Все, испаряюсь!

Медленно отстоялась тишина. Я положил паяльник, и уставился на приваловскую добычу. Верх стенда был выложен буквами, выпиленными из фанеры и раскрашенными в радикальный красный цвет: «Наш адрес — СССР».

Меня окатило памятным. «Лебединое озеро» по телику. Трое пьяных «героев» под гусеницами танка. Беловежский сговор. Ваучерное кидалово. И надо всею мятущейся сверхдержавой — наглое мурло «воровского капитализма».

Помню, как «вечные два процента дерьма» потешались над распадом СССР. «Видали, мол, никаких коварных империалистов не понадобилось — сам развалился!» Брехня.

Советский Союз сознательно, умышленно развалили. Расчленили с особой жестокостью и цинизмом.

Я отбыл из «прекрасного далёка» в две тыщи восемнадцатом, и не досмотрел тогдашнее кино. Сдал ли Горбачев своих подельников, вроде Яковлева? Сознался ли, что Тэтчер, по сути, завербовала его еще в восемьдесят четвертом? Раскрыл ли, какие приказы ему передавал Рейган, прилетавший в Москву четыре года спустя? Вряд ли. Глупые люди не каются.

По-моему, до «Горби» так и не дошло, что «коварные империалисты» использовали его, как вождя «цветной революции».

«Опустил» КПСС? Молодец! На тебе виллу в Баварии. Хорошая жена, хороший дом. Что еще нужно человеку, чтобы встретить старость? «А Бориску на царство!»

Знать бы еще, где задумали операцию «СССР»…

Явно не в Госдепе. Это план «Полония» можно разрабатывать на уровне Бжезинского, но Советский Союз — не какая-нибудь Польша. Тогда где?

В рокфеллеровском поместье Кайкит? В Шато-де-Феррье, любимом замке баронов Ротшильдов? В Хобкау Барони, имении Барухов?

Да-а, отыскать место, откуда потянутся веревочки к ручкам-ножкам марионетки с пятном на лбу, будет посложней, чем ядерные секреты тырить.

«Озадачу-ка я товарища Андропова! — мелькнуло у меня. — Пусть-ка ПГУ покажет класс — внедрит мальчишей-кибальчишей к главным буржуинам!»

Мрачно поглядев на паяльник, блестевший капелькой припоя, я выдернул вилку из розетки — темень за окном.

— Это всё Эдик виноват, — мой голос прозвучал обличительно, по-прокурорски. — Весь настрой сбил!

Задержавшись у стенда, я рассеянно потрогал красные буквы «С».

«Дадим отпор коварным империалистам!» — махнула хвостиком задорная мыслишка, и я ухватился за нее. Цап-царап…

А ведь резонно. Выведать секреты триллионеров мало. Надо примерно наказать буржуинов, обнести как лохов! Разорить богатейшие кланы вряд ли получится, так хоть кучу «бабосов» отжать…

— Будет вам «перестройка»! — мстительно сказал я куда-то в сторону закатившегося солнца. — И «гласность», и «ускорение»… Всё будет!


Четверг 30 октября 1975 года, день

Москва, Старая площадь


Суслов кривовато усмехнулся, покидая кабинет. В приемной всё по струночке, да по линеечке — Шурочка вернулась из отпуска. Впрочем, секретаршу он ценил не за склонность к «орднунгу». Его больше привлекала неторопливая обстоятельность молодой женщины. Шура никогда не спешила, раздражая суетливостью, не хваталась сразу за все, а спокойно и уверенно наводила идеальный порядок — в вещах, в документах, в мыслях.

— Я на бюро, — сухо предупредил главный идеолог, выходя.

— Хорошо, Михаил Андреевич, — кивнула секретарша, сноровисто разбираясь с бумагами.

Замявшись, Суслов вышел в коридор, неслышно ступая по красной ковровой дорожке. Глядя в пол, Суслов мысленно поспорил со сворой говорунов: «С какой стати я — «серый»? Отец Жозеф нашептывал советы всесильному Ришелье — второму после короля. Так что… если я и кардинал, то «красный»!»

Улыбка сама просилась на губы, но «красный кардинал» упрямо сжал их. Холодно кивнув охране, переступил порог соседнего кабинета. В просторном зале чисто и пусто, лишь во главе огромного стола для заседаний трудился Брежнев, вписывая размашистые резолюции.

— Доброе утро, Леонид, — чопорно сказал Суслов, окая сильнее обычного.

— А-а! Доброе, доброе, — генсек поднял голову, отрываясь от трудов, и заулыбался. — Во-о! Узнаю прежнего Михал Андреича! А то ходит, сияет, чисто американец какой. Во-о! Снова сухой и жесткий…

— …Как черствый хлеб, — кисло договорил главный идеолог.

Брежнев хохотнул, откидываясь на спинку кресла.

— Зато наш! Свой!

— Да уж… — «красный кардинал» брюзгливо скривил рот. Задумался, пожевав губами, и решился, как в воду сиганул: — Я тут за книгу взялся. Марксизм-ленинизм… хм… подгоняю под нашу действительность. Ох, и тяжко… Все равно, что апостолу Новый завет переписывать!

Генеральный оценил доверие. Улыбка спала с брыластых щек, а в глубине глаз затеплились искорки, как будто отражая огонек свечи.

— Ничего, что с теорией туго, — дружелюбно проворчал Леонид Ильич. — Ленин тоже трудов не писал, все статейками баловался. Вот и ты практикой доберешь! — он глянул исподлобья, пристально и серьезно. — Читывал я твои тезисы по партреформе, читывал…

— И… как? — Суслов нервно дернул головой, словно галстук жал.

Леонид Ильич сцепил руки перед лицом и поводил большими пальцами по губам.

— Умно, хоть и резко. Наотмашь! Гляди, Михаил Андреич… — покачал он головой, не то осуждая, не то находясь в восхищении. — Большое дело затеял, хорошее, но и опасное. Для тебя опасное, понимаешь? Народ-то поймет, а сколько у нас царьков да князьков с партбилетом? М-м? По городам и весям, по республикам «братским»? Соображаешь?

— Соображаю, — резковато обронил «красный кардинал». — Чистка нужна, а то уж больно партия всяким балластом обросла! Настоящая чистка — без доносов, строго по закону. Статей нужных хватает, а ты попробуй какого-нибудь советского хана за гузно ухватить!

— Ухватим, — с глухой угрозой забурчал Брежнев. Метнув взгляд из-под тяжелых набрякших век, он медленно, словно борясь, вытолкнул: — Месяц назад «Ностромо» передал пакет лично для меня. Юре я верю, письмо он не читал и не просвечивал… — генсек закряхтел, будто штангу выжимая. — Вот уж, тяжко, так тяжко! Две ночи заснуть не мог. Знаешь, о чем «Ностромо» написал? Про то, как у нас вызревает да резвится самая настоящая мафия. О повальных взятках — эта зараза даже в ЦК КПСС инфекцию занесла! А кто это допустил? Я! Как назло, Галка моя в самую грязь вляпается, с одними этими бриллиантами сраму сколько оберешься… — Генеральный смолк, заново прокручивая в мыслях то ли давешний, то ли будущий позор. Расклеив губы, он тяжело измолвил: — А в итоге наше время назовут «эпохой застоя». И выйдет так, что это я, я прогадил СССР! Вот, что больнее всего. Тут надо каленым железом, а я сижу и жду, когда страна развалится!

— Наше время еще не истекло, Леонид, — веско напомнил Суслов.

— Только это и утешает, — вздохнул Брежнев. Он подвигал плечами, словно разминая. Видимо, смущаясь порыва искренности, сказал самым деловым тоном: — Чтоб ты знал, я Егорычева подтягиваю. Хватит ему по Копенгагену шастать, у нас и внутренних дел навалом… А Пономарев теперь в курсе всего, учти.

— По «Ностромо»? — насторожился Михаил Андреевич.

Генеральный кивнул, шаря по карманам. Достал начатую пачку «Дуката», выщелкнул сигаретку и закурил, жмурясь от удовольствия.

— Первая за утро, — проворчал он, будто оправдываясь. — А чистка уже идет, Михаил Андреич. Думаешь, зря я МВД перетряс? Шелепин — не Щелоков, никому не спустит. Подгорного бы еще убрать, надоел хуже горькой редьки! Ну, этого я сам… На пенсию спроважу! И Полянский засиделся, и Гречко… Этого вообще убить мало…

Двери отворились с дубовой вкрадчивостью, пропуская двухметрового статного министра обороны.

— Здравия желаю! — пробасил он с высокомерной небрежностью, словно напоминая, что в войну командовал полковником Брежневым.

Леонид Ильич напрягся, но виду не показал. Лишь нехорошая улыбка тронула его губы.

За Гречко повалили остальные члены Политбюро — вальяжный Подгорный, простоватый Кулаков, незаметный Пельше. В сторонке присел Пономарев, с вечно недовольным лицом и будто на взводе — его конечности не знали покоя, а взгляд без остановки прыгал с людей на предметы и обратно, находясь в вечном поиске того, не знаю чего. Уголок рта Михаила Андреевича дрогнул, намечая улыбку — блестящая капля, почти неизменно висевшая над тонкими усами Пономарева, создавала впечатление, что у ее хозяина никак не кончится насморк.

Вскоре огромный кабинет наполнился сдержанным гомоном, шарканьем да покашливанием.

Суслов вглядывался в знакомые лица с новым, самому не ясным чувством — с каким-то болезненным пристрастием. Ведь наверняка двое-трое из них, если не больше, вечером станут врагами ему. Да и возможно ли вообще заговаривать о дружбе здесь, в этом зале, на самой высокой властной вершине?

Леонид удивил его сегодня. Вдруг так открыться, показать свои болевые точки… Но даже с Брежневым они не друзья, а товарищи.

«Напугал Леню «Ностромо», — усмехнулся Михаил Андреевич. Вот и оставил свою привычку — подбирать преданные кадры. Теперь приближает союзников, людей сильных, не привыкших спину гнуть да лебезить…

— Пора, — сказал он, глянув на часы. — Без пяти четыре.

Генеральный секретарь постучал карандашом по графину, призывая к тишине.

— Товарищи! — неторопливо заговорил он. — Сегодня мы собрались здесь, а не в Кремле, поскольку заседание будет не парадным.

Легкий шумок растаял над столом.

— Товарищ Щербицкий не сможет присутствовать на сегодняшнем заседании по уважительным причинам, — заглянул генсек в бумаги. — Слово предоставляется товарищу Суслову. Можно с места, Михаил Андреевич.

— Спасибо, товарищ Брежнев, — официально ответил «красный кардинал», и обвел взглядом собравшихся. — Обойдемся без долгих преамбул. Я — тезисно… К-хм… У нашей партии долгая и славная история. Мы совершили социалистическую революцию, победили фашизм, а нищую, безграмотную Россию перестроили в сверхдержаву — СССР. Однако двадцать лет тому назад КПСС остановилась в развитии, и к нынешнему времени благополучно загнила… — переждав волну ропота, он с напором продолжил: — Да, именно загнила, я не оговорился! Мы полностью оторвались от народа, от его желаний и нужд — отдыхаем в спецсанаториях, кормимся в спецстоловых, а когда прижмет, лечимся в спецбольницах…

— Архиверно, товарищ Суслов! — воскликнул Шелепин.

От него шарахнулись, как от чумного, зашикали, но «Железный Шурик» лишь отмахнулся, а Брежнев наметил улыбку.

Набрав воздуху, Михаил Андреевич продолжил, чувствуя, как внутри вскипает волна веселой ярости, будто в далекие молодые годы.

— Партия отгородилась от общества, закуклилась в «орден меченосцев», функционирующий сверху-вниз, а для пролетарского государства надо, чтобы снизу-вверх! Иначе, где он, нерушимый блок коммунистов и беспартийных? Где опора на массы? Сейчас, товарищи, очень, очень остро ощущается нехватка реально действующей демократии, как в стране, так и внутри партии. И вопрос стоит так: либо бы меняемся к лучшему, развиваемся в живое, мощное, энергичное и сильное движение, либо нас ждет бесславная гибель. Что я предлагаю? Прежде всего, отменить запрет разномыслия, принятый на Х съезде!

За столом зашумели, а Подгорный даже привстал, нервно и зло выпалив:

— Так мы утратим единство партии! Это не по-ленински, товарищ Суслов!

Главный идеолог ударил по столешнице ладонью.

— Не учите меня ленинизму, товарищ Подгорный! — процедил он угрожающе. — О каком единстве речь? С каких это пор вы интересуетесь мнением миллионов рядовых коммунистов? Сколько среди них дельных, умных, честных людей, но они безмолствуют, подчиняясь партийной дисциплине! Скольких ошибок можно было избежать, если бы не гасилась инициатива снизу!

Брежнев постучал красным карандашом по жалобно звякавшему графину.

— Ваши предложения, Михаил Андреич, — промурлыкал он, явно наслаждаясь шумством.

— Предлагаю создать внутрипартийные дискуссионные площадки, чтобы обсуждать события, проблемы, варианты планов и решений! — отчеканил Суслов. — А депутатов в Советы всех уровней избирать на альтернативной основе. Или мы не доверяем народу? Давайте-ка вспомним подзабытый лозунг: «Вся власть Советам!»

— Но это же раскол! — выкрикнул Гречко. — Вы хотите развалить единую партию на отдельные фракции?

— Почему же? — хладнокровно заметил Михаил Андреевич. — Можно и на отдельные платформы.

Шелепин отчетливо хихикнул, а Брежнев демонстративно встал и не спеша прошагал к окну, складывая руки за спиной.

— Продолжайте, товарищ Суслов, — сказал он, не оборачиваясь.

Главный идеолог оценил поступок Генерального и опустил глаза, чтобы сидящие напротив не уловили во взгляде смешливый огонек.

— Нам надо перейти от партячеек по месту работы к партячейкам по месту жительства, чтобы начальство не довлело над коммунистами-подчиненными, — заговорил он преувеличенно черство. — Надо всемерно развивать коммунистическое низовое самоуправление, вовлекать в него людей. Надо, наконец, полностью отказаться от такого пережитка, как республиканские партии. Кстати, у РСФСР нет своей компартии. Вот и пусть остается КПСС — одна на всех!

Члены Политбюро замерли в крайнем ошеломлении. Чего угодно они ожидали от партийной реформы, но покушения на святое…

— Но тогда не останется СССР! — отчаянно воззвал Кунаев.

— Наоборот! — живо отреагировал Суслов. — Советский Союз только окрепнет, обретая истинное единство. А чтобы сохранить наше великое достижение — дружбу народов, мы развернем беспощадную борьбу с национализмом и местничеством! Перетрясем, обновим кадры! Очистим партию от карьеристов, взяточников, корыстолюбцев! Вместо теперешних республиканских ЦК введем региональные комитеты. В РСФСР их будет девять или десять, по числу экономических районов. В Средней Азии, Закавказье и Прибалтике — по одному. А обкомы с крайкомами заменим комитетами окружными, охватывающими территории, смежные для нескольких областей. — Взяв паузу, Суслов раздельно договорил, шлепая ладонью по столу: — Советский Союз должен быть единым и неделимым! Одна КПСС. Один Верховный Совет. Один Совет Министров. У меня все.

Михаил Андреевич смолк, остывая, и в кабинете зависла тишина, нарушаемая лишь дыханием, скрипом стульев да шелестом бумаг. Первым зааплодировал Шелепин. Возвращаясь на место, захлопал в ладоши Брежнев. Его вразнобой поддержали Андропов, Косыгин и Громыко, Пельше и Мазуров.

Главный идеолог с интересом, как исследователь человеческой натуры, оглядел сидевших за столом. Подгорный набычился, Гречко прямит спину, Полянский ерзает, Кулаков хмурится, Гришин с Кунаевым шепчутся… Раскол.

«Ничего, — подумал Суслов, заново накаляясь, — переживем! Введем Устинова и Романова, Катушева подтянем, строптивца Воронова уговорим. Пономарев только рад будет, хоть и строит из себя антисталиниста… Егорычева пригласим, для начала — в кандидаты. Долгих, вообще, ценный кадр — работяга! Прорвемся, как тезка говорит…»


Понедельник 3 ноября 1975 года, утро

США, Вирджиния, Лэнгли


На том берегу Потомака, макая коленчатые ноги в мелкую воду, бродила большая цапля. Утренний туман, плывший над рекою, почти рассеялся, и неяркое осеннее солнце высветило неряшливое оперение птицы.

— Так она же серая! — недовольно забрюзжал Вакарчук. — А Джек говорил — голубая, голубая… Брехло.

Вальцев хмыкнул только, подбирая на бережку плоский обкатанный камешек. Сильный бросок — и «жабка» поскакала по гладкой, будто застывшей воде, торопливо плеща и распуская тающие круги серо-зеленых волнишек.

— Одиннадцать, — сосчитал Степан, нарочно заносясь. — Неплохо для любителя.

— Профессионал нашелся! — отчетливо фыркнул Максим.

Вальцев, по всему видать, тоже играет в непринужденность, лишь бы скрыть постоянный изнуряющий напряг. Притворяться — удел нелегала…

— Учись, пока я жив, — Вакарчук взвесил в руке увесистую гальку, косясь за спину. Там, сливаясь с кряжистыми дубами, чья листва побурела, но все еще цеплялась за ветки, недвижно стоял Чарли Призрак Медведя, увязав длинные иссиня-черные волосы в пучок. Темно-синий костюм, оттененный белой рубашкой с галстуком, сидел на Чаке идеально… не подходя ему совершенно. К бесстрастному медному лицу индейца так и просилась кожаная куртка с бахромой по швам, да расшитая налобная повязка, утыканная орлиными перьями…

— Кидай, давай!

Степан мощно замахнулся… Камень булькнул на счет «пять».

— Сразу видно большого спеца, — с деланной серьезностью проговорил Вальцев. — Мастера со стажем. Аса!

— Иди ты…

Уже не пряча свой интерес, Вакарчук повернулся спиной к реке, пытаясь углядеть в прогалах между деревьями серые стены штаб-квартиры ЦРУ. Так их с Максом и не пустили в эту «цитадель империализма». Ну, и ладно, переживем как-нибудь…

В сторонке от невозмутимого Призрака Медведя маячили капитан Хартнелл и Райфен Фолви, а Смок Парнелл бдел на стоянке, где пластался огромный «Линкольн Континенталь», серый как цапля. Стерегли «перебежчиков» по высшему классу.

Вакарчук не удивился бы, узнав, что сейчас их видят снайперы с того берега, поглядывая в оптические прицелы и внимательно изучая каждый дуб, каждый кизиловый куст. Вот какой-то хлыщ в каноэ рассекает тихие воды — ствол винтовки хищно метнулся, выцеливая круглую голову в вязанной шапчонке…

— Джентльмены, знакомьтесь — мистер Колби! — Даунинг показался на тропинке, упакованный в безупречное кашемировое пальто, и походил на преуспевающего юриста. Рядом с ним шагал, стараясь не отставать, неприметный мужчина средних лет, выглядевший как счетовод из полузабытого фильма, только черных нарукавников не хватало.

— Наш Андропов! — неуклюже пошутил Джек, но директору ЦРУ сравнение пришлось по нраву — он весело и непринужденно расхохотался.

— У меня прекрасное настроение, джентльмены! — оживленно заговорил Колби, пожимая руки «перебежчикам из СССР». — Мой доклад буквально потряс президента, а когда он узнал, что таинственный Мика выбрал свободу, то я убедился — выражение «бегать по стенам» близко к истине!

Все вежливо посмеялись, и директор продолжил, обращаясь к одному Вальцеву:

— Мистер Зор… Вы уже говорили об этом, но… Насколько точен ваш… э-э… сверханализ?

— На все сто процентов, — твердо ответил Макс.

— И вы способны получить… э-э… знание будущего о любой ситуации, о любом событии?

Вальцев мотнул головой.

— Я могу провести сверханализ чего угодно, но далеко не всегда удается получить… хм… решение задачи, — Макс старательно, с выражением, повторял выученный текст. — С другой стороны, если нет ответа на прямой вопрос, можно как бы схитрить, прокачать на косвенных. Иногда выходит сразу, однако чаще всего сверханализ занимает от нескольких дней до недели.

— Понятно… — затянул Колби со скользящей улыбкой. — Мистер Зор, президент поручил мне узнать у вас то, что беспокоит любого на его посту: останется ли он в Белом доме на второй срок?

Вот оно… Степан перевел взгляд на Макса. Здесь бы паузу потянуть, но нет…

— Мистер Колби, могу сообщить уже сейчас, — спокойно сказал Вальцев. — Джеральд Форд проиграет следующие выборы.

Голливудская улыбка директора ЦРУ несколько поблекла.

— Ага… — промямлил он, приводя мысли в порядок. — И кто же победит?

— Джимми Картер.

— Картер?! — в голосе Колби прорвалось глубокое изумление. — Не может быть!

Максим лишь развел руками — ну, извините, мол, судьба.

— Давайте сделаем так, — осторожно заговорил он, — я постараюсь проанализировать будущую ситуацию, и выяснить, что именно поможет Картеру выйти в президенты. Тогда у мистера Форда появится ощутимый шанс на победу — он воспользуется оружием соперника.

— Очень, очень хорошо, мистер Зор! — раздельно сказал директор ЦРУ. — Просто замечательно! Вы уж поверьте старому пройдохе: если нынешний президент дважды переступит порог Белого дома, его щедрость скажется на всех нас. Джек, — он обернулся к Даунингу, — держите меня в курсе!

Пожав руку Вальцеву, Колби наколол его взглядом, словно желая прочесть мысли предиктора, кивнул и удалился.

— Вот тебе и весь сказ… — пробормотал Вакарчук.


Позднее утро того же дня

Арлингтон, Ройял-стрит


Этот пригород Вашингтона отделяла от столицы река, и каждое утро на мостах через Потомак сбивались пробки — мириады «белых воротничков» спешили в свои офисы.

Арлингтон совершенно не походил на шумный и грязноватый Нью-Йорк с его улицами-каньонами, словно проточенными автомобильными реками среди высоченных утесов из бетона и стекла. Тут все по-другому — малоэтажный городок поражал обильной зеленью и чистотой.

Тихая, респектабельная Ройял-стрит отличалась от иных арлингтонских улиц немного смешной аристократичностью и размеренным ритмом жизни. Ее зажимали добротные стильные дома — они и боками смыкались, стена к стене, а к их парадным дверям подступали каменные ступени, будто трапы к авиалайнеру.

Степана с Максимом поселили в двухэтажке из темного кирпича. Сумрачный холл, где ощущался теплый запах погасшего камина, основательная лестница с галерейкой наверху — всё тут дышало старой, доброй Англией.

А за домом открывался небольшой, порядком запущенный садик, где как попало росли развесистые яблони, оставляя пару лужаек под солнцем. Стриженная трава упрямо зеленела, бурея лишь на пятачке, занятом грилем-барбекю, воистину алтарем американской кухни.

Вакарчук потянул носом — доносился запах дымка. Кто-то, видать, жарит мясо по соседству. А, может, просто озяб, вот и растопил камин.

— Надо напроситься у Джека, — сказал Вальцев, щурясь на безоблачное небо. — Пусть хоть иногда вывозят на природу.

— На пикничок! — кивнул Степан. Забредя за дуплистую грушу, он похлопал ладонью по каменной кладке высоченного забора, поверху отделанного затейливыми зубцами. И наверняка утыканного кучей датчиков…

— У вас в России тоже устраивают цирк с выборами?

Стивен Вакар вздрогнул, услышав голос индейца, а Майкл Зор лишь улыбнулся рассеянно.

— Нет, Чак, у нас голосуют за вождя.

— Правильно, — кивнул Чарли с одобрением. — А кто голосует?

— Политбюро, — буркнул Вакарчук. — Это такой совет старейшин.

— Умно! — обсидиановые глаза индейца сузились. — Мне говорили, что в России справедливость для всех, что там правят «красные»… — он наметил улыбку. — Тогда почему вы хотите стать американцами?

Вакарчук похолодел. Показалось ему или в голосе Чака взаправду скользнуло презрение? И внезапно, пугая самого Степана, в глубинах души всколыхнулась муть пережитого, ёдкий осадок отчаяния и тоски.

— А кто ты? — выцедил он, едва сдерживая взрыв в себе.

— Я — дакота! — вскинул голову Призрак Медведя.

— А мы — русские! Понял?

Индеец внимательно глянул на Степана, и кивнул. Молча развернувшись, он пошагал к террасе — толстая коса гуляла по пиджаку, качаясь в такт поступи.

— Ты поосторожнее! — шепнул Вальцев. Помялся, и добавил уже не по службе, а по дружбе: — А знаешь… Сказал, как срезал!


Тот же день, раньше

Ленинград, улица Павла Лаврова


За порогом генконсульства Лофтин сбросил давящий гнёт, как тяжелое старое пальто, снова став обаяшкой Дэнни. Вот и полузабытая ироничная улыбочка заплясала на губах. Даже походка изменилась — ушла скованность, вернулась былая раскрепощенность, разболтанность даже.

С ходу отворив дверь кабинета Вудроффа, Дэниел постучал по гулкой створке:

— Можно?

Фред сидел, развалясь в кресле, и смаковал кофе из большой чашки.

— Говорят, над входом в кабинеты следователей КГБ висят специальные табло «Не входить!», — меланхолично проговорил он. — Включишь — и ни один бездельник тебя не побеспокоит. Видит же — человек занят!

Лофтин ухмыльнулся — Фредди в своем репертуаре. Умеет шеф очень вежливо, очень корректно послать далеко и надолго. Дэниел понимал начальника — не так давно тот числился резидентом на Карибах. И вот его выдергивают с пляжа, отлучают от знойных мулаток и шелеста пальм, забрасывая в холодный, неприютный Ленинград! Тут кто угодно в депрессию впадет.

— Я по делу, шеф, — вице-консул оседлал мягкий, но скрипучий стул. — Есть пара мыслей по теме «Некст».

— Тема закрыта, Дэнни, — с оттенком нетерпения сказал Вудрофф, поднося чашку ко рту. — Слыхал новость? — прогудел он в фаянс. — Предиктора переправили в Штаты!

— А ты в этом уверен? — загадочно мурлыкнул Лофтин.

Фред замер, так и не пригубив «нескафе». Поверх белой чашки с синим, вроде бы дельфтским узором, но на русский мотив, смотрели покрасневшие от недосыпа глаза — цепко, не мигая, в упор.

— Выкладывай, — буркнул Вудрофф, и одним шумным глотком допил кофе.

— Меня еще летом цапануло неладное, — завозился Дэнни. — Что такое, думаю? Провал за провалом! Сначала Поляков, потом Калугин — и пошло, и пошло… Последним взяли Шевченко. Скажи, Фредди, у Конторы хоть кто-нибудь остался из советских агентов? Что-то я сомневаюсь!

— Да, — заворчал Фред, — этот год для КГБ выдался урожайным.

— Нет! — щелкнул пальцами Лофтин, и заторопился: — Я понимаю, ты говорил про шпионов, а я — про пшеницу. Советские колхозы не собрали с полей и половины обычного, страшная засуха не дала. Но Советы справились с неурожаем! Ранней весной, по дешевке закупили зерно в Аргентине, Канаде, у нас, еще где-то. Спрашивается: откуда они узнали о том, что случится летом? До меня стало доходить… знаешь, когда?

— Ну? — буркнул Вудрофф, недовольно сводя брови.

— Когда я задал себе правильный вопрос: «Кто сообщил КГБ о будущих событиях?» И паззл сошелся!

— Ты полагаешь… — затянул Фред, прокручивая в голове версии.

Дверь приоткрылась, впуская Ричарда Мюллера, молодого оперативника.

— Хэллоу! — радостно осклабился он.

— Попросить, что ли, табло «Не входить» у коллег из «Большого дома»? — вслух задумался Вудрофф. — Что им, жалко?

Улыбка Мюллера слегка поблекла.

— Я попозже?.. — промямлил он.

— Да садись уж, — забрюзжал начальник, — послушай сказки дядюшки Дэна. — Он подбородком указал на Лофтина. — Дэнни полагает, что предиктор остался здесь и регулярно оповещает Кремль о грядущих неурядицах. Ты это хотел сказать?

— А тут и гадать нечего! — подался Лофтин вперед, грудью наваливаясь на высокую спинку. — Никто, кроме Михи, не обладал знанием о будущем. И никто, кроме него, не делился этой информацией с Кей-Джи-Би! Ты только прими этот вариант событий, и сразу все ответы — вот! — его пальцы щелкнули с костяным призвуком.

— Хорошо! — Вудрофф резко поставил чашку на стол, будто печать тиснул донышком. — Допустим, Андропов словил предиктора — и засадил его в какой-нибудь сверхсекретный центр, создав райские условия, лишь бы тот делился информацией… Тогда можно легко себе представить, что Миха сбежал из своего персонального рая — и подался к нам! Такое возможно?

— Возможно, — согласился Дэнни, — но маловероятно. Да я вообще другой вариант рассматривал: Андропов сам послал к нам… Лжемиху! Вызубрить хоть десять страниц текста — от настоящего предиктора! — не трудно, любой актер учит роли.

— Роскошный вариант… — прикинул Фред, залезая пальцами в волосы и беспощадно трепля рыжую шевелюру. — Лжемиха по заданию КГБ такое напророчит, что мы потеряем триллионы долларов! Дэнни… — он остро взглянул на вице-консула. — Ты хоть представляешь, что будет, какая вонь пойдет, если ты окажешься прав, а Колби заполучил «суперкрота»? Сколько голов полетит, не взирая на прошлые заслуги?

— О, да! — криво усмехнулся вице-консул.

— А мне кажется, что твоя версия страдает серьезным изъяном: невозможно доказать, что предиктор — не настоящий, — уверенно заговорил Ричард. — Ведь Лжемиха, пусть и по шпаргалке, но предсказывает реальные события! Сама действительность как бы подтверждает его способности к инсайту или проскопии.

— Верно! — согласился Лофтин, с интересом глядя на Мюллера. — Но я не зря пришел с этим именно сегодня…

— Не тяни, — хмуро обронил Вудрофф.

Лофтин оскалился, наслаждаясь ситуацией.

— Не так давно на меня вышел один шустрый «инициативник», — неторопливо заговорил он, складывая руки на спинке стула. — Как говорят русские: молодой, да ранний. Он получил отличное образование, а нынче просто взлетает по карьерной лестнице — родители отработали, как первая ступень ракеты. Агент не пожелал представиться, но сведения передал люксовые, и я провел его под кодом «Немо». Недавно он получил вопросник, где я поинтересовался: не работает ли на КГБ предиктор? Ответ меня, прямо сказать, ошеломил…

— Дэнни! — повысил голос Фред.

— Оказывается, — хладнокровно продолжил Лофтин, — услугами Михи давно пользуется не только КГБ, но и кремлевская элита — члены Политбюро! Не все, но Брежнев, Суслов, Пельше, Косыгин, Громыко — однозначно посвящены в тайну «особой важности». Однако самое интересное не в этом…

— Убью! — выдохнул Вудрофф.

— Фредди, имей терпение! — хихикнул Дэниел. — Самое интересное заключается в том, что сотрудники КГБ до сих пор не нашли Миху! Повторяю по слогам: не на-шли! В том году ВГУ вело миссию «Хилер», а в этом ее засекретили наглухо. По той же теме развернута новая операция — «Ностромо». Спецгруппа генерала Иванова почти год ищет предиктора где-то на юге России, в городе Первомайске, но пока безрезультатно. И ведь именно оттуда, из Первомайска, агент «Вендиго» якобы и вывел Миху! Нет, «Вендиго» я верю, он передавал нам ценную информацию по новейшим боевым кораблям советского флота. Вероятно, нашего агента переиграл агент КГБ. Так что, не было никакой экс-фильтрации, произошла ин-фильтрация! КГБ успешно внедрил к нам Лжемиху!

На минуту зависло молчание.

— Да-а! — встряхнулся Фред, жмурясь от удовольствия. — Это просто шикарно. Повторяю по слогам: ши-кар-но!

— И никто ничего не знал? — закачал головой Ричард, изумленно ширя глаза.

— И не мог знать! Тотальная секретность. В суть операции не посвятили даже Григоренко из ВГУ. Андропов лично утверждает состав спецгруппы, не доверяя никому, кроме Иванова и Синицына, своего бывшего помощника. По всем делам КГБ отчитывается в ЦК КПСС, но по «Ностромо» только Брежневу, Суслову и Пельше. И я бы ничего об этом не узнал, и «Немо» не смог бы ответить на мои вопросы, если бы не предатель в самой спецгруппе. Кто он, агент не выдает, набивает цену.

— Ах, как я люблю ренегатов! — проворковал Вудрофф, щуря глаза. — С ними так приятно иметь дело! Продал — купил, заплатил — получил… Но! — в его голосе позванивал металл. — Никто не должен знать о нашем разговоре! Вряд ли Фултон или Колби согласятся с твоими доводами, даже если они верны. Для них твоя правда — полный крах и грандиозный скандал!

— Эт-точно! — ухмыльнулся Лофтин, выпрямляясь.

Вудрофф торопливо выщелкнул сигарету из пачки, и закурил.

— Проверяем и перепроверяем всю информацию, Дэнни! Посули своему «Немо» любую сумму и выдай аванс. — Выпустив струю сизого дыма, он договорил: — И будем надеяться, что Миха не всеведущ!

Глава 6.

Вторник 4 ноября 1975 года, утро

Одесса, вокзал Одесса-Главная


Одесский вокзал чем-то смахивал на местный оперный театр — тот же купол со шпилем, колонны, высокие арки. Слева, у подземного перехода, распушились елки. Справа, застилая чуть ли не весь фасад трехэтажного здания, красовался идеологический этюд в красно-белых тонах: «Партия — ум, честь и совесть нашей эпохи!»

Рейсовый «Икарус», выкрашенный в те же цвета, подрулил к остановке, словно занимая очередь за желтым собратом. Через улицу, на кольцах, расходились два красно-желтых трамвая, 18-й и 26-й, высадив целую толпу пассажиров с чемоданами и сумками. Отягощенные скарбом попутчики ринулись по ступенькам под землю.

— Приехали! — задушенно воскликнул я, тиская Инку. Девушка радостно взвизгнула.

Было весело и легко. Позади остался Первомайск, где меня наперегонки ловили оперативники КГБ и нумерарии «Опус Деи», а я выскользнул, освобождаясь от страхов и тревог, от беспрестанного напряжения. Экскурсия началась! Ура!

Половину автобуса занял десятый «А». Напротив нас с Хорошисткой примостились две кумушки, Рита с моей сестричкой. Впереди, восседая над щуплым водителем, следила за дисциплиной Циля Наумовна, а сзади устроился военрук — Макароныч ехал за свой счет, как Настенька — за мой. Каждый со своим «счастьецем»…

Марк Аронович грянул командирским голосом:

— Выходим по очереди, бойцы, не создаем давки! М-м… Следим за вещами, а то оставите еще. И не разбегаться, наш поезд отходит через полчаса!

— Выходим, ребята и девчата! — вторила классная.

— Па-азвольте, мадам, — куртуазно склонился Зенков, отнимая у Цили Наумовны ее багаж.

— Позвольте, мадмуазель, — одной рукой я подцепил изящный Инкин чемоданчик, другой потащил свою сумку.

— Мерси! — чопорно откликнулась мадмуазель.

Кто-то празднично выразился:

— Одесса-мама!

— Таки-да!

— Ой, Изя, вечно ты…

— Приехали, приехали!

— Ну, вот и ты догадалась.

— Житие мое…

— А не опоздаем?

— Да не должны, вроде…

— Точка — и ша!

В тесном проходе я ощутил чувствительный щипок. С трудом вывернув голову, обнаружил за спиной довольно улыбавшуюся сестричку.

— Домой отправлю, чучела! — пригрозил я ревнивице.

— Не отправишь! — Настя показала мне розовый язычок.

Ворча про разбалованных родственничков, я покинул автобус. Опустил сумку на колесики, и покатил к вокзалу. Инна, косясь на одноклассников, взяла меня за руку. Одновременно нести чемодан и вести за собой его владелицу было затруднительно, но приятно.

— Сосну жалко, — Хорошистка беззаботно улыбнулась. — Одного его не взяли. А за что он тебе «спасибо» говорил?

— Где?

— На автовокзале, я слышала.

— А-а… Да по математике подтянул, чтобы двойки не было в четверти, — соврал я, а затем сказал правду: — Юрке сейчас не до экскурсий. У него мама выздоровела.

— А она что, болела? — округлила Инна синие глаза-озерки.

— Ноги ее не слушались. Еле ходила, да и то на костылях.

— Да-а?! А сейчас?

— А сейчас с палочкой шкандыбает. Первый раз за год сама в магазин выбралась! И отец у Юрки пить бросил, на работу вроде устроился.

— Вот так… — расстроенно вздохнула девушка. — Кто-то учится, а кто-то мучится… А я-то думаю, и чего Юрик так сияет? Притворяется, что ли? А он по-настоящему… — минор незаметно обратился мажором, и Хорошистка прыснула в ладонь: — Я столько мам сразу в жизни не видела! Ну, на вокзале, провожали когда. А твоя — красавица просто!

— Вся в меня! — довольно расплылся я.

Мы поднялись по ступеням и прошли гулким залом ожидания.

— Внимание! — опал раскатом дикторский голос. — Объявляется посадка на скорый поезд «Маяк» Одесса — Ленинград.

— Наш! Наш! — заволновался десятый «А».

На путях толклись составы. Вывозной тепловоз мерно гудел, вытаскивая из отстойника на посадку вереницу чистеньких вагонов. Подвывая моторами, катилась электричка на Котовск. Зеленый ВЛ-60 грелся в тупичке, уставясь в стенку буферными фонарями.

Больше всего народу толпилось у первого пути, где скучились ларьки с газ-водой, мороженым, пивом, пирожками и коржиками. Самые сноровистые заняли лавки, а которым не хватило мест, восседали на чемоданах. Но все одинаково вздрагивали, стоило звучно зашелестеть перекидному табло.

— Сейчас поедем! Сейчас поедем! — заплясала Маша от полноты чувств.

Настя подошла и робко приткнулась сбоку. Я обнял ее за плечи, и она тут же прижалась, выказывая сестринскую любовь да искреннее раскаяние.

— Продолжается посадка на скорый поезд «Маяк» Одесса — Ленинград…


Тот же день, позже

Первомайск, улица Тракторная


Томаш Платек сбегал в продуктовый за хлебом и молоком — нравилось ему местное лакомство. Отрезаешь ломоть хлеба, желательно «белого», за двадцать две копейки, легонько смачиваешь молоком и присыпаешь сахаром. Чашку цельного пастеризованного в одну руку, самодельную пироженку — в другую, и лопай на здоровье.

Перехватив авоську у калитки — молоко в трехлитровой банке плюхнуло под капроновую крышку — нумерарий незаметно проверился. Никого и ничего.

Улица тихая, почти безлюдная, да и благообразную хозяйку, что сдала им флигелек, не каждый день увидишь — старушонка подрабатывала сторожихой на промтоварной базе, бдела сутки через трое.

Томаш поплутал по дорожке, затейливо обложенной кирпичами, выходя к летней кухне в глубине сада. Аглауко встретил его протяжным стоном, и у Платека снова испортилось настроение.

Насупившись, он отнес продукты на свою половину. Занял стул и сложил руки на коленях. Подстрелили Мути две недели назад, и вылечить напарника было нетрудно — два сеанса по часу, и Аглауко запрыгает, как козел. Но Томаш не торопился…

Пулю он удалил, и боль снимал, и не позволял ране воспалиться… Всё! И больше ничего!

Нумерарий страдальчески сморщился. Он сам себя загнал в этическую ловушку, выхода из которой нет. Только вот его мучения никаким анальгином не унять. Вытянув левую руку, «солдат Господа» расставил пальцы, мрачно глядя на кольцо — сам Отец выдал его молодому Томашу в знак принятия обета верности.

Тяжело встав, Платек прошаркал на половину Мути. Тот уминал старый диван с резными полочками на спинке. Ворочался, скручивая простынь в жгут, или валялся, натягивая одеяло до плохо выбритого подбородка — здешними лезвиями «Neva» можно только строгать.

— Скажи, Мазуччо, только честно, — выдавил Аглауко, зыркая черными угольями глаз, — ты что, не хочешь меня лечить?

— Хочу, — буркнул Платек, отводя взгляд.

— Так какого дьявола… — Мути замер. — Сто-оп. Я по-онял… Ты против того, чтобы ликвидировать Миху!

— Да! — рявкнул Томаш, краснея. — Во мне все восстает против убийства!

— Но и нарушить приказ отца Альваро ты не смеешь… — задумчиво выговорил итальянец, не обращая внимания на вспышку напарника. — Вот и тянешь.

Поляк сник, опуская могучие плечи. Мути разгадал его уловку. Ну, да, да! Он нарочно медлил — в наивной, детской надежде на чудо. Вдруг что-нибудь случится, и ему не придется нарушать заповедь Господню!

— В шестьсот семнадцатом постулате «Пути»[26], — назидательно возгласил Мути, — писано: «Повинуйтесь, как повинуется инструмент в руках артиста, не останавливающийся, чтобы размышлять!»

— Миху заказал Кароль Войтыла, польский кардинал, — агрессивно парировал Томаш. — Он хочет хитростью и подлостью занять Святой Престол!

— А когда было иначе? — насмешливо пропел Мути.

— Должно быть иначе, — твердо сказал Платек. — Неужели тебе не жалко этого Миху? Он ведь еще мальчик!

— Я его потом пожалею, — скривил губы Аглауко, — когда убью. Короче! Либо ты меня лечишь, либо я ухожу! Еще неделя, и рана затянется сама. А я и без тебя обойдусь. Михино лицо всего раз мелькнуло, но я его срисовал. И голос помню. Найду!

Кряхтя, он сел и спустил здоровую ногу на пол.

— Лежи! — враждебно буркнул Томаш, пихая напарника в грудь. Тот повалился на подушку, перекашивая рот в долгом стоне. Платек возложил руки на раненый бок — пуля, выпущенная из «Макарова», прошила итальянцу косую мышцу, не затронув внутренности. Болезненно, но не смертельно. — Теперь ногу!

Мути послушно, помогая себе рукой, вытянул бледную волосатую конечность — бурые разводы пятнали бинты, окрутившие бедро. Поляк прошелся ладонями, почти касаясь марли.

— Всё, — Платек разогнул натруженную спину. — А теперь слушай.

Он вразвалочку подошел к маленькому окошку, раздвигая кружевные занавески, чтобы оглядеть подходы — и собраться с мыслями.

— В нашем распоряжении почти две недели, — резковато, с напором заговорил он, просчитав ходы и взвесив риски. — Миха занимается в каком-то молодежном центре… там что-то с наукой связано, с техникой… Ну, не важно. Сейчас Михи в городе нет, я его не чувствую. Наверное, уехал куда-то на каникулы. Но шестнадцатого и семнадцатого он будет в Одессе по делам того самого центра, и не где-нибудь, а на окраине, в промзоне. Смекаешь? Один в чужом городе, далеко от дома, от школы…

— А мы будем близко! — захохотал Аглауко. — Мазуччо, ты гений!

Лицо Платека перетянуло гримасой, отдаленно похожей на улыбку.

— Гуариши престо[27],- обронил он, и вышел, склоняя голову под низковатой притолокой.

Лишь запершись у себя, Томаш с силой отер лицо, словно сдирая приклеившуюся маску.

— Пся крев! — рванулось из него, взламывая тонкий ледок воспитанности. — Нех че дьябел порве![28]

Резко стянув свитер грубой вязки, Платек скинул штаны и, дергая уголками рта, расцепил крючок на подвязке с шипами, впивавшимися в бедро до крови. Сегодня хоть и не суббота, «день бдения и жертв», но как еще выбить скверну, если не телесным покаянием[29]?

Сжав рукоять небольшой плетки, с говорящим названием «дисциплина», Томаш взялся охаживать себя по спине и ребрам. Резко выдыхая, кривя рот, он прерывисто и невнятно молился.

— Аве… Мария! Аве… Мария… грациа плена… доминус тэкум! — с рычанием выбрасывала пережатая глотка, а рука исступленно стегала вздрагивавшее тело. — Бенедикта… ту ин мули-эрибус! Аве… Мария!


Среда 5 ноября 1975 года, утро

Около границы Витебской и Псковской областей


— Обожаю поезда! — воскликнул Изя, откатывая дверь. — Хочешь — сиди, хочешь — лежи!

— И теплый туалет рядом, — поддакнул Зенков, не отрываясь от окна.

Андрей хихикнул, а из соседнего купе вылетел голосок Альбины:

— Ой, Изя, ты как кот, только и знаешь, что валяться!

— Не-е! Я еще жрать люблю! — жизнерадостно отозвался Динавицер.

Соседи шумно вздохнули — неисправим. Я фыркнул и вернулся к увлекательному занятию — на пару с Жекой любоваться видами, что проплывали за окном вагона. Наши глаза вбирали, впитывали все подряд — леса и перелески, сквозившие вязью голых веток, комковатую чернь перепаханных полей, встречный товарняк, что наваливается с воем и громыханием, частит, мельтеша, и пропадает, как резко отдернутая занавеска.

На переездах, где у шлагбаумов покорно выстраивались очереди из машин, стыли лужи. Ночной дождик добавил пейзажу резкости, а вот небо безмятежно сияло лазурью, словно умылось спозаранку.

Я вздохнул, наполняясь окружающим покоем. Езерище мы проехали, следующая станция — Невель. Вечером прикатим в Ленинград…

— Да чё вы всё пялитесь? — возмутился Изя, плюхаясь на диван. — Чё вы там не видели? Давайте лучше побалакаем!

— О чем? — невнятно спросил Жека, подпирая щеку кулаком.

— Ну-у… Об интересном чём-нибудь. О! О девочках!

— Мы все слышим! — квартетом донеслось из-за стенки.

— Ладно, — покладисто согласился Динавицер, и понизил голос: — Тогда о чем-нибудь недоступном женскому уму. О! О смысле жизни!

— А у жизни нет смысла, — сказал я невозмутимо.

— С чего ты взял? — задрал брови Изя.

— С того, что жизнь слишком коротка, — сообщил я с рассеянной скорбью.

— Траурно мыслишь! — пригвоздил меня Дюха.

— Но ведь правда, — пожал я плечами в заносе флегмы.

— У-у, да когда это еще будет! — замахал руками Изя.

Мои губы дрогнули, едва не сложившись желчной усмешкой. В «прошлой жизни» Исаак Аркадьевич и до сорока не дотянул — обкуренный араб искромсал его ножом на задворках Хайфы.

И тут будто солнышко выглянуло из-за туч, развеивая мрак воспоминаний — вошла Настенька в коротком халатике, шаркая тапочками с пушистыми помпонами.

— Приветики! — засияла она, приседая рядом и чмокая в щечку. — С добрым утром, Мишенька!

Мои соседи по купе разом заулыбались и подтянулись, а Женя вздохнул завистливо:

— Да-а… И пуркуа, спрашивается, я у мамы один?

— Не всем везет! — глубокомысленно вывела сестренка, подлащиваясь. — Да, Мишенька?

— Да, чучелко, — я любовался Настей и вспоминал ее во студенчестве — зажатую, закомплексованную девицу, чуравшуюся шумных компаний. Не я ли стал причиной искривления Настькиной судьбы? Заперся в своей «башне из эбенового дерева», обособился от близких и ближних… И не замечал, как будто, что рядом растет прехорошенькая девчонка, а надо ей от тебя лишь чуточку ласки да капельку внимания.

— Не понял, — озадачился Дюха. — А чего ты ее чучелом обзываешь?

Настя рассмеялась, запрокидывая голову. Копия — заяц из диснеевского «Бемби».

— Да нет, это еще ласково! — вступилась она за братика. — Когда Миша на меня сердится, то говорит, что я «чучела». Или «балда мелкая»…

— Ну, не такая уж и мелкая… — Взгляд Дюши трусовато соскальзывал на Настины коленки, и жар на его щеках отчаянно пламенел. — За что на тебя сердиться, не понимаю?

— Ты что?! — выплеснула Настя. — Знаешь, какая я вредная бываю?

Она не расслышала потаенного комплимента, зато его уловили за стенкой — в наше купе заглянула Зиночка Тимофеева, независимо сунув руки в карманы цветастого халата.

— Я тут у вас посижу, — напела она ласковым голосом, в упор не замечая Жукова. — Миш, можно?

— Располагайся, — гостеприимно улыбнулся я, с интересом наблюдая, как румянец с Дюшиных щек перекидывается на уши, и те возгораются красным накалом.

Торжественно совершить аутодафе Тимоше помешал новый гость — в дверях остановился Марк Аронович с пачкой газет под мышкой и с большим кульком в руке.

— Здорово, бойцы! — грянул он. — Пустите пересидеть? А то женщины меня выперли — меряют что-то…

— Заходите! — сделал Изя широкий жест. — Мы все тут — жертвы матриархата.

— Сейчас кто-то получит! — тут же прилетела ответка из-за стенки.

— О! Слышали? — горестно вздохнул Динавицер.

Посмеиваясь, Макароныч присел на краешек дивана, и выложил на столик бумажный пакет. Из него выкатилась пара блестящих, словно лакированных сушек.

— В таком разе угощаю всех чаем!

— Я схожу! — с готовностью вскочил Дюха.

С превеликой опаской он миновал подругу, боясь даже случайно соприкоснуться рукавами. Зиночка искоса мазнула взглядом по «изменщику», и на ее щеках заиграли ехидные ямочки.

— А чё, мы в гостинице жить будем? — пристал к военруку неугомонный Динавицер. — А в какой?

— «Турист».

— Н-да, — ухмыльнулся Жека, глянув на меня. — Не «Астория», мон шер Мишель!

— Да нормальная гостиница, — пожал плечами Марк Аронович.

— Это… м-м… которая на Севастьянова? — влез я.

— Бывал там?

— Мимо проходил, — увернулся я от четкости. — Там рядом станция метро «Электросила».

— Я ж говорю… — военрук нацепил очки в тонкой золотой оправе, и с хрустом развернул «Известия».

— А чё вы читаете? — возник Изя на горизонте событий.

— Новости. Что-то их все больше и больше становится…

— Перемены грядут, — тонко улыбнулся я.

— Давно пора, — добротно кивнул Макароныч. — Другой вопрос — на благо ли?

— Узнаем во благовремении.

Майор даже с газетой в руках не терял выправки, а форменные брюки с тонким лампасом и «военная» рубашка с галстуком защитного цвета лишь оттеняли армейскую ауру.

— А чё пишут? — вытянул шею Динавицер.

— Да вот, Минавтопром разукрупнили, теперь за Минчермет взялись, — военрук солидно сверкнул очками. — Будут у нас отдельно «Ново-Липецкий металлургический завод», отдельно «Челябинский металлургический…», «Магнитогорский…», «Запорожсталь», «Серп и Молот»… Тут целый список. Демонополизация… хм… и социалистическая конкуренция!

— А чё? Может сработать, — авторитетно заявил Изя.

— Думаешь? — Макароныч глянул поверх очков.

— А то! — фыркнул Динавицер, и развил свою мысль: — Это как с помидорами. В овощной придешь — они там дешевые. Мятые, коцаные, зеленые… А у бабки на базаре — спелые, один к одному! Но подороже. Зато выбор!

— А мой папан, — сказал Зенков с первосортным прононсом, — уже заранее радуется. Говорит, что Минобороны теперь и в позу встать может: не будем брать ваши «ЗиЛы»! Не шибко они надежные и горючки много жрут. Или сделайте нам чего получше, или мы, вон, у чехов «Татры» закупим!

— Понимаю! — хмыкнул военрук, смешливо кривя аккуратную полоску усов. — А почему заранее?

— Так это когда еще будет! — затянул Жека. — Год пройдет, как минимум. Пока разделят, пока все оформят, пока бумаг испишут тонн пять…

— Замучали уже со своей демо… моно… — капризно завела Настя, переглядываясь с Тимошей. — Давайте, развлекайте нас!

Марк Аронович мигом отложил газету, а Изя оживился:

— О! Хотите новый анекдот?

— Фу, как пошло, — надула губки моя сестричка. — Стихов хочу!

— Кому чаю? — в дверях показался раскрасневшийся Дюха. Обеими руками он выжимал поднос с жалобно позвякивавшими стаканами в подстаканниках, отливавших старым серебром. Поднос валко пошатывался, грозя пролить «полезный, хорошо утоляющий жажду напиток».

— Куда так много? — всколыхнулась Зиночка. — Десять стаканов!

— Для тебя не жалко! — пылко измолвил Жуков, выставляя поднос на столик. Затем деловито выгреб из карманов малюсенькие упаковочки по два кусочка сахара, укладывая кучкой, и продекламировал: — Пейте чай с сушками, с треском за ушками!

— Пиит! — фыркнула Тимоша с легким, но отчетливым небрежением. — С тебя стих.

— Со всех! — грозно сдвинула бровки Настя. — Ты — первый.

— Дюха, девочки соскучились по лирике, — обрисовал я ситуацию, дзинькая ложечкой в стакане. Жуков с робкой надеждой посмотрел в сторону Зиночки, оцарапался о колючий взгляд, и увял.

— А ты — второй! — мило улыбнулась мне сестричка.

— Чучела, — нежно капитулировал я.

— Называется: «Обменялись любезностями!» — хихикнула Тимофеева. Озабоченная складочка, залегшая у нее над переносицей, разгладилась. — Дю-юш…

Андрей мигом ожил, исходя нервным румянцем.

— Щас, щас! — заторопился он. — Я… это… из Маяковского. Только не до конца…

Помолчав, Дюха ломко заскандировал, спускаясь по чеканным «лесенкам»:

— «Дым табачный воздух выел. Комната — глава в крученыховском аде. Вспомни — за этим окном впервые руки твои, исступленный, гладил…»

Теперь настала очередь Зиночки пламенеть ушками. Девушка немного растерянно, немного нервно теребила пояс халата, пряча взгляд под вздрагивавшими ресницами.


Выбегу,
тело в улицу брошу я.
Дикий,
обезумлюсь,
отчаянием иссечась.
Не надо этого,
дорогая,
хорошая,
дай простимся сейчас…

Позванивавший голос Дюхи пульсировал в лад с незримыми токами, что струились по тесному купе, касаясь оголенных душ.

Свидетели нежной приязни затихли, даже Изя молчал, неуверенно приглаживая свои кудри, непокорные, как пружинки. Марк Аронович смотрел на Андрея с задумчивой, немного печальной улыбкой, а Настино горло сушила духота.

— Зачет! — порхнуло из коридора.

Тимоша выпрямилась, взмахивая мокрыми ресницами, и словно отпустила тихое эхо:

— Зачет…

Колени у Дюхи дрогнули, моментом сбрасывая напряг, и он обессиленно рухнул на диван.

«Блаженны влюбленные…»

Чудилось, даже колеса выстукивали в ритме сердца, укачивая вагон. А за окном все те же деревья прятали горизонт за графичным узором ветвей, все та же зябь отливала липкой чернотой, да взблескивала лужицами в бороздах.

— Станция Невель! — протяжно объявила проводница. — Стоянка пять минут!


Тот же день, вечером

Ленинград, улица Севастьянова


— Дети, в гостинице ведем себя культурно! — возгласила Циля Наумовна. — И организованно!

«Дети» захихикали, смешливо переглядываясь. Ну, классная, как скажет что-нибудь! Малышами бы еще назвала…

Я улыбнулся своему призрачному отражению в автобусном окне. Соученики плохо держали равновесие между детством и взрослым естеством, изо всех сил понукая неспешное течение жизни. В их возрасте это простительно…

— Мишенька, — Настя прижалась сбоку, обнимая мою руку, — спасибо тебе большое-пребольшое. Все та-ак здорово!

Я внимательно посмотрел в карюю невинность.

Поезд прибыл на Витебский вокзал в семь вечера, и нам подали красно-белый «Икарус», чтобы довезти до гостиницы. Тут-то сестричка и совместила коварство с проворством — опередила Хорошистку, заняв вакантное место со мною рядом, и сидит, довольная…

— Что, выжила Инку? — побрюзжал я для острастки.

— Ну, прости! — заныла Настя, тиская рукав.

— Она тебе так не нравится?

— Та не верю я ей. Притвора твоя Инка!

— Думаешь?

— Ага!

— Чучелко ты мое… — вздохнул я.

— Ага…

Мотор автобуса заурчал мощнее, и повлек коробчатый «Икарус» по Загородному проспекту.

— Поехали! — радостно пискнула сестренка.

Водитель выключил свет в салоне, и мое отражение в стекле пропало, не застя больше вечерний Ленинград.

Город на Неве принарядился к «октябрьским» — знобкий ветерок полощет красные флаги и качает растяжки с профилем Ильича. В свете фонарей и витрин снуют ленинградцы, спеша домой или в магазин. Над толпой клубится и тает легчайший парок — чудится, что это вьются людские ожидания.

И ведь они оправдаются, эти простенькие житейские надежды — Романова не зря зовут «хозяином Ленинграда». Одних новоселий сколько — сто миллионов вожделенных метров сдадут за две пятилетки!

Григорий Васильевич крут и не замаран, вот и тужатся вражинки, мажут дерьмом собственного сочинения. Бесятся от изврата мозгов, редиски. Иначе, как «Гэ-Вэ», градоначальника не именуют, намекая на известную субстанцию.

А кораблик на шпице Адмиралтейства плывет…

— Миш, приехали! — пихнула меня Настя острым локотком.

В салоне «Икаруса» зажегся свет, но неоновая вывеска «Гостиница «ТУРИСТ» сияла ярче.

«Приехали…»

Облегченность бытия, поднимавшая мне настроение последние сутки, заместилась нервозностью. Возвращалась былая опаска, былой напряг. Плеснуло раздражением — все люди, как люди, экскурсия у них! У одного меня — операция…


Четверг 6 ноября 1975 года, утро

Ленинград, улица Куйбышева


Ветер с моря утих, но промозглая сырость держалась в воздухе, заставляя ежиться. Мокрый черный асфальт сох на бледном солнце, занавешенном мглистой дымкой, а кое-где на тротуарах, на жухлых газонах притаились ржаво-белые лепешки снега, сочившегося стылой влагой. Предзимье.

Мимо дома номер один, где был прописан Романов, я прошелся, гуляючи. Державный дом, с колоннами, далеко не типовой.

За темнеющей аркой распахивался двор, где маялась неприметная личность — охранник из «девятки». Стерег малые архитектурные формы и, вообще, бдел. У подъезда пластался черный «ЗиЛ», а на улице поджидала «Волга» с охраной.

Я рассеянно глянул на прикрепленного и отвернулся. В памяти неожиданно всплыл образ внучки — убегая, она весело кричала: «Не поймаесс, не поймаесс!»

Высмотрев отражение во внушительном окне, довольно хмыкнул: точно не я! Мои светлые волосы спрятал парик сдержанно-рыжей масти, лицо обсыпали нарисованные конопушки, а на носу повисли очки-велосипеды, как у Джона Леннона. Не поймаесс!

Со стороны можно было подумать, что пацану просто делать нечего на каникулах, вот и мается, не ведая, куда себя деть и на какие приключения обречь свои нижние девяносто.

А взаправду… Меня всего трясло. От страха, от возбуждения, от сомнений. Произойдет ли то, что случилось в «моем» прошлом, или я успел необратимо исказить мировые линии? Тогда…

Тогда все зря. И эта поездка в город-герой Ленинград, и плотный пакет, набитый компроматом под завязку, что похрустывает во внутреннем кармане куртки, и…

Посигналив мне, к арке свернул старенький «Москвич», направляемый и вовсе древним водителем — седеньким старичком с лицом иссохшей мумии. На синеньком, будто ученическом пиджачке скромно поблескивают орденские планки, а рядом на сиденье уложены костыли.

Под сводами подворотни мощно рявкнул «зиловский» сигнал — Романов выезжал на работу. Старичок задергался — и «Москвич» встал колом. Сразу подбежала охрана, им навстречу вылез одноногий водитель, неловко опираясь на костыль. О чем толковала «кровавая гэбня» с инвалидом войны, слышно не было, но вот двое прикрепленных полезли под капот «Москвича», а третий потрусил к «ЗиЛу».

Я остановился в отдалении, легко замотивировав свое поведение — любопытно же!

Мимо громко сокрушавшегося старикана прошел, посмеиваясь, невысокий Романов, нос сапожком, и сел в «Волгу». Она сразу же укатила, а парочка офицеров, скинув куртки, закопалась в «москвичевское» нутро по локоть[30].  Дед, держась за крыло своего Россинанта, подавал парням ключи.

Четверть часа спустя «Москвич» хрипло взревел и победно проследовал во двор, словно въезжая под триумфальную арку.

Прикрепленные стали внимательней поглядывать на рыжего, маячившего неподалеку, и пришлось мне независимо брести прочь. Ситуация просто дурацкая — я точно знал, что этим утром младшая дочь Романова не доедет до дому каких-то сто метров. У ее «Жигулей» спустит колесо, и Наталья свет Григорьевна поспешит за помощью к той самой неприметной личности. Мужчина, все-таки, должен же управиться со страшным несчастьем…

И тут появляюсь я. Блистая остроумием, выручаю женщину из беды, и та, в порыве горячей благодарности, передает письмо отцу. Все бы хорошо, но я понятия не имел, когда именно подкатит Наталья!

Через минуту? Или часа два спустя? Эта неопределенность мне все нервы вытрепала! Нагнувшись, якобы завязывая шнурок, я посмотрел назад — охранник маячил у самой арки. Потоптался и скрылся. Если я тут задержусь, он вежливо попросит мои документы…

Неожиданно моя трясучка растаяла, как пар изо рта — недалеко от меня прижался к бровке голубенький «Вартбург». Из машины вышла молодая женщина в геометричном пальто, потопталась растерянно, глядя на спущенное колесо.

«Она!»

История неуловимо менялась, протачивая новое русло, но судьбу не обманешь — хоть молодшая дщерь и предпочла гэдээровский автопром, а гвоздь «поймала» отечественный.

Приближаясь, я следил за эволюциями Натальи Романовой. Похоже, она еще до конца не поверила в свою маленькую беду. Вот, наклонилась, чтобы лучше рассмотреть, как просела шина, плющась по асфальту…

— Проблема? — сказал я мужественным голосом.

Водительница живо обернулась, тая в глазах занимавшуюся надежду.

— Да вот… — пролепетала она, беспомощно поводя руками. — Чувствую, что едет как-то не так, а оно — вот…

— Понятно… — вздохнул я в стиле «Ох, уж эти женщины…», и спросил деловито: — Запаска есть хоть?

— Запаска? А! Да-да, была где-то… А вы мне поможете?

— А я что делаю? — улыбка поневоле растянула губы.

— Ох, спасибо вам огромное! А то у меня сразу паника, и мысли — вон…

— Пустяки, дело житейское, — прокряхтел я, выволакивая запасное колесо из багажника. Там и домкрат нашелся, и ключ, и даже кусок трубы, чтобы усилить рычаг.

Раскрутив болты, я подкачал домкрат и заменил колесо. Плавно опустив «Вартбург», намертво всё затянул, и вдруг услыхал испуганный женский голос:

— Что вы делаете? Да как вы… Отдайте!

Я упруго встал. А вот этого история точно не сохранила.

Парочка подвыпивших парней в мятых штанах и модных «алясках» творили пошлый «гоп-стоп» — один, покачиваясь и отвесив слюнявую губу, рылся в отобранной у Натальи сумочке, а другой, цыкая зубом и посверкивая золотой коронкой, лез в карман ее пальто, дабы стяжать мелочь.

Меня они не видели. Я мандражировал лишь первые секунды («С двоими? Без сверхскорости? Как?!»), но холодная решимость свела малодушие к нулю. Герой, что с него взять.

Подлетев к фиксатому, я мотанул гопника за руку и, вцепившись пальцами в тощую шею, повел вокруг себя. Парниша, согнувшись в три погибели, шагал раскорякой, пытаясь устоять. Зал`ом, мордой в мокрый снег… Не забылись уроки старшины Ходжаева!

Резко склонившись, выдыхаю:

— Тикай! Это дочь Романова!

Фиксатый охнул и стартовал на карачках, оскальзываясь, а я, продолжая разворот, вырвал сумку у слюнявого.

— М-мля… — оскорбленно замычал он, требуя сатисфакции, и пробил по корпусу.

Меня отнесло и приложило к «Вартбургу», вышибая воздух из легких. Горячий прилив ярости окатил мозг, и я ринулся на обидчика, врезав кулаком под дых и добавив локтем в подбородок. Слюнявый хорошо держал двойной удар. Согнувшись, хапая воздух ртом, он замахнулся — и собутыльник перехватил мозолистую длань, поволок строптивца с ускорением. Финиш.

Я выдохнул и протянул сумочку хозяйке.

— Они больше не будут, Наталья Григорьевна.

От пережитого испуга у младшей дочери Романова расходились нервы, но улыбку она выдавила-таки.

— С-спасибо! Это было что-то ужасное, дикое! Ой, господи… — На волне успокоения пробилась легкая кокетливость. — А откуда вы меня знаете?

«Выкручивайся, давай!»

— Видел как-то на трибуне, — я неопределенно покрутил кистью. — Первого мая, что ли…

— А-а… Все как назло сегодня. Я, наверное, перевыполнила план по невезению! — Наталья нервно рассмеялась, избывая остатки страха. — Спасибо, что не прошли мимо! Чтобы я без вас делала!

«Начали!»

— Да я тут не случайно, хотел с отцом вашим пересечься, — мягко зажурчал я. — У меня для него очень важное письмо. Не подумайте лишнего — важное исключительно для Григория Васильевича. Помните, небось, ту мерзость в «Шпигеле»?

Лицо Натальи дрогнуло, на нем словно морщинки выступили, а в глазах заплескались боль и стыд.

— Да там все вранье, бессовестное вранье! На нашей с Лёвой свадьбе всего двенадцать гостей было, и ни в каком ни во дворце, а на даче в Левашово! И про царский сервиз — ложь, злобная ложь!

— Знаю, знаю, Наталья Григорьевна! — зачастил я, успокаивающе касаясь ее руки в тонкой перчатке. — Всю эту подставу затеял Черненко — боялся, что ваш отец станет генсеком. Вот и нагадил.

В Натальиных глазах смерзлись льдинки.

— А откуда вам это известно?

— Оттуда, — улыбнулся я, и ледок подтаял. — В письме и о Черненке, и о прочих врагах Григория Васильевича. Пусть знает, кто есть кто, и как одержать верх. Я почему и брожу тут — надеялся передать пакет лично в руки. В Смольный соваться слишком рискованно. Попадусь если противникам вашего отца, меня по головке не погладят — оторвут, и скажут, шо так и було…

— Так давайте я передам папе! — воскликнула Наталья Григорьевна, радуясь, что можно искупить момент недоверия.

Мне стоило большого труда изобразить колебания.

— Л-ладно, только никому не показывайте, кроме… папы, — я быстро вытащил пакет, и он мигом канул в женскую сумку. — Большое вам спасибо, Наталья Григорьевна!

— Это вам спасибо! — рассмеялась дочь своего отца.


Тот же день, вечером

Ленинградская область, госдача «Осиновая Роща»


Охранник распахнул ворота, и Наталья завела «немца» во двор.

— Здравствуйте! А отец вам не звонил?

— Звонил, Наталья Григорьевна, звонил, — покивал седой, моложавый Макарыч. — Сказал, что задерживается, но скоро будет.

— Ну, как всегда! — заулыбалась женщина успокоено.

— Работа у вашего батюшки такая, — степенно вымолвил охранник. — Ответственная!

Помахивая сумочкой, Наталья заторопилась к дому по дорожке — выпавший ночью снежок Макарыч вымел до последней крупинки.

Одноэтажная дача не поражала архитектурными изысками — дом, как дом, отягощенный временем и не обремененный «всеми удобствами». Зато воздух какой — не надышишься! И где тут осины, не ясно, сплошь елки да сосны. Летом дух хвойный до того крепок, что хоть в банки его закатывай. Откупоришь зимою — и вдыхай…

Из прохладных сеней Наталья шагнула в натопленную гостиную. Круглая голландская печь, выложенная изразцами, гудела как домна, испуская тепло. Размеренно отмахивал секунды маятник напольных часов. Старинный механизм вздохнул сипло, как будто привечая дочку хозяина, и поплыли медные, с оттяжечкой, удары. Дом-м… Дом-м… Дом-м-м…

Молодая женщина не успела заскучать в тишине и покое — подъехал кортеж. Гаишная машина, покрякав напоследок, отъехала дальше по улице, пропуская в ворота громадный «ЗиЛ» с зеленоватыми пуленепробиваемыми стеклами и черную «Волгу» сопровождения. Шустрые ребята из кагэбэшной «девятки» мигом все проверили, и отец в расстегнутом пальто, поправляя шапку «пирожок», зашагал к дому.

Хлопнула дверь, и разнесся гулкий голос:

— Наташка, здорово!

— Привет ответственным работникам!

Романов хохотнул, скидывая пальто.

— Ты одна?

— Лёва завтра обещал подъехать, у них там опять аврал… — Натальины губы тронулись в изгиб: — Поздравляю, папочка, быть тебе дедушкой!

— Да ты что! — расцвел «хозяин Ленинграда». — Ну, молодцы какие! А кто — гаврик или гаврица?

— Вроде, мальчик.

— Внук — это хорошо… Но я и на внучку согласен. Привык к девчонкам! Хе-хе…

— Ой, папочка, чуть не забыла… — вскочив с кресла, Наталья порылась в сумочке, и выудила письмо. — Это тебе!

— Мне? — легкое замешательство собрало морщинки на челе первого секретаря обкома. — От кого?

— Ой! Вот балда, я даже не спросила, как его зовут!

Волнуясь, дочь передала отцу подробности утрешнего происшествия. Романов опасливо взял в руки пакет.

— Ла-адно, разберемся! — улыбнувшись с натужной веселостью, он бодро поинтересовался: — Ужинать будешь?

— За себя и за того парня! — развеселилась Наталья.

В начале первого она покинула спальню, чтобы попить, и заметила полосу приглушенного света, тянувшуюся из кабинета. Приблизившись на цыпочках, женщина переступила порог, кутаясь в теплый халат.

Отец раскинулся в мякоти кресла, накинув плед. В руке он держал несколько листков желтоватой писчей бумаги с набитым текстом. Листки подрагивали.

— Ты чего не спишь? — громко зашептала Наталья.

— Разбираюсь, — хмыкнул Романов, откидываясь на спинку, и возбужденно тряхнул письмом. — Это, как у моряков лоция! Я теперь обойду все рифы и мели, Наташка! А вражин-то у меня, а вражин… Целый список!

— И что теперь делать? — голос у дочери заметно упадал.

— Расти, Наташка, расти! — молодо рассмеялся отец. — Как та улитка на склоне — «Вверх, вверх, до самых высот!»

Глава 7.

Суббота 8 ноября 1975 года, поздно вечером

Рига, борт БПК «Сторожевой»


Валерий Саблин прерывисто вздохнул, и рукою отер лицо. Пальцы ощутимо дрожали, но в темном кинозале не разглядишь слабину. Глядя на экран, где усатый боцман с броненосца «Потемкин» грозил «ахвицерам»[31], Валерий неслышно выдохнул:

— Пора!

Оставив за спиной тихо стрекочущую черноту, пронизанную лучом киноустановки, и матросским говором, он выскользнул за дверь.

Увалень вахтенный потянулся во фрунт и гаркнул:

— Товарищ капитан третьего ранга!..

— Тише ты! — цыкнул на него Саблин. — Ну и глотка у тебя, Сивков.

Матрос гордо улыбнулся, загудев:

— Так точно!

Замполит не особо углублялся в стальные недра корабля, соратник скучал рядом — старший матрос Шеин, библиотекарь, художник-оформитель и киномеханик в одном лице.

— Саня, привет, — бросил Валерий, пригибаясь под гудящей трубой.

— Здравия желаю! — живо отозвался Шеин. Оставаясь в душе человеком глубоко штатским, он находил особое очарование в уставных фразочках.

— Сегодня, Саня! — выговорил Саблин непослушными губами. — Сегодня! Промедление смерти подобно. И день, день какой!

«Очень удачно наметилось докование в Лиепае, — запульсировала юркая мыслишка, — половина офицеров в отпуске! Ни старпома нету, ни парторга…»

— Ну-у… да, прям «Аврора» в октябре, — согласился киномеханик, нервно барабаня по жестяной банке с пленкой. Одно дело — болтать о революции, и совсем другое — быть революционером. — С-слушайте… Я только с-сейчас понял… Так вы специально, что ли, из командиров в замполиты подались?

— Что ли, — кивнул Валерий. Глаза его возбужденно блестели, а кончики губ то и дело вздрагивали, словно не решаясь улыбнуться. — Надо было кончать с теорией и становиться практиком. А лучше корабля, думаю, трибуны не найдешь! Да и Балтийское самое подходящее из морей — оно же в центре Европы… Ты готов?

— Так точно! — с удовольствием отчеканил Шеин.

— Тогда ступай на пост гидроакустиков. План действий: идем на Кронштадт, а потом в Ленинград — город трех революций. Пора нам, Саня, четвертую затеять!

Печатая шаг, лишь бы сбить противную дрожь, Саблин промаршировал к каюте командира корабля и постучался. Глухо донеслось приглашение войти.

— Товарищ капитан второго ранга! — четко обратился замполит, переступив высокий комингс. — Разрешите доложить!

Анатолий Потульный посмотрел на него с легким удивлением.

— Отчего вдруг такая армейщина, Валерий Михалыч? — добродушно проворчал он, накидывая китель. — Ладно, докладывай.

— В помещении поста гидроакустиков мною замечены страшные беспорядки!

— Что именно? — зарычал кавторанг.

— Я прошу вас пройти и посмотреть. Словами это не передать!

— Ч-черт бы их… — командир корабля, на ходу застегивая китель, ринулся вон, на нижнюю палубу, к носовой выгородке.

Не замечая бледного Шеина, Потульный ссыпался по трапу на пост, и библиотекарь тут же захлопнул дверь.

— Молодец! — замполит протянул Сане пистолет. — Держи. Никого не впускать, никого не выпускать.

— Есть!

Разгоряченный первым успехом, Саблин взлетел по трапу на верхнюю палубу. Ночь опустилась глухая и беззвездная, придавливая Ригу и Балтику ватным одеялом туч. Тусклые россыпи городских огней двоились, отражаясь в мутном зеркале Даугавы. Мелкие речные волнишки бессильно плескали о борт корабля, тужась раскачать его, но «Сторожевой» чернел недвижной твердыней, как скалистый остров.

Рядом с БПК грузно качалась швартовая бочка, а чуть дальше вытягивалась длиннотелая подлодка Б-49. И будто еще что-то застит блеклые искры на гребешках волн… Рыбачий баркас?

Валерий коротко засмеялся. Какие только глупости не лезут в голову! «Это все от нервов!» — любимый диагноз женушки.

— Все будет хорошо, Ниночка, — прошептал замполит.

Недаром же Ленин одно время носил псевдоним «Саблин». Это ли не провозвестие удачи?

Торопливо поднявшись на ходовой мостик, словно обгоняя тревоги и сомнения, Валерий врубил внутрикорабельную трансляцию. Через секунду по отсекам разнесся его голос, порченый помехами:

— Офицерскому и мичманскому составу собраться в кают-компании!

Взбудораженные срочным сбором, офицеры гомонили, делясь сомнениями и догадками. Саблин вошел, и все стихли, будто ученики при виде строгого учителя.

— А где командир? — поднял брови старлей Фирсов, недавно избранный комсоргом.

— Командир приболел, лежит в своей каюте, и… Он нас поддерживает! Вот, поручил выступить перед вами, — внешне замполит сохранял спокойствие, лишь голос подрагивал, грозя сорваться в крик: — Я собрал вас, чтобы сообщить: наш корабль поднимет сегодня флаг грядущей коммунистической революции! Мы пойдем в Кронштадт, где выступим по Центральному телевидению. Нас должна услышать вся страна! Я тут набросал… — он развернул исчерканный листок, и зачитал в позванивавшей тишине: — «Руководство партии и советского правительства изменило принципам революции. Нет свободы и справедливости. Единственный выход — новая коммунистическая революция. Какой класс будет гегемоном коммунистической революции? Это будет класс трудовой рабоче-крестьянской интеллигенции…»

Ошеломленные, совершенно сбитые с толку офицеры и мичманы молчали, слушая и не веря. Первым выступил лейтенант Дудник.

— Правильно! — вылетело из него, брызжа восторгом. — На свалку истории ихний госаппарат! И выборы на помойку!

— Горячо поддерживаю и одобряю, — ухмыльнулся лейтенант Вавилкин.

Фирсов мрачно покосился на лейтенантскую фронду, и выговорил, цедя слова:

— Это не наш метод, товарищ замполит. Я тоже вижу казнокрадство, ложь и лицемерие, но… бунт на корабле?! До вас хоть доходит, на что обрекаете экипаж? Весь штатный боекомплект сдан на берег!

— Мы не собираемся ни с кем воевать, комсорг! — резко ответил Саблин.

— Так с вами соберутся! — перекосился в запале старлей. — Или вы думаете, что «Сторожевой» действительно оставят в покое? Да разбомбят к чертовой бабушке, стоит только в море выйти!

— Кто-то еще желает высказаться? — замполит чуточку надменно вскинул подбородок.

— Толковали о коммунизме, каптри, а сами идете на измену, как Власов? — враждебно загнул командир БЧ-1 Банев, в упор глядя на Валерия. — Никакая это не революция, а обыкновенная измена Родине!

— Наше выступление не есть предательство, — экспрессивно затараторил Саблин, — а чисто политическое, прогрессивное выступление! Родину предадут те, кто будет против нас!

— Бей власовца! — вынесся крик из толпы, и несколько офицеров качнулись в сторону замполита.

— Стоять! — Валерий проворно отступил, выхватывая табельный «Макаров» и паля в подволок. Сухой хлопок выстрела откачнул людей. — Назад! Все матросы — со мной, а кто из вас готов послужить делу революции? Проголосуем! Нас тут двадцать шесть человек. Вон шашки на столе! — мотнул он стволом. — Выбравший белую — пойдет с нами до кронштадтского рейда. Тех, кто с черной — запрем. Голосуйте!

Момент истины испортил Саня Шеин. Он ворвался в кают-компанию, размахивая «Стечкиным», и завопил:

— Товарищ замполит! Там…

— Что? — каркнул Саблин.

— Старшина Поспелов и матрос Нобиев…

— Ну?!

— Они командира выпускают! — заблажил библиотекарь.

Два выстрела в пол задержали порыв офицеров с черными шашками.

— Ты зачем ему пистолет дал? — заорал Банев, отступая. — Это же преступление!

— Он без патронов! — отрезал Саблин, и на битом лице Шеина, поверх зреющих синяков, проступила обида. — Товарищи, да поймите же! На кронштадтском рейде мы будем не одни, выступление поддержат простые ленинградцы и моряки военно-морской базы! А за Ленинградом — и вся страна!

— Размечтался! — насмешливый женский голос ударил хлесткой плетью.

Замполит резко обернулся. В паре шагов от него стояла высокая, стройная девушка, затянутая в черный комбинезон. Ее смуглое лицо выглядело бесстрастным, как у индейского воина. Иссиня-черные волосы, стянутые в пышный «хвост», усиливали это впечатление, а бесшумный пистолет, который девушка держала двумя руками, выглядел заключительным штрихом к портрету воительницы.

— Кто? — хрипло вскрикнул Саблин, чуя подступающую бездну.

— Капитан Исаева, — холодно представилась девушка. — Ка-Гэ-Бэ. Вы арестованы, товарищ Саблин.

Общий вздох дважды потрясенных людей пронесся затхлым ветерком. Неприметные парни в черных комбезах бесшумно шагнули в кают-компанию.

— Руки!

Замполит потерянно, с детским огорчением глянул на щелкнувшие наручники, сковавшие его запястья, и качнул головой. За какой-то час он вознесся в немыслимую высь… И сверзился на жестокие камни.

«Судьба…»

Мощно загудел трап, и за молчаливыми оперативниками замаячил командир корабля. Дергая губами от ярости, он перешагнул комингс — и сразу успокоился. Сгорбился устало, оглядел Саблина с кротким недоумением в глазах.

— Советский офицер… — протянул кавторанг надтреснуто, с больным дребезгом в голосе. — Тебя на Северном флоте в командиры корабля прочили. Нет, ты подал рапорт на поступление… Выучился на замполита, молодец. Зачем? Чтобы сегодня флот опозорить? Ну, не понимаю я! — застонал Потульный. — Что, что тебе в голову ударило, что толкнуло на это? Объясни! Не трибуналу, нам! Своим товарищам!

— Что меня толкнуло на это? — на губах Саблина загуляла мечтательная улыбка, словно за переборками и палубами ему одному мерещились прекрасные дали. — Любовь к жизни. Я имею в виду не жизнь сытого мещанина, а жизнь светлую, честную, которая вызывает искреннюю радость… — Замполит сжал кулачки. — Мною руководило только одно желание — сделать, что в моих силах, чтобы народ наш, хороший, могучий народ Родины нашей, разбудить от политической спячки[32]!

— Да?! — восстал Шеин. — А почему ж вы тогда так хитро фильмы подбирали, чтоб только недостатки показывать? А?! В кубрике об одном и том же трендели: все у нас плохо, сплошная брехня, справедливости никакой! Вот и зас… загадили мозги братишкам! Уже до того дошло, что на боевых постах брагу варят!

— Прозрел! — хохотнул Фирсов.

— Последнее слово, Валерий Михалыч, — ровный голос Потульного нагонял холод.

— Я продолжаю верить в то, — мягко улыбнулся Саблин, глядя поверх голов, — что революция всегда побеждает…

— Я тоже верю в это, — перебила его Исаева. — Но не вам, отчаявшемуся идеалисту, будить народ. На выход!

Валерий послушно шагнул к дверям. Уже поставив ногу на комингс, он обернулся:

— Прощайте, ребята! Не поминайте лихом!

Экипаж безмолствовал.


Понедельник 10 ноября 1975 года, вечер

Первомайск, улица Карла Либкнехта


— Да не очень-то он и тяжелый, — прокряхтел Ромуальдыч, перехватываясь. — Вона, телик у меня, тот да — весит, как чугуняка! Куда ставить?

— Сюда давайте, — засуетился я, задвигая стул между толстых тумб стола. — Системнику на полу самое место.

Вайткус присел, осторожно опуская ящик. «Персональная микроЭВМ «Коминтерн-1» — было намалевано на картоне, синим по белому. А ниже: «Курский завод «Счётмаш».

— Гордись! — торжественно изрёк Арсений Ромуальдович.

— Гордюсь, — поковеркал я родную речь, любовно оглаживая белый пластмассовый корпус монитора.

— Будешь… как етто ты выразился… Линковать?

— Потом, — махнул я рукой. — У меня вон, второй модем еще не собран, а надо срочно программу дописывать.

Директор Центра закивал понимающе, сказав вполголоса:

— Етто хорошо, когда часов в сутках не хватает.

— Хорошо-то, хорошо, — вздохнул я обреченно, — а только опять мне придется до вечера куковать…

— Ну, давай, кукуй! — хохотнул Ромуальдыч. — А я пока станок до ума доведу. Смотри, не закрой меня!

— Ладно!

Дослушав, как Вайткус бодро печатает шаг, я задумчиво поцокал ногтями по панели модема. Шмыгнув носом в манере Брюса Ли, воззрился на стол. Писать? Или паять?

— Ваять, — буркнул я, и включил паяльник в розетку.

В десятом часу я погасил свет и закрыл кабинет, глянув за раздернутые шторы, будто на прощанье. В окошке наташиной квартиры теплел уютный свет, размалевывая занавески в розовые тона. Зайти бы в гости, вздохнул я, да уж больно порывиста хозяйка — и усадит, и уложит…

Прислушавшись, я спустился вниз, в мастерскую. Там попахивало бензином, а на высоком потолке злобно гудела неоновая лампа, мигая пробоем.

В углу пластался наш единственный станок, старичок токарный. Его облупленная станина седела зачищенным металлом.

— Вроде отцентровал, — неспешно осветил Ромуальдыч, обстоятельно утирая руки ветошью. — Етта… План-шайбу проточил и… на шпинделе тож. Жить будет! — он метко зашвырнул ветошь в ящик. — Чайку?

— Да нет, наверное.

— А с пирожочками? — проявил Вайткус коварство.

— Сдаюсь, — вздохнул я, присаживаясь к верстаку.

Хохотнув, директор плеснул крепкий чай в алюминиевые кружки. В их мятые ручки кто-то заботливый вставил бутылочные пробки — армейская традиция.

— Слухал вчера Би-Би-Си, — Ромуальдыч развернул газетку, выставляя пирожки с румяной корочкой. — Какой-то лишенец из перебежчиков полчаса нудил о свободе и правах человека… Слухал, нет?

— Как можно? Комсомольцы не слухают вражеские «голоса»!

— Да иди ты… — добродушно отмахнулся Вайткус. — Нет, они, конечно, враги, но вопросы задают… — он покрутил рукой. — С подвыповывертом!

— Это для мещан вопросы, — я храбро кусанул пирожок. — М-м… С яблочком! — отпив чайку, развил тему: — А мещане по определению не умеют хорошо мыслить.

— Во-она как… — потянул Ромуальдыч. — Ну, а ты сам как мыслишь? Согласись, Мишаня — свободы у нас слишком мало, а у них там — слишком много. Дисбаланс, однако!

— Согласен, — важно кивнул «Мишаня». — А, по Марксу говоря, для чего и от чего она — там? Ведь фигня же получается! Освобождают пипл от долга, от обязанностей, от химеры совести… Зато все права — нате! И в сумме получается огромная толпа индивидуалистов, одиночек с раздутым «эго». Вопрос: для чего? А чтоб было проще массами рулить! По-моему, так. Зря они, что ли, со своей демократией носятся, как дурак с писаной торбой? В толпе инстинкт превыше всего! Чабан с парой овчарок легко справляется со стадом, уводя баранов, куда ему надо — хоть на пастбище, хоть на убой…

— Етта… — Вайткус шибко почесал в затылке. — Интересно рассуждаешь. Но мы-то другие, у нас без буржуинства! А демократия в дефиците, как туалетная бумага. Ходил на выборы? И каково оно — избирать одного кандидата из одного?

— Да я разве спорю… — рука сама потянулась за вторым пирожком. — Нам не хватает демократии и свободы, надо бы их прибавить. Вот только… — я задумчиво поглощал выпечку, а Вайткус внимательно следил за мной. — Вот только не вычтем ли мы тогда братство? Мы все — товарищи, пока не обдышимся свободой. «Демократии нам! — заблеем. — Правов человека, да побольше!» Сами не заметим, как общество разлезется по лоскуткам, по ниточкам, а индивидуям товарищество ни к чему. Да они и словей таких не знают, всё «господами» обзываются… Хм. Чуть не забыл одно отягчающее обстоятельство — деньги. Когда все продается и покупается, не до равенства и братства… — я фыркнул. — Выступаю, как политинформатор! Так ведь правда…

— Етта… — глубокомысленно заявил Ромуальдыч. — Зерно есть. Всё хорошо в меру — и по уму. Я как считаю? Хочешь за бугор свалить? Уматывай! Только сначала выплати государству за обучение в вузе. Всё, до копейки! В заднице свербит от свободы слова? А ну-ка, сдай свою эпохалку в Главлит, пущай проверят! Правду накропал? Молодец, возьми с полки пирожок с котятами! Набрехал, как Солженицын? Так засунь свой шедевр… сам знаешь, куда! Баланс нужен. И дисциплина.

— О! — поднял я палец. — Золотые слова. Пошли, товарищ директор? А то мама будет ворчать.

— А на меня — Ирмочка! — засмеялся Вайткус. — Пошли!

Щелкнул выключатель, впуская тьму. С податливым лязгом прижалась дверь. Я обернулся, глядя на окна верхнего этажа, отразивших неживой свет фонарей. А еще выше вкатилась луна, небесный колобок.

— Я от Моссада ушел, — забормотал тихонько, — я от ЦРУ ушел, а от тебя, КГБ, и подавно уйду…


Среда 12 ноября 1975 года, утро

Первомайск, улица Чкалова


— Сетка! — Изин вопль заметался по гулкому спортзалу, пуская перепуганные эхо.

— Очко! — запрыгали болельщики. — Очко!

Словно разбуженное криками, выглянуло солнце. Тусклый рассеянный свет, сочившийся в огромные окна, забранные частой решеткой, плавно усилил накал, проявился квадратами сияния — шведская стенка заиграла желтым лаком.

Тиныч дунул в свисток и указал на нашу команду.

— Подача!

Я возбужденно подсигивал на носочках, как боксер на ринге, перейдя на место нападающего. Возбужденное топтание игроков пересыпалось короткими взвизгами кедов по площадке.

— Алка, подавай!

Алла, наш кудрявый комсорг, мощно «пробила до пола» — мяч, крутясь ядром, ударился кожаным боком. Аут! Защитники по ту сторону сетки дернулись, да поздно.

— Гаси! — взлетел одинокий голос.

— Да чё гасить?! Всё…

Свисток просверлил воздух за мгновенье до звонка. Команды, медленно остывая, смешались. Слышались возгласы:

— Алка, ну ты вообще! Как из пушки!

— Бац-бац, и мимо!

— Да это Паха зевнул.

— А чё сразу Паха?

— А чё, нет, что ли?

— Ой, да перестаньте вы! Как бы он достал? Ты с места на два метра подпрыгнешь?

— А чё я-то?

— Ви-и а зэ чэмпионс, май фре-ендс!

Тиныч хмыкнул, принимая мяч.

— Шевелись, чемпионы, обед стынет!

Я первым шмыгнул к выходу, в миллиметре разойдясь с Инной. Всей кожей уловив живое тепло, поймал, как брошенный цветок, нежный взгляд. Воистину, есть моменты, ради которых стоит жить!

Пока разгоряченная толпа мальчишек, галдя и гогоча, ломилась в высокие двери раздевалки, я, голый и босый, прошлепал в душевую. Журчащие струи хлестнули по плечам, окатили теплой влагой, и я выцепил скользкий обмылок со ржавой жестяной полочки. Решетка вентиляции под потолком донесла девичье ойканье — слышимость была хорошая.

— Вот кто постоянно коврики убирает! — слетело глухое Ритино ворчанье. — Убила бы. И так скользко, а они еще…

— Девчонки, девчонки! Давайте в темпе! — воскликнула Маша. — А то опять поесть не успеем!

— Житие мое… — вздохнула Светланка.

Свистящее шипение струй перечеркнуло высокие звонкие голоса.

На пороге душевой нарисовался распаренный Паша Почтарь — замер в позе сутулого Давида, только рукой придерживал не пращу, а полотенце.

— Миха, так нечестно! — поднял он крик с неподдельным возмущением. — Это мое место!

— Ваша лошадь тихо ходит, — фыркнул я, торопливо намыливаясь.

— Мон шер Поль, — манерно выговорил Зенков, щелкая самодельными шлепанцами, — наверное, вандалы спёрли мемориальную доску с вашей персональной кабинки!

— Да я там всегда мылся… — затрепыхался Пашка.

— Всё-всё, — миролюбиво сказал я, прикручивая оба крана, — ухожу!

Запнувшись о порожек, чуть не выстелился хилый Изя.

— Обожаю голых мужчин! — ухмыльнулся он, совершив пируэт на мокром кафельном полу. — Голых греков!

— Ой, Изя, не преувеличивай! — опал озорной голосок Альбины, теряясь за веселым шумством.

Динавицер смешно приосанился, выпячивая ребра, и крикнул:

— Спинку потереть?

Что мелкому нахалу ответили девушки, я не расслышал — обтершись цветастым китайским полотенцем с аляповатыми розами, спешно облачался. Даже большая перемена коротка, если длинна очередь в столовую, — гласит школьная мудрость.

Мне повезло — передо мной стояло всего трое шестиклассников, жадно принюхавшихся к упоительным парным запахам. Очередники подозрительно косились на меня, но им тоже подфартило — я против дедовщины. К тому же с Тасей-Харей не забалуешь — у нашей поварихи не только внешность, но и нрав, как у фрекен Бок.

— Здрасьте, Таисия Харитоновна, — сказал я бархатным голосом. — Мне, пожалуйста, пюре с котлетой и чай с рогаликом… Нет, давайте лучше с рожком!

— Не хватает, што ли? — прогудела «домомучительница» сочувственно, пока ее толстые красные руки ловко накладывали и наливали.

— Похудеть боюсь, — мило улыбнулся я, вызывая у Таси-Хари положительную реакцию.

Десять минут до звонка! Порядок…

Устроившись за столом у окошка, я умолотил толчонку с поджаристой котлетой, и развел чайную церемонию.

Внезапно пахнуло знакомыми духами, махнуло восхитительно коротким подолом школьного платья, и напротив устроилась Рита.

— Приятного аппетита! — улыбнулась она обворожительно, помешивая ложечкой горячее какао.

— Дать половинку? — сказал я, разламывая рожок с повидлом.

— Кушай, кушай! — девушка отхлебнула из стакана. — А мне не хочется. Инка вообще не придет — ей сказали, что у нее толстая талия!

— Балда мелкая, — вынес я вердикт.

Сулима хихикнула, отпила какао, и на ее лицо легло задумчивое выражение.

— Миша… — негромко начала она. — А ты Инку… любишь по-настоящему?

Я внимательно посмотрел на девушку — черные глаза отразили мой взгляд.

— Знать бы еще, что это за зверь такой — настоящая любовь… — слова из меня выдавливались медленно, осторожно, чтобы и Риту не задеть, и не солгать. — «Влюбленный болен, он неисцелим!»

Сулима опустила глаза, перебирая пальцами стакан, словно обжигаясь остывшим шоколадом.

— Знаешь, что мне нравится? — невесело улыбнулась она. — Ты только со мной бываешь откровенным. Это приятно. А ты… рассказывал Инке… Ну, что тебя ищут?

— Нет, — мотнул я головой, испытывая тоскливые жимы и оттого раздражаясь. — Ни Инне, ни Насте, ни маме. Хватит и того, что я тебя впутал во все эти жмурки с догонялками!

— Я сама впуталась! — блеснула зубками Рита, и оглянулась на соседний столик, за которым Изя давился котлетой.

— Жуй, жуй хорошо! — наставляла его Альбина. — Не глотай, как удав!

Динавицер смешливо хрюкнул. Дюха, шествуя мимо, хлопнул его по узкому плечу:

— Счастливой охоты, мудрый Каа!

— А ты куда это собрался, а? — затянула Зиночка, встряхивая влажными волосами.

— Домой! — вытаращился Андрей, и добавил поспешно, полыхнув румянцем: — С тобой!

— Какое — домой? Нам на «Автодело» еще!

Лицо у Жукова малость вытянулось.

— Да?.. — промямлил он, и мигом расхрабрился, выпалив: — Тогда я тебя на урок провожу!

Тимоша милостиво позволила отобрать у нее портфель.

— Ой, звонок скоро! — подхватилась Альбина. — Изя, быстрее давай!

— Да иду, иду… — проворчал Динавицер, слушая, как стихает торопливое стаккато каблучков. — Поесть спокойно не дадут…

— Пошли? — гибко поднялась Рита.

— Пошли, — сказал я.

Звонок догнал нас на лестнице, и мы прибавили шагу.

Автодело у нас вел Иван Васильевич Гришко, но все звали его Василием Ивановичем — уж больно на Чапая похож. И прокуренные казацкие усы, и пышный чуб, и смешинка во взгляде, отчего от уголков глаз разбегались лукавые радианты морщинок.

Гришко что-то чиркал в классном журнале, а все, как обычно, липли к громадному «наглядному пособию» — настоящему ГАЗу-51, правда, без кабины, капота и кузова. Зато все внутренности видны.

— Василий Иваныч! — воззвала Маша, примерно задирая руку.

— Что, Анка? — откликнулся учитель, не поднимая головы.

— А вождение когда?

— Вождение? — повторил Гришко рассеянно. — Весной вождение…

— У-у-у…

— Василий Иванович! — бойко воскликнул Изя, пробираясь на место.

— Что, Петька?

— А чё не сейчас?

— Сначала — матчасть, — весомо сказал Иван Васильевич, захлопывая журнал. — Так, все тут?

— Все! — прокатилось по классу.

— Раз все, то за мной — шагом марш! — учитель решительно направился к двери.

— Чё, вождение?! — подскочил Динавицер.

— Хождение! — фыркнул Гришко. — На цыпочках!

Обрадованные новизной да интригой, юнцы и юницы повалили из класса, устроив в дверях веселый затор. Глухо донеслось строгое: «Ти-хо!»

— Ой, Василий Иваныч! — громким шепотом прожурчала Альбина, явно подлащиваясь.

— Что, Анка?

— А куда мы?

— На Кудыкину гору.

— Ну, Василий Ива-аныч…

— К гаражам! — туманно намекнул учитель.

Мы дисциплинированно пересекли пустынный вестибюль, утеплились в раздевалке и высыпали на улицу. Выси хмурились, обещая непогоду, а ветерок, что метался по двору, втягивая в хлопотливое кружение желтые листья, доносил тревожный запах небесной влаги.

Одноклассники растянулись цепочкой, чинно топая по асфальтированной дорожке. Влекомые таинственными законами человечьего притяжения, мальчишки и девчонки отталкивались или цеплялись незримыми ниточками дружеских связей, сбиваясь в пары.

Я, будто винясь за недозволенные речи, взял Инну за руку. Девушка сперва напряглась, оглянулась, увидала, как Жека с Машей сплели пальцы, и угомонилась. Прижалась на мгновенье плечом, будто случайно, а чтобы я всё правильно понял, ласково пощекотала пальчиками мою ладонь.

И всё в мире сразу стало другим, чудным и совершенным, исполненным лада и драгоценной гармонии. Даже скучные, смурые тучи, что конопатили небеса грязно-дымчатой ватой, обрели вдруг высшую целесообразность, заиграв всеми оттенками серого — от непроглядного пепельно-седого до тяжкого свинцового и тускло-стального. А как величаво клубилась нависшая хмарь, пугая снегом — и рождая чисто ребячий восторг!

Я посмотрел на Инну, и невинный васильковый взгляд навстречу, брошенный из-за трепетавшей на ветру пшеничной челки, согрел меня и помиловал.

— Что? — неуверенно спросила девушка, отмахивая прядь. — Растрепа, да?

Утопая в приливе нежности, я пришатнулся к ней, касаясь губами мягонького ушка:

— Люблю тебя!

— Тише, ты! — шикнула Хорошистка, заметываясь румянцем. Покосилась вокруг, и ответно качнулась ко мне, опаляя ухо шепотом: — И я тебя!

К гаражам мы выбрались по короткой дороге — через футбольное поле, и всю натоптанную диагональ я не шел, а плыл. Что со мной? Почему меня то сомнения морозят, то я снова температурю — и грежу в амурной горячке?

Для третьей стороны любовный треугольник — это угол. Я сам себя туда загнал, по собственному желанию, и вот, мечусь между Инной и Ритой. А тянет к обеим… Или к одной? К какой из?..

— Ну, ничё себе! — заголосил Изя, обрывая мои покаянные думки.

У школьных гаражей выстроились в ряд четыре легковушки нездешних форм. На левом фланге переливался мой зеленый «Иж», справа пластался еще один пикап, салатового цвета «Волга», посередке красовались ярко-красные «Жигули» странного вида, обвешанные противотуманками, затейливыми зеркалами, даже лебедкой, а с краю блестел черным лаком «Запорожец» с небывалым кузовом «универсал».

Ромуальдыч, Эдик и Володя Кирш суетились вокруг машин, то в салон просовываясь, то под капот руки запуская, то громыхая приспособами в багажниках.

— Арсений, наш пламенный! — бодро поздоровался Иван Васильевич, бестрепетно впечатывая розовую, как у младенца, ладонь в мощную пятерню Вайткуса, вымазанную солидолом. — Готовность номер один?

— Да куда там! — махнул рукой Ромуальдыч. — Работы — море! Привет, Миша. Всем привет!

— Здрасте, Арсений Ромуальдович! — ответил класс вразнобой.

— Вот! — Гришко встрепенулся и жестом экскурсовода обвел линейку машин. — До чего не допер автопром, а народ довел до ума! «Иж» и «Волга» — пикапы с двойными кабинами. «Жигули» вагонной компоновки… Видите? Салон как бы съехал до середины капота… Володя, удиви меня. Скажи, что движок вы поставили поперек!

— Так точно, Василий Иваныч! — рассмеялся Кирш. — Тут главное — передний привод. Мучаемся с ним…

— И салон как бы вырос, — примерился Зенков, склоняясь. — Нет, правда! Можно спокойно ноги вытянуть!

— Можно, можно! — поддакнула Маша, приседая, чтобы лучше видеть.

— Законно… — заценила Светлана. — Вельми понеже…

— Эдик, твой «Зэп»? — прищурился я в наклоне.

— Мой! — горделиво расплылся Привалов. — Дедушкино наследство. Присобачил фрагмент крыши от точно такого же «ушастого», и — вот. Зато теперь аж два багажника!

— Законно! — выдохнула Света. — А можно посидеть?

— Залезай!

— Житие мое… — закряхтела девушка, тискаясь в малолитражке.

Весь наш класс облепил тюнингованные авто, как пчелы — подтаявшие карамельки, гудя и жужжа любопытным роем. Девчонки оживленно пошушукались, а затем взяли меня в окружение.

— Мы тоже хотим! — решительно заявила Зиночка, не соблюдая «пионерскую дистанцию». Близняшки напирали с флангов.

— Ладно, не понимаем мы ничего в ваших железяках, — призналась Светлана, нескромно тулясь слева. — А кто тебе всякие транзисторы распаивал? А? Я!

— А я, между прочим, всему подъезду утюги починяю! — подлащивалась Маша справа. — И швейные машинки!

— Да я даже лучше Ритки паяю, — прижалась Инна к моей спине.

— Я тоже умею, меня дед научил! — встрепенулась Ирма. — А Дэн хорошо в радио разбирается.

Уши у Даньки полыхнули красными светофорами.

— Правда? — поинтересовался я небрежным тоном.

— Ну-у… шарю маленько, — изобразил Корнеев великого скромника, но не удержался, похвастался: — Приемник в том году собрал для Вована!

— Транзистор? — задрал я бровь.

— Не-е! Трансивер. Кирш на коротких волнах полмира ловит! А ему потом такие… открытки специальные шлют. В семидесятом даже с «Ра-2» связывался, с самим Туром Хейердалом!

Я пристыженно молчал, думая, как часто мы ошибаемся в ближних. Цепляемся за внешнее, а копнуть поглубже лень. Я ведь реально почитал Даньку за пустого нищедуха — без особых интересов, без желаний странного, без большой мечты. Вот только человеку-пустышке трансивер вовек не собрать. Да он и слов таких не знает…

— Ой, ну пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! — завела Альбина, молитвенно складывая ладони.

— Ну, Ми-иша! — Инна сильней надавила мне на лопатки, а кончиком косы щекотно погладила щеку. — Мы же тоже хотим!

— Тоже же ж! — хихикнул Андрей.

— Хотим влиться в коллектив! — дополнила подругу Тимоша, испепеляя Дюху взглядом.

— Ладно, — ухмыльнулся я, — вливайтесь.

Девчонки запрыгали, захлопали в ладоши, и набросились на меня, как фанатки на мегазвезду.


Тот же день, позже

Вашингтон, Пенсильвания-авеню


К Белому дому «Линкольн» подкатил через «дипломатический вход», недоступный для простых смертных, даже для пронырливых журналюг.

— Каждое утро в половине седьмого сюда наведывается неприметный серый седан, — с тихой гордостью заговорил Даунинг. — Машину покидает столь же незаметный человек в штатском, с черным кожаным портфельчиком, и проходит в президентское крыло. Там он скромно присаживается, ждет, пока стюарды закончат сервировку завтрака для Первого Джентльмена, и кладет на край подноса пакет, окрученный манильской пенькой…

— А что в пакете? — поинтересовался Степан, догадываясь, но поддерживая в кураторе высокий штиль.

— Президентская сводка! — Даунинг торжественно поднял палец. — Восемь страниц, выжимка разведданных. Между четырьмя и пятью часами утра их печатают в Лэнгли, на седьмом этаже. Каждый день, год за годом… Однажды президент Рузвельт не ознакомился со сводкой — и японцы напали на Пёрл-Харбор. Хотя… — Джек пожал плечами. — Может, он специально пропустил удар по Седьмому флоту, чтобы склонить Конгресс к объявлению войны? — и заторопился: — Выходим!

Предъявив охране пластиковую карточку пропуска, куратор провел своих подопечных в самый охраняемый особняк Америки.

— Следуйте за мной, джентльмены…

Вышколенный мордоворот из Секретной службы пригласил всю троицу наверх, в Красную комнату. Не Овальный кабинет, но все-таки…

Вакарчук, борясь с робостью, переступил порог.

«Ничего себе — комнатка!»

Стены обширного зала, обитые алым шелком, ладно сочетались с вишневой обшивкой вычурной мебели — и просто изобиловали дверями.

— Отсюда можно выйти в Центральный холл, Голубую комнату, Южный портик и… еще куда-то… А! В парадную столовую, — разглагольствовал Даунинг, уловив интерес Стивена Вакара.

— Бывали здесь? — повернулся к нему Степан, чувствуя себя некомфортно в новом костюме. Тут жмет, там давит… Дресс-код, однако.

— Нет, — ухмыльнулся куратор, складывая руки то на груди, то за спиной. — Читал в путеводителе!

Вакар изобразил голливудскую улыбку. Джек притворяется, играя в небрежность, а сам сильно нервничает — не каждый же день захаживаешь в гости к президенту Штатов! У одного Макса выдержка на пять с плюсом.

«Спокоен, как пятьсот тыщ индейцев!»

Максим Вальцев, он же Майкл Зор, осторожно погладил пальцем мраморный камин, взглядывая на часы в стиле кого-то из Людовиков.

— Никогда б не подумал, что Белый дом так велик, — задрал Майк брови удивленным домиком. — На фотках он совсем маленький! А тут…

— Да-а… — в той же манере затянул Даунинг, топчась на ковре и не решаясь присесть на развалистый диван по моде ампира.

«Сдулся «Айвен»! — с тайным злорадством подумал Степан. — Держится на последнем нерве! А как ты хотел? Высшие сферы, мать их…»

Дверь, выходившая в Южный портик, бесшумно отворилась, впуская пожилого, но крепкого мужчину с простецким лицом фермера. Обширные залысины открывали лоб без видимых морщин, а в глазах под выгоревшими бровями как будто отражалась усмешка, гнувшая жесткую линию рта.

— Добрый день, джентльмены! — с порога поздоровался он, как будто позируя.

— Мистер президент… — почтительно выговорил Даунинг, непроизвольно прогибая спину. — Добрый день!

Джеральд Форд улыбнулся шире, и крепко пожал протянутые руки.

— Прошу!

Повинуясь, «перебежчики» и их куратор осторожно присели на пышный диван. Президент добродушно рассмеялся.

— Не бойтесь, господа, это не музейный экспонат, хотя и принадлежал, как мне говорили, Нелли Кастис, дочери самой Марты Вашингтон! Джекки Кеннеди притащила его сюда — очень деятельная была особа, всё тут переиначила на свой вкус. Что поделать, Первые Леди скучают порой… Правда, моя Бетти не из таковских.

Степан поерзал, устраиваясь поудобнее, и откинулся на мягкую спинку. Форд одобрительно кивнул ему, занимая кресло напротив. Оглядев гостей по очереди, хозяин Белого дома уставился на Вальцева.

— Вы — Мика? Не так ли?

— Вы не ошиблись, сэр, — вежливо наклонил голову Максим. — «Миха» — это я.

В Степане шевельнулась тревога. Он покосился на товарища — да нет, с самообладанием у Макса все о`кей. Два раза его пытали местные мозголомы — облепят присосками детектора лжи, и нудят, нудят, нудят со своими вопросниками, до полного изврата… Пронесло, вроде.

Подвигав бровями, президент взял доверительный тон.

— В политике мне всегда везло, Мика, — он непринужденно закинул ногу за ногу, и сцепил пальцы рук на колене. — После войны я без труда вышел в конгрессмены. А вот в Первые Джентльмены меня не избирали — я въехал сюда чуть больше года назад, когда Никсон подал в отставку…

— Уотергейт, — вытолкнул Вальцев.

— Да, — кивнул Форд, и негромко засмеялся: — Тогда наш долгий национальный кошмар окончился, а мой начался! Но! — он поднял палец, мигом посерьезнев. — Мне вовсе не хочется прослыть в истории случайным человеком, временно ставшим на постой в Белом доме. Коли уж исполняется моя «Великая американская мечта», то пусть все будет по максимуму! Понимаете, Мика?

— Да, сэр, — Вальцев задумался.

Степан торопливо прикрыл рот ладонью, чтобы никто не заметил случайной улыбки, родственной нервному тику.

«Макс вспоминает, чего ему «Миха» понаписал про Форда и Картера!»

— Вероятней всего, вам не простят тот христианский жест, когда вы помиловали Никсона, — уверенно заговорил Майк Зор. — С другой стороны, Джимми Картер — слабый президент. Он годен, как исполнитель, но стратегических инициатив от него не дождешься. Это большой плюс для вас. Тем не менее, Джимми сделает несколько блестящих ходов, и в этом вы можете опередить его.

— Например? — прищурился Форд.

— Например, регулярно наносить визиты в провинциальные города, отвечать на вопросы сограждан в радиопрограмме «Спроси президента Картера»… э-э… «Спроси президента Форда».

— Любопытно… — заинтересовался Первый Джентльмен.

— Да! — вдохновился Вальцев. — А еще стоит ввести хотя бы двух женщин в состав кабинета — привлечете прекрасную половину электората. Подыщите ответственные посты для чернокожих и латинос — и отберете их голоса у демократов. Договоритесь… ну, хотя бы начните договариваться с Советским Союзом по ОСВ-2. А если вы резко снизите налоговые ставки — это простимулирует инвестиции, начнется экономический рост, безработица упадет, а зарплаты вырастут…

Форд щелкнул золоченым «паркером» и принялся строчить в блокноте, переспрашивая Макса. Тот сыпал цифрами и фактами из будущего, а президент, похоже, грезил наяву — ему виделись ликующие толпы, как фон — флаги, полощущие звездами и полосами, а рядом счастливая, не скрывающая слез радости Бетти, и он, вскидывающий руку с пальцами, разведенными буквой «V». Виктория! Победа!

…Лимузин неспешно катил через парк Монро, сквозивший оголенными ветвями. Серый «Линкольн Континенталь» обгоняли юркие «Датсуны» и огромные «Кадиллаки», тяжело расплывавшиеся над авеню, но Чак Призрак Медведя, сидевший за рулем, игнорировал всех подряд.

В салоне витали запахи выделанной кожи и дорогих сигар.

Максим с Джеком развалились на пухлом заднем диване, а Степан притулился напротив, на откидном сиденье, где обычно мостился телохран, и поглядывал на агента КГБ с оперативным псевдонимом «Гвидон», мирно сосуществовавшего с цэрэушником.

Вальцев, похоже, медленно остывал от недавней горячки. Натуга сопровождала их везде и всегда, не оставляя даже ночью, став трудно выносимой неизбежностью жизни, но на приеме в Белом доме напряжение достигло наивысшего вольтажа. Порой самого Стивена одолевало почти не укротимое желание вскочить, заорать, хоть как-то сбросить с себя душащие оковы, ослабить чудовищный гнет — и тогда его улыбка коченела, смерзаясь со стынущим лицом. И это его, «наперсника детских игр»! А Максу каково?

Вакарчук неслышно вздохнул. Он уже притерпелся к нелегальному положению, свыкся с выматывающей нуждой постоянно быть настороже, следить за каждым шагом, словом, взглядом. Да и «западный образ жизни», совсем недавно вызывавший тоскливую зависть, вошел в привычку. А за яркими обертками и фасонистым глянцем всё явственней проступала тупая серость. Отравленный видением ломившихся полок в здешних супермаркетах, он глотнул антидоту — и в голове прояснилось.

Вот только… Как он поведет себя, если их по-настоящему прижмут? Вальцев точно не сдастся, а Стивен Вакар? Не предаст ли он Родину дважды? Во второй раз полегче будет…

— Устали, Майк? — Даунинг неожиданно встрепенулся и нажал кнопку.

— Терпеть можно, — слабо улыбнулся Максим, следя за полупрозрачной перегородкой, что с шорохом отрезала троицу избранных от Чака и Пегготи, сидевших впереди.

— Скажите… — куратор забарабанил по широкому подлокотнику, и кривовато усмехнулся, пряча неловкость за наигранной шутливостью: — А что станется в будущем с Джеком Даунингом?

— Я ждал этого вопроса, — спокойно сказал Вальцев, откидывая голову на кожаную подушку.

— Стоп, ребята! — вскинулся Степан. — Тут прослушки нет?

— Все чисто, Стивен, — Джек сделал нетерпеливый отметающий жест. — Фолви дважды проверял.

— Если бы я остался в СССР, — неспешно начал Майкл Зор, косясь на Даунинга, — вы бы лет через десять стали резидентом в Москве, а в девяностых вас назначили бы начальником Оперативного директората ЦРУ…

— Н-неплохо… — «Айвен» даже растерялся от сияющих перспектив. — Но вы здесь!

— Да, — согласился Максим, — и потолок достижимого резко ушел вверх. Сами подумайте: мы с вами только что консультировали президента Соединенных Штатов! И я уж не знаю, до каких высот Джек Даунинг поднимется теперь. Выйдет в директора ЦРУ? Или займет пост вице-президента? Не забудьте: до выборов ровно год, можно успеть заделаться для Форда незаменимым! А я вам в этом помогу…

«Айвен» не сразу ответил, а когда собрался с мыслями, Вальцев опередил его.

— Не поймите меня превратно, Джек, и не ищите в моем предложении намека на «широкую русскую душу»! — заторопился он. — Просто мы со Стивеном привыкли именно к вам, а ваш ум и терпение делают ситуацию сносной. Думаю, вы понимаете, что нам сложно укорениться в чужой почве, да и, ведь, без «садовника» нашу парочку точно не оставят! Пусть уж всё остается, как есть.

— Пусть! — бодро откликнулся Даунинг, блаженно релаксируя. — Какие пожелания, джентльмены?

— А вывезите нас куда-нибудь за город, что ли, — оживился Зор. — Подышать, видами полюбоваться, а то сплошные заборы и стены!

— Великие водопады Потомака подойдут? — куратор повернулся всем телом к соседу.

— Вполне!

Даунинг вдавил кнопку, и перегородка мягко ушла вниз.

— Чак! Давай, на Грейт-Фолс!

— Да, сэр.

Басовитое урчание мотора поднялось на октаву, и лимузин плавно набрал скорость.

«Вот тебе и весь сказ!» — довольно заерзал Вакарчук.

Глава 8.

Суббота 15 ноября 1975 года, позднее утро

Первомайск, улица Карла Либкнехта


Я подкатил на «Ижике» к бывшей межрайбазе, эффектно рявкнув турбиной. Очень солидная вывеска, золотым по черному извещала: «Центр НТТМ «Искра».

«А ничего так!» — заценил я. Потрудились мы ударно — и бурьян выпололи, и окна застеклили, и пару самосвалов хлама вывезли.

Встречать меня выбежал один лишь Саня Заседателев, хотя «Волжанка» Ромуальдыча уже стояла во дворе, притягивая взгляд свежей окраской.

— Как жизнь? — вежливо поинтересовался я.

— Там… Серафим заходил, сказал… — Заседателев суетливо вынул расческу из кармана куртки, и двумя точными движениями довел свой аккуратный пробор до идеала. — Сказал, что с протоколом отчетно-перевыборного собрания они ознакомились, и утвердили твою кандидатуру единогласно. Поздравляю!

— Спасибо, — рассеянно отговорился я, голова другим была забита. — Ты едешь?

— В Одессу? Ага!

— А чего не переоделся?

— Я щас! — засуетился Саня. — Я с собой взял!

— Живо!

Раскомандовался я не по давней сержантской привычке, просто волнение зашкаливало. Подойдет ли Инна, как обещала? Может, рвануть сразу за ней? А, главное, удастся ли сюрприз?

Ни в каком Интернете не выведаешь того, что мне довелось услышать летом пятнадцатого года от одного бодренького старичка. Своей лысенькой головой с редким пухом, да на морщинистой шее, да с хрящеватым носом-крючком он здорово походил на ощипанного петушка-заморыша, а ведь когда-то Руслан Сергеич изрядным ходоком слыл, ни одной юбки не пропускал.

В ноябре благословенного семьдесят пятого кудрявый Руся крутился-вертелся в помощниках у самого Гайдая. Мрачный творец шедевральных комедий ушел в унынье, как в запой, уверив себя в полной растрате душевных сил — и сбежал в Одессу, в отчаянной охоте за синей птицей вдохновения.

В моей «прошлой жизни» охота ему не удалась, а мечта снять «Кавказскую пленницу-2» скоропостижно угасла. Мысль помочь мэтру мне даже в голову не приходила, пока я не узнал о давней Инкиной мечте. И, как наш Зенков витиевато выражается, «Пуркуа бы и нет?»

Я так глубоко погрузился в свои переживания, что не заметил, как на мои глаза легли узкие ладошки. У меня мигом отлегло, а радость взбурлила игристым вином, распирая грудь и ударяя в голову амурным хмелем.

— Инка!

Я облапил смеющуюся девушку, и она не сразу совершила попытку вырваться, слабо упираясь мне в плечи и прерывисто шепча:

— Мишка, ты что? Люди же кругом!

— Мы все видели! — дуэтом отозвались близняшки, хихикая.

— А Рита где? — вылетело у меня.

— Ах, Рита… — затянула Хорошистка.

— Мы все слышали! — попеняли две сестрички.

Сыграть сцену ревности Инне помешал приезд школьного «ГАЗика». Подвывая движком и хлябая бортами, грузовик замер у кованых ворот Центра. С кузова десантировались Жуков, Динавицер и Зенков, а из кабины вынырнул Ромуальдыч.

— Миш, здорово! Ты девчонок повезешь?

Я не успел ответить.

— Ага! — кивнула Инна, демонстративно прислоняясь ко мне.

— А чё сразу он? — затрепыхался Изя.

Девушки дружно показали ему язычки, и Динавицер увял.

— Всё, едем! — прикрикнул Вайткус. — Эдик, поведешь «ГАЗон», а я на своей…

— Я! Я еще! — выскочил Заседателев в засмальцованном ватнике.

— К Эдьке в кабину, — вытянул Ромуальдыч указующий перст, и гаркнул: — По машинам!


Тремя часами позже

Одесса, улица Хмельницкого


Улица ветвилась, как мелкая речушка, приникая к истокам Молдаванки. Противная морось сеялась с самого утра, изгоняя редких прохожих, застя пространство сквозистой кисеей. Развесистые платаны стоически зябли в промозглой, серой мокряди, выступая маяками у обшарпанных стен и срезанных углов на перекрестках.

Старые дома в два-три этажа жались друг к другу, словно пытаясь согреться, а за темными недрами подворотен засвечивалась тайная жизнь одесской закулисы — «безразмерные» панталоны на бельевых веревках, подпертых шестом; ряды и шеренги ржавых почтовых ящиков под аркой; выступавшие над двориком балкончики и галерейки, до которых взбирались ступеньки наружных лестниц.

— Где-то здесь должен быть… — слабо бормотал я, вертя головой. Мне до надсадной дрожи хотелось высмотреть хоть какую-то, пусть даже завалящую примету, и я таки углядел ее!

— А что ты ищешь? — слюбопытничала Инна, играя кончиком косы.

— Кажется, нашел! — выдохнул я, сгоняя улыбку. — Посидите здесь, ладно?

— Ладно, ладно! — закивала Маша за всех граций разом.

Подхватив кожаную папочку, я выскочил из «Ижика» и заторопился, едва сдерживаясь, чтобы не припустить бегом — у очередной живописной подворотни, похожей на пещеру в кирпичной кладке, ловил капли микроавтобус «Старт» со скромной надписью по синему борту: «Киносъемочная».

Сдерживая волнение, я нырнул под сырые своды, бочком вильнув между створок узорных ворот, откованных невесть когда. Маленький квадратный двор замыкался двумя этажами малогабаритных квартирок, крытых галёрок и трапов с исшарканными ступенями. В углу, под раскидистой шелковицей, мок «Запорожец», вызывая жалость, а под клеенчатым навесом восседал растрепанный Гайдай, с пегим вихором на непокрытой голове. Прославленного комедиографа тоже было жалко.

Сунув ноги под длинный стол, забытый после свадьбы, Леонид Иович ежился в мешковатой меховой куртке, перебирая пухлую пачку бумаг. Большие очки в черной оправе будто умаляли худое, скуластое лицо, хранившее угрюмость и непокой.

Мельком узнав кудряша Русю, гревшего руки у огромного медного самовара с набитыми медалями, я храбро шагнул к режиссеру.

— Здравствуйте, Леонид Иович, — начал с ходу, бесцеремонно приседая рядом и раскрывая папку. — Взгляните, пожалуйста. Тут я собрал всякие смешные моменты для ваших комедий. Как говорят американцы — гэги.

Наведя на меня свои очки, Гайдай поджал губы. На мгновенье ситуация зависла в неустойчивом равновесии, мне даже показалось, что режиссер ответит резкостью, и разговор заглохнет. Но вот нервно шевельнулась мосластая рука и раскрыла папку.

Я отмер и задышал.

Брюзгливое лицо смехотворца неожиданно дрогнуло, и мягкая, ребяческая улыбка осветила впалые щеки, смазав морщины и скидывая десяток лет.

— «Он прогоняет петуха, а тот снес два яйца. Герой переворачивает их — на яйцах жирные отпечатки «Знака качества»… — со вкусом зачитал Гайдай. — Неплохо, очень даже… Ага… «Пытается открыть банку консервов без ножа. Никак. Плющит глыбой камня — жестяной блин». Та-ак… «Переодетый в женское платье, напоминает противную тетку. Порывом ветра сдувает парик с кудряшками. Герой бросается его ловить, парик попадает под колеса проезжающей машины. Он все равно напяливает кудрявый турнюр, хотя тот смешно, пружинисто топорщится с одной стороны»…

Прочитав пару-тройку страниц, набранных мной по памяти о кинопросмотрах в будущем, Леонид Иович, похоже, излечился от «синдрома опустошенности».

Расширенными глазами, увеличенными силою стекол, прицельно глянул на меня.

— Молодой человек… — завел он. — Моменты тут отличные, я уже вижу картинки в кадре! Мнэ-э… Сколько вы хотите?

Я улыбнулся получистей.

— Папка ваша, Леонид Иович. Дарю, как Дед Мороз! У меня к вам только ма-аленькая просьбочка… — достав из кармашка папки фотографии Инны, какие только смог найти или выпросить, разложил их на столе в рядок. — Пожалуйста, посмотрите эту девушку. Попробуйте, послушайте, оцените. Она весьма артистична и грезит съемками, но решать вам. Инна в любом случае будет рада, что хоть прикоснулась к миру кино.

— Инна? — переспросил Гайдай, любуясь заливисто хохочущей Хорошисткой на снимке с «картошки». — Ее зовут Инна?

— Инна Дворская.

— А вас как величать, Дед Мороз?

— Миша. Миша Гарин.

— В Минкульте задули новые веяния, Миша… — Режиссер отложил фото, задумчиво барабаня себя по губам длинными, нервными пальцами. — И те самые деятели, что раньше опускали передо мной шлагбаум, теперь хором уговаривают снять продолжение «Кавказской пленницы»…

— Леонид Иович, — сказал я с чувством, — все кинозрители Союза будут вам рукоплескать. Стоя!

Гайдай фыркнул, и резко рассмеялся, поправляя сползавшие очки.

— Представьте, Миша, такую картину, — жарко заговорил он, помогая себе руками. — Вся гоп-компания — Трус, Балбес, Бывалый, Джабраил и Саахов — попадают в исправительно-трудовую колонию. Товарищ Саахов готов на все ради УДО — руководит лагерной самодеятельностью, выбивается в директора клуба и даже играет женские роли! И — на свободу с чистой совестью, освобождается досрочно. Возвращается в родные места, и обнаруживает, что его пост в райкомхозе заняла… Нина! Начинается противостояние, а в это время кунаки с Джабраилом совершают побег. Вся четверка прячется в горах, прикидываясь йети! — он захихикал, словно радуясь возвращенной полноте бытия. — Ну, Яша с Морисом еще не дописали сценарий… Я им передам ваш подарочек! А Инна… Инна… — глаза Гайдая блестели, губы то и дело складывались в улыбку. — Нину, само собой, сыграет Наташа Варлей, а Инну можно попробовать на втором плане, в роли секретарши и подруги Нины. Получится стилево! А где она, эта ваша Инна?

Я повернулся, чтобы встать и сбегать за Хорошисткой, когда увидал девчонок, таращивших глаза под аркой подворотни.

— Сама пришла. Инна!

Девушка несмело приблизилась, переводя круглые глаза с меня на Гайдая и обратно.

— З-здрасте… — прошептала она, глядя с ужасом и восторгом на «живого» киношника.

— Так-так-так… — затянул Леонид Иович, вставая и вытягиваясь во весь свой верзилистый рост. — Здравствуй, Инночка. Та-ак… Ну-ка… Идешь отсюда — сюда, тут повернулась, посмотрела, тут испугалась. Начали!

Хорошистка замерла на долгую секунду, взглянула на меня — и сделала шаг. Скованность покинула ее моментом, девушка продефелировала «отсюда — сюда» с натренированным изяществом супермодели. Поворот прекрасной головки, недоуменный взгляд, узнавание, тень страха падает на тугие щечки…

— Молодчинка! — мурлыкнул Гайдай. — Та-ак… Сергей! Проба!

Главный оператор подбежал грузной трусцой, прижимая к груди камеру.

— Женя, реквизит!

— Леонид Иович, — робко подал голос художник, — моросит ведь…

— Пустое! — отмахнулся режиссер. Мимоходом пожав мне руку, он рассеянно проговорил: — Спасибо, Миша, до вечера. Женя, долго еще там?

Оборачиваясь, я вклинился между близняшек и, не думая, обнял обеих за плечи. Сестрички Шевелёвы не воспротивились, завороженные кинодейством.

Инна полностью отрешилась от земного, четко, как робот, исполняя приказы Гайдая.

«Поворот, вполоборота… Тут оторопела… Идешь досюда… Наклон головы… Проход… Стоп, еще раз!»

И лишь изредка красивое, сосредоточенное лицо Хорошистки распускалось в блаженной улыбке, приоткрывая счастливый внутренний сумбур. Балконы и галереи незаметно заполнялись зрителями — жильцы в плащиках или под цветастыми зонтиками жадно разглядывали импровизированную съемочную площадку.

— Свет! Дайте свет! — воскликнул режиссер, и случилось чудо. Пока осветитель с Русей бегали, выставляя зеркала из фольги и путаясь в кабелях, тучи над Молдаванкой разошлись прорехой. Брызнуло солнце, заливая лучами один лишь этот двор, рассыпая мириады высверков и бликов.

— Свет! Камера! Мотор! Начали!


Воскресенье 16 ноября 1975 года, утро

Одесса, Хаджибейская дорога


С утра я повез девчонок в тот самый дворик, оккупированный Гайдаем. Инка вертелась на переднем сиденье, расплескивая радость, и лезла целоваться, а близняшки, как верные конфидентки, хихикали на заднем.

— И-и-и! — восторженно тянула Хорошистка. — Спасибо, спасибо, спасибо тебе, Мишечка! Мишулечка!

— Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! — смеялся я. Когда делаешь человека счастливым, тебя самого наполняет позитивом, как воздушный шарик надувается гелием.

— Леонид Иович утвердил меня на роль! — парила в небесах Инна. — Понимаешь, Мишулюшечка?!

— Мишенюшечка, — подсказала Светлана.

— Мишенюшенечка! — сладко проворковала Хорошистка. — Ах, как только меня не фотали! И в профиль, и анфас, сидя и в полный рост, в пол-оборота и с оборотом в три четверти, со взглядом исподлобья и со вздернутым подбородком! О-о! Леонид Иович сказал, что съемки начнутся через неделю на «Мосфильме»! — она мечтательно зажмурилась. — В павильоне номер тринадцать… Там, где первую «Кавказскую пленницу» снимали! Представляешь?!

— А школа? — упал сзади тяжелый вопрос.

— Не знаю! — мотнула Инна головой. — Не хочу знать! Я уже звонила маме, она поговорит с Полосатычем… Да хоть экстерном! Хоть как! А если директор не отпустит… Сбегу!

— Приехали, — объявил я.

Хорошистка оставила гореть след поцелуя на моих губах, и ускакала. Двойняшки вышли за нею, неуверенно затоптавшись возле машины.

— А вы… точно без нас справитесь? — с затаенной надеждой спросила Светлана, наклоняясь к окну.

— Да уж как-нибудь! — ухмыльнулся я.

— Просто… здесь так интересно! — жалобно завздыхала Маша в свое оправдание. — Так интересно!

— Бегите уж… — проворчал я по-стариковски.

Девчонки быстренько скрылись в подворотне, откуда выглядывал футуристический задок «Старта», а я тронулся потихоньку. Сегодня нам грузить токарно-винторезный. Фрезерный вчера вечером опустили краном в кузов «ГАЗика» — тот аж просел…

Непонятное беспокойство достигло сознания, и я вдруг понял, что тревожило меня все хлопотливое утро — виски пригревало, как на летнем солнце. Глаза будто сами вильнули к зеркальцу — за мной катил блекло-голубой «Жигуль»…

«Нумерарии на горизонте! — затосковал я. — Ну, все…»

Нога будто сама выжала акселератор, подгоняя «Ижа». Дистанция стала расти, но недолго — «Жигули» тоже дали газу, следуя за мной, как лошадь в поводу.

«Отрываться от погони — не лучший выход, — метались мысли потревоженными пчелами. — Ну, скроешься ты, а толку? И будешь потом высматривать, не мелькнет ли где зловещее бледно-голубое пятно! На фиг, на фиг…»

Проехав всю Пересыпь, я свернул к Хаджибейской дороге, ныряя под «Глухой мост». Тут-то меня и окатило. Вот какой туннель привиделся в «вещем сне»! Ну, конечно!

«Судьба?..»

Вырулив из-под моста, я очутился в причудливом мире промзоны. Сплошной стимпанк — «Иж» катил обочь железнодорожных насыпей, под гулкими мостами и решетчатыми арками, через которые переползали шипящие трубы со ржавыми потеками на черных шкурах. А вон и зачуханные мехмастерские, салатовая «Волга» Ромуальдыча…

Я даже вспотел, борясь с собою. Отчаянно хотелось рвануть до своих, почувствовать хоть видимость защиты… И привести на хвосте киллеров?

Задавить страх не получалось, меня всего колотило, но я-таки вывернул руль. Ругая себя последними словами, покатил, любуясь индустриальными пейзажами.

Глянешь в одно окно — полуразрушенные спуски со Слободки и выморочные дома. Бросишь взгляд в другое — огромные цеха коптят небо, перекрещенное проводами ЛЭП. Поднимешь глаза к зеркальцу заднего вида — «Жигуль» не отстает, но и не догоняет, ныряя передком в ямки или подсигивая на колдобинах…

Как бы я не закрывался, что бы не внушал себе, страх все равно просачивался, изводя тоской. За мной охотились убийцы, а обратиться не к кому! Двое на одного, и сверхскорость, гадство такое, отказала! Как назло всё…

— Врешь, — натужно цедил я, — не возьмешь!

Миновав разворотное кольцо и «Лебединое озеро», пикап понесся вдоль путей. Подальности представлялся настоящий сюр: трамвай с двадцатым номером неторопливо скользил среди изжелта-бурого камыша, напрямую через плавни.

У «Ижика» так не получится — дорога выродилась в ямистый шлях, позабытый-позаброшенный у подножия Шкодовой горы. Неожиданно лобные доли стало горячить — «Жигуль» ринулся на обгон.

Ревя натруженным мотором, «копейка» поравнялась с «Ижиком». Поползло вниз бликовавшее боковое стекло. За ним скалился чернявый молодчик с «Магнумом» на взводе.

Полное впечатление, что кишки смерзлись в ледяной ком…

«Попробовать, как в боевиках?» — шарахнулась мысль.

Не умея сдержать ужас в себе, я надрывно закричал, резко выворачивая руль, бросая машину влево.

«Иж» с гулом и дребезгом ударил «Жигули» в борт. Бледно-голубой «копейке» таран не повредил, лишь дверцу помял слегка, а вот пикап сотрясся и завилял, врезаясь в кусты. Мотор заглох.

— Да чтоб вас всех… — шипели вздрагивающие губы, пока трясущиеся руки отстегивали ремень.

Матеря нумерариев, я резво покинул машину и дунул по склону вверх, зигзагом между деревьями и глыбами вывороченного камня. Грохнул выстрел, но стрелять снизу вверх не слишком удобно — пуля с зудом выбила фонтанчик дерна.

Я оглянулся — машина преследователей замерла посреди дороги с распахнутыми дверцами, а сами нумерарии живо карабкались по склону.

— Сто-ой! — хлестнул резкий голос.

«Ага, щаз-з!»

Гулкий хлопок — и еще одна пуля сорок пятого калибра пронизала заросли. К нараставшей усталости примешалось отчаяние. Ну, где, где она, моя сверхскорость? Куда подевалась, сволочная опция?

Споткнувшись, я выбрался на широкий уступ — бывший дворик пещерного дома, вырубленного в известковой скале. Сырое жилище местных босяков завалили в тридцатые, и руины успели порасти терновником. Я сунулся к зиявшему входу. Засыпан! Отшагнул — и еле удержался. Прямо у моих ног обрывалась пустота — пролом в «крыше» подземного жилища, выдолбленного «этажом» ниже. Камешки сыпались в пугающую полутьму, цокая по обломкам и плюхая в лужи.

— Стой!

Цепляясь за пучки травы, чернявый вылез на край и поднялся с четверенек. Следом, задыхаясь, перевалился смуглый целитель с розовым шрамом на щеке.

— Нон спарате, — простонал он, — нон спарате[33]!

Стрелок неприятно улыбнулся в ответ. Заметно прихрамывая, он приблизился ко мне, и я напрягся, готовясь прянуть в сторону и броситься на нумерария слева.

Мои мышцы окостенели, сердце тяжко бухало, я до боли сжимал зубы, следя, как толчками задирается дуло револьвера. Темнолицый взял с места, вытягивая руки. С гортанным криком он бросился на стрелка. Тот мягко развернулся, нажимая на спуск. Зловредный окатыш металла выбил на куртке целителя белую известковую пыль, цвиркнула темная струйка крови, но чернявого это не спасло — падая, темнолицый напарник пихнул его в тощую грудь. «Магнум» закувыркался в воздухе, весело поблескивая никелем…

Целитель рухнул ничком на краю провала, а стрелок замедленно, как во сне, ломано взмахивая руками и тараща глаза в диком ужасе, упал спиной. Короткий вскрик — и тишина…

Я чуть сам не грохнулся от изнеможения. Шатаясь, шаркая по каменному крошеву, подобрался к своему нежданному спасителю и опустился на колени.

«А что толку? — потекли горькие мысли. — Разрядились вконец мои батарейки! Всё, никаких тебе чудес Христовых…»

Со второй попытки перевернув целителя на спину, я раздернул «молнию» на его куртке. Пуля пробила грудь насквозь. Затампонировав рану, я наложил руки. Бесполезно! Энергия едва теплилась.

И вдруг меня продрало всего, от кончиков пальцев до темечка. Словно кипяток пролился по венам и жилам, раскаляя позвоночник и паря в горниле мозга. Виски пыхнули накалом.

«Обратный огонь»?! Не веря, накрыл руками кровоточащую вдавлину — привычный жар начал свое истечение…

«Живем!» — повеселел я.

Слабое клекочущее дыхание больше не надувало кровавых пузырей — рана затянулась тонкой розовой пленочкой, а «обратный огонь» угас.

Со стоном я выпрямил спину, и мой пациент, будто вторя мне, замычал, открывая глаза.

— Больно? — бросил я, отдыхая.

— Нет… — выдавил раненый. — Спасибо, Миха…

— Не за что, — кривая усмешечка набежала на мои губы. — Кстати, я лишил тебя Силы.

О том, что и сам ее лишился, говорить не стал — незачем постороннему знать о моих слабостях.

«Потеря потерь…»

— К-как? — остановился взгляд темнолицего.

— Да вот так, — мокрым платком я старательно оттирал с пальцев запекшуюся кровь. — «Обратный огонь»! Не из головы через руки, а по рукам в голову. Говорят, на Филиппинах был такой случай — один хилер… Танашири, кажется, у другого всю его энергию забрал.

— Да-а… — заговорил раненый упадающим голосом. — Я специально ездил к нему в Багио, умолял и меня лишить этой чертовой Силы. Увы, хилер мне не смог помочь…

— Не понял, — озадачился я.

— Миха! — проникновенно сказал нумерарий, выдавливая бледную улыбку. — Один Господь ведает, как же я благодарен тебе за избавление! Чего я только не делал, как только не пытался освободиться от проклятого дара! Бывало, даже мысли о суициде приходили, и я долгими месяцами замаливал помышление о грехе. О, Боже, Боже мой! — он возвел очи горе. — Пусть я сегодня не выживу, так хоть помру нормальным человеком!

— Не помрешь, — буркнул я, дивясь человеческой натуре.

Заглянув в провал, увидел изломанное тело, и носком ботинка сбросил револьвер. Прах к праху. — Как его звали?

— Аглауко Мути, — с готовностью ответил темнолицый. — А я — Томаш Платек. Да, за мною грех, но убийство, совершенное мною, во благо. Я верю, что Он справедлив, и простит меня.

— Завидую тем, кто верует, — хмыкнул я невесело, — всегда найдете опору вовне. А вот мне, атеисту, приходится топать на своих двоих. Оскальзываться, падать и подниматься… Скажи-ка мне, Томаш… Ничего, что я тыкаю?

— Я даже к Создателю не обращаюсь на «вы»… — губы Платека шевельнулись, улыбчиво изгибаясь.

— Это правда, что меня заказал Войтыла?

— Правда, — серьезно ответил нумерарий. — Совершенно случайно я подслушал разговор кардинала с Отцом…

Томаш посвятил меня во все подробности, и я задумался. Ликвидация Бжезинского вовсе не отменила операцию «Полония», лишь осложнила жизнь ЦРУ и БНД. Деньги вложены, ситуация раскачивается, а Герек читает по утрам «Монд»…

Ну, да ладно. Наши в курсе, и время еще есть. И надежда теплится — вдруг, да Восточный Общий рынок стабилизирует положение в Польше, смягчая раскатывающийся кризис.

Правда, откровенничать с Платеком глупо — пшек, он и в «Опус Деи» пшек. Но вера — страшная сила…

— А теперь послушай меня, — начал я с напором. — Не то плохо, что польского кардинала подсаживают на трон, а то, что Войтыла, выбившись в папы, станет Наместником Сатаны на земле. Я не преувеличиваю, ибо знаю. Павел VI стар и нездоров. Летом семьдесят восьмого года похитят и убьют его лучшего друга, Альдо Моро. Возможно, именно этой, отнюдь не случайной потери не выдержит сердце понтифика. Не уверен, но факт есть факт — в августе папа скончается от разрыва сердца — и начнутся игры ватиканских «сборных»! Выберут человека, который выше и вне группировок — венецианского кардинала Альбино Лучани. Его Святейшество примет имя Иоанна-Павла I, люди к нему потянутся, прозывая «улыбающимся папой»… А через месяц он умрет при странных обстоятельствах. Вроде бы, тоже обширный инфаркт, однако монсеньора Лучани отличало… отличает крепкое здоровье и неутомимость. К тому же вскрытия не будет, врач даже не осмотрит тело, а все улики исчезнут.

— Отравят? — выдохнул Томаш, болезненно морщась.

— Похоже на то, — кивнул я. — Но фиг что докажешь — все ниточки профессионально оборвут. Мертвого понтифика спешно забальзамируют, чтобы уничтожить следы токсинов — и с концами! Вопрос: кому выгодно? Думаю… Да что тут думать? Уверен — ответ кроется в задумках «улыбающегося папы». Иоанн-Павел хотел… м-м… захочет сместить тех кардиналов, что по самую тонзуру выпачканы в мирских гадостях. Прежде всего, Жана Вийо, могущественного статс-секретаря Ватикана, да Пола Марцинкуса, главу «Института Религиозных Дел»[34]. Ну, и еще парочку до кучи — Уго Полетти и Уго Казароли. Самое интересное, что все они — члены масонской ложи «Пропаганда-2», той самой, что закажет похищение и убийство Альдо Моро!

О том, что ложа «П-2» связана с ЦРУ, а Пол Марцинкус финансировал «Солидарность», я умолчал. Слишком много правды — тоже перебор, особенно для верующего поляка. Да Платек и без того выглядел потрясенным.

— Но ведь… — застонал он. — Но ведь масонов карают отлучением от церкви!

— А кто узнает? — кривая усмешка повела мой рот. — Изо всей этой компании один Лучани окажется истинным христианином. Будет звать Ватикан к смирению и евангельской скромности… Наивный папа возжелает очистить курию от проходимцев — и жестоко поплатится за это. — Я помолчал, словно переживая еще не случившиеся злодеяния. — После его убийства именно Жан Вийо станет кардиналом-камерленго. Он-то и порадеет за Войтылу. Архиепископ Генуи Джузеппе Сири наберет большинство на конклаве, но откажется от тиары по весьма туманным «личным соображениям»… И пропишется в Апостольском дворце «польский папа»! Вот такой детективчик, Томаш.

— Так не должно быть! — выдохнул поляк. — Говори, что нужно сделать.

— Да откуда ж я знаю? — хмыкнул я устало. — Отводить удар от Альдо Моро рановато, три года впереди. И кардинал Лучани жив-здоров…

— А ложа? А масоны в курии?! Это же… Это же… Христос торговцев выгонял из храма, а тут… Ох!

— Что ох, то ох… — задумался я. — Вот что. Ложей П-2 вертит «досточтимый мастер» Личо Джелли — бывший фашист. На его вилле «Ванда» близ Ареццо хранятся тридцать записных книжек-досье и список масонов ложи…

— Я добуду их! — перебил меня нумерарий. — И обязательно встречусь с отцом Альбино, как христианин с христианином.

— Только одна убедительная просьба, Томаш… — я помог ему сесть, встать на колени и подняться. Платека шатнуло. — Не падать! Пошли к машине. — Поддерживая экс-целителя за локоть, я осторожно спустился, хватаясь за деревца. — Одна просьба — обо мне ни слова!

Платек издал натужный смешок.

— Ми-иха, — затянул он с чувством. — Ты не только уберег мое грешное тело, ты спас мою душу, избавив от дьявольского дара! Клянусь, я не выдам твою тайну, никому и никогда!

— Аминь, — ляпнул я.

— Майнай! — жилистая рука Вайткуса в рукавице-верхонке напряженно дернулась. — Майнай…

Я ткнул кнопку, и кран дернулся, приспуская станок. Зеленая стальная туша тяжко провисла, натягивая стропы.

— Изя! Доски подвинь! Во!

Кран-балка вздрогнула, распуская гул по пустынному холодному цеху. Со всех щелей дуло, и знобкие сквозняки разносили запахи смазки, дыма и горячего металла, пропитавшие высокие бетонные своды.

Щелкая кнопкой, я мелкими рывочками опустил груз в кузов «ГАЗона». Грузовик скрипнул железными членами, словно закряхтел в натуге.

— Харэ! Андрей, Женя!

Жуков с Зенковым живо отцепили стропы, и гремящая кран-балка проплыла над нашими головами.

— Ну, вот… Уже что-то! — Ромуальдыч отвел волосы рукой, оставляя на лбу черную полосу. — Тельфер где?

— В «Ижике», — доложил я.

— Трансформатор? Электроды? Кабель?

— В «Волжанке», — солидно отрапортовал Динавицер.

— Всё! Крепим, и поехали. Миша, ты про девушек не забыл?

— Забудешь о них, пожалуй, — улыбнулся я.

— По машинам!


Вторник 18 ноября 1975 года, день

Первомайск, улица Дзержинского


Один модем я оставил в Центре, а другой приволок домой. Еще и рацию милицейскую до кучи — незаменимый Вайткус выклянчил у органов. У нас пока так — или модем, или телефон! До АDSL еще дожить надо.

Я возложил аппаратуру на стол, и мрачно поинтересовался:

— Ну, и что мне с тобой делать?

Собрать версию «Зухеля» — это ладно. Теперь модем нужно тестировать, а как? Главное, с кем? Организовать Ромуальдычу мастер-класс? Время, время… И что делать?

В дверь позвонили, но как-то скомкано, будто на пробу: а вдруг, и вправду откроют?..

Раздумывая о сложностях бытия и тщете всего сущего, я щелкнул задвижкой. На пороге стоял папа.

В роскошной синей «аляске», с чемоданом и сумкой на колесиках, он сверкал и переливался голливудской улыбкой.

— Как ты вовремя! — вырвалось у меня.

Отец малость ошалел, а я буквально закружил его, увлекая за порог, помогая затаскивать ручную кладь.

— Мама на работе, Настя где-то бегает, — тараторил я, — а у меня тесты не пройдены! Оба модема собрал, а настраивать кому? Определить уровень помех надо? Надо! Скорость передачи узнать надо? Надо! А некому! Представляешь? М-м-м… Тебе Револий Михайлович звонил, про электронную почту рассказывал?

— Звонил, — растерянно отвечал папа, — рассказывал… Филипп кудахчет от восторга…

— Ну, вот! — воспрял я с новой силой. — Алгоритм почтового сервера вчерне готов. Магистральные факсимильные каналы Михалыч берет на себя, ну-у… когда будем тестировать между Москвой и Зеленоградом… Ну, ты понял! А сейчас нужно здесь тестить, на районе. Пошли!

— Куда? — оторопел родитель.

— Как куда? Тестить! Ты будешь в Центре, а я дома. Пошли, я тебе все по дороге расскажу!

Лишь когда мы выдвинулись к началу улицы Карла Либкнехта, я остановился — припоздавшая неловкость запрудила бурный поток объяснений.

— Пап, прости, пожалуйста, — из меня выдавилось смущенное кряхтенье. — Встретил, называется… Налетел, уволок! Просто я не знал, что делать, кого привлечь, а тут ты!

— Да-а! — рассмеялся отец. — Устоять перед таким напором было непросто! Аллес капут!

— Вернемся, может? — неуверенно предложил я.

— Ну, вот еще! — энергично воспротивился папа. — Пошли, пошли… Так что ты там говорил про АТ-команды? Кстати, почему АТ?

Облегчение смыло с души тяжкий осадок стыда, и я заговорил веселее.

— А это от слова «attention» — внимание! Каждая команда на модем начинается с этих букв.

— Внимание, модем?

— Ну, да!

— Аллес гут… Сына, ты идешь на обгон!

— Ой, да… — меня сморщило. — Кто из нас кандидат наук — я или ты?

— За докторскую взялся, — похвастался Гарин-старший.

— Вот именно! Ты надолго в нашу глушь?

— Да я отгулы взял. Побуду с вами до субботы. Соскучился же!

— Аллес капут! — рассмеялся я. — Пап, тогда с тебя разветвитель.

— Что за звер-р?

Я продолжил ликбез, и отец серьезно покачал головой.

— Сына, как ты все успеваешь?

— Не успеваю, пап! — зажалобился я.

— Аллес гут! — пророкотал родитель. — Все будет, как у твоих любимых Стругацких. Помнишь? Понедельник начинается в субботу, а…

— «…А август на этот раз начнется в июле!»

— Пап, — бросил я в микрофон, напряженно всматриваясь в экран. — Что там в окошке?

— В каком? — эфир донес папин голос пополам с помехами. — «Receive»?

— Не, «Status».

— А-а… «ОК»!

— Нормально… — затянул я, шаря глазами по монитору. — Разрыва соединения не было, линию железяка держит… Соотношение сигнал-шум… Нормально…

Я вдохнул-выдохнул, лишь бы сбить нервную дрожь. Последняя скорость — девять тысяч шестьсот. Нормально. Протокол V32 рулит! Бли-ин, V32bis не переключился… Ладно, первый блин — колобком…

«Можно подумать! — мелькает в мозгу импульс иронии. — Нормально всё. Дуплексный режим девять шестьсот на отдачу и четыре восемьсот на прием — это вам не хухры-мухры! — А нос будто сам морщится: — Рано радуешься, тебе еще V34 писать. И V34bis… Надо в дуплексе скорость подтянуть. До тридцати трех шестисот… Надо, Миша, надо!»

— Дебилоид недотумканый! — шиплю на себя, постукивая кулаком по лбу, да поздно. Вот кто мне мешал собрать моды в режиме прямого соединения, без дозвона? Ставь себе два модема рядом — и гоняй протоколы, хоть лежа!

«А всё, дубинушка, раньше надо было… — крутятся мысли, гоняя злорадство. — Да нет, почему? Хороший режим, в хозяйстве пригодится. Между модемными пулами… А и ладно! Я не волшебник, я только учусь…»

— Пап, сопряжение как?

— Плюс-минус полтора крокодила! — айтишной шуточкой ответил родитель (видать, нахватался у «соросят», те еще и не такому научат). — Аллес гут! Держит коннект, как звер-р!

— Ладно, пап, последний тест. Набери…

— На клаве? — с лихой небрежностью перебил отец.

— На «рояле», ага… Команда Эй-Ти Зэт.

— Эй… — глухим отголоском пошло из трубки. — Ти… Зэт. Все!

Модем бодро ответил: «ОК».

— Нормально. Сворачивайся, пап, домой пора!

— Аллес гут!

— Первый та-айм мы уже отыгра-али-и… И пога-асли модема огни-и…

«Ага, вот мне только и осталось поэтом-песенником стать! — расслабленно подумал я. — У попаданцев это в тренде…»

Сижу, жду отца — и никак не остыну. Мозги кипят, мысли булькают, как те пузырики. Тест пройден! Это окрыляет и приземляет одновременно. Работы — море разливанное!

«Угу-угу… Набрать чернил — и плакать, писать стихи… э-э… транспортные протоколы по передаче данных… навзрыд! Угу… UDP и TCP я помню, а SCTP? Угу… Хорошо еще, что не надо все зараз… TCP/IP надо сначала с математиками обсудить. А на очереди DNA, HTTP, FTP, WAP, NetBEUI, РОР3, SNA, DLC… Не стони! Да, их тоже придется писать. Всё не потянешь, поэтому выберем основное: HTTP, FTP, SMTP и, возможно, POP3…»

Звонок в дверь развалил мои мысленные небоскребы, обрушил, сея сверкающей пыльцой. Папа? Нет, мама.

Воровато оглянувшись, я убедился, что отцовского багажа не видно, и двинул встречать родительницу с невинной улыбкой на лице.

Мама пыхтела, стягивая сапог.

— При… вет! — выдохнула она. — Уф-ф! Правый готов!

— Давай, помогу.

Я присел на корточки, а мамуля уперлась спиной в стену.

— Осторожней, ногу выдернешь!

— Да как можно… — кряхтел я. — Такую стройную… Такую от ушей… Оп! Левый готов!

— Ой-ё-ё… — потянулась заочница, спортсменка, комсомолка и просто красивая женщина. — Где вы, мои разношенные тапочки, где вы, пушистенькие тапулечки… Ох, как хорошо дома!

— И не говори! — подхватил я, принимая мамин шарф и шапочку. — Кстати, скоро папа придет.

Мама увлеченно цепляла тапки пальцами ног, и сообразила не сразу.

— Как придет?

— Пешком.

Дверь открылась буднично, по-домашнему. Отец переступил порог, словно вернувшись с работы.

— И-и-и! — радостно взвизгнула мама, и ринулась тискать своего «котика», свое «солнышко лучистое», свою «рыбку золотую»…

Глава 9.

Понедельник 24 ноября 1975 года, день

Первомайск, улица Дзержинского


Со школы я сразу двинул в бассейн, и где-то с час ожесточенно гонял волну, выжимая из себя все соки и скопившийся негатив. А потом поплелся до дому, чуя тяжесть того самого «осадочка» — сухого остатка тоски, унынья, досады и прочих гадостей жизни.

Открыв дверь своим ключом, я окунулся в заунывный вой пылесоса «Циклон». Мама, затянутая в халат, водила щеткой по ковру и напевала неслышный мотив, изредка встряхивая волосами — модный «сессон» ей очень шел.

Разувшись и повесив куртку в шкаф, я прислонился к косяку, в который раз поражаясь маминым красам. Двое чад не обезобразили родную мою женщину — плоский живот подтянут, и талия на месте, девица позавидует.

Словно почувствовав мой взгляд, мама обернулась, и ногой небрежно вырубила свирестящий агрегат.

— Привет! — помахала она мне рукой, и слегка заломила бровь. — Чего это ты так смотришь?

— Любуюсь, — признался я. — Ох, боярыня красотою лепа, червлёна губами, бровьми союзна…

— Да, красавица я! — с удовольствием созналась мама, вставая в пятую позицию, и продефелировала к розетке. Выдергивая вилку, она повернула ко мне лицо. — А ты, Мишенька, чего такой скучный?

— Разве? — тускло сказал я.

— Ага! — «боярыня» выпрямилась и спросила приятным воркующим голосом: — Шерше ля фам?

— Да какая там ля фам, — вздохнул я. — Инка с мамой в Москву укатила… на съемки, в пятницу еще — и ни ответа, ни привета. Хоть бы предупредила, что уезжает! Я уж не говорю о такой штуке, как телефон…

Мама притиснула меня, погладила по голове.

— Ты совсем уже вырос, Мишенька… — тихий ласковый голос малость унял амурный раздрай, и я закрыл глаза, смиряясь. Прав был старина Аврелий: «Делай, что должен, и будь, что будет». Что тут предложишь мудрее?..

Вечерело. Синяя непроглядность за холодным стеклом темнела, набухая ночным мраком, а замерший свет фонарей или скользящие лучи фар лишь оттеняли тугую черноту.

Люстру в зале погасили, лишь бубнящий телевизор бросал отблески на стену и потолок. Из кухни дотекало журчанье и плеск воды, бряканье тарелок и тихий говор — дочки-матери обсуждали будущее житие.

Это папа своим неурочным звонком взбаламутил сонное оцепенение сумерек — мама утащила телефон на кухню и долго висела на проводе. А теперь отматывает разговор обратно и смакует детали…

Дребезжащая телефонная трель зависла в воздухе тающей надеждой. Сорвавшись с места, я проскочил зал на цыпочках. На кухне притихли.

— Да? — обессиленно выдохнул я, удерживая рвавшееся изнутри ликование, сродное радостному повизгиванию щена.

— Привет, — сказала трубка голосом Ларисы, и все во мне разом осело, как опавшее тесто у нерадивой хозяйки. — Не ту услыхал, да?

— Ну, почему же, — улыбнулся я через силу, — у тебя тоже нежный и приятный голос.

Гибкий провод донес смешок.

— Спасибо! Ты извини Инку, она вся на нерве была. Глаза по пять копеек, и трясется вся, как панночка из «Вия»! Мама только что позвонила, а я — тебе. У них там все хорошо — устроились в гостинице на «Мосфильме», сегодня съемки… Мама отпуск взяла, через недельку я ее сменю, будем по очереди за Инкой присматривать! — Лариса коротко просмеялась, и сказала ласково: — Ты не переживай, ладно?

— Ладно, уж как-нибудь, — усмехнулся я. — Звони.

— Ага! Пока-пока!

— Пока… — положив трубку, проворчал: — Все-то вам интересно…

— А як же! — дуэтом ответили дочки-матери, выглядывая из кухни.

Вздохнув, я пошаркал обратно, наивно полагая, что запас событий на вечер исчерпан до донца. Ошибся, однако.

Робкий стук в дверь развернул меня кругом.

— Я открою! — торопливо зашлепала тапками Настя. Клацнул замок. — Рита? Ой… Что-то случилось?

Я не узнал Сулиму — девушка стояла поникшая, опустив плечи и ссутулившись, как будто портфель, что она держала обеими руками, оттягивал неподъемным весом. Вскинув голову, Рита увидела меня, и из ее глаз тут же потекли слезы. Она уронила портфель, перешагнула через него, и заревела, цепляясь за мои руки, за плечи, за шею. Ошеломленный, я гладил ее узкую спину, чувствуя, как изо всех темных углов слетаются новые страхи.

Скосив глаза, увидал встревоженную маму и легонько качнул головой: молчите, мол, пусть человек выплачется… Даже не подозревая о причине рыданий, я склонил голову, вдыхая запах Ритиных волос, и прошептал извечное:

— Всё будет хорошо…

Всхлипнув, девушка отняла зареванное лицо от мокнущей футболки, и слова потекли из нее, как слезы:

— Я пришла, а дверь открыта, и мама орет, как ненормальная… Ругается, кидает в папу что попало, а тот сидит на табуретке и вздрагивает только… Голову вжимает в плечи, жмурится, и молчит, глаза в пол… Папу… Его арестовать пришли…

— За что? — охнула мама.

— За хищения какие-то… — тоскливо пробормотала Рита, и возвысила голос: — А мой папа не вор! Он никогда чужого не брал, и другим не давал! А маме все равно! Кричит: «Опять меня хочешь нищей сделать?! Все люди, как люди, один ты у нас честный! Тебе предлагали, почему не взял?!» И как запустит в него блюдом… Расписное такое, подарок из Ташкента, ляган называется. Папа едва успел голову отвернуть, и ляган прямо в аквариум… Вода как хлынет, рыбки на ковре трепыхаются, а мама прямо по вуалехвостам бегает, топчет их каблуками… Деньги из комода — в сумку, кольца всякие с сережками — в сумку… Я не выдержала, и убежала.

Девушка глянула на себя в трюмо и отвернулась — нос распух, глаза красные, губы вздрагивают, складываясь в обиженный «сковородник».

— Раздевайся, Риточка, — решительно заявила мама, — пошли на кухню.

Передав понурую Сулиму в добрые руки, я быстро оделся.

— Схожу, разузнаю… — прокряхтел, вытягивая с антресолей объемную сумку с размашистой надписью Sport. — Что там и как.

Растерянная Настя мелко закивала головой, и погладила меня по рукаву, будто благословляя.

Куртку я застегнул на лестнице, прыгая через две ступеньки. Вынул из кармана шапочку, натянул на свою умную голову.

Я, как и Рита, не верил в виновность Николая Сулимы — не тот человек. Стяжать — это не его. Да, он тащил в дом разный дефицит, так странно ожидать иного от замдиректора продснаба! Что ж ему, гордо отвергать чай «со слоном», из принципа заваривая грузинские опилки 2-го сорта?

«Подстава, не иначе!» — крутилось в голове.

Или дальний отголосок всесоюзного «шухера». Уже шепотки пошли о новых репрессиях, а «свидомые» многозначительно поминают зловещий тридцать седьмой. Есть с чего — по всей стране раскручивались, как нарождающиеся рукодельные тайфунчики, набирали охват и силу операции «Океан», «Звездопад», «Спрут», «Картель».

Пошли по этапу Рашидов с Адыловым. Задержали Насриддинову. Посадили «Железную Беллу». Арестовали Медунова, а прицепом сняли его покровителя — Кулакова из Политбюро. Об этом даже в «Правде» новость тиснули! Мелким шрифтом, на третьей полосе…

Похоже, Брежнев не только получил мои писульки, но и всерьез воспринял их, примеряя нынче сталинский френч. Но Николай Сулима тут каким боком?

У Ритиного дома я притормозил — возле подъезда дежурила милицейская «Волга» и «луноход». Парочка блюстителей лениво курила, а в окнах опасливо белели соседские лица.

Приняв независимый вид, я поднялся на третий этаж. Дверь тринадцатой квартиры стояла распахнутой, и тянуло из нее горестями, будто помер кто.

Я храбро вошел.

Риткин отец все так же сидел на табуретке, голову повесив, только в запястья ему впивались стальные челюсти наручников. «Рыбкин дом» выглядел, как место преступления — среди камней, осколков толстого стекла и полегших водорослей серебрились мелкие тушки гуппи. Скатанный ковер мок в ванной, а по влажному линолеуму разметалось грязное полотенце.

— Молодой человек, — послышался сухой голос, — покиньте помещение!

Пожилой участковый смотрел на меня строго и печально.

— Я за вещами для Ритки! — заговорил я, как мог, убедительней. — Девчонка-то тут при чем? Ей же ходить не в чем!

Николай Алексеевич встрепенулся, выныривая из тяжких дум.

— Миша? — подался он ко мне. — Ты видел Ритку?

— Не волнуйтесь, дядь Коль, Рита у нас.

— Сла-ава богу… — обмяк Сулима-старший, и затянул просительно: — Савелий Кириллыч! Ну, пусть хоть одежонку дочке занесет, а?

Участковый засопел сердито, и подозвал молодого сержантика, выглянувшего из кухни:

— Проследи.

— Есть, товарищ капитан! — бойко козырнул служивый.

Поймав напряженный взгляд Сулимы, я решительно зашагал в Ритину комнату. В дверях меня догнал вздрагивающий голос:

— На третьей полке!

Похоже, в шкафу еще не рылись. Сунув руку под стопку маечек на третьей полке снизу, я сразу нащупал начатую денежную пачку — и выхватил ее вместе с бельем. Платья и юбочки, кофточки и свитерки, кроличий полушубок и теплые сапожки, учебники и тетради, документы и даже фотоальбом — все ухнуло в сумку.

— Заканчивай! — нервно прикрикнул Савелий Кириллыч. — Подъехали уже!

— Иду, иду! — подхватив объемистую кладь, я заторопился к выходу. — До свиданья, дядь Коль!

— Скажи Ритке, что я ее… что я обязательно позвоню! — вскинулся Сулима. — А мама, наверное, в Николаеве… Слышишь?

— Слышу, дядь Коль!

— Вот такие пирожки… — вздохнул подозреваемый.

— Держитесь, дядь Коль!

Я шагнул на площадку, слыша топот снизу. В дверях возник сержант, красноречиво тыкая пальцем вверх. Я понятливо взлетел на четвертый этаж — в прогале между лестниц посверкивали погоны.

Скучать с пожитками довелось недолго. Вскоре понурого Сулиму вывели двое в форме. Следом показался милицейский чин с толстой папкой, едва вмещавшей истрепанные бумаги. Отдуваясь, он утирал лоб большим клетчатым платком.

Участковый запер квартиру, и молоденькая сотрудница органов затеяла церемонию опечатывания двери.

Дождавшись, пока Савелий Кириллович удалится, перхая в кулак, я неторопливо спустился — и сделал удивленные глаза.

— А чё? Выселяют?

С трудом удерживая официальное выражение на хорошеньком личике, сотрудница наклеила бумажную полоску с грозными печатями.

— Выселяют, — кивнула она, стрельнув глазками. — С полной конфискацией имущества!

— Ничё себе… — сокрушенно покачал головой.

«Это я удачно зашел…», — подумал грустно, и направил стопы домой.

…Весь привычный алгоритм вечерней жизни нарушился, но так даже веселее. Лишь у мамы порой залегала складочка на переносице.

Распаренная Настя покинула ванную, встряхивая мокрыми волосами, и крикнула:

— Ритка, твоя очередь!

Одноклассница, смущенно на меня поглядывая, словно извиняясь за выпавшие мне бытовые неурядицы, скрылась в ванной. Зашумел душ, и мама поманила меня на кухню.

— Миша, — серьезно сказала она, — я понимаю, что вы нравитесь друг другу, но очень прошу тебя… э-э… о сдержанности…

— …Э-э… о воздержании, — перевел я ее слова.

— Вот сейчас как дам по шее! — нарочитая суровость не долго удерживалась на мамином лице — смазалась улыбкой. — Мишка, ты когда успел так вырасти?

— Я? Да ты что! — меня подхватила и понесла волна веселого мальчишества. — Я на физре третьим стою!

— Вот точно получишь! — узкая ладонь с колечком на безымянном накрыла мою пятерню. — Мы договорились?

— Хорошо, мам, буду спать один, — пообещал я, с удовольствием замечая, как розовеют мамулькины щеки.

Щелкнула задвижка, и грудной голос «беженки» проник мне прямо в подкорку, приятно щекоча аксоны с синапсами:

— Лидия Васильевна, идите, я помыла ванну!

— Посидела бы еще, — подхватилась мама, — чего ты?

— Да ну, разбухну еще, — несмело пошутила Рита.

Едва закончилась «Песня-75», я вежливо турнул прелестниц, застилая диван в зале — свою комнату, как истинный джентльмен, я уступил гостье.

— Всем спокойной ночи! — прозвучало мамино контральто, и бысть тьма.

Лишь по темному потолку изредка проползал силуэт оконной рамы, подсвеченной фарами, и колыхались неясные тени. Хороводящие мысли замедляли свое кружение, зыбкая тишина заполняла дом до краев. Дневные тревоги, страхи, сомнения тонули в пустоте подсознания, тасуясь в причудливый сон…


Вторник 25 ноября 1975 года, утро

Первомайск, улица Мичурина


С ночи выпала первая пороша, нежной лилейной белью опушив улицы и крыши, замазав яркие краски как «Штрих» — опечатки. Только опалесцирующее серое небо, да угольные росчерки по снежному ватману. Вековечная гравюра из собрания зимы.

Марина с удовольствием вминала сапожками невесомый наст, торя стежку синеватых впалостей. Девушка улыбнулась — как-то даже стыдно ступать по нетронутой чистоте!

Приблудная снежинка растаяла на ее щеке ледяным поцелуйчиком, и «Росита» смешливо наморщила нос, принимая ласку природы.

А улица Мичурина несмело восставала против скупой зимней графичности — наметы под изгородями отливали густой небесной синевой, кое-где ломаясь лиловатыми прожилками, и даже рдея прозрачной тенью зоревого румянца.

Рассеянно улыбаясь, Исаева отворила тяжелую калитку, и зашагала к бывшей княжеской усадебке, куда вселилась «ее» спецгруппа.

Офицеры справно несли службу — трое с лопатами наперевес расчищали дорожку, деля снежный ковер, устлавший двор, пополам. Заметив пришелицу, упаренная троица выпрямилась, изображая богатырей на разминке. Марина замерла, недоверчиво приглядываясь.

— Умар? Рустам? — воскликнула она, всплескивая руками. — И вы здесь?

Юсупов с Рахимовым приосанились.

— Куда ж без нас, товарищ стар… товарищ капитан! — просиял Рустам, лихо сдвигая тюбетейку на бритой голове. От его вида на фоне выпавшего снега тянуло сюрреализмом. — Всю Фергану вычистили, весь Ташкент! Отскребли, отмыли…

— Всех за шкирку, да на солнышко! — сипло похвалился Умар. — В один симпатичный лагерек на Западно-Сибирской равнине! Тихонечко, спокойненько…

— Так уж и спокойненько? — усомнилась Исаева с намеком на улыбку.

— Нет, ну бывало и шумненько. Особенно, когда Кудратова брали!

— Начальник горпромторга в Бухаре, — прокомментировал Рахимов. — Был.

— Только я позвонил, — разгорячился Юсупов, — как он начал в дверь палить! Щепки летят, пули звенят… А я выстрелы считаю. Как вышли патроны, так мы и вломились!

— А Сунната куда дели? — оживленно поинтересовалась девушка.

— Джураев-ака нынче большим человеком стал, папским колхозом рулит вместо Адылова! Куда нам до него…

— Ох, как же я вам рада, ребята!

— А меня так в упор не видит, — обиженно забурчал Славин, скромно ковыряя снег в сторонке.

— Такого слона я сразу приметила, в общем-то! — рассмеялась Марина, и Николай тут же украсился улыбкой, из мрачного громилы обращаясь в добродушного увальня.

Офицеры, подхватив лопаты, проводили девушку почетным эскортом. В общем зале ее ждал еще один прилив энтузиазма.

— Маринка вернулась! — запищала Верченко, кидаясь навстречу.

— О-о! — завел Синицын, разводя руками. — Ну, все. Хана врагам рабочего класса!

— Что-то вы, Игорь Елисеевич, совсем опростились, в общем-то, — заулыбалась Исаева. — Здравствуйте, Лукич!

Старый аналитик салютовал ей блестящей фляжечкой из нержавейки, а трое незнакомых Марине парней, сидевших в рядок у стенки, кивнули в унисон и одинаково улыбнулись.

— Борис Семенович нам подкрепление прислал, — сделал Синицын жест в их сторону.

— Иваны мы, — прогудел боец, сидевший с краю, с короткими рыжеватыми волосами, но с пышным чубом. — Все. Я — Иван Первый.

— Второй, — поднял руку его черноглазый сосед с синеватой щетиной на впалых щеках.

— Третий! — ухмыльнулся самый молодой, с золотистыми кудрями херувима.

— Марина, — улыбнулась Исаева.

— Оперативный псевдоним «Росита», — Синицын акцентировал последнее слово, и трое Иванов мигом подтянулись. Легкое снисхождение в их глазах мигом сменилось почтением.

«Опять мы вместе! — приятно пульсировало в Марининой голове. — А вот где же мой Миха?..»


Среда 26 ноября 1975 года, утро

Сомали, Бербера, 527-й ПМТО[35]


Выспаться Ершову не удалось — духота страшная, а в панельном бараке гостиницы не держали такого блага цивилизации, как «эр-кондишен». Даже умыться холодной водой, чтобы маленько взбодрить дух, не получалось — из крана бежала хлорированная струйка отвратительно теплой жидкости. Не освежишься, разве что смоешь саднящую корочку пыли и высохшего пота, неприятно стягивавшую кожу.

Григорий мрачно глянул на свое отражение в зеркале, и скорчил ему рожу.

— А вот фиг вам всем!

Глухим гулом отозвались шаги в коридоре. Дверь щелкнула, и загудел бас сержанта Юдина:

— Товарищ старший лейтенант! «Андижан» на подходе.

— Ага! — обрадовался Ершов. — Всё, Серега, едем. Я сейчас!

Мигом натянув хэбэшку, он сунул в кобуру нелюбимый, но убойный «Стечкин», и покинул номер, на бегу цепляя панаму.

Во дворе задувал ветерок, не принося облегчения, лишь перевевая до смерти надоевшую сухую теплынь. Солнце висело над морем алым шаром, как декорация рассвета в тропиках, но очень скоро светило раскалится добела, немилосердно жаря с небес. И это у них осень!

Юдин уже газовал, восседая за рулем открытого «уазика». Григорий плюхнулся на сиденье рядом.

— Жми!

Машина рявкнула мотором, и покатила, минуя блокпост.

— Салаад просил его подбросить, — сообщил сержант-морпех, выворачивая к Бербере.

— Давай, — кивнул старший лейтенант.

На окраине Юдин наддал, чтобы быстрей проскочить «Черемушки» — район трущоб, и выехал на главную улицу, грязную и пыльную, не знающую, что в мире есть асфальт. Убогий вид обшарпанных домишек, между которых гуляли козы, слегка смазывался редкими деревьями и пальмами дум-дум, чьи стволы двоились, вознося перистые листья.

— «Калаши» им… — пробурчал водитель, ожесточаясь. — Метлы им! Развели срач… Ур-роды черножопые!

— Никакого в тебе интернационализму, Серега, — насмешливо проговорил Ершов, — а еще комсомолец!

— Да бесят они меня, товарищ старший лейтенант!

— Ничего, сержант, — хмыкнул Григорий, — в этот раз мы не для них стараемся, а для себя.

— Ну, дай бог… — проворчал Юдин.

— И атеизму нехватка, — поцокал языком Ершов. Не выдержал и рассмеялся. Морпех недолго терпел, и вот его басистый гогот огласил Старый город.

Профырчав мимо крошечной мечети, отстроенной еще османами, «уазик» обогнал чернокожих рыбаков, бредущих к морю. Одетые во что-то похожее на серые, ни разу не стиранные чехлы, они волочили на худых плечах сеть, свернутую в ворох, и меланхолично жевали кат. Легкий наркотик отуплял, и в глазах рыбарей проступала бессмысленность коровьего взора.

Неожиданно наперерез машине бросился долговязый сомалиец в «военке».

— Стоять! — завопил он на корявом русском, подпрыгивая и размахивая длинными мосластыми руками. — Я звать Салаад Габейре!

Юдин затормозил, нещадно пыля, и Ершов ухмыльнулся, тыча большим пальцем за плечо:

— Полезать!

Салаад мигом запрыгнул в «УАЗ», и выдохнул:

— Ехать!

Фыркнув, сержант погнал «козлика» к ПМТО, а вокруг простелилась желтая полупустыня «баскалия» с редко разбросанными безлистными, зато шипастыми деревьями. Вскоре показались припавшие к земле склады-ангары с полукруглыми крышами, казармы, госпиталь, штаб. Заблестела уйма бочек на складе ГСМ.

— Ходили сюда в наряд, — Юдин мотнул головой в сторону склада. — Ночью все остывает, и бочки гремят от перепада. Ух, ребята и дергались! Сразу в порт, товарищ старший лейтенант?

— Давай.

Завиднелись два клонящихся решетчатых крана и мачты судов.

Порт вписался в маленький заливчик, скорей даже лагуну — гавань и открытое море разгораживала широкая песчаная коса, посреди которой пузырилась каменная «могила шейха». Напротив усыпальницы громоздился плавучий док, «прикованный» к якорным банкам. Пришвартованная кормой к пирсу, покачивалась плавказарма ПКЗ-98, а у причальной стенки разгружался теплоход «Андижан». Три автокрана, взревывая и подвывая, выуживали из его трюмов ящики с оружием и боеприпасами, перебрасывая груз в автоприцепы. Тягачи «Петербильт» пятились задом, часто сигналя, а грузчики суетились, вирая.

— Целую эскадру подогнали! — возбужденно крикнул сержант.

Ершов приставил ладонь козырьком ко лбу. На рейде вразброс стояли три крейсера — «Адмирал Сенявин», «Владивосток» и «Ленинград», а с севера подходили еще два корабля — БПК[36] «Василий Чапаев» и БДК[37] «50 лет шефства ВЛКСМ». В силуэтах Гриша разбирался не слишком, но зоркий глаз Юдина отличал их влет.

— Видеть шейх! Видеть шейх! — залопотал Салаад, выпрыгивая из машины.

Ершов задрал брови. Да нет, не ошибся черномазый соратник — на пирсе, рядом с каперангом Усом, командиром ПМТО, прямил спину сам Моктар Мохамед Хусейн, будущая советская марионетка. Просторный, относительно белый наряд плоховато скрывал худобу шейха, зато неопрятная курчавая борода, отросшая за три месяца, спрятала узкое лицо, как под маской.

— Мое почтение, джаалле[38] Хусейн, — сдержанно поклонился Григорий. — Принимаете груз?

Черные глаза шейха затлели предощущением славы и власти.

— Да! — выдохнул он, и тут же добавил сварливо: — Автоматы, гранатометы, пулеметы — это все очень хорошо, но нам нужны танки! Вертолеты и самолеты! Где они, джаалле Халид?

Ершов вспомнил давешний разговор с Юдиным и громадным усилием воли задавил улыбку.

— Как только под ваши знамена встанут тысячи бойцов, джаалле Хусейн, — мягко начал он, — как только они одержат первые победы, вам перебросят сорок истребителей МиГ-21МФ, десять бомбардировщиков Ил-28, вертолеты Ми-8, полторы сотни грузовиков ЗИЛ-157, танки Т-54 и Т-55, бэтээры и зенитки.

Его слова раздували огонь во взгляде шейха, как ветер вздымает пламя костра. Шумно выдохнув, Хусейн заговорил, будто с трибуны, отмахивая кулачком:

— Мои отряды растут и набирают силу! Шейхи и султаны кланов присягают мне! Дни Афвейне[39] сочтены!

— Вы истинный гуулваадде — победный вождь! — подхватил Григорий, хохоча в душе, и Моктар Мохамед Хусейн засветился, как ночничок.


Вечер того же дня

Сомали, Лаас Гиил


Пустыня остывает быстро, как сковородка, снятая с огня. Солнце тонет за горизонтом, раскаленным ядром погружаясь в ночь — и плавятся небеса. Выси протаивают золотистым сиянием, оплывают красно-огневыми потёками, пышут оранжевым жаром, пока не выгорят дотла, до бескрайней космической черноты. И только звезды плывут над головой стынущими искрами, завихряясь в млечный дым.

Ершов передернул плечами, словно вселенский холод дохнул на него, и медленно прошелся по «русскому» пляжу. Белая сыпучка под ногами будто светилась, местами перемежаясь полосами тяжелых сажных песков. Очень удобный пляж — с моря его окаймляла полоса рифов, и ни одна акула не заплывала «за буйки».

Грига подавил тяжкий вздох. Всё у него хорошо, просто замечательно — и третью звездочку обмыли, и отец не нарадуется, что сыночек за ум взялся… Вот только без Марины любые победы уцениваются. Улыбка этой своенравной красавицы — вот истинная награда! А уж если «Росита» хоть чуточку погордится успехами «Халида», жизнь моментально обретет величайший смысл и значение.

— Товарищ старший лейтенант! — громадная фигура Юдина очертилась в потемках. — Все на месте, можно ехать.

— Едем, едем…

Ершов залез в просторную кабину «Петербильта», и сунул «калаш» под сиденье.

— Ствол с собой?

Сержант осклабился, похлопав по прикладу ручного пулемета.

— Мой размерчик!

— Ну, тогда я спокоен. Трогай! Нужно до рассвета сдать груз на аэродроме в Лаас Гиил, и вернуться.

— Успеем! — Юдин уверенно кивнул и завел мощный дизель.

Тягач, мерно клокоча всеми цилиндрами, покатил по плотному песку. Лучи фар шатались, будто выискивая дорогу, и вот вцепились в накатанную грунтовку, уже лишь вздрагивая на колее.

Пустыня таяла в потемках, подсвеченная дотлевающим закатом, гаснущей багровой полосой, разделявшей две черноты — неба и земли. Корявые акации будто приплясывали в свете фар, а порой шарахались прочь мелкие стада одногорбых верблюдов-мехари. Это был груз на экспорт — саудиты на том берегу Аденского залива охотно кушали верблюжатинку.

Чем дальше караван уходил от побережья, тем круче горбатились холмы — начиналось предгорье. Словно пограничные столбы близкого хребта, вытягивались термитники — глиняные конусы или пирамиды выше человеческого роста. Вспугнутые ревом моторов, порысила в ночь стайка голенастых страусов.

— Вот какими курями надо народ обеспечивать! — хохотнул Юдин, и осекся. — Товарищ старший лейтенант…

— Вижу, — процедил Ершов. — Ребят предупреди!

Сержант забормотал в микрофон шипевшей рации, исподлобья глядя вперед, где дорогу загораживал шлагбаум из кривого ствола акации. Возле него прохаживался десяток с автоматами наперевес, а поодаль, на обочине, выдавались куполки акалов — «вигвамов» местных кочевников, крытых шкурами и тряпьем. Их окружали изгороди из колючих веток с устрашающими колючками.

Рокоча, «Петербильт» подкатил к шлагбауму.

— Скажи Армену, пусть осмотрится, — негромко скомандовал Григорий. — Уж больно наглеют черные. Как бы чего не припрятали в кустиках.

— Уже! — кивнул сержант. — Ара передал, что сходит прогуляться.

Успокоено кивнув, Ершов опустил стекло и выглянул.

— Что случилось, командир? — спросил он развязно, капризным тоном «белого сахиба».

Чернокожий повращал белками, и важно ответил, приосанясь:

— Мы — досмотровая команда. Нам поручено проверить груз!

— Пору-учено? — затянул Григорий. — Это кем же?

Страж поугрюмел.

— Много болтаешь, белая силька[40]! Плати, давай!

— За что? — вытаращил глаза старлей.

— За досмотр! — глумливо ухмыльнулся черный.

Зашипела рация.

— Товарищ старший лейтенант, — тихо заговорил сержант. — Справа два КПВТ и расчеты. Ара спрашивает, что делать?

— Гасить! — неприятно улыбнулся Ершов, и перешел на сомали: — А сколько возьмешь, командир?

— Сто долларов с машины! — выпалил черный страж.

— Двадцать.

— Девяносто! — разгорячился «начохр».

— Ладно, ладно! Двадцать пять.

— Товарищ старший лейтенант, — вмешался Юдин в торг. — Чисто!

— Восемьдесят! — азартно воскликнул сомалиец.

— Согласен!

Григорий отворил дверцу, и сошел, дружелюбно улыбаясь. «Стечкин» будто сам прыгнул в руку, и два выстрела слились в один. Пули легли рядом, разрывая черному бойцу его жадное сердце.

Полыхнули фары, слепя охранников, и на дорогу тяжело соскочил Юдин, разворачивая РПК. Пока подбежали бойцы Хусейна, очередь скосила половину «досмотровой команды». Трое или четверо бросились в пустыню, их догнали одиночные — стреляли «ниндзя» Армена Багирова. И тишина…

— Какая выучка! — впечатлился шейх. Склонив голову, выслушал доклад подлетевшего парнишки в одних шароварах да чалме из грязного полотенца, и озабоченно поцокал языком. — Плохо дело, «Халид». Нас остановили не простые солдаты, а «красные береты», гвардейцы Сиада!

Ершов пожал плечами.

— Войну не сохранить в тайне, джаалле Хусейн. Вот она и началась…

— Товарищ старший лейтенант! — донесся грубый голос из темноты. — Тут местные! Просят, чтобы их не убивали!

— Пастухи?

— Козлодеры… э-э… Козопасы!

— Скажи, если зароют убитых, мы их не тронем!

Неожиданно с востока накатил свистящий гул. Темная туша самолета с погашенными огнями пронеслась невысоко, пугая тощих коз.

— Наш борт, товарищ старший лейтенант! «Ан-24», по-моему.

— Сержант, — улыбнулся Ершов, — еще раз назовешь меня по званию, схлопочешь наряд вне очереди!

— Есть, товарищ командир!

— Два наряда.

— Да, Григорий, — исправился Юдин.

— По машинам!

Десятью минутами позже автоколонна затерялась в ночи. Боязливые пастухи, поглядывая на небо, откуда едва не слетела белая птица Рух, разбрелись, стаскивая мертвецов. Голоса кочевников звучали все громче, все веселей — столько богатств обрести за одну ночь! Оружие белые унесли с собой, но какие крепкие у солдат ботинки! А простреленную одежду женщины отстирают и заштопают.

— Ру-ух! — взвился отчаянный крик.

Огромная тень парила над пустыней. Раскинув белые крылья, птица ревела, с торжеством покрывая простор.


Пятница 27 ноября 1975 года, день

Первомайск, улица Шевченко


— Тысяча двести сорок рублей, — мама сгребла фиолетовые и красные купюры в аккуратную стопочку, и подвинула к Рите.

Девушка покачала головой.

— Лидия Васильевна, пусть они лучше у вас.

— Рит, — сказал я тихонько, — считай, это тебе папа передал.

— Да я понимаю… — Сулима крепко сплела пальцы, борясь с неловкостью. — Просто… я и так у вас живу, мешаю постоянно…

— Глупости! — энергично отпустила мама. — Ничего ты не мешаешь! А на мою Настю ты даже хорошо влияешь. Вон, как вчера убрались везде, сплошная чистота и сияние!

— Настя, бывает, даже меня не слушается, — ухмыльнулся я, — а с тобой ходит строем, как солдат за старшим сержантом!

На Ритином лице проступила улыбка.

— Ладно, — решилась мама и отсчитала сотню. — Топайте по магазинам, а я пока с ужином помудрю.

— Картошки принести? — вызвался я.

— Да не надо, есть еще… О! Сахару возьми. И яиц! Сделаешь нам шарлотку.

— Слушаюсь!

— Шагом марш!

Выйдя из подъезда, я покосился на Риту. Внешне девушка выглядела, как всегда — ослепительно, и только я отмечал в ней спад былой беззаботности. То взгляд потухнет, то уголки губ опустятся, то складочка нарисуется между соболиных бровок. Глухие переживания вершили свою подрывную работу в загадочной девичьей душе, черня мысли и подтачивая веру. Мне туго приходилось — Инна не выходила у меня из головы, ее соблазнительный фантом постоянно вился вокруг, ближе к ночи становясь мучительно осязаемым, а тут еще Рита!

— Выпрямись, — велел я, и девушка развернула плечи.

— Куда пойдем? — она взяла меня под ручку, и зашагала рядом, приноравливаясь к моей походке.

— В гастроном, — указал я курс. — А потом — в универмаг. У тебя белые трусики закончились.

— Еще же синие есть, — заулыбалась Сулима, и на ее щеках протаяли две приятные ямочки.

— Белые тебе больше идут.

Рита шаловливо стукнула меня рукой в варежке.

— Молчу, молчу… — бормотнул я, исполняясь смирения.

В гастрономе на углу держался спокойный гул, и очередей не стояло — явный признак, что ничего особенного не «выбросили». Я купил сахару, и плавленого сырку «Янтарь» в круглой коробочке. Не хуже «Камамбера», на мой вкус. Дюжая продавщица с красными бусами, лежавшими — именно лежавшими! — на мощном бюсте, отсчитала сдачу и неожиданно заулыбалась.

— Здравствуй, Ри-иточка! — пропела она.

— Здравствуйте, Нина Павловна, — смутилась Сулима.

Павловна облокотилась на мраморный прилавок:

— Ты на батю не думай, это все директор, точно тебе говорю! У него ж как — хочешь в «Южный Буг» устроиться? Плати! Хоть швейцаром, хоть шофером, все равно — вынь, да положь! А Николай Лексеич и сам не брал, и другим не давал. Вот его и… того… — Тут она оживилась, и понизила тон до интимного: — Говорят, из самой Москвы «важняк» пожаловал, следователь по особо важным! Не знаю уж, чего он там накопал, а только вчера «воронок» подали… Знаешь, за кем? За директором ресторана! Да! Прямо с работы увезли!

— Поняла? — я легонько притиснул подружку. — Отпустят твоего папульку! Разберутся, и отпустят.

— Да я что… — завибрировал девичий голос. — Скорей бы только…

Ритины глаза набухли слезами, и продавщица сама всхлипнула, морща лицо.

— Погодите, я щас… — шмыгая носом, Нина Павловна метнулась в подсобку, и вскоре вернулась с увесистым пакетом. — Тут ветчинки кусочек, чаю две пачки и кофе «Бон». Держите!

— Ой, спасибо, — всполошилась Рита. — Мы заплатим!

— Батя твой для меня куда больше сделал, — серьезно сказала продавщица, отмахиваясь от мятой пятерки. — Это ему спасибо надо сказать!

Затарившись дефицитом, мы пошли за галантерейными изделиями белого цвета.

За ужином мама не утерпела, и вскрыла вожделенный «Бон». Так уж сложилось, что кофию в зернах хватало по магазинам, а вот растворимый приходилось доставать.

— М-м-м… — возвела она глаза к потолку. — Пахнет как!

— Кофеманка, — сказал я, посмеиваясь, и подлил себе заварки. Лопать шарлотку с чаем — удовольствие, а когда завариваешь чай «со слоном» — наслаждение.

— Мальчик-чайманчик! — пропела мама, отмеривая себе кофе в чашку.

— Не заснешь ведь.

— Да я пол ложе-ечки…

Затрезвонил телефон, но меня не пробрала дрожь, настолько всего переполняло стойкое умиротворение.

— Алло?

— Алло! Мишенька, привет! — радугой захлестал голос Инки. — Прости, прости, прости! Знаю, что плохая и нехорошая! Миленький, я только в поезде очухалась! И все равно, до самой Москвы не верила, что все по правде! Ну, прости-и… — сладко заныла она. — Прощаешь? Ну, скажи, что прощаешь!

— Прощаю! — расплылся я.

— Честно-пречестно?

— Честно-пречестно.

— Миш, я тебе до того благодарна, что просто… Просто — ух! Слов нет! Тут все так здорово, и я такая счастливая! Ложусь счастливой, встаю счастливой, и сны счастливые снятся! Я уже снимаюсь в кино! Уже! По-настоящему! У меня роль Даши, секретарши Нины. И знаешь, что труднее всего?

— Что?

— Не улыбаться в кадре! Даша, она такая серьезная вся, северяночка-ленинградочка. Нина — бойкая, а я — медлительная, спокойная… Ха-ха-ха! Я, главное! Уже себя с Дашей путаю!

— А Наташу Варлей видела?

— Ви-идела?! Да мы с ней снимаемся! Она такая милая, веселая, и совсем не задается! Ой, чуть не забыла! Мы сейчас с мамой на проспекте Вернадского живем, это здесь рядом. Ну, почти! У маминой троюродной… Ой, я не помню уже! У тети Зои, короче. Мы ее с Лариской «Зотей» зовем, сокращенно. Она привыкла, отзывается… Запиши телефон!

— Пишу, — улыбнулся я.

Инна старательно продиктовала номер, и затараторила:

— Ой, все, зовут меня! Пока, Мишечка! Целую, целую, целую!

— И я тебя, — сказал по инерции, слушая короткие гудки.

Что у меня за натура, думаю, положив трубку. Пока слушал Инкины восторги, было хорошо, а осадочек все равно не растворяется…

— Кто звонил? — выглянула Рита из ванной.

— Инна.

— Успокоился? — дрогнули длинные ресницы вразлет.

— Нет, — признался я.

Глава 10.

Суббота 28 ноября 1975 года, день

Мэриленд, Грейт-Фолс


Погоды стояли совсем не зимние — небо ясное, ярко светит солнце, хоть и не греет особо. Плюс двенадцать с утра.

Деревья, правда, голые, но не заметно, что зябнут. А среди рыжих разливов увядшей травы кое-где таится зелень.

«Прямо, Украина!»

Накатило сыростью с Потомака, и Стивен Вакар поежился. Американцы, как немцы в сорок первом, к холодам не готовятся. На их шапочки без слез не глянешь, а нейлоновые куртки на «рыбьем меху»? Профанация зимней одежды.

— Стив! — Вальцев догнал его, протягивая корзинку. — Держи.

Вакарчук принял поклажу и принюхался.

— Сэндвичи?

— Костры тут разводить нельзя, — Джек Даунинг, ухватив самую большую корзину обеими руками, захлопнул дверцу джипа ногой. — Но пикник без огня — это можно!

Чарли Призрак Медведя, скользнув черным взглядом по русским, зашагал впереди, а Райфен Фолви, здорово смахивавший на хиппи, замыкал строй. Оба оперативника и меж собой имели сходство — прикид их не вызывал нареканий у Степана. Индеец накинул на плечи куртку из оленьей шкуры, с обязательной бахромой, а хиппующий Райф кутался в короткий ковбойский полушубок из овчины. Только Призрак Медведя заплетал длинные волосы в косицу-«хвост», а Фолви отпускал лохмы на свободу — пусть вьются, как им хочется.

Вакар догнал Чака и зашагал рядом.

— Слу-ушай, давно хотел спросить. — он кивнул на куртку. — А зачем, вообще, эта выпушка? Для красоты?

Чарли мотнул головой.

— Нет. С ней odezhda быстрее сохнет.

— А-а… Понятно. А ты делаешь успехи! М-м… Что-то я еще хотел спросить… А! Вот ты говоришь «хау», «хау»… А как это переводится?

— «Я сказал и говорить больше не о чем».

— Здорово… Слу-ушай, а скажи чего-нибудь на своем языке. Ты же дакота?

Индеец усмехнулся уголком рта.

— Уичаша хэ оиэкичатоо та успэмакийа, — ткнул он пальцем Вакарчуку в грудь. — Перевести?

Степан зачарованно кивнул.

— «Этот мужчина преподавал мне свой язык».

— Здо-орово… Нет, правда! — помолчав, Вакар осторожно добавил: — Мне кажется… или ты в самом деле считаешь нас глупыми пацанами? Резвятся мальчиши-инфантилы на краю обрыва, хихикают… Да?

— Нет, — покачал головой Призрак Медведя. — Вы просто слились с толпой. Американцы все такие — глупые, жизнерадостные… Только у них это суть, а у вас — внешнее. Ваши hihanki da hahanki… Это вроде заземления, чтобы отводить напряг. Хау!

— Хау! — блеснул зубами Стивен.

Рев порогов сделался слышнее, и Вакар вышел на «тропу» — длинный дощатый настил вдоль скалистого берега. Аккуратный деревянный парапет брал мосток «в скобки», а прямо за перилами бесновалась река. Вода скатывалась с зализанных скал, скручивая пенные воронки, билась на камнях, переплетая струи, а под обрывом плескалась, успокаивая поток, или покрывалась рябью, словно мурашками.

Деревья слева разошлись, вежливо уступая место обширному лугу, полого спускавшемуся к Потомаку. Трава стелилась курчавым бурым ковром, а выше по склону ее раздвигала серая ноздреватая глыба, смахивая на окаменевший пень.

— Чем не стол? — молодецки воскликнул Даунинг, торжественно накрывая скальный останец одноразовой скатертью.

Пакеты с бутербродами и два термоса — с чаем и какао — придавили ее, вспархивавшую под ветерком.

— Ох, ты… — поморщился куратор. — Забыл свою sidushku! Я быстро, джентльмены.

Он бодро поспешил к стоянке, а Фолви, накинув капюшон, взгромоздился на широкие перила. Нахохлился, и лишь изредка потягивал из крошечной плоской бутылочки — для сугреву.

— Не расслабляйтесь, — тихо сказал Призрак Медведя. — В ста ярдах от нас, в леске… Не оглядываться! В леске засели двое с биноклями, рациями и прочими причандалами. Они нас не слышат, но хорошо читают по губам. Поэтому все глупое и невинное, что подобает пикнику, говорите в их сторону. А если хотите сказать что-то иное, поворачивайтесь к реке.

— По-моему, Чак, на том берегу тоже кто-то есть, — негромко измолвил Вальцев, выставляя на «стол» стопку картонных стаканчиков.

— Два снайпера, — подтвердил индеец. — Они просто стерегут… охраняют нас, и не опасны.

— Скажите, Чак, — Максим потянулся, оборачиваясь к Потомаку, — мне чудится или вы действительно расположены к нам? Или к русским вообще?

Гоуст Бир присел, подобрал оброненную сигарету, и заговорил, вставая:

— Я служил во Вьетнаме вместе с Пегом. Однажды он попал в плен. Его держали на базе в горах Аннама, и меня послали на выручку — я ведь похож на туземца. На базе мне встретились русские летчики. Они улыбались, угощали красным супом… сейчас вспомню… borshch. А вечером всем показывали кино — под навесом, на белой простыне. Фильм назывался «Апачи», про вождя Ульзану. И все русские переживали за краснокожих, а бледнолицых считали врагами! Ночью я освободил Пегготи, но ту встречу с пилотами запомнил. — Повернувшись лицом к лесу, Чак закурил, и четко проговорил: — Это с реки холодом тянет. Стаканчик виски — и согреетесь, хе-хе…

— Нет уж! — непринужденно рассмеялся Вакарчук. — Лучше я чайку…

Ливанув из термоса в стаканчик, он с показным удовольствием отпил.

— М-да. Шоколад! Но тоже неплохо… И горячий еще! Макс!

— Плесни мне.

— О`кей…

Все трое сделали разворот «кругом», уставясь на речные перекаты.

— Вы хорошо шифруетесь, но вы не предавали свой народ, — Призрак Медведя внимательно обшарил глазами окрестности. — А мой народ… его загнали в злые земли — вымирать. Американцы — наши враги. Хау.

На мостках показался Даунинг, бубнящий в плашку рации. Куратор шел не один, рядом вышагивал молодой мужчина в длинной кожаной куртке.

— Что-то не то… — глухо обронил Вакарчук.

Обычно открытое и улыбчивое лицо «Айвена» пугало замкнутостью, как сигнал тревоги. Джек будто невзначай, заученным движением шерифа с Дикого Запада, распахнул куртку — тускло блеснул «кольт» в кобуре.

— Позвольте представить Фреда Вудроффа, — ровным голосом сказал он, приблизившись. — Фред возглавляет опергруппу ЦРУ нашего генконсульства в Ленинграде.

За спиной Вакарчука выразительно клацнули затворы винтовок.

— Вы арестованы, tovarishchi! — хищно оскалился Вудрофф.


Тот же день, позже

Балтимор, Мэриленд-авеню


Мидтаун-Белвез здорово смахивал на Арлингтон, разве что этажей побольше, а так все то же самое — чистенько, опрятненько, скучненько. А в салоне «Линкольна» — тесненько.

Сбоку Вакарчука зажимал капитан Хартнелл, а напротив в рядок сидели Вудрофф, Фолви и Смок Парнелл.

— …Мы вытрясли из информатора всё, вычислили каждую мелочь, — довольно щерился Фред. — Даже то, tovarishch старший лейтенант Вальцев, что горбинку вашему носу придал хирург! Кстати, поздравляю с повышением в звании.

— Благодарю, — в ледяном тоне Максима скорей угадывались, чем слышались нотки сдержанной злости и унизительной беспомощности.

Степан опустил веки. Провал.

Второй раз в жизни Вакарчук ощутил всю жуть этого существительного. Провал — и почва под ногами разверзается, и нутро выворачивается наизнанку от томительного падения…

«Переживем и это! — подумал он упрямо. — Если доживем…»

«Линкольн» тряхнуло. Огромная машина еле вписалась в ворота внутреннего дворика — за стеклами проползла кирпичная кладка.

— Райф! Запрешь ворота! — резко скомандовал Даунинг. — Смок! Разверни колымагу. Чарли, Пег! Обоих наверх.

— В «лабораторию», сэр? — осведомился Призрак Медведя с бесстрастностью английского слуги.

— Да, пожалуй. Фред, на пару слов…

Сжав зубы, Степан миновал высокие узкие двери с претензией на готику, и поднялся в «лабораторию» — небольшую комнатку с парой стрельчатых окон. Бледные лучи, падая наискосок, оскальзывались на гладких панелях приборов, и спотыкались о вороха проводов.

— Сюда, — мрачно буркнул Пегготи.

Степан с содроганием плюхнулся на жесткое кресло, напоминавшее электростул. Чак ловко снял с него «браслеты», но лишь для того, чтобы пристегнуть руки и ноги фиксирующими ремнями.

— Спасибо, капитан, — сухо поблагодарил Даунинг, возникая в дверях. — Проверьте тут все, и расставьте людей.

— Есть, сэр!

Дверь закрылась с негромким щелчком, и Макс процедил:

— Допрос третьей степени?

— Допрашивать буду не я и не здесь, — бесцветным голосом ответил куратор, и скривился: — Ч-черт! Такие планы из-за вас рухнули! Ну, вот что мне теперь делать?

Степан не выдержал.

— «Айвен», — глумливо ухмыльнулся он, — а это уже не ваша забота. И не ваш уровень. Тут свое веское слово должен сказать мистер Форд!

Даунинг по-коровьи глянул на него, печально моргая, и молча вышел. За дверью послышалась короткая возня, а мгновеньем позже порог переступил Призрак Медведя.

— Уходим! — обронил он.

Быстро отстегнув ремни, Чак освободил обоих.

— За мной!

Степан даже спрашивать не стал, куда. Обстоятельства менялись настолько стремительно, что сознание не поспевало за ними, и откровенно тупило.

— Быстрее!

— А эти?

— Забудь!

Вакарчук ссыпался с лестницы, замечая сникшего Фолви, прикованного наручниками к перилам. На лбу опера-хиппи наливался багрецом здоровенный синяк.

Индеец выскочил во двор первым и завел «Линкольн». Степан, чуя железный привкус во рту, нырнул в салон, едва не стукнувшись лбами с Максом.

— Гони!

Мотор взревел, покрышки шаркнули, и лимузин с ходу растворил хлипкие ворота, круша никелированный бампер. С визгом развернув огромную машину, Чак направил ее по Мэриленд-авеню.

— Куда мы? — крикнул Вальцев, хватаясь за поручень.

— В Нью-Йорк! Машину сменим по дороге. Держитесь!

«Линкольн Континенталь» пошел в разгон.


Воскресенье 29 ноября 1975 года, день

Нью-Йорк, 255-я Западная улица


Дроздов отпустил желтый кэб, не доезжая до жилкомплекса «Ривердэйл». Обычно, если приходилось задерживаться на работе, то он не рисковал зря — гулять вечерами по Бронксу опасно для здоровья. Но сегодня управились на удивление рано. Или в МИДе тоже считали дни до Нового года?

Утром Юрий Иванович садился в большой комфортабельный автобус — и выходил у совпредства или возле ООН. А вот обратно не всегда получалось — работа резидента под прикрытием постоянного представителя плохо сочетается с четким графиком. Бывало, на всю ночь задержишься, как тогда, с гадом Шевченко. Впрочем, то была ночь праздничная — ему поверили! Взяли голубчика Аркашу — и посадили в рейсовый «Ил»!

Дроздов поежился. Канадская меховая куртка, вроде, теплая, но эта дурацкая кепка… Как они только в таких ходят? Ушаночку бы родимую, но лучше не рисковать — Голливуд приучил местных отличать русских по зимним шапкам. А коммунистов тут не любят.

Юрий Иванович неторопливо зашагал по неширокой, тихой улочке. Застройка вокруг малоэтажная, и деревьев хватает. Не то, что Манхэттен. Неоновые джунгли… А вот и «Ривердейл» выглянул.

Белоснежная призма высотки уходила к небу, паря над скромными типовыми коттеджиками и крошечными газончиками. Лишь причудливо и вольно росшие клены избежали стрижки да обрезки.

Сбоку неожиданно притормозил скромный «Форд», и резидент невольно напрягся. С места водителя выглянул, пригибаясь, смуглый мужчина за тридцать, с медным, плосковатым лицом. Его длинные, иссиня-черные волосы свисали двумя тугими косами. Апач какой-то…

— Хэллоу, мистер Дроздов! — вежливо сказал «апач». — Выслушайте меня, pojaluysta… Когда на западе темнеет, на востоке встает солнце.

Юрий Иванович замер. Облизал губы и достал пачку «Столичных». Закурив, чтобы хоть как-то замотивировать паузу для незримой «наружки», он напряженно просчитывал варианты. «Апач» выложил ему пароль по теме «Интеграл»!

— Порой солнце закрывают тучи… — выдавил отзыв резидент.

— Но восточный ветер разгонит их, — беспечно заключил индеец. — Меня зовут Чарли Призрак Медведя. Я — связной Макси-ма Валь-цева. Садитесь, покатаемся…

Дроздов решительно полез на заднее сиденье, и машина тронулась.

— Операция «Интеграл» закончилась провалом, — спокойно сообщил Чарли. — Кто-то у вас, в России, продался ЦРУ. Причем, вербовали в Ленинграде…

Резидент напряженно выслушивал короткие, рубленые фразы, холодел, негодовал, злился, а тренированный мозг стряпал версии.

— Где сейчас Вальцев и… второй? — быстро спросил Юрий Иванович.

— Вальцев и… Вакар-чук в надежном месте, — наметил улыбку индеец. — Пока здесь, в Нью-Йорке. Потом переправимся в Мексику, оттуда — на Кубу. Долгий путь короче! Связываться с вами было опасно, но, если не найти предателя, провал постигнет и операцию «Ностромо».

— Я понял, — вздохнул Дроздов. — Не подбросите меня к представительству СССР? Нужно срочно связаться с Москвой.

Чак кивнул, и прибавил скорости, а резидент подавил новый вздох: та еще будет ночка…


Вторник 2 декабря 1975 года, утро

Первомайск, улица Мичурина


Украинская зима обильна снегами, а вот колотун с метелями не грозит закутанному люду. Холод тут понятие относительное. Только студеный свет нисходит с мутно-белого неба.

Марина втянула носом пощипывающий, словно газированный воздух. С ночи застоялся морозец, но он лишь бодрил, как чашечка кофе после долгого сна.

Тихо-тихо… Над Богополем завиваются кверху дымки, упрямо синеют купола Покровской церкви. И снега, снега, снега…

— Мари-инка!

Исаева пригасила улыбку, оборачиваясь. Никакого чинопочитания… Верченко неуклюже топотала огромными валенками.

— Марин, там тебя Борис Семеныч искал! — выпалила Наташа, запыхавшись. — В садике он!

— Найду. Ты чего раздетая бегаешь? А ну, кругом — марш!

— Есть! — взвился тонкий голосок.

Обойдя главное здание, «Росита» попала в зачарованный сад. Абрикосы, вишни, груши смиренно клонили ветви, отягощенные снегом, стоически дожидаясь теплых дней, чтобы отряхнуться — и расцвести.

Генерал-лейтенанта девушка обнаружила на краю балки, там, где сад перепадал в склон, заросший колючей акацией, укутанной в сугробы. Начальник Управления «С»[41] одиноко стоял в наброшенном на плечи тулупе, а его бесстрастное лицо как раз и выдавало волнение.

— Искали, товарищ генерал-лейтенант?

— Искал, товарищ капитан. — Иванов обернулся к девушке, блеснув очками. — Как съездили?

— Без толку, в общем-то. Десятки офицеров подходят под образ Михи, но у всех у них алиби. Именно на даты михиных эскапад ракетчики находились на дежурстве… — Марина смолкла, чуя подступающую тревогу. — Что-то случилось, Борис Семенович?

— Случилось, Марина Теодоровна, — невесело усмехнулся генерал-лейтенант. — Вальцев и Вакарчук раскрыты ЦРУ. Но я не слишком переживаю из-за провала миссии «Интеграл». Честно говоря, с самого начала не верил в ее успех, уж слишком все было наспех, да кое-как… Хуже всего, Мариночка, что Максима вычислили с подачи предателя, и он — один из нас.

— Не может быть! — вырвалось у «Роситы».

— Может, — грустно покивал Иванов.

Исаева неохотно призналась себе, что ее пылкое суждение не в ладах с рациональным началом. Разве мало измен пережито? Да тот же Ершов! А Мануэль, улыбчивый мулатик, которого она лично пристрелила в колумбийской сельве? Продался, гад, тамошним наркобаронам.

— Вы правы, — вздохнула «Росита». — У всех нас есть порчинки, в общем-то. Чуть что — и… пошла гниль. — она тяжело задумалась. — Ну, насчет Наташи я спокойна — настоящая комсомолка! Да и Славин… За его уголовной внешностью прячется добрый человек, стеснительный и робкий с девушками. И еще он очень любит детей. Синицын…

— Ну, ну! — подбодрил ее Иванов. — Что же Игорь Елисеевич?

— Склонен к либерализму, в общем-то… — размыслила Марина. — Но это общее интеллигентское поветрие. — она наморщила лоб. — Скажите, а когда… одного из нас завербовали?

— Правильный вопрос, — одобрительно кивнул Борис Семенович. — По нашим прикидкам, это случилось в первой половине октября.

— Ну, тогда ни Умар с Рустамом, ни «Царевичи» в этом не замараны! — обрадовалась девушка. — Остаются… Остается…

Она смолкла, горестно выгибая линию губ.

— Понимаете теперь? — негромко сказал Иванов, кутаясь. — Только учтите: доказательств у нас нет.

— А давайте, я сама с ним поговорю?

— А давайте…

Генерал-лейтенант с капитаном вернулись в дом, еле шагая, словно отдаляя неприятный момент истины.

Глеба Лукича Марина обнаружила в малой столовой. Еще недавно моложавый, аналитик состарился махом, будто по велению злого колдуна — дряблая кожа на лице серебрилась щетиной, а глаза потухли, отражая безысходность. Лукич неподвижно сидел за пустым столом, и глядел в окно, расписанное инеем. Девушку он заметил не сразу, а когда повернулся к ней застывшим лицом — ме-едленно повернулся, как варан с холода, — то впалые губы сложились в жалкую, вздрагивающую улыбочку.

— Зачем вы это сделали? — спросила Исаева вполголоса.

Лукич не дернулся, не изобразил возмущение или оскорбленное непонимание. Марине даже показалось, что на ее визави сошла долгожданная облегченность.

— Не знаю, — аналитик задумчиво потер скулу. — Вернее, знаю, но… Вы не верьте, Марина, что старики устают жить. Они просто смиряются с утратой молодости. Но смерти боятся сильнее юных, ведь она рядом… — помолчав, Лукич продолжил, словно делясь мыслями: — Мой вербовщик… он и сам агент ЦРУ, причем из «инициативников»… Наглый, самоуверенный и самодовольный… Я там полтетрадки исписал — все, что узнал о нем. Даже его оперативный псевдоним — «Немо». Дело, так сказать, завел… — он задумался, горестно кивая. — «Немо» оглушил меня обещанием новой жизни. Выложил на стол пачку сотенных, потом еще, и еще… Я оцепенел и только, как арифмометр, считал: это квартира кооперативная… или дача в Ялте… а это «Волга»… гарнитуры всякие… а вот на это можно ходить по ресторанам хоть каждый день. Покупать старинные книги, путешествовать — в Самарканд, на Камчатку… — Лукич поднял на девушку выцветшие глаза, и в его голосе зазвучало старческое дребезжание. — Я не прошу прощения ни у вас, Мариночка, ни у вас, — повел он подбородком в сторону Иванова. — Смысла в этом нет никакого. Ладно, пойду принесу свою тетрадку…

Опираясь на столешницу, Глеб Лукич медленно встал и вышел, сутулясь и шаркая. Марина напряглась, порываясь кинуться следом, но генерал-лейтенант удержал ее.

— Не нужно, — обронил он, чутко прислушиваясь.

Комната аналитика располагалась за стенкой. Оттуда доносились приглушенные звуки шагов, смутные стуки и грюки. И вот застыла тишина.

«Росита» представила себе, как Лукич горбится сейчас, бездумно глядя в окно, сломленный собственной совестью…

Сухой треск выстрела ударил неожиданно громко, пугая окончательностью.

И ничего не изменилось в доме. В коридоре по-прежнему наигрывало радио, за окном прогревала мотор «дублерка», сыто урчал холодильник в общем зале.

Иванов тяжко поднялся и достал из буфета початую бутылку «Отборного». Плеснул янтарный коньячок в крошечные рюмашки с полустертой позолотой ободков, и буркнул:

— Не чокаясь.


Четверг 4 декабря 1975 года, вечер

Первомайск, улица Дзержинского


Сыпал песчинки-секунды тот самый благой час, когда в доме царит уют, а на душе — покой. Мама задерживалась на работе, а Настя с Ритой делали уроки в зале. Оккупировав большой овальный стол, они тихонько переговаривались и шелестели страницами. Идиллия.

Я слушал, как гудит вентилятор «Коминтерна», пялился в монитор, где мерцала четырехугольная звезда — логотип моей операционки, и мне совсем не хотелось работать. Так бы и сидел, нежась да намечая просветленную улыбку на манер Будды.

Требовательный звонок в дверь разрушил все очарование, привнося нотку дисгармонии в тихую мелодию вечера.

— Это мама! — вскочила Настя. — Я открою!

Клацнул замок, в прихожей оживленно завозились, и вошла мама, поправляя волосы. Дочечка тащила ее сумку, как верный оруженосец.

— Привет, привет! — пропела студентка, комсомолка, спортсменка и просто красивая женщина, и немного смутилась, глянув на Сулиму. — Риточка… — заговорила она неуверенно. — Звонила твоя мама, сказала, что успела снять деньги со сберкнижки, и заедет за тобой…

Улыбка стекла с Ритиного лица.

— Не сегодня, — заспешила моя мама, — ей там надо еще устроиться, в Николаеве…

Девушка склонила голову, и на клеенку звучно капнула слеза.

— Риточка! — родительница бросилась к нашей гостье, и с размаху обняла ее, притиснула, забормотала, гладя чужое чадо по голове: — Ну, что ты, Риточка? Ну, не плачь, пожалуйста!

— Не отдавайте меня ей, Лидия Васильевна! — взмолилась Сулима. — Я вас очень прошу! Не хочу я к… маме! Она папу бросила в такой момент… самый тяжелый! А меня даже не заметила, хотя я была совсем рядом! Господи, я даже не подозревала, что можно до такой степени не любить…

— Риточка, Риточка, да что ты такое говоришь? Она же твоя мама!

— Да понимаю я все! Она меня родила, она моя мама, но почему, почему она такая?! — застонала Рита. — Ну, почему у меня все не так? Почему у вас все так хорошо, а у меня… — ее плечи затряслись.

Настя обняла девушку со спины — смотрю, и у сестры глаза на мокром месте.

— Риточка, — мама расстроенно покачала головой, — все пройдет, и обида, и страх…

— Я понимаю… — глуховатый голос Риты упал. — Вы не волнуйтесь, Лидия Васильевна, я сниму квартиру, деньги же есть… И буду ждать папу.

— Никуда я тебя не отпущу! — с силой сказала мама. — И никому не отдам! Поняла?

Красивое лицо Сулимы исказилось, краснея и морщась. Она зарыдала на плече у мамы, оплакивая свои потери. Настя обняла ее со спины, и тоже заревела. А вот и мамины глаза набухли жгучей влагой.

Я вздохнул, не покидая «берлоги»: аллегро плавно спадало в адажио…

Великолепная солянка плюс восхитительные пирожки с тыквой, мои любимые — и в доме окончательно распогодилось. Девчонки, считая и маму, уединились в комнате у Насти. Судили, да рядили, хихикали даже, а вот стрелка моего внутреннего барометра упорно ползла к ненастью.

Операцию, что я задумал, надо провернуть буквально сейчас, сегодня! Крайний срок — двенадцатое число. Иначе просто не успеть! А как мне вырваться? Нет, в принципе, за субботу-воскресенье обернуться можно — летайте самолетами «Аэрофлота»! Одесса — Москва. Билет стоит двадцать семь рублей. По своему паспорту? Чтобы кагэбэшники догадались, наконец, кто это такой шустрый? А лететь надо. «Надо, Миша, надо!»

Нет, в принципе, можно глазки вытаращить и залегендироваться — мол, тестить лечу, модемы заждались! Товарищ Суслов подтвердит. Который сын…

«Может, и правда, к Полосатычу на поклон сходить?..»

Еще и Хорошистка не звонит! Неделю уже. Я упруго встал с дивана, и заходил, топча ковер — от телевизора к окну, и обратно. Оглянулся на прикрытую дверь Настиного «гнездышка» — и решительно направился к телефону. Быстро набрал номер — он горел в моей памяти, как стоп-сигнал ночью.

Трубка ответила долгими неприветливыми гудками. После пятого моя рука дрогнула, и вдруг прорвался резкий ответ Инны:

— Да! Кто это?

— Миша… — мой неловкий лепет стек по проводам.

— Извини, я занята! — девушка говорила нервно, зло, в ее голосе звучал надсадный нетерпеж, неслыханный мною ранее даже в тошные дни раздора.

— Ты так долго не звонила… — выдавила пережатая глотка.

— Я же сказала — мне никогда!

— Инна…

— Отстань!

Трубка насмешливо загукала, а я стоял, как оплеванный, и держал ее в руке. Опустил медленно-медленно, слыша, как клацнули рычажки, и поплелся в зал. В душе разверзалась знакомая пустота. Ни обиды, ни раздражения, ничего. Полный вакуум.

Телефонный звонок вспорол мозг. Я бросился в прихожку.

— Алё?

— Здравствуй, комсорг! — голос Виштальского был довольным, будто он в лотерею выиграл автомобиль.

— Здравствуйте, Николай Ефимович, — я обмяк, попадая под каток безучастности. — Собрание школьного комитета комсомола я проведу… на днях. А учебный сектор поручу Алле Безродной, она справится.

— Что? А, нет-нет! Миша, я по другому вопросу, конечно. Ну, для начала поздравь меня, я-таки перебираюсь в кабинет первого секретаря!

— Поздравляю! — удивление пробило кокон, в который я почти завернулся. — А Дзюбу куда?

— А Дзюбу сняли и… В общем, им занимается КГБ.

— Ага-а… — затянул я, прокручивая варианты. Похоже, информация о националистах, пролезших в партхозактив, пошла впрок. Ну, хоть какой-то позитивчик…

— Но я не поэтому звоню, конечно! — энергично заискрил телефонный провод. — Моя очередь поздравлять! На Бюро ЦК ВЛКСМ… Короче, гордись! Тебе присуждена премия Ленинского комсомола! Стоишь, не падаешь? — в трубке забулькал смех.

— К-как-то… — промямлил я. — Неожиданно как-то… А за что хоть?

— Ой, не помню уже! Что-то за достойный вклад в развитие советской микроэлектроники и программирования. Так что… крути дырочку под лауреатский значок! Да! Пока не забыл. Я уже поручил секретарше заказать тебе билет на самолет. Чтоб десятого был в ЦК! Понял?

— Так точно, — мои губы с усилием кривились в улыбке.

— Ну, ладно, комсорг, спокойной ночи! Хе-хе…

Постояв перед зеркалом, соображая, я развернулся и пошагал к «девочкам». Ох, и шуму будет… Зато лакуна внутри заполнится. Хоть на время.


Пятница 5 декабря 1975 года, день

Москва, Рублевское шоссе


Его кортеж никогда не нарушал правил, прокатываясь строго на шестидесяти в час. Леонида Ильича возили и втрое быстрее, а «красного кардинала» — ни-ни. Закон есть закон.

Суслов пожевал губами, взглядывая на московские окраины, плавно проплывавшие за окном «ЗиЛа-114». Машина, как привязанная, следовала за ведущим «утюгом» — укороченной версией «114-го»[42].Еще один «утюжок» тащился сзади, прикрывая тыл.

— Товарищ Романов, — неспешно проговорил Михаил Андреевич, — а как выглядел этот ваш радетель?

— Наташа говорит, рыжий он и в очках, — Григорий Васильевич заметно нервничал. — Довольно высокий и молодой. Лицо симпатичное, держится раскованно…

А вот сам «хозяин Ленинграда» чувствовал себя неуютно. Правильно ли он поступил? Стоило ли ему выходить на главного идеолога? Сомнения читались на его лице, как текст крупным шрифтом, и Суслов сказал успокаивающе, тоном доброго доктора:

— Вы совершенно правильно поступили, Григорий Васильевич. Никто толком не знает, как зовут этого… хм… радетеля. В КГБ он проходит под кодовым именем «Ностромо». Его видели и горбоносым, с длинными черными волосами, и с короткими светлыми, и даже в образе блондинки! А теперь, вот, «Ностромо» порыжел. Талант, ничего не скажешь. Его ищут уже год, ищут очень осторожно, потому что «Ностромо» — настоящий советский человек. Сейчас я открою вам государственную тайну…

Романов снова напрягся, и «красного кардинала» разобрал смех.

— Не пугайтесь, Григорий Васильевич! Тайна не страшная, но болтать не рекомендую, — в его голосе прилило строгости. — «Ностромо» откуда-то знает будущее, вот в чем заключается секрет особой государственной важности. Он не гадает, не предсказывает, а именно знает — точно, четко, полно! С подачи «Ностромо» Андропов переловил всех, подчеркиваю — всех шпионов и предателей!

— Ничего себе… — пробормотал Романов, впечатляясь.

— А вы заметили, как ладно мы пережили неурожайный год? Почти без потерь для бюджета! А все ему спасибо — «Ностромо» предупредил нас еще зимой. Вот так-то! — задумавшись, Суслов проговорил, словно размышляя вслух: — Знаете, я уже привыкаю к тому, что с человеком, отмеченным предиктором, можно в разведку ходить. Ведь «Ностромо» известно, кто в будущем скурвится, а кто проявит принципиальность и стойкость настоящего коммуниста. Так что, поздравляю, вы еще один такой товарищ.

— Спасибо… — растерянно выдавил Григорий Васильевич.

— Не стоит, — кривовато усмехнулся Михаил Андреевич, подумав, что даже завидует своему визави. Ему-то не надо расти над собой, да приневоливать косную натуру. — Да, и хотите совет? Лучше ничего не рассказывайте чекистам, вам же спокойнее будет.

— Да я только «за», — нервно усмехнулся Романов.

Лимузин плавно сбросил скорость, выкатываясь на обочину перед поворотом с «Кутузы» на «Рублевку». Ведущий «ЗиЛ» встал поперек трассы, машина заключения повторила его маневр.

— Случилось что? — снова запереживал «хозяин Ленинграда», выглядывая в окна.

— Пересадка, — заерзал Суслов. — Тоже, кстати, с подачи «Ностромо». Если, говорит, вы с товарищем Брежневым решитесь-таки навести порядок в стране, пойдете на жесткие меры — бдите!

Дверца щелкнула, отворяясь, и в салон заглянул офицер выездной охраны:

— Выходите, Михаил Андреевич! Григорий Васильевич, вас это тоже касается. Прошу!

Суслов с Романовым живо пересели в машину заключения. Двое спортивного вида парней, доселе равнодушно стоявших возле спуска в подземный переход, подбежали трусцой и юркнули в ведомый «114-й».

— Воевать, так по-военному, как товарищ Ленин говаривал, — закряхтел Михаил Андреевич, устраиваясь на новом месте. — Я своей партийной реформой такую муть поднял, такое, извините за правду, дерьмо всплыло, что ребятки из «девятки» за мной строем ходят!

— Да нормальная реформа, — пожал плечами Романов. — За что там покушаться?

— Это для вас нормально, — проворчал Суслов. — А по стране столько первых секретарей царьками себя возомнили, что страшно делается… Поехали!

Кортеж тронулся, съезжая на Рублевское шоссе. «Красный кардинал» принюхался. В машине охраны витали запахи табака и, почему-то, ванили. Видать, какой-то сластена угостился…

— Михаил Андреич! — охнул ленинградский гость, вжимаясь от страха в кресло.

События закрутились, как кадры в ускоренной съемке. Защитного цвета «МАЗ-205», серебряно поблескивавший выштамповками зубров на боковинах капота, разгонялся по встречке. Надсадный рев изношенного дизеля одолевал даже толстые дверцы и стекла машины заключения.

Охранник, сидевший перед Сусловым, торопливо забубнил, чуть ли не целуя тангетку рации, но поздно. Старенький самосвал вильнул, на всей скорости врезаясь в борт «ЗиЛа-114».

Со взрывным грохотом, скрежеща раздираемым металлом, «МАЗ» вонзился передом в салон лимузина. Тонны горячей, крутящейся стали сцепились — и вздыбились, бешено вращая колесами в воздухе.

Оба автомобиля в этот жуткий момент вели себя как живые, погибающие существа, как два монстра, схватившиеся в неистовом поединке. Рыча, визжа, копотя синим дымом, плюясь черным маслом, они рвали друг друга и, даже завалившись в кювет, продолжали ворочаться и вздрагивать, словно в агонии.

— Гони, гони! Володька! — орал прикрепленный, провожая глазами место катастрофы. Место преступления.

Водитель, вжав голову в плечи, гнал. Мотор «ЗиЛа» ревел, словно звал на бой иных чудищ, притаившихся на дороге.

Потрясенный Суслов молчал, сжавшись, и лишь облизывал сохнущие губы.

— Дима, — каркнул он, — вызывай «скорую», «пожарную», всех!

— Уже, Михал Андреич! — резко обернулся Селиванов. Покачал головой, и выдохнул: — Если б не пересадка…

«Красный кардинал» заторможенно кивнул, растягивая рот в зловещей усмешке:

— Зашевелились, с-суки! Значит, верным путем идем, товарищи!


Воскресенье 7 декабря 1975 года, день

Первомайск, улица Дзержинского


Новость о присуждении мне премии разошлась, расползлась, как сметана из дырявого горшка. Рита помалкивала, даже Настя прилагала титанические усилия, чтобы не проболтаться, а школа все равно жужжала, как гигантский улей.

И только в свой единственный выходной я не маялся под гнетом всеобщего внимания. Редкие прохожие торопились себе мимо, никто не глядел мне вслед, шепчась украдкой, а я никуда не спешил. Гулял.

Заглянул в кафешку возле парка, вдумчиво выел креманку пломбира, да не просто так, а с сиропом. И спустился по лестнице на главную аллею. Снег тут лежал неубранным, и я двинул по натоптанной тропинке.

Деревья стыли в торжественной тишине, бережно храня в развилках белые искристые шапки. Редкие птахи вспархивали с ветвей, и тогда по парку расходился прозрачный шорох осыпавшегося снега. За колоннадами стволов и ворохами ветвей проглядывал серый бетонный мост, но урчание машин я отсекал, как досадный фон.

Впал в спячку летний кинотеатр «Космос», таращась пустыми рамами под афиши. Тихонько покачивались под ветром «лодочки» качелей. Упрямо столбенела ротонда.

Я грустно усмехнулся — осенние дожди смыли «секретные» значки, рисованные Мариной. Но какая-то мелочь царапнула зрение. Кружок! Заветный «нолик»! Сигнал «Вам письмо!»

Не проверяясь, как обычно, я торопливо стащил перчатку, и сунул руку в дупло. Есть! Радостно скалясь, развернул половинку тетрадного листка. Послание было совсем коротким, но емким: «Я вернулась!»

Улыбаясь, я победно огляделся и зашагал домой.

Однако, везет мне сегодня. Дома — никого. Я постоял над «Коминтерном», глубокомысленно барабаня по панели системника. Загулял по залу, чтобы лучше думалось, свивая восьмерки вокруг стола и забытого стула с кучей выкроек и кипой журналов мод.

Спасибо ЦК ВЛКСМ, они с ходу решили мою задачу. Теперь у меня есть твердое алиби — я лечу в Москву за премией. Двух дней мне хватит за глаза. Страшно, конечно, но я весь этот год только и делаю, что трясусь. Улепетываю, как зайчик-побегайчик, шифруюсь, как лисичка-сестричка, прячусь, как мышка-норушка…

Это я раньше, в первые розовые дни, полагал, что мое житие в прошлом будет напоминать научно-фантастический роман. А вышел политический детектив…

«Да причем тут сумма беспокойств и, вообще, попаданчество? — подумал я насмешливо. — Как там Редрик Шухарт в «Пикнике на обочине» маялся, выясняя, что ж у него за истинное, глубинное желание? Вот, и с тобой так! Можно подумать, тебя сильно волнует спасение СССР! Вон, ты вчера читал «Комсомолку». Дело идет к упразднению Верховных Советов в «братских республиках». И что? Тебя озарил момент счастья? Ты задыхался от восторга? Нет! Дочитал — и стал жаркое перемешивать, чтобы не подгорело… Что, стесняешься признать правду? Да, да, по-настоящему тебя беспокоит разлад с Инной! Заметь, даже сейчас ты увильнул от некрасивой сермяги — разрыв назвал разладом!»

Я мрачно скривился, словно закусил долькой лимона.

Ну, да! Да! Я скучаю по этой дрянной девчонке, извожусь, злюсь, ропщу на судьбу и тоскую! До того дошел в своих горячечных умствованиях, что причину всей этой любовной нескладухи усмотрел в слишком хороших, просто идеальных отношениях с Инной. Я же не раз пугал себя, что наш с нею роман — не по правде, что волшебная сказка со дня на день вывернется уродливой былью. Вот и накаркал…

Бесцельно шатаясь по квартире, я подсознательно сужал круги, пока не оказался рядом с полочкой для телефона.

«Ну? Так и будешь стоять? — подзуживал себя. — Засунь свою гордость в… в одно место, и звони!»

Неловко тыкая пальцами в дырочки диска, я набрал номер квартиры неведомой «Зоти», и затаил дыхание. Сердце колотилось где-то у самого горла.

— Алло? — послышалось, лаская слух.

— Лариса? — поинтересовался я, трусливо радуясь, что трубку сняла не Инна. — Это Миша.

— Мишенька! — оживилась Лариса. — Привет! Хочешь поговорить с Инной? — добавила она тихонько.

— И хочу, и… не знаю! — честно сказал я.

— Инка, бывает, уставится в окно и сидит целый час… — пробормотала Дворская. — Мишенька, ты не обижайся на нее, Инка — девочка сложная, у нее всякие фантазии на первом месте.

— Да я уже понял…

— Позвать? — вздохнула Лариса.

— Зовите, — обреченно сказал я.

— Пожалуйста, на «ты», — мягко поправили меня.

— Зови!

В ухо толкнулся стук трубки, опущенной на тумбочку, и отдаленный зов: «Инка! Тебя!»

Расслышав знакомую поступь, я облизал пересохшие губы.

— Алло-о?

Меня пробрало всего, мурашки сыпанули по всем западинкам и даже, чудилось, по извилинкам. Голос Инны звучал, как всегда — ясно, открыто и нежно.

— Привет, — выдавил я.

После небольшой заминки слуха коснулось прохладное и деланно-безразличное:

— Здравствуй.

Заснеженная нежность…

— Я не помешал? — шаркнул я ножкой, теряясь и не зная, о чем говорить.

— Нет, на сегодня съемки закончились, — сквозь холодный тон проклюнулись ледяные иглы нетерпения. — Извини, что была не сдержана. Устала просто. Нервы, то, сё…

— Я понимаю… — вздохнулось мне.

— Ну-у… Пока. Я потом сама тебе позвоню.

— Ладно… Пока.

Ведомый раздражением, я бросил трубку — и словно разрядил негатив, переключил себя в «нейтраль». И сразу изнутри, из глубин моего естества, проросло ясное понимание: Инна не позвонит.

За окном серели сумерки, комната наполнялась тенью — в цвет моего настроения.

— «Только дали и туман, лишь туман и дали… — забормотал я нетленку из «раннего Гарина». — И за далями — туман, и за ним лишь дали…» — и ожесточился: — Не нюнить! Переживешь и это!

Резко сняв трубку, накрутил зеленоградский номер. Щелкнуло после второго гудка.

— Алло! — донес провод отцовское нетерпение.

— Пап, привет! — мой голос немного подрагивал. — Вы там модемный пул подняли?

— Кажется, позавчера заработал, — неуверенность в трубке намазывается на смущение. — Там были какие-то сложности, Револий Михалыч своих присылал. С шестнадцатью модемами не вышло, с двенадцатью только… А что?

Кажется, папа наконец приходит в норму, спускаясь с высот кибернетики — в его голосе прорезывается заинтересованность.

— Я закончил, — ушло по проводу спокойное сообщение. — Написал, в общем, почтовый сервер. Нужно тестить… Пока, к сожалению, на «Коминтернах», но, если заработает на них, до Нового года перенесу на БЭСМ-6…

Ухо заложило от радостного рева на том конце телефонной линии. Похоже, папа в последний момент дал громкую связь или Старос оказался рядом. Рев двух радостных носорогов, готовых бежать впереди паровоза за обещанной программой…

— Все, все, — попробовал я улыбнуться, — приеду в Москву, будем тестировать.

— Wow! — ворвался голос Филиппа Георгиевича. — Скоро ты, Мишка?

— Десятого буду!

— Wow! Ждем!

Трубка зачастила короткими гудками, словно подбадривая: «Все будет хорошо! Прорвемся!»

Глава 11.

Вторник 9 декабря 1975 года, день

Москва, Староконюшенный переулок


Пластифицирующая маска терпимо стягивала кожу, сковывая мимику. Широко открыть рот не получится, но говорить можно, еле двигая губами, как будто застывшими с сильного мороза.

«Фантомасом» я стал еще в Шереметьево — зашел в туалетную кабинку юношей, а вышел оттуда мужчиной средних лет, усталым и побитым жизнью. Грим лег, как надо, и не смывать, не соскребать не надо — содрал вместе с маской, и все дела.

Нацепил паричок «персоль» и очки в заметной черной оправе, приклеил сивые усы, пожелтевшие от курения. Шапка-ушанка, которую я в жизни не носил, и унылое пальто довершили новый образ. Новосельцев из «Служебного романа».

«Приготовились…»

Утренний рейс из Одессы дал мне драгоценное время до обеда. Я прогулялся по переулку Островского, покружил по дворам, изучая местные закоулки и подворотни. Путь отхода получался замысловатым, зато дарил шанс уйти не засвеченным. Свою «родную» куртку я спрятал на чердаке, по маршруту «обратной амбаркации», и к часу был готов, как пионер. Пошел обратный отсчет…

«Начали!»

Двадцать первого числа Карлос Шакал, урожденный Ильич Рамирес Санчес, захватит в заложники восемьдесят человек в венской штаб-квартире ОПЕК.

«Обойдется!»

Не то, чтобы меня сильно беспокоило самочувствие арабских министров нефти, отнюдь нет. Пускай бы порастрясли жирок, им это полезно. Я решал свою задачу — разруливал ближневосточный кризис в пользу Израиля и СССР. Ну, если отжать пафос и гордыню, то просто давал подсказки. Сливал инфу, кому надо.

Карлос мешает моим планам — он опасен, умен и непредсказуем. Стоит его ликвидировать, и Национальный фронт освобождения Палестины даст течь, как тонущий корабль.

«На дно его!»

Неторопливо шествуя узким Староконюшенным переулком, я остановился у витрины магазина, якобы узнать, сколько натикало на моих «Командирских». Сунув тонкую кожаную папочку подмышку и подворачивая рукав, глянул на отражение. Витрина была, как зеркало — все видать. «Топтуна» из «семерки» я вычислил влёт — курсант, надо полагать. Надумал газету читать, вольно стоя на тротуаре, да еще так вдумчиво. Наизусть заучивает.

Я прерывисто выдохнул. Сразу несколько чувств раздирали натуру — и банальный страх попасться присутствовал, и тревога, и возбуждение. Зато полностью отрешился от земного — ни о премии не думал, ни даже об Инке. Спрятавшись за тонкую пленочку маски, выглядывал в прорези для глаз.

«Я в домике!»

К перекрестку выбрался секунда-в-секунду, миновав белый особнячок с колоннами, занятый посольством Австрии. К кованной калитке как раз подходил Мартин Вукович, вице-консул.

Молодой мужчина, лет за тридцать. Истинный ариец. Ироничен, уравновешен, терпелив. Беспощаден к врагам Альпийской Республики. Именно тот, кто мне нужен.

Пульс мой зачастил, но виду я не подал — маска мешала.

Герр Вукович упругой спортивной походкой зашагал к Кропоткинской. Обеденный перерыв у консульского работника. Фанат газетных чтений сложил «Комсомолку», свернул в трубочку, и двинулся по левой стороне, «провожая» Мартина. Я прибавил шагу, топая немного впереди вице-консула.

Вукович любит погружаться в русскую среду обитания, познавая советскую страну изнутри. В отличие от посольских, что томятся келейно, в собственном соку, вице-консул обедает в «Диетической столовой». Там и пересечемся. Чисто случайно.


Тот же день, чуть позже

Москва, улица Кропоткинская


За стеклянными дверями столовой открывался маленький вестибюль с раздевалкой, куда докатывался сдержанный гул голосов и звяканье подносов. Скромненько, но чистенько.

Сунув шарф в шапку, я отдал ее вместе с пальто старенькой гардеробщице и получил взамен пластиковый номерок. Белый свитер толстой вязки да папочка придали мне облик старшего научного сотрудника. Всё по сюжету — Центральный дом ученых тут рядом.

Вуковича я опередил ненамного — когда румяная повариха наливала мне полпорции вегетерианского супа, вице-консул как раз снимал тяжелую длинную куртку на меху. Наученный московскими метелями, он носил серую офицерскую ушанку, только что без кокарды.

Взяв суфле и компот, я неторопливо прошествовал в глубину зала и уселся за любимый столик Вуковича — отсюда открывался неплохой вид на улицу. Трапезничаешь, наблюдая круговорот московской жизни.

Мимо, не замечая любопытную рыбу в аквариуме, торопливо семенили озябшие студентки, ковыляла пенсионерка с лицом обиженной Бабы-Яги, печатал шаг офицер с кожаным «дипломатом»…

— Вы позволите?

Я поднял глаза, встречая кислый взгляд вице-консула.

— Пожалуйста, господин Вукович, — «снс» неловко задвигал губами, старательно выговаривая немецкие лексемы. — Извините, что занял ваше излюбленное место. Кстати, как вам мой «хох-дойч»?

Мартин, пребывая в замешательстве, постоял долгую секунду с подносом, и лишь потом присел.

— Неплохо, — собрался он с мыслями. — Хорошее произношение. Вы из русских немцев? А откуда вы меня знаете? Вы из КГБ?

— Сразу видно человека прямого и решительного, — одобрительно покивал я, переходя на русский. — Да вы кушайте, а то остынет. У меня отец недурно владеет языком Гёте, вот, и нахватался немного. А ваш сопровождающий из КГБ скоро продрогнет на свежем воздухе! Ну, пускай проветрится… Я не из чекистов, герр Вукович. Вербовать вас и учинять иные каверзы не намерен. Просто хочу помочь вашей стране избежать крайне неприятного события…

Услышав о «Дне Шакала», Вукович едва не подавился салатиком.

— Откуда вы это знаете? — выдавил он.

— Секрет, — я попытался растянуть губы в улыбке, но вышло плоховато. — Рядом с вами на диванчике лежит папка. В ней пакет с подробной информацией о будущем ЧП. Передайте его, пожалуйста, в Штапо[43].

Нутро у меня трепетало и поджималось. Я осторожно влил в себя компот — не помогло.

— Ваши документы, гражданин, — грянуло с небес.

Я поднял голову, упираясь взглядом в добродушного милиционера, длинного как жердь. В вестибюле маячил давешний «топтун», делавший вид, что греется у батареи.

«Так, значит? Ла-адно…»

— Документы? — изобразил я легкое недоумение. — А зачем вам мои документы?

— Гражданин… — лицо у «дяди Степы» приобрело черты официальной строгости.

— Документы в пальто, — деланно засуетился я, мимоходом отмечая, как настороженность в Мартине борется с растущим доверием к странному информатору.

Неуклюже встав, я поплелся к вестибюлю. Сердце тарахтело, нагоняя адреналин, и вовремя. Взяв с места, я рванулся, обеими руками распахивая качавшиеся двери раздатки. Что здесь и как, подсмотрел утром — расхлябанная дверь служебного входа часто стояла распахнутой настежь, выпуская парок и лязганье огромных кастрюль.

Пролетев через кухню, я выскочил во двор и понесся к подъезду. Заливистое бурление милицейского свистка толкало меня в спину.

«Где ж ты, сверхскорость, зараза этакая!»

Я заскочил в подъезд, двумя прыжками добираясь до черного хода, и оказался в соседнем дворе. Шмыгнул в ближайшее парадное и понесся вверх, прыгая через три ступеньки. На четвертом этаже к люку в потолке вела металлическая лестница, сваренная из толстых арматурин. Я быстро долез до люка и, кряхтя, поднял увесистую крышку, сколоченную из толстых досок. Прислушался, унимая бурное дыхание. Дверь подъезда не хлопала, тревожа гулкое пространство, никакого шума погони не слыхать. Пронесло?..

Вынырнув на темном чердаке, я осторожно прикрыл люк, и мои ботинки погрузились в хрустящий керамзит. Где тут моя «шкурочка»? Вот она, брошенным тряпьем прикидывается… Достав куртку, я быстро оделся. Вынул из кармана шапочку, и лишь теперь вспомнил о маске.

Осторожно отодрав липкий пластификат, вытерся платком, снял парик и погримасничал, возвращая тонус мышцам лица. Все, помолодел.

Пыхтя, я зарыл улики в шлак и пошагал к северному скату крыши, подныривая под гладкие бревна стропил, обходя подпорные столбы и дымоходы — памятники печному отоплению. Пыльные банки, дощатые ящики, целые пласты старых газет, перетянутые шпагатом, трехногий венский стул… Чердак ждал мальчишек-«археологов». Пиратского клада они тут не сыщут, но… Возможны варианты.

Брезгливо стряхнув налипшую паутину, я отворил грязное слуховое окно — сразу пахнуло студеной свежестью. Терпеть не могу высоты…

Осмотревшись, вылез на крышу, опасливо ступая на снежную корку. Хлипкие перильца по краю ската не внушали доверия, и, приседая, я двинулся наискосок к пожарной лестнице, чьи железные завитки выступали над кровлей. Вцепившись в рифленый металл, стал спускаться — внутри все потёрпло, пугая тело падением. Перехватываясь, я завис на скучной плоскости брандмауэра, когда внизу грузной трусцой пробежал «дядя Степа», скрываясь под аркой подворотни. За ним, отмахивая свернутой газетой, несся деятель «наружки».

Оплывая страхом, я всхлипнул. Нет, ни один из преследователей не глянул наверх. Быстро спустившись, повис на нижней перекладине, и спрыгнул. Отряхнул перчатки и независимо двинул к некрашеному забору, забытому строителями. К широкой щели предприимчивый люд успел тропинку натоптать.

Вволю натешившись мерзким чувством отчаянной беспомощности, когда хочется наддать, а нельзя, хочется обернуться, а нельзя, я глянул за спину, лишь перешагнув истертую лагу — беленые известкой доски прибивали к ней гигантскими ржавыми гвоздями. Никого.

На подгибающихся ногах побрел к Метростроевской. Вышло у меня или не вышло? Мартин, вроде, подтянул к себе папочку, но поверит ли до конца? Поставит ли на уши Штапо и спецназ «Бад-Фослау»[44]? Узнаем во благовремении…


Вечер того же дня

Москва, Воробьевское шоссе


«Послеоперационное» время я провел бездумно и бессмысленно — просто бродил по Москве. Спускался в метро, прокатился на «Букашке» по Садовому, и лишь под вечер созрел для визита на «Мосфильм».

Наверное, я боялся свидания с Инной. Боялся, что отчуждение, звучавшее в ее голосе, проглянет воочию — и станет горькой действительностью. Вот и отодвигал влекущий — и пугающий момент.

Пройти на киностудию с Мосфильмовской улицы не получалось — строгий вахтер смотрел зверем на особь без пропуска. Но я же русский, а для русского не существует крепости, которую взять нельзя.

Я обошел огромный киногородок и выдвинулся к парадному въезду, фланкированному колоннами в духе сталинского ампира. Ворота стояли запертыми на замок, а главный корпус «Мосфильма» манил…

Следы на снегу, что вороватой «елочкой» уводили к монументальной ограде, обозначили слабину в обороне. Протиснувшись сквозь прутья, оказался внутри. А раз так, то я как бы свой, да и озабоченный вид помогал — никто меня не задержал, не взглянул даже на типа в расстегнутой куртке (шапку я стащил с головы и сунул в карман).

Студию полнили шумы на все октавы. Режиссеры, актеры, осветители с операторами и прочий киношный люд косяками ходил и бегал по коридорам и киносъемочным павильонам, спускался и поднимался по лестницам с этажа на этаж. Огромный, запутанный лабиринт!

Мне помогло послезнание — года за два до моего «попадоса» я гулял тут с экскурсией. В будущем на «Мосфильме» мрачнела тишина, по корпусам расползалось запустение…

«Этого не будет!» — пообещал я себе. Вдохновился, и зашагал к павильону номер тринадцать. Осторожно войдя, прошел между декораций стен в обоях. Лампы под высоченным потолком горели через одну, сливая приглушенный свет. И никого.

Раздумывая, не позвонить ли мне «Зоте», не напроситься ли в гости, я расслышал приятный мужской голос, бархатистый и обволакивающий. И тут же хрустальным колокольчиком зазвенел смех Инны. Я содрогнулся, меня будто током шарахнуло.

Скрадом продвинулся к следующей декорации. Вентиляция колыхала шторы на фальшивом окне, и я заглянул в щелочку.

Самая обычная комната в малогабаритной квартире — «стенка», телевизор, стол, ваза с цветами, в углу торшер и пара кресел, напротив телика — диван. На диване сидели в обнимку двое — Инна и смутно знакомый парень лет двадцати пяти с блестящими, словно мокрыми после душа волосами, гладко зачесанными назад. Броская, мужественная красота его лица навела меня на мысль, что парень — актер. Где-то я его уже видел, то ли в эпизодах, то ли на вторых ролях. Под заношенными джинсами и простенькой фланелевой рубашкой играли накачанные мышцы, а капризный рот то и дело преломлялся сладкой улыбкой.

Инна в красно-белом платье сияла, ее глаза сверкали, а яркие губы изгибались и мило, и зовуще. Парень проворковал что-то отвязное, наклоняясь к ней, а Хорошистка даже не подумала уклониться или оттолкнуть приставалу.

— Олежек, — томно затянула она, — ты такой ненасытный! Мы же утром…

— То утром, — перебил ее Олежек, торопливо расстегивая платье, — а то вечером!

Я замертвел, впервые увидав голую грудь Инки — большую, круглую, с набухшим соском, похожим на крупную малинку. Вот только не моя ладонь вминала ее атласную туготу, а загорелая, уверенная пятерня этого актеришки.

Девушка застонала, и подалась парню навстречу, приоткрыв дивный ротик, а ее рука уже теребила молнию на джинсах…

…Демоны ревности вздыбились, ляская зубастыми пастями, подняли злобный вой: «Со мной «не готова», а с ним?!» Махнули чешуйчатые лапы, блеснув устрашающими когтями — с гаснущим звоном лопались радужные пузыри надежд…

Я медленно отшагнул, слыша, как бухает сердце. Развернулся, боясь зашуметь, и пошел прочь, плохо различая, куда и зачем иду. Самым главным в тот паршивейший момент было не снести чего-нибудь ненароком, не задеть декорацию. Меня догнало сладострастное аханье, и я зашипел, как от боли.

Заткнув уши, осторожно ступал, чтобы не выдать себя. Двери, кажется… Я выскользнул в коридор, тихонько приотворив створку, и аккуратно закрыл ее за собой. Едва слышно клацнула защелка — гильотина, зловеще сверкнув лезвием, упала, перерубая жизнь на «до» и «после».

Безразличный и смиренный, я неторопливо зашагал к выходу.


Среда 10 декабря 1975 года, день

Москва, улица Хмельницкого


— …За весомый вклад в развитие советской микроэлектроники и программирования, за значительные достижения в области теории информации и теории алгоритмов премия Ленинского комсомола вручается Гарину Михаилу Петровичу!

Я смутно видел актовый зал ЦК ВЛКСМ, обшитый деревянными панелями, и хлопавшую в ладоши тусовку. Различал лишь фигуру Колмогорова в первом ряду, да Револия Михайловича.

Спокойно приблизился к первому секретарю, с дежурной улыбкой пожал протянутую руку. Сам Тяжельников вручил мне диплом, стильный нагрудный знак и конверт — с аккуратной пачкой «четвертных».

— Поздравляю! — сделав приглашающий жест, Евгений Михайлович протянул микрофон, за которым вился длинный шнур. Благодарно кивнув, я обвел взглядом собравшихся.

Меня ничего не стесняло и не беспокоило — как будто смерзся весь, заледенел. И ничего не брало темный лед из озера Коцит, даже страдание. Я прекрасно сознавал, что вся эта чернота растает, что снова оживу, радоваться начну. А пока только холод и спокойствие, мало отличимое от равнодушия. Ничего, переживу.

— Спасибо за высокую оценку моих скромных трудов, — заговорил я, подпуская дольку мягкой иронии. — У нашего Центра НТТМ «Искра» есть цель. Она проста и конкретна, хоть и замах у нас не самый скромный — всё, что выпускается со штампиком «Сделано в СССР», должно быть лучшим в мире. Это и моя цель. И все, что мне остается теперь — писать лучшие в мире программы!

Присутствующие засмеялись вежливо, захлопали. Расточая любезные улыбки, я подошел к «своим».

— С первой премией! — ухмыльнулся Револий Михайлович.

— Расту прямо на глазах, — я крепко пожал ему руку, и виновато посмотрел на Колмогорова. — Андрей Николаевич, ничего у меня не выходит с физматшколой…

Академик рассмеялся.

— Миша, вы уже и физик, и математик! Ничего нового не открыли?

— Ну-у… — затянул я, уводя взгляд вбок.

— Ну-ка, ну-ка! — страшно заинтересовался Колмогоров.

— Да очень все сыро пока, начерно…

— Хоть намекните, а то я ж не засну!

— Новая аллотропная модификация углерода, — вытолкнул я. — Углеродный монослой в один атом. Назвал его графен. Но это так…

— Это серьезная заявка, Миша… — задумался академик.

— Именно, что заявка! — махнул я рукой. — Мне потребуется очень чистый, высоко ориентированный графит с совершенными слоями. Я знаю, как от него отщепить один слой, но это пустяк. Нужно же всё детально изучить, доказать, что графен — двухмерный кристалл! А пока…

— А пока… — подхватил академик. — Вы где собираетесь провести зимние каникулы?

— У папы в Зеленограде. И я, и сестричка, и мама.

— Замечательно! Тогда приезжайте к нам в Комаровку… дайте подумать… Второго января! Гарантирую шикарный лыжный поход, а вечером — роскошь общения у камина.

— Буду, как штык! — твердо пообещал я, и сменил тон на просительный: — Револий Михайлович, а тестирование?

— Строго обязательно! — энергично кивнул он. — У моих ребятишек все готово. Едем?

— Едем!

Мы раскланялись с Колмогоровым, и пошагали к выходу.

— Разговаривал с Канторовичем, — делился новостями Суслов-младший. — Тема алгоритма создания МАС-адресов его очень заинтересовала, но сейчас он в отъезде. Вам, Миша, надо бы встретиться с Леонидом Витальевичем после Нового года. Четвертого или пятого числа. Сможете?

— Строго обязательно! — нервно хихикнул я. Слишком много событий за сутки, а в номере гостиницы «Юность» я больше ворочался, чем спал. И теперь бедное угнетенное сознание плохо соображало, не зная, то ли воспарять ему, то ли в тоску упадать.

Больше всего на свете мне хотелось сейчас запереться ото всех, чтобы не видеть никого, не слышать, не помнить, не знать…

«Терпи!»

— Револий Михайлович… МАС-адресами все не кончается, начинается только. Надо создавать большой государственный центр по сертификации доменов. И для нас… да для всех! Ай-Пи-адреса и маски подсети туда же, и до кучи накинуть протоколы передачи данных. Может, и шифрование отдать, только разделить на общее и для госструктур.

— Да, пожалуй… — Суслов задумался. — Давайте, я с отцом поговорю, а вы эту идею Канторовичу озвучьте, чтоб не тянули. Ладно?

— Ладно, — согласился я, туго проворачивая вялые мысли. Работенки привалило… Надо и почтовый сервер, и Турбо Паскаль довести до состояния коммерческого продукта. Строго обязательно.

Пусть по сети пока коаксиал, но это же Сеть! В границах всего Советского Союза! А потом и Мировая Сеть… Мы должны, мы просто обязаны быть в этом первыми, как тогда, с Гагариным. Ах, какие роскошные проблемки просвечивают!

Пора подумать и о витой паре, и чтоб скорость увеличить. О хабах думать, о свитчах и роутерах, о «цифре». Сначала хоть учебники со справочниками оцифровать. И редакторы, редакторы! Прежде всего, графический редактор. Векторный и растровый. И какой нужнее? Буду писать параллельно, это уже мой хлеб!

За нарисовку схем Старос ногу отдаст, возможно, что и обе, руки ему самому нужны… Шутю. Ну, и для души что-нибудь, вроде музыкального редактора. Музыкальный сопроцессор есть? Есть. Интегрировать его в «Коминтерн» можно? Да уже гнездо зарезервировано. Маленькая плата в параллельный порт под ЦАП-АЦП, и выход на усилитель… Музыканты взвоют от восторга, а меня за одни минусовки — сразу в народные артисты!

Я мрачно улыбнулся. Время спрессуется так, что ни вздохнуть, ни охнуть! Вот и замечательно. Некогда будет переживать…


Воскресенье 21 декабря 1975 года

Вена, Карл-Люгер-Ринг


Трамвай легонько позвякивал, укачивая, и Карлос малость успокоился, унял безудержный азарт. Всякое громкое дело, когда балансируешь на лезвии ножа между этим и тем светом, будило в нем приятное возбуждение. Опасность пьянила, будто коварное вино, и надо было осаживать себя, чтобы не заиграться и не наделать глупостей.

Кося глазом, Шакал осмотрел свою команду. Белых с ним шло всего двое — Ганс-Йоахим с подружкой «Надой»[45], рисковые леваки из Франкфурта, но рассчитывать лучше на верных палестинцев — эти не сдадут. И не сдадутся. Карлос усмехнулся, глянув на Мохаммеда с черными усами подковкой.

В Йемене это было? Или в Иордании? В Йемене, в Йемене… Мохаммед раскричался тогда: «Страху нет, товарищи! Даже если нас убьют, мы умрем как мученики, и попадем в рай к гуриям!» А потом запнулся, остывая от восторга. «А как же Салем? — пробормотал растерянно, и посмотрел на него. — Он же не мусульманин!»

Пришлось принимать ислам. Зато теперь его арабы горой за командира! Что и требовалось доказать.

— Остановка «Шоттентор»! — объявил вагоновожатый.

Карлос подхватился, и вышел. За ним молча последовали остальные «профессиональные революционеры». Одеты они были неброско, и напоминали спортсменов, прибывших на сборы — шестеро крепко сбитых, налитых здоровьем, у всех по сумке «Адидас», и даже Габриэлла не выбивается из строя. Скорее, наоборот — эта немка с грубоватым лицом и мужицкими повадками безжалостней самого Аббаса, обожавшего резать горла своим жертвам.

Улицу, словно толстым одеялом, покрывала тишина. Плавно опадавшие снежные хлопья глушили все звуки мира, затирая Вену белой рябью.

Окинув взглядом четырехэтажное здание, где собрались «министры-капиталисты» из арабских монархий, лопавшихся от нефтедолларов, Карлос недобро сжал губы, но они тут же сложились в улыбку — пошел кураж! Взвихрился, восстал в душе, ликуя и хохоча, как вселившийся бес.

Шакал глубоко вдохнул, ловя ртом падавшие снежинки, и решительно двинулся к дверям штаб-квартиры ОПЕК. Каждый, кто шагал за его спиной, знал свой маневр. Вся акция отыграна, отрепетирована, как любительский спектакль. Два автомата, восемь пистолетов и револьвер, гранаты плюс взрывчатка — пьеса в его постановке скоро прогремит по всей Европе!

— Гутен таг, — вежливо сказал Карлос полицейскому, дежурившему у входа.

— Гутен таг, — кивнул тот, пропуская всех без вопросов.

По просторному фойе плыла теплынь и гуляло эхо шагов «профессиональных революционеров», направлявшихся к лифту. Им наперерез двинулся еще один полицейский, вытягивая руку в жесте запрета.

— Сюда нельзя, господа!

— Нам можно! — резко обронила «Нада». Ткнув пистолетом в шею человеку закона, она пихнула его к лифту — выстрела в кабине не услышат.

Ганс-Йоахим Кляйн, с визгом расстегнув сумку, выхватил сразу два «Глока». Шакал весело оскалился, вооружаясь автоматом.

— Приступим!

И вдруг, вместо любовно прописанного сценария поперла гнусная отсебятина. Удар пули из винтовки с глушителем проломил Габриэлле голову, выплескивая страшный фонтанчик на Кляйна. Немца согнуло в рвотном рефлексе, и вторая пуля досталась Мохаммеду.

— Гады! — заверещал Карлос, пуская длинную очередь.

Лопались стекла, по облицовке змеились трещины, а Шакала душила обида, и лавой взбухала злоба. Будь у него привычка помечать убитых зарубками на прикладе, там бы места не хватило! За ним восемьдесят мертвяков, так пусть лягут еще десять, двадцать, сто!

Замелькали изогнутые тени, распустились крестоцветные вспышки из дул. Ганс-Йоахим успел привстать на колено и дважды выжать спусковой крючок. Ответка погасила Кляйна почти в упор.

— Аллах акба-ар! — взвыл Аббас, выдергивая чеку. Скошенный разящей сталью, палестинец рухнул на свою же гранату, и худое, будто иссохшее тело сильно вздрогнуло, приминая взрыв.

На Карлоса, сгибаясь и выставляя перед собой автомат, бежал боец в круглом шлеме.

— Я — Карлос! — гаркнул Шакал, вскидывая оружие, но пламегаситель напротив пыхнул коротким злым огнем, и упитанное сытое тело скорчилось от палящей рези. Падая, «Салем» вспомнил, как стеснялся складок на вполне себе бюргерском брюшке, и даже купался в футболке…

Пол, выложенный плиткой, летел навстречу. Слабые импульсы перебегали в умирающем мозгу: «Всё? Конец? Не надо! Не хочу!» — и затухали.

— Господин полковник! — по-строевому вытянулся Клаус, махом поправляя краповый берет.

— Отставить, капрал, — добродушно проворчал Пехтер, оглядывая фойе. Ничего серьезного: стрельба немного подпортила интерьер, но это исправимо. Ассасины лежали там, где их нашли пули. Кровавые лужицы, расплывшиеся под мертвыми телами, подсыхали, бурея и теряя глянец. — Наши не пострадали?

— Никак нет! Вилли только царапнуло, но несерьезно. Нападавших было шестеро, господин полковник. Пятеро убиты, шестой ранен. Сейчас его допрашивает господин обер-лейтенант.

— Понятно, Клаус. А где этот… «террорист номер один»?

— Вот он, господин полковник!

Йоханнес Пехтер склонился, уперев руки в колени, и с болезненным любопытством глянул в мертвые глаза Карлоса. Они отражали Вечность.


Тот же день, позже

Тель-Авив, бульвар Шауль Ха-Мелех


Декабрь в Тель-Авиве — благо. Спадает жара, на смену угнетающей духоте, выматывающему силы зною приходит благословенная свежесть. А по ночам и вовсе холодает.

Бархатный сезон.

Рехавам Алон осторожно покинул старенький, видавший виды «Ситроен» — берег больную поясницу. Память о бурной молодости, когда глупый рассудок не щадит сильное и здоровое тело, наивно полагая, что сила и здоровье — навсегда.

— Езжай, Ари, — отпустил он водителя, — и присмотри за Яэлью.

— Будет исполнено, рабби, — почтительно поклонился Кахлон.

Рехавам кивнул, и побрел на службу, постукивая увесистой тростью — врачи навязали «третью конечность». Ходите, мол, с палочкой! Он покорился — и обыграл медиков. Искусники в техотделе Моссада встроили в «палочку» длинный ствол с глушителем и обойму на девять патронов. Трость 38-го калибра!

Церемонно кивнув охраннику, Алон поднялся к себе в спецотдел. Свой маленький кабинет он обставил сам — здесь ультрасовременный телевизор соседствовал с бронзовым семисвечником-менорой времен римского владычества, а рядом с секретными документами почивал свиток Торы.

Охая и кряхтя, Рехавам погрузился в мягкое кресло. «Хорошо, хоть конституция у меня, как у воблы, — усмехнулся он, — сил хватает таскать усохшую плоть…»

Как всегда, без стука, завалился Питер Малкин из оперотдела — крепкий, коренастый и лысый, под Юла Бриннера.

— Привет! — улыбнулся он. — Эк тебя…

— Спину прихватило, — поморщился Алон. — Допрыгался…

— Такие, как мы, — оскалился Питер, — скачут долго! Лучше ответь, как ты ладишь с нашим генералом?

— Достает? — с интересом спросил Рехавам.

— До белого каления доводит!

— А я ему нецензурно отвечаю, — тонко улыбнулся хозяин кабинета. — Не вялыми факами, а отборным русским матом! Это Изю озадачивает…

Тут в дверь заглянул нервный референт с вечно перепуганными глазами.

— Господин Алон, — проблеял он, — вас директор вызывает.

— Помяни черта… — тихонько проворчал Малкин.

— Иду, — вздохнул Рехавам, с сожалением покидая уютное кресло.

— Озадачь его! — хихикнул Питер.

Алон лишь фыркнул в ответ, и побрел к лифту, небрежно отвечая на козырянье охраны. В секретариате шла обычная возня, из-за высоких дверей директорского кабинета не доносились громы. Пожав плечами, Рехавам уверенно толкнул створку, входя, и аккуратно прикрыл ее за собой.

Ицхак Хофи выглядел на удивление мирно. Набычив кудрявую голову и сложив руки за спиной, он вышагивал между огромным столом и худосочной пальмой в кадке, что распускала перистые листья у огромного окна, прикрытого жаллюзи.

— Шалом, Изя, — спокойно поздоровался Рехавам. — Вызывал?

— Шалом, — буркнул директор Моссада, бросив на посетителя цепкий взгляд. — Чего такой перекошенный?

— Спина, — отделался Алон кратким признанием.

— А-а… Два вопроса, рабби, и оба по теме «Машиах»[46].

Рехавам отреагировал поднятием выгоревших на солнце бровей.

— Вопрос первый. Ты как-то докладывал, что твой всеведущий Миха обещал помочь с ликвидацией Карлоса Шакала. Было такое?

— Было, — признал Алон, с интересом поглядывая на Ицхака. — Миха тогда выразился туманно, упомянул лишь какую-то шумиху в Европе под конец года.

— Все верно! — порывисто кивнул Хофи. — Только что передали из Вены: в одиннадцать утра Карлоса застрелил австрийский спецназ — при попытке захвата заложников.

— Сбылось! — выдохнул Рехавам, оживляясь. — Изя, пора и нам разыграть небольшой этюдик. Фигуры расставлены, план по ликвидации Арафата…

— Где этот сукин сын сейчас? — резко перебил его директор Моссада.

— В Бейруте.

— Бери Малкина, еще кого — и вперед!

Алон удовлетворенно кивнул, а Хофи опять забегал по кабинету.

— Русские отлучили палестинцев от оружия и финансов, и это хороший знак. Что-то я еще хотел сказать…

— Второй вопрос, — подсказал Рехавам.

— Да помню я! — огрызнулся Хофи. Посопел, и продолжил ворчливо: — Мне тут подкинули кой-какую информацию из Штази. Интересную, как раз по твоей части, но… Как ты думаешь, этим восточным немцам можно доверять?

— Изя, в мире есть только четыре стоящих спецслужбы, — рассеянно проговорил Алон, замедленно ерзая. — У нас, у русских, у американцев, и у немцев из ГДР. А если бы Маркус Вольф не сдал нам египтян в Шестидневную, мы бы отступили из Синая.

Ицхак с большим сомнением глянул на него.

— Ладно! — отмахнулся он с неожиданным раздражением. — К делу. Стоящие спецы из Штази нашептали, что боготворимый тобою Миха успешно эксфильтрован в Штаты!

— Чушь, — спокойно сказал Алон, холодея.

— А как тебе вот это? — директор шлепнул о стол глянцевым снимком. Неизвестный фотограф запечатлел берег реки, заросший высокими деревьями. У самой воды вели разговор трое мужчин. Рехавам узнал Колби и Даунинга. А третий… Он стоял боком. Четко выделялся нос с горбинкой. Длинные, почти до плеч, волосы слегка относило слабым ветерком.

— Фотография сделана с каноэ на Потомаке, — прокомментировал Хофи. — Отсюда такой необычный ракурс… Ну? Это же Миха?

— Нет, — по-прежнему спокойно ответил Рехавам. — Горбинка и волосы а ля хиппи у настоящего Михи всего лишь театральный реквизит. Нормальный у него нос, прямой, и волосы короткие. Блондинистые, кстати.

Лицо директора налилось краснотой, предвещая бурю, но внезапно дрогнуло. Рука его в отменно русском жесте потянулась к затылку, и замерла.

— Тогда это игры КГБ, не иначе, — вынес он вердикт. — Хм…

— Скорее всего, — кивнул Алон. — Вот что… У твоего «шептуна» из Штази имя есть?

— Это сверхсекретная информация, — Хофи надулся от важности.

— От меня? — кротко спросил Рехавам.

— Надоел ты мне уже! — рассердился директор. Засопел и пробурчал: — Вернер Штиллер, старлей госбезопасности.

— Убеди этого старлея не распространяться больше о Михе, и забудь об этом фото. Не надо нам мешать КГБ, если это их работа, иначе русские прижмут наших нелегалов. А я прокачаю ситуацию по своим каналам.

— Ладно, — буркнул Хофи, — выметайся.

— И тебе всего доброго, — улыбнулся Алон, вставая неожиданно легко.


Среда 24 декабря 1975 года, вечер

Италия, Ареццо


Надо всею Тосканой сеялся унылый дождь. Мелкая изморось зависала полупрозрачной серой акварелью, размывая пологие холмы, отороченные черными кисточками кипарисов, и ужимая горизонты. Громадный божий мир будто скукожился, сдулся как шарик, облекая старенький «Альфа-Ромео» пленэрным пейзажем, как грезой, расплывчатой и туманной.

Томаш выдавил улыбку. Наверное, впервые в жизни он проводит сочельник не дома и не в храме. Но на душе легко и спокойно, как в детстве. Небывалая уверенность в своей правоте вызрела еще в России, и с тех пор лишь крепла, отвердевала, даруя стойкость и мужество.

Обратно в «Опус Деи» ему дороги нет, и не надо. Отныне у него свой Путь. Если Альбино Лучани объявит тайный крестовый поход, он первым встанет под его знамена. А если убоится кардинал… Что ж, в багажнике позвякивают две полные сумки, забитые любимыми «погремушками» Аглауко — на взвод хватит.

Проехав захолустный Ареццо, Томаш погасил фары и свернул к вилле «Ванда». Роскошное жилище Личо Джелли пряталось за мощной каменной оградой, но закаленного нумерария такой пустяк не задержит. Справлять Рождество Личо отправился в Рим, в отель «Эксельсиор» на виа Венето. Запрется в своем излюбленном «люксе» — и ну резвиться…

Платек сунул за пояс «Вальтер» ППК, глушитель положил в карман куртки. Один нож спрятал в специальном кармашке на голенище, а другой — старинный стилет — повесил за шнурок на шею сзади. Кожаные ножны залегли между лопаток, словно притаившись.

Захватив сумку с «инструментами», Томаш ловко перемахнул «крепостную стену». Битое стекло поверху — это обязательная программа, но датчиков вроде нет.

Виллу окружал ухоженный парк, и первого из охранников Платек снял на аллее, между пышных клумб. Звук выстрела прозвучал не громче, чем раскупорка баночки с пивом — верзила в шуршащем плаще дернулся, вскидывая руки, словно взывая к Богу, и рухнул, ломая розовый куст.

Второй бдел в обширном холле, накачиваясь дешевым кьянти и пьяно улыбаясь девчонкам с экрана старенького «Грюндига». Пуля вошла ему точно между глаз — туша содрогнулась, сползая по спинке кресла и размазывая кровь, а душа канула в пекло. Или это отблески растопленного камина так повлияли на воображение?

Платек не верил ни в преисподнюю, ни в чистилище — это всё выдумки смертных, привычных к живодерству. Бог есть любовь! Грешники не терпят адских мук, но и жизнь вечная не уготована им — поправшие заповеди Божьи умирают навсегда. И тела их, и души обращаются в прах.

Помолившись за убиенных, Томаш поднялся в кабинет Джелли. Толстая дверь надменно не открывалась, но пистолет — лучшая отмычка.

Поведя лучом фонарика, Платек сразу увидел бронированный сейф. С ним придется повозиться, но «солдат Господа» чему только не обучали. Пришлось освоить и нелегкое ремесло медвежатника — в жизни пригодится.

Отложив «Вальтер», поляк накернил вбоины в нужных местах и вынул пакет молока. Верезжание дрели заметалось по кабинету, проникая, казалось, за стены и долетая до Ареццо. Тонкая белая струйка сливалась с мельтешащей тенью сверла, парила и словно обращалась в металл, завиваясь блестящей стружкой.

Двадцать минут спустя Томаш отворил изуродованную дверцу.

Все было так, как сказал Миха. Вот они, досье! Платек перебрал пухлые записные книжки в дорогих кожаных переплетах, пролистал бумаги с грифом «Секретно». Кардиналы, министры, генералы Сантовито и Грассини,[47] адмиралы Торризи и Биринделли…

Италией правят с виллы «Ванда»? С ума сойти…

Перекидав бумаги в сумку, Томаш выпрямился и замер.

В дверях кабинета поигрывал револьвером мужчина в возрасте. Его синий костюм из альпаки был слегка обрызган дождем, а на усталом лице, клейменном всеми пороками, выделялись глаза — они горели злобным торжеством.

— Не дергайся, — в скрипучем голосе сквозила насмешка. — Нет, ты, конечно, можешь рискнуть и прыгнуть за своим оружием, но пуля быстрее. Кстати, совершенно незачем было курочить мой сейф — золото я храню в подвале…

— Ты — Личо Джелли? — хладнокровно спросил Платек.

— Я — Личо Джелли, — признал хозяин виллы.

Томаш медленно откачнулся к несгораемому шкафу, и дуло пистолета последовало за ним, зорко и опасно чернея дулом.

«Личо стар, былая выучка ушла в жирок, — напряженно думал поляк. — Рука устанет держать тяжелый «Кольт», опустится… Выгадаю мгновенье…»

— А это не то ли золото, что фашисты-усташи стяжали у Карагеоргиевичей? — усмехнулся он.

— Остатки! — довольно хохотнул Джелли, и тут же напрягся. — Ты мне тут зубы не заговаривай! — ствол качнулся вверх. — Руки за голову!

Платек послушно сложил ладони на затылке.

— Тебя называют «Кукольником», — неспешно заговорил он. — Ты дергаешь за ниточки нужных марионеток в правительстве, в церкви, в армии… А кто твой кукловод? Сатана?

Пальцы скользнули за шиворот, нащупывая рукоятку стилета.

— Ну, я еще не настолько велик, чтобы заинтересовать силу, которая творит добро, всему желая зла, — усмехнулся Личо. Дрогнув, пистолет мелкими толчками пошел вниз, мотнувшись в сторону двери. — На выход! Ты и так испортил мне кресло мозгами Чезаре. Не хватало еще, чтобы твои извилины заляпали мой кабинет!

Томаш мягко улыбнулся — и метнул стилет. Тонкое хищное жало вошло в шею Джелли по рукоять. «Кукольник» заклекотал, две пули ушли в пол.

— Во имя Господа! — сурово сказал Платек. — Изыди!

Личо грохнулся на колени, силясь вымолвить хоть слово, но лишь кровь стекала по его губам. Качнувшись, он пал ниц перед бывшим нумерарием.

Томаш выдернул нож, и аккуратно вытер его об голубой костюм Джелли. Собрав пожитки и добычу, он вышел в коридор, переступив труп. И ничего не провернулось в душе, требуя покаяния.

«Надо поискать в подвале, — решил Платек. — Грешное золото пойдет на святое дело… С Рождеством тебя, Мазуччо!»

Глава 12.

Пятница 26 декабря 1975 года, день

Первомайск, улица Дзержинского


Солнце село, и сразу стало темнеть, словно в надзвездных сферах притушили свет. Комковатая белёсина туч даже закату не дала разгореться — хмарь по окоему едва затеплилась нежным малиновым сиянием, и тихо угасла, неразличимо сливаясь с серым маревом.

С такой печальной подсветкой небес можно было ожидать унылой пустынности, но нет, градус настроения первомайцев упорно полз вверх — все жили кануном. Прохожие торопливо таскали елочки, обвязанные шпагатом, затаривались шампанским и мандаринами, а молоденькие продавщицы будто позировали между витрин, разрисовывая стекла красноносыми Дедами-Морозами, да елочными игрушками, свисающими с колючих веток.

Вот целая «Татра» проехала с новогодними деревцами, аккуратно выложенными в кузове — ходкий товар у перепада лет…

Хлопнула дверь, и я оттолкнулся от подоконника — мама обещала принести полную сумку мандарин. Урождались эти оранжевые мячики как раз под Новый год…

Пришла Рита, улыбнувшись мне как-то косовато. Я помог снять беличий полушубочек, и девушка зябко потерла ладони.

— Замерзла! — воскликнула она нарочито веселым голосом, и шаловливо прижала руки к моей груди. — Ух! Ты, как печка! Я погреюсь, ладно?

— Грейся, — улыбнулся я, прикрывая пальцами ее ладоши.

В лице Сулимы что-то неуловимо дрогнуло, и она неловко высвободила руки.

— Я поняла, почему ты такой… молчаливый, — Рита опустила ресницы. — Видела сегодня Ларису…

— Дворскую? — спокойно уточнил я.

— Ага… Она мне рассказала… — подружка замялась, в смятении сплетая и расплетая пальцы. — В общем… Ну… Ну, что у Инны появился другой!

— Я знаю, — мне было нетрудно говорить правду, которая из страхов, раздумий и переживаний соткалась в горестную быль.

— Знаешь? Что, Инка звонила?

— Нет. Я их видел, обоих. И Инну, и ее новое увлечение.

И без того большие Ритины глаза округлились в огромные.

— Они… целовались? — задохнулась девушка.

— Нет, — двинул я уголком рта. — Они раздевались. И очень увлеченно.

Сулима вспыхнула вся, даже шея зарозовела.

— Это… в Москве? — пролепетала она.

— На «Мосфильме», — кивнул я.

— Мишенька… — прошептала Рита жалостливо. — И что теперь делать?

— Ничего, — пожал я плечами. — Переживу как-нибудь.

Совершенно не думая ни о чем плотском, я привлек девушку к себе, и она послушно прижалась. Уютно уложив голову на мое плечо, Сулима всхлипнула.

— Чего ты? — мои пальцы ласково перебрали ее короткие пряди.

— Тебе же плохо… очень…

— Да все уже, — сказал я успокаивающе. — Переболел.

— Ой, кто-то идет! — испуганно пискнула Рита, отрываясь от меня. Едва она успела скрыться на кухне, как дверь рывком распахнулась, впуская маму с Настей, румяных и счастливых.

— Вон, сколько добыли! — воскликнула сестренка, затаскивая тяжелую сумку.

— Позвонили бы… — ляпнул я, и прикусил язык, ругая себя за анахронизм — до мобильников еще далеко.

— Да, это мы удачно зашли! — оживленно заговорила мама, стягивая пальто. — На работе давали по пять кило в руки, а тут еще в гастрономе выбросили! Разве удержишься? Рита дома? Рит! Угощайся! Каждому по две штуки! А то знаю я вас — слопаете за день!

Я честно раздал всем по паре крепеньких мандаринчиков.

— А покормить добытчиц? — невнятно осведомилась мама, уминая сочные дольки. — Фруктинками сыт не будешь!

— Суп с сайрой есть, котлетки вчерашние и сегодняшнее пюре, — перечислил я блюда в меню. — Что накладывать?

— Всего накладывай! — выпалила Настя. — И побольше!

Мама засмеялась и повлекла дочечку на кухню, по дороге притискивая Риту. Я двинулся в арьергарде, улыбаясь смутному будущему.

Чтобы дописать «домашку» и сложить все ученические причиндалы в сумку, мне хватило получаса. Рита с Настей все еще корпели над уроками, и я тихонько, чтобы не мешать, расселся на диване. Мы писали, мы писали, наши пальчики устали…

…Неделю потерял зря, весь мой график полетел. А все потому, что БЭСМ-6 — это монстр! Зато почтовый сервер поднят, и не важно, что домен прописан руками, не важно, что модемный пул всего из дюжины модемов… Важно, что это «чудище обло, озорно, стозевно» работает. Пользуйтесь, товарищи юзеры, не обляпайтесь! Письмо дойдет за минуту и не потеряется. А Револий Михайлович даже отрядил дежурных операторов. Все письма с пометкой «срочно» отслеживаются вручную и дублируются звонком адресату. Пока так. На месяц, два, три, как пойдет. Да и пригляд нужен.

Все сверстано на коленке! Ох, и намучился я с сохранением на носители… Архив на ленту девятидорожечного магнитофона ежедневно заносил, чтобы сообщения не терялись, но время, время! Водички из речки Хронос не хватает катастрофически!

Мои губы подернулись слабой улыбкой. А побочная проблемка таки вылезла! Пришлось писать программу почтового клиента. Всего-то суббота да две ночи, но я же не железный, как «хард». И ничто человечье мне не чуждо. А хочется мне…

«Так, стоп! — осадил я шалые мыслишки. — Только начнешь — и уже не остановишься! Маринка, ау-у, ты где? Расскажи, как справляешься со своими желаниями…»

— Включай, Мишечка, — сказала Рита, не поднимая головы, — нам телевизор не мешает.

— Угу… — рассеянно вторила Настя.

— Там все равно смотреть нечего, — пожал я плечами, вытягивая себя, как Мюнхгаузен, из сладкого болота мечтаний. — Кино только в семь двадцать.

Успев подумать, что смотреть хорошо снятые фильмы по сто раз не скучно, а «Здравствуйте, я ваша тетя!» именно таков — Калягин просто бесподобен, — я вздрогнул от короткого звонка в дверь.

«Инка?..»

За дверью стоял Николай Алексеевич. Помятый, усталый, кое-как справляющийся с нервами. Я сразу и обрадовался, и опечалился. Хорошо, что разобрались и отпустили, но он ведь дочку уведет…

Прижав палец к губам, я поманил Ритиного отца за собой. Дядя Коля сразу заулыбался, принимая правила игры. Мы зашли в зал.

Сулима взглянула на нас, но сразу не поверила, сорвавшись лишь на второй секунде.

— Папка! — взвизгнула девушка, роняя стул и бросаясь к Сулиме-старшему. Дочь с отцом облапили друг друга, и заревели. Солировала Рита.

— Я знала! Я знала, что ты не виноватый!

Мама вышла из кухни, она улыбалась и утирала слезы согнутым пальцем. Настя прибилась ко мне, шмыгая носом за компанию.

— Что, посадили директора? — зацвел я.

— Посадили! — рассмеялся Николай сквозь слезы. — Законопатили! Мне со «следаком» повезло, нормальным мужиком оказался. Из Москвы прислали разбираться, вот он шороху и навел. Ох, Лидия Васильевна! Спасибо вам огромное за Ритку! Миша, спасибо! — он приложил пятерню к сердцу, и посмотрел с улыбкой на зареванную Риту. — Ну, что, дочь моя? Пошли домой! — и обернулся к Гариным: — Вернули мне квартиру, так что…

— Да куда ж вы, голодные! — всполошилась мама. — Поешьте сначала!

— Спасибо, Лидия Васильевна, я в поезде поел. Вы уж простите, устал очень, а мне завтра на работу!

— Восстановили? — плеснула мама руками.

— Повысили! Теперь я — директор! Вот такие пирожки…

Ритка запищала, тиская родителя, и оба стали быстро собираться. Счастливая девушка засуетилась, забегала, собирая свое «приданое» и, всякий раз, пробегая мимо меня, чмокала то в губы, то в щечку. Ее папа не замечал вольностей, а моя мама их старательно не видела.

— А со Светланой как? — вырвалось у нее. — Ой… — родительница виновато прижала ладонь к губам.

— Не знаю… — Сулима-старший беспомощно развел руками и усмехнулся кривовато. — Деньги со сберкнижки она сняла и сразу подала на развод. Вот такие пирожки… Нет, я ее понимаю. Что за радость жить с уголовником? Но… А, ладно! Разберемся как — нибудь. Да, Ритка?

— Ага!

Дочь с отцом, обвешанные сумками и портфелями, ушли и хлопнувшая дверь отсекла чужое счастье.

— Вот такие пирожки… — пробормотал я.

Настя так и липла ко мне. Подошла мама и обняла нас обоих.

— Хорошо, что мы вместе, — выдохнула сестренка. — Правда, мам?


Вторник 30 декабря 1975 года, день

Московская область, госдача «Заречье-6»


— Машинка королевских кровей! — хохотнув, Брежнев похлопал по капоту любимый свой «Роллс-Ройс», словно породистого коня по холке.

— Ручная работа, — вежливо вставил Андропов.

— Володя! — генсек развернулся всем телом, как вепрь, подзывая офицера выездной охраны.

Парфенов быстро подошел, косясь на председателя КГБ, и тот сдержанно кивнул ему.

— Все в порядке, Леонид Ильич, руль больше не заедает! — бойко доложил Владимир. — Тяги мы выправили, распределитель заменили.

— Ну, и отлично, Володя, спасибо, — благодушно проворчал Брежнев, и повернулся к Андропову. — Пойдем, Юра, прогуляемся, воздухом подышим…

Минуя затейливые клумбы, куда комендант объекта «Заречье-6» заботливо ссыпал снег с дорожек, Леонид Ильич и Юрий Владимирович неспешно удалились по аллее, попадая в окружение голых бесстыдниц-берез и пышных елей, одетых по сезону — в колючую хвою.

— Нашли, кто на Михал Андреича покушался? — сдержано поинтересовался Генеральный.

— Ищем, Леонид Ильич. Исполнителей мы нашли, посредников вычислили, а вот заказчики… Они-то и есть главная сволочь! Следы ведут в Киев и Тбилиси. Как бы не сговорились нацмены…

— А ты приглядывай за ними, Юра, — хладнокровно сказал Брежнев. — И не церемонься особо. Пожестче надо с врагами народа! — он усмехнулся. — Я не играю в Сталина, Юра, просто нельзя иначе. Уж сильно все запущено. «Эпоха застоя»! Твою ж ма-ать… Мы-то думали, что все, завоевания Октября — навсегда, как бриллианты, а оно вон как…

— Время есть, Леонид Ильич, — неуклюже утешил Юрий Владимирович. — Мало, но есть.

— Десять лет, Юра! — Генеральный рубанул воздух сжатым кулаком. — Две пятилетки! Вот и все, что у нас в загашнике. Разве это срок? А надо успеть! Вот и качаюсь, от «Бровастого» к «Усатому» и обратно, хе-хе… Ну, ладно, хватит пре-амбул. Завтра соберемся, отправим Подгорного на пенсию. Верховный Совет я и сам возглавить могу, невелика работа. Введем в Политбюро Романова, примем в кандидаты Катушева, Воронова, Егорычева, Долгих… Проверенные товарищи. А теперь — амбула, — он неласково усмехнулся. — Гречко не дает сокращать армию, п-паскуда… А где еще взять деньги на жилье, на дороги, на какие-нибудь заводы по выпуску памперсов? Слыхал про такие?

— Слыхал, — кивнул Андропов, замирая в душе.

— По-хорошему маршал не уйдет, — заугрюмел Брежнев, — и по-плохому его не снять. Только ликвидировать.

— Это приказ, Леонид Ильич? — негромко спросил председатель КГБ.

— Да, это приказ, — твердо сказал генсек, и дотронулся до верхней губы, куда залетела щекочущая снежинка. Юрию Владимировичу показалось, что «Бровастый» утер усы, а ветерок, качнувший молодую елочку, будто донес давнее, спокойное и жесткое: «Лаврэнтий, разберись…»

— Сделаем, Леонид Ильич.

— Ни Крючкову, ни Чебрикову ни слова, — строго предупредил Брежнев. — Цвигуну можно. Иванову твоему…

— Понял, — отчетливо кивнул Андропов.

— Ну, пошли тогда, — заворчал Генеральный секретарь, валко поворачиваясь кругом. — Витя[48] нам мяска наготовила, свеженинки! Обидится, если не попробуешь. Хлопнем по рюмашке… не чокаясь, хе-хе…

Председателю КГБ померещилось на мгновенье, что на носу засели не привычные очки в тонкой золотой оправе, а наркомовское пенсне.

«Наше дело правое, — повторил он в мыслях, — враг будет разбит, победа будет за нами!»


Среда 31 декабря 1975 года, вечер

Зеленоград, Солнечная аллея


Уже стемнело, а я все всматривался в окно фырчащего «Икаруса». Ленинградское шоссе выглядело заброшенным — пустынная трасса! Лишь разок блеснули фары встречной «Волги», поспешавшей в столицу нашей Родины. Четыре часа до Нового года.

— Кажется, все-таки успеваем, — вздохнула мама, откидываясь на сиденье.

— Да куда мы денемся, — успокоил я ее. — Тут ехать-то…

— Ой-ё-ё, ёжечки ё-ё…

— Вон, вон огоньки! — воскликнула Настя. — Подъезжаем уже!

Пассажиры заулыбались девичьей непосредственности, а я вернулся памятью к школьному «утреннику», хотя действо заняло вечер воскресенья.

…Школьные уроки сходили на нет, сами учителя вели занятия будто по инерции, а потом все скопом украшали школу. Младшие классы старательно клеили гирлянды из флажков и колечек, вырезанных из цветной бумаги. Пятиклассники бродили по рекреациям, раздергивая вьющийся «дождик» на невесомые серебристые струйки-паутинки, лепили их на мокрые клочки ваты и бросали к потолку — ватки клеились цепко. Ну, а мы, как солидные выпускники, наряжали елку в актовом зале.

Из Сулимы получилась очаровательная Снегурочка. Такой шаловливой и кокетливой, обаятельной и веселой я Риту еще не видел. Иногда, правда, ее черные «очи» влажнели с избытком — наверное, девушка вспоминала о «матери-предательнице». Тогда я исполнял роль Деда-Мороза, хотя мне и не дали шубы с бородою — веселил «Маргаритку» и отвлекал от печальных мыслей…

— Приехали! А вон папа!

Ворча, «Икарус» подъехал к остановке, и Настя первой выскочила из автобуса, набрасываясь на хохочущего отца. Закружив дочь, он окутался радостным визгом, как серпантином.

— Багаж, багаж! — подхватилась мама.

Пока она лизалась с папой, я вытащил из мерзлого нутра «Икаруса» наши пожитки — тяжеленные сумищи, битком набитые соленьями, целым ведром отборной картошки, закутанной в верблюжье одеяло, и даже новенькими шторами, заботливо уложенными сверху банок, чтобы не помялись.

— Привет, лауреат! — отец притянул меня и облапил.

— Да ладно… — заулыбался я.

— Купил уже что-нибудь?

— Прицениваюсь, пап! Кухонный чешский гарнитур в новую квартиру. За шестьсот сорок всего!

Папа захохотал, и подхватил сразу две сумки.

— Ого!

— Вес взят! — ухмыльнулся я.

— И вы всё это тащили?! Аллес капут…

— Миша нам не давал! — пожаловалась мама.

— Молодец, сына! Да я тут рядом, во-он наша общага!

И мы потопали по тропинке между молчаливых сосен. Деревья дремали, лишь порой, как бы спросонья, пошевеливали лапами, и тогда по хвое скользил снег, рассыпаясь в воздухе искристой пыльцой.

«Общага» оказалась «гостинкой», стильной и чистой, без тех загаженных темных коридоров с расписанными стенами, на кои я насмотрелся в будущем. Лифт, слава богу, работал. Не переставая гомонить, мы поднялись на тринадцатый этаж, и ввалились всем семейством в просторную комнату.

— Ух, ты! — обрадовалась мама, снимая шубку. — У тебя даже санузел есть!

— А как же! — моментально возгордился отец, с нежностью глядя на свою прелестную «половинку». — Майне кляйне…

— И плита! — восхитилась мама, как будто не замечая повышенного интереса к своей персоне. — Ух, ты… И холодильник!

— У меня и телевизор есть! — похвастался папа.

— А где мы спать будем? — крикнула Настя, заглядывая в «аппендикс»-альков, где уместилась двуспальная кровать.

— Лично я, — засмеялась мама, кладя ей руки на плечи, — вот в этом спальном вагоне!

— А у нас с тобой плацкарта! — подмигнул я сестричке.

— Это как?

— Постелим на полу! — бодро сказал отец, не сводя глаз со своей «Лидочки». — Аллес гут!

Настя захлопала в ладоши.

— Всё, всё! — мама повязала фартучек и приняла командование. — Быстро накрываем на стол! Наступающий пора встречать, а мы еще уходящий не проводили! Настя, на тебе сладкое и чай. Миша, почисти картошку, пожалуйста!

— Есть! — лихо козырнул я.

— Не померзла?

— Не успела! — фыркнул я.

Сестренка, напевая, вынула из сумки роскошный вафельный торт и две пачки невиданного чаю — «Цейлонского», по пятьдесят две копейки.

— Пап, а чайник где?

— Чайников не держим-с. Электросамовар! На подоконнике.

— Так, вижу…

Папа гордо выставил на стол бутылочку «Токайского», и отправил на балкончик «Советское шампанское» — впитывать холод, дожидаясь последних утекающих минут.

А я чистил картошку — и будто плавал в тихом омуте, с головой окунаясь в тепло и ласку. В час веселой суеты, немного бестолковой суматохи, как-то по-новому понимаешь родство и близость. По телику Иван Васильевич менял профессию, но Гарины больше интересовались собой.

Мама вешала шторы на голое окно, вытягиваясь стрункой, а папа удерживал ее, едва справляясь с жаркими позывами…

Настя вырядилась в макси — я купил ей в ЦУМе. Выглядела сестричка, как куколка, только стеснялась декольте, прикрываясь воздушным шарфиком…

Я толок пюре, не жалея масла, Настя колдовала над заваркой по всем канонам чайной церемонии, папа разделывал селедину, мама вдумчиво перемешивала «оливье»…

Почему-то именно в этот момент я поверил, что всё у меня выйдет на «хорошо» и «отлично». Пропали мои сверхспособности? Да и черт с ними! Переживу. Пусть даже в новом году КГБ и выйдет на мой след, но сцапать «Миху» и упрятать в сверхсекретный «ящик» чекистам вряд ли удастся — я себе такое «паблисити» наработаю, что придется Юрию Владимировичу договариваться с юным «селебом».

И СССР не загасят, не затопчут пятнадцать лет спустя! Не дам. Ведь получилось у меня семью на новую орбиту вывести! Я оглядел родных мне людей. Ныне я не ведал их будущего, но можно ведь дать волю мечтаниям, не отрываясь от коллектива и реала?

Папа накропает докторскую, станет солидным и важным… членом-корреспондентом. А пуркуа бы и нет? Будет ездить на всякие международные конгрессы и симпозиумы, да снисходительно похлопывать Билли Гейтса по плечу…

Мама завоюет славу прекрасного химика, прекрасного в обоих смыслах, и ее пригласят на работу в Берлин. Или в Будапешт, куда-нибудь в «Гедеон Рихтер». Выделят кандидату химических наук Л.В.Гариной дачу на озере Балатон, а мы с Настей не раз к ней наведаемся, чтобы скупнуться — и налопаться тамошнего паприкаша…

Сестричка… Хм. Это я сгоряча задумал ее по нашим с отцом стопам направить, в «айтишники». Настя — женщина до кончиков ногтей. Пусть уж лучше блистает на подиуме! Или на сцене. Что я, не договорюсь с режиссером? Опыт есть…

Да, немного наивно сравнивать родню и СССР, но ведь семья — ячейка общества, молекула государства…

Взбив толчонку в пух, я переложил произведение кулинарного искусства в большую тарелку, и отошел к окну. Ночь за стеклами скромно посвечивала фонарями, тепло сияла квадратиками отдельного жилья, зажигала шутихами.

«А ведь без меня Союз не спасти… — раскрутилась серпантином мысль. — Нет, члены Политбюро действительно… м-м… есть такое умное слово — индоктринированы идеями социализма. Они и вправду хотят счастья для всех, но не в силах осознать настоящие опасности. Не годятся рецепты старых побед в новой реальности! А «кремлевским мальчикам» лишь бы танков наклепать побольше, негров облагодетельствовать, вволю поупражняться в марксистской схоластике… Они, как странники в ночи, бредут, шаря перед собой руками, не ведая, что впереди обрыв. И только я, я один знаю, куда мы все идем, и к чему можем прийти. До чего дойдем…»

— Всё, всё! Садимся! — громко скомандовала мама. — Проводим старый год. Петечка, наливай!

— А детям можно? — с лукавым наивом вопросила Настя.

— Ка-апельку! — лихо дозволила родительница.

— Молочка, — хохотнул папа, — от бешеной коровки!

«Токайское» пролилось в богемские бокалы, и они сошлись, брызгая высверками и переливами звона. Чем не рапсодия?

…Отговорил Брежнев. Хлопнуло, прошипело шампанское. Остыл набатный гул курантов. Нарисовалось кружево Шуховской башни.

Я склонился к Насте и зашептал ей на ухо:

— Пошли, погуляем! Папе с мамой хочется побыть наедине. Понимаешь?

Сестренка смущенно зарделась, и прощебетала:

— Мамочка, мы с Мишей сходим погулять!

— Куда? — мигом забеспокоилась мама. — Ночь на дворе!

— Новогодняя ночь! — с чувством сказал я, выразительно глядя на папу. — Там толпа народу, и елка! И вообще!

Отец заговорил с воодушевлением:

— Да пусть погуляют… э-э… с часок! Новый год, все-таки! А народ тут хороший, не обидят!

— Ну-у, ладно… — сдалась мама. — Только недолго!

— Мы на часок! — заверил я, влезая в свои «прощайки» и подавая шубку сестричке.

— Мерси! — церемонно присела Настя.

По коридору «общаги» гулял веселый шум. Народ бродил из комнаты в комнату, празднуя и поздравляя. От лифта приблизилась стайка девушек, по виду — третьекурсниц. Смеясь, они преградили нам с Настей дорогу. Высокая шатенка, над которой витал винный дух, грозно спросила меня:

— Шестнадцать есть?

— Есть, — вздохнул я. Старею, мол.

— Да ему давно уже семнадцать! — возмутилась сестричка.

— Да-а? — комически изумилась шатенка под хихиканье подруг, и решительно меня поцеловала, далеко не сразу отняв губки. — Да-а… — выдохнула она. — Ты где это так сосаться научился?

— В школе, — улыбнулся я, радуясь, что под шапкой не видно, как горят мои уши.

— Достойная смена растет!

И девушки, оглядываясь и пересмеиваясь, повалили в распахнутые двери, откуда переливчато вибрировал Демис Руссос.

— Миш, — пихнула меня Настя, — а меня научишь целоваться?

— Не подобает юной девице помышлять о греховностях мира сего, — назидательным речитативом выговорил я.

— Ну, вот, шутить начал! — обрадовалась сестричка. — А то все кислый ходил. Прям, как лимон!

В лифте она помалкивала, взглядывая на меня и тут же отводя глаза, а когда мы вышли на улицу, выговорила тихонько:

— Это ты из-за Инны, да?

Помолчав, я неохотно признался:

— Из-за нее, проницательная ты моя.

— А ты теперь с Ритой будешь?

— Тебе так нравится Рита? — усмехнулся я.

— Причем тут я? — рассудила Настя. — Главное, что ты ей нравишься. Очень! И Ритка не притворяется. А если… — она замялась. — Ну-у… Если тебе с ней захочется побыть наедине, я уйду погулять. На часок!

Рассмеявшись, я прижал к себе сестричку. И как только не открыл такой клад в прошлой жизни?

— Ой, салют, салют! — запрыгала Настя.

За сосновой рощей бабахнуло, вздувая клубы светящегося дыма. С шипением вплескались ракеты, лопаясь в вышине дрожащими косматыми огнями, зелеными и красными.

— Ур-ра-а! — пронеслось по улице.

Люди гуляли прямо по мостовой, размахивая бенгальскими огнями, осыпая друг друга конфетти из хлопушек. Разматываясь цветными спиралями, плавно опадали ленточки серпантина. Отовсюду неслись песни, гремела музыка и рассыпался смех.

— С Новым годом! — долетали вразнобой крики радости и надежды. — С новым счастьем!

«А может, и вправду? — подумал я. — С новым счастьем?»

Nota bene

Опубликовано: Цокольный этаж, на котором есть книги: https://t.me/groundfloor. Ищущий да обрящет!

Понравилась книга?
Не забудьте наградить автора донатом. Копейка рубль бережет:

https://author.today/work/132109

Примечания

1

С 1979 года передавал на Запад сверхсекретные разработки в области авионики и стелс-технологии, данные о РЛС ПВО, о работе системы «свой — чужой» и пр. По словам Олдрича Эймса, агента КГБ в Лэнгли, «начнись мировая война, в воздухе НАТО имела бы неоспоримое преимущество».

(обратно)

2

Сын и отец, совершившие в 1970 году первый успешный угон советского самолета. Захватив «Ан-24», они взяли в заложники 44 пассажира, ранили пилотов и убили молодую стюардессу Надю Курченко.

(обратно)

3

Модель «Альфа-Ромео» выпуска 1961 года.

(обратно)

4

В 1955 году Хосемария Эскрива де Балагер, основатель «Опус Деи», сложил краткую молитву: «Sancta Maria, StellaOrientis, filios tuos adjuva!» (Святая Мария, Звезда Восточная, помоги детям твоим!). Божией Матери — Звезде Восточной он «доверил» народы России и Восточной Европы.

(обратно)

5

Пятая часть членов «Опус Деи» — нумерарии. Это миряне, принявшие три обета — послушания, безбрачия и бедности. Их цель — обрести святость в обычной жизни.

(обратно)

6

Кароль Юзеф Войтыла, заняв папский трон, сдержал свое обещание в 1982 году. Организация «Опус Деи», считавшаяся с 1950 года «секулярным институтом», стала Персональной прелатурой Католической Церкви.

(обратно)

7

Мазуччо — уменьшительное от Томаззо.

(обратно)

8

Кардинал-префект возглавляет Священную Конгрегацию Доктрины Веры, как в ХХ веке стали политкорректно именовать Верховную Священную Конгрегацию Римской и Вселенской Инквизиции. В 1970-е годы кардиналом-префектом являлся Франьо Шепер.

(обратно)

9

Будь готов! (англ.) — скаутский девиз.

(обратно)

10

Группа «А» Седьмого управления КГБ СССР. Больше известна, как отряд «Альфа».

(обратно)

11

6 октября 1975 года футбольная команда «Динамо» (Киев) обыграла немецкую «Баварию», выиграв Суперкубок Европы.

(обратно)

12

Просторечное название факс-модема ZyXEL. Имеется в виду модель U-1496E.

(обратно)

13

Маркус и Конрад Вольф провели детство и выросли в СССР, где их звали Мишей и Колей.

(обратно)

14

Главное управление разведки МГБ ГДР (нем. Ministerium für Staatssicherheit, неофициально сокр. Stasi, «Штази»).

(обратно)

15

На Кляйналлее в Западном Берлине находилась штаб-квартира ЦРУ.

(обратно)

16

Карлсхорст — район Восточного Берлина, где располагалось представительство КГБ СССР. Вплоть по май 1976 года уполномоченным КГБ по координации и связи с МГБ ГДР являлся генерал-лейтенант А.И.Лазарев.

(обратно)

17

Агент Штази Ойген Браммерц, монах-бенедиктинец, был в 1975 году отправлен трирским аббатством в Ватикан.

(обратно)

18

На Ленинском проспекте в Москве находилось посольство ГДР.

(обратно)

19

В РИ М.П.Казачков сдал сотрудников 2-го (контрразведывательного) отдела Ленинградского управления КГБ, которых информировал, будучи агентом — «источником», как он сам именовал свой статус.

(обратно)

20

Польская объединенная рабочая партия. Следует заметить, что КГБ воспрещалось заводить агентуру в «братских партиях». Однако «Фирма» обходила это табу.

(обратно)

21

Е.Питовранов руководил отделом «П», обозначенном по начальной букве его фамилии.

(обратно)

22

Dio porco! (итал.) — Черт побери! (грубое ругательство с сильным оттенком кощунства).

(обратно)

23

Эти модели так и не пошли в серию в РИ.

(обратно)

24

Das ist schrot (нем.) — Это металлолом.

(обратно)

25

Изначально термин «почтовый сервер» понимался, как «софт», а не «хард» («железо» по-нашему).

(обратно)

26

«Camino» — главный труд основателя «Опус Деи».

(обратно)

27

Guarisci presto (итал.) — Выздоравливай скорее.

(обратно)

28

Psja krew, niech cie djabel porwie (польск.) — Песья кровь, чтоб тебя черт побрал!

(обратно)

29

Католические практики умерщвления плоти широко распространены в «Опус Деи». Для нумерариев самобичевание обязательно и регулярно — через истязание плетью и шипами они идут к «необходимому совершенству», выбивая скверну.

(обратно)

30

Реальный случай.

(обратно)

31

Как утверждают очевидцы, в тот вечер демонстрировался вовсе не «Броненосец «Потемкин», но в данном случае автор придерживается официальной версии.

(обратно)

32

Подлинные слова В.Саблина.

(обратно)

33

Non sparate (итал.) — Не стреляй.

(обратно)

34

Istituto per le Opere di Religione — Банк Ватикана.

(обратно)

35

Пункт материально-технического обеспечения. Политкорректный синоним для обозначения военно-морской базы.

(обратно)

36

Большой противолодочный корабль.

(обратно)

37

Большой десантный корабль.

(обратно)

38

На сомали — «товарищ».

(обратно)

39

На сомали — «Большой рот». Прозвище диктатора Сиада Барре, данное за жадность и склонность к болтовне.

(обратно)

40

Сомалийский мат.

(обратно)

41

Нелегальная разведка и «прямые действия».

(обратно)

42

ЗиЛ-117

(обратно)

43

Staatpolizei — Государственная полиция. Спецслужба Австрии.

(обратно)

44

Gendarmeriekommando Bad Voslau — антитеррористическая группа под эгидой федерального МВД Австрии. В 1978 году реформирована в спецгруппу «Кобра».

(обратно)

45

Кличка для Габриэль Тидеманн-Крёхер.

(обратно)

46

Мессия.

(обратно)

47

Генерал Джузеппе Сантовито возглавлял СИСМИ, службу министерства обороны. Генерал Джулио Грассини руководил СИСДЕ, секретной службой внутреннего сыска Италии.

(обратно)

48

Жену Викторию Брежнев ласково называл Витей.

(обратно)

Оглавление

  • Валерий Большаков Новый путь
  •   ПРОЛОГ
  •   Глава 1.
  •   Глава 2.
  •   Глава 3.
  •   Глава 4.
  •   Глава 5.
  •   Глава 6.
  •   Глава 7.
  •   Глава 8.
  •   Глава 9.
  •   Глава 10.
  •   Глава 11.
  •   Глава 12.
  •   Nota bene
  • *** Примечания ***



  • MyBook - читай и слушай по одной подписке