КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы  

Антология советского детектива-33. Компиляция. Книги 1-20 (fb2)


Настройки текста:



Романов В За всё платит форвард

Перед самым началом матча, когда футболисты московского «Полета» и барселонского «Эспаньола» выстроились в центральном круге, Лобов вдруг сообразил, что на этом стадионе «Сарриа» ему не довелось бы сыграть и семь лет назад, даже если бы нелепая травма в последней контрольной игре не вычеркнула его из заявки сборной. Он остался тогда дома, а сборная отправилась на чемпионат мира в Испанию и три встречи провела здесь, в Барселоне, но не на этом, чисто футбольном, стадионе без беговых дорожек, а на стотысячном «Ноу Камп».

— Здесь в 82-м играли итальянцы с бразильцами, и Марадону с этого поля удалили, — тихонько сказал Лобов стоявшему рядом Бондаренко.

— Ну и хрен с ними со всеми, — буркнул тот.

«Поделом тебе, Алексей Иваныч, — подумал Лобов, — кому нужна сейчас твоя лирика».

Пока судья бросал монетку и капитаны выбирали ворота, Лобов посматривал на бурлящие трибуны, где все проходы были забиты людьми. Ворота «Полета» оказались слева от центральной трибуны, а за левой трибуной вырастали жилые дома, и там на балконах люди тоже размахивали флагами «Эспаньола».

Прежде чем ввести мяч в игру, Лобов машинально глянул на табло, и ему показалось, что, дожидаясь свистка судьи, огромная красная стрелка набирает скорость. Быстро ли пролетит это время, эти девяносто минут? А что если понадобятся еще тридцать?

Дома «Полет» с «Эспаньолом» в первом четвертьфинальном матче Кубка УЕФА сыграл вничью — 1:1, впрочем, «домом» для «Полета» был тогда тбилисский стадион: в Москве в марте играть нельзя. А в Барселоне весна — словно наше лето.

— Классная поляна, — шепнул Лобов Бондаренко.

— Ну и хрен с ней, — услышал в ответ. — Чего ждешь-то?

И Лобов катнул мяч под ногу Бондаренко, тот отдал пас назад в среднюю линию. Игра началась...

В эти ворота у левой трибуны и были забиты за девяносто минут два гола. В первом тайме испанцы забили «Полету» с пенальти после того, как Кочнев сыграл рукой.

Лобов не мог ошибиться: стрелка на табло в это мгновение замерла, точно вслушиваясь в рев ошалевших от счастья трибун.

А во втором тайме в штрафной площадке «Эспаньола» ударом сзади по ногам сбили того же полузащитника Кочнева. В гнетущей тишине Бондаренко устанавливал мяч на одиннадцатиметровой отметке. Лобов подбежал к нему.

— Бей в левый! Справа он все тянет!

— Да пошел он!.. — рявкнул Бондаренко и с такой силой пробил в правый угол, что испанский вратарь, хоть и угадал, и бросился вправо, но не успел за мячом.

Грустный вздох стадиона, и спустя мгновение — нарастающий гул: «Эспаньол», «Эспаньол»!

Испанцы в ярости обрушились на ворота гостей, их штурм прервал лишь свисток арбитра. Основное время кончилось.

— Еще полчаса пахать! — недовольно проговорил Бондаренко, возвращаясь вместе с Лобовым в раздевалку.



Лежа на массажной скамье, отдавшись полностью на волю неистового в своем деле Стрелкова, Лобов улыбался. Стрелков недоуменно смотрел на него, но спросить не решился.



Оставалось десять минут до конца второй, дополнительной пятнадцатиминутки. Игра уже совсем разваливалась. Старший тренер «Полета» Сергей Николаевич Барсуков застыл с посеревшим лицом на скамейке запасных и лишь переводил взгляд то влево, то вправо: чтобы уследить за мячом, даже голову поворачивать не надо — обе команды чуть ли не в кучу сбились в центре поля, до штрафных площадей дело уже и не доходит.

Слева от Барсукова покачивался замначальника Управления футбола Веселов. Он вертелся из стороны в сторону, то бил себя руками по коленям, то хватался за голову. Справа от Барсукова невозмутимо застыл невысокий мускулистый Лопарев, второй тренер, бывший защитник «Полета». «Выноси, выноси», — то и дело шептал он. Массажист Стрелков кусал губы: он замер в какой-то неловкой позе, потому что одной рукой держался за ручку стоящего на траве «адидасовского» ящичка — массажист словно замер на старте, готовый рвануться на поле, на помощь кому-нибудь из ребят.

— Да что же это они делают! — не выдержав, вскрикнул врач команды Николай Максимович Гудовичев. — Мало им, что ли, пообещали? Те уже еле ползают! Такого шанса в жизни не будет!

Своим криком врач будто разбудил тренеров.

— Давай выпустим Назмутдинова, — сказал Лопарев Барсукову. Но слишком громко сказал — Веселов услышал.

— Вот именно! — вмешался тот. — Вместо Лобова! Он же совсем мышей не ловит!

Лобов действительно стоял в центральном круге, на своей половине поля, рядом с испанским защитником и давно уже не получал мяча. Он видел, как все устали, как вообще развалилась игра — у обеих команд. Ему казалось, что даже зрители устали — уже не рев доносился с трибун, а какой-то тяжелый хрип.

И Барсуков не сводил глаз с Лобова.

— Выпускай Назмутдинова, — процедил Барсуков Лопареву и, помедлив, добавил: — вместо Кочнева...

— О'кей! Лопарев вскочил и тотчас недоуменно взглянул на Барсукова, словно тот ошибся.

— Вместо Кочнева, — угрюмо повторил Барсуков.

— О'кей! — уже хмуро кивнул Лопарев и побежал к разминавшимся запасным.

Это правильное решение, пусть парень сыграет, а то зря везли, что ли! — тараторил Веселов. — Со свежими силами хоть побегает! Только надо было вместо Лобова, а?

Он уставился в лицо Барсукову, но тот ответил лишь гримасой, так раздражала его болтовня Веселова.

— Надо будет в Москве серьезный разговор провести, — не дождавшись ответа, продолжал Веселов. — Разболтались тут все, разве это игра! Стыд перед Европой! Конечно, «Эспаньол» не подарок! Но ведь и не «Реал», и не «Эйндховен»! Так повезло со жребием, и не проскочить! Сперва в Тбилиси опозорились. Ну, там ладно, мяч в ворота не лез! Но здесь-то... наоборот, подфартило, отыгрались, а ведь он мог пенальти и не дать! Они же все, эти судьи треклятые, всегда против нас! Ты посмотри, нет, ты посмотри, куда он свистит!..

— Да замолчите вы наконец! — не выдержал Барсуков. — Дайте игру досмотреть!

— Разве это игра! — обиженно буркнул Веселов, но все-таки умолк.

А на поле уже появился Назмутдинов и сразу рванулся к мячу.

Барсуков же следил за Лобовым. Тот тоже посмотрел в сторону

скамейки, и Барсуков жестом показал ему, чтобы сместился чуть влево. Но Лобов смотрел не на тренера. За скамейкой запасных, в пятом ряду сидела Кармен. Он отыскал ее, точно телеобъективом выхватил из толпы. Ему даже показалось, что она улыбнулась ему. Но, может быть, лишь показалось.

В этот момент Назмутдинов подхватил мяч, пробросил его себе же на ход по правому краю и помчался к воротам испанцев. Это все произошло перед самой скамейкой. Веселов не усидел, вскочил с криком: «Давай, Рашидик!»

Лобов тоже устремился вперед, по месту левого инсайда, он оказался, пожалуй, в той как раз зоне, куда жестом показывал Барсуков. «Все верно, верно», — прошептал Барсуков.

Назмутдинов обыграл еще одного защитника и навесил мяч в центр штрафной площадки. Лобов сыграл на опережение, оторвался от защитника и в падении головой послал мяч в нижний угол ворот. Да так и остался лежать на траве. Назмутдинов бросился на него, подбежали ребята и навалились кучей малой на них обоих.

Все вскочили со скамейки. Гудовичев обнимал Барсукова, Веселов целовал массажиста Стрелкова.

А позади скамейки, в пятом ряду центральной трибуны, застыли в горестном отчаянии лица испанских болельщиков. И среди них одно было счастливым. Радовалась, стараясь не очень выдать себя, Кармен.

Вечером после ужина все собрались в «люксе» Веселова. Бодрые, свежевыбритые (перед игрой-го почти все не брились, верили в приметы), в модных цивильных костюмах. На журнальном столике перед Веселовым были разложены конверты с деньгами. Похлопывая по ним рукой, Веселов держал «тронную речь».

—...А с критикой Сергея Николаевича я все же полностью согласиться не могу. В дополнительные полчаса можно было, конечно, сыграть и получше. Но, к примеру, наш центрфорвард Алексей Иванович Лобов правильно сделал, что сберег силы для решающего момента. И Бондаренко — молодец. Если бы он, к примеру, не забил пенальти, никакой тридцатиминутки вообще бы не было. Так что судить мы должны по результату. А результат в нашу пользу. Мы в полуфинале Кубка УЕФА. Пусть «Реал» или «Эйндховен» туда еще выйдут. А оба-то они не выйдут, раз друг с другом играют. Значит, кого-то из них мы уже обошли, значит, мы сильнее кого-то из них, верно говорю? — и, удовлетворенный собственной шуткой, Веселов заразительно засмеялся.

Поддержал его только врач Гудовичев. Остальные вежливо заулыбались. Назмутдинов наклонился к Бондаренко и тихо сказал:

— Хоть мы и сильнее кого-то из них, в полуфинале лучше бы попался кто-нибудь другой, там еще «Славия», «Тулуза», «Мальме»...

— Да пошли они все! — ответил Бондаренко.

—...Деньги я всем сейчас раздам, — посерьезнев, продолжал речь Веселов. — Премия — как договаривались. Распишетесь в самолете. Рашидик, ты о чем болтаешь? Вчера тебя не слышно, не видно, но сегодня ты имеешь право говорить! Сегодня ты стал мастером! К примеру, можно быть мастером спорта, но не быть мастером футбола. Верно говорю? Улетаем завтра, в 16.00 всем быть внизу. Автобус отходит в 16.15. Сегодня вечером и завтра, когда будете покупать... сувениры... верно говорю? — не забывайте о правилах поведения советского человека за рубежом. По одному не ходить, только группами по три человека, от гостиницы далеко не забредать...

Барсуков скосил взгляд на Лобова. Тот сидел нахмурившись, сосредоточенно о чем-то размышляя.

— Зря ты Лобова задел, — шепнул Барсукову Лопарев.

— Ничего. Он не мальчишка, должен понять.

Лобов посмотрел на часы и неожиданно поднялся.

— Можно выйти, Петр Ермолаич? — прервав Веселова, спросил он.

Веселов запнулся. Секунду подумав, но так и не поняв, зачем Лобову понадобилось выйти, Веселов пожал плечами.

— Выйди, Алексей Иваныч, — торжественно разрешил он.

Дверь за Лобовым плавно закрылась. Назмутдинов с завистью смотрел ему вслед.



Алексей прошел по коридору, по крутой лестнице, которой пользуются обычно служители, а не гости отеля, спустился на свой этаж, снова пошел по коридору и вдруг увидел, как в конце этого коридора из номера вышел широкоплечий незнакомец и, захлопнув дверь, быстрым шагом направился к покрытой ковром парадной лестнице. Удивленный,

Лобов остановился: все номера в этой части этажа занимали члены команды, которые сейчас находились в «люксе» Веселова. После секундного раздумья Алексей прошел мимо номера, из которого вышел незнакомец, потрогал ручку двери: она не поддалась. Кто из ребят живет здесь, он не помнил. И решительно устремился вслед за незнакомцем. Сбежав с третьего этажа в холл, Алексей увидел, как широкоплечий незнакомец уже проходит через крутящиеся двери отеля. Лобов выскочил на улицу. Незнакомец уже садился в черный «мерседес», и через несколько секунд автомобиль выехал на широкую улицу Диагональ, где находился их четырехзвездочный гранд-отель «Кристина», но тут же свернул вправо на площадь Пабло Неруды. Алексей успел запомнить номер машины — МС 32315.

На лифте Лобов поднялся на свой этаж и, проходя мимо номера, из которого вышел незнакомец, тронул ручку. Она поддалась, и Алексей вошел в комнату. Она была пуста. Из ванной доносился шум воды. Лобов приоткрыл дверь и увидел врача Гудовичева: голый по пояс, тот полоскал горло. Увидев Лобова, врач чуть не захлебнулся и проглотил полосканье.

— Ты что, Леша?! — сердито проговорил Гудовичев. — Стучаться надо!

Лобов растерянно посмотрел на врача.

— Собрание закончили? — спросил он.

— Закончили, — кивнул Гудовичев. — Как ты ушел, так сразу и закончили. Деньги раздали, и все. Твой конверт кто-то из ребят взял. Да разве ж это деньги?! За такой-то успех всего по двести зелененьких?! А доллар этот треклятый опять упал. В их песетах и то получше бы вышло. А ты чего выскочил? Снова желудком маешься?

Все еще растерянный, Лобов кивнул.

Гудовичев вышел из ванной й подошел к банкетке для багажа, на которой стоял его «адидасовский» ящичек с медикаментами. Вытащил таблетки, протянул Лобову.

— Вот держи, это закрепляет. А я горло лечу. Хватанул пивка из мини-бара, а там лед сплошной. И привет.

Лобов, держа таблетки в руке, однако не уходил.

— Ты чего?

— В вашем номере кто-то был, — нерешительно выдавил из себя Лобов. — Я шел по коридору, а он выскочил из вашего номера. Сел в черный «мерседес» и уехал. В руках у него ничего вроде не было, а номер машины я запомнил: МС 32315.

— МС 32315, — растерянно пробормотал Гудовичев.

— Посмотрите, может быть, что-то пропало?..

— Вот черт! — вздохнул Гудовичев, снова открыл ящичек с медикаментами. —Так и есть. Пропала одна упаковка. Что же делать?

— Наверное, надо вызвать полицию, —пожал плечами Лобов.

— Нет-нет, вряд ли стоит вызывать, — заторопился Гудовичев. — Видишь ли, эта упаковка., ну, то, что мы называем... для вас... витаминами. А это на самом-то деле... ну, как тебе сказать... стимуляторы, что ли. Их вообще-то не рекомендуют... запрещают, значит... как допинги...

— Разве с этим у нас не покончено? — усмехнулся Лобов.

— Не все же рассуждают как Грамов! —с нотой злости в голосе ответил Гудовичев. — А куда без них денешься? Растет класс команд, увеличивается, сам понимаешь, и напряг, пупки-то не у всех держат! А выигрывать надо во что бы то ни стало. Без них какого-нибудь Марадону и не сдержать!

— Не надо было их на виду держать! Что же делать?.. Может быть, полицию вызвать?

— Еще чего?! — возмутился Гудовичев. — Газеты тут же растрезвонят— русские играли на допинге! Надо было тебе догнать этого сукина сына и врезать ему как следует!

— Растерялся я, — вздохнул Лобов.

— Звезде советского футбола грешно теряться, — миролюбиво протянул Гудовичев, улыбнулся и положил руку на плечо Лобову.

Тот мягко отстранил Гудовичева, положил таблетки на ящичек с медикаментами и пошел к выходу.

— Чего ж ты таблетки не взял?

— У меня все в порядке, — не оборачиваясь, ответил Лобов.

В коридоре к Лобову подскочил Назмутдинов.

— Алексей Иваныч, вот твой конверт. Веселов велел еще передать, что завтра в десять утра пресс-конференция. Чтоб ты обязательно был. А уж потом — по магазинам... И еще, слушай, ты зелененьких не одолжишь? Видик хочу купить.

— Откуда у меня? Кроме этих, — Лобов помахал конвертом, — ничего нет. Сам бы у кого-нибудь одолжил.

— Как думаешь, у кого из наших можно стрельнуть? — спросил Рашид.

— В свое время я у Бондаренко одалживал.

Рашид помрачнел.

— Мне он не даст. Он со мной вообще через губу здоровается. Вообразил, что я на его место претендент. Может, ты спросишь?

Лобов взглянул на часы.

— Ладно, спрошу. В каком он?

— В 316-м, — подсказал Рашид.

Лобов прошел по коридору, остановился около 316-го, постучал. Ему никто не ответил. Он взялся за круглую ручку, дверь открылась. Когда Лобов вошел в комнату, Бондаренко, сидя на кровати, считал деньги. Увидев Лобова, тотчас накрыл их одеялом. Но Лобов успел заметить, что денег было много, пожалуй, слишком много, и все зелененькие, доллары.

— Разбогател ты, — усмехнулся Лобов.

— Ни хрена. Это не мои, — буркнул Бондаренко. — Отдавать приготовил. И стучаться надо, когда входишь.

— Я постучался, — грубо ответил Лобов. — У тебя ж музыка гремит. — Он повернул ручку радиоприемника у кровати и выключил его. — Тут Назмутдинов у меня денег попросил. Видик хочет купить...

— Я же сказал: не мои! У меня самого ни хрена нет, — отрезал Бондаренко.

— Тогда извини.

Лобов вышел в коридор. Назмутдинов поджидал его, беседуя с Олегом Знобишиным. Тот уже успел переодеться. Форменный синий пиджак сменил на свою любимую зелено-красную клетчатую куртку. Не дождавшись подходившего к ним Лобова, Знобишин хлопнул Рашида по плечу и ушел. Они с Лобовым друг друга явно недолюбливали. Рашид растерянно посмотрел вслед Олегу и спросил Лобова:

— Чего вы с ним-то не поделили, Алексей Иваныч?

— Советов я ему много давал — и не только на поле. А есть люди, которые терпеть не могут, когда им хорошие советы дают. Ладно, не бери в голову. У Бондаренко нет денег.

— Мне Олег обещал достать, — Рашид кивнул в ту сторону, куда ушел Знобишин.

— А у него-то откуда?

— Не знаю...

— Видать, к другим советам прислушивается, — Лобов задумчиво покачал головой.



Объехав по кругу площадь Каталонии, голубой «сеат» свернул на бульвар Рамблас и на узкой проезжей части снизил скорость. Ночная жизнь на бульваре уже била ключом. Кармен, глядя вперед—приходилось то и дело тормозить, медленно продвигаясь в хвосте машин, — продолжала рассказывать:

— Из Мадрида я приехала сюда вместе с Будинским. Ты его, наверное, не помнишь?! Муж Исабель. Но еще на стадионе он куда-то смылся. Исабель сейчас на седьмом месяце. Так что, вполне возможно, он где-нибудь здесь, — она показала рукой в сторону улочек, перпендикулярно отходивших от бульвара, — тут полно заведений, которые он не против посетить. И относительно недорого. А может, ты помнишь его? У нас он играл в водное поло за «Москвич».

— Смутно помню, — Алексей улыбнулся.

Кармен, заметив его улыбку, на мгновение задумалась и вдруг рассмеялась.

— Я поняла, чего ты улыбаешься. Я ведь снова сказала: у нас. Да, представь себе: оказалась как будто на родине, а про Союз говорю — у нас. А про свою родину, Испанию, — у них. Поначалу запиналась, пыталась привыкнуть, а потом решила — буду говорить так, как получается. Так ты помнишь его или нет?

— Наверно, не помню. Зато помню, что, когда Исабель устраивала свадьбу — кажется, в «Советской», мы с тобой поссорились и я на свадьбу не пошел.

— А на той свадьбе и решилась моя участь. Там я и познакомилась с Пабло, он ведь был кузеном Исабель. Разбился здесь, неподалеку от Барселоны, — она сжала губы. — Так что впервые я приезжала сюда за ним, а второй раз — вот теперь, повидаться с тобой...

Лобов не ответил. Он смотрел в окно, наблюдая за тем, как из театра выходила роскошно одетая публика — сразу было видно, что это не те, кто ночью гуляет по бульвару, — и рассаживалась по машинам. Их «сеат» стоял на месте.

— Теперь, пока они не разъедутся, мы вряд ли сможем двинуться дальше. Это известный театр. Называется, если сказать по-нашему, «Большой театр Лицея».

— А куда мы едем?

— Тут уже совсем близко. Я покажу тебе памятник Колумбу, а рядом модель его шхуны на воде. Днем туда можно даже подняться. Совсем дешево. А потом посидим на набережной Колумба в маленьком ресторанчике. Там бывают настоящие устрицы. Я же тебе еще дома обещала — помнишь, в день отъезда, — что, если приедешь в гости, угощу устрицами.

Она бросила на него озорной и одновременно нежный взгляд, сняла правую руку с руля и нашла его руку.

— Я так соскучилась по тебе, Лешенька! — прошептала она и, помолчав, добавила: —Лучше бы я, наверное, и не приезжала домой, потому что, вернувшись сюда, я поняла, что всегда любила только тебя и больше никого... никогда... Не надо, не надо... ничего не говори...



Свеча на столике, за которым они сидели, догорала, широкий плоский подсвечник уже оплыл воском. Кармен, положив подбородок на кулачки, не сводила с Алексея глаз. А он доедал, уставившись в тарелку с устрицами, с непривычки путая необычные приборы и соусницы. Когда он поднял на нее растерянный взгляд, Кармен рассмеялась.

— Мама тебе привет передала, горячий и пламенный. Спросила: он все такой же хулиган?! Я говорю: нет, мама, он стал робким и застенчивым. А она не верит. Помнит, как ты с крыши забрался ко мне в комнату и напугал ее, когда вышел на кухню!..

Неожиданно она погрустнела.

— Боже, одиннадцать лет прошло, столько у нас всего было, а я... встретила тебя в Москве... и так заколотилось сердце, что чуть в обморок не упала... я раньше и не знала, что такое обморок... как в тургеневских романах... чудом на ногах удержалась... Ты стоишь, улыбаешься, а я думаю: ну, все, это конец!.. Ты еще помнишь ту ночь?..

— Да... — прошептал Алексей. Он отодвинул тарелку. — Помнишь, как я в тебя влюбился в седьмом классе и всех подряд колотил, кто за тобой увязывался. А ты ничего и не замечала...

— Замечала...

Кармен достала из сумочки платочек и приложила к глазам.

— Меня приглашают на два года играть в «Барселоне». Не в «Эспаньол», а в саму «Барселону», понимаешь?

— Я знаю, — кивнула Кармен, — читала в газетах. И что... ты? Разрешат тебе?

— Вроде бы разрешают. И я... дал согласие. С первого августа.

— С первого августа... — шепотом повторила Кармен.

На глазах у нее появились слезы.

— Ну что ты?.. — он погладил ее по щеке.

— Извини, я стала такой плаксой... Раньше я считала себя сильной...

— Теперь сильным буду я, хорошо?.. — улыбнулся Лобов.

— Но если я без тебя не смогу, это же... катастрофа! — Кармен снова вытащила платочек из сумки, достала косметичку. — Извини!..

Кармен улыбалась сквозь слезы, пытаясь взять себя в руки и не плакать.

— Успокойся, катастрофы не будет! — неожиданно сказал Лобов.

— Правда?! — вспыхнула она.

Он кивнул, оглянулся. В ресторанчике народу было немного, кроме свечей на каждом столике, никакого освещения не было. И вдруг на другом краю зала Алексей увидел Знобишина: тот сидел к ним спиной, но его зелено-красную клетчатую куртку невозможно было не узнать.

— Кого ты увидел? — оглядываясь, спросила Кармен.

— Наш полузащитник. Вот тот, в клетчатой куртке.

— Странно, — пожала плечами Кармен. — Я была уверена, что здесь никого из ваших быть не может. Тут ведь недешево, а шика — музыки или программы, что ваши ребята обожают, — никакого.

— Самое странное, что недешево, — усмехнулся Алексей. — Какая же ты красивая у меня!



Машина стояла на причале с потушенными фарами. Они целовались, освещаемые то красным, то зеленым, то желтым светом рекламных огней с набережной Колумба. А высоко над ними стоял на колонне освещенный Колумб.



В небольшом зале гранд-отеля «Кристина» шла пресс-конференция. Вел ее Веселов. Рядом за столом сидели Барсуков, Лопарев, Лобов, Знобишин и Назмутдинов.

— Сеньор Лобов, — спросил корреспондент, — вам скоро исполнится тридцать лет, два года вам, очевидно, разрешат сыграть в «Барселоне». А потом, когда вернетесь, чем будете заниматься?

— Во-первых, я надеюсь так хорошо играть в «Барселоне», чтобы со мной захотели продлить контракт...

Журналисты приветливо, одобрительно зашумели.

— А во-вторых, я закончил институт физкультуры. Может быть, стану тренером, скорее всего в детской спортшколе. Или поступлю в аспирантуру. Честно говоря, об этом еще не думал.

— Скажите, вы считаете себя счастливым человеком? — этот вопрос задала молодая журналистка.

— Отчасти да, как и каждый, кому что-то удается в его деле, — улыбнулся Лобов. — Но счастье... это ведь не постоянное состояние человека. Сегодня я счастлив, а завтра... кто его знает... В жизни все переменчиво.

— Скажите, сеньор Лобов, сколько вы получили за вчерашнюю игру?

Лобов растерянно взглянул на Веселова.

— Господа! — вмешался Веселов. — Мы выдали каждому игроку по двести долларов. Вы же должны знать, что в европейских кубковых турнирах весь доход со сборов и от телетрансляций остается хозяевам. Во время чемпионатов мира или Европы наши игроки получают гораздо больше, но, конечно, основная сумма идет в распоряжение комитета на приобретение спортивного снаряжения по всем видам спорта, так что...

— Не кажется ли вам странным, сеньор Веселов, что ваш игрок, забивший решающий гол, благодаря которому ваша команда вышла в полуфинал Кубка УЕФА, получил в десять раз меньше, чем каждый игрок «Эспаньола» за ничью в первом матче?

— А не кажется ли вам, сеньоры, — вмешался Барсуков, — что, если бы игроки «Эспаньола» за ничью на нашем поле ничего не получили, а премию бы им пообещали по сумме двух матчей, то есть за выход в полуфинал, они вчера сражались бы с нами еще старательнее?

— Журналисты засмеялись.

— Вы забили еще один гол, сеньор Барсуков, — выкрикнула журналистка.

— К тому же учтите, — Веселов попытался вновь завладеть аудиторией, — что по возвращении домой наши игроки получат премию в рублях. А валюта нам необходима на коренное улучшение нашей материальной базы, которая нуждается...

— А что, «материальная база», — эти слова корреспондент выговорил по-русски, остальное, как прежде, перевел испанский переводчик- сеньора Лобова не нуждается в коренном улучшении?

В зале засмеялись.

— Ну, я этого не знаю, — заулыбался Веселов, — пусть Алексей сам ответит.

— Моя в коренном не нуждается, — сказал Лобов. — А в принципе я считаю, что вся система нашего материального поощрения нуждается в пересмотре. — Веселов мрачно посмотрел на Лобова, а тот продолжал:— Это относится не только к спортсменам, но к спортсменам в том числе. Он посмотрел на Веселова и сказал, как бы обращаясь к нему: — Раньше за такие слова я был бы, конечно, крепко наказан, может быть, даже не выехал бы на полуфинальный матч, но сейчас, — он обратился к журналистам, — вы знаете, в нашей стране идет перестройка — это слово и в переводе не нуждается, демократизация общества. Прислушиваются теперь ко всем, и к нам, спортсменам, тоже. У нас создан футбольный союз, который должен защищать и материальные права игроков. Так что, я уверен, система вознаграждения и вообще оплаты труда спортсменов будет пересмотрена!..

Назмутдинов и Лобов шли по улочке, перпендикулярной бульвару Рамблас.

— Ну, ты молодец! — твердил Рашид. — Все правильно! А то пашешь, как раб на плантации, а потом ходишь копейки сшибаешь! Стыдоба!.. Да-а! А чего это Барсуков на тебя перед завтраком орал?

— Пришел я под утро...

— А где ж ты был? — удивился Рашид.

— Там меня давно нет!

— Вон этот! — Рашид показал на вывеску магазинчика электроники и ускорил шаг, чуть ли не пробежал последние двадцать метров.

В отделе видеомагнитофонов Рашид рассматривал «Панасоник».

— Японские мне больше нравятся, чем «Грюндиг» и «Саба», а тебе?

— Бери, раз нравится, — ответил Лобов. — А я пацану маленький с наушниками куплю. Ты деньги-то где достал?..

— Свет не без добрых людей! весело отозвался Рашид.

Они вышли из магазинчика с коробками в руках. И тут же мимо них проехал черный «мерседес». Лобов узнал номер — МС 32315. Заднее стекло было темным, и никого в салоне разглядеть не удалось. «Мерседес» свернул на Рамблас.



Лобов укладывал вещи в своем номере, когда зазвонил телефон.

— Я уже в Мадриде, — кричала в трубку Кармен. — Звоню из аэропорта. Домой не могу ехать, все время плачу, звоню тебе, а тебя нет, чуть с ума не сошла, думала, вы уже уехали!

— Сперва пресс-конференция была, потом ходил по магазинам, детям тут кое-что приобрел...

— А результаты знаешь? «Реал» у «Эйндховена» выиграл, а еще вышли «Тулуза» и «Мальме». Молю бога, чтобы завтра по жребию вам выпал «Реал» и ты бы приехал в Мадрид! Я с ума схожу, милый ты мой!

— Не надо с ума сходить, ласточка! Все будет хорошо. Ты слышишь?!

— Я слышу!..

В номер заглянул Лопарев.

— Срочно зайди в номер Веселова!

Лобов кивнул.

— Тут меня уже зовут, — сказал он в трубку. — Крепко-крепко тебя целую. До встречи. И помни главное: все будет хорошо! Ты слышишь?

— Я слышу! Все будет хорошо! Целую тебя! Пока, — Кармен первая положила трубку.



У двери в номер Веселова Лобова ждал Назмутдинов. Они вошли вместе и... обомлели: в номере сидели двое полицейских, переводчик, продавец, у которого они покупали аппаратуру, и хозяин этого магазина. Продавец поднялся и сказал:

— Это они!

— Вы описали их, мы их и позвали, — строго произнес Веселов. И обратился к ребятам: — После того, как вы расплатились и ушли, хозяин магазина обнаружил среди ваших купюр две фальшивые банкноты по двадцать долларов. Что скажете?

Рашид побледнел, взглянул на Лобова.

— Мы деньги у вас... вы ведь нам деньги дали... — бормотал Рашид, глядя то на Веселова, то на Лобова.

— Все деньги, которые я выдавал команде, получены из нашего банка. Тут ошибки быть не может. Либо вы где-то еще взяли деньги, либо разменивали где-то купюры. Тогда — где? Инспектору это надо знать! Я уверен, инспектор, что это недоразумение.

— Я никуда не ходил... — прошептал Рашид.

— В бар-то же вы все спускались! — рассердился Веселов.

— Я только посмотреть и воды попил, на мелочь...

— Наверное, это ко мне попали, — сказал Лобов. — Я вчера вечером гулял по набережной Колумба и заходил там в разные ресторанчики. Где-то разменял сотенную, там, наверное, и подсунули!..

— В каком ресторане, не помните? — спросил тот полицейский, которого Веселов называл инспектором.

— Нет, не помню. Но гулял только от памятника Колумба до площади Антонио Лопеса.

Инспектор записал.

— Мы возвращаем вам деньги, — Веселов протянул продавцу две двадцатидолларовые купюры.

Продавец посмотрел их на свет и удовлетворенно кивнул головой.

— Это, конечно, недоразумение, с улыбкой сказал Веселов инспектору. — Ребята у нас честные, но неопытные в таких делах. Им могут что угодно подсунуть. — Переводчик переводил, инспектор кивал головой.

— А эти, — он взял с журнального столика фальшивые, — я оставлю у себя. Работа тонкая, но мы тоже умеем кое-что. Извините за беспокойство.

Испанцы ушли. Улыбка тотчас сползла с лица Веселова.

— Какого черта ты шляешься ночью по кабакам?! — рявкнул он на Лобова. — Я же приказывал: из отеля не отлучаться. А Барсуков знает?

— Знает, — усмехнулся Лобов.

— Чего же он не пришел? — спросил Веселов Лопарева.

— Я его звал, но они с доктором заняты: укладываются, — робко ответил Лопарев.

— Ну и порядки у вас в команде! — вскипел Веселов. — А с тебя мы эти денежки вычтем, сейчас-то уж небось все потратил?

— Конечно, потратил, — улыбнулся Лобов. — Но вы не беспокойтесь, в Москве я вам сорок долларов достану. Отчет у вас будет в полном ажуре. Пошли, Рашид...



В Шереметьеве команду встречали представители Госкомспорта, работники Управления футбола, жены тренеров и игроков, размалеванные девицы с цветами.

Первым уехал врач Гудовичев. Он обычно оставлял свою машину на стоянке аэропорта. Когда толпа, окружавшая футболистов, выплыла через самооткрывающиеся двери здания на площадку, где стоял автобус с большими красно-синими буквами «Полет», Гудовичев помахал всем рукой и поспешил к своей машине. Веселов и Барсуков не ответили ему, мрачные, насупившиеся, они первыми уселись в автобус. К собственным машинам, на которых приехали с друзьями жены и подружки, направились и некоторые футболисты. В том числе — и Назмутдинов. Уходя, он кивнул Лобову и убежал, не дожидаясь ответного кивка.

Лобова никто не встречал. К нему привязался работник Управления футбола Федюнин.

— Ты знаешь, «Реал» разделал «Эйндховен» под орех. В программе «Время» показали голы. Эти испанцы на чужом поле забили три таких красавца — закачаешься. Но и твой гол — не хуже. Теперь мы такой контракт за тебя составим! «Барселона» на все согласится! Ты-то как? Не передумал? Тебе тоже прилично перепадет. Ты жену-то собираешься с собой взять? Я бы лично не советовал. Больше сколотишь, если один поедешь. Да и детей лучше с мамой оставить. Тебе же спокойней будет. А?

— До лета еще дожить надо, — вяло ответил Лобов.

Они подошли к автобусу как раз тогда, когда Веселов и Барсуков поднимались по ступеньке.

— А чего эти-то такие мрачные? — наклонившись к Лобову, спросил Федюнин.

— Хрен их знает! — неожиданно раздался у них над головой голос Бондаренко.

— Тише ты! — вздрогнул Федюнин и пальцем погрозил Бондаренко. Тот нагло засмеялся и, опередив Федюнина и Лобова, шагнул на ступеньку.

Лобов поднялся последним и сел на крутящееся кресло рядом с водителем. Тут хоть можно помолчать в дороге, рядом никто не сядет.

Юра и Машенька Лобовы уже щеголяли в испанских нарядах — «варенках», рубашках и курточках, — когда вернулась с работы нагруженная сумками Вера, жена Алексея.

— Что так поздно? — беря у нее сумки, спросил Лобов.

— Да-а... профсоюзное собрание. Затеяли свару, директор их, видите ли, не устраивает. Потому что работы требует. У нас ведь теперь демократия, гласность— вот все бездельники рты и пораскрывали.

— Может, не только бездельники? — улыбнулся Лобов.

— Тем, кто вкалывает, болтать на собраниях некогда. Я так и сказала. Вот и мне досталось — как пособнице директора! Нахлебалась, в общем, грязи!..

— Мама, я тореро! — выскочил в прихожую двенадцатилетний Юра с пиками наперевес. — Защищайся!..

— Нет уж, ты защищайся! Расскажи отцу, как вы устроили обструкцию учительнице литературы!

Раздался женский визг. По видику шел американский фильм, и Маша снова уткнулась в экран. Там один из злодеев крушил топором головы. Кровь лилась рекой.

— Опять ужасы! — возмутилась Вера. — Ты бы хоть запретил им эту чушь смотреть!.. Ну, рассказывай, рассказывай про вашу забастовку!..

— А чего рассказывать?! — хмуро огрызнулся Юра.

Он убавил звук фильма. Лицо убийцы с топором крупным планом возникло на экране.

— Они правы, мама, — оторвавшись от фильма, проговорила Машенька, которая была на год младше брата. — Их учительница стала ругать Хармса, Ивана Торопыжкина и Иван Иваныча Самоварова, говорит, ерундовые стихи, что они ничему не учат!..

— Наша литераторша — из эпохи застоя! изрек Юра.

— Вот-вот! Слышишь, что они говорят?! Литераторша им не нравится! Всем классом подписали письмо директору с просьбой ее заменить, устроили стоячую забастовку. Директор, естественно, возмутился, провел с ними беседу. А они ни в какую! Стали ее уроки прогуливать! А у литераторши этой отец чуть ли не секретарь нашего райкома.

— Он завотделом, — уточнил Юра.

— Ну и что? Пусть завотделом! Математика тебе тоже не нравится? Поэтому троек нахватал?

— Не-ет, там совсем другое дело. Там у нее просто требования очень высокие, и я пока не соответствую. Скоро буду соответствовать, и троек не станет.

— Вот-вот, слышишь? У них на все ответ найдется! Соответствую — не соответствую! Учил бы уроки подольше — тогда бы соответствовал! Я этого Хармса, между прочим, почитала — ничего, честно говоря, не поняла! Мало, что ли, других поэтов? И почему надо обязательно спорить? Она так считает, вам-то что? Пусть себе считает! А вы считайте по-своему, но молчите!

— Она же нас пытается переделать! возмутился Юра. — Впихивает в нас и заставляет наизусть заучивать свои реакционные идеи!..

— Ты слышишь, что он говорит?! — возмутилась жена.

— Ничего страшного, Вера, он не говорит. Почему действительно они должны молчать?! Пусть спорят! Я в этом ничего плохого не вижу. Мы только сейчас начинаем этому учиться, а они — пусть с детства...

— Та-ак!.. — Вера выдержала гробовую паузу. — По-твоему, получается: он прав, а я — как всегда, дура?!

— Да. Получается, что он прав. Но дурой тебя никто не считает, — вскипел Лобов. — Успокойся, Вера, приди в себя. Ты взвинчена своим собранием и поневоле разряжаешься на нас. Пошли, я тебе платье привез. Шубы там дорогие, дороже, чем у нас, поэтому купим здесь.

— Вот платье, мамочка! — Это Машенька уже успела выбежать из кухни и вернулась с платьем на вытянутых руках.

— Вера осмотрела платье, смахнула ниточку, прикинула на себя.

— Кто же тебе его выбирал? — не без напряжения спросила она.

— А как ты догадалась, что кто-то выбирал?! — усмехнулся Лобов.

— Догадаться нетрудно, — без тени сомнений проговорила Вера.



Они лежали в постели, когда Вера спросила:

— Ты встречался с ней?

— С кем?

— Не задавай глупых вопросов! С Кармен, конечно!..

Лобов не ответил. Вера снова уткнулась в книгу, но спустя несколько секунд обронила:

— Платье это можешь отнести в комиссионку или дари кому хочешь. Я его не надену!



Вся команда смотрела записанный на пленку матч «Эйндховен» «Реал».

— Проклятый жребий! — вздохнул Лопарев. — Ну, попались бы нам шведы или французы, так нет — опять эти чертовы испанцы!..

— Не ной! — оборвал его Барсуков. — Зато мы к их манере уже привыкли. Верно, ребята?

Но никто не отозвался. Лишь врач Гудовичев проронил:

— Носятся, как скаженные. Не иначе — наглотались или кольнулись.

Барсуков обернулся, срезал врача взглядом.

В этот момент Лобова попросили выйти в коридор. Перед ним стоял невысокий крепкий толстяк с приветливым лицом.

— Алексей Иванович? — вежливо осведомился он.

— Да.

— Вершинин Семен Петрович, следователь, — представился толстяк. — Мне бы поговорить с вами.

— Давайте через час. Матч хочу досмотреть. Мы ведь с «Реалом» попали... — кивнул Лобов на дверь, из-за которой доносился рев трибун.

— Это матч «Эйндховена» с «Реалом»?! — оживился Вершинин, заглядывая в щель двери.

— Да.

— А мне можно? — робко спросил он.

— Пожалуйста... — Лобов пожал плечами.

Они вернулись в зал как раз тогда, когда испанцы забили второй гол в ворота «Эйндховена». Лобов припал к экрану и на какое-то время забыл обо всем.



Потом они с Вершининым не спеша шли вдоль тренировочного поля.

Не понимаю, что тут такого страшного?! Вполне могут и вам на Центральном рынке дать сдачу фальшивыми деньгами. Вы что, каждую бумажку специально разглядываете? Я, например, просто кладу в карман, — Лобов говорил спокойно, с улыбкой, но был настороже — это чувствовалось.

— Безусловно, — охотно соглашался Вершинин, — все так и могло быть. Мне ведь только важно все проверить и доложить, — круглое лицо следователя сияло от удовольствия, что он беседует с известным футболистом и тот охотно готов обо всем рассказать.

Лобов с усмешкой разглядывал толстячка следователя: откуда такого откопали?!

— А гол, который вы забили, — потрясающий! — вдруг с жаром сказал Вершинин. — Вы знаете: я коллекционирую голы! Ради этого даже купил видеомагнитофон. Разные фильмы меня не интересуют. А голов уже записал около тысячи! Был бы я литератором — написал бы книгу о голах! Не хотите мою коллекцию посмотреть?

— Спасибо, с удовольствием. Как-нибудь при случае.

— Да-да-да! — тараторил Вершинин. — Итак, в ресторанчике на набережной вы чем расплачивались? Долларами?

— В каком ресторанчике? — удивился Лобов.

— Как в каком? — еще больше удивился Вершинин. — Вы же сами говорили испанскому инспектору, что на набережной заходили в разные ресторанчики. А он потом установил, что вы ужинали в ресторанчике «Шхуна Колумба». Кажется, так? Или «Шхуна «Мария», может быть, я запамятовал ?

— Да... — пробормотал Лобов.

— Но ведь там расплачивались, наверное, не вы? хитровато улыбался Вершинин. — Кармен расплачивалась, не так ли? Вы, конечно, сопротивлялись, но она настояла. Разве не так?

— Да... — выдавил из себя Лобов.

— Вам дали, как утверждает Веселов, две купюры по сто долларов. Значит, в магазине вы расплачивались сотенной купюрой. Ведь так?

— Да, — пробормотал Лобов.

— А теперь главный вопросик, на который я хочу услышать честный ответ: почему вы взяли вину на себя?

— Вину?! — не понял Лобов.

— Ну, просто будем выражаться так, будем выражаться так, — снова затараторил Вершинин, проявляя неукротимую прыть. — Я согласен, что вы можете не знать, чем отличаются фальшивые доллары от настоящих. Но ведь вы же знаете, что платили сотенной купюрой, а не двадцатидолларовой. Потому и спрашиваю, почему вы взяли это на себя?

— Да ведь тут все ясно, — вздохнул Лобов. — Вы бы посмотрели на Назмутдинова! Парень впервые выехал за рубеж. Он ведь у нас новичок. Перепугался насмерть. И правильно, что перепугался. У нас так запугивают заграницей... Его запросто могли в следующий раз вообще не выпустить. Ну а мне, как говорится, терять нечего...

— Значит, вы так подумали? — серьезно спросил Вершинин. — Назмутдинов, выходит, испугался, потому что у нас запугивают заграницей, да? А вам уже ничего не страшно?

— А чего мне бояться?.. — пожал плечами Лобов. — Меня пожурят, сделают внушение...

— А он ведь не испугался, хоть и такой запуганный, достать деньги и покупок сделать долларов на семьсот. Вы не подумали о том, где достал их Назмутдинов? Пятьсот долларов на дороге не валяются.

— Не знаю, Семен Петрович. А вы у него-то спрашивали?



Рашид Назмутдинов лишь с нынешнего сезона начал играть в «Полете», и поэтому собственной квартиры у него еще не было. Занимал он меньшую комнату в двухкомнатной квартире, которая называлась общежитием: в большей комнате жили два хоккеиста, не отличавшиеся, к слову, примерным поведением, отношения с ними у Рашида не складывались, и он был доволен, что футбольный и хоккейный календари не совпадали и что с соседями приходится встречаться крайне редко.

Вот и сегодня Рашид в одиночестве коротал время, осваивая новый «Панасоник». Когда раздался звонок в дверь, на телеэкране снова сражались «Эйндховен» и «Реал». Рашид открыл дверь: на пороге стоял Вершинин. Из прихожей следователь увидел, как мяч влетает в ворота голландцев.

— Потрясающе! — Вершинин, не дожидаясь приглашения, вошел в комнату, подвинул стул поближе к телевизору, поставил рядом портфель и уткнулся в экран.

Рашид недоуменно смотрел на гостя.

— Извините, вы к кому?

— Ах, я же вам не представился, — приподнимаясь, расплылся в улыбке Вершинин. — Семен Петрович Вершинин, так меня зовут. Следователь. Пятьсот с хвостиком? — Он кивнул на «Панасоник».

— Примерно, — озабоченно, без всякого удовольствия ответил Рашид.

— А давали всем по двести! — все с той же широкой улыбкой заметил Вершинин. — У кого попросили остальные денежки? Сознавайтесь, сознавайтесь, в ваших же интересах!..

— А в чем, собственно, дело?! — не понял Рашид.

— Да вот эти фальшивые купюры не дают нам покоя, уважаемый Рашид Исмаилович! Н-да-с!..

— Так ведь Лобов сознался, это его были, я-то тут при чем?!

— Сознался?!- повторил Вершинин уже без улыбки. — Это, увы, не аргумент! Итак, где и у кого вы заняли пятьсот долларов?

Рашид растерянно смотрел на Вершинина.

— Ну что? Будем молчать или... сознаваться? — Вершинин снова улыбнулся.

— Это мое дело! — отрезал Рашид.

Вершинин с сомнением покачал головой. На экране возникла острая ситуация, и он вновь прильнул к телевизору.

— Ладно, не хотите здесь отвечать, — вздохнул Вершинин, не отрываясь от экрана, — я вам выпишу повестку, завтра придете ко мне на службу, там и поговорим.

Все еще не отрываясь от экрана, он протянул руку к портфелю.

— Зачем же? Не надо. Давайте здесь, — испугался Рашид.

— Но вы же не хотите говорить?! — усмехнулся Вершинин, косясь на экран.

— Потому что не понимаю, при чем здесь я! — побледнев, заговорил Рашид. — У Лобова эти фальшивки оказались! У Лобова! А я ведь ни при чем! — выкрикнул он.

Теперь Вершинин жестко, внимательно посмотрел ему в лицо.

— Вы подумайте хорошенько обо всем, а завтра придете ко мне, — Вершинин снова протянул руку к портфелю.

— Нет, не надо, — оборвал его Рашид. — Деньги я занял у Бондаренко! Сначала мне пообещал Знобишин достать, а потом подошел Бондаренко и спросил: на хрена тебе надо и сколько? Я говорю: хочу видик купить, а сколько можно? Он говорит: сколько угодно, но условие такое — один к пяти. Я сперва не хотел брать, дорого вроде, а потом подумал, на видике неплохо получается, он ведь у нас с телевизором и за восемь уйти может, вот и согласился...

— Значит, вы должны Бондаренко две с половиной тысячи?

— Да... — кивнул Рашид. — Он уже подходил, спрашивал, когда отдам.

— В тех долларах были купюры по двадцать? — спросил Вершинин.

— Не помню... Да, были... Кажется, были... Я пересчитал, было ровно пятьсот, а купюры разные... Не помню...

— Ладно, до свидания. Если понадобитесь, вызовем, — сурово сказал Вершинин. — О нашем разговоре — никому! Поняли?!

— Да, — прошептал Рашид.

Проводив Вершинина, он уселся в кресло перед телевизором. «Эйн- дховен» наступал, но каждая контратака «Реала» таила в себе угрозу. Испанцы забили третий гол, Рашид не реагировал, он тупо смотрел на экран, уставившись в одну точку.

Снова раздался звонок в дверь. Рашид вздрогнул, пошел открывать.

На пороге стояли два крепких плечистых парня. Высокого звали Актер, крепыша — Бегунок.

— Привет, Рашид, мы от Барсукова! Давай зайдем! — скривив губы в усмешке, проговорил один из них.

Рашид, помедлив, пропустил их в комнату. Они вошли. Бегунок встал у двери.

— Что, раскололся, падла? — процедил Актер. Скуластое лицо, нос перебит, с горбинкой, глаза холодные, злые, руки в перчатках с шипами. Рашид перевел взгляд на крепыша, руки у того в таких же перчатках.

— Не понимаю... — пробормотал Рашид.

Актер приставил к горлу Рашида нож.

— Ты сказал ему, кто тебе дал деньги? Двинешься — прошью! — предупредил он. — Отвечай: да или нет? Ну?! Ну?! — Актер надавил ножом, и струйка крови поползла к шее.

— Да... — прохрипел Рашид.

Бандит убрал нож. С презрением посмотрел на Рашида.

— Тебя же предупреждали, скотина! — прошипел Бегунок.

— Нет, — крикнул Рашид, — не предупреждали, ничего не говорили, сказали только — что один к пяти.

— Хватит скулить, — оборвал Актер, пряча нож. — Запомни, если этот мент узнает, что мы приходили, я тебя собственными руками разрежу на кусочки и собакам скормлю! Схватил?!

— Да! — вытирая кровь, с готовностью согласился Рашид.

— Хорошенько зацементируй! — прошипел Бегунок.

Они ушли. Сбегая по лестнице, Актер спросил не без довольства:

— Ну как исполнено?

— Видишь ли, Актер, — ответил, снимая перчатки, Бегунок, — побольше достоинства и строгости, жесты должны быть скупее, особенно когда достаешь и прячешь нож. Этот, конечно, не просек, но все равно надо тоньше, понимаешь, мой милый?!



Тренировка подходила к концу, но все же еще не окончилась, когда Лобов, резко повернувшись, направился в раздевалку. — В чем дело, Лобов? — крикнул Барсуков.

— Устал! — не оглядываясь, бросил Лобов.

— Я приказываю тебе вернуться! — У Барсукова от гнева исказилось лицо. — Немедленно вернись! Лобов!

Лобов даже не оглянулся, уходя с поля.



У ворот стадиона Лобов столкнулся с Вершининым.

— А я вас поджидаю, Алексей Иваныч! — радостно улыбался Вершинин. — Хотите, подвезу?! — Он кивнул на стоящие неподалеку «Жигули». — А где ваша «четверка»?

Лобов удивленно посмотрел на Вершинина.

— Откуда знаю?- сиял Вершинин. — О своих кумирах болельщики знают все! — садясь в машину, уже без умолку говорил он. — А вы — мой кумир! — Когда Лобов, забросив адидасовскую сумку на заднее сиденье, сел рядом, Вершинин безо всякого перехода сказал: — А деньги Назмутдинову дал Бондаренко!..

— Вот как?! - удивился Лобов. — Когда я попросил, он отказал...

— Вы что, тоже просили у него? — трогая машину с места, спросил Вершинин.

— Да, для Рашида...

— Откуда же у Бондаренко столько валюты? Сам купил долларов на семьсот барахла, Рашиду пятьсот отвалил... Уже тысяча набирается... — вздохнул Вершинин. — Откуда?!

— Это вообще больной вопрос, Семен Петрович, — махнул рукой Лобов. — Иностранцам за победу над нами всегда заплатят в несколько раз больше, чем нам, — даже если наши рубли пересчитывать по курсу. На коммерческих турнирах вообще чуть ли не все деньги отбирают. После чемпионата Европы в ФРГ наши ребята получили, правда, приличные деньги—впервые в жизни, кстати. Я уже лет десять участвую в международных матчах, а в сборную как раз и не попал, чтоб заработать напоследок. Но не во мне дело, конечно. Я-то не жалуюсь, тем более — в «Барселону» вроде отпускают. Но раньше вообще смех: получали гроши — если там кормят, значит, называлось — на тридцать процентов едем, на кока-колу едва хватало. Хоть, как турист, консервы с собой бери, но на консервах многого не наиграешь. А то еще витаминами так называемыми пичкали. Допингами. Победа любой ценой! Сейчас как будто запретили, но втихаря продолжается, — Лобов несколько секунд помолчал. — Впервые я с Барсуковым повздорил, когда отказался эти витамины потреблять. Посмотрел, как у нашего знаменитого гребца ребенок ненормальный родился, а у штангиста одного вообще трагедия с этим делом... Словом, отказался. Он стерпел. А если б выгнал меня?! С нуля жизнь начинать?! Поэтому ребята и фарцуют, и химичат, и доллары достают! Не их надо ловить, а всю нашу систему спортивную менять! Си-сте-му! И платить сколько зарабатываем!

Вершинин внимательно посмотрел на него.

— Раз уж такой разговор зашел, Алексей Иваныч, то и я вас спросить хочу. Разве плохо у нас спортсмены живут? Квартиры хорошие, машины почти у всех, заработки — в рублях по крайней мере — приличные. А вы не задумывались о людях других профессий? Я ведь тоже получаю раз в десять меньше, чем, скажем, тот испанский инспектор, да и любой другой западный сыщик моей квалификации. А журналисты наши? Спортивные хотя бы! Или инженеры? По сравнению с западными коллегами, а?

— Могу возразить, Семен Петрович. Потому что не раз думал об этом. Есть правда в ваших словах, не спорю. Но ведь инженер наш или журналист лицом к лицу с западными коллегами не соперничают, встык не идут — плечо в плечо, по ногам друг друга не бьют, и от того, победят в очной схватке или нет, их здоровье, судьба и жизнь не зависят. Могу и еще кое-что вам возразить, да стоит ли. Говорю ведь только про спортивную нашу систему, а уже остальное, наверное, можно и без совета с футболистами решать, а?

— Решим, конечно решим, — усмехнулся Вершинин. — Потруднее это решить, чем с Госкомспортом разобраться — что верно, то верно. Но решим. Только в данной, конкретной ситуации все посложнее, чем вы думаете, — Вершинин тоже помолчал несколько секунд. — Этим делом уже давно Интерпол занимается. Года три назад стали появляться фальшивые купюры в Европе, причем доллары и в самых разных странах... Так вот, те и эти доллары, что обнаружены у Назмутдинова, вышли из-под одного станочка. И сейчас важно установить, как они попали к Бондаренко. Он на тренировке был?

— Конечно, — ответил Лобов.

— Может быть, и ему подсунули, все бывает. Фарцовкой он давно занимается, это известно, а вот... — Вершинин не договорил, умолк. — Куда вас, Алексей Иваныч?

— Мне к Центральному телеграфу, — попросил Лобов.



В кабине для международных переговоров было душно. Алексей взмок еще и от того, что слышно плохо и надо кричать в трубку. Слышал он только одно слово Кармен: «Лешенька, Лешенька!..» А сам кричал и никак не мог докричаться.

— Я завтра позвоню! Слышишь, позвоню завтра!

— Лешенька! Я тебя не слышу! — кричала Кармен. — Лешенька!..

— Але! Але!

— Лешенька!..

Он повесил трубку и несколько секунд стоял у аппарата, пока в стекло кабины не постучали.

Проходя через зал, сквозь людской поток, Лобов вдруг услышал знакомый голос и обернулся. Спиной к нему, в такой же кабинке для международных переговоров, стоял Знобишин в неизменной зелено-красной клетчатой куртке. Ему тоже приходилось говорить громко, но говорил он по-английски — его рокочущий баритон доносился едва ли не до середины зала. Лобов в растерянности постоял несколько секунд, потом его толкнули, и пришлось выбираться из зала.

Выйдя на улицу, он сразу увидел вишневые «Жигули» Знобишина. Неожиданно подъехало такси, остановилось перед Лобовым, из такси вылез толстяк, и шофер, опуская козырек, раздраженно бросил: «В парк!» Лобов медлил: то ли пройти мимо, то ли спросить шофера, не по пути ли парк. Он растерянно стоял, держась за дверцу, пока не выглянул шофер.

— Ты оглох, что ли?! — выкрикнул шофер, но, узнав Лобова, расплылся в улыбке. — Алексей Лобов?! Садись!

Лобов сел и, захлопнув дверцу, заметил Знобишина, спешащего к своим «Жигулям».

— Куда прикажешь? — спросил, все еще улыбаясь, шофер.

— Если можно, вон за теми «Жигулями». Это парень из нашей команды. Олег Знобишин.

— Точно! — приглядевшись, радостно подтвердил шофер. — У вас с ним здорово все ладится! Гол ты в Испании забил потрясающий! Даже жена с сыном обалдели! Можно я им от тебя привет передам?

— Передайте, — кивнул Лобов.

Знобишин свернул на улицу Герцена, поднялся до Никитских ворот, миновал один светофор, а на втором свернул налево на улицу Палиашвили.

— В нашу стекляшку, смотри-ка... — удивился шофер, сворачивая вслед за «Жигулями».

Когда они подъехали, Знобишин уже выходил из машины.

— Чуть дальше проедем, — попросил Лобов, — и я выйду.

Такси остановилось. Лобов расплатился.

— Так я скажу, что мы познакомились? — спросил шофер.

— Конечно, и привет передайте.

Подойдя поближе к кафе, Лобов через стеклянную стену увидел Бондаренко. С ним за столиком уже сидел Знобишин. Бондаренко ел, а Знобишин что-то объяснял, разводя руками. Потом Знобишин вытащил из кармана пакет, передал Бондаренко.

На другой стороне улицы, чуть заехав на тротуар, стояли серые «Жигули». В машине сидели Актер и Бегунок.

— Ну-ка, Актер, посмотри, — хрипло проговорил Бегунок.

— Это еще кто такой? — прильнув к стеклу, удивился Актер.

— Лобов, — ответил Бегунок.

— Наш любимый форвард?! — пропел Актер. — Как он внимательно наблюдает за моим подопечным! К чему бы это?

Лобов будто почувствовал на себе эти взгляды, обернулся и внимательно посмотрел на серые «Жигули». Актер даже отпрянул от окна. Но Лобов отвернулся и вновь стал наблюдать за своими одноклубниками.

— Кажется, этот форвард засек нас, — промычал Актер. — Давай отъедем, подождем на углу Герцена.

— Тихо! — оборвал Актера Бегунок.

Из кафе вышел Знобишин, сел в свои «Жигули» и уехал. Лобов снова обернулся в сторону серых «Жигулей», взглянул на номер — Т16-16ММ.

— Он засек и номер! — хмыкнул Актер.

— Ну и отлично! — откликнулся довольный Бегунок.

Вышел Бондаренко. Не спеша подошел к своей белой «Волге», медленно открыл дверцу, уселся за руль и так же медленно поехал в сторону улицы Герцена. За ним тронулись и серые «Жигули».

Лобов смотрел им вслед. Кто-то тронул его за плечо. Лобов вздрогнул, побледнел, обернулся. Перед ним стоял пожилой грузин в кепке.

— Извини, дара-гой. Не подскажешь, как пройти к гастроному «Арбат»? — вытирая лицо платком, спросил грузин.



— Эту кассету мне дали, чтоб познакомиться с «Барселоной», — сказал Алексей сыну, включая видеомагнитофон. — Видишь, Юрок, это наши знакомые из «Эспальола», а вот эти — барселонцы, мои будущие партнеры. Так что — изучай!

— А ты не будешь? — спросил Юра.

— Да я уж три раза эту кассету смотрел. Пойду спать. Ты смотри, пока не надоест, — как они сыграли, не скажу, — а потом выключишь.

Вера на кухне переводила статью из американского журнала.

— Ты что, уже спать?! — удивилась она.

— Устал. Завтра с утра на базу, там тренировка... Хочу почитать немного...

— Ты что-то увлекся чтением... — в ее голосе звучала ирония.

— Бывает... — отозвался Алексей и пошел в спальню.

Вера отодвинула работу и пошла за ним. Молча следила, как он укладывался, потом подошла, присела на кровать.

— Поклянись сыном, что у тебя ничего с ней не было! — потребовала она.

— Что за глупости! — рассердился Алексей. — Поклянись сыном, поклянись дочерью! Хватит блажить!

— А почему бы тебе не поклясться?! Почему, если у тебя действительно ничего с ней не было?! Почему?!

— Это унизительно! Как ты не понимаешь? — вскричал он.

— Тише, не кричи! — оборвала она. — А то, что ты приехал и не спишь со мной — это не унизительно?! — Вера отвернулась и заплакала.

— Алексей положил на тумбочку «Новый мир», сел на кровати.

— Ну, пойми. Я измотан вконец, да и голова забита другим, — он помолчал. — Юрка разве не говорил тебе: я дал согласие поиграть за испанский клуб, и мне вроде бы...

— Как за испанский клуб?.. В Испании?..

Вера встрепенулась, слезы мгновенно высохли.

— Да... Контракт на два года. Это же очень почетно... И материально... выгодно... — бормотал он.

— Значит, ты нас бросаешь?.. — прошептала она.

— Почему бросаю?! — рассердился Алексей. — Это же всего на два года. И потом до конца дней нам не придется копейки считать. И потом — я же буду приезжать. В контракте предусмотрено. Редко, но буду вырываться...

— Не надо вырываться! — взяв себя в руки и поднявшись, сказала Вера. — Если ты уедешь — к нам можешь не возвращаться! Можешь остаться у своей испанской подруги, где угодно! Ловко придумано! За испанский клуб ему надо поиграть?! Кому ты там нужен — в тридцать-то лет! У испанцев своих игроков не хватает?! Первая любовь разгорелась?! Правильно французы говорят: всегда возвращаются к своей первой любви?! Что же она за тебя раньше-то не пошла?! — Вера снова заплакала, вытащила платок. — Все мне на работе завидуют: какой у тебя муж, какой у тебя муж знаменитый! А у меня нет мужа! Нет!.. Боже, и двое детей — сироты!.. Я как чувствовала! Чувствовала! — Вера закрыла лицо руками и выбежала из спальни.

Алексей неподвижно сидел на кровати.



Утром, когда он, побрившись, вышел из ванной, Вера обняла его в прихожей: она уже успела накраситься, но даже сквозь максфакторовские тени и тон проступала трагическая скорбность.

— Не знаю, может быть, я все придумала, тут еще на работе неприятности, и я так драматично все воспринимаю... — она погладила его по щеке. — Ты действительно просто устал?..

— Да, — сказал Алексей. — Да. Очень.

Вера облегченно вздохнула. Посмотрела на часы.

— Ой, уже опаздываю! Я сегодня тоже возьму машину? А? Знаю, что тебе на базу, что сегодня твой день...

— Бери, — сказал Алексей.

— Ребят я отправила, Юрка поел с аппетитом, а Машка — так, поклевала, я — только кофе, — Вера говорила быстро, лишь бы что-то говорить, — там еще осталось, ты подогрей, а вечером давай Гену с Лидкой пригласим, давно гостей не было, я приготовлю что-нибудь?!

Алексей кивнул. Вера улыбнулась ему.

— Поцелуй меня, — попросила она.

Он поцеловал ее в щеку. Она вздохнула, повеселела и ушла. Он подошел к окну в кухне. Видел, как она выбежала из подъезда, помахала ему рукой, села в машину, отъехала.



В этот раз тренировался Лобов с желанием, с настроением. Он вообще больше любил тренировки на загородной базе команды, чем на московском стадионе. И уже давно предпочитал «садиться на сбор» перед матчем пораньше, чего так не любят молодые: сколько всегда бывает споров, а то и конфликтов с тренерами, которые обычно стремятся собрать команду на базе пораньше, во избежание всяческих недоразумений с режимом. Лобов в таких спорах не участвовал и в молодости: еще юным дублером полюбил он эти дни на базе, когда ничто не отвлекает от футбола и от книги.

Сегодня даже Барсуков заметил, с каким настроем работает Лобов.

— Не зря я ему мозги вправил, — сказал он Лопареву. — Теперь придется то же самое сделать Бондаренко и Знобишину. Пойди-ка позвони по домам, куда они задевались? По полтиннику оштрафуем, это ясно. Но надо найти их, чтоб к обеду были. И собрание проведем, я этот прогул им не спущу.

— О'кей! — откликнулся Лопарев и поспешил в дом.

На последней разгрузочной пробежке Лобов оказался рядом с Назмутдиновым.

— Не знаешь, почему Бондаренко и Знобишина нет? — спросил он на бегу Рашида.

— Откуда мне знать?!

— А ты расплатился за Барселону?

— Нет еще. Отец обещал прислать переводом, да чего-то задерживает.

Когда футболисты шли с поля к дому, в ворота въехала черная «Волга». Из нее вышел Веселов, и Барсуков поспешил ему навстречу.

— Лобов! Алексей Иваныч! Как помоешься, загляни к нам, — крикнул Веселов. — Дело есть!

— Загляну, — кивнул Лобов.

После душевой, переодевшись, он столкнулся в дверях тренерской с выбегавшим оттуда Лопаревым.

— Не отвечает телефон ни у Бондаренко, ни у Знобишина, — успел сказать ему Лопарев, — помчусь в город искать их.

Едва Лобов вошел в тренерскую, Веселов сообщил ему:

— Ну, что сказать тебе, центрфорвард, дела твои отличные, документы на тебя мы уже подготовили, в Мадриде перед матчем с «Реалом» проведем окончательные переговоры с владельцами «Барселоны», так что считай, все в порядке. Но уж с «Реалом» оба матча отыграй на совесть. В твоих же собственных интересах: теперь барселонцы с тебя глаз спускать не будут, как говорится, твое благосостояние в твоих собственных руках, а точнее — ногах! — Веселов засмеялся, такой удачной показалась ему собственная шутка.

— Я всю жизнь старался играть на совесть, — спокойно ответил Лобов и посмотрел на Барсукова, как бы ожидая от тренера подтверждения. Тот хотел что-то сказать, но в эту минуту зазвонил телефон, и Барсуков взял трубку.

— Да, слушаю, Барсуков. Что-что?

— Может, кто-то из этих прогульщиков объявился?! — сказал, обращаясь к Лобову, Веселов. — Не знаешь, Алексей Иваныч, куда они могли закатиться?

— Не знаю, — ответил Лобов. — Я и не знал, что они в одной компании гуляют.

— Холостяк холостяка видит издалека, — Веселов снова засмеялся, полагая, что вновь удачно пошутил.

Барсуков положил трубку и сидел неподвижно. Веселов и Лобов вопросительно смотрели на него. Улыбка медленно сползла с лица Веселова. По виду тренера нетрудно было понять, что произошло нечто серьезное.

Барсуков медленно встал и подошел к Лобову. Положил руки ему на плечи и крепко сдавил их.

— Алексей Иваныч, Лешенька, крепись. Жена твоя... Вера разбилась... на машине...



Был уже поздний вечер, когда из операционной вышел врач. Лобов ждал его в коридоре. Врачу дали на ходу прикурить, и он в сопровождении ассистента подошел к Лобову. Развел руками, тяжело вздохнул.

— Сделали все, что могли. Но поздно... поздно ее привезли. Мне сказали, у вас двое детей. Сейчас вы обязаны думать о них. Поймите меня правильно.

Врач и ассистент ушли. Лобов застыл, не в силах сдвинуться с места. Потом неловко повернулся и, ссутулясь, пошел по коридору.

На крыльце его встретил Вершинин.

— Что там? — спросил он.

Лобов опустил голову.

— Держись, Леша... — Вершинин взял его за локоть. Поедем домой, ребята ведь ждут.

В машине Вершинин протянул ему таблетки.

— Это полезно, проглоти сразу.

Лобов машинально взял таблетки, проглотил.

— Как это случилось? Вы ведь знаете, конечно, — спросил он после долгого молчания, когда машина уже выехала из больничного двора.

— Протек тормозной шланг, и тормоз провалился. Скорость была шестьдесят. Когда она поняла, что не сможет затормозить, направила машину на КамАЗ, чтоб никого не сбить... До этого тормоза были в порядке? — спросил Вершинин.

— По-моему да... Я уж давно не ездил, хотя...

— Когда последний раз?

— Позавчера... На стадион заезжал. За зарплатой. А до этого долго не ездил. Сегодня собирался... на базу... Но утром Вера попросила... и я на автобусе... со всеми...

— А на базу ты обычно ездил на своей машине?

— Всегда. Вера знала. Но вчера мы с ней поссорились, и сегодня, когда она попросила...

— Обнаружилось, что техосмотр ты еще не проходил.

— Весной никогда не получается. Сплошные поездки, сборы, я обычно в конце лета... А тут Вера права получила. Она сама все собиралась съездить в ГАИ...

— Видишь ли, — после паузы проговорил нерешительно Вершинин, — есть у нас подозрение, что шланг протек не сам по себе. Видимо, кто-то захотел, чтобы это произошло, а значит, знал, что на базу ты всегда ездишь на своей машине. И этот кто-то решил от тебя избавиться...

Лобов молчал.

— Мне кажется, — неожиданно сказал Вершинин, — что ты мне чего-то не рассказал. Ты что-то знаешь, но не хочешь говорить. Так или нет?

Они уже подъехали к дому. Лобов молчал.

— Извини, — сказал Вершинин, — понимаю, что тебе сейчас не до разговоров. Дети еще не знают?! Может быть, мне пойти с тобой?

Лобов отрицательно покачал головой. Вышел из машины.

— Я тебе завтра позвоню, — сказал Вершинин в открытое окно и уехал.

Лобов уже вошел в подъезд, когда что-то заставило его оглянуться. На другой стороне улицы стоял рослый парень в спортивной куртке. Какое-то напряжение угадывалось в его фигуре. Он делал вид, что ждет кого-то, но как только увидел, что Лобов смотрит на него, пошел по тротуару—не торопясь, но с некой нервозностью, будто вот-вот побежит.

Лобов взбежал на третий этаж, открыл дверь, прошел на кухню и выглянул в окно — утром он так же смотрел в это окно и видел, как Вера помахала ему рукой. Но теперь напротив подъезда стоял парень в спортивной куртке и смотрел вверх — прямо на окна квартиры Лобова. Алексей шарахнулся в сторону от окна.

В кухне стояла Маша.

— А где мама? — спросила она.

— Она уехала в командировку, — неожиданно для самого себя нашелся Алексей.

— Куда? — удивилась Маша.

— Недалеко, в область. А Юра где?

— Он у себя в комнате.

Алексей заглянул к сыну. Тот сидел в наушниках, слушая музыку.

— Давайте ужинать, — сказал Алексей.

Потом Маша мыла посуду, Юра в наушниках ушел к себе, а Алексей сидел за кухонным столом, глядя в одну точку. Маша с тревогой посматривала на него, продолжая хозяйничать.

— Я пойду лягу, — проговорил он. Встал и незаметно для дочери выглянул в окно; парень все еще стоял на том же месте.

Алексей прошел в спальню, не раздеваясь, прилег на кровать. Потом вдруг резко вскочил, подошел к окну. Парень стоял, как на посту. Алексей снова лег на кровать.

От ветерка, проникающего в форточку, слегка раскачивалась штора. Алексей завороженно смотрел на нее.

Темно. Тихо.

Вдруг входная дверь бесшумно подалась и стала открываться, но ее задержала цепочка. В щель проник огромный тесак. Взмах — и цепочка разлетелась на куски...

Восковая маска закрывала лицо неизвестного. Он направился в большую комнату. Из своей неожиданно выскочила Маша. Но тут же упала, сраженная ударом тесака. Кровь брызнула на белую скатерть, которая покрывала стол.

Убийца прошел в комнату Юры. Послышался слабый вскрик.

Алексей открыл глаза. Было тихо. Лишь по-прежнему покачивалась тюлевая штора от ветерка, проникающего в форточку.

Алексей приподнялся, сел на постели. Неожиданно дверь в спальню со скрипом отворилась. На пороге с окровавленным тесаком стоял убийца. Он двинулся на Алексея, замахнулся, ударил, но Алексею удалось увернуться, и тесак вонзился в кровать.

Алексей ударил убийцу сверху по голове, и тот обмяк, застыл на кровати. Алексей подошел к убийце, перевернул его и в ужасе отпрянул. Перед ним лежал Барсуков. Неожиданно Барсуков открыл глаза, захохотал, кинулся на Алексея и стал душить его. Алексей сопротивлялся, как мог, но Барсуков все сильнее и сильнее сжимал его в железных объятиях. Алексей захрипел, заметался по кровати, силясь сбросить с себя Барсукова...

— Папа! Папа! — раздался голос дочери.

Алексей открыл глаза. Маша стояла около кровати, испуганно глядя на него.

— Ты так стонал, метался по кровати, — тихо проговорила она

— А где мама? — машинально спросил Алексей: вдруг вспыхнула надежда, что и все... все предшествовавшее тоже окажется кошмарным сном.

Маша несколько секунд растерянно смотрела на отца.

— Ты же сам сказал, что она...

— Да-да. Извини, я забыл...

— Ты разденься... У тебя же завтра тренировка, — сказала дочь

Маша вышла из комнаты, столкнувшись в дверях с Юрой.

Сын долго смотрел на отца, который с трудом поднялся с кровати и нерешительно стянул с себя рубашку. Наконец Юра спросил:

— Папа, что случилось?

— Что случилось?! — повторил Алексей.

— С мамой что-то случилось? Она разбилась? — в упор спросил Юра.

— Откуда ты взял?! — крикнул Алексей.

— Машины нет... и я... я чувствую... — тихо ответил сын.

Алексей стоял неподвижно перед Юрой, не зная, что ему ответить.

Не выдержал, подошел к сыну, обнял его.

— Да... — прошептал он.

Маша стояла у двери и все слышала. В первую секунду она не могла выговорить ни слова, потом губы у нее задрожали, она отчаянно замотала головой.

— Нет! — прошептала она.

Давай не будем пока ничего говорить Маше, — шептал в спальне сыну Алексей, гладя его по голове и прижимая к себе.

— Папочка! — Маша ворвалась в спальню, кинулась к отцу. — Это неправда! Скажи, что это неправда! Папочка!..

Алексей обнял и ее. Он прижал к себе обоих детей, словно желая защитить от всех грядущих напастей. Дети плакали, уткнувшись ему в грудь. И он плакал, глядя поверх их голов на тюлевую штору, которая покачивалась от ветерка, проникающего через форточку.



Зеркало в прихожей квартиры Лобова было затянуто черной тканью. Из большой комнаты все вынесли, посредине стоял на столе гроб. Лицо Веры припудрили, затонировали. Казалось, она спала в обрамлении роз, уложенных вокруг головы.

Алексей сидел в комнате один. Из кухни зашла теща в черном платке.

— Ты еще посидишь?.. — тихо спросила она.

Алексей кивнул.

— Я до аптеки дойду... С Юрочкой...

Алексей снова кивнул. Теща ушла.

Он смотрел, не отрываясь, на застывшее лицо жены — суровое, непреклонное даже в этот смертный час.

Комок подкатил к горлу, схватили спазмы, и он прикрыл рот платком. Поднялся, вышел в ванную. Зашумела вода.

Алексей сидел на краю ванной с полотенцем в руках, когда зазвонил телефон. Алексей вздрогнул, несколько секунд сидел неподвижно, потом прошел на кухню, взял трубку.

— Слушаю, — еле выговорил он.

— Слушай и наматывай на ус, форвард! — прохрипел голос в трубке. — Все, что ты видел в стекляшке и около нее, — ничего этого не было! Схватил?

Алексей молчал.

— Ты рассказал Вершинину, что было в стекляшке? — грозно хрипел голос. — Рассказал или нет?

— Нет... — выдавил из себя Алексей.

— То-то же! голос в трубке зло усмехнулся. — Слушай и запоминай: протреплешься — лишишься и поскребышей! По жене, надо полагать, ты не очень-то убиваешься, — голос снова усмехнулся. — А за машину страховку получишь! Ты схватил или нет?

— Да, — механически произнес Алексей.

— В общем, я все сказал! Не суй нос, куда не следует и подумай о детях! Будешь паинькой — никого не тронем! А не отступишься, форвард, — заплатишь за все! Схватил?

— Да, — прошептал Алексей.

— О'кей! — буркнул голос.

Трубку бросили. Звонили, видимо, из автомата, звук был далекий, глухой.

Кажется, Алексей уже слышал это «о'кей», эту интонацию. Где, когда?.. Он вытер пот со лба, положил трубку. Несколько секунд соображал, что делать, схватился было за телефон, стал набирать номер, но тотчас бросил трубку.

На кухонном столе стояло молоко, бутерброды с колбасой. Он налил в чашку молока, взял бутерброд, пил молоко, сосредоточенно и лихорадочно о чем-то размышляя.

Улица за окном была пуста, уже горели фонари, и капли дождя серебрились в их свете.

Он не слышал, как вернулись теща и Юра. Сын сразу прошел к себе в комнату, а теща заглянула в кухню.

— Ты бы разделся, Лешенька, и поел как следует, — тихо сказала она.

— Да-да, — закивал он. — Я ненадолго. Скоро вернусь.

На улице он остановил такси и объяснил шоферу, куда ехать.



Дверь Лобову открыла старушка и долго смотрела на него, силясь узнать.

— Мне к Семену Петровичу, — сказал он.

Старушка внимательно посмотрела на него и ушла, ничего не ответив.

Послышался шорох, легкий шум, потом тихий голос:

— Что-то я его раньше не видела, а лицо почему-то знакомое... Появился Вершинин. Увидев Лобова, улыбнулся, но не так широко и радостно, как обычно, а много сдержанней.

— Рад, очень рад! — заговорил он. — А я вот своей коллекцией занимаюсь — мексиканские голы смотрю и восхищаюсь.

Из комнаты доносился шум трибун и голос телекомментатора. Когда они вошли в комнату, Вершинин убавил звук.

— Может быть, чайку? — предложил он.

— Нет-нет, — остановил Вершинина Лобов. — У меня к вам просьба. Нельзя ли узнать, кому принадлежит машина «Жигули» номер Т16-16ММ?

— Т16-16ММ?.. — повторил Вершинин. — Сейчас узнаем. — Он взял трубку, набрал номер. — Миша, это я! Узнай быстренько, кому принадлежат «Жигули» номер Т16-16ММ. Да. И перезвони, я дома, Вершинин положил трубку. — Садись, Алексей Иваныч, на тебе лица нет.

Лобов выглянул на улицу. За окном сеял дождь.

— Дождь уже... — пробормотал он.



Холодный дождь скользил по витринам магазинов, размывая свет и цвет, образуя яркие красочные пятна.

— Он здесь уже, у следователя, — докладывал из телефонной будки Бегунок, — минут десять как пришел...

Тот, с кем разговаривал Бегунок, стоял в тренерской комнате на базе команды «Полет». В приоткрывшуюся щель видна лишь тень говорившего на стене да кубки в стеклянных стеллажах.

— Проследи, когда он выйдет... только осторожно, — приказал человек из тренерской комнаты.

В стекло кабины телефона-автомата уже стучала нетерпеливая старушка.

— Понял, прослежу! — Бегунок недовольно обернулся и сердито посмотрел на старушку. — Все, я пошел!



Лобов сидел за столом в квартире Вершинина. Они пили чай.

— Почему же ты раньше мне все не рассказал? — спросил Вершинин.

— Не знаю. Сперва убедил себя, что не следует придавать этому значения. Потом... не знаю, — вздохнул Лобов.

— А то, что на сбор не явились Бондаренко и Знобишин, тебя не удивило?

— Так это у них не впервой! — искренне пожал плечами Лобов.

И тут зазвонил телефон. Лобов вздрогнул. Вершинин взял трубку.

— Да?.. Вот как?! Спасибо, Миша, — следователь положил трубку и после секундной паузы сказал: — Этот номер принадлежит машине Барсукова.

Лобов онемел.



Из кафе Дворца спорта, где проходили поминки, Лобов вышел последним. Теща увела детей раньше, друзья предлагали Алексею отвезти его домой, но он отказался, намереваясь пойти пешком.

На стоянке возле кафе он увидел лишь одну машину со знакомым номером Т16-16ММ и Барсукова, который ждал его и пошел навстречу.

— Леша, я понимаю, тебе надо побыть одному. Но видишь ли, какое дело... — Барсуков нахмурился, — Лопарев так и не нашел Бондаренко. Ветрогон Знобишин обнаружился, ночевал где-то за городом у очередной зазнобы, проспал, опоздал на электричку и тому подобное вранье. Но божится, что с Бондаренко не виделся. А у того телефон не отвечает, дверь на звонки не открывает... — В голосе Барсукова звучала растерянность.

— А эти слухи, насчет перехода в «Днепр»?

— Да... слухов много. Но не попрется же он туда в самом начале сезона, да еще перед Мадридом?! — Барсуков вздохнул.

— А в милицию не обращались? — спросил Лобов.

— Не-ет. Он ведь с женой в ссоре. Она взяла сына и уехала к родителям в деревню. Вчера мы достали адрес, послали телеграмму. Такую вежливую, осторожную, чтобы не оглоушить... Он со мной не раз говорил о переходе. Заработать хочет. У нас с ним отношения, в общем- то, нормальные были. Да вот жена против меня настроена. Все время болтала, что я заработать мешаю и квартиру не даю. Ну, у него однокомнатная, а их трое. Я бы дал, да ведь все о переходе твердит. И как мне тогда перед начальством выглядеть? — Барсуков открыл дверцу машины. — Садись, поедем, чего стоять?!

Они сели.

— Дети с тещей останутся? — вдруг спросил Барсуков.

— Да, — механически ответил Лобов и тотчас застыл, замер в испуге, облизнул сухие губы, взглянул на Барсукова. Тот молчал, глядя перед собой и раздумывая о своем.

— Ну и вот, — вздохнул Барсуков. — А меня уже Рашид за горло берет. Его в ЦСКА сманивают этой самой квартирой. Я и решить не могу, кто из них нам сейчас важнее, кому первому квартиру делать?! Говорю Бондаренкам: поживите пока, до конца сезона... Так вот и рас-сорились. Тем более что Лопарев — сам знаешь — дольше всех квартиру ждет, я и ему обещал. По чести-то Лопареву надо первому давать...

— Это правильно, — кивнул Лобов.

— Вот видишь! Ты меня понимаешь, — Барсуков снова вздохнул, вытер пот со лба. — Ну, что? Съездим к нему? Чего-то у меня на сердце тревожно... Вот... — Барсуков завел мотор.

— Что же ехать, если дома никого нег?! — пожал плечами Лобов.

— У меня вообще-то ключи есть... — смутившись, проговорил Барсуков, доставая ключи из кармана. — Когда Лида уехала, я у него попросил. Однажды... встретиться тут надо было... забыл отдать, а Лопареву не хотел... Да и признаваться не хотел, что квартирой игрока пользовался... Понимаешь меня?

Лобов ничего не ответил.

Они поднялись на третий этаж панельной девятиэтажки, позвонили в дверь, но им никто не ответил.

Барсуков достал ключ, стал открывать.

— Одному, знаешь, не хотелось ехать, — проговорил он.

Руки Барсукова дрожали, когда он открывал дверь.

Они вошли в прихожую. Барсуков заглянул на кухню, потом открыл дверь в комнату.

Тахта помещалась за огромным шкафом, который перегораживал комнату пополам. Барсуков заглянул за шкаф и остановился как вкопанный.

Бондаренко лежал на тахте. Если бы не почерневшее лицо, можно было подумать, что он на минутку прилег и заснул, настолько естественной была его поза.

Они снова ехали в машине Барсукова.

— Какой ужас, какой ужас! — говорил Барсуков. — Хорошо, что хоть нас с тобой отпустили! Они там небось всю ночь проторчат. Слушай, — голос Барсукова неожиданно стал твердым, тренерским, — если ты раздумаешь в «Барселону» переходить, я буду рад за наш «По-лет», года три еще можем вместе поработать. И квартиру тебе поменяем. Представляю, как тебе тяжело там будет без Веры, а?

Лобов молчал.

Барсуков прокашлялся и снова заговорил:

— Хотя, конечно, тебе есть резон в «Барселону». Особенно теперь... А дети с тещей останутся, да?! Как же они-то все перенесли, бедняжки?! Я уж, кажется, чего только не насмотрелся, а все еще не могу в себя прийти. Слушай, а почему, интересно, сам Вершинин не приехал, когда мы позвонили?

— Не знаю.

— И что он про все это думает? — заискивающе спросил Барсуков.

— Не знаю, — повторил Лобов. — Он со мной не делится.

— Да-а. Попали мы в заварушку. Тебе, кажется, направо?

— Не надо. Я здесь сойду.

Они ехали по набережной, и Барсуков удивленно взглянул на Лобова.

— Чего ты? Я тебя до самого дома...

— Нет, не надо, — твердо сказал Лобов. — Пройтись хочу.

Барсуков затормозил. Лобов вышел из машины.

— Ну, давай. И чтоб все было «о'кей», как говорит наш Лопарев! — Барсуков улыбнулся и, склонившись на сиденье, где только что рядом с ним сидел Лобов, протянул руку.

Услышав «о'кей», Лобов вздрогнул, но все-таки наклонился и пожал руку Барсукову.

Тот захлопнул дверцу, помахал Лобову рукой и уехал.

Лобов долго смотрел вслед машине с номером Т16-16ММ.



Из дома он первым делом позвонил теще.

— Юра?.. Привет... Да, еще заехал по делу, а потом прошелся. Как вы там? Маша как? Уже спит? Делает вид... Понятно... Юра-Юрочка, ты ведь мужчина, правда? Да, спасибо... Не беспокойся... Постарайся заснуть. До завтра...

Алексей положил трубку, набрал побольше воздуха, заморгал: душили слезы. Он походил по комнате, размахивая руками, словно прогоняя кого-то невидимого. Свет в комнате он так и не зажег, только в прихожей. Неожиданно раздался телефонный звонок. Алексей вздрогнул, снял трубку.

— Опять вчера бегал к Вершинину?! — прохрипел голос. — О чем докладывал? Небось о стекляшке раззвонил?!

Алексей не мог выговорить ни слова.

— Я же тебя предупреждал, — тяжело дышал голос. — За все заплатишь! Детей пожалей, фраер! О чем говорил следователю?

— Он сам меня вызвал, спрашивал о Бондаренко... — пробормотал Алексей.

— Запомни, мы следим за каждым твоим шагом! За каждым!

Трубка ухнула, пошли гудки. Алексей постоял, сжав кулаки, набычившись, словно собираясь кого-то ударить. Постоял несколько секунд, подошел к окну. Внизу напротив его окон болтался все тот же парень в куртке. Лобов заметил, что куртка адидасовская, из тех, что выдавали им в прошлом году. И кроссовки тоже из их экипировки. Лобов усмехнулся, вышел из квартиры, спустился по лестнице на первый этаж, позвонил в одну из квартир. Дверь открыл высокий парень в спортивном костюме. Увидев Лобова, он робко и сочувственно улыбнулся.

— О, Алексей Иваныч, заходите... Примите наши... соболезнования...

— Один? — спросил Лобов.

— Жена в ванной. Я сейчас позову, — заторопился парень.

— Нет-нет, спасибо, не надо. Можно я на балкон пройду? — Лобов шагнул в комнату.

— Там грязно. Все никак после зимы не уберемся...

— Я пройду! Там фанаты пристали, а мне надо уйти... незаметно, — объяснил Лобов.

— А! Ну, конечно, конечно! — сообразил парень. — Вы всегда, пожалуйста, заходите. Если что помочь или с детишками, то мы с женой всегда...

— Спасибо, спасибо, — сказал Лобов, перелезая в кусты. — Пока! Спасибо.

— Пока, пока, — помахал ему вслед растерявшийся парень.



Вершинин подлил заварки в стакан Лобова, наложил в розетку еще варенья.

— ...Понимаешь, мне там делать было нечего. Все, что необходимо, ребята сообщат, — Вершинин вертел на столе теннисный мяч.

— Да я... — Лобов покрутил головой. — Я этого Барсукова... — Лобов не договорил. — В общем, чувствую, что он!.. Он знал, что Бондаренко убит, и один ехать не хотел! Мы вошли, он сразу носом туда, за шкаф... Я на него посмотрел: на лице даже радость тайная!.. Он садист! Он и детей не пожалеет!.. — Лобова трясло.

— Успокойся, Леша. За детей не волнуйся. Мы уже дали команду. С них глаз не спускают. И вообще все идет нормально.

— Чего нормального-то?! — воскликнул Лобов. — Вы же не знаете преступников?!

— Не знаем, — согласился Вершинин. — Но я же не теряю присутствия духа. Это игра. Посуровее, конечно, чем футбол, но тоже игра. Видишь, они уже начали переигрывать. Они ведь не стали у тебя выспрашивать, о чем мы с тобой говорили. Им неинтересно. Не пойму только, чего они к тебе так уж привязались?!

— Да я Барсуку поперек горла! — воскликнул Лобов. — Он не любит тех, кто головой варит!..

Вершинин улыбнулся.

— Тут все сложнее, Алексей Иваныч!.. Чтобы делать доллары, нужен первоклассный художник, нужен станок, особая бумага, ну и прочее!.. Там целая группа, которая как-то связана с вашей командой!.. Ситуация сложная!.. Я думаю, что печатают доллары все же там, а распространяют здесь!..

— А кому здесь распространять? — не понял Лобов.

— Ездят теперь много, и всем нужны доллары, причем достают и передают их втихаря, зачастую где-нибудь в машине, на задворках, поэтому времени хватает лишь пересчитать, а уж разглядывать бумагу и знаки некогда! А переплата идет большая! Бизнес?! Бизнес!..

— А зачем тамошним рубли?! — спросил Лобов.

— Сами по себе рубли, конечно, не нужны, но на них можно купить, к примеру, антиквариат, меха, картины!.. Если эти деньги обращать в ценности, которые имеют подчас даже большую стоимость на Западе, то тоже бизнес, не так ли?! — Вершинин доел свое варенье, облизнул губы.

Вошла старушка, мать Вершинина.

— Может быть, твой следователь есть хочет?.. — спросила она.

— Он не следователь, мама, он знаменитый футболист! — громко сказал Вершинин.

— Боже мой?! — вздохнула старушка. — Значит, вы и бегаете все время за одним мячом по полю?!

— Да... — Лобов улыбнулся.

— Тем более, он голодный тогда! проворчала старушка и решительно пошла на кухню.

— Придется съесть два отличных голубца! — радостно сказал Вершинин. — Между прочим, по моему рецепту!

— Нет, спасибо, мне надо идти! — Лобов поднялся.

— Сиди, сиди! — Вершинин чуть ли не насильно заставил Лобова сесть. — Обидишь старушку! А ей волноваться нельзя, возраст!..



Лобов уже прошел таможенный досмотр, когда к нему подошла девушка в форме таможенной службы.

— Алексей Иваныч, вас просят к телефону.

Его провели в служебное помещение, где на столе лежала снятая телефонная трубка.

— Леша, это я, Вершинин, — в трубке вздохнули. — Извини, что пришлось побеспокоить, но ты должен знать... Бондаренко отравили. Яд сильнодействующий, усыпляющий. Это произошло, видимо, тогда, когда ты его видел в последний раз. Не принимай никаких таблеток...

— Кто это сделал? — перебил Вершинина Лобов.

— Если б я знал... — вздохнул Вершинин. — Ну, счастливо тебе. Запомни о таблетках. Будь осторожен!

— До свиданья, — Лобов положил трубку.



В мадридском аэропорту команду «Полет» встречал представитель «Реала» — юркий, вертлявый человечек в золотом пенсне, работавший еще с самим доном Сантьяго Бернабеу и пятнадцать лет назад приезжавший с «Реалом» в Одессу на матч с киевским «Динамо». С тех пор этого человечка в пенсне знали многие наши футболисты и относились к нему с уважением: он всегда старался пойти навстречу, поселить в хорошем отеле, своевременно обеспечить автобус, согласовать сроки тренировок— словом, проявить всяческое гостеприимство. Он даже знал не-сколько русских слов и, здороваясь с Барсуковым и Лобовым за руку, сказал:

— Добро пожаловать, ребятки. Как здоровье? У меня, спасибо богу и доброй памяти дону Бернабеу, все-все карашо. А это наш новый толмач... да-да, так по-вашему... он из России...

И человечек перешел на испанский, представив гостям Виктора Будинского. Человечек говорил много и с огромной скоростью. Будинский переводил мало, но все же успел сказать Барсукову:

— Они хотели вас поселить в «Кларидже». Три звездочки и далеко от центра. А я настоял на «Лус Паласио». Пять звездочек, на Кастельяна. До стадиона пять минут на автобусе или пятнадцать ходьбы.

— Кому он лапшу вешает на уши? — шепнул Лобов Назмутдинову. — Этот мужичок всегда нас размещает, как королей. Я в этом «Лус Паласио» раз пять жил.

— То-то он тебя сразу узнал и лапку пожал, — усмехнулся Рашид. Он ждал от Лобова ответной шутки и удивился, когда заметил, что Алексей застыл и пристально смотрит вслед направившимся к выходу Барсукову, человечку в пенсне, Лопареву, доктору, массажисту.

Но Лобов смотрел только в спину Будинскому. Как только тот повернулся спиной и пошел к выходу, Лобов сразу узнал в нем — по широкой спине и походке — вразвалочку — человека, который тогда, в Барселоне, вышел из номера Гудовичева и уехал на черном «мерседесе». Он даже был в той же рубашке и тех же брюках.

— Игра назначена на восемь пятнадцать. У них всегда так, не пойму почему, — тем временем говорил Будинский, обращаясь ко всем сразу. — Сейчас разместитесь, отдохнете, а вечером в семь или восемь, как захотите, разминка на том самом поле, где завтра играть. Утром зарядка: если хотите, на стадионе, если хотите, в парке — недалеко от отеля, — неожиданно Будинский обратился к Гудовичеву: — Как здоровье, доктор?

— Нормально, Витя, — процедил Гудовичев и пояснил для остальных: — Я этого новоявленного испанца знаю еще с юношеской сборной по водному поло.

— Доктор меня почти что от смерти спас, — заулыбался Будинский. — Я в игре ногу расцарапал, вернее, мне ногтями полоснули.

— В водном поло защитники под водой не церемонятся. Я внимания не обратил, а там загноение, отнимать ногу хотели, поверите ли? Так доктор отстоял, какими-то травами, снадобьями, словом, выходил меня.

— Без ноги его бы и замуж не взяли, — усмехнулся Гудовичев, — так что никакой Испании и не повидал бы. А теперь вот кейфует здесь.

— Я теперь вспомнил, — вдруг сказал Барсуков. — Вы неплохо в поло играли. И в Барселоне я вас видел. Вы на наш матч приезжали. Я тогда еще подумал, где же я вас видеть мог?!

— Конечно, приезжал, — подтвердил Будинский. — И поболеть за вас, и с доктором повидаться. Он ведь мне теперь как второй отец.

Гудовичев, словно почувствовав на себе пристальный взгляд Лобова, обернулся, встретился с ним глазами и быстро отвел в сторону. А Будинский уже около автобуса подошел к Лобову.

— Алексей Иваныч, Кармен просила предупредить, что приедет прямо в гостиницу. В редакции у нее какие-то дела, так что просила извинить. А я о вас много хорошего слышал от своей супруги, от Исабель. Она сейчас из дому не выходит, сына мы с ней ждем, так что настоятельно звала в гости.

— Спасибо, привет ей от меня передайте.

— Спасибом не отделаетесь, в гости придется зайти, чтобы будущая мама не расстроилась, — улыбнулся Будинский.

— Не знаю, как со временем будет, — ответил Лобов и шагнул на подножку.

В автобусе Будинский хотел было сесть рядом с доктором, но его опередил новый массажист «Полета» Гриша Земцов, который, перегнувшись через Гудовичева, сидевшего у окна, стал тыкать пальцем в стекло:

— Посмотрите, посмотрите. Ай да джигит!

Лобов и Назмутдинов тоже взглянули в окно. Испанец в национальном костюме скакал неторопливо на лошади, а рядом на такой же красивой лошади скакала женщина в костюме амазонки.

— У них тут чего только не увидишь, — проворчал Будинский.

А Лобов спросил Назмутдинова:

— Откуда этот массажист у нас взялся, не знаешь? Все забываю у Барсукова поинтересоваться.

— Из «Динамо», кажется. Стрелков-то наш отравился чем-то, в больницу даже положили.

Рашид откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза.

Лобов искоса поглядывал на восторженного массажиста, который о чем-то увлеченно рассказывал доктору.



Алексей принял душ и, растираясь полотенцем, ходил по номеру. То и дело поглядывал на телефон: Кармен не появилась и могла позвонить с минуты на минуту.

Алексей оделся, подошел к окну и на зеленом бульварчике, разделявшем Пасео де ла Кастильяна пополам, увидел Знобишина. Тот был в полосатой рубашке с короткими рукавами и держал в руке свою неизменную клетчатую куртку и полиэтиленовый пакет с эмблемой инвалютной «Березки». Знобишин что-то выяснял у пожилого мадридца: судя по жестам, речь шла о маршруте, которым ему необходимо пройти. Странно: только что приехали, а уже куда-то направляется...

Словно что-то подтолкнуло Алексея. Он быстро накинул спортивную куртку и выскочил из номера.

Когда Алексей выбежал из отеля на площадку для машин и посмотрел по сторонам, Знобишин уже шел по бульварчику направо от отеля — в сторону, противоположную стадиону «Бернабеу». Алексей двинулся в том же направлении.

Знобишин шел быстро, не оглядываясь, и это облегчало Лобову наблюдение. Но вот Знобишин свернул налево и оказался на противоположной от Лобова стороне улицы. Пока Лобов раздумывал, как пересечь бульварчик, оставаясь незамеченным, Знобишин свернул в узкую улочку и пропал.

Лобов побежал, уже не заботясь о том, чтобы не выдать себя, добежал до того места, где пропал Знобишин. Деться тому вроде бы было некуда, кроме как войти в деревянную дверь в глухой стене. Лобов толкнул дверь. Она поддалась. Сначала он попал в узкий полутемный коридор. Двинулся вперед и оказался в небольшом патио. Идти назад? В левом углу патио он увидел такую же дверь, за которой слышался шум. Лобов толкнул дверь, опять попал в узкий коридор, в конце которого виднелся свет, проникавший через матовое стекло двери. Дойдя до этой застекленной двери и открыв ее, Лобов снова оказался на Кастельяна, отель теперь находился справа от него. Лобов покрутился на месте, посмотрел назад, в коридор, которым только что прошел. Нигде и следа Знобишина не обнаружил. Не спеша он пошел к отелю и пересек улицу и бульварчик тогда, когда отель «Лус Паласио» оказался прямо перед ним. Каково же было его удивление, когда он увидел у входа в гостиницу Знобишина. Тот как ни в чем не бывало разговаривал с Барсуковым и Будинским. Лишь пакета у него не было.

Лобов не успел подойти к ним, как услышал:

— Алеша!

Обернулся и увидел Кармен.

— Где ты был? Я уже минут двадцать тебя ищу!

— Ну вот и нашелся! — обрадовался Будинский. — А то уж хотели объявлять розыск!

— Как ты?! — спросила Кармен. — Я все... все... уже знаю.

— Леша, на тренировку решили поехать в пять часов, — предупредил Барсуков. — Чтобы засветло поработать. Думаю, три часа ничего не решают, правда? Зато больше времени будет для отдыха.

Лобов кивнул.

— И у нас весь вечер свободный, — шепнула ему Кармен. — Мне надо в редакцию. Буду у тебя ровно в восемь.

— Хорошо, — согласился Лобов.



Тренировка не задалась. Все были какими-то вялыми, но Лобов особенно. Барсуков срывал зло на Лопареве и с трудом сдерживался, чтобы не орать на ребят.

К концу тренировки приехал Веселов, который встречался с представителями «Барселоны», прибывшими в Мадрид для уточнения деталей лобовского контракта. Переговоры, видимо, прошли успешно, Веселов сиял, как медный самовар.

— Ну, как поработали? — спросил он Барсукова, когда игроки уже покидали поле «Бернабеу».

— Плохо. Все были вареными, как яйца всмятку. А наш будущий барселонец особенно.

— За него ты не волнуйся. Как узнает о контракте, так завтра все отдаст. Они ему такие деньжищи выделяют, а под это дело я у них еще полмиллиона выторговал. Грамов будет в восторге. Николай Максимыч! — Веселов обратился к доктору, рядом с которым шел массажист! — Вы проследите, чтобы Лобова как следует подготовили к матчу. Вы меня поняли? И своему новому "массеру" объясните, договорились?

— Мне, что ли, объяснять? — игриво-обиженно скривил губы Земцов.

Но Веселов и не посмотрел на него.

— Все сделаем в лучшем виде, — сказал Гудовичев.

— Будет как огурчик! — радостно подтвердил Земцов, ничуть не смущенный тем явным пренебрежением, которое демонстрировал по отношению к нему замначальника Управления футбола. — А валюту когда давать будут? — спросил Земцов у Гудовичева.

— После матча, — буркнул доктор.



К автобусу Лобов и Знобишин шли рядом.

— Ты чего-то совсем расклеился, — сказал Знобишин. — Собраться надо. Надо зажать в себе боль, и она постепенно сама уйдет. У меня так было, когда мать умерла. Месяца два ничего не получалось, а потом...

— Ты куда сегодня из отеля бегал? — неожиданно спросил Лобов.

Знобишин от удивления осекся и замолк.

— Глазастый, — пробормотал он спустя несколько секунд. — А в чем дело-то?! — съежился Знобишин.

— Раз спрашиваю, значит надо, — жестко ответил Лобов.

— Кому надо-то?! — Знобишин усмехнулся. — Тебе могу признаться: погулять решил.

— Интересная прогулка, — процедил Лобов.

— Ты что, следил за мной? — еще больше удивился Знобишин.

— Да... — помедлив, обронил Лобов.

— Та-ак! — Знобишин оторопело смотрел на Лобова.

— Не заводись, а пораскинь своими цыплячьими мозгами, куда ты вляпался, идиот! — зло проговорил Лобов и быстро пошел к автобусу.

Он не сел на свое обычное место, а прошел в конец автобуса. Назмутдинов удивленно посмотрел ему вслед.

Напевая и радуясь неизвестно чему, массажист Земцов тоже прошел в конец автобуса, а не сел рядом с доктором.

— Свободно? — спросил массажист у Лобова.

— Занято! — хмуро буркнул Лобов.

— Жаль, — задетый столь неприветливым тоном, отозвался Земцов, вернулся и сел рядом с Гудовичевым.

Знобишин в оцепенении еще стоял на улице.

— Долго тебя ждать?! Олег, давай живо, — крикнул Барсуков.

Знобишин залез в автобус и медленно пошел по проходу. Около Лобова он остановился.

— Свободно?

— Садись! — Лобов сурово взглянул на Знобишина.

Несколько секунд они молчали. Автобус тронулся.

— Рассказывай все по порядку, — тихо приказал Лобов.

— А чего... — заикнулся было Знобишин, но Лобов его оборвал:

— Кому звонил по междугородке, о чем говорил с Бондаренко в стекляшке? Ты последний его видел живым... — Лобов вздохнул. — Допер теперь?!

— Допер... — помолчав, Знобишин наклонился к Лобову и зашептал ему в ухо: — Анаболики одному шведу обещал привезти. Мы еще в Барселоне встретились, он меня ужинать водил... В ресторанчик на набережной...

— Знаю, — прервал его Лобов.

— Чего ж тогда рассказывать, если ты все знаешь...

— Может быть, и не все...

— Ну, вот. Шведу этому и звонил в городок такой Хускварна. Там еще швейные машины выпускают. Он мне обещал привезти. Для сестры... Для нее я у Бондаренко тысячу занял. После смерти матери она совсем разболелась, чахнет с тоски. Вот и не знаю, чем порадовать. Бондаренко потребовал, чтобы часть долга я ему валютой отдал. Вот и рассказал ему про шведа. Он мне анаболики помог достать. За советские. Часть денег я ему тогда в стекляшке и отдал, а он мне — адрес, куда за анаболиками... И вдруг возвращаюсь — узнаю: сандалии он отбросил... Поначалу даже облегчение испытал — хоть и стыдно так говорить, но он меня уже с потрохами ел. За анаболики эти мне бы век с ним не расплатиться. Я уж их и везти не хотел. Сам знаешь, залетишь с ними — вовек не отмоешься. Ну, вот, — Знобишин вздохнул, — перед самым отъездом позвонил мне тип один. Приказал везти, а то, что Бондаренко должен, им потом отдать. И пригрозил... серьезно так... аргументированно...

— Хрипатый голос? — спросил Лобов.

— Да, — кивнул Знобишин и взглянул искоса на Лобова, но тот смотрел в окно. — Еще он сказал, чтобы шведа этого я не искал. Они, мол, сами его найдут и отдадут. А я чтоб пакет по этому адресу отнес, сказал еще хрипатый, что это рядом с отелем нашим будет, так и оказалось...

— Во дворике ждали или в коридоре? — спросил Лобов.

— В патио этом, во дворике. Потом через другую дверь тот вышел, и я за ним...

Знобишин замолчал.

— Все? — спросил Лобов.

— Все... — пожал плечами Знобишин.

— Ладно! — помолчав, сказал Лобов. — О нашем разговоре никому. Понял?

— И ты пойми, я ведь ни сном ни духом. Они сестру грозили изнасиловать... — шептал ему в ухо Олег.

— Я сказал: о разговоре никому! повторил Лобов. — Понял?

— Понял! — с готовностью и облегчением проговорил Олег. — А если что — сигнализировать?

— Если что — сигнализируй! — усмехнулся Лобов. — Только без паники!

— Понял! — бросив подозрительный взгляд в сторону, сказал Знобишин.

Лобов тоже осмотрелся. И вдруг заметил, что в их сторону поглядывает массажист.



Когда они проезжали мимо стадиона «Висенте Кальдерон», Кармен сказала:

— Пригласила бы тебя не «Барселона», а мадридский «Атлетико», ты бы тренировался и играл на этом стадионе. Отсюда пять минут до нашего дома.

И действительно: через две минуты они пересекли реку Манзанарес, а еще через три Кармен затормозила возле двухэтажного каменного дома с жалюзи на окнах. Перед входом — небольшой зеленый палисадник и рядом въезд в гараж.

— Такой дом здесь — целое состояние, — пояснила Кармен, поставив машину перед воротами гаража. — Я не буду заезжать, тебя ведь придется отвезти? — Она заглянула в лицо Алексею с надеждой, но он ничего не ответил, и она продолжила, выходя из машины: — Нам бы никогда на него не скопить. Он достался маме по наследству от ее бабушки, мама ведь выросла в нем. Мы, правда, сделали ремонт, но еще не до конца. Мама хочет поставить ограду, однако здесь, в этом районе, это не принято. Тебе нравится?

— Эти жалюзи на окнах похожи на внутренние ставни, какие бывают у нас в Приднепровье, — сказал Алексей.

— Неужели?! — обрадовалась Кармен. — А я и не знала!

Она открыла входную дверь, зажгла свет, и из прихожей они вошли в пустую длинную комнату.

— Здесь будет столовая, а пока мы едим на кухне.

Кармен на минутку заскочила туда, оставила пакет с провизией и вернулась. Они снова прошли через прихожую.

— Вот эта лестница, — Кармен показала на деревянную винтовую лестницу в дальнем конце прихожей, — ведет наверх. Там четыре спальни. Одна — для гостей. — Она снова пристально посмотрела на Алексея, и снова он промолчал. — А это гостиная.

Они вошли в большую квадратную комнату с камином.

— Это осуществившаяся мечта отца. Он проводит здесь все свободное время. Камелек горит, правда, пока горелка газовая, но отец мечтает переделать на дрова. Смотрит все время телевизор, курит трубку и попивает вино. Садись!

Алексей устало опустился в глубокое мягкое кресло, Кармен достала из бара бутылку вина, графин с водой и лед, поставила на журнальный столик.

Тебе с водой? — спросила она.

— Алексей кивнул.

— В Москве мама так часто рассказывала об этом доме, что, когда мы с отцом впервые вошли в него, нам показалось: мы здесь уже бывали, — говорила Кармен, наполняя бокалы. — До сих пор не могу привыкнуть к тому, что теперь Мадрид — моя родина. Ведь это и правда родина, хотя я и родилась в Москве. Все говорят: здесь жили твои предки, значит — это твоя родина. А я чувствую, что моя родина — Москва. Как Шукшин писал — малая родина. Вот себя и утешаю: Испания — пусть моя большая родина, а Москва — малая...

— Будь счастлива, — сказал Алексей. Они чокнулись и отпили по глотку.

—...Неделю назад была у Исабель на дне рождения. Сидели, вспоминали Москву, тебя. Будинский напился, тоже стал выспрашивать о тебе... Представляешь, Исабель на днях открывает его дипломат, а он весь набит пачками долларов. Она перепугалась, а он уверяет, что доллары не его, какого-то американца, который открывает здесь фирму. Но ведь американцы вообще сейчас ездят без денег, только с кредитными карточками. Ясно, что Виктор врет. Исабель боится, что он связался с какой-то мафией... Говорит, что виллу скоро купит на море, яхту...

— Что ж она не спросит, на какие деньги? — заинтересовался Лобов.

— Здесь, как вообще на Западе, не принято говорить о доходах и вмешиваться в мужские дела. Он это быстро усвоил. В общем, твердит, что у него дела с американцами... А тут завелся, чтобы я привела тебя к ним. Пристал, как банный лист.

— Зачем? — не понял Лобов.

— Не знаю... Правда, Исабель очень хочет тебя видеть, — Кармен улыбнулась. — Она мне призналась, что тоже была в тебя влюблена, но скрывала, чтоб мне не помешать... И без нее нашлось, кому помешать...

— А Будинский официально где-то служит?

Да нигде, — усмехнулась Кармен. — То переводчиком пристроится, то гидом в экскурсионное бюро. Мадрид, надо признать, изучил до последнего переулка, а вот язык — не очень-то. Все какие-то дела проворачивает и всегда только и говорит о своих успехах. Отец мой его терпеть не может: чтоб этот скользкий тип к нам больше не приходил — так и сказал. Но теперь-то они не скоро и выберутся, с маленьким-то... О чем ты думаешь?

— Да так...

— Как Юра с Машей?.. Очень тяжело, да?..

— Конечно...

— Кармен подошла к нему, прижала к себе его голову, провела рукой по лицу.

— Я умею боль снимать. У тебя голова не болит?

— Мне надо в отель вернуться, — неожиданно сказал Лобов.

— Кармен отошла от него.

— Прямо сейчас? — робко переспросила она. — И родителей не дождешься?

— Да... — Лобов поднялся. Мы можем где-нибудь по дороге в Москву позвонить?

— По-моему, на площади Испании есть пункт...



Телефонистка соединила его с Москвой, и он сам набрал номер Вершинина. Кармен заплатила за разговор и знаком показала, что будет ждать его в машине. К телефону в квартире Вершинина подошла его мать.

— Семена Петровича будьте добры, — попросил Лобов.

— Его нет, что ему передать? — прогнусавила старушка.

— А когда он будет? — закричал Лобов.

— Не кричите, я вас прекрасно слышу, — сердито ответила старушка. — Кричат так, словно с другого края света звонят. Он в командировке, что ему передать?

— Как в командировке?! — удивился Лобов. — А где?

— Куда послали, туда и поехал, — сурово ответила старушка. — Будете что-либо передавать, я запишу.

— Ничего, спасибо, — Лобов повесил трубку.

Когда он сел в машину, Кармен спросила:

— Дома все в порядке?

— Да... — кивнул Лобов.

Они поехали, и Кармен сперва просто называла ему улицы, по которым вела машину: авенида де ла Принцесса, авенида Хосе Антонио, калье де Алкала...

— Завтра после матча придешь к нам на ужин? Мама очень просила...

— Постараюсь...

Плаза де ла Цибелес, пасео де Калво Сотело...

— Тебя что-то мучает, я же вижу. Ты скажи, Леша, я пойму, я всегда была понятливая. Я же чувствую, ты переменился...

— Не сердись, Кира, — вздохнул Лобов.

Плаза де Колон...

— Площадь Колумба, как в Барселоне, помнишь. А вот и памятник Колумбу...

Пасео де ла Кастельяна...

— Это улица, где ваш отель. Я на этой стороне остановлюсь, ладно? Поговорим немного, а потом ты перейдешь на ту сторону, ладно?

Лобов кивнул.

Она остановила машину на том самом месте, куда он вернулся днем после неудачной слежки за Знобишиным.

Кармен выключила двигатель и молча ждала, когда Алексей заговорит.

— Не сердись, Кира, — снова вздохнул Лобов. — Навалилось на меня столько, что и рассказать не могу. Как будто за глотку схватили и держат. Я ведь не из робкого десятка, а тут... сам не пойму, что со мной.

— Кто держит? О чем ты? — не поняла Кармен.

— Да так... неприятности разные держат... служебные, что ли... Мне однажды сон приснился: будто я на поле во время игры заснул. Стою и сплю! Никогда ведь не думаешь о смерти. Или о том, что тебе, твоим близким, детям грозит опасность. Живешь, как живется. Все вроде бы нормально. Но оказывается вдруг, что ты постепенно засыпаешь и теряешь в себе какую-то важную часть души... слабеешь как бы... А тут еще эти годы... так называемого застоя, когда разные мерзавцы в силу вошли...

Кармен усмехнулась.

— Тебя, выходит, политика так волнует?!

— А ты не улыбайся, не улыбайся. Сама же хлебнула, когда слова не скажи, думать не смей — за тебя уже все продумали и все сказали. Главное — уметь вовремя повторить, ввернуть, процитировать, поддержать, не оступиться... Ведь учили всему этому, вдалбливали, заставляли... Помнишь ведь?..

— Помню... — после паузы выговорила Кармен. — Мама твоя два часа плакала, уговаривала меня... отказать тебе... — глядя в сторону, говорила Кармен. — Я же для нее иностранкой была...

— Как уговаривала?! — опешил Лобов. — Почему иностранкой?

— Неужели она тебе не рассказывала об этом?

— Нет...

— Боялась, что уедешь со мной. А если не поедешь, карьеру тебе испортят, не станут выпускать за рубеж. И за карьеру отца твоего боялась. И боялась, что ей перестанут доверять — не позволят учить детей... За тебя, конечно, боялась... — Кармен заморгала, отвернулась, вытащила платок. — Впрочем, ты бы никогда и не поехал со мной, я это чувствовала... Мать мне тогда сказала: «Что ж, может, она и права, доченька!» И я отказала тебе... Я ведь должна была хотя бы ради мамы вернуться сюда...

Лобов слушал ее и не мог проронить ни слова.



Они сидели в машине, а в холле отеля Лобова поджидал Гудовичев. Доктор встал, размял плечи, вышел на улицу. Он увидел на другой стороне улицы машину Кармен. Пригляделся. Понял, что в машине сидят двое. Увидел, как голова склонилась к голове, и через мгновение открылась дверца — в салоне машины загорелись лампочки. Гудовичев быстро вернулся в холл.

Лобов направился к лифту, когда его окликнул доктор.

— Леша! Подожди... — Гудовичев подошел к нему.

— Почему не спите, док? — Лобов попытался улыбнуться.

— Да вот выходил на улицу, пивка взять — сервезы, по-ихнему. В мини-баре можно, конечно, но там дороже намного.

— Так ведь «Реал» за все платит. Они на пивке не прогорят.

Гудовичев держал в руках бутылку с пивом, Лобов точно такую видел в своем мини-баре. Совпадение? Может, конечно, и в лавке на улице такие есть, но вряд ли — там обычно сорта дешевые. Да и рядом с отелем что-то не приметил он дешевых лавчонок.

Пауза затянулась, и наконец Гудовичев спросил:

— Ты перед игрой спокойно засыпаешь? Нервишки в порядке?

— Вашим димедрольчиком в случае чего пользуюсь, — он вынул из кармана упаковку и показал доктору.

— Сегодня надо тебе как следует выспаться. У Кармен небось гостевал?

Лобов не ответил. Они вошли в лифт. Доктор нажал на кнопку пятого этажа.

— Кстати, Будинский признался — это он ко мне в номер заходил, я его попросил купить кое-что, он привез, и анаболиков стервец пару упаковок взял!.. Я ему выволочку сделал! Кстати, Исабель настойчиво зовет нас в гости. Они ведь подруги с Кармен?

— Да, подруги, — подтвердил Лобов.

Лифт остановился на пятом этаже. Они вышли.

— Бывай, Леша! Смотри, выспись как следует! — проговорил Гудовичев.

Не оборачиваясь, они пошли по коридору в разные стороны.



Выйдя из кафе после завтрака, Лобов заметил у лифта Будинского. Он держал в руках тот же пакет с матрешками «Березка», который Лобов видел у Знобишина. Пакет был тяжелый, Будинский придерживал его второй рукой, и это Лобова насторожило.

Раскрылись двери сразу двух лифтов. В один из них вошел Будинский, Лобов заскочил во второй. Советская команда жила на пятом этаже, и Лобов нажал кнопку 5.

На пятом Алексей увидел, как Будинский быстро шел по коридору. Лобов двинулся за ним. Перед дверью Барсукова Будинский остановился, постучал. Ему ответили, и Будинский скрылся в номере Барсукова. Все произошло мгновенно, и Лобов в растерянности несколько секунд стоял на месте, потом сел в кресло в небольшом холле тут же на этаже, стал ждать. Кресло оказалось огромным, и Лобов, утонув в нем, практически был не виден, зато сам мог видеть все.

Будинский пробыл у Барсукова недолго. Вышел он с тем же пакетом, правда, на этот раз пакет был тощ, видимо, товар Будинский отдал. Пройдя несколько номеров, Будинский остановился и постучал в номер Лопарева. И снова скрылся за дверью.

Лобов усмехнулся. Прошло еще несколько секунд, и Будинский выпорхнул от Лопарева, видимо, он спешил. Пакета у него в руках не было. Через мгновение, почти следом за ним выскочил Лопарев.

— А с «капустой» как?! — крикнул Лопарев.

— Вечером занесу! — ответил Будинский.

— О'кей! — пробурчал Лопарев и скрылся за дверью.

Лобов неподвижно сидел в кресле. Из своего номера вышел Барсуков, без стука зашел к Лопареву.

Откуда-то снизу слышалась мелодия блюза и надсадно выл саксофон.



Лобов лежал на массажной скамье, и Гриша Земцов массировал его. Лобов морщился от боли, но Гриша его успокаивал:

— Терпи, герой. Больно — это даже хорошо. Боли не надо бояться. Без боли ничего хорошего не получится. Через боль материнскую нам жизнь достается...

— А ты, оказывается, философ, — буркнул Лобов.

Гудовичев, прислушавшись к их разговору, подошел и сказал Земцову:

— Пойди займись Рашидом. Я сам закончу. А то ты со своим старанием и теориями разными замучаешь нам центрфорварда.

Гриша отошел в сторону. Гудовичев достал из кармана тюбик, выдавил мазь на ладонь и начал массировать Лобову мышцы ног.

— Наша промышленность даже мази нормальные не обеспечит, — проворчал доктор. — Сам составляю, когда импортные кончаются. Госкомспорт на валюту жмется. Нас обдирают и на нас же экономят. Перестройка называется?! Ну, так что, после игры заедем в гости к Исабель? Будинский сказал, что довезет. Туда и обратно. А то, если хочешь, на машине Кармен приезжайте. Неплохо бы вместе посидеть, потолковать, а?

— Это было бы неплохо, — прошептал Лобов и скосил взгляд на Земцова, который уже массировал Рашида и тоже поглядывал на скамью, где лежал Лобов.

— Вот только Виктор мне что-то в последнее время не нравится, — продолжал, вздохнув, Гудовичев. — Никак настоящим делом не займется. У них тут, правда, с тунеядцами не борются, но совесть надо же иметь. Тем более прибавления в семействе ждут. Пытался я ему втолковать, а он отшучивается, говорит, я и без работы живу получше других. И ведь верно, деньжата у него водятся. Откуда чего — непонятно! Тебе небось Кармен рассказывала?

— Рассказывала, — подтвердил Лобов.

Гудовичев сокрушенно покачал головой, продолжая втирать мазь, и после секундной паузы задумчиво произнес:

— Тем более надо нам заехать к ним. Может, удастся наставить парня на путь истинный.

— Боюсь, не получится, док.

— Что не получится? — переспросил Гудовичев.

— Заехать... Сами прикиньте: игра кончится в десять. В отель попадем не раньше одиннадцати. Куда же тут?

Гудовичев опять помолчал.

— Ладно, — согласился он, — посмотрим, какое настроение будет. Если неплохо сыграете, можно и на ночь закатиться. Никто слова не скажет...

К ним подошли Земцов и Назмутдинов. Гудовичев хлопнул Лобова по спине.

Ну, все, форвард. Ты готов. Освобождай место для следующего. Лобов встал со скамьи, Рашид лег на нее. Земцов, прежде чем приступить к работе с ним, с улыбкой спросил у Лобова:

— Кто лучше массирует? Я или ваш Гудок?

Лобов выразительно посмотрел на массажиста, ничего не ответил, взял мяч и начал им жонглировать.



Матч начался яростными атаками «Реала». Сдерживая натиск, футболисты «Полета» оборонялись всей командой. Мяч не покидал половины поля гостей.

Трибуны ждали гола. Вымпелы, флаги, лозунги, шары, ленты метались над трибунами. Глаза слепило от красок. И неумолчно гремели барабаны.

Наконец неизбежное случилось. Мяч влетел в ворота «Полета». Восторженным ревом встретили трибуны удачу своих.

Веселов, Барсуков, Лопарев понуро сидели на скамье запасных. Гудовичев с досадой махнул рукой. И только Земцов с нескрываемым интересом смотрел по сторонам.

— Во дают! — неожиданно сказал он.

— Заткнись ты, — оборвал его доктор.

Начиная с центра поля, Лобов приказал Назмутдинову и Знобишину:

— Хватит жаться к штрафной! Я больше не оттягиваюсь. Рашид, иди на свое место. А ты, Олег, мяч не мни. Подлиннее вперед. Ищи меня или Рашида. Поняли?!

На удивление легко им удалось забить ответный гол. Испанцы, стремясь развить успех, снова ринулись вперед всей командой. Но когда наши защитники отбились у линии своей штрафной площадки и мяч попал к Знобишину, тот сделал длинную передачу на правый фланг. Там Назмутдинов обыграл защитника и, дойдя до угла штрафной площадки «Реала», низом послал мяч налево. С места левого инсайда Лобов без задержки нанес сильный удар с ходу: мяч влетел в верхний угол ворот хозяев поля.

— Ура! — завопил Веселов, вскочив со скамейки.

— Во дает?! — удивленно сказал Земцов.

Барсуков крепко обнял Лопарева и пожал руку Гудовичеву. От счастья сияли лица запасных «Полета».

А стадион мгновенно затих. И вдруг где-то вверху, над скамейкой запасных гостей, раздался звонкий голос трубы. Все обернулись, но снизу ничего не было видно.

Лобов, уже стоя в центральном круге, тоже среагировал на звук трубы. Он увидел Марию, мать Кармен, которая отчаянно дула в трубу. А рядом размахивала красным флагом Кармен!

— Мы же говорили им — действуйте на контратаках! — не мог успокоиться Веселов.

Но разделить с ним радость уже было некому. Барсуков и Лопарев хмуро смотрели на поле: игра возобновилась.

— Что за люди?! — буркнул Веселов, усаживаясь на свое место. — Даже радоваться не умеют...

На перерыв команды уходили при счете 1:1.

Лобов вошел в раздевалку хромая, устало опустился в кресло. И тут же к нему подлетел Земцов. Не говоря ни слова, стянул бутсу с правой ноги, закатал гетру, вытащил щиток и обнаружил большую гематому на ноге. К ним сразу подошли Барсуков и Гудовичев.

— Можешь играть? — спросил Барсуков.

Лобов пожал плечами.

— Сможет, сможет, — не поднимая головы, ответил Земцов. Он уже достал из своего ящичка заморозку, а доктор протянул ему какую-то белую мазь.

— Что это? — спросил Земцов.

— А тебе какое дело? — неожиданно резко вмешался Лобов. — Док знает, что надо.

Земцов удивленно посмотрел на Лобова снизу вверх.

— Бери, бери, — примирительно сказал массажисту Гудовичев. — Поработаешь с мое, сам будешь держать в кармане для таких случаев.

— По-моему, заморозки бы хватило, — недовольно проворчал Земцов, но мазь все-таки взял.

— Леша, терпи, сколько сможешь, — попросил Барсуков. — В случае чего — дай знак. Заменим.

— Ни в коем случае! — вмешался Веселов. — На него смотрит вся Россия!

— Скажите лучше — Барселона, — опять резко сказал Лобов.

— Не мешайте мне работать! — не поднимая головы, довольно-таки грубо произнес Земцов.

— А ты тут... — вскипел было Веселов, но Барсуков взял его под руку и увел в сторону.

— Надо подбодрить ребят, — шепнул ему тренер.

— Ребята! — с места в карьер начал Веселов. — Необходимо поднажать! Мы можем их обыграть!

— Пообещайте что-нибудь, — снова шепнул ему Барсуков.

— А как же?! — воодушевился Веселов. — Нам разрешили, если выиграете, заплатить вдвойне!

— А если не проиграем? — спросил Знобишин.

— Тогда... тогда... — смутился Веселов.

— Тогда, — вмешался Барсуков, — заплатим столько же, сколько при победе. Все ясно?!

Веселов потянул его за рукав, но Барсуков выдернул руку.

— Мяч не передерживать, — продолжил он. — План не меняем, все как договаривались. Одна контратака удалась, почему бы еще такую же не устроить?..

Невообразимый шум стоял на трибунах. На протяжении всего второго тайма испанцы яростно атаковали. Один за другим следовали удары по воротам, но хозяевам поля отчаянно не везло: промахивались из выгоднейших положений форварды, «мертвые» мячи доставал вратарь москвичей, мяч попадал в штанги, в перекладину и упорно не шел в ворота.

Единственная острая контратака удалась гостям минут за двадцать до конца встречи. Лобов получил мяч в центральном круге, сыграл в «стенку» со Знобишиным и на скорости прорвался по центру. У линии штрафной площадки испанцев он обыграл защитника, вошел в штрафную, но тот догнал его и сбил с ног. Пенальти! Судья-англичанин назначил его, не задумываясь.

Лобов катался по земле, корчась от боли. К нему бежали со своими чемоданчиками Гудовичев и Земцов...

В Москве, сидя у телевизора, ревела Маша.

— Папа, папочка! Вставай...

— Перестань, — нахмурившись, сказал Юра. — Бабуля, уведи ее отсюда.

— Машенька, пойдем, пойдем, милая...



— Ну-ка, что тут у тебя?! — Доктор присел перед Лобовым. — Помогите мне, — обратился он к Земцову и двум игрокам «Полета».

Они подняли Лобова и вынесли за линию ворот.

Мяч на одиннадцатиметровой отметке установил Знобишин.

Гудовичев и Земцов колдовали над ногой Лобова, а тот — с гримасой боли на лице — не сводил глаз с разбегавшегося Знобишина. Он пробил сильно — мяч попал в перекладину и по дуге улетел за ворота.

Стадион радостно взревел.

Лобов закрыл глаза. Все поплыло перед ним. Искаженные лица Барсукова и Лопарева. Оба что-то кричат, но ничего не слышно. Будинский сует Барсукову зеленый полиэтиленовый пакет, тот рвет его на части и бросает в лицо Лопареву. Обрывки пакета падают на траву. Земцов бросается подбирать их. Он ползает по траве, собирает обрывки пакета и пытается сложить их в одно целое.

Лобов открывает глаза. И видит, как Земцов возится с его ногой, а Гудовичев держит у его лица ватку, пропитанную нашатырным спиртом.

Появились носилки. Лобова укладывают на них и несут вдоль трибуны, мимо скамейки запасных «Полета». Сверху, на трибуне, он замечает испуганные, тревожные лица Кармен и ее матери.

И снова закрывает глаза...



Теперь он лежит на массажной скамье. В раздевалке непривычно тихо.

— Я же говорил, не надо было эту мазь накладывать, — слышит Лобов голос Земцова.

— При чем тут мазь?! — обрывает массажиста Гудовичев.

— Надо сделать блокаду, — говорит Земцов.

— Не надо никаких уколов, — пытается крикнуть Лобов, но голос не слушается его, получается негромко.

— Не волнуйся, Леша, — спокойно возражает Гудовичев. — Тут он прав.

— Док, как сыграли? — тихо спрашивает Лобов.

— Вничью! — сухо отвечает подошедший Барсуков.

— Жаль... — прошептал Лобов.

— Вот именно! — Это уже встревает Веселов. — И все из-за этого болвана, который не может забить пенальти!

— Знобишин сидит в кресле, опустив голову и закрыв лицо руками.

— Да что вы все — с ума посходили?! — неожиданно взрывается вратарь. — С «Реалом»! На его поле! Вничью сыграли! А настроение — похоронное?!

— За ничью, между прочим, обещали заплатить, как за победу, — спокойно вставляет Земцов, только что сделавший Лобову укол.

— Помолчи ты! — обрывает массажиста Веселов.

Лобов тяжело слезает со скамьи и, хромая, но уже без посторонней помощи, добирается до кресла. Он садится рядом со Знобишиным и кладет руку ему на плечо.

— Брось ты убиваться. Ничья — это неплохо, — он оживляется и обводит взглядом ребят. — Это даже здорово! В Москве нас и 0:0 устроит, а мы их обязательно обыграем, верно?!

— Конечно, обыграем, — подхватывает Назмутдинов.

Игроки начинают раздеваться и поочередно направляются в душевую.

— Надо что-то сказать, — шепчет Лопарев Барсукову.

— Действительно, ничья — это неплохо, — встрепенулся тот. И добавил, обращаясь к Веселову: А обещание мы обязательно сдержим, правда ведь?!

Веселов, насупившись, молчал. Барсуков подошел к нему и негромко сказал:

— Между прочим, руководству, как вы прекрасно знаете, полагается столько же, сколько игрокам.

— Вот именно! — успевает вставить Земцов. Веселов смерил его презрительным взглядом и громко объявил:

— В моей жизни не было случая, чтобы я не сдержал обещания!

Земцов посмотрел на Лобова и подмигнул ему. Но Лобов отвернулся.



Кармен и ее мать помогли Алексею выйти из машины, и они не спеша вошли в дом. Отец встретил их в дверях, крепко пожал ему руку.

— Не вешай нос, форвард. Ты играл, как настоящий тореро. Здесь понимают в этом толк. Я заказал Москву. У тебя дома наверняка волнуются.

— Спасибо большое. Но вы ведь не знаете номер телефона.

— Почему? У Кармен записан. Я нашел.

— Нет... — смущенно проговорил Алексей. — Пожалуйста, перезвоните на станцию. Вот какой надо, — он протянул отцу Кармен записную книжку.

— Да-да, папа, — подтвердила Кармен, — сообщи другой номер.

— Как знаете, — согласился удивленный отец, — сейчас позвоню.

Они прошли в уже знакомую Алексею гостиную. Он сел в то самое кресло, где сидел накануне вечером.

Мать принесла фрукты. Следом вошел отец с телефонным аппаратом на длинном шнуре.

— Уже соединяют. Тот номер, что ты просил, Леша.

— Алло, Юрочка! Вы уже спите, конечно. Да-да, папа. У меня полный порядок. Не волнуйтесь — обыкновенный ушиб. Кто звонил? Семен Петрович?! Значит, он в Москве. Понял, понял. Это хорошо. Очень хорошо. Завтра вечером. Сразу к вам. А как же?! Целую тебя. Машеньку и бабушку успокой. Ну, привет. Спокойной ночи!..

Алексей положил трубку.

— Значит, он в Москве!..

— Кто? — спросила Кармен.

— Ты не знаешь его, Кира. Но для меня это важно. Особенно сейчас.

— Это связано с той историей?

— С какой?

— С фальшивыми долларами.

— А ты откуда знаешь?

— От Виктора. Не связывайся с ними, Леша. Он мне как-то задолжал. И вернул долг долларами. Одна купюра оказалась фальшивой. Отец обнаружил. Виктор страшно переживал. Объяснял, что испугался за нас. А потом взял с нас слово, что мы — никому. И рассказал вашу барселонскую историю. Но добавил: если проболтаетесь — не жить... Он вообще-то не злой. По-моему, он сам запутался. Зато как он старался устроить тебе контракт с «Барселоной».

— Я решил туда не ехать.

— Как? — Кармен от неожиданности остолбенела. — Почему? Отец поставил бокал с вином на столик и внимательно посмотрел на Алексея. Даже мать остановилась в двери гостиной — с подносом она шла на кухню доложить фруктов.

— Я уверен, вы поймете меня, — заговорил Алексей. — Дети остаются одни. С бабушкой, конечно, но без отца и матери нельзя в их возрасте. И без того я уделял им мало внимания — футбольная жизнь такова, что дома почти не бываешь. Вот я и решил: с футболом вообще закончу. Буду жить, как все люди. Работать и растить детей.

— А я? Как же я? — прошептала Кармен.

Алексей поднялся, подошел к ней, хромая, обнял за плечи. И тихо сказал:

— Если мы любим друг друга... по-настоящему... то все устроится... Не знаю, как и когда... но устроится. Может быть, через год... или через три... Если любим по-настоящему. Нельзя строить свое счастье на несчастье других... Ты же сама всегда так считала.

Кармен уткнулась лицом ему в грудь.

— Любовь эгоистична, Леша, — прошептала она. — Я не могу без тебя... жить не могу...

Неожиданно резко, требовательно зазвонил телефон. Отец взял трубку, сказал несколько слов по-испански и протянул трубку Кармен. Она тоже говорила по-испански, а потом, положив трубку, сказала Алексею:

— Это Исабель. Умоляет на обратном пути заехать к ним, хоть на десять минут. Я обещала.

— Тогда поехали, — решительно сказал Алексей. — Раз обещала... Извините меня, — он обратился к отцу и матери, — но так все сошлось. Извините, если огорчил вас. Спасибо.

По мосту они пересекли Манзанарес и остановились на набережной около высокого дома с большим подземным гаражом. По другую сторону набережной начинался зеленый массив — парк стадиона «Висенте Кальдерон».

— Не буду заезжать в гараж, — сказала Кармен, — мы же ненадолго.

Они поднялись лифтом на пятнадцатый этаж: просторный холл приглашал в четыре квартиры. Одна из них и была квартирой Будинских. Она оказалась просторной, шикарно, даже помпезно обставленной.

Исабель кинулась им навстречу и повисла на шее Лобова, целуя его в обе щеки.

— Лешенька, дорогой, я уж и не верила, что увижу тебя. Как я соскучилась, если б ты только знал?! Мне каждую ночь снится наш двор, где мы с тобой росли, серый пятиэтажный дом в Капельском переулке... Ты хоть бываешь там? Уверена, что нет. Московская жизнь не сентиментальна, правда? Если б я жила в Москве, тоже бы не выбиралась с Песчаной на наши Мещанские улицы. Да ведь их же все переименовали давным-давно!..

Лобов поцеловал Исабель в щеку, но сделал вид, что не заметил протянутой руки Будинского, и захромал вслед за Кармен в гостиную. Там около бара, заставленного всевозможными напитками — от английского и испанского джинов до разных сортов водки: «Смирнофф», «Горбачефф», «Абсолют», от рома «Баккарди» до виски «Джим Бим», — сидел в кресле Гудовичев, потягивая через соломинку джин с тоником.

— Привет, док, — сказал Лобов.

— Как нога? — радостно улыбнулся Гудовичев. — Двигаешься неплохо.

— По-моему, хорошо. Тянет, правда, но не болит.

Лобов осмотрелся: старинная мебель, антикварный карточный столик с зеленым сукном и следами записей, сделанных мелом на сукне, на стенах — картины, расположенные рядами, как в галерее.

— Прилично живут местные безработные, а, док?

— Мне больше по душе вот эта выставка, — Гудовичев засмеялся и кивнул в направлении бара. — Я уже все перепробовал и никак не решу, чему отдать предпочтение. Тебе тоже можно. Считай, на месяц выбыл.

— Неужели на месяц?! — Лобов помрачнел. — А я надеялся к ответной встрече с «Реалом» подойти.

— На это не надейся. Спешить тебе нельзя. Да ребята и без тебя справятся. Что они, по нулям не сгоняют?! А тебе рисковать нельзя — перед Барселоной надо как следует вылечиться.

— А он... — Кармен едва не проговорилась, но вовремя осеклась, перехватив строгий взгляд Лобова.

Гудовичев не обратил внимания на ее слова. Зато Будинский воспользовался случаем и вступил в беседу:

— Что — он? — спросил Будинский и сам же оживленно продолжил: — Рвется в бой, как всегда?! Ох уж неугомонный народ, эти форварды. До всего им есть дело? Казалось бы, как хорошо: отдохни, поблаженствуй, вместо того чтобы грязь месить на московском поле, съезди в Сочи, полечись грязями, а потом в Барселону, на изумрудную травку... Ме-чта! Я вот и то подумываю заиметь домик на берегу моря в окрестностях Барселоны. Там, между прочим, сам Сальвадор Дали проживал.

— Не его ли это рисунок? — спросил Лобов, отошедший к стене и рассматривавший картины, отчего и слушал он тираду Будинского, стоя к нему спиной.

— А как же! — обрадовался Будинский. — Оригинал, между прочим. Ты знаешь, форвард, сколько он стоит?

— Полагаю, немало. И все это, — Лобов жестом обвел стену, — тоже оригиналы?

— А ты как думал?! Неужели я повесил бы в своем доме подделки?!

— Да, — согласился Лобов, — подделки — это не то. Хоть картины, хоть деньги. На подделках все равно погоришь, рано или поздно.

Улыбка сползла с лица Будинского.

— Ты о чем это, форвард?

— О подделках. О чем же еще? Когда я вляпался с теми фальшивыми долларами, подумал: если уж я не заметил, то все эти наши московские фарцовщики вовек не отличат. Иметь бы такие доллары, в Москве можно состояние сколотить. Сейчас у нас все рвутся в поездки за рубеж и мечтают доллары стрельнуть...

Будинский внимательно слушал Лобова, пытаясь определить, серьезно тот говорит или с подначкой.

— Леша, прекрати чушь молоть, — мирным тоном вступил Гудовичев. — Зачем дразнишь нашего безработного богача? Он и без того не всегда задумывается — что можно и что нельзя, — прежде чем связаться с деловыми людьми. Я ему целый час мозги вправлял: хочешь иметь много денег — заведи законное дело, повкалывай, как все миллионеры вкалывали и вкалывают. А то вместо виллы под Барселоной заимеешь комнатушку с видом на небо в клетку.

— Не верится мне, док, что он вас хорошо понял, — сказал Лобов и обратился к Исабель: Пора нам. Белочка. Мне надо ногу посмотреть и в покое ее держать. Ты уж извини. Живете вы хорошо. Желаю тебе сына родить, а еще лучше — сразу двойню. Спасибо за приглашение. Увидимся еще. Наверняка увидимся.

Он поцеловал Исабель. Кармен тоже расцеловала подругу, у которой слезы навертывались на глаза.

— Док, вы еще побудете? Или с нами?

Гудовичев решительно встал, чуть покачнулся.

— Поздно уже, — опередил он пытавшегося что-то сказать Будинского, — если не возражаете, я с вами.



В машине Гудовичев сидел рядом с Кармен, а Лобов — на заднем сиденье. Наклонившись к доктору, Лобов говорил, казалось бы, убедительно, но нарочито сгущал краски, отчего Кармен время от времени искоса поглядывала на него, однако не решалась ни прервать, ни включиться в разговор.

— Видите ли, док, вы опоздали со своими проповедями добропорядочной жизни. Он уже погряз в таких темных делах, о которых нам с вами и не снилось. Тут .и фальшивомонетчики, и торговцы наркотиками, и убийцы, и мафиози — а он делает вид, что ничего не знает и не понимает. Да он уже давно на крючке у Интерпола. Его не берут только потому, что хотят через него всю сеть определить. Я это знаю доподлинно. За его квартирой и сейчас следят. С него вообще глаз не спускают. Даже телефон прослушивают...

Машина мчалась по ночному Мадриду. Разноцветные огни реклам пробегали бликами по лицам Кармен, Гудовичева, Лобова. Доктор слушал с напряженным вниманием. Он окончательно протрезвел: то неверие, то страх, то даже ужас читались в его глазах. Он ничего не говорил, не перебивал Лобова, только периодически шептал:

— Неужели, неужели?..

Они остановились у входа в отель.

— Да-а, — тяжело вздохнул Гудовичев, — раскрыл ты мне, Леша, глаза. Что же делать-то теперь? А я ведь к нему всей душой. Какой подлец, какой подлец...

Он с трудом вылез из машины, покачнулся и с отрешенным видом побрел к входу. Кармен и Лобов тоже вышли из машины. Она проводила его до дверей. Доктор уже был в холле. Он обернулся и послал им воздушный поцелуй.

Кармен обняла Лобова, крепко поцеловала его.

— Лешенька, дорогой, любимый мой, отдыхай, береги себя. Завтра мы не увидимся. Я не могу вырваться из редакции. Но позвоню обязательно. Это все правда, что ты говорил о Викторе?

Лобов прижал ее к груди.

— Не думай об этом. Но держись от него подальше.

— А как же Исабель? Бедняжка, как ее жалко!

— Конечно жалко. Ты позванивай ей почаще. А что еще мы можем?

Он поцеловал Кармен в губы.

— И ты себя береги. Из Москвы буду звонить тебе раз в неделю. И ты звони. Или ко мне, или к теще. В Сочи я лечиться не поеду. Наверняка у нас в ЦИТО справятся. Завтра еще поговорим. Спокойной ночи.



Ему не спалось. Он попробовал было читать в постели, но никак не мог сосредоточиться. Выключил лампу и лежал в темноте, глядя в потолок, когда зазвонил телефон. Не вставая. Лобов взял трубку. На чистом русском ему сказали:

— Если хочешь, чтобы твоя девица осталась жива, одевайся и спустись в ночной бар отеля. Там к тебе подойдут.

— Дайте... дайте ей трубку... — выдавил из себя Лобов.

Но на другом конце провода уже прозвучал отбой.

Несколько секунд Лобов соображал, что ему надо делать, потом вскочил, стал одеваться.



Он вошел в бар и в дальнем его конце увидел Земцова, сидящего спиной ко входу. Лобов хотел было направиться к нему, как почувствовал руку, сдавившую плечо. Обернулся. Перед ним стоял Будинский. Он подтолкнул Лобова влево, в кабинку, отгороженную ширмой от зала. Лобов задел травмированной ногой крутящееся металлическое кресло в кабинке и застонал от боли.

— Давай без глупостей! — холодно проговорил Будинский. — Все в твоих руках!.. Я хотел с тобой дома все обсудить, но ты взбрыкнул, пришлось применить прессинг!.. Я знаю, это неприятно, но что делать?!

— О чем ты?! — не понял Лобов.

— Не прикидывайся рваным пиджачком! Ты и дома у меня наговорил достаточно! Скрытые угрозы, намеки!.. Я знаю все, что произошло в Москве!..

— Не сомневаюсь!.. — усмехнулся Лобов.

Будинский выдержал паузу, оглянулся, точно кому-то подал знак.

— Так вот, я хочу знать, что знаешь ты и что тебе говорил об этом твой сыщик!.. Предупреждаю заранее, что только чистосердечное признание может облегчить участь Кармен, твою и твоих детей!..

Лобов при упоминании о детях невольно содрогнулся.

— Ну?! — торопил Будинский.

— Я попал в эту историю случайно, сам понимаешь!.. — вздохнул Лобов. — Не будь тех фальшивых двадцаток... Потом случайно увидел в стекляшке Бондаренко и Знобишина! Да и вообще, сам знаешь, наверное, у нас каждый второй чего-то везет на обмен, на продажу, лишь бы валюты побольше!.. Сам первое время лишнюю пару наручных часов прихватывал... А тут тебя увидел: огромный пакет из «Березки» тащишь. Зашел к Барсукову. Пакет опустел. Потом к Лопареву — пакета нет!.. А тут накачка следовательская: мол, торговля валютой, меня по телефо-ну пугают, жена разбилась, Бондаренко убили... Как ты думаешь после всего этого?! Тут любой шпионом покажется?! А в номер сегодня вернулся: выругал себя за это бабство! Нервишки просто сдают!.. Так что...

— А Интерпол тут при чем?! — спросил Будинский.

— Какой Интерпол?! Я дома у тебя о нем не говорил! — не понял Лобов. — Это я в машине, Гудку...

— Нет, я дома слышал, как ты это словцо ввернул! Это меня и разозлило!.. Я думаю: ах ты сволочь! И понесло!.. — уже словно оправдывался Будинский.

— Да это я так! — усмехнулся Лобов. — Знаю, что Интерпол есть, вот и все!.. Да посмотри на меня: какой я сыщик?! Если бы я был сыщиком, стал бы я трепаться вот так. в открытую?! Сыщики, знаешь, их не слышно и не видно!..

Будинский молчал, хмурился, не зная, верить Лобову или нет.

— Да и потом я в «Барселону» на два года собираюсь! Какой мне смысл тебя или кого-то закладывать, если я тут у тебя под боком постоянно буду?! Подумай головкой своей ватерпольной!..

Последняя тирада, видимо, подействовала. Будинский усмехнулся, развалился в кресле.

— Это ты прав насчет «Барселоны»!.. Логично!.. Ну а если сюда собираешься, какого черта ты языком весь мусор собираешь?! Ну, навариваю я немного, так это здесь, у нормальных людей, бизнес называется!.. Вам в Союзе уже все мозги этим социализмом прокомпостировали! Вы нормального бизнесмена за жулика принимаете! Скажи спасибо, что я еще тебе попался! Другой бы пришил и поминай как звали!..

— Ну, спасибо еще рано говорить, могли бы и без Кармен разобраться!.. — холодно напомнил Лобов. Отпусти ее!..

— А ее никто и не трогал! — усмехнулся Будинский. — Это чтоб ты пошустрей спустился!..

Лобов, не мигая, смотрел на Будинского.

— А вот если ты в Москве решишь отличиться, тут я ей не завидую!.. Впрочем, и тебе тоже!.. — пригрозил Будинский. — Ты меня понял!

— Понял! — Лобов поднялся и, ковыляя, дошел до телефона. Набрал номер. Ответила Кармен.

— Я тебе звоню в номер, никто не подходит! — забеспокоилась она. — Ты где?!

Будинский насмешливо наблюдал за Лобовым.

— Я у врача, массаж делали, потом мазью растирали!.. Сейчас отдохну и поковыляю к себе! Не волнуйся, до завтра!..

Лобов положил трубку, захромал к выходу. Когда он проходил мимо кабинок, то в соседней, рядом с той, в которой Будинский допрашивал Лобова, сидел с бокалом Земцов. Лобов криво усмехнулся.

— Смотри, форвард, без глупостей! — услышал он в спину реплику Будинского. Но не оглянулся.



Лобов вышел на своем этаже и, хромая, побрел к номеру. Он вставил ключ в дверь, отпер ее, но в номер не зашел. В задумчивости стоял перед дверью. Потом резко повернул ключ, заперев дверь, и пошел назад по коридору. Пройдя мимо лифта, пошел дальше и оказался около номера Гудовичева.

В нерешительности он стоял у двери чужого номера: постучать или нет? И вдруг за дверью зазвонил телефон.

— Алло, да, я, а кто же еще? — донесся из-за двери голос Гудовичева.

Какое-то время за дверью было тихо: доктор, понятно, слушал, что ему говорили по телефону. Наконец Лобов услышал, как Гудовичев орет в трубку:

— Идиот, кретин! Куриные мозги у тебя! Какой Интерпол? Кто тебя просил все выбалтывать? Тебе приказали его расспрашивать, а не трепаться! Ты же все испортил, болван, и нас обоих выдал ему с потрохами! Где он сейчас? Пошел ты к черту, дерьмо собачье!..

И там, за дверью, Гудовичев бросил трубку.

Лобов стоял, не шелохнувшись. Уйти — ведь теперь все ясно? Но разве не стало ему это ясно еще внизу, в баре? Или постучать, войти, посмотреть в глаза этому человеку?

Неожиданно дверь распахнулась, и они застыли лицом к лицу. Стояли и молча смотрели друг на друга. У обоих на лицах не было и следа злости. Только безмерная усталость. Оба понимали — или делали вид, что понимают, — их поединок подходит к концу. Или уже подошел?!

Первым принял решение старший по возрасту.

— Ну что ж, Леша, заходи. Не бойся. Ты же все слышал?! Я один в номере. Я вдвое старше тебя и втрое слабее. Со мной ты справишься, даже больная нога не помешает. Чего тебе бояться? Я же не бугай Будинский. Бугай Будинский! Неплохо звучит, а?

Ни слова не говоря, Лобов шагнул в комнату и быстро прошел вперед, обернулся. Гудовичев не спеша закрыл дверь и устало опустился в кресло.

— Спрашивай, — спокойно сказал он. — Отвечу на все твои вопросы.

Лобов молчал, стоя у окна.

— Не хочешь... Не хочешь со мной разговаривать. Твое право. Тогда слушай. Как думаешь, сколько мне лет? Я скажу тебе. Мне год до пенсии. У меня две дочери. Обе были замужем и обе разведенки. У меня три внучки. Безотцовщина. Никаких алиментов. У жены астма, еще с молодых лет. Так что считай: шесть женщин у меня на иждивении. А знаешь ли ты, что, когда врача берут на работу в Госкомспорт, он подписывает документ о неразглашении, как будто начинает работать на оборону страны. Не знаешь... То-то. А знаешь ли, что, когда тренер гандболисток Турчин защитил диссертацию, то она легла чуть ли не в спецхран с грифом «секретно»?! Ее нельзя было опубликовать. О подготовке гандболисток — и секретно, а? Потому что мы все знаем, как даются медали и рекорды. Мы знаем, чем кормим вас, спортсменов, перед чемпионатами и олимпиадами. И вот сейчас решили обходиться без допингов, без анаболиков, без переливаний крови. Ты веришь, что Грамов обойдется без них? Я не верю. Но это не мое дело. Хотят обойтись без них — пускай. Но почему я должен беспокоиться о здоровье разных испанцев, американцев и всяких прочих шведов? Все они мечтают об анаболиках и готовы платить за них бешеные деньги. А тот же Барсуков? Он же приказал мне перед сегодняшним матчем дать вам кое-что запрещенное под видом витаминов. И Веселов об этом знал. По-твоему, я должен был отказаться? Но вы-то все проглотили, и ничего, результат подходящий — он все спишет. Вот так-то, Леша.

Лобов молча вынул из кармана две таблетки и бросил на журнальный столик.

— Ах ты хитрый какой! — усмехнулся Гудовичев. — Ты их не принял. И что доказал? Остальные-то играли, и неплохо играли после этих таблеток. Пока ты будешь хромать, они снова примут, если Барсуков мне прикажет. И Грамов никогда не узнает. Потому что узнает он только о результате. И похвалит Веселова, Барсукова и меня, старика. Вот так-то, Леша. Не грусти. Помнишь, как у Лермонтова в «Тамани»: «Мне стало грустно. И зачем было судьбе кинуть меня в мирный круг честных контрабандистов?» Все. Я все тебе выложил. Как на духу. Теперь сам решай. Моя жизнь кончена. Через год на пенсию. Ты сам отец, тебе двоих ребят на ноги ставить. А мне... о жене и дочках уж не говорю... Дожить бы, чтобы погулять на свадьбах внучек. Ну, что молчишь? Скажи хоть, что делать будешь?

Лобов медленно пошел ему навстречу. Гудовичев напрягся, сидя в кресле. Но Лобов, ни слова не сказав, прошел мимо. Дверь за ним захлопнулась с легким стуком.



В Шереметьеве шел дождь.

Хотя «Полету» еще предстоял ответный матч с «Реалом», ничья на поле одного из сильнейших клубов Европы была справедливо расценена как успех, и футболистов встречали с цветами. Их поздравляли, целовали не только близкие, но и незнакомые люди.

Лобов, прихрамывая, пробивался сквозь толпу, хмуро кивал, не откликался на поздравления, уклонялся от ответов на вопросы корреспондентов. Уже подойдя к автобусу, он увидел, как Гудовичев садится в такси, а ведь обычно оставлял собственную машину на стоянке аэропорта. Выруливал на своих «Жигулях», пробираясь через забитую машинами площадку, Земцов. Его «Жигули» пристроились вслед за такси, в котором отъехал доктор.

Лобов прошел в конец автобуса, сел к окну, откинулся на спинку и закрыл глаза...



Юрка открыл дверь, бросился навстречу отцу, обхватил его за шею. Оба они не смогли сдержать слез. В прихожей появились Маша и бабушка...



Актер и Бегунок поднялись по лестнице на третий этаж, подошли к двери квартиры Лобова, прислушались. В квартире было тихо. Бегунок деловито достал отмычку, бесшумно открыл дверь, снова прислушался. Тихо, ни звука. Он кивнул Актеру, чтобы тот следовал за ним, и первым вошел в прихожую. Дождавшись, пока Актер прикроет дверь, зашел в комнату. В полумраке огляделся. Никого. Подошел к окну, достал фонарик, включил и тут же выключил его. Вздохнул, отошел от окна.

— Проходи, чего встал! — буркнул Бегунок.

Актер тоже вошел в комнату. Бегунок деловито направился на кухню, но в ту же секунду у его горла оказалось дуло пистолета.

— Руки! — приказал мужской голос.

Бегунок обернулся. Стоял с поднятыми руками и Актер, в спину которого упирался пистолет второго оперативника. Из соседней комнаты вышел Вершинин. Оперативники быстро надели бандитам наручники.

— Привет, Бегунок, — спокойно сказал Вершинин.

— Здрасьте, — скривился Бегунок, увидев Вершинина.

— У меня к обоим один вопрос: кто послал? Я знаю, кто вас послал, но мне важно, чтобы это сказали вы!.. Будем говорить?

— Ничего я не знаю, — прохрипел Бегунок.

— Ты тоже не знаешь? — спросил Вершинин у Актера.

Тот пожал плечами.

Вершинин с помощью дистанционника включил видеомагнитофон. Загорелся экран, на нем возник эпизод из футбольного матча: Лобов нанес удар по воротам — вратарь в красивом броске отбил мяч.

— Вот черт! — поморщившись, сказал Вершинин, но добавил: — Не к месту, а здорово.

И в ту же секунду изображение сменилось, на экране возникли «Жигули» с номером Т 16-16ММ. Машина подъехала к небольшой даче. Мелькнула надпись: ул. Садовая, 16. Гудовичев Н. М. Бегунок вылез из машины, пробежал через участок, вошел в дом. Вскоре он вышел из дома с набитой сумкой. В машине он открыл сумку, вытащил пачку долларовых купюр, помахал перед носом Актера. У того загорелись глаза. Бегунок спрятал пачку, закрыл сумку, завел мотор...

— Вопрос тот же, — сказал Вершинин. — Кто вас послал и зачем?

— Гудок послал, — чуть помедлив, ответил Бегунок. — Убрать Лобова!.. Как? На наше усмотрение, но... иначе, чем того...



Земцов — с ним были еще трое в штатском — позвонил в звонок над входной дверью. Открылась обитая кожей дверь, и на пороге появилась улыбающаяся молодая женщина.

— Здесь живет доктор Гудовичев? — спросил Земцов.

— Да! — кокетливо, весело ответила женщина. — А в чем дело?

К ней подбежала девочка лет шести.

— Мам, а когда торт вынимать? — спросила она.

— Сейчас и вынем, — сказала женщина.

— Я — новый массажист команды и хотел бы...

— Заходите, ребята! — перебила она его. — Доктор только что прилетел. Заходите! Мы как раз всей семьей собрались, чтобы отметить ваш успех!

Земцов заглянул в гостиную. За широким столом сидели... женщины и девочки.

— Ребята, проходите! — приветливо сказала хозяйка дома, сидевшая во главе стола. — За нашим семейным столом, как всегда, не хватает мужчин!

— А где Николай Максимыч? — спросил Земцов.

— Дедушка в ванной, — ответила другая внучка.

Земцов прошел по коридору к ванной, дернул дверь, она не поддалась. Земцов оглянулся на своих спутников. Самый плечистый из них надавил на дверь боком. Она резко открылась.

Гудовичев лежал бездыханный на полу. К ногам Земцова подкатился пустой пузырек...



Лобов подъехал на такси к своему дому. Вошел в подъезд, поднялся на третий этаж. Ключом отпер дверь.

Войдя в прихожую, машинально посмотрел в зеркало. Его усталое, серое, землистого цвета лицо застыло, точно маска. Он отвернулся от зеркала и, пораженный, замер: в большой комнате горел свет. Еще секунда, и дверь распахнулась: на пороге стояла Кармен.

— Не рад?! — грустно улыбнувшись, спросила Кармен.

Она так волновалась, что тоже не двигалась ему навстречу.

Из-за спины Кармен возник Вершинин — в фартуке, с кухонным ножом в руках.

— Почему у тебя в доме лука нет?! — набросился он на Алексея. В кои веки затеял я свои знаменитые биточки, а у тебя ни одной луковицы! Сбегай-ка к своему поклоннику на первый этаж — только не вздумай смыться через балкон! И возвращайся с луком!.. Ну что ты, как истукан?! Может, хоть обниметесь для приличия?!

Кармен, повинуясь приказу Вершинина, бросилась к Алексею, повисла у него на шее и... зарыдала.

— Только сырости нам и не хватало! — проворчал Вершинин и вернулся в комнату.

С помощью дистанционника, который достал из кармана фартука, он включил видеомагнитофон.

На экране возник Лобов. Он с разворота нанес сильный удар, и мяч по крутой дуге влетел в верхний угол ворот. Лобов вскинул вверх руку и, счастливый, попал в объятия товарищей по команде.



Роман Романцев. Родимое пятно.  Владимир Кондратьев. Частный случай. 

Роман РОМАНЦЕВ. РОДИМОЕ ПЯТНО


«Плюс вовлечение несовершеннолетних», — мелькнуло у Лебедева, когда он заруливал во дворе, стараясь не задеть грязной крышей развешенное белье. Остановил «Жигули», криво усмехнулся: когда по вышке проходит одна из статей, остальные смешно считать. Посидел в машине, ощущая знакомый тревожный зуд где-то внизу живота. Всякая затея имеет смысл, если она заканчивается чисто. С вышкой он, пожалуй, загнул, хотя… В конце любой жизни — вышка; вот и желательно прожить ее так, чтобы самому себе не было стыдно за собственную нищету и бездеятельность. Все продумано, взвешено, решено; если не делать следующего шага, то и не стоило пускаться в путь… Лебедев уже поднимался по гулкой железной лестнице; поднимался уверенно, хотя и медленно.


«Проклятье, неужели я влюблен?!» — спрашивал себя Геннадий Акимович Огородников, выбирая розы. Нужно семь штук самого алого цвета. Через три трамвайных остановки по улице Вокзальной он будет у той, на которой в глубине своей холостяцкой души он уже не возражал быть женатым.

Вокзальная — это старый Серпейск, двухэтажный, темнокирпичный, с подворотнями и внутренними двориками, где крытые жестью или толем пристроечки и сарайчики, где веревки с разномастным бельем и палисаднички метр на метр, где обязательно стол для доминошников и гриб над песочницей… На второй этаж к Людмиле ведет железная тарахтящая лестница. Около — белые «Жигули», и Геннадия Акимовича кольнула мысль, что, пожалуй, это к ней на день рождения приехали. В нем уже шевелилось чувство собственника, слишком скороспелое и теперь ущемляемое; что ж, впервые он притянулся к женщине настолько, что уже воспринимал ее как часть себя, а не как нечто, почему-то обязательное для полноты жизни. Так, дверь не на замке… Геннадий Акимович приготовился поздравлять, поправил розы в букете, вошел. Квартиры в этом дореволюционном доме начинаются с большой кухни. Никого. В маленькой проходной комнате тоже пусто. Зато в зале в любимом кресле Геннадия Акимовича полулежал и, видимо, спал светловолосый усатый красавец в белом костюме. Пуговицы белой рубашки расстегнуты, белый галстук ослаблен, скрещенные ноги в белых носках покоились пятками на белых ботинках… Под боком у этого пижона прикорнул сиамский кот Шериф.


— Рита, ну скорей! Я не хочу, чтобы Огородников на Лебедева наткнулся! А нам еще за Костькой в детский сад… Смотри, не влюбись в него!

— В кого «в него»?

— В Лебедева, конечно! В Огородникова, во-первых, не получится, а во-вторых — он мой.

— Лебедева, а почему ты фамилию назад не сменила, когда развелась?

— Я не хочу, чтобы у меня о Костькой фамилии были разные.

— А вдруг он сходиться приехал?

— Нет. Говорит, случайно совпало, что в день рождения, К сыну, говорит, приехал. Два года ни слуху, ни духу, а тут вдруг явился, ясное солнышко, заскучал.


Геннадий Акимович сунул розы в вазу и сел напротив этого беспечного до наглости залетного орелика…

С Людмилой Лебедевой, учительницей истории, следователь Огородников познакомился в школе — выяснял там обстоятельства пустячного автодорожного случая. Когда-то он счел бы такую девушку слишком красивой и постеснялся бы… Но после тридцати красота потеряла для него свой ореол неприступного счастья; к тому же по ее глазам, слишком спокойным и внимательным, по налету печали в ее подчеркнутой аккуратности он определил, что она одинока, поэтому после рабочей беседы дружески улыбнулся и как бы шутя пригласил ее в кино.

После кино он узнал, что она разведена, имеет сына шести лет, живет в двухкомнатной, неудобной квартире, которая не ремонтировалась века…

Геннадий Акимович стал смотреть на розы, фиксируя в себе нарастающее раздражение. «Курите «Кент», — услышал он вдруг. Оказывается, этот пижонистый тип совсем и не спал; эх, Огородников, раздражение, да и вообще чувства — это помеха; мешают видеть, поскольку смотришь-то в себя. А сигарет «Кент» ему не встречалось уже много лет.

— Я — бывший муж гражданки, которая проживает в этой квартире, отец ее ребенка, — сказал незнакомец жестким, но не лишенным приятности голосом. Позы так и не переменил, просто открыл голубые, чуть белесые глаза. — Еду в отпуск на Кавказ, решил взять с собой пацана. То, что попал в день рождения,^— случайность, признаться, я и призабыл, Мешать, встревать или скандалить не намерен никоим образом.

— Да, да… — соглашался Геннадий Акимович, ощущая глупейшую тоску и не зная, как себя держать.


В свои двадцать семь лет Людмила не особенно сожалела о прошлом и не слишком предвидела будущее. Когда-то она училась на историческом факультете, затем в аспирантуре, но после развода перебралась на жительство в Серпейск и пошла работать в школу.

Огородников запал в ее душу крепкими, надежными плечами и глазами доброй бездомной дворняги. Сердце щемило радостью, когда он играл с Костькой, читал с ним книжку или просто возился. Но настаивать на замужестве… — даже не намекнет.


Костька обрадовался Геннадию Акимовичу, но, увидев незнакомца, смешался, тихо забрался Огородникову на колени. Тут же слез и направился к коту: «Шерифка, ты зачем дядю пачкаешь? Слезай сейчас же!» Лебедев подхватил Костьку под мышки и приподнял, улыбаясь рекламными белыми зубами: «Салют, малыш! Не признаешь? Я твой папа!» Мальчик вместо ответа потянулся за котом…

Этот пижонистый красавец изо всех сил старался понравиться Костьке. Он едва кивнул, когда Людмила и Маргарита пришли в залу, а принялся для Костькиного удовольствия подкидывать кота и кричал: «Смотри, он с любой высоты на лапы приземлится!» Костька с восторгом смотрел на ловкача-кота, но вдруг вздохнул: «Попробуем», взял на руки кота, который как раз отряхивался после очередного полета, расположил его брюшком вверх на своих ладонях, подошел к дивану и разжал руки. Кот не успел перевернуться и шмякнулся боком на диван. «А вот и не с любой!» — заявил Костька всем.

Маргарита, учительница математики, принялась восхищаться логическими способностями мальчика, ставила перед ним разные каверзные задачки… Людмила же, возбужденная присутствием двух мужчин, которые что-то значили в ее жизни, свое возбуждение и беспокойство старалась скрыть в преувеличенных заботах именинницы и хозяйки. С тем и за стол сели.

Лебедев бодро произносил пышные тосты и горячие пожелания, но все как-то без души, с заученным юмором, хотя женщины смеялись… Зато Геннадий Акимович ощущал себя почти как на работе, то есть в ситуации противодействия духовных энергий, в непонятном самому себе соперничестве с этим суперменствую-щим гостем, выдающим себя за рубаху-парня.

Лебедев тостов наговорил много, но сам выпил всего лишь рюмку. Объявил, что просит Костьку на месяцочек, мол, отдых на кавказском побережье, полезно для здоровья, мужское воспитание… Затем предложился Маргарите в провожатые, озабоченно спешил устраиваться в гостиницу, просил присмотреть краем глаза за «Жигуленком»… «Ну а завтра я приду пораньше и, если возражений не будет, уеду с Костькой на юга…»

«Заниматься с Костей индивидуально — будет академиком!» — невпопад говорила Маргарита, уже держа Лебедева под руку.

«Пацану еще шесть лет, а уже в академики записывают!» — улыбался Геннадий Акимович.

«Академик, марш спать!» — распоряжалась Людмила.


— Почему вы развелись? Муж как муж, приятный, деловой…

— О! Идеал мужчины собственной персоной!

— Вообще-то слегка пижонит, но вблизи вполне обыкновенен.

— Сначала он мне казался дьявольски одухотворенным — просто до ужаса! Молчит, загадочно улыбается, а глаза — ангельские! А заговорит — зануда занудой, — машина, дача, деньги, покупки… Поначалу думала, что это он меня разыгрывает; но слишком долго разыгрывал — я догадалась, что он пуст, точнее, переполнен шмотками и ценами. В нем ни капельки духа!

Огородников подумал: «Дух? А во мне есть дух? Какой-нибудь есть, иначе…»

— А чем он занимается?

— Спасатель в Ялте на пляже. Он даже кого-то спас — и медаль есть!

— Ого! А может, он, как говорится, сойтись хочет? А я встреваю…

— Нет, и не хочет, и я не сойдусь. Он же просто не признает мира другого человека!

— Я заметил одну неприятную черту — поводить глазами. Голову не поворачивает, а глаза эдак подвинет, словно косится на всех… Странно: работник пляжа, а отпуск вдруг среди сезона… Да и зачем Ялте Кавказ?


Лев Лебедев смотрел на мир циничными глазами честного человека. Честного в мелочах или только для себя. Пустынное шоссе шуршало под колесами его «Жигулей». Костька спал на заднем сиденье. Лебедев поклялся Людмиле, что ни на миг не выпустит Костьку из внимания. Он был предельно честен в этой клятве.

Потом утро поджарилось. В пруду придорожной станицы купались пацаны, и белые «Жигули» свернули туда. Из них вышли мужчина в белом костюме и маленький мальчик.

— Давай окупнемся, — сказал мужчина.

— Давай!

— Надо говорить: давай, папа, я же твой папа!

— Давай, папа, — согласно повторил малыш.

Мужчина сменил свои белые трусы на черные плавки. Искупались. Потом они завтракали здесь же, на бережку. Мужчина пил черный кофе из термоса, курил «Кент». Выкурил подряд две, тряхнул пачкой, где оставалось еще с десяток сигарет, небрежно швырнул ее в кусты. Затем белые одежды были свернуты и помещены в большую картонную коробку. Натянул черные, потертые джинсы мелкого вельвета, и безразмерную маечку когда-то тоже черного цвета. На ноги стоптанные, шлепающие плетенки. Коробку убрал в багажник и сказал:

— Сын, ты отлично держишься в воде! Из тебя выйдет прекрасный пловец! На море я тебя научу плавать. Давай, я тебя буду называть, как самого лучшего пловца в мире? Я тебя буду называть Кроль! Давай?

— Давай, папа, — радостно соглашался Костик. Ему нравился этот дядя, его папа, с которым так легко и весело.


Сначала было море. И еще солнце лилось откуда-то сверху, может быть, с самой высокой, белой от снега горы. Бег с передышками, когда начинало колоть в животе. Страшные собачьи пасти с огромными языками, с которых капает слюна. Спасительное платье и толстая нога — за них надо прятаться. Смех, добрая рука теребит круглую, «под ноль», голову…

Большая желтая бумажка, скользкая на ощупь. В обмен дают голубую продолговатую бумажку. От нее сердитая тетя в пиджаке и очках отрывает кусочек. Первый ряд перед экраном, а если сгонят — просто на полу. Смех до колик, до истерики, когда на экране под веселую музыку падают, получают затрещины и пинки, проваливаются в ямы, проламывают стены, пачкаются в чем попало… Так и хочется после кино влепить кому-нибудь подзатыль-ничек, какому-нибудь зазевавшемуся малышу, да чтобы ловко, чтобы он не понял, от кого и за что — так еще смешнее… Однажды, получив от матери желтую бумажку, Левка помчался в кино самым коротким, еще не изведанным путем — через решетку паркового забора. Большие пацаны лезли через верх, маленькие — между вертикальными прутьями решетки. Левка померил головой между прутьями — сдавливает немножко, но проходит, — значит, и весь пройдешь. И он, выдохнув из себя воздух, стал протискиваться. Но сдавило грудь прутьями, закололо в животе — он вдохнул и застрял. Он пыхтел, сопел, пытался выбраться назад. Но назад голова уже не проходила, она словно разбухла — и он застрял окончательно. Слезы и сопли измазали лицо, рубашка на груди под прутом уже в крови, а в кулаке — желтая волшебная бумажка. И вдруг пацан, вроде знакомый, вроде из соседнего двора: «Давай деньги, куплю тебе билет! А ты шевелись, шевелись — и пролезешь!» Разжал кулак, вынул желтую бумажку, мгновенно перебрался через ограду и помчался к кинотеатру. Левкины силы удвоились — кино уже скоро начнется — и он стал биться, дергаться.

Тут проходил какой-то дяденька в кепке и с папиросой. Он остановился, глядя на Левку, затем руками разжал прутья. Левка дернулся из последних сил — и оп! — он в парке. Смахнув сопли и слезы, он помчался со всех ног — подбежал, а возле кинотеатра уже никого. Около урны под портретом радостного, круглоголового человека лежала почти целая папироса. Левка ее подобрал. Потом он слонялся туда-сюда — вот кино кончится, он возьмет у того пацана свою желтую бумажку и вместо нее получит из окошка кассы голубую. Он даже постоял около окошка, но тетенька его не заметила. Без желтенькой бумажки он был для нее никто. Того пацана он так больше и не видел. Мать нашла у него в кармане папиросу и выпорола. Он долго всхлипывал на досках за флигелем и мечтал, что придет дядя в круглой кепке и с папиросой во рту, снимет ремень и настегает мать за него, Левку. Полностью он успокоился тем, что принялся ловить мух — опаливал им спичками крылышки и лапки.

Учился он плохо — ничего не запоминал — и учителя называли его жалостливо «тупичок». Голубой билет в кино уже давали всего лишь за блестящую десятикопеечную монетку, таких у школьной мелюзги можно было набрать много — и за так, и за фантик, спичечную этикетку, красивый камешек. Его ругали, но прощали — к тому времени у него умерла мать.

Тетка была веселая, хоть и насмешница. Иногда она варила вкуснейший борщ, а по праздникам — вареники с вишнями. Жили они в своем доме. Летом у них собиралось много незнакомых людей, угощавших его жареной рыбой. Еще он подкармливался алычой, абрикосами и шелковицей. Его матрац и одеяльце размещались на паутинистом чердаке флигеля, а внизу летом жила тетка. Спала она беспокойно, со вздохами, вскриками, но он забирался к себе по щелям и выступам стены, через окно и, едва приложив голову к подушке, засыпал.

Он обитал между чердаком флигеля и морем; на чердаке играл в Тимура и его команду, а в море представлял себя дельфином или человеком-амфибией. Записался в секцию плавания — резь в глазах от воды, нехватка воздуха, тренер-бог, курящий короткие сигаретки, друг-соперник, не дававший проходу, пока яростно не бросился в ответ на его обиды, не сцепился с ним, не ударился лицом об лицо до крови… И круглый год сырые кеды с рвущимися шнурками. К десятому классу он вытянулся, плавал почти по первому взрослому разряду и иногда для понта курил при тетке дорогие сигареты с фильтром. Как-то тетушка уехала к очередному жениху, и одинокая квартирантка, толстая блондиночка между тридцатью и сорока, целых две недели знакомила его с женскими секретами. И до того дознакомила, что тренер повел его к врачу, который констатировал: «Истощение». Так он усвоил, что мужчины служат женщинам, а не наоборот.

В армии он попал в спортроту, играл в водное поло. Забивал много мячей, применял жестко и беспричинно недозволенные приемы. Даже свои хотели как-то его побить — за жестокую, без правил, борьбу даже на тренировках.

Он демобилизовался в июне; тетка опять хотела пристроить его на чердаке, но он засмеялся и попросил квартирантов одной из комнат освободить «помещеньице». Тетка возражала и горячилась, и тогда он простецки, прямо при квартирантах сказал: «Тетушка, а ты не хотела бы заткнуться?» Через пару дней он переселил тетку в эту комнату, а сам перебрался во флигель — так было вольнее. Сказал: «Тетушка, ты всю жизнь прокантовалась без хозяина. Теперь я твой хозяин. Готов сдать пост любому, кто возьмет тебя замуж. И даже, возможно, пущу его в этот дом. А пока — чтобы первое было каждый день, будь добра…»

Тетка, подвяленная красавица тридцати пяти лет, о замужестве была готова шутить и язвить с кем угодно: «Фи, хозяин, сопля несчастная! Может, и замуж меня возьмешь?»

В сентябре он привел в дом компанейского то ли моряка, то ли летчика, предварительно обыграв его в пляжный преферансик рублей на сорок. Этот губошлепистый моряк-летчик носил белые парусиновые брюки. Своей галантной болтовней он восхитил тетушку, и через неделю она уехала с ним на Север, а белые парусиновые брюки остались Лебедю как подарок — к той поре дружки по пляжу и подружки по кафе звали его «Лебедь».

Лебедь устроился грузчиком в торг: прилежно и бессловесно сгружал, нагружал и подтаскивал, но через месяц ушел, украв напоследок два ящика дешевого коньяку. А уже затянула дождями осень, в карты обыгрывать стало некого, и он запил. Пил-гулял… продал шкаф, кровать, кое-что по мелочи, а заодно и груду досок, заросших колючками у стены флигеля. Зато приобрел кучу добрых знакомых; они-то и побили его однажды за какие-то пьяные речи. Он удивлялся и переживал, что эдакая мразь теперь запросто расправляется с ним, — и прекратил выпивки, как отрезал.

Тут в него влюбилась официантка из кафе. Высокая и тощая, она своим длинным носом и свисающими прямыми волосами походила на борзую чистых кровей; она всегда выискивала малейшие поводы, чтобы заслужить ответные чувства, — навела стерильную чистоту в доме, нашла через знакомых ему работу — сторожем-дворником в детском саду, а также сэкономила его зарплату на новые шкаф и кровать. Он почти не разговаривал с ней — она умела понимать его желания и по взгляду прикуривала и подавала сигарету, варила кофе или же переключала телевизор на другой канал. Но однажды, прогнав метлой с детсадовского асфальта весенние лужи и придя домой, он сказал: «Спасибо тебе. Ты меня, конечно, спасла, но я оттуда ухожу, а ты уходи отсюда». В,его голосе было столько равнодушия, что она ушла без слез. Тут опять объявились други-алкаши, но он просто не впустил их за калитку. Они стали грозить неуважением и тумаками. Он вышел и молча надавал всем пятерым пинков и оплеух.

Месяц Лебедь работал слесарем в автохозяйстве — он уже мечтал о собственной машине, а работенка эта как бы приобщала его к мечте, приближала ее. Но вскоре греющая душу мечта отделилась от ежедневной нужды крутить гайки, дышать аккумуляторными парами или перебортовывать тяжелые колеса, и он уволился, прихватив полезный инструмент; к тому же открывался летний сезон.

Сколотив еще два лежака из флигельного диванчика, Лебедь напустил полный дом курортников; цену поднял на полтинник с души. Организовал общий обед в складчину — очень уважал пищу домашнего приготовления. Квартирантам это было на руку, да и молодой хозяин позволял абрикосы и вишни в саду «пользовать без спросу».

Пляжные карты он забросил — заработок это небольшой и скучный. Подвернулась приличная работенка, спасателем, — определенность, уважение, да и не каждый день люди тонут. Однажды он поднял в лодку женщину, начавшую было кричать «Спасите!», и муж отблагодарил его деньгами. Лебедь потом эдак сквозь зубы говорил: «Своего бы человечка под воду; он бы за ноги, а ты вытаскиваешь, — и уважение за труды, и благодарность, а то и медаль…» Шутить он не умел, поэтому никто не смеялся.

Приехали тетка с мужем, и Лебедь кисло пошутил: «Ладно, живите. Денег я с вас брать не буду». Тетка страшно обиделась… Впрочем, ее обида рассосалась, едва она достала, чтобы похвалиться, мужнины зарубежные привозки — какие-то суперфирменные брюки и маечки, белье и прочее, а еще безделицу — горсть этикеток и бляшек с названиями громких фирм… Лебедь пораскинул мозгами и заказал в местном кооперативе два десятка молодежных штанов из дешевого материала. Затем усадил тетушку пристрочить импортные блямбочки и лэйблы, а сам, припомнив слесарные навыки, мелкими заклепками окантовал карманы и ранты на этих штанах, которые удалось распродать довольно быстро. Если не считать собственного труда, то чистая прибыль составила около тысячи рублей. Он отложил эти деньги в укромное место, а тетке сказал: «Это на машину». Уезжая, она погрозила ему пальцем: «Покупай хоть вертолет, но без меня не женись». Лебедь поморщился: «Женятся вообще только идиоты»; в ту пору он был избалован залетными красавицами с точеными фигурками.

Но все же любовь или что-то подобное существовало — это он почувствовал, когда вдруг на пляже его окружила стайка девушек. Они наперебой просили его побыть натурщиком, и каждая заглядывала в глаза с мольбой и восхищением. Эти безвиннострастные взгляды размягчили его… Он позировал студентам-художникам, и их долгие, пронзительные взгляды видели в нем что-то, что было не им, — видели в нем божество; впрочем, они и сами пребывали в ранге полубогов и полубогинь, поскольку среди них он ощутил себя в совсем иной жизни, скромной, неденежной, но все равно неущербной, но все равно праздничной. Ни с кем из девушек романа у него не получилось; да, они восхищались им и сами были восхитительны, да, любовь и праздник были вокруг, но все это было не для него, простого смертного, грубого и косноязычного — сумевшего почувствовать, но не умеющего воспользоваться…

От платы за неоднократное позирование он отказался, а попросил подарить или продать «что-нибудь свое». Ему со смехом выложили на выбор около полусотни копий «Девятого вала» Айвазовского. Лебедь взял все: «С меня — сухач народу». Один из будущих светил живописи, слишком юный для своей окладистой черной бороды, похлопал его по плечу:

— Обывательский штамп — сколько душе угодно! Пять рублей.

— Если на холсте — возьму две сотни.

— Клиент шутит! — рассмеялся кто-то и извлек еще пару ученических копий. Лебедь, не раздумывая, выложил красненькую… Через. неделю он перевозил на такси-комби маленькие, аляповатые «Девятые валы». По оказии с ним попросилась одна из студенток — на главпочтамт за переводом. Она равнодушно помогла перенести товар во флигелек, и тут он, забыв про свое меценатство, просто поделился с ней: «Минимум по чирику загоню квартирантам. Скажу: друг-художник с голоду помирает… Не смогут отказаться». Неожиданно он увидел улыбку полубогини: «А ты психолог!» — «Да нет, мне же бабки на тачку — позарез!» Потом они гуляли и даже попали на молодежный концерт; на автобус она опоздала, такси — не найти, да и дорого, и он пригласил ее к себе. Сам честно приготовился ночевать на чердаке…

Именно с того дня слово «психология» приобрело смысл для Лебедя — в нем скрывались успех и неуспех любой аферы. Иногда он принимался гадать: за что все-таки была ему та сладкая награда? И выходило: ни за что, просто прихоть небес. Ну а точней всего разгадка в том, что он, рассказывая о себе, о будущей машине, без которой он не чувствует себя человеком, раскрылся перед ней как личность. Так что правила побед — сами по себе, а он, такой цельный, упорный, — сам по себе. Первая же полубогиня, едва он открыл свое естественное лицо, одарила его; и чихать на непричастность к избранным — он выбирает сам себя.

Вспоминался и провал с художественным товаром. Квартиранты брали копии «Девятого вала» через одного. Но даже если бы все квартиранты брали по копии, за сезон продалось бы лишь двадцать штук, то есть денежный оборот растянулся бы лет на десять, а это натуральное экономическое фиаско. Сами же законы и закономерности купли-продажи, когда он прочитал о них, показались ему элементарными.

К Новому году приехала тетка, неожиданно и насовсем. Про мужа он не спрашивал, а сказал: «Теперь хоть хозяйка в доме будет». И они улыбнулись друг другу — родственной, опорной дружбы не поколеблют ни гастрольные замужества, ни залетные лебедки.

Теперь Лебедь много читал — память у него оказалась прекрасной, потому что в школе не использовалась. Менялись его интересы и хобби, но главная любовь была одна — делать деньги. Она заставляла много считать, суетиться, нервничать; какое-то облегчение он находил в самодельной философии — во фразе «маленькие радости и большие деньги» он видел смысл жизни; он тогда уже дорос до понимания того, что каждый — хочет или не хочет — живет по своей философии, необходимой для самоутверждения.

Уже стоял во дворе кирпичный гараж, а в нем — белые «Жигули», уже появилась капитальная пристройка у флигеля, куплены мебель, четыре холодильника, цветной телевизор… А сам Лебедь вдруг попал в тупую полосу раздумий. Мелькало: пресыщенность… нужна подзарядка души… отсутствует удовлетворение… Да, он овладел объемной теоретической информацией, но смысл такого владения остался для него за семью печатями… Что его жизнь? — мозги щелкают как арифмометр, торопливые, безвкусные дни, гонка в никуда… И лишь раздумья удлиняют и наполняют растрачиваемые на суету месяцы. Но больше раздумий, меньше денег…

Он прекрасно знал, что все его денежные деяния наказуемы; но ведь законы изменяются в историческом процессе — стоит ли им подчиняться, если ты Их не устанавливал, и вдобавок теперь они тебе мешают нормально существовать? К тому же против любого уголовного закона всегда найдется опора — и тоже в виде закона — закона какой-нибудь психологии или социологии. Впрочем, все эти законы — мура на палочке; он сам — вот высшая ценность. Окружающий мир уважает тебя ровно настолько, насколько ты сам себя ценишь. Ну а законы — это всего лишь общая условность, чтобы еще удобнее было пользоваться благами жизни.

Однажды в июне Лебедь нырял за каким-то молокососом из золотой молодежи Севера. Тот вместо молока насосался «сухенького» и сгоряча топился от неразделенной любви или просто с жиру. Лебедь дежурил на веслах один. Увидел, как кто-то дергаными саженками поплыл за буйки. На рупор этот «кто-то» не отреагировал, и пришлось гнаться за ним на веслах. А от причала уж и катер к ним плыл. Видя, что его настигает лодка, этот оглашенный молокосос нырнул и долго не показывался. Лебедь свечой прыгнул за ним, увидел конвульсивно дергающееся тело, нашел силы дотянуться до него, схватил, рванулся наверх… Кое-как продержались на плаву, причем утопленник уже вроде и не дышал. Его выдернули из воды на глиссер, сразу стали откачивать, погнали к берегу. А Лебедь остался один возле своей лодки; тут с ним случился обморок и кровотечение из носа — сказались и глубина, и длительная задержка дыхания, к тому же он в ту пору покуривал травку… Кто-то залез в лодку с кормы, его стащили, погнали к медпункту… Чьи-то ласковые руки обмывали его лицо водой.

В Людмиле было нечто от полубогинь-художниц, но при этом твердое знание каких-то правил было ее преимуществом. Она резко, без жеманства объясняла и оценивала все, хотя сама оказалась недотрогой и скромницей. В нем сыграло чувство идеальной пары, и он предложил ей законный брак. Он гордился, что до свадьбы ему не позволялось ничего лишнего, — это совпадало с его идеалом. Тетушка похвалила ее, но ему сказала: «Не по себе ломаешь».


— А все же, какие алименты от него приходят?

— Ровно двадцать три рубля семьдесят копеек. Огородников, ну не мучай меня! Мой муж — белое, туманное пятно неприятных воспоминаний. Он бросил меня с ребенком. Без причины, без повода — просто устранил, выключил нас из своей жизни, будто мы вообще пустое место.

— Вроде все у вас было, все сложилось…

— Я сама так думала, когда поступила в аспирантуру. У меня была тема «Историки о роли личности в историческом процессе». Лебедев очень интересовался моими книжками, он в ту пору забросил свои темные дела и много читал. Знал массу анекдотов про исторических деятелей и авантюристов и наивно верил, что историю делает не борьба классов, а воля и расчет отдельных личностей. Читал он все подряд — и детективы, и монографии, и учебники; но однажды бросил все книжки и заявил: «Твоя история — наглый, продажный обман! Мои глаза видят другое, мои уши слышат издевательский смех обманщиков, моя душа не верит всем этим проституткам! Лучше продавать шмотье втридорога, чем идею по дешевке…» Тут он ударился в народную медицину, а вдобавок стал курить наркотики. Я испугалась, закатила ему скандал. Меня два месяца продержали в больнице на сохранении. Он приходил каждый день и клялся, что бросил, как это называется, «мастырку». Потом я родила Костьку. Он взял нас из роддома, передал тетке, а сам уехал куда-то в Сибирь — три открытки прислал за год. А когда приехал, то опять ударился в спекуляции… А вскоре мы развелись.

— На развод, конечно, подала ты. Вот я и хочу разобраться: вдруг ты и со мной на развод подашь, а я и знать не буду, какова причина.

— Ты еще не уговорил, чтобы я за тебя пошла, а уже о разводе мечтаешь.

— Я буду уговаривать не словами, а делом — пойду в отпуск, отремонтирую тебе квартиру — сразу согласишься.

— Далась тебе эта квартира. У меня все равно денег на ремонт нету.

— Смотря какой ремонт… Кстати, ну-ка, выкладывай как на исповеди: ты никогда не пыталась взыскать алименты с дополнительных доходов твоего Лебедя?.. Все, молчу. Люда, извини меня, пожалуйста, за ненужные вопросы.


В свои тридцать два года Геннадий Акимович смотрел на мир, как на поле битвы воль и спесей; собственно, спесь и воля составляют единое качество характера, направленное либо вовнутрь, либо наружу.

Частенько холостяки между тридцатью и сорока, заскучавшие от вольной жизни, начинают считать, что воля — это вернейший путь к благосостоятельному счастью. Кляня себя за прожитые годы бездействия, они принимаются эксплуатировать свою волю на различный манер, растрачивать свою становую силу на дела и заботы, причем даже удовольствия превращаются для них в накладные, отвлекающие заботы. Иногда они догадываются, что законный брак принес бы им большую пользу во всех смыслах. Но застрявшее с юности представление об идеальной любви, о суженой на всю жизнь очень мешает им, сохранившим этот наив, несмотря на собственный же опыт. Той, идеальной, они преподнесли бы себя тоже почти идеального (образ идеального себя обычно реализуется в общении с незнакомыми женщинами) — ну а ближней, естественной подруге достается то, что есть, со всеми грехами и грешками, несуразными привычками, деловым заскоком и, разумеется, волей.

Воля Геннадия Акимовича растворилась в почти юношеской влюбленности; ему хотелось устроить праздник для Людмилы из простой, ежедневной жизни. С легкой душой он взялся за ремонт и тратил свои отпускные на обои-краску-плитку — «собственноручно вил гнездышко», как смеялась Людмила. Фактически они стали семейной парой, потому что домой он теперь не уходил. Ремонт затянулся — в доме началась замена газового отопления на центральное; все у них было упаковано, укрыто газетами и сдвинуто с места, они проживали на чемоданах, словно вот-вот отправляются в счастливую жизнь. И лишь кот Шериф сохранял свою обычную ленивую снисходительность.

С деньгами образовалась напряженка, ушли огородниковские отпускные и зарплата. «Ничего, я тебя прокормлю!» — смеялась Людмила. Навестила их Маргарита, и разговор зашел про Кость-ку, мол, как он там, с Лебедевым, а Геннадий Акимович обмолвился, что странно, когда человек ездит на «Жигулях», курит чернорыночные шестирублевые сигареты, одет с иголочки — и это при двадцати-то трех рублях алиментов.

— Все равно он молодец! — заявила Маргарита; — О сыне помнит и заботится. Ему бы втолковать, что его сын — вундеркинд в математике, наверняка помог бы экономически.

Геннадий Акимович поежился:

— Упаси господь от незаконных денег.

Еще он подумал, что для Людмилы он всегда будет на втором после Костьки месте, и всегда вольно-невольно она будет сравнивать его с Лебедевым.

— Ну уж если такая горячая любовь к законности, то пора узаконивать собственные отношения, — холодно сказала Маргарита: — В математике если закон действителен в данной системе расчета, то выполняется во всех случаях.

— Да, красавица Рита, ты права. Но моя система расчета лишь возникает именно там, где пока только факты, которые требуется свести к закону. И давай не станем смешивать уголовные законы со всеми другими.

Маргарита заявила что-то вроде «все законы смешивает жизнь», но Геннадий Акимович никогда не спорил и не препирался с женщинами, хотя мог бы ответить, что наоборот — жизнь расчленяет, выкристаллизовывает законы из своего общего потока. Об этом он еще в детстве начал догадываться…

Круглый, будто набитый чем-то живот. На нем всегда торчит пуповина. Ниже — сатиновые трусы, сдвинул их в сторону — и можно безбоязненно делать «пс-пс». Далее идут грязные, разбитые коленки и круглые носы сандалет. Все это почти всегда перед глазами, которые безостановочно блуждают по земле в поисках интересненького — кусочек проволочки, ржавая пивная пробка, зеленая копеечка… Иногда мелькает смешная тень с оттопыренными ушами. Уши оттопыривались из-под промасленной, пропыленной пилотки с настоящей красной звездой. Генка добыл эту пилотку геройски — стащил у пьяного, безногого дядьки, когда тот сполз со своей тележки на подшипниках и заснул, привалившись к бочкам за пивной палаткой. Пилотка валялась рядом в пыли. Где-то наверху басили-гомонили, пускали папиросные дымы, и никто не обращал внимания, что здесь, внизу, на черных дядькиных губах пузырилась пена, когда они бормотали: «Гитлер капут. За Родину, за Сталина!..» Проскользнуть между бочек, подхватить пилотку и бежать, бежать за спасительный угол забора… А тележку увезти побоялся — слишком уж сту-чат-гремят подшипники. Военные пилотки и фуражки были у всех во дворе. Теперь и у Генки появилась.

Отец, единственный, кто никогда не бил Генку, поцеловал его в лоб и спросил, откуда пилотка. Генка промямлил, что дали поносить; он любил отца, но как-то стыдливо, с налетом презрения и жалости, все соседские отцы воевали, кровь проливали, а его прохлаждался где-то «за ура», а когда товарищ Сталин послал его на фронт, то он без всякого «ура» попался в плен — вот и пришел без пилотки и без наград. И шел долго — он однажды показывал матери на карте — через центр на розовом цвете, которым на земле покрашена самая счастливая страна. Обычно отец брал голову Генки в свои огромные ладони и целовал в лоб. И всегда становилось Генке не по себе… В тот раз отец сразу же стал хвалить его за геройский, в пилотке с красной звездой, вид. Генка заулыбался польщенно и проболтался про пьяницу с тележкой. Вдруг отцовские пальцы больно сжали ухо. Мать заступилась, но отец зло цыкнул на нее и повел Генку за ухо к пивной палатке. Не отпускал, пока не нашли того пьянчужку, опять уже переселившегося на тележку. «Он своровал, теперь возвращает», — объяснил отец, когда Генка отдал пилотку. Тот скользнул мутным, страшным взглядом, проворчал: «Тут, бляха-муха, жись своровата. На, малый, носи ее хошь век, а под пули не суйся». И вдруг заорал, завизжал, краснея и покрываясь потом: «Да в солдаты, сука, не ходи! Выколь себе глаз, отрубь руку, в землю заройся — а не ходи, не ходи!» У Генки слезы высохли вмиг, а отец уже уводил его быстро, и пилотка теперь законная. Зря только за ухо таскал, совсем зря.

Тот обычный отцов поцелуй Геннадий Акимович и сейчас иногда чувствовал на лбу — словно горячая, геройская красная звезда. А тогда, со смертью отца, ушли из его жизни стыдливая жалость и вечное ощущение вины перед всеми, толкавшее на дикие выходки и бесшабашную смелость. Остались взамен тяжелые, если не увернуться, подзатыльники старшей сестры, страшно ругачей, и нытье младшего брата, плаксивого попрошайки удовольствий и ценностей — деревянного кинжала, хорошей резинки на рогатку, змея, который летает… Мать вкладывала ума отцовским ремнем, и всегда обоим. И они дружно выли, размазывая по щекам обильные слезы, такие горькие, будто через них выходила дымная горечь сумеречных костров на свалках и пустырях, когда с гиканьем прыгали всей ватагой через высокий огонь или отливали свинцовые биты для игры в расшибок. Изредка попадало им и за школьные двойки; Генка загодя каждый раз гадал — минует их кара или нет; для этого он старался думать как мать — о подсолнечном масле и рыбьем жире, о копченых ребрах и перешиваний какой-нибудь одежки в совсем новую. Припоминал сначала плохое, потом хорошее, что повлияло бы на ее настроение, и, бывало, успокаивал братишку: «Да не скули ты! Сегодня же дядя Петя придет; лишь пожалится ему на нас — и апсай», — так у них тогда произносился футбольный «офсайд». Генку взяли во вратари за бесстрашные падения при добыче арбузов.

На длинном косогоре от Земляного моста к бору машины еле тянули по булыжной дороге. В бору старшие ребята забирались в кузов и скидывали съедобные продукты, а младшие подбирали — и с глаз долой. Картошку пекли сами, капусту, свеклу, морковку делили по справедливости. Матерям говорили: с машины упало… Но арбуз-то не бросишь — расколется, и младшим полагалось любой ценой поймать его. Генка самозабвенно бежал возле машины, растопырив руки. И вот летит сверху арбуз как булыжник. Генка мягко принимает его на свою фанерную грудь, обхватывает руками и мужественно шлепается ягодицами на пыльную обочину. Вскакивает, тащит добычу в сосенки — и опять со всех ног за машиной, по три штуки успевал поймать. Насладившись арбузами, мчались купаться, и на берегу Серпа Генка, устав загорать и возиться с товарищами, углублялся в изучение цыпок на руках, чирьев на ногах и синяков на своем худосочном, в грязных, несмываемых разводах, теле. Лишь звезда на его пилотке всегда блестела как новая.

Как новая всегда блестела и лысинка дяди Пети, который был то ли дальним родственником, то ли близким соседом; он щекотал «мальцов» и громоподобно учил жить — воспитывал по просьбе матери. Братья беззвучно дергались от щекотки и деловито уплетали его приношения — торт и арбуз. Мать доставала бутылку с красивой картинкой фрукта или ягоды, и получался у них маленький домашний праздник, даже пели иногда вместе про Щорса или про тачанку. Обычно дядя Петя ударялся в воспоминания о взаимодействии фронтов на участке от Белого до Черного морей, а когда разрезали арбуз — красный, мясистый, как его лицо, то он всегда кричал: «Что-что, а выбирать я умею!» И впрямь — этот, выбранный, почему-то всегда был сочнее и слаще тех, машинных.

Осенью оказалось, что дядя Петя все же не генерал, а тренер по борьбе. На занятиях его лицо строго темнело, по нему текли ручьи пота. Громкая доброта испарялась, и тихий, беспощадный голос требовал выложиться до конца. Через год, когда Генка уже ощущал в себе жесткую, верткую неподатливость, дядя Петя, точнее, Петр Петрович, учил их разгадывать задумки противника, замедленно демонстрируя подсечки и захваты, но повторял все время; «Противника не выбирают», и у Генки возникало недоумение: а разве мать или братьев-сестер выбирают?

Улица да и весь город заразились Фантомасом, но Генка, насквозь пропитанный историями про Шерлока Холмса и про наших самоотверженных чекистов, перебаливал манией сыщика. Однажды от делать нечего он устроил слежку за сестрой; та уже училась в трамвайном парке на кассира и переписывалась с женихом-солдатом. Генка поразился; у кинотеатра сестра встретилась с Петром Петровичем. Но когда после кино они направились к бору, его жар сыска сразу остыл — сестре же обидно, что теперь с братьями не справляется, вот она и упросила Петра Петровича подучить ее тайком борцовским приемчикам. К ним в гости Петр Петрович давно уже не захаживал. Мать иногда расспрашивала про него, и рассказывал о своем кумире младший брат; Генка отмалчивался, он же помнил, как мать гордо отвечала злой подъездной старухе с первого этажа; «Хоть год, но мой!»

Появился из армии белобрысый, улыбчивый жених Толя, и братья засекли, как Толя и сестра целовались на лавочке под акацией. Братишка развеселился тем шальным весельем, с каким еще совсем недавно они пожирали белые цветы с этого дерева, а для Генки сладковатые цветы и насмешливая радость вдруг потеряли вкус и смысл, ему томительно и стыдно тоже захотелось посидеть на лавочке с какой-нибудь девчонкой.

Ранней весной солдаты перетаскивали из автоконтейнеров мебель и узлы-ковры в подъезд соседнего дома, а она гуляла поблизости со щенком немецкой овчарки на поводке. Она старалась не наступать в ручьи и мокрый снег, но щенок мотался повсюду и наконец притянул ее к месту, где останавливалась мусорная машина.

— Хорошая собака, — похвалил Генка, выйдя на улицу с мусорным ведром.

— Двести рублей, — ответил тонкий, бесстрастный голосок.

— А как ее зовут?

— Ральф.

— А, значит, это он.

— Да, — сказала она, — сук.

Генка поморщился от неумелого ругательного слова.

— А ты вообще откуда взялась?

— Мы с китайской границы…

Она всегда так говорила, будто существовала во множественном числе, и было все же что-то китайское в ней, на Генкин взгляд, — плавность движений, прямая спина, чуть раскосые всезнающие глаза. Она занялась щенком, шлепая его варежкой по морде.

— Испортишь пса, — строго сказал ей Генка. В этот же вечер он взял в библиотеке руководство по служебным собакам. И начались три самых странных, самых горьких, самых счастливых года в его жизни — три года Нелли под знаком Ральфа (три года Ральфа под знаком Нелли). Открывала домработница тетя Саша. Ральф с радостным визгом бросался к нему, а Нелли, бывало, и не показывалась из своей комнаты, если выходила, то ее внимания и ласк доставалось больше Ральфу. Он с горячей душой взялся воспитывать пса, хотя уже и работал, и учился в ШРМе, а ее отстраненность, хотя и щебечущая, и с дружеской улыбкой, не исчезла даже когда они уже целовались — рафинированные, слегка приторные поцелуи, чем-то похожие на китайский цветочный чай. Он, забыв себя, носился с Ральфом по самодельной собачьей полосе препятствий, таскался по следам дружков через болота и свалки, прыгал через огонь и трехметровый забор, а она могла отказаться от заранее договоренного кино или дискотеки из-за легкого грибного дождичка. С псом он выкладывался и добился от него высших собачьих умений; от нее же он не мог дождаться и ласкового слова, и никогда так и не понял: то ли она всегда перед ним как на ладони, то ли душа ее для него за семью печатями. В цеху, где он слесарил, все грохотало и тряслось, но ничуть не мешало легкому, уверенному самочувствию; у нее же дома, где только ворчанье пса или звяканье тети Сашиных кастрюль, он терялся и с острой нервической дрожью ощущал себя песчинкой в пустыне.

Ее мать стала заведующей гороно, а отец был полковником; в ту пору Геннадий не знал, что полковник в Серпейске значит больше, чем два генерала где-нибудь еще, а знал только, что у него очень твердый, но будто отсутствующий взгляд. Мать же всегда улыбалась, называла их «Ральфочка, Неллечка и Геночка», но при возвращении с улицы всклоченного, грязного, прекрасно поработавшего Ральфа — Геннадий и сам бывал тогда в мыле, — она сердито выговаривала: мол, как не стыдно такую грязь в дом тащить. Первый раз Генка вспыхнул, поволок Ральфушу в ванную, но попытка эта была холодно пресечена, и надолго осталось чувство незаслуженной обиды. Во дворе их звали жених и невеста, но Геннадий, пожалуй, знал, что он скорее прислуга, паж, что-то вроде тети Саши. Он констатировал эту правду своей жизни, он не боялся видеть голые, прямые факты, он умел их видеть. Но предсказать, предугадать что-то, исходя из фактов или же предчувствия, — этого он не умел совершенно, да и не хотел никогда.

Иногда полковник брал Ральфа в свои полевые разъезды; там пса и убило электричеством на подстанции, там же его и закопали. Почти восемнадцать лет парню, а слезы были горькие, с соплями, с красными, распухшими глазами после ночи одиночества под гнилой, деревянной трибуной заводского стадиона. У Нелли тоже скатилась жемчужная слеза, когда она сказала со щебечущим горем в голосе: «Не надо было его туда пускать!»

Проводы в армию. Нелли присутствовала как его девушка. В бору удалось отделиться от всех, и они со странной внезапностью «слились в чаше» — так говорится у древних китайских мудрецов. «Бр-р, сколько комарья», — сказала она сразу после, и клятвы нежности и разлуки застыли на его губах. Потом — неизвестно когда было это «потом» — он понял: в бору случилось нечто вроде вежливого «спасибо», но за что «спасибо» — за уход или за три года или за все вместе?.. Она училась в большом городе и теперь там живет. Двое детей — мальчик и девочка, а муж — подполковник. Наверное, если бы ее выбор пал на него, он бы тоже уже был подполковником.

На Северном флоте мир прояснился от всяких интеллигентско-восточных штучек; существовала одна истина — задание выполнено; снисходительности, жалости, извинений не существовало.

Высокую мудрость какого-то главного закона жизни Геннадий ощутил на себе; впрочем, и главные законы можно переставлять на второй план, если пользоваться ими как цветками для икебаны. Еще в первые дни на корабле, когда у них в отсеке вели сварные работы, командир отсека, рыжий горлопан-весельчак, бросил ему:

— Ну-ка, дух, слетай на палубу, попроси у ребят кувалду.

— Зачем нам кувалда? — удивился Огородников.

— Не понимаете? — удивился, в свою очередь, рыжий: — Бегом наверх, кувалда на шкафуте. Действуйте.

Огородников погрохотал по трапам наверх. Там под командой старшины мыли палубу.

— Ребят, где здесь шкафут? Мне бы кувалду…

— Эге, вы что, устава не знаете? — перебил его старшина: — Бегом в отсек. Доложите командиру, что старшина Узлов приказывает дать вам наряд вне очереди.

Огородников побежал вниз, доложил, получил наряд, сказал «Есть» и вновь был послан за кувалдой. Выскочил на палубу, вытянулся строго по уставу:

— Товарищ старшина, разрешите обратиться к товарищам матросам?

— Разрешаю.

— Товарищи матросы, тут где-то в шкафуте или на нем кувалда…

— Эге, да вы не только устава, вы и корабля не знаете?! Смирно! Товарищ матрос, объявляю вам два наряда вне очереди. Бегом назад, пусть Крючков присылает других, сообразительных.

Не понимаешь — действуй! — это он усвоил крепко; усвоил, что «шкафут» — это никакой не шкаф, а часть палубы перед рубкой. Кувалдой сбивали окалину после сварки. Что окалину сбивают, он же, слесарь, знал, знал! Но ведь молотком можно было обойтись…

С четкой логической цепочкой «Не понимаешь — действуй», «Действовать — это предвидеть», «Предвидеть — это знать» вернулся он со службы. Неллины редкие праздничные открытки с видами теплых морей и словами теплой дружбы лежали среди нецветных флотских фоток. Брат готовился в юридический институт. Сестра сказала: «Если тоже будешь поступать, то прокормлю тебя до августа…» Троих он должен благодарить: брат шел флагманом, сестра совала ему рубли и трешки, Нелли служила маяком и портом назначения. Он поступал в моряцкой форме, и девушки строили ему глазки — на то и моряки, чтобы им строили глазки, на то и моряцкая воля, чтобы выполнять задания, приказанные самому себе. Брат радовался, строил планы совместной столичной жизни, а сестра при поддакивании мужа Толи пугала трудностями житья на стипендию. Мать же гордилась за сыновей, но вздыхала, что костюма Геннадию не будет, потому что деньги копятся на пальто. Тут прибежала четырехлетняя племянница, стала показывать «лопнутые» чулочки, а ведь уже два раза заштопывали… Не в форме же представать Нелли на ясные очи, а джинсы брата расползаются на нем — тоже не наштопаеться… И Огородников наказал брату оформить ему перевод на заочный, а Толю попросил завтра же поговорить о нем со своим начальством; так он стал служить в милиции — пришвартовался в порту приписки, даже не взглянув на солнце в порту назначения.


В Геленджике Лебедь снял комнату — здесь по плану неделя генеральной репетиции. На пляж они с Костькой приходили основательно, при авоське с едой. И везде он таскал этюдник, иногда раскладывал его в безлюдном месте, делал пейзажные наброски. Костька-Кроль обитал поблизости — собирал красивые камешки, играл в догонялочки с прибоем или же выкапывал ямку, наполнял ее водой и кричал: «Пап, у нас теперь будет и море, и озеро!» Даже маленькому человеку недоставало одного большого моря, а для самореализации хотелось еще и озеро. «Реализовать себя» — эта газетно-заголовочная фраза уже несколько лет служила Лебедю вершиной философии. Его призвание — делать деньги — вот он и реализовывал себя по возможности.

Неделя как сопля. Все нормалек, а тягомотина — хоть вой; каждая фигня, мелочовка колотит по мозгам как по кастрюле с дерьмом. И надо же было идиоту начитаться всяких чернильных дуроплетов. Зачем ему, простому пареньку с юга, знать про символы, предчувствия и другую прочую муру. Поди теперь разберись, что сулят ему предчувствия. Как перед глубоким, рекордным нырком — вот наберет воздуха, уйдет под воду и вдруг почему-то не вынырнет. Удача как наказание, если обязан делать ее еще удачнее! Все решалось на подъеме души, на поразительно идеальной логике, — вот когда грелась кровь; сами деньги — муть, но сделать хороший куш — вот гордость, вот смысл! Пока все нормалек, но, видно, из-за Костьки он стал кукситься, мандражировать… Слинять бы в Ялту, научить его плавать, закалить, силенку подкачать… Лебедь нервничал; мелькало ощу* щение бессмысленности задуманного, высшей, пока еще недоступной ему бессмысленности; витал призрак жалкой напрасности всей его жизни — напрасной и если нырнет, и если нет. И он поклялся завязать. Клятва как-то успокоила, будто заведомо обеспечивала успех в этот, последний, раз. Он был уверен, что последний, поскольку своих клятв он еще не переступал.

Вот уже несколько лет теткина страсть к замужествам сочеталась с пенсионными мечтами-подсчетами. Вдобавок она старательно покупала облигации, билеты лотерей и спортлото — была убеждена, что крупная сумма на сберкнижке решила бы вопрос замужества, да и пенсия страхового агента — это не фонтан. Лебедь советовал ей родить без мужа, пока еще есть порох, а к пенсии, глядишь, сынок уже и школу закончит. Но она отговаривалась тем, что в свое время Левка ей был как сынок, и укоряла: мол, он теперь как мужчина мог бы подыскать ей приличного надежного друга.

С год назад тетка уехала отдавать руку и сердце очередному претенденту, стопроцентному пенсионеру-ленинградцу с «Москвичом». Но она неправильно резала огурцы в салат и неудачно варила яйца всмятку — вот и возвращалась ни с чем. Когда поезд остановился в Серпейске, ей вдруг стукнуло, что тут где-то проживает внучатный племянник Костька; она суетливо схватила свой багажник, выскочила на перрон… Услышала: «Товарищи, кому счастье? Всего тридцать копеек! Кому счастье?..» Она взяла на червонец лотерейных билетов и вернулась в вагон. Один из них выиграл автомобиль «Волгу».

Тетка не знала про выигрыш — она была в больнице с какими-то воспалениями; он принес ей груш, а она прижимала к груди газету с таблицей и слезно просила принести ей билеты… Лебедь смотрел на стопку билетов — совершенно одинаковые, только одна-две цифирки… Он сказал ей, что один выиграл рубль. А железка — обман, вон «Жигуль» мирно гниет в гараже, ездить некуда и незачем. Сдать где-нибудь за Кавказом или за Каспием штучек за тридцать… А если всего одну цифирку… Это было вызовом судьбы. Тетка, будет тебе и сберкнижка, и женихи всмятку и вкрутую!

Три месяца он корпел в своем флигелечке: химикаты, краски, микроскоп и иголки — обыкновенные швейные иголки; он их затачивал на бруске для правки бритв и шлифовал о стекло, вставлял в зажим рейсфедера, пропилив надфилем специальный паз. Работа была мелкая и нудная — железной дубинкой уложить комки краски точно на место, да чтобы при высыхании краска эта ничуть не отличалась. Возможно, он испортил себе зрение, но на семи билетах удалось добиться, что он не замечал подделки через пятидесятикратное увеличение. Окулист сказала после осмотра, что он зря волнуется — все та же единица. Слесарь-сосед сделал ему пенальчики из нержавейки, тетка сшила кожаные мешочки; Лебедь не дурак, чтобы возить деньги с собой — сразу прятать, зарывать неизвестно насколько. А идея его была довольно проста: под видом отдыхающего снять сразу жилье в трех-четырех местах, удаленных друг от друга, через неделю-другую предложить хозяевам билет — «Волгу».

Психологическое обеспечение успеха, пожалуй, важнее технического; продавать надо стопроцентно незнакомым людям, но кто вдруг сразу выложит двадцать пять кусков человеку, взявшемуся ниоткуда; желательно выглядеть гарантированно честным лицом, лицом с адресом и фамилией. Квартирант с ребенком всегда внушит больше доверия.

За неделю он сдружился с Кролем, единственным соратником. Немножко с презреньицем была эта дружба — Лебедь не уважал простодушных; вообще-то он никого не уважал, но простодушных не уважал с презреньицем. Осознав желание удариться в отцовство и сбежать от дела, от удачи, он подумал, что это заскок, благоглупость для прикрытия слабости. Он болел этими чувствами и мотелями дня три и внушал себе, повторяя как молитву: «Сыну — его, а мне — мое. Я — не подстилка для будущего. Я живу сейчас и никогда больше. А какой кому пример из моей жизни, даже если все-все-все узнается — чихать с высокой колокольни».

Костька мгновенно привык отзываться на Кроля и говорить «папа». Ему было весело от того, что папа не стал его стричь, как велела мама, а, наоборот, всегда разлохмачивал ему волосы. И еще нравилось, что папа моет ему голову специальным детским шампунем, и пусть, что они были темные, а стали соломенно-золотистые. В зеркале Костька увидел у себя на шее большое родимое пятно, такое же, как у папы на щеке.

— Откуда у нас эти родины? — воскликнул Кроль.

— Они у нас всегда были, просто от солнца потемнели. Это у нас к счастью! — смеялся папа сквозь усы и делал Кролю «ежика» своим обросшим подбородком.

Лебедь не отпускал большой бороды — достаточно, если молодая бородка исказит черты лица; он даже подбривал щеки, но по «родине» на скуле под глазом он не брил — рыжеватый пушок обеспечит натуральность. Теперь он приучался говорить всегда писклявым возвышенным голосом, его речь кишмя кишела словами «фактура», «образ», «насыщенность мазка», изо рта не выпускалась папиросина «Казбек», на глазах — круглые солнцезащитные очки. Еще он заготовил для себя парик с косичкой, а для Кроля детские очки против солнца и большую панаму. «Ну, Кроль, три недели будем отдыхать тяжко», — сказал он, выводя машину на шоссе. Номера заготовлены московские, хотя документы самодельные; ничего, для ГАИ имелся запасец купюр отнюдь не самодельных…А потом будут искать: составят словесный портрет — надо сутулиться и ходить на согнутых ногах, почаще кашлять и сморкаться — образ болезненного человека; попытаются обнаружить отпечатки — надо следить за собой и за пацаном, особенно чтоб ненароком не сфотографироваться; и дай-то бог, чтобы Кроль не сболтнул ничего лишнего.

Вчера перед сном он читал пацану сказку. А шоссе все почему-то под гору и под гору. Может быть, любить кого-то да и вообще жить по закону легче и радостнее и даже, по высокому счету, выгоднее. Последний, клятвенно последний… Да только в каком банке, в какой валюте оплачиваются высокие счета?.. Ага, вот и подъем, только уж больно извилистый. Успеть бы все же прочитать пацану сказку про человека-амфибию.


Хозяйка и квартирант приглянулись друг другу: он — обходительностью, вежливым голоском и несколько необычной внешностью, и еще сынок при нем; она — средневозрастной упитанностью, толстыми золотыми кольцами на пальцах и чуть высокомерной оценочной рассудительностью. И еще промелькнуло у нее, что цена, может, и высока, но зато квартирантов больше нет. Художник заплатил вперед, про продукты и про где готовить не спрашивал, а извинился и уехал «весь день посвятить морю». Старый Вартан, отец хозяйки, молвил так: «С заботой человек. Хоть и отдыхает, а заботу с собой возит».

«Ура! Купаться!» — щебетал в машине Кроль, но на пляже они пробыли совсем недолго… «Главное — как можно больше быть на виду, а общаться — минимум», — думал Лебедь. Маршрут рассчитан заранее: первый заход — Батуми, Чкава, Кобулети. Начал он с середины; теперь Батуми, и на первый день достаточно… В Батуми он долго искал-выбирал, но не комнату, а условия и хозяев; наконец его устроила пожилая супружеская чета — и далеко от пляжа, и хозяин совсем недавно на пенсию ушел с большой должности в порту, и дети у них живут отдельно. Здесь он оставил машину и отправился с Кролем прогуляться. Они посмотрели какое-то кино, там Лебедь хорошо вздремнул. На обратном пути поужинали и попили гранатового соку. В стакане Кроля было снотворное, но он и так уже соловел, к тому же наелся, поэтому отпил всего два-три глотка. «Пей, Кроль, — недобро приказал Лебедь, — а то потом еще захочется». Кроль надулся до слез, но выпил. Уложив его спать, Лебедь извинился перед хозяевами, что у него дела на всю ночь, умолял присмотреть за пацаном… Хозяйка поджала губы, а хозяин что-то сказал по-своему. «Сюда никого не водить», — холодно отрезала хозяйка. Лебедь расхохотался, помахал им рукой, уходя. С семи до восьми он пил пай с дедушкой Вартаном под огромным ореховым деревом. От вина он отказывался наотрез, предпочитал послушать, что мыслит мудрый Вартан о перестройке. Решил, что тратить вечер нельзя, вскочил в машину и погнал в Кобулети. Приехал затемно; нормальным путем ничего не найдешь, тыркнулся в ресторан, куда его не пустили как без-галстучного. Сунул швейцару чирик, поднялся наверх и, заказывая минералку, спросил у бармена содействия. Тот пожал плечами, но позвонил по телефону и предложил номер в гостинице. Лебедь сослался, что у него нет паспорта — забыл, а только права и членский билет, далее достал их показать, но бармен только бросил взгляд, а брать в руки не стал. «Хорошо, — сказал он, — сиди отдыхай. Отвезешь меня к мой невеста. Его папа — председатель. Есть помещение». Они ехали по темному шоссе, как по тоннелю из деревьев, и фары выхватывали огромные запыленные листья нижних веток. Лебедь отмечал, что едут в сторону Чкавы, но потом повернули от моря; он предполагал, что придется отказаться от этого жилья, хотя папа и председатель. «Я скажу, мы вместе армия служили», — говорит Тенгиз. Несколько поворотов, и подъехали к двухэтажному дому. Залаяли собаки в округе. Тенгиз сам принес ему подушку, простыни и вино в довольно большую, увешенную коврами комнату. Сели на диване, застеленном ковром, тост был за дружбу народов, которых Тенгиз делил на христиан, мусульман и евреев. Лебедь пригубил бокал, но не выпил ни капли. Ему нравилась красивая и богатая люстра, которая сейчас едва светила, но очень не нравилось, что у этой комнаты три двери. «За что он меня полюбил?» — думал он, засыпая… Встал ровно через четыре часа по мелодии своих электронных. Пустынный дом, будить никого не стоило, во дворе собачонка обнюхала и чуть не облизала его ноги. Он аккуратно сложил простыни на подушку и оставил записку: «Тенгиз, дружище! Извини, но срочно должен ехать, Вечером увидимся!»

Всю неделю он не выпускал из рук баранки, мотался туда-сюда, оставляя Кроля то у одних, то у других хозяев. У Тенгизовой невесты деньги брать с него отказались; когда он заикнулся об этом Тенгизу, тот потемнел лицом и объявил: «Мне врач-еврей четыре часа аппендицит делал, кишка чистил, от смерть спасал, я люблю все народы!»; Лебедь в душе ухмыльнулся, что его приняли за еврея, папу-председателя он так и не видел, а невеста показалась ему слишком носатой и перезрелой.

За рулем он сидел, чуть наклонившись вперед, бесстрастно, не мигая следил за дорогой и уже почти заученно, привычно выполнял повороты, мастерски вписывался в виражи. Два раза его останавливала автоинспекция. В правах он держал сложенную вдвое десятирублевку. Один раз ее просто вынули, даже не раскрывая документа.

Он-то втянулся и работал как автомат, а вот Кроль, когда просыпался и разгуливался, делался очень подвижным, взбалмошным, стал закатывать истерики, по щекам у него пошла сыпь. Лебедь начал операцию на два дня раньше задуманного. Утром перед отъездом «на пляж» он понизил голос и сказал старомудрому Вартану:

— Дедушка Вартан, у меня есть лотерейный билет, который выиграл машину «Волгу». Я его продаю…

— Ага, погода хороший, хороший! — зашевелил усами старик.

Но Лебедь явно увидел: старик все понял; восприятие увидит все, если оно обострено эмоцией, хоть и подавляемой.

В Батуми он просто разложил перед хозяином таблицу, достал билет и пальцем показал номера в таблице и на билете. Сказал, за сколько отдаст. Хозяин без выражения посмотрел на него мутновато-серыми глазами и вдруг спросил, подмигнув:

— Настоящий?

Лебедь кивнул головой и подмигнул в ответ:

— Запасайтесь деньгами, микроскопом.

— Возьми бумага, напиши твой адрес, — сказал хозяин.

— Я не бюрократ, пишите сами, продиктую. Я же показывал вашему сыну-художнику свои документы, оставил ему свой адрес в Москве.

Это был прокол; Лебедь сыну хозяина назвал без запинки улицу, дом и квартиру. Он показывал и членский билет, где была длинная неразборчивая фамилия с окончанием на «ий».

Тот недавно закончил что-то художественное, мечтал о союзе, был счастлив иметь в знакомцах художника-москвича.

Кроля Лебедь из Батуми увез; будут ли они проверять адрес? Теперь если показываться сюда, то только голым.

У дедушки Вартана квартиранта ждали, помимо хозяйки, еще два ее брата, сделанных по образу и подобию старика, но налитых силой и здоровьем. «Показательный заезд, — щелкнуло в голове у Лебедя, — ну, давайте, работяги-трудяги, берите меня в оборот». Хозяйка уже выставила на стол много вина, приглашала. Братья поглядывали смирно и сосредоточенно. «Дурацких шуток здесь не будет», — уверился Лебедь и широко улыбнулся:

— Здравствуйте! Сразу видно сыновей дедушки Вартана! Честные, сильные, уважаемые люди! Извините, но пить мне нельзя — я за рулем. Вот когда вы уже пригоните и поставите у себя во дворе новый, шикарный автомобиль, то я специально приеду на ваш праздник выпить доброго грузинского вина!

Братья помалкивали. Старый Вартан курил очень дымно, и хозяйка разгоняла этот дым рукой.

— Генацвале! Давайте говорить как добрые деловые люди. Я вам — билёт на «Волгу», вы мне — двадцать пять кусков. Деньги завтра утром — билет завтра утром тоже. Деньги сейчас — билет вот он.

— Большой деньги, — крякнул старый Вартан.

— Для большой человек любой деньги маленький, — холодно заявил Лебедь.

— А билет… можно посмотреть? — кашлянул один из братьев. Лебедь расплылся в доверчивой улыбке, мгновенно извлек бумажник, а из бумажника за уголок вытянул голубенький билет. Протянул братьям: — Запишите серию, номер, дату розыгрыша, найдите таблицу, проверьте… Утром деньги — и он ваш.

Братья осторожно взяли билет за уголочек, положили на стол. Один суетливо извлек из брюк мощную лупу. Другой чуть ли не из-под себя достал пачку газет с таблицами лотерейных выигрышей. «Ого, солидно подготовились!» — удовлетворенно отметил Лебедь. Он ни капли не волновался — в «показательном» заходе демонстрировался настоящий билет. Не спуская глаз С билета, он молол какую-то чепуху о погоде; хозяйка подошла к нему с блюдом лобио, он отвлекся на миг, сделал комплимент, а когда повернулся, то скорее ощутил, чем увидел некоторую напряженность в братьях.

— Слушай, дорогой, — хрипло выдавил, один, возвращая билет за уголок подрагивающей рукой, — двадцать пять до утра трудно собрать. Давай послезавтра.

— Я заеду завтра, — отрезал Лебедь. — Ребенок у вас останется. Спит он хорошо, и пусть спит.

Отъехав от дома, он убедился, что никакой слежки за ним нету. Достал билет, внимательно осмотрел через лупу. Так и есть — в уголке наколот маленький квадратик с точкой в середине. Лебедь затер наколки ногтем. «Обижаете, ребята».

Дорога вверх-вниз, все едут аккуратно, надежно; кто отдыхает, а кто делает из дороги деньги. Сыновья Вартана делают деньги из земли, воды и тепла. Пусть через рынок, но их надо любить… Надо любить всех, кто делает деньги из земли, из железа или же из красоты, из мастерства. А уж тех, кто делает деньги из правил и законов, которые ими же и пишутся, тех уж хочешь — не хочешь, а полюбишь.

Тенгиз профессионально налил минералки, один стакан выпил сам. После этого лицо его стало беззащитным, и он принялся жаловаться, что проверять никто и не думает. Лебедь догадался, что речь идет о проверке билета.

— Чего ты хнычешь? Пусть проверяют сколько хотят.

— Ты мой друг, — вздохнул Тенгиз, — нельзя.

— Ну проверь ты!

— Я в этих делах ничего не понимаю. Скажу, что ты уже продал, — и не надо ничего.

Лебедь пожал плечами; что это? Тонкая игра или правда? Тенгиз обслуживал клиентуру как ни в чем не бывало. Лебедь осмотрел зал, но ничего подозрительного не увидел.

— Давай что-нибудь придумаем, чтобы ты был твердо уверен, что билет настоящий, — сказал он Тенгизу.

Они пешком отправились в санаторий. Там знакомый Тенгиза, лысый, в очках и в белом халате, провел их в кабинет. Ему объяснили, в чем дело, и он показал пальцем на стол в углу, где под чехлом стоял микроскоп. Стали рассматривать билет, рассматривали долго; смотрел в микроскоп и Лебедь — как интересно!.. Лысый серьезно взглянул через очки ему в глаза, вернул билет и сказал: «Мало жить будешь». Лебедь в одной руке держал бумажник, в другой билет. Засовывая билет в бумажник, он ахнул, шлепнул себя по лбу бумажником и рассмеялся: «Что это я?! Возьми билет-то! Но только от меня ни на шаг! Твой ученый друг — свидетель».

Тенгиз вышел на улицу со светлым лицом. Лебедь не захотел ехать на своем транспорте, мол, наверняка будет вино, а ему неудобно всегда отказываться. Их довез сначала автобус, а потом грузовик; в кабине сидели тесно, Лебедь держал на коленях сумку, а Тенгиз уже в какой раз приглашал его на свадьбу, которая будет через десять дней; Лебедь обещал быть непременно. Все происходило наивно, элементарно и празднично: в комнате с коврами и люстрой Тенгиз потряс в воздухе билетом, что-то громко и быстро сказал, папа-председатель убедился, что билет соответствует таблице в газете, и Тенгиз положил билет на стеклянную полку серванта, прижал хрустальным бокалом. Женщины, которых было пять или шесть, по знаку внесли поднос; на нем двадцать пять компактных пачек. Лебедь покидал эти свертки в сумку, и тут ему вручили рог; он сначала хотел было сунуть его в сумку, но у Тенгиза тоже был рог; им налили вина. Папа-председатель держал рюмку и говорил речь, женщины накрывали на стол. Тут Лебедь понял, что от вина ему не отвертеться — будет очень подозрительно, и, до дна выпив рог, сел за стол. Ел много и быстро, вышел освежиться, по пути выпил семь стаканов воды и в туалете, засунув пальцы в рот, вызвал у себя рвоту. Засобирался к сыну, Тенгиз вызвался его проводить, но Лебедь похлопал по сумке на плече и отрицательно покачал головой. Выйдя за калитку, он пожал Тенгизу руку и с чувством сказал: «Обязательно приеду на твою свадьбу».

Он шел вдоль дороги, машин почти не было, но он и не пытался голосовать. А может, вернуться? Высыпать эту сумку, порвать этот билет на серванте, а через десять дней приехать на свадьбу человек человеком? Было нечто вроде игры — в любой момент остановился, подышал воздухом, полюбовался-поглазел, А теперь все — нырнул. Так, надо выгружаться. Но местность какая-то неприметная, бугорки да колючки. Ага, вон ручей… Он закопал пенал из нержавейки под мостом, заложил камнями. Выбрался на дорогу, легкая сумка болтается на плече, и теперь всем подряд автомобилям энергично махал рукой. Его довез молоковоз. Лебедь минут двадцать издалека наблюдал за своим «Жигуленком» и окрестностями. Наконец подбежал, вскочил за руль и рванул из этих мест… Поздно вечером он опять пил чаи и вел беседы о перестройке с дедушкой Вартаном — старик был за Сталина и против обезьяньих песен, которые за душу не берут.

— Дед, — сказал ему Лебедь, — у тебя просто нету души, она уже вся на жизнь истратилась.

Он проснулся в пятом часу, задолго до сигнала подъема. Сводил сонного Кроля в туалет, влил в него полстакана воды со Снотворным. Вдруг защемило сердце: а что, если эти дозы не пройдут пацану даром?.. Все равно надо, чтобы спал до обеда, — вдруг эти начнут его расспрашивать, выпытывать… Ничего, даже смерть, если во сне, — прекрасно. «Мало будешь жить» — вот лысый, очкарик, гад… Он отбросил все эмоции и еще раз проверил содержимое сумки, еще раз повторил свой план.

До Батуми он добрался рейсовым «Икарусом». Взял такси, заплатил вперед червонец, пообещал еще четвертной. В девять часов он был в доме своих хозяев, где были и обе дочери, и сын-художник. На углу улицы он видел какого-то мордоворота в светлом костюме, здесь, в доме, вроде еще кто-то был… Не взять пацана, не взять машину — это же мудрость… Дочери громко спорят, никого не стесняясь, — совсем необычно для местных женщин. Хозяин показался и ушел; главным был муж одной из дочерей, на лице — выражение прожженного пройдохи и бандита. «На понт берут», — со злостью подумал Лебедь. Муж-главарь встал перед ним вплотную и, постукивая по его плечу трубочкой газеты, щелкнул пальцами:

— Билет.

Лебедь в окно видел, что его таксист вышел из машины и беседует с мордоворотом; его начинало бесить, что нужно разыгрывать слабого человека, скромного свободного художника. Он сел за стол, положил сумку на колени, кивнул устало:

— Эти пусть заткнутся, а лучше пусть у…

Женщины вмиг замолчали. Лебедь сунул главарю пепельницу со стола, стянул скатерть, бросил ее на кресло, указал бородой на полировку стола:

— Деньги.

Муж-главарь щелкнул пальцами, женщины поставили на стол большую коробку из-под обуви с надписью «Цебо». Под крышкой были увязанные разноцветные пачки и россыпью сто-пятидесяти-рублевки.

— Билет, — рявкнул главарь.

Лебедь не вынимал одной руки из сумки, щелкнул ногтем по нержавейке:

— Я не умею считать в коробке.

Сразу заговорили все, особенно кричали женщины, и все с яростью, с пеной, со сверканием глаз и маханием рук. Гвалт кончился тем, что сын-художник принялся считать, перекладывая купюры по одной.

— Теперь пачки распечатай, — кивнул Лебедь.

Опять гвалт, грозные крики… Распечатали пачки, все купюры перекладывали по одной.

— Двадцать восемь, — констатировал Лебедь, — еще две.

— Слушай, дорогой, где билет? — удивился вдруг муж-главарь: — Еще два — вот они.

И вынул из кармана две пачки, но на стол не положил. Возникла пауза, Лебедь думал, какой билет доставать… а может, уйти подобру-поздорову? Он достал поддельный, отдал главарю, стал одной рукой сгребать деньги в сумку. Главарь сверил билет с таблицей, затем стал рассматривать билет через лупу.

— Спасайся, честно, а?! — вскричал сын-художник, но Лебедь только заулыбался своими белыми зубами:

— Есть люди, они и за сорок возьмут. — Он еще больше ссутулился и вилкой наставил на главаря два пальца. Тот швырнул на стол две пачки, Лебедь опустил их в сумку и пошел медленным усталым шагом, пощелкивая в сумке ногтем по металлу.

«Волки, — думал он в коридоре, — всучили две куклы…»

Такси за калиткой не было.

Похоже, ему не добраться до Чкавы. Наверняка они думают, что у него оружие, поэтому сразу не нападают. Да и еще слишком близко к дому. На открытом месте в него выстрелят, а в толпе — пырнут ножом… По безлюдной улице проехало такси — верняк ловушка… Он ощущал: за ним наблюдают, и не вынимал руку из сумки. Куда идти? Куда бежать? «Мало будешь жить»… Навстречу шли двое спортивного типа. Лебедь побежал в гору к большим домам. Увидел, что к тем двоим подкатил желтый «Жигуль», и они стали садиться в него. У песочницы, где играли дети, лежал на боку подростковый велосипед «Орленок», Лебедь вскочил на него и, бешено крутя педали, согнувшись в три погибели, юркнул по узенькой петляющей тропинке. Упал с неловким кувырком, у сумки оборвался заплечный ремень. Из желтого «Жигуленка» выскочили двое, побежали вниз. Лебедь схватил сумку в зубы, опять вскочил на велосипед. Руль у велосипеда был свернут набок, седло тоже; теперь Лебедь не крутил педалей, а только рулил, стараясь не упасть. Он пересек улицу, поехал вниз по асфальту. Тут его догонят вмиг. Метров через триста был железнодорожный переезд какой-то одноколейной ветки. Лебедь свернул на тропинку вдоль нее. К переезду примчался «Жигуль», но их разделяло уже метров двести. Тепловоз тянул с десяток вагонов. Лебедь бросил велосипед, челюсти сводило — вот-вот сумку выпустит. Он швырнул сумку в полуоткрытую дверь вагона и сам повис на ней. Воняло навозом, он, пока переваливался в вагон, цепляясь и загребая руками, испачкался… Вроде бы один раз был звук выстрела. И еще он потерял очки. Деньги он закопал под железнодорожным километровым столбом недалеко от Чкавы. «Волки, — стучало у него в висках, — для них и билет, и деньги — туфта, а моя жизнь — подавно туфта. Продай им настоящий билет, тоже ограбили бы».

У дедушки Вартана его все ждали, но он сначала мылся, стирал свои вельветовые штаны и маечку. Надел их сырыми и не придумал ничего лучше, как обвязать голову полотенцем. Кроль капризничал и цеплялся за него, Лебедь посадил его в машину за руль, запустил двигатель, показал педаль, куда нажимать, сказал:

— Сильно не газуй, а верти баранку — в горах поворотов мно-о-ого!..

Братья и старый дымный Вартан наблюдали за ними, сидя за столом под орехом. Их билет с нужными наколками лежал в багажнике; Лебедю пришлось изобразить заботу о машине — покопался в моторе, затем в багажнике, оставил и капот, и багажник открытыми. Хозяйка принесла на стол самовар. Поверхность стола была из крашеной фанеры, в середине нарисована доска для игры в нарды.

— Не раздумал? — спросил один из братьев.

— Не знаю, устал я. Может, не будете покупать, а? Зачем вам это? Наверняка у вас есть машины. Лучше купите себе трактор, — сейчас, пока перестройка, это можно.

Вместо ответа один из братьев достал словно из-под себя два полиэтиленовых пакета с деньгами, положил их на нарды. Лебедь с изумлением смотрел на эти тугие пакеты, вверху перевязанные красной лентой; в одном — крупные деньги, в другом — пятерки, трешки и рубли, даже металлические. Он вздохнул и отдал билет. Сходил за сумкой:

— Ну что, берете?

Пакеты с деньгами без слов были подвинуты к нему. Один из братьев очень долго и подозрительно рассматривал билет через лупу. «Да вот же твои дырочки!» — чуть не показал ему Лебедь. Пили чай с халвой, и Лебедь все жаловался на усталость, собирался задержаться еще на недельку, а самого так и подмывало нырнуть в машину — и газу, газу к чертовой матери отсюда!..

— Ну, извините, если что, — сказал наконец Лебедь.

У братьев на небритых траурных скулах играли желваки, пока он собирался не спеша и опять пил чай, слушая мудрого Вартана, убежденного, что кооперативы — это говно, а просто нужен порядок, и чтобы нечестных начальников — расстреливать, а пьяниц и безработных лентяев — ссылать на станции, где атом делают. «Много будешь жить, дед», — сказал ему Лебедь на прощание. Сразу за городом, на пустынном повороте недалеко от километрового столба, за кустами на правой стороне, он засунул пенал в трещину горной породы на уровне глаз. В записной книжке поставил две четырехзначные цифры и слово «мост».


— А я очень рассудительная и правильная, — похвалилась Людочка дома.

Во дворе детского сада случилась драчка из-за совка, и его подхватила Людочка:

— Раз не умеете по очереди, тогда вместе смотрите, как я играю.

— Я тебе сейчас как дам! — сказал мальчик.

— Нельзя, — отвечала Людочка миролюбиво, — ты мне просто так дашь, а я тебе совком дам.

— А я тебе тогда голову оторву, вонючка ты этакая!

— А она у меня не отрывается.

— Ну тогда я как на танк сяду и как на тебя наеду!

— Вот и не наедешь, танк маленький, а я большая.

Техничка неподалеку выливала под кусты грязную воду, она-то и сказала:

— Рассудительная девочка.

Ну а «правильная» — это Людочка прибавила сама; она уже знала, что «правильное» — это даже лучше, чем «хорошее».

«Очень правильная и рассудительная» — сразу и надолго прилипло к ней; так ее называли и папа с мамой, и бабушка с дедушкой, и все другие взрослые; Людочка в лепешку расшибалась, чтобы оправдать уважение и доверие. Лишь бабушка, папина мама, называла ее как никто — «Люська», и всегда еще вдобавок что-нибудь обидное, бессмысленно-уничижительное вроде «Люська-пуська» или «тпруська», или даже «квакуська-побируська»… На Людкины обиды бабка ноль внимания, а ведь это же ужасно неправильно, что ее, отличницу, комсорга класса, вдруг прозывают — и ведь ни за что! — как-нибудь глупо: «Люська-испугуська»… Нет, бабка не имела права на это. Впрочем, если рассуждать здраво, бабка на многое не имела права: жить одной в деревне — жила бы у тети, своей дочери, в Серпейске, или приехала бы жить к ним, как звал ее папа, или, к примеру, зажигать огонек под иконой — она же не верила в бога! Но бабка зажигала, и Людка удивлялась: как так, не верить, но все равно зажигать?! Она устроила бабке спецопрос: почему попы пьют водку и едят мясо, когда хотят? Что есть опиум? Зачем приучать детей (то есть ее, Людку) к вере, если у них уже воспитана вера в коммунизм? Ведь лучше ничего не бывает, потому что коммунисты всегда и во всем впереди всех!

— Господь с тобой! — отбивалась бабка. — Не верю я в бога, черта намалеванного, и опий для народа я тоже не потребляю. А про попов?.. Я не учена, кто их знает, что они пьют-едят? Я с ними не едала — не пивала; небось, что и люди, ничего заморского… Да я сама при комсомоле была! И муж, твой дед, — тоже большой комсомолец в городе был!

— А иконы? А плошку зачем зажигаешь?

— Иконы-то мне вместе с избой от свекрухи перешли, не я вешала — не я и сниму; и лампадку она меня посвятила когда зажигать…

Людка тогда переспросила, что такое «свекруха», и примолкла; она почему-то стеснялась разговаривать про этого деда, хотя знала, что он погиб на войне, но не Великой Отечественной, а маленькой, финской; она видела дедов орден у бабки в шкатулке и его большую фотографию над комодом, но как-то все это было неправильно, не по-настоящему. Вот другой дедушка — это ветеран! У него и орденов-медалей полна грудь, и фотографии, и ходить с ним за руку на День Победы ух как здорово было! А этот — и буденовка косо, и чуб торчит, а китель без награды… И для деда слишком уж молодой, смотрит хитро-хитро, ехидно-ехидно, улыбочка какая-то… придурковатая. Не зря бабка говаривала, что не хотел он тогда фотографироваться, под хмельком был, да бабка заставила…

Совсем-совсем в детстве Людка прожила здесь, у бабки, два года, причем один год без родителей — отца тогда назначили на строительство в Туркмению, там пока жили в палатках, вот ее и не взяли. Она той поры ничуть не помнила и своим первым приездом сюда считала приезд с отцом после шестого класса, он тогда отгуливал три отпуска подряд. В первый приезд тоже было все неправильно, начиная с бабкиного возгласа: «Ах, ты  Люська-красотуська-карапуська!», но тогда был отец, мог так ругнуть, что замрешь на месте, а душа в пятки уйдет. Они все лето вдвоем ходили по грибы-ягоды, косили сено, а еще ездили в Серпейск знакомиться с тетей и даже в Москву на целую неделю выбрались — жили у папиных знакомых, посещали театры и музеи, катались на метро. Все было ярко и празднично, ко как-то смазалось в памяти, а вот второй приезд, после восьмого класса, без папы… Во-первых, Людка отчитала бабку за то, что она вместо коровы завела козу.

— От коровы лучше пахло, — сказала Людка, — а эта коза как будто всегда сопливая.

Бабка вздохнула:

— Коли так, то подари ей носовой платок, а на нем вышей: «Козе-дерезе от Люськи-ругуськи», и духами его смочи.

— Духами не мочат, а душатся, — поправила Людка.

— Сходи-ка лучше за водой, краля ты городская, хушь по полведра принеси.

За водой — это понятно, это участие в общем труде, а вот зачем краля? За что краля?! Схватила ведра, полетела. Одно ведро, цилиндрическое, на длинной веревке, — доставать по колесику, через блок. Людка аккуратно опустила ведро в колодец, оно слегка наполнилось, но не тонуло никак. Людка стала им плюхать и упустила веревку. Тут ведро сразу и утонуло, лишь конец веревки плавал. Людка растерялась: ушла с двумя, а вернется с одним пустым?.. Мальчишка, одетый как беспризорник — деревенские пацаны часто так одевались, — это Людка помнила еще по первому приезду, — а этот еще и в зимней шапке, — заглянул в колодец, почесал за ухом:

— Ща, «кошку» туда кинем, погоди…

Он положил удочку и ушел. Может, он ненормальный? Разве кошек бросают в колодцы?.. Она терпеливо ждала, хотя не слишком-то приятно изображать деловую девочку на виду всей деревни. Мальчишка принес что-то вроде большого-большого строенного рыболовного крючка на длинной цепи, свесился в колодец и вскоре достал ее ведро, полное воды. Перелил и тут же достал еще, сказал:

— Хошь, выходи вечерком, на лошади покатаю.

Из-за его потешной серьезности Людка прыснула:

— Как же я выйду? У меня же валенков нету! — Мальчишка отнес «кошку», а потом увидел, что Людка пройдет несколько шагов и ставит ведра, отдыхает. Он взял одно ведро, второе она не отдала. Через несколько шагов он отобрал и второе ведро:

— Ты гнешься как червяк. К тому же два нести удобнее.

Она понесла удочку.

— Ого, уже и хахаля подцепила! — встретила их бабка; — Глазками похлопала — женишки притопали.

— Здрасьте, баб Мань. Вот вода, — солидно сказал мальчишка: — А будешь гудеть — оборву у тебя всю вишню, хрен ягодки найдешь.

— Ой, Витечка, не надо! — запричитала бабка: —Это я со-стару, сдуру.

— Тогда ладно, — сурово сказал Витечка-Витек: — А хошь, баб Мань, карасиков тебе принесу?

— Да за что такая милость? — всплеснула руками бабка.

— Ну как хочешь… — и он ушел.

И наступило лето сплошного праздника — праздника виноватости…

— Ой, девк, ночью-то жиров не нагуляешь, — вздыхала бабка утром, точнее, уже в двенадцать, когда Людка поднялась: — Тяжка жизня, тяжелехонька: ноги еще на месте не встали, а бока уж лежать устали…

Людка только насупилась: и обиды на бабку не напасешься, и вину все же за собой чувствовала — нет, не за позднее утро и не за долгое гуляние, а за… горячее, сладостное сидение на лошади — самое таинственное и сильное из ощущений, полное праздника и вины.

…Колготня, тусовка, бесполезное сидение на бревнах… Мальчишки, девчонки, вспышки возни, огоньки сигарет… И сидел еще взрослый парень, завернувшись в тулуп, голос грубый, насмешливо-разбитной, что ни слово — ругательство; потом он ушел, атмосфера разрядилась, девчоночьи голоса стали звончее, хотя магнитофон все выл тоскливые и разухабистые блатные песни; затем приехали из соседней деревни трое пацанов на двух лошадях; начались катания, девчачий визг, тявканье собак… Витек оказался страшно сильный; Людка только примерялась, как ей взобраться на лошадь, а он схватил ее под коленку и подкинул. Она легла животом на спину лошади, бормотала: «Без седла — это неправильно». Витек запрыгнул на лошадь и, хватая Людку за что попало, перекинул ей ногу, усадил правильно перед собой, велел держаться за гриву. И как свистнет. Они помчались; она прижалась к дергающейся лошадиной шее, кричала: «Останови!», но Витек лишь яростнее свистел и гикал, и его твердые коленки стучали сзади ей по ногам. Лошадь перешла на галоп, только тут Людка получила удовольствие от езды. Но Витек бросил понукать лошадь, та сразу же пошла шагом, а он неожиданно залез Людке за шиворот, стал нагло лапать. Она согнулась, отбилась локтями и разрыдалась. «Ты чего? Чего?» — задыхаясь, бормотал Витек. Лошадь остановилась, нагнула голову, стала фурчать в траву. И вдруг словно чиркнула спичка между лошадью и Людкой — она ощутила горячее тело под собой, и жар этот ударил в нее, наполняя сладкой истомой, и она замерла, предвкушая счастье… Потом все играли в бутылочку и целовались напропалую в щечку, а с Витьком Людка даже два раза чмокнулась в губы; раз уж здесь в деревне все совсем неправильно, то и ей приходится пожить неправильно, — так рассудила она.

Лето провалилось в эту полуночную жизнь с кострами и печеной картошкой, купаниями в туманной речке и чужими колючими садами, бесконечными играми в почту или бутылочку, страшными кладбищенскими историями и спорами о музыке и музыкантах. Как-то тот взрослый парень, который, оказалось, из тюрьмы весной вернулся, сказал, что Паша Макаров у них там в Англии заболел манией величия, попал в психушку и теперь там кричит: «Я — Иосиф Кобзон!» И тут Людка, задетая в лучшем чувстве, заявила ему: «Я не знаю твоего Пашу, а Иосиф все равно лучше! И не матерись — во-первых, некрасиво, а во-вторых, противно слушать!»

За свои идеалы Людка всегда стояла героически, ведь они у нее с детства самые правильные. Ну а смелости, геройства ей было не занимать, и примером ей служили героические женщины, известные в истории. Началось все в первом классе. Когда Людочка услышала по радио, что в космос полетела первая женщина — советская женщина! — ее охватил восторг; она стала собирать фотографии Валентины Терешковой из газет и журналов, статьи про нее, и так прониклась, что собралась в космонавтки — летать на другие планеты и делать там что-нибудь героическое. Потом ее захватила смелая Зоя Космодемьянская — ее было жалко до слез; потом она узнала о мужеству и страшной гибели молодогвардейцев — она полюбила их всех, но особенно девушек: а еще смотрела какое-то кино про Жанну д’Арк — оказалось, что такая геройская Жанна и вправду была… Людка зачитывалась книжками про исторических женщин и при этом прекрасно запоминала даты; душой и мыслями погружаясь в героику прошлого, она правильно, по-пионерски на хороших примерах закалялась как сталь, поэтому ее выбрали ответственной совета отряда за дежурства в классе. Школа укрепляла и врожденную ответственность; именно с ответственностью Людка била второгодника и хулигана Бурцева учебником «Природоведения» — лентяй Бурцев не выгребал бумажки из парт, а лишь веничком кое-как помашет да развезет шваброй воду по полу. Впрочем, после второго деревенского лета правильность ее стала убавляться. Зато прибыло ответственности — выбрали комсоргом школы. Коньком Люды стали рассудительность и убежденность, за правильность отвечали комсорги классов; главное — план мероприятий, а как они прошли — так, значит, и правильно. Истфак пединститута и бескомпромиссная коллективная постоянная война с тарака-нами-прусаками в старом, пропахшем дустом и гнильцой общежитии вытеснили из ее сердца любовь к отдельным героям; Людмила прониклась несгибаемым уважением к диалектической, главной силе истории — к борьбе классов.

Доцент-психолог из породы молодящихся мужчин панибратствовал со студентами и рисовался перед студентками, но умудрялся оставаться строжайшим экзаменатором и неприкаянным старым холостяком. Поначалу его сонно-чопорный взгляд лишь скользил по однообразно новым первокурсникам, но после, когда доцент уже выделял внимательную умненькую Людмилу, во взгляде появилось что-то хищное, недокормленно-ласковое — он углядел в ней свой любимый, довольно редкий тип — тип женщин, которые расцветают и очень к месту рядом с мужчинами значительно старше себя, а среди ровесников их блеск, женственность, красота только портятся. К концу семестра доцент уже решился жениться, поставил ей «отлично» и пригласил в театр.. Ухаживал четыре года: театры, музеи, взаимное «вы» и по имени-отчеству; цветы, восхищенные улыбки, целование рук, тонкие разговоры о проблемах семьи и демографии. Наконец он убедил ее, что она будет прекрасной подругой и сподвижницей ему, молодому ученому, и она дала согласие на брак. Путешествие в Ялту у них оказалось предсвадебным. Здесь он открылся в качестве страстного возлюбленного: его поцелуи она почему-то сравнивала с затяжными парашютными прыжками — от них кружилась голова, его руки безудержно познавали ее тело, она шептала: «Не надо…» Еще пару дней — и она бы не устояла; но случилось, что на ее глазах высокий красивый спасатель нырял с лодки за тонущим, страшно долго был под водой и все же спас человека. Уже в лодке у спасателя был обморок, хлынула кровь из носа; доцент, пыхтя, греб к берегу, а Людмила обмывала кровь на лице и груди героя…

Людмила поступила в аспирантуру. Доцент при встречах здоровался с холодной улыбкой — не простил; ходил слух, что он меняет женщин как перчатки. Однажды от него пришло письмо, подвергнутое первоначально презрению за пустословие и обидность, но уже после развода с Лебедевым, перебирая свой архив, Людмила наткнулась на него. Потом она неоднократно брала это письмо, будто судьбу свою пыталась вычитать.

«Эй, мы встретились вдруг на лестничной площадке возле деканата. Вы были сдержанны до строгости и веретенообразны, словно бы изящество Ваше достигается невидимым простому глазу сверхскоростным вращением вокруг собственной оси, а сдержанность лишь скрывает энергию этого вращательного изящества. Холодная пропасть Ваших синих глаз — и мы разбежались по нашей трудовой суете.

Дико захотелось. Захотелось написать Вам. Вам про Вас. Без ущемленного самолюбия, искренне и дружески и даже — не побоюсь этого слова — с любовью. Но моя любовь (стыдно) — это, в сущности, потребительство, пожирание… Как-то я назвал Вас «исполнительницей ролей»; теперь же я уверен в этой своей догадке. Вы не просто живете, Вы — исполняете жизненные роли.

Исполнение ролей — вот ключ ко всему. Прекрасна роль любящей, приятна — любимой; никакой приятности в роли поучаемой (да и поучаемого), бессмысленна роль исполнительницы ролей. Но… Но на этой бессмысленности строятся взаимодействия людей. Лишь исполняя роли человек — член общества. А в промежутках между ролями человек есть собственно человек — человек, познающий счастье. У Вас этих промежутков нет. Потому что нет жизненной спеси. Вы не просто бьетесь за исполнение своих желаний, то есть удовлетворяете свою, спесь, Вы исполняете беспроигрышную роль, роль исполнительницы ролей.

Я — декорация. Ваш образ меня — партнер для роли невесты… Рад, что Вы стали житейской наградой обыкновенному хорошему человеку. Но откройте Ваши очи и полюбите его истинно таковым, каков он есть. Не делайте из него партнера для Вашей роли жены.

Любая роль требует логики. Логика человека расходится с логикой жизни — это обыкновенно. Необыкновенна лишь роль счастливого человека. Любовь и счастье вполне обыкновенны для человека нелогичного.

Было бы нелогично играть роль нелогичной женщины…»

Аспирантуру Людмила бросила, переехала в Серпейск. Религиозная тетка оставила ей квартиру, сама перебралась в деревню к больной бабке. Был у Людмилы глухой, горький период, забитый школьными делами и утомительной заботой о своей внешности. Костька спасал ее от пустоты, но в поздний час бывало до слез одиноко. Праздник виноватости обманул… но ведь не лошадь же и не Витек обманули ее тогда, а она сама себя. Лебедев обманул ее огонь, знак предвкушения любви и счастья… Доцент виновен тоже — сразу, с налета не обманул, а растягивал обман четыре года; теперь-то Людмила уверена, что были у него другие женщины, какие-нибудь старинные подруги или мимоходные девочки. Зачем же она ему была нужна? Неужели как машинистка? Он ведь надоумил пойти на курсы, подарил югославскую машинку… Пожалуй, она ему с лихвой отработала машинописью подарки и прочее… хотя вряд ли… Почему же он «не срывал цветка»? Боялся обмануться? Нарушить равновесие? А может, написать ему?..

Самой странной неправильностью ее жизни было школьное мнение, что мужчин у нее тьма, что физрук разводится из-за нее, что она чуть ли не особа легкого поведения, — даже такие слышались голоса. А был как раз только сосед, починивший как-то замок и считавший своим долгом забредать по пьянке и нести всякую чепуху — мол, мужика ей надо, мол, на работе у них все-все только через поллитру… Ездила несколько раз в деревню, где хозяйствовала тетка, а бабка уже еле двигалась, хотя на язык осталась остра, лишь голос ослаб; Костька сразу же стал «Костик-хвостик», а она сама — «Люська-безмуська». Тетка же была молчалива, не снимала черного платка и регулярно опускалась на колени перед иконами. Костька боялся спать в горнице, пришлось его тихо убеждать, что бога, во-первых, нет, а во-вторых — он очень хороший и детей никогда не пугает, не обижает. Они постелились на кухне, Костька заснул… Днем возле колодца вдруг остановился трактор «Беларусь», и оттуда высунулся загорелый, веселый… Витек?! «Здорово, городская! Грят, с пацаном прикатила, мужа забыла. Вечерком приходь на речку — я как раз уже там буду косить, — побалакаем, гля, добалакаемся…»

Трактор тарахтел из конца в конец по склону, чиркая лучом фары черный небосвод, а едва Людка присела, трактор остановился и погас, продолжая тарахтеть. Подошел Витек, пахнущий слегка машиной и очень сильно одеколоном «Шипр», мгновенно собрал костерчик и выложил огурчики-помидорчики, яйца, колбасу, хлеб. Все происходило деловито, простецки. Витек предложил ей самогон, она отказалась. Он выпил, перекусил, рассказал про житье-бытье: трое детей, на заработок и на жизнь не жалуется… «Ну а ты чего? Жизня перекосилась? Хошь, подрихтую на денек-другой? Да чего я, за тобой же должок еще с того лета!..» Он был страшно сильный, впрочем, она не сопротивлялась. Потом для ласки и правильности она поцеловала его в губы, как когда-то целовал ее доцент, и спросила про жену. «От нее не убудет! — рассмеялся Витек,— Она опять уж брюхата, грит, вот самподряд наладится по правде, так сразу арендуешь полсовхоза — остальным и делов не останется, только бумагой трясти да еще нас стеречь, каб не убегли бы!» Неправильно, что тогда она не почувствовала за собой никакой вины, — кругом же виновата, не Витек же тогда ей полюбился, а запах «Шипра».

Пыталась она и самостоятельно заниматься по своей научной теме, очень злободневной теперь, в начальные годы перестройки. Она читала много периодики, но для настоящей оценки новой исторической информации ей не хватало правильности и рассудительности, полностью утерянных невесть когда. С появлением Огородникова рассудительность вроде бы помаленьку возвращалась, но какая уж правильность, если его широкая твердая грудь притягивает как магнитом, — хочетея прижаться к ней, расплакаться и забыть все-все-все. Иногда Людмила сердилась, что он забывал пользоваться мужскими жасминовыми духами, которые она ему подарила; иногда ее раздражала его скромность — сам все вылизывал, ремонтировал, деньги платил, а приходит как не к себе и очень, до самых мелочей аккуратен; этим заражаешься, сразу видишь всякую соринку-пылинку, тапочки не на месте, пуговка у Костькиной рубашки на ниточке висит… бросаешься прибирать, раскладывать, наводить лоск — душевная энергия тратится на беспокойство, выискивание непорядочков, суету, а не на любовь или науку, не на собственно жизнь; она же дома человек, а не член общества!

Высчитали с Маргаритой, что Лебедев привезет Костьку где-то через неделю. Вдруг Ритка созналась, что, кажется, влюбилась. «Вот, — она достала из сумки какой-то западный журнал мод и указала пальцем на фото — манекенщик в белом костюме, очень похожий на Лебедева: — на сутки дали». Они листали журнал, когда пришел Огородников. Его сразу вовлекли в спор: идет ли косичка мужчинам? Он внимательно разглядывал в журнале манекенщиков с косичками, затем сказал, что на Черноморском побережье некий художник, прическа с косичкой, продал два лотерейных билета, подделанных на выигрыш «Волги». Ездил на белых «Жигулях», номер поддельный; с ним был мальчик пяти-шести лет; характерная примета — родственные родимые пятна, у него — на щеке, у мальчика — на шее; все те билеты — и подлинный выигрышный, который пока не обнаружен, — распространялись в Серпейске.


…Ага, крутанули их клево, теперь бы самим не вляпаться… Свора вряд ли уже всполошилась, хотя… Еще заход — слабо, — не сконцентрирован, устал, взвинчен до шараханья от каждого в форме… Короче: не фрайериться… Лебедев остановил машину, заменил номер, снял парик, переоделся. Родимое пятно у себя на щеке долго, методически счищал ваткой, смоченной в специальном растворителе. Получилось очень заметное покраснение кожи, поэтому пришлось оставить шкиперскую бородку и бакенбарды. Без усов лицо помолодело и будто бы увеличилось. Потом разбудил Костьку и покрасил ему волосы в темно-русый цвет. А вот растворитель нужен другой, чтобы кожа не раздражалась— подозрительно, если красные пятна будут у обоих. Кость-ка хныкал, что мама никогда с утра не моет ему голову, что «шапкунь» плохой, не детский, глаза ест. Лебедь приказал не болтать — у него же ангина, — перевязал ему шею бинтом.

— А купаться можно будет? — жалобно спрашивал Костик.

— Глохни, каторга! — злобно рявкнул Лебедь, которого свербила мысль, что, мало ли, у Вартана засекли след протектора: — Пока можно только слушаться!

В Сухуми разыскал автосервис, попросил заменить все четыре покрышки. Ему с сожалением отказали; здесь люди занимались более ответственным делом, чем замена покрышек, — здесь их распределяли. Лебедь знал секреты справедливости и все же добился, чтобы ему продали три штуки за тройную цену. Была и своя запаска. На каком-то пустыре собственноручно перебортовал все четыре колеса. Затем, чтобы ублажить Костьку, повел его в обезьяний питомник. Там Костька глазел, очарованный, а его самого неприятно задел момент, когда он сам, словно передразнивая матерого, тупорылого обезьяна, машинально почесал где-то под мышкой. Экскурсовод говорила что-то о деньгах, Лебедь прислушался; оказалось: хороший самец покупается за живую валюту, вроде как на обезьянах испытывают новые лекарства… Он мрачно улыбнулся этбму показушному гнилому гуманизму: недавно читал в газете, что в Союзе 7 миллионов дебильных детей, наверняка есть брошенные, чем не материал, или вон в Афгане пацаны жизни клали… да всякий настоящий алкаш за стакан любое дерьмо сожрет или даст вколоть, а эти десять тысяч потратили бы на жилье, раз уж 20 миллионов нуждающихся накопилось. Теперь животные вызывали у него раздражение, но он терпел из-за пацана. На стекле киоска, где он покупал пластмассовую обезьянку, висел рекламный листочек мелкоремонтного кооператива «Авто», и Лебедь поехал по этому адресу. Бросив взгляд на группу людей возле легковых машин, расставленных по обочинам, он проехал мимо, повернул за угол и понес в кооператив три практически новых покрышки. Его перехватили на подходе и купили все три за двойную цену.

Лебедь вел машину и нервничал уже не из-за риска, а из-за билетов, пока и не выкинутых, и не проданных. В Новом Афоне повел Костьку в знаменитые пещеры. Экскурсовод рассказывал, что пещеры были открыты шестнадцатилетним юнцом, который первым спустился сюда по веревке. «В натуре, какой-то салажонок за смертью полез, а я что? Обкакался?..» Он купил черные очки и не стал бриться. Уже в Гагре — выбрал по застрявшим с детства словам «О, море в Гаграх» — он рассматривал в зеркальце свое лицо и отложил твердые намерения — следовало обрасти, подлечить щеку и подобрать, чем потом смывать родимое пятно. Он снял комнату на неделю и тут же сдружился с двумя другими квартирантками — возил их на пляж, вместе купались и загорали, а когда Костька укладывался спать, то опять ездили купаться и пили вино. Лебедь резонно подумывал, что ему безопаснее провернуться за пределами республики — вдруг шум уже пошел, не стоит светиться с теми номерами. Да и подружки-уралочки ему за два дня надоели — все лечили Костькину ангину и прожужжали уши своей шуткой:

— Мы — девчата нецелованные, — говорила одна, скромно потупляя глазки.

— Ниже пояса, — басом уточняла другая, и обе звонко смеялись.

Лебедь что-то спросил про Сочи.

— Мы там в прошлом году отдыхали, — сказала одна, тут же называя точный адрес.

А другая басом подхватила:

— Там через дом соседи-корейцы; они арбузы с дынями где-то выращивают — ух у них денег!

— Они на лето уезжают, остаются только старики да женщины с детьми — комнаты сдают, а домина у них ого-го! — в тон восхитилась первая.

При въезде в Сочи Лебедев сменил номера и одежду, нанес в три слоя родимое пятно себе на щеку, надел парик, снял повязку с Костькиной шеи.

— А зачем опять голову мне мыть? — удивлялся Костик.

— Это тебе головомойка, чтобы языком поменьше болтал. Короче, Кроль, ни с кем не разговаривать!

Кореянка с неопределенно молодым лицом говорила по-русски чисто и отчетливо, как дикторша ЦТ; возможно, что завтра освободится комната. Лебедь вызвался заплатить аванс, вряд ли он подыщет что-либо лучше. Нет, этого не надо, если завтра съедут, то… Одну ночь Лебедь и Кроль провели в машине и к вечеру вселились в намеченный дом за очень умеренную плату. Квартирантов здесь было много, но новые жильцы ни с кем, кроме хозяйки, в контакт не вступали, а весь день проводили на пляже. Вот где Лебедю была мука — однообразное лежание в массе голых людей утомляло, заставляло уходить в себя; и тут мерещилось всякое, хоть бросай все и срочно линяй отсюда. В воде тоже не было спасения — нельзя мочить голову, нырять — дикое, небывалое для него условие. Отвык он и жить без машины; общественный транспорт его раздражал, частника найти — везение или великий труд. Но все равно семь дней он за руль не садился ни разу.

На лето главной хозяйкой в этом доме, оставленном мужчинами, была Нора; она открыла им первый раз. Ее бесстрастное просветленное лицо и невысокая плотная фигура привлекали Лебедя — даже подумывал завести с ней шашни. Для начала намалевал пейзажик — четкие однотонные краски, голубое небо и сосна с кривой веткой, протянутой к солнцу, от солнца для символики падает золотая капля. Лебедь принес его на кухню, где Нора готовила для четверых детей, двух мальчиков и двух девочек лет восьми-десяти. Вряд ли все они были детьми Норы, впрочем, Лебедю они все казались на одно лицо. Нора поблагодарила за подарок и тут же повесила пейзажик в комнате, где стоял телевизор и где по вечерам собирались квартиранты. Эта комната отделялась от кухни довольно большой квадратной прихожей, из которой шел узкий коридор в глубь дома и лестница наверх. В коридоре висела тяжелая портьера, за нее уходила Нора укладывать детей спать. Лебедь поднимался наверх, укладывал одиноко играющего Кроля и опять спускался вниз, в полумрак телекомнаты, где шли тихие беседы и обсуждения передач. Лебедь краем глаза следил, не идет ли Нора; когда она возвращалась, он тут же приходил на кухню, делал ей комплименты, вызывался помогать и всячески пытался разговорить ее, но безуспешно. Из хозяев дома Лебедь по утрам часто видел в саду скрюченного старика корейца с вечной тяпкой в руках, и один раз на кухне мелькнула низенькая старуха в шелковом халате до пят. Нора убиралась, что-то готовила, Лебедь сидел, курил, задавал вопросы о сочинской жизни, полувал односложные ответы; затем телевизор выключался, квартиранты поднимались к себе, Нора гасила везде свет и, сказав; «Спокойной ночи», уходила за портьеру. Один раз он увязался за ней, но перед портьерой она бесстрастно сообщила:

— Дальше не ходите — мы примем меры.

На седьмой день, когда все смотрели программу «Время», Нора и Лебедь были на кухне. Тут он очень спокойно, деловито сказал ей о билете. Она чуть дольше обычного задержала на нем взгляд, затем опустила глаза;

— Хорошо. Мы решим.

На следующий день Лебедь повторил вопрос и получил ответ:

— Телеграмму я дала. Жду звонка.

Через час зазвонила междугородка. Нора при Лебеде вела разговор, и его удивляла краткая, точная бесстрастность ее слов. Она положила трубку:

— Мы посоветуемся. Завтра все скажем…

И опять был звонок, но теперь уже Нора только слушала. Лебедь сидел у окна, нервничал, курил одну за одной. Нора сказала:

— Двадцать две тысячи. Завтра. Если сможет Иванес.

Лебедю не спалось: что они? Мальчика нашли? Иванес какой-то… Да хоть сам Иисус, а за двадцать две не выгорит…

Около семи часов следующего дня подкатил обшарпанный «Жигуленок» и на кухне появился толстый, лет пятидесяти кореец с курчавыми волосами. Он потирал руки и повторял: «Вай-вай-вай!», пока Нора не увела их за портьеру в маленькую разноцветную комнату, где они сели за круглый столик. Иванес достал из портфеля микроскоп — тут Лебедь улыбнулся: до чего все однообразно в этом мире — и сказал с типичным кавказским акцентом:

— Делайте ваш ставка, друзья?

Нора сказала, что они покупают за двадцать две. Лебедь молчал. Иванес очень серьезно посмотрел на них:

— Тридцать тысяч — вот минимум. Давай твой билет, молодой человек.

Он долго рассматривал билет с микроскопом и без, держа его ногтями, затем положил на блюдце:

— Тридцать. Я ухожу, а вы договаривайтесь сами.

Лебедь взял билет и сказал Норе:

— Тридцать.

Нора кивнула:

— Завтра позвонят, мы решим.

Она уже вошла в кухню, а Иванес придержал Лебедя и тихо пообещал тридцать пять, попросил завтра приехать к нему на базу, сунул бумажку с адресом, телефоном и полным именем. Вскоре он извинился и уехал.

Остальной вечер Нора была все так же бессловесна. Утром Лебедь потащился с Кролем на пляж. Там пристроился к семейной пожилой паре квартирантов Норы. Вместе отправились пообедать в кафе. Там была очередь. Пожилой супруг принялся разглагольствовать перед Лебедем, что очередь — это безнравственно и никому не выгодно, мол, люди хотят отдать деньги, очереди тормозят оборот и прочее. Лебедь и так нервничал, не зная, идти ли к Иванесу, пока не выяснилось у Норы. А тут вдруг подумал: раз к нему вроде как очередь, то справедливее, что тот, кто платит больше, будет первым. Он попросил супругов до вечера присмотреть за Кролем (он железный молодец, на «Как тебя зовут?» отвечает: «Кроль!»), а то очень важное спешное дело покоя не дает, сунул старику двадцатипятирублевку «на кино-мороженое…» и, не дожидаясь ответа, сбежал из очереди. Таксист привез его на вокзал, далее по каким-то улочкам через многие железнодорожные переезды ехал медленно, расспрашивал прохожих и наконец остановился у ворот с короткой надписью: «База № 5». Вахтер молчал, когда Лебедь шел через проходную. Длинные склады, кучи ящиков, бочек, ряды контейнеров… Ездили грузовики, переваливаясь на колдобинах, по эстакадам ездили электропогрузчики, за складами торчала стрела крана, слышались крики работы. Лебедь вернулся, спросил у вахтера, где найти такого-то. «Это начальник базы, — сказал вахтер, — он сидит вон в том белом домике». Лебедь никакого белого домика не увидел, но пошел между складами в указанном направлении. Вышел к палисадничку, там стоял знакомый обшарпанный «Жигуль». Вдоль стены, в тени сидело на лавках десять-двенадцать грузчиков бандитского вида.

— Мужики, начальство здесь?

— Подгони закурить.

Лебедь протянул пачку «Казбека», она вернулась пустой. Не получив ответа, он вошел в дверь деревянного сарайчика, который оказался пристройкой к когда-то белой стене. В коридоре за стеной Лебедь нашел дверь с древней, с золотыми буквами и с гербом, табличкой: «Завспецбазы». За этой дверью был довольно просторный, но облезлый и захламленный кабинет с окнами в палисадник, где за столом сидел Иванес, а в кресле сержант милиции пил чай.

— О, дорогой гость! — вскочил ему навстречу Иванес. Милиционер ушел, а Лебедь был усажен в освободившееся кресло.

— Это у меня суточники работают, — объяснил Иванес: — Ну что, привез?

Он щелкнул замком на двери и достал из стола микроскоп. Лебедь помялся, протянул ему билет. Иванес взял ногтями билет и неожиданно, без разглядываний положил его в записную книжку, а ее — в карман легкого серого пиджака, висевшего на спинке стула. Тут же надел пиджак и убрал микроскоп. Взял телефонную трубку, стал набирать номер.

— Стой, — не глядя, скомандовал он Лебедю, когда тот дернулся было к нему: —Мне еще в три места позвонить надо. Не волнуйся, сейчас поедем, отдам я тебе деньги.

…Иванес названивал, Лебедь прислушивался к его речам в трубку — о вагонах, о запчастях, о зарплате какому-то маляру… Желание стукнуть Иванеса чем-нибудь тяжелым прошло. Лебедь налил себе холодного чаю. Иванес, не отпуская трубки и не присаживаясь, вынул из стола пакетик с обломками печенья.

— У нас сейчас перестройка! Быстро давайте вагон, быстро! — грозно кричал он в трубку. Наконец положил ее и спросил:

— Ну, тридцать тысяч за твой фальшивка — идет?

Лебедь в упор посмотрел на него:

— Не шути со смертью. Сорок, не меньше.

Иванес моргнул как-то обиженно:

— Не идет. Уговор был тридцать пять. Ну, поехали?

Лебедь вздрогнул, когда увидел рядом с «Жигуленком» желтый патрульный «козлик». Иванес же забрался в него, как в свою, и махал оттуда рукой:

— Садись, не стесняйся, заодно подвезут! Честный человек не стыдно здесь ехать.

Лебедь понял, что он целиком во власти простодушно-нагловатого обаяния этого человека. Их высадили где-то на пути к аэропорту, где вдоль шоссе в один ряд тянулись частные дома с садами. Иванес помахал «козлику» и повел Лебедя к маленькому дому, заросшему виноградом. Иванес шел впереди; проходя мимо дома, махнул на него рукой:

— Я здесь живу, но там делать нечего.

Он взял в сарайчике лопату и окинул взглядом сад, будто раздумывал, с какого дерева начать садовые работы. Он подошел к невысокой груше, сказал:

— Дюшес, — отмерил от нее двадцать пять ступней и вручил лопату Лебедю:

— Копай, ты молодой.

Лебедь копнул пару раз и спросил:

— Извини, дорогой, а не боишься, что я тебя вдруг стукну лопатой?

Иванес отошел, сорвал грушу, надкусил:

— Незрелый… А Норе ты не продашь. Тридцать они не дадут, они себе и так купят. Про меня молчи.

Когда лопата стала упираться во что-то твердое, Иванес отодвинул взмокшего Лебедя, сам откопал фанерный ящик, вскрыл, вынул железную коробку, а из нее кожаный мешочек и, наконец, полиэтиленовый пакет. «Все однообразно в этом мире», — думал Лебедь.

— Отойди и отвернись, — сказал Иванес.

Лебедь слышал, как что-то шлепалось на землю, затем как лопатой забиваются гвозди в фанерную крышку, затем как засыпается яма.

— Ага, забирай, — пропыхтел Иванес; на свежевзрыхленной земле у него под ногами лежали пачки денег.

Лебедь был несколько обескуражен спокойным бесстрашием этого человека.

— Посчитай, — кивнул вниз Иванес и направился к дому.

Лебедь быстро собрал пачки в черную авоську, сверху сунул несколько груш. Мелькала мысль, что надо вернуть билет, — но как? как? Надо было настаивать на сорока!..

— Так я и живу: работа — дом, дом — работа, — жалобной скороговоркой объяснял Иванес, когда Лебедь подходил; Иванесу вздумалось обкосить траву вдоль забора, и теперь в руках он держал косу.

— За мной сейчас опять друзья приедут, я бы подвез, да тебе лучше твой ход. А то закопай там, — он кивнул на сад, — приедешь как сможешь…

Лебедь выбежал на шоссе, остановил какой-то грузовик. «Облапошили! — отчаянно думал он. — Как мальца! Я, считай, полгода корячусь, глаза испортил, мозги свернул… да с лопатой в этом саду за неделю миллионщиком станешь!» Авоська жгла ему руки, когда он ехал в автобусе. «Молодой человек, вы не пробили талончик, — сердито сказала ему какая-то женщина. — Не забывайте, ведь оштрафуют. А еще с косичкой…» На остановке Лебедь выскочил как ошпаренный, сдерживал себя, чтобы не пуститься бегом… Кроль читал с женщиной детскую книжку. «Хороший у вас Кроша, — сказала она: — А вот деньгами вы нас обидели!» Она демонстративно сунула Кролю в нагрудный карман денежную купюру и какую-то белую бумажку. Лебедь схватил Кроля, помчался к себе наверх. Суматошно собрал все вещи в сумку, сурово велел Кролю не выходить из комнаты и спустился вниз, на кухню. Нора кормила детей; сказала ему: «Не курите», когда он сел у окна с папиросой. Тут позвонила междугородная. Нора коротко сообщила в трубку, что Иванес говорил «тридцать». Затем внимательно слушала, строго глядя на расшалившихся детей… Положила трубку, взяла обоих мальчиков за уши, а Лебедю сказала:

— Двадцать четыре.

Он раздумывал, как будет она проверять, а вслух сказал:

— Двадцать пять.

Ушел опять наверх, взял свои пожитки и пацана; его усадил за руль, дав пару груш из авоськи. Вернулся на кухню. Детей уже не было, Нора мыла посуду.

— Хорошо, двадцать четыре, — сказал он.

— Завтра, когда приедет Иванес…

Стемнело, Лебедь наконец счел место подходящим. Съехал с шоссе к озерцу, сменил номера. Было прохладно. Кроль до истерики не хотел купаться или хотя бы помыть голову холодной водой. Лебедь зажал его коленками, помыл голову, затем, задрав ему подбородок, обработал растворителем родимое пятно на шее.

— Теперь спи, Константин. Завтра купим тебе танк. Мы же друзья. Ничего страшного не случилось. Просто я навел порядок, — грустно объяснял Лебедь. Костька лежал на заднем сиденье, уткнувши лицо в спинку, нервически всхлипывал. Лебедь поджег парик и швырнул его в камыши. Принялся за пятно у себя на щеке. Спирт лишь разгорячил щеку, и тогда, не обращая внимания на сильное жжение, он обработал пятно растворителем. Щека горела, но он еще раз протер ее растворителем и бросил пузырек в воду. Сменил одежду, старье облил остатками спирта и поджег. Погнал машину на север. Деньги сложил в два пенала и закопал в двух местах под мостом через какую-то речку.

В Ростове-на-Дону он задержался: поменял шины, запасся бензином; Костьке дал снотворного и выспался вместе с ним. В Серпейск они приехали ранним утром. Рассматривал в зеркальце свое лицо; щека горела и очень выделялась. Он скребанул по лбу куском кирпича — получилось вроде ссадины в пол-лица, — залепил ее длинными полосками лейкопластыря. Им открыла Людмила, расцеловала спящего Костьку, унесла его к себе, сказав: «Ложись здесь, на Костькином диване». Лебедь выкурил на кухне сигарету, напряженно припоминая подробности — так, фальшивки сжег, пеналы выбросил, документы сжег, денег при себе только мелочь на бензин… — аут, кемарь, братец. Не раздеваясь, рухнул на Костькин диван. Пахло чем-то близким, родным… — Костькой? Вчера, когда проснулись, он спросил:

— Пап, а где у тебя родина делась?

Пришлось вдалбливать и внушать, что ничего не было, что это просто Костька ошибается или запамятовал.

— А что такое «запамятовал»?

— Это когда помнится одно, а за памятью совсем другое…

Пока нормалек, Людке успел ввернуть, что Костька прибаливал…


Утром, собираясь на работу, Геннадий Акимович испытал неприятное колебание чувств хозяина и главного здесь человека.

— Опять этот белый жук… Пьяный, что ли, не разделся-то? А костюмчик не ношен, пролежал в чемодане.

Слова эти обращались к Людмиле; ей тоже к девяти в эти дни.

— Тебе кофе или чай? — спрашивала она. — За рулем же был, устал, видишь, как уткнулся.

— У нас что, семья или проходной двор? — ворчал Геннадий Акимович: — Семья — это надежная ячейка общества…

— Ничего не попишешь, — слегка улыбнулась Людмила, — но это тоже член нашей ячейки.

Она оставила Лебедеву записку, что придет где-то после часа, и чем подкормиться, когда встанут.

— Вечером чтоб его не было, — буркнул Геннадий Акимович при расставании на улице.

Вечером Людмила рассказала ему, что, когда они с Маргаритой пришли, оба Лебедевых еще спали. Им приготовили завтрак. Сразу после завтрака Лебедев засобирался уезжать, и тут Маргарита— «ее стиль!» — напросилась с ним: мол, она этим летом не отдыхала, до начала года еще неделя, а у нее отгулы за трудовую четверть, оставила Людмиле заявление для директора.

— А что твой дорогой?

— Да у него ссадина в пол-лица, он плохо себя чувствует; а она умеет водить машину и права есть.

Геннадий Акимович взялся было поиграть-позаниматься с Костькой, но тому, видно, Кавказ не на пользу — стал рассеянным и капризным.

— Ну-ка, что это красное у тебя на шее?

— А, ерунда, — поморщился Костька: — Это папка меня ногами зажал и душил. Но я не поддался.

Людмила загремела сковородкой на плите:

— Константин, не городи глупостей!

Геннадий Акимович посмотрел на нее с сочувствием:

— Что-то ты не в себе сегодня? Из-за того, что твоя лучшая уехала с твоим дорогим? Что ж, давай и ее примем в нашу ячейку.

— Это тебе он дорогой, — не глядя сказала Людмила с завершенностью женской логики; продолжила то ли задумчиво, то ли с обидой: — Лебедев, когда уходил, уже в дверях глянул на трубы и пальцами щелкнул: ты, говорит, сидишь между этими трубами как в клетке.

— Что ж, домишко еще дореволюционный, — сказал Геннадий Акимович. — Сначала вода, потом газ, теперь отопление… Короче. Приедет Ритка — пойдем в загс. Помолвку отпразднуем у моих. С принятием алкогольных веществ в малых дозах. Для начала мой заказ — девочка, мы же должны бороться за рост и укрепление…

На другой день Геннадий Акимович повел Костьку в парикмахерскую. Парикмахерша запричитала:

— И что с тобой родители творят! Прямо в девочку превратили! Да еще и покрасили!

Геннадий Акимович пожал плечами, а дома пересказал Людмиле. Та рассмеялась:

— Папочка его два раза красил! Сначала под себя — золотой блондин, затем обратно!

Эта-то мелочь и припомнилась Геннадию Акимовичу, когда в сводке упомянули, что по делу фальшивых билетов стал известен еще один случай продажи. В Чкаве хозяйка дома назвала цвет волос малыша «золотистый блондин»; а еще мальчик говорил, что он из какого-то города под Москвой, название на С. Геннадий Акимович подумал, что Серпейск — другая область; впрочем, оттуда смотреть: вся Россия — Подмосковье. Эта информация застряла в нем, несмотря на привычку отбрасывать все лишнее, не связанное с делами, которые он вел.

В Серпейск прибыл оперативник из Грузии; уже имелся отпечаток протектора «Жигулей» — потерпевшие утверждают, что там, под орехом, никогда никакой другой машины не стояло, — и подробные словесные портреты афериста и мальчика — впрочем, теперь практически все уверены, что у обоих была измененная внешность, хотя родимые пятна — настоящие. Грузинский коллега несколько дней выявлял и проверял все белые «Жигули» в городе и районе; между собой посмеивались, что коллега-то, наверное, откомандировался в эти края, чтобы заодно и в столичные магазинчики заглянуть. Геннадий Акимович никогда не соединял свой домашний мир с миром работы, но тут почему-то совпадения — белые «Жигули», одно и то же время, отец и сын примерно тех же лет… — не выходили из головы. Хотя… этот белый попугай покрасил Костьку — довольно-таки экстравагантно, для мужчины, но, учитывая его пижонство, Вполне объяснимо, — эмоции, психология определяют поступки человека. Например, Костька эмоционально перегружен предстоящей учебой в школе, поэтому он стал то взвинченно-веселый, то сонный, подавленный… — так доказывал он Людмиле, когда она беспокойно утверждала, что с Костькой что-то неладное; или вот, аферист-художник с косичкой — он сделал на лице большое родимое пятно и еще дитя с собой взял, — теперь все потерпевшие начинают его портрет с родимого пятна, далее то, что легко меняется, — очки, бородка, косичка… А вот цвет глаз, форма носа или даже рост, худощавость или упитанность, размеры плеч и т. д. — об этом у всех мнения разные; то есть наружная мишура отвлекала внимание на себя, ну и подозрений меньше — ребенок, характерная примета, как же, родимое пятно… Вот если бы он совсем в негра покрасился, тогда его ждали бы стопроцентный провал и затем дурдом.

Людмила вздрогнула, вздохнула.

— Ты чего?

— Да так, вспомнилось вдруг. Тебе будет неприятно.

— Тем более расскажи! Посмотрим, гожусь ли я тебе официально. Ведь муж обязан разделять с женой и неприятности.

Людмила прижалась к его широкой твердой груди:

— Ты правда не..? В общем, я только вышла замуж — ни дел, ни забот, сплошная любовь…

— Правильно, хочешь быть счастлив месяц — женись!

— …На улице душно, сверчки, южная ночь, звезды, а ты лежишь и знаешь: вот сейчас войдет твой любимый, красивый как бог… ну и тэ дэ. А он был в ванной; в эти минуты, может, больше всего и любишь, — короче, сам знаешь. Слышу — идет, а в комнате полумрак, призрачно, большие тени; и вот входит… негр! Я «ах!» — чуть не умерла со страху. А Лебедев говорит: для шутки обмазался кожурой грецкого ореха… В ту ночь я поняла, что даже любимого можно не любить; та ночь оказалась началом «не любить».

— Как? Разлюбила ночью?

— Не паясничай. Просто со временем я поняла: Лебедев недостоин, чтобы его любить.

— Не заслужил?

— Это другое. Он вообще не имеет права, чтобы его любили.

— Браво! А как же узнать достойного?

— Право на любовь имеет лишь тот, кто сам верит, что любовь есть и без нее нельзя. Не делай испуганного лица, ты достоин.

Геннадий Акимович поразился: женская логика не поддается осмыслению, зато выводы стопроцентные; любить, разлюбить, неуправляемое вдруг «не любить» — неужели это все настолько важно? Кстати, а у того белого павлина, оказывается, был опыт по перекраске, хоть и примитивный…

Геннадий Акимович нашел время подняться в эксперт-лабораторию и там у молоденького лейтенанта-химика спросил «что-нибудь такое, чтобы покраситься как негр». Тот потеребил свои мальчишеские усики и достал пузырек с прозрачной и жирной на вид жидкостью. Геннадий Акимович выслушал тройное химическое название, смочил ватку, помазал по запястью — образовалось темно-коричневое пятно. «Можно смыть спецраствором, а часа через четыре само сойдет», — сказал химик. Геннадий Акимович не признавал подозрений; только факты, реальные версии и их четкая проработка — много мелочной, детальной рутины, как и в любом другом деле. Но раз уж втемяшилось, что «кавказский художник» — не кто иной как первый муж Людмилы, то этот бред надо стопроцентно проверить — или бредить, или прорабатывать версию. Имеет ли он право самостийно, без ведома подключаться?.. Пожалуй, нет, он же не частный сыщик-филантроп, а офицер солиднейшего ведомства, работает только по закону и по приказу…Но имеет же он право на спокойную семейную жизнь! любовь жены! дружбу приемного сына! Тут Геннадий Акимович зло посмеялся над собой: новая особая форма ревности — предполагать матерым аферистом бывшего мужа любимой женщины. А если бы у Людки было несколько мужей? Или теперь она была бы замужем, а он вдруг воспылал к ней любовью? В коридоре Геннадий Акимович подловил капитана-грузина, стал неловко расспрашивать про дело с фальшивыми билетами. «У вас что-нибудь конкретное? В рапорте зафиксировали?» — сухо поинтересовался капитан. Геннадий Акимович уже сознавал наивность своего лепета про то, что один человек был в это же время на Кавказе на белых «Жигулях»… «Кавказ большой, Грузия большой, — несколько насмешливо сказал капитан. — Я думаю, что вся проблема в женщине, матери этого мальчика. Наверняка она-^все время была неподалеку; ей же и передавались деньги. Здесь был дальний прицел: если его возьмут, то он не сознается ни в чем и деньги в государство не вернутся. Я проверил всех в Серпейске от пяти до семи лет, у кого нету матери, так что отец-одиночка отпадает…» Капитан еще что-то говорил, но Геннадия Акимыча уже обожгла мысль: вдруг тот белый вертихвост виновен, тогда ведь и Людку вызовут на допросы — как так, по какой причине отдала мальчика, не было ли сговора… — уж этого-то не было, тогда бы гражданка Лебедева не показала бывшего мужа ему, во-первых, следователю, во-вторых, будущему…

Через День грузин улетал к себе. Огородников дал ему три мужских и три детских фотографии; среди них одна Лебедева — отрезал от свадебной, и одна — Костика. Через неделю ему позвонили из Грузии и передали, что никто из потерпевших не указал ни на одну из фотографий. И Огородников замкнулся в своих версиях.


Людмиле неудобно на жестком, узком сиденье и в то же время весело: впервые она едет в милицейском «козлике» с решетчатыми окнами. Ловили такси, чтобы ехать в загс, а Огородников вдруг: вон, ребята знакомые, заодно подвезут… Эх, Огородников, все-то у тебя будто не само по себе, а как бы заодно с кем-то, с чем-то, вроде сам и жить не умеешь; я тебя люблю — без меня же ты жить не научишься!..

Подали заявление, вернулись домой. Маргарита, как договаривались, привела Костика из школы — он отучился первые три дня в жизни, теперь выходной. Вечером у Огородниковых знакомство с невестой, помолвка. А пока Ритка весело рассказывала, как она убеждала директора, что ей действительно понадобился срочный отъезд из-за внезапной любви. «Девушка с математическим уклоном», — вздохнул директор и простил. Они рассмеялись, и на смех пришел Огородников:

— Девчат, извините, пожалуйста. Но если речь о Лебедеве, то дайте и мне послушать.

— Ревнуешь? Но мы тебя тоже любим! — воскликнула Маргарита.

Людмила улыбнулась:

— Мы любим всех… членов нашей ячейки, включая кота Шерифа.

Затем Маргарита запросто поведала, что Лебедев дал ей от ворот поворот, говорил, что собирается жениться, ну а она, как полагается, влюбилась еще больше, хотя он тюфяк тюфяком, довольно примитивный, без абстрактно главной идеи; он, кстати, слегка прибаливал, у него на лбу и на щеке болячка, Ритка готовила, наводила кое-какой порядок, он же целыми днями валялся на диване, иногда смотрел видео или телик; на пляж Ритка ходила одна, а в доме больше никого.

— А на ком он женится? Не упоминалось? — спросил вдруг Огородников.

— Я думаю, на какой-нибудь девушке или молодой женщине, — ответила Маргарита с полной серьезностью.

— Огородников! Ты прямо как бабка на скамейке! — вскричала Людмила. — Мы с тобой уже все решили! А его нету, понимаешь, просто нету! Он для меня ноль!

— Человек не может быть нолем, у него всегда есть мысли, идеи, интересы…

— Да какие у Лебедева интересы! Он же примитив! Одно время пожирал дешевые детективы, потом полез в историю…

— Ага, это что-то новенькое, а говоришь примитив.

— Собственно, не в историю, а увлекся различными историческими авантюристами и проходимцами, даже меня забивал подробностями про них, и откуда только брал… Совершенно не признавал борьбы классов и говорил, что раз в нашем обществе классов уже нет, то этот вопрос нам совсем не нужен.

— Итак, его интересовали авантюристы… А к деньгам как он относился?

— Нельзя сказать, что любил, но недостатка в деньгах у нас никогда не было. А, вот еще — он продавал копии «Девятого Бала» — очень дешево, их много было.

— Он и живописи касался!.. Кстати, Люда, а почему бы тебе не вернуться в аспирантуру? Распишемся, обживемся — и вперед, дерзай, историк!

— Нет, я не хочу играть роль умкой женщины, когда полным-полно забот о муже и о детях.

У Огородниковых их ждали, Брат Анатолий взглянул на Людмилу так дружелюбно, что ей сразу полегчало. Матушка суетилась на кухне; Людмила бросилась помогать, но ей, как невесте, не позволила жена Анатолия. Людмила видела: мать переживала за сына, который берет жену с ребенком. И хотелось сказать: «Ваш — наш! — Геннадий такой уж человек, что Костик не станет ему обузой; будь я одна — так иногда кажется, — он бы не предложил законный брак. А жена брата мужа — как это, свояченица?..» На кухню пришла беспардонная Ритка и объявила:

— Вот место, где живет хозяин.

Людмила с укором посмотрела на нее.

— А что? — не унималась та. — Спит он в проходной комнате, а там ведь не проживешь.

— Анна Васильевна, пожалуйста, не обращайте внимания на мою подругу, просто она математик, — сказала Людмила.

— Я людям не судья. Сами взрослые, ваша и жизнь, — сказала Анна Васильевна.

За столом все старались, чтобы было подружней, подомашней, но Людмила только больше смущалась — из-за Огородникова, его явно что-то тяготит последнее время, и из-за Ритки, которая держится слишком шумно, бесцеремонно, и вдобавок к ней липнут Костька и лупоглазенькая, льноволосекькая Наташа, дочка Анатолия и… и жены брата жениха.

— Людмила, а помнишь, я говорила, — ляпнула вдруг Маргарита, — что у Костьки способности к математике? Так вот: что-то они испарились; туповатый он стал, концентрироваться разучился, явно сдал. Это, наверное, на югах батюшка его подпортил.

— Ребенок как ребенок, — сухо отвечала Людмила, пытаясь тоном осадить Ритку и пугаясь, что теперь вроде бы надо объяснять «про батюшку».

— Я могу спорить, что он стал туповат! — горячилась Маргарита: — Ну-ка, ребятки, что вы там калякаете?

— Мы рисуем, — не отрываясь, отвечал Костик. — Я — море, а она — человечков.

— Надо говорить не «она», а «Наташа», — одернула сына Людмила.

Между тем Геннадий Акимович размышлял, что «художник» наверняка подпаивал малыша либо снотворным, либо еще чем, чтобы отключить сознание и память, — этим и объясняется потеря математических способностей Костьки, если, конечно, это все не придумано Маргаритой. Впрочем, она специалист… Да, но домыслы специалистов еще обманчивее, солидная теоретическая база больше впечатляет… «Браво! — воскликнула вдруг Маргарита, демонстрируя Костькин листок. — Гениальный рисунок! Изображено все побережье, дорога кругами, море-солнце и даже дождик и автомат с газировкой! Прекрасная, концентрированная абстракция! Способности возродились, ура!» Костька тоже закричал «Ура!», а заодно перекувырнулся на диване и получил за это шлепок, — Людмила сердилась и на него — стал центром разговора; и на Огородникова — насупился, примолк на весь вечер; и на себя — не умеет сразу понравиться свекрови.

Братья курили на кухне.

— Что-то не слишком ты весел на своем первом семейном празднике? — поддел Геннадия Анатолий.

— Скажи ты, прокурор, имею ли я право фактически допрашивать ребенка? — спросил тогда Геннадий. — Я же просто подавлю его личностью и навяжу ему ту информацию, которая мне нужна для моей версии!

— Версии приходят и уходят, остаются протоколы. Ты можешь ошибаться в чувствах и исправлять ошибки, но если ты ошибешься в доказательствах — это твой профессиональный провал, — гладкоречиво сказал брат, невольно подчеркнув превосходство своего очного.

Поздно ночью Геннадий Акимович выпросил у Людмилы «полистать» ее старые аспирантские записи — «те, что читал твой дорогой». Там среди прочих выводов крупным шрифтом писалось, что личность своей деятельностью и социальной направленностью всегда выполняет лишь роль носителя-проводника противоречивых общественных процессов, то есть борьбы классов. «…История дает множество примеров и доказательств того, что социальный эгоизм личности — даже в самых индивидуальных и преступных своих проявлениях, — есть конкретная форма борьбы антагонистических классов. В обществе бесклассовом социальный эгоизм имеет характер саморегуляции общества, способствует разрешению неантагонистических противоречий. Социальный эгоизм и формы его проявления взаимосвязаны с индивидуальными качествами субъекта — чем он ярче и организованнее, тем существеннее его роль в объективных общественных процессах независимо от того, на каком полюсе противоречия выступает субъект, положительном или отрицательном…»

Геннадий Акимович заснул с ощущением, что он сам как социальный субъект является лишь формой проявления каких-то противоречий. Спал беспокойно, словно противоречия эти шевелились в нем.


«Что же в нем абстрактно главное?» — с таким вопросом-сверхзадачей, достойной Маргариты, проснулся Огородников. Итак, со слов Людмилы деньги не любил, но делать умел… — женщины в этом смысле весьма точно определяют своих… партнеров по жизни. Чертовы деньги, растекаются как вода, а уже и свадьба не за горами…

— Вообще-то пляжный спасатель всегда мог подзаработать, — сказал он Людмиле, которая все еще нежилась в постели. — Грузчиком, извозчиком, раз машина есть, или еще кем; а вот как следователю подзаработать?

— Ой, ради бога, я тебя и без денег люблю, — пробормотала сквозь сон Людмила.

— Правильно делаешь! — одобрил Огородников, улыбнувшись: — Я — парень хоть куда! Да ведь мы с тобой одного поля ягодки; вот исчезнут правонарушители, знаешь, в кого следователи переквалифицируются? В учителей! Будут со школьной скамьи предупреждать преступность.

— Ой, не смеши! Во-первых, правонарушения не исчезнут; во-вторых, ни один ребенок не собирается в преступники!

— Ты права, конечно, однако есть и детская преступность, и в молодежной среде она велика. Да, я понимаю, что не доживу до полного искоренения преступности. Но такая эра обязательно придет, иначе бы мой труд не имел абстрактно главного смысла.

— Ты прямо по-Маргаритиному заговорил, то есть это не ты, а твой профессиональный эгоизм говорит; ведь вам, следователям, чем больше преступлений, тем выгоднее, — это и есть социальный эгоизм касты или ведомства.

— Ну, про выгоды ты ошибаешься, никто не считает, сколько нервов я трачу… И не могу не тратить — на суд же идут люди, судьбы, сама жизнь человеческая. Все, переступившие закон, должны предстать перед судом — это моя святая обязанность; тогда остальные смогут спокойно строить коммунизм.

Людмила занервничала: неужели ее Огородников не чувствует, что сама по себе трата сил и нервов ничего не значит; важен даже не результат деятельности, а как минимум последствия этого результата. А может, он покрывает привычной фразой свою черствую, недоразвитую душу? Он вообще последние дни не в своей тарелке — жалеет о холостяцкой свободе? Сам потянул в загс, а теперь стыдится, что чувствует обузу, что не любит чужого ребенка?.. Но ведь он совсем не такой! Или она ошиблась? Тяжка роль ошибающейся, но совсем уж безнадежно тосклива роль одинокой, никому не нужной… И она расплакалась:

— Ну в чем виноваты мы с Костькой? Почему ты в душе не с нами? Ну не молчи, не отводи глаза как обиженный глухонемой!..

Неискренними, ненатуральными показались Огородникову эти слезы и слова. А Людмила ударилась в жаркие доказательства: ей-то хватит того, что есть, но ведь Костику нужна мужская рука, нужен отец; тот папа в свое время насмехался над всякой заботой, презирал роль няньки и утверждал-клялся, что, чем больше заботы, тем больше шкурничества, мол, забота нянькам — чтобы три шкуры драть…

— Стоп! — оживился Огородников. — А какую роль он себе искал? Что ему было особенно по душе?

— Да дался тебе этот Лебедев? Он же туповатый, комплексованный спекулянт! Вечно был какой-то однообразный, очень закрытый…

Огородникову припомнилось, что по одной французской, самой большой классификации типов людей, выделяющей таковых двести восемьдесят семь, закрытые, самоуглубленные люди мыслят очень образно и детально, хотя воплотить образ или характер, сыграть роль они практически не способны. Впрочем, билетному художнику этого и не требовалось — достаточно было обозначить скромного, добродушного человека, которому повезло в лотерее, да не слишком везет в искусстве… Лебедев смог бы обозначить такой образ — изображал же он тогда рубаху-парня… Денег не любил, но делать умел — получается, из тех, кто всю жизнь занимается нелюбимым делом… Подчеркнутая тяга к белому цвету — это уже намек на условность, а условность всегда служит ширмой души и заставляет играть роль… роль супермена? Отпадает, супермен не взял бы на дело пацана, да и цену бы заламывал не в пример…

Огородников попал в разлад с самим собой: связка-версия «Лебедев — фальшивые билеты» не выходила из головы. Пока имелись лишь догадки, возникшие на совпадениях, причем об этих совпадениях он и узнал-то случайно; пожалуй, даже незаконные догадки-подозрения, хотя… могут ли догадки быть незаконными? Характеристика с места жительства Лебедева пришла ангельская; особенно подчеркивалось, что он имеет государственную награду, а ведь награждают всегда самых достойных, самых заслуженных, а не каких-нибудь, кого не знают. А вдруг из ничего на хорошего парня взъелся? Вдруг это накладка его семейственного эгоизма на его социально-профессиональный эгоизм, а ему она представляется как общественная потребность в добре и законе?

Вечером в среду брат Анатолий привел сестру с мужем, сестра шумно извинялась за себя и за мужа Толю, что на помолвку не смогли попасть, а свалились как снег на голову, совала Геннадию Акимовичу бутылку водки, целовала-тормошила Костьку, а Людмиле пожимала руку и дарила отрез какой-то ткани, от которой у них в трамвайном парке все с ума посходили; В довершение компании появилась Маргарита; ее усадили между Анатолием и Толей, и она, узнав, что сидит между тезками, сразу загадала желание: «Семейное счастье Генке с Людкой!» Анатолий возражал: такое желание недействительно, исполняется лишь то, что предназначено самому попавшему между тезок. Тогда Маргарита загадала, чтобы тот, в кого она сейчас влюблена, тоже пусть влюбится в нее, и чтобы от этого был результат. «Родить, что ли, хочешь? — спросила сестра. — А то у нас в парке есть слесарь-сантехник, хитро его зовут — Давыд, — так от него у всех дети имеются!» Рассмеялись дружно, даже Геннадий Акимович улыбнулся: в этой фразе сестры жил дух трамвайного парка — мира ее личности… Человек живет в трех своих мирах — общем, школьно-телевизионно-газетном; своем непосредственном— дом-работа; и в мире своей души, где чувства детства становятся желаниями и идеалами. Разумеется, все эти миры пронизывают друг друга и фактически неразделимы — неразделимы в личности, которая развивается волей и спесью. Познать эти три мира Лебедева — и получишь ответ на вопрос об абстрактно-главной его сущности. Допустим, что с детства он был невосприимчив к добру; история, в которой он видел череду авантюр, и детективы как продолжение истории развили в нем эту патологическую невосприимчивость; вот и стала казать-ея ему жизнь суетой, в которой, где ни копни, обман и преступление. Натура сильная, мышление слишком предметное, отсутствие нравственных опор, — и превратилась его собственная жизнь в спектакль, где он и режиссер-постановщик, и исполнитель главной роли; актер из него никудышный, он проникается и живет преступлениями, остальное — белая мишура…

Между тем сестра объясняла-жаловалась, что хоть у нее и братья, и муж — все на страже закона, все равно безбилетников на трамваях полным-полно, из-за них и самоокупаемость никак не приживается. Геннадий Акимович видел, что у Маргариты разгорелись глаза от логических связок сестры, которая еще больше горячилась и уже принялась доказывать, что абсолютно все начинается с мелочей — оттого и перестройка буксует, что всякий так и норовит проехать и не заплатить; а уж одну-две остановки никто не оплачивает, даже самые солидные люди. Именно с безбилетников надо и начать — добиться любой ценой, чтобы уж если кто стал пассажиром и едет, то значит уж что-что, а билет при нем; отсюда, с безбилетного проезда, происходят/ все мошенничества вплоть до казнокрадства и паразитства («паразит» — самое страшное ругательство сестры еще с детства).

Сестра с мужем Толей ушли, и тогда уже Маргарита навалилась на Анатолия с символами и логикой про необходимость зла: мол, не ведая зла, не познаешь добра, мол, при виде зла всякий нормальный человек сразу понимает, какое нужно добро для ликвидации увиденного зла…

— Ликвидировать зло — это не значит сотворить добро, — несколько насмешливо отбивался Анатолий. — Ликвидировать надо причины и условия зла.

— Да, добро очень многообразно, — не сдавалась Маргарита. — Условимся, что «ноль» — это у нас норма; все, что выше, — добро, что ниже — зло. Взять, к примеру, и ликвидировать часть минуса — разве это не добро?

— Устранение всевозможных минусов — это не добро в чистом виде, а естественная необходимость развития общества, — вставил свое слово Геннадий Акимович.

— А вы хитренькие, братцы! — укоризненно покачала головой Маргарита. — Оба кормитесь на минусах; ликвидировать, ломать, запрещать — это всегда проще, чем что-то создать.

Тут наконец-то Геннадий Акимович понял особую, иногда очаровательно непосредственную странность ее разговора — Маргарита не подбирает точного слова, а сразу строит логические конструкции. А ведь Анатолий ухватил эту ее особенность вмиг — и сразу вел беседу на ее понятийном уровне. Геннадию Акимовичу оставалось лишь сердиться на свое огрубелое, слишком уж конкретное мышление. Объяснение — оправдание одно: он же, так оказать, чернорабочий юриспруденции, ему не до оттенков и не до глобальностей, ему надо, чтобы лицом к лицу… Да, надо ехать… эх, деньги-денежки. Сразу обнаружился подспудный вопрос, давно уже тянувший за душу: Костьку следует… да, сначала попытаться усыновить Костьку, потом будет поздно; кстати, усыновление — это предлог и для Людмилы, и для Лебедева… И посветлело у Геннадия Акимовича внутри, пришлось даже пристыдить себя — еще ничью душу не спас, а пока лишь свою уберег от ошибки. И он объявил как дело уже решенное, что в эти выходные они с Людой едут в Ялту — просить Лебедева отказаться от отцовства. Анатолий бросил на брата слегка удивленный взгляд, зато Маргарита одобрила:

— Правильно! Будет семья как семья! Я тоже с вами махну, заодно проветрюсь, — но тут же она в ужасе вскричала: — А ведь он согласится! Он же не моргнув глазом подпишет отказ да еще и хмыкнет: охота благородством покрасоваться — валяйте!

Выехали поездом в пятницу. Маргарита вовсю кокетничала с Огородниковым. «А еще подруга», — без обиды и ревности думала Людмила. Четвертое место в купе было не занято. Пили тихий ночной чай; тут Людмила вдруг сказала: не забыть бы отдать Лебедеву четвертной, обнаруженный у Костьки в кармане, и записку. Огородников посмотрел на нее внимательно-внимательно: зачем вдруг какая-то записка выныривает? И почему раньше?.. Людмила поморщилась:

— Я стирала, а у Костьки же всякий мусор по карманам распихан — и вдруг в летней курточке в нагрудном кармане двадцатипятирублевка и записка Лебедеву от кого-то. Я отложила, ну и забыла…

Она достала из сумочки записку, которую сначала прочитала Маргарита.

— Какой-то сумасшедший писал, — определила она, — даже запятых не ставил.

«Молодой человек!!! То что Вы поручили нам своего Кролика — это ладно, об этом беседы не имеется. Но Вы нагло сунули нам свои деньги будто они что нибудь значат. Этим обидели меня и моей жене нанесли оскорбление! Мы сходили в кино «Пионер» смотрели сказку про Кота ели мороженое и вообще пообедали и поужинали пока Вы где-то пропадали. Нам Ваши вонючие деньги не нужны. А вот за то что Вы проглотили язык для правильного и уважительного слова я бы Вам его отрезал под самый корень чтобы уж совсем не вякали!» Стояло еще число, «город Сочи» и полный адрес в Донецкой области; одной строкой было подписано: «Полный кавалер орденов Славы Григорьев».

Если смотреть на эту информацию через призму его версии, то есть основание считать, что Лебедев действовал один, пользуясь случайной помощью, не относящейся к существу дела; из-за измененной внешности при его полном отрицании всего у потерпевших возникнут сомнения, разноголосица в показаниях… — следствие может зайти в тупик… Геннадий Акимович положил записку в свой карман:

— Девчата, Лебедеву про записку ни слова, в ней же ничего важного для него. Зато у меня есть думка, что Лебедева ждет срок, уж какой — это будет зависеть от него… — И он довольно подробно пересказал свою версию.

Помолчали. Геннадий Акимович сходил к проводнику за чаем.

— Почему же его не арестуют? — ошеломленно спросила Маргарита.

— Кое-какие особенности заставляют не торопиться, — пояснил Геннадий Акимович, — он стопроцентно будет катить несознанку, а ведь важно вернуть деньги; понять бы его душу — тогда, пожалуй, удалось бы втолковать ему, что лишь раскаяние и признание спасут его…

— А как же, ты говоришь, он действовал без поддельщиков? Билеты-то фальшивые! — прервала Маргарита.

— Не поддельщики, а подельники — его напарники по этому делу, те, кто впрямую содействовал, или косвенные, кто знал, но скрывал-умалчивал, рассчитывая получить свою долю; полезно бы узнать и тех, кому в какой-либо форме могли перейти его незаконные деньги. Я, к примеру, подозреваю, что для того уровня материальных благ, который его удовлетворял, денег у него было чрезмерно; отсюда выходит, что на такое мошенничество он шел чуть ли не по идейным соображениям.

На лице Людмилы застыла недоверчивость. Зато Маргарита ударилась в рассуждения о добре и зле, о законном и незаконном счастье и т. п., а под конец своих речей воскликнула:

— Ага, вот зачем нужны преступники! Они же как микробы-заразоносители — размножаются там, где общественный организм ранен или ослаб; обнаружены где такие микробы — значит, здесь болячка, здесь лечить надо!

А Людмиле припомнился удивленный долгий взгляд Анатолия; она тогда мягко пояснила всем, что ничуть не настаивает на усыновлении, хотя от слов Геннадия у нее, конечно, потеплело на душе — сама его искренность подтверждает любовь… Собственно, брат Огородникова — это второе… Когда-то она усилием воли исключила Лебедева из своего сердца, теперь же мигом отнимает у него сына… Ее личность, ее любовь. не уберегли Лебедева для Костика, для семейного очага. Она же тогда бросила его, оставила на произвол судьбы, — это же и ошибка ее, и вина… Перестук колес, ощущение непоправимой вины, сон… сон, скользящий по редким огням в черном окне, похожий на забытье.


Лебедев присвистнул и изобразил на лице изумление: «Целая делегация! А вроде уже не сезон?» У него на щеке крест-накрест пластырем был прилеплен марлевый тампон. «На той щеке», — отметил Огородников. В довольно большой комнате, стилизованной под белое — белая мебель, шкура белого медведя на полу, белые люстра и ваза с белыми цветами и т. д., Лебедев без слов плюхнулся на диван, прикрыв голые ноги полой своего белого махрового халата. Огородников подумал, что пахнет больницей, хотя идея этой комнаты — свадебная белизна, теперь запущенная по безразличию и лени.

— Глупо стоять, когда не приглашают сесть! — прощебетала Маргарита, выпрыгивая из туфель на медвежью шкуру: —Еще глупее чувствовать себя глупо в белом царстве свободы!

— Царстве пыли и запустения, — грустно произнесла Людмила и уже деловито, с беспокойством подошла к дивану потрогать Лебедеву лоб: — У тебя температура? Что пьешь?

Лебедев утомленно поднял на нее несколько воспаленный взгляд и сказал, что раз уж притащились, то пусть к нему не лезут, а делают, что хотят. Женщины сделали кофе. Лебедев полулежал на диване, остальные расположились на шкуре.

— В общем, скоро мы с Людой заключаем законный брак. Я хочу усыновить Костю. Мы с Людой считаем, что так будет лучше для всех, — нарушил неопределенное молчание Огородников. И тут же почувствовал дремучее и презрительное равнодушие того, к кому он обращался.

Равнодушие всегда накатывало на Лебедева, когда кто-то ему особенно или нравился, или не нравился — оно инстинктивно предохраняло от преждевременных эмоциональных шагов. Этот кривоногий, широкогрудый субъект с дотошным, наработанным говором и заметными глазными мешками на довольно-таки молодом лице ему не нравился — не успел приехать, а уже вынуждает шевелить мозгами и принимать решения; Лебедь не любил решать того, что не входило в его планы: раз не входит, значит, фактически и не существует.

Людмила остро переживала каждую нотку в голосе Огородникова, каждый жест в молчании Лебедева. Для нее атмосфера этого нелепого кофепития звенела от любви. Никогда в жизни она не испытывала подобного напряжения в душе: инстинктом она любила Костьку, умом и сердцем она любила Огородникова, друга и опору, но ведь и Лебедева?! — да! да! любила! любила как юную, далекую и до беспамятства прекрасную свою жизнь!.. Ой, не упасть бы в обморок…

Маргарита тем временем взяла на себя роль хозяйки, чуть ли не лучшей подруги Лебедева, от чего поощрительная улыбка скользнула по его лицу. После бутербродов и чая Маргарита принесла из сада груши, красивой горкой уложенные на подносе; одну, надкушенную, она держала по-детски в зубах. Огородников взял небольшую зеленую: «Люблю незрелые», и мигом съел. Лебедев вздрогнул, нерешительно потянул руку к подносу, но вдруг схватил грушу ото рта Маргариты: «Уж эта не отравлена!» Маргарита опешила, краска залила ее лицо.

— Ну, скажите, скажите же! — вскричала она. — Скажите всю правду или неправду, но всю! Лебедев, ты скажи, что тебе чихать на всех, потому что ты — нравственный дебил! Огородников, а ты скажи, что ты — следователь и все знаешь про его делишки, сейчас приехал его перевоспитывать, а если не выйдет, то тогда арестуешь!

— Нечего сказать, — глухо произнес Лебедев, обращаясь к Маргарите. — У меня мелькает лишь один вопрос: он что, импо, сам не может ей ребенка сделать?

Геннадий Акимович напряг свою волю, чтобы удержаться от спесивого взрыва, от угроз арестом. Он сухо, но довольно вежливо доказал, что все равно Лебедев никогда не возьмется за воспитание сына, а если учитывать кое-что, может случиться, что анкетные данные «папеньки» обязательно когда-нибудь помешают пацану — уж лучше никакой, чем отсидевший десяток годков.

Поздним вечером Геннадий Акимович долго не засыпал — тревожила смесь запахов: настоя жаркого лета и свежего моря, случайной квартирантской необжитости… Маргарита все же допекла Лебедева; он выкатил машину, повез их в суд; уточнили юридический порядок отказа и усыновления, написали заявления — теперь требовался лишь законный брак матери ребенка и усыновителя. Вторая цель его приезда растеряла определенность — Лебедев никак не прореагировал на все явные намеки… После суда он завез их на пляж, добирались оттуда сами; пришли — он все так же валялся на диване; правда, с их приходом он смешал коктейли и включил видео — вызов ему, служителю закона, — сначала порнографию, затем что-то мерзкое, полусадистское; девчата хоть и отворачивались, и взвизгивали в ужасе, но смотреть не отказывались; сам же Лебедев был как-то болезненно апатичен…

Людмила не спала тоже, хотя делала вид. Если бы не Огородников у противоположной стены, она бы заплакала. С какой простой решимостью, сурово подавив инстинкт родной крови, отказался Лебедев от Костьки — как же он был ей ненавистен в этот миг!.. Но она же сама просила, сама уверяла в правильности такого шага… От своего дитя отказался! — это же грех, их общий грех вся эта юридическая гнусность… Никто не имеет права… Надо пойти, разобраться… Огородников спит — пусть…

Геннадий Акимович расслабленно и тщетно твердил себе: «Я один… нету никого, только я… я засыпаю, засыпаю… сплю…» Вдруг Людмила поднялась и вышла. Что-то долго… Сердце гулко застучало… Может, с Риткой заболталась? А может… Лежи, Гена, лежи как труп. Мир и справедливость даются не скандалами… Подслушать? — смешно; что и кому скажет Людка — это неважно, важно, что ты ей веришь; женщинам надо верить, а слушать их не надо.

Утром, пока еще никто не встал, Маргарита вышла в сад за грушами. Если взобраться по лестнице на крышу гаража, то увидишь и море, и горы. Она так и сделала. Огрызки груш метко кидала в бочку водослива. Внизу в белых шелковых трусах появился Лебедев — на зарядку. «Красавец, но воображала. Надо бы его пожалеть», — и Маргарита отвернулась.

Лебедев ощущал ноющую ломоту в суставах, поэтому зарядку делать не стал. «Надо температурку смерить, здоровьишко не наживешь… Те — ладно, а эта коза на крыше, со сдвинутыми мозгами, чего она-то приперлась?» Он силился понять все нюансы вчерашнего дня, особенно приход Людки ночью, пытался увидеть причину каждого слова и действия, лишь тогда можно все взвесить и выработать линию поступков и слов; он же умеет, умеет рассчитывать!.. Несмотря на лихорадочные размышления, он теперь чувствовал и болезненную апатию, его чуть-чуть подташнивало, иногда темнело в глазах… Лебедев пересилил себя и поднялся на крышу гаража с большим белым покрывалом, расстелил его, улегся и бросил довольно бодро: «Эй, позагораем?!»

Завели треп о том, о сем; он был рассеянно-любезен, и между комплиментами у него проскакивали жалобы на здоровье; «Ну а Людкин корешок нес вчера какой-то дикий бред», в общем, если им ехать, то уже в полдень следует брать курс на Симферополь… Маргарита вызвалась задержаться, подлечить его, помочь, у нее же в понедельник уроков нету. «Ой, сестрица, спасибо на добром слове; от болезни первое спасение — это жар, особенно жар души; ну а я из благодарности буду любить тебя вечно до самого отъезда, хотя ты девушка и нецелованная… ниже пояса!» — бормотал-балагурил Лебедев. И тут же взял с Маргариты слово, что сейчас поутру она куда-нибудь уведет Людмилу под благовидным предлогом, — нужен мужской разговор с ее хахалем.

Огородников поднялся поздно. Узнал от Лебедева, что «бабы на рынок слиняли» и что отъезжать им удобнее где-то в час, в два. Затем последовало взаимное молчание, и Огородникову стало не по себе: логично, если бы Лебедев расспрашивал, беспокоился, еще как-то реагировал на вчерашнюю информацию… Но тот совсем безучастно смотрел воскресные телепередачи, пока Огородников здесь же, в «белом зале», пил чай. Вдруг Лебедев заговорил неожиданным, виновато-дружеским тоном:

— Это… я, конечно, дико извиняюсь, — тут он пожал плечами, — но твоя, так сказать, супруга ночью у меня лила слезы и натрепала, что я замешан в каких-то фальшивых билетах, приплетала еще какого-то художника с косичкой — мол, вроде бы ты такую мыслю толкаешь. Короче, я ваших делов не знаю и знать не хочу, но просто ты не подумай, что ночью… старая любовь…

— А я и не думаю, — сказал Огородников. Больше никаких слов от Лебедева не последовало, и тогда Огородников сделал ход.

— Будь добр, обрисуй в двух словах свои дела двадцать четвертого — ты тогда оставил пацана пожилым супругам…

Лебедев восхищенно уставился на него: «Ну ты даешь!» Заговорил же напряженно, со скрытой злобой:

— Да ты и в самом деле?! Чего меня-то? Я, во-первых, перед тобой чист, во-вторых, в долгах не останусь!

— Видишь ли, — согласно кивнул Огородников, — при пацане цену держать трудно, всяко может повернуться… вдруг фальшивка…

— Па-ашел ты! — дико дернулся Лебедев, глядя воспаленными, злющими глазами.

Когда подопечный уже на эмоциях, его полезно остудить общей логической схемой — мол, сам посуди, как же тут иначе думать; и Огородников ровным, даже занудливым тоном стал пересказывать… Лебедев слушал вежливо, со скользящим вниманием, с каким обычно воспринимаются длинные скучновато-глуповатые детективы, но вдруг выбежал из комнаты. Огородников остался сидеть по-турецки на медвежьей шкуре; Лебедь, пожалуй, и может выкинуть финт, но опасности совсем не чувствуется; если он — «художник», то уж явно не дурак; в дураках-то чаще честные доверчивые люди… Лебедев вернулся минут через пятнадцать и как ни в чем не бывало поинтересовался: будет ли продолжение.

Когда подопечный пришел в себя, сконцентрировался на логической защите, вдобавок, возможно, принял какой-нибудь стимулятор мозговой деятельности, здесь уже следует самому нагнетать эмоции, переходить на логику чувств. И Огородников вздохнул:

— Продолжение одно — зона, годков на восемь-десять; тут и отягчающее обстоятельство — подделка лотерейного госзнака… Хоть и неумелая подделка, но очень тщательная. Меня еще пугает, что здесь и Людка с Костькой завязаны…

Тут Лебедев заговорил чуть ли не жалобно, что — насколько он усек — никаких стопроцентных улик нету, очных ставок тоже не ожидается, что это все похоже на плод больного воображения, что коснись напрямую — у него наверняка будет алиби или еще какое оправдание… Но не хотелось бы подпадать под проверки да и вообще… хождения-допросы — у него же летом квартиранты, частенько без прописки, без учета… Короче, сколько надо, чтобы дело закрылось, точнее, чтоб от него отцепились?

— …Учти, я ведь и с Костей пошел тебе навстречу, а сам знаешь: в этом мире все вертится, — так закончил Лебедев. — Я бы предпочел без всякой бюрократии штраф выплатить. Ну, сколько?

«Ага, внедряет в меня образ честного малого… Честного, но с грешком, легким, житейским…»

«Ну, двухсотрублевый, сколько ты стоишь? Какова тебе красная цена в натуре? — нервничал Лебедев, напуская на лицо простодушную улыбочку. — Как он дознался до этих старых пердунов? Неужели Иванес залетел? Или Нора заболела бешенством и донесла?..»

«…Не сказать, чтобы тертый, но все же нестандартный. В преферансе такой ход называется армянский снос; брать нельзя — рискую поставить себя вне закона, но не брать — он сразу всполошится, начнет скрываться, убегать, а потом ни признаний, ни денег».

— Что ж, ты свое провернул, теперь я кое-что проворачиваю; короче, полтинник, то есть пятьдесят тысяч, — холодно бросил Огородников.

— Ни фига себе! Да я отродясь про такие деньги не слыхал! Слыхал по радио про миллиарды, на которые план перевыполняют, да иногда про мильоны, которые на убытки или на ущербные дела затрачены; я тебе всерьез, а ты! Пару кусков я бы наскреб, а три — это уже и не по-божески!..

— Я не занимаюсь благотворительностью, — хмыкнул Огородников.

— А сердечко не екает, что судьба тебя накажет? — с ернической заботливостью поинтересовался Лебедев.

Тут вернулись женщины. Лебедев их встретил с преувеличенным оживлением, достал даже бутылку коньяку «на отмечание отъезда дорогих гостей». «Один раз живем!» — с суетливой радостью повторял он, поочередно доливая в фужеры, пока бутылка не опустела. Правда, пить никто не стал. Женщины заметили, что мужчины возбуждены и злы: «У них самый разгар», — ляпнула Маргарита.

— Откуда берутся такие, как ты? — задумчиво спросил Огородников. — Тоже мне, лебедь Черного моря.

— А откуда такие, как ты, душеспасатель хренов?

— Мальчишки, будьте взаимно вежливы! — строго произнесла Маргарита. Людмила же была подавлена и безразлична.

— Я — человек нашего общества. Вполне соответствую. Пусть не его идеалам, но уж реальным простым гражданам — это факт.

— Я тоже человек и тоже соответствую. Даже побольше, чем ты!

— Нет, Лебедь! Ты — родимое пятно, так сказать, ошибка нашего общества, его неудача и отброс.

— Что ж, родимые пятна не выведешь. Только если с кожей срезать, а дырку шелковой ниткой стянуть.

— В том-то и проблема, чтобы вывести, но без крови и даже без следа. С твоей стороны будет очень красиво и очень мудро самому сознаться, признать вину, сдать деньги — может, условным наказанием отделаешься, а если и отгородишься на годок-другой, зато выйдешь человеком, а не родимым пятном под белыми одежами, заживешь как честный человек!

— То есть как живешь ты, да? А ты, кишка слепая, живешь и будешь жить скромно и паскудно! Я же предпочитаю жизнь пусть и паскудную, но богатую или хотя бы безотказную. Больше мне сознаваться не в чем, хотя ты, товарищ начальник, так красиво говоришь, что — ей-богу! — пошел бы и сознался!

— Прекратите эту пошлятину? — вспылила вдруг Людмила, но осеклась: ей же совсем нечего сказать — ну ни капли рассудка и правды!.. Лицо ее покрылось красными пятнами, и она заплакала покорно и беззащитно.

— Продолжайте, — деловито потребовала Маргарита, — я насчет безотказности не поняла.

«Проклятье, эта птичка не отмечена в классификациях… Экспромтом тяжко сработать сразу правильно, а последний шанс ему надо дать… С рапортом пока успеется…»

— Мне. очень жаль, — вздохнул Огородников, — жаль, что приходится на пальцах объяснять: ты влип и у тебя лишь одна возможность выкарабкаться — чистосердечное признание…

— Признайся, Левушка! — простонала-вскричала Людмила с неожиданной силой. — Ради нашего сына!

— Ни в коем случае не признавайся! — заявила Маргарита. — У них целое министерство — вот пусть и работают, отрабатывают свое!

— Не боись, это он меня на пушку берет; ему все расскажи — вообще стольник будет выжимать. Да и полтинник — это слишком…

— Не слишком, — убежденно сказал Огородников, решив написать рапорт сегодня же. — Я же не один, а бумага про тебя уже вертится, — потребуются надежные люди, подписи начальства…

— Сколько же вас на мою бедную шею?! Или про меня уже и до министра дошло? Сколько же ему из полтинника выгорает?.. Слушай ты, нахал, ты мне нравишься! Давай, что ли, создадим кооперативчик по вымоганию, а то есть у меня на примете кореец-армяш…

— Гражданин Лебедев, пожалуйста, не язвите как мальчиш-плохиш, а прикиньте: сначала ограничение в пространстве и урезанный паек, затем следственные эксперименты, очные ставки…

— Ты что?! Я отдал тебе жену, отдал сына… не в моих же силах отдать тебе воздух, которым я дышу, или солнце, которое мне светит! Стыдно, такие, как ты, позорят нашу милицию! Я бы для вас дополнительную статью в законе нарисовал!

Огородников клял себя за неподготовленность и неопределенность позиции — то ли увещеватель, то ли шантажист; на Лебедева это все почему-то не действовало.

«Надо бы и на Людку капнуть, мол, в паре сварганили дельце, — тогда он заткнется, проглотит язык… Коза не считается — дура…»

«Впрочем, ясно: как ни уговаривай, чем ни пугай, для него я лишь вымогатель, то есть на равной с ним ступени; отсюда он абсолютно убежден, что органы от меня ничего не узнают… Он же честного человека и вообразить не способен!» И Огородников сказал:

— Ну ты, бык в натуре, я поговорю с родней покойного Вартана — старик умер от расстройства. Тебе это дороже обойдется… Через полчаса мы уезжаем, даю тебе пятнадцать минут.

В саду Огородников заставил себя сделать сотню приседаний, нервное возбуждение ослабло, на душе стало полегче. «Птичка-самородок попалась, мозги набекрень… Кстати, уточнить у потерпевших: не было ли у «художника» такой характерной особенности — головы не поворачивает, а лишь глазами зырк…»

Когда он вернулся в «белую залу», Людмила поникла на стуле, закрыв лицо руками, а Маргарита, насвистывая, делала дорожные бутерброды огромным кухонным ножом.

— Я вынужден считаться с тобой, — мрачно произнес Лебедев, — но справедливее будет сорок пять, соберу через три месяца.

— Через месяц, — твердо сказал Огородников. — А теперь мне нужны гарантии.

— Ха! Тогда давай и твои гарантии.

— Чудной ты малый, твоя философия отстает от передовой практической жизни лет на восемьдесят; моя информация про тебя — вот мои гарантии! С твоей цельной натурой ты бы мог реки вспять поворачивать или горы на ровном месте возводить, а у тебя все силы уходят, чтобы в своей сумятице копаться-разбираться.

Тут Лебедев, уже заметно сдавший в злобе и упорстве, сказал с пренебрежительным раздражением:

— Да ты читал Уголовный кодекс-то? Я-то аж изучил… И знаешь, что я усек в этой житейской библии? Что у нас всех — всех до единого! — следует посадить за решетку; даже на охранников народца не хватит, за границей придется нанимать, как сейчас, к примеру, строителей или технарей нанимают. Мне-то еще в детстве статьи четыре можно было припаять, эх… В общем, завтра я на тебя кляузу накатаю!.. За ложные обвинения и вымогательство. Интересненько, что эти бабы про нас ляпнут, когда их вызовут к твоему собрату-следаку?

— Я не баба! — гневно отчеканила Маргарита.

Лебедев принялся умолять о прощении. Огородников, краснея и покрываясь испариной, как-то неопределенно махнул рукой:

— Ну, будь… Извини, если что… А нам пора на родину отправляться. Рита, во сколько поезд?

Уехали они вдвоем; Маргарита вдруг решила задержаться на сутки — у Лебедева что-то температура, надо порядок после себя навести, ведь как-никак, а гостеприимством пользовались… Людмила весь путь промолчала, вся потухшая, потемневшая; наконец выдавила из себя вопрос: что это было? Зачем весь этот концерт? Огородников долго объяснял про психологию преступника, про совокупность косвенных улик… особенно доказывал, что моральный удар пришелся бы по Костьке и по Людмиле: «Вплоть до того, что возможно привлечение к уголовной ответственности»; «Это мне уже знакомо: всех можно…» — безразлично отозвалась Людмила. Огородников спросил, о чем же был ее ночной разговор с Лебедевым. Она вздрогнула и ответила лишь презрительным взглядом.

Во вторник Маргарита не появилась. Она отсутствовала всю неделю. Ее родителям пришла телеграмма: «Задерживаюсь неопределенное время». По поводу Маргариты у Людмилы на работе возникали трения.

В субботу Людмила закатила Огородникову натуральную истерику, кричала, чтобы он убирался к себе, а она бросит этот прогнивший, вонючий Серпейск и уедет к Лебедеву: «…лучше быть служанкой у него, цельного и в своем роде честного, чем изображать хозяйку и человека с большой буквы, будучи на самом деле дерьмом во всех смыслах…» В этот момент в дверь позвонили. Людмила бросилась на диван и разрыдалась в подушку. Костька испуганно жался в углу. Огородников, падавляя спесивую ярость, крупными шагами отправился открывать.

Это была Маргарита, лицо измученное, взгляд лихорадочно-испуганный.

— Люды нету? — тихо спросила она.

— Вон, в зале… празднует бабские заскоки.

— Пусть, — и Маргарита осторожно шагнула в квартиру.

Притворила, но не захлопнула дверь. Сказала:

— Лебедев умер.

— …К вечеру у него дико подскочила температура — почти до сорока двух. Я вызвала «скорую», его забрали без сознания. И получилось: у меня ни ключей, ни знакомых, дом открыт, машина на улице — и сказать-то некому! Правда, в понедельник ему сбили температуру и от бреда он очухался; врач посмотрел на меня мрачно: «Вы кто, знакомая?» — и больше ничего не сказал, но пропустил; Лебедь, бедненький, позеленел весь, глаза мутные, и щека у него почернела… Сказал мне про ключи, про тетку свою и дал письма, одно для тётки, другое — Людке, заставил поклясться, что я передам, хотя, говорит, это не к спеху, а на всякий пожарный… А глаза дикие!.. В общем, не могла я уехать: дом бросишь, а что пропадет, на меня же свалится. Во вторник набрала груш, прихожу в больницу, а мне говорят: умер — заражение крови… Я и в домоуправление, и в милицию бегала — умоляла, чтобы больница мне дала справку, чтобы телеграфировать про смерть. Адрес оказался верный, в четверг прилетела тетка; она в этом же доме живет, а в Мурманске в гостях была… Короче, покойницкий кооператив все сделал как надо, в пятницу мы с теткой его похоронили, на поминках всего человек пятнадцать было. Тетка дала мне денег на самолет, она же и справку из милиции выбила, что задержалась я по гражданской обязанности…

Огородников попросил письмо, которое Людке. Но Маргарита отрицательно покачала головой: «Только лично в руки». Тем временем Людмила успокоилась, пришла на кухню.

— Тебе. От Лебедева, — буркнула Маргарита, сунув ей довольно толстый конверт. Огородников попросил Людмилу ознакомиться с письмом сразу же, но та не захотела; он настаивал, она отказала наотрез. Он заговорил сердитыми, горячими словами, но тут уже яростно вступилась Маргарита:

— Кто ты такой? Какое ты имеешь право?

От мысли, что какой-то далекий мертвец морально сильнее его, близкого, у Огородникова потемнело на душе. Он отпихнул Маргариту и силой вырвал конверт у Людмилы.

— Тебе лечиться надо — брысь из моего дома! — с надменной гордостью сказала Людмила. Огородников знал, что перед женщинами надо всегда извиняться и что-нибудь обещать; сказал:

— Простите, ангельские души, простите меня, подлеца! Но призраки бродят в ваших головах, а у меня ведь одна цель — сделать жизнь счастливее и чище для вас же! Люда, так о чем же все-таки был ваш ночной разговор с Лебедевым?

— Хотя тебя это и не касается, но уж ладно, раз ты такой ревнивый и подозрительный: в ту ночь он уговорил меня, чтобы я поклялась здоровьем сына, что я обязательно прочитаю письмо, которое обязательно будет в его бумагах, если вдруг с ним что-нибудь случится.

Огородников на минуту задумался, вздохнул и сказал: он, на правах суженого супруга, освобождает ее от клятв Лебедеву; пусть вся ответственность падет на его буйную головушку… И вскрыл конверт.

Внутри был другой запечатанный конверт, на нем написано: «Люда, напоминаю, что ты поклялась сыном. Заклинаю тебя еще раз независимо ни от чего передать это письмо сыну моему Константину, как только ему исполнится двадцать один год».

Огородников поморщился… Опять запечатанный конверт. И написано: «Люда, будь проклята, если эти слова прочитает кто-то еще! Будь проклята, если не передашь этот конверт сыну!»

«Что-то уж слишком здесь клятв и проклятий…» — подумал Огородников, разрывая этот четвертый конверт. На пятом конверте четкими буквами стояло: «Будь проклят всякий, вскрывший этот конверт! Предназначено только сыну моему Константину Лебедеву по достижении им двадцати одного года!» Огородников потер указательным пальцем переносицу, взял нож и аккуратно разрезал конверт… Белый лист от школьной тетради в клетку, нервные крупные буквы, черные чернила…

«Константин, будь проклят, если забудешь, потеряешь, выбросишь эту записку. Храни и думай о ней постоянно. Может, счастье твое в воздухе, а может, в земле. Пусть мать расскажет про меня, что захочет, и пусть твоя память об этой записке станет наследством от меня. Помни, что у тебя есть двоюродная бабушка, моя тетка; сам не додумаешься — расскажи про эту записку ей, но не показывай ни в каком случае! Будь мудр и даже сверхмудр, и да помогут тебе чистая душа и фортуна».

Далее столбиком стояли две четырехзначных цифры; напротив одной стояло «А», другой— «Ж/Д»; после «А» стояли слова «мост — восток — в двух местах».

Огородников, забыв про конверты, присел с запиской к столу, включил настольную лампу… Что ж, такова судьба — прятать собственную жизнь даже после смерти… При всей своей закрученности он все же как праведник завещает свои достижения сыну… А должен бы знать, что счастье-то по наследству не передашь… Где-то на периферии сознания прозвучал встревоженный голос Маргариты:

— Людка, ты что?! Положи сейчас же сковородку!

Огородников с удивлением повернул голову… В этот миг острая боль обрушилась сверху и пресекла его размышления.

Владимир КОНДРАТЬЕВ. ЧАСТНЫЙ СЛУЧАЙ

Тимур Георгиевич Салеев, 29 лет.

Заведующий мастерской по ремонту кожгалантерейных изделий.

Утро выдалось на редкость прохладным. Город, лежащий внизу, был погружен в ночной сумрак, а небо на востоке уже посветлело. В лесочке на пологом холме, проснувшись, неуверенно перекликались птицы.

Тимур шагал вдоль железнодорожной насыпи, стараясь не задевать ветви кустарника, обильно усыпанные росой. Прогромыхал пассажирский состав, навеяв желание уехать куда-нибудь подальше, отдохнуть в иных краях, забыться. В последнее время он стал уставать от мельтешни, нервотрепки. Вот и сегодня пришлось чуть свет подняться. Постоял с минуту под душем, наспех выпил чашку горячего кофе, глянул на часы и засуетился, рассовывая по карманам сигареты, права, бумажник и прочую дребедень. Нестер не любил опозданий, а сердить шефа по пустякам незачем, и так косо смотрит. Неужели что-то пронюхал про операции с валютой? Но как, откуда? Все было сделано, как никогда, чисто, комар носа не подточит. И никто не мог знать, кроме Славика, а Славику болтать не резон.

Ладно. Вот и гараж. Возле двойного ряда шлакоблочных боксов — ни души, только две собаки замерли неподалеку, настороженно глядя на человека, явившегося в такую рань.

Мягко щелкнул швейцарский замок, с шипением сработал механизм, и опять щелчок. Можно открывать. Тяжелая металлическая дверь отворилась со скрипом. Душный полумрак с настоявшимся запахом масла, краски, бензина.

Он включил верхний свет и поморщился, глядя на машину. Так и не выбрал времени помыть. Ничего, не особенно и грязная, сойдет… разве что стекло протереть хорошенько да заднее колесо подкачать.

Проехав через унылый район новостроек, Тимур включил приемник, передавали утреннюю развлекательную программу. На остановках толпились служащие, по-утреннему свежие, причесанные, озабоченно вытягивали шеи, высматривая троллейбус. Каждый день одно и то же. Приедут на службу, рассядутся за столы, уткнутся в свои чертежи-бумаги, и потянется нудный до ломоты в зубах день. Кальки, чертежи, таблицы, отчеты, перекуры на лестничной площадке, сплетни, анекдоты, обсуждение телевизионной тягомотины и поглядывание на часы — когда же всему этому конец? Брр… Все это он испытал на себе, когда после окончания института устроился в проектную фирму, занимавшуюся в основном порчей бумаги — проекты, как правило, оказавшись у заказчика, годами пылились на полках, устаревали… И что самое интересное: все об этом знали, и никто ни разу не расхохотался, выслушивая рассуждения руководителей о сроках, обязательствах, качестве и дисциплине.

Нет, что ни говори, а вовремя он встретил Нестера. Ох, как вовремя!

Вырвавшись из городской сутолоки на новое Южное шоссе, Тимур посмотрел на часы и прибавил скорость, Стрелка спидометра придвинулась к отметке 140. В приоткрытом окне засвистел ветер. Серая лента шоссе, раскручиваясь, понеслась на него.

По сторонам мелькали деревья, слегка тронутые желтизной. Скоро осень. Он и не заметил, как прошло лето, вроде бы только была весна — грозы, свежая зелень… Жизнь куда-то уходит, а ради чего? Поди разберись… Не ты один подобным вопросом задаешься, и никто еще толкового ответа не нашел. И ты перебьешься. Да, неплохо бы в сентябре съездить к морю, поваляться на гальке, слушая мерный шум прибоя.

Обогнав длинный ряд машин, он поздно заметил впереди на обочине патрульную машину службы ГАИ. Снижать скорость было уже поздно.

Сержант повернул, голову, дернул от удивления подбородком и промедлил секунду, Когда рука его с полосатым жезлом взметнулась вверх, Тимур уже поровнялся с постом и вполне мог не заметить знака. Номер запишет, подумал он, закусывая губу. Ну, да бог с тобой — пиши, сержант, пиши… Будем надеяться, что погоню устраивать не станешь. Он глянул в зеркальце заднего вида, но ничего не увидел — патрульную машину закрыл голубой автофургон.

Дальше дорога плавно поворачивала влево, огибая глубокий овраг. Метнулся, как заяц, беленький «Запорожец», уступая полосу. Тимур усмехнулся — за рулем была женщина, блондинка в черной курточке.

Не снижая скорости, он проскочил поселок, птицеферму и притормозил перед железнодорожным мостом. Впереди за шашлычной был пост ГАИ, куда уже наверняка сообщили о светлосерой «семерке», превысившей скорость. Пришлось свернуть на объездную сильно разбитую дорогу, ведущую в сосновый лес. Лавируя между рытвинами, доехал до просеки, оглянулся и не успел вывернуть руль. Машину подбросило на колдобине, царапнуло днище. Выругавшись сквозь зубы, он сбросил скорость и медленное въехал в лес. Запахло хвоей. Где-то поблизости монотонно стучал дятел.

Узкая грунтовая дорога, неизвестно в какие времена и для чего проложенная, заросла травой вперемешку с голубыми цветами. Машину плавно покачивало, и приходилось следить, чтоб не зацепиться за пни, торчавшие по сторонам.

Осторожно переехав через шаткий деревянный мостик, Тимур увидел озеро с длинным зеленым островком и крыши дачного поселка на противоположном берегу.

Объезжая озеро и глядя на заросли камыша, подумал, что со временем надо будет обязательно обзавестись дачей где-нибудь в тихом местечке со всем необходимым для отдыха. Тогда можно и жениться… Он усмехнулся, представив жену, детей. Нестер бы одобрил такой поворот в его жизни. Ладно. Еще не вечер! Он остановил машину возле металлических ворот, выкрашенных зеленой краской. Приехали.

Ворота бесшумно отворились, появилась бабка Прасковья в белом платочке и пестреньком платье.

Посреди ухоженного сада с дорожками, посыпанными крупным желтым песком, стоял аккуратный в два этажа дом из белого кирпича с открытой верандой. На крылечке прохаживался сиамский кот, выгибая спину.

— Спрашивал уже, — доверительно сообщила она. — Ступай наверх.

Хозяин дачи Нестер Матвеевич сидел у себя в кабинете за огромным письменным столом и пинцетом раскладывал в альбом почтовые марки. Взглянув на вошедшего, презрительно» фыркнул и глазами указал на стул. Несмотря на раннее утро, на нем был отличный светло-серый костюм, голубая рубашка, галстук, пышные седые волосы тщательно зачесаны.

Тимур сел, испытывая знакомую скованность, которая всегда появлялась при встречах с Нестером Матвеевичем, даже в те редкие часы, когда они вели задушевные беседы об искусстве, например. Шеф прекрасно разбирался в поэзии, вдохновенно декламировал, ценил настоящую живопись и знаком был со многими художниками.

О чем на этот раз пойдет разговор, Тимур даже приблизительно не представлял, однако готов был к самой серьезной беседе — шеф в последнее время по пустякам не беспокоил. Вспомнилось, как впервые попал в этот дом. Была обычная вечеринка с хорошим вином и девочками. Нестер Матвеевич весьма успешно разыгрывал роль этакого добряка-простофилю, радушного хозяина. Мило шутил с девушками, смешно танцевал, подергивая ногами, а когда совсем стемнело и угомонившиеся гости зажгли свечи в старинных подсвечниках и уселись в удобные кресла, взял гитару и запел неожиданно красивым баритоном: «Выхожу один я на дорогу…» В дверях стояла бабка Прасковья, кивала в такт музыке и утирала слезы краешком платка.

С тех пор прошло шесть лет, и как поразительно изменилась жизнь его, Тимура Салеева, и как изменился он сам! Иногда он задумывался, сравнивая, и становилось жаль того немного наивного, но честного парня, которого он безжалостно убил в себе. Но видимо, не до конца убил — нет-нет, да и шевельнется в груди сомнение, и такая тоска подступит к горлу, хоть плачь! Правда, случается такое все реже. И есть хорошее средство от хандры — быстрая смена обстановки. Неделя у моря или в горах, и восстанавливается вкус к жизни.

— Вчера взяли Старика, — сказал Нестер, захлопывая альбом.

— Как взяли? — от неожиданности Тимур приподнялся на стуле.

— Обыкновенно. Подробностей пока не знаю, да и ни к чему теперь подробности. Важна суть! Был он примитивным жуликом, родился таким, тут уж ничего не поделаешь. И никогда бы из него дельного человека не получилось — фантазии не хватало. Пробел невосполнимый. Ох-хо-хо… как подумаешь, с какими подлецами порой дело приходится иметь. Но без них никак не обойтись, такова жизнь, и не нам ее менять… Да, кстати, что за дела у тебя в Москве? Зачастил ты туда.

— Столица, — сказал Тимур, напрягшись.

— Терпеть не могу неопределенных высказываний. Подобным образом изъясняются либо дураки, либо хитрецы.

— Знакомая у меня там, студентка.

— Любовь?

— Вроде того.

— Значит, не любовь. Ну, а «вроде того» и в нашей провинции как собак нерезаных. Смотри, Тимур Георгиевич, узнаю, что опять с валютчиками связался… ты головой не мотай, а хорошенько на досуге подумай. Та-ак, далее. Надеюсь, со Стариком полностью развязался?

— Да, конечно! Сразу после того, как вы предупредили. В декабре еще.

— Встречались часто?

— Два раза, — подумав, сказал Тимур. — В баре у Славика… и у меня в мастерской. Предлагал очередную партию товара, я отказался.

Нестер Матвеевич неопределенно хмыкнул, достал из бара бутылку минеральной и два высоких фужера. Налил. Насмешливо посмотрел на гостя.

— Как же теперь? — Тимур взял со стола фужер, глотнул. — Если хорошо потянут…

— Чепуха! Не переоценивай возможности нашей милиции. Там такие же лопухи, как и везде. Умные разве стали бы Старика брать? Нет, они бы его держали, как приманку, а со временем бы завербовали… А они сцапали его и рады-радешеньки. Старик, само собой, расколется, тебя назовет. Ну и что? Работал он самостоятельно, связан с ним был только ты, операции мелкие, разовые… Если что, прикинешься простачком — ну, влепят выговор, в крайнем случае из мастерской придется уйти. Ле беда. И вот что — с сегодняшнего дня, Тимур Георгиевич, ты начинаешь новую жизнь, никаких левых делишек!

— Как это понимать?

— «Никаких» в данном случае следует понимать буквально — н и к а к и х! Выполняй план, или что там у вас… работай, крутись, одним словом. Глядишь, тучку-то и пронесет мимо. Теперь самое главное: про меня забудь, нет меня и никогда не было… Ясно? Понадобишься — найду.


Оставив машину возле подъезда, Тимур поднялся к себе в квартиру, постоял посреди комнаты, оглядывая бельгийскую мебель, японскую аппаратуру, иконы в нише между шкафов. Под книжным шкафом тайник с долларами… Плохо дело! Представил, как нагрянут с обыском, сильно зажмурился.

Ничего, пронесет, подумал он, усаживаясь в кресло. Я везучий. Хотя Старик скорее всего тоже так думал, лихо жил, не скрываясь.

Он закурил, взял, дотянувшись, книгу с нижней полки. Тютчев. Открыл наугад.

Она сидела на полу
И груду писем разбирала,
И, как остывшую золу,
Брала их в руки и бросала.
Казалось бы, немудреные строки эти поразили его, и он никак не мог понять, чем именно. Поглядел в потолок, досадливо поморщился и прикрыл глаза, откинувшись в кресле. Долго сидел неподвижно, слушая, как этажом выше кто-то стучит по клавишам пианино. Потом усмехнулся, положил книгу на журнальный столик, сдул с брюк пепел, поднялся.

— Вот и все, — пробормотал, потягиваясь. — Все…

Внезапная, как приступ, навалилась тоска, заглушив прочие чувства, и он, зная по опыту, что в такие минуты лучшее лекарство — физическая работа, побрел в коридор за пылесосом. Тщательно вычистил ковры, плед, затем отправился на кухню и перемыл посуду, накопившуюся в раковине.

Тут же занялся приготовлением обеда, вспомнив, что завтрак был более чем легкий. Достал из холодильника замороженное мясо, нарезал аккуратные ломтики, высыпал на сковороду, затем накрошил в тарелку зелени.

Ел прямо из сковороды, еще шипящей и фыркающей расплавленным жиром. После обеда настроение заметно улучшилось. Прихлебывая из запотевшего фужера холодный виноградный сок, прошел в комнату, подмигнул отражению в зеркале. В голове созрел нехитрый план дальнейших действий — заехать в мастерскую, потом к Славику, а вечером махнуть в горы к Арсену. Сегодня пятница… очень даже кстати! В самый раз отдохнуть, отрешившись от дел мирских, суетных. Глядя на снежные вершины, не спеша подумать о себе, о жизни и попытаться ответить на простенький такой вопрос — как жить дальше?

Поставив пустой фужер на письменный стол, Тимур придвинул к себе телефонный аппарат, нетерпеливо накрутил нужный номер. С полминуты слушал длинные гудки, наконец трубку подняли.

— Слушаю, — сказал Славик, что-то дожевывая.

— В вашей забегаловке, сэр, приличный коньяк найдется?

— А, Тимур! Как всегда кстати… Для тебя все найдется. Когда прикажете ждать?

— Через полтора часа заскочу.

Бросив трубку на аппарат, он заторопился — выдвинул нижний ящик стола, достал четыре пачки новеньких червонцев, рассовал по карманам, дома теперь хранить опасно. Потом извлек из-под шкафа тугой сверток с долларами, подержал в руке, размышляя.

Будем надеяться, что лучшие дни настанут, подумал он. И, как бы подтверждая его надежду, стенные часы пробили полдень.

Выезжая со двора, едва не столкнулся с зеленой «Волгой», выскочившей из подворотни. Взвизгнули тормоза. Таксист злобно оскалился и показал огромный кулак.

— Козел… — процедил Тимур, сжимая руль, и вдруг рассмеялся комичности ситуации.

Таксист, сдавая назад, удивленно уставился на него и, покачав головой, широко улыбнулся, махнул на прощание рукой.

И Тимур, все еще улыбаясь, почувствовал, как холодный ком, застрявший в груди после встречи с Нестером, растаял.

«Вот так бы нам всем, — подумал он, трогая с места. — По-хорошему…»

В мастерской работа кипела вовсю, все правильно — конец месяца. Еще недели две назад прохлаждались, травили анекдоты, когда начальство отсутствовало. Да, Нестер, как всегда, прав, надо срочно наводить порядок, во-первых — качество, во-вторых — деньги, чтоб жесткая взаимосвязь… С недовольными расстаться, и вообще хорошо бы поменять команду. Ладно, не суетись.

В помещении с низкими потолками было душно, пахло клеем, краской, на зеленом облезлом линолеуме валялись обрезки кожзаменителя. Надсадно стрекотали швейные машинки.

Мастер Мамедов, сурово набычась, за что-то распекал худощавого длинноволосого парнишку. Судя по всему, парнишка был не из робких, иронично усмехался, глядя в сторону.

Собственно, один человек в мастерской, Мамедов, был посвящен во, все левые дела и сам принимал в них посильное участие. Остальные могли только догадываться. Последняя крупная партия «французских» сапожек с фирменными знаками и соответствующей упаковкой была отправлена еще в январе. Где они теперь, эти сапожки? Ищи ветра в поле! Так, далее… куртки японские… тут дело посложнее…

— Мамедов, зайдите, — сказал Тимур сухо, проходя к себе в кабинет.

И вдруг пришла ему в голову поразительная догадка, и он удивился, как раньше не подумал, не сообразил. Его прошиб озноб, и тут же на лбу выступила испарина. И в жар, и в холод бросает, подумал он с вымученной иронией.

Прикрыв за Мамедовым дверь, Тимур прошелся по кабинету, попытался отвлечься, успокоиться, однако подступившую злость унять не удалось.

— Когда в последний раз получал от Старика товар? — сказал он, с трудом разжимая челюсти. — Ну?

— К-какой товар? — Мамедов облизал губы и зыркнул на дверь. — Ничего не получал… зачем мне!

Почти без замаха Тимур ударил в ненавистное лицо компаньона. Мамедов качнулся и, налетев на стул, упал на четвереньки, быстро вскочил. Взгляд затравленный — сложный взгляд, невероятным образом смешались в нем злоба, собачья преданность хозяину и страх. Из рассеченной губы по мясистому подбородку струйкой сочилась кровь.

— Когда получал товар? — повторил Тимур, подступая на шаг.

— В начале месяца.

— Сколько?

— Двадцать пять метров.

— Та-ак… я тебя предупреждал, идиота?

— Нэ подумал, Тимур Георгиевич, — Мамедов развел руками. — Плохо сделал, понимаю. Теперь понимаю.

Тимур сел за стол, начиная сознавать свою обреченность, и тут грубо, властно предстала перед ним реальность, обозначив суть происходящего. Все ухищрения бесполезны — стремительность и необратимость событий сегодняшнего дня тому подтверждение. И спасти его может только чудо, а чудес на этом свете, как известно, не бывает… А ну-ка, хватит ныть, прикрикнул он на себя. В твоей ситуации, парень, каждый шанс надо использовать на всю катушку, потому как шанс этот может оказаться единственным… А, черт, устал! Скорее бы день кончился.

Он выдвинул ящик стола, выдернул из пластиковой папки чистый лист бумаги, положил перед мастером, настороженно наблюдавшим за его действиями.

— Пиши.

— Что писать? — недовольно буркнул Мамедов, косясь на лист.

— Заявление… по собственному желанию, — Тимур открыл дипломат, вытащил две пачки с деньгами, бросил на стол. — Здесь ровно две тысячи… и ты должен исчезнуть из города сегодня же. Желательно не заходить домой. Это прежде всего в твоих интересах, потому что приятеля твоего уж’е замели. Сообразил?

— Мало, — усмехнулся Мамедов, ладонью вытирая кровь.

— Плохо кончишь. — Тимур бросил еще пачку. — Учти! Выход один — исчезни… Страна у нас с тобой большая.

— Сдэлаю, — Мамедов сгреб со стола деньги. — Меня не поймают, не волнуйся, начальник… А с тобой еще встретимся, тогда и поговорим — всему свое время.


В баре было пусто. Через плотные красные шторы с улицы едва пробивался свет. В углу возле окна две размалеванные девицы цедили коктейль, обернулись, посмотрели на вошедшего.

Тимур прошел к стойке, сел на высокий табурет, дотянулся, включил магнитофон.

…а Россия лежит в пыльных шрамах дорог.
А Россия дрожит от копыт и сапог,—
затянул из динамиков популярный певец. Появился из-за ширмы Славик в белой рубашке с бабочкой, в черных вельветовых брюках, поставил на стойку две бутылки коньяка «Наполеон».

— Из Франции вечерней лошадью доставлено, — сказал Славик, поправляя бабочку. — Денег не надо — подарок. Что-то ты выглядишь неважно, неприятности?

— Плохо спал, кошмары мучили.

— Да ну? А мне сны не снятся. — Славик приглушил магнитофон. — Старик куда-то пропал… если увидишь, передай, что я сюрприз для него приготовил.

— Ты как Дед Мороз, — усмехнулся Тимур. — Не надоело?

— Несу людям радость, такое не надоест. Хотя, в общем-то, ты прав, бывают дни очень непростые… но это нормально. Как ты думаешь?

Он поставил перед Тимуром чашечку дымящегося кофе, Улыбающееся лицо, веселый наглый взгляд.

Тимур отхлебнул кофе, прикрыл глаза. Вспомнилось стихотворение, завораживающая мелодия — «она сидела на полу и груду писем разбирала…» На душе стало отрешенно печально, и накатилась жалость к себе, к Славику, ко всем живущим… Вечно в каких-то делах, дрязгах, заботах, в поисках смехотворно условного смысла. Зачем? Кому это нужно?

— Молитву читаешь? — хмыкнул Славик. — Только учти, бога нет. Недавно в научно-популярной книжке прочитал. В доступной форме и достаточно убедительно…

— А что если есть бог и жизнь еще одна — настоящая, а? Может, эта теперешняя жизнь — проверка на вшивость… Ты какой институт закончил?

— Университет! Специальность — прикладная математика. А ты к чему это?

— Да так…

— Ты это брось, Тимур, — насторожился Славик. — Я ведь чувствую — недоговариваешь, темнишь. Так с товарищами не поступают. Что-то случилось?

— Все в порядке, — рассмеялся Тимур, переворачивая пустую чашечку на блюдце. — Продолжай спать спокойно, математик!

— Ладно, дело твое… не хочешь говорить — перебьемся. Только учти — обмануть меня невозможно, такая уж работа. Специфика, так сказать. Посетитель к стойке подходит, а я уже знаю, что он скажет и как вести себя при этом станет. Сколько их всяких разных передо мной проходит, и у каждого что-то свое, особенное. Стоит на человека чуть пристальнее взглянуть, и многое становится понятным, да вот беда — не смотрят люди друг на друга, отвыкли. Потому сплошь обиды, недоразумения, скандалы… Времечко наше… суетное! Я, например, газеты перестал читать, телевизор не включаю, перед сном Вивальди слушаю… Да, все забываю спросить, как у тебя с этим чабаном? Арсен, кажется… Что-нибудь там проклевывается?

— Проклевывается.

— Ты, пожалуйста, поторопись, а то нехорошо получается. Обещал еще в начале весны. — Он поставил на стол еще чашечку кофе и блюдце с двумя конфетами.

— Сказал — сделаю.

— Да ты что, обиделся? — Славик глянул в зеркальную стенку и еще раз поправил бабочку. — Брось, все понимаю… Заходи вечером, Марина придет, спрашивала, где тебя можно найти…

Тимур не слушал, пил кофе и думал о том, что прежде чем ехать в горы к Арсену, надо съездить на заправочную, потом заскочить домой — взять пуховку. По вечерам в горах холодно.


Александр Андреевич Першанин, 30 лет.

Следователь прокуратуры.

Вертолет с надсадным треском взмыл вверх и скрылся за скальным гребнем.

Собаки с минуту лаяли ему вслед, потом улеглись в траву, с неудовольствием поглядывая на меня, чужака, свалившегося с неба.

Солнце уже поднялось над горами, но трава еще была мокрой, а внизу, в ущелье, лежали клочья ночного тумана. Шагая по сочной траве высокогорного луга, я на какое-то время забыл, кто я и зачем я здесь, и, когда ко мне неуверенной походкой подошел лейтенант милиции, невольно поморщился.

— Свечкин, — представился лейтенант. — Василий Семенович.

Покручивая в руках новенькую фуражку с блестящей на солнце кокардой, он коротко сообщил о случившемся. Сегодня около двух часов ночи обнаружен труп мужчины с пулевым ранением в области сердца. Ружье принадлежит хозяину коша — чабану Арсену Юсуфовичу Кусейнаеву.

Прочую информацию, сообщенную Свечкиным, я решительно отверг — пока необходимо сосредоточить внимание на главном.

Мы прошли мимо деревянного домишка с низкой крышей, дверь была распахнута настежь, на пороге валялся прокопченный чайник без ручки. Во дворике, обнесенном символической оградой из неошкуренных жердей, стоял, сложив на груди руки, небритый мужчина и отрешенно смотрел на скальный гребень, за которым скрылся вертолет. На нас он не обратил ни малейшего внимания.

— Арсен Кусейнаев, — понизив голос, сказал Свечкин. — Очень уж переживает… друзьями они были.

Недалеко от чабанского коша на ровной каменистой площадке стояла красная польская палатка. Возле нее пожилой мужчина, похожий на чудака-профессора, каких изображали в старых кинофильмах, и темноволосая девушка в белой кофточке вытряхивали спальный мешок.

— Бояров, поэт из Москвы, с дочерью, — пояснил лейтенант. — * Собственно говоря, эти трое были свидетелями, хотя какие там свидетели — услыхали выстрел, и все…

— Самоубийство?

— Мне кажется, что… нет, трудно что-то определенное сказать. — Свечкин приосанился, нахмурил лоб. — Ружье, в общем-то, короткое, так что в самый раз…

— Мне кажется, у вас сложилось определенное мнение, поделитесь…

— Нет, н-ничего такого… — Свечкин виновато развел руками. — Не сложилось пока мнение.

Василия Семеновича я видел впервые, но мог бы сказать о нем многое. Откуда взялось это знание, объяснить трудно — то ли от взгляда, осторожного, испытывающего, то ли от нелепой привычки кивать во время разговора. Во всяком случае, лейтенант мне все меньше нравился. Скорее всего он из тех людей, что в присутствии начальства преследуют единственную цель — произвести благоприятное впечатление.

— Теперь сюда, Александр Андреевич… — Свечкин пропустил меня вперед, и мы стали спускаться по узкой тропе к рыжим, изъеденным временем скалам.

Справа возле кустов барбариса поблескивал лаком новенький «уазик» оперативной группы, чуть поодаль стояла еще одна машина — светло-серые «Жигули».

— Приветствую работников следствия, — из-за скалы, отряхивая джинсы, вышел Юра Шутков.

— Надо полагать, работники уголовного розыска свою работу провели, как всегда, с блеском.

— Будем стараться, — Юра закурил, щелкнув зажигалкой.

Молча подошли к месту происшествия. Тело лежало недалеко от края пропасти, подмяв упругие ветви кустарника.

Тимур Георгиевич Салееев — вспомнил я, начиная осмотр.

Темные широко открытые глаза погибшего неподвижно смотрели в небо, по виску медленно ползла божья коровка. На оранжевой пуховке в области сердца был явный след выстрела в упор.

— Салеев стоял во-он там. — Юра показал рукой на довольно крутой склон, поросший пучками длинной травы. — Там тропа, видишь? Ведет прямо к кошу. После выстрела скатился сюда. Кустарник задержал, а то бы свалился в пропасть. Ружье осталось на тропе, вот что удивительно…

Я сделал вид, что поглощен осмотром и не слушаю. Юра хороший парень и работник толковый, но слишком уж разговорчивый. По этой причине работать я с ним не люблю. Место происшествия предпочитаю осматривать в спокойной обстановке и, главное, — не спеша. Неосторожное слово, даже взгляд сбивают с мысли.

Склон, тропу можно будет обследовать потом, метр за метром, а сейчас очень важно запечатлеть общую картину, чтоб впоследствии без труда восстановить в памяти.

— Не смею утверждать, — кашлянул медэксперт, стягивая резиновые перчатки. — Но похоже на самоубийство. Официальное заключение представлю.

— Да-да, конечно, — сказал я, рассматривая ружье. — Серьезное оружие. Известная западная фирма, два нарезных ствола — по нынешним временам большая редкость.

— Значит, ты остаешься, — сказал Юра, когда тело, уложив на носилки, понесли к машине. — Местечко, кстати, тут неплохое, в ущелье — нарзан… — Он почесал переносицу и поморщился, отвернувшись. — Не нравится мне этот случай, на Агату Кристи смахивает. Я говорил с этим… Арсеном, Бояровыми… тут все непросто. Да, совет — повнимательнее отнесись к девушке, а то у меня с ней нелепый разговор получился. Я сейчас еду в город, постараюсь выяснить все о Тимуре Салееве. Арсен сказал, что якобы работал Тимур в торговле, но где, кем, непонятно.

— Не знает, где работал его друг?

— Кто тебе сказал, что они были друзьями?

— Овечкин поведал.

— А… ну-ну! — Юра усмехнулся, расстегнул куртку. — Жарковато становится. Вот чего бы я хотел — отдохнуть здесь недельку. Горы! У Рериха есть картина, так и называется — «Горы».

— Чья там машина стоит?

— Тимура. Лихой парень был. Тут дорога — жуть! Наш шофер, ты знаешь, старый волк, чего только в горах не повидал… Так вот он заявил, что больше сюда не поедет. Пожить, говорит, еще хочется.

— Думаешь, Тимур не из тех, кто стреляется по ночам?

— Уверен! Чистейшей воды убийство. — Юра достал из кармана ключи от машины, сцепленные брелоком в виде подковки. — Держи… Ну, ни пуха тебе'.

Мы попрощались, и «уазик» умчал, подпрыгивая на ухабах, в ущелье.

Оставшись один, я еще раз внимательно осмотрел примятую траву и поднялся по тропе к кошу. Предстояло провести официальный допрос свидетелей.

Арсен отвечал на вопросы обстоятельно, стараясь быть точным. Мне нравилась его серьезность. Временами он задумывался, глядя вдаль. Его угрюмый равнодушный взгляд невольно наталкивал на мысль о том, что этот горец знает о жизни нечто такое, до чего просвещенное человечество средь тьмы забот и суеты не скоро додумается. Что ж, может быть…

Таня рассказывала охотно и даже, как мне показалось, с увлечением. Видимо, по легкомыслию, свойственному избалованным вниманием девушкам, она восприняла трагическое событие как таинственное приключение в горах. До ее сознания скорее всего не дошло, что случилось непоправимое — погиб человек. Это и удивляло, и настораживало, потому как подобное восприятие действительности свойственно людям не очень умным. Таня же была явно не из их компании, в этом я окончательно убедился, поймав на себе ее внимательный и насмешливый взгляд. Правда, временами она становилась очень уж серьезной и зябко подергивала плечами. И я подумал, что Юра Шутков, пожалуй, прав — тут все непросто.

А вот Бояров удивил. Я, надо сказать, рассчитывал на его профессиональную наблюдательность. Однако поэт в основном вздыхал, горестно качал головой и изрекал банальные фразы вроде: «вот она наша жизнь», «жил человек — и нет его…»

В конце разговора он зашмыгал носом, махнул рукой и заявил, что если б знал, какие неприятности его подстерегают в горах, ни за что бы сюда не приехал.


Воздух был свеж, прозрачен, и хорошо было видно, как далеко на снежных склонах ветер крутит поземку.

Солнце поднялось высоко, стало жарко. Я снял куртку, повесил на ограду и, глядя на снежный гребень, некоторое время анализировал показания свидетелей, затем не спеша спустился к обрыву, сел на каменную плиту, закурил, что позволял себе крайне редко.

Вырисовывалось приблизительно следующее. Вчера около десяти часов утра на кош прилетел вертолет гляциологов и доставил гостей с рекомендательным письмом от знакомого Арсена. Василий Терентьевич и Татьяна Васильевна Бояровы. Мужчины поставили палатку, обложили камнями на случай, если поднимется ветер, выкопали яму для продуктов, что-то вроде холодильника. Таня тем временем готовила завтрак в доме, ей помогал Арсен. В полдень позавтракали, потом сходили в нарзанное ущелье — купались, загорали. Вернулись к кошу около шести вечера, а еще спустя полчаса приехал на своей машине Тимур Салеев. Приехал на выходные дни отдохнуть. Знакомы они с Арсеном больше года, за это время Тимур несколько раз наве щал чабана, однажды приезжал с девушкой. Гостил обычно недолго — два-три дня.

Итак, Тимур прибыл, привез коньяк, вино. Вечером устроили ужин, Арсен приготовил шашлыки, шурпу. Таня накрывала на стол, который выставили во двор. Было весело. Тимур рассказывал анекдоты, смешные истории, Бояров читал стихи. Выпивали. Коньяк «Наполеон» привез Тимур, вино было у Арсена. Словом, пикник как пикник. После полуночи Арсен с Тимуром легли спать в доме, а Бояров с дочерью — в палатке. Арсен почти сразу уснул. Сквозь сон слышал, как скрипнула входная дверь и послышались шаги под окном. Решил, что Тимур вышел покурить. И только задремал — выстрел. Вскочил от неожиданности, посветил фонариком справа от двери, где обычно висело ружье, — ружья на месте не оказалось.

Бояров проснулся от выстрела. Таня взяла фонарик, лежавший в изголовье, и первой выбралась из палатки. Никуда не отходила, потому что было страшно. Видела, как в коше зажегся свет. Когда открылась дверь и на пороге появился Арсен, побежала к нему. Тимура она увидела первой. Светила луна, и внизу у края обрыва хорошо была видна фигура лежащего человека. Арсен спустился по склону, убедился, что Тимур мертв, и первым делом связался по рации с поселком, сообщил о случившемся. С этого времени до утра они втроем сидели в доме, ждали.

В общем-то, первое, что приходило в голову, — самоубийство. Одно обстоятельство смущало: как мог нормальный молодой мужчина после веселого ужина в обществе симпатичной девушки, после шуток и анекдотов дождаться, когда все улягутся спать, затем взять ружье и покончить с собой. Такое трудно представить. А впрочем, много ли я знаю о Тимуре? Работник торговли… может, крупная растрата, грозило осуждение на длительный срок. Что, если мысль о самоубийстве приходила и раньше, а тут представился удобный случай — ружье на стене… Стоп! А почему заряженное? Насколько мне известно, даже перед тем, как зайти в охотничью сторожку, охотники разряжают ружья. Ладно, это мы выясним.

Часа полтора я осматривал склон, заросли барбариса, облазил скалы над пропастью. Ничего похожего на спуск обнаружить не удалось. Скалы отвесной стеной обрывались вниз, и там, на дне ущелья, шумела невидимая река. Теперь, во всяком случае, я знал: от места, где был произведен выстрел, можно выбраться только вверх, а на плоском лугу, да еще при лунном свете, остаться незамеченным невозможно.

Однако с выводами я решил пока не спешить. В моем положении неразумно было отвергать версии даже самые невероятные.

Допустим, что стрелял неизвестный — Четвертый. Тогда..* тогда получается несуразица. Тимур вышел из дома, непонятно зачем прихватив ружье, затем без борьбы отдал ружье неизвестному и преспокойно ждал, пока тот его пристрелит. И это сильный, здоровый мужчина, не оказывая сопротивления, смотрел, как к груди приставляют ружье? Нет, не укладывается в голове!

А если неизвестных было несколько? Допустим… Тимур услыхал подозрительные голоса. Вышел посмотреть, взял на случай ружье. На него напали… Парень он, судя по всему, не из хилых, отобрать ружье у него не так-то просто. Значит, на теле должны были остаться следы борьбы. Эксперт же ничего подозрительного не обнаружил. Впрочем, официального заключения пока нет, придется подождать.

Обойдя скалу, я вышел к небольшой поляке, где стояла машина Тимура. Внешний осмотр, как и ожидалось, ничего не дал. Машину давненько не мыли, сохранились следы дождя, небольшого, — позавчера такой в городе сыпал, далее — свежая царапина на правом крыле, новая шипованная резина. Все.

Я достал из кармана ключи с брелоком-подковкой, открыл дверцы. Сиденья без чехлов, на переднем небольшое темное пятно с оплавленными краями — след сигареты. На панели управления — вентилятор с оборванным шнуром. Судя по всему, хозяин без особого почтения относился к машине.

На заднем сиденье лежал черный «дипломат» с металлической окантовкой. Осмотрев его со всех сторон, я сел на траву, открыл. В дипломате лежали светозащитные очки в полиэтиленовом мешочке, пачка денег, туго стянутая резинкой, и книга в коричневом переплете. Тютчев. Полистав, наткнулся на закладку — конфетная обертка, сложенная вчетверо.

Она сидела на полу
И груду писем разбирала,
И, как остывшую золу,
Брала их в руки и бросала.
Брала знакомые листы
И чудно так на них глядела,
Как души смотрят с высоты
На ими брошенное тело.
Арсен рубил дрова — зло, методично. Клетчатая рубашка потемнела на спине от пота. Увидев меня, он воткнул топор в колоду, снял рубашку и бросил на поленья.

Мы сели на лавочку, закурили. Было тихо, безветренно. Попискивали в траве суслики да журчал ручей. Собаки, сомлевшие от жары, лежали за оградой. Я их пересчитал — семь. Мощные красивые псы. В здешних местах эту породу овчарок называют волкодавами. Собаки… Об этом следовало подумать раньше.

— Арсен, — сказал я с видимым безразличием. — Собаки ночью нормально себя вели?

— Как всегда, — Арсен понимающе кивнул. — Если б кто чужой… они бы не отпустили. В том году двух туристов притащили ради забавы. То есть привели… вот сюда, к кошу. Кругами бегают и ведут. Нет, чужих не было. Точно.

— А если человек им знаком, но заявился ночью?

— Не знаю… — Арсен недоуменно посмотрел на меня. — Откуда, сам подумай, тут ночью посторонние… знакомые-незна-комые?

Из палатки вышла Таня с полотенцем в руке, потянулась, поправляя волосы, и пошла к ручью. За ней, оглядываясь на хозяина, побежал угрюмый пес с густой серой шерстью.

Да, красивая девушка. Мне представилось, как вчера вечером Арсен и Тимур наперебой ухаживали, стараясь понравиться. Пока об этом никто не обмолвился ни словом.

— Арсен, — сказал я, раздавив окурок о полено. — Ружье у вас всегда на одном месте висит?

— Да, конечно. Справа от двери… я уже говорил. Если что, волки, например, ну, чтоб всегда под рукой.

— Волков много?

— Хватает. А зимой так и ходят вокруг по склонам, если очень голодные, ничего не боятся. Одни затевают драку с собаками, а другие овец тащат. Не знаешь, в какую сторону бежать…

— А где сейчас овцы?

— На нижних пастбищах. На днях должны пригнать.

— Понятно. И еще… ружье в тот вечер висело заряженным?

— Н-нет…

— Где у вас хранятся патроны?

— В ящике под кроватью.

— Значит, вы слышали, как Тимур выходил. Но до этого он должен был достать из-под вашей кровати ящик, взять патроны.

Арсен медленно поднялся, взял в руку топор и, поставив на колоду полено, хрястнул по нему так, что щепки полетели далеко в стороны.

— Откуда я знаю? — сказал он неожиданно ровным спокойным голосом. — Как я могу знать, а?


Таня шагала чуть впереди, по-детски припрыгивая. Несильный ветерок теребил темные слегка выгоревшие на солнце волосы.

Я смотрел на ее волосы, слушал и злился. Непонятно: так легко забыть ночное происшествие. Что это? Природная глупость, или, наоборот, — мудрость? Может, пустая бравада? Да нет, не похоже.

— Папа пишет ужасные стихи, — говорила Таня. — И, по-моему, убежден, что занят серьезным делом. Счастливый человек. Видели бы, какое у него лицо, когда сидит в своем кабинете. Ухохочешься! Когда я была маленькая, ему нравилось море. — Она широко развела руками и засмеялась. — Все куда-то плавал… то с рыбаками на Сахалине, то на военных кораблях, однажды в научную экспедицию напросился. Писал стихи о море. Такие… приподнято-взволнованные. Дома почти не бывал, ну, мама его и бросила. Переживал он ужасно — месяц стихов не писал. А теперь вот полюбил горы, говорит, что это последняя любовь. Вот за что я его уважаю — никогда он не писал так называемых гражданских стихов. Папа скорее всего вообще не понимает, что такое политика, все эти застои, перестройки, трудовые вахты и кооперативы. Он живет в особенном мире, иногда я ему завидую. Вы не смейтесь!

— Не буду.

— Вы случайно не читали новую папину книгу? Она большим тиражом вышла.

Книгу эту я видел, когда осматривал дом чабанов. На полке возле топчана, на котором должен был спать Тимур. «Тимуру Григорьевичу на добрую память…»

Таня замедлила шаг и посмотрела на меня, откинув рукой волосы.

— А кто вам из современных поэтов нравится?

— В наше время существуют поэты?

Мне хотелось позлить ее, чтоб хоть ненадолго вывести из того безоблачного состояния, в котором она пребывала.

— Глупо! — помолчав, сказала Таня.

И не обернулась. Шагала себе, мелькая розовыми пятками, джинсы подвернуты до колен, в руках — бело-голубые кроссовки.

— Вот бы туда! — Таня примирительно улыбнулась и показала рукой на дальние склоны, изъеденные лавинами. — Я только в кино видела, как загорают на снегу.

Мне представилась веселенькая картина — мужчины и женщины в купальных костюмах загорают на лавиноопасном склоне, и, ничего не сказав, я стал спускаться по тропе, петляющей среди валунов.

С тропы хорошо была видна жутковатого вида скала метров пятидесяти. На ее ровной верхушке можно было различить фигуру человека.

— Это папа! — обрадовалась Таня, помахав рукой. — А мы уже далеко ушли… Правда, тут здорово!

И тут я уловил фальшь в поведении девушки. Не знаю как, но уловил. И понял, что внутренне она напряжена и чего-то боится. Долго играть на таком уровне ей не удастся, сорвется обязательно. Что ж, подождем. Чего же она все-таки боится? Как узнать, докопаться, если перед тобой глухая стена?

Впервые в этот день я занервничал. Время! Уходят минуты, часы. Если я сегодня не смогу понять, что же произошло нынешней ночью, то потом потребуются недели, а может, месяцы кропотливого труда.

И все-таки я не ошибся, решившись на прогулку в ущелье. Хоть одно это обстоятельство утешало. Теперь почти все зависело от того, сумею ли я заставить проговориться девушку. Если не сумею, то грош мне цена.

Таню я догнал у водопада. Рев падающей воды оглушал. Зеленоватый поток, перерезав в верхней части скалу, падал каскадами, поднимая вокруг тучи мельчайших брызг. Над мокрыми скалами висела двойная радуга.

— Красиво! — крикнула Таня, тряхнув головой. — Кругом все такое огромное, а мы человечки маленькие, откуда взялись, куда исчезнем… А вы — сухарь, сыщик. Мне жаль вас!

Она надела кроссовки и, оскальзываясь на мокрой траве, побежала вверх, придерживаясь руками за выступы. На относительно ровной площадке она обернулась и стала что-то кричать, но, кроме рева падающей воды, ничего не было слышно. Топнув от досады ногой, она вскарабкалась на темную глыбу удивительно правильной формы, картинно вскинула голову и замерла, протянув руки к небу.

Глыба была похожа на постамент, словно специально вытесана. Я невольно восхитился точностью выбранной позы, учитывающей окружение и форму скалы-постамента. Рассматривая необычную скульптуру, я вдруг понял: что-то переключилось в моем сознании, будто резко крутнули рукоятку настройки, даже почудилось, что щелчок слышал.

Каким-то образом я ощутил, что кто-то чужой смотрит моими глазами, а может, показалось, что ощутил, и скорее всего, что показалось, но после этого с опустошающей ясностью, какой не случалось прежде, я постиг — вот именно — постиг, как через несколько десятков лет не останется на этой планете ни меня, ни Тани, ни миллионов других, живущих сейчас людей, а глыба вот эта останется, будет стоять на том же месте, как ни в чем не бывало. И горы ничуть не изменятся. А что особенного? Исчезнет поколение людей, сколько их, поколений, уже исчезло! Другие родятся, подрастут… Неужели и там, в далеком будущем, останутся преступления, убийства? Техника совершенствуется значительно быстрее, нежели совершенствуется душа человеческая. В каком-то столетии станет возможным, нажав кнопку карманного устройства, распылить неугодного человека на атомы в считанные секунды. Так что выход один — люди должны стать лучше, добрее. Иначе — тупик, бесславный конец земной цивилизации.

По скользким замшелым камням мы перебрались через ручей недалеко от водопада и, мокрые от брызг, очутились в узком ущелье с крутыми стенами. Под камнями тихо журчал невидимый ручей, на чахлых кустах из растресканных скал, коротко посвистывая, прыгали птицы, похожие на воробьев.

— Таня, — сказал я, замедляя шаг, — вы ничего особенного не заметили вчера в поведении Тимура? Существует такое понятие — женская наблюдательность…

— Нет, ничего не заметила.

— Он ухаживал за вами?

— Да! — Таня насмешливо взглянула на меня, скривила губки. — Обещал на ледник сводить, стихи читал… Что вас, гражданин следователь, еще интересует?

Я промолчал, припоминая строки, потом негромко продекламировал:

Она сидела на полу
И груду писем разбирала,
И, как остывшую золу,
Брала их в руки и бросала.
Таня остановилась, округлив глаза, и даже рот приоткрыла от удивления. На подобный эффект я, надо сказать, и рассчитывал, потому скромно потупился и зашагал дальше.

— Откуда вы… как узнали? Мы же вдвоем были, когда Тимур читал, никто не мог слышать. Никто! — Таня все еще смотрела на меня с нескрываемым удивлением. — Вы что… гениальный сыщик?

— Да, — ответил я просто.

Таня шла рядом, закусив губу. Опять она была другая. Хорошо воспитанная девушка, студентка-отличница, глаза широко открыты, словно неожиданная мысль удивила, застала врасплох.

— Вот уж не думала, что встречу настоящего профессионала среди вашего брата.

— Начитались статей в популярных журналах?

— Начиталась. Карьеристы, взяточники, халтурщики… Разве не так? Преступность растет…

— Давайте не будем повторять журнальных статей. Вы что-то хотели сказать о Тимуре.

— С чего вы это взяли?.. — Таня улыбнулась. — Ну, хорошо. Понимаете… есть люди, которые умеют подчинять себе других, подавлять чужую волю. Сила какая-то от них исходит… Нет! Очень трудно объяснить, боюсь, вы неправильно поймете.

— Тимур вам понравился.

— Да. Он смеялся, шутил, что-то рассказывал, а в глазах такая настоявшаяся печаль… — Таня поморщилась. — Нет, не то слово… Я только однажды видела такое в глазах — мой дядя был безнадежно болен, я навещала его в больнице… А иногда Тимур был как ребенок, расхвастался вдруг, потом смутился…

— Вы так говорите, словно знали его давно.

— Бывают люди, всю жизнь рядом проживешь, а сказать нечего. Тимур — другое дело.

— Странно, вы, кажется, не очень опечалены его смертью.

— Замолчите! Прошу вас… Ну что вы понимаете? Вам бы поскорее дело закрыть, а там хоть трава не расти.

Ну, вот и прекрасно, подумал я с облегчением. Теперь-то я тебя, сударыня, понял. И разговор получился содержательный, не то что утром.

— А что Арсен? Вы ему ведь тоже понравились.

— Убийство из ревности? Глупо! Да разве в наше время из ревности убивают? Ну, разве что петушиный бой возле подъезда.

— Таня, вспомните хорошенько, в котором часу вы легли спать.

— Я уже говорила вам, что на часы не смотрела. Ладно. Постараюсь вспомнить. Значит, так… папа сказал, что уже первый час, пора расходиться. Мы еще с полчаса посидели у костра…

— Арсен с Тимуром ушел.

— Вроде бы… не обратила внимание. Да, вспомнила — вместе ушли.

— А вы, Таня, сразу от костра пошли в палатку и не выходили, пока не услышали выстрела. Так?

— Именно так! — Таня гневно взглянула на меня и отвернулась.

А почему, собственно? Гнев тут совсем неуместен. Ничего… к этому вопросу мы обязательно вернемся в свое время.

Миновав узкую горловину ущелья, мы очутились на дне почти правильного цирка, образованного светло-коричневыми скалами.

Воздух здесь был пропитан запахом нарзана, отовсюду сочилась, капала, стекала струйками вода, оставляя на камнях ржавые разводы.

— Нарзан с большим содержанием железа, — пояснила Таня тоном экскурсовода. — Нарзан теплый, что-то около тридцати градусов… Арсен рассказывал, что зимой над ущельем стоят клубы пара.

Я слушал рассеянно, пытаясь обстановку оценивать трезво. Да, между нами вдруг пропало напряжение. Было и вдруг не стало. И сейчас мы были похожи на курортников, осматривающих экзотические места. Хорошо это или плохо? Пожалуй что хорошо. Пускай девушка на какое-то время забудет, что я следователь. А вот мне об этом забывать не следует.

С легким шуршанием осыпались мелкие-мелкие камни, застучали, прыгая вниз по скалам.

— Ничего не замечаете? — тихо спросила Таня, поеживаясь. — Такой взгляд в спину. Брр!..

Я осмотрелся, и мне показалось, что вверху на скале мелькнула тень.

— Обстановка изменилась, — сказал я, ободряюще улыбнувшись. — Шли по узкому ущелью, и вдруг — пространство, словно на арену вышли.

— Да-да! Очень похоже, — оживилась Таня. — Очень! Как на краю света, ужас какой-то. Представьте, во-он там, за скалой, ничего нет, вообще ничего. Ну-ка попробуйте убедить меня, что края света не существует! И потом… — Она запрокинула голову. — Небо! Почему я должна верить, что это атмосфера, а за ней космос, почему? Я вижу прекрасный хрустальный свод. Господи, какое замечательное было время, когда люди думали, что Земля плоская, верили в загробную жизнь и не сознавали себя песчинками во Вселенной. Это же унизительно сознавать себя песчинкой! — Таня взяла меня за руку и перепрыгнула через ручей. — Как вы думаете, на этих скалах есть мумие?

— Вряд ли.

— Вы, наверное, как и врачи, не верите в мумие?

— Я тут ни при чем, и врачи, пожалуй, тоже. Лишь бы больной верил… Я знал одного врача, штамповавшего таблетки из мела: для вкуса добавлял: витамины и продавал в красочных иностранных упаковках по бешеным ценам. Был он человеком смышленым, заметил, что чем дороже берет за лекарство, тем больше пациент верит в чудодейственную силу таблеток, а если верит — появляется лишний шанс вылечиться. Больные к нему толпами валили.

— И никто не догадался?

— Почему же? Догадался… суд был.

— Ага! Вы вели расследование… Лучше бы бандитов ловили. Этот врач по-своему помогал, давал облегчение, надежду. — Таня наклонилась, сорвала голубой цветок на гнутой ножке, поднесла к лицу. — Александр Андреевич, я подумала… в общем, хотите верьте, хотите нет… а может, мне в самом деле показалось. Хотя вряд ли! Было уже темно, мы с Тимуром спустились к ручью, и я вдруг увидела, как из-за скалы вышел человек. Он тут же исчез! Тимур посмеялся надо мной, но все-таки мы обошли скалу, все осмотрели — ничего не увидели. Но не привидение же это было.

Вот и появился Четвертый. Теперь надо отрабатывать и эту версию, даже если девушка ошиблась. Мало ли что может почудиться ночью в незнакомом месте. И если Таня ошиблась, то я потеряю уйму времени. Выход один — отрабатывать все версии параллельно, а это не как-то просто. В самом деле, любопытно, кто же этот Четвертый, на которого не реагируют собаки?

— Единственный холодный источник, — Таня остановилась возле белых камней, из-под которых, поблескивая на солнце, вытекал ручеек нарзана.

Возле источника на белом плоском камне лежала прозрачная канистра с остатками не то сока, не то вина. В траве валялась алюминиевая кружка.

— Это мы вчера… — сказала Таня, отвернувшись, — забыли.

Молча подошли к большой гранитной чаше, до краев наполненной нарзаном. Со дна с глухим клокотанием поднимались пузыри газа, вода словно кипела.

— Какая все-таки прелесть! — воскликнула Таня, будто очнувшись.

Она зачерпнула рукой голубоватую воду и засмеялась.

— Сколько нарзана! Я искупаюсь.

Поспешно, словно ей могли помешать, она сбросила кофточку, стянула, прыгая на месте, джинсы и осталась в мини-купальнике — крошечные лоскутки в полоску.

— Только, пожалуйста, — сказала она, закалывая волосы, — отойдите куда-нибудь, не люблю, когда на меня так смотрят.

Спустившись к холодному источнику, я долго прополаскивал канистру, пока не исчез стойкий запах вина, затем сел на камень и, зачерпнув в кружку нарзана, смотрел, как блестящие пузырьки быстро поднимаются со дна.

Положение мое было незавидным. До сих пор не удалось продвинуться ни на шаг в расследовании. У всех подозреваемых алиби — сразу после выстрела они видели друг друга. Дальше. Четвертый. Откуда он взялся среди ночи? Допустим, что Тимур каким-то образом понял, что за ним следят, возможно, у него были основания кого-либо опасаться. Возможно, он еще раз увидел Четвертого, выглянув перед сном в окно, и узнал. У них были какие-то личные счеты, поэтому будить Арсена не имело смысла. Тимур взял ружье, патроны и тихонько вышел… Все складно, но слишком уж напоминает сюжет из кинобоевика. И самое существенное — если так уж необходимо убить человека, то вовсе необязательно выслеживать его в горах. В городе все это можно проделать без лишних хлопот, но даже в горах, даже ночью, когда плохая видимость, необязательно стрелять в упор!

И еще… я прекрасно понимал, что нельзя верить до конца Таниному рассказу. Очевидно, что она не договаривает, по какой-то серьезной причине не хочет сказать всего, может, попросту чего-то боится. Ну, а если так. Бояров спал. А Тимур, Арсен и Таня, выпившие, возбужденные, дурачась, взяли ружье, кто-то нажал курок. Случайное, непреднамеренное убийство. Очень на то похоже. Из троих случайно нажать спусковой курок могла только девушка. Мужчина такую оплошность допустить не мог, даже если учесть состояние опьянения. Что за чушь! Совсем голова отказывается работать. Дурачиться, положим, они могли, но зачем для этого заряжать ружье?

Окончательно запутавшись, я умылся, затем снял рубашку и, поливая на себя из кружки, обтерся до пояса. Захотелось поплескаться в нарзане, отвлечься от неотвязных мыслей, но, посмотрев на часы, я заторопился. Необходимо было еще раз поговорить с Бояровым, тем более что у меня появилось несколько интересных вопросов к нему, затем, пока не стемнело, осмотреть скалу, где девушка увидела неизвестного.

Бояров сидел на траве, курил трубку и смотрел на вершины гребня. Любопытно, о чем можно размышлять с таким восторженным выражением на лице? «Лирические раздумья — сквозная тема поэта», так, кажется, написано в книге, вернее в предисловии.

Я свистнул, и собаки, дремавшие возле Боярова, подняли головы и замахали хвостами. Быстро же они привыкают к чужим, вот что я упустил из виду!

Первым подбежал Эльбуз, огромный волкодав с длинной шерстью, бросился на грудь, обдав горячим дыханием, затем принялся как сумасшедший бегать кругами, хватая Таню за джинсы.

Она присела на корточки, Эльбуз вильнул хвостом и, поскуливая, ткнулся мордой в колени.

— Какой же ты дурачок! — рассмеялась Таня. — С такими челюстями стыдно прислуживать.

Я отвернулся, мне не понравилось, как она сказала, и тут же опомнился — как раз для того, чтоб слушать и стараться понять хоть что-нибудь в этой истории, меня и доставили сюда вертолетом.

— Люди молодые! — Бояров помахал рукой. — Нарзанчика отведать можно?

— Идите, — хмыкнула Таня. — Пообщайтесь с поэтом.

Переложив канистру с нарзаном в другую руку, я невольно ускорил шаг. Мне не терпелось поговорить с Василием Терентьевичем.

Бояров пил с чувством, восторженно тараща глаза и как бы приглашая разделить его радость.

— Уфф! — выдохнул он, оторвавшись от канистры. — Каков напиток! А воздух… нет, уважаемый, не верю! Вот сижу, смотрю и глазам своим не верю. Красота какая! И никого, ни души — на километры. Да вы не смотрите так, поймите меня… Ах, да! Этот ужасный случай, ужасный… Но я сумел перестроиться.—

Он рассмеялся, но тут же смутился, кашлянул раз, другой. — Поэты, знаете ли, импульсивны и впечатлительны, несмотря на возраст. Хотя вся эта история… ох-хо-хо! Досадно, когда вот так — молодой, в расцвете сил…

— Василий Терентьевич, а что вы можете сказать о Тимуре?

— Ну, что тут скажешь? О покойниках трудно говорить.

— И все-таки. Он ведь вам не понравился.

— Да, вы правы. Не по возрасту холоден и равнодушен к жизни, а главное — чрезмерная самоуверенность в суждениях. Я вчера был в прекрасном настроении, читал свои стихи, а он сидит в сторонке и камешки подкидывает — жонглирует. Я спрашиваю, мол, стихи не любите? А он небрежно так — люблю, но не выношу пустословия. Это, простите, я пустослов? Мои книги… я лауреат, да и не в этом дело. — Он досадливо покачал головой. — Трудно судить, всего один вечер знакомы. Нужно быть объективным, а я не могу! У меня дочь, а он такими глазами смотрел на нее… Танюшка-то еще глупенькая, не понимает всего, вот я и стараюсь по возможности быть рядом, эту поездку организовал… Сколько сил пришлось затратить! Тут еще жара, больное сердце, да попал в метро в эти… часы «пик». Эх-хе-хе! Я согласен, человек — венец творения и звучит, разумеется, гордо… но когда человеков этих толпы, и все спешат-бегут… трудно остаться оптимистом, знаете ли.

— Обязательно оптимистом?

— Безусловно! Поэт должен быть оптимистом. Обязан! Даже если пишет невеселые стихи, даже если жизнь не сложилась. Иначе не напишутся стихи. Да вы присаживайтесь.

Бояров зачем-то подвинулся и стал раскуривать потухшую трубку. Я сел рядом, положив руку на подбежавшего Эльбуза, достал из заднего кармана пачку сигарет, подумал и отложил в сторону — курить не хотелось.

День незаметно клонился к вечеру. Еще яркое солнце косым золотистым светом цеплялось за вершины, а внизу, в ущелье, сгущался мрак, из расщелин выползал туман, оседая на склонах. Горы на глазах теряли рельефность, становились плоскими, нарисованными на гигантском полотне. Где-то далеко ухнула лавина. Эльбуз зарычал во сне, дернулся всем телом и поднял голову.

Я поднялся и пошел к скале, возле которой Таня увидела неизвестного. Собаки побежали за мной, и пока я метр за метром обследовал траву и кустарник возле скалы, с недоумением наблюдали за мной. Особенно пришлось им по душе, когда я передвигался на четвереньках. Эльбуз даже попытался затеять со мной игру.

Единственное, что удалось обнаружить, была белая пуговичка с перламутровым отливом. Я сразу вспомнил белую кофточку, в которой Таня была утром. Да, верхняя пуговица на ней была оторвана.

Бояров сидел на том же месте, глядя на красный диск солнца, медленно опускавшийся к гребню. Я сел неподалеку, посматривая в сторону коша, где Арсен складывал в поленницу дрова. Много же он их сегодня нарубил. Да, неплохой способ отвлечься. Неподалеку от изгороди прохаживался вороной жеребец, привязанный к невысокому столбу. Арсен подошел к нему, положил руку на гриву, что-то сказал и посмотрел в мою сторону. И я вдруг понял, что последний разговор у меня будет с Арсеном Юсуфовичем Кусейнаевым, и ощутил приятное возбуждение — верный признак того, что дело продвинулось. Во всяком случае, множество версий мной были отброшены, остались две, и теперь главное — сработать четко. Малейшая оплошность — и можно все начинать с начала.

— Василий Терентьевич, — сказал я. — Вы уверены, что проснулись от выстрела? Всйомните хорошенько. Может, вас разбудили?

Тут я заметил, что полог палатки неестественно топорщится. А вот подслушивать нехорошо, да и не умеешь ты, Танечка, этим делом заниматься, не научилась еще.

— Знаете, Александр Андреевич, — сказал Бояров, поморщившись. — Я вас, конечно, понимаю — служба и все такое… Но я уже все сказал!

— Вспомните, пожалуйста, это важно для следствия.

— Ну-ну… Проснулся я от выстрела, это точно. Хлесткий хлопок, я ведь охотник. Зимой, к примеру, на кабанов охотился. Но это так, к слову. Выстрел… Не знаю уж почему, но я испуга^ ея… а в самом деле, странно! Мало ли кто выстрелил? Проснулся и никак не могу сообразить, что к чему… по правде сказать, выпил немного лишнего. Да, запутался в спальнике, кое-как расстегнул «молнию». Тут уж Танюшка помогла, потом она взяла фонарик и вышла.

— Сколько примерно минут прошло, пока Таня выбралась наружу?

— Минуты три, может быть.

— Утром вы говорили, что ваша дочь сразу после выстрела вышла.

Теперь я понял свою ошибку, совершенную утром. Нельзя было допускать, чтоб Бояров присутствовал при допросе дочери. Она не могла сказать всего при отце, даже если бы захотела, а позже, видимо, неловко было признаться во лжи. Бояров подошел тогда такой разнесчастный, тихий, сел неподалеку и слушал, печально кивая. А потом механически повторил то, что сказала дочь. Если бы мне вчера кто-нибудь сказал, что я способен допустить такой элементарный просчет, ни за что бы не поверил!

— Утром… — сказал Бояров, запнувшись. — Я был расстроен, потрясен, это естественно, да еще бессонная ночь. А не все ли равно, уважаемый следователь, через сколько минут? Какая разница, вы что думаете… Что такое? Почему вы на меня так смотрите, кто вам дал право?

— Простите, Василий Терентьевич, — улыбнулся я. — Не хотел вас обидеть. А в каких местах вы охотились на кабанов?

— В этих краях, — недовольно буркнул Бояров. — Вы интересуетесь охотой?

— Было время — увлекся, ружье до сих пор висит.

— Вот как! А меня вообще-то не охота привлекает, какой из меня охотник. Так, побродить с ружьем, пару раз выстрелить. Главное — общение с природой, людьми. Охотники — народ особенный. С альпинистами в хижине встретились. Я вот что хочу спросить — какая необходимость в двадцатом веке взбираться на километровые скалы, используя первобытную технику и, глав-ное, — рискуя жизнью? Смысл, простите? Во всем должен быте смысл.

— Если лезут, значит, есть смысл. Никто ведь не заставляет.

— Не густо, — крякнул Бояров. — И вы туда же. Приходят, знаете ли, к Танюшке друзья и часами сидят по углам, цедят сухое вино и молчат. Прелюбопытная картина. Кстати, вы заметили, что сейчас студенты наименее активны. Ни одной студенческой демонстрации, митинга. Пошевелятся немного и затихнут… Пытался с ними говорить — куда там! Посмеиваются, не зло, нет, а снисходительно. Мол, все нам известно. А позвольте узнать, откуда известно? Из книг да журналов? В жизни еще и осмотреться не успели… — Бояров с шумом вздохнул, выбил трубку о камень, тщательно выскреб спичкой остатки пепла и продул ее, раздувая щеки. — Простите за банальность, но мы совсем не такие были — огонь! В чем тут дело? Как-то пытался расшевелить — стихи свои читал. М-мда… Смотрят они на меня, как на марсианина, а у меня мурашки по спине, знаете ли… Бога ради не подумайте, что я осуждаю. Жизнь в наши дни круто поворачивается, поди разберись, куда вынесет. Но есть же вечные истины, интересы. Да, возьмите молодых поэтов — исчезли стихи о любви. Напрочь! Смех и грех, мы, старики, скрипим, пишем, а они не хотят!

Я слушал рассеянно, поглядывая то на палатку, то на домик. Арсен растопил печь, из гнутой металлической трубы клубами валил дым. Таня не появлялась. В траве возле палатки поблескивал никелем миниатюрный магнитофон, а на растяжках сушились трусики и лифчик — «обалденный купальник».

Я подумал, что у меня до сих пор не сложился цельный образ погибшего, и это обстоятельство сильно мешает делу. И, видимо, никто из присутствующих здесь, судя по их высказываниям, так и не понял, что же за человек был Тимур Салеев. Был. Странно, весь день крутятся в голове строки стихотворения.

И чудно так на них глядела,
Как души смотрят с высоты
На ими брошенное тело.
Небо еще было ярко-голубым, но уже обозначилась белая половинка луны, а на востоке перемигивались две едва заметные звезды.

Бояров, поднялся, предложил спуститься к реке. Я поблагодарил за приглашение и отказался. Василий Терентьевич, сопровождаемый собаками, зашагал по тропе, что-то напевая под нос, а может, это он декламировал или подбирал новую строку в стихотворении о нелепой смерти в горах.

Все складывалось превосходно. Оставалось провести, если, конечно, можно так выразиться, финальную часть расследования. И тут уж ошибаться нельзя.

Подойдя к палатке, я постучал камешком о металлическую стойку. Никто не отозвался, и мне почему-то показалось, что там никого нет. Только этого еще не хватало! Сердце запрыгало, и я, поспешно глянув по сторонам, нырнул в полумрак палатки.

Палатка была пуста. В душном воздухе угадывался едкий аптечный запах. Сидя на корточках, я некоторое время тупо созерцал раскрытую косметичку, зеркальце с едва заметной трещиной, шоколад* в мятой фольге, затем, выругавшись вполголоса, выбрался наружу.

Из-за камня выпрыгнул серый кот, дико фыркнул и, вздыбив шерсть, скачками помчался к кошу. Я двинулся за ним следом. Настроение заметно испортилось, хотя ничего особенного вроде бы и не произошло. Да-а… хорош профессионал, нечего сказать. Сидел рядом и не заметил, как девчонка выбралась из палатки. Но куда она, в самом деле, исчезла?

— Арсен! — позвал я, опершись на ограду.

Из дома не донеслось ни звука. Открыв калитку, я прошел во двор и постучал в дверь. Тишина. Издалека донесся приглушенный рокот обвала, и опять тишина до звона в ушах. «Ну, знаете, друзья, мы так не договаривались», — пробормотал я, рванув на себя дверь.

На пороге стоял Арсен и, вытаращив глаза, смотрел на меня. Был на нем драный свитер, рукава засучены до локтей, ладони выпачканы в муке.

— Почему не открывал? — сказал я.

— Занят был… — Арсен отступил, пропуская в дом. — У мен* дверь не закрывается, заходи, когда захочешь…

— Таня у тебя?

— Зачем ей быть у меня? Ужин приготовлю — всех позову. Далеко не расходитесь.

— Понятно, — кивнул я и механически посмотрел на часы.


Густой туман, медленно обтекая скалы, двигался вдоль речки. Некоторое время я шагал по пояс в сырой мути, с трудом различая тропу. Выбравшись наверх, отдышался, привалившись к шершавому стволу низкорослого дерева, застегнул куртку.

Подо мной клубился теперь уже неподвижный туман, и оттуда, снизу, застывая в неподвижном воздухе, доносился приглушенный гул реки.

В который раз я мысленно прокрутил события минувшего дня и от досады пнул трухлявый пень. Опять я ничего не понимал. Слишком много белых пятен. По этой причине легко рушится любое построение, основанное на малочисленных фактах и дополненное воображением. Что-то очень важное упускал я из виду. Но что именно, что?

Продравшись через кустарник, я спрыгнул с наклонной плиты на тропу и остолбенел.

Шагах в десяти от меня неподвижно лежал человек. Таня. Возле откинутой правой руки валялась пуховка.

— Таня! — с трудом выдавил я из себя и почувствовал, как на висках выступает испарина. Послышалось всхлипывание, девушка повернула голову, быстро поднялась и шагнула ко мне.

— Что вам еще нужно от меня? — сказала она глухо.

Я вытащил пятую за день сигарету, закурил, глядя на ледник в трещинах и изломах, еще хорошо видимый в сумерках. И только теперь я понял, что изрядно проголодался и устал. Вспомнился ужин, обещанный Арсеном. И как в эту минуту хотелось забыть обо всем, сесть в траву и бездумно смотреть на вершины гор или спуститься к реке, поговорить с Бояровым о какой-нибудь ерунде, а еще лучше — собраться всем у Арсена в доме, хорошо поужинать и потом сидеть молча, слушая, как потрескивают дрова в печи.

— Таня, — сказал я как можно строже. — Когда все легли спать, вы встретились с Тимуром… расскажите об этом и, пожалуйста, подробнее.

— А вам не кажется, что задавать такие вопросы неприлично?

— Татьяна Васильевна, — сказал я с расстановкой, — когда вам врач предлагает раздеться, вы тоже возмущаетесь? И потом… вы утром сказали неправду. А это был официальный допрос со всеми вытекающими из этого факта последствиями. Но я готов забыть об этом недоразумении.

С минуту Таня стояла неподвижно, опустив голову, будто что-то разглядывала в траве, затем нагнулась, подняла пуховку, набросила на плечи.

— Вы думаете, Тимура убили? — спросила она тихо.

— Уверен.

— Извините, у меня все перепуталось в голове… Значит, так… Папа сразу уснул, а я долго лежала, спать совсем не хотелось, слышу чьи-то шаги, потом шепот Тимура — просит выйти. Я выбралась из палатки… И он тут же объяснился в любви, едва я подошла к нему. От неожиданности я рассмеялась, он, в самом деле, был очень смешной в эту минуту… какой-то всклокоченный, неловкий, в руке букетик цветов, мелкие такие, возле реки между камнями растут. И когда он их нарвал? Тимур внимательно посмотрел на меня, даже наклонился, чтоб лучше видеть лицо, и тоже засмеялся, попросил прощения за беспокойство, бросил цветы и пошел в сторону ущелья. Там его машина стоит. Я подумала, что он в такую темень поедет, и испугалась, окликнула его. — Таня прижала ладони к щекам. — Простите, у вас есть сигареты?

Она села на траву, обхватила колени руками. Я тоже сел рядом и протянул пачку. Сигарету она держала неумело, и после первой затяжки на глазах у нее навернулись слезы.

— Гадость какая! — сказала она, бросив сигарету. — Рассказывать дальше?

— Я слушаю…


— Арсен, — сказал я, глядя ему в глаза. — Расскажи, как все произошло.

Не знаю, на что я рассчитывал, но сомнений не было, что он скажет правду, более того, я почему-то был уверен — не приди я к нему, он бы сам разыскал меня и все рассказал. Минуты две сидели молча. Я ждал, спешить было некуда. Теперь некуда. Ну и денек выдался!

— Мы не были друзьями, — сказал Арсен, откашлявшись. — Мне не нравилось, что он привозил подарки… Что я, девушка? А весной уговорил съездить на неделю в дом отдыха, тут недалеко — хорошее место. Тимура встречали как дорогого гостя, министра, наверное, так не встречают — отдельные номера, какой ужин в ресторане, сауна в любое время, все, что угодно…

— Вы говорите, что не были друзьями, а Тимур, может, так не считал.

Арсен поднялся, прошелся взад-вперед, что-то бормоча вг родном языке, затем сел к столу, разорвал пачку папирос, закурил. Густой дым вытягивался легким сквозняком в окно.

— Мы не были друзьями! — повторил он, и глаза его блеснули, но тотчас потухли. — Тимур приезжал ко мне, спрашивал, как дела, сколько овец пригнали, в какое время приезжают заготовители, что-то записывал в книжке. Я спросил — зачем, говорю, тебе это знать? Он засмеялся, сказал, что хочет стать писателем, написать роман о скромных тружениках чабанах… Вчера, когда остались вдвоем, он рассказал, как можно украсть много овец, и никто ничего не поймет. Я сказал — не шути. Тогда он сказал, что все так делают. Обещал много денег. Зачем мне его деньги?

— Значит, вы не согласились.

— Не согласился.

— Теперь объясни, зачем следил за Тимуром ночью. Возле скалы.

Арсен, казалось, не расслышал вопроса, сидел неподвижно, и только веки слегка подрагивали.

За окном послышались приближающиеся голоса. Обиженно бубнил Бояров, монотонно так, будто в нем что-то заело. «Ну, вот что, папочка, — сказала Таня срывающимся голосом. — Надоело! Никогда больше ни о чем говорить не буду». Голоса смолкли. Арсен поднял голову.

— Ты есть хочешь… — сказал он, делая движение к плите. — Там мясо, лепешки.

— Не отвлекайся, Арсен, — сказал я жестко.

— Не буду… Хорошо. Я Тимуру сказал, что не хочу больше слушать, а он стал смеяться. «Ты злишься, — говорит, — из-за Тани. Зачем следил? Напугал девушку». Сам не знаю, зачем пошел за ними, с головой что-то случилось, наверное. Мне Таня понравилась, и она сначала мне симпатизировала! — Арсен ударил кулаком по столу. — Ну, зачем он приехал, зачем? Когда он сказал про Таню, мы чуть не подрались. Только я успокоился, он опять про овец. Говорю — замолчи, будем спать. Тимур опять засмеялся, назвал меня глупым ребенком, а потом оскорбил… В моем доме! Назвал дураком и трусом. Скажи, такое можно терпеть?

— Нельзя, — согласился я и, поднявшись, подошел к окну, открыл.

Было уже темно, в небе холодно искрились звезды, отчетливо вырисовывался Млечный Путь. «А мы человечки маленькие, откуда взялись, куда исчезнем?» Не такие уж мы маленькие, слишком много в нас всякого. И непонятно, хорошо это или плохо.

Я закрыл окно и вернулся на свое место.

— Тимур оскорбил тебя. И что же ты сделал?

— Выставил его сумку за дверь, сказал, чтоб убирался куда хочет. Он не послушал. Ладно, говорит, будем спать, надоел ты мне. Тогда я, чтоб напугать, зарядил ружье. Тимур ничего не сказал, не помешал мне, только посмотрел как-то так… Мы вышли, он — впереди, я — за ним. Подошли к тропе… Тимур вдруг повернулся, схватил руками ружье и сильно дернул, хотел вырвать. Я совсем не ожидал, потому что хотел уже вернуться домой. Никак не пойму, почему палец оказался на курке… Ружье выстрелило, Тимур упал и покатился вниз, а я бросил ружье и пошел в дом. Совсем себя не помнил. Недолго посидел здесь. — Арсен показал на топчан. — Совсем недолго… и вышел. Прибежала

Таня. Я хочу спросить. — Арсен закрыл лицо руками. — Почему ты мучил меня целый день? Таня ведь все рассказала…

— Нет, Арсен, она могла только догадываться.

— Догадываться… наверное, пожалела меня. — Он замолчал, глядя в стену. — Но я же только хотел, чтоб он ушел! Зачем мне было стрелять? Понимаешь, Тимур сильно так дернул, у меня палец застрял, и ружье выстрелило.

На лице его я не заметил следов сожаления или страха. Вспомнился университет — лекции, семинары, уголовное право, Уголовный кодекс, предписания, инструкции, криминалистика. Все расписано по пунктам, как движение курьерского поезда — отправление, промежуточные станции, прибытие в пункт назначения. Только вот беда — в уголовной практике не бывает общих решений, универсальных построений следствия. Любое уголовное дело — всегда частный, единственный и неповторимый случай. Странно, что по-настоящему я это понял лишь сегодня.

— Ты мне веришь? — сказал Арсен, глядя исподлобья. — Или думаешь, что я так хотел…

Он долго еще говорил, путая от волнения слова, жестикулируя, потом замолчал, обхватив голову руками. Стало слышно, как потрескивают дрова в печи.

— Арсен, — сказал я, поднимаясь. — Мне необходимо обыскать тебя.

Он вздрогнул и медленно поднялся из-за стола.

Покончив с формальностями, я вышел из дома, набросил на плечи куртку. Я не знал, что делать дальше, и мне не хотелось видеть удивительную по красоте панораму гор в холодном лунном свете.

Авторы


Роман Викторович РОМАНЦЕВ родился в 1952 году. Окончил педагогический институт. В 1984 году в издательстве «Современник» вышла его первая и пока единственная книга прозы.

Живет в Серпухове.


Владимир Викторович КОНДРАТЬЕВ родился в 1948 году. Окончил Донецкий политехнический институт. Автор сборника рассказов «Надежная кровля», вышедшего в издательстве «Донбасс».

Живет в Донецке.

Николай Гацунаев Григорий Ропский ДЕЛО УГОЛОВНОГО РОЗЫСКА Невыдуманные рассказы

Предисловие

Борис Ильич Булатов, дальнозорко щурясь, пробежался взглядом по корешкам папок, аккуратно выстроившихся на полке стеллажа, отыскал нужную. Достал и протянул мне. Улыбнулся, видя мое недоумение.

— Здесь ответ на вопрос, почему вашу книжку следует назвать «Дело уголовного розыска». Это выписки из письма Центррозыска РСФСР местным Советам страны.

В папке было всего несколько машинописных страниц. «Дело уголовного розыска в России, — прочитал я, — бывшее при царском режиме в суровых тисках жандармерии и полиции, конечно, не могло быть поставлено на той желательной высоте, на которой должна находиться эта в высшей степени важная для каждого цивилизованного государства деятельность… Настало время поставить деятельность сыска на научную высоту, создать кадры действительно опытных сотрудников, научных специалистов… и обставить деятельность сыска так, чтобы ни тени подозрения не падало на доброе имя деятеля уголовного розыска, охраняющего нравственность и устои государственности».

— А теперь взгляните на дату, — вывел меня из задумчивости голос Булатова. — Письмо поступило в Ташкент в октябре 1918 года. Представляете себе, какое это было время?

Я попытался представить. Разруха, голод, гражданская война, интервенция. Молодая Республика Советов окружена кольцом фронтов. И отрезанная от нее и тоже задыхающаяся в огненном кольце фронтов — Туркестанская Республика.

Каким же мужеством, стойкостью, находчивостью, преданностью делу революции должен был обладать курьер, доставивший из Москвы в Ташкент это письмо!

— Догадываюсь, о чем вы думаете, — кивнул Булатов. — Феликс Эдмундович умел подбирать людей.

— Феликс Эдмундович? — переспросил я.

— Разумеется. Именно он стоял у самых истоков оперативной работы милиции. Вы что, не догадались по стилю, чье это письмо?

Я еще раз, теперь более внимательно перечитал машинописные страницы. Булатов был прав, — чувствовалась рука Дзержинского.

— Знаете что? — неожиданно сменил тему разговора Булатов. — Давайте встряхнемся! Прогуляемся. Воздухом подышим. Поглядим на весенний Ташкент. Погодка-то стоит что надо: май на дворе.

— Давайте, — охотно согласился я.

С Борисом Ильичом Булатовым нас связывала давняя дружба. Полковник в отставке, в прошлом начальник уголовного розыска республики, он сочетал в себе такие качества, которыми я не переставал восхищаться, еще когда мы работали вместе, и которые продолжает восхищать меня и теперь, когда он уже давно находился на заслуженном отдыхе и, казалось бы, мог позволить себе расслабиться. Подтянутый, собранный, целеустремленный, готовый в любую минуту молниеносно принять единственно верное в данной конкретной ситуации решение, он говоря газетным языком, «По-прежнему оставался в строю, на боевом посту». Отчасти так оно и было: к Борису Ильичу часто обращались за советом и консультацией работники уголовного розыска. Он преподавал в школе милиции, выступал с докладами на совещаниях, семинарах, курсах работников министерства внутренних дел.

Домашнему архиву Булатова по истории уголовного дела можно было искренне позавидовать, но куда более уникальным архивом была его поистине великолепная память. Хранящиеся в ней события, несмотря на определенную субъективность и эмоциональную окраску, были абсолютно достоверны и изобиловали множеством штрихов и деталей, как правило, остающихся за бортом даже самого тщательного и скрупулезного следствия. Не случайно, задумав написать книгу о работниках уголовного розыска Узбекистана, я уже первый вариант рукописи принес на суд Борису Ильичу.

Не дойдя до Сквера революции, мы спустились в метро и, проехав две станции, вышли на площади Дружбы народов.

Перед киноконцертным залом вокруг скульптурной группы, изображающей супругов Шамахмудовых в окружении целого взвода многонациональной ребятни, толпились туристы. Загорелый до черноты мальчуган в потрепанных шортах и безрукавке вскарабкался на постамент, деловито пощекотал бронзовую пятку одного из шамахмудовских воспитанников и ужом скользнул вниз под смех и улыбки туристов.

— Какое кощунство, — возмутилась стоявшая неподалеку от нас пожилая женщина в джинсовой юбке, шелковой кофточке и белой панаме.

— Простите? — Булатов галантно приподнял летнюю шляпу и слегка поклонился. — Чем вы расстроены?

— А вы можете спокойно смотреть на такое святотатство? — Женщина метнула в него негодующий взгляд. — Хотела бы взглянуть на родителей этого маленького хулигана!

— Так уж и хулиган, — усомнился Борис Ильич.

Я наблюдал разговор, сохраняя нейтралитет.

— А то кто же? — она говорила неплохо по-русски, только с ударениями было не все в порядке.

— Обыкновенный озорник.

— Вы находите?

— Конечно. — Булатов пожал плечами. — можно подумать, вы никогда не были ребенком.

— Была, — улыбнулась женщина. — Бог мой как же это было давно!

— И далеко отсюда.

— Что? — Она недоуменно взглянула на собеседника. — Откуда вам это… Хотя… — Женщина оглянулась на группу туристов, оживленно переговаривающихся между собой не то на чешском, не то на польском языке, понимающе улыбнулась. — Я все поняла, пан всезнайка.

Булатов тоже улыбнулся, внимательно всматриваясь в лицо незнакомки.

— Вы прекрасно владеете русским, пани Ядвига. Признаюсь, у меня глаза полезли на лоб от удивления.

Туристка же начисто лишилась дара речи и несколько мгновений, приоткрыв рот, молча таращилась на Булатова.

— Вы меня знаете? — выдохнула она наконец.

— Разумеется, пани Бельская. Вы ведь почти всю войну прожили здесь, в Ташкенте?

— Да. — Она продолжала смотреть на него с нескрываемым изумлением. — Но вам-то откуда это известно?

— Бывал на ваших концертах, — уклонился от прямого ответа Борис Ильич. — Вы все еще выступаете?

— Увы! — вздохнула она и развела руками. — Возраст.

— Ну, не скажите, — возразил Булатов. — Клавдия Шульженко в вашем возрасте продолжала петь.

— Правда? — искренне удивилась Бельская.

Между тем туристы, вдоволь налюбовавшись архитектурным ансамблем, потянулись вслед за гидом к стоявшему поодаль интуристскому автобусу.

— Мне пора, — с явным сожалением произнесла Бельская.

— Признаюсь, вы меня… — Она запнулась, подыскивая нужное слово. — …Огорошили. Я правильно выразилась? — Вполне, — усмехнулся Булатов. — Вам было неприятно?

— Совсем наоборот. — Бельская покачала головой. — Просто я не ожидала, что меня здесь хоть кто-то помнит. Столько лет спустя.

— А вы часто вспоминали Ташкент?

— Еще бы! — Она улыбнулась. — Здесь прошла моя юность. То было трудное, суровое время, хотя тогда я этого до конца не понимала. Поняла много позже… Поверьте, все, что связано с теми годами, для меня священно. Может быть, потому меня так и расстроил этот проказник… До свиданья. Я рада, что встретилась с вами.

— До свиданья, Ядвига Станиславовна.

Мы обменялись рукопожатиями, и Бельская торопливо зашагала к «Икарусу». Поравнявшись с ним, она оглянулась и помахала рукой.

— Вот так, дорогой мой, — констатировал Борис Ильич, провожая взглядом автобус. — Вот уж действительно не знаешь, где найдешь, где потеряешь. Кто мог подумать, что именно сегодня я встречу Ядвигу Бельскую.

— Кто она такая? — спросил я. Булатов укоризненно взглянул на меня и покачал головой.

— Уж вам-то следовало о ней знать.

— Вот как?

— Напрасно иронизируете. Бельская так и просится в персонажи вашего рассказа «Мадам Гриша». И то, что там ее нет, на мой взгляд — серьезное упущение…

Он подождал, затем продолжил.

— Ядвига Бельская — известная в те годы варшавская певица. И здесь в Ташкенте ее выступления пользовались неизменным успехом. Польские офицеры так и вились вокруг нее. Было ей тогда лет двадцать с небольшим. Она жила в гостинице «Националь». Как говорится, горя не ведала, а вот гляди-ка «кощунство, святотатство» Кто бы мог подумать!

— Время всему учит, — сказал я и тотчас пожалел.

— То-то и оно, что всему! — вздохнул Булатов. Помолчал и добавил:- А в книгу пани Бельскую все же включите.

— Постараюсь, — пообещал я, мысленно прикидывая, как это сделать.

УГОЛ ПАДЕНИЯ

— Я думаю, мадам, рюши вам больше к лицу, чем оборки. От них вниз пойдет планка для застежки и у талии мягко скроется под плиссировкой… Это лучше, я сказал бы выгодней, очертит вашу фигуру…

— Да, кажется, вы правы. В прошлый раз я послушалась вашего совета и всем друзьям тогда понравилось мое новое платье…

Такие или примерно такие разговоры можно было услышать в доме на Стрелковой улице, третьего от угла, если свернуть с улицы Тараса Шевченко. Здесь жил известный в Ташкенте дамский портной Гурген Амаякович Абромян, личность примечательная уже хотя бы потому, что будучи мужчиной, шил женскую одежду, причем не только пальто, плащи и костюмы — тут он на приоритет рассчитывать не мог — но и платья, а это занятие, как известно, всегда было монополией женщин-портних.

Однако Абрамян был одним из тех мужчин, который не смущал заказчиц примерками, был всегда подчеркнуто вежлив и корректен. Измерив сантиметром ширину плеч и талию, он мог одним взглядом определить объем груди и бедер и никогда при этом не ошибался.

Всех клиенток он внимательно выслушивал, быстро улавливал их вкус и пожелания, подлаживался под их настроения, и никогда не навязывал своих предложений. Получалось, что заказчица уходила от Абрамяна в полной уверенности, что фасон платья — плод ее собственной фантазии.

Заказчицы фамильярно называли его не по имени, не по фамилии, а дружески-покровительственно «Мадам Гриша».

Шел декабрь 1941 года. Приток эвакуированных в Ташкент не прекращался. Трудно было с жильем, с питанием, с топливом. Только сердечная доброта, щедрость и гостеприимство местных жителей спасали тысячи и тысячи женщин, детей, стариков… Поступали десятки эвакуированных из западных областей страны предприятий, их надо было принять, построить цеха, смонтировать оборудование, пустить в ход, разместить и создать хотя бы минимально необходимые условия для рабочих, инженеров, пополнить кадры для быстрейшего выпуска промышленной продукции, необходимой фронту, стране.

Город, республика, вся страна жила одним напряженным трудовым порывом — все для фронта, все для победы!

В этих условиях «гешефт» Мадам Гриши, казалось бы, должен был захиреть: живущим впроголодь людям было не до красивой и дорогостоящей одежды. Однако портной процветал. Сказывались реклама, которую он успел себе сделать в предвоенные годы, вежливость, обходительность и умение быстро сходиться с людьми. Он не только до тонкостей знал свое дело, но и безошибочно выбирал нужных клиенток. Так, он практически даром шил и перешивал платья обретавшейся в то время в Ташкенте звезде варшавской эстрады польской певице Ядвиге Бельской, чей гардероб и манеры служили в определенном кругу образцом для подражания. Заказать платье портному, который обшивает Ядвигу Бельскую, считалось последним криком моды. Понятно, что приверженцев этой моды было в Ташкенте не так уж и много: в основном это были прибывшие в общей массе эвакуированных деляги, мелкие предприниматели, просто темные личности, а порою и уголовные элементы из недавно присоединенных к СССР западных областей Украины, Белоруссии и Прибалтийских республик. Привыкшие к легкой жизни за счет нетрудовых доходов, они старались и в необычных условиях вести привычный образ жизни, не отказывая себе ни в чем. Именно в этой людской прослойке и черпал своих клиенток Мадам Гриша.

В июле 1941 года в Лондоне было подписано соглашение между правительством СССР и польским эмигрантским правительством о взаимной помощи и поддержке в войне против гитлеровской Германии. Наше правительство выражало согласие на создание воинских подразделений из числа солдат и офицеров польской армии, оказавшихся на территории СССР после разгрома Польши фашистской Германией.

В декабре 1941 года в связи с посещением СССР генералом Сикорским, возглавлявшим эмигрантское правительство Польши в Лондоне, была подписана советско-польская декларация. Был определен контингент польской армии в СССР до 96 тысяч человек и удовлетворена просьба польской стороны о переброске армии на юг, «В теплые края», для облегчения подготовки частей и соединений к быстрейшему выступлению на фронт.

Войска под командованием генерала Андерса были расквартированы под Ташкентом. Рядовой состав содержался на казарменном положении. Зато командная верхушка, окружавшая Андерса, и офицеры «Польской двойки» были завсегдатаями Ташкента. Этими же привилегиями пользовалась шляхетская аристократия, бывшие пилсудчики, жандармы, чиновники, враждебно настроенные против Советского Союза, а также коммерсанты и спекулянты, старавшиеся использовать в интересах личного обогащения всякого рода дельцов и валютчиков из местного населения и эвакуированных, доставивших сюда золото и ценности, нажитые бесчестным путем… И не только для этого

…Квартиру Абрамяна стали посещать не только дамы-заказчицы, но и польские офицеры. Правда, в этих случаях, офицеры почему-то оказывались одетыми не в щегольские мундиры своей армии, а в обыкновенную одежду граждан среднего достатка… Причем, это были не строевые офицеры, а чины второго отдела штаба Андерса.

Зачем они приходили к «Мадам Грише»? Уж, конечно, не для пошива дамской одежды. Они появлялись обычно вслед за посещавшими Абрамяна ничем не выделяющимися штатскими лицами, когда в одном из трех окон домика, обращенных в сторону улицы, появлялся сигнал — на подоконник выставлялся цветок примулы в коричневом горшке. Это означало: «все в порядке, можно заходить…»

За крупное вознаграждение поручик Войцех Лещинский, отлично владевший русским языком, уговорил Абрамяна разрешить ему и капитану Яну Вержбицкому тайно встречаться в его домике с интересующими их людьми, разумеется, «во имя победы над врагом, во имя свободной Польши…»

Домик Абрамяна, состоявший из трех комнат, обширной передней, кухни с кушеткой для домработницы и террасы в сторону двора, устраивал офицеров «двойки». Входить можно было с улицы через парадную дверь, а уходить — через садик и проходной двор на соседнюю Чимкентскую улицу…

Нет, не во имя «победы над врагом, не во имя свободной Польши» устраивались эти встречи. Офицеры «двойки» собирали шпионские сведения в интересах врагов Польши и Советского Союза. Они интересовались заводами, фабриками, выпускающими оборонную продукцию, военными учреждениями, расположенными в Ташкенте, передвижением войск. Но об этом стало известно много позже…


Внешне Гурген Абрамян жил спокойной, размеренной жизнью. Когда-то у него была жена, тихая скромная женщина. Она мечтала о детях, но их не хотел глава семьи.

Она умерла за несколько лет до войны. А перед самой войной умерла ее мать, продолжавшая жить у зятя в качестве поварихи и уборщицы.

Соседке, которая ухаживала за ней при молчаливом безразличии зятя, она говорила: — Это изверг, страшный человек, ужасающий скряга. Это он свел в могилу мою единственную дочь… Мучил всю жизнь, попрекал куском хлеба, закатывал скандалы из-за каждой истраченной копейки.

Именно жадность, тяга к стяжательству и привели Абрамяна в руки офицеров «Польской двойки». На службе у них он проявил себя надежным конспиратором, верным исполнителем их воли…

Уже к весне 1942 года среди офицеров армии Андерса распространились слухи о том, что эмигрантское правительство в Лондоне приняло решение отказаться от борьбы с фашизмом на советско-германском фронте и вывести армию Андерса из Советского Союза на Ближний Восток в распоряжение британского командования.

А затем, один за другим стали уходить из СССР в Иран и дальше эшелоны с польскими войсками…

Перед уходом одного из последних эшелонов произошло событие, которое никто и не подумал связать с выводом армии Андерса за пределы СССР. Тогда для этого не было никаких оснований.


Джип с поднятым верхом выбрался из пригорода и, набирая скорость, помчался по дороге на Ташкент. Шофер был одет в форму польского военнослужащего. Двое сидящих позади него пассажиров — в гражданском, судя по выправке, тоже были военными.

— Войцех, — первым нарушил молчание старший из пассажиров.

— Слушаю, пан капитан!

— Вы чем-то недовольны?

— Чем я могу быть недоволен, пан капитан?

— Ну, хотя бы тем, что мы уходим в Иран.

— Ничуть, пан капитан. Это по крайней мере лучше, чем фронт.

— Вы тоже так считаете, Юзеф?

Вопрос застал шофера врасплох.

— Не могу знать, пан капитан.

— Вы разве не патриот Польши? — ехидно поинтересовался второй пассажир.

— Так точно, пан поручик. Патриот.

Шофер не отрывал глаз от дороги.

— Оставьте его в покое, Войцех. Солдат делает то, что ему прикажут. На то он и солдат. Вы хотите что-то сказать, Юзеф?

— Никак нет, пан капитан.

Впереди показалась колонна груженых автомашин. Под брезентом трудно было определить, что именно находится в кузовах, но офицеры многозначительно переглянулись и все время, пока колонна проходила мимо, внимательно всматривались в каждый грузовик.

В Ташкенте джип остановился на Жуковской, неподалеку от вокзала. Офицеры вполголоса посовещались между собой. Затем тот, которого называли капитаном, выбрался из машины и, не оборачиваясь, зашагал в сторону вокзала.

— Поезжайте прямо, Юзеф, — приказал поручик. Шофер молча тронул машину с места. Через пару кварталов поручик велел свернуть налево и, когда джип поравнялся со Стрелковой, приказал остановиться.

— Поезжайте за водкой, — сказал он, протянув шоферу пачку денег. — Заскочите на базар за зеленью. Через два часа жду вас вон в том доме. Ясно? Впрочем, погодите уезжать.

Шофер кивнул. Поручик вылез из машины и с саквояжем в руке подошел к дому, о котором только что говорил шоферу. От калитки оглянулся и кивком дал шоферу понять, что тот может ехать.

Когда два часа спустя шофер постучал в калитку из дома на стук вышел сначала пожилой сутуловатый мужчина невысокого роста с угрюмым, явно кавказского вида лицом. Увидев шофера, молча кивнул и опять скрылся за дверью.

Появившийся вслед за этим поручик был уже явно навеселе.

— Привез? Молодчина! — Забрав два полных бумажных пакета, мотнул головой в сторону перекрестка. — Отгоните туда машину и ждите. Есть хотите?

Шофер был голоден, но отрицательно покачал головой. — Тогда ждите, — повторил поручик и ногой отворил калитку. Ждать пришлось довольно долго. Уже смеркалось, когда на улицу наконец вышли капитан с поручиком и с ними девушка в элегантном шелковом платье и туфлях на высоких каблучках.

Оглянувшись на калитку, она помахала рукой и что-то крикнула. Что, шофер не расслышал, разобрал только «Мадам Гриша» и удивился так как маячившая за калиткой фигура принадлежала явно мужчине.

Подъехав шофер окончательно убедился, что был прав: возле калитки стоял давешний угрюмый кавказец. Одно из окон дома было открыто настежь и за тюлевой занавеской наигрывал патефон.

Гости в отличии от хозяина были изрядно навеселе, громко переговаривались между собой, шутили и смеялись. — Поедем ко мне, Янек. — обратилась девушка к капитану. — Я сегодня свободна, посидим у меня в номере, вспомним Варшаву…

Капитан взглянул на часы.

— Ну что ж, час в нашем распоряжении, пожалуй, есть. Как вы считаете, Лещинский?

— Все полтора! — выпалил поручик. Капитан поморщился и распахнул дверцу.

— Прошу пани Ядвига!

Теперь шофер узнал ее. Это была варшавская певица Ядвига Бельская.

— В гостиницу «Националь»! — скомандовал капитан, усаживаясь рядом с певицей. Поручик устроился на переднем сидении и вдруг хлопнул себя ладонью по лбу:

— Саквояж!

— Идиот! — мгновенно протрезвев, процедил сквозь зубы капитан. — Вам что, его цепью к руке приковывать надо?!

— Прошу прощения, пан капитан. Запамятовал, — пробормотал поручик, вываливаясь из машины.

— Насколько я понимаю, Янек, — язвительно заметила Бельская, — речь идет о саквояже с консервами, которыми вы обещали меня одарить?

— Консервами? — недоуменно переспросил капитан и тотчас спохватился. — Да, конечно, пани Ядвига. Не такое теперь время, чтобы разбрасываться продуктами. И все же стоило ли так горячиться из-за нескольких банок американской тушенки?

— Вероятно, вы правы. — Вержбицкий выглянул из машины. — Я действительно перегнул палку. Но порядок есть порядок. На то мы и военные. Ну что? — Вопрос относился к поручику. Тот распахнул дверцу и поставил злополучный саквояж между сиденьями. В саквояже что-то приглушенно звякнуло.

— Все в порядке, пан капитан. Можете не тревожиться. — И в ответ на не по ученный взгляд Вержбицкого добавил: — Прихвати пару бутылок коньяка. — Поручик хохотнул. — Мадам Гриша не обеднеет. Едем?

— Едем! — буркнул капитан. Машина тронулась. — Я, кажется, наговорил лишнего, пан поручик. Прошу извинить.

— Ерунда! — отмахнулся Лещинский. — А знаете, чем был занят наш портняжка? Пересчитывал деньги у открытого сейфа! Вылитый скупой рыцарь.

— Сейфа? — изумился капитан. — У этого скряги есть сейф? Есть, — кивнул поручик. — Старинной работы. Вместительный, как шифоньер. Теперь такие уже давно не делают.

— И где же он его прячет?

— В стенном шкафу, за одеждой. Видели бы вы его лицо, когда он меня узрел! С перепугу даже денег за коньяк не взял.

— Вот вам и скупой рыцарь! — рассмеялась певица. На шофера никто из них не обратил внимание. Он для них не существовал.

Вечером следующего дня капитан Вержбицкий вызвал к себе шофера.

— Поедете в Ташкент. Юзеф. По пути захватите с собой хорунжего Михальского и подхорунжего Плашкевича. Они ждут вас в казарме. Выполняйте все распоряжения Михальского. Вы меня поняли?

— Понял, пан капитан.

— Ступайте, Юзеф.

— Можно вопрос, пан капитан?

— Я слушаю.

— Мы уходим на фронт?

— Не терпится схватиться с немцами? — усмехнулся Вержбицкий. — Такая возможность вам представится. А пока что мы перебазируемся на Ближний Восток. Есть еще вопросы?

— Нет.

— По-моему вы что-то не договариваете.

— Нет, пан капитан. — Лицо шофера было бесстрастно. — мне все понятно. Разрешите идти!

— Идите, Якубович.

Капитан проводил его взглядом до двери, сел за стол и задумался. Потом досадливо поморщился, махнул рукой и, достав из ящика стола папку с документами, углубился в их изучение.


Заказчицы Абрамяна в течении трех дней не могли застать его дома. Небывалое событие! Он всегда отличался пунктуальностью и уж что-что, а заказы выполнял в срок.

— Что могло случится с Мадам Гришей? Ума не приложу! — сказала одна заказчица другой.

— Очень даже странно! — ответила та. — Может он заболел?

Спросили у соседей. Те не могли сказать ничего определенного.

Одна из заказчиц — Ида Яковлевна Брукис — обратилась в отделение милиции. На место был отправлен дежурный наряд. Дверь с улицы была заперта на ключ. Дверь на террасу закрыта на внутренний крючок. Однако соседнее с ней окно было только прикрыто…..

Оперуполномоченный уголовного розыска Сидоров влез в квартиру через окно открыл дверь, выходившую на террасу. Страшная картина предстала перед работниками милиции. Абрамян был мертв. Смерть наступила в результате удушения, однако предварительно его явно пытали. Лицо погибшего было изуродовано до неузнаваемости.

Кругом лежали разбросанные вещи. У кухонной плиты справа была поднята доска пола и сделан небольшой подкоп под плиту, откуда, вероятно, и были извлечены злоумышленниками спрятанные хозяином ценности. Это подтверждалось обнаруженной на полу, рядом с поднятой доской золотой пятирублевой монетой…

Преступники унесли все ценности, а также отрезы, оставленные заказчицами. Шкаф, в котором они хранились, был пуст.

Пуст был и сейф, замаскированный в платяном шкафу. Дверца раскрыта, в замочной скважине торчал ключ.

На столе возле тарелки с остатками салата стояла початая бутылка спирта и еще пустые бутылки из-под французского коньяка. Судя по количеству фужеров и вилок, грабителей было двое.

Экспертиза дала заключение, что смерть Абрамяна наступила за трое суток до обнаружения трупа…

Прошло четыре года. Много версий было отработано в интересах раскрытия этого преступления. Проверяли вероятных убийц. Арестованных по другим делам допрашивали с учетом возможной их причастности к убийству. Ориентировали места лишения свободы с просьбой выяснить, не причастен ли кто-то из осужденных за другие тяжкие преступления к настоящему делу…

Дело переходило из года в год в числе «нераскрытых убийств прошедших лет». К нему не привыкли, о нем думали, над ним работали. В уголовном розыске дела по раскрытию тяжких преступлений не предаются забвению.


Наступил 1946 год…

И вдруг звонок по телефону начальнику уголовного розыска республики полковнику Туманову.

Звонят из первой горбольницы. Врач кардиологического отделения Хамидов.

— Товарищ полковник, пришлите, пожалуйста, кого-нибудь из ваших работников… По-моему, это по вашей части… Да-да, подробности узнаете здесь.

«Что там у них могло случиться» — подумал Туманов, поднимая трубку внутреннего телефона.

— Срочно Разумного ко мне. Жду.

Туманов опустил трубку на рычажки, но еще некоторое время не выпускал ее из пальцев, сосредоточенно глядя прямо перед собой. В дверь постучали.

— Войдите. — Полковник встряхнул головой и только теперь снял руку с телефонного аппарата. — Такое дело, Александр Александрович, звонили из первой городской больницы. Знаете, где это?

— На Иски-Джува?

— Да. Так вот поезжайте туда. Разыщите врача Хамидова.

— Его встретил молодой человек, с интересным интеллигентным лицом и выразительными глазами.

— Вы из уголовного розыска?

— Да. — Разумный предъявил удостоверение.

— Я — Хамидов. Пойдемте.

В свежевыбеленном кабинете заведующего кардиологическим отделением навстречу им поднялась из-за стола немолодая, красивая женщина.

— Хайдарова, — представилась она, пожимая руку Разумного. — Дело вот в чем. Четыре дня назад в отделение поступил больной Юзеф Якубович. Инфаркт миокарда. Мы боремся, делаем все… А он волнуется, твердит одно и тоже: «вызовите уголовный розыск… Мне надо заявить».

Она помолчала, поправила белоснежную шапочку на голове и продолжила:

— Посоветовались с профессором Бахадыровым. Он сказал: «Медицина должна сделать все, что бы больной был спокоен, чтобы была создана обстановка, способствующая его выздоровлению». Вот мы и решили вас пригласить.

— Что известно о больном?

Юзеф Янович Якубович, 1897 года рождения, слесарь автобазы, уроженец Белоруссии, поляк… — прочла она выдержку из истории болезни.

— Понятно, — Разумный встал. — Не будем терять время. Думаю, что в беседе следует принять участие и начальник доктор Хамидов. Придется засвидетельствовать состояние больного…

На небритом, сухощавом лице больного засверкали глаза, когда врач представил ему работника уголовного розыска.

— Здравствуйте. Я готов выслушать вас, — сказал Разумный, садясь на стул. Приготовил бумагу и авторучку. Больной закрыл глаза. Через несколько секунд открыл их и произнес:

— Спасибо, что пришли. Слава божьей матери, что привела вас сюда. Хочу рассказать о себе, о моих прегрешениях. И о врагах, которые еще топчут вашу землю. Вашу и мою…

Он судорожно глотнул. Хамидов мягко взял его руки и стал щупать пульс.

— Нет, доктор, не волнуйтесь, я буду спокоен… Так вот, я родился в Западной Белоруссии. Окончил русскую школу. Отец был труженик. Честный человек. А потом… — Якубович помолчал, собираясь с мыслями.

Разумный вопросительно взглянул на врача, тот молча кивнул и отпустил руку больного. Якубович, казалось, даже не заметил этого.

— В общем, при диктатуре Пилсудского нам вколачивали в головы, что русские — враги поляков, что Советская Россия угрожает Польше, ну и так далее. За словами пошли дела. Началась травля, аресты, расправы над русскими. Отец не выдержал, вступился за соседа.

Забрали обоих, и больше мы отца не видели. А потом меня призвали в армию. Началась война с Советской Россией…

Больной опять судорожно глотнул и зажмурился. За окном прогромыхал грузовик. Якубович открыл глаза и глубоко вздохнул. Демобилизация. Возвращение домой. Бесконечные мытарства. Семья бедствовала, жили впроголодь. Казалось, хуже ничего быть не может… Но пришел тридцать девятый год. Германия напала на Польшу. Во время одной из бомбежек моя семья погибла…

— Говорите о главном, — мягко попросил Разумный. — Не отвлекайтесь на воспоминания.

— К началу нападения Германии на СССР мне сказали: ты поляк, можешь вступить в армию Андерса, будешь воевать против немцев. И я пошел. Служил шофером при штабе армии Андерса… Не раз возил капитана Вержбицкого и поручика Лещинского в Ташкент, в дом на Стрелковой улице. Чаще всего они были в штатском. Почему — я тогда не знал. Он помолчал.

— Знаете, что было в том домике? Там офицеры встречались со своими людьми. О чем они говорили, я понятно, не знал. Догадывался, но полной уверенности не было. Понял, когда узнал, что мы воевать рядом с русскими не будем, а уедем к англичанам на Ближний Восток.

Он опять замолчал, закрыл глаза и откинулся на подушку. Разумный вопросительно взглянул на врача, но больной заговорил опять:

— А мне не хотелось уезжать из Советского Союза. Я хотел воевать против фашистов. Перед самым отъездом мне пан капитан сказал, что я вечером повезу в Ташкент хорунжего Михальского и подхорунжего Плашкевича. Все должны быть в штатском… Буду ждать их, где укажут, хоть до утра, если будет нужно. А потом должен их привезти в целости и сохранности. И вот, я их повез обратно глубокой ночью. Михальский успел подвыпить, он это любил. И тогда начинал болтать обо всем, что приходило в голову.

С того самого момента, как больной Якубович произнес слова «домик на Стрелковой», Разумный насторожился и старался не пропустить ни единого слова.

— И вот я уловил слова Михальского: «…отмаялся наш друг! Вечная ему память! Вещички нам пригодятся, а золото придется отдать пану капитану…» И я понял, что совершено преступление, соучастником которого я невольно стал…

— Может быть, закончим беседу? — сказал врач. — Вы устали, больной.

— Нет, нет, я не рассказал самого главного! — быстро ответил тот. — Через два дня у меня резко повысилась температура. Пан доктор сказал: в больницу, в инфекционную больницу! У меня оказался сыпной тиф. Был между жизнью и смертью полтора месяца. А когда меня выписали, в Янгиюле штаба Андерса уже не было.

Эшелоны с войсками ушли…

Обрадовался. Хотел поступить в Красную Армию. Не взяли. Сказали — иностранный подданный. Потом хотел поступить в польскую дивизию имени Костюшко — сломал ногу, не взяли… Устроился на работу, получил жилье. Добился советского гражданства… Все хотел пойти заявить о словах Михальского. Но кого и где будут искать?.. А потом…

— Что потом? — спросил Разумный.

— Пять дней назад, вечером, возвращаясь с работы, я встретил… Михальского! Того самого Михальского! Он меня не узнал. Я сперва растерялся, ну а потом проводил его издали. Вошел он в дом номер 14 по Первому Кафановскому переулку…

Разумный быстро записывал.

— Я решил. Не теряя времени сообщить о Михальском в органы милиции. Побежал… И больше ничего не помню.

Очнулся уже здесь.

Разумный поверил словам Якубовича. Он знал, что после предательской акции польского эмигрантского правительства распорядившегося о выводе из СССР армии Андерса через Иран на Ближний Восток в распоряжение британского командования. Находившиеся в СССР польские коммунисты и другие демократически настроенные поляки объединились в «Союз польских патриотов» и с разрешения Советского правительства создали 1-ю польскую пехотную дивизию имени Тадеуша Костюшко и другие польские соединения. Это позволило к весне 1944 года создать из них 1-ю Польскую армию в СССР, которая бок о бок с Красной Армией громила гитлеровские войска и участвовала в освобождении Польши от фашистских захватчиков.

Выслушав обстоятельный доклад Разумного, полковник Туманов сразу же отправился к заместителю министра. Созвонившись от него по телефону с соответствующим отделом МГБ республики, Александр Александрович поехал туда, захватив с собой дело об убийстве с ограблением Абрамяна Гургена Амаяковича…


— Мы осведомлены о Михальском — сказали ему. — Ныне он живет под фамилией Белецкий. Оставлен польской «двойкой» в СССР с далеко идущими разведывательными целями. Живет тихо, неприметно, стараясь, не привлекать к себе ничьего внимания. Через него нами выявлялась агентурная сеть иностранных государств. Дни пребывания его сочтены.

— Вот так на пятом году дело об убийстве Абрамяна раскрыто. — сказал Туманов.

— Да это почерк «Польской двойки». Коварство, алчность, жестокость — это их стиль. Абрамян много знал, видел агентов «двойки», которые оставались на нашей земле… Его решили убрать и попутно ограбить…

На этом, собственно, можно было бы поставить точку, если бы не еще одно обстоятельство, проливающий дополнительный свет на личность Абрамяна и на его окружение.

Еще в 1942 году в ходе следствия был установлен круг постоянной клиентуры Абрамяна. В нем, в частности, значились Фокина и Матвеева, проходившие по делу в качестве свидетелей. Тогда же было установлено, что в одной из сберегательных касс Ташкента имеется вклад на имя Абрамяна на сумму девятнадцать тысяч рублей. Решение судьбы этого вклада было отложено до раскрытия убийства.

В связи с передачей материалов по делу Абрамяна в органы госбезопасности решили проверить состояние вклада, и тут обнаружилось, что все деньги получены вкладчиком… в 1945 году, то есть спустя три года после его убийства.

Экспертиза установила, что подпись получателя на расходном ордере подделана и существенно отличается от подписи вкладчика на лицевом счете.

Контролер и кассир сберегательной кассы признались, что вклад был получен ими и разделен поровну. Зная о том, что Абрамян убит, а наследников у него нет, они были уверены, что ничем не рискуют и… просчитались.


Заместитель министра внутренних дел республики, комиссар милиции Дементьев, как всегда, открыл дверь своего кабинета намного раньше официального начала рабочего дня. Здесь, на Лахути, 23, размещались управление милиции Узбекской ССР, уголовный розыск, отдел борьбы с хищениями социалистической собственности, отдел наружной службы… Здесь же находилось и городское управление милиции Ташкента. Шел сентябрь 1944 года. Войска 2-го и 3-го Украинских фронтов громили немецких фашистов на территории Румынии и Болгарии, войска 1-го и 2-го Белорусских фронтов гнали гитлеровцев с территории Польши, войска Прибалтийского и Ленинградского фронтов освобождали Эстонию, Латвию и всю Прибалтику. Свой вклад в святое дело Победы вносил Узбекистан.

Продовольствие, боеприпасы, одежда, другие виды продукции бесперебойно поступали на фронт и для нужд оборонной промышленности страны… Был налажен выпуск самолетов и авиамоторов. А хлопок? Страна получала это стратегическое сырье в объеме, удовлетворяющем потребности фронта…

Дементьев снял трубку зазвонившего телефона. — Товарищ комиссар, вы уже у себя?

— А вы что, сомневались?.. Ну, рассказывайте, как прошла операция?

— Все в порядке, — докладывал Александр Алексеевич Туманов, начальник уголовного розыска республики. — Взяли главаря банды Салима Алимова и его ближайших помощников — братьев Завалка. Все три убийства, в том числе председателя колхоза в Орджоникидзевском районе, можно считать раскрытыми. Ценности найдены и изъяты. Они хранились у сестры главаря — Алимовой Ханифы в поселке Луначарском.

— Молодцы. Спасибо. Обошлись без потерь?

— Все благополучно!

— Сколько же теперь проходит по делу?

— Вместе с Алимовым, его сестрой и двумя Завалко — тридцать два человека. Они совершили более восьмидесяти преступлений, в том числе ограбление швейного цеха в районе Узбумкомбината и убийство сторожа Атахановой.

— Надо быстрее заканчивать расследование… Отдохните и заходите ко мне.

Иван Иванович положил трубку.

Он посмотрел на часы. «Скоро начнутся звонки, пойдут текущие дела. В одиннадцать заседание бюро горкома партии. В числе других вопросов будут заслушаны доклады о мерах по укреплению общественного порядка в районе завода „Сельмаш“, где за последнее время участились квартирные кражи. Достанется…»

Мысли, мысли… В Ташкенте перед войной проживало 536 тысяч человек, а к лету 1942 года население города превысило миллион! Это за счет притока огромного числа эвакуированных с временно занятой врагом территории, в том числе, из западных областей Украины и Белоруссии, Прибалтики… Вместе с ними сюда проникал и уголовный, деклассированный элемент из ряда стран Европы… Попадались даже «Птенцы Керенского» — преступники с дореволюционным стажем. Дементьев вздохнул.

Взять хотя бы пойманного в 1942 году рецидивиста Графа Адольфа Эрнестовича, 1881 года рождения, известного еще в царские времена под уголовной кличкой «Лимончик». К моменту освобождения из петроградской тюрьмы «Кресты» в начале октября 1917 года он отбыл там уже пятый судебный приговор за грабежи. До 1940 года орудовал в прибалтийских государствах, где неоднократно привлекался к ответственности. В Ташкенте совершил ограбление квартир известного советского писателя Алексея Толстого и академика Трайнина, эвакуированных сюда из центра страны. При задержании оказал яростное сопротивление, отстреливался из двух пистолетов… Как по-том выяснилось, после этих ограблений Граф убил и двух своих соучастников. Так он поступал и раньше. В Ташкенте обезвредили его сравнительно быстро.

Или арестованный в 1943 году крупный вор-гастролер по кличке «Беня Крик», в возрасте 58 лет. Его родной брат — Винницкий, известный в 1918–1920 годах одесский бандит, под кличкой «Мишка Япончик». Винницкого тогда расстреляли за бандитизм… В беседе с работниками уголовного розыска «Беня Крик» признался, что в воровском мире с 15-летнего возраста. Он назвал астрономическую цифру краж, совершенных им более чем в 100 городах страны… Ничем от них не отличался и злобный грабитель и убийца «Лорд», он же «Мерседес», прозванный так за дорогостоящий личный гардероб и стремительность вооруженных налетов… В буржуазной Латвии он чувствовал терпимое отношение полиции, а в панской Польше вообще вел себя, как дома, легко откупаясь от всех чинов… Там он имел вооруженную до зубов охрану. В Ташкенте совершил несколько налетов, но был пойман и обезврежен… Наплыв уголовщины — вот в чем одна из причин преступности. Но к чему оправдываться? Надо действовать. Надо сделать все, чтобы обеспечить возможность людям спокойно трудиться.

…После 12 часов комиссар вернулся из горкома. На столе лежала объемистая папка с почтой…

Раскрыв папку, Дементьев стал изучать документы. Просят сообщить, что нового имеется по делу об убийстве в Ташкенте портного «Мадам Гриши». Запрашивает Москва. Стоит подпись комиссара милиции Овчинникова. Преступление еще не раскрыто… В другом документе сообщают об аресте за грабежи некоего Свиридова, ранее проживавшего в Ташкенте. Просят сообщить, не значатся ли за ним противоправные действия. Подпись начальника уголовного розыска Свердловска полковника Ташлакова. Баку сообщает, что обнаружен выданный в Ташкенте паспорт, по которому проживает другое лицо. И все — в таком же духе. Среди множества документов оказался запрос и другого рода. Он поступил из Управления контрразведки «Смерш» («Смерть шпионам» — так называлась в годы войны наша военная контрразведка) Московского гарнизона, подписанный генерал-лейтенантом. Документ уже побывал у наркома внутренних дел республики, о чем свидетельствовала размашистая резолюция…

Дементьев внимательно прочел обе страницы, отложил их в сторону. Снял телефонную трубку. Вместо Туманова ответил дежурный по отделу лейтенант Рыскиев, доложивший, что начальник будет в два часа.

— Пусть сразу же зайдет ко мне.

Отдав почту секретарю, он вновь перечитал московский документ и сделал несколько пометок в блокноте, в который заносил самые важные дела, взятые под личный контроль…

— По вашему приказанию прибыл, — сказал вошедший в кабинет полковник Туманов, крепыш среднего роста, с моложавым лицом и густой сединой в волосах. — Вас, вероятно, интересуют детали ночной операции?

— Конечно, Александр Алексеевич! Но об этом потом. Поступил очень важный документ, требующий пристального внимания и срочного исполнения… Садитесь.

Фамилия Серков вам о чем-нибудь говорит?

— Серков, Серков… — стал припоминать Туманов.

— На такую фамилию у нас, по-моему, есть розыскное дело… Кажется, оно возникло еще в довоенные времена. Тогда я служил в Москве.

— А кто, конкретно, занимался этим делом?

— Занимались им, кажется, Разумный и Якубов.

— Впрочем, сейчас…

Оба сотрудника быстро прибыли в кабинет заместителя министра. Они сообщили, что в конце 1939 года в Ташкенте была ликвидирована крупная шайка воров-гастролеров, совершавшая кражи во многих городах страны. Большинство краденых вещей преступники доставляли в Ташкент, где за полцены сбывали заведующему небольшим комиссионным магазином на Алайском рынке Серкову. Арестовать его не успели. Буквально за полчаса до прибытия оперработников в магазин Серков скрылся, не заходя домой. Был кем-то предупрежден…

Как оказалось, жил он у одинокой старушки. Вел себя спокойно, жил тихо, никто его не посещал. При обыске в комнате ничего интересного не обнаружили. Был найден только паспорт на имя Серкова Николая Петровича. Однако, как выяснилось, этот паспорт принадлежал другому человеку. Нашли настоящего Серкова, который утерял паспорт в нетрезвом состоянии. Экспертиза установила, что печать и рельефный оттиск на фотографии преступника, приклеенной на паспорт взамен снимка его владельца, были искусно подделаны…

— А какова подлинная фамилия преступника? — спросил Дементьев.

— До сих пор не установлена, — потупился Разумный. — Началась война, и…

— Да… вы даже не представляете, кого упустили! Этот мнимый Серков — крупный государственный преступник.

Разумный и Якубов переглянулись, затем, будто сговорившись, опустили глаза.

— Да, именно так! Бежав из Ташкента, этот подонок устроился заведующим нефтескладом в Аягузском районе Семипалатинской области, где, похитив крупную сумму денег, также скрылся. Перед самой войной он объявился в Воронеже в роли следователя городской прокуратуры. В обоих случаях он, как и в Ташкенте, пользовался фальшивыми документами. Как теперь стало известно, начиная с 1933 года под фамилиями Шило, Таврина, Серкова, он гастролировал на Украине, в Башкирии, Казахстане. Заглянул и в Ташкент…

Далее Дементьев изложил суть московского документа.

— В первых числах сентября этого года ночью у высохшего лесного болота в Смоленской области приземлился немецкий транспортный самолет типа «Арадо», При посадке он повредил крыло и взлететь не мог. Там его на рассвете и нашли. Ни в самолете, ни поблизости никого не оказалось. Экипаж и пассажиры скрылись. Только специальный трап да следы резиновых шин указывали, что с самолета после посадки сошел мотоцикл с коляской… В Смоленской и всех смежных областях был организован активный розыск, особенно в московском направлении. В срочном порядке были созданы опергруппы во главе с опытными работниками органов госбезопасности, милиции, офицерами местных гарнизонов. В окрестностях Ржева розыскная опергруппа обратила внимание на мотоцикл с коляской марки М-72, которым управлял некий майор. В коляске сидела женщина в форме младшего лейтенанта медицинской службы. Оба предъявили удостоверения личности и отпускные билеты. Никаких сомнений документы не вызывали. В отпускном билете майора указывалось, что Герой Советского Союза Политов следует после излечения от тяжелого ранения в сопровождении своей жены — военного фельдшера Шиловой в отпуск в Подмосковье. Золотая Звезда и боевые ордена указывали на его заслуги перед Родиной…

Иван Иванович умолк, пододвинул к себе графин, налил в стакан воды, сделал глоток и продолжал:

— Возглавлявший опергруппу капитан Терентьев из отдела контрразведки «Смерш» соединения, находившегося в Ржеве на переформировании, не удовлетворился этими данными. Он знал из розыскной ориентировки, что с немецкого самолета сошел мотоцикл советской марки М-72 и что при опросе местных жителей в районе посадки самолета удалось найти подростков, видевших, что на рассвете из леса выехал мотоцикл с коляской, в котором находились двое военных — мужчина и женщина…

Дементьев опять помолчал, затем обратился к Разумному:

— Как бы вы поступили в данной ситуации?

— Я бы осмотрел коляску мотоцикла и независимо от того, нашел бы там что-либо подозрительное или нет, задержал обоих для дальнейшей проверки…

— А вы? — спросил комиссар у Якубова.

— Конечно, именно так поступил бы и я. Уж очень совпадение явное. Дементьев кивнул, посмотрел на них с улыбкой и продолжил:

— При попытке осмотреть коляску оба схватились за оружие, но их, конечно, скрутили. Женщина кусалась, как бешеная кошка… А что, вы думаете, нашли в коляске?.. Семь пистолетов — советских и английских образцов с большим количеством патронов, радиостанцию дальнего действия и специально изготовленный реактивный пистолет под названием «панцеркнакке», стреляющий двенадцатимиллиметровыми снарядиками кумулятивного действия. Кроме того, в коляске нашли большое количество подлинных и поддельных печатей и бланков, а также 428 тысяч рублей советских денег…

— А Золотая Звезда и ордена? — не удержался Якубов.

— Они принадлежали одному из советских генералов, который в мае 1942 года в боях под Харьковом был тяжело ранен, захвачен в плен и расстрелян. С другими орденами и медалями такая же картина: их владельцы погибли в фашистских лагерях.

— Извините, товарищ комиссар, — спросил Разумный, — а какое отношение все это имеет к Серкову?

— …Всему свое время, — улыбнулся Дементьев. — В начале войны, будучи призванным в армию, он добровольно перешел на сторону врага. Там его готовили в специальной разведшколе, которая находится в ведении восточного отдела 6-го управления главного имперского управления безопасности Германии. Ему подчинен разведорган под кодовым наименованием «Цеппелин», который забросил мнимого Серкова в советский тыл, предварительно соединив его с некой Шиловой. Отец ее до войны был репрессирован за антисоветскую деятельность. Сама она работала швеей в Риге. А по шпионской деятельности-радисткой. Поднимите дело Семенченко и других, которыми мы занимались в прошлом году? Оказавшись в плену, они были подобраны и заброшены в глубокий наш тыл этим же разведорганом.

— Еще раз извиняюсь, товарищ комиссар, — сказал Разумный, — а в связи с чем поступила эта информация?

— Правильный вопрос, — ответил Дементьев. — Все дело в чудовищном задании, полученном мнимым Серковым. На допросах он показал, что это вторая его «ходка» в тыл Советской Армии. В прошлом году он уже перебрасывался через линию фронта, добрался до Москвы, где встретил своего друга детства, которого не видел с 1932 года. Его друг оказался военным водителем в Ставке Верховного Главнокомандования. Награды и офицерские погоны произвели наилучшее впечатление на старого товарища. И тот разоткровенничался, рассказал, кого и куда он возит… Фашистские главари ухватились за эту связь и поручили «Серкову» совершить террористические акты против военачальников. Управление контрразведки из Москвы просит срочно сообщить, что нам известно о связях «Серкова» по Ташкенту и, в частности, о его соучастниках, арестованных в 1939 году. Ведь не исключено, что с кем-то из них установлены шпионские связи…

— Я думаю, Иван Иванович, — вступил в разговор полковник Туманов, — в первую очередь нужно поднять из архива уголовное дело 1939 года и срочно установить место пребывания всех соучастников грабежей. Затем подготовить план оперативно- розыскных мероприятий по изучению их деятельности и связей. Поручим это дело Разумному и Якубову.

— Согласен, подготовьте ответ в Москву.

Хотя разговор был закончен, никто не собирался уходить.

— Все, товарищи… — повторил Дементьев и улыбнулся. — А… Понял.

Он встал, прошелся по кабинету, посмотрел в раскрытое окно и вернулся к столу.

— Вот уже конец сентября… Что касается самого «Серкова» то… розыск не требуется. Преступник уже пойман. В погонах майора. На том самом мотоцикле…

— Значит…

— Так точно. «Серков» — он же — Шило, он же — Таврин, он же — фальшивый Герой Советского Союза Политов…

— Помните, что было на этом месте? — спросил Булатов, указывая рукой на сверкающее стеклом и металлом административное здание рядом со станцией метро.

— Дай бог памяти… Роддом?

— Памятью бог вас не обидел, — усмехнулся Борис Ильич. — Здесь стоял роддом № 1. А вокруг — лабиринты кривых улочек, переулков, тупиков. Одноэтажные каркасные домики. Старая махалля, одним словом.

— Почему вы о ней вспомнили? — недоуменно спросил я. — Ташкент меняется на глазах…

— Меняется, — кивнул Булатов. — А о махалле я вспомнил вот почему: жил здесь одно время старшина милиции Еримбетов. Помните?

Борис Ильич лукаво прищурился.

— Еще бы не помнить! Первые послевоенные годы… Молодые, прошедшие фронтовую закалку парни надевают милицейскую форму… И среди них — гвардии сержант Султанбек Еримбетов.

СТАРШИНА

Летний вечер короче воробьиного носа- только что было еще совсем светло, но стоило солнцу уйти за крыши домов, — и словно задернули гигантскую штору, город погрузился в сумерки, засверкали звезды и вот уже заливает улицы душная темнота азиатской ночи.

Именно в это время старшина милиции Еримбетов обходит свой участок: стадион «Динамо», его окрестности, площадь Пушкина, прилегающие к зданию городской пожарной команды улицы, тупики, переулки…

Демобилизовавшись после окончания войны, он всего несколько дней побыл с родителями, младшими братом и сестрами, а затем явился в отдел кадров городской милиции. Встретили его приветливо: парень, сразу видно, бывалый — орден Славы, медали «За отвагу» и «За боевые заслуги». Такие в милиции как раз и нужны. Кадровик скорее для проформы поинтересовался, что привело парня в милицию. Тот понимающе кивнул.

— Не сомневайтесь, не легкой жизни ищу. Командир взвода у нас был Саид Коканбаев. Под Будапештом погиб. Так вот он рассказывал, как до войны в службе порядка работал. Замечательный был товарищ — бесстрашный, отзывчивый, честный. Я еще тогда решил: останусь жив, — пойду служить в милицию.

С первых же дней служба в милиции пошла у Еримбетова гладко. Немногословный, выдержанный, дисциплинированный, исполнительный, он внушал к себе доверие и уважение. На своем участке он быстро завоевал авторитет. К его замечаниям и советам прислушивались. Даже завзятые любители побуянить по пьяной лавочке тотчас успокаивались, стоило появиться Еримбетову…

Было уже совсем темно, когда Еримбетов вышел к площади Пушкина со стороны стадиона «Динамо». Над пивным павильоном замигала лампочка. «Ашот свое заведение закрывает, — отметил старшина. — И то сказать, пора. Одиннадцатый час».

Из-за павильона вышла три темные фигуры и направились по тротуару навстречу Еримбетову. Расступились, не замедляя хода, и когда старшина оказался между ними внезапно набросились на него. Завязалась борьба. Еримбетов почуял неладное еще за секунду до нападения. Напрягся и вырвался из рук нападающих. Пригодились приемы борьбы, которым обучал своих солдат Саид Коканбаев на случай рукопашных схваток с противником…

— Мак, хватай пистолет! — крикнул кто-то сдавленным голосом, отбиваясь. Но Еримбетов левой отбился от уже двух, перехватил нападающих правой и стремясь рукой не дать третьему бандиту вырвать у него оружие.

Внезапно старшина увидел занесенную для удара руку со сверкнувшим в ней ножом и лицо, которое запомнил навсегда… Он мог перехватить нож правой рукой, но тогда преступники завладеют пистолетом!.. Нет, этого допустить нельзя! И, продолжая сжимать кобуру, он рванулся вперед. Нож, нацеленный в горло, вонзился чуть левее глаза, распорол щеку до угла рта, скользнул по подбородку и ударил в ключицу… Нечеловеческим усилием Еримбетов отбросил от себя бандитов и выхватил пистолет. Выстрелить не смог… Перед глазами поплыли оранжевые пятна. Кровь заливала глаза, лицо, одежду…

Но и преступников уже не было поблизости. Они скрылись.


Подполковник Павел Никифорович Брылько, начальник отделения по борьбе с бандитизмом уголовного розыска республики, которому была поручена работа по раскрытию разбойного нападения на старшину милиции Еримбетова, был уверен только в одном: нападение совершено с целью завладения огнестрельным оружием.

Осмотр места происшествия ничего не дал. Собака след не взяла. Все возможные следы были затоптаны рабочими расположенного неподалеку мыловаренного завода, возвращавшимися после окончания второй смены. Опрошенный Ашот Саркисян утверждал, что когда он закрыл павильон и направился в сторону Луначарского шоссе, навстречу попались трое парней, шедших по тротуару в сторону Пушкинской улицы. Он не обратил на них внимания: парни как парни.

…Еримбетов лежал в хирургическом отделении больницы. На щеку ему был наложен шов, угол рта прихвачен металлической скобкой.

— Недели через две сможет говорить, — сказал хирург. — Не раньше. Тогда и расспрашивайте. А пока — ни-ни. — Помолчал и добавил: — Молодчина, ваш Еримбетов. Настоящий боец. — И чуть смягчившись:

— Так и быть, зайдите на минутку. Поприветствуйте, успокойте. Но никаких вопросов. Договорились?

Возвратившись из больницы, Брылько столкнулся в коридоре с заместителем начальника уголовного розыска города майором Герасимовым.

— Здравствуйте, Павел Никифорович. О чем задумались, если не секрет?

— Какие секреты, Андрей Николаевич. Нападение на работника милиции, а ни одной зацепочки, — пожаловался Брылько, открывая ключом дверь своего кабинета. — Вы ко мне?

— К вам и как раз по этому вопросу, — сказал Герасимов, располагаясь поудобнее.

И он рассказал, что вчера вечером, в одиннадцатом часу, конный патруль кавдивизиона, следовавший по Пушкинской улице, обратил внимание на неизвестного, который, явно уклоняясь от встречи с патрулем, пытался спрятаться в скверике на углу улицы Каблукова. Неизвестного задержали. Он назвался Дорофеевым Олегом Николаевичем 1929 года рождения, без определенных занятий (собираюсь поступать в институт, — позже заявил он). Парень явно нервничал. Один из патрульных направил на него луч карманного фонаря и невольно присвистнул: светлая рубашка была забрызгана кровью…

Дорофеев заявил патрулю и подтвердил в милиции, что он проводил девушку из парка имени Горького на Новомосковскую улицу. Возвращаясь домой, шел по улице Урицкого и, сворачивая на Пушкинскую, увидел, как какой — то подросток, мчавшийся на велосипеде, угодил в арык. Помогая парнишке выбраться из арыка, Дорофеев, якобы, и испачкался в крови, сочившейся у того из разбитого носа…

— Любопытно! — заинтересовался Брылько.

— И мне так же показалось. Рубашку, конечно, я отправил на экспертизу для определения группы крови. А Дорофеев находится в КПЗ. Фамилию девушки и ее адрес не называет, говорит, что не знает. Только познакомился. Зовут Машей… Расстались, не доходя до ее дома. Только…

— Что только?

— Темнит парень. Живет-то он на Кашгарке. Пшеничный проезд, 8. Зачем же он, идя с Новомосковской домой, свернул по Урицкого не направо, в сторону улицы Энгельса, а налево, в сторону Пушкинской? Уж не шел ли он со стороны площади Пушкина, где совершено нападение на Еримбетова? Время-то совпадает…

— Логично.

— Вот я и послал Осипова и Матясова прочесать предполагаемый «маршрут» Дорофеева, чтобы найти нож, если он у него действительно был.

— Найдут ли? — усомнился Брылько. — Это все равно, что иголку в стоге сена искать.

— Посмотрим, — вздохнул Герасимов, — ребята настырные свое дело знают.

И ребята действительно не подвели. Они прочесали все арыки, все канавки вдоль правого тротуара, если идти со стороны площади Пушкина до улицы Каблукова.

Повторно осмотрели по левой стороне улицы. Ничего. Тщательно осмотрели сквер, где был задержан Дорофеев. Безрезультатно.

Снова начали осмотр правой стороны улицы. И в металлической трубе, проложенной под проездом к Дархан-арыку, обнаружили нож, прикрытый сверху старым кирпичом. На ноже явно просматривались бурые сгустки запекшейся крови.

Экспертиза установила, что кровь, обнаруженная на рубашке Дорофеева, относится к третьей группе. Взятая у Еримбетова в больнице кровь также оказалась третьей группы…

Что это, совпадение? Можно ли считать, что на рубашке Дорофеева оказалась кровь Еримбетова? А может быть, это кровь неудачливого мальчишки-велосипедиста, которая могла быть тоже третьей группы?! Ведь кровь всех людей, проживающих на земле, делится за редким исключением только на три группы! Значит, тут могут быть самые разные сочетания и совпадения.

И тут поступили результаты исследования крови с ножа. Она оказалась третьей группы. На пластмассовой рукоятке ножа были обнаружены два отчетливых отпечатка указательного и среднего пальцев.

Дактилоскопическая экспертиза дала категорическое заключение: отпечатки пальцев, обнаруженные на рукоятке ножа, принадлежат Дорофееву Олегу Николаевичу.

На основании этих данных была получена санкция прокурора на арест Дорофеева. Однако он продолжал настаивать на своих показаниях, упорно отрицая какую бы то ни было причастность к нападению на Еримбетова.


У дома № 8 по Пшеничному проезду на Кашгарке остановился молодой человек лет двадцати. На нем были легкие полотняные брюки, вышитая рубашка, сандалеты и тюбетейка.

Кашгарка! Лабиринты узеньких улочек, проездов и тупиков между глинобитными дувалами, каркасными домиками. Но есть и добротные дома, как, например, этот дом под номером восемь. Кирпичный фундамент, хорошо оштукатуренные стены, большие окна. Из калитки в свежеокрашенном заборе вышла стройная девушка в ярком шелковом платье. Крикнула, оглянувшись:

— До свидания, тетя Катя! Узнаю что-нибудь новое, — сразу сообщу…

Оказавшись лицом к лицу с парнем, девушка удивленно уставилась на него большими выразительны- ми глазами. Парень явно смутился, но стараясь не подавать вида, спросил:

— Скажите, Олег здесь живет?

— Какой Олег? — насторожилась девушка.

— Фамилию не знаю. На прошлой неделе в парке Победы познакомились. Он мне свой адрес дал. Велел Олега спросить. А я с дядей в Мирзачуль уезжал за дынями…

— Причем тут дыни?

— Притом, что мы с дядей дыни и арбузы продаем на базаре…

Девушка помолчала, внимательно рассматривая незнакомца.

— Нету Олега, — сказала она наконец. — Арестовали.

— Как арестовали, за что?

— А ни за что! Как теперь арестовывают?! Посадили ни за что ни про что хорошего парня!..

— И мы так думали, когда два года назад арестовали старшего брата. А на суде выяснилось, что он занимался спекуляцией.

— А вы не знали?

— Знали, что хорошо зарабатывал. Кто же будет проверять старшего мужчину в доме? Отец еще до войны умер.

— А вы чем занимаетесь?

— Да вот, на базаре помогаю дяде… Учился плохо, ушел из восьмого класса. Олег говорил, что поможет мне заняться выгодным делом.

— Выгодным? Ну что ж, давайте знакомиться: Фрида, — сказала она, протягивая руку.

— Мухтар.

Так, беседуя о том о сем, они вышли к Анхору, прошли по улице Навои до Шейхантаура. Там расстались. Прощаясь, Фрида сказала:

— Если будете свободны, приходите послезавтра в парк Горького. Я там буду с подругой…

Допросы арестованного Дорофеева не внесли сколько-нибудь существенной ясности в деле. Даже своих близких знакомых он не называл, утверждая, что живет замкнуто, ни с кем не общается.

Через десять дней после разбойного нападения на Еримбетова врачи разрешили доставить его из больницы в уголовный розыск для опознания. К этому времени швы были сняты, оставалась только металлическая скобка у левого угла рта. Рубец был заклеен широкой белой тканью.

В присутствии понятых Еримбетов сразу указал на Дорофеева, предъявленного ему в числе трех других граждан, примерно одного возраста. Едва раскрывая губы, тихим голосом Еримбетов сказал, что твердо и категорически опознал сидящего около окна, справа от двух других мужчину, нанесшего ему удар ножом.

— Выражение лица запомнил. Глаза… Брови сросшиеся… Оттопыренные крючки ушей. Я эту рожу, пока жив, не забуду. Ни с кем другим не спутаю, — Помолчав, Еримбетов добавил:

— Я бы мог перехватить руку с ножом. Но кто-то из них кинулся отнимать пистолет. Я понял, что для них главное завладеть оружием. И схватился за кобуру…

Начальник уголовного розыска республики, внимательно выслушав доклад Брылько по настоящему делу, сказал:

— По-видимому, Павел Никифорович, в данной ситуации рассчитывать на признание Дорофеева и на его помощь в деле установления соучастников, бессмысленно. Только время потеряем зря. Обычно преступник сразу после дактилоскопической идентификации отпечатков его пальцев на орудии преступления признается в содеянном. А этот то ли дурак, то ли боится чего-то.

Он побарабанил пальцами по столу и продолжил:

— Используйте все оперативные возможности для выявления и тщательного изучения связей Дорофеева. Подключите к этому делу уголовный розыск города… Кто из друзей Дорофеева носит кличку «Марк»? Подготовьте конкретный план дальнейших мероприятий, предусмотрите решение важнейших вопросов. Что дальше, потом посоветуемся…


Через две недели после знакомства с Мухтаром Фрида уже знала, что он по уши влюбился в нее.

Встречаясь с парнем чуть не ежедневно, то в парке ОДО, то в парке имени Горького, она исподволь присматривалась к нему. И пришла к выводу, что он пойдет за ней в огонь и в воду. И однажды, как бы шутя, рассказала Мухтару об «одной богатой женщине». Эта женщина, пояснила Фрида, была знакома с ее родителями еще с войны. Одинокая, она владела большим богатством: золотыми массивными цепочками, колье, брошами, кулонами, перстнями, осыпанными бриллиантами… Фрида была вхожа в ее квартиру на улице Двенадцати тополей, неподалеку от синагоги, и собственными глазами видела эти драгоценности.

Фрида в ту пору работала кассиршей в парикмахерской. У них сложилась компания: Фрида, Борис, Тамара, Олег…

— Какой Олег? — спросил Мухтар.

— Тот самый, возле дома которого мы с тобой познакомились. Ты его знаешь. Отличный парень!

И Фрида рассказала, как минувшей зимой они провели «операцию по освобождению гражданки Трахтман от излишних ценностей».

— Для этого мы целую инсценировку разыграли. Поздно вечером мы с Тамарой пошли к ней домой. Я постучала. Она спросила: «Кто?» Я ответила: «Тетя Маня, это я, Фрида, отворите, пожалуйста! Пришла проведать». «Ты одна?».

«Нет, с подругой» — ответила я. Тетя Маня открыла дверь.

Мы вошли, а вслед за нами в масках на лицах и ножами в руках ворвались Олег и Борис… Меня и Тамару связали, аккуратненько заткнули нам рты нашими же платочками, связали затем и тетю Маню… Забрали все, что нашли… Вот так-то! — закончила она.

Мухтар молчал.

— Как ты смотришь на эту операцию?

— Что я могу сказать?..

— А ты пошел бы на такое дело?

— Вас могли арестовать! — испуганно сказал Мухтар.

— Арестовать! — ухмыльнулась Фрида. — Мы тогда подняли такой гвалт-шум, что когда по вызову соседей приехала милиция, то долго не могли дознаться, кого ограбили — меня с Тамарой или тетю Маню! Ну, вызывали пару раз, допрашивали в качестве свидетелей. И все!

— А та женщина? — спросил Мухтар.

— Нынешней весной померла от инфекционной желтухи.

Фрида умышленно назначила очередную встречу только через три дня, хотела проверить, как подействовал на Мухтара ее рассказ об ограблении одинокой женщины. Но парень пришел на свидание таким же, как и всегда, и как всегда смотрел на Фриду влюбленными глазами. Они посидели в кафе, и затем пошли по аллее парка.

— Что ты молчишь? — спросила Фрида.

— Разве я молчу? — удивился он.

— Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду. Теперь, когда ты знаешь обо мне все… Что ты решил?

— Я от тебя ни на шаг, — ответил Мухтар, пристально глядя на нее. — Куда ты, туда и я.

Фрида засмеялась и впервые за все время знакомства поцеловала его в губы. Парень вспыхнул и зажмурился.

— Я не сомневалась в тебе. Ты надежный друг, — проворковала девушка.

Мухтар промолчал.

«Странный какой-то, — подумала Фрида. — Другой уже давно бы волю рукам дал, а этот скромничает. И неразговорчивый, каждое слово из него вытягивать надо».

Все также молча они дошли до конца аллеи и уселись на уединенной скамейке.

— А теперь слушай меня внимательно, — Фрида взяла Мухтара за руку, стиснула ее ладонями. — На днях я сведу тебя с нашей компанией. А пока…

И она рассказала, что их «компанию» возглавляет студент третьего курса юрфака САГУ по имени Марк. Это отчаянный, умный, знающий парень. С ним интересно. Сейчас они задумали одно дельце… Решили потрясти одного «Подпольного миллионера». Всю войну он занимался темными валютными махинациями. Накопил кучу золота, иностранной валюты, драгоценностей. А прикидывается бедным больным пенсионером. Выгорит дело, — вся компания на всю жизнь обеспечена. Можно жить припеваючи, ни о чем не заботясь.

Она рассказала, что они уже дважды пытались совершить ограбление этого «миллионера». Вначале хотели воспользоваться тем, что он всегда смотрит на Фриду масляными глазами. Она должна была пригласить его к себе в гости. И пока он гостит у нее, ребята проникнут в его квартиру и возьмут все, что им нужно.

Но выманить миллионера-домоседа из его берлоги оказалось не так-то просто.

Тогда Мак (так они называли между собой Марка) снабдил Фриду порошками люминала, чтобы она усыпила хозяина и затем открыла друзьям двери его квартиры. Однако, когда, разливая на кухне чай, Фрида всыпала в стакан хозяина люминал, она с ужасом увидела, что чай обрел мутно-белесый цвет. «Операция» вновь сорвалась.

И тогда они решили убить хозяина и ограбить квартиру. Спрашивается, почему такое ничтожество может иметь огромные ценности, а мы должны прозябать на копейки, — закончила Фрида свой рассказ, испытующе глядя на собеседника.

Некоторое время оба сидели молча. Наконец Фрида не выдержала:

— Как ты смотришь на этот вариант?

— Так же, как и ты, — тихо ответил Мухтар. — Что скажешь, то и сделаю.

— Спасибо… — прошептала она и опять поцеловала его. И снова, как и в прошлый раз, поцелуй не возымел того действия, на которое рассчитывала Фрида.

«Ну и выдержка! — мысленно восхитилась она. — Такой действительно на любое дело пойдет».

— Как зовут вашего миллионера-подпольщика? — безразличным голосом поинтересовался Мухтар.

— Этого подонка? Мордухай Юханов. На улице Демьяна Бедного живет.


— Что новенького по делу Дорофеева, Павел Никифорович? — начальник уголовного розыска республики жестом пригласил подполковника Брылько сесть.

— Установили кое-какие его связи, — начал тот, раскрывая папку. — Серебров Борис Семенович, 1929 года рождения, Галкина Тамара Алексеевна, 1930 года рождения, Гуревич Фрида Яковлевна, 1928 года рождения. Все трое работают. Никого по имени Мак, установить не удалось. А вот какой-то парнишка — узбек с некоторых пор вертится около них. Встречается с Гуревич: гуляют, о чем-то разговаривают. Она называет его Мухтаром… Похоже, ухаживает за ней.

— И все?

— Пока да.

— Прямо скажем, не густо. Второй месяц пошел, а сдвигов практически нет. Как дальше думаете действовать?

Ответить Брылько не успел: зазвонил телефон, и начальник угрозыска взял трубку.

— Да. Кто? Пусть войдет. — И, обращаясь к Брылько. — Еримбетов это. Оставайтесь. Вместе поговорим.

Еримбетов был в тщательно отутюженной форме. На груди поблескивали орден Славы и боевые медали, на бледном лице резко выделялся пунцовый шрам.

— Как дела, старшина? — спросил начальник уголовного розыска после взаимных приветствий.

— Ничего, товарищ полковник. От путевки в санаторий отказался. Не с моей физиономией по курортам разъезжать. Отдыхаю дома.

— Дома все в порядке?

— Что вам ответить? Была у меня невеста, Фатима…

Осенью собирались сыграть свадьбу. А вот пришла ко мне в больницу, заплакала и… больше не показывается… — Еримбетов вздохнул. — Мать говорит: «Избавил тебя аллах от плохой жены, не горюй, хорошая найдется». Так-то оно так, а сердце болит.

Несколько минут в кабинете стояла тишина. Да и что скажешь в таких случаях? Еримбетов заговорил первым.

— Товарищ начальник, я ведь к вам по делу.

— Слушаю вас, Султанбек Еримбетович!

— Еще в больнице я думал, как помочь следствию.

Я знаю, что в первый же вечер задержали преступника, проживающего на Кашгарке, нашли нож, на нем отпечатки его пальцев, а тот не признается… Ну я и поговорил с братишкой Хакимджаном. Дал ему адрес задержанного, попросил пойти туда, сдружиться с его друзьями… И он выполни мою просьбу…

— Точнее можете?

— Точнее он сам расскажет, если разрешите. Ждет в проходной…

Через несколько минут в кабинете появился молодой человек, лет девятнадцати-двадцати — младший брат Султанбека Еримбетова Хаким.

Вначале смущаясь, а затем все более уверенно он рассказал о знакомстве с Фридой Гуревич, о ее участии в ограблении «тети Мани» Трахтман, о преступной деятельности «Мака», Олега, Тамары, о подготавливаемом ограблении с убийством Юханова…

В заключение он сказал:

— Я старался войти в доверие Фриды, делал вид, что влюблен в нее, что для нее готов пойти на все… Но вы не подумайте чего-нибудь. У меня есть девушка, которую я действительно люблю. Ее Айша зовут.

Присутствующие переглянулись, пряча улыбки.

— Все в порядке, Хакимджан! — Брылько похлопал парня по плечу. — А теперь, если не трудно, повтори все для стенографистки.

Через час на столе Булатова лежало личное дело студента третьего курса юрфака Марка Евгеньевича Ковалевича, 1928 года рождения.

Все, кого назвал Хаким, были арестованы. Характерно, что первым полностью признался «столп и опора» группы Ковалевич, который заявил, что будет просить суд, снизить ему меру наказания с учетом его раскаяния и чистосердечного признания.

На очных ставках он уличил Дорофеева, Сереброва, Гуревич и Галкину. Из их числа только Дорофеев в ходе следствия не признавал себя виновным, однако на суде он раскаялся и попросил о снисхождении…

На итоговом совещании по разбору этого дела Булатов сказал:

— Инициатива старшины Еримбетова и его брата Хакима оказали значительную помощь в раскрытии ограбления гражданки Трахтен, бандитского нападения на работника милиции и в предотвращении ограбления с убийством гражданина Юханова. Рад поставить вас, товарищи, в известность о том, что сегодня получен приказ о досрочном присвоении Султанбеку Еримбетову внеочередного звания «лейтенант милиции» и о награждении его почетным знаком «Отличник милиции».

Мы поднялись по ступеням станции метро Хамида Алимпжана, пересекли Пушкинскую и, не спеша, направились по тенистой улице вниз, к парку имени Тельмана. Это был один из немногих районов Ташкента, которые не изменились за последние годы: утопающие в зелени одноэтажные домики, кирпичный особняк старого здания политехнического института. Далеко впереди угадывался шпиль бывшей лютеранской церкви.

По Карла Маркса бесконечным потоком катили нарядные автобусы с детворой. Песни, музыка, смеющиеся лица…

— В пионерские лагеря, — улыбнулся Борис Ильич. — Счастливая пора. А помните историю с «Рудиным»?

Я кивнул. Еще бы не помнить! Вот как это было.

ГИБЕЛЬ «РУДИНА»

Ребятам не везло. Неудачи буквально преследовали их по пятам. Сунулись в секцию плавания на Комсомольском озере, — широколицый, дочерна загорелый тренер в плавках и шапочке окинул их скептическим взглядом прищуренных глаз и решительно подтолкнул к выходу с водной станции.

— Какие из вас пловцы? Утопленники, это точно. Во Дворец пионеров идите, а еще лучше — в детсад!

Эрудит Женька-очкарик начал было что-то ему доказывать про Рудина, про Тургенева, но тренер слушать не стал.

— Вот иди и тренируйся у своего Рудина!

— О чем ты толкуешь? — не выдержал Федя. — Думаешь, он Тургенева знает? Да он, может, за всю жизнь ни одной книжки не прочитал!

— Брысь отсюда, шпингалеты! — рявкнул тренер. — Тоже мне грамотеи сопливые!

Оскорбленный Женька возмущался всю дорогу в трамвае и расстроенный ушел домой, а Федя с Валькой пристроились в холодке у ограды и стали соображать, как быть дальше.

— Встречу этого мордатого, камнем огрею! — хмуро пообещал Федька. — У меня батя до войны классным пловцом был, не ему чета! Днепр форсировал, а этот — отъел морду и издевается: «утопленники», «детсад»..!

— Слушай, Федь! — перебил его Валька, провожая взглядом «виллис», свернувший с дороги к одноэтажному зданию барачного типа. — А может, в тир «Динамо» подадимся?

— Это еще зачем?

— Запишемся в секцию.

— Держи карман шире! Попрут как миленьких. Попытка не пытка. Попробуем?

— А Женька не обидится, что без него?

Может, даже и лучше, что его нет. Хиляк, доходяга. Ни за что не поверят, что он в восьмой перешел.

Женька и в самом деле был самым маленьким в классе, да еще очки носил, зато считался самым начитанным: и не без оснований: литературу знал превосходно, а тургеневским: Рудиным просто бредил. Его и Женькой-то почти не называли. — Рудин, да Рудин.


В этот день ребята в тир так и не пошли из тактических соображений. А утром, прихватив с собой рослых крепышей-одноклассников Касыма и Андрея, объявились у барака, расположенного возле завода Ташсельмаш. В тире шла тренировка. Пятеро парней и девушка стреляли по мишеням. Ребята понаблюдали за ними с улицы, потом робко вошли в барак и остановились табунком возле двери позади стрелявших.

— Маузер, — прошептал Валька, не сводя восхищенного взгляда с оружия в руке девушки. — И у других тоже.

— О чем вы там шепчетесь? — инструктор наконец обратил на них внимание. Ребята смущенно переглянулись.

— Я говорю, из маузеров стреляют, — объяснил Валька.

— Почти угадал, — усмехнулся инструктор. — Действительно похоже. Только это не маузер, а пистолет Марголина. А теперь выкладывайте, зачем пришли.

— В секцию хотим записаться, — осмелел Валька. — Из пистолетов стрелять.

Инструктор смерил их оценивающим взглядом и покачал головой.

— В седьмом учитесь!

— Перешли в восьмой, — с надеждой и мольбой в голосе поправил Валька.

— Все равно рано. Перейдите в десятый, тогда приходите.

А сейчас не могу. Оружие — вещь серьезная, это вам не из рогатки по воробьям.

…На ребят отказ инструктора особенного впечатления не произвел, потому что не был новостью. Нет и не надо. Мало ли, чем можно заняться во время летних каникул! Купанье, рыбалка, походы за город. Хорошо бы, конечно, научиться стрелять из пистолета Марголина, но что поделаешь, раз годами не вышли? Один Валентин никак не мог успокоиться. Спортивный пистолет системы Марголина — на вид точная копия маузера — неотступно маячил перед глазами. Даже полированная деревянная кобура, как у маузера. Такие на ремешках через плечо носили поверх кожанок комиссары, из таких маузеров ошалело палили басмачи, удирая от красноармейцев в кинофильмах о первых годах революции. Кажется, все на свете отдал бы Валька за то, чтобы подержать в руках этот пистолет, стрельнуть из него хоть разок…

Валька замкнулся в себе, перестал встречаться с друзьями, целыми днями сидел дома, перелистывая зачитанного до дыр «Санджара непобедимого» или околачивался возле тира, не решаясь войти. Он даже скамейку себе облюбовал на противоположной стороне улицы и подолгу сидел на ней в одиночестве, с завистью наблюдая за счастливчиками, которые посещали тир. Были это в основном взрослые парни, но попадались и подростки, почти его сверстники, и тогда у Вальки начинало ныть под ложечкой и пересыхало во рту.

По вечерам, когда уходили последние посетители, полновластным хозяином тира становился пожилой узбек-ветеран с добродушным лицом и протезом вместо левой ноги. Старик некоторое время оставался в бараке, затем в окнах боковой части здания, где, как Валька успел рассмотреть, стояли пирамиды с оружием, гас свет. Старик выходил на улицу с чайником и пиалой, устраивался на скамейке неподалеку от входной двери и допоздна сидел там, попивая чай и наслаждаясь ночной прохладой. Только ближе к полуночи, он уходил в барак и запирал за собой дверь изнутри.


— У меня ЧП, Петр Федорович! Докладывает начальник двенадцатого отделения милиции майор Агаронов. В тире «Динамо» убит ночной сторож.

— Когда это случилось? — начальник уголовного розыска города подполковник Юрков досадливо поморщился: можно было и не спрашивать, вряд ли успели вызвать судмедэксперта. — Хотя бы примерно?

По-видимому, ночью. Постовой Иващенко обнаружил убитого полчаса назад. Я направил на место происшествия оперработников Матясова и Хамидова. Вызвал по телефону медэксперта, работников НТО от дежурного по городу и следователя прокуратуры…

— Все правильно. Минут через двадцать у вас будет мой заместитель майор Герасимов. Держите меня в курсе.

Юрков опустил трубку на рычажки и взглянул на часы. Стрелки показывали без двадцати семи десять. День обещал быть горячим. Последний вторник июля.

Вечером в кабинете Агаронова состоялось оперативное совещание. Капитан Матясов и эксперт научно-технического отдела старший лейтенант Хамидов подробно доложили о результатах осмотра места происшествия и опроса граждан. Сторож был найден лежащим на полу возле топчана. Смерть наступила в результате разрушения затылочной части черепа и повреждения головного мозга примерно за 9-10 часов до обнаружения трупа.

Проверка оружия и боеприпасов, хранящихся в тире, показала, что похищено пять спортивных пистолетов системы Марголина и десять пачек малокалиберных патронов удлиненного типа. Остальное оружие осталось нетронутым, включая наганы и пистолеты ТТ, общим количеством 17 стволов.

Отпечатки пальцев не были обнаружены нигде, даже на полутораметровом обрезке водопроводной трубы, лежавшем возле трупа, которым, по-видимому, был нанесен удар по затылку сторожа. Труба была ржавая, и отпечатки пальцев не сохранились.

Следов на полу было обнаружено множество, но установить по ним преступников невозможно, так как в воскресенье и понедельник в помещении тира уборка не производилась.

Попытка использовать служебную собаку оказалась безрезультатной: собака след не взяла.

Как явствует из показаний продавщицы расположенного неподалеку киоска по продаже прохладительных напитков, сторож Ибрагимов после приема дежурства не сразу же заперся в помещении, как этого требует инструкция, а еще некоторое время пил чай, сидя на скамейке под деревьями в нескольких шагах от входа в тир.

— Странно, — задумчиво произнес Герасимов.

— Не первый случай, товарищ майор! — тотчас откликнулся Матясов. — Дисциплина в ведомственной охране на все четыре ноги хромает.

— Я не об этом, — Герасимов покачал головой. — А в общем вы правы. Надо наводить порядок немедля. Особенно в тирах. Получается, мы сами подсовываем преступным элементам склады с оружием и боеприпасами. Тюкни старика сторожа и бери любое на выбор. Но я не об этом. Вам не кажется странным, что преступник или преступники польстились на малокалиберные пистолеты и не тронули привычные для них наганы и ТТ?

— Торопились? — предположил Агаронов. — А может, спугнул кто?

— Не думаю. — Герасимов по привычке стиснул пятерней подбородок. — По-моему, тут что-то другое. Ваше мнение, капитан?

— Может быть, не профессионалы?

— Исключается! — резко возразил Хайдаров. — Во-первых, сторож убит одним ударом. Убийца знал, куда бить и как бить. А, во-вторых, зачем не преступнику оружие?

— Логично, — кивнул Герасимов. — Но версию все-таки следует отработать. Итак, что будем делать, Аркадий Яковлевич?

— Поднимем материалы на тех лиц, о преступных намерениях которых имеются сигналы. Такие же указания уже даны всем отделениям милиции Ташкента. Ориентированы все участковые уполномоченные и постовые милиционеры. Приступаем к отработке возникших версий.

— Не отмахивайтесь от новых версий, которые могут появиться по ходу дела.

— Ясно. У меня все.

— Хочу добавить, — Герасимов встал и обвел взглядом участников оперативного совещания, — что аналогичные мероприятия проводятся всеми областными управлениями и управлением милиции Каракалпакии. Факт хищения огнестрельного оружия серьезен уже сам по себе. А если еще учесть, что в субботу, то есть через три дня, в Ташкенте открывается форум писателей, то времени у нас с вами, товарищи, как говорится, в обрез. Нельзя допустить, чтобы на свободе разгуливали преступники, вооруженные пусть даже малокалиберными пистолетами. Вместе со мною для участия в раскрытии убийства Ибрагимова, обнаружения и изъятия похищенных пистолетов прикомандированы еще три оперативных работника из аппарата уголовного розыска города.

Женька увидел ребят издали. Они шли со стороны реки, оживленно переговариваясь: Валя, Андрей, Федя, Касым и Саша. Женька бегом бросился им навстречу.

— Привет! Куда вы пропали все? — У Женьки запотели очки, он снял их, близоруко щурясь, принялся протирать подолом рубашки. — Я вас всюду ищу!

— Меньше спать надо, Рудин, — засмеялся Андрей. — Читаешь допоздна, а потом глаз не продерешь. Мы уже и искупаться успели…

— Рыбу поудить! — торопливо перебил Валька, наступая ему на ногу.

— Ты что? — улыбался Андрей. — Какая рыба?

— Обыкновенная. — Валька незаметно для Рудина подмигнул Андрею. — Та, что в Чирчике водится.

— А что у нас творится! — не обращая ни на что внимания, продолжал Женька. — Милиции понаехало тьма-тьмущая! Тир опечатали, всех опрашивают…

— Да что случилось-то? — перебил Валька.

Сторожа в тире «Динамо» убили! — выпалил Женька. Как убили? — Касым изменился в лице. — Кто убил? Этого пока никто не знает. — Женька весь дрожал от возбуждения. — Но узнают обязательно. Из тира оружие украли. Говорят, на целую банду. И патроны. Участковый Иван Христофорович по всем домам ходит, расспрашивает, не заметил ли кто чего-нибудь подозрительного.

— Вот это да-а-а… — растерянно проговорил Касым. — Что же делать, а, ребята?..

— Спокойно! — Валька тоже побледнел, но старался держаться как ни в чем не бывало. — Спокойно, ребята. Ну, а что люди участковому говорят?

— Никто ничего не видел, — пожал плечами Женька. — Ахают, охают, руками разводят.

— Слышали? — обернулся Валька к ребятам. Те растерянно переминались с ноги на ногу. — Никто ничего не видел, понятно? А теперь по домам. Встречаемся завтра на том же месте. Пока!

Ребята понуро поплелись каждый в свою сторону.

— Что это они? — недоуменно пожал плечами Женя, глядя вслед удаляющимся ребятам. Валька смерил его испытующим взглядом.

— Сам же сказал — человека вот и испугались. А они тут при чем?

— Не причем. — Валька пожал плечами. — Испугались и все. А что еще участковый спрашивал?

— Вроде все… А, да, председатель домового комитета Михайловна говорила моей маме, будто он интересовался, нет ли на примете хулиганистых мальчишек.

— И что? — встрепенулся Валька.

— Нечего. Михайловна ответила, что таких мальчишек у нас нет.

— Молодчина, — облегченно вздохнул Валька. Женька удивленно уставился на него сквозь очки.

— Что-то ты от меня скрываешь, Валька. Нечестно. И вообще ты последнее время какой-то странный. Раньше, бывало, каждый день приходил к нам, а теперь носа не кажешь.

— Это ты к чему? — насторожился Валька. — Говори уж начистоту.

— И — вспылил Женя. — Тоже мне, друг! От друзей секретов не держат. Не хочешь дружить, так бы и сказал.

— Ладно тебе, — миролюбиво перебил его Валька. — Дружили и будем дружить. Не заводись, Рудин. Но Женьку уже трудно было остановить.

— «Не заводись»! А меня ты спросил, хочу я с тобой дружить или нет? Спроси, чего ждешь?

Женька весь трясся, как в лихорадке. Вальке стало не по себе. Он взял Женьку за руку.

— Перестань, ну чего ты? Успокойся. Я тебе все объясню.

Женька снял очки, протер носовым платком, водрузил на место. Очки были простенькие, с круглыми стеклами, в тонкой металлической оправе. Женька провел платком по лбу и спрятал его в карман.

Валька, молча наблюдавший за ним, наконец решился.

— Тайну хранить можешь?

— Смотря какую, — голос у Женьки был какой-то безразличный. — Может, и хранить не стоит.

— Стоит! — заверил Валька.

— Тогда говори.

— Я тебе сейчас такое скажу! — Валька воровато огляделся по сторонам и, убедившись, что их никто не слышит, выпалил: — Сторожа в тире знаешь кто убил?

— И кто же? — недоверчиво взглянул на него Женька.

— Мы!

— Вы? — опешил Женька. — Разыгрываешь.

— Мы, — повторил Валька и, пригнувшись к самому уху товарища, принялся сбивчиво рассказывать. — Понимаешь, у нас и в мыслях не было никого трогать. Я ребятам говорю: «Давайте возьмем пистолеты без спроса, постреляем, а потом обратно подкинем».

— Как без спроса? Это же воровство!

— Воровство, но слов обратно не принесешь. А так, вроде, на временное пользование. Ну вот, пришли вечером к тиру, а старик как раз смену принял. Повозился там внутри и на скамеечку вышел почаевничать. А дверь открытой оставил. Касым туда потихоньку пробрался, а когда сторож заперся изнутри и спать лег, дверь нам открыл. Зашли. Сторож на топчане похрапывает. Я возле двери остался, а ребята по быстрому пистолеты с патронами прихватили и уже было к выходу направились, и тут Федька споткнулся обо что-то, да как грохнется! Сторож вскочил, спросонья ничего не поймет, на ребят глаза вытаращил, но меня сзади не видит. Я смотрю, он сейчас заорет, схватил палку и по голове его. Старик с копыт, а мы — ходу из тира… Кто же знал, что так получится!..

— Ничего себе палка! — покачал головой Женька. — Ты его обрезком железной трубы по затылку трахнул.

— Может, и трубы. Рассматривать некогда было.

— Думать надо, а не рассматривать.

— Тебе хорошо говорить, а мне ребят надо было из беды выручать.

— Вот и выручил. Сначала на воровство подбил, а потом соучастниками убийства сделал.

— Женька, ты страшные слова говоришь.

— Я правду говорю.

— И что теперь делать? Ты у нас самый башковитый. Подскажи.

— Пойти в милицию и рассказать все как есть. Думаешь по головке погладят?

— Нет не думаю. Но другого выхода нет.

— Так уж и нет? А ты на моем месте пошел?

— Я бы пошел, — твердо сказал Женька.

Некоторое время оба молчали. Потом Валька все так же молча протянул руку. Женька машинально пожал ее и почувствовал, как дрожат пальцы.

— Не бойся, Валь, — Женька и жалел товарища и испытывал к нему неприязнь. — Лучше сразу всю правду сказать…

Валька кивнул, медленно высвободил руку и, не оглядываясь, побрел прочь.

«Неужели не пойдет? — напряженно думал Женька, глядя вслед товарищу. — Неужели струсит? Нет, не должен. Ему же хуже будет. И ребятам. Пойдет. Взвесит все и пойдет».


В голове у Вальки царил хаос. А ведь как здорово начался день! С утра все впятером отправились на пойму Чирчика, за город. Здесь, вдали от жилья, на поросших кустарником галечных отмелях кроме них не было ни души, и ребята, установив на откосе берега пустую консервную банку, принялись стрелять по ней из похищенных накануне пистолетов. Потом мишенью стала другая консервная банка, потом — найденное в кустах ржавое ведро.

Стреляли, позабыв обо всем на свете, не ощущая ни усталости, ни зноя, ни голода. Стреляли до тех пор, пока не заныли руки и не заслезились глаза. Только тогда, надежно спрятав пистолеты и оставшиеся патроны в прибрежном кустарнике, всласть поплескались в реке и отправились в город. Тут-то и встретился им ничего не подозревавший Женька-очкарик.

Валька поежился, вспоминая выражение женькиных глаз во время их последнего разговора. Было в них что-то такое, отчего на душе становилось тревожно и тоскливо: сострадание, жалость, отвращение и суровая решимость одновременно.

«Может, он и прав, — с отчаяньем подумал Валька. — Да ведь советовать легко. Не тебя в милицию загребут. А загребут, как дважды два. Сторож-то помер…»

Валька прерывисто вздохнул и только теперь почувствовал усталость.

«Подожду автобус» — решил Валька, кое-как добрался до остановки, со вздохом облегчения сел на скамейку под досчатым козырьком и закрыл глаза. Мысли одна мрачнее другой теснились в голове. Он представил себе, что приходит в милицию и начинает рассказывать, как было дело, длиннолицему милиционеру со злыми глазами навыкате. Почему милиционер рисовался ему именно таким, он не задумывался, зато отчетливо представлял, как тот, не дослушав до конца, хватает его за шиворот и по темному сырому коридору тащит в камеру-одиночку, где содержат убийц. В камере тесно, холодно. В зарешеченном окошке виднеется клочок хмурого, затянутого тучами неба. Со скрежетом захлопывается железная дверь. Гремят засовы…

Валька почувствовал, как по лбу холодными ручейками заструился пот. «Не пойду, — решил он. — Ни за что не пойду». Открыл глаза и вздрогнул: прямо перед ним стоял милиционер.

— Задремал? — добродушно — поинтересовался милиционер.

У Вальки пересохло во рту, язык словно присох к небу.

— Ну-ну, — милиционер потрепал мальчика по плечу. — Проснись.

«Сейчас арестует!» — с ужасом подумал Валька.

— Не подскажешь, как на Тезикову дачу проехать? — спросил милиционер. — Два часа мыкаюсь.

— К-куда? — запинаясь, переспроси. Валька.

— На Тезикову дачу. Корешок у меня там живет. Служили вместе. Я-то сам из Свердловска, проездом тут. А он здешний.

У Вальки отлегло от сердца. Сбивчиво, торопясь и глотая окончания слов, он принялся объяснять милиционеру дорогу. Тот выслушал и с сомнением покачал головой.

— Ты случаем не приболел, а? Перегрелся, может? Бледный весь. И пот в три ручья.

— Нет, дяденька, — Валька мотнул головой. — Все в порядке. Вон ваш трамвай идет.

— Ну смотри. А то давай до врача провожу.

— Не надо, я тут живу рядом.

— Тогда бывай здоров. Спасибо.

Милиционер помахал рукой и заторопился к трамваю. «Пронесло. — Валька вытер ладонью лоб. — До врача он меня проводит! Знаем мы этих врачей!» К остановке подкатил автобус. Валька взобрался в салон, пристроился возле окна, перевел дух. Милиционер на другой стороне улицы сел в трамвай. Автобус тронулся.

«Нет, — окончательно решил про себя Валька. — Ни в какую милицию заявлять не пойду. Пусть ищут. Все равно никого не найдут! Никто ничего не видел, никто ничего не докажет».

Он почти совсем уже было успокоился, как вдруг новая мысль заставила его похолодеть от страха: «Женька! Он все знает! Подождет день-другой, а когда станет ясно, что идти в милицию не собираюсь, — пойдет и все расскажет. А может, не пойдет? Это Рудин-то? Этот от своего не отступится. Для него принцип дороже друга. Очкарик паршивый!»

Занятый невеселыми мыслями, Валька, не заметил, как проехал свою остановку и расстроился еще больше.

«Ну погоди, Рудин! — мысленно грозил он, шагая по раскаленному тротуару. — Ты еще пожалеешь!»

Вальку душили злоба и страх. Он уже не отдавал себе ни в чем отчета. Женька-очкарик представлялся теперь ему единственной по-настоящему реальной угрозой, и он с каждой минутой ненавидел его все больше и больше.


На следующее утро все пятеро собрались в пойме реки, там где они накануне так весело провели день. Теперь настроение у ребят было подавленное. Напрасно Валька пытался расшевелить их, отвлечь от тягостных мыслей. Даже пистолеты, извлеченные из тайника, их не радовали.

— Эх, лучше бы я из пионерского лагеря не возвращался! — горестно вздохнул Сашка. Ему, единственному из всей компании, действительно повезло: мать, как вдова фронтовика, сумела выхлопотать в завкоме путевку для сына в пионерский лагерь. Пионерских лагерей в те послевоенные годы было еще мало и путевки выдавали ребятам с очень слабым здоровьем. А Сашка всю эту зиму хворал: кашлял, температурил, часто пропускал занятия.

— Там чего хочешь, все было, — продолжил Сашка тоскливо. — Волейбол, баскетбол, пинг-понг. В походы ходили… А здесь…

— Да замолчи ты! — цыкнул на него Валька. — Расхвастался!

— Я разве хвастаю? — обиделся Сашка. — Что было, то и говорю.

— А пистолеты там были? — злорадно усмехнулся Валька. — Ну, что? Были?

— Не было пистолетов, — угрюмо признался Сашка. Остальные молчали. — Век бы их не видеть!

— Ну это ты зря, — Валька хорохорился, хотя и у него на душе кошки скребли. — Пистолет это вещь. Гляди!

Он прицелился в оставшееся с прошлого раза старое ведро на высокой галечной насыпи и выстрелил. Рядом с ведром брызнули каменные осколки.

— Мимо, — вяло констатировал Федя. Касым подобрал с земли второй пистолет, зарядил и тоже приготовился стрелять.

— Погоди, — остановил его Валька. Тщательно прицелился и нажал на спусковой крючок. Ведро покачнулось.

— Так-то лучше. — Валька опустил руку с оружием. — Пали, Касым, твоя очередь.

Касым несколько раз выстрелил, но, хотя до ведра было всего шагов двадцать, не попал ни разу. После Касыма стрелял Андрей, за ним Федя.

Дай и я стрельну, Валь, — не выдержал Сашка.

— Так уж и быть, — великодушно согласился Валька. — На, держи!

Ярко светило набирающее силу солнце. Неумолимо шумела река. Сашка прищурил левый глаз и тщательно прицелился. Рука дрожала то ли от волнения, то ли от тяжести пистолета.

— Локоть согни, — посоветовал Касым. Не помогло. Тогда Сашка взял пистолет двумя руками и выстрелил несколько раз подряд. Ведро подпрыгнуло и повалилось набок.

— Ну ты даешь! — удивился Валька. — Признавайся, раньше стрелял?

— Первый раз сегодня.

— Врешь!

— С места не сойти!

— Ну, значит, быть тебе чемпионом.

— Скажешь тоже, — сконфузился Сашка. — Какой из меня чемпион!

— Ладно, не скромничай. — Валька похлопал его по плечу и забрал пистолет. — Ступай, ведро на место поставь.

Сашка со всех ног кинулся к насыпи, установил ведро на прежнем месте, нагреб с боков гальки, чтобы прочнее держалось, и вернулся к ребятам.

Они стояли кружком, заряжали пистолеты, Сашка завистливо покосился и отвел глаза.

— Чего отворачиваешься? — Валька кончил заряжать свой пистолет, протянул Сашке. — Держи, пока я добрый. Залпом стрелять будете. По моей команде. Ясно? Приготовились.

На стук дверь открыла невысокая рыхлая женщина с болезненно-одутловатым лицом.

— Саша дома? — спросил Женька, поправляя очки.

— Нету. — Голос у нее был хрипловатый, усталый. — С утра куда-то убег.

— Извините, — Женька повернулся, чтобы уйти.

— Найдешь, скажи, мать велела домой идти, — уже вдогонку крикнула женщина.

— Скажу! — пообещал Женька, заворачивая за угол. «Где они могут быть? — размышлял он, шагая по тротуару. — И Вальки дома нет, и Феди». Где жили Андрей и Касым, Женька не знал, но был почти уверен, что их тоже нет дома. Валька вчера сказал завтра на старом месте. О времени ни слова, значит, раньше сговорились. Где же это их «старое место» может быть?

Женька шагал, машинально обходя встречных прохожих. Ничего не видел и не слышал, занятый своими мыслями.

«Старое место… Старое… Значит, они там уже были все вместе. Зачем собираться вместе? Теперь, когда у них есть пистолеты? Пострелять, ясное дело! А где можно стрелять так, чтобы тебя никто не слышал и не видел? Ну конечно, за городом. И скорее всего — в пойме Чирчика. От дороги далеко. Кругом кустарник — не продраться. Лучшего места не выберешь. И как это он сразу не догадался».

Женька повеселел и прибавил шагу, то и дело поправляя сползавшие с носа очки. Женька спешил. Так спешил, что не заметил идущего за ним в метрах в пятидесяти участкового уполномоченного, того самого Ивана Христофоровича, который ходил с расспросами по домам заводского поселка.

На шоссе — за городом Женьку обогнал груженный ящиками «студебеккер». Шофер увидел торопливо шагавшего по обочине мальчугана, притормозил и, высунувшись из кабины, поинтересовался:

— Далеко спешишь, хлопец?

— Не очень, — ответил Женька и спохватился:-Здравствуй те.

— Привет-привет! — усмехнулся водитель. — Садись в кабину, подвезу. — Спасибо! — обрадовался Женька и вскочил на подножку. Вышедший на шоссе Иван Христофорович вначале не сообразил, что к чему: грузовик загораживал от него мальчика. Только минутой позже, когда «студебеккер» тронулся и, набирая скорость, стал стремительно уменьшаться в размерах, с удивлением обнаружил, что мальчика на шоссе нет, и раздосадовано махнул рукой.

— А, ч-черт!

Лейтенант оглянулся в надежде увидеть какую-нибудь машину, идущую в ту же сторону, но шоссе было пустынно.


Проехав километра два, Женька беспокойно заерзал на сиденье.

— Чего тебе не сидится? — улыбнулся шофер. — Не понравилось?

— Понравилось. — Женька с сожалением обвел взглядом просторную кабину. — А машина правда американская?

— Правда, — кивнул водитель. — Хочешь за баранку посажу? Соблазн был велик, но Женька вздохнул и отрицательно мотнул головой.

— Нет. Мне слезать надо.

— Как знаешь. — Шофер притормозил и помог распахнуть дверцу. — Тебя как звать-то, шпингалет?

— Женя.

— А по отчеству?

— Алексеевич!

— Ну, бывай здоров, Евгений Алексеевич. До свидания. Спасибо вам!

— Было бы за что!

Шофер улыбнулся и захлопнул дверцу.

Здесь река круто почти под прямым углом сворачивала вправо от дороги. Женька пробрался сквозь прибрежный кустарник и пошел по еле заметной тропинке вверх против течения. Если ребята действительно отправились стрелять, то они должны быть где-то здесь, подумал он с неизвестно откуда взявшейся уверенностью.

Тропинка причудливо извивалась, то исчезая на галечных осыпях, то вновь появляясь на поросшем травой песке. Потом она юркнула в колючие облепиховые заросли, а когда Женька выбрался из них, — перед ним возвышалась насыпь примерно в два человеческих роста, и за нею слышались чьи-то негромкие голоса.

Стараясь не шуметь, Женька осторожно взобрался по склону и, не разгибаясь, прислушался. Слов было не разобрать, но голос явно принадлежал Вальке.

«Представляю, какие у них сейчас будут лица! — весело подумал Женька. — Выскочу, как чертик из табакерки! Какой дурак сюда ведро поставил? Раз… Два… Три!..»

Он резко выпрямился и в то же мгновенье навстречу ему сухо треснули выстрелы…


В кабинете начальника райотдела милиции резко и требовательно зазвонил телефон. Майор медленно поднял трубку.

— Агаронов слушает.

— Юрков говорит. Что нового? Нашли похитителей оружия?

— Да, товарищ подполковник.

— Что же вы молчите? — голос Юркова заметно повеселел. — Молодцы! В неполные три дня уложились. Молодцы! — И после паузы: — Вы чем-то расстроены, товарищ майор?

Агаронову меньше всего на свете хотелось отвечать на этот вопрос, но не отвечать было нельзя и он ответил.

— Да, товарищ подполковник.

— Есть осложнения?

— Убит мальчик.

— Мальчик? — переспросил Юрков. — Какой еще мальчик?

Агаронов скользнул взглядом по лежавшему перед ним на столе рапорту участкового уполномоченного.

— Филатов Женя, тринадцать лет, сын зубного врача. — Помолчал и уже тише: — Единственный…

Некоторое время оба молчали. Первым заговорил Агаронов.

— Никакие мы не молодцы, товарищ подполковник… Проглядели парнишку.

— Отставить! — Тон, которым было произнесено это слово, не соответствовал его назначению, прозвучала скорее просьба, а не приказ. — Через два часа жду вас у себя с подробным докладом. Ясно?

— Да, товарищ подполковник.

Агаронов опустил трубку на рычажки и медленно обвел взглядом кабинет. За окном шумел город. Надсадный гул автомобильных моторов, треньканье трамваев, звонкая перекличка детских голосов. Агаронов представил себе резвящуюся в скверике детвору и тяжело вздохнул. Как знать, если бы розыск сразу пошел по верному следу, среди этой ребятни мог сейчас быть и Женя Филатов. И не прогремели бы роковые выстрелы над Чирчиком…

Суд воздал виновным должное в строгом соответствии с советским законодательством. Были также вынесены частные определения о неправомерности действий работников спортобществ «Спартак» и «Динамо».

Но и на этом дело завершено не было, уголовный розыск тщательно проанализировал причины и условия, способствовавшие совершению преступления. В соответствующие компетентные органы были направлены представления, в которых предлагались конкретные меры по улучшению воспитательной работы среди подростков, вовлечению их в спортивные секции, расширению сети пионерских и оздоровительных лагерей и баз отдыха. Особое внимание было уделено работе с подростками в каникулярный период.

Колонна автобусов наконец прошла, но тотчас же за ней хлынули заждавшиеся своей очереди трамваи, автомашины.

— Знаете, что? — тронул меня за рукав Булатов. — Улицу нам все равно раньше, чем через полчаса не перейти. Давайте автобусом воспользуемся.

— И куда же мы поедете?

— На вокзал, — усмехнулся Борис Ильич. — Вспоминать, так вспоминать.

— Караван-сарай? — догадался я.

— Он самый. От него ведь одно воспоминание и осталось.

КАРАВАН-САРАЙ

— Александр Александрович? Добрый день. На прошлой неделе я просил вас подготовить доклад о ходе работы по оставшимся нераскрытыми убийствам. Вы готовы?

— Конечно, Борис Ильич.

— Тогда я вас жду.

— Буду через три минуты.

Булатов опустил трубку и невольно покосился на часы. Начальник отделения по предотвращению и раскрытию убийств майор Разумный славился пунктуальностью. Не изменил он своей привычке и на этот раз.

Они обменялись рукопожатием. Разумный сел к приставному столу, опустил на него папки.

— Слушаю вас.

— Общее число нераскрытых убийств прошлых лет по республике значительно сократилось благодаря активизации работы наших аппаратов в истекшем 1949 году. К сожалению, некоторые преступления не только не раскрыты, но и находятся за пределами внимания отделов уголовного розыска некоторых областей республики. В Ташкенте дела обстоят лучше. Надеюсь, что убийство неизвестного на Иски-Джува, по невыясненным мотивам, и убийство Терентьева на улице Урицкого, совершенное явно с целью ограбления, будут раскрыты в ближайшее время. Идет сбор доказательств, необходимых для получения санкции на арест подозреваемых. Вот наблюдательные дела, из которых видно…

— Наблюдательные дела оставьте мне, я познакомлюсь с ними. Как с другими делами по Ташкенту?

Плохо с раскрытием убийства у Караван-сарая, на улице Фигельского против спирто-водочного завода.

— Бывшего Первушинского.

— Да, товарищ полковник.

Знакомые места. Улицу Фигельского старожилы до сих пор называют Первушинской… Так что там?

— В конце 194 7 года, при аварийном ремонте теплофикационной магистрали, идущей над Саларом, рабочие обнаружили труп мужчины, зацепившийся за одну из средних свай моста, соединяющего улицу Куйбышева с Куйбышевским шоссе.

— Помню. Я был тогда в длительной командировке и не сумел детально ознакомиться с этим делом…

— Судебно-медицинская экспертиза установила, что в легких погибшего воды нет. Иначе говоря, человек был сброшен в реку уже мертвым. Однако каких-либо наружных прижизненных повреждений, следствием которых явилась смерть, обнаружено не было. Не обнаружено ничего в сердечно-сосудистой системе, в желудочно-кишечном тракте, печени, почках. Экспертиза установила, что тело пробыло в воде не менее трех недель, и определила возраст покойного — 55–60 лет.

— И что же дальше?

— Исследованием занялся главный судмедэксперт республики Леонид Владимирович Шифрис. В результате ряда химических реакций, биолого-бактериологических анализов он установил, что смерть наступила в результате отравления цианистым калием…

Разумный полистал дело и продолжил:

— Личность покойного установить не удалось, так как никаких документов при нем обнаружено не было. Возникла версия, что смерть неизвестного произошла на территории ТашМИ, в одной из его клиник, где он отравился, или был отравлен, после чего труп был брошен в Салар. Проплыв по реке мимо Караван-сарая, тело застряло под мостом. Эта версия в различных вариантах была тщательно отработана, но не продвинула дело ни на шаг.

— Были и другие версии?

— Мы подсказывали работникам уголовного розыска города, что нужно отработать версию о возможном умертвлении неизвестного на территории Караван-сарая.

— И что же?

Разумный пожал плечами.

— Отклонили. Дескать, откуда у тамошних бродяг цианистому калию взяться?..

— Ясно… — задумчиво проговорил Булатов. — А зря. По-моему, версия заслуживает внимания. Ну, а что насчет второго убийства?

— Оно тоже связано с Караван-сараем. Труп опять-таки неизвестного мужчины, по внешнему облику и одежде типичного бродяги, обнаружен в начале лета 1948 года на улице Фигельского у самых ворот Караван-сарая. Смерть наступила от удара твердым предметом по голове.

— Понятно. Оставьте мне и эти наблюдательные дела. Прочитаю их, подумаю. Завтра продолжим беседу.

Разумный встал, положил на стол перед Булатовым оставшиеся у него две папки и сказал:

— По-моему, Борис Ильич, главная беда в том, что у отдела уголовного розыска города нет в Караван-сарае надежного человека, на которого можно было бы опереться…

— Вы, пожалуй, правы, тут есть над чем подумать. А пока до свидания. До завтра.

Утром следующего дня, предупредив дежурного, что задержится на часок, Булатов поехал по улице Карла Маркса до ТашМИ, затем направо по улице Фигельского вдоль Салара, а затем через мост по улице Куйбышева. Проехав спирта-водочный завод, он попросил остановиться и подождать его возвращения.

Никто из встречных не обратил внимания на гражданина лет сорока, в сером костюме, который шел по тротуару, внимательно приглядываясь к заводским строениям, капитальному кирпичному забору, ограждавшему заводскую территорию со стороны Салара. Остановившись на мосту, он некоторое время рассеянно рассматривал противоположный берег, как попало застроенный множеством хибарок, и теплофикационные трубы диаметром примерно 20–25 сантиметров, протянутые над рекой.

Даже самый проницательный человек ни за что не угадал бы в этом благодушном, лениво облокотившемся на перила гражданине начальника уголовного розыска республики. А между тем кое-кто из обитателей этих трущоб не без оснований предпочел бы держаться от него подальше.

Постояв некоторое время на мосту, Булатов, не спеша, прошелся по улице Фигельского, заглянул в ворота, оставшиеся еще с тех времен, когда здесь действительно располагался Караван-сарай, и повернул обратно.

В своем кабинете, прочитав, как обычно, сводку об уголовных преступлениях по республике и отдельно по городу Ташкенту, Булатов задумался…

Места, где он только что побывал, были ему памятны.

В годы войны ему довелось участвовать в ликвидации банды, созданной в Ташкенте изменником Родины немецким агентом Семенченко, который организовывал разбойные нападения и грабежи в целях создания неуверенности и беспокойства среди населения. Банда действовала по всему городу, но логово ее было здесь, в Караван-сарае.

Караван-сарай… Когда-то очень давно здесь действительно останавливались караваны. Об этом напоминают древние, тысячу раз ремонтированные и переделанные ворота. В конце прошлого века заброшенный пустырь на дальних подступах к городу стал постепенно застраиваться. Тут находил пристанище в основном пришлый люд, который по разным причинам не мог селиться в городской черте. Это были разорившиеся дехкане, мардикеры, бездомные бродяги, личности с темным прошлым.

Пустырь застраивался бессистемно, каждый строил как мог и что мог, и Караван-сарай, как по старой памяти стали именовать поселок, представлял собой скопище хибар и лачуг, немыслимый лабиринт узеньких улочек, переулков и тупиков, в котором порою путались сами аборигены.

Разруха и голод, вызванные гражданской войной, увеличили приток переселенцев в «хлебный город», численность проживающих в Караван-сарае, который еще дальше раздвинул свои границы. Еще многолюднее стало здесь во время Великой Отечественной войны, — за счет эвакуации населения из западных районов страны.

К концу сороковых годов Караван-сарай насчитывал до трехсот созданных без всякого плана жилых построек, в которых проживало более полутора тысяч человек.

В соответствующих инстанциях уже не раз поднимался вопрос о необходимости ликвидировать этот рассадник антисанитарии и преступности. Но для этого нужно было обеспечить жильем около семисот семей, что по тем временам было непосильной задачей.

Булатов выдохнул и подвинул к себе папки с наблюдательными делами. Рано или поздно Караван-сарай, конечно, будет снесен, но это дело будущего, а пока… Пока с его существованием приходится мириться и строить свою работу, исходя из реального положения вещей.

Во второй половине дня Булатов закончил изучение наблюдательных дел по двум нераскрытым убийствам, связанным с Караван-сараем, и вызвал к себе Разумного.

— Вы правы, — сказал Борис Ильич. — Для раскрытия этих преступлений нужно внедрить туда своего человека. Причем именно в гущу населения Караван-сарая.

— Рад, что наши мнения совпадают, Борис Ильич, — улыбнулся Разумный. В Караван-сарай тянутся нити многих краж, ограблений. Пора принимать решительные меры.

Булатов снял трубку.

— Наби Ходжаевич, если вы не заняты срочным делом, зайдите ко мне.

Подполковник Ходжаев не заставил себя ждать.

— Хотим посоветоваться с вами, — с ходу подключил его к разговору Булатов. — Мы тут с Разумным обсуждаем меры по раскрытию убийств, так или иначе связанных с обитателями Караван-сарая…

— Вот и не верь после этого в телепатию! — усмехнулся Ходжаев. — И я, представьте себе, о том же самом размышляю. Несколько нераскрытых краж по городу — и все упираются в Караван-сарай!

— А что если мы примем к своему производству оба дела по нераскрытым убийствам? — предложил Булатов. — А заодно и кражи, связанные с Караван-сараем?

— Это будет правильно! — кивнул Ходжаев.

— Согласен с мнением товарища подполковника, — поддержал Разумный.

— Ну вот и прекрасно.

Борис Ильич помолчал, поднялся из кресла, подошел к висевшей на стене карте города, раздвинул занавески.

— И начать придется, как мы уже условились, с внедрения работника в сам Караван-сарай. Нужно подобрать опытного оперативника, которого в Ташкенте никто не знает. Разумеется, введем его в курс дела, снабдим соответствующей легендой. Взгляните сюда. Когда-то район Караван-сарая был самой отдаленной окраиной города. Теперь город надвинулся на него со всех сторон. Широкие проспекты, светлые благоустроенные жилые массивы. Это ведь не случайно, что следы нераскрытых преступлений ведут именно в Каравай-сарай.

Направляя нашего товарища в это змеиное гнездо, мы идем на риск. Но лично я другого пути не вижу. И дело даже не в нераскрытых убийствах и кражах, — существование бандитского гнезда в Караван-сарае это постоянная угроза жизни честных граждан. И мы с вами мириться с этим не можем.

Булатов помолчал, задумчиво глядя на карту, и когда заговорил снова, голос его звучал уже спокойно.

— Придет время, и от Караван-сарая не останется и следа. Не знаю, что будет на его месте — микрорайон, бульвар, зеленая зона. Да это и не важно. Это будет. А пока мы должны очистить Караван-сарай изнутри.

Булатов вернулся к столу, налил из графина воды, отпил полстакана.

— Я тоже считаю, что это единственно правильное решение. И удачное его проведение будет зависеть только от нас! — тихо сказал Разумный.

— Да, это так… — согласился Ходжаев.

— Ну, что ж. Подготовьте, Александр Александрович, указание ОУР города о передаче в наше производство рассматриваемых дел.

Булатов помолчал и закончил:

— Вопрос о внедрении оперативного работника в Караван-сарай согласован с заместителем министра.


Внешность у парня была располагающая: открытое продолговатое лицо с высоким лбом, серые глаза, аккуратно зачесанные на пробор волосы, И никаких особых примет: нос как нос, губы как губы, подбородок как подбородок. Разглядывая сидевшего перед ним оперативного работника, Булатов мысленно прошелся по его анкетным данным. Лисунов Федор Петрович. Родился в 1924 году в Вологде. В 1943 году окончил среднюю школу, затем кратко-срочное артучилище. Сержант, командир орудия. Участник войны.

Медаль «За отвагу». Ранение. Госпиталь. В 1946 году демобилизован. Вернулся в Вологду. В 1948 году окончил среднюю школу милиции. Присвоено звание лейтенанта. Женат. В настоящее время — оперуполномоченный Андижанского уголовного розыска.

— Ну что ж, — Булатов провел ладонью по гладко выбритому подбородку. — Давайте знакомиться ближе. Знаете, зачем мы вас вызвали?

— Догадываюсь, — кивнул Лисунов.


— Легализация Лисунова проходит успешно. Он поселился в доме, — Разумный заглянул в свои записи — № 97, чуть позади домов № 76 и 89. Эта нумерация характерна для стихийной застройки Караван-сарая. Хозяйка, старая женщина, проживает на скромную пенсию. Охотно поселила его у себя. Плату за постой запросила невысокую.

— Как он себя чувствует? — спросил Булатов.

— По-моему, отлично. Держится уверенно. С хозяйкой отношения складываются самым наилучшим образом. Она вдова, муж работает грузчиком на железнодорожной станции. Умер еще в 1923 году. С преступным миром не связана, зато всю караван-сарайскую публику знает. И кто чем дышит — тоже. К постояльцу присмотрелась, относится с явной симпатией. Рассказывает много интересного.

— Что, например?

— Например, о том, как с завода спирт крадут.

— Ну, это, положим, не новость.

— Согласен, Борис Ильич. Но есть новые детали. А одна история — просто изуверство какое-то! — Разумный зябко передернул плечами. — До чего все-таки люди дойти могут!

— Не отвлекайтесь, Александр Александрович, — мягко напомнил Булатов. — Вернемся к нашему подопечному. Когда у вас с ним следующая встреча?

— Послезавтра. О нем, собственно, докладывать пока больше нечего. Вживается парень. А историю все же послушайте. Она того стоит.

Булатов взглянул на циферблат ручных часов и кивнул. — Ну что ж, рассказывайте. Только, с учетом того, что мне через полчаса к министру.

— Значит так. Спирт с завода воруют следующим образом: проносят на завод резиновые емкости, преимущественно грелки. Незаметно наполняют их и, когда стемнеет, перебрасывают через забор к реке. По берегу не подойти, все огорожено. А ночью мальчишки из Караван-сарая пробираются по теплофикационным трубам через Салар, собирают грелки и относят «хозяевам». Подрабатывают, одним словом. Так вот одна из таких хозяек, содержательница подпольного притона Игнатьевна, наняла соседского пацана, и он ей регулярно таскал грелки со спиртом. Однажды он принес грелку, в которой спирту была самая малость.

Игнатьевна естественно подняла скандал: куда подевал спирт? Мальчонка лепечет, что грелка, наверное, прохудилась и спирт из нее протекался. Показывает мокрые рубаху, брюки. А Игнатьевна ни в какую: признавайся, кому спирт продал? Мальчик опять свое. Тогда эта сволочь хватает коробок, чиркает и подносит горящую спичку к его одежде…

Разумный хрипло закашлялся. Булатов стиснул зубы и зажмурил глаза.

— Короче, вспыхнул мальчонка, как факел, а через несколько часов умер, не приходя в сознание.

— Что показало расследование? — жестко спросил Булатов.

— В том-то и дело, что расследование, вроде, и не проводилось! Убийца подкупила мать мальчика, и та объяснила гибель сына следствием неожиданного взрыва примуса. Предъявила даже какие то обломки. Мальчика тихо похоронили. И уже потом пошли разговоры, которыми и поделилась Матрена Васильевна со своим постояльцем.

— Установите точно, проводилось ли расследование. Если нет — добивайтесь санкции на эксгумацию трупа. Результаты доложите. — Булатов поднялся из-за стола и протянул руку, — мне пора. До свидания.


Ночь выдалась душная. И несмотря на открытое окно в каморке было нечем дышать. Лисунов ворочался с боку на бок, тщетно пытаясь уснуть. Несколько раз выходил в сенцы, пил воду из ведра, стараясь не шуметь, обливался по пояс под рукомойником. Наконец, не выдержав, набросил рубашку на голое тело, надел брюки и выше, во дворик.

Тут было немного прохладнее. Тускло мерцали звезды. Перекликались на товарной станции маневровые паровозы. Где-то далеко духовой оркестр исполнял вальс «дунайские волны». Лисунов прошел к врытой под акацией скамейке, сел и прислонился спиной к стволу.

Караван-сарай спал. Лишь кое-где лениво перебрехивались собаки, да со стороны дома Игнатьевны доносились неразборчивые пьяные голоса. Лисунов запрокинул голову и задумался, глядя сквозь листву на слегка подсвеченное городскими огнями небо.

Тянулась третья неделя его пребывания в Караван-сарае, а сколько-нибудь ощутимых результатов пока не было. Правда, «легализацию» как выразился майор Разумный, прошла без сучка, без задоринки. «Домком» Караван-сарая небрежно повертел справку об освобождении из Воркутлага, где владелец ее отбывал пятилетний срок заключения, и вернул Лисунову.

— Получишь паспорт, тогда насчет прописки приходи. Фатера подходящая?

— Сойдет, — буркнул Лисунов.

— После лагеря все сойдет, — философски заключил «домком». — Опять же у Васильевны не ты первый на постое. Бывай.

Он царапнул взглядом по лицу новичка, многозначительно хмыкнул и убрался восвояси. А неделю спустя у Игнатьевны, куда Лисунов забрел кинуть стопку-другую, к нему подсел здоровенный детина в трусиках и сетчатой майке, сквозь которую проглядывала густая татуировка, и как бы невзначай завел разговор о Воркуте.

В Воркутинском лагере Лисунову приходилось бывать по работе, из расспросов он понял, что тот всерьез знает те места, как свои пять пальцев, и насторожился, хотя внешне вида не подал.

Ответы его пришлись, видно, собеседнику по душе. Они распили вдвоем бутылку и расстались закадычными друзьями. Скорее всего это была проверка и он ее выдержал, потому что по ряду почти неуловимых принципов понял, что его оставили в покое.

В доме напротив негромко скрипнула створка окна. Не меняя положения, Лисунов скосил глаза. В темном проеме окна колыхнулась занавеска. «Еще кому-то не спится», — подумал Лисунов, отводя взгляд, и вдруг замер, прислушиваясь.

…— при деникинцах лучше было? — Голос звучал невнятно, но слова можно было разобрать.

— Надежда хоть была, что вас на первом столбе не повесят! — говоривший был явно пьян.

— Ты с ума сошел.

— Думаете, не знаю, как вы деникинской контрразведке…

— Заткнись, дурак!

— Как офицеры к вам в магазин на Херсонской хаживали…

— Заткнись, говорю!

— А если не заткнусь? — Пьяный откровенно издевался. — Из флакончика попотчуете, как Станислава? Или, может, камешком по головке? Как того, у ворот? Ну что вы на меня вытаращились, дядюшка? Не ожидали? А я…

Окно с треском захлопнулось. Лисунов посидел еще несколько минут и, только убедившись, что в доме напротив все успокоилось, бесшумно скользнул в сени.


Утром, как бы невзначай, спросил у хозяйки, что за люди живут напротив. Та насторожилась.

— Жогов, а тебе на что?

— Да так просто. — Лисунов безразлично пожал плечами. — Орали там всю ночь. Набухались. Видать, вот и шумели.

Матрена Васильевна облегченно вздохнула.

— Вдвоем с племянником живут. Жогова-то Константином кличут, а племянника — Николаем. Держался бы ты от них подальше, сынок. Дурные они люди. Особенно Жогов.


— Товарищ Разумный?

— Слушаю.

— Добрый вечер. Шифрис говорит.

— Слушаю вас, Леонид Владимирович. Вы откуда так поздно?

— Из лаборатории. Ну и работенку же вы мне подкинули!

— Мы такие. Знаем, кому что доверять.

— Думаете лестью откупиться? Не получится. И нечего ладонью трубку прикрывать. Все равно слышно, как хихикаете.

— И в мыслях не было.

— Честно?

— Конечно.

— Тогда слушайте. Вся эта история с примусом — сплошная липа. Может, он и взрывался, но к гибели мальчика это никакого отношения не имеет. Мальчик действительно скончался от ожогов, но ни керосин, ни бензин тут ни причем. Никаких следов сгоревших нефтепродуктов на теле покойного не обнаружено.

— Скажите, Леонид Владимирович, а спирт мог быть причиной ожогов?

— Вполне.

— А точнее нельзя?

— Точнее все будет изложено в официальном заключении. Вы его завтра получите.

— Спасибо, Леонид Владимирович.

— Хотел бы сказать «Не за что», да язык не поворачивается. Спокойной ночи.

— Покойной ночи.


Одноэтажный домик на улице Полтарацкого был выбран для встречи с Лисуновым не случайно: он стоял в глубине участка среди разросшихся деревьев, и в него можно было попасть также с улицы Павлова через калитку позади сарая, надежно скрытую от постороннего взгляда колючим кустом шиповника и облепихи. Этой калиткой и воспользовался Булатов, пройдя через соседний двор. Здесь его уже ждал Разумный. Они обменялись рукопожатием.

— Пришел? — поинтересовался Булатов.

Разумный глянул на циферблат ходиков и покачал головой — минут через пятнадцать.

На столе уютно попискивал самовар. Фарфоровая сахарница с колотым рафинадом, вазочка с вареньем, три чашки на блюдцах, нарезанные тонкими ломтиками колбаса, сыр. Каравай хлеба, накрытый вышитым полотенцем.

— Подкармливаете? — кивнул Булатов.

— Хозяева постарались.

— Они что — в курсе дела?

— Разумеется, нет. Просто по доброте душевной.

— А сами где?

— Уехали за город. Там у них огородишко.

Разговаривая, Разумный то и дело поглядывал в окно.

— Идет.

Лисунов был в вышитой полотняной рубахе, с закатанными рукавами, коломянковых брюках, сандалетах на босу ногу. Здороваясь за руку, озорно блеснул улыбчивыми глазами.

— Не опоздал?

Стрелки на циферблате ходиков показывали половину третьего.

— Минута в минуту, — усмехнулся Булатов. — Прошу к столу. Водки, правда, нет, зато закусить есть чем. Вы, кстати, как насчет спиртного?

— Никак. — Лисунов улыбнулся. — Разве что в интересах дела.

— То есть?

— Если потребуется, могу выпить сколько угодно и останусь трезвым. Алкоголь на меня не действует.

— Это вы серьезно? — удивился Разумный.

— Да, — сказал Лисунов. — У нас вся родня по отцу такая: не пьянеет. Оттого, может, и не пьют.

— Ценное качество, — вставил Разумный.

— Что именно? — хитровато прищурился Булатов. — Что не пьют или что не пьянеют?

— И то и другое, — мгновенно нашелся Разумный.

Все трое рассмеялись.

— Ваши соседи, судя по последнему рапорту Александра Александровича, такими качествами не обладают.

— Это вы о ком? — Лисунов испытующе взглянул на Булатова. — О Жогове?

— Скорее о его племяннике.

— Что верно, то верно, — согласился Лисунов. — Трезвый он вряд ли отважился бы на такой разговор.

— Ну что ж, — Булатов шагнул к столу, — прошу. Угощайтесь и рассказывайте, что новенького.

— А вы? — поколебался было Лисунов.

— И мы чайком побалуемся. Распоряжайтесь, товарищ майор.

Разумный разлил чай по чашкам.

— Значит, так, — Лисунов отхлебнул в чашке, поморщился и перелил чай в блюдце. В прошлое воскресенье в Караван-сарае была гулянка. Свадьба, так сказать. А если по существу — дикая пьянка. Некто Пантюхин дочь замуж выдавал. Пригласили и меня.

— Много выпили? — поинтересовался Булатов. — Вы, я имею в виду.

— Пришлось. Федька, это Пантюхина так — зовут, стал по пьяному делу приданым хвастать. Сундуки настежь гляди, знай накопил!

— Было на что поглядеть?

— Было. Сервизы, серебро, отрезы, вороха одежды, обуви, пуховые платки…

— Оренбургские небось? — уточнил Разумный.

— И оренбургские.

— Сто лет жене обещаю купить, — вздохнул майор. — Да разве подступишься.

— Не перебивайте, Александр Александрович, — мягко пожурил Булатов.

— Извиняюсь. Продолжайте, Федор Петрович.

— Я прикинул в уме, сколько это добро может стоить. Цифра прямо таки астрономическая получается. Но дело даже не в этом. — Лисунов отхлебнул из блюдечка и долил горячего чая. — Понимаете, я сказал «отрезы», но это неверно. Там были целые рулоны сукна, шелка, хан-атласа. На некоторых даже товарные бирки сохранились. Вот одна из них.

— Лихо, — Булатов выразительно взглянул на Разумного. — Как вам это удалось?

В общем довольно просто, — усмехнулся Лисунов. — Пьяный Пантюхин шнырял добро на всеобщее обозрение. Направо, так сказать, и налево. Одна из бирок оторвалась и отлетела под стол. Никто не обратил на это внимания. А подобрать бирку позднее, когда все перепились, не составило особого труда.

— Как сказать… Как сказать. — Булатов с силой потер подбородок. Риск был и риск не немалый. На будущее я вам категорически запрещаю поступать таким образом. Ясно?

— Ясно.

— Так-то. Федор Петрович, продолжайте наблюдения, но сами ни под каким видом ни во что не вмешивайтесь. Держите в поле зрения Жогова и Пантюхина. Почаще бывайте у Стеганцевой. Так кажется зовут содержательницу подпольного притона. Кстати ваша хозяйка права: к гибели мальчика примус отношения не имеет.


Несколько дней спустя Ходжаев и Разумный встретились возле кабинета Булатова.

— Прошу, — кивнул на дверь Ходжаев.

— По старшинству, — улыбнулся Разумный. — А я за вами, Наби Ходжаевич.

На стук в дверь ответа на последовало.

— Странно, — Ходжаев покосился на коллегу. — Вы на который час приглашены!

— На десять.

— И я на десять. Войдем?

Разумный едва заметно пожал плечами. Булатова в кабинете, как и следовало ожидать, не оказалось, и они уже хотели было покинуть комнату, когда на столе требовательно зазвонил телефон. Ходжаев переглянулся с Разумным и поднял трубку.

— Подполковник Ходжаев.

— Товарищ полковник просит вас подождать его в кабинете. Задержится минут на пять-десять, — прозвучал в трубке голос дежурного.

Расспрашивать в таких случаях не полагалось, и Ходжаев, коротко поблагодарив дежурного, опустил трубку на рычажки аппарата.

— Просит подождать в кабинете, — сообщил он Разумному. Тот кивнул и, отодвинув приставленный к столу стул, устроился, продолжая держать в руках объемистую папку. Подполковник прошелся по комнате и, остановившись у окна, приоткрыл форточку.

Ждать пришлось недолго. Булатов стремительно вошел в кабинет, поздоровался с коллегами и, извинившись за задержку, сел за письменный стол.

— Присаживайтесь, товарищи. — Он помолчал, неслышно постукивая кончиками пальцев по гладкой поверхности стола. — Не стану от вас скрывать, у меня только что был разговор с министром. Разговор, прямо скажем, не из приятных. Я понимаю министра и полностью разделяю его раздражение.

Он опять помолчал. Затем продолжил.

— Время уходит. Конец мая, а похвастаться нам, увы, все еще нечем. Если вы не возражаете, Наби Ходжаевич, давайте вначале послушаем товарища Разумного. А уже потом доложите вы. Договорились?

Ходжаев молча кивнул.

— Вот и прекрасно. Прошу, Александр Александрович. Разумный положил на стол папку, раскрыл ее и начал, не заглядывая в бумаги.

— В архивах среди документов жилищных органов Ташкента нами обнаружена запись, согласно которой в сентябре 1921 года выдано разрешение на строительство собственного дома Жогосу Костасу, 1886 года рождения, ювелиру по профессии, прибывшему в Ташкент из Одессы вместе с племянником Калогирисом Николасом, 1908 года рождения.

Разумный сделал паузу, по-видимому, ожидая вопросов, но вопросов не последовало, и он продолжил.

— Далее. В архивах органов милиции, ведавших паспортизацией в 1932–1934 годах, имеется запись о выдаче паспортов гражданам СССР Жогову Константину Николаевичу, 1886 года рождения, уроженцу города Пирея, а также Калогирову Николаю Сергеевичу, 1908 года рождения. Оба значатся русскими, хотя, на мой взгляд, идентичность Жогоса-Жогова и Калогириса-Калогирова очевидна.

— Пирей, Пирей… — задумчиво повторил Ходжаев.

— Греческий портовый город на Эгейском море, — пояснил Разумный.

— Это мне известно. А у нас в стране нет населенного пункта с таким названием?

— Нет, Наби Ходжаевич.

— Вы хорошо проверили?

— Да.

— Установили лиц, выдавших паспорта? — спросил Булатов.

— Пока нет.

— Постарайтесь установить. Что у вас дальше?

— В отделе розыска имеется запрос Иркутского областного управления милиции, датированный апрелем 1948 года. Разыскивается некто Зайончковский Станислав Ксаверьевич, 1892 года рождения, русский, заместитель председателя облпотребсоюза. По подозрению в нелегальной транспортировке и сбыте золотого песка, добываемого старателями района Ленских приисков. По имеющимся у иркутян данным Зайончковский в октябре-ноябре 1947 года отбыл из Иркутска в одну из республик Средней Азии.

Разумный снова сделал паузу, испытующе взглянул на Булатова, затем на Ходжаева и продолжал:

— Имеются основания считать, что Зайончковский и покойник, обнаруженный у Первушинского моста 11 декабря 1947 года — одно и то же лицо.

— Так-так… — Булатов потер подбородок. — Любопытно. И какие же это основания?

— К запросу из Иркутска была приложена фотография Зайончковского. Мы изготовили фотокопию размером 9X12 и передали Лисунову. Он инсценировал находку и показал домохозяйке несколько фотографий, якобы завалившихся в щель между половых досок под его кроватью. Матрена Васильевна просмотрела фотографии, на которых были изображены разные лица, и тотчас опознала в Зайончковском своего бывшего постояльца.

— Допустим, что она не обозналась, — соглашаясь кивнул Булатов. — Но ведь не исключается и ошибка?

— Ошибка исключена. — Разумный порылся среди бумаг, разыскал нужную. — Вот копия протокола судебно-медицинской экспертизы при вскрытии обнаруженного под мостом трупа. Цитирую: «…на левом предплечьи имеется отчетливо сохранившаяся татуировка: спасательный круг, якорь и слово „мама“, нанесенная вне всякого сомнения несколько лет назад». А это — розыскная ориентировка Иркутского уголовного розыска. В перечне примет Зайончковского фигурирует, в частности, и татуировка, о которой я только что говорил. Ну и, наконец, немаловажная, на мой взгляд, деталь: возраст неизвестного, убитого возле Первушинского моста, и Зайончковского — совпадают.

Разумный сложил листки обратно в папку и выжидающе помолчал. Вопросов не последовало. Булатов, задумчиво глядя прямо перед собой, катал по столу карандаш. Ходжаев молча переводил взгляд с Разумного на Булатова и обратно.

— Теперь, — Разумный прокашлялся, — приобретают конкретный смысл слова жоговского племянника о том, что тот «угостил Станислава из флакончика» и еще кого-то «камнем по голове»… у ворот Караван-сарая.

— Ну что ж… — Булатов оставил в покое карандаш. — Доводы, пожалуй, достаточно веские. Как вы считаете, Наби Ходжаевич?

Ходжаев молча кивнул.

— А что по делу о гибели того подростка? Малахов, кажется?

— Малахов. Будем возбуждать уголовное дело против Стеганцевой.

— Я бы на вашем месте повременил, — мягко возразил Булатов. — Официальных-то данных в отношении Стеганцевой у вас нет. Возбуждайте дело по факту гибели Малахова. А уж следствие выйдет на Стеганцеву и ее соучастников.

— Согласен, — кивнул Разумный. — Это будет вернее.

— Вот и отлично. А теперь, если не возражаете, я ознакомлю вас с полученным сегодня ответом управления Одесской милиции на наш запрос.

Булатов выдвинул ящик стола и достал сколотые вместе листки бумаги.

— «Среди сохранившихся в городском архиве документов, брошенных при поспешном отступлении белогвардейских войск из Одессы, имеются списки активных агентов деникинской контрразведки. В них значится, в частности, Жогос Костас, 1886 года рождения, грек, владелец ювелирного магазина на Херсонской улице. Вышеупомянутый Жогос Костас за особые заслуги по выявлению большевиков и советских активистов имеет персональные награды белогвардейского генерала Гришина-Алмазова. По имеющимся данным в 1918–1919 годах в больших количествах скупал награбленные ценности у бандитов Мишки Япончика…»

Булатов опустил листки на стол и обвел глазами слушателей.

— Так обстоят дела с Жогосом, товарищи. Сомнений на этот счет не остается. А теперь послушаем вас, Наби Ходжаевич.

— Как я уже говорил, следы нескольких нераскрытых дел о крупных кражах упираются в Караван-сарай. — Ходжаев вздохнул и машинально провел ладонью по щеке. — Теперь благодаря Лисунову картина проясняется.

— Так-так, — оживился Булатов. — И что именно?

— Например, кража из промтоварного магазина на Чорсу в ночь на 16 сентября 1948 года. Общая стоимость похищенного товара — 284 тысячи 600 рублей.

— Стоп, стоп, стоп! — Булатов откинулся на спинку стула и прищурился, вспоминая. — Если мне не изменяет память, это была не только крупная кража, но и убийство.

— Так точно, — подтвердил Ходжаев. — Преступники задушили сторожа. Отца девятерых детей.

— Так почему вы считаете, что нити тянутся к Караван-сараю? — спросил Булатов.

— Из магазина было похищено в числе прочего десять рулонов хан-атласа. Так вот, бирка, переданная нам Лисуновым, относится как раз к той партии хан-атласа, что похищена из магазина на Чорсу. Остается выяснить, как попал хан-атлас к Пантюхину.

— Пантюхин… — Булатов с силой стиснул ладонью подбородок. — Что вам о нем известно?

— Зовут Федором Евстигнеевичем. Родился в 1902 году. В 1941 году, незадолго до начала войны, осужден на 8 лет лишения свободы за разбой. Отсидел пять лет. Освобожден по амнистии. В настоящее время работает грузчиком на станции Ташкент-товарная…


Начало операции было назначено на семь часов утра 6 июня. Тщательно продуманный во всех деталях план операции был утвержден заместителем министра. План предусматривал одновременные действия двенадцати оперативных групп по 3–5 человек в каждой и двух резервных опергрупп из 5 человек каждая. Десять оперативных работников в качестве резерва оставались в отделе уголовного розыска республики. Заблаговременно были подготовлены все необходимые документы для производства обысков и ареста преступников.

Оперативные группы незаметно просочились к заранее намеченным объектам и ровно в семь часов приступили к активным действиям.


…Негромкий стук в дверь разбудил Жогова. В соседней комнате заворочался, заскрипел кроватью племянник.

— Кого там нелегкая принесла ни свет ни заря? — Жогов выругался. — Пойди, Николай, глянь, кто там.

Калогиров, чертыхаясь, прошлепал босыми ногами к входной двери, щелкнул замком и в ту же секунду был оттеснен к стене.

— Тихо! — шепотом предупредил милиционер. — Живо пулю схлопочешь.

Трое стремительно вошли в комнату Жогова и, не дав ему опомниться, подняли с постели. Вспыхнула лампочка под потолком. Один из вошедших кивнул в сторону стоявшего у стены стула.

— Садитесь. И без глупостей.

— Одеться хоть дайте, — пробасил Жогов. — В одном исподнем…

— Успеется. — Лейтенант пробежался взглядом по комнате и скомандовал. — Введите понятых.

Калогирова усадили на стул рядом с Жоговым. Вошли понятые. Установив личность хозяев дома, лейтенант протянул Жогову ордер:

— Ознакомьтесь. Это ордер на производство обыска.

Результат обыска превзошел все ожидания. В тайнике под полом было обнаружено 637 золотых монет разного достоинства: царские десяти — и пятирублевки, британские гинеи, турецкие лиры. Здесь же хранилось четыре килограмма сто тридцать семь граммов золотого песка. В двух объемистых чемоданах были обнаружены наличные деньги на общую сумму один миллион двести семнадцать тысяч рублей.

В комоде рядом с кроватью Жогова нашли коричневый флакон с притертой пробкой. Лейтенант передал флакон вошедшему в комнату Разумному. Тот вытащил пробку, поднес к носу. Ноздри защекотал легкий запах горького миндаля.

— Откуда у вас цианистый калий? — спросил Разумный.

Жогов молча пожал плечами.

…В доме Пантюхина было обнаружено и изъято несколько рулонов хан-атласа, шелка и других тканей, а также готовая одежда и ряд других товаров, похищенных, как было неопровержимо доказано позже, из магазина на Чорсу. Наличными было изъято несколько десятков тысяч рублей.

…Немалая сумма денег и большое количество спирта в различной таре было найдено в притоне Стеганцевой. Спирт и краденые вещи были обнаружены при обыске в домах ряда других обитателей Караван-сарая.

Четырнадцать человек, задержанных во время проведения операции, были доставлены в управление милиции и размещены в камерах ДПЗ.


На следствии Жогов держался уверенно, даже вызывающе и категорически отрицал свою причастность к каким-либо правонарушениям.

— Деньги? Золото? Да, они принадлежат мне! Нажиты честным трудом. Всю жизнь… Что? Требуются доказательства? Извольте. Но сначала докажите обратное. Флакон? Какой флакон? Ах тот что нашли при обыске! Ей-богу, не знаю. Стоит в шкафу уже сто лет, не мудрено и забыть, откуда он взялся. Какой калий? И не думал в него заглядывать, до самого обыска не имел представление что там внутри. И сейчас не уверен. Какой еще запах, и что за запах!..


Совсем по другому повел себя на допросах Калогиров.

— Я давно хотел прийти с повинной. Но не решился. Однажды, правда, не выдержал, наговорил Жогову всякой всячины, грозился даже пойти и во всем признаться. Потом спохватился, сказал, что передумал и никуда заявлять не пойду. Почему! Вы Жогова не знаете! Для него человека убить — все равно, что муху. Что? А, теперь мне уже все равно. Семь бед — один ответ. Калогирис моя фамилия. Николас. Грек. Родился в Одессе в 1908 году. Отец ювелиром был. Собственный магазин на Херсонской, возле кирхи. Ювелира Калогириса весь город знал, уважаемый человек, знаток своего дела и честный до скрупулезности. Фирма — одним словом. Жогов, он тогда носил фамилию Жогос, Костас Жогос, приходится мне дядей по матери. Работал в магазине моего отца, а когда в 1914 году отца не стало, — прибрал магазин к рукам. Вначале по доверенности, которую ему моя мать выдала, а после ее смерти в 1916 году — полновластным хозяином стал. В 1918–1919 годах скупал у бандитов награбленное, разными валютными махинациями занимался с офицерами британских и французских войск. Потом к нему деникинские офицеры зачастили. Я тогда мальчишкой был, многого не понимал. Помню только, что несколько раз приезжал к Жогосу деникинский генерал с чудной какой-то фамилией. О чем они между собой беседовали — не знаю. Однажды слышал, как Жогос хвастался перед кем-то, что генерал его за особые заслуги перед царем и отечеством наградил. Я еще удивился: царя-то уже не было.

А чаще всех бывал в магазине на Херсонской поручик Станислав Зайончковский, про которого говорили, будто он в деникинской контрразведке служит.

В феврале 1920 года, когда деникинцы из Одессы драпанули, Жогос вместе с ними ушел в Ростов и меня с собой прихватил. Отсюда, уже после того, как город заняли красные, ринулись куда глаза глядят. Так и очутились в Ташкенте. В годы НЭПа Жогос коммерцией промышлял, потом, кажется, в Торгсине работал, а позже на какую-то торговую базу устроился мелким служащим. Вскоре после войны, не знаю уже случайно или намеренно, Жогос встретился со своим старым другом Станиславом Зайончковским. Тот, оказывается, осел в Иркутске, работал в областной потребительской кооперации. С тех пор Зайончковский стал довольно регулярно наведываться в Ташкент и всякий раз встречался с Жогосом. Вначале Костас скрывал от меня цель его визитов к нам, но потом решил, видимо, что пора кончать секретничать. Вот тогда то я и узнал, что Зайончковский привозит Жогосу золотой песок, приобретенный у старателей с Ленских приисков, а Костас сбывает его через маклера в Самарканде. Нет, фамилии маклера я не знаю, только имя — Матвей. Как и через кого Жогос с ним сошелся, — мне не известно. Одно могу сказать: за «товаром» Матвей всегда приезжал сам. Одевался он как последний забулдыга, все латаное-перелатаное, мятое, грязное. Вероятно, для конспирации. В ноябре 1947 года Зайончковский в очередной раз привез Жогосу большую партию золота. Обговорив, как обычно, все детали, «компаньоны» спрыснули сделку. Зайончковского замутило, он вышел во двор, и Жогос, воспользовавшись его отсутствием, влил в его чашку несколько капель цианистого калия. Ничего не подозревая, Зайончковский вернулся в комнату, хлебнул из чашки и тут же свалился замертво. Поздно ночью мы с Костасом отнесли труп к Салару и сбросили в воду.

Так я стал соучастником преступления. Что? Да, конечно. Сознавал и сознаю. Ну, а что оставалось делать? Я вам уже говорил, что за человек Жогос. Выбора у меня не было: либо с Костасом, либо — вслед за Зайончковским. Я это понял окончательно после случая с Матвеем…

Он приехал к нам в июне 1948 года. Не знаю, о чем они говорили, из-за чего повздорили… Возможно, не сошлись в цене на песок. Я пришел домой поздно ночью, когда Матвей уже уходил. Чувствовалось, что оба обозлены, хотя и стараются сдерживаться. Жогос пошел провожать гостя. Вернулся скоро и потом долго мыл руки в сенцах. Я тогда не придал этому значения. А утром прошел слух, что возле ворот Караван-сарая валяется чей-то труп. Я пошел взглянуть и тотчас узнал в нем ночного гостя.

— Ну, что еще… Жогос последнее время заметно нервничал, на неурядицы жаловался, сетовал на свое положение. У меня такое впечатление сложилось, что он куда-то лыжи навострил, хотя прямо об этом и не говорил. Может, скрыться хотел?..


…Следствие установило, что в Самарканде долгие годы проживал некто Климовицкий Матвей Архипович — известный всему городу махинатор и деляга. Был он одинок, ни семьи, ни родственников не имел. Примерно год назад уехал в неизвестном направлении.

Знакомым Климовицкого были предъявлены фотографии трупа, подвергшегося перед захоронением установленной в опознавательных целях косметической подготовке, и они уверенно опознали в нем самаркандского дельца.

— Разрешите, Борис Ильич?

— Да, конечно. — Булатов поднялся из-за стола и пошел навстречу входящим в кабинет Разумному и Лисунову.

Оба они были в штатском. Лисунов держал в руке небольшой потрепанный баул. Они обменялись рукопожатиями.

— Рад видеть вас в добром здравии, Федор Петрович. — Булатов похлопал Лисунова по плечу. — Присаживайтесь, товарищи. Как настроение?

Лисунов с Разумным обменялись многозначительными взглядами и улыбнулись.

— Ишь, заговорщики! — рассмеялся Булатов. — Выкладывайте, что у вас. Нечего секреты разводить.

— Выложим? — взглянул Разумный на Лисунова. Тот кивнул и, раскрыв баульчик, достал небольшой сверток.

— Это еще что? — поинтересовался Булатов.

— Подарок от Матрены Васильевны, — пояснил Лисунов. — Моей бывшей домохозяйки.

— И что в нем?

— Четыреста двадцать семь рублей.

— Та-ак… — Булатов продолжал выжидающе смотреть на лейтенанта. — Что еще в вашем бауле?

— Смена нижнего белья.

— И?

— И паспорт настоящего владельца баула Зайончковского Станислава Ксаверьевича. — Лисунов раскрыл паспорт и продолжил. — 1892 года рождения, проживает, вернее проживал в городе Иркутске по улице Советской, 18.

— Вот это находочка! — не выдержал Булатов. — Как вам удалось?..

— Да очень просто. — Лисунов опустил баул на пол и, улыбаясь, взглянул на начальника уголовного розыска. — Пришел сегодня распрощаться со своей квартирной хозяйкой, за простой расплатиться, вещички свои забрать, а она…

— …Взяла и подарила вам на память этот баул.

— Не совсем так, — улыбнулся Лисунов, — но в общем, примерно, соответствует. Зайончковский-то, оказывается, в свой последний приезд у нее останавливался.

— На ловца и зверь бежит, — вставил Разумный.

— Не понял? — вопросительно взглянул на него Булатов.

— Знал Лисунов у кого квартироваться.

— Думаете, просто повезло? Удача привалила?

— А разве нет?

— Только отчасти. Разумеется. Матрена Васильевна могла просто-напросто прикарманить эти четыреста двадцать семь рублей, а документы выбросить. Но она — честный человек и именно этим мы прежде всего руководствовались при выборе места жительства Лисунова. И потом — Булатов встал из-за стола и прошелся по комнате. — Караван-сарай это, конечно, трущобы, дно. И все-таки неверно считать всех его обитателей законченными подонками. В этом мы уже убедились и убедимся еще не раз. А коли так, то на след Зайончковского мы бы все равно вышли рано или поздно. Верно я говорю, товарищ старший лейтенант?

— Это вы мне? — удивленно вскинул брови Лисунов.

— Вам. — Булатов подошел вплотную к Лисунову и крепко пожал ему руку. — Поздравляю вас, Федор Петрович, с досрочным присвоением очередного звания.


…Жогов упорствовал довольно долго, категорически отрицая все обвинения и только после очной ставки с Калогировым как-то сразу сник, перестал отвечать на вопросы, а еще несколько дней спустя сам заявил, что хочет сделать чистосердечное признание. Насколько оно было «чистосердечным» можно судить хотя бы по тому, что отравление Зайончковского он объяснил своей ненавистью к деникинскому офицеру, а Климовицкого по его словам он убил «как паразитирующего тунеядца».


…Стеганцева Мария Игнатьевна в ходе допросов призналась во всем. Разумеется, она не желала зла бедному Вите Малахову. Просто хотела проверить, врет он или нет, вот и поднесла спичку к его одежде. Торгует краденым спиртом? Да, торгует. А что делать? Жить-то надо. К тому же… Что? Кто перебрасывает грелки со спиртом с территории завода? Назвать фамилии? Пожалуйста…


— Малахова Анастасия Федоровна. Сын, да. Что? Следователь повторил вопрос.

— Да, конечно. Подтверждаю. Сгорел сыночек мой. Качал примус и… Что? Что вы такое говорите, товарищ следователь!.. Как же это можно… Зачем напраслину на человека возводить? Мария Игнатьевна… она…

— Прочтите, пожалуйста, показания Стеганцевой. — Следователь подвинул к Малаховой папку. — И хорошенько подумайте, прежде чем отвечать на вопросы. Речь идет о вашем сыне. О вашем покойном сыне, Анастасия Федоровна. А я вас пока оставлю одну. Решите помочь следствию, — вот бумага и ручка. Напишите все как было.


— Да чего уж там, гражданин следователь. Ваша взяла. Теперь скрывай, не скрывай — все одно. Было дело. Втроем магазин брали. Пишите: Никифоров Степан. Отчества не помню. Павлович, кажись. Вместе срок отбывали, оттуда и знакомы. А третий — шофер с мелькомбината. Наилем зовут. Фамилия Бекматов. Он возле машины ждал.

— Что? Нет, сторожа убивать и в мыслях не держал. Да и зачем? Он ведь магазин так сторожил? С вечера покрутится, а часиков в одиннадцать домой топает дрыхнуть. С утра пораньше заявится, запоры проверит и до открытия в сторожке чаи гоняет. А тут на свою беду ночью нагрянул. Степка едва успел замок сбить, а этот хмырь возьми и объявись. Ну, я его за глотку, да кляп в рот, чтоб шухер не поднял. А он, возьми и загнись. Хлипкий оказался, вот и не пожил. Ну, а дальше проще простого: подогнали машину, загрузились и ходу.


— Было еще пару раз. Втроем, ага. В том же составе. Комиссионный на Алайской и «Химчистку» на Педагогической. А больше не ходили. Они, может, сами, а я извини. Завязал. Где живут? Скажу, чего же не сказать. Они оба в законе. Подписать? Тут, что ли? Понятно. Можно и разборчиво: Пантюхин Федор Евстигнеевич.


Задержанные во время операции в Караван-сарае бандиты, воры, скупщики краденого, содержатели притонов, спекулянты после окончания следствия предстали перед судом, из них — пять работников завода, систематически похищавших спирт.

Материалы, связанные с хищением, доставкой и реализацией золотого песка с Ленских приисков, были переданы для доработки в ОБХСС республики.


Мы еще некоторое время постояли на мосту через Салар. занятые каждый своими мыслями.

«Все меняется, думая, глядя на крупные многоэтажные дома на месте прежнего скопища лачуг. Многое уходит безвозвратно. Из жизни, из человеческой памяти.

Мало кто из современных ташкентцев помнит о Караван-сарае. А ведь он был. И если не о нем, то о событиях, с ним связанных, о людях, которые приближали конец этого гадюшника, следует помнить всегда…»

— Едем! — прервал мои рассуждения Борис Ильич. Я и не заметил, когда он успел остановить такси.

— Непременно на такси?

— Да, — кивнул Булатов. — На такси.

— И куда же, если не секрет?

— На Рисовую.

НОЧНОЙ ЗВОНОК

Пожалуй, никто из завсегдатаев чайханы не мог похвастать, что видел участкового уполномоченного Икрамджана Пулатова без фуражки. Подтянутый, щеголеватый, в неизменно начищенных до зеркального блеска сапогах, младший лейтенант не расставался с нею даже в самую лютую июльскую жару. Лестные острословы утверждали, что он и спит в ней, опустив для надежности ремешок под подбородок. Утверждали, впрочем, беззлобно, так как за полтора месяца работы энергичный и добросовестный участковый сумел завоевать авторитет и уважение у аксакалов и остальных жителей кишлака, что же до детворы, — то она его просто боготворила.

Единственной каплей дегтя была злополучная фуражка. Стоило Пулатову появиться в чай хане и, поздоровавшись со всеми, подсесть к старикам, коротавшим время за чаем и неспешной беседой, кто-нибудь из них, убедившись, что настроение у участкового хорошее (а так оно чаще всего и было) издалека заводил разговор о фуражке.

Так было и на этот раз. Убеленный сединой пенсионер Саид-бобо, лукаво покосившись на Пулатова, обронил как бы невзначай.

— В такую духоту не мешало бы и голове дать подышать, а Икрамджан?

— Да ты что, Саид-бобо! — тотчас откликнулся другой старик. — Устав не знаете? Икрамджан на службе находится. Как же ему без фуражки?

— Йе? — притворно удивился Саид-бобо. — В чайхане — и на службе? А отдыхать когда? Милиционер днем и ночью на страже. — И все время я в фуражке?

— А как же? Участковый без фуражки — что дехканин без бельбога. Рахимджан-бобо вчера позабыл дома бельбог, так потом пришлось с поля возвращаться. Пять километров пешочком отоптал. Туда и обратно.

Все, кто присутствовал в чай хане, с возрастающим вниманием следили за развитием разговора. Один младший лейтенант невозмутимо потягивал чай из пиалы.

— Бельбог нужен, — согласился седобородый насмешник. — Бельбог — вещь необходимая. И кубышку с насваем в него завернешь, и оби-нон, и заварку, и парварду, и спички. Повязал на живот и шагай, куда хочешь…

— Вместо рюкзака! — подсказал кто-то из молодых, но старики игнорировали реплику.

— Ну, а фуражка?

— А вы знаете, уважаемый Саид-бобо, что у Икрамджана в фуражке? — ехидно поинтересовался собеседник.

— Голова, что же еще? — развел руками Саид-бобо.

— Вот тут-то вы и сплоховали! Государственные секреты, вот что у него в фуражке. Снимет, секреты — фыр-р-р! — и разлетелись. Понятно вам теперь? Или я не прав, а Икрамджан?

— Правы-правы! — усмехаясь, кивнул младший лейтенант.

— Скажи, сынок, — не унимался Саид-бобо, а засекреченного оружия у тебя там случайно нет? Такого, чтобы как снимешь фуражку, так все и окаменели?

— Может, и есть. — Участковый спокойно налил чаю в пиалу и поднес к губам. — Я его, пожалуй, на вашем внуке испытаю. Если сами меры не примете.

— А что мой внук? — насторожился Саид-бобо.

— Моду завел из-за дувала зелеными яблоками проходящие машины обстреливать. Председательскому шоферу глаз подсветил.

— Это вы серьезно, Икрамджан?

— Не верите, у пострадавшего поинтересуйтесь.

— Сегодня же задам трепку негоднику!

— Правильно сделаете. — Пулатов отхлебнул из пиалы и опустил ее на дастархан. — Есть еще ко мне вопросы?

— У толстяка Маннова есть, — откликнулся собеседник Саид-бобо. — Только он сам спросить стесняется.

Маннов, кишлачный парикмахер, беспокойно заерзал на месте.

— Ладно уж, сиди Маннов, — кивнул старик. — Я за тебя спрошу. Он, Икрамджан, ночами не спит, гадает, почему все односельчане к нему стричься-бриться идут, а ты — нет.

— Только и всего?

— Да шутят они! — не выдержал Маннов. — Не верьте, Икрамджан-ака!

По чайхане прокатился дружный смех.

— Товба! — возмущенно развел руками старец. — А еще бритвой орудуешь! С твоей заячьей душонкой в повара надо было идти, а не в парикмахеры! Сам же тут распинался: «Я бы участкового бесплатно стриг, лучшим одеколоном брызгал!» Все слышали.

— Когда? — вытаращил глаза брадобрей. — Кто слышал?

Чайхана покатывалась с хохоту.

— Да хотя бы Рахимджан-бобо. Вот он, кстати, легок на помине, — указал старик на входящего в чайхану пожилого дехканина. — Спроси-спроси. Я не я буду, если не подтвердит. Уж кто-кто, а бригадир соврать не даст.

Довести розыгрыш до конца не удалось. Рахимджан-бобо был явно чем-то встревожен. Отыскав глазами участкового, он подошел к нему вплотную и что-то шепнул на ухо. Икрамджан тотчас поднялся, положил на дастархан мелочь за чай, и они вдвоем направились к выходу.


Она стояла метрах в двадцати от дороги, среди смятых и искалеченных кустов хлопчатника — пепельно-серая «Победа» с шахматным пояском вдоль кабины.

— Недобрый человек это сделал! — возмущался Рахимджан-ака. — Мы за каждым кустиком, как за ребенком ухаживаем, а он… Взял и пропахал по живому. Или пьяный был, или еще что… Я сначала сам его дождаться хотел, головомойку устроить. А потом подумал: пусть лучше милиция этим займется. По закону чтобы.

— Правильно подумали, — похвалил младший лейтенант. — Самосуд до добра не доводит.

Он осмотрел машину, стараясь не наступать на и без того примятые кусты хлопчатника. Распахнул дверцу, обследовал кабину.

— Странно.

— Что? — не понял старик.

— Куда шофер мог деться, думаю. Судя по всему, машина тут уже несколько часов стоит. Бензина больше полбака, рулевое управление в порядке. Может, аккумулятор сел?

Икрамджан поднял капот и проверил аккумулятор.

— Тоже в порядке. Вот что, Рахимджан-ака, вы тут побудьте на всякий случай, а я съезжу, автоинспектора вызову. Посторонних к машине не подпускайте, ясно? И сами ничего не трогайте.

— Что, я мальчишка, что ли? — обиделся старик.

— Вот и прекрасно.

Участковый выбрался на дорогу и торопливо зашагал в сторону поселка.


Возвратился он на мотоцикле с коляской часа полтора спустя, вдвоем с лейтенантом Николаевым из ГАИ.

Оставив мотоцикл на дороге, они поспешно направились к машине.

— Здравствуйте, уртак лейтенант, — поздоровался с автоинспектором Рахимджан-ака, выходя из-за «Победы». Тот тоже кивнул и пожал ему руку. Потом достал из нагрудного кармана записную книжку, раскрыл и еще раз взглянул на номер машины.

— Ну, товарищи, спасибо вам большущее. Мы эту машину вторые сутки по всему Ташкенту ищем.

— Угон? — спросил участковый.

— По-видимому, да.

— А что с шофером? Неизвестно.

Лейтенант вздохнул.

— Вот уже больше месяца в городе какая-то банда орудует. Угоняют машины, обычно такси, совершают ограбления и бросают где попало. Шоферов как правило убивают. Одного покойника в Саларе нашли, другого на Тезиковке, третьего в Анхоре.

— Вот негодяи! — возмутился старик. — А уголовный розыск что делает?

— Ищем, — коротко бросил лейтенант, забираясь в кабину. Достал связку ключей, подобрал нужный и завел мотор. — Значит так. Я отгоню машину. А ты, Икрамджан, заканчивай дела здесь и на мотоцикле приезжай туда же. Договорились? Держи ключ.


Совещание в кабинете начальника уголовного розыска республики подходило к концу.

— Подведем итог, — Булатов встал из за стола и прошелся по кабинету. — Из всего, что здесь было сказано ясно одно: мы имеем дело с матерыми, опытными преступниками. Они действуют обдуманно, быстро, решительно, и почти не оставляя следов.

— Профессионалы… — вздохнул начальник городского уголовного розыска Юрков. — Сорок девять дней орудуют — ни одной зацепки.

— Профессионалы, говорите? — прищурился Булатов. — А мы с вами кто в таком случаи? Дилетанты? Любители? Послушать вас, — нам только и остается, что сидеть, сложа ручки, да ахать. А бандиты тем временем совершают убийства, грабят магазины!..

— Вы меня не так поняли, Борис Ильич.

— Я вас правильно понял, Петр Федорович. От вас требуются не ахи-охи, а оперативные меры по выявлению и обезвреживанию банды. Я не оговорился, сказав, что они почти не оставляют следов. Это вы, надеюсь, поняли?

— Да. — Юрков кивнул.

— Слушаю вас.

— Во-первых, почерк. Все налеты совершены с помощью угнанных машин. Как правило, это такси.

— Так… — Булатов продолжал выжидающе смотреть на Юркова.

— Все водители убиты.

— Так-так… — оживился Булатов, явно направляя мысль Юркова в нужном направлении. — Продолжайте.

— Убиты одним и тем же орудием: удавкой.

— Вот! — Булатов вернулся на свое место и опустился в кресло. — Вот вам и след.

Присутствующие недоуменно переглядывались. Юрков несколько мгновений сосредоточенно молчал, прикусив нижнюю губу, затем встряхнул головой.

— Не понимаю! — замешкался он. — Вы говорите след… Ну, разумеется, в каком-то смысле…

— В самом прямом, — прервал его Булатов. — Вспомните, удавками в свое время орудовали ОУНовцы в Западной Украине, расправляясь с советскими активистами. В практике преступников Ташкента такого орудия, насколько мне помнится, до сих пор не было.

— Вы считаете, что эта банда пожаловала к нам оттуда? — спросил заместитель начальника уголовного розыска города Герасимов.

— По крайней мере один из них, — кивнул Булатов. — И что то мне подсказывает: он у них главарь. Давайте-ка, «прокатайте» эту версию.

Участники совещания заговорили сразу же между собой. Булатов прислушивался к разгоревшимся дебатам, а затем снял трубку телефонного аппарата.

— Клавдия Петровна, Разумный у себя?

— Майор Разумный, должен быть, в Нукусе, — отрапортовал Юрков.

— Ах да, черт возьми, запамятовал. — Булатов вернул трубку на место и вдруг в упор взглянул на Юркова. — Стоп-стоп, а вам это откуда известно?

— Разве это секрет? — в свою очередь удивился Юрков.

— Секрет не секрет, а знали о предстоящей поездке всего двое: я и Разумный. Договорились вчера вечером. Кто вам мог сказать о поездке?

— Жена, — улыбнулся Юрков. — А ей сказала ваша жена. Они, как вам известно, дружат с женой Разумного.

— М-да, — Булатов потер подбородок тыльной стороной кисти. — Конспирация, ничего не скажешь.

Зазвонил телефон.

— Булатов слушает. Что? Не улетел? Вот и прекрасно. Пусть идет сюда.

Он опустил трубку на рычажки и, взглянув на Юркова, пояснил:

— В Нукусе нелетная погода. Ну что ж, — теперь он обращался ко всем присутствующим. — Юркову и Герасимову остаться. Остальные товарищи свободны. Утром жду вас с предложениями по последней версии. До свидания, товарищи.

Разумный был в штатском костюме, и Булатов поймал себя на мысли, что тому, кто не знает майора, невозможно определить его принадлежность к милицейской службе. Завидное качество для оперативного работника.

— Не улетели? — спросил Булатов, обмениваясь с майором рукопожатием. Разумный молча пожал плечами. — Это даже к лучшему, так что не огорчайтесь. Прошу.

Булатов жестом пригласил всех к приставному столу и сам сел рядом с Разумным.

— Значит, так. Сегодня, а точнее два часа тому назад поступило сообщение о том, что опять обнаружено угнанное накануне такси. Судя по всему, с помощью этой машины совершена очередная магазинная кража. Улавливаете, к чему я клоню, Александр Александрович?

Разумный кивнул.

— Почерк тот же, что и в предыдущих случаях. Труп таксиста, правда, не обнаружен. Тем не менее есть основания полагать, что действует все та же банда «гастролеров».

— «Гастролеров»? — переспросил Разумный.

— Да. Мы тут с товарищами почти единодушно сошлись во мнении, что это дело рук приезжих преступников.

— Есть веские основания?

— Есть. Но об этом позже. Сейчас я вот о чем хотел с вами посоветоваться. А что, если…

Булатов помолчал, обдумывая, как четче сформулировать мысль.

— В общем я исхожу из того, что бандиты, которых мы разыскиваем, вряд ли тесно связаны с местными преступниками.

— Я подчеркиваю: тесно. Потому что какие-то контакты, наверняка, есть. Так?

— Логично, — согласился Юрков.

— Далее, — Булатов побарабанил пальцами по столу, — между местным ворьем и «гастролерами» неизбежно должен возникнуть конфликт.

— Почему неизбежно? — усомнился Герасимов. — Может и не возникнуть.

— Конфликт неминуем, — убежденно продолжил Булатов. — Во-первых, конкуренция. Во-вторых, — зависть: уж больно удачливы «гастролеры». В-третьих, ну, скажем, женщина…

— Допустим, — кивнул Разумный. — И что из этого следует?

— Либо перегрызутся между собой, — усмехнулся Юрков, — либо «Гастролеры» заблаговременно смоются из Ташкента.

— Верно, — согласился Булатов. — Но не исключен и третий вариант. И к нему надо быть готовым. А пока отправляйтесь, Александр Александрович, вместе с товарищем Герасимовым в автоинспекцию и тщательно осмотрите угнанное такси. Прихватите с собой эксперта НТО.


В глубине двора возле светло-серой «Победы» с шахматным пояском прохаживался, нервно попыхивая папиросой, автоинспектор Николаев. Увидев приближающихся оперработников, облегченно вздохнул и затоптал окурок.

— Привет! А я уж вас заждался совсем. Обещали в два, а уже почти полтретьего.

— Эта машина? — деловито осведомился Разумный, делая вид, что не слышал упрека лейтенанта.

— Эта, товарищ майор, — уже совсем другим тоном ответил Николаев.

— Приступай, Сережа, — кивнул Разумный эксперту. — С салона начни.

Тот распахнул дверцу водителя и, слегка пригнувшись, заглянул внутрь. Затем резко выпрямился и взглянул на автоинспектора.

— Вы пригнали машину?

— Я. А что?

— Покажите подошвы.

— Что? — Не сразу понял лейтенант.

— Подошвы ваших сапог покажите.

— А-а… Пожалуйста.

Николаев повернулся спиной к эксперту, согнул в колене одну ногу, потом вторую. На кожаной подошве сапог блеснули головки медных гвоздиков.

— Так я и думал, — констатировал эксперт. — Придется за гипсом идти.

— Не понял? — недоуменно переспросил лейтенант.

— Взгляните сюда, — эксперт ткнул пальцем в открытую дверцу кабины.

Все трое подошли ближе и заглянули в кабину.

На резиновой прокладке между тормозной педалью и акселератором отпечатался четкий рисунок рубчатой подошвы.

— Вот и первая улика, — сказал Герасимов.

— Не будем спешить с выводами, — охладил его Разумный. — След еще неизвестно кем оставлен. А руль ты осмотрел, Сережа?

— Да, — кивнул эксперт. — Отпечатков много, но они скорее всего принадлежат товарищу лейтенанту.

— Ладно, ступай за гипсом. А мы пока что багажник обследуем. — Разумный взглянул на автоинспектора. — Вы открывали багажник?

— А что там может быть? — пожал плечами Николаев. — Домкрат, запаска, канистра…

Договорить он не успел. Разумный поднял крышку багажника и, мгновенно побледнев, жестом подозвал коллег.

В багажнике, скрючившись, в неестественной позе лежал человек. Руки были связаны за спиной. Ноги согнуты в коленях, подтянуты к самому подбородку и тоже скручены веревкой.

Оперработники осторожно вызволили его из багажника, развязали веревки, но он так и остался лежать на земле, сжатый в комок, словно младенец в материнской утробе, неподвижный, застывший. Казалось, он был мертв. Но когда Герасимов вытащил кляп изо рта пострадавшего, тот еле слышно, глухо застонал.

— Врача! — скомандовал Разумный. — Вызывайте «скорую»!

Через несколько минут пострадавший был доставлен в ТашМИ. Он по-прежнему не приходил в сознание. По найденным при нем документам удалось установить личность. Это был водитель такси Гурген Амбарцумян.


Лучше всего Булатову работалось по ночам. Он знал это и намеренно оставлял самые сложные дела на вечер, когда схлынет суета трудового дня, в опустевших коридорах воцарится тишина и после короткого отдыха мысль начнет работать четко, без сбоев.

Но сегодня что-то мешало ему, не давало сосредоточиться. Булатов досадливо поморщился. Скрупулезно требовательный к себе, он не терпел небрежности у других. А здесь она была налицо: халатная небрежность, едва не приведшая к гибели человека. И это — в случае, если врачам удастся его спасти. А если нет?

Булатов резким движением руки отодвинул в сторону бумаги. Ну как же можно было осмотреть машину и не догадаться заглянуть в багажник? Потерять столько драгоценного времени?! Чем быстрее пришел бы в сознание Амбарцумян, тем раньше удалось бы получить сведения о преступниках. Сведения, без которых практически розыск топчется на месте.

Булатов взглянул на часы и покачал головой: четвертый час, скоро начнет светать. Так поздно он давненько не засиживался. Пожалуй, надо отправляться домой.

Он протянул руку, чтобы убрать в сейф бумаги, но раздумал и крепко стиснул пальцами подбородок. Что-то удерживало его на месте. Что — он и сам не смог бы объяснить. Какая-то подспудная, не оформившаяся мысль, предчувствие, интуитивное ожидание чего-то… Булатов зажмурился и саркастически усмехнулся. Чуть ли не мистика…

На столе резко и требовательно зазвонил телефон. Булатов встрепенулся и рывком снял трубку.

— Слушаю!

— Поздно сидишь, начальник. — голос звучал глухо, невнятно. — Дел много, а?

— Слушаю, — уже спокойнее повторил Булатов.

— Ну, слушай, слушай, — на том конце провода помолчали. — Считай, пофартило тебе, начальник.

— Вы о чем?

— О том же, о чем и ты.

— Говорите яснее.

— Погоди спешить, начальник. Ты меня не знаешь, зато я о тебе наслышан. Хочешь, скажу, об чем сейчас маракуешь? Об налетчиках, которые таксистов гробают. Угадал?

— К делу, — отрывисто бросил в трубку Булатов. С неизвестно откуда пришедшей уверенностью он понял, что сейчас будет сказано главное. И это главное будет правдой.

— Спешишь? — в трубке хрипло прокашлялись. — Правильно делаешь, начальник. Поспешишь, всю шайку-лейку возьмешь.

Торопись до свету. Сегодня они когти рвать будут. Не поспеешь, — слиняют. Слышал?

— Да. — Булатов плотно прижал к уху трубку, ловил каждое слово.

— Ну, запоминай, коли так. Рисовая улица, в сторону Болгарских огородов первый проулок направо. Третий дом от угла. Усек? Не ошибешься. Два окна в проулок. Там все трое и Нюська с ними. Поостерегись, шпалеры у них. А за главного бандеровец у них. Зверь лютый. Нюську у меня отбил, сука. А она, стерва, и рада… Все, начальник. Действуй, не ошибешься.

В трубке щелкнуло, и пошли короткие гудки отбоя. Булатов опустил трубку на стол рядом с аппаратом и позвонил по внутреннему телефону.

— Дежурный Войтенко слушает!

— Выясните, с кем соединен мой телефон, товарищ Войтенко.

— Слушаюсь.

Не отнимая от уха трубки внутреннего телефона, Булатов облокотился о стол и закрыл глаза. Со стороны могло показаться, что он задремал. На самом же деле Булатов лихорадочно прикидывал в уме все «за» и «против». Провокация? Зачем? Отвлекающий маневр? Допустим. От чего отвлекают? От очередного грабежа? Какой смысл? Непонятно.

— Борис Ильич? — отвлек его от мыслей голос дежурного.

— Да.

— Ваш аппарат соединен с телефоном базы райпромторга.

— Где расположена база?

— На Куйлюке, Борис Ильич. Улица Рисовая, 72.

— Ясно. Номер телефона записали?

— Записал.

— Диктуйте.

Телефон базы откликнулся тотчас же.

— Охранник Гаипов слушает.

— Начальник уголовного розыска полковник Булатов. Как у вас дела?

— Нормально, товарищ полковник. Все спокойно.

— Кто только что звонил с вашего телефона?

— Кто звонил? — охранник явно тянул время, соображая, что ответить. Решился. — Тип какой-то заходил. Сказал, срочно позвонить надо. Ну я…

— Один? — перебил Булатов.

— Что один? — переспросил охранник.

— Заходил один, спрашиваю!

— Один-один, — заторопился Гаипов. — Вы не подумайте, товарищ полковник. Он только позвонил, и я сразу дверь запер. Что-нибудь не так?

— Потом разберемся. Продолжайте дежурство.

— Хорошо, товарищ полковник.

Булатов опустил трубку на аппарат и с силой прижал ладони к глазам. Глаза нестерпимо жгло. Пульсирующая боль отдавалась в висках. И так же, пульсирующими толчками, работало сознание. Так. Звонили с Рисовой. И дом, в котором, если верить звонившему, находятся преступники — тоже на Рисовой. Какая-то связь между этим есть. Какая? Решили устроить засаду? Вряд ли. Зачем это им? Где гарантия, что я отреагирую на звонок? А даже если и отреагирую, откуда им знать, какие силы будут брошены на задержание преступников?

Нет, тут что-то другое. Скорее всего человек потому и звонил с Рисовой, что спешил. Убедился, что «гастролеры» на месте, что утром собираются удрать и кинулся звонить с ближайшего телефона. И плевать, какими он при этом руководствовался побуждениями. В разговоре мелькнула какая-то Нюська. Вполне возможно, — ревность. Но это сейчас не важно. Надо решаться. Надо решаться…

— Дежурный! — Булатов вздрогнул от того, как резко и повелительно прозвучал его собственный голос. С удивлением скосил глаза на прижатую к щеке трубку телефона. Подсознательно, еще не решив окончательно, что делать, он уже начал действовать.

— Войтенко слушает, товарищ полковник!

— Сколько у нас людей в наряде?

— Сейчас только я, да судмедэксперт, товарищ полковник. — Обе опергруппы на выезде.

— И все?

— Проводник со своей Альфой. Булгаков из тринадцатого отделения в соседней комнате отдыхает. Домой идти далеко, а в семь утра ему уже заступать. Да, вот товарищ Разумный зашел, уходить собирается.

— Разумный? Отлично! Разумного, Булгакова и проводника — ко мне!

— Слушаюсь, товарищ полковник.

— Машину к подъезду.

— Слушаюсь.

— Кто водитель?

— Ковалев, товарищ полковник.

— Прекрасно. Пусть захватит оружие. Выезжаем на операцию. Как только возвратится опергруппа — пошлите на Куйлюк. Трамвайная остановка на углу Рисовой. Запомнили?

— Так точно, товарищ полковник. Выслать опергруппу к трамвайной остановке на Рисовой.

— Действуйте, Войтенко.

— Слушаюсь.

«Разумный, Булгаков, проводник, Ковалев, — рассуждал Булатов, доставая из сейфа наган и засовывая его за пояс. — Ну что ж, группа что надо. Разумный с Булгаковым — опытные работники. Ковалев — классный стрелок, призы на соревнованиях берет… А там, глядишь, дежурная опергруппа подоспеет». Он перекинул через плечо шлейку мощного электрического фонаря и захлопнул сейф.

В дверь постучали.

— Да! — Булатов шагнул навстречу входящим. — Выезжаем на операцию, товарищи. Времени — в обрез. Так что инструктаж — по дороге, в машине.


Альфа скользнула в открытую дверцу и привычно улеглась над спинкой заднего сидения. Майор Разумный, капитан Булгаков и младший лейтенант Махкамов уселись сзади, Булатов — рядом с водителем — впереди. Машина тронулась, выехала на улицу и, набирая скорость, понеслась по ночному городу.

Несколько минут Булатов ехал молча, мысленно продолжая прикидывать план предстоящей операции. «Ну, а если сообщение окажется ложным? — подумал он и зябко поежился. — Сраму не оберешься. Может, не рисковать? Еще не поздно».

Не поворачивая головы, он покосился на водителя. Выражение подсвеченного снизу сигнальными лампочками приборного щитка лица Ковалева казалось особенно решительным и суровым. Булатов поднял глаза на зеркальце заднего обзора. В полутьме смутно белело лицо капитана Булгакова. Выражение его было трудно разглядеть, но когда «Победа» поравнялась с уличным фонарем, Булатов прочел на лице капитана все ту же сосредоточенную решимость.

«Нет, — сказал он себе, — обратного хода не будет. В крайнем случае понесу наказание. Извинюсь перед хозяевами дома. И срам как-нибудь переживу. Кто не рискует, тот не выигрывает». Получилось банально и пошловато. Он поморщился и, обернувшись к спутникам, принялся объяснять суть предстоящей операции.

…Когда они подъехали к Рисовой, было еще темно, но чувствовалось, что вот-вот начнет рассветать.

— Значит, договорились, — резюмировал Булатов. — Стрелять только в случае вооруженного сопротивления и только в ноги. Ты все понял, Коля? Ты, Саша?

Спутники молча кивнули. В министерстве всем было известно, что если Булатов обращается к подчиненным на ты, значит, он сильно взволнован.

«Победа» остановилась, не доезжая до поворота. Булатов и сопровождающие его члены опергруппы вышли из машины. Вслед скользнула овчарка. Водитель тщательно запер дверцы и последовал за ними.

Поворот. Первый, второй, третий дом. Его и домом-то не назовешь: обветшалая развалюха. Два окна в переулок, одно во двор. Даже в темноте видно, какие они старые: рамы перекошены, ставни держатся на честном слове…

Последние наставления шепотом. Все заняли свои места. Гулко отдается в виске пульс, отсчитывая последние секунды. Пора!

С грохотом падает вышибленная Махкамовым дверь. Они врываются в нее почти одновременно: Альфа, Махкамов и Булатов с наганом в правой и фонарем в левой руке.

Крохотная прихожка и — комната. В ноздри ударяет затхлой сыростью и спиртным перегаром. Рычит, беснуясь, рвется с поводка Альфа. Яркий луч фонаря выхватывает из кромешной тьмы ошалелые спросонья лица трех мужчин, расположившихся на полу. У стены на раскладушке испуганно вскрикнула женщина. Не до нее!

— Ни с места! — Булатов держит фонарь так, чтобы он освещал троих на полу. — Руки!

Один из мужчин метнулся к столу. В то же мгновенье со стороны окна ударил выстрел. Взвизгнула, срикошетив, пуля. Что-то с глухим металлическим звуком упало на пол.

С треском и звоном рухнули оконные рамы. Разумный, Ковалев и Булгаков ворвались в комнату, скрутили преступников. Махкамов включил свет, нагнулся, поднял упавший за стол кольт.

В соседней комнате истошно заголосила хозяйка.

— Не моя вина!.. Силком вломились!.. Угрожали дом подпалить!..

— Спокойно, мамаша! — гаркнул Булгаков. — Разберемся!

Женщина затихла, слышались лишь ее судорожные всхлипывания. На шум из ближайших строений начали собираться соседи.

— Без паники, товарищи! — Разумный достал удостоверение, раскрыл, протянул вошедшему первым усатому мужчине, с виду рабочему. — Уголовный розыск. Прошу всех оставаться на своих местах.

Усатый скользнул взглядом по удостоверению, молча кивнул. Трое в нижнем белье стояли посреди комнаты со связанными за спиной руками. Овчарка продолжала грозно рычать, не сводя с преступников злых желтых глаз. Женщина сидела на раскладушке, прижавшись спиной к стене и придерживая у шеи лоскутное одеяло.

— Бандюги проклятые! — процедил усатый сквозь зубы и обернулся к двери, возле которой толпились соседи. — Не напирайте, ребята. Порядок. Угрозыск бандитов зацапал.

Снаружи коротко просигналила машина. Подоспела оперативная группа, высланная на место происшествия дежурным Войтенко.


Казалось бы, Булатов имел все основания быть довольным: операция прошла без сучка, без задоринки. Потерь нет.

Бандиты взяты. Как он и предполагал, возглавлял банду матерый преступник Степа Охрименко, в прошлом — один из главарей фашистско-националистических формирований бандеровцев, орудовавших на территории Западной Украины в 1943–1947 годах. Тогда Охрименко сумел ускользнуть от ареста и в течение нескольких лет безнаказанно совершал злодеяния на территории Казахстана и среднеазиатских республик. Но сколько веревочке ни виться, а конец один, — возмездие настигло бандита и убийцу.

В ходе следствия была приобщена к делу копия показаний некоего Петренко. В прошлом бандеровец, Петренко был арестован в 1948 году, осужден и, находясь в местах заключения, осознал свою вину, встал на путь раскаянья. В своих показаниях Петренко рассказал, в частности, о том, как Степан Охрименко обучал своих головорезов убивать советских активистов с помощью удавки, а если стрелять, то только сзади, в почки, чтобы жертвы перед смертью испытывали долгие и страшные муки.

Вторым арестованным на Рисовой бандитом оказался Яковлев, он же Сидоркин, он же Михайлов, имевший ранее пять судимостей. Третьим — Мещеркин, уголовник с двумя судимостями, бежавший из мест лишения свободы. Оба показали, что Охрименко обучал их, как пользоваться удавкой и на глазах у них душил таксистов.

Преступники получили по заслугам. Не ушла от возмездия и соучастница преступления «Нюська» — Анастасия Ефремова, 24 лет от роду, ведущая паразитический образ жизни и тесно связанная с преступным миром. В ходе следствия были выявлены и предстали перед судом скупщики награбленного. Изъятые при арестах деньги и материальные ценности пошли в доход государства.

Руководством МВД республики были отмечены четкие и слаженные действия оперативной группы.

Элемент случайности — вот, пожалуй, что не устраивало Булатова во всей этой истории. Не будь ночного звонка, неизвестно как бы все повернулось. А значит… Что «значит» — не понимал толком и сам Булатов. И именно это раздражало его и злило.

Обнаружить человека, который позвонил ему в ту памятную ночь и «навел» на бандитов, так и не удалось. Анастасия Ефремова, она же «Нюська», на допросах разводила руками и терялась в догадках. «Кавалеров» ей было не занимать, но никто из названных ею мужчин в уголовный розыск не звонил. Это можно было считать доказанным, так как сторож базы ни в одном из них не смог опознать звонившего.

Прямого отношения к следствию это, почти наверняка, не имело, и очные ставки проводились по настоянию самого Булатова. Подсознательно, не отдавая себе отчета, он стремился во что бы то ни стало выяснить и до конца понять причину, побудившую человека позвонить в угрозыск. Это стало мучительной загадкой, своего рода навязчивой идеей, и, наверное, еще долго терзало бы его, не явись месяца два спустя после захвата банды Охрименко в уголовный розыск мужчина лет тридцати «по личному вопросу» и «непременно к товарищу Булатову».

Первые же слова посетителя заставили Булатова насторожиться. Не слова даже, интонации. Булатов тотчас вспомнил все и пристально вгляделся в лицо посетителя.

Лицо как лицо. Скуластое, невыразительное. Утопленная переносица, близко посаженные беспокойные глаза то ли серые, то ли светло-голубые. Массивный подбородок, не гармонирующий с тонкими злыми губами.

Губы шевелились, произносили какие-то слова, но смысл их не сразу дошел до Булатова.

— …Я тогда звонил насчет гастролеров.

— Знаю, — произнес Булатов нарочито спокойно. Гость равнодушно кивнул.

— Вычислили, стало быть. Ну вот я и пришел. — Глаза на мгновенье остановились на лице Булатова и вновь забегали. — Мокрых дел за мной нет. А остальное — ерунда. Лет на пять потянет, не больше.

— С повинной, значит.

— Ну, считайте, с повинной. — Человек вздохнул. — Надоело в страхе жить. Вот и решился.

— Потому и позвонили?

— Что? — не понял гость.

— Звонили, говорю, потому что решили — зачтется, как смягчающее вину обстоятельство?

— A-а, вон вы о чем… Нет, тогда я об этом не думал.

— А потом позже?

— Была мыслишка. Только не это главное.

— Что же главное?

Мужчина опустил голову, провел рукой по коротко остриженным волосам.

— Долго рассказывать, начальник. А если коротко — понял я, что долго так не протянешь.

— А Нюська? — не удержался Булатов.

— Не забыли, — горько усмехнулся гость. — Нюська — дрянь. Конченый человек. Пробовал я ее уговорить. Брось, дескать. Давай поженимся. Поступай на работу. Отсижу, что положено, вернусь, честно жить станем. Уговорил, вроде. А тут эти… — Он помолчал и тяжело вздохнул. — Ну и она… В общем, туда ей и дорога. Бери меня, начальник. Сдавай с рук на руки. Что заслужил, то и отсижу. А вернусь, опять работать стану.


— Слышали? — толстяк Маннов так и трясся от нетерпения. — Икрамджан-ака у меня брился сегодня!

— Да что ты говоришь?! — притворно всплеснул руками Саид-бобо. — И как это он отважился? Я бы, например, ни за что.

— Это почему же? — воинственно вскинулся толстяк.

— А потому, дорогой, что ты с собственным языком совладать не можешь. А уж с бритвой и подавно!

По чайхане прокатился смешок. После яркого солнечного света парикмахер отчаянно моргал и жмурился, стараясь приучить глаза к царящей в чайхане полутьме.

Сколько здесь людей, он не видел, но, судя по смеху, народу было достаточно.

— Что ты головой вертишь, как сова? Все равно ведь ничего не видишь. Сядь посиди, пока глаза привыкнут. — Саид-бобо, не поднимаясь с места, протянул руку и помог Маннову примоститься на край дощатого настила. — На, держи пиалу.

Толстяк почти наощупь принял пиалу с чаем и повел глазами. Там и сям смутно белели расплывчатые пятна лиц. «Проклятый старик! — с досадой подумал он. — Вечно суется всюду со своим паршивым языком. Все ему, видите ли, раньше всех известно! Ну, погоди, седобородый козел, посмотрим, как ты сейчас захихикаешь!»

— Вы еще самого главного не знаете, Саид-бобо! — в голосе брадобрея звучало торжество.

— Так уж и главного? — ехидно поинтересовался старик. — И что же это?

Чайхана выжидающе примолкла.

— В моей парикмахерской Икрамджан-ака снял фуражку! — выпалил брадобрей, предвкушая триумф. Чайхана безмолвствовала.

— Вот это да!.. — откликнулся наконец Саид-бобо. — Вы слышали, Рахимджан-бобо? Младший лейтенант Икрамджан Пулатов снял головной убор перед толстяком Манновом!

— Передо мной? — опешил парикмахер. Триумфа как не бывало. — Почему п-передо мной?

— Он еще спрашивает! — Саид-бобо возмущенно хлопнул себя по коленям. — Перед кем люди снимают шапку? Перед тем, кого очень уважают.

— Или перед женщиной! — подкинул кто-то из глубины чайханы.

— Или перед женщинами, — невозмутимо подтвердил Саид-бобо. — Но к женскому полу, надо полагать, ты себя не относишь, а, мавлоно Маннов?

Дружный хохот прокатился по чайхане.

— Молчание — знак согласия, — продолжал старик. — Значит, остается одно: фуражка была снята исключительно из уважения к тебе.

Глаза парикмахера постепенно привыкли к полумраку чайханы, и он свирепо уставился в ехидно улыбающееся лицо старого насмешника, позабыв, что хотел сказать, и проклиная себя, что вообще затеял этот разговор.

— Поздравляю, Маннов-джан! — не унимался Саид-бобо. — Такой молодой, а такой уважаемый! Нас, простых смертных, участковый такой чести не удостоил. Не заслужили. А ты заслужил. Чем же это, а?

— Значит, есть чем! — огрызнулся брадобрей, повернул голову и обмер: за соседним дастарханом, добродушно улыбаясь, сидел участковый уполномоченный Пулатов. Сидел без фуражки, поглаживая рукой поросшую короткими волосами круглую голову.

Чайхана задрожала от гомерического хохота.

— Вот так инфаркт и зарабатывают, — подытожил Саид-бобо, когда хохот наконец утих, кивая на оторопевшего от изумления парикмахера. — Плесните сартарашу чайку, Рахимджан-бобо. Пусть в себя придет. А мы пока дальше почитаем.

Он водрузил на нос очки в металлической оправе и взял с коленей газету.

— На чем мы остановились? А, вот нашел: «Большую помощь в деле розыска банды оказали младший лейтенант милиции Икрамджан Пулатов и колхозник Рахимджан-ака Саттаров, благодаря которым была обнаружена последняя