КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы  

Конфайнмент (fb2)


Настройки текста:



Владимир Тимофеев Три кварка 3 Конфайнмент

Пролог

Невысокий гражданин с портфелем в руке вынырнул из перехода метро и засеменил по улице в сторону парка. Тёмное дорогое пальто, кашемировый шарф и по-пижонски, до блеска, начищенные ботинки совершенно не сочетались с надвинутой на лоб «пролетарской» кепочкой. Впрочем, глядя на бегающие глазки и суетливые дёргающиеся движения, вряд ли кто-нибудь из прохожих заподозрил бы его в нарочитом «народничестве» и уж тем более в подражательстве давно умершему вождю.

В реальности, он просто боялся простыть — на осеннем ветру подхватить простуду раз плюнуть — но надевать дорогую и статусную зимнюю шапку было пока рановато, а шляпы в начале 80-х уже практически вышли из моды. Хочешь не хочешь, приходилось довольствоваться тем, что есть. Других соответствующих сезону «прикрышек» для лысеющей головы гражданин не имел, а носить вязаные молодёжные «петушки» не позволяла престижность — всё-таки не сопливый пацан, а уважаемый член общества, прилично воспитанный и хорошо образованный…

Шагов через двести интеллигентный обладатель нестатусной кепки свернул по тротуару налево, к скрывающемуся за деревьями ИПУ — Институту проблем управления. Вероятней всего, как решили бы местные обыватели, он был рядовым сотрудником этого учреждения, пусть и не обделённым способностями, но ничего серьёзного пока не добившимся. Возможно, когда-нибудь в будущем, в другой области и при иных условиях он мог бы достигнуть чего-то большего и даже стать знаменитым, но здесь и сейчас — обычный, непримечательный и мало кому интересный …

Погружённый в мысли, гражданин не сразу заметил, как от стоящей неподалеку машины ему наперерез двинулась девушка в светлом плаще.

— Березовский Борис Абрамович?

— А? Что?

Человек с портфелем остановился и недоумённо посмотрел на перегородившую дорогу девицу.

— Я спрашиваю, вы Березовский? — повторила она, поправив очки.

— Да, это я. А…

— Старший лейтенант Кислицына. Комитет Государственной Безопасности.

Под нос Борису Абрамовичу сунули раскрытую «ксиву», а сзади и сбоку подошли двое каких-то «штатских».

— Эээ…

— Вам надо проехать с нами, — девушка убрала удостоверение и указала на автомобиль.

Её хмурые товарищи взяли гражданина Березовского под локотки.

— Но позвольте! — вскинулся тот, словно очнувшись. — Мне надо на работу! У меня же там семинары, встречи…

— Не беспокойтесь. Ваше начальство в курсе, надолго мы вас не задержим.

Ничего больше не говоря, дама в плаще развернулась и направилась к ожидающей их машине.

Двое сопровождающих запихнули Бориса Абрамовича в салон и плюхнулись рядом, плотно зажав с обеих сторон. Лейтенантша уселась спереди, в пассажирское кресло.

Водитель нажал на газ. Автомобиль тронулся с места…

«Странно… Почему Жигули, а не Волга?» — подумал задержанный, когда они вырулили на Профсоюзную в направлении области.

— Простите, а куда вы меня везёте? — осторожно поинтересовался Борис Абрамович минут через пять.

— В Битцевский парк, — не оборачиваясь, бросила девушка. — Вам надо кое-что засвидетельствовать.

— А что име… — попытался было уточнить Березовский, но его грубо толкнули в бок, и он благоразумно умолк…


В парке машина остановилась на одной из дальних дорожек.

Из автомобиля выбрались все, включая водителя.

«Какие-то они все молодые», — неожиданно промелькнуло вмозгу.

— Нам туда, — махнула рукой девица.

Прижимая к груди портфель, Борис Абрамович двинулся следом.

Остальные, нервируя сотрудника ИПУ, молча хлюпали сзади.

В осеннем лесу было сыро и зябко. Научный работник с тоской глядел на голые ветки деревьев, гниющую под ногами листву, на свои заляпанные грязью ботинки и чувствовал, как с каждым шагом левый всё больше и больше наливается тяжестью, а правый начинает подозрительно чавкать.

«А говорили, что югославские не промокают. Врали, наверное…»

Додумать мысль до конца задержанный не успел.

— Здесь!

Дама остановилась возле какой-то берёзы и резко развернулась на каблуках.

В ту же секунду Борис Абрамович согнулся от сильного удара под дых. Кепочка полетела на землю. Ловящего воздух несчастного прижали спиной к дереву, завели руки за ствол и крепко связали. Ни крикнуть, чтобы позвать на помощь, ни даже просто вздохнуть научный сотрудник не мог — в рот ему вставили кляп, сделанный из собственного шарфа.

Когда «товарищи в штатском» отошли от связанного Бориса Абрамовича, к дереву шагнула девица. Достав из сумочки пистолет, она направила его прямо на пленника:

— Гражданин Березовский Борис Абрамович! За преступления, совершенные против народа и государства, вы приговариваетесь к исключительной мере наказания — расстрелу. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит.

Приговоренный, выпучив от натуги глаза, попробовал промычать что-то членораздельное, типа «это какое-то сумасшествие, вы не имеете права, я буду жаловаться», но у него ничего не вышло. Кляп только сильнее вошёл ему в глотку.

Громыхнул выстрел. Потом ещё. И ещё…

Девушка убрала ТТ и подошла к обвисшему на верёвках Борису Абрамовичу. Брезгливо поморщившись, она вырвала у него изо рта кашемировый шарф, накинула его на шею убитому и затянула петлёй, как удавку. Потом отступила на шаг и едва слышно проговорила:

— Традиции надо чтить. Без шарфика нещито́во…

Глава 1

— Девушка, вы куда?

— В шестьсот первую.

— А у вас пропуск есть?

— Пропуск?.. Да. Есть. Но я его где-то забыла.

— Без пропуска не пущу.

Вахтёрша вышла из загородки и встала прямо в проходе.

— Ну, пропустите, пожалуйста, — Жанна постаралась придать голосу жалобный тон. — Мне очень нужно. Прямо сейчас нужно.

— Всем нужно, — осталась непреклонной вахтёрша. — Найдёте пропуск, ходи́те, когда хотите, а сейчас не пущу.

— Ну, тётенька. Ну, пропустите, пожалуйста. Мне очень нужен один человек.

— Нужен, так попросите кого-нибудь, пусть позовут.

— Кого мне просить?

— Откуда я знаю? Ищите. Вон их тут сколько шастает, лоботрясов.

От досады и огорчения девушке захотелось топнуть.

Ну почему сейчас?! Почему не неделю назад? Почему раньше её всегда пропускали без разговоров, а когда стало действительно нужно, всё пошло наперекосяк?

— Ребята, вы на шестой идёте?

— Не, мы на третий.

— А вы?

— На второй…

— Я на пятый, но если надо…

Жанна развернулась к остановившемуся возле неё долговязому парню.

— Очень надо! Мне очень-очень надо!

— Что конкретно?

— Зайти в шестьсот первую, найти там Синицына и передать ему, чтобы спустился.

Парень почесал в затылке.

— Ладно. Схожу. Но если его там нет, то…

— Хорошо-хорошо. Нет, значит, нет, — замахала руками Жанна…

Ждать ей пришлось около четверти часа. И это было настолько мучительно, что она буквально места себе не находила: расхаживала по вестибюлю из угла в угол, нервно теребила кончик косы, присаживалась на стоящие около входа стульчики, но через пару-другую секунд опять вскакивала и вновь начинала ходить…

— О, привет! Ты к Андрею? А его нет. Он куда-то ушёл.

Появившийся на этаже Шурик подошёл к девушке и виновато развёл руками. Вид у него был немного помятый, словно он только проснулся.

— Пошли! — Жанна схватила Синицына за рукав и потащила к дверям.

Шурик не сопротивлялся.

Когда они очутились на улице, Жанна развернула его к себе и «грозно» нахмурилась.

— Ты Андрею друг?

— Ну… в общем, эээ, да, — не сразу нашёлся Синицын.

— Поклянись!

— Нафига?

— Надо!

Шурик пожал удивленно плечами, но спорить не стал.

— Ладно. Клянусь.

— Хорошо, — девушка отпустила рукав и быстро оглянулась по сторонам. — Короче, Андрея только что забрали в милицию.

— За что?! — изумился Синицын.

— Не знаю. Но думаю, что его просто подставили.

— Подставили? Кто?!

— Да есть тут одна, — дёрнула щекой Жанна. — Оговорила и радуется.

— Зачем?!

— Да что ты заладил, как попугай?! Кто, что, зачем… Какая, блин, разница? Ты лучше скажи: ты хочешь помочь Андрею?

— Ну… эээ…

— Так хочешь или не хочешь?! — возвысила голос девушка.

Шурик испуганно закивал:

— Хочу. Конечно, хочу.

— Тогда тебе надо кое-что сделать, — перешла на деловой тон подруга Андрея. — Ты сейчас зайдёшь в его комнату и поищешь, где у него лежат документы и разные важные книжки-тетрадки: календари, дневники, песенники и всё такое. Понял?

— Понял. А дальше?

— А дальше ты принесёшь их мне.

— Зачем?

— Зачем, зачем… Ты что, совсем идиот? — всплеснула руками Жанна. — Они же наверняка будут искать какой-нибудь компромат на Андрея.

— Кто они?

— Милиция, кто же ещё. Откуда я знаю, что эта дура им наплела.

Синицын наморщил лоб. Копаться в чужих вещах ему не очень хотелось.

— А если меня увидят?

— А ты сделай так, чтобы не увидели.

Шура обреченно вздохнул.

— Ладно. Попробую…


На этот раз Жанна ждала его дольше, почти полчаса. Воровато оглядываясь, он вышел на улицу с сумкой-авоськой. В сумке лежал толстый бумажный свёрток.

— Вот. Всё, что нашёл, — Шура протянул Жанне авоську и, прикрыв рот, прошептал. — Там ещё деньги лежат. Так что ты осторожнее.

— Деньги?

— Ну да. Пятьсот двадцать рублей.

— Пятьсот рублей?! Ничего себе! — лицо девушки удивленно вытянулось. Даже мелькнула мысль, что, может, Андрей и вправду в чём-то замешан… Однако укорениться в мозгу Жанна ей не дала. Потому что Андрей никак не мог быть в чём-то замешан. Просто не мог и — точка…

— Ладно. Пусть они тоже пока у меня побудут. А когда его выпустят, я ему всё вместе отдам. Только ты это… — девушка строго посмотрел на Шурика. — Никому ни о чём. Понял?

— Могила, — провел себя по горлу Синицын…


Четверг. 4 ноября 1982 г.
Сидеть взаперти тяжело. А сидеть под охраной — вдвойне. Особенно если знаешь, что невиновен.

Вчера мне так ничего и не предъявили. Просто сунули в милицейский бобик, привезли куда-то в район Лианозово, там пересадили в специальный конвойный ГАЗ и уже на нём, чуть ли не как особо опасного рецидивиста, прямо в Бутырку. Честно сказать, не думал, что всё будет так хреново. Думал, что привезут в какой-нибудь райотдел, запихнут в КПЗ[1], установят личность, допросят, выяснят, что ошиблись, выпишут протокол и отпустят…

А оказалось, хрен вам на рыло, гражданин Фомин. Вы не просто задержанный, вы — птица высокого полёта, с вами даже обычный следователь разговаривать «постеснялся», а тот, который считается по особо важным, был, по всей видимости, сильно занят. Поэтому меня сначала просто оформили (ага, «опись, про́токол, сдал, приня́л, отпечатки пальцев»[2]), потом до глубокой ночи мурыжили в медсанчасти (чуть ли не в задний проход заглядывали в поисках компромата), и только затем отвели в камеру и оставили там киснуть в безвестности — прокручивать в памяти все свои косяки и тупо гадать, за что же меня всё-таки законопатили в эту законопатку.

Камера, кстати, оказалась совсем не такой, какую всегда рисовали в либеральных журналах времен перестройки и «святых девяностых». Типа, по сто человек на пятьдесят квадратов и тридцать коек, спать по очереди. Спорить не буду, возможно, так всё и было, но к той камере, в которой я очутился, эти страшилки отношения не имели. Четыре стандартные койки (причём, одноярусные), зарешеченное окно, под ним радиатор, в углу умывальник, чаша «Генуя» за кафельной загородкой, крашенные маслом стены. И народу — помимо меня ещё двое: мужичок лет около сорока и пацан примерно моего возраста.

— Всем сала́м, — проговорил я, когда дверь захлопнулась.

Пацан в ответ что-то буркнул (видимо, тоже «привет»), едва приподняв голову от подушки, а дядька сразу же взял быка за рога, как будто не спал совсем. Оторвался от шконки, свесил ноги на пол и смачно зевнул:

— Курево есть?

— Нет, — я бросил на ближайшую койку казённый матрас и неторопливо продолжил. — Дымить не дымлю, но, будет возможность, скажу, чтобы передали.

— Масти каковской будешь? — прищурился мужичок.

— Пока никаковской, — пожал я плечами.

— Первая ходка что ли?

— Не знаю.

— Как это? — удивился сиделец.

— Обвинения не предъявляли, подозрения тоже.

— А протокол?

— Какой протокол?

— Протокол задержания. Ты что-то подписывал?

— Что-то подписывал. Но там тоже без обвинений.

— Защитник был? Основания для задержания указаны?

Я покачал головой:

— Нет. Защитника не было. И основания тоже не видел.

— Ну, тогда это просто филькина грамота, — дядька улёгся на койку и заложил руки за голову. — Тебя, видать, просто помариновать захотели. А основания завтра предъявят и адвокатишку соответствующего подгонят. У них это завсегда. Но ты, паря, учти: сразу ни в чём не колись. Ежели что учудил, пусть сами доказывают. Понял?

— Понял. Чего ж не понять?

— Ну вот и ладненько… А курево — это хорошо. Без курева тут тоскливо…


Сосед по камере не ошибся. Меня действительно повели на допрос только на следующее утро. А я, как дурак, всю ночь прикидывал варианты, но ни до чего конкретного в своих размышлениях не дошёл, только вымотался умственно и физически. Вариантов было действительно много: от «засветился на матче Спартак-Харлем» до совершенно банального «меня проверяют на вшивость „Седой“ и компания»…

— Итак, Фомин Андрей Николаевич, — не то спросил, не то констатировал факт сидящий за столом «гражданин начальник».

Я на всякий случай кивнул. Отнекиваться было бы странно. Прямо перед прокурорским работником (чёрный мундир, по два просвета и по одной звездочке на петлицах) лежал студбилет с моей фоткой и именем-фамилией-отчеством.

— Я следователь прокуратуры Щапов Аркадий Иванович. Буду вести ваше дело.

— Какое дело? Мне тут пока ничего толком не объяснили.

— Не объяснили? — изобразил удивление следователь. — Да, это непорядок. Но вы не волнуйтесь. Мы сейчас всё исправим.

Раскрыв лежащую на столе папку, он вынул из неё пару листов.

— Прежде чем ознакомить вас с постановлением, я обязан спросить, есть ли у вас адвокат?

— Нет. Адвокатом не обзавёлся.

— Готовы ли вы воспользоваться услугами адвоката, предоставленного юридической консультацией?

— Я должен платить за него?

— Можете, но не обязаны.

— Значит, готов.

— Хорошо.

Следователь поднял телефонную трубку, но, снова взглянув на меня, неожиданно вернул её на аппарат.

— Андрей Николаевич. Как говорится, без протокола. Пока сюда не вошёл ваш защитник, я хотел бы задать вам пару вопросов. Вы не обязаны на них отвечать, но даже если ответите, это не будет иметь правовых последствий. Тем более, я вам их всё равно задам в присутствии адвоката, поэтому вы сможете продумать ответы заранее. Как? Согласны?

Смысла возражать я не видел.

— Согласен.

— Отлично, — Щапов отложил в сторону папку и уставился на меня пристальным взглядом. — Вопрос первый. Вы можете точно вспомнить, где были и что делали вечером в среду, тринадцатого октября, с восемнадцати до двадцати двух ноль-ноль?

— Тринадцатого октября в среду? Это получается… три недели назад. Ага. По средам с утра у нас лабы, потом исткап, дальше обед, за ним физкультура. Заканчивается в пять вечера… Так. Что потом?..

Я почесал в затылке.

В прошлую среду я разговаривал с Леной… в последний раз. В позапрошлую… Хм… В позапрошлую был футбол. Недоброй памяти матч «Спартак-Харлем». А за неделю до этого… Ёшки-матрёшки! Вот оно что!..

— Вечером тринадцатого я был на лекции в МГУ. Что-то про управление экономикой. Я плохо запомнил, потому что оказалось неинтересно. Лекция закончилась где-то в половине девятого. Потом я поехал назад в Долгопрудный. Вот, собственно, всё.

— Понятно, — следователь откинулся в кресле и сложил пальцы в замок. — А теперь вопрос номер два. Где, Андрей Николаевич, все ваши документы? Паспорт, зачётная книжка, комсомольский билет, профсоюзный, деньги в конце концов. Вы же их где-то храните.

— Документы? Деньги? — мои брови поползли вверх. — В комнате в общежитии, где же ещё? В нижнем ящике стола. Я их всегда там держу.

— Странно, — покачал головой прокурорский. — Вчера вашу комнату обыскали, но ничего не нашли.

— Действительно, странно, — пожал я плечами. — Возможно, вы что-то там перепутали. Исчезнуть ничего не могло.

— Ну, хорошо, — не стал спорить следователь. — Возможно, это и вправду накладка. В любом случае, вы на оба вопроса ответили. А теперь приступим к разговору по существу.

Он вновь поднял трубку и быстро проговорил:

— В двести пятнадцатую адвоката, пожалуйста… Всё. Жду…


Честно сказать, я думал, что защищать меня будет какая-нибудь молодая особа лет двадцати пяти, недавно окончившая институт и отправленная сюда для получения опыта и юридической практики. В своё время считалось, что именно такие и назначаются бесплатными адвокатами, а более опытные и успешные без гонорара даже на телефонный звонок не ответят, не то что за дело возьмутся.

Однако нет. Моим адвокатом оказался мужик лет, наверное, под пятьдесят, от которого при первом же взгляде прямо-то веяло уверенностью и опытом. И со следователем, похоже, он был давно знаком. Поздоровались они, по крайней мере, весьма дружелюбно, почти по-приятельски. Так что опять оказался прав мой сокамерник: «…и адвокатишку соответствующего подгонят». Вот, собственно, и подогнали. К бабке не ходи, роли у этих двоих расписаны досконально. Точь-в-точь как в известной «игре» с двумя полицейскими — добрым и злым…

Официальный допрос начался буднично.

— Ознакомьтесь с постановлениями о вашем аресте и о привлечении в качестве обвиняемого, — протянул мне следователь два бумажных листка.

Я взял их в руки, вгляделся.

Всё, как предполагалось. Меня обвиняли в убийстве господина Попова. Мерой пресечения было избрано заключение под стражу на срок до конца декабря. Основания…

— Хотелось бы поподробнее ознакомиться с основаниями для обвинения и задержания моего подзащитного, — опередил меня адвокат.

— Естественно, Семён Яковлевич. Какие вопросы, — развёл руками наш визави…

Вопросы, простые и каверзные, понятные и не очень, сыпались на меня в течение трёх часов. На большинство из них я ответил, на кое-какие — нет, а на явно провокационные ничтоже сумняшеся заявлял, что, мол, не помню, не знаю, не слышал.

После того как следователь выложил «главный козырь» — акт экспертизы на отпечатки пальцев с портфеля убитого — адвокат запросил перерыв и беседу со мной тет-а-тет.

— Андрей Николаевич, нам надо вместе выстроить тактику вашей защиты, — выдал он сходу.

— Надо — давайте выстраивать. Я не против.

— Очень хорошо. Но для этого мне нужно понять, вы действительно виноваты в том, в чём вас обвиняют, или…

— Я никого не убивал, — перебил я защитника. — Просто я случайно оказался не в то время и не в том месте.

— Ясно. Значит, от этого мы и будем плясать…


Допрос возобновился после обеда. На обед в изоляторе давали овощную баланду с запахом мяса, перловую кашу и компот из сухофруктов. Не особенно вкусно, не сказать, чтобы много и сытно, но заморить червячка хватит…

Очередная встреча со следователем началась с «очной ставки». В кабинете появились какие-то парень с девицей, которые сразу же показали, что видели меня сначала на лекции, а потом в парке, где я, по их мнению, преследовал потерпевшего. Я тоже их вспомнил. Они сидели на два ряда ближе, а в перерыве, когда я ушёл, парень выходил на улицу покурить.

Следующие три часа были посвящены выяснению, что происходило со мной едва ли не поминутно с момента окончания лекции и до возвращения в общежитие. Конечно, я всего не рассказывал, поэтому время от времени путался в показаниях и прокурорский сразу за это цеплялся. Адвокат хмурился, но старательно пытался перевести всё к отсутствию у меня мотивов к убийству и к тому, что я мог просто забыть детали того трехнедельной давности вечера.

Новый козырь от обвинения гражданин следователь выложил в самом конце.

— А что вы скажете вот на это, гражданин Фомин? — сунул он мне под нос экземляр ещё одной экспертизы.

Пока мы с защитником её изучали, прокурорский довольно потирал руки:

— Вы говорили, что ушли сразу же после лекции, и это было примерно в половине девятого, однако — и вы этого не могли знать — в телефонной будке около корпуса пять буквально в это же время производилась плановая санитарная обработка. Именно из этой будки в 21:55 позвонили на номер 02 и сообщили о трупе на смотровой площадке. При осмотре места происшествия на телефонной трубке были обнаружены отпечатки пальцев только двух человек, и один из них вы, гражданин Фомин.

— И кто же второй? — невольно вырвалось у меня.

— Представьте себе, мы нашли его. Это была женщина-преподаватель с экономического факультета. А по 02 с этой будки звонил мужчина. Запись звонка сохранилась, и у нас есть возможность провести сравнительную экспертизу вашего голоса и голоса того, кто звонил.

— И что это доказывает? — вмешался в разговор адвокат. — Ведь если это действительно звонил мой подзащитный, значит, он просто выполнил свой гражданский долг — сообщил о совершенном преступлении.

— Нет, Семён Яковлевич, — покачал головой следователь. — Если бы ваш подзащитный собирался исполнить гражданский долг, он остался бы на смотровой площадке и дождался прибытия оперативной группы. А так — он всего лишь пытался обеспечить себе алиби. Мол, сам уехал оттуда гораздо раньше, а о трупе сообщил неизвестный.

— Он мог бы никуда не звонить. С его стороны это было бы намного логичнее, — возразил адвокат.

— Если бы он не позвонил, труп обнаружили бы не раньше, чем через сутки, а время смерти определили бы приблизительно, плюс-минус час. И тогда его алиби стало бы неочевидным.

После этих слов адвокат опять запросил перерыв, во время которого долго убеждал меня в том, что со следствием надо сотрудничать… Я слушал, кивал и пытался понять, на чьей же он всё-таки стороне? Формально считалось, что и обвинение, и защита должны быть на стороне закона. По факту… хрен знает…

Вечером после ужина (чёрный хлеб, гречка и чай) Самсон (так звали старшего из соседей по камере, видимо, из-за фамилии Самсонов) между делом поинтересовался:

— Постановление видел?

— Ага.

— Какая статья?

— Сто вторая.

Зек удивленно присвистнул. Сам он проходил по 108-й (тяжкие телесные), второй сосед — по 144-й (кража), так что сокамерники у меня были те ещё перцы. Самое то для будущего учёного.

— Кто дело ведёт?

— Щапов.

Самсон почесал в затылке.

— Серьёзный мужик. А кто адвокат?

— Кутловский.

Сосед усмехнулся.

— Слыхал про такого. Поговаривали, что раньше он в уголовке служил. Слухи про него разные ходят. Кого-то он вроде вчистую отмазывал, кого-то просто на бабки крутил… Короче, мутный какой-то. Советы давать не люблю, но с обоими ухо лучше держать востро, здоровее будешь.

— Да я уже понял.

— И это правильно. Здоровье и самому пригодится…


Суббота. 6 ноября 1982 г.
Вчера произошли сразу два события.

Оба, как позже выяснилось, оказались довольно значимыми.

Первое: ночью к нам в камеру подселили ещё одного сидельца, подозреваемого по двум статьям — вымогательство и мошенничество.

— Шатун — вор авторитетный, но резкий, — тихо сообщил мне Самсон после побудки. — Ты с ним поаккуратнее. В душу не лезь, лишних вопросов не задавай. Может не так понять…

Второе: после ещё одного дня допросов, очных ставок и «задушевных» бесед с адвокатом, когда я уже решил, что всё, на сегодня закончили, меня опять привели в допросную.

Конвойный вышел. Я остался один на один со следователем.

За окном было уже темно, верхний свет не горел, только настольная лампа. Прокурорский работник мирно чаёвничал, заедая напиток бутербродами: с сыром и варёной колбасой.

— Будешь? — кивнул он мне на раскрытый пакет.

Отказываться я не стал. Кто знает, что будет сегодня на ужин, и вообще — тюремная пайка с нормальной едой не сравнится.

Примерно через минуту следователь отставил в сторону допитый стакан и посмотрел на меня пристальным взглядом.

— Знаешь, Андрей… Чем дольше я занимаюсь твоим делом, тем больше и больше нахожу его странным.

— И что же в нём странного, гражданин начальник?

Следователь усмехнулся.

— Не стоит изображать из себя матёрого уголовника. Ты на него совсем не похож. И вообще, сейчас у нас не допрос, а просто беседа. Поэтому можешь обращаться ко мне Аркадий Иванович. Договорились?

Я кивнул.

— Ладно. Договорились… Аркадий Иванович.

— Ну, вот и прекрасно.

Аркадий Иванович чуть подался вперёд и по-ученически положил руки на стол.

— Дело всё в том, Андрей, что твоя вина уже практически доказана. Конечно, будут ещё допросы, очные ставки, следственные эксперименты, пикировки с защитой, однако уже сейчас улик против тебя более чем достаточно. Пальчики на портфеле убитого и на трубке, следы борьбы, путаные объяснения, свидетельские показания, а ведь будут ещё и другие, не сомневайся. И даже твоё признание уже ничего не решит. Хотя суд его безусловно учтёт, это факт…

— Тогда зачем вы мне это всё говорите, раз всё уже решено? — пожал я плечами.

— Зачем говорю? — следователь откинулся в кресле и расстегнул пуговицу на мундире. — В твоем деле, Андрей, меня смущает одна неувязка. Как правильно заметил твой адвокат, непонятны мотивы убийства. Корысть? Вряд ли. У гражданина Попова с собой было двадцать рублей. Это не тот куш, ради которого надо специально ехать из Подмосковья в Москву, а после светиться у будущей жертвы на лекции. Обычное хулиганство? Тоже нет, по тем же соображениям. Личная неприязнь? Откуда? Вы ведь с ним раньше никогда не встречались, не так ли?

— Всё правильно. Не встречались.

— О чём и речь, — Аркадий Иванович снова придвинул кресло к столу и неторопливо продолжил. — По факту, остаётся только один мотив. Только один… Тебя, хм, попросили убить гражданина Попова, а ты не смог отказаться. Ничего иного на ум не приходит. Вот так вот, — развёл он руками и уставился на меня.

— А вам не кажется, что есть и другое объяснение? — я постарался придать голосу побольше сарказма. — То, что никакого профессора я не убивал, а это сделал кто-то другой.

— Да, это верно. Такой вариант возможен, — не стал спорить следователь. — И я бы даже поверил в него, если бы не одно но.

— Какое? Или это секрет?

— Нет. Не секрет.

Он сунул руку под стол, выдвинул ящик и вынул оттуда небольшой камушек.

— Удивительно, но это тоже, в определенном смысле, орудие преступление. Его обнаружили 29-го сентября на улице Усиевича.

Я непроизвольно вздрогнул. И прокурорский это явно заметил.

— Именно этот камень стал причиной гибели гражданина Гайдара, внука того самого Гайдара, что был известным писателем. Считается, что камушек просто вылетел из-под колеса проезжающего мимо грузовика и попал потерпевшему прямо в висок. Несчастный случай, непреодолимое стечение обстоятельств. Так, собственно, эту смерть и квалифицировали, и уголовное дело, понятно, не возбуждали. Вроде всё правильно, всё как обычно, но потом случилась одна закавыка, — следователь взял камень, повертел его в пальцах и положил обратно на стол. — Эксперты нашли на нём не только кровь гражданина Гайдара, но и хорошо сохранившийся отпечаток большого пальца чьей-то руки. Чьей? Вот тут начинается самое интересное. Этот отпечаток на сто процентов совпал с таким же, оставленным на портфеле убитого гражданина Попова. Такие вот пироги, Андрей. Такие вот пироги…

Аркадий Иванович убрал камень в выдвижной ящик и внимательно посмотрел на меня. Прямо как Мюллер на Штирлица, застуканного с поличным на чемодане русской радистки.

— Вы что, и вправду считаете, что это я его ухайдакал?

Следователь хмыкнул.

— Я пока ничего не считаю. Но факты — упрямая вещь, и все они сейчас против тебя.

Я молчал. Сказать было, действительно, нечего. Но признаваться в том, что не совершал… Нет уж, на это я не подписывался…

— Не знаю, откуда на этом камне мои отпечатки, объяснить это никак не могу, но гражданина Гайдара я не убивал — это точно.

— Жалко, — покачал головой Аркадий Иванович. — Жалко, что ты не хочешь ничего объяснять, а я, соответственно, не могу не учесть при расследовании все эти… внезапно открывшиеся обстоятельства. Просто пойми, за убийство Попова ты получишь очень серьёзный срок, но если будет доказан ещё один эпизод, с гражданином Гайдаром, вместе это потянет на высшую меру. Хотя, безусловно, имеется и такой вариант, что дело у нас заберут и передадут в КГБ…

На этом месте я снова вздрогнул, только теперь мысленно, взяв себя в руки и постаравшись не проявлять эмоций, как минимум внешне.

— …Практически одновременные убийства двух видных учёных-экономистов, совершённые без явных мотивов — согласись, это наводит на размышления. А вдруг их убили по неким идейным соображениям? Вдруг это результат деятельности какой-нибудь тайной антисоветской группы?

— Глупость какая-то, — пробурчал я, поёжившись.

— Может, и глупость, а может, и нет. В любом случае, мне бы хотелось, чтобы это дело осталось в нашей епархии. Поэтому я и предлагаю тебе… своего рода сотрудничество. Ты говоришь, кто тебя на это подбил, я — переквалифицирую твою статью на более лёгкую, например, 106-ю «по неосторожности» или на 108-ю «нанесение тяжких телесных».

Я сделал вид, что задумался.

— Уверен, тебя просто используют, — не унимался следователь. — И вероятней всего, что втёмную. Кто? Зачем? Рано или поздно мы это всё равно узнаем. Но с твоей помощью это получится гораздо быстрее. Надеюсь, ты понимаешь, о чём я?

— Да. Я понимаю.

— И?

— Я должен подумать.

— Отлично, — Аркадий Иванович убрал со стола пакет с недоеденными бутербродами и взялся за телефон. — Конвой в двести пятнадцатую, — после чего опять посмотрел на меня. — Завтра и послезавтра допросов не будет. Времени у тебя — до понедельника…


В камеру я вернулся аккурат к ужину. После прокурорских бутербродов заставить себя хлебать местный «борщ» и заедать его недоваренной кашей было почти невозможно. Однако и отказаться от планового приёма пищи — в глазах сокамерников это выглядело бы весьма подозрительно. Пусть тюремная пайка не амброзия и не нектар, но если охота жрать (а жрать за решёткой охота всегда), сожрёшь что угодно, ещё и добавки попросишь. Поэтому я и не стал строить из себя привередливого барчука, а слопал всё, что налили в миску зэки-раздатчики, уже осужденные, но отбывающие свои сроки в следственном изоляторе, а не в колониях.

Сам ужин прошёл в молчании. Время до планового отбоя — тоже. Самсон штудировал какую-то потрепанную книжку из тюремной библиотеки, «новенький» и пацан (лишь через сутки после ареста выяснилось его погоняло — Чуря) о чем-то тихо шушукались возле окна и недобро поглядывали на меня и Самсона. Я тогда не сразу сообразил, что «это жжж неспроста» — думал о разговоре в допросной и размышлял, как из всей этой дряни выпутываться.

Вариантов после беседы со следователем меньше не стало, но в голове они уже начали упорядочиваться.

Откуда следак узнал про Гайдара и моё участие в происшествии? Пускай он меня и купил на камень и отпечатки пальцев, но документов ведь не показал. А их, вполне вероятно, может вообще не быть, и всё это не больше, чем блеф. Уверенности, что на вылетевшем из-под колёс камушке могут найтись хоть какие-нибудь отпечатки, нет никакой.

Впрочем, я не эксперт и могу ошибаться.

Но, скорее всего, меня просто кто-нибудь видел в тот вечер на Усиевича, запомнил и более-менее правильно описал. Или я что-то случайно выронил, что-то не слишком значимое и заметное, но с отпечатками, и эту вещицу нашли и приобщили к вещдокам.

Я ведь вообще никому на рассказывал, что был там 29-го… Хотя нет, рассказывал. Но это слышали только свои — Смирнов, Ходырев, Кривошапкин…

Миша меня даже «пытал»: чего, мол, там делал в то время?..

И что это означает?..

Да нет, не может такого быть. Сдать они меня не могли. Зачем им? Они же не из ментовки. И вообще, насколько я знаю, Андропов и Щёлоков[3] друг друга терпеть не могут, поэтому КГБ и милиция сотрудничают без особого рвения и информацией делятся, только если совсем припрёт… Да если уж на то пошло, то меня скорее чекисты закрыли бы, а не менты, и раскручивали бы не на убийство, а на измену Родине и шпионаж в пользу иностранных разведок, и случай с Гайдаром использовали бы только как повод, а не причину.

Но всё равно — всё это просто бессмысленно. Я пошёл с ними на контакт сам, без всякой тюрьмы, и выложил товарищу генералу много чего интересного. Зачем ему отправлять меня в изолятор, да ещё и в другое ведомство? Проверить, расколюсь или нет? Чтобы так поступить, надо быть форменным идиотом, а глупостью, насколько известно, конторские никогда не страдали.

А вот что касается соперничества или даже войны между силовыми структурами, тут — да, действительно, есть куда разгуляться. Так что, пусть это и похоже на манию величия, но, скорее всего, товарищи из Прокуратуры и МВД видят во мне не просто подозреваемого, а «человека с Лубянки», которого обязательно надо вывести на чистую воду, раскрыть его контакты и связи и представить перед дряхлеющим Политбюро в качестве эдакого «киллера на доверии». Мол, эти чекисты вообще страх потеряли, тайно убивают советских людей и, кто знает, может быть, даже готовят «дворцовый переворот». Почти как во времена незабвенного Лаврентия Павловича…

С одной стороны, это напоминает бред сумасшедшего, но с другой… Да, с другой, многие моменты становятся… более логичными что ли… И форсированные допросы, и настойчивые попытки «поговорить по душам», и опытный адвокат, и относительно комфортная камера на четверых, и заочно подписанное постановление на арест, и перевозка сразу в Бутырку, минуя обычное ОВД с обезьянником… Темнят господа милицейские. Ох, темнят! Рупь за сто, что и сокамерники у меня не простые. Кто-то из них наверняка подсадной, а то и все вместе, с них станется. Недаром «бывалый урка» Самсон учит меня, как вести себя на допросах, а двое других… ну, эти ещё не проявились, но есть вероятность, что у них просто другая задача. Какая? Пока непонятно. Но то, что ухо с ними надо держать востро — это факт. Особенно ночью…


Ночь в СИЗО[4] — это нечто особенное.

Вечером после ужина движение в изоляторе практически прекращается. Оперчасть и администрация расходятся по домам, остаётся только дежурная смена. Заключенные, которых с утра уводили и увозили для судебных и следственных действий, возвращаются в камеры. Инспектор разносит почту и забирает подготовленные к отправке письма. Хозобслуга собирает в камерах мусор, наступает время досуга. Можно лежать на нарах, читать, писать письма, прошения, составлять заявки, претензии…

Ровно в 22:00 об отбое оповещает звонок. Заключенные должны лечь спать.

Должны, но, как это часто бывает, ничуть не обязаны. По факту, после отбоя жизнь в СИЗО только начинается. Зэки перекрикиваются, при помощи длинных верёвок («коней» и «дорог») передают из камеры в камеру сигареты, записки или просто еду. Выясняют отношения, кто есть кто, кому какое место занять и не завёлся ли в камере стукачок…

Свет в помещениях слегка приглушён, но это вовсе не повод, чтобы просто валяться на нарах…

Время от времени по тюремному коридору проходит контролёр-надзиратель, и тогда шум за решёткой стихает, но как только дежурный скрывается за блоковой дверью, всё начинается заново: шорохи, гомон, пересуды-разборки, тихое чавкание, торговля заныканной неучтёнкой…

Такая «вакханалия» продолжается до утра. С наступлением рассвета утомлённые делами сидельцы ложатся, наконец, спать…


В нашей камере ночь с пятницы на субботу проходила на удивление тихо.

Я пребывал в полудрёме, чётко по схеме, как обучал меня Михаил в ещё не свершившемся будущем. Вроде бы ничего сложного, но чтобы заставить себя не провалиться в сон глубже, чем надо — для этого нужны тренировки. В течение, как минимум, года. В двухтысячных у меня этот год был. Но, по иронии судьбы, применять полученные знания и умения пришлось в 82-м, здесь и сейчас, когда даже вспомнить, как правильно расслаблять мышцы, думать, дышать, не так уж легко. В первую ночь это сделать не удалось, во вторую получилось процентов на семьдесят, в нынешнюю оставалось надеяться, что всё пройдёт более-менее гладко.

Чувство опасности проявилось в мозгу примерно в четыре утра. Внутренние часы тикали бесперебойно, и это помогало сознанию удерживаться на самой границе между явью и сном.

Лёгкое движение возле койки я ощутил боковым зрением через неплотно прикрытые веки.

Около ног — Чуря, ближе к башке — Шатун. В руках у последнего то ли подушка, то ли свернутое в комок одеяло. Оба замерли перед шконкой, немного присев-пригнувшись.

Будут меня кончать или пока только попугать решили?..

Нет, пугать — это вряд ли. Чтобы просто пугать, шкериться ни к чему…

А раз ни к чему, то и я стесняться не буду. Отвечу по полной программе…

Чтобы поджать ноги, хватило мгновения. Ещё столько же, чтобы их резко выпрямить. Жаль только, что без ботинок, но даже и так вышло неплохо. Получив пятками в лоб, Чуря отлетел к умывальнику.

Шатун оказался ловчее. Оправдывая собственную кликуху, быстро шатнулся в сторону, швырнул в меня одеяло и подхватил стоящую около нар табуретку.

Увернуться от летящей в голову мебели мне едва удалось. Я себе чуть руку не вывернул, ухватившись на спинку кровати и рванув своё тело к стене. Но — нет худа без добра — тут же, оттолкнувшись на амплитуде от койки, бросил его вперёд, подпрыгнув как мячик и целя обеими ногами в разинувшего пасть урку.

Под пятками что-то хрустнуло. Шатун рухнул, словно подкошенный. Я брякнулся следом и, кое-как сгруппировавшись, откатился к двери. Вовремя! Недобитый первым ударом Чуря метнулся ко мне, сжимая в руках что-то острое. От примитивной заточки меня защитил попавшийся под руку табурет, а в следующую секунду я просто обрушил его на «пацана». Табурет треснул прямо посередине сидушки. Истошный вопль попытавшегося было закрыться Чури слышали, наверное, даже в соседних блоках. Из выбитого локтевого сустава торчал обломок кости́.

— На пол! Лежать, не двигаться!

Драться с ворвавшимися в камеру надзирателями не было ни сил, ни желания, поэтому команду я выполнил, не задумываясь, и не стал дёргаться даже тогда, когда получил сапогом в рёбра, а потом дважды дубинкой. Да, больно. Да, неприятно. И уж, конечно, несправедливо, но — это всё-таки лучше, чем получить в печень заточкой от уркагана.

В коридор выволокли всех четверых, включая не принимавшего участие в драке Самсона.

Чурю и Шатуна утащили в одну сторону, нас с Самсоном в другую, в согнутом положении, с вывернутыми назад ластами.

Решения, что со мной будет, я дожидался в отдельном «боксе», пристегнутый наручниками к решётке, под присмотром сразу двоих контролёров. Сказать, что они были злы на меня, значит ничего не сказать.

Мою судьбу решил появившийся через час дежурный по изолятору:

— В одиночку! На сутки! Еды не давать…


Понедельник. 8 ноября 1982 г.
Из карцера меня выпустили в воскресенье. Как и обещали, в кандее меня никто не кормил. Карцер есть карцер. Что в нынешние времена, что в прошлые-будущие. Узкая, как пенал, комнатка, заваренное железным листом окно, грубая дощатая койка, откидывающаяся от стены, словно в поезде. Днем на ней лежать не дают, а сидеть негде. Можно только стоять. Или ходить: четыре шага от двери к окну, столько же в обратную сторону. И холодно, блин. А укрыться нечем. Ни матраса с подушкой, ни одеяла штрафнику не положено — как хочешь, так и устраивайся, и вообще, нечего было нарушать режим пребывания… Короче, никому не пожелаю попасть за решётку, а в карцер — тем более…

В «родную» камеру меня привели одновременно с Самсоном. И, что характерно, не перед завтраком, а сразу же после. Наверно, специально — чтобы продлить наказание минимум до обеда. А может и просто — по той причине, чтобы не мешал остальным «праздновать» годовщину Великого Октября.

Чури и Шатуна в помещении не оказалось. Видимо, администрация решила больше гусей не дразнить и развела нас по разным блокам.

— Ну, ты и фрукт, — сходу заявил нынешний-бывший сосед, как только проскрежетал засов. — Сутки в отстойнике просидел без жратвы. Нашли, б…, когда разборки устраивать.

— Это не ко мне, это к этим… уродам, — кивнул я на дверь.

— Ага! Как же, — криво усмехнулся Самсон. — Ты в пятницу, как после допроса явился, так от тебя колбасой разило, будто на мясокомбинате работаешь. Да и Шатун перед этим тоже упомянул: мол, что за дела? В карантине тебя ни дня не держали, а сразу в камеру. Непорядок, однако. Типа, не фраер ты и не вор, а самый натуральный стукач. Хотели и меня на разбор подписать, да я сразу в отказку пошёл. Статьи у нас разные, мне чужие грехи не нужны. Так что косяк не мой, канитель не моя, выламывайся как-нибудь сам.

Я почесал в затылке.

Действительно. С воровскими порядками и впрямь непорядок.

Но откуда ж мне было знать обо всём?! Я же не приблатненный, как некоторые.

— Да, в карантине меня не держали. И я, кажется, понимаю теперь, почему. Там, когда нас шмонали, один из охраны другому шептал, что типа, «распоряжение зама по РОР[5]», а сам при этом на меня почему-то смотрел. Наверное, меня это как раз и касалось. Вот. А по поводу колбасы, тут всё просто. Следак хотел, чтобы я сдал своих, типа, подельников. Бутербродами угощал. Ну а мне что, отказываться? Жрачка-то здесь не ахти. Слопал, короче, парочку. Но сдавать никого не сдавал, зачем мне? Вот, собственно, всё, — развёл я руками.

Самсон окинул меня оценивающим взглядом. Хмыкнул.

— Дурак ты, паря! Как есть, дурак.

— Это ещё почему?

— Во-первых, потому что рассказываешь. Ладно, я тут один, а был бы кто-то ещё, то на умишко бы намотал, а после слушок пустил, что этот, мол, и впрямь стукачок, сам раскололся. И тогда — всё, на зоне тебе не жизнь, а сплошные убытки. Хотя… Шатун и Чуря наверняка уже всем насвистели, так что — поздняк метаться, слухи о твоей масти уже пошли. Я так думаю.

— Понятно. А что во-вторых?

— А во-вторых, следак тебя тупо подставил, а ты повёлся. Получилось, как говорится, кнутом и пряником. Сперва ласково побазарил с тобой, срок дал, чтобы типа подумать, и сразу же прессанул чужими руками. Он что же, не знал что ли, какие порядки? Знал, сука, поэтому и дал тебе пару дней, чтобы по своей воле, быстрее собственного визга к нему потом прибежал, только бы в общую камеру не запихнули и не в кандей. К бабке не ходи, завтра к утру сюда нам ещё подселят каких-нибудь… ушибленных на всю голову. И если ты с мусорами не законтачишь, не сдашь кого надо, прессовать тебя будут жёстко. Вот так вот, паря. А ты говоришь, за что, почему… Не верь прокурорским, но и не бойся. И, главное, ничего у них не проси. Всё равно вывернут всё наизнанку, даже и не заметишь, как под шконкой окажешься.

— Так что же мне делать?

— Что, что… Откуда я знаю? И вообще, советы давать — это не по понятиям… Хотя…

— Что хотя?

— Да есть один вариант. Стрёмный, конечно, но лучше уж так. Короче, если твои кореша не суки и что-то там где-то могут, им можно маляву послать, что, мол, гнобят тебя тут не по-детски и надо этот вопрос как-нибудь порешать.

— Малява — это записка на волю?

— Точно так.

— И как я её передам?

— А это уже не твоя проблема. Тебе только на бумажке черкнуть, а кому передать найдутся.

— А сколько платить за это?

— Хороший вопрос. Правильный. Соображаешь, — одобрил Самсон. — Платить твои кореша будут. Ну и ты… как-нибудь после… тоже должок вернёшь. Тоже кому-то поможешь. Ты — мне, я — тебе. На том и стоим.

Я сделал вид, что задумался.

— Нет. С малявой я пока обожду. Со своими можно и по-другому связаться. Только и надо что в одно место попасть, пусть даже с конвоем, а там уж… что надо и кому надо, увидят.

— Ну, с этим вообще без проблем. Заяви, что хочешь признаться ещё в одном эпизоде, и скажи, что всё покажешь на месте.

— А разве так можно?

— Ещё как можно. Следственный эксперимент называется…


Всё вышло, как и предупреждал сокамерник. В ночь с воскресенья на понедельник к нам подселили ещё двоих — звероватого вида амбала и жилистого мужика с наколками по всему телу. Статья у обоих — грабёж. Если такие начнут прессовать, хрен отобьюсь. Шатун и Чуря, в сравнении с ними, сущие дети. До самого утра глаз не сомкнул, всё ждал, когда за дело возьмутся. Однако нет — обошлось. Видимо, команда не поступила. Хотят посмотреть, как поведу себя на допросе…

В допросную меня повели в половине девятого, минут через двадцать после Самсона. И это нормально. Любой подсадной обязан доложить опера́м о том, что узнал от клиента, раньше, чем сам клиент расскажет об этом адвокату и следователю или сделает, что собирался. А иначе какой смысл подсадки? Информация — это такой товар, который приходит в негодность быстрее любого другого. Главный вопрос — как ею распорядиться? Промедлишь — сведения станут неактуальными, поторопишься — раскроешь агента и, возможно, упустишь более крупную рыбу.

Давать противнику фору я не хотел. Бежать перед паровозом — тоже. Поэтому, только войдя в допросную, сразу потребовал переговорить с глазу на глаз с адвокатом. Следователь не возражал.

Когда мы остались одни, я без долгих раздумий заявил, что со дня на день меня должны обвинить ещё в одном убийстве, поэтому, чтобы заранее пресечь любые поползновения, хочу рассказать, что там было на самом деле. Причем, не только рассказать, но и показать на месте. Последнее — условие обязательное, потому что я мог подзабыть кое-какие детали того эпизода, а путаться по пустякам означало остаться под подозрением.

О случае на улице Усиевича мы говорили около получаса. Даже удивительно, как быстро господин адвокат купился на мою провокацию. А я ещё думал, соображал, как бы не переиграть. В реальности всё оказалось гораздо проще. Меня отправили ждать в отстойник, а адвокат побежал выяснять у следователя и оперо́в, как моё заявление стыкуется с тем, что «сказала наседка» и как действовать дальше. Понятно, что мне это всё он преподнёс по-другому, сказав: «Ты, Андрей, пока подожди, ни с кем не общайся, а я попытаюсь пробить по своим каналам, что они там начудили. А защиту мы после обдумаем…»

Ждать пришлось больше пяти часов. В сущности, не так уж и много.

Мне было абсолютно пофиг, кто у них главный — следователь, адвокат или милицейские, кого используют втёмную, а кого — открыто. Основное я уже выяснил: все они считают меня наёмным убийцей на службе у КГБ, ЦРУ, мафии, инопланетян (нужное подчеркнуть). И сейчас им — кровь из носу — надо узнать, кто мой куратор, как я получаю приказы, как отправляю отчеты и как связываюсь с руководителем акции в случае форс-мажора…

Уверен, их тайный агент понял всё правильно: я хочу передать сигнал, что раскрыт, и взываю о помощи. Чтобы провернуть этот трюк, мне надо выбраться из изолятора и попасть в определенное место, пусть даже и под охраной. Соответственно, требуется проследить за моими действиями, зафиксировать момент передачи сигнала и выявить возможных пособников. Подготовка операции — дело небыстрое, но и тянуть нельзя, поскольку противник тоже не лыком шитом и может использовать другие каналы связи, а то и вообще — развалить всё дело…

Ну, прямо детский сад какой-то…

Но если не знать подоплёку, со стороны это и вправду выглядит как настоящий триллер с убийцами, шпионами и битвой спецслужб за власть и влияние.

Конечно, всё это могло оказаться моими больными фантазиями, но, в любом случае, пускать дело на самотёк мне не хотелось. Ведь если мной так и будут заниматься милиция и прокуратура, дело затянется хрен знает на сколько и окончится, скорее всего, приговором. Да ещё и в пресс-хату, небось, запихнут, чтобы был посговорчивее.

Оно мне надо?

Естественно, нет.

Вот если бы меня передали чекистам, да не «первым попавшимся», а именно тем, на кого я рассчитываю, это был бы совсем другой коленкор.

Впрочем, тут тоже не всё так радужно. Одно дело, когда обо мне знают только «Пётр Сергеевич» и Ходырев со Смирновым, и совсем другое, когда о моём попаданчестве станет известно сотням людей. Старая истина: чем шире круг посвященных, тем выше возможность провала. Да и не факт, что там всё закончится лучше, чем просто пятнашка по сто второй. Закроют в каком-нибудь спецучреждении и как начнут копаться в мозгах… А мне ведь ещё домой возвращаться, в свой 2012-й…

Перед тем, как меня опять потащили в допросную, я выхлебал аж две миски баланды. Какой-то парнишка, оказавшийся в отстойнике вместе со мной, не смог побороть брезгливость и тупо отказался от своей пайки. Молодой ещё. Не знает, что сегодняшний супчик ещё ничего. По разговорам бывалых, тут иногда варят такие, что наизнанку выворачивает даже бичей. Мне от добавки отказываться не с руки, потому что следующий приём пищи мог отложиться надолго и, значит, желудок надо было заполнить по максимуму…

— Мы решили пойти вам навстречу, Андрей Николаевич, — сообщил следователь.

Я посмотрел на защитника. Тот ободряюще покивал: мол, всё хорошо, слушай, что говорят.

— На Усиевича вы поедете прямо сейчас…

— А вы? — невольно вырвалось у меня.

Прокурорский едва заметно поморщился.

— Честно сказать, я не очень-то понимаю, что вы хотите там показать, но… Словом, ваш адвокат убедил меня, что следственный эксперимент по неоткрытому эпизоду необходим. Я с вами не поеду. С вами будут оперработники, они всё и запротоколируют. Кстати, Семён Яковлевич там тоже будет присутствовать, — кивнул он на адвоката. — Так что насчёт законности можете не волноваться…

Я мысленно усмехнулся.

Следак решил подстелить соломки и сделал вид, что он тут не при делах и что эту бучу затеяли милицейские. Хитрый, однако. Понял, что всё может окончиться не в их пользу, а отвечать за чужие проколы он не намерен. Мне, в общем и целом, без разницы. Хочет заранее соскочить, пусть соскакивает. На мои ближайшие планы это никак не влияет.

Вчера всю вторую половину дня прикидывал варианты. Начал с того, что во время прогулки разглядывал небо в клеточку и вспоминал всё, что когда-либо слышал или читал об удачных побегах из тюрем и, в частности, из Бутырки.

Знаю, что в 90-е заключенные дважды бежали именно из прогулочного двора, подняв потолочную решётку и выбравшись на крышу тюрьмы, а оттуда на крыши соседних строений. Пару раз зэки менялись местами с сокамерниками и их просто выпускали из зданий суда по условному приговору. Кое-кто сбежал из комнат свиданий, воспользовавшись сходством с родственниками. Был ещё громкий случай, когда трое сидельцев ложками (!!!) подрыли бетонный пол и скрылись через подземный коллектор. Много в своё время говорили и о банде Банзая, умудрившейся в полном составе сбежать из перевозившего их автозака…

В моём случае все эти способы не годились. По разным причинам.

Требовалось придумать свой собственный.

И я его «изобрёл»…

На выход меня вели двое конвойных. Руки за спиной, но без наручников.

Наручники, насколько я знал, должны были надеть на улице, пристегнув к одному из сотрудников. Так же, по всей вероятности, меня водили бы по месту предполагаемого преступления. Поэтому промежуток времени для побега ограничивался десятком секунд, между выходом из тюремного корпуса и посадкой в машину…

Машина, как выяснилось, ждала у северо-западной башни. Обычный УАЗ-буханка с зарешеченными окошками. Рядом стояли два ГАЗа с конвойными — не по мою душу, но тоже неплохо. И вообще — чем больше массовка, тем лучше.

— Лицом к стене! Руки за голову!

Сигналом, что пора действовать, стали оброненные кем-то не то ключи, не то обыкновенная авторучка.

Кувырок назад вышел на загляденье. Подбив ногой ближайшего конвоира оказался тоже сюрпризом для всех. Никто просто не ожидал, что клиент пойдёт на рывок прямо из тюремного дворика, да ещё и в положении лёжа.

Впрочем, по земле я катался недолго.

Подскок с разворотом, толчок от стены с опорой на «малые архитектурные формы» — привычные элементы паркура. Кто видел, тот знает. Но для милиции и конвойных такое в диковинку. В начале 80-х по телевизору это ещё не показывали.

— Стой! Куда?!

Конечно, происходи дело в чистом поле или на зоне, меня вполне могли подстрелить. Но здесь и сейчас, когда рядом люди, можно лишь рвать из кобуры пистолет и, в лучшем случае, палить предупредительным в воздух.

Между зданием и забором тридцать шагов.

К забору я не бегу, бросаюсь чуть в сторону, к стоящему около арки мусорному контейнеру.

Крышка закрыта. Отлично.

Выше контейнера — капот автозака. Дальше — пустая кабина и кузов.

Потом жёлтая газовая магистраль. Качнуться на ней — раз плюнуть.

Ухватиться за решётку окна — ещё проще.

Крыша пристройки.

Грохочет кровельное железо.

Обрезок водопроводной трубы. Длина подходящая.

Разбег. Упор.

Импровизированный шест утыкается в заграждение.

Прыжок.

Ух, ты! Круто! Бубка и Исинбаева обзавидуются.

Колючая проволока позади. Под ногами крыши гаражных боксов.

Сторожа не видать… Вниз…

А теперь — просто вперёд…

В узкий проезд между жилым домом и мебельной фабрикой вбегаю секунд через двадцать. В глубине двора за деревьями белеет трансформаторная подстанция, за ней новый проулок и выезд на Новослободскую. По идее, надо бежать туда, но — зачем? Помню, через дорогу там магазин «Соки-Воды», рядом пивная, проходные дворы и — ни одного зелёного насаждения. Голый асфальт по три полосы в обе стороны. Любой бегущий как на ладони. Можно прямо из здания Следственного Управления погоней руководить без всяких биноклей. Поэтому — решено. На этой улице мне делать нечего.

Обогнув тэпушку, я резко поворачиваю налево и несусь чуть ли не обратную сторону. Кусты, деревья, собачьи площадки, дома, стоящие у подъездов машины…

Быстрый бег заканчивается минут через десять.

Погони не слышно.

Перехожу на шаг.

Успокаиваю дыхание.

Фух… Красота…

И это сладкое слово — свобода…

Глава 2

— Разрешите, тащ генерал?

Генерал-лейтенант оторвал взгляд от бумаг и хмуро посмотрел на вошедших.

— Есть новости?

— Так точно. Новости есть.

— Рассказывайте.

Подчиненные переглянулись.

— Свояк нашёлся, — сообщил Ходырев.

— И снова пропал, — продолжил Смирнов.

— Присаживайтесь, — указал начальник на стулья. — А теперь то же самое, но подробно.

Вместо ответа Ходырев выудил из папки бумажный листок и положил на столешницу.

Пётр Сергеевич ознакомился с документом, после чего откинулся в кресле и сцепил пальцы в замок. Он уже не раз клял себя последними словами за то, что «пустил дело на самотёк» и не взял Фомина под плотное наблюдение и опеку.

Хотя… сделав это, он мог, наоборот, только усугубить ситуацию.

Во-первых, Свояк, скорее всего, воспринял бы это как недоверие, поскольку и так, по собственной воле, начал сотрудничать и уже много чего рассказал. А во-вторых, неизбежно появились бы те, кому стало бы интересно, кто он такой, этот странный студент, и зачем его так опекают? Ведь в свете того, что генерал-лейтенант узнал о предателях в собственном ведомстве, такой интерес мог привести к неприятным последствиям. В том числе, и в отношении самого генерала. Поэтому и действовать в деле со Свояком приходилось весьма осторожно. Более того, доступ к полученной информации требовалось ограничить по максимуму. А иначе не стоило и огород городить…

— Значит, его отправили сразу в Бутырку. Так?

— Именно так, товарищ генерал-лейтенант.

Пётр Сергеевич тихо вздохнул.

— А мы, выходит, прошляпили.

Ходырев и Смирнов молчали…

— Кто курирует это дело от МВД?

— В справке этого нет, но, по информации от источника, лично первый зам Щёлокова.

— Чурбанов?

— Он самый.

— Понятно.

Хозяин кабинета расцепил пальцы и чуть подался к столу.

— Значит, так. Ситуацию отслеживать постоянно. Отменить розыскные мероприятия по линии МВД мы не можем. Забрать его дело тоже. Это означает: а — подтвердить интерес, б — подставить его перед нашими. Но, если Свояк не соврал, всё изменится после 12-го. Где-то в течение месяца. Надеюсь, к этому времени его ещё не найдут.

— А свой розыск мы организовать можем?

— Официально — нет, — покачал головой генерал. — Только в самом крайнем случае, если станет понятно, что на него уже вышла милиция.

— А если… на свой страх и риск? — предложил Константин.

Петр Сергеевич смерил его тяжёлым взглядом.

— Мы потихонечку, — поддержал коллегу Смирнов.

— Знаю я ваше потихонечку, — дёрнул щекой генерал. — А вообще… ладно. Можно попробовать. Но учтите! Если найдёте, дальше никакой самодеятельности. Выяснили — сразу докладывайте. Решать будем по ситуации…


Вторник. 9 ноября 1982 г.
— Как успехи?

Семёныч бросил на скамью рукавицы и подошёл к верстаку.

Я снял защитные очки и кивнул на ящик:

— Восемь болтов, как заказывали, и два калибра.

Бригадир заглянул внутрь, хмыкнул.

— А что с шаблонами?

— Заканчиваю. Только собирают пусть сами. Моё дело пластины слепить, и я их слепил.

— Сейчас проверим.

Путеец взял в руки готовую пластину «шаблона 940» и принялся измерять её штангенциркулем. Примерно через минуту он покачал головой, отложил в сторону инструмент и принялся «на глазок» сравнивать шаблон с образцом.

— Вроде такой же, — пробормотал он с сомнением.

— Такой же, такой же. Допуск десять микрон. Фирма гарантирует, — усмехнулся я, опуская в ящик очередную деталь.

— Ладно. Пойду, вагонникам покажу. Если не забракуют, с меня магарыч.

Семёныч ушёл, а я продолжил работу.

Честно сказать, даже не думал, что у железнодорожников столько разнообразного инструмента и приспособлений. Многие — «именные», названные по фамилии изобретателя. Ломик Гладуна, шаблон Басалаева, игла Сизоненко, шаблон Холодова…

Всё, что было когда-то придумано путевыми работниками для облегчения собственного труда и проверено временем, становилось «классикой», после чего шло в серию и выпускалось фабриками и заводами. Причем, в каждом отделении, на каждой дистанции, в каждом депо и даже в каждой бригаде были свои предпочтения. Одни привыкли проверять автосцепки «калибром», другие «вилкой», третьи «ломиком»…

А ещё у всякого запасливого осмотрщика всегда при себе имелось несколько штук шаблонов, кронциркули, толщиномеры, наборы для замера зазоров, два-три бородка́ и ещё куча всего, включая зубила, ключи, щётки и, наконец, самое главное — молоток для простукивания. Не меньше таскали с собой и путейцы (путевые монтёры), только у них инструмент был «малость» потяжелее — ломы, лопаты, кувалды, кле́щи для пропитанных креозотом шпал, топоры для затёски, подбойки, домкраты, разгонщики…

И всё это рано или поздно старело, приходило в негодность, ломалось, а получить новый девайс было, увы, непросто. У каждого свои сроки эксплуатации, и если они не превышены, то хрен вам на рыло, господа железнодорожники, обходитесь своими силами, и вообще — «экономика должна быть экономной», в планах этих поставок нет, с металлом в стране напряжёнка…

Приходилось как-то выкручиваться: или всеми правдами и неправдами выбивать зажатые кем-то лимиты, или давать изношенному инструменту новую жизнь…

Последним я как раз сегодня и занимался. Демонстрировал, так сказать, свои умения и таланты.

Ну а чего? Станки в мастерской, хоть и старые, но работоспособные, а если приложить к ним полученную при переносе во времени точность и мало-мальский опыт работы, то результат окажется положительным. Надо же как-то доказывать «приютившим» меня ремонтникам, что они не ошиблись и польза от меня, действительно, есть. По крайней мере, сортировку и приёмку вагонов можно теперь проводить, не задумываясь: хватит ли аварийной бригаде сил и оснастки для чего-нибудь срочного и как всегда неожиданного?

Например, как вчера, когда, сам того не ожидая, я вдруг оказался в нужное время и в нужном месте…


На относительно оживленное место я выбрался минут через двадцать после побега, в районе Тверской заставы, на стыке Лесной и Бутырского, и это выглядело откровенной наглостью.

На одной стороне улицы районный суд, на другой — здание прокуратуры, рядом сидят судебные исполнители. Когда из СИЗО везут сюда подсудимых и обвиняемых, автозаки проезжают ровнёхонько мимо той остановки, где я как раз присел отдохнуть и сообразить, что дальше…

Прохожие на меня внимания не обращали. Пацан и пацан. Одежда цивильная, морда интеллигентная, реальной опасности не представляет. Но всё равно — соображать надо было быстро.

Пропустив пару трамваев, я поднялся с пыльной скамейки, дошёл до ближайшего дворового проезда и принялся ждать.

Двое выезжающих оттуда водителей на поднятую руку внимания не обратили, зато третий не только остановился, но и приоткрыл боковое окошко.

— Куда надо?

— На улицу Космодемьянских?

— А на метро не судьба что ли?

— Я подземелий боюсь. Договорились с приятелем, а он не подъехал. А мне надо вот как срочно, — провёл я ладонью по горлу.

— За срочность пятёрку, — ухмыльнулся шофёр.

— Чёрт! — похлопал себя я по карманам. — У меня только трёшка есть.

— Ладно. Трёха, так трёха, — согласился водитель. — Поехали…

Никакой трёхи у меня, естественно, не было. Все деньги выгребли из карманов сразу по приезду в Бутырку. Поэтому — делать нечего — пришлось вспомнить собственный опыт таксования в 90-х и отыграть кидалово на доверии.

Всю дорогу я развлекал водителя анекдотами и вообще — трепался без остановок. Поездка заняла около получаса, и к концу пути мы уже были на ты.

— Слушай, Лёх, а тормозни-ка возле «Союзпечати», у меня там тётка работает, хочу у неё сигареты стрельнуть.

— В долг что ли?

— Ага. А не то тебе не останется.

— Давай! Только по-быстрому, я тоже спешу.

— Не бои́сь! Я мигом…

Конечно, никакая тётка в «Союзпечати» у меня не работала.

Подойдя к киоску, я только сделал вид, что заглядываю в окошечко, а потом обхожу павильон, чтобы открыть дверь. Главное, чтобы клиент сразу не заподозрил неладное, а через пару минут будет уже слишком поздно. За это время, прикрытый от машины киоском, я успею слинять во дворы и ищи меня там потом хоть до морковкиного заговения.

Пусть обманывать ближнего нехорошо, но и «бомбить без лицензии» тоже неправильно. Люди должны помогать друг другу, а советские люди — тем более.

Того, что водила заявит на меня в компетентные органы, я ни капельки не боялся. Ему это не с руки. Формально частный извоз в нашей стране запрещён, поэтому доносить на самого себя будет только полный дурак. И даже если его вдруг прижмут товарищи из милиции, он наверняка будет всё отрицать. Стать невольным пособником подозреваемого в убийстве — такого даже врагу не пожелаешь. Поэтому лучше прикинуться просто случайным прохожим, ничего не видевшим, ничего не слышавшим и забывшим всё что возможно. Меньше знаешь — крепче спишь. Народная мудрость, она врать не будет. Проверено тысячелетиями…

Улицу Зои и Александра Космодемьянских я выбрал не просто так. Именно здесь располагался объект, который мы с Лункиным, Рыбниковым и Барановым герметили месяц назад. Комнатка в полуподвале, которую мы использовали под раздевалку и склад, была: а — отапливаемой, б — открывалась без ключа (если знать, как), в — местные, по словам Мишани, проверяли её не чаще одного раза в месяц.

Перекантоваться в ней ночь или две — самое то. А пока суд да дело, подумать, где раздобыть пожрать, денег и более надежную ухоронку. Обращаться прямо сейчас к кому-то из старых-новых знакомых мне не хотелось. Сокурсников наверняка уже проверяет милиция, а как отнесутся к моему побегу из заключения друзья-чекисты, сказать сложно. Своим неожиданным появлением я их, скорее всего, просто подставлю, поэтому лучше какое-то время не возникать у них на горизонте, а подождать, пока утрясутся основные вопросы со сменой Генсека.

Сколько на это уйдет? Неделя, две, месяц?.. В любом случае, выходить на связь со Смирновым или, например, с Кривошапкиным, следовало не раньше, чем в тот момент, когда новый руководитель страны более-менее чётко обозначит свою позицию в партии и начнёт первые чистки. Ведь насколько я помнил, главу МВД Щёлокова сняли со своего поста уже в декабре, а ещё раньше в функции КГБ была передана борьба с преступлениями на промышленных объектах…


В тайную комнату я проник без проблем. Видеть меня вряд ли кто видел. Вход загораживал короткий заборчик из двух бэушных бетонных секций, прямо перед ним ряд кустов, чуть дальше — мусорные контейнеры.

Внутри мало что изменилось. Как было в середине октября, когда мы перебазировались на «Сокол», так всё и осталось. Несколько банок с засохшей краской, старые негодные кисти, прохудившееся ведро, сломанная лопата, ветошь в углу, справа доска-вешалка с гвоздями вместо крючков, на них чьи-то спецовки и один сигнальный жилет, слева три древних стула с ободранными сидушками, дальше некрашеная скамейка… В дальней стене дверь в санузел. Судя по наличию воды в унитазе, комнату проверяли недавно, иначе бы вся вода на «тарелке» высохла. И это хорошо. Если уже проверили, значит, в ближайшее время никто сюда не заглянет.

Первым делом я хорошенько умылся. Хотелось как можно быстрее очиститься от тюремной пыли, которая всего за пять дней пропитала меня едва ли не до печёнок. Отсутствие мыла и горячей воды помехой не стали. Само ощущение стекающей между пальцев воды оказалось своего рода лекарством — бальзамом, очищающим мозг от всех неприятных воспоминаний и мыслей.

После помывки занялся более детальным обследованием помещения.

Среди сваленных в кучу засохших кистей и валиков нашлись механические часы марки «Полёт» без ремешка. Видимо, кто-то выронил и забыл.

Попробовал завести.

Получилось.

Часы тикали, секундная стрелка неспешно отсчитывала деления на допциферблате.

Инспектирование старых спецовок помогло немного обогатиться. Из одной я выудил мятую суконную кепку (всё-таки на дворе ноябрь, а не май, и без головного убора на улице некомфортно). Из другой — две монеты 15 и 20 копеек, случайно завалившихся за подкладку. Мелочь, а, как говорится, приятно. Но оказалось, что это ещё не всё. Настоящий «клад» я обнаружил под ворохом ветоши. Два с лишним десятка гривенников, пятаков и более мелких монеток. Общая сумма найденного, вместес предыдущей находкой, составила 2 рубля 71 копейку. И это было уже кое-что. После пяти дней в СИЗО даже такие деньги позволяли чувствовать себя если не богачом, то, как минимум, обеспеченным человеком…


Набег на ближайшие магазины я решил не откладывать. Всё равно ведь планировал оставаться в убежище только на ночь. Зачем же тогда зря время терять? Лучше потратить его на обследование окрестностей и приобретение разных важных вещей.

На улицу я выбрался, нацепив на голову кепку, надев поверх куртки относительно чистую робу и накинув сверху оранжевый сигнальный жилет. Ну а чего? Известно ведь, что в любом детективном романе самым незаметным для окружающих является обслуживающий персонал. Проводники в поезде, официанты в ресторане, санитары в больнице…

В реальной жизни всё точно так же. Никто не обращает внимания и не запоминает, например, метущего двор дворника или идущего по улице дорожного рабочего. Даже если он вдруг зашёл в магазин и вместе со всеми стоит в очереди за покупками.

Первой по списку у меня стала «Галантерея». Держать себя в чистоте и порядке не просто важно, а архиважно. Ведь даже дорожный рабочий не может всё время быть грязным, небритым и, хм, «немного нетрезвым».

Мыло я выбрал себе самое дешёвое — «Детское». Цена — 14 копеек за стограммовый брусок. Хозяйственное было, конечно, ещё дешевле, но умываться, а тем более использовать для бритья — ну его нафиг, оно мне ещё в СИЗО остопи… эээ… осточертело, короче.

С «приборами и расходниками» для чистки зубов вышло тоже неплохо. Из трёх типов зубных щёток взял ту, которая стоила 22 коп. Те, что были за 25 и за 32, отличались от неё только размером. Вот если бы моя пасть была как у крокодила или бегемота, тогда конечно — размер имел бы значение, а так — удалось сэкономить.

Ещё удачнее это удалось сделать на зубных пастах. Ассортимент, не сказать, чтобысильно широкий, но, в целом, есть из чего выбирать. «Семейная», «Лесная» и «Мятная» по 32 копейки за тюбик, детская «Чебурашка» по 35, «Жемчуг» по 38, «Фтородент» по 40, «Новинка» по 45, «Старт» по полтиннику, едучий болгарский «Поморин», который я с детства терпеть не мог, по 65 и просто крутейший по нынешним временам югославский «Kolynos», стоящий целый рубль. Немного подумав, поступил с пастами радикально — не стал брать ни одну, а купил зубной порошок «Особый». Цена — 6 копеек, упаковка картонная, на крышке «страшная» надпись: «с двууглекислой содой». В общем, что зубы, что потолок — всё едино, использовать можно и там, и там.

А вот с бритвенными принадлежностями приключился затык. Упаковка обычных лезвий «Балтика» или «Нева» стоила аж два с половиной рубля. Для меня это в настоящий момент было ну просто охренеть сколько. Хорошо, что рядом нашлись лезвия чуть похуже и подешевле, с оптимистичным названием «Восход», но всё равно, отдать рубль за обычные расходные материалы — это сразу напомнило мне хитрую маркетинговую политику будущих производителей принтеров, когда приобретение картриджей для печати обходилось потребителю на порядок дороже покупки самого аппарата.

В этом времени всё было практически так же. Бритвенные приборы стоили меньше, чем лезвия.

Неплохие металлические станки «Днепр» и «Алмаз» имели ценники 2 руб. 00 коп. Станок «Элегант» с симпатичной накладкой на рукояти — 1 руб. 70 коп. Аналогичный «Спорт-6» — 1 руб. 50 коп. Единственное, что мог я позволить себе в нынешних обстоятельствах — это непритязательный «Спорт-14» ценой 52 копейки плюс ещё 30 за пластиковый футляр.

Отказаться от ненужной мне упаковки было решительно невозможно. Почти как в небезызвестном фильме «Дежавю»: «Те́фтель с рисом, котлета с картошкой. Меняться нельзя». Хочешь не хочешь, пришлось отдавать деньги и за футляр.

Словом, все сделанные в «Галантерее» покупки обошлись мне в весьма «приличную» сумму: два рубля двадцать четыре копейки. В кармане осталось два гривенника, одна пятнадцатикопеечная, два пятачка и одна двушка. Их требовалось распределить на два дня. Дальше я не загадывал — надеялся, что что-нибудь, да придумаю…


«Файф-о-клок» по-советски начался в четверть пятого. Время я узнал у прохожего и сразу же выставил по нему стрелки найденных в раздевалке часов. «Треугольный» пакет молока и две калорийные булки обошлись мне в тридцать четыре копейки. Остатка в тринадцать копеек тютелька в тютельку хватало на «укороченный» батон белого хлеба. Его я собирался приобрести завтра где-нибудь ближе к «ужину». Пусть вместо чая или компота будет простая вода, но всё равно — по чисто вкусовым ощущениям это намного сытнее и лучше «сбалансированной» тюремной пайки.

Сегодня же у меня настоящее пиршество. Вроде только пять дней не ел нормальной еды («прокурорские» бутерброды не в счёт), а кажется, будто прошла целая вечность.

Булки и молоко я вкушал, сидя на лавочке во дворе дома, расположенного на улице Космонавта Волкова. Отсюда до моего убежища было около полутора километров. Специально отошёл от него подальше, чтобы не связывать себя желанием поскорее вернуться. Лучше прийти туда ближе к ночи, чтобы находиться внутри минимально возможное время. Кто знает, вдруг какому-нибудь должностному лицу клюнет проверить комнату на предмет всяких несоответствий? Попробуй тогда объяснить ему, что, мол, оказался тут совершенно случайно и, значит, милицию вызывать совсем ни к чему…

Когда трапеза уже подходила к концу, я вдруг заметил прошмыгнувшего мимо подъездов «товарища», одетого в такой же, как у меня, сигнальный жилет и очень похожую робу. В руке у «джентльмена» в жилетке болталась авоська, в авоське позвякивала «посуда» — пара бутылок красненького и несколько банок консервов.

Борьба между ленью и любопытством длилась меньше секунды.

Поднявшись с насиженной лавочки, я не спеша двинулся за «оранжевым» гражданином. Кто знает, может быть, там, где подобные водятся, удастся найти какую-нибудь работу.

Гражданин с авоськой исчез за бетонным забором.

В том месте, где он прошёл, в заборе обнаружилась большая дыра-пролом, прикрытая деревянным поддоном. Недолго думая, я нырнул следом.

С той стороны прямо перед ограждением стоял проржавевший компрессор со спущенными колёсами. Осторожно выглянув из-за пробитого воздухосборника, я принялся с интересом осматриваться.

Железная дорога.

Надо же, как интересно! Всего три месяца назад и тридцать лет тому вперёд, в августе 2012-го, я посещал это место. Платформа «Красный Балтиец», напротив станция «Подмосковная». В двухтысячных здесь организовали железнодорожный Музей с поворотным кругом и паровозами. Сегодня, в 1982-м, всё было совсем по-другому.

Здания депо, десятки строений (постоянных и временных), сортировочная горка, стрелочные переводы, пыхтящие жаром локомотивы, запах окалины, солярки и креозота, катящиеся по рельсам вагоны, сопровождающие их регулировщики скорости (они же — «башмачники») в похожих на мой жилетах, мигающие семафоры, гудки, стуки колесных пар, лязгания срабатывающих автосцепок, малопонятные для несведущих объявления диспетчерской службы…

Помнится, в своё время кто-то мне говорил, что МПС[6] — это как государство в государстве. Тысячи разбросанных по всей стране предприятий, сотни тысяч людей, десятки тысяч километров стальных магистралей, соединяющих огромные территории от Калининграда и Мурманска до Владивостока и Кушки. Многомиллионные пассажиропотоки, миллиарды тонн перевозимого груза. Мощнейшая и разнообразная инфраструктура, включающая в себя производство, торговлю, собственную медицину, образование, жилые и административные фонды, системы контроля и безопасности. И, наконец, самое главное. Нынешнее железнодорожное ведомство — это вовсе не будущая госкорпорация РЖД с её вездесущими манагерами-финансистами, «оптимизирующими» всё и вся и перекладывающими в свой карман львиную долю доходов. Сейчас на железных дорогах Советской страны даже самый маленький «винтик» — это частичка общего целого, которую никто не забудет и не выбросит на помойку по причинам экономической целесообразности. Процесс получения прибыли и «выжимания соков» здесь ещё не начался и, я очень надеюсь, не начнётся уже никогда…

Справа-внизу от меня примерно в двух сотнях шагов тарахтела мобильная «жэ́ска»[7]. Двое путейцев с помощью электроподбойников подбивали щебень под шпалой. Третий следил за уровнем и время от времени «подкачивал» выставленные под рельсы домкраты. Путь, на котором они работали, заканчивался упором-отбойником.

Поезда сортировались чуть дальше, на проходных ветках. Эту от горки отделяла обычная стрелка с механическим приводом. То, что привод переключен неправильно, я понял, когда через стыки в сторону тупика внезапно прогрохотал один из вагонов. Он двигался, не снижая скорости, прямо к работающим на рельсах путейцам. Последние из-за шума электростанции и подбойников не слышали ни стука колёс, ни криков бегущего за отцепом башмачника.

Времени на раздумья не оставалось.

Наплевав на секретность и конспирацию, я выскочил из «укрытия» и бросился наперерез к катящемуся под уклон четырехосному хо́пперу[8]. Регулировщик за ним явно не успевал, а путейцы даже не подозревали о надвигающейся на них катастрофе.

Как надо подкладывать башмаки под колёса, мне было известно из прошлой жизни — летом 86-го около месяца работал на железнодорожной станции на Алтае и видел, как тормозят отцепы. В том, что смогу повторить чужой опыт, сомнений не возникало. Главная сложность — сегодня эту работу требовалось делать руками.

Сами башмаки лежали вдоль рельсов, но без специальной вилки — длинной палки с «рогами» — ни один вменяемый регулировщик укладывать их под вагоны не станет, ведь вероятность лишиться пальцев или даже руки в этом случае почти стопроцентная.

Первый башмак (тяжёлый, зараза!) я протащил по рельсу метра четыре и отпустил буквально в последний момент. Переднее колесо наехало на преграду и заскрежетало по стальному покрытию. Со вторым торможением получилось чуть легче — скорость вагона снизилась, и я сумел подсунуть башмак под вторую тележку. Но окончательно остановить хо́ппер удалось только с третьей попытки — последнее тормозное приспособление удачно легло между четвертой и третьей колесными парами.

Отцеп замер всего в двух шагах от работающих железнодорожников.

Я облегченно выдохнул, сорвал с головы халявную кепку и вытер ей катящийся по лбу пот.


— Чё за …ство! — оторвавшийся от работы путеец обалдело вытаращился на меня и стоящий на рельсах вагон. — Ваще охренел?!

— Тихо! Стоять! — рявкнул на него второй, которой ранее возился с шаблоном, по всей видимости, бригадир. — Где Серый?! Где сигналист? Куда он сдристнул?

— Семёныч, так он же… — третий рабочий, испуганно поглядывая то на меня, то на едва не задавивший их хо́ппер, наклонился к уху «начальства» и начал что-то шептать.

— Твою мать! Этого ещё не хватало, — зло выругался бригадир, после чего сплюнул и повернулся ко мне, явно намереваясь что-то сказать.

Сказать он ничего не успел. К нам, наконец, подбежал упустивший вагон башмачник:

— Как?! Что? Нормально? Живые?

— Живее всех живых, б… — снова сплюнул Семёныч.

— Фух. Ну, слава те, господи. А я уж думал, что всё, сейчас призму снесёт…

— Какую ещё нах призму?! — взорвался бранью путеец. — Этот бункер чуть нас всех не снёс, а ты — призму…

— Откуда мне было знать, что вы здесь?! Знака нема, сигналиста тоже, — не остался в долгу башмачник. — И вообще, кто стрелку сюда перевёл? Сами небось…

— Чего?!..

Их перепалку я слушать не стал. Надел кепку, отошёл в сторону и уселся на сложенные штабелем шпалы. Руки и ноги дрожали, но мне было совершенно не холодно. Прямо сейчас я жалел об одном — что пока подкладывал башмаки, случайно сломал лежащую в кармане зубную щётку…

— Ты, паря, это… Спасибо, короче…

Я поднял глаза. Прямо передо мной стоял бригадир путейцев, за его спиной неловко переминался с ноги на ногу проштрафившийся регулировщик скорости.

— Да ладно, пустяки, — пожал я протянутую руку. — Всякое в жизни бывает.

— Да это всё сортировщики. Напортачили, а нам отдуваться, — начал оправдываться башмачник. — Стрелку неправильно выставили, никому ничего не сказали, а тут ещё машинист отцепы выше положенного разогнал…

— Хорош бухтеть, — оборвал его бригадир. — Все виноваты. Нечего на других сваливать… Тебя, кстати, как зовут, парень?

— Андрей.

— А я Евгений Семёнович. А это, — он указал на башмачника. — Это Степан.

— Степан Алексеевич, — уточнил тот.

Семёныч насмешливо фыркнул.

— Ага. Степан Алексеевич Пыськин. Собственной персоной.

Оставшиеся возле рельсов путейцы громко заржали.

— Сами вы… — отмахнулся было Степан, однако не выдержал и тоже расхохотался. — Вот же, наградили предки фамилией! Ну, да и чёрт с ней! Человека же не фамилия красит, так ведь, Андрюха?

— Всё правильно. Не фамилия.

— Во-во, а я о чём говорю. У тебя самого-то какая?

— Фомин.

Степан и Семёныч переглянулись.

— А отчество?

— Николаевич.

Бригадир почесал в затылке. Потом озадаченно хмыкнул.

— Слушай, Дюх. А ты из какой бригады? Не из практикантов случайно? А то я тебя что-то совсем не припомню.

Я покачал головой.

— Нет. Я не из практикантов. Я тут вообще человек случайный. Просто проходил мимо, увидел дырку в заборе, ну и… вот как-то так.

Путеец с башмачником снова переглянулись.

— А ты вообще сейчас где-то работаешь или, как говорится, в свободном поиске?

Вопрос показался мне странным и где-то даже с подвохом, однако острой необходимости врать я не видел. Конечно, не в том смысле, чтобы совсем не врать, а в том, чтобы не врать о моём нынешнем состоянии. В том же, что относилось к побегу из изолятора и тем причинам, по которым я туда угодил, тут всё было с точностью до наоборот, тут требовалось фантазировать по полной программе.

— Да тут, в общем, дело такое. Меня на прошлой неделе из института вышибли, а следом и из общаги. Типа, за аморалку.

— Квасил что ли по-чёрному? — хохотнул один из путейцев.

— Да нет, я просто с дочкой декана слегка замутил, а потом разошёлся. А она, дура, папаше нажаловалась. Ну и… понеслось, соответственно.

— Да уж. Попал так попал, — согласился Семёныч. — Ну а дальше чего?

— Дальше-то? Дальше всё просто. Два дня у знакомого жил, потом к нему родственники приехали, пришлось уйти. Пошёл на вокзал, думал, билеты до дома купить, сам-то я с севера, а тут — бац! — чемодан увели. И сумку. А там всё. И деньги, и документы. Я, короче, к ментам, а они: ты, мол, бичуешь. Еле отбился от них. Потом вспомнил ещё одного приятеля. Он тут недалеко дворником подрабатывает, прописку получить хочет. Пристроил меня помощником. Неофициально конечно. День всего у него поработал и вот — на тебе! Сегодня из ЖЭКа пришли и как орать начали: почему, типа, неустановленные лица на вверенной территории дорогу метут? Что приятелю делать? Выгонят — плакала его будущая прописка. Вот и пришлось опять — в чём было, в том и ушёл. Вот такие дела, — развёл я руками.

— Понятненько, — кивнул бригадир, потом окинул меня внимательным взглядом, словно оценивал, и… вдруг предложил. — А знаешь что, Дюх… Пойдём-ка со мной в табельную, побалакаем. И ты, Стёпа, — глянул он на башмачника, — тоже с нами давай.

— Дык, ежели надо, так я завсегда, — не стал спорить Степан…


Четверг. 11 ноября 1982 г.
Уже четвертый день я живу и работаю по чужим документам, хотя, как и раньше, отзываюсь на то же имя и ту же фамилию. А вот по отчеству меня здесь никто не зовёт. И это правильно. Ну какое может быть отчество у не служившего в армии пацана, которому 18 стукнуло всего лишь месяц назад?

Зато у меня теперь есть маленькая бордовая книжечка, в которой черным по белому написано, что это служебное удостоверение принадлежит Андрею Михайловичу Фомину, монтёру пути ПЧ-16, выдано 5.11.1982 и действительно по 31.12.1982. Фотография, правда, на правой стороне не моя, но все в один голос, и Семёныч, и Кузьмич, и Жора с Захаром, и сигналист Серёга, и даже башмачник Степан уверяют, что морда на фотке — ну, вылитый я, с десяти метров фиг различишь.

История такая же удивительная, как и невероятная.

Хотя в жизни, бывает, и не такие чудеса приключаются.

Нечто подобное в понедельник со мной как раз и произошло.

Когда после едва не случившейся катастрофы мы зашли в табельную — обычный вагончик, заставленный разнообразным оборудованием и инструментами, Семёныч сразу достал из тумбочки ксиву и сунул её мне в руки. Сказать, что я тогда удивился, значит ничего не сказать. Имя и фамилия совпадают, фото похоже, владелец документа отсутствует и, если появится, то ближе к Новому году — на такую удачу нельзя было и рассчитывать. Причем, как выяснилось, мой однофамилец и тёзка устроился на работу в ПЧ только в пятницу, на «Подмосковной» его никто практически и не видел, а до того в штабе дистанции с ним общались только кадровики.

Как оказалось, этот товарищ был дальним родственником Семёныча, родом из Омска, и его судьба в чём-то перекликалась с моей. Только не настоящей, а вымышленной, сляпанной впопыхах «на коленке».

А.М.Фомин приехал летом в Москву поступать в МИИТ, но не поступил. Домой он решил сразу не возвращаться, остался в столице и несколько месяцев пытался устроиться на какую-нибудь денежную работу. Однако, как и с экзаменами, в этом молодой человек не преуспел и, в конце концов, обратился к Семёнычу. Путеец отказывать родственнику не стал: крепкие ребята здесь были нужны. Тягать шпалы и работать лопатой на свежем воздухе — самое то для молодых и здоровых. Для немолодых, в общем-то, тоже, но то, что, в первую очередь, для здоровых — это на сто процентов.

Увы, трудовая деятельность у тёзки не задалась. Он её даже начать не успел — получил телеграмму из дома о серьёзной болезни отца и в тот же день, прямо с работы, никого не предупредив, рванул в аэропорт. И только вечером в воскресенье, уже из Омска, позвонил по межгороду бригадиру…

— Ты представляешь, Дюх, какая подляна?! Я уже и с ПДС[9] договорился, и выше, чтобы этому дурню общагу выделили, поручился, что всё будет чики-чики, а он — хоп! — и слинял.

— Ну, вообще говоря, причина у него была уважительная, — заступился я за однофамильца.

— Да, знаю я, знаю, — отмахнулся Семёныч. — Просто тут дело такое. На нашу дистанцию в этом году выделили три квартиры по линии и шесть мест в общежитии. Дают в декабре. Но если этому обалдую вчинят прогулы, а потом ещё и уволят по тридцать третьей[10], у нас не то что общагу, квартиры отнимут.

— И что надо сделать, чтоб не отняли?

Вопрос, безусловно, дурацкий, но не задать его было бы глупо. Инициативу должны проявить путейские, а не я.

— Что, что… — почесал путеец в затылке. — Надо сделать что-то такое, чтобы никто ничего не узнал. Ну, в смысле, чтобы там наверху ничего не узнали, а тут, на земле, мы это как-нибудь порешаем.

— И как это сделать? — включил я дурку на полную. — Человека-то нет, как без него-то?

Семёныч аж крякнул с досады.

«Ну что нынче за молодежь пошла? Ему намекают, намекают, а он…»

Эти мысли читались на его физиономии настолько отчётливо, что я еле сдержался, чтобы не расхохотаться в голос.

— Ну, ты же сейчас без работы, — помог бригадиру башмачник.

— Да. Без работы.

— И без жилья, — добавил Семёныч.

— И без жилья, — снова не стал я спорить.

— И без денег, — поставил «жирную» точку Степан.

Я сделал вид, что задумался.

— Так вы, получается… предлагаете мне…

— Ну да! Да! Предлагаем! — не выдержал бригадир. — Мы предлагаем тебе поработать за этого дурака. Сколько, не знаю. Может быть, месяц, Может, до Нового года, а там уже как-нибудь разберёмся. Согласен?

Прикидываться и дальше жирафом было бессмысленно.

— Ну, хорошо. Я согласен. Но только до Нового года, не позже…

* * *
Для жилья мне определили бытовку в глубине территории, рядом с несколькими аналогичными, только в тех никто постоянно не жил. Формально их использовали для кратковременного отдыха персонала депо и станционных служб, но по факту там регулярно ночевали «уставшие» после тяжелого трудового дня путейцы, вагонники, сортировщики, СЦБисты, движенцы, контактники и ещё много кто, кого я просто ещё не успел запомнить. Сухой закон на железке, увы, соблюдался не очень строго. Хотя, именно благодаря этому несоблюдению и произошло моё «сольное выступление» на тупиковой ветке Рижского хода. А «королём эпизода» стал сигнальный Серёга, отправленный за бухлом в самый разгар работы на ветке.

Не, нуачо?

Стрелочный перевод закрыт, знак он поставил, какого фига ему теперь мёрзнуть без дела? Пусть лучше сбегает куда нужно, чтобы, как говорится, время зря не терять. Ну, он и сбегал. Кстати, как раз за ним я и шёл, прежде чем попасть на территорию станции. Только после компрессора он свернул не к путям, а к вагончику, где, как правило, собиралась бригада по окончании смены. Зато потом, когда он, радостный и довольный, причапал к месту работы, то огрёб от всех по полной программе. На его счастье, эпизод решили не раздувать, поскольку замазаны оказались все: и сортировщики, и машинист, и сами путейцы… Словом, когда тем же вечером бригада отмечала счастливое окончание дела о «блудном вагоне», Серёге наливали на полпальца меньше, чем остальным.

Ну а мне, понятное дело, не наливали вообще. Да я и сам не хотел. Не хватало ещё в первый день сразу попасть под раздачу. Аварийность и алкоголь всегда идут рука об руку. Сколько уже произошло катастроф из-за пьянства, не сосчитать. А сколько ещё будет?..

Это было понятно всем, но, с другой стороны, «раз куплено — не пропадать же добру».

Собственно, этим нехитрым правилом мои нынешние коллеги и руководствовались.

Правда, уже на следующее утро Семёныч грозно предупредил каждого: «Чтобы на этой неделе ни-ни. Кого пьяным увижу, выкину нахрен с линии».

Сложно сказать, насколько сильно это подействовало на бригаду, но пока результат налицо: уже третьи сутки все ходят трезвые и мрачные. А я хожу просто трезвый и грустить по этому поводу не собираюсь.

Всего в бригаде Семёныча четырнадцать рыл. За четыре дня я познакомился с десятью. Как это ни странно, они занимались не только путевыми работами. В полном соответствии с наказами партии и правительства пятнадцатилетней давности в структуре МПС регулярно создавали, а позже расформировывали так называемые комплексные станционные бригады.

Все они работали по известному принципу: «Хозяева, угостите водичкой, а то мне так жрать хочется, что даже переночевать негде». Причем, в разных отделениях и на разных участках состав и назначение этих бригад варьировались в довольно широких пределах. Наиболее привычными считались бригады на горке и бригады парка формирования. И те, и другие занимались, в первую очередь, сортировкой и маневровой работой.

Бригада Семёныча выглядела на их фоне белой вороной. Аварийщики быстрого реагирования — так, наверное, обозвали бы их в девяностых-двухтысячных. Как где какой выброс пути или сошёл с рельсов локомотив, если вдруг не хватает башмачников или некому принимать «внезапно» пришедший состав, когда надо срочно разгребать вываленные «не туда» сыпучие грузы и ремонтировать сломанное движенческое, вагонное или рефрижераторное оборудование, в аврал тут же бросают тех, кого не особенно жалко — Евгения Семёновича Удальцова и его вечно небритых архаровцев.

Вчера мы с Жорой — долговязым парнем лет двадцати пяти — полдня выковыривали щебень из шпальных ящиков на одном из нерабочих путей, а вторые полдня чинили убитый компрессор, тот самый, который возле забора. Единственное, что смогли — это снять пробитый воздухосборник и заменить часть магистралей.

Как сообщил потом по секрету Георгий, этот ДК-9 чинили примерно с апреля. По уму, его бы давно поставить на капиталку в ремцех, но тот, кто это всё-таки сделает, тут же станет для всех злейшим врагом. На мой вопрос «Почему?» напарник указал на дыру в заборе и щёлкнул себя пальцем по горлу. Ну да, всё правильно, мог бы и сам догадаться. Убирать маскировку с несанкционированного входа-выхода мог только полный дурак.

Я, кстати, этим левым проходом с понедельника ни разу не пользовался — выходил с территории, как все нормальные люди — через ворота или переходной мост. На первую вылазку «в город» решился уже на следующий день после принятия в бригаду. Шёл поначалу с опаской, но потом, сообразив, что никто на меня внимания не обращает — обычный рабочий с железки никому тут неинтересен, даже ментам — начал вести себя более уверенно.

Деньги у меня теперь были — целых сорок рублей. Получил их от бригадира в качестве подъёмных, с обещанием вернуть с зарплаты или аванса. Особо не пошикуешь, но на первое время хватит.

Шиковать я, впрочем, не собирался. Прикупил себе только самое необходимое: новую щётку, нормальную зубную пасту вместо дурацкого порошка, хороший бритвенный станок, лезвия, помазок, пену, ремешок для часов, несколько пар носков, семейные труселя, мочалку и ещё кое-что по мелочи. Душевая имелась в локомотивном депо, там же — довольно приличная по советским меркам рабочая столовая, цены — даже ниже, чем в студенческой, а если питаться по профсоюзным талонам, деньги можно вообще не тратить. Ну, если конечно не зарываться, заказывая себе по три-четыре бифштекса в один присест.

Мне этих «волшебных» талонов, к сожалению, не досталось — их распределяли в начале месяца, а делиться, увы, никто не хотел. В принципе, не так страшно. Дожить до первой получки можно было и без талонов. Главное — работать как все и не строить из себя самого умного. Думаю, у меня это получалось… Ну, почти получалось.

Вчера вечером на суточное дежурство в компрессорной остался Василий Кузьмич, помощник бригадира по «вагонным» делам. Помимо стола и кушетки в помещении имелся старенький «Кварц-303» с сорокасантиметровым экраном. Мне, как проживающему прямо на станции, было «высочайше» позволено помогать дежурному. Подобная должность являлась практически синекурой. Единственное, что в ней напрягало — это не прекращающаяся ни на минуту борьба со скукой. Просмотр телепередач считался одним из важнейших способов этой борьбы, третьим по значимости после беспробудного сна и столь же беспробудного пьянства.

Пьянствовать в самом начале дежурства считалось некомильфо, спать — рано, а вот посмотреть телевизор — почему бы и нет?

— Ну, и чего это за фигня? — почесал в затылке Кузьмич, включив первый канал и обнаружив на нем какой-то революционный фильм.

— Почему фигня? — не понял я его удивление.

— Да я, блин, концерт к Дню милиции хотел посмотреть, а тут чёрт знает что. По первой программе про революцию, по второй балет, по четвертой симфонии крутят…

Я мысленно хлопнул себя по лбу.

Как же я мог забыть? Столько готовился, ждал, а как до дела дошло, тут же из головы всё вылетело.

— Да это, видать, помер кто-то, — заметил я с лёгкой небрежностью. — Кто-то из Политбюро. Может быть, даже сам Брежнев.

— Шутишь?

— Можем забиться.

— На сколько?

— На трёшку.

— Идёт…


Выигрыш Кузьмич отдал мне сегодня в начале одиннадцатого.

— Вот твоя трёшка. Держи.

— По какому поводу кипеш? — тут же поинтересовался Семёныч.

— Брежнев помер, — развёл руками дежурный. — Только-только по ящику передали…


Понедельник. 15 ноября 1982 г.
«…Траурный митинг открывает Генеральный секретарь ЦК КПСС Ю. В. Андропов.

Слово предоставляется члену Политбюро ЦК КПСС, министру обороны СССР Маршалу Советского Союза Д. Ф. Устинову.

Выступает президент Академии наук СССР А. П. Александров.

Говорит шлифовщик Московского завода счетно-аналитических машин В. В. Пушкарев.

Выступает первый секретарь Днепродзержинского горкома Компартии Украины А. Ф. Гордиенко.

Митинг окончен. Руководители Коммунистической партии и Советского государства спускаются с трибуны Мавзолея, подходят к постаменту с гробом Л. И. Брежнева. Процессия направляется к Кремлевской стене.

12 часов 45 минут. Гроб с телом покойного медленно опускают в могилу.

Под звуки Государственного гимна СССР гремят орудийные залпы. В эти же минуты артиллерийский салют производится в столицах союзных республик, в городах-героях Ленинграде, Волгограде, Одессе, Севастополе, Новороссийске, Керчи, Туле, в крепости-герое Бресте, а также в городах Калининграде, Львове, Ростове-на-Дону, Куйбышеве, Свердловске, Новосибирске, Чите, Хабаровске, Владивостоке, Североморске, Днепропетровске, Запорожье и Днепродзержинске.

В траурной скорби замерла вся страна. На пять минут остановилась работа предприятий и организаций. На фабриках и заводах, на железных дорогах, судах морского и речного флота был дан трехминутный салют гудками.

Руководители Коммунистической партии и Советского государства вновь поднимаются на трибуну Мавзолея.

Чеканя шаг, перед Мавзолеем проходят части войск Московского гарнизона. Они отдают последнюю воинскую почесть руководителю партии и государства, Председателю Совета Обороны СССР, Маршалу Советского Союза.

Жизнь и деятельность Леонида Ильича Брежнева будет всегда вдохновляющим примером верного служения Коммунистической партии и советскому народу…»


На нашей станции, как и на всей Рижской линии, в день похорон Генсека всё было именно так, как писали в газетах и как я помнил по своему прошлому-будущему. Три минуты, не переставая, гудели стоящие на рельсах локомотивы, им вторили расположенные поблизости заводы и фабрики. Полностью прекратилась работа на горке, в депо, на путях, в парке формирования. Люди, поодиночке и группами, стояли, сняв шапки, никто даже перекурить не пытался, хотя, безусловно, мог. Что ни говори, а действительно — вместе с Брежневым из жизни страны уходила эпоха. Впоследствии разные щелкопёры и борзописцы обзовут её эпохой застоя, а как по мне, так это был совсем не застой, а подлинный пик могущества великой державы, когда казалось: ещё немного, и это могущество станет необратимым…

Увы, ничего этого не случилось, надежды оказались напрасными. В середине 80-х под лживую трескотню лживых пророков к власти в стране пришли неумехи с завышенным самомнением и всего за шесть лет умудрились пролюбить всё, что создавалось потом и кровью нескольких поколений. Народ? Народ, как обычно, «безмолвствовал», подло обманутый, убаюканный чуждыми мантрами о будущем процветании…


— Всё. Похоронили. Пошли работать, — бросил Кузьмич, когда гудение стихло и над «Подмосковной», как, наверное, и над всей страной, на неуловимо короткий миг застыла гулкая тишина.

Работы было и вправду много.

Из-за сегодняшних похоронных мероприятий сортировка простаивала почти три часа, и за это время в парке формирования скопилось большое количество поездов и вагонов. Их требовалось срочно осмотреть и принять. Поэтому-то к станционной бригаде и прикомандировали ещё троих: Василия Кузьмича, меня и Захара Овчинкина — нашего штатного приёмщика и осмотрщика.

Обязанности простые: провести наружный осмотр вагонов на предмет брака и коммерческих неисправностей, проверить наличие и сохранность грузов, оформить соответствующие акты, определить исправность пломб, запорных устройств, сливных приборов и загрузочных люков.

Мне доверили самую «ответственную» часть — заносить результаты осмотра в специальный журнал и одновременно учиться у профессионалов нюансам работы.

Я, конечно, старался. Строчил, не переставая, стараясь запомнить детали и тонкости. Приноровиться к темпу Кузьмича и Захара удалось часа через полтора. Тем более что и сами они перестали спешить, поняв, что вполне успевают, поэтому и гнать уже ни к чему.

Ещё через час мы, наконец, определились с отцепами, которые следует отогнать в перегруз или на дополнительную проверку.

— Давай-ка, Дюх, дуй сейчас к маневро́вому, а мы пока порешаем с дежурным, — приказал мне Кузьмич.

— И что мне там делать?

— Ты номера отцепов запомнил?

— Ага.

— Тогда как услышишь готовность, проконтролируешь, чтобы не промахнулись. А то в прошлый раз двое суток одну цистерну искали, её аж на Рижскую увезли. Полсортировочной без прогрессивки остались. Понял?

— Понял. Проконтролирую…


Маневровым ТЭМ2 сегодня управлял тот самый машинист, который катал отцепы неделю назад, в день моего появления на железке. Звали его Роман Игоревич. Крепкий мужик возрастом около сорока с бородкой а-ля «свободный художник». Помощника его я не знал, но, кажется, он был из таких же как я — новеньких и не особо умелых.

Выслушав, что я хочу, Роман Игоревич только рукой махнул: залезай, мол, в кабину, нечего понизу бегать.

В течение примерно часа я окончательно понял, что толку от меня практически никакого — машинист получал указания от диспетчера, а моё участие в процессе сводилось к тому, чтобы просто выскакивать при каждой сцепке наружу и наблюдать за сцепщиками. Скорее всего, Кузьмич отослал меня к машинистам лишь для того, чтобы я познакомился с маневровой работой не от путей, а прямо из кабины локомотива.

Если честно, мне такое знакомство понравилось. Пусть пульт управления тепловозом выглядел слегка архаичным, но всё равно — для новичка он казался довольно сложным набором из рычажков, тумблеров, кнопок и прочих управляющих механизмов. Чего стоил только один контро́ллер, по виду напоминающий настоящий самолетный штурвал, а не обычный рычаг управления мощностью…

Впрочем, и к оборудованию, и к недостаточному «прямому» обзору путей я привык достаточно быстро, а вот что показалось действительно интересным, так это подвешенный на правом переднем стекле портрет товарища Сталина.

Да, по прошлой жизни действительно помнилось, что в позденебрежневские времена подобная мода присутствовала среди водителей большегрузов — многие приклеивали фото генералиссимуса на лобовые стекла «лицом наружу», но чтобы это касалось и машинистов… нет, раньше я о таком не слыхал.

— Удивлён? — усмехнулся Роман Игоревич, заметив мой интерес.

— Да нет, — пожал я плечами. — Просто… слегка непривычно что ли.

— Это сейчас непривычно. А раньше было нормально, это я ещё пацаном помню… — машинист ненадолго умолк, а затем неожиданно рубанул воздух ладонью. — Надоел, понимаешь, весь этот бардак! Ну, может, хоть при Андропове порядка прибавится…

Я еле заметно вздохнул.

Эх, знал бы ты, дядя, что такое настоящий бардак…

Святые девяностые, блин!

Мать их за ногу…

Глава 3

— Ты обещал! Да! Обещал! А теперь говоришь, что ничего не было!

— Да нет же! Ты всё не так поняла…

Александр Григорьевич, наверно, впервые в жизни пытался объяснить очевидное, но, как ни старался, у него это не получалось. Будучи три раза женат, он хорошо знал, что такое женская истерика, но даже не думал, что она может начаться по столь дурацкому поводу. Хотя, по большому счету, формальные поводы для истерик со стороны всегда выглядели нелогичными. Но чтобы понять их истинную подоплёку, требовалось проанализировать длинную цепочку событий и выявить громадное количество причинно-следственных связей, словно по волшебству возникающих в головах у наших прекрасных дам. Увы, подавляющему большинству представителей сильного пола на подобные подвиги не хватало ни сил, ни времени, ни желания.

— Я всё поняла правильно! Ты держал меня за идиотку! Я ведь на самом деле хотела тебе помочь, а ты надо мной просто смеялся!

Лариса бросала обвинения прямо в лицо, не думая о последствиях. По её щекам текли злые слёзы, голос срывался в рыдание.

Профессор чувствовал, видел: что бы он сейчас ни сказал, он всё равно не сможет ей ничего объяснить. Однако совсем ничего не сказать было бы ещё хуже. Это окончательно убедило бы девушку в том, что она права и что он действительно просто смеялся над ней.

— Лар, понимаешь, это было и вправду случайностью. Или, скорее, чудом. Мы очень внимательно изучили предложения «Реалара» и уже готовились подписать договор, но потом нам в руки попала эта монетка. Просто поверь, мы об этом даже не думали. Всё случилось само собой.

— Откуда вы взяли эту вашу монетку? Как она к вам попала?

Синицын удрученно вздохнул.

— Прости, Лар, но этого я тебе сказать не могу. Это не моя тайна, и я обещал никому её не рассказывать.

— Даже мне?

— Да. Никому. Даже тебе.

Признание далось профессору нелегко, но иначе он поступить не мог. Даже любимая женщина не должна была знать правду. Ведь эта правда касалась не только его. Она касалась жизни других людей, всех, кто сейчас жил на Земле, кто жил на ней раньше, а, возможно, и тех, кто ещё не родился. Правда, преданная огласке и ставшая достоянием многих, могла перевернуть целый мир, а затем разнести его вдребезги, без всякого шанса собрать заново.

— Что ж, я тебя поняла, — Лариса вскинул голову, её щека болезненно дернулась. — Ты никогда меня не любил. Тебе хотелось просто развлечься, и ты это получил. Но теперь всё! Хватит! Я больше не хочу быть игрушкой… Прощай… Видеть тебя не могу…

Дверь хлопнула. Профессор остался один.

Ключи от квартиры, которые он когда-то отдал Ларисе, остались лежать на полке в прихожей.

Александр Григорьевич вернулся в гостиную, плюхнулся в рабочее кресло и силой прижал ладони к вискам. Ещё никогда в жизни ему не было так хреново…


Понедельник. 12 ноября 2012 г.
Капитан Василевский чувствовал себя, мягко говоря, странно. Он уже почти забыл о закрытом два месяца назад деле «о трёх кварках» и происшествии с профессором Синицыным, но вчера вечером это почти забытое дело вдруг снова напомнило о себе.

Да, в сентябре он сам дал профессору свой телефон, чтобы тот позвонил, если случится что-нибудь непредвиденное. Однако время шло, звонка от Синицына не поступало, и капитан, убедившись, что его подозрения не подтвердились, уверил себя, что всё идёт так, как надо, и в помощи никто не нуждается. Тем удивительнее стали для него внезапная телефонная трель и прозвучавшие в трубке слова:

— Добрый вечер, Сергей. Меня зовут Михаил Дмитриевич. Ваш номер мне дал профессор Синицын…

Разговор продлился недолго. Смирнов предложил встретиться в понедельник с утра, Василевский не возражал. В понедельник у него как раз начинался отпуск, поэтому снова заняться «игрой в шпионов» ему показалось забавным.

Встреча состоялась на «Щукинской», в небольшом кафе в парке возле метро.

— Понимаете, Серёжа, всё дело в том, что я старый приятель Синицына, — начал Михаил Дмитриевич. — И то, что произошло в сентябре, никак не могло пройти мимо меня. Знаете, я бы, наверное, поговорил с вами гораздо раньше, но, к сожалению, тогда Александр Григорьевич ничего мне про вас не сказал. Точнее, сказал, но мельком. По крайней мере, ваш телефон остался для меня неизвестным.

— И что же случилось сейчас? — изобразил интерес Василевский.

— Сейчас? Хм… — Смирнов почесал в затылке. — С одной стороны, вроде бы ничего особенного, но, с другой, у профессора развилась какая-то… эээ… я бы назвал это манией. Ему вдруг стало казаться, что за ним снова следят, причём, те же самые люди, которые ограбили его возле дома.

— Пусть обратится в полицию, — пожал плечами Сергей.

— В полицию — это хорошо, — усмехнулся бывший чекист. — Только, боюсь, что ничем хорошим это для него не закончится.

— Почему?

— Решат, что у него паранойя, и вызовут психиатров.

— Да, действительно. Могут и вызвать, — кивнул Василевский. — Но мне всё равно непонятно, зачем вы мне позвонили? Я же не психиатр и не полицейский. Чем я-то могу вам помочь?

— Вы мне поможете, если вспомните и подробно опишете тех, кто тогда напал на профессора.

— Но ведь прошло два месяца. Я уже многое позабыл.

— И всё-таки постарайтесь. Этим вы нам и вправду поможете.

— Ну… хорошо. Я постараюсь…


Воспоминания о сентябрьских событиях заняли почти полчаса. За это время собеседники выпили по две чашечки кофе и съели по три бутерброда. Смирнов был дотошным, въедливым и цеплялся за каждую мелочь, вытягивая из визави даже то, что он и вправду уже позабыл. Капитан изо всех сил старался не проколоться и не выложить лишнего, но ещё больше — чтобы Смирнов не начал подозревать в нём коллегу по службе…

— Ну, вроде бы всё.

Закончив «допрос», Смирнов устало откинулся на спинку стула, а Василевский мысленно выдохнул. После такой беседы он ощущал себя выжатым досуха цитрусом.

— Да, кстати, — внезапно прищёлкнул пальцами Михаил Дмитриевич. — Совсем позабыл. Вы, кажется, говорили Александру Григорьевичу, что работаете в каком-то ЧОПе. А в каком именно, не подскажете?

Капитан внутренне подобрался. Невинный по форме вопрос легко мог разрушить всю его тщательно выстроенную легенду.

— Да вы понимаете… — он сделал вид, что смутился. — В общем, я там уже не работаю. Уволили по сокращению штатов, неделю назад.

— Вот как? — заинтересовался Смирнов. — То есть, по факту, вы сейчас безработный?

— Ну да. Так и есть, — не стал спорить Сергей. — Сижу дома, ищу, куда бы устроиться.

— Любопытно, — бывший чекист внезапно подался вперёд. — А знаете, у меня есть для вас предложение.

— Какое?

— Всё дело в том, что я возглавляю службу безопасности крупной строительной фирмы, и в этой службе имеется пара вакансий.

— Хотите предложить мне работу? — «догадался» Сергей.

— Именно так. Хочу.

— И… какие условия?

— Скользящий график, сутки через трое или по двенадцать часов через день. Сверхурочные регулярные, но оплачиваются по двойному тарифу. В месяц будет выходить примерно вот столько.

Михаил Дмитриевич вынул из кармана блокнот, вырвал листок, черкнул на нём несколько строчек и показал собеседнику. Тот удивленно присвистнул. Цифры были и впрямь неплохие. И должность — не просто «охранник», а «старший специалист».

— Сколько вам надо, чтобы подумать? Суток, надеюсь, хватит?

— Суток?.. Суток, я думаю, хватит.

— В таком случае, жду вашего звонка.

Смирнов поднялся, положил на столик тысячную купюру (этого, как уже прикинул Сергей, хватало, чтобы расплатиться за кофе и бутерброды) и, ничего больше не говоря, направился к выходу.

Капитан проводил его задумчивым взглядом. Надо ли докладывать о разговоре начальству — такой вопрос не стоял. Вопрос заключался в том, как докладывать…

* * *
— Значит, говоришь, сам предложил?

— Так точно, Тарас Степанович. Сам.

— Очень интересно.

Свиридяк оторвался от подоконника, задёрнул шторы и вернулся за стол.

— Знаешь что, капитан. По-хорошему, тебя следовало бы наказать… Догадываешься, за что?

— Да, товарищ полковник. За самодеятельность.

— Правильно мыслишь. Только не за самодеятельность, а за неразумно проявленную инициативу и сокрытие этого факта от руководства.

— Я не думал, что это так важно, — вздохнул Василевский.

— Зря не думал. Думать надо всегда, — назидательно проговорил Свиридяк. — Но, в принципе, это неважно. Важно то, что ты, капитан, даже не представляешь, как всё удачно сложилось. И эта твоя самодеятельность, и звонок от господина Смирнова, и предложение поработать в «Макстрое».

— Мой отпуск закончился? — вычленил капитан главное.

— Да. Закончился. Сегодня вечером жду от тебя проработанную легенду. Будем смотреть, что подправить. Документы прикрытия сделаем завтра. Потом позвонишь Смирнову и сообщишь, что согласен.

— Насчет легенды я понял, Тарас Степанович. Но я не понял, какие у меня будут задачи.

— Задачи?.. — полковник недоуменно уставился на подчиненного. — Ах, да, ты же не в курсе. Просто вчера в Шереметьево задержали контрабандиста. Пытался вывезти из России очень дорогую монету музейной ценности. На допросе он показал, что непосредственное отношение к этому делу имеет наш бывший коллега Смирнов Михаил Дмитриевич и что это не первый такой провоз ценностей за рубеж. Оперативную разработку поручили нашему отделу. Так что твоя сегодняшняя беседа с господином Смирновым оказалась для нас весьма и весьма кстати.

— Я буду должен выявить каналы поставок?

— Ты будешь должен наблюдать за Смирновым и выявлять его контакты и связи. Подробнее мы это обсудим вечером, когда подготовишь легенду.

— Я понял, товарищ полковник. Разрешите идти?

— Иди, — махнул рукой Свиридяк…


Среда. 14 ноября 2012 г.
— Ну что, как устроился?

Вошедший в дом Михаил кивнул приятелю и начал с интересом осматриваться.

— Двери закрой, застудишь, — недовольно бросил разбирающий коробки Синицын. — Тут тебе не Москва, центрального отопления нет.

— Виноват. Не подумал, — развёл руками Смирнов, после чего плотно прикрыл не только входную дверь, но и ту, что вела в предбанник.

Дача, которую они сняли для будущих экспериментов, представляла собой обычный бревенчатый дом, построенный, как уверял хозяин, ещё до войны, но со временем «приспособившийся» и к прогрессу, и к веяниям нового века.

Деревенская печь соседствовала со спрятавшимся в пристройке газовым котлом, колодец ничуть не мешал устроенной рядом скважине, дворовой люфт-клозет с успехом дополнял капризный электрический септик, а стоящая на столе керосиновая лампа мирно сосуществовала с закрепленной на стене коробкой «вайфая».

— Ты ничего не забыл? А то, может, ещё какие-нибудь трубки понадобятся?

— Не понадобятся, — беззлобно отмахнулся учёный. — И, кстати, мой заказ уже в институте.

— Да ну?! — удивился Смирнов. — Ты же говорил, не раньше 15-го.

— Я перезаложился, — пожал плечами профессор. — Если и растаможка пройдёт так же быстро, квадруполи я получу послезавтра.

— Машина понадобится?

— Обязательно.

— С сегодняшней проблем не было?

— Нет, всё нормально. Водитель хороший, ничего не побил, не растряс, с дорогой не промахнулся.

— Ну, тогда в пятницу его и пришлю.

— Ты его только сразу не присылай, сначала давай созвонимся.

— Договорились…


Помогать другу разбирать и раскладывать оборудование подполковник не стал. Он хорошо знал, насколько ревниво учёная братия относится к своим железякам-стекляшкам, поэтому любая неправильно или не туда положенная деталь запросто могла вызвать у них форменную истерику.

Минут пятнадцать Смирнов просто сидел на стуле, наблюдая за действиями приятеля, и лишь затем скромно поинтересовался:

— Ты будешь сразу всё собирать или сначала модель, как в Курчатовском?

— Сначала тестовый образец, — отозвался Синицын, распаковывая очередную тару. — Вот чёрт! Куда же я эту хрень положил? Вот же зараза…

— А с тестовым мы с Андреем сможем связаться? — проигнорировал его терзания фээсбэшник.

— Что-что? Связаться? — пробормотал невпопад учёный, продолжая рыться в коробке.

— Да. Связаться с Андреем.

— Ну, в общем, да. Скорее всего. А тестовый — потому что мы это как раз и проверим.

— А если не выйдет?

— Не выйдет? Почему не выйдет? — Александр Григорьевич оторвался, наконец, от своего занятия и удивленно посмотрел на напарника.

— Ну, мало ли что? — пожал тот плечами. — Вдруг что-нибудь упустили?

— Упустили? — Синицын на какое-то время задумался. — Да нет, ерунда. Всё хорошо. Это же просто копия той модели, которая работала раньше.

— Понятно… Ты, кстати, почём с Кацнельсоном договорился? — сменил тему Смирнов. — Деньги у нас сейчас есть, но бухгалтерию надо бы всё же вести, а то ведь и не заметишь, как снова в минус уйдёшь.

— С Кацнельсоном всё зашибись, — довольно усмехнулся Синицын. — Договорились, что за дачу он с меня не возьмёт ни копейки.

— Кацнельсон?! Ни копейки?! — изумился Михаил Дмитриевич.

— Именно так, — засмеялся профессор. — Но мои таланты переговорщика тут ни при чём. Просто он сам так решил. Сказал, что если хоть что-то с меня возьмёт, батя его с того света достанет. Они же с моим почти всю войну в одном танке, в одном экипаже прошли, от Сталинграда и до Берлина. Под Курском горели, потом под Житомиром, дальше Карпаты, Одер, затем Померания, Зееловские высоты, Берлин. Бориса я с самого детства знаю, хоть он и постарше.

— Да, я этот момент упустил, — покачал головой Смирнов. — Но всё равно удивительно. Чтобы Кацнельсон, да бесплатно… А впрочем, неважно. Главное, с местом мы определились, теперь бы ещё по времени выяснить.

— Протестируем образец, соберём главную установку, тогда и определимся. Денег, надеюсь, хватит?

— Что значит надеюсь? — не понял «чекист». — Я что, зря что ли эту монетку по аукционам таскал, с разными жуликами договаривался?

— Да нет, конечно, не зря, — смутился учёный. — Это я так… типа, на всякий случай.

— На всякий случай, говоришь? — Михаил Дмитриевич окинул его внимательным взглядом. — Слушай, Шура, а ты про эту монету случаем никому не рассказывал?

— Естественно, нет, — не моргнув глазом, соврал Синицын.

Ему было нестерпимо стыдно признаваться в обратном.

— А эта твоя… дама сердца, которая сватала нам инвесторов, ей ты не говорил?

— Мы с ней расстались, — сухо буркнул профессор.

— Расстались? А по какому поводу?

— Ни по какому! Расстались, и всё! — внезапно окрысился на приятеля Александр Григорьевич. — В конце концов, это моё личное дело и к эксперименту отношения не имеет.

— Ну, хорошо-хорошо, — поднял руки Смирнов. — Не имеет, так не имеет. Я просто спросил. Сам понимаешь, привычка…


Вторник. 20 ноября 2012 г.
Сегодня, как и неделю назад, Смирнов ехал в Хлебниково на электричке. Конечно, на машине было бы гораздо удобнее, но сказывалась возросшая за последние дни подозрительность. Нет, Михаил Дмитриевич не считал себя суперпрофессионалом по уходу от слежки, но навыки кое-какие имел и обнаружить каких-нибудь дилетантов смог бы играючи. Другое дело — специалисты-наружники из «семёрки» или аналогичных служб. Их можно было только почувствовать. Да и то — если заранее ждёшь чего-то подобного.

Смирнов ждал. Поэтому чувствовал: их пасут. Кто именно? Ответа на этот вопрос у подполковника не было. Интуиция подсказывала: это не бандиты и не профессионалы конторы. Скорее всего, какие-то «частники», но с опытом и умениями. Возможно, кто-то из бывших или даже из действующих, но с явными ограничениями по финансам и количеству привлечённых сотрудников.

Бороться с такими было по силам. Даже если бы это оказалось не более чем паранойей.

Перво-наперво Михаил Дмитриевич отсёк все лишние контакты с Синицыным.

По настоянию фээсбэшника профессор взял в Курчатнике отпуск (поскольку из-за ремонта эксперименты временно приостановили, отпроситься на пару месяцев удалось без труда) и вместе с научным оборудованием и материалами переехал на дачу в Хлебниково. Связь напарники поддерживали теперь по новым специально купленным телефонам и оформленным на чужие имена симкам. За пришедшими из-за рубежа квадрупольными трубками Смирнов отправил обычную разъездную «Газель», заплатив водителю из своего кармана и лично проинструктировав, что и как. Процесс пришлось контролировать из «засады» — из переулка, расположенного напротив входа в ИТЭФ. Синицын появился в Институте заранее и после оформления и погрузки вышел через другой вход.

Все эти ухищрения со стороны выглядели какой-то нелепой игрой, но Михаил Дмитриевич был твёрдо уверен: сбить противника с толку может любая «глупость», поэтому чем больше их наберётся, тем выше шанс на успех.

О своих действиях подполковник никому не рассказывал. Даже Синицын знал лишь о тех, в каких участвовал сам. Не в курсе была и Жанна, супруга Андрея. И хотя Смирнов регулярно беседовал с ней, но сообщал только самое необходимое: мол, всё хорошо, работаем, проблемы с деньгами решили. Женщина, почти целиком занятая делами в больнице, воспринимала это как должное. Нагружать себя дополнительно ей и самой не хотелось, и других она это делать не заставляла. Единственное, что попросила Жанна у Михаила Дмитриевича в последнем разговоре — это чтобы он обязательно предупредил её, когда будет готова новая установка. Смирнов, конечно, пообещал. «Честно», на «голубом глазу», зная, что врёт, но что по-другому поступить невозможно. Подключить Жанну к эксперименту подполковник планировал на самом последнем этапе. А пока: чем меньше владеющих информацией, тем меньше возможность утечки…


— Образец собран, программы загружены, можем начинать хоть сейчас.

— Значит, прямо сейчас и начнём.

— Ну, тогда раздевайся.

Профессор кивнул на стоящую посреди комнаты установку и отвернулся к компьютеру.

Смирнов обошёл установленный перед моделью «электрический стул», подёргал штыри-фиксаторы, осмотрел подголовник и придирчиво хмыкнул:

— А если электричество вырубят?

— У меня там бесперебойник стоит.

— А если и он накроется?

— Тогда тебя просто размажет по оси времени.

— Хорошая перспектива. Мне нравится, — усмехнулся чекист. — Послание писать будешь?

— Уже написал. Смотри.

Синицын протянул подполковнику знакомую тетрадь в дерматиновом переплёте.

Михаил Дмитриевич открыл её на последней странице и начал читать.

— Дописывать будешь? — привычно поинтересовался учёный.

— Нет, — Смирнов закрыл песенник и положил его в специальный контейнер под пузырьковой камерой. — Сюда? Правильно?

— Правильно, — отозвался профессор. — А теперь сам.

На то, чтобы устроиться в кресле, ушло минут пять. Еще столько же Синицын потратил на подключение датчиков.

— Всё проверил? Не долбанёт? — глухо прозвучало из-под «энцефалошлема».

— Если и долбанёт, ты всё равно ничего не почувствуешь, — проворчал доктор наук, фиксируя руки Смирнова на подлокотниках.

— Ну, тогда я спокоен, — хохотнул фээсбэшник.

— Спокоен — это хорошо.

Александр Григорьевич щёлкнул предохранительным тумблером и вернулся к компьютеру.

— А сейчас закрывай глаза и постарайся не двигаться… Всё. Даю накачку на соленоид… Готовность — тридцать секунд… Двадцать… Начинаю отсчёт. Десять, девять, восемь… три, два, один… ноль!

— Поехали…


Вторник. 16 августа 1960 г. Остров Кипр. Никосия.
День был настолько жарким, что казалось, древние камни вот-вот расплавятся. Крепостная стена, построенная пятьсот лет назад, во времена венецианского владычества, напоминала стену русской печи, растопленной почти до раскаленного состояния.

Как выглядит подобная печь, Димитриос Русос не знал, но был почему-то уверен, что топится она именно так — что аж прикоснуться нельзя, не то что прислониться и опереться.

С самого утра он чувствовал себя странно — как будто смотрел на всё чужими глазами, одновременно и с интересом, и с какой-то щемящей, плохо объяснимой тоской. Словно у него в голове поселился другой человек, пусть и не слишком назойливый, но заставляющий постоянно быть в напряжении. Хотя, по большому счёту, день сегодня выдался и вправду такой, что не напрягаться мог только тот, кто просто проспал всё на свете…


Семнадцать лет назад Димитриоса и его приятеля-одногодка Никаса вывезли на Кипр с охваченного войной Крита. Их отцы пропали без вести при отходе отряда Бадуваса к побережью. Немцы безостановочно преследовали партизан, а те, отягощённые полутора сотнями беженцев — женщинами, детьми, стариками — не имели возможности остановиться и вступить в схватку с врагом. Михалос Тавридис, отец Димитриоса, и Костас Смирниакис, отец его друга, стали последними, кто вызвался задержать карателей. То, что семьи партизан и жители деревень Пефкос и Като Сими сумели эвакуироваться на рыбачьих баркасах, говорило о том, что свой долг Михос и Костас выполнили до конца — не дали нацистам догнать партизанский отряд.

Увы, выяснить хоть что-нибудь о героях не удалось. Где они приняли свой последний бой, как его провели, как погибли — всё это осталось неведомым. После войны, будучи уже совершеннолетним, Димитриос дважды бывал на Крите, бродил по окрестностям Като Сими, расспрашивал местных, но так ничего и не выяснил, а на более тщательное расследование не было ни денег, ни времени. К этому моменту Митрос и Никас уже стали бойцами ЭОКА — «Союза борцов за освобождение нации Кипра».

В октябре 1955-го года на остров прибыл новый британский генерал-губернатор Джон Хардинг. После череды манифестаций и забастовок с требованиями «энозиса»[11] Хардинг объявил о наделении себя неограниченными полномочиями и приступил к политике массовых репрессий в отношении местного греческого населения. Генерал-губернатор ввёл на острове чрезвычайное положение и комендантский час и создал систему концлагерей. В повседневную практику вошли задержания и аресты любых «подозрительных» лиц. Хранение оружия или взрывчатки каралось расстрелом.

Ответом стал переход ЭОКА к боевым действиям — целенаправленным атакам против британских военных и полицейских. При негласной поддержке колониальной администрации в противовес грекам-киприотам создавались турецкие националистические формирования. Необъявленная война длилась два года. Противостояние привело к резкому падению экономики и множеству погибших с обеих сторон.

Мировое общественное мнение в своих симпатиях всё больше и больше склонялось на сторону повстанцев. Действия Хардинга выглядели настолько вызывающими, что даже в британском обществе возобладало негативное отношение к губернатору. В октябре 1957-го года он был отозван с Кипра. Исправить последствия его непродуманной политики у «туманного Альбиона» не получилось, и в 1960 году Великобритания была вынуждена предоставить острову независимость.

В ночь на 16 августа «Юнион Джек» спустили с флагштока резиденции британского губернатора. Подписание кипрского соглашения состоялось в здании парламента. Подписи под документом поставили пять сторон: три страны-гаранта (Великобритания, Греция и Турция) и две островные общины, греческая и турецкая. Хью Макинтош Фут, сменивший на посту генерал-губернатора «проштрафившегося» Хардинга, зачитал декларацию о передаче власти президенту и парламенту Республики Кипр. В церемонии передачи власти приняли участие президент Республики Кипр архиепископ Макариос, вице-президент Фазыл Кючюк, министры республики, члены парламента, представители дипломатического корпуса.

О начале новой эпохи в истории острова возвестил залп двадцати салютных орудий.

Народные гуляния продолжались всю ночь и не прекратились даже с пришедшей утром жарой.

Улицы и площади центра столицы были заполнены радостными людьми, движение транспорта практически прекратилось. Исключение составляли лишь два шоссе, проходящие вдоль старой стены и соединяющие бывшую резиденцию губернатора, парламент и дворец архиепископа. Да и то — по ним пропускали только машины послов, высших сановников и британскую армейскую технику…


Полночи Митрос провел возле парламента, слушал прямую трансляцию из зала заседаний, смотрел на салют, приветствовал выходящих из здания членов правительства и депутатов и вместе со всеми рукоплескал поднятому над фронтоном флагу новой республики.

В толпе вовсю сновали торговцы-разносчики и бесплатно раздавали всем воду и фрукты.

Ближе к рассвету часть людей переместилась в парк, раскинувшийся около бастиона Подокатро. Там, не останавливаясь ни на минуту, играли оркестры. Они сменяли друг друга каждые полчаса, на возведённой местными умельцами сцене выступали певцы и танцоры, неподалеку с импровизированной трибуны, «составленной» из каменных глыб, произносили зажигательные речи «вышедшие в народ» политики. Никто не хотел уходить, никто не хотел лишать себя и других столь долгожданного праздника…

— Митрос! Эгей, Митрос!

Знакомый голос заставил Димитриоса развернуться и помахать другу рукой.

— Ник! Давай ко мне! Отсюда всё видно!

Приятель с трудом продрался сквозь толпу веселящихся горожан. На его лице, к удивлению Митроса, отражались озабоченность и тревога, а отнюдь не восторг, как можно было бы ожидать.

— Что случилось?! — перекрывая шум, прокричал Митрос.

— Мария! Я оставил её у ворот Фамагусты! Там слева есть лавочка!

— Мария?! Зачем ты её сюда притащил?! Ей же вот-вот рожать!

— Уже!

— Что уже?!

— Уже началось! Ей надо в больницу! Я один не могу! Надо вдвоём!

— А, чёрт!

Парень с досадой хлопнул себя кулаком по ладони.

Жена его друга и вправду была уже на сносях, но кто ж знал, что схватки начнутся прямо во время праздника.

— Всё! Бежим! Ты впереди!

И они побежали. Лавируя среди стоящих на дороге людей, бесцеремонно отталкивая упирающихся, не обращая внимания на недовольные выкрики, ответные тычки и несущиеся вслед ругательства.

На месте они оказались минут через пять.

Мария действительно сидела на лавочке, откинувшись на спинку и держась за живот. От солнечных лучей её защищали стоящие рядом пальмы. Возле будущей матери суетились две какие-то женщины.

— Всё. Я больше не могу, — в её голосе звучали страдание и едва сдерживаемая истерика. — Ох! Опять.

— До общего госпиталя мы не дойдём, там толпа! — выкрикнул Никас. — Нам надо в Святой Параскевы.

— Вы что, с ума посходили?! — округлила глаза одна из добровольных помощниц. — Это же далеко.

— Нужна машина! — высказал очевидное Митрос.

— Машины сюда не пускают! Надо сначала выйти из центра, — Никас склонился над женой и бросил, не глядя, другу. — Давай! Я справа, ты слева. Попробуем как-нибудь донести.

— Нет!

— Что нет?!

— Мы её не понесём. Мы её повезём.

— На чём?!

— На машине!

— Ты что, идиот?! Я же сказал: их сюда не пускают!

— Эту пропустят! — с неожиданной для себя уверенностью выдал Димитриос. — Выходи́те потихоньку на Саламинас. Я обещаю: пять минут, и машина будет…


Ещё никогда в жизни Митрос не принимал столь быстрых решений. Да, он действительно знал, где можно найти машину, знал, как до неё добраться, что на шоссе её не остановят и что это единственное решение, если конечно не заставлять Марию рожать прямо на улице. Всё это было правильным, но связать это всё воедино, а после решиться исполнить, казалось почти невозможным.

Стоянка британских военных авто располагалась всего в сотне шагов от ворот Фамагусты.

Не бог весть какой объект, но — бетонное ограждение, два въезда-выезда, шлагбаумы, КПП — всё как положено. О том, что туда можно проникнуть другим путём, не через ворота, знали немногие. Митросу довелось это сделать четыре года назад, когда руководству ЭОКА понадобилось организовать небольшую диверсию в северной части города. В тот день из полутора десятков скопившихся на стоянке машин завести удалось лишь одну, в топливных баках у остальных горючее оказалось безнадёжно испорчено. В результате англичане не сумели вовремя перебросить подкрепление к месту диверсии, и группа повстанцев ушла без потерь.

Сегодня требовалось провернуть то же самое, но с другой целью, гораздо быстрее и, самое главное, днём, а не в ночной темноте.

«Нахальство — второе счастье», — прошептал в голове чей-то голос, и Митрос с ним согласился. Второму «я» следует доверять — так ему говорила мама в далёком детстве. А маме он привык доверять ещё больше.

Небольшую выемку под забором англичане, как выяснилось, за четыре прошедших года так и не обнаружили, а проблемы с горючим, скорее всего, списали на обычное разгильдяйство.

Колючий кустарник, росший по обе стороны ограждения, надёжно скрывал лазейку. Требовалось просто продраться через него, не привлекая внимания. Внутри стоянки это получилось даже проще, чем то же самое, но снаружи. В парке, где народа было полно, любой мог случайно увидеть лезущего сквозь кусты человека, а на стоянке на периметр никто не смотрел. Основное внимание уделялось воротам: чтобы празднующие независимость киприоты не решили бы вдруг покуситься на собственность армии её величества.

Осторожно раздвинув колючие ветки, «диверсант» внимательно осмотрел двор. Восемь «Виллисов», три «Лендровера» плюс бронетранспортер «Сарацин» с пулемётной башенкой наверху. Личный состав — пять человек в пределах прямой видимости. Остальные, по всей вероятности, коротали время в «штабной» палатке.

Главную цель Митрос определил практически сразу — ближайший из «Виллисов» и отдыхающего рядом водителя. Последний, расстегнув мундир и сняв обувь, безмятежно дремал в тенечке под деревом. Бесшумно подкравшегося к нему человека он не услышал. А потом стало поздно. Киприот резко обхватил голову «отдыхающего», накрепко зажав ему рот, чтобы не трепыхался, и секунд десять удерживал пальцы в районе сонной артерии. Когда англичанин обмяк, Димитриос быстро стащил с него китель и надел на себя. Форменная пилотка, надвинутая на глаза, завершила процесс маскировки. Большего, по сути, не требовалось. Вряд ли кто-нибудь из «своих» стал бы особо дотошно вглядываться и проверять каждого выезжающего в город водителя.

Так, собственно, и произошло. Часовой даже не встал со стульчика под навесом — просто протянул руку и снял накинутую на стопор веревочную петлю. Длинный шнур перестал поддерживать противовес, шлагбаум поднялся, лёгкий армейский джип выкатился со стоянки на улицу…


В госпиталь Святой Параскевы ехали не торопясь. Дорога, хотя и ровная, но «Виллис» не лимузин, в нём даже на переднем сиденье трясло. Мария, сидящая рядом с водителем, как вцепилась обеими руками в скобу на приборной панели, так и не отпускала её до самой больницы. Расположившийся сзади Никас, склонившись в три погибели, готовился в любую секунду подхватить жену, чтобы та случайно не выпала и не ударилась обо что-нибудь твёрдое. Однако обошлось. До места доехали без происшествий. Димитриос даже немного удивился своей уверенной езде, ведь за руль он садился не так уж и часто, всё больше пешком да по горной местности…

Сестрами милосердия в госпитале служили монахини из монастырей Святой Фёклы и Святого Николая «Кошатника». Последний, к слову, получил своё прозвище не просто так. Больше полутора тысячелетий назад Святая Равноапостольная царица Елена, мать римского императора Константина Великого, приказала привезти на остров кошек, чтобы те очистили местность от ядовитых змей. Удивительно, но кошки с этой задачей справились, и благодарные островитяне посвятили им один из праздников. Столетие за столетием, каждый год в день Святого Николая, покровителя моряков, местные рыбаки отдавали хвостатым друзьям весь свой улов…

В больнице, как и вокруг, кошек хватало. Они бродили повсюду, и никто их не гнал.

Две даже забрались в припаркованный во дворике «Виллис» и разлеглись на высоком заднем сиденье, куда попадала тень от раскинувшейся рядом пальмы.

«Котики. Священные животные интернета», — вновь усмехнулся внутренний голос.

Митрос аж вздрогнул от неожиданности. Он только сейчас понял, что его второе «я» разговаривает с ним по-русски. Парень этот язык знал, хотя больше привык говорить на греческом. Его мама сама была наполовину русской, наполовину гречанкой родом из Смирны, а вот отец… История его отца Михаила Тавридиса была окутана какой-то тайной, о которой мать вроде бы и рассказывала, но почему-то не полностью, словно сама до конца не верила в то, что видела собственными глазами и слышала от других…

— Срочно в родильное! — осмотрев роженицу, скомандовал вышедший в приёмное отделение врач.

— Вы кто? — бросил он сунувшемуся следом Никасу.

— Муж.

— Хорошо. Будете ждать за дверью. А вы кто? — повернулся врач к Митросу.

— Друг, — пожал тот плечами.

— Друзей внутрь не пускать, пусть ждут на улице, — доктор выразительно посмотрел на дежурную медсестру. — И вообще, пока идут роды, чтобы никто чужой сюда не входил!

— Да, господин Скалатос, — кивнула монашка.

Спорить с медперсоналом Митрос не стал. Не положено, значит, не положено. А вот проследить, чтобы никто не входил — с этим можно и подмогнуть, пускай и на сугубо добровольных началах.

Незаметно подхватив лежащий на стуле белый халат, молодой человек вышел на улицу.

«Изображать санитара — идея хорошая», — похвалил внутренний голос…

Минут пятнадцать лжесанитар сидел на ступеньках крыльца и честно пытался пересчитать всех гуляющих по двору кошек. Задача оказалось не просто сложной, а неразрешимой: гуляющие сами по себе мурлыкающие и хвостатые гуляли действительно так, как будто и впрямь задались целью не дать себя посчитать. Было совсем непонятно, откуда они появляются и куда исчезают, та ли это кошка выглядывает из кустов или уже другая, чей хвост торчит из-за кадки с пальмой и не тот ли он самый, который уже посчитали?..

Безнадежное в общем занятие прервал рокот мотора.

Въехавший на территорию госпиталя внедорожник (точно такой же «Виллис», какие стояли возле ворот Фамагусты) резко затормозил около припаркованного собрата. Прямо из-под колёс, обиженно мявкнув, метнулась какая-то кошка. Видимо, автомобиль просто спугнул её с насиженного и удобного места.

«Котиков обижать нельзя», — прошелестело в сознании.

«Это точно», — согласился Димитриос.

— Чей это автомобиль? Где водитель?

Выбравшийся из «Виллиса» британский военный с сержантскими нашивками на рукаве подошёл к поднявшемуся со ступенек Митросу и указал на угнанное авто. Следом за сержантом к крыльцу подошёл и водитель джипа — тоже военный, только без нашивок на форме. На плече у него висел автомат.

— Понятия не имею, — развёл руками лжесанитар.

— Джейсон! Оставайтесь здесь, а я осмотрю здание! — приказал сержант.

— Да, сэр! — вытянулся рядовой.

— Простите, господа, но чужих в больницу пускать не велено.

— Что значит не велено?!

Англичанин недоуменно уставился на преградившего путь «санитара».

— Доктор сказал: не пускать, — ухмыльнулся Димитриос. — Вот я и не пускаю.

Британец побагровел.

— Прочь с дороги! Мы ищем вора, угнавшего нашу машину.

— Воров обычно ищет полиция, а не армия. А если эта армия чужая, ей тут вообще делать нечего! — отрезал лжесанитар.

Что делать и как отвечать наглецу, сержант думал почти три секунды. А затем тупо потянулся к висящей на поясе кобуре.

Митрос спокойно дождался, когда англичанин полностью вытащит из неё пистолет, и так же спокойно, не убирая с лица насмешливого выражения, врезал сержанту под дых. Англичанин сложился пополам и медленно осел на землю. Его браунинг совершенно «непостижимым» образом оказался в руке у лжесанитара.

— Оружие наземь! — коротко приказал Митрос опешившему рядовому.

Тот даже не думал сопротивляться. Испуганно икнув, он снял с плеча автомат и опустил на брусчатку.

— А теперь бери под мышки начальника и тащи вон туда!

Ствол пистолета качнулся, указывая на небольшую часовенку, прячущуюся в тени больничного здания.

Рядовой помог сержанту подняться, и они медленно поковыляли в сторону будущего узилища.

Около входа в часовню сидела чёрно-белая кошка и, не обращая никакого внимания на людей, тщательно вылизывала свою шёрстку.

Когда задержанные скрылись внутри, Митрос захлопнул дверь и задвинул засов.

— Посторожишь? — поинтересовался он, глянув на кошку.

— Мяу! — ответила та…


Следующие гости появились спустя полчаса. На этот раз к госпиталю подкатил внедорожник побольше — «Лендровер» с тентованным кузовом. Внутри находились трое военных, один из них офицер. Он же задал и первый вопрос, кивнув на стоящие во дворе «Виллисы»:

— Кто вы такой? Откуда здесь эти машины?

Киприот посмотрел на пистолет в руке британского лейтенанта и насмешливо фыркнул:

— А вы-то сами кто будете, господин с пистолетом? И вообще — что вы забыли на территории гражданского госпиталя? Анализы что ли сдавать собираетесь?

— Я офицер армии её величества лейтенант Старк, — процедил сквозь зубы британец. — Поэтому, пока я не разозлился, потрудитесь встать и чётко ответить на мой вопрос, господин неизвестно кто.

— О как! Целый лейтенант! — картинно взмахнул руками Димитриос. — Ну что же, уважим гостя. А не то он сейчас ка-ак разозлится… Ух, что тогда будет…

Оружие предыдущих солдат он спрятал в пустой цветочный ящик рядом с крыльцом. Места там было достаточно — хватит ещё для десятка пистолетов и автоматов.

Митрос «неловко» поднялся и шагнул к офицеру.

— Так что вы там говорили насчёт меня и машин?

— Перестаньте паясничать и отвечайте по существу! — британец вскинул оружие и направил его в лицо киприоту.

Двое сопровождающих лейтенанта бойцов разошлись чуть в стороны и тоже подняли автоматы.

— Надо же! Какие мы грозные! — осклабился «санитар». — Вы что, и вправду готовы стрелять в меня?

— Если понадобится, — дёрнул щекой англичанин.

— Думаю, у вас ничего не получится.

— Это ещё почему?

— Во-первых, потому что я — против. А во-вторых, на вашем «Хай Пауэре» по́днят предохранитель.

Секундного замешательства вполне хватило на то, чтобы сделать ещё шажок, быстро перехватить руку с оружием и резко развернуть лейтенанта спиной к себе.

Ствол пистолета упёрся британцу в правый висок. Левой рукой Димитриос удерживал противника на удушающем.

— Лейтенант, прикажите своим солдатам сложить оружие.

— Выполняйте, — с усилием прохрипел англичанин.

После короткой заминки оба бойца положили автоматы на землю.

— А теперь морды вниз, руки за голову! — скомандовал Митрос. — Быстрей, я сказал!

— На что вы надеетесь? — выдавил офицер, когда его подчиненные выполнили и этот приказ. — Вас схватят как террориста, а потом расстреляют.

— Схватят? Потом расстреляют? — удивился лжесанитар. — И кто же, мне интересно, на такое сподобится? Может быть, это сделает лично ваш генерал-губернатор?

Англичанин молчал. По его вискам катились капельки пота.

Димитриос чуть ослабил захват.

— Отлично. Я вижу, вы, наконец, поняли. Да, вчера вы и вправду могли меня расстрелять, но сегодня — всё. Сегодня ваши возможности ограничены. Республика Кипр обрела независимость. Свой суд и свой произвол вы можете творить только на ваших военных базах, а здесь и сейчас действуют другие законы, и к британской короне они отношения не имеют…

Новых задержанных Митрос отвёл туда же, куда и двух предыдущих — в часовню при госпитале. В цветочном ящике теперь покоилось уже пять экземпляров стрелковки — три автомата «Стэн» и два «Браунинга». Сколько ещё придётся туда положить, бывший боец ЭОКА не знал, но надеялся, что немного, а ещё лучше, чтобы вообще ничего.

Ему повезло. В течение следующих двадцати минут никакие вооруженные лица на территорию госпиталя не проникали. А затем на крыльцо вышел сияющий Никас.

— Ну? Что?!

— Дочка! — выпалил счастливый папаша. — Три кило двести!

— Молоток! — сжал друга в объятиях Митрос.

— Э-э! Отпусти! Задавишь! — попробовал вырваться Никас.

— Терпи! Ведь это я вас всех зараз обнимаю: и тебя, и Марию, и дочку! — расхохотался Димитриос, отпустив, наконец, приятеля. — Тут, кстати, какие-то злыдни всё внутрь пытались прорваться.

— Злыдни? Какие злыдни?

— Обыкновенные. С оружием и британскими флагами на рукавах. Короче, я их в часовне запер, а оружие отобрал.

— В часовне? Зачем?

— А чтобы они рожать вам не помешали.

— И что нам теперь с ними делать? — растерялся Никас.

— А ничего не делать, — пожал плечами Димитриос. — Сейчас позвоним в полицию и нашим из «Союза борцов». Пусть приезжают и разбираются с этими горе-вояками. Мы, Ник, живём на своей земле. Понимаешь ты?! На своей!

— Это верно, — кивнул приятель.

— А раз так, то нечего им тут у нас стволами размахивать! Чай, не колония!

Митрос рубанул воздух ладонью, а потом вдруг хлопнул Никаса по плечу:

— Дочку-то как решили назвать?

— Да мы ещё никак не решили.

— А знаешь что?

— Что?

— Назови-ка ты её Анной.

— Анной?

— Ага! Анна Смирну… По-моему, неплохо звучит?

— Анна Смирну? — друг ненадолго задумался. — А знаешь, да. Звучит и вправду неплохо.

«Согласен», — прошептал внутренний голос.

«Я знал, что тебе понравится», — усмехнулся Димитриос…

Глава 4

Степан Миронович ненавидел болеть. Но ещё больше он ненавидел, когда болезнь отрывала от дел. А дел у него было действительно много, и со службы, как правило, подполковник возвращался глубоко за полночь. Единственной отдушиной, позволяющей держать себя в тонусе, оставались утренние пробежки по парку. В любую погоду. Даже когда болеешь.

Сегодня, впрочем, привычный бег пришлось сменить на ходьбу. Три километра до «тренажерной» площадки мужчина преодолел примерно за полчаса. А прибыв на место, сразу же опустился на лавочку. В висках стучало, по шее тёк пот, горло саднило. Чёртов грипп! Чёртова медицина! Чёртовы микстуры с таблетками!

Более-менее оклематься удалось минут через десять. Боль в голове поутихла, в глазах прояснилось.

— Доброго утречка, господин Свиридяк.

Степан Миронович поправил натянутый на нос шерстяной шарф и повернулся на голос.

— Я, помнится, ещё в сентябре просил обращаться ко мне не господин, а товарищ.

— Забыл. Как есть, забыл, — виновато развёл руками «контакт».

Подполковник невольно поморщился.

«Юрий Павлович» выглядел практически так же как и в предыдущие встречи: «интеллигентский» животик, аккуратненькая бородка, кеды, дешёвый спортивный костюм «как у всех», рюкзак за спиной… Раньше на фоне этого физкультурника подполковник выглядел почти суперменом, но сегодня они словно бы поменялись ролями. Сгорбленный, в тёплом бушлате, с плотно укутанной шеей и вязаной «лыжной» шапочкой на голове Степан Миронович казался себе каким-то ущербным и не выдерживающим никакого сравнения с бодрыми, полными жизни пенсионерами из отечественных кинофильмов.

Другое дело, его визави. Прямо хоть сейчас на плакат перед каким-нибудь Дворцом спорта, на котором розовощёкие и подтянутые старички дают сто очков форы молодым, но не тренированным разгильдяям.

— Ээ… да вы, похоже, болеете, — заметил, наконец, собеседник. — Может, тогда перенесём разговор в более подходящее место, где потеплее?

— Не стоит. Там, где теплее, слишком много чужих ушей. А за меня не волнуйтесь. Перетерплю как-нибудь.

— Ну, хорошо. Перете́рпите, так перете́рпите, — «Юрий Павлович» бросил рюкзак на лавку и уселся рядом с «чекистом». — Рассказывайте.

— Вам как? Сперва о хорошем?

— Без разницы. Главное, чтобы честно, — не повёлся на подначку «контакт».

— Ладно. Значит, начну с хорошего. Работа с Клио идёт строго по плану. Психологический портрет оказался верным. Единственная проблема — группу приходится формировать из… эээ… — подполковник на миг запнулся, подбирая нужное определение, — …граждан с пониженной социальной ответственностью.

— Каких-каких граждан? — не понял «контакт».

— Тех, кто для собственной выгоды готов уйти в криминал, — пояснил Свиридяк.

— Ну, вы загнули, — покачал головой «Юрий Павлович». — Сказали бы сразу, обычные уголовники, и дело с концом.

— Уголовниками они становятся только после суда, — не согласился «чекист». — Нам такие пока не нужны. Использовать тех, кто прошёл через зону, небезопасно и дорого. Строгий ошейник на них не наденешь, а другой они легко разорвут. Надеяться на таких — подставить под удар всю операцию.

— Да. Пожалуй, вы правы, — кивнул визави после короткой паузы. — В нашем деле связываться с явными уголовниками ни к чему.

— Я тоже так думаю. Но! — Степан Миронович поднял палец. — Это повышает расходы.

— Повышает расходы? Поясните.

— Матерые зэки знают, на что подписываются, им не надо ничего объяснять, и всё, что положено, они заберут сами. С новичками подобное не прокатывает. Чтобы держать их в узде, им надо не только капать на мозг, но и платить. Теория даёт результат, если она подтверждается практикой…

— Всё-всё, хватит! — замахал руками «контакт». — Мне эти ваши марксистско-ленинские штучки-дрючки надоели до чёртиков. Лучше сразу скажите: сколько вам нужно денег?

Степан Миронович усмехнулся:

— Пять тысяч на две ближайших недели. Дальше посмотрим.

— Пять тысяч? Так много? — приподнял бровь «Юрий Павлович».

— Для того, что мы делаем, это немного, — возразил подполковник.

— Хорошо, — нехотя согласился «контакт». — Деньги получите послезавтра.

— Отлично! А теперь о плохом. С Селфером возникли проблемы.

— Проблемы?! Откуда? Вы же сами неделю назад уверяли меня, что всё хорошо.

— Да, уверял. И всё шло действительно хорошо. Не совсем по сценарию, но тем не менее. Селфера задержала милиция, его обвинили в убийстве. Судя по тому, как действует Клио, обвинения небеспочвенные. А учитывая личность убитого, вариант, что дело рано или поздно передадут в комитет, становился почти стопроцентным. Я даже собирался подкинуть следствию кое-какие улики, чтобы этот вариант точно сработал. Тогда это дело попало бы прямиком в 5-е управление, а там нашим подопечным занялись бы мои старые знакомые из «студенческого» отдела. Дальше, как сами понимаете, вопрос техники…

— Я помню, мы это обговаривали.

— Вот-вот. Я бы организовал перевод дела в нашу епархию и под моё кураторство. Группа генерала Кондратьева осталась бы в стороне, а мне потребовалось бы только свести Клио и Селфера вместе.

— Но что-то пошло не так, — прищурился «Юрий Павлович».

Подполковник нахмурился. У него опять заболела голова.

— Да. Всё пошло не по плану. Селфер сбежал из Бутырки.

— Сбежал?! — лицо собеседника недоумённо вытянулось.

— Именно так. Сбежал. И сегодня мне неизвестно, где он и чем занимается.

— А ему не могли помочь?

— Не знаю, — выдохнул подполковник. — И это меня сейчас беспокоит больше всего…


Среда. 17 ноября 1982 г.
За всю свою прежнюю жизнь я уже как-то привык к странностям московской погоды. Помню и ураган 98-го, и жаркое дымное лето 2010-го, и новогодний ледяной дождь тогда же, и внезапный снегопад в феврале 1994-го, когда на всех площадях и улицах всего за один день выросли метровые сугробы. Но вот нынешняя осень и начало зимы запомнились мне в первую очередь тем, что практически до января в институтских общежитиях не было горячей воды.

Объяснение настолько простое, насколько и идиотское — во всем виновата погода, более тёплая, чем обычно, поэтому котельную, которую должны были отремонтировать летом, чинили в три раза дольше положенного, и никакие письма в райком, обком и ЦК не помогли справиться с этой напастью. Не помогли тогда, в предыдущем 82-м. И я это точно помню.

Однако позавчера, когда после смены мылся под душем в депо, меня словно обухом по башке треснули. Ведь в этом 82-м институтская котельная заработала уже в сентябре…

Думать о странностях бытия я продолжил во вторник, во время работы. Правда, не сразу.

С утра торчал в мастерской, изготавливал очередные шаблоны и ремонтировал инструмент. Потом ко мне заглянул Жора, оставленный на сегодня дежурным:

— Эй, Дюх! Там это, Семёныч с пикета звонил. Говорит: срочно берите разгонщик и дуйте к нему…

Делать нечего, пришлось бросать уже начатое и выполнять указание бригадира.

Сегодня Семёныч с тремя бойцами должен был заниматься рихтовкой путей перед платформой «Ленинградская». Штатную бригаду участка, всю целиком, утром услали в Нахабино, поэтому планово-предупредительной мелочёвкой, включенной в график работ, выпало заниматься нашим. Но, как это всегда и бывает, выполнить её малыми силами не получилось. При разгоне очередного стыка на Р-25 потекла гидравлика, поэтому — хочешь не хочешь — пришлось вызывать «подмогу».

А с подмогой тоже всё пошло не так гладко.

Новый разгонщик весил полцентнера и, чтобы довезти его до пикета, требовалась машина или, на худой конец, попутная электричка.

Увы, все разъездные машины были «в дороге», а в расписании электричек как раз наступило двухчасовое «окно».

Два с лишним часа мы решили не ждать. Ноги есть, руки тоже, а раз есть и то, и то другое, то никакие оправдания, что, мол, подручных средств не нашлось, тут не прокатят. А вот что точно прокатит, так это однорельсовая путевая тележка, в обиходе называемая «модероном». Ставишь такую на один рельс, берёшься за приваренную к раме длинную рукоять и катишь, покуда сил хватит. А как станет невмоготу, выставляешь упор и дышишь как загнанный лось, вспоминая о порохе в пороховницах и ягодах в ягодицах — авось, что-то ещё и осталось…

Хорошо, идти оказалось недалеко. Платформа «Ленинградская» располагалась всего в двух с половиной километрах от табельной. Это расстояние мы с Жорой преодолели за тридцать минут. Дважды пришлось останавливаться, снимать груз с тележки, а саму её быстро опрокидывать на откос. Сначала навстречу протарахтел «газенваген» — дежурная автомотриса, затем проехала «чмуха» — маневровый локомотив ЧМЭ3. Вот если бы они были попутными, было бы здорово. А так: модерон на рельс, Р-25 на раму, руки на рукоять и снова — по шпалам, опять по шпалам…

Пока двигались на пикет, в голове всплыло еще одно воспоминание о прошлой жизни. Я абсолютно точно помнил, что раньше праздник Великой Октябрьской социалистической революции праздновали не один день, а два — гулять полагалось не только 7-го ноября, но и 8-го. Здесь и сейчас 8-е число выходным днём не считалось. Почему? Фиг знает…


На «Ленинградской» мы зависли до позднего вечера, с переработкой на четыре часа. Диспетчерская никак не давала большое окно, поэтому, едва только в движении поездов появлялся технологический перерыв, приходилось быстро-быстро отбрасывать щебень от рельсов, а затем, словно синхронистки в бассейне, всей бригадой качать рихтовочные рычаги, сдвигая пути в нужную сторону. Следом за движенческим перерывом шёл путейский перекур. Мы усаживались на бровку и ждали, когда нам опять разрешат работать.

Во время четвертого из таких перекуров я отыскал ещё одно несоответствие между нынешним 1982-м и предыдущим.

Помню, что в прошлый раз, когда хоронили генсека и за окном гудели заводы и поезда, у нас проходил семинар по английскому. Но Брежнева хоронили во вторник, 15-го, а в текущей реальности английский язык у нас в понедельник, а не во вторник. Более того, о смерти дорогого Леонида Ильича объявили 11-го, в четверг, и в прежней жизни мы узнали об этом на лекции по исткапу, мне это хорошо запомнилось. Здесь же исткап был в среду. Недаром ведь я поехал «убивать» господина Попова, а ещё раньше господина Гайдара, именно в среду, буквально накачанный революционными лозунгами из «кирпича»[12].

То есть, по всему выходило, что время в этом потоке не просто сдвинулось на один день в какую-то сторону, а вообще — ведёт себя исключительно вольно. Хочет — расписание занятий меняет, хочет — котельную в строй запустит на три месяца раньше, хочет — лишит народ законного выходного на праздники. Непорядок, однако. Приличные времена так не поступают… И это, в моём понимании, явно расходится с теорией Шуры Синицына, основные тезисы которой он изложил мне в одном из своих посланий из будущего… Короче, мысль была свежая, её следовало обдумать…

Увы, ни вчера, ни сегодня обмозговать ситуацию не удалось. Строгие научные обоснования гениальных теорий надо разрабатывать, не отвлекаясь на ерунду. А «ерунды» в эти дни у меня было предостаточно. Вчера путейская половина нашей бригады в поте лица занималась рихтовкой, сегодня нас прикомандировали к штатным монтёрам для спецработы — «разрядки температурных напряжений в бесстыковой плети».

Что это такое, я и сам до конца не понял. Но народу на перегоне набралось аж двадцать пять человек, включая двух бригадиров и старшего дорожного мастера. Работали в области, между Красногорском и Павшино.

Пассажирам сегодня не повезло, один путь на линии закрыли для движения полностью, так что электрички по Рижскому направлению ходили с увеличенными интервалами, а некоторые так и вообще отменили.

Меня это, понятное дело, не волновало. Гораздо больше заботили другие проблемы: как бы не надорваться, пересыпая очередную порцию щебня из шпальных ящиков на откос и обратно, и как бы случайно не сунуть пальцы в зазоры между стальными подкладками и поддомкраченным рельсом. Основную часть времени я, как и остальные, тупо крутил клеммные гайки то в одну, то в другую сторону, в зависимости от этапа работ. Чуть более «интересным» занятием показалась ручная разгонка — это когда мы по очереди лупили кувалдами по каким-то стальным приблудами, закрепленным на рельсах в разных местах. Правда, потом снова начинали крутить дурацкие гайки и слушать, как чертыхается ПДС, проверяющий, куда подевались им же нанесённые риски.

К концу дня на пикет подтянулись ещё трое: СЦБист Сашка, практикант из МИИТа, занимающийся стрелочными переводами и семафорами, и дефектоскописты Матвей и Иван Палыч. Первый — такой же, как Сашка, миитовец, второй — штатный сотрудник дистанции. К этим двоим все относились не просто с почтением, а прямо-таки расшаркивались, как перед царственными особами. Почему — я понял после работы, когда собрались в бригадной бытовке отметить окончание сложной смены.

— Ну, Палыч, доставай! — открыл «совещание» бригадир.

И Палыч достал.

Литровая бутыль чистого 96-процентного спирта была торжественно водружена на очищенный от барахла стол. Дефектоскописты, однако! У них такого добра всегда выше крыши — расходные материалы, итить…

Большой пьянки у нас, конечно, не получилось — литр спирта на десятерых не так уж и много, в пересчёте на водку, всего по полпузыря на брата. Да, собственно, никто и не стремился. Всё-таки середина недели, а начинать завтра рабочий день с опохмела — это не самое умное. Тем более что и закуска оказалась на высоте. Её организовал СЦБист Сашка. У них, в «шнуровой части», иначе «дистанции сигнализации, централизации, блокировки и связи», вопрос со снабжением решался даже лучше, чем у движенцев. Десять банок отличной говяжьей тушёнки с датой изготовления сентябрь текущего года. Мало того, что свежая, так ещё и, мать её, вкусная. Под водочку шла только так…

Примерно минут через сорок общество «расслабилось» до такой степени, что… Нет-нет, прогуляться по бабам никто так и не предложил, всё же солидные люди, а не молодняк с гормонами вместо мозгов. Просто, откуда ни возьмись, появилась гитара, и её начали терзать все кому не лень, вне зависимости от умений и слуха.

Около четверти часа я ждал, когда мужики вдоволь набалуются инструментом, а потом, приняв его из очередных рук, решительно взялся за дело. Радовать бывалых путейцев какой-нибудь лабудой а-ля «Ласковый май» или попсой девяностых я конечно не стал. Только хардкор, только самый «жестокий» шансон с его извечной претензией на разрыв и выворачиванием души наизнанку…


Пятница. 19 ноября 1982 г.
Сказать, что в среду вечером я произвёл фурор, значит ничего не сказать. Два с половиной часа без перерыва надрывать связки и мучить гитарные струны — это вам не лопатой наяривать. «Лопатой и ломом каждый сумеет, а ты попробуй вот так, как Дюха — пальца́ми», — заявил Семёныч, когда я окончательно выдохся. За это время народу в бытовке прибавилось: трижды отправляли «гонца» за добавкой, и всякий раз он возвращался не только с бухлом, но и с гостями. Тем не менее, напиться всё-таки не напились, поэтому слушали меня с неослабевающим интересом. Аркаша Северный, Новиков, Токарев, Розенбаум… после них я потихонечку перешел на ещё не спетые «афганские» песни и военно-патриотический репертуар группы «Любэ», затем вспомнил ещё кое-что, потом ещё…

Словом, моё сольное выступление прошло на ура, и уже на следующий день я полной мерой ощутил, что значит слава. Пусть даже в пределах одной железнодорожной станции.

На меня ходили смотреть как на диковинку. Поодиночке и группами. Поводы — самые разные, но, в основном, просто поинтересоваться, когда буду «выступать» в следующий раз.

После обеда в мастерскую заглянул ТЧГ (главный инженер депо), спросил, смогу ли я сделать какую-то «ерунду» на наших станках? Блин, можно подумать, в их мастерских инструмент хуже и такую фигню они сделать не могут…

Еще через час появился начальник нашей дистанции. Этот зачем-то целых пятнадцать минут рассказывал, как круто он отдохнул этим летом в Крыму.

Я, конечно, поддакивал, что, мол, да, Крым — это круто, а сам уже мысленно клял себя за невоздержанность и гордыню. Зачем, спрашивается, влез со всеми этими песнями под гитару? Ведь для меня сейчас главное — не высовываться. Должен ховаться от всех и сидеть тише воды, ниже травы. А тут вдруг как будто специально всё сделал, чтобы обо мне узнало как можно больше народа. Да ещё и песни, которые пел, советским канонам ну совершенно не соответствовали. Я не я буду, если ими не заинтересуются хотя бы на уровне местного первого отдела. И тогда мне останется только молиться какому-нибудь Всемирному Вольтметру, чтобы на этом всё и затормозилось…

От невесёлых мыслей меня отвлекли зашедшие к концу дня Жора с Захаром.

Первым начал Захар:

— Андрюха! Ты комсомолец?!

— Да.

— Давай не расставаться никогда! — заржал Жора.

Так и знал, что он продолжит именно так. Эта нехитрая песенка[13] уже лет пятнадцать звучала «из каждого советского утюга».

— Чего хотели-то? — буркнул я, снимая спецовку.

— Собирайся, поедем на Рижский.

— Зачем?

— На комсомольское собрание отделения дороги пойдём, — веско обронил Жора.

Я вытаращился на него, словно на сумасшедшего.

— Вам что, делать нечего? Пятница же, какие нафиг собрания?

Парни переглянулись и снова заржали.

— Ничего-то ты, Дюха, не понимаешь. У нас их только по пятницам и проводят. Потому что в ДК, а после собрания там дискотека, буфет и бильярд. Сечёшь фишку?

— Секу. Чего же не сечь-то? — почесал я в затылке.

Неожиданно вспомнился старый анекдот про Ленина и дискотеку.

Действительно, всё по канону: сначала революция, а сразу за ней танцы-шманцы, они важнее.

Честно сказать, никаких иллюзий по поводу нынешних комсомольских вожаков я не испытывал. Если старые партийные кадры ещё пытались не только верить, но и соответствовать идеалам и кодексам строителей коммунизма, то молодые использовали главенствующую идеологию исключительно как трамплин для собственного карьерного роста. Предельный цинизм, чванство и почти абсолютная безответственность — именно это стало визитной карточкой большинства комсомольских секретарей, начиная от местных бюро и заканчивая обкомами и ЦК. Именно эти «кузницы будущих лидеров» выпестовали потом «успешных предпринимателей» 90-х, умудрившихся хапнуть львиную долю общенародной собственности и не терзающихся ни угрызениями совести, ни теми моральными принципами, к которым ещё недавно сами же призывали с высоких трибун. «Никаких идеалов, только личный успех» легко трансформировалось в их сознании в сакраментальное «Ничего личного, только бизнес»…

— Ну так чего? Поехали? — уставился на меня Жора.

— Поехали, — пожал я плечами. — Буфет и бильярд — это хорошо…


До Рижского вокзала мы доехали с ветерком, на мотрисе. Подбросили механики из депо, у них как раз смена закончилась. На метро вышло бы в несколько раз дольше, да и кроме того мне туда не очень-то и хотелось. Опасался пока разгуливать мимо милицейских постов даже с удостоверением железнодорожника. Вдруг остановят, начнут проверять, а там кто знает? Могут ведь не только меня прихватить. Прицепом со мной могут и Семёныча, и ПЧ, и даже начальника отделения к делу привлечь за самоуправство, превышение полномочий или даже мошенничество. Подводить никого не хочу, поэтому поверху по железке — вариант самый что ни на есть оптимальный.

Хотя выйти в город мне всё равно пришлось.

Дом культуры Рижского направления Московской железной дороги располагался недалеко от вокзала, на другой стороне Сущёвского вала. Место достаточно оживленное, что в нынешние времена, что через 30 лет. В 2000-х здесь построили Третье транспортное кольцо, в 1982-м имелась лишь Рижская эстакада, но она начиналась гораздо дальше.

Через Сущёвский вал мы переходили по обычному наземному переходу, под светофор. Слева шумел машинами Проспект Мира, справа ждали сигнала автомобили, едущие от Савёловского. У тротуара стояла машина ГАИ.

Проходя мимо, я невольно напрягся.

Гаишники на меня даже не обернулись.

Всё правильно. Кому нужен какой-то пацан в компании таких же как он обалдуев в путейских бушлатах? Правила не нарушают, идут себе потихоньку, ну и пускай идут. У милиции что, других дел нет? Конечно же, есть. Вон сколько автомобилей на улицах, за ними сейчас глаз да глаз. Всё-таки пятница, вечер, граждане уже начинают расслабляться, а пьяные за рулём страшнее любого грабителя…

В клуб нас пустили без разговоров, по удостоверениям. Охрана на входе — бабулька-вахтёрша и двое дружинников с красными повязками на рукавах.

— Контактники с окружной, — пояснил Захар, заметив мой заинтересованный взгляд.

Ну да, действительно, обычные работяги, а не какие-нибудь чоповцы или полиция, как в будущем. Чтобы не пускать в ДК чужаков и поддерживать порядок внутри, двух дружинников более чем достаточно.

Комсомольского билета у меня не было, но его никто и не спрашивал.

В зал заседаний заходили поодиночке и группами, рассаживались, кто где хочет, и кворум определяли на глазок, а не по спискам. Собрание началось, когда набралось больше ползала, и длилось около часа. Могло бы и дольше, но так как отчетно-выборным оно не являлось, всё свелось к обсуждению «текущих вопросов»: смерти Брежнева, «восшествию на престол» нового Генерального секретаря и предстоящему вскоре событию — 50-й годовщине комсомольской организации Рижского направления. О том, что этот праздник надо отметить ударным трудом, проголосовали единогласно. За то, чтобы поддержать текущую политику партии — тоже. На этом духоподъёмном моменте мероприятие завершилось, народ потянулся на первый этаж, где уже начал работать буфет, а в соседнем зале настраивали аппаратуру для дискотеки.

В буфете, помимо привычных сосисок, консервированного горошка, сметаны и яиц в майонезе, давали дефицитные бутерброды с копчёной колбасой, бужениной и красной рыбой. Всё относительно дёшево. А вот на горячительные напитки цены были абсолютно конские. Два рубля за полстакана сухого вина и пять за рюмку коньяка — это конечно перебор. Хотя, включение максимальной ресторанной наценки — это, скорее всего, просто один из способов борьбы с пьянством в общественном месте.

— Эх, жалко! — вздохнул по этому поводу Жора. — Надо было с собой взять.

— Это точно, — согласился Захар…

На дискотеке, даже на первый взгляд, людей было в два раза больше, чем на собрании. Если я правильно понял, молодежь МПС разбавили прикомандированные к отделению практиканты-МИИТовцы, благо, сам институт дислоцировался неподалеку, всего четыре трамвайные остановки. Некоторые девицы-студентки были вполне ничего, и если бы не мои недавние «успехи» по соблазнению женского пола, я, вероятно, мог бы и здесь попробовать закадрить какую-нибудь посимпатичнее. Жаль, но, помня о прошлом, в новые авантюры ввязываться не хотелось. Их результат мог оказаться совсем не таким, на который рассчитываешь.

Жора с Захаром подобными комплексами не страдали, поэтому с присутствующими в помещении дамами вели себя «как положено» — вовсю изображали вышедших на охоту самцов. Правда, безрезультатно — за тридцать с лишним минут так никого и не охмурили.

Я уже было задумал немного помочь им, организовав на танцполе очередной мастер-класс, но быстро опомнился. Конечно, если продемонстрировать на дискотеке ещё не виданный здесь шаффл-данс, то сто пудов, всё будет как месяц назад, когда мы с Жанной собрали вокруг себя целую толпу подражателей и поклонников. Бо́льшая часть восхищенных зрительниц, понятное дело, нацелится на меня, но и мои приятели в накладе никак не останутся — часть славы, а месте с ней и женского внимания, падёт и на них.

Однако — и это, увы, самое неприятное — о конспирации в этом случае придётся забыть. Рупь за сто, и милиция, и чекисты уже осведомлены о моих танцевальных подвигах месячной давности, поэтому любой доморощенный Шерлок Холмс, получив нужную информацию, сделает правильный вывод — клиента надо искать где-то поблизости…

Словом, пусть и по разным причинам, но танцы «без продолжения» нам быстро наскучили.

— Пошли, что ли, в бильярдную? — предложил в итоге Захар.

Я мысленно усмехнулся. Бильярд — это действительно знак, но понять его смогут только конторские, а не милиция. И сведения о нём, если они конечно дойдут до нужных ушей, будут получены не раньше, чем через неделю-другую, когда я и сам, возможно, начну аккуратно выходить на контакт с «товарищами офицерами». Осторожность, как говорил какой-то то ли военачальник, то ли политик — это лучшая часть доблести. Поэтому пусть лучше они меня ищут, а не я — их…

Бильярдная, как и на Физтехе, располагалась в подвале. Четыре поляны, изрядно поюзанные, четыре киевницы, два десятка разнокалиберных киев, маркёра нет, игроки организуются самостоятельно. Все столы, увы, были заняты, за каждым кто-то играл.

Немного подумав, мы двинулись к дальнему, потому что, во-первых, его оккупировали знакомые нам практиканты Матвей и Сашка, а во-вторых, рядом, на небольшом диванчике за них болели две девушки, чёрненькая и беленькая, обе достаточно симпатичные. Как их зовут, выяснилось чуть позже. Полненькая брюнетка, подружка Матвея, носила красивое имя Аурелия. Блондинку, знакомую Сашки, звали «попроще» — Светлана.

Мы уселись на соседний диван, Захар начал подмигивать дамам, Жора «занялся» парнями:

— Аллё, мужики! Вы ещё долго?

— Мы только начали, — отозвался Матвей.

— Да? А в буфете сейчас коньяк наливают.

— Хотите нас угостить?

— Да не вопрос. Сыграем в америку, проигравший угощает победителей. Согласны?

— Запросто. Только вас трое. Который платить будет?

— А мы трое на двое. Три игры. Кто больше шаров положит, тот и выиграл.

— Согласны. Только платить будете за четверых, с нами дамы, — кивнул Сашка на девушек.

Жора довольно оскалился:

— Мы ещё поглядим, кто платить будет…


Две первые партии наша команда продула. Мои приятели зря хорохорились. Их оппоненты играли лучше, хотя, например, до Ходырева или «Седого» им всем было как до Луны пешком. Но, так или иначе, Захар проиграл Сашке со счетом 3:8, а Жора Матвею — 5:8. Мне предстояло отыграть восемь шаров. Парни, судя по их мрачным физиономиям, на это уже не надеялись. Зато соперники наоборот — предвкушали свою победу и, ничуть не стесняясь, прикидывали, сколько они сегодня сэкономили на коньяке для себя и вине для дам… Рано радовались, однако…

Разбой пирамиды будущие победители «великодушно» предоставили мне. Зря. В противном случае у них ещё оставалась пусть призрачная, но надежда — скатить один-единственный шар в угловую лузу, и тогда всё — они выиграли бы при любом раскладе. Однако Матвей (по жребию со мной играл он, а не Сашка) этот шанс не использовал. Зато использовал я, взяв восемь шаров с кия, в одном подходе.

Когда последний упал в середину, я положил кий на сукно и молча развёл руками: мол, извините, ребята, но — что получилось, то получилось — ничья 16:16.

Немую сцену, которая длилась секунд пятнадцать, прервал Захар:

— Что будем делать?

— Что-что… контрову́ю играть, — буркнул Матвей и указал на меня. — Но только не с ним.

— Чего это? — возмутился Жора.

— Потому что по кругу играем.

— На круг мы не договаривались.

— Тогда давай жребием.

— У вас на жребии двое, а у нас трое. Нам это невыгодно.

— Ну, тогда…

— А давайте сделаем так, — прервал я их спор, подойдя к столу.

Шесть пар глаз уставились на меня. Света и Аурелия в дискуссию не вступали, но по всему было видно, что им интересно.

Я не спеша выставил пирамиду, а затем убрал из неё задний ряд и положил эти пять шаров на полку соперников.

— Пусть у вас будет фора — плюс пять. И разбой будет тоже ваш. И ещё, — я посмотрел на девушек. — Проигравшие покупают коньяк. Победители покупают вино для дам. О’кей?

— Ой! Мы согласны! — тут же захлопали в ладоши представительницы прекрасного пола.

Да, с моей стороны, это был не просто хитрый ход — это был ход беспроигрышный…

Всего через пять минут, после очередных «восьми с кия», мы уже все вместе сидели в буфете за столиком, пили вино и коньяк, закусывали их бутербродами и делились впечатлениями от дискотеки, бильярда, да и вообще — от жизни…

— Мальчики! А пойдёмте ещё потанцуем! — предложила Светлана, когда всё на столе было выпито и съедено.

Предложение пришлось ко двору.

Мы выбрались из-за столика и всей «толпой» двинулись к залу, откуда гремела музыка.

В голове у меня шумело, выпитый алкоголь растекался по жилам и настраивал на фривольный лад.

— Девчонки! А хотите, я покажу классный танец? Вы такой ещё никогда не видели.

— Конечно, хотим!

— Отлично! Тогда только место расчистим и… будем шаффлить по-чёрному!..


Суббота. 20 ноября 1982 г.
Похмелье меня сегодня не мучило. А вот угрызения совести — да. Зачем, спрашивается, опять полез на рожон? Ну, ладно бильярд, с ним ещё можно смириться, но — дискотека! Решил ведь — нечего изображать из себя супермена, и вот — на тебе! Там под конец такое началось, что хоть стой, хоть падай. После того как зажёг не по-детски внизу, меня тупо вытолкали на сцену, а потом, почти как в «Кавказской пленнице», весь зал повторял за мной те самые классические «давим один окурок носком правой ноги… второй окурок носком левой ноги… теперь оба окурка вместе…»

Нет, успех, конечно, был оглушительный. Парни свистели и улюлюкали, девчонки визжали, а когда танцы закончились, меня, будто рок-звезду, вынесли на улицу на руках, по ходу опрокинув с десяток столов, уронив шкаф с реквизитом, снеся гардеробную перегородку и выломав запертую половинку входной двери. По слухам, пришлось даже милицию вызывать, но, слава богу, и мне, и Жоре с Захаром удалось смыться оттуда ещё до приезда «чёрного воронка». Вот если бы нас вчера загребли, боюсь, простым административным штрафом я б не отделался. Наверняка, сразу бы выяснили, кто я «на самом деле», и отправили бы под конвоем в СИЗО с клеймом склонного к побегу рецидивиста-антисоветчика.

Короче, из всего, что вчера случилось, вывод такой: пить — вредно! А попаданцу — пить вредно вдвойне! Спалишься, и не заметишь.

Хорошо хоть, работать сегодня не надо, сегодня у меня выходной. А вот у Захара нет. Он вышел на линию, как полагается, в восемь ноль-ноль. Правда, не на вагонные или путевые дела, а на дежурство в компрессорной, где самое трудное — это не сдохнуть от скуки. Отлучаться из помещения хотя и можно, но не дольше, чем на пятнадцать минут. Кто-то обязательно должен следить за манометрами и прочей фигней из контрольных панелей и лампочек. В десять я его на полчаса подменил, у приятеля жутко горели трубы, и он бегал опохмеляться в табельную. Вернулся Захар довольный и даже не особо заметно, что выпивший — за метр не почувствуешь.

— Всё нормально, Андрюх, — заявил он с порога. — Вчерашний бардак замяли, но пообещали, что если ещё хоть раз, то — ух! Выговор с занесением будет для нас самое лёгкое.

— Хотелось бы верить, — проворчал я исключительно для проформы, а на душе вдруг стало легко-легко, прямо как в детстве.

Нашкодил — тебя пожурили. Напакостил заново — поставили в угол. Решил, что умнее других, и продолжил шалить — отхлестали ремнём по полной программе.

Хорошо это или плохо? Не знаю.

В своё время все кому не лень принялись называть такое явление советским патернализмом.

Стоило ли изничтожать его навсегда? Не уверен.

Когда был ребёнком, не думал о подобных материях из-за возраста. Когда чуть подрос, мысли переключились на более «важные» для всякого молодого человека дела: девушек, мечты о великих свершениях, желание объять необъятное и совершить невозможное. А потом наступил 92-й, и задумываться о таких вещах стало просто бессмысленно. Забота государства о своих гражданах осталась лишь на бумаге, да и то — с высоких трибун регулярно вещали: забудьте о рабском прошлом, теперь каждый свободен и волен делать всё, что захочет, а кто не вписался в рынок, виноват сам, туда ему и дорога, в реальной жизни выживают сильнейшие.

Тогда я это понял умом, а сейчас — эмоциями.

Простые советские люди воспринимали своё государство не как аппарат насилия, а как главу большого семейства, взявшего на себя всю ответственность за выбор пути, за решение многих внутренних и внешних проблем, за поощрение работящих и наказание нерадивых, защиту от тех, кто зарится на чужое добро и жаждет подмять под себя остальных.

Твёрдая уверенность в завтрашнем дне, я думаю, вытекала как раз из этого. Из чёткого понимания, что за спиной у тебя вся мощь социально ориентированной сверхдержавы.

Увы, победившему в 90-х капитализму удалось выгодно продать обществу один из главнейших своих недостатков — необходимость постоянной борьбы за свои права. «Если вы не будете решать сами, решат за вас», — лукаво намекали нам из чиновничьих кабинетов демократические правители. И были целиком правы: при их жадной власти доверять посторонним собственную судьбу — действительно верх беспечности.

Другое дело — сейчас. Сегодня, в «застойном» 82-м никто не видит ничего страшного в том, чтобы многие социальные решения принимал за него кто-то другой. Когда в обществе правит принцип «человек человеку — друг, товарищ и брат», нет опасности, что, например, тот же начальник дистанции украдёт ваши кровные и купит себе виллу на берегу моря или откроет немаленький счёт в офшоре. Никому и в голову не приходит везде и во всём искать жульничество и обман, как это будет происходить, когда советская система окажется уничтожена и к власти в стране придут свободолюбивые демократы с долларовым блеском в глазах.

Ведь первое, что они начнут делать — это призывать всех считать прогрессивной систему, в которой приходится неустанно отстаивать свои права, то и дело оглядываясь на оскаленные зубы, что то с одной, то с другой стороны целятся вцепиться вам в горло.

Но разве не прогрессивен был в таком случае прежний строй, который избавлял человека от этого постоянного страха и от неразрывно связанного с ним комплекса забот и проблем? Неужели люди всегда стремились «полностью контролировать» любую из сфер жизни и не пытались автоматизировать рутинные операции? Ведь не будет же кто-то всерьёз утверждать, что центральное отопление хуже печного, а туалет типа «сортир» удобнее современной канализации, потому что в ней, видите ли, нет возможности самостоятельно контролировать все процессы.

Так почему же тогда в «цивилизованном демократическом обществе» считается, что в самой главной из сфер — социальной — «автоматизация» невозможна? Ответ на удивление прост: контролировать всё самому там надо из-за того, что иначе, благодаря уничтожившим советский строй реформаторам, обычного человека всюду ждут только жульничество, обман и грабёж. Видимо, поэтому так ненавидели в будущем уже разрушенную ими страну либералы-правозащитники — за то, что социальная справедливость в нашем «совковом» патерналистском обществе существовала не только в статье Конституции, а реально работала и осуществлялась, можно сказать, автоматически…


После плотного обеда в деповской столовой — суп харчо, двойная порция гуляша́ и картошки и три стакана компота (цена 98 копеек) — я решил прогуляться по городу. Только не для того, чтобы просто развеяться, а с «важной миссией». В конце концов, меня всё равно рано или поздно найдут, поэтому хотелось подготовиться к этому событию так, чтобы исключить любые терзания и экспромты. И если что-то вдруг пойдёт не по плану, то пусть этот план исполнит кто-то другой, кто действительно сможет и на кого я и вправду надеюсь.

Рабочая телефонная будка отыскалась недалеко от того самого здания, в котором предполагал прятаться сразу после побега. Двушками для звонков запасся заранее — кто знает, сколько раз мне придётся звонить по нужному номеру.

Как вскорости выяснилось, я поступил правильно. Первые два звонка банально «сорвались». На том конце провода трубку подняли, но разговора не получилось. Сначала забарахлил принимающий аппарат, потом передающий: на одной стороне голос слышен, на другой — сплошное шипение. Аналоговая связь — это вам не соты 3G, тут, чтобы просто поговорить, приходится напрягать километры кабельных линий и сотни электрореле на нескольких АТС.

Третий звонок, слава богу, оказался удачным.

— Аллё. Общежитие номер три слушает.

— Здравствуйте. Мне нужен Олег Лункин из двести семнадцатой.

— Двести семнадцатая? Это второй этаж. Я туда не пойду.

Голос вахтёрши звучал недовольно. Оно и понятно — кому охота специально тащиться на второй этаж, чтобы просто позвать какого-то студиозуса? Однако у меня были свои козыри, и, в первую очередь, строгий-престрогий голос.

— Я из деканата. Лункин — староста 4-го курса, он нужен мне срочно. Если сами позвать не можете, попросите кого-нибудь из студентов. Я перезвоню через десять минут.

Сказал и повесил трубку. Десять против одного, что испуганная вахтёрша сейчас сама побежит в двести семнадцатую звать срочно понадобившегося начальству старосту. Проверить я это, конечно, не мог, но, когда прошло ровно десять минут, Олег находился у аппарата.

— Я слушаю. Лункин.

— Здоро́во, Олег. Это Андрей Николаевич.

— Андрей Николаевич?..

Я живо представил, как крутятся мысли в голове у Олега, как он пытается сообразить, кто звонит, и едва не расхохотался.

— Что? Совсем позабыл, как мы на верёвках висели?

— На верёвках?.. Ох! Ёлки! Андрюха! Ну, ты шутник! Я тут уже все свои косяки перебрал, думал, сейчас песочить начнут.

— Не бои́сь. Если начнут, то точно не я.

— Да я уже понял. Ты сам-то чего звонишь, чего не заходишь?

— Зайти не могу, далеко. А вот одного человечка позвать было бы в жилу.

— Хорош темнить, говори конкретно.

— Конкретно надо зайти к нам в восьмёрку, шестьсот первый блок, левая комната, и найти там Шуру Синицына. Сразу говорить, что ты от меня, не нужно. Сначала надо вызвать его в коридор и только потом сказать…

— Не понял, зачем эти сложности?

— Потом объясню, а сейчас надо просто сделать.

— Ладно. Сделаю. Что ему передать-то?

— Передай, чтобы он зашёл к вам в трёшку и ждал на вахте звонка.

— А если не захочет, то что? Силой тащить? — хохотнул Лункин.

— Всё верно, — вернул я смешок. — Если не захочет, тащи его силой.

— Хе-хе. Это мы можем. Когда ты, кстати, будешь звонить ему?

— А сколько тебе понадобится, чтобы притащить его в трёшку?

— Максимум, полчаса.

— Ну, значит, через полчаса и буду звонить.

— Понял. Договорились.

— Пока…


Оговорённые полчаса я гулял в парке возле метро. Погода, хотя и пасмурная, но без дождя и относительно тёплая, градусов пять, не меньше. Поздняя осень чувствовалась только в повышенной сырости, пожухлой траве и плотному слою шуршащей под ногами листвы. Дорожки в парке никто не чистил. Видимо, в начале 80-х считали, что это не нужно — всё равно это безобразие скоро исчезнет под снегом, по весне растительный мусор сгниёт, а после и вовсе — смоется талыми водами…

Хорошо это или плохо, не знаю.

Каждому времени, как и каждому овощу, свой сезон…

Или как в песне: «свои колокола, своя отметина»…

Долгожданный звонок прошёл без проблем. На этот раз телефонная связь работала как часы.

— Аллё. Общежитие номер три.

— Синицына, пожалуйста, позовите. Он рядом там должен сидеть.

«Синицын? Есть тут такой? — послышалось приглушенно в наушнике. — Есть. Есть. Это я… Тебя к телефону…»

— Алло?

— Привет, Шур. Это Андрей. Узнал?

— Узнал. Привет… Ты сейчас где? — перешёл Шурик на шёпот, видимо, для конспирации.

— Не где, а откуда, — усмехнулся я в трубку. — Как там сейчас у вас? Тихо, спокойно? Милиция не беспокоит?

— Три раза уже приходили. Всё про тебя выспрашивали.

— А вы?

— А мы что? Мы ничего. Откуда нам знать, что ты там натворил?

— Да ничего я, собственно, не натворил. Просто кому-то очень захотелось на меня всех собак повесить.

— А тебя что, уже выпустили? — осторожно поинтересовался Синицын.

— Нет. Пока ещё нет. Сам ушёл.

— Сам? Как сам? — в голосе друга чувствовалось явное замешательство.

— А вот так. Сам и сам. И у меня к тебе есть одна просьба. Мне тут сказали, что, мол, все мои документы куда-то тю-тю из комнаты. Не в курсе случайно, что это значит?

Синицын молчал секунд двадцать. Я даже устал ждать.

— Алло? Ты ещё там? Слышишь меня?

— Да слышу я, слышу, — проворчал Шурик. — Достали меня уже с этими документами…

— Кто достал?

— Да ходят тут… всякие…

— Так ты в курсе или не в курсе?

— Я — в курсе. Они — нет, — твёрдо ответил приятель.

Фух! Аж на душе полегчало. Пусть я, конечно, надеялся, что Шурику судьба моих документов известна, но до конца в это всё же не верил.

— Они у тебя?

— Нет. Но я могу их забрать в любой день.

— Сегодня сможешь?

— Да, — отозвался Синицын после короткой паузы. — Куда подвезти?

— На Войковскую. Там наверху есть парк, где трамваи ходят. Если пройти по главной аллее, то справа шестой поворот, а дальше…

Про место, куда надо доставить бумаги, я объяснял почти две минуты. Шура несколько раз переспрашивал, но, в конце концов, всё-таки понял и уяснил, что, где и как. О времени мы тоже договорились: вечером, в двадцать ноль-ноль…


Место для встречи я выбрал отличное, просматриваемое со всех сторон, кроме одной, где прятался сам. Старая театральная тумба, сзади десяток деревьев, ещё дальше — арка проходного двора, если понадобится, сбегу в две секунды. Хотя, по большому счёту, смысла в этом не было никакого — ведь если имеется только один путь отхода, то по закону подлости его обязательно перекроют. Поэтому единственное, на что я надеялся — это на то, что за моим другом никто не следит. Но следить за ним вряд ли кому-то понадобится — своё «особое» к нему отношение я ни перед кем не светил. Скорее, следить стали бы за Леной, о которой знали и Кривошапкин, и Ходырев со Смирновым, а через них наверняка и «Седой». Но моя связь с Леной — это уже безвозвратное прошлое, поэтому ждать каких-то подлянок с «её стороны» стало бы перебором.

Синицына я заметил издалека.

Знакомая фигура появилась на тёмной аллее, когда до контрольного срока оставалось чуть больше пяти минут. А ещё через миг я непроизвольно вздрогнул. Приятель был не один. Вместе с ним по усыпанной листвой дорожке шла Жанна…

Глава 5

Глухой стук соударяющихся и раскатывающихся по поляне шаров, яркая зелень сукна, чуть приглушенный не дающий теней свет над игровым полем, мягкая темнота вокруг, шорох шагов, руки, опирающиеся на борт, негромкие голоса игроков…

— Плохо, Миша. Всё очень и очень плохо.

— Я стараюсь, Пётр Сергеевич.

— Стараться мало. Надо ещё и уметь. И я говорю сейчас не про бильярд… Константин. Павел.

— Да, товарищ генерал.

— Сюда подойдите.

— Есть…

Офицеры подошли к столу. Петр Сергеевич положил кий на сукно и кивнул стоящему дальше всех Кривошапкину:

— Давай, Паш, рассказывай, что вы там с Риммой придумали.

— Да ничего мы особенного не придумали. Так, мыслишки, — почесал Павел в затылке и виновато взглянул на развернувшихся к нему Смирнова и Ходырева. — Просто мы вспомнили кое-что, ну и решили: не надо искать самим, пусть ищут те, кому проще.

— Что значит «те, кому проще»? Поясни, — с явным напряжением в голосе попросил Ходырев.

— Я имею в виду, что если оценивать наши поиски со стороны, то получается, мы ищем Андрея, словно преступника, чтобы наказать. А Римма говорит: легче искать, когда хочешь помочь. Тот, кого ищут, это подсознательно чувствует и психологически расслабляется.

— Но мы ведь тоже хотим помочь.

— Так, да не так, — покачал головой Кривошапкин. — Мы хотим ему не просто помочь, мы хотим, чтобы он был у нас под контролем. Не знаю, чем он так сильно важен для нас, но вижу, что упустить его снова нельзя ни при каких обстоятельствах. Я прав? — посмотрел он на генерала.

Отвечать Пётр Сергеевич не стал. Вопрос был, хотя и дерзкий, не по субординации, но риторический. О том, кто на самом деле Свояк, знали только Ходырев-младшмй, Смирнов и сам генерал. Ни старшего Ходырева, ни Новицкого, ни Кривошапкина, ни тем более его супругу в тайну не посвящали. Все они, конечно, свои, но — такие секреты даже в «конторе» должны быть известны только узкому кругу. Удивительно, но именно этот подход сейчас как раз и сработал. Кто меньше зашорен, тот нетривиальнее мыслит…

— Давай сразу к сути, Павел Борисович, без предисловий.

— Ясно. Перехожу к сути. В общем, мне Римма сказала так. Все одногруппники Андрея не верят, что он мог совершить что-то серьёзное. Поэтому и обыски, и допросы кажутся им какой-то игрой. Они ведь тут все, в сущности, дети, пусть даже и выглядят взрослыми. Просто вы понимаете, у них такой вуз, такая система обучения, что всё нацелено на одно: чтобы они как можно дольше оставались детьми, хотя бы в душе. И это касается не только студентов, но и преподавателей. Считается, что лишь при таком подходе можно совершать настоящие прорывы в науке…

— Паша, я же сказал, без предисловий.

— Так это не предисловие, Пётр Сергеевич. Это как раз и есть самое главное. Римма мне это и посоветовала: давайте предложим друзьям Андрея сыграть в игру «Поможем товарищу». У меня ведь, вы знаете, лежат его четыре тысячи на сохранении. Деньги большие, но их можно использовать в качестве повода. Ну, или как наживку. Короче, я могу выбрать кого-то из Андреевых одногруппников и передать ему эти деньги, чтобы тот, типа, отдал их Андрею.

— И как ты это всё объяснишь? — хмуро поинтересовался Ходырев.

— Что объяснишь?

— Происхождение денег. Своё предложение.

— Скажу правду, — пожал Павел плечами. — Андрей выиграл в лотерею и попросил меня получить выигрыш. Теперь я этот выигрыш ему возвращаю. Вот и всё. А то, что его забрали в милицию, так это всё временно, он же ведь не преступник, разберутся — отпустят. Конечно, всё это выглядит как-то по-детски, но… — развёл он руками, — ничего другого мне в голову не приходит.

— Действительно, как-то по-детски выглядит, — хмыкнул Смирнов. — Но вообще, могут и вправду купиться, если воспримут всё как игру.

— Ерунда, — поморщился Ходырев. — Для молодых пацанов такие большие деньги — это огромное искушение. Боюсь, эта твоя, хм… комбинация выльется в банальное воровство. Кто эти деньги возьмёт, может их просто скрысятничать. Ну, разве что ты их при всех отдашь, чтобы и остальные знали.

— Нет. При всех — это глупо, — возразил генерал. — Если и принимать Пашино предложение за основу, то делать надо всё аккуратно и без свидетелей. Главное здесь — найти ключевое звено. Кто из друзей Андрея может реально с ним пересечься? Кто способен на авантюру?.. Ну? Товарищи офицеры? Какие будут соображения?

Петр Сергеевич обвёл глазами собравшихся и остановил взгляд на Ходыреве.

— Что скажешь, Костя?

— Скажу, что кандидатур несколько. Самая очевидная — Олег Панакиви, сосед Андрея по комнате. Вторая по значимости — Олег Денько, староста группы. Именно он получает в деканате стипендии на всю группу, а потом раздаёт их. Третий — Валерий Пшеничный, старший по блоку на этаже. Четвертый — Михаил Желтов, комсорг группы. Пятый и шестой — Александр Бурцев и Александр Синицын. С ними Андрей работал на стройке, когда остальные уехали на картошку. Синицын, к слову, ещё и профорг группы. Всего, получается, шесть человек. Других я пока не рассматриваю.

— Понятно. А ты, Михаил, что думаешь? — генерал повернулся к Смирнову.

— Думаю, есть ещё одно обстоятельство. Ещё один интересный факт. Буквально на днях Александр Синицын связывался по телефону с Жанной Клёновой, а после встречался.

— Верно, — подтвердил Константин. — Было такое. Контакт зафиксирован.

— Клёнова — это та самая, с которой раньше встречался Фомин? — поднял бровь генерал. — Там по-моему ещё и вторая была.

— Так точно. Вторую зовут Елена Кислицына. Но там вроде всё чисто. Никто из возможных посредников с ней не встречался и не звонил. Хотя… постоянного наблюдения мы за ней не ведём и телефон не прослушиваем, только постфактум, через справочную АТС. Но если надо, то можем и…

— Не надо, — отрезал Пётр Сергеевич.

— Понял. Есть.

Генерал нервно пробарабанил пальцами по бильярдному бортику и дёрнул щекой.

— Чёрт! Как всё-таки… непонятно с этими женщинами… Почему их у Фомина две? Почему не одна?

— Вообще говоря, сейчас у него вообще ни одной, — осторожно заметил Смирнов.

— Кто знает, — задумчиво проговорил Пётр Сергеевич. — Кто ж его, шельмеца, знает…


Вторник. 23 ноября 1982 г.
Уже четвёртый день я живу и работаю, словно в прострации. Надеюсь, что внешне это не слишком заметно. Претензий, по крайней мере, мне пока не предъявляют. Видимо, не за что. Всё, что положено, выполняю. Но выполняю на автомате, как робот. Наверное, это и хорошо. Чем меньше эмоций, тем лучше. Помню, что в прошлой жизни Жанна всегда называла меня интровертом, мы даже ссорились по этому поводу. Правда, потом всё равно мирились, но это, как принято говорить, уже совсем другая история…

В субботу, когда увидел её, идущую вместе с Шуриком, внутри у меня будто что-то оборвалось. Пока сидел в Бутырке и после, никак не мог отрешиться от мысли, что мне всё привиделось. Что, когда меня арестовывали, за милицейским бобиком никто не бежал, не кричал вслед «Андрей!», а даже если что-то и было, то это была вовсе не Жанна, а непонятно кто, случайно оказавшийся на дороге. Я знал, я был абсолютно уверен: она меня никогда не простит…

Минут пять они с Шурой стояли под единственным работающим фонарём и растерянно озирались, пытаясь понять, почему я назначил встречу в таком странное месте — дальнем конце пустого тёмного парка, где нет ни единой лавочки, где грустно и одиноко, куда никто не заходит и только озябший ветер гуляет среди осенних деревьев, срывая холодные капли с голых ветвей и уныло шурша давно опавшими листьями.

Я молча смотрел на приятеля и свою бывшую-будущую и не мог заставить себя выйти к ним из «укрытия». Мне было стыдно. Нестерпимо стыдно. До ужаса, до дрожи в коленях. Я просто боялся поверить, что Жанна меня простила… сумела простить…

Лишь когда ждать непонятно чего стало совсем уже неприлично, я всё-таки выбрался из-за тумбы и на негнущихся ногах, как на ходулях, побрёл навстречу судьбе.

Чем ближе я подходил к фонарю, тем сильнее меня охватывал страх. А вдруг мне сейчас скажут, чтобы я забирал свои бумаги и документы и никогда больше никому не звонил…

— Ну, вы тут это… как-нибудь сами. А я пока погуляю.

До меня не сразу дошёл смысл того, что сказал Синицын. Поначалу я его вообще не услышал, потому что стоял перед Жанной и просто смотрел на неё. А она на меня…

В руки мне ткнулся какой-то пакет. Я даже не стал его разворачивать.

— Шура говорил, что ты убежал, да?

— Я? Убежал? Откуда?

Голос мой звучал хрипло.

— Не знаю. Наверное, из тюрьмы.

— Из тюрьмы?.. Нет, это называется следственным изолятором.

— Но ты же не виноват, да?

Я помотал головой.

— Да. Я ничего плохого не сделал.

— Это она тебя засадила.

Жанна не спрашивала. Она утверждала. И я её понял. Понял, о ком идёт речь.

— Нет, не она. Просто стечение обстоятельств.

— Но ты же с ней…

Я не дал ей закончить.

— С ней у меня ничего не было. Я знал её до тебя. Но потом всё.

— А она говорила, что…

— Нет. Она обманула.

— Правда?

— Да.

Ложь. Правда. Не было. Было. Эти понятия потеряли для меня всяческий смысл. Ведь это всего лишь слова. Их можно повернуть как угодно. Но человек всегда будет воспринимать их по-своему. Он будет слышать лишь то, что хочет услышать. А остальное… Кому нужна никому не нужная правда? Да и нужна ли она вообще хоть кому-то?.. Думаю, нет. Человеческие отношения, отношения между мужчиной и женщиной выше каких-то слов, какой-то дурацкой правды, каких-то предположений, сомнений. Есть только здесь и сейчас. И есть то, что нельзя передать только словами…

Не знаю, сколько минут и часов мы стояли, обнявшись. Время для нас просто исчезло. Жанна что-то тихонько шептала, я отвечал. Наши слова и фразы откладывались где-то в памяти, чтобы вспомнить позднее, но в настоящем они почти ничего не значили. Синицын из 2012-го ошибался, когда утверждал, что время делится на потоки и что один из них главный, он порождает другие, менее важные, второстепенные. Он думал, что главный поток — тот, где находится наблюдатель, что сто́ит лишь слить его с остальными, и всё сразу вернётся на круги своя. Потоки объединятся и потекут в нужную сторону. Раньше я ему верил, но теперь понял, что он не прав. Разные времена, как и разные жизни, объединить невозможно. Их можно только дополнить. Чем? Своими поступками. Хорошими ли, плохими — неважно. Важно, чтобы они просто были…


Пакет, который передала мне Жанна, я развернул только на следующее утро. Внутри лежали все мои «случайно пропавшие» документы. А ещё пятьсот с лишним рублей, которые я хранил в тумбочке и которых мне так не хватало, когда сбежал из СИЗО. Но самым ценным оказалось даже не это. Главным приобретением стал песенник с новым письмом из будущего. Две страницы плотного текста, написанные убористым почерком профессора Александра Синицына.

Новости из ноября 2012-го меня откровенно порадовали. Ценная монетка пришлась как нельзя кстати. На вырученные от её продажи деньги Смирнов и Синицын купили всё, что им нужно, и теперь работа по изготовлению «машины времени наоборот» шла полным ходом. Определились и с местом будущего прокола. Дача Кацнельсона в посёлке Хлебниково. По уверениям Синицына, в моём 1982-м она должна быть свободна. Так это или, я собирался проверить с помощью «местного» Шурика, благо, что договорился встретиться с ним через неделю. А вот очередные научные выкладки нашего вневременно́го гения я думал проверить самостоятельно, чтобы, как водится, не случилось опять какой-нибудь заковыки…


Вчера у нас выдавали аванс. На мой взгляд, оказалось очень даже неплохо. Меньше, чем за две полных недели, я заработал аж восемьдесят пять рублей. Пусть после встречи в субботу особой нужды в деньгах уже не было, честно полученные купюры всё равно грели душу сильнее, чем крупный, но не слишком законный выигрыш в Спортлото.

Долг Семёнычу я отдал сразу, хотя он и не настаивал.

Ещё один «долг» пришлось отдать сегодня во время обеда. Прямо в столовой меня перехватил Володя Крайнов, секретарь комсомольского бюро отделения, и быстро выцыганил 45 коп. в качестве первого взноса за членство в организации. То, что комсомольские взносы надо платить раз в месяц и не с аванса, а с полной зарплаты — об этом он «бесхитростно» умолчал, а я не настаивал. Вид у несчастного был настолько несчастный, что не отдать ему эти копейки стало бы с моей стороны верхом цинизма. Как помнилось по предыдущей жизни, собирание взносов для любого комсорга являлось подлинным наказанием. Не то чтобы их совсем не хотели платить, просто большинство комсомольцев были постоянно заняты другими делами, а оплату взносов всегда откладывали как-нибудь на потом, когда время найдётся.

У меня за обедом нашлись и время, и деньги, причем без сдачи. Довольный Крайнов оставил меня поглощать борщ, а сам убыл на поиски других «неплательщиков». Ну, да и бог с ним. Главное, чтобы не приставал с какой-нибудь ерундой. Знаю я эти комсомольские мероприятия — пользы от них почти никакой, а сил и времени тратится уйма…


Примерно до половины четвертого я трудился в мехмастерской, ремонтируя очередные приборы и приспособления, а затем, улучив момент, прошвырнулся по-быстрому в диспетчерскую ТЧ-16. Там, в каморке дефектоскопистов, наверное, единственном месте на станции можно было свободно позвонить по халявному телефону без страха, что выгонят или пошлют по известному адресу.

Как связываться между собой, мы с Жанной договорились ещё в субботу. Звонить ей прямо домой было опасно — их линию наверняка прослушивали. Зато телефоны её подруг на 99 процентов — нет. По «вторникам тире пятницам» после занятий в училище Жанна ходила в танцевальную студию. У её хорошей подруги по танцам дома был телефон. Всего один короткий звонок, и «зашифрованное» сообщение о желании встретиться уходит по нужному адресу.

Подругу моей бывшей-будущей звали Светлана, она жила в Марьиной роще, недалеко от Рижского.

— Алло, здравствуйте. Свету можно?

— Я слушаю.

— Это Андрей. Я по поводу Жанны.

— Ой! А она сейчас как раз у меня. Вам её дать?

— Обязательно!

Жанна подошла к телефону через пару секунд.

— Андрей, ты?!

Я на миг задержал дыхание и тихо проговорил:

— Я хочу тебя видеть. Я очень хочу тебя видеть…


Четверг. 25 ноября 1982 г.
Два вечера подряд мы гуляли с Жанной по парку возле метро, заглядывали в самые потаённые уголки, мёрзли на лавочке в летнем театре, целовались под облетевшим клёном… Погода, по счастью, радовала. Поздняя осень, а температура на пять-шесть градусов выше ноля, и дождь даже не намечается.

Во вторник я хотел проводить Жанну до самого дома — всё-таки вечер, мало ли что — но она отказалась и даже запретила мне это делать, сказав, что если человек в розыске, то ему не стоит светиться в метро и автобусах.

А вчера она попросила показать, где я сейчас живу. Про работу не спрашивала, о железной дороге она узнала ещё в субботу.

На территорию станции мы проникли тем же путём, каким я проник туда после побега из изолятора, через пролом в заборе. Не знаю, насколько романтично это выглядело со стороны, но Жанне понравилось, тем более что само действие сопровождалось моими ехидными комментариями, что, мол, крадёмся как тати в ночи, а вдруг охрана не дремлет и сейчас ка-ак ухватит нас, вовек не отмажемся…

Моя бывшая-будущая делала вид, что жутко боится, но сама аж взвизгивала от восторга. Чего-чего, а разные авантюры она всегда обожала, это я точно знаю.

Спустя приблизительно полчаса после начала «экскурсии» Жанна неожиданно вспомнила, что должна позвонить домой и передать родителям, что задерживается. Делать нечего, повёл ей в локомотивное депо в комнату к дефектоскопистам. Больше всего я опасался, что помещение заперто и туда уже не попасть, однако всё оказалось одновременно и проще, и интереснее. Из-за закрытой двери доносились смех и гитарные наигрыши.

— О, Дюха! Привет! А мы тут как раз тебя вспоминали, — это было первое, что я услышал, когда заглянул внутрь.

В комнате находились мои недавние соперники по бильярду — практиканты Сашка Лебедев и Матвей Долинцев и их «боевые» подруги Светлана и Аурелия. У парней в руках были гитары, девушки изображали слушателей.

— Здоро́во! Не помешаем?

— Нисколько. Давай, заходи. Кто это там с тобой?

Я открыл было рот, чтобы представить всем свою бывшую-будущую, но — она оказалась быстрее:

— Светка?! Ты что тут делаешь?

— Жанна? — округлила глаза блондинка. — Так ты же вроде… — и тут до неё дошло. — Так вот, значит, что за Андрей мне звонил? А я-то думала…

Света всплеснула руками и засмеялась.

— Так вот, значит, про кого ты мне три дня талдычила! — рассмеялась в ответ Жанна.

Я смотрел на обеих и чувствовал себя дураком. Помнил, конечно, что Москва — это большая деревня, но ведь не до такой же степени…

Когда девчонки, наконец, отсмеялись, я указал на стоящий на тумбочке телефон: типа, хочу позвонить.

— Не получится, — ухмыльнулся Матвей.

— Почему?

— Сломался.

Я разочарованно выдохнул. Ну вот, хотел произвести на девушку впечатление, а получилось, что обманул. Жанна, впрочем, ничуть не расстроилась. Усевшись рядом с подругой по танцевальной студии, она «наивно» поинтересовалась:

— А вы тут песни поёте, да?

— Мы репетируем. У нас ансамбль, — важно ответил Сашка.

— Ух ты! А можно послушать?

— Не можно, а нужно…

Следующие пятнадцать минут парни усиленно мучили гитарные струны, а мы вроде как слушали. Более-менее играть на гитаре из них двоих умел только Матвей, а петь они не умели оба. Зато умела петь Аурелия. У неё, на мой взгляд, был очень красивый голос. А Света вообще не пела. Как сообщила мне по секрету Жанна, её подруга доморощенным музыкантам понадобилась для массовки, чтобы их ансамбль лучше смотрелся на сцене. А ещё, как выяснилось позднее, этим вечером в комнате дефектоскопистов собрался не весь состав ВИА «Сигнал». Двое — клавишник и бас-гитарист, тоже студенты МИИТа, сегодня отсутствовали, а Сашка плохо играл на гитаре не потому что совсем не умел, а потому что основным инструментом ему служили ударные, а не гитара.

— Слушай, Дюх! А помнишь, ты в прошлую среду что-то там про атас сбацал? — внезапно спросил Сашка, прекратив на время бренчать по струнам.

Я наморщил лоб, пытаясь сообразить, что он имеет в виду, а Жанна вдруг посмотрела на меня с каким-то неожиданным интересом:

— Ты что, тоже поёшь? А мне почему ни разу не спел?

— Да как-то всё времени не было, — виновато развёл я руками. — Но, если хочешь, я прямо сейчас и исправлюсь.

— Хочу! Конечно, хочу! — захлопала Жанна в ладоши, и её тут же поддержали все остальные.

— Да-да, я тоже как раз хотел попросить, — добавил Матвей. — Может быть, ты какие-то песни новые знаешь? Ну, типа, потанцевать и вообще. А то ведь у нас репертуар совсем слабоват.

Я мысленно усмехнулся.

Песен, говоришь, не хватает?

Ну что же, их есть у меня.

Уж чего-чего, а попсы за прошедшие годы я наслушался столько, что хватит на десяток альбомов, и все они будут сплошь из хитов…

Взяв у Сашки гитару и немного подстроив колки́, я неспешно провёл по струнам и столь же неспешно начал:

Где-то далеко летят поезда,
Самолёты сбиваются с пути.
Если он уйдет — это навсегда,
Так что просто не дай ему уйти…
Максим Леонидов зашёл публике на отлично. Парни сразу же стали требовать показать им аккорды и записать слова, но против этого решительно выступила прекрасная половина нашей компании, потребовав от меня не отвлекаться и продолжать в том же духе. Я, собственно, не возражал и продолжил «концерт по заявкам» песней, которую всего через несколько лет начнёт исполнять звезда советской эстрады Анне Вески:

Руку мне дай на середине пути,
Руку мне дай — ещё нам долго идти.
Пусть на пути мы иногда устаем,
Всё же идти нам будет легче вдвоем…
После «Крутого поворота», который, как водится, всегда позади, я переключился на более позднюю, начала 90-х годов, «Дюну»:

Ты прости меня, моя страна,
Что давно живу в плену дорог,
За бокалы крепкого вина,
От ошибок Бог не уберёг…
Песенка про «Воздушный змей» понравилась всем, но после неё Жанна, при активной поддержке Светланы, внезапно потребовала (почти как Иван Васильевич из известного фильма) что-нибудь современного, массового и обязательно танцевального.

Возражения? Возражений не было.

Девчонки поднялись. Я несколько раз кивнул, словно бы задавая ритм, и бодро ударил по струнам:

Помнишь, Женька, лучшие дни,
Сладкий дым родной стороны,
Облака и белый причал,
Плеск речной волны. Е-е-е-е. 
А по Волге вверх теплоход,
А по Волге вниз теплоход,
Кто-то ждал, а кто-то встречал
Дальние огни. Е-е-е-е…
Первые десять тактов Жанна и Света просто стояли бок о бок, взявшись за руки, и тихонько раскачивались, пытаясь поймать «волну», а затем ка-ак пошли… Три шага вправо. Хлопок. Три влево. Ещё раз. Потом поворот. Ха! И по новой. Синхронно…

А по Волге вверх теплоход,
А по Волге вниз теплоход,
Кто-то ждал, а кто-то встречал
Дальние огни…
Нет, всё-таки не зря они танцам учились. Вроде простые движения, а смотрится — просто блеск!

Помнишь, ты сказала сквозь грусть —
Я уеду и не вернусь
К тем зовущим ярким огням,
Что горят во мгле. Е-е-е-е.
В бренчание моей гитары стали вплетаться аккорды, выдаваемые инструментом Матвея. Сашка в запале принялся отстукивать ритм ладонями по столешнице, а подпевать и вытягивать высокие ноты мне начала помогать Аурелия.

А по Волге вверх теплоход,
А по Волге вниз теплоход,
А на нём гуляет народ
С ночи до утра…
Да, компания — это круто! А хорошая компания — круто вдвойне.

— Класс! — выдохнул Сашка, когда песенка «Божьей коровки» закончилась и я прекратил петь.

Судя по раскрасневшимся, счастливым лицам девчонок, они были в полном восторге. Парни не отставали.

— Давай ещё что-нибудь! — предложил сходу Матвей.

— Ещё, говоришь? Да без вопросов!..

Следующие полтора часа я без всякого отдыха выдавал шлягер за шлягером. Матвей активно подыгрывал мне на гитаре, Сашка, словно заправский ударник, стучал по столу, тумбочке и сломанному модерону, Аурелия подпевала, Жанна и Света вовсю отжигали танцами «на пятачке». Это было не просто весело. Это было почти нереально. Мне почему-то казалось, что всё это уже когда-то происходило, но когда именно — я отчего-то не помнил. Словно это было со мной в другой жизни, в другом времени и с совершенно другими людьми. Единственное, что связывало их между собой — это ощущение полного и почти абсолютного счастья…

В комнате откуда-то вдруг появился чайник. Отложив гитары и сгрудившись вокруг небольшого стола, мы пили чай, заваренный прямо в эмалированных кружках, ели чьё-то печенье, болтали, перебивая друг друга, рассказывали смешные истории, а потом Сашка взглянул на часы и хлопнул себя по лбу:

— Чёрт! Я же домой к одиннадцати обещал, а сейчас уже без пяти…

Увы. Всё хорошее когда-нибудь да заканчивается.

— Ну что, тогда на сегодня всё? — обвёл всех глазами Матвей.

— А давайте и завтра тоже порепетируем! — предложила Светлана.

Все были только за.

— Расходимся? — приподнялся со стула Сашка.

— А может… на посошок? — Матвей посмотрел на меня и указал на гитару.

— Ладно. Давайте.

Я взял инструмент в руки и мысленно выдохнул.

Хотелось завершить вечер чем-нибудь не особенно грустным, но в то же время и… ностальгическим что ли? Пусть мои нынешние друзья не помнят, да и не могут помнить чужого будущего, но я-то ведь знаю, какая песня нравилась Жанне в нашем пока ещё не свершившемся прошлом…

Осень пришла в Москву.
Дождь придавил листву,
Башней тучу проткнув,
Моет Останкино.
Люди спешат в метро,
Я ж через лужи вброд
В бар, где бармен нальёт
В тонкий стакан вина[14].
В помещении было на удивление тихо. Я словно бы наяву слышал, как моросит за окном мелкий дождик, как раскрывают зонты прохожие, как проносятся по лужам автомобили, как отряхивает мокрую шерсть дворовый пёс, случайно заскочивший в чей-то подъезд…

Дождь на Тверской-Ямской,
В Филях и на Щёлковско́й.
Дождь завладел Москвой,
Словно Наполеон.
Птиц перелётных клин —
Это прощальный свинг.
В баре бармен своим
В долг наливает ром.
Я пел и, не отрываясь, смотрел на Жанну.

Возможно, мне это просто чудилось, но в глазах моей бывшей-будущей блестели слёзы. О чём она думала, что вспоминала?..

Московская осень, московская осень.
Последние листья клён нехотя сбросит.
И память меня, словно ветер, уносит
В другую такую же точно московскую осень.
Не знаю, что будет с нами дальше, и не хочу ничего загадывать. Будущее, как и прошлое, определить невозможно. Они всегда сливаются в памяти. Реально лишь настоящее, в котором мы просто живём, совершаем ошибки и отвечаем за них полной мерой…

И память меня, словно ветер, уносит
В другую такую же точно московскую осень…
* * *
Увы, снова собраться той же компанией сегодня не получилось. Прямо с утра меня вызвали к начальнику дистанции и объявили, что отправляют в командировку, и не куда-нибудь, а в Ленинград.

Зачем?

Сопровождать спецпоезд.

Оказывается, по какой-то инструкции в бригаду сопровождения требовалось включать специалистов разного профиля. А так как в состав именно этого поезда входила выправочно-подбивочно-рихтовочная машина ВПР-1200, то без путейцев обойтись никак не могли. Правда, из меня настоящий специалист-путеец, мягко говоря, так себе, но, как достаточно быстро выяснилось, это было совершенно неважно. Железнодорожную «супермашину» перегоняли в Питер по разнарядке после опытной эксплуатации на Московском узле. Её сопровождали трое инженеров с завода-изготовителя. Остальные члены бригады служили своего рода балластом и выполняли исключительно представительские функции по типу: едем делиться опытом, но если не надо, можем и в стороне постоять, сами как-нибудь справитесь.

Словом, в подобную поездную бригаду включали, как правило, «наименее ценных» членов коллектива — чаще всего молодых и здоровых, потому что старые и опытные по командировкам ездили неохотно. Семья, дом, дача, машина… какие тут нафиг поездки? Пусть этим молодёжь занимается, ей это и вправду полезно…

Против командировки я особо не возражал. Жаль, конечно, что с Жанной сегодня не встречусь, но ведь это не навсегда. Вернусь в субботу, наверстаем по полной за все пропущенные дни, часы и минуты. Вчера, когда провожал её до метро, мы останавливались, наверное, раз десять и начинали играться в такие тесные обнимашки, что под конец чуть было вообще не сорвался, тем более что, по ощущениям, дама уже и сама была готова на большее.

Даже не предполагал, что меня будет так колбасить от женщины, с которой прожил без малого тридцать лет и у которой от меня двое детей. Впрочем, сама Жанна об этом, естественно, не догадывалась. Здесь ей всего шестнадцать, и, возможно, что связывать свою жизнь с таким охламоном как я, прячущимся от милиции и подозреваемым в двух убийствах, станет с её стороны не самым лучшим решением…

То, что ехать будет не скучно, я понял, когда узнал, что в эту командировку определили и Сашку Лебедева. В бригаде он должен был представлять дистанцию связи. Это логично. Ведь помимо ВПР-1200 и тепловоза в поезде имелся вагон-лаборатория СЦБ, в котором мы, собственно, и обитали весь путь от Москвы до Питера.

Ехали с комфортом, четыре купе на семь человек — это даже круче СВ. А если учесть, что в ближней половине вагона — кухня-столовая, обслуживаемая сразу двумя проводницами, а в дальней — рабочий салон и что-то типа кают-компании, то сервис с удобствами были практически как у правительственных чиновников, раскатывающих с инспекциями по городам и весям.

Поезд формировался на Рижской. Со станции мы выехали в половине четвёртого.

Перед отъездом Сашка позвонил Свете, сообщил, что нас отправили в Ленинград и заодно попросил передать это Жанне. Нормально. По крайней мере, не надо мучиться, думать, как она узнает о нашей командировке.

Состав ехал, не торопясь, и останавливался буквально у каждого столба. Пока не наступил вечер, смотреть на проплывающие за окном пейзажи было достаточно интересно. В этом времени я ещё ни разу не покидал Москву и ближайшие пригороды, а уж сгонять в колыбель трёх революций даже не помышлял… Хотя, нет. Вру. Помышлял. Помню, что обещал одноклассникам проехаться с ними в Питер на праздники. Однако, увы — вместо путешествия во вторую столицу как раз в эти дни был вынужден хлебать баланду в Бутырке…

Весь вечер и едва ли не половину ночи Сашка, захвативший с собой гитару, записывал тексты и аккорды тех песен, которые я исполнял вчера, и тех, которые удалось припомнить сегодня. Каюсь, я ему даже парочку шлягеров Филиппа Киркорова подсунул, и ничего — прокатило.

Честно сказать, в нынешнем 1982-м среди молодёжи только-только начинал проявляться интерес к отечественной рок-музыке, и мои невольные «подкопы» под уже раскрученную «Машину времени» и еще не раскрученные «Кино», «ДДТ» и «Аквариум» напоминали сознательную диверсию. Наверное, со стороны это выглядело не совсем хорошо, но вообще, зная, какие воззрения будут пропагандировать и какую политическую платформу будут занимать в девяностых-двухтысячных стареющие рок-мастодонты, никаких угрызений совести я не испытывал.

Чем меньше революционной эстетики проявится во времена перестройки (если она, конечно, случится), тем лучше. Пусть молодые девчонки и парни восторгаются простыми песнями о любви и разлуке, а вовсе не о желании перемен, глупых правителях и наглых детках-мажорах. Строить — намного полезнее, чем ломать. Что в личной жизни, что в государственной. И подвиги надо совершать в борьбе с настоящим врагом, а не придуманным, вылепленным бездарными текстами перестроечных импотентов…


Пятница. 26 ноября 1982 г.
В Питер мы прибыли в семь утра, только не на Московский вокзал, а на Финляндский, прогрохотав по железнодорожному мосту через Неву и далее мимо Ладожского и Пискаревки.

Состав остановился в отстойнике. Там от него отцепили сперва тепловоз, а следом и наш вагон. Выправочную чудо-машину перегнали в депо, и что там с ней стали делать, для нас с Сашкой осталось тайной. Да мы особо и не настаивали, и узнать подробности не пытались. Мы свою миссию выполнили, сопроводили поезд, а дальше пускай с ним местные разбираются.

Примерно в половине десятого начальник бригады сообщил, что на сегодня все основные работы закончены и до пяти вечера мы абсолютно свободны. Хотим, можем просидеть всё это время в вагоне, хотим, можем прогуляться по городу. Главное вовремя возвратиться. После пяти нашу лабораторию отправят на горку и, видимо, прицепят к какому-нибудь московскому поезду.

Тухнуть весь день в отстойнике ни у меня, ни у Сашки желания не было. Приятель сказал, что поедет к родственникам, мол, в Питере у него живёт бабушка. Я, немного подумав, решил первым делом съездить на Пискарёвку. Мои дальние родственники тоже когда-то жили в городе на Неве. Только это было ещё до войны. Блокаду, увы, никто из них не пережил.

На станцию «Пискарёвка» я прибыл в половину одиннадцатого. На самом кладбище пробыл около часа. Конечно, узнать, где похоронены родственники, я не мог, поэтому просто положил цветы перед мемориалом, а после молча бродил по дорожкам между памятными камнями и тонкими ровиками братских могил.

Погода в Питере оказалась под стать московской. Для конца ноября довольно тепло — в районе плюс трех плюс пяти, но в то же время достаточно влажно и ветрено. Правда, пока без дождя.

Обратно на Финляндский вокзал я возвращаться не стал. В электричках наступил перерыв, поэтому волей-неволей пришлось прогуляться пешком. Честно говоря, я немного запутался в географии и поначалу двинулся не в ту сторону. Хотел дойти до метро, а получилось, что шёл в другом направлении, и вообще думал, что от Пискаревского кладбища до «Площади мужества» не более километра, а оказалось — в три раза дальше, и если идти через железнодорожную станцию, то проще сесть на автобус и уехать на нём к Охтинскому мосту, а там уже недалеко и до Невского. Всё эти «чрезвычайно ценные» сведения на меня вывалили местные бабушки, к которым я обращался за информацией «как отставшим от бронепоезда революционным матросам пробраться к Зимнему, а по пути, чтобы два раза не бегать, захватить почту и телеграф?»

В итоге, после получаса плутаний я просто присел на лавочку в парке, который все называли Пионерским, и начал соображать-прикидывать, что правильнее — воспользоваться советами аборигенов или же тупо довериться интуиции?

Когда я уже почти принял решение, на парковой дорожке появилась какая-то семейная пара с ребёнком. Чем ближе они подходили, тем больше меня охватывало странное ощущение, что я их когда-то знал и что «это жжж неспроста». Мужчина лет сорока пяти, женщина… лет на десять моложе, детская прогулочная коляска, ребёнок… девочка… около года…

Заметив мой пристальный взгляд, мужчина слегка нахмурился и, поравнявшись со мной, спросил:

— Мы с вами знакомы? Могу вам чем-то помочь?

Я покачал головой.

— Спасибо. Не надо.

Мужчина пожал плечами и пошёл дальше, толкая перед собой коляску.

Женщина в мою сторону даже не посмотрела.

Я тоже не стал провожать их взглядом. Молча поднялся, сунул руки в карманы и двинулся на выход из парка. На душе было не то чтобы мерзко, а как-то… тягостно что ли… словно бы невзначай прикоснулся к чему-то не слишком приятному, и это, как минимум, раздражало. Хотелось быстрее забыть об этой нечаянной встрече и никогда больше не вспоминать. А ещё — тщательно вымыть руки, хотя с этим гражданином я и не думал здороваться.

Собчак Анатолий Александрович, собственной персоной, пламенный трибун времён перестройки и будущий питерский мэр. Прикольно будет, если и его сегодня кто-нибудь грохнет или сам окочурится, а повесят всё на меня, в придачу к уже убиенным Попову с Гайдаром. Помню, что месяца два назад включил кандидатуру этого господина в свой личный расстрельный список, но потом понял, что это не панацея. Простое убийство может легко превратить негодяя в мученика. Гораздо эффективнее в этом плане дискредитация. Человека или идеи — без разницы. История на примере погибшего СССР показала, что это отлично работает…


После случайной встречи с очередным «прорабом перестройки» настроение безнадежно испортилось. Его не смогли исправить даже прогулка по Невскому и экскурсия на колоннаду Исаакиевского собора. Конечно, смотреть с его верхотуры на Питер всегда интересно, великолепные виды не могут перечеркнуть ни пасмурная погода, ни гуляющий над куполом ветер, ни вечная сырость с залива. Стоишь, смотришь, мысленно восхищаешься, но… думаешь-то всё равно о другом. О том, что лет через десять город останется прежним лишь внешне, а вот внутри из него раз за разом будут пытаться вытравить всё ленинградское, всё героическое и жертвенное, великое, но справедливое, всё, что когда-то сделало из него не просто вторую столицу, а настоящий символ эпохи — тот самый воспетый поэтами нового времени «город над вольной Невой»…

Плохое настроение невольно заставляло спешить, и уже без четверти три я практически полностью выполнил всю намеченную на день программу. Оставалось только пройти вдоль Фонтанки до Михайловского (Инженерного) замка, и оценить мрачную красоту его стен, которые два века назад так и не сумели спасти от предательства одного Российского императора, несправедливо забытого, оболганного современниками и потомками.

Сойдя с Аничкова моста на набережную, я прошёл примерно полсотни шагов и внезапно остановился. Даже не знаю, что заставило меня это сделать. Наверное, мне просто захотелось взглянуть на всемирно известных коней гениального Клодта как бы со стороны, издали, не вдаваясь в детали, оценивая всю композицию.

Ближняя скульптурная группа, где человек и конь ещё только собираются выяснять, кто сильнее, меня почему-то не привлекла. Всё внимание нацелилось на дальнюю, последнюю в композиции, где человек, уже почти проиграв, укрощает, наконец, разъярённое животное, встав на одно колено и с силой вцепившись в узду рвущегося на волю коня.

Начавший моросить дождь делал зеленоватую бронзу темнее, чем есть. Фигуры словно бы становились моложе, такими, какими их и задумывал скульптур, как будто их отливали совсем недавно. А вот постамент, наоборот, «постарел». Покрытый дождевыми потёками, он выглядел неопрятно. Ярким контрастом к нему казалась стоящая рядом девушка. Одетая в длинное светло-бежевое пальто, она смотрела на текущую под мостом воду.

Секунд через пять девушка подняла голову, и я буквально замер на месте.

Пусть до неё было далеко, метров, наверное, сто, но я был готов поклясться, что это…

Дождь явно усилился. Я несколько раз моргнул, протёр от влаги лицо, тряхнул головой и снова взглянул на мост. Девушки не было. Только вздыбленные на постаментах кони и пытающийся их укротить человек.

Неужели мне это только привиделось?

Подтянув ворот бушлата повыше, я развернулся и медленно побрёл в сторону от моста. Холодный питерский дождь даже не думал слабеть, но я о нём просто забыл. Шёл и шёл мимо чугунного ограждения, за которым плескались волны, а свинцового цвета вода расходилась кругами под мелкой дождевой моросью. Капли стекали за воротник, хлюпали под ногами лужи, наливались тяжестью промокшие внизу джинсы. Мысли в голове путались, мелькали калейдоскопом, складывались в непонятные картинки и образы. Мои шаги замедлялись, а потом, неожиданно для себя, я и вовсе остановился.

Сомнения длились недолго, всего пять секунд, не больше.

Резко развернувшись на месте, я бросился обратно к мосту.

Она не могла, никак не могла уйти далеко, и я обязательно должен был её догнать.

Зачем?

Не знаю.

Просто должен и всё.

Почти полчаса я метался по Невскому и прилегающим улочкам, заглядывал в лица прохожих и искал ту, с которой расстался навеки…

Тщетно…

Вокруг были только дома. Тёмные, давящие своим холодным величием, затянутые пеленой не прекращающегося ни на секунду дождя. Продрогший, промокший до нитки, я брёл под хмурым питерским небом и слушал, как барабанят по крышам и козырькам дождевые капли, как журчит стекающая по водосточным трубам вода, как тихо скрипят раскачивающиеся под ветром деревья…

Я не чувствовал грусти, не чувствовал и облегчения. Я просто шлёпал по лужам, не обращая внимания на усталость и, казалось, уже давно забытое ощущение какой-то светлой тоски по безвозвратно ушедшему прошлому. Шёл, слушая этот бессмысленный дождь, внимая его бесполезным намёкам, а в голове в режиме нон-стоп крутилась ещё не написанная в этом времени и в этой жизни мелодия…

Я снова слушаю дождь, я вижу эти глаза.
Я знаю, что ты уйдёшь и, может быть, навсегда
По лужам в длинном пальто, храня улыбку свою.
И не узнает никто, за что я дождь не люблю…[15]
Да, мне и вправду не нравился этот дождь, не нравился накрытый им город, не нравилось выпяченное напоказ желание помочь всем и каждому, желание говорить, нашёптывать на ухо и быть постоянно рядом, без всякого шанса спастись…

Глупо, но я сейчас хотел одного — чтобы она опять была рядом…

Опять ты рядом со мной. Мы говорим о дожде.
И больше нет ничего, и всё забыто уже…
* * *
Замок щёлкнул, дверь гаража отворилась.

— Ну что, есть?

— Туточки. Ща лепестричество включим, сами увидите.

Щерба перешагнул порог и скрылся в потёмках. Секунд через десять в помещении зажёгся свет.

— Вот. Всё, как шеф говорил.

Заскрипели воротные створки.

Двое оставшихся снаружи парней довольно осклабились.

Двадцать четвёртая «Волга». Чёрная. Номер на ЛЕН. Круче и быть не может.

— Ну чё? Загружаемся? — Щерба открыл водительскую дверцу и вопросительно посмотрел на приятелей. — Кто за рулём?

— Я, — откликнулся Лысый. — У меня тут две тётки живут. Я в Питере, как рыба в воде.

Подельники спорить не стали. Проехаться за рулём представительской «Волги» — это, конечно, понто́во, но для сегодняшней акции знание города, безусловно, важнее.

— А сторож не засечёт? — поинтересовался Витёк, когда машина выкатилась из гаража, а Щерба пошёл закрывать ворота.

— Сторож сейчас бухой в дупель, — хохотнул Лысый. — После моей наливки дрыхнуть будет до самого вечера.

Он не ошибся. На выезде из гаражного кооператива их, действительно, никто не остановил.

— Эх, хорошо иметь такую крышу, как шеф! — ухмыльнулся сидящий на заднем сиденье Щерба.

— Не зарекайся, — буркнул расположившийся рядом Витёк.

— А ты раньше времени не кипишуй. Всё будет в ёлочку, вот увидишь…

Лысый нажал на газ.

Басовито урча, «Волга» вырулила на проезжую часть и понеслась по дороге. До первой контрольной точки надо было проехать около трёх километров…

— Стой, тормози, — скомандовал Витёк через четыре минуты, заметив стоящую на обочине девушку в длинном светлом пальто.

— Сам вижу, не слепой, — дёрнул плечом Лысый.

Автомобиль плавно затормозил и остановился строго напротив дамы.

Хлопнула дверца.

— Сейчас на Бестужевскую, потом в Ольгино, — девица вынула из сумочки бумажный клочок и показала водителю. — Вот адрес. Запомнил?

— Запомнил.

— Поехали…


До нужного дома они добрались за двадцать минут.

«Волга» остановилась. Лысый заглушил двигатель.

Клиента ждали почти четверть часа.

— Вот он, — сообщила девушка, когда из подъезда на улицу вышел интеллигентного вида мужчина в шляпе и тёмном плаще. — Всем приготовиться. Работаем прежнюю схему.

Выбравшись из машины, она двинулась наперерез обладателю шляпы. Сзади на удалении десятка шагов её сопровождали Витёк и Щерба.

— Товарищ Собчак? — девушка перегородила дорогу «интеллигенту».

— Да. Что вы хотели? — невольно притормозил тот.

— Старший лейтенант Кислицына, Комитет Государственной Безопасности, — показала удостоверение Лена. — Вам надо проехать с нами.

— С вами? Но у меня же в два часа лекция!

— Не беспокойтесь. Успеете. Мы довезём.

— Ну… хорошо. Только, пожалуйста, постарайтесь не опоздать.

— Не опоздаем. Тут, в общем, недалеко…


Третья контрольная точка располагалась в северо-западном пригороде, рядом с посёлком Ольгино. Поездка заняла менее получаса. Выехав из города, «Волга» на скорости пронеслась по Приморскому шоссе и через пять километров свернула к дачным домам, в сторону лесного массива.

— Здесь, — проговорила девушка, когда машина проехала ещё полтора километра и остановилась на какой-то заброшенной просеке.

— Что я должен сделать? — без всякой опаски поинтересовался сидящий сзади Собчак.

— Ничего особенного, Анатолий Александрович. Мы сейчас пройдём в одно место, и вы там кое-что засвидетельствуете.

— Вы меня прямо заинтриговали, — усмехнулся будущий питерский мэр. — Я хотя и юрист, но в таких необычных следственных экспериментах ещё не участвовал.

— Всё когда-то бывает впервые, — пожала плечами Лена…


По лесу они прошли всего сотню метров. Впереди — «старший лейтенант» Кислицына, следом Собчак, за ними Витёк и Щерба. Лысый остался возле машины.

— Пожалуй, что хватит, — проговорила Лена, останавливаясь возле высокой сосны и вынимая из сумочки пистолет.

На этот раз она решила обойтись без зачитывания приговора. Просто развернулась и молча выпустила четыре пули в ничего не подозревающего доцента юридического факультета. Собчак рухнул на землю. На его лице застыло безмерное удивление.

Лена выщелкнула магазин, убрала пистолет и, ничего никому не объясняя, направилась по едва заметной тропинке в сторону станции.

Витёк и Щерба растерянно переглянулись.

— Ленк! Ты куда?

— В город.

— Давай до метро довезём!

— Сама доберусь, — бросила, не оборачиваясь, девушка.

Витёк проводил её взглядом, после чего сплюнул и злобно выругался.

Щерба сделал вид, что не слышал…


Лена остановилась, когда до станции оставалось метров пятьсот. В горле стоял комок, голову и желудок мутило. С трудом сдерживая подступающую тошноту, девушка прислонилась к стволу какого-то дерева и дрожащими пальцами вытащила из сумки блистер с таблетками. Степан Миронович говорил: можно принимать не больше двух в день. Одну она выпила рано утром. Теперь, выходит, вторая.

Поездка в машине далась нелегко.

В «Волге» укачивало даже сильнее, чем в самолёте.

Ощущение отвратительное, но — что поделаешь…

Постояв минут пять и дождавшись, когда тошнота и головокружение поутихнут, девушка двинулась дальше. До поезда оставалось четыре часа. Это время требовалось как-то убить. Просто сидеть на вокзале и ждать желания не было. Кафе или ресторан, да и вообще еда вызывали непреодолимое отвращение. Единственное, что могло помочь успокоиться и привести в порядок физиологию — это прогулка по центру, где магазинов и памятников, наверное, даже больше, чем в шумной и вечно куда-то спешащей Москве.

Прогуливаться Лена решила по Невскому, начав от Дворцовой и закончив перед Московским вокзалом. По самым грубым прикидкам, этого как раз хватало, чтобы прийти прямо к поезду и не терять лишнее время на ожидание.

На Аничковом мосту девушка оказалась без четверти три. Примерно с минуту она просто стояла, смотрела на воду, на расходящиеся от дождевых капель круги и тихо ругала себя за то, что не взяла зонтик. Потом подняла голову и…

— Девушка, что с вами? Вам плохо? Может, вас проводить?

Лена открыла глаза.

Сердце учащенно билось, в ушах стоял гул, в горле неприятно першило.

Какая-то сухонькая бабулька в старомодной горжетке и шляпке а-ля мадам Шапокляк озабоченно заглядывала Лене в лицо.

— Нет-нет. Спасибо. Всё хорошо. Я в норме.

Девушка отлепилась от холодного постамента и вымученно улыбнулась старушке.

Та покачала головой, но навязываться, чтобы помочь, не стала. Мелко засеменила по тротуару, пару раз оглянулась для верности, но, не обнаружив ничего подозрительного, заторопилась дальше. Когда она скрылась из виду, Лена осторожно выглянула из-за скульптуры.

На той стороне Фонтанки никого не было.

А ведь ещё секунду назад девушка была готова поклясться, что парень, которого она там заметила…

Неужели всё это ей просто привиделось?

Усиливающийся с каждой секундой дождь согнал с моста всех зевак.

Спрятав в сумочку бесполезные в непогоду очки, Лена медленно пошла по мосту. Дождевые капли текли по щекам, смешиваясь со слезами. Девушка не обращала на них внимания. Она шла, ничего не видя вокруг. Перед глазами всё расплывалось. Дома, укрытые пеленой влаги, нависали над тротуаром мрачными стражниками. Дождь барабанил по крышам и козырькам, шумели водосточные трубы, мутные потоки воды неслись по каменной мостовой.

Под выступающим из стены портиком ближайшего здания собрались люди. Лена шагнула туда и кое-как протёрла лицо. Сколько понадобится времени, чтобы переждать непогоду — об этом девушка не задумывалась. Просто стояла в толпе таких же, забывших дома зонты, и молча смотрела на пролетающие по проспекту машины. Через пару минут она опять надела очки — под портиком дождь их не заливал. Спустя ещё десять девушка неожиданно вздрогнула.

По той стороне дороги быстро шёл или, скорее, бежал парень в железнодорожном бушлате. Время от времени он останавливался, заглядывал в лица прохожих, поднимал руку ко лбу, защищаясь от льющих с небес струй, беспокойно осматривался, словно кого-то искал, и не найдя, бежал дальше.

Терзающая организм тошнота внезапно исчезла, будто её никогда и не было. Голова не кружилась, в теле не чувствовалось ни капли слабости, а ещё — зверски хотелось есть. Мало того, Лена вдруг поняла, что дождь потихоньку заканчивается. Бьющих по лужам дождинок становилось всё меньше. Высунув ладонь из-под портика, девушка обнаружила, что не ошиблась — непогода, действительно, отступала.

Наполненный свежестью воздух пьянил не хуже вина. Глубоко выдохнув, Лена поправила висящую на плече сумочку, потом очки и решительно шагнула наружу. Дома и деревья уже не казались мрачными, небо больше не хмурилось, в прогалинах туч виднелись солнечные просветы.

Девушка шла по умытому дождём городу и улыбалась крутящейся в голове одной давно забытой мелодии…

Я снова слушаю дождь, я вижу эти глаза.
Я знаю, что ты уйдёшь и, может быть, навсегда.
Тебя пытаюсь искать. Тебе ночами звоню.
А ты не можешь понять, за что я дождь не люблю…[16]

Глава 6

Заложив руки за спину, Тарас Степанович неспешно прохаживался по залу и делал вид, что рассматривает выставленные в галерее «шедевры». В современном искусстве он ни бельмеса не смыслил, но так как Джонни назначил встречу именно здесь, в галерее № 14 «Винзавода», перед «мероприятием» пришлось проштудировать парочку умных книжек и три десятка не менее умных статей.

В своём возрасте и своём статусе господин Свиридяк не мог позволить себе выглядеть дилетантом, поэтому разницу между инсталляцией и перформансом сегодня должен был понимать «интуитивно», на том уровне, на котором её понимали все культурно-подкованные и эстетически-образованные члены современного общества.

Лучше всех, кстати, эту самую разницу Тарасу Степановичу разъяснил ресторатор Оскар, к которому полковник обратился за неофициальной консультацией, помня, что у того в заведении тоже висели два или три полотна с какой-то мазнёй…

— Э, дорогой! Ты обратился по адресу! — услышав вопрос, вскинулся господин Зубакидзе. — Лично я это понимаю так. Предположим, некий маловоспитанный гражданин навалил у тебя перед дверью кучу дерьма, потом позвонил в звонок и убежал. Скажи мне, как это, по-твоему, называется?

— Это называется свинство, — процедил сквозь зубы Тарас.

— И ты совершенно прав, дорогой! Действительно, свинство. Но! — Оскар поднял вверх палец. — Если бы тот маловоспитанный гражданин был художником, то есть, человеком эмоционально ранимым, творческим, обладающим вкусом и тонкой душевной организацией, он бы наверняка сказал, что небольшая кучка около твоей двери — это всего лишь продукт самовыражения, или инсталляция. Красиво, коротко, ёмко.

Тарас Степанович хмыкнул.

— А теперь, мой дорогой друг, представим, что ситуация развивается по-другому, — продолжил грузин. — Сосед-художник не стал никуда убегать, а сперва позвонил, дождался, когда откроют, и только затем нагадил. Именно это действие ценители современной живописи и скульптуры называют перформансом.

— А если я этого творца мордой в его в же дерьмо засуну? — хмуро поинтересовался Тарас.

— Ты зришь в самый корень, дорогой мой Тарас Степанович! В самую суть, так сказать, нынешних модных веяний, — обрадованно заявил Оскар. — Ведь главная задача искусства заключается в том, чтобы сломать барьер между зрителем и художником. Твое неравнодушие, твоё эмоциональное восприятие и сопереживание ситуации — зримое тому подтверждение. Сила искусства заставляет тебя войти в контакт с художником и его работой. Ты получаешь уникальную возможность творить вместе с ним, и это, мой друг, называется хэппенингом…

Ни хэппенингов, ни перформансов в галерее № 14 Тарас Степанович не обнаружил. Зато инсталляций тут было хоть отбавляй. Большинство — на строительную тематику. Какие-то сваленные грудой бетонные блоки, перекрученные как после бомбёжки балки и швеллеры, обрезки арматуры и проволоки, приваренные к мятому стальному листу и обозначенные в подписи как «Мушиные мысли», и, наконец, в центре зала, словно апофеоз творческого порыва некоего безумного сварщика — два огромных металлических шара, собранные из разнокалиберных труб, торчащих наружу, будто иголки у неровно обритого дикобраза.

«Стальные яйца истории», — прочёл Свиридяк под шедевром.

— Любуетесь? — прозвучало из-за спины.

— Приобщаюсь к высокому? — усмехнулся Тарас Степанович, не оборачиваясь.

Мужчина в рокерской косухе шагнул вперёд и встал рядом с полковником.

— Считается, это не самый интересный здесь экспонат.

— А где самый интересный?

— В соседнем зале. Если хотите, могу показать.

— Показывайте.

Мужчины двинулись к выходу. Для немногочисленных посетителей они выглядели как обычные мающиеся дурью снобы. Один, по всей видимости, прочитал про выставку в «Форбс», другой, скорее всего, в каком-нибудь мотожурнале. Посетить экспозицию модно, не говорить о ней в кругу посвященных стыдно, поэтому и пришли, а теперь просто ходят туда-сюда и пытаются изображать знатоков.

По мнению Тараса Степановича, легенда для встречи так себе, но, в общем и целом, сойдёт. Топтунов он, по крайней мере, поблизости не обнаружил.

— Ну что, выяснили про монетку? — негромко проговорил Джонни, когда они остановились перед очередной инсталляцией в виде полуразрушенной деревенской печи с дымоходом, забитым монтажной пеной.

— Выяснил, — кивнул Свиридяк. — С монеткой всё чисто, даже налоги заплачены. А вот откуда они её взяли, этого я не знаю. Сведений о пропаже ни от частников, ни от музеев не поступало. А что у тебя?

— У меня почти то же самое. Заказ официально оплачен и передан. Ничего запрещённого нет. Обычное научное оборудование. На вашей территории я его отследить не могу.

— Я тоже не смог, — скрипнул зубами полковник.

Собеседник приподнял бровь. Похоже, неудача партнёра стала для него неожиданностью.

— Мои охламоны прошляпили, — признался Тарас. — Профессор, машина, приборы… всё убыло в неизвестном направлении. И эта дура Лариска взбрыкивать начала. Говорит, что якобы разругалась с профессором и теперь тоже не знает, где он. Сто против одного, задумала соскочить… шлюха драная…

— Других выходов на профессора нет? — перебил его Джонни.

— Нет, — соврал Свиридяк.

Светить перед визави внедренного в стройконтору сотрудника он пока не планировал.

— Ладно. Девку я беру на себя, — немного подумав, сообщил цээрушник. — А ты всё-таки постарайся пробить их базу. О’кей?

— Договорились…


Четверг. 29 ноября 2012 г.
В утренний час народу в больничном холле было немного. Время для посещений ещё не настало, поэтому на расставленных вдоль стен диванчиках никто практически не сидел и беседовать не мешал.

— Ну, что говорит медицина?

— Говорят: состояние стабилизировалось. Да я и сама это вижу. С одной стороны, это конечно радует, но с другой, я же ведь знаю, что панацеи здесь нет и не будет.

— Это верно. Панацею нам надо добыть самим.

— Когда?

— Всё по плану. Работаем. Думаю, недели за три управимся.

— Три недели?! Почему так долго? — вскинулась Жанна.

— Раньше не получается, — развёл руками Смирнов. — Всё должно быть проверено досконально. Накладки нам не нужны.

— Да, накладки нам ни к чему, — нехотя согласилась женщина. — Но я всё равно волнуюсь. Хочется, чтоб побыстрее, а то ведь мало ли что случится там в прошлом. Кто знает, вдруг он там навсегда останется, если не поторопимся.

— Не беспокойтесь. Всё будет хорошо…

Михаил Дмитриевич говорил, а сам, словно бы невзначай, поглядывал, что происходит на улице. Сквозь панорамные окна парковка и двор отлично просматривались. Машина с «филёрами» оставалась на месте. В первый раз фээсбэшник заприметил её две недели назад. С тех пор в подержанной «бэхе» менялись только водитель и пассажиры, но никак не их поведение. Они явно за кем-то следили, и бывший «чекист» небезосновательно полагал, что их интерес привязан конкретно к нему.

Быстро проверить, так это или нет, можно было только одним способом…

— Ну, всё. Я, пожалуй, пойду. Пора.

— Хорошо… Только держите меня, пожалуйста, в курсе, а не то я просто свихнусь.

— Всенепременно, Жанна. Всенепременно…

Попрощавшись с супругой Андрея, Михаил Дмитриевич вышел на улицу. Немного постояв на крыльце, он неспешно двинулся дальше.

Его путь, по странному стечению обстоятельств, почти пересёкся с «чужой» БМВ, припаркованной недалеко от выезда со стоянки. Метров за десять до подозрительного автомобиля, Михаил вынул из кармана мобильник и приложил к уху.

— Алло! Шура? Привет! Это Смирнов. Ты сейчас где?.. Где-где?.. — он на секунду притормозил, будто соображая, куда идти дальше. — Рядом с Савёловским, говоришь?.. Отлично. Никуда не уходи, сейчас я к тебе подскочу…

Убрав телефон, Смирнов сделал вид, что задумался, потом развернулся почти на сто восемьдесят и быстро направился к дальней калитке. Этот выход с территории ГКБ использовался, как правило, теми, кто торопился на электричку. «Срезать угол» можно было через Миусское кладбище, мимо старых домов, уже подготовленных к сносу и реновации. Проезд для машин там отсутствовал.

Перед самой калиткой Михаил Дмитриевич остановился, что завязать «внезапно развязавшийся» шнурок на ботинке. Приём стандартный, можно сказать, рутинный, но сработал он на все сто. Лёгкий, почти незаметный поворот головы, брошенный мельком взгляд, и — есть контакт!

Сзади, шагах в тридцати, уже «скучал» соглядатай — быковатый, бритый на́лысо кадр в спортивных штанах и кожаной куртке. Один из трёх, что сидели в «бэхе».

«Ещё бы голду́ себе на хрен нацепил», — усмехнулся про себя фээсбэшник.

Срисовать такого было элементарно. А то, что «филёр» оказался один, стало дополнительным бонусом. Возиться сразу с двумя-тремя Михаилу Дмитриевичу не хотелось.

До ближайшей расселённой пятиэтажки он добрался за пять минут. Быковатый не отставал и завернул за угол буквально след в след за Смирновым.

Ни удара, ни вскрика, ни даже шума падения Михаил не услышал. Напарник сработал мастерски, поэтому Михаил Дмитриевич просто сосчитал мысленно до двадцати, потом развернулся и двинулся в обратную сторону.

— Живой? — кивнул он на «прилёгшего» возле подъезда «филёра».

— Живой. Чего ему будет? Вон, какую себе ряху отъел, — отозвался Сергей, пакуя оплошавшего соглядатая.

Меньше, чем через минуту, бритый уже лежал на площадке второго этажа, с кляпом во рту, аккуратно связанный «ласточкой».

— Вроде очухался, — сообщил Василевский, ткнув чудика в бок.

Михаил Дмитриевич присел на корточки, ухватил бедолагу за ухо, чуть приподнял и «участливо» поинтересовался:

— Ну? И откуда ты взялся, такой красивый?

Быковатый вращал выпученными от натуги глазами и мычал что-то невнятное.

Смирнов удрученно вздохнул и выдернул кляп.

— Суки позорные! Зураб вас в клочки порвё…

Сильный удар по рёбрам заставил бычару заткнуться.

Михаил Дмитриевич жестом показал уже занесшему ногу Сергею, что пока, мол, достаточно, и вновь наклонился к ловящему воздух пленнику:

— Дружище! Я что-то не очень расслышал. Ты про кого нам сейчас говорил?..

Допрос длился недолго, меньше четверти часа. Этого времени вполне хватило, чтобы выяснить главное: за кем велась слежка и кто заказчик…

* * *
— Значит, говоришь, заказчик — Мгалоблишвили?

— Так точно, Тарас Степанович. Зураб Мгалоблишвили, владелец охранной фирмы «Алькор-2000». Слежка велась за Жанной Викторовной Фоминой. Её муж, Фомин Андрей Николаевич — он уже три месяца в коме — задолжал господину Мгалоблишвили крупную сумму, и тот опасается, что обратно её не вернут. Поэтому и приказал следить за супругой Фомина и теми, кто появляется возле неё. В их зону внимания, как оказалось, в своё время попал и профессор Синицын. Больше ничего внятного источник не сообщил.

— Значит, всё же Зураб, — Свиридяк нервно пробарабанил пальцами по столешнице и испытующе посмотрел на сидящего перед ним Василевского. — Слушай, Сергей Игоревич, а тебе в этом деле ничего странным не показалось?

— Не знаю. Я как-то специально не думал, — пожал плечами Сергей. — Ну, разве что… Если честно, то я не совсем понимаю, зачем нам всё это?

— Что — это?

— Строительная контора, какой-то Зураб, их финансовые разборки?

— Ты просто не в курсе, кто такой Мгалоблишвили, — покачал головой Свиридяк. — Формально, это удачливый предприниматель, помимо охранной фирмы владеет сетью заправок, контролирует пару торговых компаний, имеет долю в нескольких финансово-промышленных группах. Однако это не весь его бизнес. Точнее, это лишь видимая часть бизнеса. Его главные интересы сосредоточены в других областях. Там же он получает львиную долю доходов. Контрабанда культурных ценностей, финансовое мошенничество, рейдерство, возможно, наркотики.

— Это понятно, — кивнул Василевский. — Мне непонятно, мы-то здесь каким боком? Разве это не к МВД относится?

Тарас Степанович усмехнулся.

— Мыслишь правильно, но чересчур узко. Зураб для нас интересен тем, что по информации из надёжных источников, он и его люди причастны к промышленному шпионажу в пользу других государств. Как это ни странно, подвижки в его разработке появились благодаря твоей, хм, партизанщине. По идее, тебя бы за неё наказать, да уж ладно. Что сделано, того не вернёшь. В любом случае, у нас, наконец, появилась цепочка, как ценные сведения могут утекать за рубеж.

— Вы имеете в виду… недостающее звено между Курчатовским институтом и фирмами Мгалоблишвили? — догадался Сергей.

— Именно так, — хозяин кабинета чуть подался вперёд и по-ученически сложил руки. — Обычная, никому не известная строительная компания, которая неожиданно выигрывает крупный бюджетный тендер на режимном предприятии. Теперь надо только определить круг причастных и способ, которым они посредничают между Мгалоблишвили и теми, кто продаёт наши технологические секреты. Задача ясна́?

— Ясна́, товарищ полковник. Я должен принять новое предложение от Смирнова.

— Всё верно. Ты должен заняться наблюдением за больницей и по мере возможности обеспечивать безопасность Фоминой.

— Понял. Разрешите идти?

— Свободен, — махнул рукой Свиридяк…

Когда капитан вышел из кабинета, Тарас Степанович откинулся в кресле и облегченно выдохнул.

Всё-таки не зря он проинструктировал О́скара, что должны говорить его бандюки, если их внезапно застукают. Перевести стрелки на Зураба, главного конкурента «ресторатора» Зубакидзе по нелегальному бизнесу — шаг красивый. Мало того, он сегодня помог решить одну из важнейших проблем: как увеличить доверие к Василевскому со стороны Смирнова, одновременно заставив своего сотрудника работать не за страх, а за совесть, да к тому же ещё и втёмную, не посвящая его в суть операции. Плюс временны́е рамки стали понятны. Три недели — именно этот срок Смирнов определил Василевскому, чтобы тот присматривал за больницей.

«И с цээрушника мы теперь тоже кое-что стребуем, — мысленно потёр рука об руку Свиридяк, прикинув расклады. — С бабой у него, скорее всего, не срастётся, а у нас будет всё на мази. Выясним, где эти гаврики свою машину времени собирают, а там уже можно и торговаться, кому и сколько положено. Америкашки, они такие, всегда под себя гребут. С ними надо стандартно: сперва по сопатке, и только потом договариваться…»

* * *
В Хлебниково Михаил Дмитриевич прибыл вечером, ближе к восьми, когда на улице стало совсем темно.

— Как настроение? Медведем ещё не стал? — поинтересовался он, войдя в дом.

— Не стал и вряд ли когда-нибудь стану, — вздохнул Синицын, встречая гостя. — Цивилизация нынче везде, даже тут. Сижу теперь по полдня в интернете, все новости знаю.

— А раньше чего, не сидел что ли?

— Раньше некогда было. Раньше работал. А сейчас хоть на стенку лезь, такая, блин, скукотень.

— У тебя что, лишнего времени много? — удивился Смирнов. — Ты разве установку не собираешь?

— Чего это не собираю? Собираю. Вот только некоторые шибко умные думают, что только они работают, а остальные бездельничают, — ворчливо отозвался профессор. — Мне, если хочешь знать, каждую резонансную трубку приходится по три раза тестировать. А это, на минуточку, от трёх до семи часов чистого времени. И, главное, не отойдёшь никуда. Сиди и смотри, как бы в разнос не пошло.

— Так бы сразу и говорил, — ухмыльнулся «чекист». — А то, понимаешь, начал с разгону, что, мол, скукотень, делать нечего. Я и повёлся.

— Ладно. Проехали, — буркнул учёный. — Новости из больницы есть?

— Есть. Думаю, тебе понравится…

Услышав новости, Синицын, к удивлению Михаила, особой радости не проявил.

— Приглядывать за Жанной, чтобы её никто не обидел — это конечно здо́рово. Но… она всё-таки женщина. Вдруг что-нибудь лишнее скажет. Ты сам-то в этом Сергее уверен?

— Шура, я восхищён! — всплеснул руками Смирнов. — В кои-то веки ты решил озаботиться проблемами безопасности и режима!

— Ну а чего, нельзя что ли? — попытался обидеться научный работник.

— Да можно, конечно, — засмеялся Михаил Дмитриевич. — Только теперь уже поздно боржоми пить. Дело, как говорится, сделано. А за Жанну не беспокойся, я её проинструктировал. Всё будет хорошо. Обещаю.

— Толку с твоих обещаний…

Синицын махнул рукой и направился в комнату, где стояла модель. Усевшись за стол, он выдвинул ящик и вынул оттуда сложенный бумажный листок.

— Вот, читай, — протянул он бумагу Смирнову.

— Ух ты! Письмо от Андрея?

Профессор кивнул.

Михаил развернул листок и начал читать. По мере прочтения брови у него поднимались всё выше и выше.

— Фигасе компот! Наш пострел в тюрьму загремел, а потом ещё и сбежал. Интересно.

— Это не самое главное.

— А что главное? То, что он стал фактически нелегалом?

— Да нет же, — поморщился Александр Григорьевич. — Самое главное, он решил рассказать о будущем мне. Ну, в смысле, мне тамошнему.

— И что в этом страшного? Ты же сам говорил: без твоей помощи ретранслятор собрать не получится.

— Ну, говорил. И что?

— Да, собственно, ничего, — пожал плечами «чекист». — Просто ты сейчас сам себе противоречишь. То можно тебе тамошнему всё рассказывать, то нельзя. Ты уже как-нибудь определись, наконец.

Синицын вздохнул.

— Понимаешь, Миш… Я до последнего надеялся, что Андрюха сумеет использовать мои тогдашние знания и умения втёмную, не рассказывая ничего о будущем. Я, если честно, просто боюсь, что будет, если он всё мне расскажет. Я же ведь помню себя. Меня тогда хлебом не надо было кормить, дай только поэкспериментировать с чем-то глобальным, чтобы, как говорится, весь мир в труху, лишь бы только узнать, как он на самом деле устроен.

— Боишься разрушить Вселенную? — усмехнулся Смирнов.

Шура развёл руками.

— Ладно. Будем считать, что Вселенная не пострадает, — подытожил «чекист». — Ответ уже написал?

— Угу.

— Дай, гляну.

Смирнов взял песенник и быстро пробежался глазами по последним страницам.

— Ну, вроде всё правильно.

— Правильно? Тебе-то откуда знать? — усомнился Синицын. — Там же одна теорфизика.

— А я по контексту, — подмигнул приятелю фээсбэшник. — Чем больше формул, тем меньше воды.

— Дурацкая шутка, — хмуро бросил учёный. — Дописывать будешь?

— Нет.

— Тогда отправляем…

Подготовка к очередному эксперименту заняла минут двадцать.

Смирнов снова устроился на «электрическом стуле», облепленный проводами и датчиками, а тетрадь-песенник заняла привычное место в контейнере.

— Готов?

— Да.

— Начинаем…


Понедельник. 15 июля 1974 г. Остров Кипр. Никосия
День обещал быть жарким во всех смыслах этого слова.

Митрос стоял у простенка и тревожно вглядывался в залитые утренним солнцем окрестности. От президентского дворца до казарм Нацгвардии меньше двух километров. Поэтому если начнётся то, о чём ещё три дня назад предупреждали все как один информаторы, времени, чтобы отреагировать, почти не останется.

В начале июля архиепископ Макариос попытался утихомирить непримиримую оппозицию, издав указ о сокращении сроков военной службы и увольнении в запас самых ярых сторонников энозиса, а чуть погодя отправив греческому президенту Федону Гизикису письмо с требованием отозвать с острова 650 офицеров ЭЛДИК, однако, по мнению многих, эти меры уже ничего не решали. Местные правые взяли курс на государственный переворот и отступать от него не собирались. Правящая в Греции хунта «чёрных полковников» поддерживала их напрямую: оружием, деньгами, людьми.

Тринадцатого июля на заседании греческого правительства было принято окончательное решение о смене власти на острове. Генерал Григориос Бонанос поручил непосредственное руководство путчем бригадиру Михаилу Георгицису и заместителю командующего полковнику Константину Кобокису. Оба офицера служили в Национальной Гвардии Кипра.

В тот же день о готовящемся мятеже сообщили главе республики архиепископу Макариосу. Увы, но он не поверил, сказав, что его офицеры никогда не пойдут на предательство. Год назад точно так же верил своим генералам чилийский президент Сальватор Альенде…


— Прибыл Его Высокопреосвященство, — послышалось сзади.

Митрос взглянул на часы.

Семь сорок два. Рабочий день президента начинался, как правило, в восемь. Сегодня он почему-то решил прибыть во дворец раньше.

— Никас, сколько сегодня в охране?

— Двадцать четыре. Плюс двое сопровождающих архиепископа.

«Сегодня, — мелькнула в голове внезапная мысль. — Всё случится сегодня. И очень скоро».

Димитриос развернулся к другу.

— Вскрыть оружейную. Выдать всем дополнительные магазины. Гранаты — кто сколько сможет. Два пулемёта на крышу, восточное и западное крыло. Гранатомётчик над центральным подъездом. Остальные занимают места согласно боевому расписанию.

— Дим, ты уверен? — опешил приятель.

— Выполнять, лейтенант! — рявкнул Димитриос.

— Есть, господин капитан! — вытянулся во фрунт Никас…


Четырнадцать лет Митрос и его друг служили в охране президента республики. За это время на острове много что изменилось. К несчастью, изменения коснулись и отношений между, казалось бы, близкими соратниками и друзьями, вместе когда-то боровшимися за независимость. Старая добрая ЭОКА из организации бойцов-патриотов мало-помалу превратилась в организацию националистов фашистского толка, требующих энозиса любой ценой. Нет, в душе́ многие граждане Кипра были не против воссоединения с материковой Грецией, но платить за это большой войной никому не хотелось.

А война случилась бы обязательно. Проживающая на Кипре многочисленная турецкая община с энозисом никогда не смирилась бы. Во внутриостровной конфликт гарантированно вмешалась бы Турция, и предугадать, к чему бы это всё привело, сегодня никто не мог.

Движение неприсоединения, которое возглавлял архиепископ Макариос, ставило во главу угла единство республики, считая, что худой мир лучше доброй войны, а «разрезанный» по-живому остров хуже, чем относительно мирное сосуществование двух общин, уже перемешанных так, что разделить их можно было теперь только силой.

Бывшие товарищи по ЭОКА считали Димитриоса и Никаса предателями. Те в ответ просто пожимали плечами. Они давали присягу служить народу и государству, а не отдельным политикам, и нарушать её не собирались. Если президент избран народом, то и отстранить его от должности тоже может только народ, а вовсе не рвущаяся во власть оппозиция, даже если её поддерживают командиры Нацгвардии…


— Что происходит? Откуда здесь дети?

— Школьная делегация из Египта, сэр, — пояснил боец, дежурящий около главной лестницы. — Его Высокопреосвященство ещё вчера пригласил их на экскурсию по дворцу.

— Хм… А почему я не в курсе?

— Приглашение шло по церковной линии, господин капитан. Нам о нём сообщили… три минуты назад. Секретарь президента. Лично.

— Бардак! — выругался Димитриос.

«Почти как у нас», — проскользнула странная мысль.

Капитан на мгновение замер.

Мысль была не его.

А чья?

Неожиданно вспомнилось, что нечто подобное с ним уже происходило. В августе 1960-го, в День Независимости, когда им с Никасом срочно понадобилась машина. Тогда на позаимствованном у британцев «Виллисе» они отвезли жену Никаса в госпиталь Святой Параскевы…

Группа школьников, возрастом примерно от десяти до пятнадцати, шумя и галдя, вывалилась в коридор. Увидев мужчин с автоматами, они ненадолго примолкли, но, миновав пост, опять расшумелись. Делегацию сопровождал всего один взрослый. По всей видимости, учитель. Следом за ним из лестничной клетки вышла…

— Анна?! Ты что здесь делаешь?

— Ой! Дядя Митрос! — всплеснула руками девочка. — А меня тут ребятам из Каирской гимназии попросили помочь, вот я и…

— Кто попросил? — сдвинул брови Димитриос.

— Ну… — Анна остановилась и виновато пожала плечами.

— Понятно, — кивнул мужчина. — Отец знает?

— Да! — вскинула голову девочка.

Митрос поморщился, но в споры вступать не стал.

— Ладно. Иди. Только я очень тебя прошу. Надолго тут не задерживайтесь. Понятно, к чему я?

— Я всё поняла, дядя Митрос. Обещаю, что мы ненадолго.

Сказала и бросилась догонять группу.

Капитан проводил её взглядом и тяжко вздохнул.

Запретить он не мог. Мог только надеяться, что всё обойдётся.

«Зря», — прозвучало опять в голове.

— Почему зря? — невольно вырвалось у Димитриоса.

Стоящий рядом боец удивленно покосился на командира.

«Потому что штурм начнётся минут через десять», — сообщил внутренний голос.

Мысленно выругавшись, капитан бросился в оперативную комнату. Она находилась в том же крыле, что и кабинет главы государства.

— Срочно соедини с казармой Нацгвардии!

— Не отвечают, — растерянно проговорил дежурный, отрывая трубку от уха.

— Давай внешний пост!

— Секунду! — дежурный переключил коммутатор и нажал на клавишу. — Есть сигнал!

— Центральный. Капитан Русос, — приняв трубку, бросил Димитриос.

— Внешний. Сержант Кириакос.

— Обстановка?

— Пока всё спокойно, сэр… Что?.. — в наушнике было слышно, как он что-то спрашивает у напарника. — А, чёрт! Господин капитан, докладываю. На шоссе Мегару наблюдается колонна бронетехники. Движется в нашу сторону.

— Значит, так, сержант. Прямо сейчас отхо́дите от КПП к запасному посту, продолжаете наблюдать. Если будет попытка таранить ворота, даёте предупредительный в воздух. Если не помогает, бьёте на поражение. При неравенстве сил отступаете к главному зданию. Приказ понятен?

— Так точно, сэр! Отходим. Предупредительный. На поражение.

— Выполнять!

— Есть…


Димитриос положил трубку и повернулся к дежурному:

— Громкую связь!

Щёлкнула клавиша. Капитан склонился над пультом.

— Внимание всем находящимся на территории комплекса! Говорит капитан Русос. В ближайшие минуты возможен штурм дворца вооруженными силами мятежников. Предупреждаю: это не учения. Гражданским лицам приказываю собраться в северной части западного крыла. Эвакуация будет производиться через северные ворота. Лейтенанту Смирниадису — срочно прибыть на центральный пост. Повторяю. Это не учения. В ближайшие минуты может произойти вооруженное нападение на дворец. Всем гражданским собраться в северной части западного крыла.

Трансляция отключилась.

Капитан смахнул выступивший на лбу пот и подошёл к окну.

Хлопнула дверь.

— Сэр! Лейтенант Смирниа…

Окончание фразы потерялось в грохнувшем за окном «громе». Через приоткрытую створку донеслись звуки отдаленной пальбы. Секунд через двадцать выстрелы прекратились и что-то опять громыхнуло.

— Ник! Остаёшься за старшего. Я к президенту.

Димитриос подхватил прислоненную к стене штурмовую винтовку и выскочил в коридор.

В приёмной переминались с ноги на ногу двое сопровождающих архиепископа. Оба выглядели немного растерянными. Вход в кабинет им преграждал личный секретарь президента.

— …А я говорю: нельзя! Его Высокопреосвященство предупредил, что пока он не закончит с гостями, никого к нему не пускать.

— С дороги!

Капитан без всякого пиетета отодвинул секретаря от дверей и распахнул тяжёлые створки.

Полтора десятка пар глаз уставились на вошедшего.

— Ваше Высокопреосвященство! Резиденция атакована мятежниками. Я должен эвакуировать вас в безопасное место.

— А мы? — тихо спросил глава делегации школьников.

— Гражданские лица и гости покидают дворец через северные ворота. Штурм здания может начаться с минуты на минуту. Советую поторопиться.

— Да-да, господа. Делайте, как он говорит, — архиепископ, словно очнувшись, кивнул на двери. — Прошу прощения за прерванную беседу. Надеюсь, всё кончится благополучно, и мы с вами ещё пообщаемся.

Дети, оживленно переговариваясь на арабском, направились к выходу. Похоже, им это казалось просто игрой. Димитриос придержал за плечо идущую вместе со всеми Анну и еле слышно проговорил:

— Проследи, чтобы не было паники, и проводи их всех до отеля.

— Сделаю, дядя Митрос, — шепнула в ответ девочка.

Когда гости ушли, архиепископ нахмурился.

— Капитан, вы уверены, что всё настолько серьёзно?

Ответить Димитриос не успел. Здание внезапно сотряс сильный удар, с потолка посыпалась белесая пыль. Через миг удар повторился. Зазвенело выбитое из рамы стекло.

Макариос растерянно посмотрел на осколки, потом перевёл взгляд на телохранителей.

— Идёмте, Ваше Высокопреосвященство, — старший из них аккуратно подхватил президента под локоть, второй отворил дверь и, вытащив пистолет, выскользнул из кабинета.

— Парни! — бросил им вслед капитан. — Вам лучше идти через лестницу, к западному проходу. Там есть калитка, там вас не перехватят.

— Понял! Спасибо, кэп! — махнул рукой старший.


Секретарь в приёмной отсутствовал. Возле открытых окон, прикрываясь простенками, уже дежурили двое бойцов с автоматами.

— Цирис! — окликнул Димитриос правого. — Сопроводи президента и его людей. Потом возвращайся, доложишь.

— Есть, сэр!

Боец рванул в коридор, капитан занял его место возле окна. Снаружи продолжали греметь взрывы, изредка раздавалась стрельба. Правда, на этот раз огонь вёлся не по центральному зданию. Обстреливали, по всей вероятности, хозпостройки между восточным выездом и дворцом. Со стороны атакующих решение правильное. Прежде, чем приступать к штурму основной резиденции, требовалось зачистить тылы.

Чтобы подавить очаги сопротивления на дальних подступах, мятежникам понадобилось минут пять. После этого огонь снова перенесли на дворец. Сначала снаряд разорвался где-то в восточном крыле, затем дважды грохнуло в районе центральной части.

Первых мятежников Митрос увидел, когда полыхнул стоящий под пальмами грузовичок интендантской службы. Поваливший от него дым стал своего рода завесой для атакующих. Под его прикрытием несколько солдат в касках и шортах подобрались достаточно близко к зданию.

«Пионеры хре́новы», — пробормотал внутренний голос.

Димитриос неожиданно для себя рассмеялся.

Раньше он никогда не думал, что летняя форма Нацгвардии такая нелепая. Короткие, как у детишек, шорты, белые гольфы, ботинки… Вот только оружие у них было настоящее, а не игрушечное.

С десяток прицельных выстрелов охладили пыл нацгвардейцев. Двое остались лежать на земле, остальные ретировались. С крыши замолотил пулемёт. Противник ответил беспорядочной стрельбой по фасаду…

— Господин капитан!

— Что?! — резко обернулся Димитриос.

— Всё в порядке, — плюхнулся рядом отправленный с президентом боец. — Его Высокопреосвященство эвакуировали. Он передал, что поедет в епархию, в Троодос.

— Троодос — это хорошо, — капитан чуть привстал, быстро глянул в окно и снова укрылся за нижним откосом. — Гранаты есть? Патронов хватает?

— Есть… Хватает, — доложились оба бойца.

— Отлично. Тогда, как опять начнут, бейте во всё, что движется. Они должны думать, что архиепископ всё ещё здесь. Нам надо продержаться хотя бы полчасика.

— Да, сэр… Понятно.

— Тогда держите позицию, а я на Центральный…

Согнувшись почти в три погибели, Митрос метнулся к двери и выпрямился уже в коридоре. В дежурную комнату он влетел всего через пять секунд и сразу же рухнул на пол. Очередной снаряд рванул прямо в простенке, от бетона отвалился приличный кусок, стены и потолок посекло осколками.

— Из танка лупят! — прокричал укрывающийся за дальним окном Никас. — Нате, сволочи! Получайте! — он высунул в окно штурмовую винтовку и выпустил пару очередей.

— Порт. Порт. Ответьте, — бормотал в трубку прячущийся под пультом дежурный. — Порт. Здесь Центральный. Ответьте…

Димитриос быстро подполз к ближайшему лишенному стёкол проёму и глянул наружу. В сотне метров от здания стояла бронемашина. Чуть дальше, среди деревьев, виднелась ещё одна. Сзади мелькали солдаты. Похоже, что командир штурмующих решил зря не рисковать и приказал выдвигаться на исходные не спеша, прикрываясь бронёй и огнём.

— Эх! Базукой бы их…

Митрос досадливо сплюнул и бросил дежурному:

— Надо связаться с тюрьмой. Там есть узел ЗАС. Пусть сообщат в Троодос: президент отправился к ним.

— Да, сэр. Сейчас, — связист опустил трубку и принялся «колдовать» с коммутатором.

Ближняя бронемашина рыкну́ла мотором, продвинулась чуть вперёд и разродилась длинной очередью по дворцу. Со стен посыпалась штукатурка, полетела щепа́ из рам, зазвенели остатки стёкол.

Капитан еле успел отпрянуть от ставшего опасным проёма.

— Ник! Я наверх. Попробую уделать гадёныша…

Не дожидаясь ответа, он кинулся к выходу, выскочил из дежурки и побежал к главной лестнице…


На крыше Димитриос оказался спустя полминуты. С первого взгляда стало понятно, почему не стрелял отправленный сюда перед штурмом гранатомётчик. Боец лежал перед парапетом, раскинув руки. Рядом валялись «тубус» РПГ-2 и сумка с метательными зарядами. Судя по выбитой балюстраде и каменной крошке вокруг, тут явно поработал крупнокалиберный «Браунинг», установленный на вражеской бронемашине.

Разгромлена была и позиция пулеметчика на восточной пристройке. На огонь снизу кое-как огрызался только лёгкий британский «Брен» с другой стороны крыши. Но там и стрельба велась менее интенсивно, и атака, если предполагалась, то, по всей видимости, только как отвлекающая.

Помимо броневиков в обстреле дворца участвовал танк. Легендарная «тридцатьчетвёрка» с 85-миллиметровым орудием. В своё время республика закупила таких у СССР целых 32 штуки. Один из Т-34 сегодня участвовал в путче против президента своей новой родины.

Расстояние до танка Митрос определил метров в триста.

«Эх, была бы семёрка, достали бы», — шепнул внутренний голос.

Что имелось в виду, капитан понял чуть позже, когда прилаживал гранатомёт на плечо. Про новые советские РПГ-7 он уже где-то слышал, и по слухам их ТТХ вполне позволяли уничтожать бронетехнику на дистанции в несколько сотен метров. «Двойка», конечно, была похуже. Прицельная дальность сто пятьдесят, да и то — из-за невысокой начальной скорости гранаты реально попасть в цель можно было лишь на дистанции вдвое меньшей.

Сейчас, правда, благодаря тому, что стрелять приходилось сверху, дальность вероятного поражения увеличилась, но всё равно — ненамного.

«Для ББМ хватит», — успокоил невидимый собеседник.

Митрос не возражал. Сквозь выбитую балясину пространство внизу отлично просматривалась, и оба броневика были перед ним, как на ладони.

Отжав планку-предохранитель, капитан поймал в прицел корпус ближайшей машины, задержал на секунду дыхание и плавно нажал на спуск.

В ушах громыхнуло так, что Митрос чуть не оглох.

Миг, когда граната достигла цели, он пропустил. Дымом заволокло едва ли не половину крыши, и только по грохоту взрыва капитан понял, что не промазал.

«Валим!» — скомандовал голос.

Димитриос с ним опять согласился. Дымный порох, используемый в вышибном заряде, демаскировал позицию так, что не обнаружить её теперь мог только слепой.

Шквальный огонь обрушился на балюстраду уже через пару секунд. Митрос еле успел спрыгнуть на нижнюю часть кровли. О том, чтобы подбить второй броневик, не могло быть и речи. Нового шанса противник вряд ли уже предоставит, к тому же и сумка с выстрелами осталась у парапета, а без неё РПГ превращался в обычную палку с ручкой — драться можно, пальнуть нельзя.

Однако и одна уничтоженная ББМ значила многое. Враги теперь будут злее и, скорее всего, решат, что архиепископ до сих пор во дворце. Понятно ведь: только дурак станет защищать опустевшее здание?

«А почему, кстати, они решились на штурм так рано? — мелькнуло вдруг в голове. — Откуда им было знать, что архиепископ прибыл раньше обычного?»

От внезапно возникшего подозрения Митрос похолодел.

«Кто?! Кто мог сообщить об этом мятежникам? И, главное, как?»

Все ведущие из дворца линии связи, кроме аппарата самого президента, прослушивались оперативным дежурным, и, значит, утечка произойти не могла, её сразу же обнаружили бы…

«Дежурный», — подсказал голос.

По лестнице Митрос буквально слетел. Ещё десяток секунд понадобилось, чтобы добежать до Центрального. Рванув дверь, он вихрем ворвался в дежурную комнату.

— …да-да, господин полковник. Он сказал: в Троодо…

— Сука!

Увидев направленный на него ствол, связист оторвался от телефона и дёрнулся к пистолету.

Капитан успел раньше. Очередь из штурмовой винтовки перечеркнула предателя, он повалился на пол рядом с упавшей трубкой.

Лейтенант Смирниадис лежал у окна. Ничком. Он был убит выстрелом в спину.

На улице грохотали взрывы, раздавался треск пулемётных очередей, но, странное дело, по окнам дежурки никто не стрелял, и Митрос теперь понимал, почему.

Выскочив назад в коридор, он бросился было к приемной, но в ту же секунду оттуда ударило пламенем. Прямое попадание из танковой пушки не оставило оборонявшимся там никаких шансов.

«Сообщить, что мятежники знают, куда отправился архиепископ… Послать с донесением кого-нибудь из бойцов … Кого?..»

«Сам!» — раздалось в голове.

Да, это был единственный выход.

Искать некогда. Надо бежать самому.

Пусть даже его потом обзовут трусом…

— Дядя Митрос! Дядя Митрос!

Димитриос помотал головой, выплюнул набившуюся в рот кирпичную пыль и обернулся на голос.

— Анна?! Ты что здесь делаешь?

— Дядя Митрос! Я их всех вывела! Вот!

— Немедленно уходи!

— Но я же только спросить!

— Что?!

— А… — девочка бросила быстрый взгляд на приоткрытую дверь. — Папа сейчас там, да?

— Нет! — соврал капитан и, подхватив Анну под локоть, потащил её мимо разгромленной президентской приёмной в западное крыло дворца. — Тебе надо будет кое-что сделать… И это будет сейчас самое важное… Важнее всего… — приговаривал он, не останавливаясь.

— Да что, дядя Митрос?! — не выдержала дочь погибшего друга, когда они, наконец, очутились на лестнице.

— Ты должна… — спустившись на полпролёта, капитан внимательно осмотрелся, — как можно скорее добраться до Храма Архангела Михаила.

— До Трипиотиса? На Солонос? — уточнила девочка.

— Да. Найдёшь там отца Никодима и скажешь ему… — Димитриос спустился ещё ниже и выглянул в окно первого этажа, — Его Высокопреосвященство отправился в Троодос, но там ему оставаться нельзя…

Капитан аккуратно отворил наружную дверь и вышел на улицу. Проход, по которому двадцать минут назад эвакуировали архиепископа, пока оставался открытым, мятежники до него ещё не добрались…

— О Троодосе путчистам уже сообщили, — продолжил Димитриос, махнув Анне рукой: давай, мол, сюда. — Скажешь, что лучше всего сразу поехать в Пафос, там безопаснее. Поняла?

— Да, дядя Митрос! Я всё передам.

— Хорошо. А теперь иди строго за мной и, если начну стрелять, сразу падай…


Площадка между зданием и забором была заставлена какими-то бочками, кадками с пальмами и штабелями стройматериалов. До калитки в заборе надо было пройти метров сорок. Дальше — крутой спуск по узенькой лестнице, мимо старых акаций, а там уже и дорога…

Спокойно удалось преодолеть только половину пути. На третьем десятке шагов одна из кадок вдруг покачнулась, и из-за едва не упавшей пальмы выскочил, чертыхаясь, солдат со «Стеном» в руках. Сделать он ничего не успел — капитан срезал его двумя точными выстрелами. Через секунду над головами прогремела автоматная очередь. Из сложенных возле прохода мешков что-то посыпалось.

— Ложись!

Рухнувший на землю Димитриос перекатом ушёл с линии предполагаемого огня и несколько раз пальнул наугад.

За пальмами кто-то болезненно вскрикнул.

Анна осталась стоять. Она словно бы впала в ступор, забыв обо всём, что ей говорил дядя Митрос.

— Ложись, я сказал! — рявкнул мужчина.

Очередной появившийся из-за бочек и кадок мятежник вскинул оружие и направил его прямо в замершую перед ним девочку.

— Нет!

Невероятным усилием капитан заставил себя рвануться вперёд и сбить спутницу с ног.

Два выстрела прозвучали одновременно.

Враг выронил автомат и опрокинулся навзничь.

Капитан попробовал приподняться на локте и… штурмовая винтовка будто сама собой выскользнула из внезапно ослабших пальцев. Тело почему-то не слушалось, правый бок жгло огнём.

— Дядя Митрос! Дядя Митрос! — упавшая, наконец, девочка теребила Димитриоса за плечи, пытаясь поднять.

Поняв, что сил ей не хватит, она попросту оттащила бойца к ближайшему штабелю.

— Дядя Митрос! Не умирай! Пожалуйста…

Капитан с трудом разлепил засохшие губы.

— Беги… к Трипиотису… передай… в Троодос нельзя…

Девочка всхлипнула.

— Я сказал… беги… Это приказ… Обо мне… не волнуйся… Плен… это не смерть…

Анна ещё раз хлюпнула носом, но всё-таки отпустила Димитриоса. Неловко поднявшись, она побежала к выходу. Возле калитки девочка обернулась и показала капитану два пальца, выставленные буковкой «V».

Когда она скрылась, Димитриос медленно подтянул руку к прилаженной на поясе кобуре и попытался достать пистолет. Он знал: после всего случившегося в живых его не оставят.

Пистолет Митрос достать не сумел — просто не смог отцепить кожаный ремешок.

К «счастью», отстреливаться не пришлось.

Из-за бочек вылетела «лимонка» и упала в метре от штабеля.

Митрос устало вздохнул и прикрыл глаза.

«Прощай… друг», — прошелестело в сознании.

— Прощай… братишка, — тихо пробормотал капитан.

Взрыва гранаты он уже не услышал…

Глава 7

Несколько отпечатанных на машинке листков Степан Миронович изучал до глубокой ночи. Он даже дверь в кабинет закрыл на замок, чтобы никто не мешал. Хотя и жена, и сын давно привыкли к тому, что если глава семейства заперся в комнате, его лучше не беспокоить.

Знакомство с досье на «Клио» и «Селфера» требовало тишины и максимальной сосредоточенности.

Около месяца «Юрий Павлович» обещал предоставить расширенную информацию по фигурантам, но, как говорится, тянул до последнего. Пришлось даже несколько раз пригрозить неизбежным сворачиванием операции и даже разрывом прежних договорённостей, и, в конце концов, эта тактика принесла результаты. Нужные сведения «контакт» всё-таки передал. Насколько они достоверны, требовалось определить в течение двух-трёх дней. Иначе сотрудничество могло стать односторонним, а сводить отношения с «Юрием Павловичем» к уровню «подчиненный-начальник» или к совсем уже примитивному «мошенник-терпила» подполковнику не хотелось.

Даже на первый взгляд всё изложенное в документах выглядело откровенной фантастикой, и если бы Свиридяк получил их на пару месяцев раньше, он бы попросту выкинул их в мусорную корзину, сочтя неуместной шуткой. Однако сегодня, после пяти недель плотной работы с «Клио», так поступить Степан Миронович конечно не смог бы.

Первый же разговор с девушкой поставил мужчину в тупик. Да, иностранный резидент предупреждал его, что будет непросто, но что настолько — этого подполковник не ожидал.

Удивительно, но он пошёл на все выставленные дамой условия, и теперь за это приходилось расплачиваться не только постоянной головной болью, но и не отступающим ни на секунду страхом разоблачения.

На нём и его «команде» висели уже пять трупов. Все — обычные люди, ничем особо не примечательные, выбранные «Клио» по какому-то странному, понятному только ей алгоритму. Ещё двое оказались убиты раньше. В том, кто их прикончил, Степан Миронович не сомневался, и от этого знания ему становилось не по себе.

Полученные от «контакта» досье кое-что прояснили, но вопросов поставили ещё больше.

Первый и главный: откуда заокеанские «коллеги» узнали о прошлом «Клио» и «Селфера»?

Второй: почему они так уверены в том, что эти двое снова сойдутся?

Ответов у подполковника не было.

Впрочем, по поводу второго вопроса Свиридяк кое о чём догадывался. Более того — знал об одной из причин, хотя и не был уверен, что она основная. В любом случае, этим знанием он с «Юрием Павловичем» делиться не собирался. По крайней мере, сейчас, пока ещё ничего не решилось.

С «Клио» Степан Миронович предполагал серьёзно поговорить сразу после её возвращения из Ленинграда. К этому разговору следовало хорошо подготовиться. Цель оправдывала любые приёмы и средства. Подполковнику требовалось стать с «Клио» не просто попутчиками, а союзниками.

Витька Махов и его дружбаны девушку ненавидели, но подчинялись.

А она их, по всей вероятности, презирала. Степан Миронович это чувствовал и… уважал.

Решиться открыто демонстрировать своё отношение к разного рода подонкам могла или полная дура, или по-настоящему сильная личность.

«Клио», по мнению подполковника, дурой отнюдь не была…


— …А знаете, Елена Игоревна, я, кажется, придумал, как помочь вам обоим, — чуть прищурившись, сообщил Свиридяк сидящей напротив девушке.

Её реакция Степана Мироновича удивила.

— Обоим нам помогать не надо, — неожиданно зло усмехнулась Лена. — Мне же хватит того, что вы уже обещали…


Суббота 27. ноября 1982 г.
В Москву я вернулся в полном раздрае. Всю ночь пытался заснуть, да так и не смог. Стучали на стыках колеса, покачивался несущийся по рельсам вагон, тихо сопел на соседней полке практикант Сашка, а я всё ворочался и ворочался, не в силах забыться. Стоило только закрыть глаза, и в голове сразу же возникала картинка — дождь, бронзовые кони и стоящая на мосту девушка.

Мысли мои, раз за разом, возвращались к тем дням, когда я считал себя счастливее всех на свете и одновременно чувствовал, что нет никого в этом мире несчастней меня.

Зачем, спрашивается, стал изображать из себя супермена? Почему решил, что умнее других? Что раз попаданец, значит, обязательно должен что-то там поменять в жизни огромной страны?

Да какая, к чертям собачьим, страна, если даже с собственной жизнью не смог разобраться!

Надеялся, что само рассосётся? Думал, что если одна простила меня, вторая исчезнет сама собой, а после забудется?

Как бы не так! Вторая никуда не исчезла, а забыть её не получается, как ни крути.

Что теперь со всем этим делать?

Выход один. Бежать!

Бежать из этого времени со всех ног. Как можно быстрее, пока ещё что-нибудь не разрушил своим дурацким вмешательством…


Утром сказал Сашке, что буду занят два дня подряд и пусть Светлана передаст это Жанне. Лебедев посмотрел на меня с удивлением, но спорить не стал — просто кивнул.

Я же, как только прибыл на «Подмосковную», сразу засел за бумаги — писать «отчёт» в будущее. Думал над ним достаточно долго. Пришлось подробно описывать, что со мной приключилось в последний месяц, включая арест, побег и устройство в железнодорожное ведомство. Плюс кое-какие соображения о природе времени изложил — авось, тамошнему Синицыну пригодится. Для меня ведь сейчас время становилось важнее всего. Вернуться в 2012-й превратилось практически в фикс-идею. Даже знакомством с «чекистами» сегодня готов был пожертвовать ради этого. А еще мне, кровь из носу, захотелось простимулировать здешнего Шурика на предмет скорейшего отправления моей бренной тушки назад в двадцать первый век. А для этого требовалось, ни много ни мало, посвятить его в «главную тайну Вселенной»…


О том, чтобы встретиться, я договорился с ним ещё неделю назад. Сказал, пусть приезжает в следующую субботу вечером, надо будет обсудить кое-что важное. Что удивительно, когда это предлагал, даже не думал, о чём буду с ним разговаривать. Просто рассчитывал незаметно сунуть в его портфель очередное послание, а сам разговор стал бы только прикрытием.

Сегодня всё перевернулось с ног на голову. Неудачная поездка в Питер заставила поменять приоритеты и планы.

Шуру я ждал в том же месте, что и в прошлые выходные, в парке возле метро, прячась за театральной тумбой. Ждал долго, часа полтора, поэтому замёрз, как собака. Температура — ноль, ветер промозглый, хорошо хоть, что без дождя или снега, а то бы совсем озверел от этой дурацкой погоды.

Ненавижу, если осень затягивается. Уж лучше хороший мороз, чем постоянная слякоть с хлюпающими носами, кашлем и непонятками, во что одеваться. Укутаешься — вспотеешь, накинешь что-то полегче — простынешь. Единственный вариант — лишний раз на улицу не высовываться, а если уж высунулся, то не стоять столбом, а заниматься делами. Работать, к примеру, или хотя бы просто ходить взад-вперёд, размышляя о чем-нибудь приземленном — о кружке горячего чая, о третьей котлете, которую так и не смог доесть сегодня в столовой, о людях, которые вдруг попадаются на пути, хотя вероятность подобной встречи даже не нулевая, а, можно сказать, отрицательная.

И ладно ещё, если речь заходит о Лене. То, что я вдруг увидел её на Аничковом мосту, по факту, мало что значит. Это могло быть обычной галлюцинацией, плодом больного воображения. А вот встреченный несколькими часами ранее будущий питерский мэр — это уже не фантазии.

Вообще, выходит довольно забавно. Встречаюсь нос к носу с каким-нибудь деятелем перестройки или «святых девяностых», а он потом — хлоп! — и на небесах. Сначала Гайдар, затем Попов… Прикольно будет, если и Собчак после нашей случайной встречи тоже преставится. Но ещё веселее, если в этом опять обвинят меня…


Шура нарисовался в парке, когда часы показывали без пяти восемь. Слава богу, Жанны с ним не было. Не то что бы я не хотел её видеть, просто… Хотел, но боялся. А вдруг она чисто по-женски почувствует, что я изменился и отношусь к ней уже не так, как до этой злосчастной поездки в Питер?..

Выждав минуту и не обнаружив ничего подозрительного, я вышел навстречу другу.

— Привет! Что так долго? Второй час тебя жду.

— Автобуса долго не было, — развёл руками приятель.

Я внимательно посмотрел на него.

Вроде не врёт.

— Ладно, я понял. Пошли, — я развернулся и двинулся в сторону ближайших домов.

— Куда? — бросил мне в спину Синицын.

— Да есть тут одно местечко. Там, по крайней мере, тепло…


Для разговора с Шуриком как нельзя лучше подошло помещение, в котором мне пришлось прятаться сразу после побега. Вести́ приятеля на железку пока не планировал. Чем меньше мои старые знакомые знают, где я и что я, тем меньше шансов, что об этом узнает тот, кому не положено. Жанна, конечно, не в счёт. Отказать ей не смог бы, наверное, даже Штирлиц. Вытрясла бы из несчастного душу, но своего бы добилась.

— Это ты здесь живёшь, что ли? — поинтересовался Синицын, войдя следом за мной в каморку в полуподвале.

— Дверь прикрой.

— Ага.

Железная дверь со скрипом захлопнулась, проскрежетала задвижка, загромыхала банка с засохшим герметиком, на которую Шура налетел, пробуя развернуться.

— А, чёрт! Гадство какое…

— Не чертыхайся, — засмеялся я, усаживаясь на лавку. — Лучше давай, рассказывай, что там у вас, чего нового?

— Да ничего особенно нового нету. Всё по-старому, — проворчал Синицын, морщась и потирая ушибленную коленку. — На исткапе лютуют, по матану с пределов на производные перешли, химия — полная хрень, зачем она только нужна…

Присев на соседнюю лавочку, он аккуратно поставил рядом портфель и принялся рассказывать институтские новости. Он рассказывал их со всеми подробностями, не торопясь, словно на лекции в клубе для специально интересующихся.

Я слушал его с удовольствием.

Вот вроде бы ерунда, обычные разговоры, а ведь на самом деле это целый кусок жизни, от которого меня оторвали насильно и куда мне пока хода нет, но так хочется, что прямо сейчас побежал бы туда решать самые тупые задачки и слушать самых занудных лекторов. Что ни говори, а есть в советском студенчестве какая-то особая магия. Пусть на железной дороге тоже неплохо и зарабатываешь ого-го, и снабжение по категориям оборонки, но, чёрт побери, как же мне не хватает сейчас той лихой бесшабашности и уверенности, что на последний оставшийся от стипендии рубль сумеешь-таки объять необъятное…

— Так вот, по поводу денег…

— А? Что? Каких денег?

Задумавшись, я как-то вдруг пропустил последние фразы приятеля.

— Я говорю, деньги меня просили тебе передать, — Шурик открыл портфель и достал из него перетянутую резинкой пачку купюр. — Вот. Тут и стипуха твоя за ноябрь и то, что тебе Кривошапкин должен отдать был.

У меня засосало под ложечкой.

— Кто?!

— Что кто? — не понял Синицын.

— Я спрашиваю, кто просил передать мне деньги?

— Ну-у, во-первых, Олег Денько. Он стипендию за тебя получил, спрашивал у всех, куда её деть. Я и сказал, что пусть у меня полежит… А что, не надо было?

— А что во-вторых? — проигнорировал я вопрос.

— А во-вторых, мне на последней войне Кривошапкин сказал задержаться. Ну, я думал, что это насчёт тетрадей, я же в группе секретчик. А оказалось, вот, — приятель кивнул на деньги. — Он сказал, что ты в лотерею выиграл, но деньги сам получить не мог, потому что до восемнадцати лет большие суммы на руки не дают. Вот он и получил за тебя, ты же сам об этом просил, разве нет?

Я мысленно выдохнул.

«Эх, Шурик, Шурик… Развели тебя товарищи офицеры, как маленького. Но да чего уж теперь… Ладно. Будем надеяться, что прямо сейчас меня брать не будут…»

— Сколько здесь?

— Я не считал.

«Ваще молодец».

На подсчёт денег ушло полминуты.

— Четыре тысячи пятьдесят пять рублей. Отлично.

Я сложил купюры обратно в пачку, потом вынул из-за пазухи «песенник» и посмотрел на Синицына.

— Чего? — поёжился он под моим пристальным взглядом.

— Читай, — раскрыл я тетрадку и сунул ему под нос…


Понедельник. 29 ноября 1982 г.
От обеда меня опять оторвал Володя Крайнов, комсомольский секретарь Рижского отделения дороги. Я, блин, чуть хлебом не подавился, когда он хлопнул меня по плечу и уселся за стол.

— Андрей! У меня для тебя есть важное поручение.

— Какое ещё, нах, поручение? Дай пообедать нормально, — еле-еле прокашлявшись и кое-как вытерев выступившие в глазах слёзы, я вновь заня́лся борщом.

Крайнова мои слова не впечатлили. Он их словно и не услышал. Достал из кармана блокнот, пролистнул, пошевелил беззвучно губами…

— Ага. Вот. Долинцев мне говорил, что ты отлично поёшь и на гитаре играешь.

— И что? — пробурчал я, отдвигая одну тарелку, пустую, и придвигая к себе другую, полную.

— А то, что у нас скоро праздник — пятьдесят лет комсомольской организации отделения. Ты что, на собрании не был?

— Да был я там, был.

— Ну, вот видишь. Это будет десятого, а одиннадцатого у нас концерт самодеятельности. Не помнишь, что ли?

— Помню, конечно.

— Да перестань, наконец, ложкой греметь, когда с тобой разговаривают…

Увы, все комсомольские секретари похожи на женщин. В смысле, ведут себя точно так же. Требуют, чтобы их слушали, а сами, как правило, несут не стоящую внимания ерунду… с мужской точки зрения естественно, а не с женской…

Я тяжело вздохнул, отложил ложку и уставился на Крайнова.

— Я тебя внимательно слушаю.

— Ну, значит так, — изобразил воодушевление собеседник. — От нас в самодеятельности почти никто не участвует, и это плохо. Только двое согласились стихи почитать, а один сказал, что может какую-то пантомиму изобразить. Но этого мало. Надо, чтобы кто-то ещё и спел что-нибудь…

— У меня самоотвод, — нашёлся я, догадавшись, что под неназванным кем-то имеют в виду меня.

— Не получится. На бюро тебя уже утвердили, — покачал головой Крайнов.

— Как утвердили, так и разутверди́те, делов-то!

— Нельзя. Я уже и в партком списки отправил и НОДу[17] сказал.

Я досадливо крякнул и почесал в затылке. НОД и партком — это серьёзно. С ними ругаться не сто́ит. Вдруг проверять начнут и выяснят, что я, блин, совсем не тот, за кого себя выдаю. Так что хочешь не хочешь, придётся полезать в кузов.

— Ладно. Что надо делать?

— Ты Матвея Долинцева знаешь?

— Ну, знаю.

— Свяжись с ним, он всё объяснит.

Володя ещё раз хлопнул меня по плечу, весело подмигнул и умчался в неизвестном направлении.

Вот так всегда. Кто-то отрапортовал, а кому-то за всё отдуваться…


К счастью, Матвея мне искать не пришлось. Он сам меня отыскал часа через два.

— Слушай, Андрюх, ты это… извини, что так вышло. Крайнов меня с утра заловил, я и ляпнул ему про тебя, не подумавши.

Судя по его растерянному и виноватому виду, Матвей меня не обманывал.

— Ладно. Проехали, — махнул я рукой. — Что делать-то надо?

— Да, в общем, ничего такого особенного, — Долинцев явно обрадовался, что я не стал на него наезжать, и начал довольно бодро рассказывать о моей роли в предстоящем через две недели событии…


Вечером, перед тем как снова встречаться с Матвеем и его «бандой», я достал песенник и принялся его перелистывать. Нового сообщения из 2012-го не обнаружилось. Впрочем, я и не ожидал, что оно так быстро появится. С того момента, когда я сунул Шуре в портфель очередное послание в будущее, прошло меньше двух суток, поэтому паниковать было рано. Вот дня через три-четыре, там — да, можно и поволноваться, а пока — ну его нафиг, нервы надо беречь…

С портфелем, кстати, всё вышло просто отлично. Приятелю после сложного разговора срочно понадобилось «по-маленькому», и свой портфель он оставил на лавке, чем я, собственно, и воспользовался. Что же касается самого разговора, то сказать, что Синицын был потрясён, значит, ничего не сказать…

— Не понимаю, что это, — закончив читать, он поднял глаза и недоуменно уставился на меня.

— Это твои размышления о природе одного научного феномена и соображения, как лучше собрать устройство для перемещения чужого сознания по оси времени.

— Ты хочешь сказать: это написал… я?

— Ты, конечно. Кто же ещё?

— Но… я не помню.

— Естественно. Как можно вспомнить то, что будет написано через тридцать лет.

Эту сложную мысль Синицын обдумывал долго. А когда закончил, то радостно заявил:

— Я понял. Ты решил меня разыграть.

Я мысленно выругался. Вроде умный пацан, а такую фигню сказал. Придётся помочь.

— Нет, Шур. Я тебя не разыгрываю. Всё это написал именно ты и никто другой. Просто это случилось не сегодня и не вчера. Ты написал это через тридцать лет, в 2012-м. Хочешь спросить, откуда я это знаю? Ответ до безобразия прост: потому что я сам оттуда.

— Откуда оттуда? — вытаращился на меня Шурик.

— Из будущего, откуда ещё? — пожал я плечами…

Убедить приятеля в реальности происходящего оказалось непросто.

Для начала я поведал ему о нескольких любопытных случаях, произошедших с ним до нашего знакомства и о которых он никому не рассказывал… В смысле, пока не рассказывал.

Потом он узнал о своих планах на ближайшее будущее, про которые он тоже ещё никому ничего, но что обдумывал — это точно.

Главным же доводом, что я над ним не прикалываюсь, а говорю абсолютно серьёзно, стало моё объяснение про деньги от Кривошапкина и «неожиданный» лотерейный выигрыш…

— Но если ты всё равно мне не веришь, попробуй сыграть в неё сам, — добавил я напоследок. — В следующую субботу состоится 49-й розыгрыш. Тебе какой вариант интересен, «6 из 49» или «5 из 36»?

— Ну, эээ… пусть будет шесть, там вероятность ниже, — повёлся на подначку Синицын.

— Отлично. Значит, запоминай. Выигрышные номера — 16, 19, 24 и 46.

— Но это четыре номера. А где ещё два?

Я ухмыльнулся.

— Оставшиеся угадывай сам. Но эти — железно, выиграешь рублей сто. И, кстати, номер 16 будет выигрышным и в другой лотерее, где надо пять угадывать.

— А остальные?

— А остальные — нет, больше совпадений не будет.

Шурик почесал за ухом.

— Ладно. Проверю.

— Проверь-проверь. Это правильно. А деньги… — я указал на лежащую на столе пачку. — В общем, оставь их пока у себя.

— Зачем? — не понял приятель.

— Затем, что когда ты поймёшь, что я тебя не обманываю, тратить их будешь ты. Машина времени, она, знаешь ли, удовольствие недешёвое.

Синицын посмотрел на меня таким взглядом, словно очень хотел покрутить у виска пальцем, но побоялся реакции. Что ж, он был не так уж неправ. Я, действительно, выглядел сейчас «немножечко сумасшедшим».

— Ладно, пусть так, — он сгрёб со стола деньги и спрятал в портфеле. — Через неделю посмотрим…


Среда. 1 декабря 1982 г.
Стучат колёса где-то, стучат колёса где-то.
Стучат колёса где-то, простились мы с тобой.
Осталось где-то лето, осталось где-то лето.
Осталось где-то лето, за горой…[18]
Встаю, убавляю у радио громкость, сажусь.

Сашка отправился узнавать, когда будет следующая остановка, а я отхлебываю из стакана чай и гляжу в окно.

Опять за стеклом проплывают города и веси, стучат колёса, покачивается на рельсах вагон.

Снаружи — белым-бело. Снег выпал, как всегда, неожиданно.

Да, лето и вправду закончилось, а следом за ним и осень с предзимьем.

Те, кто всё время живут в Москве, иногда просто не верят, что на свете есть и другие места, и в этих местах всё может быть по-другому, даже погода…

— Брр! Минус пятнадцать уже.

Вернувшийся в купе Лебедев садится напротив, вытаскивает из-под подушки учебник по электросигнальным устройствам, тяжко вздыхает и начинает листать страницы, готовясь к предстоящему на следующей неделе зачёту.

Ему хорошо. Он ещё не знает, что его ждёт в этой жизни. Она у него вся впереди.

Мне хуже. У меня уже есть опыт. Мало того, я уже в курсе, что войти в одну реку дважды ещё не означает сделать её лучше и чище. Вот поэтому я, наверное, и не буду подробно рассказывать Шурику о его личном будущем, как не буду это рассказывать никому…


В субботу Синицын ушёл из моей «тайной комнаты» без проблем.

Специально следил за ним до метро, а потом ещё сделал пару кругов по району, чтобы узнать, не следит ли кто-то за мной. К счастью ли, к сожалению, ничего подозрительного не обнаружил. То ли у «чекистов» наружка выше всяких похвал, то ли и я, и Синицын оказались для конторы неинтересны.

Если последнее верно, то это, право, обидно. Такую комбинацию выдумать, а потом бросить на полдороге, словно её результат не так уж и важен. Ну, разве что никакой хитровыделанной комбинации не было, и всё, что случилось, случилось само собой. Хотя это вряд ли.

Ни в жизнь не поверю, что Кривошапкин отдал мои деньги Шурику без санкции свыше. Наверняка ведь согласовал или с Ходыревым, или вообще с «Седым». Поэтому, хочешь не хочешь, а ухо надо держать востро. Потому что если слежка была, а я её не заметил, это означает одно — «Седой» не стал держать информацию при себе, а поделился с начальством. Ситуация для меня не самая лучшая. Известно ведь: все спецслужбы прямо-таки обожают эффект неожиданности и начинают «колоть» клиента тогда, когда он этого меньше всего ожидает…

Всё воскресенье рассуждал над этой проблемой, но так ничего и не выдумал. Решил действовать по обстоятельствам. Как будет, так будет. Время у меня ещё есть. Плохо только, что Шуру я уже как бы включил в расклады, и волей-неволей он, если что, тоже окажется под ударом. С другой стороны, денег у него я не взял, наговорил «ахинеи», полный набор для выигрыша в лотерею не выдал, так что отмазка у него есть. Пока мы с ним снова не встретимся и не придём к полному взаимопониманию по всем вопросам, он всегда может заявить: «У товарища Фомина крыша поехала».

Ещё одно моё «слабое» место — Жанна. Вот ей я точно ничего говорить не буду. Что бы со мной ни случилось, она должна оставаться вне подозрений. Хотя… зная её столько лет… нет, она от меня не откажется. Если только я сам её не прогоню и не сделаю что-нибудь подлое и предательское. В принципе, это выход. Но реализовать его можно, только если никаких других не останется…

В воскресенье она на «Подмосковной» не появилась. Конечно, я сам попросил Лебедева, чтобы он через Свету передал моей бывшей-будущей просьбу не приходить в выходные, но всё равно — до самой последней минуты боялся, что она эту просьбу не выполнит. Просто назло, из чувства противоречия. Однако нет. Жанна оказалась понятливой. Раз парень сказал, что занят, значит, не надо ему докучать… Блин! Ну, прямо идеальная жена получается! Хотя о чём это я? Мне же это и так известно…

Наша встреча состоялась днём позже, в понедельник.

После работы я, как и обещал Матвею, прибыл автомотрисой на «Рижскую», оттуда по Каланчёвской линии на платформу «Савёловская», а дальше пешком до Дворца культуры МИИТ.

Матвей с Сашкой встретили меня возле входа.

— Вот тут мы сейчас обитаем, — сообщил Долинцев, когда мы поднялись на второй этаж и вошли в одну студийных комнат.

— Неплохо, — похвалил я.

Помещение было действительно хорошо оборудовано. Аппаратура, конечно, не та, что появится в нашей стране в девяностых-двухтысячных, но тоже на уровне. Микрофоны, динамики, микшерский пульт, усилители, инструменты…

Электроорган «Юность-75». Неплохая машинка. В городе, где я жил до поступления в институт, таких было раз-два и обчёлся.

Две гитары из трёх — бас и ритм — являлись ярчайшими и в то же время типичнейшими образцами музыкальной промышленности стран «восточного блока». Гэдээровская «Musima» и чехословацкая полуакустика «Jolana Special». Помнится, злые языки поговаривали, что и та, и другая не более чем перепевы буржуйских «Fender» и «Gibson». Так это или нет, неизвестно, но что я знал совершенно точно — после отечественной «Аэлиты» играть на таких представлялось сущим блаженством.

Третья гитара вызвала у меня острый приступ безудержной ностальгии по «безвозвратно ушедшей юности».

«Не хуже, чем „Gibson“, гитара „Урал“. Ударил врага — и враг наповал! Ничего нет лучше, если надо забить гвоздь. Еще один удар — и стена насквозь!» — споёт через несколько лет Володя Шахрин из «Чайфа» про неувядаемую советскую классику — «Урал 650».

Легендарный неубиваемый инструмент с оригинальным звучанием и внешним видом. Если таким оснастить наши музыкальные войска, перед ними никакие американские «котики» не устоят. Бо́шки будут проламывать вместе с касками, а после на развалинах Пентагона как ни в чём не бывало сыграют Тухмановский «День победы» с тремоло и реверберацией…

— Вадим. Игорь, — представил Долинцев клавишника и басиста.

Я поздоровался с обоими и попробовал угадать:

— Вам нужна третья гитара?

— Ну, — замялся Матвей. — Не так, чтоб совсем уж, но, в принципе, не помешает.

Я засмеялся.

— Ладно. Я понял. У вас своя свадьба, у нас своя. Но вам нужен репертуар.

— Да нет. Ты всё не так понял, — ещё больше смутился Долинцев. — Мы просто хотим, чтобы кто-нибудь посмотрел, что мы неправильно делаем…

Ну что ж, слова не мальчика, но мужа. Не каждый признается в том, что ещё не готов стать кумиром для миллионов.

— Ну и потом, нам сказали: для выступления на концерте надо, чтобы там были не только студенты.

— Вообще или в вашей команде? — уточнил я на всякий случай.

— Без разницы, — пожал плечами Матвей.

— Сколько вам разрешили спеть? Какие условия?

— Не больше четырёх песен. Одна обязательно должна быть про комсомол, ещё одна — про железную дорогу.

Я мысленно потёр руки. Паззл в голове уже начинал потихоньку складываться.

— Отлично. Тогда давай сделаем так. Вы уже что-нибудь репетировали?

Долинцев кивнул.

— Хорошо. Тогда играйте и пойте, а я пока посижу, послушаю. Ага?

— Согласен. Только девчонок дождёмся.

Девчонки появились минут через десять. Первой пришла Аурелия, за ней Света и Жанна.

Увидев меня, моя бывшая-будущая прямо-таки просияла, и не заметить это мог только слепой.

— Как съездил? — тихо спросила она, сев рядом и взяв меня под руку.

— Ничего интересного. Даже ничего посмотреть не успел. Целый день дождь шёл.

Говорить ей о своих дурацких видениях я не стал бы ни под каким соусом. А, если честно, не очень-то и хотелось. Время, оно, как известно, излечивает от любых глупостей…

За сорок минут парни сыграли и спели одиннадцать песен.

— Ну что? Как? — поинтересовался Матвей, отведя в сторону фонящий от избыточных «электронных полей» микрофон.

— Третья — нормально. Для «комсомольской» сойдёт. Только с ней надо будет чуток поработать. А что касается «железнодорожных»…

Я встал, подошёл к забытому всеми отечественному «Уралу», надел инструмент на плечо и тронул за струны, проверяя звучание.

Вроде не дребезжит. Вот только тяжёлый, зараза…

Чего не хватало ребятам, я уже понял. Хороший концерт — это не просто ля-ля под музыку. Хороший концерт — это то, что нравится гражданам. А гражданам нравится шоу. И мы им его предоставим…


В тот день мы закончили репетировать в одиннадцать вечера, а во вторник репетиция, увы, сорвалась. Нас с Лебедевым отправили в очередную командировку. Опять в бригаде спецпоезда со второй выправочно-подбивочной машиной ВПР-1200, проходившей опытную эксплуатацию на нашей дистанции.

Только на этот раз мы сопровождаем её не в Ленинград, а в Свердловск.

До столицы Урала путь, как известно, неблизкий.

В три раза дальше, чем от Москвы до города на Неве. Ночь — день — ночь.

Завтра утром приедем. А пока — трясёмся в вагоне-лаборатории, смотрим в окно, и у нас снова, как и неделю назад:

Стучат колёса где-то, стучат колёса где-то.
Стучат колёса где-то, простились мы с тобой…

Четверг. 2 декабря 1982 г.
В Свердловск мы прибыли утром, в 10:30 по местному времени. Конечным пунктом для поезда стала сортировочная горка недалеко от вокзала. Как и в Питере, сперва от состава отцепили тепловоз, потом выправочную машину, а следом укатился в отстойник и наш вагон. Правда, в отличие от Ленинграда, на Урале нам пинать балду не позволили. Всех, включая меня и Сашку, потащили в ТЧ и заставили писать отзывы о работе ВПР-1200 на нашей дистанции. А что, блин, писать, если я, например, эту машину впервые увидел только неделю назад, а о том, как она работает, вообще, ни ухом, ни рылом?

Выход нашёл возглавляющий нашу бригаду инженер-движенец. Он просто раздал каждому по паре листков из отчета об испытаниях и опытной эксплуатации, и мы начали их переписывать, вставляя между абзацами разную отсебятину. Типа, «лично участвовал в выправке», «контролировал усилия на клеммных болтах», «проверял подбивку балласта» или «производил измерения уклонов и качество рихтовки путей»… Ну, а что ещё оставалось делать? Не признаваться же, что половину бригады собирали по принципу «кого не жалко, того и пошлём». Бюрократия — дама капризная. Пустыми бумажками от неё не отбрешешься.

Уроки «чистописания» закончились в половину второго. На улице к этому времени похолодало до минус тридцати, ещё и снежок пошёл. Конечно, живя до семнадцати лет на севере, я и не такие морозы видал, у нас частенько бывало и за пятьдесят, а за сорок так и вообще, чуть ли не ползимы, но, как говорится, не мёрзнет не тот, кто привык, а тот, кто оделся.

Мы с Сашкой в эту поездку оделись явно не по сезону.

Хорошо хоть, вагон-лаборатория был оборудован не только приборами, но и средствами индивидуальной защиты его обитателей, куда, помимо резиновых бот и противогазов, входили также шапки-ушанки, меховые бушлаты и валенки. Так что после сытного обеда в деповской столовой (а кормили там, кстати, не хуже, чем на «Подмосковной») мы экипировались в полном соответствии с местной погодой.

Вылазку в город нам разрешили. Но возвратиться требовалось, как и в Питере, не позднее 17:00. Иначе вагон нам придётся искать по всей станции, а куда, к какому составу его прицепят — этого пока не знали даже в диспетчерской.

С территории железной дороги мы выходили «как тати», через дырку в заборе. Она располагалась прямо напротив отстойника. Этим путём пользовались все местные. «Экономия» составляла около четверти часа. Привычное дело. На любом предприятии такое, как правило, сплошь и рядом, и об этом известно всем, включая охрану и руководство. Левые выходы и лазейки постоянно грозятся закрыть, но руки до этого почему-то никогда не доходят…

За забором, параллельно путям, шла улица Стрелочников. Название, по слухам, произошло от того, что здесь с давних времен селились путевые рабочие. До привокзальной площади отсюда было идти минут десять. Около получаса мы с Сашкой бродили по окрестностям, а потом он сказал, что хочет съездить на Свердловскую киностудию, потому что там работает какой-то его знакомый по переписке.

В эту поездку Лебедев взял кинокамеру. Оказалось, что помимо игры на ударных он увлекался кинематографией и регулярно что-то снимал. Конечно, не на профессиональном уровне, но как любитель он, по его же словам, много чего умел, и этим умением было бы грех не воспользоваться. Всю дорогу от Москвы до Свердловска я заставлял его выходить в задний тамбур и снимать улетающие вдаль рельсы и шпалы. Для предстоящего шоу это могло пригодиться…

Студия, как сказал Сашка, находилась в центре города и, хотя он предлагал поехать туда вместе, от предложения я отказался. Уговаривать меня приятель не стал. Сел на автобус и укатил в центр. Я же двинулся в обратную сторону. За пазухой лежал песенник. Новое послание от Синицына обнаружилось в нём буквально перед самым отъездом, поэтому перечесть его заново и без «свидетелей» показалось идеей заманчивой.

Задумавшись, я шёл вдоль железки.

То, что нужный мне поворот я пропустил, стало понятно минут через двадцать, когда старые бревенчатые бараки сменились относительно новыми пятиэтажками.

Наверное, мне надо было сразу же развернуться и пойти назад, но, вот ведь, зараза, внимание внезапно привлёк шум строительства. Тарахтение трактора, удары сваебойной машины, громкий, приправленный «профессиональной» спецификой матерок. Метрах в ста впереди виднелся забор, перед ним панельная высотка, без благоустройства, видимо, еще не сданная в эксплуатацию. За забором торчали аж три башенных крана, у дальнего на крюке висела бадья. Помню, у нас так тоже иногда делали. Механики объясняли: это чтобы, типа, тросы держать в натяге перед очередной поверкой. На мой взгляд, фигня, но спорить или ругаться с ними желания не было.

На дороге возле забора стояли три чёрные «Волги» и одна то ли «Чайка», то ли представительский ЗИЛ.

Интересно. Объезд строек высоким начальством?

А кто у нас, кстати, в нынешние времена руководит этой областью?..

Ух, ты! Да как же я мог запамятовать?! Неужели… сам?..

Подойдя чуть поближе, я перешёл через улицу, обогнул штабели плит и взобрался на лежащую за ними кучу щебенки. Оттуда было неплохо видно, что происходит с другой стороны забора.

По стройплощадке разгуливала целая делегация в пыжиковых начальственных шапках. Впереди, в окружении нескольких «белых касок», вышагивал он… тот самый… второй из моего личного «расстрельного списка». Первый секретарь Свердловского обкома КПСС и будущий «первый президент Всея Руси» Борис Николаевич Ельцин. Собственной персоной. Не узнать его мог только полный склеротик…

Взгляд, словно бы сам собой, переместился на подвешенную на кране бадью.

«А ведь технику безопасности надо чтить, не так ли, Борис Николаевич?.. Вы же, насколько я помню, сами строитель…»

А ещё я вдруг вспомнил марку именно этого крана и его особенности в плане строповки и закрепления тросов. Примерно на середине башни в системе подъема имелся специальный блочок. В обесточенном состоянии он удерживал грузы обычной механикой. И если взять, например, какой-нибудь камень… да запулить им в кран… да точно попасть в стержневой стопор… да проделать это несколько раз… Крюк там, хоть и тяжёлый, но без стопора и без груза трос просто ослабнет, а если груз есть… то трос просто слетит с лебёдки…

Словом, надо просто дождаться, когда клиент сам придёт в нужное место, а дальше, как говорил Лёлик из «Бриллиантовой руки», дело техники…

В том, что я попаду в этот чёртов стопор, сомнений не возникало. Камней под ногами было полно, выбирай — не хочу. Единственное, что останавливало… Увы, но месяца полтора назад я уже дал зарок, что личным террором заниматься не буду. С точки зрения того же марксизма, террор ничего не даёт. На место одних негодяев придут другие, возможно, даже более худшие. Ломать надо всю систему, а не её представителей. Хотя… систему-то я как раз ломать не желал… Убивать — тоже… Пробовал уже. Ничего хорошего из этого не получилось…

Спустившись с «пригорка», я поднял воротник, сунул руки в карманы и медленно побрёл в сторону станции. На душе было муторно. Ведь способ, как можно дискредитировать всю эту шоблу перестроечников-демократов во главе с «Меченым», я так и не выдумал… А Ельцин… Да что Ельцин? Он — фигура вторичная. Не будь горбачёвских «реформ», никуда бы он выше секретаря обкома и не поднялся бы…


Лебедев возвратился из города без двух минут пять. Еле успел. Ведь уже в семнадцать ноль три наш вагон подцепили к маневровому локомотиву и повезли на формирование.

Поезд «Свердловск-Москва» отправлением 19:25 подали к платформе ровно без пяти семь. Нас поставили в голову, сразу за почтово-багажным. По расписанию прибытие в Москву предполагалось завтра, в 18:44. Нашу лабораторию пассажирское расписание касалось постольку-поскольку. Уже в столице её должны были отцепить от состава и отправить по Каланчевке на Рижскую. Вроде недалеко, а как говорили бывалые, сие удовольствие могло растянуться часов на пять, поэтому на «Подмосковной» я, вероятней всего, появлюсь уже после полуночи. Плохо, а куда деваться? Раз приписан к вагону, хочешь не хочешь, должен сопроводить его до конечного пункта.

— Слушай, я там в буфете лимонад видел, — неожиданно вспомнил Сашка, глянув в окно на перрон.

— Где там? — лениво поинтересовался я.

— Да на вокзале. Путейцам его продают без стоимости бутылок, по удостоверениям.

— Так чего ж не купил-то?

— Так у меня же студенческий, в синей обложке. А у тебя бордовая.

Я усмехнулся. Быть кадровым, а не практикантом, иногда и вправду полезно.

— Ладно. Сейчас схожу. Сколько тебе?

— Три… То есть, нет, четыре.

— Хорошо. Только смотри, чтобы без меня не уехали.

— Не бои́сь, не уедем! — засмеялся приятель…


Пробежка в буфет заняла десять минут. Сашка не обманул. Лимонад железнодорожным работникам, действительно, продавали «за вычетом стоимости бутылки». Почему так, не знаю. Возможно, чтобы пиво брали поменьше. Оно там было, наоборот, с наценкой не только на тару, но и на так называемое «ресторанное обслуживание».

Я взял восемь бутылок. На всякий случай и чтобы два раза не бегать. Без авоськи нести их оказалось непросто, но с этой задачей я справился. Четыре распихал по карманам, четыре в руках. Неудобно, конечно, но если купил, не бросать же…

Жаль, правда, выскочил из вагона, почти не одевшись, а мороз, по ощущениям, к вечеру только усилился. До буфета я добежал быстро — всё-таки налегке, а вот обратно…

Снег падал и падал, середину перрона никто не мёл, и пассажирам приходилось идти по краям платформы или самостоятельно протаптывать тропинки в сугробах. Те, у кого места были в первых вагонах, двигались вплотную к вокзалу, те, кому в хвост, шли ближе к поезду.

Мне надо было вперёд, но прыгать по снегу с бутылками, рискуя уронить ценный груз, совсем не хотелось. Поэтому волей-неволей пришлось идти вместе со всеми, вдоль длинной вокзальной стены, ёжась от холода.

Знакомый силуэт я уловил совершенно случайно. Просто повернул голову и…

Девушка шла в обратную сторону, рядом с вагонами. Дубленка чуть ниже колен, замшевые сапоги, вязаная серая шапочка, спортивная сумка через плечо. Раскачивающийся над платформой фонарь отбрасывал от девушки длинную тень, и мне казалось, что тень качается вместе с ним.

Она? Не она?

Чтобы узнать, надо перебежать на другую сторону, по сугробу, или хотя бы окликнуть…

В спину мне ткнули чем-то тяжёлым и твёрдым. Наверное, чемоданом.

— Что встал? Не задерживай…

Едва не упав, я тихо ругнулся и, ничего больше не говоря и не оборачиваясь, двинулся дальше.

Нет. Это была не она… Скорее всего…


Поезд отправился строго по расписанию. Вагоны качнулись, перрон поехал назад.

— Чего там по радио?

Сашка поднялся со своей полки и повернул ручку трансляции…

Роняя свет печальный
И тень твою качая,
Фонарь глядит из темноты.
От снега город белый,
И никому нет дела,
Что от меня уходишь ты…[19]
— Фигня! — сказал, словно припечатал, приятель.

— Подожди, — остановил я его, уже собиравшегося повернуть ручку назад.

Лебедев удивился, но спорить не стал.

За окном проплывали столбы, я слушал льющуюся из динамиков музыку, смотрел, как идут по платформе люди, как на перрон выезжает, наконец, трактор со щёткой, как вьюга метёт по сугробам и кружит падающие с неба снежинки…

А вьюга, как нарочно,
Кружится, как нарочно,
Следы всё больше
Занося, занося.
Тебя окликнуть можно,
Ещё окликнуть можно,
Но возвратить уже нельзя…
* * *
О том, что в Свердловске на следующей неделе будет морозно, Гидрометцентр сообщил в выходные. Он обманул лишь в одном: реальная температура оказалась ниже раза примерно в два: минус тридцать вместо минус пятнадцати, да ещё и ветер со снегом.

Внутри недостроенной девятиэтажки было не сказать, что комфортно — отопление там пока не включили, хотя батареи висели — но всё же немного теплее, чем за панельными стенами. А если бы ещё окошко прикрыть, то можно было бы даже присесть на перевернутый ящик, а не расхаживать из угол в угол и хлопать себя по плечам в надежде согреться.

Впрочем, закрыть окно всё равно бы не получилось — и стёкла, и створки в этой раме отсутствовали. Проемов без остекления в доме хватало. Только с одной стороны Лена насчитала их восемнадцать штук. С другой всё выглядело точно так же.

Проникнуть в здание оказалось легко. Наполовину снятый забор остановить никого не мог, сторож грелся в бытовке и выходить на улицу, похоже, не собирался, замков на подъездах не было, а вскрыть те, что имелись в квартирах, проблемы не представляло. Всего полминуты работы, и поддетая специальным крючком личинка с тихим щелчком встаёт в нужное положение.

Мешает только мороз. От него не спасает даже «правильная» одежда: замшевые сапоги на меху, толстый свитер, дубленка, варежки, шапочка из ангорки… В такую погоду гораздо лучше подошли бы тулуп, валенки и малахай из овчины, да только выйти в таком наряде на улицу стало бы сродни катастрофе. Сегодня такое не в моде. Современные девушки должны выглядеть утонченно даже зимой, даже если замёрзли. Только тогда на них обращают внимание именно как на девушек и ничего подозрительного не замечают, скорее, сочувствуют…

Сочувствия Лене не требовалось. Излишнего внимания тоже.

Период болезненной тошноты прошёл неделю назад, хотя таблетки она до сих пор носила с собой. На всякий, как говорится, пожарный. А то ведь мало ли что? Вдруг в самый ответственный момент снова накатит, и акцию тогда придётся откладывать или вообще отменять. Нет уж, дудки! Ещё раз в Свердловск она не поедет. Работу надо исполнить сегодня…

Ожидание продлилось около часа. Оно закончилось, когда к стройплощадке напротив подъехали три чёрные «Волги» и один ГАЗ-14. Кто прибыл на «Чайке» — сомнений не возникало. Этого человека Лена узнала бы сто раз из ста.

Довольно высокий, в пыжиковой шапке и тёмном пальто, он выбрался из машины и, отказавшись от тут же предложенной ему белой каски, направился к котловану. Свита семенила сзади, руководители стройки подстраивались под шаг начальства и размахивали руками, явно что-то рассказывая.

Дистанция метров семьдесят. Даже отличный стрелок, скорее всего, промажет. Старый ТТ — вовсе не та машинка, из которой можно валить клиента на расстоянии. Тем не менее, девушка была абсолютно уверена, что не промахнется и гарантированно всадит в руководящую тушку пару-другую пулек калибра 7,62, а потом спокойно уйдёт, никем не замеченная. Откуда стреляли в первого секретаря, поймут лишь тогда, когда обыщут все прилегающие строения. Пистолетные выстрелы вряд ли кто-то услышит — грохот работающей сваебойки и тарахтение трактора заглушали любые внешние звуки.

Оружие Лена держала за пазухой, под дублёнкой. Сняв варежку и достав поблескивающий вороненой сталью ТТ, она подошла ближе к окну и принялась ждать, когда цель откроется полностью. Убивать тех, кто случайно окажется на линии огня, девушке не хотелось.

Первый секретарь обкома расхаживал по площадке, рядом с ним постоянно кто-то крутился. Лена ждала, закусив губу. Чтобы сжимающие пистолетную рукоять пальцы совсем не окоченели, она время от времени подносила их к лицу и согревала дыханием. В один из таких «перерывов» девушка привычно мазнула взглядом по прилегающей к строительству территории и… неожиданно вздрогнула.

Долгие десять секунд она, не отрываясь, смотрела на прячущегося за бетонными плитами парня. Тот, не зная, что его видят, напряженно следил за тем, что происходит на стройплощадке. Потом поднял голову и внимательно посмотрел на…

Лена перевела взгляд туда же. На одном из башенных кранов висела бадья. Обычная, чтобы мешать раствор. Вес — килограммов триста. Если такая рухнет на чью-нибудь голову…

Парень поднял воротник, спустился с кучи щебенки, на которой стоял, и, сунув руки в карманы, медленно побрёл в сторону станции. Секунд через двадцать его фигура исчезла из поля зрения.

Девушка тихо вздохнула и вновь повернулась к площадке. Про этот тип башенных кранов ей когда-то рассказывали… один человек… Тот рассказ в своё время показался ей очень смешным, однако сейчас Лене было совсем не до смеха. Она из всех сил старалась припомнить детали давнего разговора… Трос, крюк… груз… блок… стопор, лебёдка… Стопор! Вот в чём проблема!..

Поправив очки и подув на пальцы, она попыталась выцепить взглядом блочок на крановой башне. Стержневой стопор должен был находиться правее, на стыке двух уголков…

Благодаря инею, головка стопора отчетливо выделялась на фоне прикрывающей блок пластины.

Лена слегка прищурилась и снова принялась ждать.

На этот раз ждать ей пришлось недолго. Минут через десять обход котлована закончился. «Объект», явно красуясь, первым взбежал на бровку по вре́менной деревянной лестнице, сделал десяток шагов и остановился прямо под висящей на кране бадьёй. Сопровождающие отстали, и лучшего момента для выстрела нельзя было и придумать.

Магазин ТТ Лена опустошила буквально за пару секунд. Восемь подряд выстрелов прогремели едва ли не очередью. От блока на башне отлетел какой-то ошмёток, и в то же мгновение бадья вместе с тросом стремительно понеслась вниз. Звук удара о землю потерялся в громыхании сваебойной машины.

Быстро собрав гильзы, девушка бросила их в спортивную сумку. Туда же отправился и пистолет.

Меньше чем через минуту Лена уже шагала по улице, направляясь к вокзалу. Она никуда не спешила. До отправления поезда оставалось около четырёх часов.

Бо́льшую часть этого времени Лена провела в зале ожидания, читая купленные в киоске журналы. Её никто не искал, но милиции на вокзале явно прибавилось. У некоторых проверяли документы. «Служебное удостоверение» в эту поездку девушка не взяла. О том, что ей надо в Свердловск, она не сказала даже куратору. Эту акцию он бы никогда не одобрил. Одно дело втихую мочить каких-то малоизвестных философов и юристов, и совершенно другое — прикончить высокопоставленного партийного функционера, «хозяина» целой области…

С билетом, можно сказать, повезло. Лена купила его ещё утром, сразу же по прибытии. Купейных в продаже не оказалось, ехать на верхней полке в плацкарте девушка не хотела, но, к её облегчению, кто-то только что сдал свой билет в СВ, пусть дорогой — почти пятьдесят рублей, зато абсолютно легальный, купленный в кассе, а не у жуликов-спекулянтов…

С посадкой в вагон и отъездом проблем не возникло. Поезд «Свердловск-Москва» тронулся строго по расписанию, в 19:25. Соседка по купе, ухоженная дама лет сорока, пошла о чём-то ругаться с проводником, и Лена осталась одна.

Она сидела возле окна, смотрела на проплывающие мимо столбы, идущих по платформе людей и круговерть падающих с неба снежинок. Ветер и снег заметали тянущиеся по сугробам цепочки следов.

По поездной трансляции передавали какой-то концерт. Лена прислушалась, потом поднялась и сделала чуть погромче…

А вьюга, как нарочно,
Кружится, как нарочно,
Следы всё больше
Занося, занося…
Эту песню она не слышала довольно давно.

Очень давно.

Едва ли не с прошлой жизни…

Тебя окликнуть можно,
Ещё окликнуть можно,
Но возвратить уже нельзя…

Глава 8

— Значит, говоришь, второго он был в Свердловске?

— Да, Пётр Сергеевич. И убыл в Москву в тот же день.

Генерал откинулся в кресле и принялся нервно постукивать пальцами по столешнице.

Константин ждал. Подробный отчёт лежал прямо перед начальником, но тот в него не заглядывал. Видимо, уже прочитал и сделал соответствующие выводы.

— Нет. Это просто глупость какая-то. Зачем ему так подставляться? — генерал перестал, наконец, выстукивать дробь и посмотрел на Ходырева.

— Мне почему-то кажется, он вовсе не подставлялся, — осторожно заметил майор.

— Считаешь случайностью? Простым совпадением? Намеренным действием?

— Нет. Это не совпадение. Мало того, я допускаю, что это могло быть сделано и спланировано специально. Но только не Свояком.

— А кем? — прищурился Пётр Сергеевич.

Подчиненный пожал плечами.

— Не знаю. Но, если верить принятому психопрофилю Свояка, он подобные акции не одобряет. Поэтому, если и вправду был умысел, то, скорее всего, это чужая работа, и её цель… хм…

— Ну, договаривай, договаривай, — подбодрил его генерал.

— Я думаю, кто-то хотел спровоцировать Свояка на какое-то действие… Или, наоборот, бездействие.

— То есть, ты полагаешь, первого секретаря обкома кто-то убил просто так, походя, только чтобы повлиять на никому не известного студента?

— Да, — кивнул Ходырев. — Именно так, если предположить, что убийцы знают, кто он на самом деле. Кстати, и предыдущие случаи очень даже неплохо ложатся на эту версию.

— Согласен. Неплохо. Но это всего лишь версия, — покачал головой генерал. — К тому же следствие ещё идёт, и экспертиза пока ничего не выявила. На сегодня считается: это несчастный случай. Прямых врагов у товарища Ельцина не было, в области он пользовался популярностью, нареканий из Москвы не имел, порочащих связей не заводил. Обычный почти рядовой член ЦК, ни на что особо не претендующий.

— Так может… этот рядовой член ЦК только сейчас рядовой, а там, откуда Свояк, он…

Майор хмыкнул и недвусмысленно указал глазами на потолок.

— Возможно, — не стал спорить Пётр Сергеевич. — Но если ты прав, то…

Генерал неожиданно скрипнул зубами, и Ходырев его понял. Если он прав, это означает, что про Свояка знает кто-то со стороны, и этот кто-то ведёт собственную игру, опасную и непредсказуемую.

Странная смерь малоизвестного экономиста Гайдара, потом не менее странное убийство малоизвестного экономиста Попова… С последним, правда, уже разобрались. Свояк оказался не при делах. Убийство профессора совершили двое рецидивистов. Цель — ограбление. Их задержали, признательные показания получили. Единственный непонятный момент: почему они решили ограбить именно его? Может быть, их кто-то навёл? Да и вообще, зачем было убивать? Добыча того не стоила. Идти под вышку за двадцать рублей… Нет, вменяемые уголовники на подобное просто так не подпишутся…

— Что с передачей?

— Всё в порядке, тащ генерал. В среду дело будет у нас.

— А всесоюзный розыск?

— Отменят примерно через неделю…

В этом группе, действительно, повезло. Недавно вышедшее закрытое постановление Политбюро и Совмина передавало в ведение КГБ борьбу с преступлениями в промышленности и на транспорте. Как раз под эту сурдинку и удалось изъять из МВД и Прокуратуры дело об уголовном преследовании Фомина. Мало того, по «вновь выявленным обстоятельствам» оно оказалось не в 3-м отделе 5-го управления, где занимались студентами, а было направлено во Второй Главк, в Управление «П», с последующей передачей в группу генерала Кондратьева…

— «Кукушку»[20] уже подготовили?

— Да, Пётр Сергеевич. Только я предлагаю дотянуть до субботы?

— Уверен?

— Уверен. Очень хочется посмотреть на… — Ходырев внезапно умолк и виновато развёл руками.

Генерал усмехнулся.

— Понимаю, но посмотреть не получится.

— Почему?

— Потому что это задача для Михаила.

— Понял, тащ генерал. Тогда я…

— А ты займёшься другим, — перебил его Пётр Сергеевич. — Дело лесного стрелка. Сегодня его перевели в совместное ведение. И сдаётся мне, оно может оказаться для нас весьма интересным. Мотивы, на первый взгляд, такие же, как и по нашим случаям.

— Думаете, они могут быть связаны?

— Не исключаю.

— Ясно. Займусь. Разрешите идти?

— Иди, Константин…

Пётр Сергеевич махнул рукой и, когда подчиненный вышел, поднял телефонную трубку.

— Начальника Главка, пожалуйста… Григорий Фёдорович, добрый день. Это Кондратьев…


Суббота. 4 декабря 1982 г.
На «Подмосковную» наш вагон прибыл позднее, чем я рассчитывал. Нет, поезд не задержался, просто на Ярославском мы простояли в отстойнике на два часа дольше положенного. По слухам, по Каланчевке весь вечер гоняли какие-то рефрижераторы, и для «левого» транспорта не оставили ни одного мало-мальски приемлемого окна. Что это были за «рефы», я, безусловно, догадывался — комплексы БЖРК, о которых много писали в девяностых-двухтысячных, и для которых именно на «Подмосковной» построили спецдепо, куда не пускали никого посторонних.

Семёныч, как и другие из нашей бригады, да и вообще с дистанции, этим фактом особо не заморачивались. Подобных зон на Московском узле хватало. Колючей проволокой они огораживались не больше, чем прочие территории железной дороги, охрана скрывалась внутри, так что угадать, где хранились секретные стратегические ракеты, а где стратегические запасы тушенки и валенок, обычные работники МПС не могли. Склад и склад, депо и депо, не пускают, значит, нечего лезть, здоровее будешь…

Я, собственно, никуда и не лез. Выбрался из прибывшего на конечный пункт вагона-лаборатории, расписался вместе со всеми в акте приёма-передачи и отправился дрыхнуть в бытовку. Мне, кстати, ещё повезло. Остальным соседям-попутчикам надо было добираться домой, кому в другой конец города, а кому и вообще в область. Метро в два часа ночи уже не работало, автобусы-троллейбусы тоже, оставались только такси, служебный и личный транспорт. На такси никто не поехал — дорого, да и поймать его в это время было непросто.

Сашка жил в Одинцово. Я предложил ему переночевать в вагончике, но он отказался, сказав, что его довезет до дома один из движенцев, живущий где-то в районе между Кубинкой и Голицыно. Настаивать я не стал. Каждый сам кузнец своего счастья. В конце концов, мне же лучше, никто не будет мешать спать сколько душа пожелает. А Сашка, как выяснилось в этих поездках, жуткий храпун. Если на Светке женится, намучается она с ним, сто пудов…

В итоге я честно — ведь впереди два выходных — проспал почти до полудня и встал только лишь потому, что на час тридцать у меня намечалась новая встреча с Синицыным.

Шурик не опоздал. Я встретил его в том же парке возле метро и снова повёл в свою секретную комнату. Приятель всю дорогу молчал и, только когда мы очутились внутри, выдавил, наконец, давно ожидаемое:

— Андрюх! Это чё, правда?!

— Смотря что ты имеешь в виду, — пожал я плечами и ухмыльнулся.

Шура вынул из портфеля билет «Спортлото» с оторванным корешком, положил его на столешницу и аккуратно разгладил.

— Вот. Всё как ты говорил. Четыре номера выиграли. С двумя другими я пролетел. На «5 из 36» один из выигравших был 16, единственный точно такой же, как и на «6 из 49». Вероятность такого исхода десять в минус двадцатой. И объяснений у меня ровно два. Первое фантастическое: ты подменил картинку во всех телевизорах. Второе…

Синицын умолк и уставился на меня немигающим взглядом.

— Ну? Что замолчал? — не выдержал я секунд через двадцать.

Шурик поправил ворот рубашки, коротко выдохнул и принялся говорить:

— В общем, я тут подумал… Второе, хотя в это очень трудно поверить, намного реальнее. Ты точно знал, как упадут шары. Это факт. И, значит, всё, что ты говорил о будущем, правда. Такая вот, понимаешь, петрушка.

Приятель развёл руками и вновь посмотрел на меня.

Вместо ответа я вытащил из-за пазухи песенник и открыл его на последней странице.

— Ознакомься. Ты мне на этой неделе ещё одно письмецо из 2012-го написал…

Шура внимательно прочитал «своё же» послание, потом поднял глаза и внезапно нахмурился:

— А прежнее куда подевалось?

— Исчезло. В смысле, было поглощено предыдущим.

— Забавно, — покачал головой Синицын. — Пока сюда ехал, как раз размышлял о чем-то подобном. Мне почему-то кажется, что разные времена правильнее представлять не в виде потоков, а в виде… эээ… своего рода слоев, которые просто накладываются друг на друга и в результате…

Он говорил, я слушал и мысленно улыбался. Рассказать ему «обо всём» оказалось решением правильным. Оставалось лишь подтолкнуть Шурика в нужную сторону… Впрочем, похоже, он уже и сам догадался, что надо делать…

— Короче, я, перед тем как ехать, позвонил Боре Кацнельсону, спросил, что там у них на даче, может, уже кому-нибудь сдали на зиму. Он сказал, что ещё никому. Договорились встретиться в пять, обсудить. А по ретранслятору, я полагаю, особых проблем не будет. Там схема простая, только детальки для неё дорогие, но это фигня, денег у нас достаточно…

— То есть, ты уже всё до встречи решил, так? — перебил я его.

— Ну да. А что?

Я засмеялся.

— Да нет, ничего. Просто мог бы и сразу сказать, без всякого «Спортлото»…


Мы говорили долго, около двух часов. В основном, разговор крутился вокруг чисто научных проблем, тем не менее, Шурик не удержался и всё же спросил о своём личном будущем.

— В 2012-м с тобой всё в порядке, — ответил я. — Жив, здоров и выглядишь как огурчик. О бо́льшем, извини, говорить не буду. Надеюсь, ты понимаешь.

— Да, я понимаю, — грустно вздохнул приятель. — Меньше знаешь, крепче спишь. Но всё равно жалко. Так хотелось бы хотя бы одним глазком… Слушай, Андрюх! — он неожиданно вскинулся. — А почему ты так рвёшься назад? Неужели тебе никогда не хотелось прожить свою жизнь заново? Ну, там исправить чего-то, карьеру хорошую сделать, это же такой шанс! Нифига не поверю, чтобы ты ни о чём не жалел, что сделал когда-то неправильно или не смог.

— Ну, отчего ж не хотел? Хотел. И даже попробовал кое-что, а в результате… такого наворотил, что лучше не начинал бы. Даже не знаю, насколько для меня теперь всё изменится… Ну, в смысле, там, в будущем.

— А ты не боишься?

— Чего?

— Того, что случится с тобой, когда ты вернёшься.

— Нет, не боюсь.

— Почему?

Я усмехнулся.

— Ты понимаешь, Шур… Все времена, в которых мы существуем, находятся, по твоей же гипотезе, в суперпозиции неопределенных квантовых состояний. Только их, на мой взгляд, не два, не три и не пять, а бесконечное множество. Если эксперимент состоится и будет успешным, несколько состояний просто сольются, но общая бесконечность так и останется бесконечностью. То есть, для нас с тобой из этого слоя времени почти ничего не изменится. Забудем ли мы то, что узнали? Возможно. А возможно и нет. Неопределенность будущего здесь компенсируется неопределенностью прошлого там. Поэтому я и не боюсь того, что случится. Ведь всё это произойдет в двух временах сразу, одномоментно, и на промежуток из тридцати лет никто уже повлиять не сумеет.

— Да. Возможно, ты прав, — кивнул Шурик после некоторого раздумья. — Прав в том, что за тридцать лет между 1982-м и 2012-м нам нынешним здесь и нам будущим там повлиять уже ни на что не удастся. Но мне почему-то кажется, что существует некоторый зазор, своего рода окно возможностей или даже туннельный эффект. Как это проявляется? Вот ты, например, знаешь, что такое закон электрички?

— Закон электрички? — поднял я бровь. — Не-а, впервые слышу.

— Я его сам изобрёл, — похвастался Шурик. — Он говорит о том, что когда человек заходит в полупустую электричку, он всегда старается занять то место, где нет других пассажиров. Ты с этим наверняка встречался. Заходишь в вагон, а там возле каждого окна сидит ровно по одному человеку, и хотя напротив и рядом еще по пять пустых мест, каждый всё равно стремится сесть там, где этих мест шесть и они все не заняты.

Я засмеялся.

— Да, есть такое.

— Так вот, — продолжил приятель. — Это типичное распределение Ферми-Дирака. Любая частица с полуцелым спином, любой трёхкварковый фермио́н всегда занимает свободный энергетический уровень и никого туда уже не пускает. Это абсолютно устойчивая конструкция, не предполагающая изменений. Шаг влево, шаг вправо приравнивается к побегу, прыжки на месте — к желанию улететь. Единственная альтернатива — это переместиться на новый свободный уровень, в другую ячейку, где всё точно так же, где есть точно такая же устойчивость и гармония.

Шурик остановился, чтобы перевести дух, и я тут же не преминул поинтересоваться:

— Ну и какое отношение это имеет к нашему случаю?

— Самое прямое, — отрезал Синицын. — Здесь и сейчас мы живем в фе́рмиевском пространстве. Там и тогда мы живём в нем же, только занимаем другой энергетический уровень, другую ячейку точно того же пространства. От простых перепрыгиваний туда-сюда ничего не меняется. Само перепрыгивание происходит мгновенно, мы ничего не чувствуем и не понимаем, что и как происходит. Просто р-раз — и готово. Наша память защищает наше сознание от раздвоения. Люди уверены, что время — процесс непрерывный и необратимый. Но мы-то с тобой уже знаем, что это не так, что время — это бесконечный набор уровней и слоёв, взаимодействующих дискретно и произвольно. Хочу — перепрыгну туда, хочу — перепрыгну сюда, влево-вправо, вперёд-назад. Но, как известно, у каждого взаимодействия есть свой переносчик. Прыжок — это не только отталкивание и приземление, это ещё и полёт. А всякий полёт происходит в пространстве, и к Ферми-Дираку оно, как я полагаю, отношения не имеет.

— Распределение Бо́зе-Эйнштейна? — брякнул я с умным видом.

— Оно самое, — наклонил голову друг. — Пространство двухкварковых бозо́нов, элементарных частиц с целым спином. И они подчиняются закону очереди, а не электрички…

— Дай угадаю, — улыбнулся я, услышав ещё одно знакомое слово. — Наш гражданин, если видит длинную очередь, сразу соображает, что здесь дают дефицит, и тут же присоединяется к толпе. Поэтому всякая очередь — это такая штука, которая вырастает спонтанно, и чем больше становится, тем быстрее растёт.

— Совершенно верно. Бо́зовское пространство этим как раз характерно. На одном энергетическом уровне всегда собирается много частиц, и чем их там больше, тем быстрее появляются новые. А в результате…

— В результате жидкость из бо́зе-частиц становится сверхтекучей.

— Именно так, — кивнул будущий доктор наук и без пяти минут академик. — Трёхкварковые фермионы являются маяками и узловыми точками дискретного и бесконечного времени, а двухкварковые бозо́ны отвечают за перенос между ними. В этом, наверное, и состоит симметрия неизвестного будущего и неизменного прошлого, их общая, так сказать, неопределенность для наблюдателя.

Шурик умолк, и я его, кажется, понял.

Влияние и вправду возможно. Только зависит оно уже не от нас, а…

Развивать эту мысль желания не было.

К моему возвращению в 2012-й она отношения не имела…


Следующую встречу я назначил Синицыну на следующее воскресенье, на том же месте, в тот же час, как поётся в известной песенке. Ну, если, конечно, какой-нибудь форс-мажор не наступит. У нас это запросто.

Соглядатаев ни за собой, ни за Шуриком я снова не обнаружил. Или они отлично маскировались, или их просто не было.

Новое послание в будущее отправил, как в прошлый раз. Дождался, когда приятель отлучится в санузел, и сунул бумагу в секретное отделение синицынского портфеля.

А вечером меня ждала репетиция. Ведь подготовку к концерту никто не отменял, к тому же и Лебедев специально предупредил, чтобы я не опаздывал.

Ну, я и не опоздал. Прибыл в ДК МИИТ тютелька в тютельку, ровно к семи. Быстро взбежал по лестнице на второй этаж и… едва не столкнулся с ожидающей меня Жанной.

Почему она здесь, а не в студии?..

Додумать я не успел.

Моя бывшая-будущая, ни слова не говоря, шагнула ко мне и буквально повисла на шее.

Вот, ёлки зелёные! Пять дней с ней всего не виделись, а как будто целая вечность прошла.

Но, чёрт побери, как же я рад её видеть! А уж «обоять» — тем более.

Примерно с минуту мы просто стояли посреди коридора, ни обращая внимания ни на что, практически не дыша, вцепившись в друг в друга и боясь хоть на миг оторваться. Точь-в-точь как тот самый бозо́н с целым, а не половинным спином, двухкварковый переносчик взаимодействия… От же, придумают, блин… От него, кстати, ещё и дети бывают. Проверено на собственном опыте…


Понедельник. 6 декабря 1982 г.
Сегодня у нас день зарплаты. Событие, однако…

Пусть за предыдущие тридцать лет я получал её хрен знает сколько раз, да и не только её — ещё и всякие гонорары, премии, дивиденды, но, что удивительно, нынешние ощущения — как будто это случилось впервые.

Сентябрьская работа на стройке тут рядом не стояла.

Полученный две недели назад аванс тоже по какой-то непонятной причине казался просто игрой.

Сейчас же всё выглядело совершенно иначе.

Словно бы я и впрямь отработал первый трудовой месяц и сделал что-то действительно важное. Нужное людям, а не себе.

Сделать карьеру, прославиться, накопить стаж, завести связи, приобрести опыт, отработать повинность… Всё это, безусловно, полезно и не считается чем-то предосудительным. С другой стороны, когда ни о чём подобном не думаешь, когда не пытаешься расписывать свою жизнь на годы вперёд, а просто работаешь, просто трудишься, честно и без какой-либо задней мысли, желания выделиться и стать выше других… Да, в этом случае, обычное вознаграждение за собственный труд выглядит не подачкой и не получкой, а, скорее, как благодарность от общества за хорошо сделанную работу.

Свою «благодарность» мне за неполный ноябрь «общество» оценило в размере двухсот тридцати четырех рублей четырнадцати копеек, включая сверхурочные, командировочные и аванс и исключая налоги. На руки я получил сто сорок девять рублей тринадцать копеек. Аванс составлял ровно восемьдесят пять целковых. Куда делась одна копейка, фиг знает. Наверное, трансглютировалась при пересчёте.

Предъявлять претензии я не стал. Несолидно. Всё-таки рабочий человек, а не побирушка из тех, которые «за копейку удавятся».

Деньги выдавали на «Рижской», в административном здании нашей дистанции.

Монументальная тётя Маша, главная нормировщица и по совместительству кассир ПЧ, сидела за небольшой загородкой и молча совала всем ведомость с циферками под роспись, а затем так же молча отсчитывала положенные купюры. На любую попытку «качать права» она просто указывала на приколотое к стене объявление: «По вопросам расчёта труда и зарплаты обращаться в отдел труда и зарплаты. Кассир справок не даёт».

Получив положенное, я без особой спешки отправился обратно на «Подмосковную», благо, рабочие «газенвагены» ходили туда-сюда каждые полчаса.

Четверо из бригады сегодня работали на приеме и осмотре составов, двое — дежурили в компрессорной, пятеро рихтовали пути между «Трикотажной» и «Тушинской». В табельной я обнаружил только Семёныча и Жору с Захаром. Все трое сгрудились возле стола и что-то рассматривали… кажется, газету «Гудок». Её можно было взять в штабе дистанции, они там всегда лежали, с десяток-другой экземпляров, бесплатно.

— Дюх! Ты какого в Свердловске был? — заметив меня, нарочито весело спросил бригадир.

— Второго, в четверг. А что?

— Ну, я же говорил вам, — повернулся Семёныч к путейцам.

Те в ответ лишь ухмыльнулись.

— Да что случилось-то? — непонимающе посмотрел я на бригадира.

— Начальник их главный преставился. Вот, думаем, не ты ли там пошустрил, — заржал Семёныч, кивнув на газету.

Я подошел ближе, взглянул…

Хренасе!

На первой странице газеты в траурную рамку был помещён знакомый донельзя портрет, а под ним привычный для таких случаев некролог:

«…С глубоким прискорбием сообщаем, что 2 декабря 1982 года в результате несчастного случая трагически погиб известный деятель Коммунистической партии и Советского государства, член ЦК КПСС, первый секретарь Свердловского обкома КПСС, депутат Верховного Совета СССР, кавалер Ордена Ленина, двух орденов Трудового Красного Знамени и ордена „Знак Почёта“ Борис Николаевич Ельцин.

Перестало биться сердце пламенного коммуниста, известного деятеля Коммунистической партии и Советского государства, вся сознательная жизнь которого была отдана делу строительства коммунизма. Б.Н.Ельцин на всех участках работы проявлял творчество и инициативу в осуществлении политики партии. Его отличали беззаветная преданность великим идеалам коммунизма, огромная энергия и страстность в работе, партийная принципиальность и человечность, личное обаяние и скромность. Все это снискало ему признание, высокий авторитет в партии и народе…»

В прострации я находился примерно с минуту.

— Это что, правда?

Более дурацкого вопроса нельзя было и придумать.

— В газете написали, — пожал плечами Семёныч…


Среда. 8 декабря 1982 г.
Вчера утром на станции творилось странное оживление. Поодиночке и группами деповские и путейцы подходили к какому-то баку, выгруженному в понедельник вечером в тупичке, где хранился металлолом. Бак осматривали с разных сторон, пытались открыть, пробовали прочитать стёртые маркировки.

Каюсь, я тоже не удержался. Выбрался из мастерской и прогулялся туда же.

Внешне бак представлял собой стальную ёмкость почти кубической формы высотой метр двадцать или что-то около этого. Открыть его оказалось легко. Довольно широкая горловина запиралась по типу канистры — откидной крышкой с прокладкой.

Внутри плескалась какая-то жидкость серо-бурого цвета. Запах противный — эдакая смесь меркаптана и скипидара. Пожав плечами, я закрыл бак и вернулся назад в мастерскую.

Делегации в тупичок, однако, не прекращались. Я наблюдал за ними через окно.

В течение двух часов около бака побывало, как минимум, человек тридцать, некоторые — по второму, а то по третьему разу.

Наконец, где-то в районе одиннадцати, в окружении трёх наиболее активных граждан, туда прошествовал товарищ в белом халате и накинутом поверх него ватнике. Внимательно осмотрев бак и заглянув внутрь, обладатель халата вальяжно кивнул. Сопровождающие, не в силах сдержать эмоции, тут же принялись размахивать руками и шапками.

Минут через десять в тупичке уже вовсю кипела работа.

Честно признаюсь, такого трудового энтузиазма я на нашей станции ещё ни разу не видел.

Сразу трое сварных варили широкую и плоскую ёмкость на ножках, этакий супермангал, причем, судя по баллонам с аргоном, не из чёрного металла, а то ли из нержавейки, то ли из какого-то особого сплава. Им помогали, сменяясь, с десяток человек — кроили листы, таскали оборудование, что-то мастерили на установленных там же стальных верстаках. Среди этих помощников я с удивлением обнаружил двоих из нашей бригады: вагонника Кузьмича и путево́го монтёра Петруху.

Наблюдать за ними было весьма любопытно, но отвлечься от созерцания всё же пришлось. Во-первых, работа — задание на день никто не отменял, а во-вторых, я никак не мог отделаться от размышлений о «странном» некрологе в газете.

Что было в нём странного? Если смотреть на текст, то практически ничего. Он выглядел абсолютно стандартно, такие, как правило, печатались под копирку, знай только, меняй имена и должности, и сразу в набор. Да и сама гибель будущего подписанта Беловежских «кондиций» меня не так уж и взволновала. Помер и помер, скорбеть не буду. После Гайдара с Поповым удивляться подобному не приходилось. Другой слой времени — другая реальность. Пусть внешне она не так уж и отличается от ранее прожитой, но всё равно — изменения есть, хотя и не слишком значимые.

Значимые случились позавчера. В том некрологе меня потрясло не само известие о смерти Ельцина, а полный состав тех, кто его подписал.

Восьмым по списку в нём значился член Политбюро ЦК КПСС… Пётр Миронович Машеров.

Словно дубиной по голове треснули.

Он же погиб в автокатастрофе в восьмидесятом!

Мало того, я совершенно точно помнил, что ещё месяц назад среди высшего руководства страны его не было. По крайней мере, в газетных статьях, вышедших после смерти Брежнева, он не упоминался. В конце ноября Политбюро по болезни покинул Андрей Кириленко, и его место занял Гейдар Алиев. Во вчерашней газете Алиев упоминался лишь в качестве кандидата в члены Политбюро, а вот Машеров…

Нет, это не могло быть случайностью. Реальность и вправду менялась, и кто в этом был виноват, неизвестно. То ли синицынские эксперименты в 2012-м так повлияли, то ли мои похождения здесь… В любом случаем, в новом послании в будущее все значимые изменения требовалось отразить как можно подробнее.

Пока в голове крутилось единственное объяснение: свято место пусто не бывает. Если в текущей реальности внезапно исчезает один человек, его место сразу занимает другой. И наоборот, если тот, кто должен погибнуть, остается в живых, вместо него погибает его антипод. Умер Ельцин — выжил Машеров. Спаслись в «Лужниках» четыре десятка парней и девчонок — померли Попов и Гайдар…


Изготавливать посудину из нержавейки закончили где-то в начале второго. Даже на обед не ходили, такая внезапно тяга к работе образовалась.

В горловину бака, как я заметил, опустили насос, потом включили питание и начали перекачивать неизвестную жидкость из бака в посудину. Процесс несколько раз останавливался и занял около получаса. Когда перекачка закончилась, в тупичке появился давешний «химик» в халате и ватнике. Минут десять он, словно кот, ходил вокруг заполненной ёмкости, присматриваясь и принюхиваясь. Затем, повернувшись к благоговейно наблюдающей за действом толпе, подозвал к себе пару помощников и принялся что-то вдумчиво им объяснять. Те внимали ему с таким видом, как если бы слушали откровения спустившегося на землю мессии.

Закончив инструктаж, «химик» ушёл, и в тупичке опять закипела работа.

Под посудиной зажгли сразу четыре костра, а жидкость внутри начали хитрым образом перемешивать — то по часовой стрелке, то против, то отгребали к краям, то, наоборот, к центру…

А потом в мастерской появились двое из локомотивного с очередным сломанным инструментом, и я снова отвлёкся…

О том, что процесс подходит к концу, меня известил зашедший «на огонёк» Захар:

— Бросай свои железяки, Дюх! Пойдём глянем, чего там деповские учудили.

Вытерев руки ветошью и накинув бушлат, я выбрался за Захаром на улицу.

Возле «мангала» собралось человек тридцать, но место, чтобы посмотреть, ещё оставалось.

— Гляди, гляди! Аркадьич пробу снимать будет… Ага! Точно! Уже чемоданчик открыл… — гомонили в толпе.

Я вытянул шею и даже привстал на цыпочки, чтобы лучше видеть.

«Химик» Аркадьич, действительно, открыл стоящий на верстаке чемоданчик. Внутри находились какие-то колбы с пробирками и пузырьками. Выбрав несколько нужных, главный экспериментатор развернулся к посудине. Костры под ней уже потушили, с острых краев на землю свисал брезент. Видимо, он отделял от осадка подготовленную к «опыту» жидкость.

Аркадьич аккуратно зачерпнул её в две пробирки и отошёл к верстаку. Что он там с ними делал, я рассмотреть не смог — чужие спины загораживали обзор.

— Спички есть? — бросил «химик» секунд через двадцать.

К верстаку полетели несколько коробков. Один из них Аркадьич довольно ловко поймал и снова переместился к посудине.

Народ затаил дыхание.

«Экспериментатор» открыл коробок, чиркнул спичкой и медленно поднёс её к ёмкости.

Сначала мне показалось, что ничего не случилось, но потом, когда присмотрелся, понял, что это не так. Жидкость в «мангале» горела ровным едва заметным огнём.

— Закрывай! — махнул кому-то Аркадьич.

Четверо помощников тут же бросились к горящей посудине, разворачивая на ходу новое брезентовое полотно. Секунда — и ёмкость с продуктом оказалась накрыта по всей поверхности. Пламя, лишившееся кислородной подпитки, исчезло. Брезент погрузился в жидкость, и его сразу начали придавливать вниз небольшими лопатками.

Через минуту к «мангалу» снова подошёл «химик». В руках у него была очередная пробирка. Пустая. Он вновь, как и в прошлый раз, наполнил её примерно наполовину, посмотрел на просвет, фыркнул, прищурился и… одним резким движением опрокинул содержимое себе в горло.

Все вокруг замолчали.

— Как? Аркадьич? — несмело проговорил кто-то секунд через десять.

Аркадьич вышел из оцепенения и, опустив пробирку, удовлетворенно выдохнул:

— Девяносто шесть градусов не обещаю, но девяносто — железно…


Утверждать, что вчерашний вечер стал томным, я бы, наверное, не рискнул. Меня, скорее всего, просто не поняли бы. Получить из тонны какой-то хрени пять канистр чистого… ну, почти чистого спирта — это вам не бычки в унитазе шваброй топить. Тут, блин, не только смекалка нужна, но и расчёт. Сам я, признаюсь, до такого бы никогда не додумался. Впрочем, мне и не надо. Пьянство — такая штука, что никого до добра не доводит…

Произведённый в тупичке спирт утащили куда-то в депо. Как объяснил мне Захар, делить его будут на всех. Но позже. А первыми свою долю получат те, кто, как говорится, принимал непосредственное участие.

Сто литров продукта, как я быстро прикинул, соответствовали пяти сотням бутылок беленькой. В принципе, не так уж и много. Почти как в известном фильме: «Север, Аляска, холодно. Решили согреться. — Пятьсот бутылок?! — Ну, их же пять человек было»[21].

На «Подмосковной» народа было, конечно, побольше, чем пятеро, поэтому, чтобы греться всю зиму, пятисот бутылок точно не хватит. Дай бог, чтобы они хотя бы до Нового года дожили…

Дележки халявного спирта я не дождался. Уехал на очередную репетицию в ДК МИИТ и пробыл там почти до полуночи. До праздника оставалось всего ничего, и терять драгоценные дни ради банальной выпивки мне не хотелось. Тем более что наутро стало совершенно понятно, что поступил правильно.

Половина бригады страдала жестоким похмельем, другая половина активно лечилась по методу «клин клином». Относительно нормально чувствовали себя только я и Захар Овчинкин. Последний попросту не успел принять участие в пьянке — после работы ему надо было сдавать профэкзамен, и если бы он его продинамил, очередного разряда, а с ним и весомой добавки к зарплате, пришлось бы ждать минимум год.

Несмотря на не слишком здоровое состояние товарищей железнодорожников, работу на дистанции никто не отменял. Поезда приходили на сортировку, их переформировывали, задания по ремонту путей выдавались в прежнем объёме, контроль состояния подвижного состава производился согласно графику…

До обеда мы ещё как-то держались, но после панического звонка с «Тушинской» меня и Захара срочно вызвали в табельную.

Хмурый с бодуна бригадир уныло вздохнул и принялся объяснять задачу:

— Эти два чудика, Кузьмич и Петро, «чмуху» хотели в две пьяные хари поднять.

— И чего?

— Чего, чего… Чуть не завалили вообще, к е….м. Короче, надо на Тушку смотаться. Лягухи там есть, попробуйте. Может, получится.

— А транспорт?

— Рубе́н довезёт. Он только что из Нахабино. ЗиЛок его знаете?

— Знаем.

— Ну, вот и ладненько, — Семёныч ещё раз вздохнул и попытался изобразить «босса». — Только смотрите там у меня. Чтобы всё было чин-чинарём, никаких загулов.

— Не гони порожняк, начальник, — ухмыльнулся Захар. — Всё будет чики-пуки…


На «Тушинской» мы пробыли около трёх часов. Запарились вусмерть. Возвращать на пути сошедший с рельсов локомотив, да ещё вдвоём, не считая машиниста в кабине — работёнка тяжёлая. Причём, в самом прямом смысле этого слова. Нет, поднимать многотонную машину, как какие-нибудь супермены, мы, конечно, не поднимали, но поработать штангистами, так или иначе, пришлось. Два накаточных башмака типа «Лягушка» весили по сотне кэгэ каждый, а таскать их нам приходилось вручную. Один на один рельс, второй на другой.

Маневровый ЧМЭ3 пыхтел, взрыкивал и раз за разом пытался вкатиться на направляющие. Всё бы ничего, но мешали низко посаженные баки для топлива, расположенные аккурат между съехавшими на щебёнку колёсными парами. Продавить бак о рельсовые оголовки было, как водится, легче легкого. Один неудачный рывок, и аллес — шесть тонн соляры на бровке, а виноваты, как всегда, стрелочники. Однако обошлось. Только пару дренажных шлангов порвали, но, как известно, побед без потерь не бывает. Местные движенцы пытались, правда, повесить ремонт на нас, но — обломались.

— Нех кулички из говна лепить, — заявил им Захар, показывая обрывок шланга, перемотанный давно стёршейся изолентой. — Нормальные надо было ставить, а не эту х…ю.


В итоге, на сегодняшнюю репетицию я всё-таки опоздал. Прибыл в ДК лишь к половине девятого. А меня там уже заждались. Завтра предполагалось перевозить аппаратуру и инструменты на «Рижскую», в клуб отделения дороги, где и должен был состояться концерт, поэтому последний день в студии ребята хотели использовать по максимуму.

Я, кстати, скрепя сердце, отказался от роли ещё одного участника ВИА, решив сосредоточиться на «подтанцовках». Для шоу это гораздо важнее. Тем более что с проблемой, как правильно петь и играть, они уже и сами справлялись. Женские партии вела Аурелия, мужские — клавишник Вадим. У него оказался достаточно неплохой голос, вполне подходящий для тех песен, которыми мы собирались вжарить в субботу по публике. Но, чтобы развить успех, требовалось ещё кое-что. И этим кое-чем я как раз и занялся.

— Знакомься. Это Лусия. Это Химена, — представил Матвей новых участниц будущего представления.

Две пухленькие фигуристые мулатки смотрелись бы в тему на любом карнавале. А если их ещё и раздеть, да потом нарядить в перья и блёстки, то и вообще — получилось бы не хуже, чем в Рио-де-Жанейро, на самбадроме.

Впрочем, раздевать я их не планировал. Скорее, наоборот. Во-первых, потому что здесь не Бразилия и даже не Куба, откуда они прибыли в СССР учиться на инженеров, а во-вторых, мне они были нужны одетые. Причем, в соответствующую форму, а-ля барбудос…

По-русски кубинские барышни говорили неплохо, а танцы у них, похоже, были в крови, как, наверное, и у всех представителей революционного острова. Как говорили знающие, у них там всё просто. Хлебом не корми, дай только потанцевать, повоевать да потра… эээ, ладно, третье пока опустим, оно нам здесь не понадобится…

Поставив зарубежным дивам задачу, я передал их в надёжные руки Жанны и Светы, а сам повернулся к скучающим в ожидании музыкантам.

— Ну, что? Начинаем с конца, как вчера?

— Не, лучше с третьей? — не согласился Матвей, покосившись на Аурелию.

— О’кей. С третьей, так с третьей…


Репетиция закончилась далеко за полночь. Устал даже больше, чем когда поднимали сошедший с рельсов локомотив. Жанна, как и вчера, домой не поехала — осталась ночевать у Светланы. Я проводил их обеих, а потом рысью бросился к Рижскому. Хорошо, что это была наша линия. От вокзала до платформы «Красный балтиец» всего три остановки, а там только пути перейти.

Другие девчонки и парни добирались кто как. Сложнее всего пришлось, наверное, Сашке. Одинцово — не ближний свет, но он, полагаю, уже привык, да и от Савёловского электрички в ту сторону ещё ходили. Остальные жили в общагах, недалеко от МИИТа. Удивительно, но москвичкой в нашей компании была только Света. Жанна и Сашка — из Подмосковья, Матвей — из Куйбышева, Вадим — из Мурманска, Игорь — из Белоруссии, Аурелия — из солнечной Молдавии (поэтому, кстати, у неё такое интересное имя), про Химену с Лусией и говорить нечего…

Жалко, что в предыдущей жизни я никого из них, кроме Жанны, не знал.

Но это не страшно.

Хорошие люди встречаются в каждом времени.

Их даже искать не надо. Сами обычно находятся…


Суббота. 11 декабря 1982 г.
— Patria о muerte! Venceremos![22]

Раскинувшая руки Лусия прокричала это так, словно и вправду собралась умереть прямо на сцене, на глазах потрясенной публики.

Как мне потом рассказывали, лица у всех собравшихся в зале были в этот момент, мягко говоря, ошарашенными.

И немудрено. Когда под вроде знакомый мотив на сцену промаршировали две жгучих красотки в кубинской военной форме и беретках со звездами, как у товарища Че Гевары, а следом за ними не менее революционный мачо с большим оркестровым барабаном в руках и оливковой кепи на голове, большинство не сразу сообразило, что тут вообще происходит и какое отношение это имеет к нашему комсомолу. А уж когда привычная мелодия внезапно наполнилась зажигательными «молдавскими» наигрышами, и дамы стали лихо отплясывать, а Педро принялся изо всех сил бить в свой большой барабан, разрыв шаблона начал стремительно превращаться в пропасть.

Положение спасли две отечественные красавицы Жанна и Света, одетые в «скромные чёрные платьица от Коко Шанель», вышедшие из-за кулис с двух сторон походкой «от бедра» и замершие перед танцующими латиноамериканками в позах крылатых богинь, одна из которых смотрела налево, вторая направо. Скульптурную композицию «Время, вперёд!» завершил ваш покорный слуга, встав между ними подобно рабочему с известного памятника на ВДНХ, только без молота и облаченный не в робу, а в строгий тёмный костюм с галстуком, как и положено правильному советскому комсомольцу.

Лишь после этого южные танцевальные ритмы сменились классическим:

Я в мир удивительный этот пришёл
Отваге и правде учиться.
Единственный друг, дорогой Комсомол,
Ты можешь на нас положиться!..[23]

Спро́сите, откуда в нашей дружной компании взялся Педро?

Ну, мало ли в Бразилии донов Педро… Шучу, конечно.

Педро Гонсалес появился у нас, можно сказать, сам собой, в четверг вечером. Не успели мы распаковать перевезенную на новое место аппаратуру, как в помещение ворвался какой-то чернявый парень и тут же, никого не стесняясь, начал по-испански орать на Лусию. Та в долгу не осталась, и мы в течении десяти минут с интересом наблюдали за разворачивающейся на наших глазах «драмой». Накал страстей был такой — любой мексиканский сериал нервно курит в сторонке.

Потом, когда все успокоились, выяснилось, что Педро — жених Лусии и тоже учится в СССР, только не на инженера, а… Нет, прямо он нам ничего не сказал, но судя по тому, что его общежитие располагалось на улице Хавской, я сразу понял, кто он и чем занимается. В конце 80-х, занимаясь промальпом, я красил там одно здание, и это здание, как и некоторые прилегающие, находилось за высоким забором с колючей проволокой поверху. Вывески на КПП не было, но все вокруг знали, что с той стороны закрытая школа КГБ, где наши чекисты обучают премудростям тайной службы товарищей из соцлагеря и прочих дружественных нам стран…

Недолго думая, мы привлекли ревнивого Педро к нашим делам, и, как оказалось, не зря. В коллектив он вписался практически идеально. Пока остальные дурачились напропалую, он бил в барабан, выпячивал нижнюю челюсть и грозно скалился на врагов революции…

Не скажу, что наш первый выход на сцену стал триумфальным, но народ в зале явно взбодрился.

Мы пройдём сквозь шторм и дым,
Станет небо голубым.
Не расстанусь с Комсомолом,
Буду вечно молодым!..
Удивительно, но я только сегодня понял, что эта песня, в том числе, про меня.

Иосиф Кобзон, безусловно, пел её лучше, профессиональнее, но даже на его фоне ребята из ВИА «Сигнал» ничуть не терялись. Более того, кроме привычного пафоса мы добавили в исполнение то, чего, как мне кажется, всегда не хватало мэтру — нацеленности на реальную молодёжь, а не на придуманную «старцами из Политбюро», в обычной жизни не существующую. Всё это дуракаваляние с танцами под гитары и барабаны превращало «бесполую» комсомольскую песню, не особенно интересную большинству парней и девчонок, практически в шлягер. Собственно, этого я как раз таки добивался. Заставить людей взглянуть под другим углом на скучную, набившую оскомину повседневность — чем не задача для попаданца? Не всем же дверь в кабинеты Сталина или Брежнева пинком открывать. Кому-то надо и на земле поработать…


Вообще, концерт, посвященный 50-летию комсомольской организации Московско-Рижского направления железной дороги, открывался шаблонно. На сцену вышел докладчик и «короте́нько, минут на сорок»… ну, в смысле, до того момента, пока народ не начал зевать, бубнил в микрофон что-то о наших достижениях, борьбе за мир и неминуемой победе коммунизма. Против коммунизма никто не возражал, но лекцию слушал вполуха. Хорошо, лектор оказался понятливым и закруглился достаточно быстро. После него перед публикой выступила дама из Главной диспетчерской. Надрывным трагическим голосом она прочитала какие-то пафосные стихи, ей вежливо похлопали, и она удалилась. Затем под баян пропели частушки двое деповских с Рижской. Нормально пропели, им хлопали больше. И только потом настал наш черёд.

Людей в зале было полно, человек двести с лишним. На лучших первых местах сидели убеленные сединами ветераны. Все с рядами орденских планок. Из начальства там присутствовал только НОД, и наград у него было не меньше, чем у других, причем некоторые — не юбилейно-ведомственные, а реальные боевые. По крайней мере, «Отвагу» и «Знамя» я на его груди рассмотрел. Мне про него Семёныч как-то рассказывал, что, мол, всю войну прошёл, начав помощником машиниста и закончив замначальника штаба паровозной колонны. Короче, нормальный мужик, а не какой-нибудь «парашютист-назначенец».

Прочее руководство, включая партийное, комсомольское и профсоюзное, расположилось на следующем ряду, а уже дальше расселись все остальные, кто как сумел. Впрочем, не только расселись. Сидячих мест на всех не хватило. Кто-то примостился прямо на ступеньках проходов, кто-то стоял возле стеночки, кто-то маячил в дверях. Для многих подобный ажиотаж выглядел как минимум странным, но только не для меня.

«Рекламную кампанию» я запустил сразу по прибытию из Свердловска. В ней не было ни газет, ни митингов, ни плакатов, и уже тем более никаких обязаловок типа «кто не придёт, лишим прогрессивки». Только «хардкор», только слухи, только намёки, что, мол, концерт не для всех, и что руководство уже раздумывает, не ограничить ли доступ по… хм… цензурным соображениям.

Рискованно? Да. Но результат того стоил. По словам того же Захара Овчинкина, столько народа ещё никогда в нашем клубе не собиралось. Даже на танцы. Даже если учесть всех пробравшихся в зал практикантов-студентов…

Оставалось одно — не обмануть ожидания публики…


Сразу после нашего первого выступления на сцену с горнами и барабанами вышли пионеры из ближайшей подшефной школы. Обычная практика. Пионерское приветствие на комсомольском или партийном празднике должно было символизировать неразрывную связь поколений строителей коммунизма.

Хорошо это или плохо? Наверное, хорошо. Детям это кажется чем-то вроде игры, но одновременно и достаточно важным событием — не каждый же день на них смотрят и прислушиваются почти как к большим. Умудренные опытом взрослые, как правило, умиляются их непосредственности и вольно или невольно вспоминают собственные детские годы, когда всё было практически так же, но в то же время совсем по-другому. Молодые люди, едва только начинающие взрослую жизнь, гордо глядят на тянущихся за ними детишек и покровительственно кивают, стараясь выглядеть старше, чем есть, и уж конечно умнее. В общем, единство есть, связь поколений присутствует, люди довольны, теория подтверждается практикой.

Когда аплодисменты школьникам стихли, публику принялись развлекать пантомимой трое миитовцев. Что они конкретно показывали, я не смотрел. Просто не до того было. Сначала лихорадочно переодевался, потом проверял, всё ли готово, а последние секунды потратил на то, чтобы связаться по внутреннему телефону с киномехаником и дать, наконец, отмашку.

Снаружи опять зазвучали аплодисменты, пантомимщики ушли за кулисы, Матвей и его команда двинулись к инструментам и микрофонам, а добровольные помощники Захар и Георгий потащили на сцену реквизит — части вагонных стен с полкой и столиком.

Свет в зале частично погас, гореть остались только дежурные лампы.

Занавес зашуршал, и на открывшемся за ним белом экране замелькали первые кадры.

В заснеженную даль уносились шпалы, рельсы, столбы, путевые знаки. Стальные нити сходились и расходились, выемки сменялись насыпями, лесные чащи — полями, ажурные арки мостов — туннельными сводами, стре́лки и будки обходчиков — вокзалами и перронами. Словно бы целая жизнь тянулась перед глазами и сразу же улетала в прошлое, оставаясь лишь в памяти и на плёнке.

Над этим коротеньким фильмом Сашка работал пять дней, склеивая и перемонтируя всё, что он успел снять за несколько лет на дорогах страны, выглядывая со своей камерой из задних кабин тепловозов, площадок платформ, дверей хвостовых вагонов. Вчера мы с ним ещё раз всё просмотрели и проверили хронометраж. Фильм должен был завершиться одновременно с песней…

Плавное размеренное вступление электроорга́на длилось ровно двенадцать секунд. Оно словно бы убаюкивало слушателей, заставляя их думать, что вся композиция окажется столь же тягучей и медленной, почти как река на равнине. Однако нет. Неожиданно утихшая мелодия сменилась негромким, но чётким постукиванием палочек по ободу малого барабана, потом в дело вступил большой, следом пошли глухие щелчки бас-гитары, а ещё через пару тактов Сашка уже выбивал стандартное диско — сто двадцать в минуту, с бочкой на каждую четверть. Заданному ударными ритму вторили обе гитары и синтезатор, «подделывающийся» то под гармошку, то под квартет духовы́х.

Мой выход состоялся примерно на середине инструментальной прелюдии.

Железнодорожный мундир, фуражка, шевроны начальника поезда. Всё как положено.

Секунды две ушло на подлаживание под ритм, а потом — понеслось.

Звенели колеса, летели вагоны,
Гармошечка пела вперёд.
Шутили студенты, скучали погоны,
Дремал разночинный народ…[24]
Тэшки, скольжения, скрещивания, прокрутки, кики.

Те, кто уже видел шаффл на месячной давности дискотеке, приподнимались со своих мест, пробуя разглядеть детали. Кто не видел, просто смотрели на сцену, раскрыв рты. Безучастных не оставалось даже среди начальства.

Я думал о многом, я думал о разном,
Смоля папироской во мгле.
Я ехал в вагоне по самой прекрасной,
По самой прекрасной земле.
Я ехал в вагоне по самой прекрасной,
По самой прекрасной земле…
Следующей перед публикой появилась Светлана. Тоже в форме — пилотка, жакет, шевроны рядового состава, только юбка была гораздо короче, чем позволяли Уставы и Положения. В длинной, понятное дело, шаффлить не очень-то получается. В руках «проводница» держала стопку белья.

Короткую театрально-танцевальную миниатюру мы разыграли, словно по нотам.

Парочка вопросительных жестов, начальственное указание, и стопка из наволочек, полотенец и простыней летит на вагонную полку. Дальше начинается «обучение». Два-три «неловких» движения, два-три поувереннее, и мало-помалу ученица втягивается в процесс.

Дорога, дорога, ты знаешь так много
О жизни моей не простой.
Дорога, дорога — осталось немного,
Я скоро приеду домой…
Всего полприпева, и мы уже абсолютно синхронно выделываем сложные танцевальные па, будто, ха-ха, специально готовились.

Как только припев заканчивается, в мягком свете софитов появляется новая участница представления. Жанна идёт по сцене, словно по подиуму. На ней точно такая же форма, как на подруге. Единственное отличие — длиннющая коса, выпущенная из-под пилотки, болтающаяся влево-вправо на каждом шаге. В руках у моей бывшей-будущей четыре стакана в стандартных МПСовских подстаканниках.

Забытые богом российские версты
Люблю я дороги печаль.
Я помню равнины, леса и погосты,
Святая великая даль…
Дальше всё происходит, как в предыдущем такте, по тому же придуманному совместно сценарию. Жанна ставит стаканы на столик, и мы быстро обучаем её новому танцу. Изюминкой идёт притворная конкуренция между дамами за «единственного» мужчину. Пару секунд Света и Жанна вроде как ссорятся, кому быть ближе к объекту соперничества, но потом договариваются и делят меня «пополам» — то есть, выталкивают на середину, а сами встают слева и справа. Пусть это ещё не гарем, но султаном я себя уже почти ощущаю.

И поезд домчится, осталось немножко,
Девчонок целуйте взасос.
Недаром в вагоне играет гармошка
И вьется дымок папирос.
Недаром в вагоне играет гармошка
И вьется дымок папирос…
Папироски у меня нет, зато девчонки в наличии, а гармошку вполне заменяет новенький отечественный синтезатор «Юность-75». Вадим, на мой взгляд, владеет им виртуозно, да и голос у него схож с Расторгуевским — тембр практически тот же.

Короче, ко второму припеву наше музыкально-танцевальное шоу выходит на кульминацию.

Игорь с Матвеем яростно терзают гитарные струны, Вадим вдохновенно поёт и мучает клавиши, Аурелия подпевает ему вторым голосом, Сашка фигачит на барабанах свои сто двадцать, мы слаженно и энергично танцуем, а на экране вверху всё летят и летят к горизонту бесконечные рельсы и шпалы.

Но это ещё не пик. Пик наступает, когда композиция вновь переходит в инструментальную паузу. Девчонки резко расходятся и достают заранее спрятанные под полкой и столиком букеты тюльпанов. Честно признаюсь, найти их в зимней Москве оказалось задачкой не из простых. Но мы справились, и теперь вовсю пожинаем плоды этой невеликой победы.

Жанна и Света с охапками цветов спархивают со сцены и начинают бодренько раздавать их сидящим в первом ряду ветеранам. А музыка и кино всё продолжаются и продолжаются, как будто бы ждут, когда девчонки закончат.

Пока они одаривают улыбками и цветами заслуженных работников транспорта, я тоже не маячу на сцене без дела. Ведь ветераны у нас не только мужчины.

Справа от начальника отделения сидят три пожилые дамы, и наград у них ничуть не меньше, чем у других. К ним-то я и направляюсь, только не с тюльпанами, а с настоящими красными розами, по семь штук в букете. Специально ездил сегодня за ними на Рижский рынок, потратив там почти пятьдесят рублей. А что делать? Цены зимой кусаются, а на дворе не 2012-й с его экономическим глобализмом и открытой таможней, а 1982-й с ушлыми гостями-предпринимателями с солнечного грузинского юга.

Поздравление героев войны и труда длится чуть меньше минуты.

Потом мы снова взбегаем на сцену, но это ещё не конец. Закончить представление надо эффектно. Девчонки делают парочку фуэте навстречу друг другу, я вклиниваюсь между ними, подхватываю обеих и начинаю кружиться на месте. Один оборот, второй, третий… Почти как на карусели. Мелькают в воздухе девичьи ноги, косы…

Этот эпизод мы репетировали три дня подряд, и больше всего я боялся, что кого-нибудь не удержу.

Однако нет. Смог.

Последний аккорд прозвучал, я перестал крутиться, киноэкран погас, Жанна и Света разбежались от меня в разные стороны и, резко раскинув руки, остановились.

Пару ударов сердца в зале стояла гулкая тишина.

Потом где-то в районе галёрки раздался одинокий хлопок. Потом ещё один, и ещё. А затем зал буквально взорвался аплодисментами, переходящими, как написали бы в «Правде», в бурные и продолжительные овации.

Удивительно, но такого триумфа не ожидал даже я.

Радовались и хлопали все. И молодые, и старые. Причем, один старикан настолько расчувствовался, что даже взобрался на сцену и облобызал по очереди Свету и Жанну, а потом долго тряс мою руку и что-то говорил, а я что-то ему отвечал, и это было так классно, что, чёрт побери, очень хотелось повторить всё по-новой…


Повторить тот же номер распорядители концерта нам не позволили. И это, наверное, правильно. Шоу должно продолжаться. Программа утверждена, есть и другие исполнители, и они тоже должны выступать.

Следующего выхода мы ждали минут пятнадцать. Мне и девчонкам снова пришлось переодеваться. За тем, что происходило в это время на сцене, никто из нас не следил — готовились к новому номеру и, конечно же, волновались. Но, положа руку на сердце, думаю, что после «Дороги» мы могли делать с публикой всё что угодно. Никто бы и слова нам не сказал, хоть партком, хоть местком, хоть даже если бы я вдруг нарядился государем-императором, а парни затянули бы под баян «Боже, царя храни». Такая была в душе́ у всех эйфория.

Третью песню я подобрал специально для Аурелии, под женский вокал. Во-первых, об этом меня попросил Матвей, тихонько, чтобы другие не слышали. А во-вторых, потому что сама Аурелия так жалобно смотрела на нас, когда мы репетировали что-то другое, что не уважить её было бы просто грешно. Тем более что по вокальным данным она превосходила нас всех минимум на порядок.

К делу девушка подошла ответственно. Как мне сообщил по секрету Долинцев, она его буквально замучила просьбами прослушать её ещё раз и подсказать, что не так. А к выступлению даже сшила себе новое платье. Зелёное, бархатное, в пол. Самое то, на мой взгляд…

А я не знаю почему, но меня тянет,
Меня так тянет, ох, как меня тянет.
И я всё время пропадаю ночами, ночами, ночами…
Всё это было не раз, и, к сожалению,
Всё повторится, всё повторится.
Я только время поменяю и лица,
Зелёный цвет я не поменяю…[25]
Фокстрот, танго, шимми… А ещё румба и ча-ча-ча…

На этот раз мы не стали особенно париться и придумывать что-то невообразимое.

Обычный стул на краю сцены, приглушенное освещение в зале и лучи фонарей, скрещивающиеся на танцующих. Я молча сижу на стуле и, типа, оцениваю претенденток на роль в новом мюзикле. Стиль — двадцатые годы, эпоха раскрепощения, НЭПа, коротких юбок, ар-деко и модерна.

Претенденток четверо — помимо Жанны и Светы в этой миниатюре участвуют и Лусия с Хименой. Сначала я отвергаю всех, но потом они собираются вчетвером и всё-таки «уговаривают» меня посмотреть на них ещё раз, только теперь всех вместе. Я соглашаюсь и в итоге, не в силах устоять перед такой красотой, присоединяюсь к танцующим дамам.

Нормальная такая, почти голливудская постановка, можно даже кино снимать про «Великого Гэтсби» и иже с ним…

Публика снова принимает нас на ура, хотя и не так энергично и яростно, как с «Дорогой».

На этот раз, как мне показалось, зрителям больше понравилась песня, чем танцы. И это нормально. На это я, собственно, и рассчитывал, потому что в следующем выступлении должна была остаться лишь песня. Ведь, как говаривал Штирлиц (голосом Копеляна), в разговоре лучше всего запоминается последняя фраза.

В этом смысле, удачно, что наше последнее выступление организаторы поставили на окончание всей программы. Прямо как чувствовали, что именно это от них и требовалось.


Сам выход на сцену прошёл буднично, словно ничего до него и не было. Сашка сел за ударную установку, Вадим включил синтезатор, Игорь с Матвеем надели на плечи гитары, Аурелия заняла место перед вторым микрофоном. Её вокал в этой песне не главный, это исполнение я не собирался никому отдавать, поэтому просто подобрал бесхозный «Урал-650», перекинул ремень, воткнул штекер, подошёл к выставленному вперёд главному микрофону и, не глядя, мотнул головой оставшимся сзади парням.

Первыми в дело вступили ударные.

Шесть задающих ритм ударов по «бочке».

Затем девять тактов электрооргана.

Потом четыре гитарных.

Всё! Пошла родимая…

Белый снег, серый лёд, на растрескавшейся земле.
Одеялом лоскутным на ней — город в дорожной петле…[26]
Я бил по гитарным струнам, не обращая внимания ни на что вокруг.

«Цой жив!» — этот слоган его почитателей сегодня был как никогда актуален.

Он погиб в моём прошлом-будущем, но здесь и сейчас он жив и здоров и, дай бог, проживёт в этой реальности счастливую долгую жизнь. Ведь мир, как я уже понял, изменяется не сам по себе, а нашими общими усилиями и желаниями. И эта песня, столь нагло украденная мной у будущего кумира миллионов, возможно, именно она станет тем камушком, который сдвинет с места лавину и повернёт жизненный путь певца в нужную сторону. Не к вечному ожиданию перемен от очередных «неизвестных отцов», а к созиданию нового, с опорой на собственные умения и тысячелетний опыт своих настоящих родителей, бившихся насмерть на Чудском озере, стоявших под ядрами на Бородинском поле, взявших Берлин и первыми вышедших в космос…

А над городом плывут облака, закрывая небесный свет.
А над городом — жёлтый дым, городу две тысячи лет,
Прожитых под светом Звезды по имени Солнце…
В какой-то момент я вдруг почувствовал, что за спиной у меня кто-то стоит. Скосил на секунду глаза. Так и есть. Сзади стояли Жанна и Света. За ними — Лусия, Химена и Педро…

И две тысячи лет — война, война без особых причин.
Война — дело молодых, лекарство против морщин…
На сцену выходили всё новые и новые люди, все, кто принимал участие в этом концерте. Выходили и вставали у меня за спиной…

Красная, красная кровь — через час уже просто земля,
Через два на ней цветы и трава, через три она снова жива
И согрета лучами Звезды по имени Солнце…
Зал, затаив дыхание, слушал. А я пел и смотрел в одну точку. Туда, где был выход. Где, прислонившись к краю проёма, стоял хорошо знакомый мне человек…

И мы знаем, что так было всегда, что Судьбою больше любим
Кто живет по законам другим и кому умирать молодым…
Я знал его больше десяти лет, но здесь мы познакомились заново…

Он не помнит слово «да» и слово «нет», он не помнит ни чинов, ни имен.
И способен дотянуться до звезд, не считая, что это сон,
И упасть, опаленным Звездой по имени Солнце…
Песня закончилась.

Стоящий в дверях Смирнов поднял правую руку и показал мне сложенное из пальцев колечко.

Потом развернулся и исчез во тьме коридора.

Мои вынужденные «каникулы» подошли к концу.

А жаль. Я уже начал к ним привыкать…

Глава 9

Тарас Степанович сидел в кресле и брезгливо смотрел на съёжившуюся под его взглядом Ларису.

Кто бы мог подумать, что эта дура подложит им такую свинью.

По сути ведь шлюха шлюхой, кто её только не драл, а вот поди ж ты — втюрилась в клиента, как кошка, и из-за этого чуть было всё дело не завалила. Хорошо, Джонни её как следует прокачал и выяснил, что рассказать профессору что-нибудь важное она не успела.

Хотя, ничего удивительного. Если бы она действительно рассказала ему всё, что знала, то пришлось бы поведать и о своей роли в операции по его разработке. Но тогда, скорее всего, господин Синицын послал бы её далеко и надолго. С таким-то «послужным списком»…

Нет, что ни говори, а Джонни — молодец, не зря их там в ЦРУ практической психологии учат. Знал, кого подложить под профессора. Подстраховался на случай провала и, как говорится, не прогадал. Сумел просчитать, что даже если эта подстилка решит соскочить, полностью расколоться перед клиентом она не рискнёт. Предпочтёт сохранить в его глазах репутацию честной, но обманутой женщины.

Одна незадача — просто так соскочить с их работы нельзя. Так что, хочешь не хочешь, придётся ей теперь отрабатывать свои косяки по полной программе.

— Ну что, сама пароль и логин от почты отдашь или парней попросить?

— Сама, — невольно поёжившись, проговорила Лариса…

На то, чтобы включить компьютер и войти в сеть, ушло минут пять.

— По какому адресу ты связывалась с профессором? — спросил Свиридяк, изучив список контактов.

— По мылу я с ним ни разу не связывалась, — буркнула Лара.

Полковник приподнял бровь.

— Не было необходимости, — продолжила девушка.

Тарас Степанович чуть прищурился.

— За монитором, на стикере, — нехотя пояснила Лариса.

Свиридяк протянул руку и отлепил от пластикового корпуса бумажку с адресом.

Этот набор символов он видел впервые. Видимо, господин Синицын создал этот ящик недавно и пока не использовал. Конечно, любое послание в этот адрес могло быть ловушкой, сигналом о том, что отправитель письма работает под контролем, но… вряд ли.

Зачем им так шифроваться? Жён и мужей у них нет, так что единственная причина — возможность хоть как-то связаться, если что-то произойдёт с телефоном.

— Садись и пиши, — приказал полковник.

— Что?

— Откуда я знаю? Твоя задача — чтобы он просто вышел на связь.

Лара закусила губу и принялась набирать текст…

— Прости, я была дурой… не могу дозвониться… мне очень плохо… — читал Свиридяк, заглядывая даме через плечо. — Отлично. Думаю, на такое он точно ответит. Всё, давай отправляй… Прекрасно. Теперь выключай.

— Зачем? А если надо будет что-то ещё написать?

— Затем, что это пока не твоя забота. Ответит — будем решать. И смотри у меня, — пригрозил фээсбэшник. — Не дай бог, что-нибудь опять учудишь, простым порицанием не отделаешься. А если попробуешь связаться с ним мимо нас, мало того, что тебя тогда поимеют все парни Оскара, мы ещё и запишем это на камеру и отправим твоему дурачку-профессору. И это ещё не самое страшное, что может произойти. Поняла?

— Да. Поняла, — выдавила из себя Лара.

— Ну, тогда бывай. Комп не включай, из квартиры не выходи. Всё, что нужно, тебе принесут.

Полковник ушёл, девушка осталась одна.

Секунд пятнадцать она с ненавистью смотрела на дверь, потом поднялась и медленно подошла к окну.

Двор с четвертого этажа отлично просматривался.

Недалеко от подъезда стояла машина. Та самая, которая преследовала их во время поездки в Переяславль. Уйти из съёмной квартиры ей не дадут. Это факт. Мобильник забрал Тарас. Включить компьютер она, безусловно, сможет, но вход в интернет, скорее всего, отслеживается…

Единственный шанс — чтобы хотя бы до вечера Александр на её письмо не ответил.

А вечером… Этим вечером она обязательно их всех удивит, чтоб им подохнуть…


Воскресенье. 9 декабря 2012 г.
Михаил Дмитриевич с интересом следил за тем, как профессор что-то прилаживает к уже практически собранной установке.

— Ты, Шур, почти как художник, хочешь достичь совершенства.

— Не совершенства, а надежности, — буркнул, не оборачиваясь, доктор наук.

— Надёжность — штука хорошая, — не стал спорить «чекист». — Но меня сейчас больше интересует, когда мы, наконец, ленточку перережем.

— Дня через три.

— Уверен?

— Нет.

— Тогда зачем говоришь?

— А чтобы не надоедал лишний раз.

Смирнов засмеялся.

— Всегда подозревал: все учёные сумасшедшие. Но думать не думал, что они ещё и манипуляторы.

— А ты как хотел? — сварливо отозвался Синицын. — Нынче, чтобы получить нормальное финансирование, надо ужом извернуться. И всё равно, пока до нас деньги дойдут, половина обязательно куда-нибудь улетучится.

— Ну, в нашем случае, я полагаю, этой проблемы нет.

Профессор вздохнул.

— Этой нет. Зато других выше крыши.

— Это каких же? — заинтересовался Михаил Дмитриевич.

— А! Ты всё равно не поймёшь, — махнул рукой Александр Григорьевич.

— А ты по-простому, как для колхозников.

— Да при чём тут колхозники? — пожал плечами профессор. — Колхозники, они в коллективе работают. А я сейчас словно в безвоздушном пространстве вишу. Ни позвонить, ни по мэйлу связаться. В интернете, в лучшем случае, только учебники могу открывать. Чтобы статью в нормальном журнале прочесть, надо там под своим именем регистрироваться. И через VPN, как ты говоришь, тоже нельзя.

— Не нельзя, а не рекомендуется, — уточнил Смирнов.

— Да какая, блин, разница! — дёрнул щекой Синицын. — Я же теперь, как пуганая ворона, любого куста боюсь. Вдруг вычислят? Тогда вся работа насмарку.

— Молодец. Подход правильный, — похвалил Михаил Дмитриевич. — Сам знаешь, в нашем деле лучше перебдеть, чем недобдеть.

— Да знаю я, знаю, — снова вздохнул учёный. — Но всё равно. Хочется хотя бы почту прочесть. Вдруг там что-нибудь важное.

— Читать не рекомендую, но просто войти и быстренько просмотреть, что новенького, я полагаю, можно. И вот тут VPN будет как нельзя кстати.

— Ты разрешаешь? — профессор испытующе посмотрел на «чекиста».

— Да, — кивнул тот. — Но только без фанатизма. Посмотрел, закрыл, вышел. Главное, никакой самодеятельности. Понял?

— Понял, — уныло отозвался Синицын.

— Ну, вот и хорошо, — Михаил Дмитриевич усмехнулся и указал на притулившийся на стуле портфель. — Новые сообщения были?

— Новые сообщения? — профессор недоуменно нахмурился, но тут же хлопнул себя ладонью по лбу. — А, чёрт, забыл! Было. Конечно, было. Сейчас покажу.

Он бросился к заваленному книгами и бумагой столу и вынул из ящика сложенный в несколько раз тетрадный листок.

— Вот. Читай.

Смирнов укоризненно покачал головой — приятель неисправим, всегда забывает о самом главном — потом развернул послание и начал читать. А когда закончил, задумался.

Бо́льшая часть письма была посвящена чисто научным проблемам, касающимся переноса во времени. В этих материях Михаил Дмитриевич разбирался плохо и надеялся исключительно на Синицына. А вот в том, что касалось политэкономии развитого социализма, тут да, тут он мог дать сто очков форы любому «естественнонаучному» экспериментатору и теоретику.

— Слушай, Шур, а наша установка может только печатную информацию в прошлое передавать или другую тоже?

— Информация — понятие виртуальное. Она совершенно не зависит от формы её представления.

— Ага. Понятно. То есть, её можно передавать и голосом?

— Конечно. Только сам голос в прошлое не передашь. Нужен носитель.

Смирнов снова задумался. Просьбу Андрея отправить ему надёжные данные по главным фигурантам ещё не случившейся в том времени перестройки он считал вполне адекватной. Дискредитация всяких там Горбачевых, Яковлевых, Шеварднадзе и иже с ними могла благотворно повлиять на весь ход тогдашней истории. Ведь если к руководству страной после Андропова и Черненко придут люди более консервативные и ответственные, никакой перестройки просто не будет и Союз, соответственно, не развалится.

Михаил Дмитриевич был убежден: все разговоры, все последующие теории, все аргументы, что СССР якобы был обречен на развал, не стоили и ломаного гроша. Они появились позднее, с единственной целью — чтобы оправдать случившееся в 1991-м предательство. Так называемая элита тех лет, взобравшаяся на вершину власти, оказалась сборищем политических импотентов, не способных даже на то, чтобы сохранить упавшее им в руки могущество.

Проблема заключалась лишь в том, что обычная запись в тетради, без подтверждающих сведения документов, никого и ни в чём в том времени не убедит. Требовалось что-то иное, более существенное, что можно принять в качестве прямой улики и безусловного доказательства. И это что-то у Михаила Дмитриевича, похоже, имелось…

— Носитель найдётся. Главное, чтобы сама установка не подкачала.

Синицын несколько секунд смотрел на Смирнова, шевеля потешно губами, словно бы что-то подсчитывая или молясь.

— А какого размера будет этот носитель? — поймав удивленный взгляд подполковника, он быстро добавил. — Я почему спрашиваю? Просто наш тестовый образец что-нибудь больше тетради уже не осилит.

— А главная установка?

— Главная, думаю, да.

— Мы её тестировать будем?

— Безусловно.

— Ну, значит, тогда и проверим.

— Ладно. Попробуем…

* * *
Ждать вечера было совершенно невыносимо.

Время в квартире как будто остановилось.

Лара то и дело бросала взгляд на часы, но стрелки, включая секундную, двигались так медленно, словно кто-то привязал к ним тяжёлые гири.

Девушка то садилась в кресло перед работающим телевизором, то неожиданно вскакивала и начинала нервно расхаживать от окна к двери, от двери к окну…

Выходила на кухню, проверяла, есть ли в конфорках газ, дотрагивалась до остывшего чайника, заглядывала в холодильник, открывала по очереди все шкафы, принималась протирать пыль со столешниц, зачем-то переставляла стоящие на подоконнике горшки с цветами… Потом возвращалась в комнату, вновь плюхалась в кресло и щёлкала пультом, переключая программы одну за другой, слушая и смотря, но абсолютно не понимая, что происходит с той стороны экрана.

Единственное логичное действие Лара совершала, только когда вставала на табурет и внимательно изучала то, что было когда-то сложено, а после благополучно забыто на антресолях.

Полгода назад к ней приезжали друзья-альпинисты из Обнинска. Они собирались лететь на Кавказ, на очередное восхождение и приглашали туда и свою старую знакомую по городской секции. Увы, но от предложения пришлось отказаться, сославшись на сильную загруженность на работе. В реальности, Ларе было попросту стыдно рассказывать, чем она действительно занимается и как зарабатывает на жизнь.

Когда друзья уехали, Лариса полночи прорыдала в подушку, а утром обнаружила, что гости забыли у неё дома моток верёвки, несколько карабинов с закладками и четырёхлопастной крюк-якорь, похожий на абордажную кошку из фильмов про пиратов.

Конечно, они потом позвонили и пообещали забрать случайно оставленное, но до сих пор так и не сподобились. Зато сегодня забытое оборудование пригодилось самой Ларисе. В своё время, пока жив был отец, он, будучи ярым приверженцем альпинизма и скалолазания, изо всех сил старался приобщить дочь к своему увлечению. Она, не желая его расстраивать, ходила в альпсекцию и даже совершила несколько восхождений, пусть и не на пятитысячники или выше, но кое-каким опытом ей обзавестись удалось.

Нынешним вечером этот опыт оказался как нельзя кстати.

Еле дождавшись, когда снаружи станет темно, Лара оделась, собрала в небольшой рюкзачок всё самое необходимое, вытащила с антресолей верёвку и «кошку», потом погасила свет и, выждав для верности ещё минут десять, осторожно выбралась на балкон.

Машина с «охранниками» стояла внизу. Оттуда никто не выходил и наверх не смотрел.

Всего в доме было пять этажей, над верхними балконами нависали бетонные козырьки.

Раскрутив как следует шнур с якорем, девушка ловко забросила его со своего четвёртого этажа на самую верхотуру.

«Кошка» перелетела через плиту, крюк надежно зацепился за дальний край.

Дело оставалось за малым — незаметно забраться на козырёк, а оттуда на крышу.

Лезть наверх по морозу оказалось непросто. Уже на первом метре подъёма Лара поняла, что при минус десяти без специальных перчаток взбираться по скользкой веревке не слишком комфортно. Мало того, неожиданно выяснилось, что опыт опытом, умения умениями, а форму надо всё же поддерживать. Каждый рывок давался с трудом, руки еле держали, и сил, чтобы подтянуться повыше, едва хватало.

На спасительный козырёк Лара забралась измученная до такой степени, что пару минут просто лежала на обледенелой площадке, пытаясь прийти в себя и хоть как-нибудь отдышаться.

Перебраться на крышу удалось лишь с четвёртой попытки. Из-за дрожащих рук и боязни поскользнуться, крюк, забрасываемый на кровлю, никак не хотел цепляться за выбранную в качестве опоры вентшахту. А когда это, наконец, получилось, ослабшие без тренировок мышцы просто отказывались подтягивать тело вверх.

Тем не менее, через хлипкое ограждение беглянка всё-таки перелезла, а дальше стало попроще. Двигаться по наклонному скату было гораздо легче, чем по стене. Единственное, что напрягало — это громыхающее под ногами кровельное железо. Лариса боялась, что этот звук будет слышен сидящим в машине бандитам…

Ей повезло. Грохот на крыше, если внизу и услышали, это никого не насторожило.

Лара тем временем сумела открыть слуховое окно и влезла на чердак. Дверь в дальний подъезд открылась легко — замок там, хотя и висел, но дужка на косяке была закреплена ненадежно и при нажиме оторвалась вместе с замком.

Спустившись вниз, девушка выглянула наружу и, не заметив ничего подозрительного, юркнула из подъезда, а затем и вообще со двора.

По счастью, Тарас и бандиты Оскара проверили квартиру поверхностно, поэтому не обнаружили в серванте старый телефон с сим-картой, которым Лариса не пользовалась больше двух лет. Чтобы реанимировать номер, хватило просто зайти в круглосуточный магазин, найти там платёжный терминал и положить на счёт сто рублей…

— Катя, привет! Не спишь?..

Звонок подруге получился удачным. Когда-то они вместе работали, и знакомая мало того что вспомнила Лару, но ещё и разрешила ей пожить у себя. Немного, конечно. Дня три. Пока она сама будет в отъезде.

— Вот ключ, — сообщила подруга перед тем, как уехать. — Пользуйся любыми приборами, следи за цветами и не ругайся с соседями, они очень нервные. Всё. Побежала. У меня поезд…

Оставшись одна, Лара логически рассудила, что компьютер подруги — это такой же прибор, как телевизор, пылесос или холодильник, поэтому пользоваться им можно тоже без ограничений.

Включив устройство и дождавшись загрузки, она, наконец, сделала то, что собиралась весь день после разговора с Тарасом: создала себе новый почтовый ящик и отправила сообщение на мэйл Александра:

«Прежнее письмо уничтожь, я писала его под диктовку, на меня надавили. Сейчас я сбежала и прячусь. Нам надо срочно встретиться, и чем скорее, тем лучше. Место назначь сам, но прямо не называй. Пусть это будет что-то, знакомое только нам. Люблю тебя. Лара»…

* * *
Тарас Степанович был вне себя.

Эти идиоты опять облажались. Ничего нельзя поручить. Упустили девчонку на ровном месте.

И это было ещё не самое худшее. Гораздо неприятнее оказалось то, что ему снова пришлось обращаться за помощью к Джонни. Увы, даже высокопоставленному сотруднику ФСБ реалии современной России не давали возможности быстро и без бюрократии отслеживать чей-то интернет-траффик. Тем более что светить перед коллегами и начальством свой интерес полковнику совсем не хотелось.

У цээрушника с этим проблем не было. Всего один «секретный» звонок в АНБ (или куда там у них звонят в таких случаях?), и через полчаса Джонни уже готов в режиме реального времени сообщать обо всех подозрительных письмах на почту клиента: кто, что, откуда.

Удивительно, но Тараса Степановича это нервировало даже больше, чем сам факт его обращения к конкуренту-партнёру. Американец чувствовал себя в российских электронных сетях, как рыба в воде, и те усилия, которые затрачивали отечественные спецслужбы на наблюдение за киберпространством, заокеанским стоили всего лишь «нажатия на нужную кнопку». Единственное, что пока не могли штатовские компьютерщики — это надежно идентифицировать попавшегося в их сети клиента, ведь, в большинстве случаев, российские IP-адреса в их базах имели лишь цифровые обозначения, а не реальные имена и фамилии и точные местожительства.

О первой подозрительной активности в переписке «цифрового профессора» Джонни сообщил в начале третьего ночи. Ещё через час Свиридяк уже имел текст отправленного с неизвестной почты письма и примерный район, где мог находиться комп отправителя.

Конечно, этого было мало, но это было уже кое-что.

Свой временный «штаб» Тарас Степанович организовал в ресторане Оскара. Само заведение не работало, но практически все подчиненные господина Зубакидзе носились в эту ночь, словно наскипидаренные…

— Ну что? Добрались твои до провайдера?

— Добраться добрались, но толку от этого, — вздохнул ресторатор, опустив трубку.

— Не колется что ли? — усмехнулся «чекист».

— Да нет, — отмахнулся Оскар. — Просто войти не могут. Там железная дверь и решетки на окнах. Изнутри открывать не хотят, говорят, что рабочее время у них с десяти до шести, а если начнем ломать, могут и полицию вызвать.

— Полиция — это плохо. Полиция нам не нужна.

— Это точно, — кивнул Зубакидзе. — Да и не факт, что с утра удастся всё выяснить. Ты же ведь сам запретил экспресс-методы.

— Как запретил, так и разрешу! — рявкнул Тарас Степанович. — Ищите, давайте, другие способы. Нам эта баба, кровь из носу, как нужна. Прошляпим, можете сразу себе деревянный макинтош заказывать. Мгалоблишвили вам этого не простит.

Насчёт «макинтоша» и конкурента Оскара полковник, безусловно, преувеличивал, но господину Зубакидзе знать об этом было необязательно…

Прорыв в поисках образовался совершенно случайно.

— Оскар Шалвович, я тут наши старые ведомости просмотрел. Мне кажется, там есть кое-что интересное.

Образовавшийся перед столиком человечек, по виду абсолютно невзрачный, несмело протянул ресторатору какую-то папку с бумагами.

— Что конкретно? Показывай, — приказал Оскар неофициальному бухгалтеру «фирмы».

— Вот, смотрите, — принялся объяснять тот. — По этим четырем адресам жили когда-то наши сотрудницы. Две уволились четыре года назад, одна — три, одна — два. Все адреса находятся в пределах заданного района. Поэтому я полагаю…

— Ты полагаешь, наша фигурантка могла обратиться к кому-то из них? — вмешался в разговор Свиридяк.

— Я не уверен, но вероятность такая есть.

— Не думаю, чтобы эта сучка их знала, — процедил сквозь зубы Оскар.

— Ты её недооцениваешь, — не согласился полковник. — Отправь туда своих бандерлогов. Пусть проверят.

— Ладно. Попробуем…

* * *
До самого утра Лара не смыкала глаз, ожидая ответного сообщения.

А оно всё не приходило и не приходило. Да, девушка понимала, что ночь, что её друг вовсе не обязан постоянно просматривать почту, тем более такую, которую почти не использует. И вообще — может быть, он уже забыл про неё, ведь их расставание вышло не слишком красивым, причем, по её вине, а не по его. Увы, всё это было правдой, но Лариса надеялась, что Шура её простит… Не может не простить, потому что иначе всё, чем она сегодня живёт, окажется просто бессмысленным…

Томительное ожидание незаметно перешло в дрёму, а потом в сон.

Лара уснула прямо в компьютерном кресле, уронив голову на сложенные перед экраном руки. То, что кто-то скребётся в дверь и пытается вскрыть замок, она не услышала.

Её разбудил грубый толчок в плечо, а затем, не успела она распахнуть глаза, как её резко ухватили за волосы и дёрнули вверх.

Болезненный вскрик застрял в горле. Рот зажала чья-то ладонь, а руки оказались вывернуты за спину.

— Что, цыпа, не ожидала? Думала, что сбежала от нас? Не, от нас так просто не убежишь. Мы таких пачками ловим…

В комнате находились двое. Ещё один, судя по чертыханиям, шарил на кухне.

— Ну что, нашёл? — крикнул тот, который говорил с пойманной.

Видимо, он был главным.

— Нашёл, — отозвались из коридора.

В помещение вошёл третий бандит. В руках он держал скотч и утюг.

— Утюг-то зачем?

— Ну… вдруг упираться начнёт.

— Соображаешь! — ухмыльнулся вожак. — Ну, тогда давай сам и вяжи её, а мы подержим…

Ларисе заклеили пластырем рот, перемотали руки и ноги и бросили на диван.

— Пойду, позвоню шефу, — сообщил главный. — А ты, давай-ка на лестницу, — приказал он второму.

— А я? — спросил третий.

— А ты за этой дурой присматривай. Будет дёргаться, сразу включай утюг. Понял?

— Ага, — осклабился третий.

— Ну, вот и ладненько. Только смотри, рожу ей не попорть! — предупредил напоследок вожак. — Шеф говорил, она нам в товарном виде нужна…


Бандита, который остался в комнате, девушка знала. Пока она работала официанткой, Заза несколько месяцев буквально прохода ей не давал, лапая и пытаясь зажать где-нибудь в уголочке. Покровительство Оскара, а после Тараса, кое-как помогало держать неприятного ухажера на расстоянии. А во время недавней поездки в Переяславль Лара не удержалась и отомстила придурку, врезав ему несколько раз по причинному месту.

Сегодня покровительство кончилось, и говнюк получил шанс на ответную месть.

Аккуратно прикрыв ведущую из комнаты дверь, он вернулся к дивану и глумливо оскалился:

— Вот ты мне и попалась, птичка.

Схватив пленницу за волосы, Заза запрокинул ей голову и выдохнул прямо в лицо:

— Эх! По-хорошему, мордочку бы тебе расписать, да шеф не велел. А слово шефа — закон, поэтому резать тебя я не буду. Просто трахну, и всё… Что? Не хочешь?.. А зря, — засмеялся бандит. — От меня все бабы торчат, и ты заторчишь, гарантирую. Гы-гы.

Он навалился на Лару и принялся шарить рукой внизу, пытаясь расстегнуть джинсы.

— Да не извивайся ты так. Тебе же привычно. Расслабься, дура, и получай удовольствие… А! Сука!..

Получив коленом в промежность, насильник шатнулся назад. Не давая ему опомниться, девушка рванулась навстречу и боднула придурка лбом.

Заза предсказуемо взвыл и схватился за нос.

— Ну, всё, тварь! На куски тебя сейчас буду рвать!

От сильного удара в голове у Ларисы словно бы что-то взорвалось, и она потеряла сознание. А когда очнулась, то обнаружила себя лежащей ничком на полу, всё так же — с залепленным ртом и связанными сзади руками. В глазах стоял красный туман, уши, казалось, были набиты ватой. До слуха с трудом доносилась чья-то грязная ругань.

Лара с усилием повернулась на звук. Сквозь багровую пелену мелькали какие-то тени. Похоже, что двое пинали корчащегося под ударами третьего.

— Урод! Тебя же предупреждали не трогать тёлку! Что мы теперь шефу расскажем?!..

Девушка вновь уронила голову, сознание снова погасло.

В следующий раз она пришла в себя уже на диване, в положении сидя. Боль слегка поутихла, головокружения не чувствовалось, но левый глаз почти ничего не видел и открывался лишь на чуть-чуть. Пластырь со рта ей сняли. Зубы, по ощущениям, были целы, но верхняя губа сильно распухла, а нижнюю саднило и дёргало. Руки и ноги оставались связанными…

— Орать, надеюсь, не будешь?

Прямо напротив Ларисы сидел Свиридяк.

— Не буду, — тихо пробормотала пленница.

Голос звучал странно и будто со стороны. Кричать таким, а тем более звать на помощь, не получилось бы, даже если бы она захотела.

— Что… со мной?

Вместо ответа Тарас взял со стола её же карманное зеркальце и сунул Ларисе под нос.

Девушка вздрогнула. Лицо выглядело ужасно. Глаз заплыл, губы разбиты, на щеке ссадина…

— Сама виновата. Нечего было сбегать.

«Чекист» убрал зеркало и развернул к даме компьютерный монитор.

— Кстати, пока ты валялась в отключке, твой профессор прислал тебе сообщение.

Лара невольно подалась вперёд и тут же болезненно охнула.

— Не дёргайся, — поднял руку полковник. — Я тебе его сам прочитаю… «Привет. Встретимся сегодня, с часу до двух. Место — где мы кормили голубей и спорили про Бэллока и Уэллса. Напиши, если согласна. Я буду ждать до двенадцати».

Свиридяк посмотрел на часы.

— Сейчас десять сорок. Я взял на себя смелость ответить, что ты согласна. Он написал: «ОК». Осталась самая малость — выяснить, где вы конкретно встречаетесь, что это за место такое, с голубями и Бэллоком.

— Я… не стану тебе помогать, — выдавила из себя Лара.

— Почему?

— Вы убьёте его… и меня.

Полковник расхохотался.

— Если бы мы хотели его убить, давно бы убили, а уж тебя тем более. Так что на этот раз мимо. Всё обстоит с точностью до наоборот. С твоего профессора мы сегодня готовы пылинки сдувать, он нам нужен не только живым, но и абсолютно здоровым и, мало того, готовым к сотрудничеству. А судя по вашим с ним отношениям, эта его готовность чуть ли не на все сто процентов зависит, насколько жива и здорова ты. Поэтому, хочешь не хочешь, нам надо заботиться и о тебе. Плохо, конечно, что этот долдон Заза избил тебя, но… — собеседник развёл руками, — отменить операцию я не могу.

— Какую… операцию?

— Операцию по принуждению твоего друга к сотрудничеству, — пожал плечами Тарас. — Увы, пойти на свиданку ты в таком виде не сможешь, поэтому придётся действовать по-другому. С профессором встречусь я и дам ему возможность связаться с тобой по мобильнику. Формально ты будешь заложницей, и если он начнёт кочевряжиться, я просто пообещаю, что его выкрутасы отразятся, в первую очередь, на тебе и, как говорится, не в самую лучшую сторону…

— Подлец! — выдохнула Лариса.

Свиридяк опять рассмеялся.

— Просто я деловой человек, и для меня важнее всего результат. Мне не нужна ваша смерть, мне надо, чтобы он сделал работу. Сделает — идите, куда хотите, мне и моим партнерами вы будете неинтересны. Хотите, здесь оставайтесь, хотите, езжайте на какой-нибудь тропический остров и, раз уж у вас такая любовь, трахайтесь там себе хоть до посинения, никто и слова не скажет. Денег, кстати, у вас будет более чем достаточно. Я жадничать не собираюсь. Работа твоего хахаля стоит дорого. Очень дорого. Я даже могу прямо сейчас перевести задаток на ваши счета. Скажем, тысяч по пятьдесят зелёных. И это ещё по самому минимуму, можем договориться и больше.

— Что ты… от меня хочешь?

— Я уже говорил. Ты должна назвать место встречи.

— А если я… не скажу?

Полковник вздохнул.

— Тогда мне придётся прибегнуть к другим методам убеждения, — кивнул он на стоящий возле монитора утюг. — Ребята Оскара — парни простые, работают по старинке. Поверь, девочка, тебе будет очень и очень больно. И ни о каком взаимовыгодном соглашении речь уже не пойдёт.

Лара глянула на утюг и непроизвольно сглотнула.

Пыток она не выдержит — это точно. Расскажет Тарасу всё.

А ещё она знала, что даже если согласится сотрудничать и предаст Александра, их всё равно убьют. Ту тайну, о которой она догадалась, когда обнаружила в Шурином портфеле записку из прошлого, Свиридяк и компания не отдадут никому. Каждый, кто к ней причастен, должен молчать. А лучше всех, как известно, молчат покойники.

— Хорошо. Я расскажу… Нет. Лучше покажу. Это место можно увидеть с балкона.

— С балкона? Прямо из этой квартиры? — уточнил Свиридяк.

— Да. Ты только руки и ноги мне развяжи.

Полковник смерил её оценивающим взглядом, видимо, соображая, нет ли подвоха…

— Ладно. Сейчас развяжу. Но смотри! Начнешь на балконе орать, пожалеешь, что вообще родилась.

— Не заору… У меня связки… болят… — тронула себя за шею Лариса…

У неё был только один шанс. Даже не лучший из худших, а просто единственный. И этот шанс она не могла упустить.

На балкон Тарас вышел первым.

— Ну? Показывай! — приказал он, пропуская девушку к поручню.

— Сейчас… сейчас… дай отдышаться…

Она стояла, вцепившись в перила, и делала всё, чтобы сотрясающая её дрожь была не слишком заметна.

Шестой этаж, внизу твёрдый асфальт, результат практически гарантирован…

— Вон, посмотри, — подняла она руку, указывая на один из домов.

— Где?

Свиридяк отвлёкся всего на секунду, и Ларе этого хватило с лихвой.

Сделать то, что задумала, оказалось легко.

Короткий рывок, наклон…

Самое трудное — заставить себя разжать пальцы.

Но этого и не требуется.

Они разжимаются сами под тяжестью перевалившегося за ограждение тела…

«Как жалко, что люди не умеют летать…» — вспыхивает в голове последняя мысль…


Четверг. 13 декабря 2012 г.
Два сообщения от Ларисы Александр Григорьевич получил совершенно случайно. Той почтой, на которую они пришли, учёный ни разу не пользовался. Даже странно. Сам ведь завёл её для экстренной связи с Ларой, а после благополучно забыл. Точнее, попытался забыть после дурацкой размолвки.

Однако сегодня утром его словно бы что-то торкнуло. Как будто кто-то невидимый и неслышимый вдруг прошептал на ухо: «Открой и проверь».

Шура открыл. И проверил…

Минут пятнадцать он честно боролся с собой, решая, что делать: то ли ответить, то ли сперва позвонить Смирнову. Что скажет приятель, Синицын знал без звонка: «Выкинь из головы. Сделаем дело, тогда и решим».

Умом доктор наук понимал, что так будет правильно, так будет логично, но, увы, не мог принять это сердцем. Лара просила о помощи. Ей было плохо. И отказать ей стало бы настоящим предательством.

Ещё раз внимательно прочитав оба послания, он написал ответ и отправил на новый адрес подруги.

Кто её преследует, от кого она убежала — этого Синицын не знал, но догадывался: те самые злыдни, которые следили за Михаилом и крутились возле больницы. Теперь, выходит, они добрались до Лары. А их конечная цель — это, скорее всего, установка для прокола во времени…

Лариса ответила на его письмо через полчаса, сообщив, что всё поняла и с часу до двух будет на месте.

В парке «Останкино» Шура просидел на скамейке до половины четвертого. Больше всего он нервничал от того, что сам опоздал на пятнадцать минут.

А вдруг Лара появилась здесь ровно в час и, не найдя его, вернулась домой?..

Хотя нет, она не могла. Она бы обязательно дождалась его.

Ждать, сидя на лавочке, было не только тяжко, но и попросту холодно. Два с половиной часа мужчина ещё как-то крепился, вскакивал, бегал вокруг скамейки, хлопал себя по плечам, прыгал на месте, но потом всё-таки понял: девушка уже не придёт. По какой конкретно причине — об этом можно было узнать, только снова связавшись по мэйлу.

Свой ноутбук профессор оставил на даче, а интернет в парке, понятное дело, отсутствовал. Волей-неволей, пришлось возвращаться в Хлебниково.

Дорога заняла чуть больше часа. Войдя в дом, учёный сразу включил компьютер, а следом за ним телевизор. По ящику шли криминальные новости. Александр Григорьевич слушал их краем уха, не глядя в экран…

— Сегодня утром, с балкона дома на Открытом шоссе упала женщина. Прибывшая на место происшествия бригада скорой помощи зафиксировала смерть потерпевшей. Сотрудники полиции проводят проверку по данному факту, личность погибшей и обстоятельства происшествия устанавливаются. Очевидцев и всех, кто может помочь расследованию, просим позвонить по номеру…

Репортаж неожиданно заинтересовал Синицына. Он отвлекся от компа и уставился в телевизор.

А дикторша продолжала вещать:

— …ориентировочный возраст потерпевшей 25–30 лет, рост средний, волосы медно-рыжие, особые приметы…

Внутри у профессора будто что-то оборвалось.

Схватив куртку и шапку, он выскочил из дома на улицу и бросился к станции.

Чтобы добраться до нужного адреса, понадобилось полтора часа.

Зачем он туда приехал? Что хотел отыскать?

На эти вопросы Шура ответить не мог.

Он просто бродил вокруг показанной в сюжете девятиэтажки, не понимая зачем.

Потом вдруг достал телефон и набрал номер, внесенный в память мобильника месяц назад. Этот номер дала ему Лара. На всякий случай. Сказав, что не пользуется им больше года, но если будет необходимость…

— Оперуполномоченный Сальников. Слушаю, — раздалось в трубке.

— Эээ… мне надо Ларису, — брякнул Синицын.

— Ларису? Вы её знаете? Вы её родственник?..

Шура нажал отбой. Затем посмотрел на зажатый в руке телефон и… со всей силой швырнул его в бетонную стену. Мобильник брызнул осколками.

Мужчина развернулся, сунул руки в карманы и, ничего не видя вокруг, побрёл «на автомате» к метро…

Когда он вновь оказался на платформе «Хлебниково», то вместо ведущей на дачу дорожки свернул к находящемуся поблизости магазинчику. Спиртное, насколько он помнил, продавалось там круглосуточно…


Суббота. 15 декабря 2012 г.
— Давай, лопай свою таблетку. И не отлынивай! Тебе сегодня ещё пахать и пахать.

Михаил Дмитриевич стоял у стола и внимательно следил за тем, чтобы Синицын, действительно, проглотил всё, что ему прописал «виртуальный нарколог» из интернета.

Вообще, Смирнов даже представить не мог, что столкнётся с подобной проблемой.

Приехав вчера на дачу, он обнаружил профессора в совершенно невменяемом состоянии. Доктор наук выглядел, как бревно, вёл себя, как бревно, и, видимо, ощущал себя этим самым бревном, причём, проспиртованным насквозь, от торца до торца.

На любые попытки растормошить его он отвечал лишь невнятным мычанием и слабо выраженным желанием опрокинуть очередную стопку.

Судя по количеству пустых бутылок, набрался он основательно и, похоже, готовился откинуть коньки в любую секунду. Вывести его из этого состояния оказалось непросто. За сутки Михаил Дмитриевич перепробовал массу способов, как научных, так и чисто народных, включая поливание холодной водой и приём внутрь «гомеопатических» доз нашатырного спирта. Более-менее приемлемых результатов удалось добиться только к утру, когда клиент начал хотя бы соображать, кто он и где находится…

Окончательно доктор наук протрезвел где-то в районе обеда.

— Ну, и что это было? — хмуро поинтересовался Смирнов, указывая на сваленные в углу винные и пивные бутылки. — Ладно бы водки нажрался или коньяка, а то, понимаешь, какую-то бормотуху лакал, как последний бомжара.

— Я не бомжара, — набычился Шурик.

— А кто? Светило российской науки, внезапно забывшее, как решаются квадратные уравнения?

— Ничего я, блин, не забыл. Просто… — профессор махнул рукой и отвернулся от «фээсбэшника».

— Что просто?

Учёный молчал.

— На. Выпей, — Михаил Дмитриевич налил в стакан минеральной воды и протянул Синицыну. — А теперь рассказывай, — приказал он, когда приятель вернул ему опустевшую ёмкость…


Рассказ длился почти полчаса.

Похоже, профессору просто хотелось выговориться.

Смирнов его не торопил и не останавливал.

А когда тот закончил, поднялся и медленно прошёлся по кухне.

— Ты уверен, что она умерла?

Шура, чуть помедлив, кивнул.

— Считаешь, второй раз она написала правду?

Ещё кивок.

— Думаешь, её убили?

Учёный опять наклонил голову.

— Тот телефон… это твой старый?

— Да, — разлепил губы профессор. — Новый я не использовал и в мыло входил через VPN. Так что не беспокойся, до нас они не доберутся, — подбавил он в голос сарказма.

Смирнов его тона не принял.

— А вот этого не надо. Я думаю сейчас не только о безопасности.

— А о чём же тогда, если не о ней? — криво усмехнулся Синицын.

— О том, что у тебя есть единственный вариант, — Михаил Дмитриевич остановился и, чуть прищурившись, посмотрел на профессора. — Я помню, ты говорил, что в случае успешного эксперимента временные потоки сольются? Так?

— Ну… так. Да.

— Так вот. Если это произойдёт, твоя Лариса, скорее всего, будет жива. Ведь во второй реальности, той, где Андрей, никто не будет за нами следить, никто не будет пытаться выведать наши секреты, поскольку их просто не будет, и всё, что случилось здесь, окажется лишь отголоском нашей собственной памяти, того, что только могло быть, но никогда не было. Я думаю именно так, а теперь… хм… Теперь попробуй меня опровергнуть.

Синицын вздохнул.

— Ты говоришь ерунду, но опровергать тебя я не буду. Не потому что согласен, а потому что мне тоже хочется в это верить. И ещё. Даже если ты прав, мне это не поможет.

— Почему?

— Потому что вторая Лара будет совсем другой. Наша встреча здесь была абсолютно случайной. Вероятность не больше одной десятимиллионной. Поэтому там… — учёный неопределенно покрутил пальцами и скосил глаза в сторону двери, — мы, скорее всего, просто не встретимся.

— Но разве тебе мало будет того, что в новой реальности она не погибнет?

— Знаешь, Миш… — снова вздохнул профессор. — Влюблённые, они всегда эгоисты…

Михаил Дмитриевич смерил приятеля достаточно странным взглядом, потом тоже вздохнул и… не стал развивать тему. Хотя Синицыну на мгновение показалось, что его другу действительно есть что сказать. Недаром ведь в своей жизни Смирнов так ни разу и не женился…


К главному тестовому эксперименту на основной установке приступили примерно в половину седьмого, когда Синицын полностью оклемался и его руки перестали дрожать.

— Контейнер есть, электрического стула нет. Непорядок, — «посетовал» Михаил Дмитриевич, осмотрев агрегат.

— Лежанка теперь вместо стула, — сообщил учёный. — Специально для Андрея соорудил. Он же у нас лежачий. Кстати, можем и на тебе опробовать.

— Нет. Я, пожалуй, на этот раз откажусь. Боязно, — покачал головой Смирнов.

— С чего бы? — удивился Синицын. — В прошлые разы не боялся, а в этот…

— А в этот боюсь, — перебил его фээсбэшник.

Профессор пожал плечами, но спорить не стал.

Впрочем, секунд через десять Смирнов сам попробовал объяснить причины своего «страха»:

— Ты понимаешь, Шур… в те разы я видел себя… ну, как бы в главном потоке нашей текущей реальности. И, хочешь — верь, хочешь — не верь, я словно поддерживал то, что должно случиться. Исправлял, так сказать, ошибки частной истории, касающейся, по большому счёту, только меня и моих… — на этом месте «чекист» запнулся и продолжил уже чуть менее скомканно. — Короче, я чувствую, что если сегодня опять прокачусь в чьё-то прошлое, последствия могут оказаться непредсказуемыми. Вот как-то так, — развёл он руками.

Синицын пристально посмотрел на Смирнова.

Тот внезапно смутился.

— Ну, не один ты терял… тех, кто дорог.

Какое-то время оба молчали, потом Шура отошёл к столу, вынул из ящика песенник и передал Михаилу.

— В принципе, у нас всё готово. Если сегодня накладок не будет, можем уже назначать дату обратного переноса.

Смирнов ненадолго задумался.

— Сегодня у нас суббота, у них среда. Тянуть, я полагаю, не стоит. Надо только, чтобы у них там был выходной, а у нас середина недели. Вывозить Андрея из больницы в рабочий день менее заметно, мне кажется. Когда там идут основные выписки?

— Вроде по пятницам.

— А перевозки в другие больницы?

— Эээ, Жанна говорила, что вторник-среда.

— Отлично. Значит, предварительно намечаем на девятнадцатое. У нас тут будет среда, а у них… воскресенье.

— Согласен. Девятнадцатое — нормально.

— Прекрасно. Так и запишем.

Михаил Дмитриевич открыл песенник и начал писать.

— А они-то сами успеют? — неожиданно забеспокоился доктор наук.

— Не будут успевать, сообщат, — отмахнулся «чекист». — У меня тут, кстати, ещё одна мысль появилась.

— Какая?

— Я тебе о ней неделю назад говорил. Про носители информации.

— Ну да, помню. И что?

— А вот что!

Смирнов ухмыльнулся вынул из кармана две магнитофонных кассеты.

— Тридцать лет в тумбочке запечатанные лежали. Мне их приятель из Третьего Главка как раз в 82-м, в августе подогнал. «Агфовские», из ГДР привез, он там в командировке был, в Группе Войск.

— И не рассыпались? — усомнился Синицын.

— Сам удивляюсь. Я их ещё в понедельник открыл, нашёл старый кассетник, проверил. Оказалось, всё в норме, звук держат.

— И что ты на них записал?

— На одну себя. Типа, разные мысли об экономике и политике того времени. А на вторую — тот самый компромат, о котором просил Андрей.

— Не понял. Какой компромат?

Михаил Дмитриевич «зловеще» усмехнулся.

— Ты, Шура, даже не представляешь, сколько наши руководители-перестроечники наговорили всего после 91-го про коммунизм, партию и Советский Союз. И если эти их постсоветские речи правильно скомпоновать, получится настоящая бомба. Весь Комитет по этой теме будет работать. Полный набор особо опасных государственных преступлений, от 64-й по 88-ю включительно. Измена Родине, шпионаж, разглашение тайны, террор, вредительство, призывы к изменению строя…

— Так ты, значит, взял это всё из сети и перенес на плёнку? — догадался Синицын.

— Ага, — кивнул фээсбэшник. — Так что давай, готовь-ка свою шарманку. Прямо не терпится поскорее это всё отослать.

— Не беспокойся. Отправим всё в лучшем виде.

— Да я и не беспокоюсь. Я просто завидую себе тамошнему. Какой же это, блин, кайф: по-честному засадить или даже перестрелять всю эту шоблу. Да даже и просто вышвырнуть их с насиженных мест — разве это не результат?

— Результат, Миш. Ещё какой результат! — улыбнулся профессор. — Но только о главном нам забывать нельзя. Главное для нас — это Андрей. А остальное всё — как получится…

Глава 10

— Здравствуйте, ТОВАРИЩ Свиридяк, — «Юрий Павлович» специально выделил это слово. — Как ваше драгоценное?

— Спасибо. Уже не кашляю, — усмехнулся Степан Миронович.

— Ну и прекрасно, — кивнул собеседник, вынимая из рюкзачка свернутый полиэтиленовый пакет.

Подполковник с интересом следил за действиями конфидента.

— Па́литесь, Джордж. Ох, па́литесь, — покачал он головой, когда тот достал из пакета внушительную пачку денег и протянул «чекисту».

— На чём? — заинтересовался контакт.

— На пакете, — пожал плечами Степан Миронович, пряча деньги в карман. — У нас и обычные-то стирают и потом сушат, чтобы ещё раз воспользоваться, а у вас фирменный, с иностранными надписями и картинками, но обращаетесь вы с ним так, словно это какая-то безделица. Для вашего здешнего уровня это совершенно непозволительно.

— Спасибо. Учту на будущее, — засмеялся американец…

Новая встреча, как и все предыдущие, происходила на одной из дальних спортивных площадок «Лосиного острова». Из-за пронизывающего холодного ветра других физкультурников в этой части парка не наблюдалось, поэтому откровенному разговору никто не мешал. А разговор был действительно важным, почти судьбоносным…

— Новые акции пока не устраивали?

— Нет. Я запретил, — покачал головой Свиридяк.

— Почему? — удивился контакт.

— Последняя, на мой взгляд, была перебором.

— Та, что в Свердловске?

— Да.

— Жалко, — вздохнул «Юрий Павлович». — Новые данные нам бы не помешали.

— Зачем вам новые данные? — удивился в ответ Свиридяк.

— Как это зачем? Я же вам раза три объяснял, — всплеснул руками контакт. — Тем более вы же читали досье. Там всё подробно описано.

— Ну, одно дело — написано, другое — понять самому.

Американец пристально посмотрел на «чекиста», будто раздумывая: может, тот просто прикидывается?..

— Ладно. Попробую объяснить ещё раз. Всё дело в том, что каждая новая акция Клио даёт дополнительные данные для анализа. Исследования ведут ребята из ДАРПА и РЭНД Корпорейшн[27]. Надеюсь, вы помните, что это за конторы?

Подполковник кивнул.

— Ну, так вот, — продолжил контакт. — Для анализа ПиЭйчЭс — проблемы исторической сингулярности — используются особые эмпирические методы. Выделенные под них вычислительные мощности в несколько раз выше, чем во всех вместе взятых программах НАСА. Результаты-прогнозы обсчитываются по каждому подтвержденному случаю. Сама проблема заключается в критическом рассогласовании отдельных узловых точек глобальной истории. В большинстве исторический процесс ведёт себя согласно теории, но в некоторых он движется непонятно как и поворачивает чёрт знает куда. Девяносто процентов подобных случаев, что удивительно, относится к вашей стране. Причём, абсолютно неважно, как она называется, СССР, Россия или Московское царство…

— Это я тоже помню, вы говорили, — остановил собеседника Свиридяк. — Меня интересует другое. Зачем вам свежие данные по Клио и Селферу? Неужели это они виноваты во всех этих ваших… хм… рассогласованиях?

— Вы читали досье. На этот счёт там есть несколько, на мой взгляд, вполне достоверных гипотез, — сухо проговорил «Юрий Павлович». — Но вообще это не так уж и важно. Наша основная задача — вернуть мировую историю в нормальное русло, предсказуемое и надёжное. Земная цивилизация должна развиваться по определенным законам, а не случайно-бессмысленно…

— То есть, вы полагаете, что по закону наша страна уже давно должна была или пасть на самое дно или просто исчезнуть с мировой карты? — криво усмехнулся Степан Миронович.

— Нет-нет, я имел в виду вовсе не это, — быстро поправился собеседник. — Ваша страна давно должна была стать частью западной цивилизации, как наиболее прогрессивной и комфортной для человечества. Однако, увы, кто-то всё время упорно сталкивает её с заданного всевышним пути…

— Вы верите в бога? — неожиданно заинтересовался «чекист».

— Естественно, — расправил плечи американец. — Дома я каждое воскресенье хожу в церковь.

— Понятно. Больше вопросов нет, — хмыкнул Степан Миронович.

— А вот у меня, наоборот, есть, и все достаточно важные, — «Юрий Павлович» вновь запустил руку в рюкзак и выудил из него бумажный листок. — Читайте. Это последние выводы от аналитиков…

Закончив читать, подполковник задумчиво посмотрел на американца.

— А знаете, я уже начинаю понемногу проникаться вашими мыслями и идеями.

— Какими конкретно?

— Теми, что всё в нашем мире взаимосвязано. Ваши яйцеголовые вычислили примерный район и время технического прокола. Удивительно, но Клио сейчас проживает именно в этом районе.

— Где конкретно? — «Юрий Павлович» достал карту и развернул её на скамейке.

— Здесь, — ткнул пальцем Степан Миронович. — Посёлок Шереметьевский. Там у её родителей дача.

— Почти в центре круга, — почесал затылок контакт.

— Чуть севернее, — поправил «чекист». — Но это не самое важное. Гораздо важнее, что Селфер наконец-то нашёлся.

— Как нашёлся?! И вы мне ничего не сказали?!

— Ну почему не сказал? Вот прямо сейчас и говорю, — пошутил подполковник. — После побега он прятался на железной дороге.

— Он арестован?

— Нет. Им занимается группа генерала Кондратьева, поэтому я знаю немногое. Но для первичных выводов этого хватит. Главное — Селфер был в Ленинграде и на Урале в те же самые дни, что и Клио.

Несколько секунд «Юрий Павлович» смотрел на своего собеседника, раскрыв рот, а потом пробормотал с ошарашенным видом:

— Но ведь… ведь это же всё меняет!

— Что меняет? — не понял Степан Миронович.

— Всё! — выдохнул американец. — Гипотеза об их взаимовлиянии-когерентности получила решающее подтверждение. И это означает, что времени у нас почти не осталось!

— Всё равно непонятно, — покачал головой подполковник.

— Понятно, непонятно — неважно! — отмахнулся контакт. — В расчётное время, а это плюс-минус четыре часа, мы должны незаметно взять Селфера вместе с его технической базой.

— Как?! — дёрнул щекой Свиридяк. — Как мы его возьмём, если он днём и ночью под наблюдением?

— Мы должны взять его через Клио! Я абсолютно уверен, что это сработает. Согласны? Или боитесь?

Степан Миронович застегнул молнию на бушлате и обреченно вздохнул:

— Ладно. Чего уж теперь? Раз коготок увяз, всей птичке пропа́сть…


Понедельник. 13 декабря 1982 г.
Пыльный пустой сервант…

Стол. Тоже пустой, и даже в тумбочке ничего нет…

Диван…

Может, прилечь?.

Нет, не хочу. Слоняться по комнате «интереснее».

Три шага туда, три шага сюда. Какое-никакое, а развлечение.

В карцере, кстати, было «скучнее». Там так далеко не походишь. А здесь практически санаторий. Комната, кухня, совмещенный санузел, балкон…

На него, правда, Миша выходить не советовал.

Но я всё равно выхожу. Во-первых, потому что в квартире душно и тесно, а на балконе, хотя и морозно, но зато воздух, простор. А во-вторых, оттуда отлично видна девятиэтажка, где живёт Лена…


Субботний концерт закончился «духоподъёмно». Со сцены нас не отпускали минут пятнадцать, не меньше. Хлопали, стучали ногами, кричали, ходили «брататься». Короче, весело было всем, но только не мне. Всё думал-прикидывал, когда и где меня будут брать? Прямо в здании Дома Культуры или всё же на выходе?

Прямо сейчас меня брать не стали. Мы ещё успели немного посидеть в «гримёрке» и отметить успешное выступление. Матвей где-то раздобыл бутылку дефицитного импортного ликёра, и мы её по-тихому уговорили. Получилось немного, граммулек по сорок на каждого… ну, и на каждую тоже — отставать от нас в этом деле девчонки не собирались. Ещё полчаса ушло на шумные разговоры, обмен впечатлениями от концерта, обсуждение планов на будущее…

Странно, но к нам никто не заглядывал и мной не интересовался…

Потом все стали по очереди расходиться. Мы с Жанной вышли на улицу предпоследними. В ДК, сославшись на необходимость прибраться и проверить аппаратуру, остались только Аурелия и Матвей.

— Как думаешь, они сегодня домой пойдут? — многозначительно поинтересовалась Жанна, оглянувшись на вход.

— Понятия не имею, — пожал я плечами. — В конце концов, они люди взрослые и, наверное, знают, что делают.

— А мы? — хитро прищурилась спутница.

— Что мы?

— Мы с тобой тоже взрослые?

— Мы пока несовершеннолетние, — засмеялся я, приобняв Жанну за талию. — Поэтому сегодня я просто провожу тебя до самого дома.

— Эх ты, кавалер…

Разочарование в её голосе, спрятанное под иронией, не почувствовал бы только полный чурбан.

Честно сказать, больше всего на свете мне хотелось прямо сейчас затащить её в «мой» вагончик на станции, а там… Рупь за сто, сегодня наши желания на этот счёт полностью совпадали.

Однако, увы. Так поступить я не мог. Где-то поблизости меня уже поджидал «чёрный ворон». Или белая «Волга», не суть важно…

До Долгопрудного, как это ни удивительно, мы доехали без проблем.

Народу в электричке было немного. Хотя и побольше, чем тем вечером, когда мы впервые встретились в этом времени. И хулиганы сегодня по составу не шастали. А вот соглядатаи, они же охранники, наверняка присутствовали, но вычислить я их не мог, как ни пытался.

Путь от платформы до дома занял двадцать минут. Как я ни старался скрыть напряжение, охватывающее меня с каждым шагом, Жанна его всё же почувствовала. Правда, поняла совершенно иначе, по-своему.

— Знаешь, Андрей, мне кажется, ты сегодня какой-то странный.

— В каком смысле?

— Ну… ты как будто боишься меня.

— Тебя?!

— Ну да. Молчишь, думаешь непонятно о чём, не слышишь, что говорю.

— Да нет, дело совсем не в тебе.

— А в чём?

— Сейчас… погоди… Давай сначала согреемся…

Мне было сложно ей всё объяснить, но попытаться всё-таки стоило. Тем более что мы уже дошли до подъезда, а в тепле разговаривать, безусловно, комфортнее.

— Ну? И что ты хотел рассказать?

Жанна остановилась на межэтажной площадке и, уперев руки в бока, посмотрела на меня строгим взглядом. До её квартиры оставалось всего три пролёта, однако дальше идти она, по всей видимости, не собиралась. Или собиралась, но не раньше, чем я объясню, что к чему…

— Ты понимаешь… Не хотел тебе заранее говорить, но… — я тихо вздохнул и так же тихо продолжил. — В общем, мне надо исчезнуть. Пока на неделю, а после, я думаю, всё устаканится.

— Снова милиция? — быстро сообразила Жанна.

Я покачал головой.

— Нет. Теперь КГБ.

— КГБ? — расширила глаза моя бывшая-будущая.

— Увы, — развёл я руками. — Так получилось.

Какое-то время Жанна молчала, потом внезапно нахмурилась и резко тряхнула косой:

— А ты случайно не врёшь?

Я засмеялся.

— Ты думаешь, я это всё придумал? Зачем?

— Ну… не знаю. Как тебя забирали в милицию, я сама видела. Но КГБ… Что же ты натворил, если тебя все ищут?

— Да ты не волнуйся. Родине я не изменял и со шпионами не общался, — начал я её успокаивать. — И ищут меня вовсе не потому, что я что-то там натворил. Там дело в другом…

— И в чём же?

— Не могу рассказать. Пока не могу. Извини.

Жанна опять замолчала. Я её не торопил. Пусть подумает. Она девушка умная, сама сообразит, как это всё объяснить…

— Что говорить, если придут ко мне и будут расспрашивать про тебя?

Я мысленно улыбнулся.

Молодец! Вот в том числе и за это я её и люблю.

— Говори правду.

— Всю-всю?

— Ну, за исключением того, что знала про мой побег…

Мы помолчали ещё немного. А потом Жанна просто шагнула вперёд и тесно прижалась ко мне, обняв руками за шею.

— Ты только, пожалуйста, не исчезай насовсем. Хорошо?

— Не бойся. Я не исчезну. Я теперь уже никуда от тебя не исчезну…


В этот «последний» вечер мы расстались с огромным трудом.

Выйдя на улицу, я внимательно огляделся.

Ни белой «Волги», ни «чёрного воронка» поблизости не наблюдалось.

Вместо них зажглись фары обычной «копейки», стоящей шагах в двадцати от подъезда.

Окно водителя опустилось, оттуда махнули рукой: мол, залезай давай, заждались уже.

Я подошёл к авто, открыл переднюю дверцу и плюхнулся в пассажирское кресло.

За рулём сидел Михаил. Больше в машине никого не было.

— Спасибо, что подождал.

— Не за что, — пожал плечами Смирнов.

Со двора мы выехали секунд через двадцать.

— В «Матросскую тишину» или на «Лубянку»? — поинтересовался я для проформы.

Михаил засмеялся и покачал головой.

— Не угадал. Ни там, ни там нам пока делать нечего… И, кстати, — он неожиданно притормозил и указал на дом, от которого мы отъехали. — Кто она для тебя? Ну, в смысле, это у вас серьёзно или не очень?

— Серьёзно, Миш. Очень серьёзно. Ты даже не представляешь, насколько.

Смирнов внимательно посмотрел на меня, ожидая продолжения.

— В той жизни мы были женаты. В этой, надеюсь, тоже… поженимся.

— А та, другая?

На неуловимо короткий миг у меня перехватило дыхание.

«Зачем он спросил?»

— Другую я раньше не знал. Мы познакомились здесь. Случайно. И это была ошибка. Просто ошибка.

Михаил усмехнулся, но развивать скользкую тему не стал. Скорее всего, просто не имел полномочий…


Конспиративная квартира, в которой меня поселили, располагалась на окраине Долгопрудного. Я даже удивился, что такое возможно. Знал, конечно, по книгам и фильмам, что у «чекистов» подобных квартир должно быть полно, но ведь, с другой стороны, жилищный фонд не резиновый, и в настоящей жизни довольно непросто выбить хотя бы одну, да ещё в нужном месте, да ещё чтобы без хозяев, да ещё чтобы никто не догадывался, да ещё… Словом, задача не просто сложная, а иногда и невыполнимая. Тем не менее, мои «друзья из конторы» с этой задачей справились. Как конкретно — не знаю, но факт налицо.

Охраняют меня или нет, я так и не понял. Или, что ближе к истине, не заметил. И вчера, и сегодня «в гости» ко мне заглядывал только Смирнов. Утром и вечером. Вчера он привёз одежду и прочее барахло, включая документы и деньги. На вопрос «Как там, на станции?» Михаил только рукой махнул: мол, не волнуйся, на станции всё хорошо, заявление по собственному я «написал» и с понедельника на железной дороге уже не работаю. Единственное, о чём я спросил его после всех разъяснений, это:

— Репрессий, надеюсь, не будет?

— Репрессий? Каких репрессий? — не понял Смирнов.

— Ну, в смысле, наказывать, что меня на работу взяли, никого на дистанции не планируется?

— Нет. Разве только режимника местного пропесочим, чтобы ушами не хлопал. Но это уже не твоя забота…

Ну, хоть на этом спасибо. По крайней мере, совесть будет спокойна, что никто из знакомых не пострадает.

Ещё один плюс состоял в том, что песенник «чекисты» так и не обнаружили. Во время «задержания» он был при мне, а Смирнов меня не обыскивал.

И вообще, со мной обошлись довольно гуманно. Нынешнее «заключение» даже на «домашний арест» не тянуло. Выходить из квартиры прямо не запрещалось, выглядывать в окна тоже. Но, как объяснил Михаил, самоизолироваться было сейчас в моих интересах. Поскольку, пока я ещё числюсь в розыске, любое появление на людях — чревато. Особенно здесь, в Долгопрудном, где у меня формальное место жительства и прописка в общаге.

— Как только из розыска уберут, тогда и ходи куда хочешь. А пока лучше чуток обождать.

— А чуток — это сколько?

— Не больше недели, — успокоил Смирнов…


Стоять на балконе и вспоминать оказалось для меня единственной отдушиной посреди тоскливого квартирного «карантина». Телевизора в комнате не было, из книжек только полное собрание сочинения графа Толстого, от чтения которого я едва не озверел в первый же день, а радио имело неустранимый дефект в виде противного дребезжания при любой громкости.

Наверное, это было простым совпадением, но я никак не мог отделаться от мысли, что меня специально заселили туда, откуда, в какое окно ни смотри, обязательно увидишь дом Лены. Да, мы с ней, конечно, расстались, и думаю, навсегда, но выбросить её из памяти насовсем у меня бы не получилось ни при каких обстоятельствах. Слишком уж много нас связывало. Хорошего и плохого, а временами и просто странного и, я бы даже сказал, мистического…

— Всё стои́шь?

От голоса вышедшего на балкон Михаила я непроизвольно дёрнулся.

— Э-э, осторожнее! Брякнешься, я от асфальта тебя отскребать не буду.

— Предупреждать надо или хотя бы в звонок звонить, — буркнул я, облегченно выдохнув. — А то ходят тут, понимаешь, словно к себе домой…

— Ладно. В следующий раз позвоню, — засмеялся Смирнов и тоже принялся пялиться на знакомую мне девятиэтажку.

— А хочешь узнать про неё? — внезапно спросил он секунд через двадцать.

Я слегка повернул голову в его сторону и молча пожал плечами.

Приказано — сам расскажет. А разводить меня на эмоции нечего. Чай, не пацан сопливый.

Так всё и вышло. Не дождавшись ответа, Смирнов начал рассказывать сам…


Среда. 15 декабря 1982 г.
Как это всегда и бывает, «карантин» закончился неожиданно.

Обычное дело. Ждёшь, ждёшь, готовишься к самому худшему, ругаешь судьбу-злодейку и обстоятельства, по которым тебя заперли в четырёх стенах, думаешь, как это тяжко — изо дня в день испытывать свою волю и дух, и вдруг — бац! — всё внезапно заканчивается, словно по волшебству, без всяких усилий со стороны несчастного «узника».

Вестником моей скорой свободы стал Ходырев-младший. Он появился в квартире днём, через четыре часа после Смирнова. Честно сказать, его появление стало для меня неожиданностью. Привык уже общаться с одним Михаилом, а тут ни с того ни с сего новое лицо, да ещё и с важным известием:

— Пляши, Андрей Николаевич! Тебе письмо из Прокуратуры!

И хотя это было совсем не письмо, а постановление, и не из Прокуратуры, а из другого ведомства, но я, так уж и быть, уважил «гражданина начальника» — сделал вид, что жутко обрадован тем, что из всесоюзного розыска меня, наконец, убрали, а уголовное преследование прекратили в связи с непричастностью и по основаниям, указанных в пунктах… бла-бла-бла-бла…

В текст я особо не вчитывался, хватило и общего вывода: «невиновен».

— Ну, и чего теперь делать?

— Чего-чего? Возвращайся назад в общежитие, — пожал плечами майор. — Ну, и учёбу, соответственно, продолжай.

— А…

— А по другим вопросам мы будем беседовать завтра.

Ну что ж, завтра так завтра. Меня это более чем устраивало.

Впрочем, радовался я рано. Товарищ майор, по свойственной всем «чекистам» манере, усыпив мою бдительность добрым известием, сразу же попытался подловить меня на «горячем»:

— Слушай, тебе фамилия Собчак о чём-нибудь говорит? — и тут же, не давая опомниться. — А Березовский, Кох, Бурбулис, Коротич, Ельцин?

Однако не на того напал. Ведь, как говорили опытные сидельцы, «пять лет отсидки пяти университетов стоят». Я, конечно, пять лет не сидел, но даже недели вполне хватило, чтобы понять: с товарищами из органов ухо надо держать востро, даже если друзья…

— Собчак?.. Нет, не слышал. А из других я только про Коха знаю. Туберкулезные палочки так, по-моему, называются.

Секунд пять Ходырев сверлил меня пристальным взглядом, а потом просто отвёл глаза, словно ничего и не было.

— Ладно. Давай собирайся, а я пока пойду машину проверю.

— Зачем?

— Ну, у тебя же, наверное, много вещей. Пешком в одну ходку не донесёшь, а на машине удобнее.

Я покачал головой.

— Не надо машину. Шмоток у меня мало. Как-нибудь сам доберусь.

— Сам так сам. Была бы честь предложена, — не стал спорить майор. — Но только учти. Завтра тебе надо быть на бильярде. И это не предложение. Это, считай, приказ.

Я тоже решил не спорить. Хотя, безусловно, мог бы. Во-первых, потому что он мне совсем не начальник, а во-вторых, в будущем на такого рода заходы требовалось отвечать той же монетой. Ведь, по большому счёту, вопросы, которые мне были заданы, преследовали чёткую цель: выяснить, имею ли я хоть какое-нибудь отношение к этим гаврикам?

Судя по наличию в списке товарища Ельцина, все они недавно преставились.

Плакать по ним я, конечно, не собирался. В моём ещё не свершившемся будущем каждый из них заслуживал наказания. Вот только судить их мне уже не хотелось. Кто знает, какое оно теперь будет, это самое будущее?

Единственное, что действительно напрягло — это упоминание Собчака. Даже интересно, когда он конкретно помер? Неужели во время моей поездки в город трёх революций?

— А хочешь узнать, что это были за люди? — небрежно поинтересовался Ходырев минут через десять, когда я уже собрал все вещи и начал запихивать их в рюкзак.

— Люди? Какие люди?

— Те, про которых я спрашивал.

Я оторвался от сборов и уставился на майора.

— Ну… было бы любопытно.

— Все они умерли. Причем, недавно, в течение месяца. И не просто умерли, а были убиты с применением одного и того же оружия. Пятеро выстрелами в упор, шестой более хи́тро, но без стрельбы там тоже не обошлось.

— И что за оружие? — изобразил я вежливый интерес.

— Пистолет Тульский-Токарев, иначе ТТ. Раньше он ни по каким базам не проходил, ни заводским, ни военным, ни милицейским.

— А за что их убили?

— В том-то и дело, что непонятно, — вздохнул Ходырев и снова очень внимательно посмотрел на меня.

— Меня что ли подозреваете? — состроил я удивленную мину.

— Да нет, конечно, — ещё раз вздохнул майор. — Как минимум, на троих у тебя полное алиби. А поскольку оружие во всех случаях идентичное, к гибели остальных ты вряд ли причастен. Просто все эти эпизоды уж очень похожи на те, за которые тебя пытались привлечь.

— Попов и Гайдар?

— Да.

Я сделал вид, что задумался.

— Но ведь Попова с Гайдаром не из пистолета убили. С последним вообще, как я понял, просто несчастный случай случился.

— Так-то оно так, — почесал в затылке «чекист». — Но вот ведь в чём заковыка. Формально все эти люди друг с другом не связаны. Тем не менее, в пяти подтвержденных случаях, когда они умирали, рядом по непонятной причине оказывался некий Фомин Андрей Николаевич. Иногда даже очень рядом, на расстоянии выстрела. Однако при всём при этом мы абсолютно уверены, что ты никого из них действительно не убивал.

— И что из этого следует?

Ходырев опять взглянул на меня.

— Вывод простой: кто-то достаточно тонко, но в то же время целенаправленно подводит тебя под подозрение. Зачем? Нам это неизвестно. Убийцу, кстати, уже обозвали «лесным стрелком».

— Лесным стрелком? Почему?

— Потому что пять из восьми потерпевших были убиты в парках или лесных массивах. И что интересно, жертвы, скорее всего, совершенно спокойно общались с убийцей и до последней секунды даже предположить не могли, что их собираются убивать. То есть, они либо не чувствовали опасности, либо неплохо знали убийцу, либо он просто сумел их чем-то заинтересовать. Убитых, кстати, не грабили. Просто убивали и всё…

— Зачем вы всё это рассказываете? — перебил я майора.

— Затем, — усмехнулся тот, — что нам кажется: убийца имеет отношение к твоему прошлому-будущему. Пусть это напоминает фантастику, но ты ведь и сам… в определённом смысле, персонаж фантастический, разве не так?

Я кивнул.

— Пожалуй, что так.

— Ну, а раз так, я должен предупредить тебя. Во-первых, будь осторожен.

— А во вторых?

— А во-вторых, постарайся всё-таки вспомнить. Может быть, эти убитые и вправду имеют какое-то отношение к твоей прошлой жизни, но ты об этом просто забыл.

«Или соврал», — домыслил я то, что осталось за скобками…


Всего через полчаса я снова, как и в начале октября, сидел на скамейке возле подъезда, где жила Лена.

Это произошло не специально. Просто так получилось. Вышел из конспиративной квартиры, попрощался с Ходыревым и побрёл потихоньку в общагу. Но, как оказалось, «тут в город одна дорога», и мимо знакомого дома никак не пройти, даже если захочется.

Зачем я остановился?

Да чёрт его знает. Наверно, решил проверить: следит за мной кто-нибудь или нет?

Понятно, что соглядатаев из «семёрки» обнаружить не удалось. Их или не было, или они отлично маскировались.

Сидеть, несмотря на лёгкий мороз, было совсем не холодно. Железнодорожный бушлат грел не хуже армейского. А от крутящихся в голове мыслей становилось даже немного жарко.

То, что саму Лену увидеть здесь не получится, я узнал ещё в понедельник.

На балконе мы со Смирновым стояли минут пятнадцать.

Почему, спрашивается, не вернулись обратно в комнату, чтобы поговорить в нормальных условиях? Ответ на этот вопрос был чрезвычайно простым.

Конечно, Михаил ни на что конкретно не намекал, но лично я понял его прекрасно. И ещё больше утвердился в своей догадке во время беседы с Ходыревым. Тот, мало того что общался со мной только внутри квартиры, он ещё и говорил довольно отчетливо, тщательно произнося каждое слово. «Жучки», сиречь подслушивающие устройства, они, как известно, необходимые атрибуты всякого контролируемого спецслужбами помещения. А вот на балконе их, по всей вероятности, не было. Там слишком шумно, сыро, и при перемене погоде капризная техника может неожиданно засбоить.

То, что Смирнову вдруг вздумалось пообщаться со мной тет-а-тет, без лишних ушей, меня нисколько не удивило. Он и в моём прошлом-будущем всегда был себе на уме, даром что из «конторских», и кроме того основания, чтобы нарушить инструкции, у него и вправду имелись.

Прежде чем говорить о Лене, он повернулся ко мне и негромко спросил:

— Знаешь, что это?

Между его указательным и большим пальцем была зажата монета. На моём месте не узнать её мог только слепой. Номинал — два рубля, год выпуска — 1998, эмитент — Банк России.

— Знаю. Я такие обычно в правом кармане носил, вместе с другими мелкими. А те, что по пять и по десять — в левом. Так сдачу было легче отсчитывать.

— Два рубля — это мелочь? — удивился Смирнов.

— Инфляция, — пожал я плечами. — В моём времени нормальные зарплаты начинались тысяч от тридцати, а нарезной батон стоил у нас двадцать рублей.

Миша убрал монетку и ненадолго задумался.

— Я обнаружил её случайно. 29 августа. Нашёл на полу в ИАЭ.

— Где-где?

— В Институте Атомной Энергии, лаборатория номер 34…

— Второй этаж. Четвёртая дверь справа. Верно? — продолжил я с лёгкой усмешкой.

На лице Михаила не дрогнул ни один мускул.

— Это был неудачный эксперимент?

Я мотнул головой.

— Нет. Просто несчастный случай.

Смирнов почесал несуществующую бороду и снова достал монетку.

— Ты не поверишь, но раньше я никому её не показывал, даже начальству.

— Почему?

— В лаборатории случился пожар, комнату, где он был, передо мной обследовали пять человек. Монета лежала на видном месте, но кроме меня её никто не увидел. И я до сих пор не могу понять, почему? А через день эта монета исчезла, словно её и не было. Но двенадцатого сентября она появилась снова.

— Как это?

— А вот так, — пожал плечами Смирнов. — Может быть, в угол случайно в ящике закатилась, а после нашлась, а может…

Он опять посмотрел на меня. Догадаться, кому адресовался вопрос, было несложно.

— Мы познакомились… в 2001-м. В нашей конторе ты работал заместителем Генерального по безопасности. Уверять, что мы были друзьями, я бы не стал, но…

— Я понял. Можешь не продолжать, — остановил меня Михаил. — Думаю, что во всей этой ерунде я завязан по полной. Только не здесь, а там. Верно?

— Почти угадал. Но объяснять ничего не буду. Рассказывать о твоём личном будущем тоже. Причину, я думаю, ты понимаешь.

Смирнов едва слышно вздохнул.

— Да. Я понимаю. Всё правильно. Будущее не должно быть определённым. Его природа всегда вероятна.

Я посмотрел на него с удивлением.

Он в ответ усмехнулся.

— Пришлось заняться образованием. Книжки нужные почитать, с товарищами поговорить…

— Раньше, я помню, ты физикой не увлекался.

— Всё когда-то бывает впервые, — пожал он плечами и указал на одинокую девятиэтажку. — Я, кажется, обещал тебе о ней рассказать, да?

На перемену темы я отреагировал предсказуемо:

— Хватит играться, Миш. Хотел рассказать, так рассказывай. Я тебя за язык не тянул.

— Ладно. Будем считать, что уел, — засмеялся Смирнов. — Короче, в ДСМУ мне сказали, что Елена Кислицына две недели назад подала заявку на перевод в одно из стройуправлений БАМа, а с прошлой среды оформила себе сразу десять отгулов. В воскресенье я заходил к ней домой. Оказалось, сейчас там живут её родственники из Рязани, пенсионеры, переехали туда по просьбе её родителей. Сказали: их попросили последить за квартирой до марта, пока старшие Кислицыны в командировке в загранке.

— А сама она сейчас где? — невольно вырвалось у меня.

— Пока, говорят, на даче. Заявку ей вроде уже одобрили, и не сегодня-завтра она уедет. Ну, по крайней мере, должна, — развёл руками Смирнов. — Такие вот пироги, Андрей. Нужно это тебе или нет, решай сам…


Что ж, он был абсолютно прав. Свои проблемы надо решать самому.

Поэтому я и сидел сейчас на холодной скамейке и в очередной раз пытался разобраться в себе и своих желаниях. Зачем я здесь? Что должен сделать? Не станет ли лекарство хуже болезни?

На втором этаже хлопнула форточка.

Опять, как и тогда, когда мы с Леной неожиданно помирились, из чужого окна зазвучала почти забытая в будущей жизни песенка:

Ты обещала мне давно,
Что мы с тобой пойдём в кино,
Но не попали мы в кино, обманщица.
Должна была ты в пять прийти,
Я ждал тебя до девяти,
Напрасно ждал до девяти, обманщица…[28]
Неспешно поднявшись, я закинул за спину рюкзак и побрёл в сторону общежития.

А вслед, несмотря на мороз, всё неслось и неслось:

Ненадёжная
Ты, как лёд весной,
Видишь, я в глазах твоих тону.
Почему всё шутишь ты со мной,
Почему люблю тебя одну?..

Глава 11

Пётр Сергеевич терпеть не мог ситуации, когда кажется, что всё под контролем. За тридцать лет службы он уже привык к тому, что если перед операцией всё складывается идеально, то, как только она начинается, все заранее разработанные варианты и планы сразу летят в тартарары и действовать приходится в условиях критической недостаточности информации. Зато если планы начинают вдруг исполняться с безукоризненной точностью, а информация поступает вовремя или даже заблаговременно — жди беды.

Сегодня всё складывалось почти идеально. Тот, кого долго искали, нашёлся и снова готов к сотрудничеству, препятствия, как мнимые, так и реальные, устранены, санкция руководства получена, полномочия наивысшие, а межведомственные споры и дрязги ушли в прошлое вместе с прежним Генсеком.

Тем не менее, генерала не покидало ощущение какой-то неправильности, как будто он упустил что-то важное, ставящее под угрозу всю операцию.

Вероятней всего, причиной волнения являлось обычное нервное напряжение последних недель, но возможно, его истоки находились гораздо глубже. Ведь то главное, что лежало в основании разработки «клиента» — об этом Пётр Сергеевич начальству пока не докладывал. Не потому что специально хотел это скрыть, а потому что сперва ему требовался результат, причём, безусловный и значимый.

Генерал знал, что сегодня его соображения об иновременном происхождении Свояка вызвали бы у руководства Комитета в лучшем случае улыбку, а в худшем его просто уволили бы из органов и отправили на лечение. Поэтому волей-неволей пришлось включать вариант прикрытия и делать акцент на разоблачении кротов в собственном ведомстве. Сведения, полученные от Свояка в начале ноября, сыграли здесь ключевую роль. По некоторым фигурантам данные уже подтвердились, по остальным велась плотная оперативная разработка…

О её ходе Пётр Сергеевич лично докладывал начальнику 2-го Главного Управления генералу Григоренко, а потом первому заместителю Председателя КГБ СССР Виктору Чебрикову. Любопытно, но ещё до назначения последнего новым главой Комитета генерал Кондратьев, благодаря Свояку, уже знал, что это назначение произойдет в ближайшие дни, и потому чувствовал себя абсолютно уверенно. Самого Свояка удалось включить в схему расследования в качестве одного из важных свидетелей, которого, с одной стороны, требуется контролировать и охранять, а с другой, действовать в его отношении надо в высшей степени аккуратно.

Сведениями о реальном происхождении Свояка, кроме Петра Сергеевича, обладали только двое его сотрудников: Ходырев и Смирнов. Ходырев-старший, Новицкий и Кривошапкин, привлеченные к операции на ранних этапах, полной информацией не владели, и посвящать их в неё генерал-лейтенант считал преждевременным и рискованным…

— Проблем с возвращением не было?

— Не было, Пётр Сергеевич, — доложил Ходырев. — До общежития Свояк добрался без происшествий. Вот только…

— Что только?

— Как мы и предполагали, он на какое-то время задержался около дома Кислицыной. Внутрь не входил. Просидел четыре минуты возле подъезда и пошёл дальше.

— Просто пошёл? Звонить не пытался?

— Нет, не пытался.

— А около дома Клёновой не задерживался?

— Наоборот. Он постарался обойти его как можно дальше.

— Вопрос: почему? Какие будут соображения?

— Скорее всего, не хотел навлекать на неё подозрения.

— Это вряд ли, — покачал головой генерал. — Он знает, что нам про неё всё известно.

— Именно так, — подтвердил Михаил. — Я спрашивал у Свояка про неё. Он ответил совершенно определё…

— Я говорил о другом, — перебил Смирнова майор. — Он отводил подозрения для наружки, а не для нас.

— Логично, — немного подумав, кивнул Пётр Сергеевич. — Но почему тогда он не отвёл подозрения от Кислицыной?

Подчиненные переглянулись.

— Вероятно, она для него и вправду не слишком важна, — осторожно предположил Ходырев.

Несколько секунд Пётр Сергеевич мерил его испытующим взглядом.

— Уверен?

— Не очень, — развёл руками майор. — Но другого объяснения у меня нет.

— А знаешь, что… — генерал ненадолго задумался. — Проверь-ка ты эту девицу, что она делала и где находилась в течение последнего месяца.

— Вы думаете… она может иметь отношение к «лесному стрелку»? — догадался Ходырев.

— Не исключаю, — дёрнул щекой Пётр Сергеевич. — И этот факт меня беспокоит больше всего…


Четверг. 16 декабря 1982 г.
Не скажу, что моё возвращение в родные пенаты стало темой номер один в общаге, но определенный ажиотаж оно всё-таки вызвало. Поглазеть на меня и послушать очередную порцию баек, за что меня взяли, почему отпустили и где я столько времени шлялся, приходили со всех этажей. Десятка четыре, не меньше. Первым я ещё пытался что-то рассказать сам, остальных уже просвещали мои одногруппники, а я только важно кивал и загадочно хмурился: мол, дело там не такое простое, как кажется, но говорить ничего не могу — запретили.

Паломничество закончилось вечером. Любопытствующие разошлись, и я смог, наконец, заняться отложенными на время делами. В первую очередь, меня интересовало, что там с учёбой и не появилась ли у кого мыслишка отчислить меня под шумок из вуза?

Судя по рассказу соседа по комнате, если я и ошибся, то ненамного.

— После ментов тут ещё из деканата и комитета комсомола приходили. Спрашивали, выясняли, вынюхивали, накачку устраивали, — с усмешкой сообщил мне Олег. — Типа, не знали, что ты у нас весь из себя негодяй и только прикидывался порядочным, а мы, понимаешь, не просигналили.

— Приходили, а дальше?

— А дальше они курсовое бюро уговаривали, чтобы собрание провели. Насчёт твоего морального облика и вообще…

Он неопределенно покрутил пальцами, но я его понял.

— Под отчисление что ли готовили?

— Ну, да. Где-то так. Даже дату назначили. Но потом всё затихло, будто ничего и не было.

Почему всё внезапно «затихло», я, конечно, догадывался — не иначе товарищи из КГБ поработали — но объяснять это Олегу не стал. В полном соответствии с поговоркой: меньше знаешь, крепче спишь.

— Хреново, что с понедельника уже зачёты пойдут. Допустят тебя или нет, непонятно. Мне и Денько говорил. У тебя же небось заданий несданных столько, что и за месяц не расквитаешься. А по войне и английскому так и вообще, — развёл он руками. — Я бы на твоём месте попробовал в академку уйти. Может, получится.

Я мысленно усмехнулся. Как раз за английский и военную подготовку я волновался меньше всего. Уж Кривошапкины-то, что Павел, что Римма, стопудово не станут меня обижать и гнобить. Скорее, наоборот, помогут по полной. Что же касается остальных предметов, с ними я справлюсь и сам. А если не справлюсь, то напрягу Синицына — пускай помогает. Раз в это время меня запулить сумел, ему и ответ держать.

— А Шурик-то куда подевался? Что-то я его сегодня не видел.

— Синицын-то? Да он, говорят, вообще шизанулся, — пожал плечами приятель. — Снял где-то хату и сбежал из общаги. Сказал, что, мол, первую сессию хочет сдать на отлично, а мы ему, блин, нормально готовиться не даём. Ну, не дурак ли?

— Дурак. Как есть, дурак, — засмеялся я, соглашаясь…


Синицына я увидел только на следующий день. Он меня тоже. Вытаращился, словно на привидение. Пришлось даже перед у носом у него рукой помахать, чтобы очнулся.

— Ты это… здесь-то чего? — выдохнул он ошарашенно.

— Признали невиновным, дело закрыли, из розыскного листа убрали, — усмехнулся я, глядя на друга. — Сам-то сейчас где обитаешься?

— Так в Хлебниково же, я тебе говорил…

— Тссс, — приложил я палец к губам. — Об этом пока ни гу-гу. Слышал, наверно, какие у стен уши бывают?

Шурик молча кивнул.

— Ну и отлично. Вечером после матана поговорим, в главной читалке…


Занятия сегодня закончились без пяти пять. Две утренних лекции по общей физике и матанализу, потом перерыв на обед и следом два семинара: история КПСС и опять матанализ. Семинарист по исткапу, увидев меня, сначала долго допытывался, почему я не был на занятиях полтора месяца, затем чесал лысину и минут тридцать тупо гонял меня по всему пройденному за семестр материалу, словно решил принять зачёт прямо сейчас, не отходя от кассы. Как я сумел выдержать эту пытку, самому непонятно.

На матане всё было существенно проще. Преподавателя, похоже, абсолютно не взволновало моё полуторамесячное отсутствие, он лишь предупредил скучным голосом, что без двух до сих пор не сданных заданий меня до экзамена не допустят.

Добрейшей души человек. Мог бы и сразу послать, а так только пообещал, что шансов у меня практически никаких.

Что верно, то верно. В прошлой жизни да при таких раскладах шансов бы у меня действительно не было. Но здесь — это, как говорится, не тут. У нынешнего меня возможностей больше.

Кстати, неплохое прикрытие от тех, кто за мной следит. Ведь в том, что за мной приглядывают даже внутри института, сомнений не было.

Собственно, поэтому я и назначил Синицыну «рандеву» в главной институтской читалке — читальном зале научно-технической библиотеки. Перед сессиями там, как правило, собирались те, кто хотел как следует подготовиться к предстоящим экзаменам, сосредоточенно и в тишине, без шума и суеты общежитий.

Мы с Шурой устроились в самом дальнем конце, где меньше народа. Разложили тетради, конспекты, учебники… Разговаривать приходилось шёпотом, чтобы «никому не мешать», в том числе, и товарищам из наружки, если они и вправду где-то поблизости.

Первые полчаса я мучил Синицына на предмет выполненных заданий. Кочевряжился он недолго: пообещал сделать за меня половину, а ещё половину — найти, у кого списать. Когда же проблемы с учёбой были, в основном, решены, мы перешли к главному…

— По даче я с Кацнельсонами договорился до конца января, — сообщил Синицын, прикрыв рот ладонью.

— Спокойнее говори. И руками махать не надо, — поправил я друга. — Чем естественнее ты ведёшь себя, тем менее подозрительно.

— Ага. Понял. Ну, так вот. Ретранслятор я, в общем и целом, собрал и даже опробовал.

— Опробовал? Каким образом?

— Сейчас покажу.

Шура достал из портфеля очередную тетрадку, положил сбоку один из учебников (для «конспирации») и принялся объяснять:

— Короче, по схеме тут нужен разброс гармо́ник. Если все слои времени считать слагаемыми ряда Фурье, наш соответствует удвоенной частоте, твой тамошний — одинарной. То есть, в железе достаточно обычного тумблера типа «триггер», с двоичной характеристикой «ноль-один», как в ЭВМ. Но я, на всякий случай, поставил трехпозиционный, чтобы была возможность переключиться ещё на одну частоту — утроенную…

— Зачем? — не выдержал я.

— Думал, что пригодится, — пожал плечами приятель. — И, ты знаешь, действительно пригодилось. Для теста. Вчера я специально включил прибор на этой третьей гармонике, чтобы проверить, работает или нет. Оказалось, работает. Гистерезис точь-в-точь как в теории. Но при этом на наши слои этот дополнительный слой ничуть не влияет. Я проверял. Все измерители поля остались на прежних отметках.

Я мысленно выдохнул. Ну, Шурик! Ну… рационализатор хренов!

Сколько раз в своей жизни я сталкивался с разными доморощенными изобретателями, пытающимися упростить и улучшить нормально работающую систему — не перечесть. Чаще всего, подобные «улучшения» заканчивались одинаково — дополнительным геморроем для эксплуатантов и разработчиков. И это ещё считалось цветочками. Ягодки были не в пример тяжелее: в лучшем случае, выходили из строя механизмы и оборудование, в худшем — страдали реальные люди, вплоть до смертельных исходов.

Единственное, что сегодня извиняло Синицына — это то, что он сам же и разрабатывал свой ретранслятор, пусть и в другой реальности. Плохо только, что подопытным кроликом в эксперименте предстояло быть не ему, а мне…

— Что? Думаешь, не надо было? — забеспокоился будущий доктор наук, узрев мою помрачневшую физиономию.

— Теперь уже поздно, — махнул я рукой. — Да и бессмысленно. Штатно эта фигня должна сработать уже в воскресенье.

— Как в воскресенье? — изумился Синицын.

— А вот так! Читай.

Я достал песенник и сунул его приятелю.

Новое послание из будущего появилось вчера. И всю предложенную там программу требовалось исполнить в максимально сжатые сроки.

— А как они… ну, то есть, мы тамошние узнаем, что здесь всё в норме? — почесал затылок «изобретатель», закончив читать.

— Узнаем, не беспокойся, — хмыкнул я, мельком взглянув на Шурин портфель.

Ясен пень, раскрывать ему секрет передачи обратных писем было нельзя.

— Не доверяешь? — попытался обидеться Шурик.

— Вопрос не в доверии. Вопрос в безопасности и надёжности. Короче, придёт время — узнаешь.

— Угу. Через тридцать лет, — буркнул Синицын, но продолжать эту тему не стал, переключившись на новую. — А кто такой Смирнов, объяснить можешь?

— Могу. Это наш общий друг. Здесь ты с ним ещё не знаком, но в ближайшее время, я думаю, познакомишься.

— Что верно, то верно, — вздохнул приятель. — Тут же прямо написано, что для удачного переноса его присутствие обязательно.

— Всё так и есть, — кивнул я, прикидывая, о чём можно рассказать ему прямо сейчас, а что отложить на завтра.

— Ну, так чего? Расскажешь? — поторопил меня Шурик.

— Да. Расскажу. Только не всё и не сразу…


На улицу я вышел в половине седьмого. Синицын остался. Мы договорились, что в читалке он просидит до закрытия — на всякий пожарный, чтобы не вызывать подозрений.

Мне же требовалось хотя бы полчасика, чтобы подготовиться к визиту в бильярдную.

Хотя чего там готовиться? К серьёзному разговору я был готов ещё неделю назад. Проблема заключалось только в нужном настрое. Ведь после работы на железной дороге многое для меня стало ощущаться иначе, не так, как это виделось в сентябре-октябре и уж тем более в прошлой жизни.

Ощущения необычные, если не сказать странные. Ведь в своё время кем я только не поработал. Пахал, как говорится, и головой, и руками. Занимался наукой, торговлей, калымил извозом, ломал, строил, спасался от кредиторов, выбивал долги у мошенников, снова ломал, опять строил, ловил, убегал, прятался, лез на трибуны, учился, учил… Чего только не было, куда меня только не заносило. Однако всегда и везде всё, что случалось, казалось мне какой-то безумной игрой, которая нужна лишь затем, чтобы заработать на жизнь, но вот настоящей жизни я в ней ни разу не видел. Просто дела, просто деньги, просто работа…

И вот ведь ирония судьбы. За почти пятьдесят лет, ни в том оставшемся за чертой Советском Союзе, ни в «обновленной» России, я так ни разу и не столкнулся с чем-то иным, не подозревая, что всё может быть по-другому. И только когда, сбежав из СИЗО и вынужденно избавившись от налёта мнимой «интеллигентности», попал на железку, то вдруг обнаружил, что, несмотря на «богатый» опыт, я совершенно не знал страны, в которой живу, людей, которые ходят по тем же улицам, мыслей, которые витают в их головах, целей, к которым они стремятся…

Их «просто работа», как оказалось, была совсем не игрой. Она являлась для них и способом заработка, и смыслом, и даже образом жизни, начинающейся где-то далеко в прошлом и уходящей едва ли не в бесконечность. И тот жуткий социальный «эксперимент», который над ними поставили во времена перестройки, лишил их буквально всего, включая рухнувшие в один миг идеалы и представления о справедливости. Такого, мне кажется, не было даже в войну. Ведь даже тогда, в дни страшных для всей страны испытаний, человек верил и знал, за что он сражается и что защищает. В 90-е это знание и эта вера исчезли. И если одни, обладающие «природной сметкой и гибкой системой ценностей», сумели «вписаться в рынок», то для других это стало крушением не только надежд, но и жизни.

И то, что я сам в итоге оказался среди «вписавшихся», вовсе не давало мне права учить остальных и пробивать новый «эксперимент», с учётом, так сказать, старых ошибок. Пусть и с благими целями, но, как известно, именно ими всегда выстилают дорогу в ад.

Нет, люди, живущие здесь и сейчас, должны решать свою судьбу сами, без глупых подсказок попаданцев-всезнаек. Пробовать, ошибаться, идти вперёд, отступать, искать обходные пути… Единственное, чем я могу им помочь — это не мешать. А ещё — делать то, что умею… Пока умею…


Перед спортивным корпусом стояла чёрная «Волга». В салоне сидели двое. Специально я их не рассматривал, но водитель, похоже, был в охране «Седого» на памятной встрече в Сокольниках, где мы с товарищами офицерами «окучивали» бильярдных катал.

Сам генерал ждал меня в бильярдном зале. В полном одиночестве. Ни братья Ходыревы, ни Новицкий, ни Смирнов с Кривошапкиным в помещении не обнаруживались. Впрочем, ничего удивительного. «Седой», скорее всего, хотел побеседовать со мной тет-а-тет.

Мы молча пожали друг другу руки, после чего оппонент указал на ближайший стол.

Хочет сыграть? Ну что ж, я не против.

Когда пирамида была расставлена, генерал снял с неё верхний шар и катнул в мою сторону.

— Глядим, чей разбой? — поинтересовался я, остановив кием «подарок».

— Именно, — кивнул соперник, выставляя биток на линию дома.

— Что играем? Американку, Москву…

— Классику, — усмехнулся «Седой».

Любопытно. Классическую русскую пирамиду мы играли на первой встрече. Та партия закончилась боевой ничьёй. Сегодня… Он что, желает проверить, не пропил ли я на железке свой «бильярдный талант»? Да нет, вряд ли. Видимо, просто хочет потянуть время и оценить, насколько я изменился за последние полтора месяца.

Помогать ему желания не было. Скорее, наоборот — мне опять захотелось похулиганить.

Свой шар товарищ генерал пробил как положено — аккуратно и точно — с целью подкатить его на отскоке ровнёхонько к борту. Я же влупил по «битку» без всяких затей, на максимальном размере. От коротких бортов он отразился ровно семь раз, и столько же пересёк всю поляну. На восьмом мой шар не докатился до края стола считанные сантиметры, остановившись чуть ближе к борту, чем «генеральский».

— Однако, — покачал головой «Седой», оценив трюк.

В «классике» выигрыш разбоя не давал никаких преимуществ, так что это был действительно трюк. Просто трюк и ничего больше.

— Разбивай, — кивнул генерал, возвратив «белого» в пирамиду.

Первый удар я провёл через дальний борт, не отдав сопернику ни одного гарантированного прицельного. «Седой» ответил не слишком удачным отыгрышем, вернув биток на ближнюю половину.

Это он зря.

Щадить противника я сегодня не собирался.

Девять точных ударов, и счёт в партии благополучно достиг победных 71:0.Фактически наша игра завершилась, едва начавшись. Если «Седой» и хотел растянуть её на подольше, то ничего у него не вышло.

— Вот, думаю и никак и не могу понять. Зачем тебе это?

Я положил кий на сукно и посмотрел на разглядывающего меня, словно диковинку, генерала.

— Что — это?

— Пижонство. Тебе же вроде бы лет почти как и мне, а всё равно — ведёшь себя, как мальчишка.

— Ничего не поделаешь, — развёл я руками. — Сейчас я и вправду мальчишка. Наполовину, как минимум.

— А если как максимум? — прищурился собеседник.

— А максимум мне, к сожалению, неизвестен, — я тяжело вздохнул и указал глазами на столик с чайными принадлежностями. — Присядем? Или ещё одну партию?

— Ещё раз проигрывать я не хочу, — покачал головой генерал. — Так что, наверное, да. Присядем…


— И всё-таки я удивляюсь, Андрей Николаевич, — снова заговорил он через пару минут, когда мы уже сидели в потёртых креслах и пили чай из обыкновенных эмалированных кружек. — На человека из нашей системы ты не похож. На иностранного шпиона — тоже. Однако тот способ, каким ты сбежал из Бутыки, твоё умение играть в бильярд, успехи в стрельбе, невероятная удачливость в том, что тебя не могли отыскать без малого месяц, хотя ты почти и не прятался и даже, наоборот, всеми силами обращал на себя внимание… Нет, в моей голове это никак не укладывается. Пусть даже ты и прибыл из 2012-го, но мне почему-то кажется, что за грядущие тридцать лет уровень подготовки агентов настолько сильно подняться не мог.

— Агентов? — поднял я бровь. — Вы что, действительно думаете: я чей-то агент?

— В своё время я читал не только Толстого и Шолохова, но и, скажем, Стругацких, — пожал плечами «Седой». — И хотя это просто фантастика, кое-какие мысли у них были достаточно интересные.

— Какие, к примеру? Или это секрет?

— Ну, какие могут быть там секреты? Это же беллетристика. Обычный полёт фантазии, попытка предугадать, что будет со всеми нами лет через двести.

— Полдень, двадцать второй век? Попытка к бегству? Далёкая радуга?

— Нет. Скорее, жук в муравейнике.

Генерал хмыкнул и поставил свою кружку на стол.

Секунд двадцать он молча смотрел на меня, ожидая ответа, а я лихорадочно думал-соображал, что бы ему такое сказать.

— Вы полагаете… я могу оказаться кем-то вроде прогрессора из двадцать второго века?

«Седой» рассмеялся.

— Ну, полагать я могу всё что угодно, но к цели это нас ничуть не приблизит.

— А какая она у вас, эта цель?

— У нас, Андрей Николаевич. У нас. Вы её, как мне помнится, ещё в прошлый раз обозначили. «Была бы страна родная, и нету других забот». Кажется так, да?

Я наклонил голову.

— Всё правильно. Именно так и было.

— С тех пор что-нибудь изменилось? — внезапно нахмурился визави.

Мы играли в гляделки примерно четверть минуты.

Затем я тоже поставил свою кружку на стол и негромко ответил:

— Пожалуй, что да. Изменилось. Моё отношение к роли, которую я для себя приготовил.

Генерал сверлил меня взглядом.

Я выдержал короткую паузу и неторопливо продолжил:

— Дело всё в том, Пётр Сергеевич, что за эти полтора месяца я понял кое-что важное. Во-первых, что экономист и специалист по геополитике из меня так себе, и, значит, мои советы по этим вопросам могут оказаться никчемными, даже при условии послезнания. Во-вторых, что никакой чужой опыт нельзя просто так, механически, перенести в чужую среду, даже если этот опыт успешный и выглядит универсальным. Немецкое чудо, японское чудо, китайская модель, европейские социальные достижения… Всё это довольно неплохо смотрится со стороны, однако имеет свои изъяны и, кроме того, разве у нас своего опыта недостаточно? Военный коммунизм, НЭП, индустриализация, мобилизационная экономика, послевоенное возрождение, экспансия социализма, общенародный потребительский бум… Какие только этапы мы в нашей истории не проходили, пытаясь вычленить лучшее, подходящее именно нам, а не какому-то абстрактному человечеству. И ведь, что самое интересное, действительно вычленяли, действительно применяли на практике и получали приемлемый результат. Так почему же сейчас что-то должно пойти по-другому? Зачем вам сегодня советы кого-то из будущего? А может, наоборот, его послезнание об ошибках станет причиной ещё большего краха? Может, предложенное им лекарство окажется хуже болезни?

Я остановился, чтобы перевести дух и налить себе ещё чаю.

«Седой» дождался, когда я сделаю пару глотков, и, чуть прищурившись, поинтересовался:

— Первое и второе понятно. Но что тогда в-третьих?

— В-третьих?

— Ну да. Думаю, что у тебя должно быть и «в-третьих».

— Вы правы, — кивнул я, опять отставляя кружку. — «В-третьих» действительно есть. Но это не экономика и не политика. Речь пойдёт о взаимоотношениях между властью и обществом…


Суббота. 18 декабря 1982 г.
В четверг мы с генералом проговорили почти до одиннадцати. Не знаю, принял ли он мою точку зрения или не принял, но, в любом случае, я сказал что хотел, а он меня выслушал.

Те мысли, которые я пытался до него донести, особой оригинальностью не отличались. Кто их только не эксплуатировал за прошедшие годы, и к концу нулевых многие уже просто уверились в том, что так было всегда, что это естественное состояние общества, а иначе и быть не может. Мало того, кое-кто даже стал забывать, что и в начале 80-х «информационное оружие» могло работать, как минимум, в обе стороны.

— Правда. Реальная, а не выдуманная. О прошлом и настоящем. Предельная честность в отношениях между властью и обществом. Именно этого не хватило нам, чтобы сохранить страну. Исчезло доверие, а без него всё было бесполезно. Никакая идеологическая накачка, никакие экономические и политические реформы не могли ничего изменить. Люди попросту перестали верить партийным и государственным лидерам, а начали верить брехунам из толпы и западным голосам. Почему? Да потому что последние говорили то, что казалось правдой, истиной в последней инстанции, а временами не только казалось, но и было ей, только разбавленной абсолютно подлыми и лживыми измышления о нашей стране и истории, где предатели вдруг становились героями, а вот герои, наоборот — трусами и предателями…

Конечно, я знал, что рассказываю об идеале, которого достичь невозможно, и что чистая правда иногда бывает опаснее самой разнузданной лжи, но ведь идеал как раз для того и нужен, чтобы и человеку, и обществу было к чему стремиться. Вот поэтому у меня и не получалось умолкнуть, хотя к концу разговора уже совершенно вымотался. Говорил, прерываясь только на то, чтобы промочить горло водой или чаем да услышать короткую ответную реплику.

Возможно, мои слова сильно напоминали обычную «интеллигентскую» глупость, но не попробовать я не мог.

Смирнов когда-то рассказывал, что в 80-е, ещё до кончины «дорогого Леонида Ильича» у них в управлении чуть ли не все начальники любили порассуждать о будущей конвергенции как о наиболее вероятном варианте развития человечества. Мол, рано или поздно коммунистическая идеология сольётся с нынешней капиталистической, а соцлагерь объединится с западом и наступит пост-индустриальное общество всеобщего благоденствия. Типичная геополитическая наивность, ошибка, граничащая с преступлением. Никто на западе не собирался с нами объединяться. Нас просто хотели уничтожить. В крайнем случае, поглотить, да и то не всех, а только самые лакомые куски.

Не думаю, что представители нашей партийно-хозяйственной элиты лелеяли, как любили поговорить в нулевых, мечту превратиться в новую знать и передавать свои «богатства и титулы» по наследству. Нет, скорее всего, они и вправду надеялись отыскать выход из очередного кризиса, но, к сожалению, не придумали ничего лучше, кроме как начать потихоньку расхваливать преимущества запада. И в итоге выпустили джинна из бутылки.

Частичная правда о западных ценностях в устах неумелых пропагандистов, когда по наивности, а когда и по злому умыслу, шаг за шагом всё больше и больше превращалась в «правду» об ущербности социализма, а потом и вообще — в оголтелую ложь о нашем «кошмарном» прошлом, в рассказы о сотнях миллионов замученных в «страшном ГУЛАГе» и брошенных под военный каток во времена Великой Отечественной, о том, что всё наше великое прошлое — это лишь грязь и кровь. И люди «внезапно» поверили в завернутые в красивые обложки фальшивки, потому что уже привыкли отмахиваться от недосказанности, спускаемой им с самых верхов.

Как можно с этим бороться? Да очень просто. Любые фальшивки уничтожаются правдой. Архивы, раскрытые для широкого круга исследователей. Реконструкция реальных событий, основанная на документах и фактах, а не на догмах и домыслах. Честные рассказы о трудностях, которые приходилось преодолевать, и жертвах, которые иногда оказывались напрасными. О великих победах и тяжёлых поражениях. О предателях и героях. О причинах и ходе многих старательно замалчиваемых событий нашей истории, объясненных с позиции здорового государственного прагматизма, а не идеологической конъюнктуры. Прямой диалог народа и власти. Восстановление правильного баланса между равенством и справедливостью, традицией и законом.

Если всё это соблюсти и не давать врагам повода уличить, а своим усомниться, тогда любые даже самые смелые и безумные планы покажутся не сложнее привычной работы изо дня в день, от месяца к месяцу и от вершины к вершине. Ложь, безусловно, может сбивать с пути, но правда всегда возвращает на него идущих и ищущих…


От разговора я отходил больше суток. Снова и снова прокручивал в голове состоявшуюся беседу, прикидывая, не сфальшивил ли, не перегнул ли где-нибудь палку? Да, я действительно плавал в вопросах экономики и политики, но, наверно, единственный из ныне живущих в Союзе знал, насколько разрушительными или, наоборот, созидательными могут быть информационные технологии будущего. Мало того, мне было отлично известно, что именно информация достаточно скоро станет главным товаром и главным мировым трендом. А тот, кто научится быстро отделять правду от лжи и разоблачать фальшивки, станет неуязвим для главного вражеского оружия. К счастью или несчастью, но это оказалось единственным, в чём я был абсолютно уверен и мог дать совет «Седому» и тем, кто за ним стоит. Со всем остальным они должны справиться сами, как раньше, без всяких там недоучек из будущего…


В более-менее нормальное состояние я пришёл только сегодня утром. Всё-таки сон имеет полезное свойство не только снимать усталость, но и помогает мозгу расположить и выстроить все проблемы в нужном порядке, по мере их важности и возможности решить быстро и правильно.

Приоритетную я начал решать ещё вчера днём. Попросил Шурика срочно и не жалея денег приобрести компактный кассетный магнитофон.

С этой задачей Синицын справился. Сегодня с утра он приехал в общагу и привёз «свежий» кассетник «Электроника-321». Вес меньше четырёх килограммов, габариты приемлемые — вполне помещается в спортивную сумку или портфель, и даже место свободное остаётся. На вопрос «Сколько отдал?» приятель только рукой махнул: «Пустяки. Не так уж и много. Японец в комиссионке стоил бы раза в четыре дороже».

Со спрятанным в сумку магнитофоном и несколькими тетрадками я отправился в институт. У первых курсов в субботу занятий не было, но легенда, что я, как и многие, предпочитаю готовиться к экзаменам и зачётам не в общежитии, а в институтских аудиториях и читалках, ни у кого вопросов не вызывала.

Сегодня «по плану» у меня был английский. Кафедра иностранных языков располагалась не в главном здании, а в так называемом «Новом корпусе», по соседству со стройплощадкой, где мы с Бурцевым и Синицыным работали в сентябре вместо «картошки». Незаметно попасть туда оказалось несложно. Сразу десяток окон первого этажа выходили прямо на стройку, и половина из них загораживалась штабелями железобетонных плит.

Около получаса я честно просидел в одной из открытых аудиторий, а затем столь же честно решил сбегать в санузел. Окно в санузле смотрело прямо на плиты.

Моё появление в прорабском вагончике неожиданностью не стало.

— О, Дюха! Здоро́во! А мы тут как раз тебя вспоминали.

Петрович с Иванычем оторвались от чертежей (или от чего-то, прикрытого чертежами) и одновременно кивнули мне: мол, заходи, раз пришёл.

— Ну, что? Выгнали из института? Решил на работу устроиться? — сразу же взял быка за рога Барабаш.

— Выгнали? С чего бы? — удивился я.

— Да, шучу я, шучу, — заржал дядя Коля. — Ты пришёл… — тут он внезапно прищурился. — А хочешь, я угадаю, зачем ты на самом деле пришёл?

— Ну… давайте, — пожал я плечами, присаживаясь.

Выражение лица у Иваныча стало хитрющим-хитрющим.

— Ты, Дюха, как хочешь, а нас с Петровичем не проведёшь. Помним, как вы тут с Ленкой Кислицыной шуры-муры крутили, а после вроде поссорились. Ну, так вот. Она тут на днях звонила, сказала, что скоро уезжает на БАМ, и попросила, что если ты вдруг появишься, передать тебе её новый номер, что дома, мол, сейчас не живёт, но очень надо поговорить с тобой. Я ещё удивился, с чего бы тебе у нас появляться? А она сказала, что точно знает, что ты появишься. Мы с Петровичем даже забились, появишься ты или нет? Вот такие тут, понимаешь, дела, Дюх.

— И… кто выиграл? — мой голос едва не дал петуха.

— Я, конечно, — выпятил грудь Барабаш и повернулся к мастеру. — Петрович, с тебя поллитра. Когда принесёшь?

— Завтра, — хмуро ответил мастер, добавив: — Ты номер-то парню отдай.

— Точно. Главное-то я и забыл, — хлопнул себя по лбу дядя Коля.

Разворошив на столе бумаги, он отыскал там какой-то потёртый блокнот, вырвал листок и протянул мне.

Написанный карандашом номер никаких ассоциаций не вызвал. Семь цифр, и ничего больше.

— Ну и чего? Когда звонить будешь?

— Эээ…

Барабаш понял меня по-своему.

— Слушай, Петрович, а пойдём-ка на третий этаж прогуляемся.

— Зачем? — не понял тот.

— Я тебе потом объясню, — Иваныч хлопнул мастера по плечу, а сам указал мне на стоящий в углу телефон. — Это прямой, без добавочного…

Когда они оба ушли, я пересел на место начальника и поднял трубку.

Работает.

Выдержав короткую паузу, я ровно семь раз прокрутил телефонный диск.

Нет, я звонил вовсе не Лене. Хотя пришёл сюда именно для того, чтобы позвонить. Честно сказать, полученный от Иваныча бумажный листок хотя и выбил меня из колеи, но отказаться от главной задачи всё-таки не заставил.

Через пять длинных гудков на том конце провода наконец отозвались.

— Я слушаю, — проговорила трубка голосом старшего лейтенанта Смирнова…


Три часа после разговора я провёл, как на иголках. Нервничал, делал вид, что учу английский, и каждые пять минут бросал взгляд на окно.

Иваныч пообещал, что предупредит меня «как только, так сразу». Когда они с мастером вернулись с обхода объекта, я ничтоже сумняшеся наврал ему, что до Лены дозвониться не смог, она не брала трубку, поэтому перезвоню ей попозже, из общежития. Судя по разочарованному лицу, дядя Коля рассчитывал узнать «последние сплетни» прямо сейчас, однако не повезло, «клиент» оказался не слишком удачливым. Впрочем, я его сразу же успокоил, сказав, что завтра зайду на стройку ещё раз и, может быть, что-нибудь расскажу. Ну а пока, раз всё так сложилось…

— Николай Иваныч, а у вас тут на этажах есть какая-нибудь бытовка, где можно спокойно поговорить? Ну, то есть, чтобы никто не ломился.

— А зачем тебе? — с подозрением посмотрел на меня Барабаш. — С Ленкой там что ли хочешь… того-этого?

— Да вы что? — возмущённо замахал я руками. — Конечно же, нет…

Сказал и принялся объяснять.

Спустя три минуты Иваныч почесал за ухом и нехотя согласился:

— Ладно. Так уж и быть. Встретим твоего друга, проводим и маякнём тебе…


Михаилу я звонил на домашний. Как он сам объяснял в прошлом-будущем, номер ему, как поставили телефон в 81-м, так с тех пор ни разу и не меняли. Только московский код добавился и восьмёрка. Главное, чего я боялся — что даже в законный выходной дома моего знакомого может не оказаться. Служба такая, прикажут — будешь вообще работать семь дней в неделю по двадцать четыре часа. Однако повезло — Смирнов оказался на месте.

Тому, что я знаю его телефон, он совершенно не удивился. Только спросил для проформы:

— Из будущего узнал?

— Да, — подтвердил я очевидную истину…

Опасений, что линия может быть на прослушке, у меня не возникло. Просто прикинул кое-что к носу и сообразил, что даже для такой «фирмы» как КГБ это избыточно. В море неактуальной и просто бессмысленной информации утонет любая самая совершенная аналитика. Поэтому и прослушивают, в основном, тех, на кого падает подозрение. А Михаил, как я понял, под подозрением в своей конторе не находился.

Не опасался я и того, что он тут же доложит о нашем разговоре наверх. Вероятность, конечно, была, но оценивалась с моей стороны как незначительная. Ну не в его интересах сдавать меня сразу, не поговорив и не выяснив, что задумал «подследственный». А крючок я закинул знатный:

— У тебя, насколько я помню, в тумбочке письменного стола в нижнем ящике должны лежать две кассеты. Тебе их знакомый в августе из ГДР привёз. Ну, так вот. Просьбочка у меня есть по их поводу. Привези их сегодня. Обе. Только не распечатывай. Договорились?..

Понятное дело, Смирнов согласился. Куда приезжать, я объяснил. Ехать ему из своего «Орехово-Горохово» было до Долгопрудного часа два с копейками. Если с запасом, то три.

Так в итоге и получилось.

Три часа я ёрзал на стуле, мучая себя мыслями то о Лене, то о предстоящей беседе, то о том, не поспешил ли отправить в будущее послание, что всё на мази и «эксперимент» состоится завтра, как договаривались… А в итоге чуть было не пропустил условный сигнал.

Сначала в окошке мелькнула физиономия Иваныча, потом он махнул рукой и для верности несколько раз постучал по стеклу костяшками пальцев. Только тогда я, наконец, спохватился, быстро собрал манатки и через пару минут уже поднимался по лестнице недостроенного учебного здания…


— Почему здесь? Почему не в нормальном месте? — это было первое, что спросил Михаил, когда мы поздоровались.

Пожав плечами, я обвел взглядом ещё не отделанное помещение:

— А чем тебе это не нравится? Тепло, светло и мухи не кусают. Ну, в смысле, никто не подслушивает.

Смирнов фыркнул, но спорить не стал.

— Вот. Привёз, что просил, — выложил он на стол две запечатанные в плёнку кассеты.

— Отлично!

Я вынул из сумки магнитофон, включил его в сеть и распечатал одну из кассет.

— Что это? — вздрогнул Смирнов, когда из динамика раздался знакомый голос.

— Я полагаю, что это послание. Тебе от тебя же, только из будущего.

Михаил протянул руку и щёлкнул по клавише. Кассета перестала крутиться.

— Как такое возможно?

Взгляд у него был напряженным, и я хорошо понимал, почему.

— Думаю, это кое-что объяснит.

Раскрытый на последней странице песенник лёг перед «чекистом» на стол.

— Почерк узнал?

— Да, — кивнул Михаил, присмотревшись.

Текст он читал внимательно, а после того, как прочёл, снова взглянул на меня:

— Половину написал я, а вторую, выходит, твой друг Синицын, так?

Я наклонил голову.

— Именно так. Угадал.

— Понятно. Значит, получается… ты можешь отправлять сообщения в будущее, и тебе отвечают?

— Всё верно. Могу. Только это непросто, и переписка имеет… хм… разные побочные эффекты.

— Какие? — заинтересовался Смирнов.

— Разные и не всегда положительные. Лучше всех в этом деле разбирается Шура Синицын. В будущем, кстати, вы с ним на этой теме, можно сказать, скорешились. Здесь, я надеюсь, общий язык тоже найдёте.

— Он тоже знает, кто ты на самом деле?

— Узнал месяц назад. И очень помог мне.

— В чём?

— В том, что собрал специальный прибор, который поможет мне возвратиться в будущее.

— Ты что, и, правда, хочешь вернуться? — опешил Смирнов.

— А почему ты этому удивляешься? — изобразил я ответное удивление.

— Ну… прожить ещё одну жизнь — это, наверное, здорово. Попытаться исправить ошибки прошлого — что может быть интереснее? Кое-кто за такую возможность и прежней жизни не пожалел бы.

Я тяжело вздохнул и забрал песенник.

— Нет, Миш. Ты ошибаешься. Хотя бы в той части, что когда человек исправляет старые ошибки, он обязательно делает новые, и получается ещё хуже. Но, в принципе, сейчас это не особенно важно. Сегодня мне нужно другое. Мне нужен ты. Только не сегодня, а завтра. Вот в этом месте, — я протянул ему бумажный клочок с адресом дачи.

— Считаешь, что без меня перенос не получится? — проговорил Смирнов, пробежав по листочку глазами и спрятав его в карман.

— Я не считаю. Я знаю. И даже могу объяснить. Но не уверен, поймёшь ли.

— А ты попробуй, — прищурился Михаил.

— Ладно. Попробую.

Я негромко прокашлялся и начал не торопясь объяснять.

— Дело всё в том, что наш общий в будущем друг Синицын сумел разработать и экспериментально проверить так называемую теорию одиночных кварков. Кварки, чтобы ты знал — это такие кирпичики, из которых состоят все сильно взаимодействующие частицы. Из них, в свою очередь, состоят атомы, а из атомов всё вещество нашего мироздания. Кварки появились сразу после Большого Взрыва, а как только температура Вселенной понизилась, начали своё путешествие по расширяющемуся континууму. Только не в одиночестве, а намертво слившись по трое с другими такими же. Это явление, эту неразрывную связь учёные называют конфайнментом, а кварковые тройки — барионами. Именно они составляют основную массу Вселенной. Помимо долгоживущих кварковых троек существуют и короткоживущие пары, соединяющиеся по типу кварк-антикварк. Такие пары называют мезонами, и они являются переносчиками сильного и слабого взаимодействия между частицами. Если, к примеру, рассматривать их в аналогии с человеческим обществом, то всякий мезон — это как бы двое влюбленных, а барион — трое закадычных друзей.

— То есть, любой кварк можно считать мужчиной, а антикварк женщиной? — догадался Смирнов.

— Ну да. Так оно примерно и есть. И, кстати, пары «мужчина-мужчина» и «женщина-женщина» в мире элементарных частиц не только противоестественны, но и бессмысленны. Им попросту нечем соединяться, да, в общем, и незачем, — позволил я себе короткий смешок.

— Это я понял, — кивнул Михаил. — Но ты вроде бы говорил, что твой друг разработал теорию одиночек, а вовсе не троек и пар?

— Да, говорил. И мы к этому как раз подошли. Проблема практически всех моделей Большого Взрыва заключается в том, что исследователи не в состоянии объяснить некоторые фундаментальные противоречия. Одно из них — это дефицит нынешней массы-энергии вещества в сравнении с кварк-глюонной плазмой, возникшей при Взрыве. Иными словами, часть кварков и антикварков куда-то пропала, не аннигилировав и не попав под конфайнмент. Куда они подевались? Где их искать? Решение этой задачи, по словам того же Синицына, выглядело почти как средневековый ответ на вопрос «Сколько ангелов можно уместить на конце иглы?» Однако своё решение он подтвердил не только системами уравнений, но и, хм, удачным экспериментом. Тем самым, в котором участвовал я. Хотя и не по своей воле.

— И в чём это решение заключалось?

— С одной стороны, всё оказалось безумно просто, а с другой, совершенно нереализуемо в привычной атеистической парадигме. Короче, все одиночные кварки и антикварки приобрели защитные оболочки, предохраняющие их от прямого слияния. А если ещё проще, они стали основой для разума, а также его сутью и даже прямым воплощением.

— Ты хочешь сказать… все они стали людьми? — недоверчиво пробормотал Смирнов.

— Нет. Не совсем. Точнее, не напрямую. С точки зрения философского идеализма, одиночные кварки — этого своего рода квинт-эссенция человеческих душ, их разума и сознания. Они почти не зависят от окружающей нас материи, они взаимодействуют с мирозданием через нас, свои защитные оболочки-хранилища, сливаются через нас друг с другом, реплицируются, перемещаются в другие тела, когда мы умираем, путешествуют во времени и пространстве и, как показала практика, могут становиться творцами и даже создавать иные Вселенные, образуя так называемый мультиверсум…

— Стоп! — поднял руку «чекист». — С этого момента, пожалуйста, поподробнее. И попроще, а то я уже совсем перестал понимать тебя. Что значит иные Вселенные? Это, типа, как параллельные миры?

— Шура называет их слоями пространства-времени. Раньше я жил в одном слое. Потом, по чистой случайности, из-за ошибки Синицына, произошёл кварковый резонанс и, в результате, возник слой номер два, почти идеальная копия первого. Мой кварк переместился сюда, в новообразованную реальность и слил в одном теле два отпечатка сознания — меня 17-летнего здешнего и меня 47-летнего тамошнего. Тамошние ты и Синицын соорудили особую установку, что-то вроде машины времени, позволяющую удерживать нас троих в псевдоконфайнменте. Они не могут вернуть меня в свой 2012-й напрямую, но через нашу тройную связь могут попробовать соединить две реальности: изначальную первую, где они, и индуцированную вторую, где мы.

— То есть, по факту, вы собираетесь уничтожить нашу реальность? — нахмурился Михаил.

— Нет. Мы собираемся дополнить её своей. И наоборот. Люди и там, и там ничего не почувствуют. Просто они будут жить в новом объединённом мире. Как утверждает Синицын, альтернативная память о том, что было и что могло быть, останется только у нас троих. Хорошо это или плохо, кара это или награда? Об этом я ничего сказать не могу, просто не знаю, — развёл я руками.

— А нельзя всё оставить как есть? — поинтересовался Смирнов после короткой паузы. — Пусть будут обе реальности, пусть люди живут там и там без всяких слияний.

Я усмехнулся.

— Увы, теперь это невозможно. Во-первых, наши попытки установить связь привели к появлению новых слоёв, и началось их медленное взаимопроникновение с непредсказуемыми последствиями. Реальности, не сумевшие ужиться друг с другом, скорее всего, просто исчезнут. Другие закуклятся и деградируют, третьи будут пытаться объединиться, но из-за общей неуправляемости процесс будет сопровождаться огромными жертвами. Сто против одного, что лет через двести вместо успешной и развивающейся мультивселенной мы получим лишь бесконечное и безжизненное мультипространство. Однако и это не всё. В нашей реальности всё будет ещё хуже. Этот мир проживёт тридцать лет и в августе 2012-го достигнет так называемой точки рассогласования-расхождения. Отвечающий за моё сознание кварк встретится с собственной копией. Спящая, оставшаяся от прошлой реальности, она перейдёт в активное состояние. Реализуется та самая, принципиально невозможная ситуация, когда два одинаковых кварка объединяются в пару. Пара, естественно, не получится. Вместо неё случится борьба не на жизнь, а на смерть. Геометрия соединения устремится к нулю, а обратно пропорциональная ей энергия — к бесконечности. Закономерный итог: наши миры схлопнутся и аннигилируют. Что будет дальше, я полагаю, гадать ни к чему. Без моего возвращения обе реальности обречены. И чем дольше я буду здесь находиться, тем меньше останется шансов, поскольку уже сейчас заметно, что наши миры развиваются неодинаково, и с каждым годом разрыв будет лишь увеличиваться.

Я замолчал.

Секунд пятнадцать в бытовке стояла полная тишина.

Первым её прервал Михаил:

— Почему ты считаешь, что твоё возвращение всех спасёт?

— Моё одновременное существование здесь и там — это как неопределённость Шредингера. Когда я вернусь, неопределённость исчезнет. Каждый слой времени и пространства станет самодостаточным. Ничего другого я предположить не могу.

— Понятно, — кивнул собеседник. — А я тебе, получается, нужен, чтобы…

— Ты и Синицын во время эксперимента должны находиться рядом со мной в обеих реальностях. Здесь и там. Поскольку именно вы составляете две части из трёх, и именно вы отвечаете за моё перемещение оттуда сюда и обратно.

Смирнов ненадолго задумался.

— А что, если вы с Синицыным ошибаетесь? Что, если за твоё перемещение в прошлое-будущее отвечаем не я и твой друг, а кто-то другой?

— Тогда этих других тоже должно быть двое, но, кроме вас, других подходящих здесь нет.

— А если это не другой, а другая? — предположил «чекист». — Вдруг это вовсе не три одиночных кварка, а пара?

— Кварк-антикварк?

— Да. Ведь там у тебя есть жена, а здесь вы встретились раньше положенного. Так что, может быть, это она тебя сюда притянула?

Гипотеза показалась мне любопытной, но в корне неверной.

— Нет. Жанна к нашему эксперименту отношения не имеет. Поэтому она вне игры.

— А та, вторая? — прищурился Михаил.

Я покачал головой.

— Второй в моём времени не было. И вообще, я тебе уже говорил: это была просто ошибка.

— Ладно. Будем считать, что ты прав, поэтому… — Смирнов снова задумался. — Да! Кстати! А что у нас на второй кассете?

— Второй? — вскинул я брови. — Но ты же читал об этом.

— А! Точно! — прищёлкнул пальцами Михаил. — Тогда я их обе дома прослушаю, а завтра… — он посмотрел на меня и едва заметно кивнул, — …встретимся в Хлебниково. Во сколько там время «Ч»?

— В восемнадцать ноль-ноль.

— Отлично! Тогда я подъеду пораньше, в полпятого.

— Договорились…

Глава 12

Встречаться в торговых центрах на выходные Тарас Степанович не любил. Народу много, шум, гам, свободного столика на фудкорте днём с огнём не найдёшь, плюс предновогодняя суета накладывает свой отпечаток… Однако, из-за особой важности сегодняшнего разговора, неудобства приходилось терпеть…

— Знаешь, Тарас, мне кажется, нам, наконец, надо определиться.

— А разве мы не определились ещё? — буркнул полковник.

— Считаю, что не до конца, — Джонни откинулся на спинку стула, сложил на груди руки и уставился на собеседника.

Свиридяк мысленно выругался. Бойцы Оскара опять сели в лужу, а внедрённого в «строительную фирму» сотрудника к секретам всё ещё не допускали. Единственное, что удалось выяснить — это по какому направлению следует искать «тайное убежище» профессора. Была бы в запасе пара-другая месяцев, никто бы по этому поводу не волновался. Спокойно прошерстили бы всю Савёловскую линию и рано или поздно нашли бы искомое.

Сегодня, увы, у Тараса Степановича этих месяцев не было. Да что месяцев! Счёт шёл на сутки или даже часы. По всем расчётам опытную установку противник уже собрал, и её запуск мог состояться в любую секунду. Что случится потом, полковник не знал, а быть оптимистом его давно отучили. Всякий эксперимент должен проходить под строгим контролем, иначе его результаты могут оказаться непредсказуемыми и, что ещё хуже, невыгодными.

Свою выгоду Тарас Степанович упускать не хотел, но ещё больше ему не хотелось делиться. И дело было вовсе не в жадности. Просто кое-какие вещи, особенно если они относились к власти над обществом и людьми, следовало держать при себе, не позволяя другим не то что воспользоваться, но даже и просто понять, какую реальную силу они дают обладателю.

С Оскаром и его бандитами это проходило легко. Пока им платили и создавали иллюзию безнаказанности, о большем они не задумывались. А если бы даже пришла кому-нибудь в голову крамольная мысль, полковник узнал бы об этом одним из первых. Двоих ближайших помощников Зубакидзе — «казначея» группировки Аркадия Аркадьевича и «бригадира» Давида — Тарас Степанович держал на крючке, и соскочить с него эти двое могли только в качестве трупов.

Другое дело — американец Джонни. Убрать его из раскладов не получалось ни под каким соусом. Мало того, без хитрого и умелого цээрушника вся операция летела сегодня к чертям, словно кусок фанеры над европейской столицей. Только этот косящий под рокера джентльмен мог сузить круг поисков и указать ту точку на карте, где вероятней всего прячут машину времени Смирнов и Синицын. Вопрос: что он захочет взамен?

— Что тебе ещё надо, Джонни, кроме партнёрства? — вздохнул Свиридяк.

— Партнёры, Тарас, должны доверять друг другу, — прищурился американец.

— А разве я не доверяю?

— Ты доверяешь работу, но не её результаты, — Джонни подался вперёд и резко понизил тон. — Моё основное условие: я должен участвовать в захвате установки, выемке документации и допросе свидетелей.

— Это может быть небезопасно и непрофессионально, — попробовал отговориться Тарас.

— Риск — это моя профессия, — покачал головой собеседник. — К тому же, это не я, а ты и твои архаровцы проявили непозволительный непрофессионализм в акции с Рыжей. Мало того, именно вы допустили, чтобы профессор узнал, что она умерла. Поэтому, сам понимаешь, разговорить его, а тем более заставить сотрудничать у вас не получится.

— А ты, значит, сможешь, да? — криво усмехнулся полковник.

— Нет. Не смогу. Но это сейчас неважно, — Джонни опять откинулся к спинке и скрестил руки.

— А что сейчас важно? — вынужденно спросил Свиридяк.

— Важно то, что из всех участвующих в операции только я могу разобраться в технической и научной части проекта и предложить профессору вариант, с которым он согласится.

— Разве с его стороны это не будет считаться сотрудничеством?

— Нет. Я думаю, он попытается обмануть нас. А мы…

— Обманем его, — догадался Тарас Степанович.

— Вот именно, — кивнул визави. — Но без меня, как ты уже понял, ничего не получится.

Свиридяк выдержал положенную в таких случаях паузу и «нехотя» согласился:

— Ладно. Договорились…

* * *
Ресторан был закрыт уже третий день. На дверях висела предупреждающая табличка, но всё равно — кто-то снаружи регулярно дёргал за ручку, проверяя на всякий случай, а вдруг это просто чья-то глупая шутка…

— Они что, читать не умеют? Или у них глаза на затылке? — возмущённо вскидывал руки владелец заведения, слушая, как очередной гость испытывает на прочность дверные замки́.

— А что у тебя там написано? — лениво поинтересовался Тарас Степанович после четвёртого по счёту сердитого возгласа.

— «Закрыто на реновацию», — гордо заявил Зубакидзе.

Полковник пожал плечами:

— Ну, если честно, я бы тоже попробовал заглянуть внутрь, если бы такое увидел.

— Почему? — удивился Оскар. — Ты не знаешь, что такое «реновация»?

— Слово знаю, но что оно означает… — собеседник развёл руками и ухмыльнулся.

Ресторатор уныло вздохнул.

— Вообще говоря, я его тоже не совсем понимаю, но зато как звучит. Ты только послушай. Реновация. Реставрация. Ресторация…

— Угу, — фыркнул Тарас Степанович. — А ещё регистрация, регенерация и реанимация.

— Нет. Последнего, пожалуй не надо, — невольно поёжился Оскар. — Эй, там, на входе! — крикнул он замершему возле дверей охраннику. — Табличку смени́! Пусть будет «Закрыто на санобработку». Понятно?.. Давай!..


Прерванный разговор продолжился через пару минут, когда сменивший табличку охранник снова занял свой пост возле входа.

— Как поиски? Результаты есть?

— Рад бы обрадовать, но… — Оскар недовольно скривился. — Ты же ведь сам приказал, чтобы всё делалось аккуратно, а у меня бойцы — парни простые. Чуть что, сразу в репу, какая уж тут аккуратность?

Тарас Степанович засмеялся.

— А просто поговорить с местными, прокачать их, есть ли кто пришлый, религия не позволяет?

— Язык отсохнет столько болтать. И если всё время лясы точить, то с делом и за несколько месяцев не управимся…

— Не беспокойся, управимся, — остановил Свиридяк ресторатора. — Короче, вот тебе новая вводная. Свободные поиски прекращаем, начинаем работать конкретно.

— Где? — сразу же подобрался Оскар.

— Посёлок Хлебниково.

— Откуда известно?

— Сорока на хвосте принесла, — усмехнулся полковник. — Инфа железная, не подкопаешься. Два телефона на левые имена и фамилии. На обоих модуляторы голоса. Разговоры все односложные: да, нет, буду, жди и тому подобное. Регулярная локализация в одной соте. Так что давай, Оскар Шавлович, отзывай всех, выделяй десяток самых смышленых и ставь их на въезды в посёлок.

— А станцию?

— На станции тоже поставь. Но только смотри. Никакой самодеятельности. Увидел, проконтролировал, сообщил, ждёшь команды. И самое главное — не светиться, а то спугнём.

— Не маловато будет десять бойцов?

— Нет. В самый раз. Против двоих больше и не понадобится.

— Но их же вроде бы трое.

— О третьем не беспокойся. Третий — это моя проблема. И ещё…

Зубакидзе весь обратился в слух.

— В акции будет участвовать один, хм, джентльмен, — продолжил полковник. — Скорее всего, он будет косить под рокера-байкера. Ухо с ним надо держать востро, и чтобы двое-трое твоих, как минимум, были поблизости. Если начнёт хулиганить, нейтрализуем его по-быстрому, но без членовредительства.

Оскар почесал за ухом.

— Боюсь, без членовредительства не получится. Мои по-другому не могут.

— Вот поэтому и говорю тебе: на дело бери самых смышлёных.

— Смышлёных возьму, но как им понять, хулиганит он или нет?

— Хулиганство — это если он станет лезть во все щели без моего согласия.

— Понял. Когда начинаем?

— Наблюдение прямо сейчас. Акция по команде. Команду получите от меня. Готовность — самое ближайшее время. Может быть, даже завтра.

— Ясно. Клиентов валим?

— Ни в коем случае. Можно слегка попинать, но без фанатизма. Они мне нужны живые и более-менее целые. Имеющиеся в доме компьютеры и научное оборудование не трогать и даже не прикасаться…

— А как парни узнают, какое оборудование научное, а какое не очень?

— Уточняю задачу. Никакое не трогать, даже пылесосы и чайники. С этой фигнёй будет разбираться наш рокер. Мешать ему не надо, но, повторяю: начнёт своевольничать, сразу крутите ласты.

— Понятно. Гонорар за работу?

— Стандартный, умноженный на́ два.

— Мало. На пять.

— Губу закатай. На три, и это последнее предложение.

— Ладно. Согласен…

* * *
— Здравия желаю, Тарас Степанович.

— Здравствуй, Сергей. Как успехи?

— Всё по-прежнему. Полдня провожу у больницы, полдня на фирме, приглядываю понемногу за Фоминой. Связи Смирнова с Мгалоблишвили пока не просматриваются. Работы в Курчатовском идут полным ходом. К финансам допуска нет, но, судя по поведению руководства, там не особенно радужно…

— Подозрительные возле больницы не появлялись? — перебил Свиридяк подчинённого.

— Подозрительные?.. Нет. Пожалуй, что нет. Единственное, что может быть интересным, вчера Смирнов долго разговаривал с Фоминой, во время беседы она выглядела очень сердитой. Возможно, там кое-что намечается, но что конкретно, сказать пока не могу.

— Секунду.

Полковник ткнул пальцем в иконку «удержание вызова» и переключился на нового абонента:

— Я слушаю.

— Завтра, с шестнадцати до двадцати, — проговорил в трубке знакомый голос.

— Уверен?

— Вероятность — почти наверное.

— Понял. Работаем по главному варианту.

— Про договор не забыл?

— Нет, не забыл. Встречаемся, как договаривались.

— Отлично…

Звонок завершился, Тарас Степанович мысленно выдохнул и возвратился к прерванному разговору.

— Капитан, ты на связи?

— Да, товарищ полковник.

— Прекрасно. Слушай новую вводную. Завтра тебе, вероятней всего, предложат принять участие в одной операции. Формально она незаконная, но ты должен согласиться.

— В чём её суть, известно?

— Скорее всего, это будет связано с перевозкой больного, больше напоминающей похищение. Если у тебя появится шанс докладывать прямо по ходу, звони на этот же номер. Если шанса не будет, лишний раз не рискуй, доложишь по окончании. Понял меня?

— Так точно. Понял. Буду докладывать.

— Тогда удачи тебе и до связи.

— Есть, товарищ полковник…


Вторник. 18 декабря 2012 г.
Весь день Шура не находил себе места. Бродил по дому, как неприкаянный, думал, пытался сообразить, что делать, как поступить.

Новое послание от Андрея он обнаружил вчера и успел обсудить его с Михаилом.

Андрей подтвердил, что будет готов к девятнадцатому, сообщив, что ретранслятор в 82-м они уже протестировали на третьей гармонике. Именно это обстоятельство взволновало профессора больше всего. Раньше он как-то не думал, что может случиться, если временны́е потоки окажутся рассинхронизированы.

Начальный мир, где не было переноса в прошлое, проходил у Синицына в компе под цифрой «1». Слой, возникший после попадания друга в 1982-й год, имел обозначение «2» и вторую колебательную гармонику по оси времени. Номера от «3» до «8» соответствовали мирам, появившимся в результате экспериментов с посылками в прошлое. До сегодняшнего дня Шура их в качестве якорей не рассматривал. Существуют и существуют. Главное, не плодить их в бесчисленном множестве, иначе придётся учитывать эти слои как дополнительный коэффициент в системе балансировочных уравнений.

Согласно расчётам, существенное влияние на реальность «2», где находился Андрей, могли оказать только ближайшие — начальная «1» и индуцированная первым посланием в прошлое «3». Но, как показала практика, воздействие «трёшки» на слой номер «2» не превышало и половины процента от величины влияния начального мира.

Однако сегодня утром Синицын специально проверил текущее вероятностное состояние всех имеющихся слоёв времени и с удивлением обнаружил, что мир номер «2» сместился в сторону «третьего» сразу на пару процентов. Ничем иным, кроме как тестом собранного в 82-м ретранслятора, это смещение не объяснялось. Хорошо это или плохо — подобный вопрос перед профессором не стоял. Сегодня его интересовало другое.

Синхронизация разных потоков обладала определённой устойчивостью, поэтому небольшие сдвиги туда-сюда на результат почти не влияли. Главное, чтобы на основной установке в 2012-м и ретрансляторе в 1982-м стояли одни и те же параметры переноса. И там, и там частота временно́й оси предполагалась равной второй гармонике. Мир номер «2» должен был слиться с начальным на удвоенной частоте. Только так «улетевший» на 30 лет в прошлое Андрей Фомин мог возвратиться в то время, где его ждали, где знали, что с ним действительно произошло, где трое друзей помнили бы не только своё новое прошлое, но и другое, из предыдущей реальности. В этом случае, оба варианта развития мира реализовались бы в равных долях, без каких-либо решительных изменений, не до такой степени радикальных, чтобы вдруг ужаснуться от собственных глупых попыток сделать этот мир лучше.

Тумблер в положении «2» на ретрансляторе.

Иконка с номером «2» на мониторе управляющего компьютера.

Два последовательных нажатия, сначала там, потом здесь, и процесс переноса-слияния станет необратимым.

Останется только память. О том, что потеряно безвозвратно.

Но так ли необходимо цепляться за прежнее прошлое? Насколько важно будет помнить о том, что случилось в последние месяцы, с августа по декабрь?

Шура бродил по комнатам и никак не мог решить для себя эту простую задачу.

Что лучше? Терзаться до конца жизни о погибшей Ларисе или забыть обо всём, что с ней связано, простым нажатием кнопки?

Решение пришло ближе к вечеру, когда вот-вот должен был появиться Смирнов.

Сев перед компом и включив программу настройки, профессор аккуратно перенес нужные данные о слоях «2» и «1» в скрытые файлы архива, а затем не менее аккуратно подчистил все сведения об изменениях. Теперь, даже если кто-то захочет проверить, всё ли в порядке, сделать это по-быстрому не получится.

Закончив с архивом, учёный откинулся в кресле и заложил руки за голову.

Примерно с минуту он молча разглядывал потолок.

Режимы «1» и «2» в их «машине времени» поменялись местами.

Смирнову об этом знать было не обязательно, а догадаться о том, что эксперимент пойдёт по другому сценарию, он всё равно не смог бы. Даже когда перенос завершится. Три с половиной месяца поисков и попыток вернуть приятеля из прошлого в настоящее просто исчезнут из памяти, словно их никогда и не было. Не будет теперь в новом 2012-м никакой опытной установки, теории свободного кварка, встречи с Ларисой, её нечаянной гибели… Ничего этого не будет уже завтра вечером…

А что будет? Скорее всего, что-нибудь совершенно банальное, объяснимое обычной житейской логикой. Из двух вариантов развития мира теперь победит тот, что моложе, тот, в котором сейчас Андрей. И это, наверное, правильно. Старое должно уходить, новое — занимать его место. Но они трое всё-таки будут помнить и то, и то. Что было в их прежней жизни и что стало в новой. Всё, за исключением небольшого отрезка времени их старой реальности, с августа по декабрь. И лишь по одной причине: из-за того, что некий профессор решил избавиться от вечной боли в душе́ и поменял названия двух миров. Второй стал «неожиданно» первым, а первый — вторым. Какая, в сущности, ерунда. Простая рассеянность, и ничего больше…


Среда. 19 декабря 2012 г.
Проникнуть в больницу оказалось нетрудно.

Медперсонал регулярно выходил на улицу перекурить, а возвращался, как правило, через дополнительный тамбур рядом с приёмным покоем. Охраны там не было, а, кто из какого отделения, многие просто не знали.

Одетый в медицинский костюм Смирнов выглядел своим в доску, а небрежно болтающаяся на подбородке маска прямо-таки «кричала» об опыте и немалом стаже работы. Внутреннюю схему и распорядок больницы Михаил изучил по рассказам Жанны, поэтому сразу же после тамбура уверенно направился не к грузовому лифту, а к лестнице. Нужное кардиологическое отделение располагалось на третьем этаже, и пользоваться «вертикальным транспортом», чтобы просто подняться туда, среди персонала считалось некомильфо. Вот если с каталкой или носилками, тогда да, а так — только лифтершу от дел отрывать.

Первый этап операции завершился успешно.

В кардиологии на мнимого санитара внимания не обратили.

С подготовительными мероприятиями всё складывалось гораздо труднее.

Самым сложным, как это ни странно, оказалось уговорить Жанну оставаться в палате всё время, пока её муж «путешествует» сперва из больницы в Хлебниково, а после из прошлого в настоящее.

На её уговоры Смирнов потратил позавчера больше часа. Женщина ни в какую не соглашалась оставить Андрея на попечение кого-то другого, тем более в тот момент, когда решалось, вернётся он назад в своё настоящее или нет. Даже впопыхах пересказанная теория о трёх кварках не помогала. Уже отчаявшегося Михаила выручило лишь то, что он сумел, наконец, объяснить: если Андрей из палаты исчезнет, его сразу начнут искать, а единственным человеком, который сумеет задержать или даже остановить эти поиски, может быть только его супруга. С таким аргументом Жанна, пусть нехотя, но согласилась.

Вторая проблема возникла вчерашним вечером, в разговоре с Синицыным.

Ни с того, ни с сего учёный вдруг начал настаивать на своём участии в «похищении». Битые два часа, вместо того чтобы ещё раз проверить готовность научного оборудования, Смирнов, как и в случае с Жанной, уговаривал приятеля не лезть в те дела, в которых он мало что понимает. У Михаила Дмитриевича даже сложилось ощущение, что профессор завёл этот разговор специально, только непонятно, с какой целью. Лишь после двух часов уверений, что всё будет нормально, а установку оставлять без присмотра нельзя, Синицын, наконец, успокоился и согласился с соображениями бывшего фээсбэшника.

Последним решающим доводом стало сообщение:

— А вместо тебя я лучше задействую в операции твоего старого знакомого.

— Это какого ещё? — нахмурился доктор наук.

— Который тебя от бандитов спасал.

— Сергей что ли?

— Ага…


Поучаствовать в акции Смирнов предложил Василевскому ещё вчера утром. В отличие от Жанны и Шурика, долго уговаривать его не пришлось. Сергей согласился практически сразу, только спросил:

— Родственники не возражают?

— Не возражают, — помотал головой «чекист».

— Тогда без вопросов…

В саму больницу помощник не заходил — ждал в условленном месте, с машиной «от фирмы», которую месяц назад Смирнов и Синицын уже использовали для перевозки «спецтрубок»…

— Всё готово? — поинтересовался Михаил Дмитриевич, войдя в палату.

— У меня всё, — Жанна указала глазами на закрытую тумбочку и посмотрела на лежащего неподвижно Андрея. — Даже не верится, что сегодня всё кончится.

— Не беспокойся. Всё будет абгемахт, — кивнул Смирнов и, не удержавшись, заметил. — Ну, прямо как живой… — натолкнувшись на гневный взгляд женщины, он тут же поправился. — Я хотел сказать, он отлично выглядит, словно и не болеет совсем…

— Во сколько они приезжают? — перебила его супруга Андрея.

Михаил взглянул на часы:

— Пообещали, что будут… через двадцать минут.

— Ну, так не тормози. Иди давай, веди своего алкаша.

Смирнов мысленно чертыхнулся, но спорить не стал.

Жанна была абсолютно права. Времени у них, действительно, не осталось…


Нужная Смирнову палата находилась этажом выше, в отделении неврологии.

— Кукушкин Альберт Робертович! — громко проговорил он, открыв дверь и обведя взглядом кровати.

— Да здесь я, здесь. Орать-то чего? — отозвался мужичок у окна.

— С вещами на выход! Ну, в смысле, с бумагами. Перевозка приехала.

— Понял. Иду.

Меньше чем через минуту больной вышел наружу, одетый в цивильное, с сумкой и папкой для документов.

— По выписке всё оформил? — спросил его Михаил Дмитриевич.

— Обижаешь, начальник, — осклабился тот. — Всё туточки, один к одному.

— Ладно. Тогда пошли.

— А бабки? — приостановился Альберт.

— На месте отдам, — поморщился фээсбэшник.

— А чё на месте-то? Мы так не договаривались…

— Не кипишуй. Сказал, отдам, значит, отдам. А будешь предъявы кидать, другого найду. На пятом таких, как ты, выбирай не хочу.

Угроза сработала. Нанятый пациент, хотя и продолжил бурчать, но немедленного расчёта больше не требовал и покорно шаркал следом за Михаилом. Спустившись на третий этаж, они без помех (се́стринский пост пустовал) добрались до палаты Андрея.

Жанна окинула вошедшего со Смирновым гражданина Кукушкина придирчивым взглядом, вынула из тумбочки ампулу, упаковку со шпри́цем, вскрыла то и другое и молча набрала нужную дозу лекарства.

Альберт с беспокойством следил за медицинскими манипуляциями.

— Вот твои бабки, — сунул ему Михаил пачку купюр. — А теперь раздевайся.

— А, может, не надо? — попробовал откосить мужичок.

— Надо! — отрезал Смирнов и, пресекая дальнейшие препирательства, добавил с нажимом. — Лавэ взял, за базар отвечаешь. Это снотворное. Проспишься и иди куда хочешь. Понял?

— Понял, чего ж не понять-то, — тоскливо пробормотал клиент, снимая штаны…

Всего через пять минут он уже лежал на месте Андрея, укрытый одеялом до самого носа (издали не различишь, только если подойти вплотную к кровати), а Михаил Дмитриевич катил каталку с приятелем к грузовому лифту.

— Куда? — поинтересовалась лифтёрша, открывая железные створки.

— Первый этаж, на выписку.

— Выписку? — немолодая дама с сомнением посмотрела на лежащего без сознания пациента.

— Делириум, — пояснил «санитар».

— Белочка что ли?

— Ага. В специализированную наркоклинику перевозят. Родственники заплатили, там теперь будут лечить.

— Понятно, — кивнула лифтёрша, нажимая на кнопку…


С выпиской всё прошло на ура. Врач в приёмном отнёсся к процедуре формально. Тем более что перевозка уже подъехала, и его слёзно просили не «тормозить». Частная «скорая» брала за свои услуги недёшево, и всякое промедление выливалось в итоге в круглую сумму.

Контору по перевозке больных Смирнов искал несколько дней и, как ни странно, нашёл недалеко от больницы, на Полковой улице. Фирма, хотя и имела лицензию, но большим количеством реанимобилей не обладала и, в основном, и перевозила пациентов, не нуждающихся в экстренной помощи, на общепрофильных медицинских авто. Именно такие Михаилу и требовались. Плюс бригаду для акции он подобрал не самую лучшую, вовсю ругаемую на специализированных интернет-форумах. Фельдшер с водителем, про которых говорили, что, мол, без «бакшиша» и пальцем не пошевелят, делают только то, что прописано в договоре «мелкими буквами», а за всё остальное дерут втридорога и никакое начальство им не указ.

Грузить «алкаша» в скорую они Смирнову не помогали: раз тот считается сопровождающим, значит, пусть сам и горбатится. «Чекисту» это было только на руку. Лишние глаза в салоне, а тем более вопросы, могли помешать задуманному.

Адрес, куда везти пациента, он рассчитал так, чтобы маршрут однозначно прошёл через короткий и малолюдный проулок, где остановить скорую особой проблемы не представляло.

Так, собственно, и произошло.

— Вот, козёл! — ругнулся водитель, резко затормозив прямо перед «раскорячившейся» в проулке грузопассажирской «Газелью».

— Крякни ему, — посоветовал фельдшер.

Выполнить этот совет шофёр не успел. В шею ему упёрлось «нечто, похожее на пистолет».

— Не надо крякалок. И дёргаться тоже не надо, — негромко проговорил лжесанитар, качнув стволом на вскинувшегося было фельдшера. — Отлично. А теперь выключаем мигалки, глушим мотор, выходим наружу и укладываемся мордой в асфальт…

Спустя полминуты оба работника скорой уже лежали на бровке с кляпами-пластырями и связанными сзади руками.

— Готово! — сообщил Василевский, отряхивая джинсы от снега.

— Перегружаем! — скомандовал Михаил, кивнув на заднюю дверцу.

Чтобы аккуратно перенести Андрея из скорой в «Газель», ушло ещё две минуты.

Затем Смирнов подошёл к лежащим в снегу фельдшеру и водителю.

— Ничего личного, парни, только бизнес. Это вам за волнения, — сунул он в карман каждому по пачке денег.

— Может, их тоже в машину перенести, а то ведь замерзнут, — заметил Сергей.

— Давай, — согласился начальник. — Только не в нашу, а в их.

Пленников подхватили под мышки и запихнули в салон скорой.

— Мой вам совет, ребятки, — бросил им напоследок Михаил Дмитриевич. — Никому не рассказывайте, что здесь было, целее будете.

— Расскажут, — покачал головой Сергей, когда двери захлопнулись.

— Конечно, расскажут, — пожал плечами Смирнов. — Но нам важно, чтобы они молчали хотя бы часика два.

— А дальше?

Бывший «чекист» усмехнулся:

— А дальше это уже не будет иметь никакого значения…


В Хлебниково они прибыли в половине шестого. Дорога выдалась сложная, с предновогодними пробками и заторами. Машина подъехала прямо к крыльцу, пациента перенесли в дом незаметно для окружающих.

— Добрый вечер, профессор. Давно не виделись, — поздоровался Василевский с вышедшим их встречать Синицыным.

— Вечер, — не слишком приветливо буркнул учёный, словно был совершенно не рад встрече со «старым знакомым».

— Не обращай внимания, он уже третью неделю смурной, — пояснил Михаил удивленному Василевскому. — Учёная братия, она завсегда такая. Если с наукой проблемы, весь мир виноват.

— А проблемы, небось, все на́сквозь секретные? — закинул Сергей пробный шар.

— Я тебе потом объясню, — отмахнулся Смирнов. — А ты пока вот что, — он указал на ворота. — Проследи, чтобы машина уехала, потом прошвырнись по улице туда и обратно, глянь, нет ли кого подозрительного. Понял?

— Понял. Машину отслеживаю, улицу проверяю.

— Отлично. Как сделаешь, возвращайся, доложишь.

— Есть. Сделаю, доложу.

— Действуй…


Когда «Газель» выехала наружу, Василевский закрыл ворота и вышел через калитку.

Секунд через двадцать машина скрылась за поворотом.

Чуть постояв, Сергей двинулся следом. Одинокий фонарь освещал лишь небольшой участок заснеженной улицы, и если бы не горящие окна в отдельных домах да висящая в небе половинка Луны, разглядеть что-нибудь в медленно сгущающейся темноте было бы почти невозможно.

Дойдя до конца дороги, ничего подозрительного мужчина не обнаружил, хотя привыкшие к потёмкам глаза цепляли всякую мелочь — выломанный штакетник, газету, торчащую из почтового ящика, перевернутое ведро на столбе, валяющуюся на обочине разорванную покрышку…

За поворотом дорога уходила в сторону станции. Недалеко от развилки, возле одного из домов стояла машина. Эту подержанную иномарку Сергей заприметил, ещё когда въезжали в посёлок. В салоне, и тогда, и сейчас, находились люди. За прошедшие четверть часа машина никуда не уехала. Видимо, сидящие внутри грелись, включая двигатель, иначе они бы просто замёрзли.

Кого они ждали, за кем следили, можно ли их считать подозрительными?..

Ответов на эти вопросы у капитана не было, но он их и не искал.

Вынув из кармана мобильник, Сергей быстро набрал нужный номер.

— Добрый вечер, Тарас Степанович. Это Василевский… Я сейчас в Хлебниково. Докладываю обстановку…

Доклад длился около двух минут. Затем на той стороне «провода» коротко поинтересовались:

— Точный адрес указать можешь?

— Нет. Не могу. Здесь нет указателей. Но могу дать ориентиры.

— Хорошо. Рассказывай, где находишься.

На описание местности и приметных строений ушло ещё полминуты. В самом конце Василевский добавил:

— Тут ещё на дороге машина стоит. Старая «Ауди», номера не видны, темно. Внутри люди, выглядят подозри…

— Отлично. Я тебя понял, — перебил его Свиридяк. — Никуда не уходи. Оставайся на месте, к тебе подойдут.

— Долго ждать не получится. Я должен вернуться в дом, иначе…

— Ничего страшного, — снова перебил его абонент. — Пять минут — это не тот срок, чтобы начать беспокоиться.

— Понял, товарищ полковник. Жду…


Ждать ему и вправду пришлось недолго.

Меньше чем через пять оборотов секундной стрелки к перекрестку подкатил джип полковника.

Сергей даже не успел удивиться, а начальник уже выбрался из машины и с довольным видом протянул подчиненному руку:

— А ты молодец, капитан! Поздравляю. Не думал, что у тебя так ловко получится.

Пожав протянутую ладонь, Василевский мельком взглянул на припаркованный «Туарег». Сильно тонированные стёкла не позволяли рассмотреть, что в салоне, но Сергею вдруг показалось, что внутри кто-то есть. Спрашивать, впрочем, он не решился.

— Ну, давай, показывай, где наши фигуранты засели?

— Вон там, — указал Сергей. — Отсюда пятый участок. Зелёный железный забор, такие же ворота, слева калитка. Сам дом деревянный, с мансардой. Вход, где крыльцо.

— Калитка с запором?

— Да. Но прямо сейчас открыта.

— Прекрасно, — потёр рука об руку Свиридяк. — Ну, что же, давай, веди, показывай, что там за домик. Думаю, мне пора познакомиться с его обитателями.

— Вы пойдёте со мной?

— Конечно.

— Один? — уточнил капитан.

— Естественно, — пожал плечами полковник. — Мы же не арестовывать их идём, а просто поговорить.

— Есть. Понял, — кивнул Василевский и, развернувшись, двинулся в сторону дома.

Он успел сделать не больше десятка шагов. Спину внезапно пронзила острая боль, словно бы кто-то ткнул в неё раскаленной спицей. Колени вдруг подогнулись, и капитан медленно осел наземь. Чтобы окончательно не упасть, он уперся ладонями в снег и чуть повернул голову, пытаясь понять, что случилось. Единственное, что ему удалось рассмотреть через застилающую взгляд багровую пелену — это наставленный на него ствол, непривычно длинный и толстый для пистолета.

Ствол еле заметно дёрнулся.

Выстрела капитан не услышал.

Хлопнула дверца машины.

Подошедший к полковнику Джонни посмотрел на лежащего ничком человека:

— Это было необходимо?

— Он слишком много знал, — глухо проговорил Свиридяк и невольно поморщился. Эта дурацкая фраза напомнила ему дешёвые криминальные сериалы. Тарас Степанович даже не предполагал, что когда-то и сам вдруг скажет что-то подобное.

Как это ни странно, цээрушник ни глупости, ни напыщенности в сказанном не заметил:

— Согласен. Знать лишнее вредно.

Свиридяк аккуратно снял со ствола приспособление для бесшумной стрельбы, убрал оружие и достал из-за пазухи портативную рацию:

— Всем общий сбор. Контрольная точка четыре. Посты возле станции снять…


В осаду дом брать не стали, обстреливать тоже. Перед тем как дать команду на штурм, полковник пообещал, что любому, кто повредит ценное оборудование, он самолично вставит паяльник в известное место.

Подобраться к крыльцу о́скаровским «быкам» удалось незамеченными. Трое перелезли забор слева, прикрывшись сараем, четверо справа, в месте, где обзор закрывали несколько ёлок. Одного, самого подходящего по фактуре, нарядили в куртку убитого капитана и запустили через калитку.

Уловка сработала. Если находящиеся в доме что-то и заподозрили, то среагировать всё равно не смогли. Притаившиеся возле входа бандиты, как только дверь отворилась, сразу же ворвались внутрь. Примерно через минуту один из них вышел наружу и махнул рукой прячущимся за воротами остальным: мол, всё в порядке, противник нейтрализован, операция прошла успешно.

Свиридяк, в сопровождении Оскара, Джонни и двух «охранников», неспешно прошествовал в дом. Угроза возымела должное действие. Всё обошлось без стрельбы и никому не нужного рукоприкладства. Имеющееся внутри научное оборудование внешне не пострадало. Оставалось только проверить его работоспособность.

Смирнов и Синицын обнаружились связанными в комнате, где находилось то, что искали Джонни и Свиридяк. Там же, на специальной лежанке перед устрашающего вида железным раструбом лежал укрытый простыней человек.

— Этот в отключке. Мы его паковать не стали, — пояснил один из бандитов.

Полковник с интересом осмотрел установку, взглянул на экран компьютера, где светились какие-то графики, после чего молча кивнул Оскару.

— Все вышли! — скомандовал тот переминающимся возле стен бойцам.

Спустя полтора десятка секунд в помещении, помимо пленников, остались лишь те, кто непосредственного участия в захвате дома не принимал: Свиридяк, Джонни, Оскар и те двое, которых ресторатор с подачи полковника определил присматривать за непонятным рокером. Именно к этому обладателю неуместной для декабря банданы обратился Тарас, когда дверь закрылась:

— Ну что, с железками разберёшься?

— Думаю, да.

Американец снял с плеч рюкзак, осторожно опустил его на пол и уселся за комп:

— Для начала мне нужен лабораторный журнал.

Полковник машинально взглянул на шкаф с книгами и бумагами.

Джонни, перехватив взгляд, засмеялся.

— Нет-нет, сегодня бумага неактуальна. Сегодня в почёте электронные версии… Ну, вот, как я и предполагал, — сообщил он минут через пять. — Все записи в файле и даже не запаролены.

— Когда у них первое включение? — подался вперёд Свиридяк.

— Ты не поверишь, — усмехнулся американец. — Основной эксперимент они проводят сегодня. И не просто сегодня, а прямо сейчас. Подопытный — вот этот вот гражданин, — указал он на лежащего неподвижно Андрея. — Кто он такой, можешь прочитать сам.

Джонни отодвинулся от компьютера и дал Тарасу прочесть текст на экране.

— Никогда бы не подумал, что буду участвовать… в этом, — пробормотал Свиридяк, закончив читать. — Что будем делать? — повернулся он к цээрушнику.

— Я полагаю, эксперимент надо всё-таки провести, — тихо, чтобы другие не слышали, проговорил партнёр. — Но под нашим контролем и с нашими вводными. Лучшего способа убедиться, что установка работает, я не вижу.

Полковник оторвался от монитора, посмотрел на Оскара, потом на захваченных «пленных»…

— Давай-ка сюда вот этого, — ткнул он пальцем в профессора. — Развязывать не надо, только рот ему разлепите.

Когда Синицына подтащили к полковнику и бросили на специально приготовленный стул для допроса, Тарас снова глянул на ресторатора:

— Оскар Шалвович, не в службу, а в дружбу. Побудь пока со своими архаровцами в предбаннике, проследи, чтобы сюда никто из твоих не совался. Тут может быть небезопасно. А как всё закончится, я тебя позову. О’кей?

Зубакидзе скривился, но спорить не стал.

— Ладно. Я понял. Меньше знаешь, крепче спишь.

Бандиты ушли.

Свиридяк развернулся к профессору.

Под глазом у того наливался синяк, нижняя губа распухла.

— Не буду ходить вокруг да около, Александр Григорьевич. Мне нужны ваши знания и ваша лояльность. Но если последнего не случится, горевать я не буду. Вместо добровольного сотрудничества придется задействовать принудительное.

— А я ведь вас помню, — процедил сквозь зубы учёный. — Я видел вас в бизнес-центре на Волоколамке. Вы представлялись сотрудником «Реалар-инвест» и собирались спонсировать мой проект.

— Всё верно. Было такое, — согласился Тарас.

— Это вы убили Ларису, — продолжил Синицын. — Не знаю, почему она вам помогала, но я абсолютно уверен: она хотела с вами порвать, а вы этого не хотели, поэтому и убили её.

Свиридяк покачал головой:

— Вы одновременно и правы, и неправы, профессор. Да, ваша подруга работала на меня, но я её не убивал, просто не было смысла. Мёртвой она не представляла никакой ценности и даже, наоборот, её внезапная смерть многое усложнила. Была бы она жива, с её помощью мы бы обязательно договорились, а так… — полковник развёл руками и «тяжко» вздохнул. — Уйти из жизни она решила сама. Видимо, думала, что это кому-то поможет. Увы, ни переубедить, ни остановить её я не сумел.

— Но всё равно считаете, что сможете заставить меня работать на вас, — с сарказмом заметил Синицын.

— А вы действительно полагаете, что я не смогу? — приподнял бровь собеседник. — Оба ваших приятеля, — он указал на Смирнова и Фомина, — мне не нужны. Точнее, они не нужны мне живыми. Это свидетели, а свидетелей, как гова́ривал классик, надо прикончить, и чем быстрее, тем лучше. Поэтому я повторяю вопрос: вы действительно полагаете, что я не смогу их убить?

Профессор молчал.

Полковник смотрел на него, чуть прищурившись.

— Что вы хотите? — выдохнул Шура спустя полминуты.

— Вот это совсем другой разговор, — осклабился Свиридяк. — Поверьте, Александр Григорьевич, у меня нет никаких причин наносить вам вред. И ваших друзей я тоже могу оставить в покое, по крайней мере, до той поры, пока мы не перестанем сотрудничать. Да, их и вашу свободу придётся несколько ограничить, но я обещаю: это не навсегда. Как только ваше открытие пройдёт все проверки, я сразу же отпущу вас и ваших друзей. А потом — такие уж в нашей игре правила — начну преследовать как подозреваемых в совершении тяжких преступлений против государства и личности. Мы с вашим другом, — он мотнул головой в сторону связанного Смирнова, — в определенном смысле, коллеги, только он бывший, а я ещё действующий и, кроме того, выше по званию. Так что, сами понимаете, мне не составит большого труда представить всё дело в нужном мне свете.

— Зачем вам нас отпускать, а потом преследовать? — буркнул Синицын.

— Во-первых, потому что я чту договоры и уважаю сотрудничество, и если мы договоримся, то я сдержу своё слово и действительно отпущу вас. А во-вторых, то, что вы будете находиться в бегах — это станет моей гарантией, что сразу после освобождения вы не начнёте вставлять мне палки в колёса.

— Сразу — возможно. А после?

— После, месяца через три, учитывая специфику сделанного вами открытия, вы просто перестанете быть мне опасными. Надеюсь, вы понимаете, ЧТО я имею в виду, Александр Григорьевич?

— Да. Понимаю.

— Так, значит, сотрудничаем?

— А у меня есть выбор?

Свиридяк рассмеялся.

— Выбора у вас нет. Но, я полагаю, у вас есть условия.

— Вы правильно полагаете. Условия у меня действительно есть.

— Говорите.

— Мы обязательно должны провести сегодняшний эксперимент. Только после него — даю слово — я буду с вами сотрудничать.

— Условия принимаются. Единственное уточнение — эксперимент будем проводить мы, а не вы, но чётко по вашей схеме и с подробными объяснениями, что и как.

— Согласен, — кивнул профессор. — И для начала…

— И для начала мы сделаем вот что, — вмешался в разговор молчавший до этого времени Джонни.

Наклонившись к лежащему на полу рюкзаку, он вытащил оттуда какой-то прибор.

— Что это? — удивился Синицын.

— Малогабаритный полевой полиграф, сиречь, детектор лжи. Предназначается для работы, так сказать, в полевых условиях, — усмехнулся американец, разматывая провода и прилаживая датчики к пальцам профессора. — Питается от аккумулятора. Незаменимая вещь при первичном допросе террористов и диверсантов. Хотя некоторые считают, что утюг и паяльник надёжнее… — он откинул на приборе крышку-экран и переключил тумблер в рабочий режим. — Ну-с, надеюсь, вы уже подготовились к ответам на каверзные вопросы? Если нет, советую поторопиться. Итак, начинаем. Вас зовут Александр Синицын? Отвечать только «да» или «нет»…

Когда-то давно Шуре кто-то рассказывал, как обмануть полиграф, однако, увы, подробности того разговора выветрились из памяти за ненужностью. Кроме того, учёный просто не знал, что именно хотят выведать у него эти продвинутые бандиты и что конкретно ему придётся скрывать во время допроса. То, что их со Смирновым тайна тайной уже не является, он догадался практически сразу. И то, что в его записках сумеют разобраться другие — в этом сомнений тоже не оставалось.

Лабораторный журнал, подробные описания выполненных экспериментов, тщательно разрисованная схема установки для прокола во времени, научный дневник… Кто бы мог подумать, что всё это попадёт в чужие руки, а он даже поставить пароль на записи поленился. Типа, боялся, что вдруг забудет… Дурак, одним словом. Просто дурак, и никто иной…

— Чтобы получить отклик из прошлого, там должен быть ретранслятор?

— Да.

— Ретранслятор — это достаточное условие?

— Нет.

— Нужны живые носители информации?

— Да.

— Одного носителя хватит?

— Нет.

— Двоих?

— …

— В вашем случае двоих хватит?

— Нет.

— Троих?

— Да.

— Какая частота слоя должна быть выставлена на ретрансляторе? Номер один?

— Нет.

— Номер два?

— Да.

Допрос на какое-то время прервался.

Сидящий за компьютером Джонни подозвал Тараса и принялся что-то тихо ему объяснять.

Шура вдруг понял, что следующий вопрос станет для него главным. О чём его спросят, он знал абсолютно точно. А, кроме того, он неожиданно вспомнил те методы, которыми можно было если не обмануть, то хотя бы ввести в заблуждение хитрый прибор…


…Всякий прямой вопрос несёт в себе обе части ответа: «да» и «нет». И если ответчик сумеет представить в своей голове ситуацию, при которой ложь частично становится правдой, то никакие электрические импульсы не смогут их отличить друг от друга.

«Любите ли вы Америку?»

«Нет» (потому что она наш враг) — «Это правда».

«Да» (потому что она наш друг) — «Это ложь».

«Да» (потому что там есть красивые природные уголки) — «Это правда»…


— Какую частоту следует выставить на основной установке? Номер два, как и на ретрансляторе?

— Нет.

Американец и Свиридяк быстро переглянулись.

— Надо выставить номер один?

— Да.

Полковник покачал головой:

— Это была хорошая попытка, профессор. У вас почти получилось. Ответ на первый вопрос оказался нейтральным, он в равной степени мог быть и правдивым, и ложным. Но на втором вопросе вы всё-таки не устояли. Видимо, очень хотели, чтобы он прозвучал правдиво, но получилось ровно наоборот. Эмоции, как известно, в таких делах не помощник.

— Я вас не понимаю, — буркнул Синицын, постаравшись добавить в голос немного досады.

— Всё вы хорошо понимаете, Александр Григорьевич. Как мне подсказывает компаньон, частота номер один может привести к ситуации, когда всё случившееся с нами в ближайшем прошлом просто исчезнет. Сотрётся, так сказать, из текущей реальности. И тогда ваше открытие останется только вашим, а я даже не буду знать, кто вы такой.

— Чушь! Я ничего подобного делать не собирался. И вообще — в описываемом вами случае моё открытие просто не состоится. Неужели вы думаете, что я способен пожертвовать им, только чтобы отвязаться от вас?

— Способны или не способны — я проверять не хочу. Поэтому давайте попробуем ещё раз. Какую частоту следует выставить на основной установке? Номер два, как и на ретрансляторе?

— Да! — зло ответил Синицын.

— А может, нам надо поставить номер один?

— Нет!

— Отлично! — ухмыльнулся полковник. — Вот теперь я и сам вижу, что это не ложь.

«Ну и дурак!» — эту нехитрую мысль Шура постарался запрятать как можно глубже, чтобы никто из присутствующих, включая Смирнова, даже подумать не мог, что он всех обманул, изменив данные под номерами частот. Правду, как водится, говорить легко и приятно. Особенно, если знаешь, что оба ответа — и «да», и «нет» — одинаково честные, зависит, с какой стороны посмотреть…


— Надо просто нажать вот на эту кнопку? — спросил Свиридяк, когда все остальные вопросы закончились и подготовка установки к работе полностью завершилась.

— Да, — кивнул Александр Григорьевич.

— Вы в этом уверены? — полковник ещё раз пристально посмотрел на профессора. — Учтите, от этого зависит не только ваша судьба, но и жизнь ваших друзей.

— Да. Я в этом абсолютно уверен.

— Ну… тогда с богом, — Тарас шумно выдохнул и с силой вдавил в панель красную кнопку.

— К чёрту, — тихо пробормотал Шура, прикрыв глаза…

Глава 13 (1)

— Честно сказать, я не совсем понимаю, на чём основана ваша уверенность?

Подполковник стоял, опершись на открытую дверцу, и делал вид, что рассматривает возвышающиеся над забором деревья.

— Мне сложно это сейчас объяснить, но, поверьте, основания у меня железобетонные.

Сидящий на пассажирском сиденье американец тоже старательно делал вид, что смотрит куда угодно, но только не на коллегу по «ремеслу».

— Ну, и что же вас подтолкнуло так думать? На мой скромный взгляд, шанс, что он позвони́т, процентов тридцать, не больше.

— Позвонит-позвонит, даже не сомневайтесь. И чем ближе контрольное время, тем вероятность выше. А подтолкнул к этому сегодняшний разговор с Клио. До него у меня ещё были сомнения, но после их попросту не осталось. У Клио есть цель, цель совершенно конкретная и, главное, выполнимая, и она от неё не отступит.

— Не знаю, не знаю, — покачал головой Свиридяк. — Мне кажется, это не та цель, на которую клюнет Селфер. Он всё же мужчина, перед ним такие задачи, если стоят, то наверняка не на первом месте.

— Ой, не скажите, Степан Миронович, не скажите, — усмехнулся партнёр. — Пока молодой, да, не на первом, но с возрастом все на это начинают смотреть по-другому.

— А если мы всё-таки ошибаемся? А вдруг он совсем не тот, про кого мы думаем?

— Да даже если и так, что это в итоге меняет? — пожал плечами американец. — Главное, что у него с Клио есть связь, и эта связь тянет их друг к другу на уровне подсознания. Это, если хотите, инстинкт. Базовый, как говорил старина Фрейд, а он, как известно, на этом деле собаку Павлова съел.

Подполковник поморщился.

— Вам бы всё шутки шутить, а между тем Клио нам так и не объяснила, как она собирается получить то, что хочет.

«Юрий Павлович» неожиданно рассмеялся.

— Однако, Степан Миронович, вы меня удивляете. Ведь это же проще пареной репы.

— Признаться, я вас не понимаю, — дёрнул щекой Свиридяк.

— Но это и вправду элементарно, — развёл руками партнёр. — Просто Клио надеется обмануть нас, ни больше, ни меньше.

Степан Миронович ненадолго задумался.

— Что ж, возможно, вы правы, но всё равно: я никак не могу понять, как она собирается это сделать?

— Как именно она собирается нас обмануть? — уточнил «Юрий Павлович».

— Да.

— А какая, собственно, разница? Наша задача не в том, чтобы не дать ей нас обмануть, а в том, чтобы…

— …использовать её игру в наших целях, — догадался, наконец, Свиридяк.

— Абсолютно верно, — кивнул собеседник. — Пускай она думает, что обман удался́. В конце концов, сегодня мы ей нужны больше, чем она нам.

— Спорное утверждение, — хмыкнул Степан Миронович.

— Сто против одного.

— Докажите.

— Ей надо заполучить не только самого Селфера, но и его техбазу. Только тогда её план может реализоваться на все сто процентов. Селфера она безусловно получит, и мы ей в этом поможем, но что касается техники… Как только в наших руках окажется техническое оборудование, условия будем ставить мы, а не Клио.

— И она это понимает, — закончил «чекист». — Что ж, вы меня убедили. Будем действовать, исходя из этих условий.

— У вас есть, кому поручить эээ… — неопределенно покрутил пальцами «Юрий Павлович».

— Есть. Квалификация так себе, но других я, увы, привлечь не могу.

— Я помню, мы это обсуждали. Ладно, за неимением гербовой будем писать на простой.

— Это верно. Деваться нам некуда…


Воскресенье. 19 декабря 1982 г.
Даже не знаю, спал я сегодня или не спал?

Этой ночью меня мучили не кошмары, а воспоминания.

О том, что когда-то было и, возможно, уже никогда не случится.

Шура, конечно, гений, но ведь и гении иногда ошибаются. Кто знает, может, его утверждение, что мы будем помнить обе реальности — ту, что сейчас, и ту, что была в прошлой жизни — всё это просто гипотеза, а проверить её он как раз и решил в сегодняшнем эксперименте. Получится — хорошо. Не получится — чёрт с ней, с гипотезой, другую придумаем…

Ему здешнему хорошо. У него другой жизни не было. А тому, который остался в будущем, в голову не заглянешь. Поэтому и приходится напрягать свою, прикидывать варианты и мучиться в ожидании. Вроде и скоро уже, а время тянется, словно его приклеили к невидимому циферблату, да так, что не оторвёшь.

Где-то в половине седьмого, устав ворочаться под одеялом, я встал, умылся и пошёл заниматься физкультурой на улицу. Десять раз обежал вокруг студгородка. Вернулся. Взял том «Общей физики». Начал читать.

В девять проснулся сосед. Приподнял голову, протёр глаза, состроил удивленную физиономию, смачно зевнул, потом повернулся на другой бок и, пробурчав на мой счёт что-то нечленораздельное, вновь погрузился в сон.

Как же я его понимал!

В студенческом общежитии в воскресное утро не спят только полные отморозки. Вместо того, чтобы спокойно дрыхнуть как все, они шелестят страницами книг, возятся и бормочут под нос никому не нужные формулы, мешая всем остальным.

Чтобы не выглядеть идиотом, я отложил учебник и снова побрёл на улицу.

Декабрь в этом году странный. Уже вторую неделю температура держалась в районе нуля или немного выше. Вчерашний снег почти весь растаял, ночью слегка подморозило, но к утру под ногами стало опять слякотно, а с хмурых небес вновь что-то капало-сыпалось, то ли снег, то ли дождь. И ветер, будто задавшись целью напакостить всем двуногим, гнал в лицо мерзкую сырость.

Пока занимался «спортом», на непогоду внимания не обращал. Сейчас — ощущения совершенно иные. Зачем, спрашивается, выходил из тёплой уютной общаги? Развеяться захотелось? Решил отрешиться от дум? Ну что же, развеяться получилось, отрешиться — не очень.

Уже больше недели я не встречался с Жанной и даже не пробовал ей позвонить.

Почему? Фиг знает. Словно бы что-то сломалось внутри. Как будто пропала уверенность, что всё будет хорошо, мы поженимся и проживём ближайшие тридцать лет так же, как раньше, как это было до моего переноса.

Пока мы с ней виделись регулярно, у меня даже мысли не возникало, что может быть по-другому, но стоило на какое-то время остаться опять одному, стал вновь представлять себе, что было бы, если бы на её месте оказалась другая. Плюс Миша ещё подсуропил «избыточной» информацией, а после Иваныч с Петровичем, как сговорились…

Питер, Свердловск… Её не могло быть там, но я её всё же увидел. Зачем? Почему? Или это просто моё подсознание? Хочет чего-то запретного, чего нельзя позволять себе ни при каких обстоятельствах… Ну, разве что как исключение, форс-мажор, когда по-другому просто не получается…

Столовая сегодня открылась только в одиннадцать. Воскресный день, ничего не попишешь.

Ввалился туда замёрзший, продрогший, в расстроенных чувствах.

Кое-как отогревшись, пошёл наверх, в студенческий зал. Народу там было немного. Большинство таких же, как я, «страдальцев» остались внизу, в буфете и зале профессорско-преподавательского состава. В первом хорошо тем, кто спешит, а во втором очередь в выходные существенно меньше, чем в будни.

В столовой я завис на час с лишним. К раздаче подходил аж три раза. Не потому что очень хотелось есть, а потому что старался хоть как-то убить тянущееся, как смола, время.

Обратно в общагу пошёл, когда на меня уже начали косо посматривать местные работницы общепита: что это, мол, за фрукт, жрёт и жрёт, словно и не в себя.

До своей «восьмерки» брёл почти четверть часа, хотя обычно на этот путь уходило не больше пяти минут. Останавливался около стендов с газетами и объявлениями, читал, искал что-нибудь интересное, впитывал последние впечатления этой реальности. Ведь, как ни крути, уже через шесть часов всё это из моего настоящего просто исчезнет, оставшись лишь в памяти, да на отдельных случайно сохранившихся фотографиях…

В фойе общежития, задумавшись и на автомате показав пропуск, не сразу сообразил, что меня зовёт специально вышедшая из-за загородки вахтёрша:

— Эй! Фомин — это ты что ли?

— Что?.. А, да. Я.

— Ну, так куда бежишь, раз зовут? Тебе тут звонили, просили передать, чтобы обязательно перезвонил, как придёшь.

— Мне? Кто?

— Не знаю. Какая-то девушка. Номер, сказала, ты знаешь. Заканчивается на семьдесят три.

Секунд, наверное, пять я тупо смотрел на вахтёршу и только потом сумел выдавить из себя полагающееся в таких случаях:

— Спасибо. Я понял.

— Не за что, — пожала плечами дама, вернувшись на вахту…


На шестой этаж я поднимался по лестнице. Мог бы на лифте, но это было бы быстрее и легче, а мне хотелось наоборот, чтобы тяжелее и медленнее. Почему-то казалось: мозги при нагрузке работают лучше и, пока доберусь до комнаты, всё, что нужно, пойму и решу.

Ага, щас!

Так ничего до конца не решил и не понял.

Номеров, оканчивающихся на семьдесят три, я знал два. Первый принадлежал чете Кривошапкиных, второй мне вчера сообщил Иваныч.

Мог Паша настолько зашифроваться, чтобы попросить Римму позвонить мне в общагу, да так, чтобы друзья-чекисты его сразу не вычислили? Безусловно, мог. Вопрос: зачем? И почему так сложно? Почему нельзя было подождать понедельника и переговорить в институте?

Единственное объяснение: информация настолько важна, что её надо передать срочно и чтобы никто об этом не знал, даже свои.

Второй вопрос: что же такого важного мог узнать капитан Кривошапкин, чтобы так подставляться?

Самое худшее — это если Смирнов всё-таки доложил руководству о нашей встрече, и моё возвращение в будущее откладывается на неопределённый срок, а Паша об этом узнал и хочет предупредить. Типа, возьмут нас сегодня с Шурой с поличным, отберут ретранслятор, запрут в какой-нибудь сверхсекретной лаборатории и станут выпытывать тайны путешествий во времени…

На первый взгляд, ерунда, но, с другой стороны, почему бы и нет?

Товарищ генерал запросто мог приказать так действовать. Особенно если ему рассказали о моём предполагаемом «бегстве». Поэтому если я позвоню Кривошапкиным…

А что я, собственно, при этом теряю? Только время. А времени у меня сейчас мало. Встреча с Павлом, если звонок был действительно от него, может неожиданно затянуться, и я могу опоздать на эксперимент.

Вариант номер два: меня вызванивают вовсе не Кривошапкины. И это… гораздо хуже. Потому что я совсем не горю желанием звонить на тот номер, который узнал от Иваныча. Или, скорее, боюсь. Боюсь, что не совладаю с собой и обязательно захочу встретиться, чтобы… ну, попрощаться что ли?..

Хотя какие к чертям прощания! Чувствую ведь: стоит нам только встретиться, и всё начнётся по новой. Завертится по третьему кругу. Точь-в-точь как тогда в октябре, когда я начистил рожу Витьку́ и, как говорится, пропал с головой. Причем, даже если потом сумею сбежать в свой 2012-й, будущее станет настолько неопределенным, что меня нынешнего может в нём просто не оказаться.

Вот такие вот получаются пироги, и что с ними делать, звонить — не звонить, а если звонить, то куда, ответ на этот вопрос найти пока не могу. Но решать надо. Вдруг там действительно что-то важное…


Соседи по блоку к моему приходу уже почти все проснулись. Кто-то плескался у умывальника, кто-то шаркал ногами по коридору, кто-то оглушительно громко чавкал… Олег Панакиви бродил по комнате в одних трусах и с потерянным видом попеременно заглядывал то в шкаф, то в тумбочку, то под кровать…

— Слушай, Андрюх, ты мои джинсы не видел?

Я покачал головой.

— Не-а.

— Блин! Куда же я их задевал? Я же ведь помню: вчера они точно были …

Вчера вечером он прибыл в общагу поздно, слегка подшофе и весьма довольный собой. И хотя я к этому времени уже вовсю пытался заснуть, но тоже помню, что он был в штанах. Правда, потом он долго шастал по блоку, травил «охотничьи» байки и, судя по фразам, доносившимся из соседних комнат, свои джинсы он мог бы вполне посеять в том месте, где побывал.

Институт Культуры. Многие наши пропадали в этом «цветнике» на недели, дрейфуя от комнаты к комнате и ублажая изнывающих без мужского внимания местных девиц.

Олег, помнится, ездил туда регулярно, однако, чтобы вернуться назад без штанов, да ещё зимой… Нет, даже для него это стало бы перебором.

А вообще, глядя на его нешуточные «страдания», я снова испытывал ощущение дежавю.

Ситуация была мне знакома. Я знал, чем она завершится. Вот только в прежней реальности она приключилась гораздо позже и с совершенно другим человеком.

— Жрать охота, сил нет. В чём в столовку пойти?

Олег плюхнулся на свободную кровать около холодильника и протянул руку к дверце:

— Не помнишь, там что-нибудь есть?

— Фиг знает, — пожал я плечами.

Дверца открылась.

Вошедший в комнату Миха Желтов громко заржал.

— Твою мать! — с досадой выругался Панакиви.

Еды в холодильнике не было. Вместо неё на верхней полке, аккуратно сложенные, лежали джинсы.

В этот момент у меня в голове словно бы что-то щёлкнуло. Буквально в одно мгновение в сознании промелькнули все несуразности, все отклонения от привычного, что помнилось по уже прожитой жизни.

Когда это всё началось? Где она, эта точка ветвления?

Перед глазами неожиданно всплыло второе послание из будущего, то самое, в котором Синицын пытался разъяснить мне «на пальцах» теорию времени.

Схватив сумку и быстро покидав в неё первые попавшиеся под руку тетради и книги, я бросился к двери.

— Ты куда?! — донеслось до меня уже в коридоре.

— Учиться! — махнул я рукой, выскакивая из блока…


Проверить внезапно пришедшую в голову мысль можно было только одним способом.

Всё равно ведь собирался, как и вчера, смыться от соглядатаев через стройку и институт, так почему бы не сделать это на пару часов раньше?

По воскресеньям часть учебных корпусов, как правило, закрывались, и если бы не уже начавшаяся зачётная сессия, в нужное место я мог бы сегодня и не попасть. Однако повезло. Библиотека с читалкой кафедры иностранных языков оказалась открыта, и мне снова удалось без проблем проникнуть на стройку через окно санузла.

Сегодня первым на стройплощадке меня встретил Бузун. Увидав злоумышленника, он бросился ко мне с громким лаем, но уже через пару мгновений, видимо, почуяв знакомый запах, перестал гавкать, а ещё через пару вдруг закрутил хвостом и начал прыгать вокруг меня как щенок, окончательно признав в качестве «своего». Наградой ему стал заныканный из столовой бутерброд с половинкой люля-кебаба. Думал сожрать его сам, ближе к вечеру, если внезапно проголодаюсь, но — делать нечего — пришлось поделиться с псом. Он у нас всё-таки сторож, а не хухры́-мухры́…

Бузун проводил меня до самой двери «Прорабской» и даже гавкнул вместо звонка: мол, открывайте, хозяева, гости пришли.

Никто, конечно, мне дверь не открыл, я отворил её сам.

— Привет, дядя Коля! Как жизнь? Куда Петровича подевал?

— Жизнь бьёт ключом и всё по башке. А Петрович по воскресеньям дома сидит, нервы расшатанные успокаивает. — Иваныч поднялся из-за стола и протянул для пожатия руку. — Здорово, Дюха! Чего опять к нам? Опять что ли встречу какую назначил?

— Нет, сегодня другое, — я покачал головой и плюхнулся рядом на лавку. — Сегодня я позвонить хочу.

— Ленке?

— Да.

— Дело хорошее. Одобряю.

Барабаш подвинул мне телефон и, деланно отвернувшись, принялся нарочито шуршать журналами, актами и чертежами, изображая «рабочий процесс».

Секунд пять я просто смотрел на него, но после не выдержал:

— Иваныч!

— А? Чего? — встрепенулся тот.

Я положил руку на телефонную трубку и укоризненно хмыкнул.

Иваныч вздохнул.

— Ладно. Пойду прогуляюсь. Пятнадцать минут тебе хватит?

— Думаю, да.

— Хорошо. Вернусь через двадцать…

Дверь хлопнула. Дядя Коля ушёл.

Я сунул руку в карман и достал пятачок.

Если против меня играет само мироздание, лишний раз в этом убедиться не помешает.

Монетка взлетела в воздух.

Орёл — звоню Кривошапкиным, решка …

Поймав на лету пятак, я хлопнул им о предплечье.

Убрал ладонь.

Решка.

Для закрепления результата проделал эту операцию ещё пять раз.

Решка. Решка. Решка. Решка. Решка.

Как и предполагалось.

Подняв трубку, я медленно набрал номер.

— Алло, — отозвались на том конце провода.

— Привет. Это я…


Когда дядя Коля вернулся, я стоял у окна и наблюдал за тем, как загружают мешками стоящий возле ворот ЗиЛ-130.

— Ну что, дозвонился?

— Ага.

— И как?

— Нормально. Договорились, что встретимся.

— Молоток! А где?

— Да так… в одном месте.

— Не хочешь говорить? — усмехнулся Иваныч. — Ну и правильно. Нечего всем об этом рассказывать… Ты, кстати, чего там высматриваешь? — кивнул он на покрытое пылью окно.

Я развернулся к Иванычу.

— Слушай, дядь Коль. А Васька, твой родственник, он сейчас куда уезжает?

— А ты почему спрашиваешь? — нахмурился Барабаш.

— Да я просто подумал… Может, мне с ним по пути, а?

— Так ты сэкономить хочешь, — догадался Иваныч. — В область он едет, в Лобню. Там у нас новый объект открывают, надо чуток барахла перекинуть.

— В Лобню?! — вплеснул я руками. — Так мне же туда и надо.

Иваныч посмотрел на меня с подозрением, но выспрашивать дальше не стал.

— Чую, мудришь ты, Дюха. Ну да ладно. Скажу Ваське, чтобы подбросил тебя. Так уж и быть.

— Спасибо, дядь Коль, — с чувством поблагодарил я Иваныча.

— Да ладно, чего уж там, — махнул он рукой…


С объекта мы выехали через пятнадцать минут. Василий против того, чтобы «подбросить студента до Лобни», не возражал, хотя я, честно признаюсь, думал, что он обязательно заартачится. Помня его жуликоватую натуру и характеристику прощелыги, «выписанную» ему дядей Колей ещё в сентябре, этого можно было ожидать больше, чем скорого и безоговорочного согласия. Однако всё произошло с точностью до наоборот.

Барабаш объяснил этот «феномен» просто, тихо сообщив между делом:

— Он вчера, с согласия мастера, рулон рубероида спёр. А сегодня я ему пообещал ещё два, так что пусть бы он только попробовал кочевряжиться, уж я бы ему ух!

Дядя Коля состроил зверскую рожу и показал крепко сжатый кулак.

Я мысленно с ним согласился.

Против таких аргументов действительно не попрёшь…

До переезда на «Новодачной» Васька-водила болтал не переставая: ругал начальство, жаловался на «тяжёлую» жизнь, хвастался собственной предприимчивостью. После переезда он неожиданно протянул руку к бардачку на «торпеде» и дёрнул вниз крышку.

— Гляди, паря, чего у меня есть.

В бардачке вместо засаленных путевых листов обнаружилась вмонтированная в металл магнитола.

«АМ-302 стерео», — прочитал я название на панели.

— Сам мастерил, — горделиво заметил Василий. — «Волга» у начальника автоколонны пошла под списание, ну я и подсуетился. На эту штукенцию целая очередь выстроилась, а я всё равно первый успел, потому что не ленивый. Все ждали, когда тачку на улицу вывезут, чтобы потом на свалку, а на самом деле её можно было прямо в цеху подшаманить. Приказ-то всё равно уже вышел, чего ждать-то…

— А колонки куда присобачил? — поинтересовался я для проформы.

— Сзади над стойками, — махнул себе за спину Иванычев родственник. — Ох, и повозился я с ними, всю обшивку снимал, полдня ковырялся…

— А слышно? У тебя же тут грохот, как в танке.

— Не веришь? — оскорбился Василий. — Ну, тогда вот, слушай.

Он вынул откуда-то из-за сиденья кассету и вставил её в магнитолу:

— Специально у племянника взял, чтоб проверить.

— А что там?

— Да хрен его знает! Фигня какая-то, но слушается нормально, сейчас убедишься…

Слушалось и вправду нормально, хотя для этого и пришлось прокрутить громкость почти до упора — шумоизоляция в ЗиЛе оставляла желать лучшего.

А Васькиного племянника я даже зауважал. Не у каждого в нынешнем времени найдётся свежая запись «Аквариума», да ещё и не на обычной катушке, а на компакте типа МК-60.

Мне кажется, нам не уйти далеко,
Похоже, что мы взаперти.
У каждого есть свой город и дом,
И мы пойманы в этой сети;
И там, где я пел, ты не больше, чем гость,
Хотя я пел не для них.
Но мы станем такими, какими они
Видят нас —
Ты вернешься домой,
И я — домой,
И все при своих…[29]
Странно, но эта нехитрая песенка оказалась вполне созвучна моему теперешнему состоянию.

Разговор с Леной сложился легко, словно и не было у нас никаких размолвок.

«Я хочу тебя видеть. — Я тоже. — Нам надо поговорить. — Согласен. — Приедешь? — Приеду…»

То, что приехать я должен был в один частный дом в Шереметьево (а это всего лишь в двух километрах от кацнельсоновской дачи), меня нисколько не удивило — учитывая синицынскую теорию, по-другому и быть не могло. И от станции Лобня дотуда всего одна остановка на электричке. Короче, успею и поговорить до эксперимента, и изменения в него кое-какие внести, если понадобится…

Но, в самом деле — зачем мы нам?
Нам и так не хватает дня,
Чтобы успеть по всем рукам,
Что хотят тебя и меня…
Вот только голос у Лены мне показался тревожным. Словно она чего-то очень сильно боялась…

И только когда я буду петь,
Где чужие взгляды и дым,
Я знаю, кто встанет передо мной,
И заставит меня,
И прикажет мне
Ещё раз остаться живым…
Просто удивительно, как я раньше не догадался.

В моей прежней реальности Лены Кислицыной не было. В нынешней её тоже не должно было быть. Однако она появилось, и в моей жизни всё перевернулось с ног на голову. Зачем? Почему? Ответ на этот воп