КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы  

Чеширская улыбка кота Шрёдингера: язык и сознание (pdf)

Книга в формате pdf! Изображения и текст могут не отображаться!


Настройки текста:



Санкт-Петербургский государственный университет
Факультет свободных искусств и наук

ā

ǺǪǿǭǸǵǰǫǶǪǹDzǨȇ

ǭȀǰǸǹDzǨȇǻdzȃǩDzǨ
DzǶǺǨȀǸǚǬǰǵǫǭǸǨ

ÿçûê è ñîçíàíèå

ЯЗЫКИ СЛАВЯНСКОЙ КУЛЬТУРЫ
МОСКВА
2013

РАЗУМНОЕ ПОВЕДЕНИЕ И ЯЗЫК
LANGUAGE AND REASONING

УДК 811-159.9
ББК 81
Ч 49
Издание осуществлено

при поддержке Российского

гуманитарного

научного фонда

(РГНФ)

Проект № 13-06-16005
Рекомендовано

к печати Учёным советом Факультета

свободных искусств и наук СПбГУ

Smolbny
Рецензенты:
Доктор филологических наук, академик Н. Н. Казанский
Доктор медицинских наук, чл.-корр. РАН и РАМН К. В. Анохин
Доктор исторических наук, профессор А. Г. Козинцев

Черниговская Т. В.
Ч 49
л

-

О

Чеширская улыбка кота Шрёдингера: язык и сознание. —
M . : Языки славянской культуры, 2013. — 448 с. — (Разумное поведение и
язык. Language and Reasoning).
ISBN 978-5-9551-0677-9

S
ч
^
|3

^
Книга представляет собой серию исследований автора, начавшихся с сенсорg ной физиологии и постепенно перешедших в область нейронаук, лингвистики,
g. психологии, искусственного интеллекта, семиотики и философии — теперь всё
S это называется когнитивными исследованиями и представляет собой пример конвергентного и трансдисциплинарого развития науки. Исходная гипотеза совпадает с названием одного из разделов книги — язык как интерфейс между мозгом,
P сознанием и миром, и это отражает позицию автора и его взгляд на эволюцию и
IO g природу вербального языка и других высших функций, их фило- и онтогенез, на
3 ^ генетические и кросс-кулыурные аспекты развития сознания и языка и их мозго^ вых коррелятов, на возможности межвидовой коммуникации и моделирования
^ 5 человеческих когнитивных процессов. Книга рассчитана на интеллектуального
3
читателя, интересующегося природой человека и его местом в мире.
ЛI
This series of author's research aims to shed more light on the biological foundaS " tions of human cognitive abilities — primarily on language and mind. Starting from
g iQ sensory physiology it gradually moved to neuroscience, linguistics, psychology, artifiP § cial intelligence, semiotics and philosophy — all these currently forming cognitive
I S studies and represent convergent trans-disciplinary trend inmodern science. The main
5
idea of the book concurs with one of the chapter's title — language is an interface be5 tween brain, mind and the world. It depicts author's position and understanding of lan§ g< guage evolution and development, it's phylo- and ontogeny, genetic and cross-cultural
6 у basis of mind and language and their brain correlates. Accordingly, is also discusses
g ^ possible cross-species communication and modeling human cognition. The book will
I ^ appeal to scholars and students and to intellectual readers interested in specificity of
humans and their position in the world.
I
ББК 81
.

s

В оформлении шмуцтитулов

использована

иллюстрация Джона

Тенниела

ISBN 978-5-9551-0677-9
© Издательство «Языки славянской культуры», 2013
© Черниговская Т. В., 2013

Памяти моих родителей и бабушки

Благодарности
Я хочу поблагодарить весь наш круг — друзей, счастливо встретившихся в университетские годы в Петербурге и в Комарово и с тех пор
не расстававшихся; это — среда, которая формировала наши вкусы,
ориентиры, принципы, создавая свой мир, в котором мы продолжаем жить, несмотря на меняющийся мир внешний.
Всем известно, как важно вовремя встретить людей, способных
повлиять на выбор жизненного пути. Мне посчастливилось общаться с замечательными учеными и мыслителями, и это оказало
на меня огромное влияние. C сердечной благодарностью обращаюсь к памяти о тех, кто в разные периоды моей профессиональной
жизни сыграл определяющую роль: это — В. В. Бунак, Л. Р. Зиндер, Ю. С. Маслов, Г. В. Гершуни, Л. В. Бондарко, Л. А. Чистович,
Л. Я. Балонов, Ю. М. Лотман, М. К. Мамардашвили, А. М. Пятигорский, Н. П. Бехтерева, Л. Г. Герценберг, С. П. Капица.
Я благодарна судьбе за то, что и сейчас имею радость ощущать интеллектуальное влияние таких замечательных людей, как В. А. Лекторский, Д. И. Дубровский, Л. Б. Окунь, Ю. И. Манин, Ю. В. Наточин, Д. А. Поспелов, В. К. Финн, В. П. Зинченко, Вяч. Вс. Иванов,
А. В. Бондарко, Л. А. Вербицкая, Т. М. Николаева.
Я благодарна А. Д. Кошелеву за идею издания этой книги и упорство, с которым он меня на это подвигал.
Глубоко благодарна моим соавторам — коллегам и ученикам.
Хочу выразить признательность коллективу факультета свободных искусств и наук, с которым меня связывают профессиональные
и дружеские отношения с момента образования программы, и декану А. Л. Кудрину за внимание и поддержку, которые он оказывает
этим исследованиям.
Сердечно благодарю О. В. Кувакину за высокопрофессиональную
и самоотверженную работу над рукописью.
Безмерная благодарность моей семье, без которой все это было
бы вообще невозможно.
Наша работа проводилась при многолетней финансовой поддержке фондов РФФИ, РГНФ, Министерства образования, СПбГУ,
грантов Президента России и ряда других, простое перечисление которых заняло бы целую страницу.

От автора
Статьи, которые я выбрала для этой книги, представляют работы
в области гуманитарных и естественных наук, которыми я занимаюсь почти сорок лет. Они были написаны в разных стилях и с позиций, неизбежно изменившихся за эти годы.
Мои интересы также менялись, как менялась и сама наука, ныне объединившая лингвистику, нейрофизиологию, психологию и
проблемы искусственного интеллекта под одним зонтиком когнитивных исследований. Я решила не редактировать статьи и не приводить их к какому-то единому стилю. Вместо этого я написала введение и небольшие комментарии к разделам книги — взгляд из
нашего времени.

Татьяна Владимировна
Черниговская

Содержание
Введение . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

10

Глядя на кота...
Эволюция сигналов и умений или грамматический взрыв? 19
Мозг человека и породивший его язык (шепот прежде губ…)
Что делает нас людьми: почему непременно
рекурсивные правила? . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Нить Ариадны, или Пирожные «Мадлен» . . . . . . . . . . . . . . . .
Nature vs. Nurture в усвоении языка . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Мозг и язык: врожденные модули или обучающаяся сеть?

20

P. S. Сколько лет человеку? . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

76

30
45
52
65

Что рассказал нам кот…
...об эволюции . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 80
Общие черты эволюции функций гомеостатических
и информационных систем . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Распознавание человеком разных типов звуковых сигналов,
издаваемых обезьянами . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Изучение восприятия внутри- и межвидовой знаковой
информации (обзор и возможные направления
сравнительно-физиологических исследований) . . . . . . . .
Зависимость восприятия низкочастотной амплитудной
модуляции от возраста и тренировки у человека . . . . . . .
Об избирательной чувствительности слуха человека
к амплитудной модуляции речи . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
P. S. Возможны ли универсалии в эволюционном процессе?
(Сходство принципов функциональной эволюции:
физиологические системы и язык) . . . . . . . . . . . . . . . . . .

80
101

118
123
127

135

…о языке . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 137
Чтение в контексте когнитивного знания . . . . . . . . . . . . . . . . . 137
Дети со специфическими языковыми расстройствами . . . . . 143
Ментальный лексикон при распаде языковой системы
у больных с афазией: экспериментальное исследование
глагольной морфологии . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 150
Формирование глагольной парадигмы в русском языке:
правила, вероятности, аналогии как основа организации
ментального лексикона . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 169

Cодержание

9

Некоторые факты взаимосвязи процессов усвоения
и утраты языка: экспериментальное исследование
анафорических отношений местоимений
в русском языке . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 184
ПЭТ-исследование мозгового обеспечения восприятия
фраз с синтагматическим членением . . . . . . . . . . . . . . . . . . 204
P. S. Картезианство и бэконианство в лингвистике:
птицы и лягушки . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

217

…о мозге . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 221
Проблема внутреннего диалогизма: нейрофизиологическое
исследование языковой компетенции . . . . . . . . . . . . . . . . .
Гетерогенность мышления и эволюция когнитивных
предпочтений: кросс-культурные
и нейропсихологические аспекты . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Латерализация языков у билингва . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Специализация полушарий мозга в восприятии
интонаций русского языка . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Специфика полушарной асимметрии восприятия
интонаций в норме и при шизофрении . . . . . . . . . . . . . . . .
Участие левого и правого полушарий головного
мозга человека в формировании субъективного
акустического пространства . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Опознавание сложных цветовых образов
и функциональная асимметрия мозга . . . . . . . . . . . . . . . . .

221

234
251
262
272

287
302

P. S. Локализация функций в мозгу: король мертв,
да здравствует король? . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 314

Улыбка кота...
Зеркала, часы и знаки в мозгу, или Кто читает тексты
нейронной сети? . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 319
Когнитивный романтизм в зеркале контекстов . . . . . . . . . . . .
Семиотика запахов: вербализация, синестезия, память . . . .
Время — дом, где мы живем, или оно создается
нашим мозгом? . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Человеческое в человеке: сознание и нейронная сеть . . . . . .

320
326
330
335

Список научных трудов Т. В. Черниговской, материалы
которых легли в основу настоящего сборника . . . . . . . . . . 361
Литература . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 369

Введение
Старайся наблюдать различные предметы…
А. Пушкин «Приметы»

Я решилась назвать книгу о языке и сознании «Чеширская улыбка кота Шрёдингера» потому, что именно эта формула более всего,
как мне представляется, отражает состояние исследований лучших
из умений Homo sapiens. Улыбкой кота книга и заканчивается —
к этому я пришла, пробираясь по дорогам разных наук, начав с лингвистики и сенсорной физиологии и постепенно перейдя в область
нейронаук, психологии, искусственного интеллекта, семиотики и
философии; теперь все это называется когнитивными исследованиями и представляет собой пример конвергентного и трансдисциплинарного знания. Исходная гипотеза — язык как интерфейс между мозгом, сознанием и миром — отражает мой взгляд на эволюцию
и природу вербального языка и других высших функций, их филои онтогенез, на генетические и кросс-культурные аспекты развития
сознания и языка и их мозговых коррелятов, на возможности межвидовой коммуникации и перспективы моделирования человеческих когнитивных процессов.
Напомню, что мысленный эксперимент Эрвина Шрёдингера (одного из создателей квантовой механики и лауреата Нобелевской
премии по физике 1933 года), получивший известность как парадокс
кота Шрёдингера, состоит в том, что неопределенность на атомном
уровне способна привести к неопределенности в макроскопическом
масштабе («смесь» живого и мертвого кота). «Эксперимент» заключается в следующем: в закрытый ящик, содержащий радиоактивное
ядро и емкость с ядовитым газом, помещен кот. Если ядро распадется (вероятность 50 %), емкость откроется и кот погибнет. По законам
квантовой механики если за ядром никто не наблюдает, то его состояние описывается смешением двух состояний — распавшегося ядра
и нераспавшегося ядра следовательно, кот, сидящий в ящике, и жив,
и мертв одновременно. Если ящик открыть, то увидеть можно только одно состояние: ядро распалось — кот погиб или ядро не распалось — кот жив. Вопрос в том, когда система перестает существовать
как смешение двух состояний и выбирается какое-то одно.
Шрёдингер известен не только как физик: к середине 1920-х годов он приобрел репутацию одного из ведущих специалистов по тео-

Введение

рии цвета и эволюции цветного зрения [Schrödinger 2000, 2009], однако в последующие годы больше к этой тематике не возвращался,
хотя интерес к биологии не терял, пытаясь сформулировать единую
картину мира, и в 1944 году написал книгу «What is life? The Physical
Аspect of the Living Cell», первые несколько глав которой посвящены механизмам наследственности и мутаций, в том числе и разбору
взглядов Тимофеева-Ресовского [Schrödinger 1944].
Шрёдингер провидчески констатирует, что «умеренно удовлетворительная» картина мира была достигнута высокой ценой: за
счет удаления из нее нас и занятия нами позиции стороннего наблюдателя. Модель мира, из которого удалено сознание, холодна, бесцветна и нема. Цвет и звук, тепло и холод (иными словами — qualia)
являются нашими непосредственными ощущениями, наш мир таков, и модель мира без них неадекватна. Шрёдингер, ссылаясь на
работы знаменитого физиолога Шеррингтона, подчеркивает бесплодность поисков «места», где разум действует на материю или наоборот, и констатирует, что построение физической картины мира
возможно только ценой изъятия из него сознания.
Язык, разум, сознание и порождающий их мозг — сложнейшие
из известных нам систем. Как же их изучать «изнутри»? Еще Гёдель
советовал этого не делать… Напомню его знаменитую теорему:
логическая полнота (или неполнота) любой системы аксиом не может быть доказана в рамках этой системы; иными словами, метод дедуктивных выводов недостаточно мощен, чтобы описывать сложные
системы, не говоря о такой сверхсложной, как человеческий мозг.
Приближаясь к изучению таких систем с максимально возможной аккуратностью и напряжением мысли, мы видим, что они мерцают, трансформируются, обманывают и чуть ли не исчезают,
оставляя разве что улыбку (хотелось бы знать — чью…). Как справедливо подчеркивает Манин [1975, 2008], Гёдель внес серьезный вклад
и в гуманитарное знание: «принципы запрета» относятся только
к знакомым нам по макромиру детерминированным процессам рассуждений, тогда как после работ Бора и Шрёдингера мы знаем, что
есть и другие пространства, где действуют иные законы. Работа мозга в таком случае может проходить вне гёделевских запретов.
Размышление над этим и анализ стремительно растущих гор эмпирических сведений временами вызывают вопросы, к которым физики как-то смогли приспособиться со времен Шрёдингера и его кота: можем ли мы вообще увидеть настоящее положение дел или сам
факт вторжения выбирает некий вариант, и погляди мы под другим
углом, в другой день или час или глазами других людей или иных
соседей по планете — картина поменяется… Как быть с каузально-

11

12

Введение

стью и свободой воли на фоне появляющихся данных функционального мозгового картирования и иных фиксаций неосознаваемого
поведения? Да и вообще, сложный мозг порождает сознание и семиотические системы высокого ранга или напротив — они его формируют, реализуя эпигенетический сценарий? Что такое язык в конечном счете (не останавливаясь на очевидном ответе из учебника, что
язык — система знаков)? Он возник как средство коммуникации или
как инструмент мышления? Как с ним справляется мозг, учитывая,
что в человеческом языке, в отличие от компьютерных, 1 ≠ 1 и все
определяется контекстом?
Не только язык, но и сам мир всегда разный и зависит, как известно из основ семиотики, от интерпретатора (читатель — соавтор, замечала Цветаева), что ставит нас почти в агностическую позицию: можем ли мы вообще узнать про него что-то, можем ли мы
доверять нашему мозгу и его языкам — от математики до искусства,
включая, конечно, и язык вербальный? Почему мы должны считать, что математика универсальна и объективна? Последнее время говорят даже не только о языковом «инстинкте» (то есть врожденности), но об «инстинктах» математики [Devlin 2006] и музыки
[Patel 2008]… Может быть, у Homo sapiens просто голова так устроена, а какой математике на самом деле подчиняется Вселенная — мы
не знаем (мысль еретическая, но не абсурдная: другого кандидата на
алгоритм управления Вселенной со времен Галилея — Книга Природы написана языком математики — у нас нет). Однако зачем бы
эволюции понадобилось закреплять в геноме способность к математике, не отражающей законы Природы?.. Вспомним Пуанкаре:
…та гармония, которую человеческий разум полагает открыть в природе, существует ли она вне человеческого разума... в силу естественного отбора наш ум приспособился к
условиям внешнего мира, усвоил себе геометрию, наиболее выгодную для вида или, другими словами, наиболее удобную [Пуанкаре 1990].
Вопрос о том, как соотносится Мир Платона с физической картиной мира, остается важнейшим и предельно сложным в современной когнитивной науке: многие ученые снова и снова возвращаются
к обсуждению того, не надо ли для понимания процессов мышления, восприятия, памяти, наконец, самой причинности обратиться
к законам квантового мира (в противоположность традиционному
представлению, согласно которому к макромиру эти законы неприложимы) (см., например, [Penrose 1994; Penrose, Shimony, Cartwright,
Hawking 1997; Наточин 2010; Пенроуз 2011; Анохин 2013]).

Введение

Ясно, что для человека и других обитателей планеты простейший
путь ухватить реальность и хоть как-то организовать ее для внутреннего употребления — это оперировать множествами, формируемыми
разными видами существ по законам своего мира и мозга. Об этом
писал еще Икскюль [Uexküll 1928], подчеркивая, что все существа
живут в своих мирах — Umwelt. Это отчетливо формулировали Ницше («Мы устроили себе мир, в котором можем жить, — предпослав ему тела, линии, поверхности, причины и следствия, движение и покой, форму и содержание: без догматов веры в это никто
не смог бы прожить и мгновения! Но тем самым догматы эти еще
отнюдь не доказаны. Жизнь вовсе не аргумент; в числе условий
жизни могло бы оказаться и заблуждение») и Кант («Рассудок не
черпает свои законы a priori из природы, а предписывает их ей»).
Человек постоянно сталкивается с неопределенной и многозначной информацией. Тем не менее он должен принимать решения,
декодируя ее релевантно ситуации. Такая неопределенность касается всех модальностей восприятия, недаром идея размытых множеств уже давно завоевала пространство описания этих феноменов
(fuzzy sets — Zadeh). Особенно очевидно это на примере вербального языка. Улыбка Чеширского кота служит тому хорошей метафорой: смыслы словам приписываются ковенционально, могут и исчезать, видоизменяться или до поры вообще не иметь подходящих
обозначений. Такая неопределенность и даже зыбкость наименований вполне близка и Кэрроллу, и творцам квантовой теории.
Казалось бы, если основная функция языка — коммуникация,
то неопределенность должна была бы быть вытеснена из такого кода максимально быстро. Возможно, стоит еще раз прислушаться к
Хомскому, считающему, что язык для коммуникации не так уж хорошо приспособлен, а сформировался главным образом для структурирования мышления, то есть для процессов «внутренних»; коммуникативная функция в этом случае является как бы побочным
продуктом. Вербальный язык обеспечивает номинацию ментальных
репрезентаций сенсорного инпута и, таким образом, «объективизирует» индивидуальный опыт. Но в работах по теории коммуникации
давно обсуждаются коммуникативные ямы, провалы в понимании,
образующиеся весьма часто, несмотря на правильность построения
сообщения.
Таким образом, неопределенность и многозначность, казалось
бы, должны при коммуникации любого типа стремиться к нулю,
чтобы в идеале каждое слово или конструкция имели одно значение. Было бы разумно ожидать, что, эволюционируя, языки будут от
неопределенности избавляться, но это противоречит фактам. К при-

13

14

Введение

меру, корпусные исследования по нескольким языкам показывают,
что более короткие и более частотные слова как раз и являются самыми многозначными, что подтверждает идею экономности лексикона; таким образом, неопределенность информации в вербальном
языке — его преимущество и средство экономии, так как одни и те же
слова могут быть использованы в разных ситуациях и с разными значениями, а ситуация разрешается с помощью контекста [Piantadosi,
Tily, Gibson 2012].
Есть и психологическое объяснение: вместо того, чтобы анализировать композиционно и синтаксически сложные конструкции, говорящему когнитивно «выгоднее» передавать большее количество
информации меньшими средствами, а слушающему тоже «выгоднее» включать все виды контекстов, чтобы декодировать компактное сообщение правильно.
Трудно спорить с тем, что интуитивные, метафорические, инологические когнитивные средства не менее мощны, чем классическая
логика и ее следствия:
При переходе от интуитивного к логическому происходит процесс переливания информации из одной тары в другую, менее
емкую и более жесткую. Часть информации при этом теряется. Ценность потерянной информации зависит от целей, с которыми она могла бы использоваться. Согласно теореме Гёделя, найдется ситуация, в которой окажется, что потерянная
информация является ценной, и логический алгоритм откажет [Чернавский и др. 2004].
Нельзя не согласиться, что логическое описание мира может становиться препятствием для получения новых знаний, и приходится прибегать к совсем другим языкам, что блестяще сформулировал
Бродский:
Поэзия не развлечение и даже не форма искусства, но скорее
наша видовая цель. Если то, что отличает нас от остального животного царства — речь, то поэзия — высшая форма речи, наше, так сказать, генетическое отличие от зверей. Отказываясь от нее, мы обрекаем себя на низшие формы общения...
Это колоссальный ускоритель сознания, и для пишущего, и для
читающего. Вы обнаруживаете связи и зависимости, о существовании которых и не подозревали, данные в языке, в речи.
Это уникальный инструмент познания [Бродский 2008].
В самом деле, особый интерес имеет исследование механизмов
неоднозначности и неопределенности в произведениях искусства,

Введение

где стои́т совершенно противоположная задача — не уменьшить,
а увеличить количество вариантов осмысления и прочтения. Эта область в рамках когнитивной науки разработана явно недостаточно.
Конечно, логика как дисциплина развивалась, приближаясь все
более в разных своих ипостасях к тому, что мы привыкли считать
реальным миром, и наиболее эффективной на этом пути, конечно,
оказывается нечеткая логика [Манин 2008; Финн 2009]. Тем более
это очевидно для искусства: Альфред Шнитке говорил, что для образования жемчужины в раковине, лежащей на дне океана, нужна
песчинка — что-то «неправильное», инородное. Совсем как в искусстве, где истинно великое часто рождается «не по правилам».
Исследование неопределенности, с которой имеет дело любая
когнитивная система, покрывает большое пространство — от сенсорной физиологии до когнитивной психологии (восприятие звуковой,
зрительной, и особенно тактильной и ольфакторной информации),
изучение процессов обработки естественного языка человеком и при
автоматическом его анализе, проблемы эффективности систем «человек — компьютер» [Hollan et al. 2000]. Отдельный интерес вызывают вопросы моделирования алгоритмов разрешения неопределенности в искусственных нейронных сетях, обучаемых воспроизводить
реальные ментальные процедуры.
Надежда на то, что когнитивные характеристики искусственных систем приблизятся к уровню человеческих или даже превзойдут их, неоправданно растет. Вероятнее всего, это вызвано тем, что
растет и скорость обработки информации, что, казалось бы, должно обеспечить успех. При этом относительно мало обсуждается вопрос о том, какое именно общение с антропоморфными системами
мы будем считать адекватным, чего мы от этого ждем? Это вызывает целый ряд вопросов, не только научных, но и экзистенциальных
и этических.
Спор о том, что в природе человека появилось раньше — сложное
мышление или язык и насколько они автономны, — продолжается
десятилетиями. А это вызывает и более фундаментальные вопросы, среди которых не последний — что считать языком и какова
его роль? Является ли он существенным для потенциального взаимодействия человека с искусственными системами, и даже шире —
с другими существами, обитающими в принципиально иных средах?
Язык многомерен, подвижен, динамичен и чрезвычайно разнообразен (на планете около шести тысяч языков), он принципиально не настроен на жесткость значений и формулировок, и это может
быть объяснено только запросами самого когнитивного ментального пространства, если не сказать — самого мира. Почему это важно

15

16

Введение

осознавать не только специалистам? Потому что мозг говорит с нами не языком биоэлектрической активности и химических реакций,
что весьма трудно свести к смыслам, а вербальным языком. Именно так он показывает нам, как структурирован мир в сознании, как
оттуда (с точки зрения кота Шрёдингера) видится пространство и
время, законы и явления природы, вкусы, запахи, звуки, температуры и текстуры, формы и абстракции.
Для того чтобы общение было возможно, мы должны не только естественным или искусственным путем быть обучены конвенциональной системе знаков, но и разделять общие представления о
ментальном и физическом мире. В философии это называется проблемой Других Сознаний и связывается, в частности, с обсуждением проблемы qualia, или восприятия от первого лица, то есть с тем,
что не измеряется децибелами или граммами, а описывается словами естественного языка — «кислое», «приятное», «теплое», «громкое» и т. д. Можно было бы возразить, что к этому можно подойти
с позиций психофизиологии, отталкиваясь от сенсорных порогов, но
это не так, поскольку лишь дает параллельную словам и qualia шкалу (более подробно см. [Дубровский 2007; Иванов 2013] и мои статьи
в этой книге).
Вышесказанное ставит проблему телесности на одно из центральных мест при обсуждении возможностей эффективного взаимодействия с системами высокой степени сложности, неважно — живыми
или силиконовыми. Конечно, если речь идет о роботах-помощниках,
выполняющих простые команды, этим можно пренебречь, но если
планируется создание интеллекта, сопоставимого с человеческим,
тогда стоит вспомнить, что наше мышление обеспечивается не только вычислениями и что человека делает человеком гораздо более
сложное когнитивное пространство, включающее искусство и духовную жизнь и основанное в большой мере на той телесности, в которой мы существуем.
Клод Леви-Стросс писал, что XXI век будет веком гуманитарной
мысли или его не будет вообще. Все мы помним, что ХХ век — век
физики, ХХI — век нейробиологии… Но ясно, что не будет вообще
ничего, если мы не очнемся и не осознаем, куда мы попали. А попали мы в цивилизационный слом, в ситуацию, когда разруха в головах настолько перекрыла все остальные проблемы, что является едва
ли не самым главным фактором, определяющим наше существование. Знание о мозге, о том, как и зачем он порождает сознание, как
связан с био- и социосферой и что такое ноосфера сегодня, — все это
крайне важно сейчас, на сломе. Мозг нужно стараться узнать, потому
что именно он обеспечивает наше представление о мире. Он опреде-

Введение

ляет и наше поведение, хотя не хотелось бы обнаружить, что Nature
победила Nurture и все развитие человеческих цивилизаций оказалось бы насмешкой и «цирком зверей».
На что могли бы — и должны — влиять такие знания? На то, например, каким образом должно быть организовано образование.
Мы должны понять, как учить людей учиться, как научить извлекать
информацию из быстро меняющегося внешнего мира. Этой информации такое количество, что на самом деле почти все равно, есть она
или нет... Мы понимаем, что невозможно прочитать все статьи, которые выходят по твоей «узкой» специальности, нужны кроме того
и комбинированные, конвергентные знания. Количество «фактов»
растет стремительно, а понимание — гораздо, несопоставимо медленнее. С. П. Капица говорил, что надо перейти от образования знания к образованию понимания. Как научиться правильно классифицировать и «упаковывать» информацию? Как мобилизовывать свое
внимание, организовывать память?..
Возможен, конечно, и сценарий, описанный в романах Умберто
Эко: знания — посвященным. Иными словами, некий набор практически полезных навыков предоставляется всем, а доступ к серьезным вещам — только избранным (по разным возможным критериям). Идея не новая, и социальные последствия ее предсказуемы.
Совершенно понятно, тем не менее, что образование уже распадается на общее и элитарное.
Встают все острее и этические вопросы. Очень «модной» становится идея «это сделал не я, это — мой мозг». В конце концов, человек вроде бы не виноват в том, что родился с таким мозгом, с такой
генетикой, но тогда несет ли он ответственность за то, что происходит? Это непростой вопрос в том случае, если речь идет не о грубой патологии или о неочевидных девиациях. Вскоре теоретически
и даже практически станет возможной ситуация, когда нейронауки
определят, к примеру, что у такого-то человека мозг потенциального преступника. Тема эта тоже не нова, но возможности нейронаук
стали несопоставимо более мощными. Что мы будем с этим делать?
Общество не может изолировать человека, который ничего преступного еще не совершил, а возможно и не совершит (презумпция невиновности). Мы не можем и просто отмахнуться от данных нейронаук, и сейчас, как никогда раньше, они должны стать объектом
аналитической философии. Значит, и вопросы нейроэтики становятся не только социально, но цивилизационно значимыми.
Как изменится наш мир и как изменимся мы сами? Появляются роботы с более сильным, чем у нас, интеллектом. Компьютеры
работают в миллионы раз быстрее, и все ускоряясь. А тем не менее

17

18

Введение

мы пока еще не видели искусственный интеллект, который был бы
Моцартом или Шекспиром. Когда идет речь о триллионах операций
в секунду, то понятно, что теперь это уже нечеловеческое временнóе
пространство. Наш мозг устроен иначе, чем современные компьютерные системы, но с появлением квантовых компьютеров, работающих на других принципах, мы окажемся в совсем другом мире.
Если сознание, как бы мы его ни определяли, функция сложности, то в обозримом будущем на арену выйдет искусственный интеллект, у которого будут цели, планы, эмоции, в том числе эгоизм.
Срастание людей с компьютерами — бесспорное настоящее: чипы,
искусственные органы — это уже есть и будет лишь нарастать. Значит, встанет вопрос: что во мне моего, то есть где я заканчиваюсь?
Наконец, угрожает нам и «ящик Пандоры», в который мы каламбурно играем, — развитие персональной геномики, идущее огромными темпами. Пользу для медицины трудно переоценить, но не
надо забывать, что те же отверточки, которые нам откроют, что в
данном геноме есть опасность болезни Альцгеймера или Паркинсона, подкручивают и другие гаечки. И это реальная опасность. Например, хотите ли вы лично, чтобы ваш персональный генетический
портрет стал достоянием кого бы то ни было? И удастся ли эту ситуацию удержать под контролем?
Проблемы, с которыми мы сталкиваемся, сводятся, помимо того,
что я уже сказала, к следующему:
• Во-первых, общество в целом не осознало себя единой семьей,
которая живет в общем доме с ограниченными ресурсами и
нарастающими угрозами. Никаких границ между государствами в этом смысле нет, но мы продолжаем жить, как безумцы,
словно у нас есть запасная планета.
• Во-вторых, общество, принимая решения, мало учитывает
уже полученные наукой знания. Наука и общество — как бы
две разные сферы: одни играют в свой «бисер», а другие за
игрой не следят.
Конечно, остановить науку невозможно, но стоит помнить, что
чем глубже мы погружаемся в океан знаний о мире, тем опаснее становится это путешествие и тем больше ответственность за звездное
небо над головой и нравственный закон внутри нас.


а
т
о
к
а
н
я
д
Гля
ЭВОЛЮЦИЯ
СИГНАЛОВ
И УМЕНИЙ ИЛИ
ГРАММАТИЧЕСКИЙ
ВЗРЫВ?
Подайте зеркало,
я в нем хочу прочесть...
Шекспир «Ричард II»

Мозг человека и породивший его язык
(шепот прежде губ…)*

Проблема соотношения сознания, языка и иных когнитивных процессов и их материального субстрата остается по-прежнему одной из
«предельных». Свойства мозга настолько многомерны и диффузны,
что по мере усложнения техники визуализации мозговой активности это парадоксально дает основания для некоего «локального агностицизма». То, что казалось твердо установленным — локализованность основных сенсорных и когнитивных функций, — вызывает
теперь серьезные сомнения, основанные на современных данных
мозгового картирования, показывающих не только участие многих
зон мозга в любой серьезной когнитивной работе, но и статистическую неоднозначность, индивидуальную вариативность и нестабильность.
Несмотря на огромный прогресс когнитивных исследований,
психофизическая проблема по-прежнему вызывает горячие споры.
Идеальное и субъективное в контексте категории психического, соотношение осознаваемых и неосознаваемых процессов, сложность
нейрофизиологической интерпретации чувственного образа, проблема изоморфизма между субъективными явлениями и их нейродинамическими носителями — все эти темы не потеряли актуальности, и даже напротив — стали обсуждаться с новой силой.
По-прежнему при описании субъективной реальности имеет
место «провал в объяснении», ибо соотношения сознания — не физические, а значит, не могут быть прямо сведены к пространственно-временным координатам [Нагель 2001]. Параллельное описание
нейрофизиологических процессов и ментальных состояний никак не
помогает ответить на вопрос, как поведение нейронной сети порождает субъективные состояния, чувства, рефлексию и другие феномены высокого порядка. Без смены фундаментальных представлений
о сознании такой провал в объяснении преодолен быть не может,
и здесь решающая роль аналитической философии бесспорна.

*

Поддержано грантом 16.740.11.0113 Министерства образования и науки
и грантом РФФИ № 11-06-12035-офи-м-2011.

Мозг человека и породивший его язык (шепот прежде губ…)

Субъективная реальность, qualia, или феноменальное сознание — едва ли не центральная проблема в клубке этих сложнейших
вопросов. На это указывает, в частности, Эдельман [Edelman 2004],
подчеркивающий, что эволюция закрепляла способность порождать субъективные феномены, имеющие кардинальное значение
для процессов высокого порядка. Тем не менее классическая когнитивная наука пока не может найти для qualia адекватные координаты.
Об этом написано и продолжает писаться огромное количество
статей и книг, и современное состояние проблемы очерчено в недавних работах Дубровского и других исследователей (см., например,
[Дубровский 2011; Лекторский 2011; Финн 2009; Редько 2011; Черниговская 2008b, 2012a]).
По-прежнему при описании сознания пользуются разнообразными и противоречивыми признаками, вплоть до радикальных: например, Аллахвердов в своей психологике рассматривает психику
как логическую систему; все обнаруживаемые в экспериментах границы участия сознания по переработке информации признаются
фактически не связанными со структурой мозга. Процессы автоматического создания «догадок о мире» он считает протосознательными и указывает на необходимость специального механизма, проверяющего правильность этих догадок. Этот механизм и объявляется
сознанием [Аллахвердов 2000].
Но если сознание — это «счетная палата», «ревизор», то тогда
разговоры о его видах (силлогистическом, мифологическом, архаическом, синкретическом и т. д.) вообще теряют смысл, ибо нерелевантны по определению.
Какую бы позицию в определении основных свойств сознания мы
ни занимали, важнейшим является поиск адекватного кода — кандидата на расшифровку. Не вижу более сильного кандидата, чем
вербальный язык, с помощью которого, как я все более убеждаюсь,
мозг и разговаривает с нами, с его помощью у нас есть надежда хоть
как-то добраться до смыслов и структур, знаков и инструментов, которыми на самом деле пользуется мозг.
Роль языка огромна, ибо именно он показывает нам, как мир членится и формируется для человека. Не думаю, что здесь перепутана
причина со следствием (напомню, что, по Дикону, язык оккупировал мозг, которому и пришлось приспосабливаться к новым условиям [Deacon 2003, 2006]; см. также [Бикертон 2012]). На самом-то деле речь идет об эпигенетических процессах [Анохин 2009].
Но как преодолеть пропасть, которая отделяет наше сознание
и все, что ему сопутствует, включая и специфические коды, от иных

21

22

Эволюция сигналов и умений или грамматический взрыв?

языков, которыми обеспечивается наше бытование в мире? И как
устроены «словари» в мозгу? Мы почему-то a priori считаем, что там
все разложено «по порядку» — по типам: скажем, слова вербального языка сгруппированы по частям речи или более прихотливо — собраны морфемы, леммы, лексемы. Или/и по частотности употребления… Или по противопоставлению конкретности-абстрактности…
Или по алфавиту… Или по звуковому подобию, включая рифму…
Ясно, что простейший путь ухватить реальность и хоть как-то ее
организовать для внутреннего употребления — это оперировать
множествами. Для человеческого (NB!) употребления… Это отчетливо формулировали Кант: «Рассудок не черпает свои законы (a priori)
из природы, а предписывает их ей» [Кант 1965], и Ницше: «Мы
устроили себе мир, в котором можем жить, — предпослав ему тела,
линии, поверхности, причины и следствия, движение и покой, форму и содержание: без догматов веры в это никто не смог бы прожить
и мгновения! Но тем самым догматы эти еще отнюдь не доказаны.
Жизнь вовсе не аргумент; в числе условий жизни могло бы оказаться и заблуждение» [Nietzshe 1882].
Как пишет Руднев, «феноменологическому сознанию человека
конца XX века трудно представить, что нечто может существовать
помимо чьего-либо сознания (тогда кто же засвидетельствует, что
это нечто существует?)» [Руднев 2000].
Для всего этого у нас есть способность к категоризации и классификации, но она есть и у других существ. Только категоризуется
ими что-то другое, даже если в эксперименте мы вынуждаем животное поддаться нашим схемам, то есть обучаем его, навязывая
наши координаты. Что в этом случае мы проверяем? Способность
овладеть и другими, не их, принципами и параметрами (используя терминологию Хомского в более широком, почти метафорическом, смысле).
Или принципы, понимаемые как некие базовые алгоритмы, есть
у нас всех — что-то типа подбери подобное. Зато параметры у всех
разные, и они обеспечивают Umwelt — свой для каждого биологического вида, если не сказать — индивида [Uexküll 1928]. Уместно
вспомнить похожий жесткий приговор Витгенштейна: мир не имеет
по отношению к нам никаких намерений…
Однако нельзя не согласиться, что, «видимо, гигантский авторитет Н. Хомского заставил многих исследователей забыть о достижениях палеоневрологии и нижнепалеолитической археологии и
увлечься поисками соответствий между гипотетической “рекурсионной мутацией” и чрезвычайно поздно появляющимися свидетельствами комбинирования понятий. Противоположная крайность —

Мозг человека и породивший его язык (шепот прежде губ…)

свойственная приматологам склонность к нивелировке различий
между общением людей и обезьян — кажется столь же неприемлемой» [Козинцев 2010].
Существенные сведения и их обсуждение можно найти в ряде работ [Fitch 2000; Lieberman 2002; Панов 2005, 2008; Черниговская
2006b; Пинкер, Джекендофф 2008; Read 2009; Botha, Knight (ed.)
2009; Резникова 2011; Томаселло 2011; Барулин 2012].
Как говорилось выше, разрешение психофизической проблемы
возможно именно в нахождении ключей к разным кодам, в переводе
с кода на код. Именно отсутствие такого инструмента, как вербальный язык, а не отсутствие технологических возможностей не позволяет нам увидеть ментальное пространство других животных.
Очень вероятно, что идея неких врожденных концептов [Fodor
2009] не так уж экстравагантна, хотя за ней и тянется длинный
шлейф скандалов. Возможно также, что нейрон (все еще основной
игрок в нервной системе) и правда — устройство для совершения логических операций типа или, и, не, если и только если и пр., а события в нейронной сети и их взаимосвязь могут описываться с помощью пропозициональной логики [McCulloch, Pitts 1943].
И все же мозг, генетически обладая способностью к порождению
мандельштамовского «шепота прежде губ», следует Локку: ум приобретает идеи, когда начинает воспринимать. Это справедливо и
по отношению к человеческому языку, потенция к овладению которым врожденна, но проявляться она начинает, только эмпирически
столкнувшись с языковым опытом.
На то, как происходит это поразительное овладение знанием
сложнейшего кода, по-прежнему существуют две диаметральные
точки зрения:
1) язык разворачивается и растет, как организм (то есть он уже
присутствует в зародыше), и
2) язык приобретается с опытом, формируясь его характеристиками (пресловутая tabula rasa при рождении).
Обучаясь чему бы то ни было, человек учится понимать и интерпретировать, а не просто наполняет память фактами. Это
значит — работать со знаками [Лотман 1965; Пятигорский, Мамардашвили 1982]. Противоречивые факты о деятельности мозга
становятся несколько более понятны, когда мы переходим к нейросемиотическому рассмотрению разных способов обработки информации [Chernigovskaya 1994, 1996, 1999; Черниговская 2008b, 2010a,
2010c; Финн 2009].
Понятно, что язык живого — физико-химический, но это не та
информация, которая нам поможет справиться с вышеозначенными

23

24

Эволюция сигналов и умений или грамматический взрыв?

проблемами: ведь текст, написанный на этом языке, надо «перевести»! Даже при «переводе» с человеческого на человеческий требуются знания и учет всех пластов, ассоциаций и контекстов.
В случае с дешифровкой мозговых кодов, как это формулирует
Дубровский, ситуация пока не оптимистична: языков и инструментов у мозга много, и все действует одновременно на разных уровнях
и с разными адресатами.
К примеру, натрий-калиевый баланс необходим животным клеткам для поддержания осморегуляции, для транспорта некоторых веществ, например сахаров и аминокислот. Это очень важный язык —
один из языков клеточного уровня. Важен ли он для когнитивной
деятельности — ведь это несопоставимо более высокий и интегративный пласт? Разумеется! Не будут работать клетки — исчезнет
та внутренняя среда, которая создает целое milieu interieur, как это
определял Клод Бернар [Бернар 1878].
Свойства таких специальных языков вырабатывались физико-химическими факторами эволюции функций, обеспечивших формирование взаимосвязи функциональных систем, гомеостаз, становление целостности организма и развитие механизмов адаптации.
Возможно, эволюционные процессы вообще универсальны.
Можно ли найти их признаки не только в биологических, но и иных,
в том числе информационных, системах, в частности в вербальном
языке?
Это интересно не только в связи с существенным различием объектов, но и в связи с огромной разницей в скорости становления
рассматриваемых процессов: сотни миллионов лет для формирования гомеостатических систем и максимум десятки тысяч лет развития вербального языка [Наточин, Меншуткин, Черниговская 1992;
Natochin, Chernigovskaya 1997; Chernigovskaya, Natochin, Menshutkin
2000].
Если эволюция имеет некие универсальные векторы, инструменты и даже цели, то должен быть способ взаимного перевода языков,
которыми написана жизнь. По крайней мере, хотелось бы на это
надеяться. Не совмещения на временной оси on-line, что делается
почти повсеместно при анализе поведения и его физиологических
механизмов, а перевода в самом прямом смысле. Переводчики художественной литературы знают, что точный перевод невозможен, это
всегда более или менее успешное «переложение» оригинала. Да и
декодирование самого произведения требует специальной подготовки (см., например, [Мамардашвили 1997; Николаева 2012]).
Даже когда речь идет о гораздо более привычных вещах и анализируются дискретные и гештальтные языки левого и правого полу-

Мозг человека и породивший его язык (шепот прежде губ…)

шарий мозга, при всей метафоричности формулировок, эти языки
оказываются непереводимыми, но обеспечивающими полноценное
многомерное мышление [Манин 2009, 2013].
Логика развивалась, все более приближаясь в разных своих ипостасях к тому, что мы привыкли считать реальным миром, и наиболее эффективной на этом пути оказывается нечеткая логика,
которую я бы соотносила уже не с привычными традиционно левополушарными механизмами, а с их зеркальными соседями [Финн
2009; Манин 2013].
В некотором смысле само дихотомическое описание основных
мыслительных процессов размылось, подобно номенклатуре наук: после появления квантовой механики нечеткость, если не сказать — артистичность, подходов к совсем, казалось бы, нехудожественному объекту никого не смущает. Похожим образом размылось
и представление о функционально двуполушарной структуре мозга. И в каком-то смысле это больше соответствует современному состоянию знаний в данной области: нет того, что раньше называлось
«правый мозг vs. левый мозг», нет и самих списков бинарных оппозиций их функций [Черниговская 2006b, 2010b].
Различные типы человеческого сознания, основанного на знаниях, можно классифицировать в терминах процедур базы знаний.
Научное знание — это динамическая база, ориентированная на истинность. Процедуры научного знания основаны на законах логики
(вопрос — какой именно?), как принято думать, общих для всех наук,
и методах верификации фактов и гипотез, специфических для конкретных наук (ясно, что принципы доказательств в гуманитарных и
естественных науках различны). Обыденное мышление опирается
не только на истину, но и на устойчивые, «центрированные» структуры. Типичная для обыденного мышления тенденция к упрощению — проявление того, что ощущение устойчивости (когнитивный
консонанс), легче достигаемое в простых структурах, оказывается
предпочтительнее логической обоснованности: принятое однажды
суждение в дальнейшем защищается от опровержения, в том числе
простым игнорированием суждений, его опровергающих [Кузнецов
2006].
Мозг, стало быть, не только использует разные языки для общения с разными адресатами внутри себя и целого организма на физико-химическом уровне, но выбирает разные модусы для контактов и
осмысления макроуровней — от научного до ритуального и бытового. Он также переходит с языка на язык в случае опасности или дефицита возможностей, как в случае, подробно и замечательно описанном Ю. Маниным, когда врéменная утрата «левополушарной»

25

26

Эволюция сигналов и умений или грамматический взрыв?

способности читать и писать сама компенсировалась «правополушарной» живописью и рисунком [Манин 2012]. Чрезвычайно интересно его замечание, что язык (в целях самосохранения) использовал
мифологически-фольклорные средства, чтобы ими, как приманкой,
соблазнять своей красотой поколения людей и жить в устной традиции, ожидая появления письменности… Стоит еще раз отметить, что
кодирование, «упаковка» знаний о мире, к тому же в художественной форме, гораздо полнее и экономичнее, чем в научной.
В этой связи стоит вспомнить пионерские исследования
И. Г. Франк-Каменецкого, О. М. Фрейденберг и С. С. Аверинцева
[Аверинцев, Франк-Каменецкий, Фрейденберг 2001], в частности
философско-культурологическую теорию взаимосвязи языка и сознания, образа и понятия Фрейденберг, раскрывшую архаические
истоки формирования человеческой рациональности на основе понятий мифа и фольклора [Фрейденберг 1998]: «Перевести язык образа на язык понятий невозможно» и «История сознания — это история освобождения от давления внешнего мира и ход в направлении
к миру внутреннему».
Десятилетия спустя Лакофф во многом повторит Фрейденберг
(вряд ли слышав о теории последней): кинестетические схемы предваряют последующие концептуальные формы выражения, чему соответствуют образно-кинестетические концепты, на основе которых
формируются метафоры, воспроизводящие телесный опыт и т. д.
[Lakoff 1987].
Франк-Каменецкий осуществлял реконструкцию первобытного мышления, исторических фаз мифологического творчества и ясно показал, что палеосемантическое изучение мифологических сюжетов и образов устанавливает соответствия «между сочетаниями
представлений, лежащими в основе мифического мышления, с одной стороны, и первично-языковых понятий — с другой, именно архаическое сознание стало источником не только мифологических
сюжетов и образов, но и полисемии слов». Синкретизм мифологических представлений и лексического состава древних языков, по
Франк-Каменецкому, является производным от синкретизма самого
архаического сознания [Франк-Каменецкий 1929].
Иные, кроме классических, логики, метафорические инструменты описания, синкретизм — не прошлое развития культуры, а все
более активно захватывающая интеллектуальное пространство сила. История цивилизаций говорит нам, что искусство часто (и неосознанно) делает когнитивные прорывы, которые через десятилетия
догоняют своими методами точные и естественные науки. Имя таким примерам — легион (см. среди многого [Lehrer 2007]).

Мозг человека и породивший его язык (шепот прежде губ…)

Но было бы наивно, как еще недавно, проводить водораздел по
линии рациональная наука vs. иррациональное искусство — поразительно диаметральные ожидаемым описания мы видим в автоотчетах и в воспоминаниях как ученых, так и художников; не следует
забывать и о разной роли подсознательной, неосознаваемой интеллектуальной работы у художников и мыслителей разного типа (например, [Адамар 1970; Зинченко 2010]).
Приведу пару примеров. Клод Моне (импрессионист!) пишет,
анализируя творческий процесс: «Я опять взялся за невозможное:
воду с травой, которая колеблется в ее глубине. Когда смотришь —
чудесное зрелище, но можно сойти с ума, когда пытаешься написать.
Но ведь я всегда берусь за такие вещи... Мне не везет как никогда: ни
разу не было подряд трех дней хорошей погоды, и мне приходится
все время переделывать свои этюды, ведь все растет и зеленеет. Короче говоря, я гонюсь за природой и не могу ее настичь. Вода в реке
то прибывает, то убывает, один день она зеленая, другой — желтая,
иногда река почти совсем пересыхает, а завтра, после сегодняшнего ливня, это будет целый поток! Одним словом, я в большом беспокойстве» [Моне, 1969]. Альфред Шнитке: «Музыка — искусственный
язык, дистиллированный музыкальный язык, подчиненный строжайшей рациональной регламентации, но как бы совсем внесемантический (а музыка все-таки свою семантику имеет, хотя и не сюжетную). То ли это язык, где семантика вся случайная и осколочная. Как
будто человек управляет силами, которые ему не подчиняются. Ну,
скажем, как ученик чародея, как человек, который использует магические формулы, не владея силами, которые приходят по этим заклинаниям, не в состоянии с ними справиться» [Шнитке 1994].
Все это попытки понять другие языки и их правила. Однако, как
говорил Феллини в ответ на вопрос, о чем его фильмы, «мог бы сказать — написал бы роман». Не переводятся языки поэзии, живописи, музыки, танца на линейный вербальный язык «простой» прозы….
Как не переводятся сны, тонкие и смутные состояния, бессознательные процессы, вкусы и особенно запахи, медитации и настроения…
Огромные пласты так называемого чувственного опыта, которые и
пытается описать искусство и которые пока нет надежды соотнести
с мозговыми кодами, с однозначным научным «переводом», также
представляют серьезные трудности как для нейрофизиологических
исследований, так и для моделирования: ведь речь идет не о порогах, а о qualia! (См. в связи с этим [Chernigovskaya, Arshavskу 2007;
Черниговская 2004d].)
Джекендофф [Jackendoff 2003] предложил перекинуть мост
между вычисляющим и самодостаточным мозгом и внешним ми-

27

28

Эволюция сигналов и умений или грамматический взрыв?

ром, вводя концепт f-mind, который можно понимать как способность средствами естественного языка кодировать определенные
комбинации в нейронных сетях в релевантных контексту отделах
мозга.
У каждого из нас в памяти есть вехи — чтобы не затеряться в своем ментальном пространстве. Вроде пирожных «Мадлен», которые
Пруст виртуозно использует в романе «В поисках утраченного времени»; его герой вспомнил детство в Нормандии (Комбре), когда
съел это пирожное в Париже: «Я так часто видел, но не пробовал
больше эти мадленки, и их образ давно разошелся с воспоминаниями о днях в Комбре». Эти изумительные пирожные пекла маленькому Марселю его тетя Леони (aunt Leonie), их вкус закодировал для
него детство, когда он хотел вырваться из этой провинции, ставшей
позже для него потерянным раем (напишет потом, что рай только и
может быть потерянным). «И поэтому какой-то нравственный долг,
долг человеческой связности налагается на нас — чем? Впечатлениями. Таким впечатлением у Пруста оказалось пирожное “Мадлен”.
Толстенькие, пухленькие пирожные. И Пруст имел смелость и отвагу
души услышать этот голос, остановиться и, не переставая работать,
не откладывая на завтра, вытащить все свое прошлое из этого пирожного. Из его голоса, из того, как пирожное его окликнуло» [Мамардашвили 1997].
Вербальный язык «объективизирует» индивидуальный опыт,
обеспечивая описание мира и коммуникацию. Это значит, что
именно и только язык, будучи культурным феноменом, хотя и базирующимся на генетически обусловленных алгоритмах, соединяет объекты внешнего мира с нейрофизиологическими феноменами,
используя конвенциональные семиотические механизмы.
Наше восприятие может быть описано как относительно объективное только благодаря конвенциональности номинации — договору о том, в какие ячейки мы будем «упаковывать» наши ощущения.
Элегантность, размер и качество этих ячеек варьируется от языка к
языку и от индивидуума к индивидууму. Более того, мы сталкиваемся с нарушенным или даже иллюзорным и галлюцинаторным восприятием, но язык и мозг справляются и с этим.
Мы должны соединять слова с событиями и вещами, и в каких-то
случаях это удается лучше (как с цветами и линиями), а в каких-то —
хуже (как с запахами и вкусами). Мы можем столкнуться и с синестезией — сенсорной или когнитивной, — когда разные модальности
восприятия могут обмениваться «опытом и инвентарем».
Известно, что многие творческие люди обладали такими способностями и активно ими пользовались, и это является одним из

Мозг человека и породивший его язык (шепот прежде губ…)

главных инструментов искусства: Аристотель, Ньютон, Гёте, Гельмгольц, Скрябин, Кандинский, Шерешевский... [Cytowic 1989; Engen
1991; Emrich 2002; Черниговская 2004d, 2012b].
Мамардашвили настаивал, что сознание — это парадоксальность,
к которой невозможно привыкнуть. Но если раньше, продолжал он,
это было предметом прежде всего философии, то сегодня ситуация
иная, и не занимается ли естественно-научный подход препарированием «трупа сознания»? Добавлю: похоже, что без кота Шрёдингера
и здесь не обошлось…. Жаль, что он не владеет человеческим языком, который и есть доступный нам язык сознания.

29

Что делает нас людьми: почему
непременно рекурсивные правила?
(взгляд лингвиста и биолога)

Human language is an embarrassment
for evolutionary theory.
D. Premack

Прóклятое в позапрошлом веке изучение происхождения языка не
только возродилось, но и становится все более интересным широкому спектру дисциплин, включающему не только самое лингвистику, но антропологию, археологию, когнитивную науку, психологию,
эволюционную теорию, биохимию, генетику, палеогеографию...
Бесконечные споры о научении и генетических механизмах формирования языковой способности человека показывают чуть ли не
цеховые приоритеты: биологи и психологи в основном склоняются к
превалирующей роли среды, а лингвисты — чем более формальные,
тем в большей мере — к специфическим наследственным механизмам. Примечательно, что интерес к прочтению генетического кода
как текста заинтересовал уже Р. О. Якобсона: «Из последних трудов,
посвященных ДНК-коду, и в особенности из работ Крика и Яновского о “четырехбуквенном языке, вложенном в молекулы нуклеиновой кислоты”, мы узнаем, что вся детализация и специфическая
генетическая информация содержится в сообщениях, закодированных в молекулах, а именно в линейной упорядоченности “кодовых
слов”, или “кодонов”. Каждое слово состоит из трех единиц, называемых “нуклеотидными основами” или “буквами” кодового “алфавита”. Этот алфавит состоит из четырех различных букв, “используемых для записи генетического сообщения”. “Словарь” генетического
кода содержит шестьдесят четыре различных слова, которые определяются как “триплеты”, поскольку каждое из них строится как последовательность трех букв. Шестьдесят одно слово имеет индивидуальное значение, три оставшихся слова служат сигналами конца
генетических сообщений» [Якобсон 1985].
С нарастающей активностью ищут — и «находят» — специфически человеческие гены (FOXP2, HAR1F, ASPM...). Люди ищут свои

Что делает нас людьми: почему непременно рекурсивные правила?

корни, эти поиски начались задолго до Дарвина. Обнаруживаются весьма экзотические сюжеты: род Homo предлагается подразделить на Homo sapiens и Homo troglodytes (человек-животное) [Linnaei 1766], проводятся замечательные сравнительно-анатомические
исследования обезьян и людей [Huxley 1864]; реконструируются существа, которые телом — человек, умом — обезьяна (Corpore homo,
intellectu simian) — Mikrocephalen или Affen-Menschen [Vogt 1867],
Pithecanthropus alalus (человек неговорящий) [Häckel 1899]… Все
это — предыстория нынешних споров о статусе человека на эволюционной лестнице и о том, что именно отделяет нас столь кардинально от остального мира существ, населяющих планету. Конечно,
сверхсложный и мощный мозг и обеспечиваемый им язык как средство мышления и коммуникации, способность строить модели мира
и выводить его законы, наконец, способность постигать самих себя.
Каким образом мог возникнуть мозг, давший человеку разум?
Рассматриваются как минимум два возможных сценария (см. [Анохин, Черниговская 2008]). Первый, что это произошло в результате серии генетических изменений, приведших к некоему «взрыву».
Это серия мутаций, процесс, некий толчок, когда могло произойти
что-то, изменившее свойство мозга, нервной системы и оказавшееся
эволюционно адаптивным. Впоследствии над этой «взрывной мутацией» могли наслаиваться иные изменения, и то, что мы видим сегодня, это уже не та одна «главная» мутация, а тысячи, которые были после. Но есть и другой серьезный сценарий, согласно которому
все началось с неких изменений в адаптивности, пластичности мозга, который, попадая в несколько измененную эволюционную нишу,
начинал реализовывать новые возможности: начали накапливаться
генетические вариации, делающие такое развитие предпочтительным. Накапливаясь, эти вариации и привели к формированию человеческого мозга в его нынешнем виде. Этот сценарий исключает
наличие начального «ключевого гена», вызвавшего толчок. В этой
связи стоит вспомнить Б. Поршнева: «Становление человека — это
нарастание человеческого в обезьяньем» [Поршнев 2007].
Однако недавно было показано, что примерно 22 % всех видовых
отличий генетически фиксируется в «моменты» внезапных изменений, то есть развитие вполне может происходить «рывками», о чем
и свидетельствует противопоставление градуального и точечного
сценариев эволюции [Pagel et al. 2006].
Если первый сценарий можно назвать генетическим, то второй
сценарий — эпигенетический; кстати, именно его многие генетики и эволюционисты все больше и больше начинают рассматривать
в качестве основного. Эти теории одним из первых в мире развил

31

32

Эволюция сигналов и умений или грамматический взрыв?

И. И. Шмальгаузен, считавший, что эволюция начинается вовсе не
с изменений генотипа, а наоборот — изменение фенотипа, постепенно фиксируясь, оформляется в изменение генотипа [Шмальгаузен
1946].
Возможны, разумеется, и иные взгляды на эволюцию. Вспомним
в этой связи блестящий доклад Дж. Фодора «Why Pigs Don’t Have
Wings», с которым он выступил в октябре 2007 года в Мэрилендском университете США и который был вскоре опубликован в «The
London Review of Books» [Fodor 2007] и вполне отражает пафос книги об эволюции без естественного отбора [Fodor, Piattelli-Palamarini
2010]. Ответ на вопрос почему у свиней нет крыльев? обсуждается
со свойственными Фодору экстравагантностью и блеском, начиная
с резкого «Тhe received view ever since Hume taught that ought doesn’t
come from is» и далее в том же духе: «What’s wrong with us is that the
kind of mind we have wasn’t evolved to cope with the kind of world that
we live in... Тhat kind of mind doesn’t work very well in third millennium
Lower Manhattan...» Фодор согласен, что идея Дарвина о филогенезе
действительно не имеет серьезных альтернатив, но скептически относится к идее естественного отбора и, соответственно, адаптации,
подчеркивая необязательность жесткой связи между ними, утверждая, что несостоятельность роли адаптации не рушит идею филогенеза. Главная его претензия к естественному отбору — логическая
несостоятельность и, стало быть, недоказуемость, то, что он называет методологическим трюизмом и подвергает, например, таким испытаниям: «Were polar bears selected for being white or for matching
their environment?» У свиней нет крыльев потому, что это такие животные, вот и все, заключает Фодор. У нас есть язык, потому что мы
такой биологический вид. Не потому, что так удобнее жить и эффективнее выживать в конкурентной эволюционной борьбе, ибо иначе надо объяснить, почему прекрасно выживают тысячи биологических видов, не обладающих таким совершенным механизмом. Нигде
никогда не были найдены и описаны крылатые свиньи, от которых
естественный отбор помог природе отказаться. Возможно, все еще
впереди...
В этой связи вспомним Т. Дикона, согласно которому язык «оккупировал» мозг и адаптировался к нему в гораздо большей мере,
нежели мозг эволюционировал в сторону языка. Мозг и язык коэволюционируют, но главную адаптационную работу, по Дикону,
делает язык [Deacon 1997]. Дети, таким образом, уже рождаются с
мозгом, готовым к синтаксическим процедурам именно из-за развития языка в сторону наиболее вероятностных характеристик, что
и фиксируется генетически. Книга Дикона — одно из первых изло-

Что делает нас людьми: почему непременно рекурсивные правила?

жений гипотезы о том, что не генетические изменения лежали в основе появления языка, даже если мы их сегодня видим, а наоборот
(в последнее время появился целый ряд замечательных работ в этой
области, например [Berwick et al. 2013; Bishop 2013; Bolhuis, Everaert
(eds.) 2013; Козинцев 2013]).
Эволюция сделала рывок, приведший к обретению мозгом способности к вычислению, использованию рекурсивных правил и ментальных репрезентаций, создав тем самым основу для мышления и
языка в человеческом смысле. Новая «грамматическая машина», как
это называет Джекендофф [Jackendoff 2002], позволила наращивать
языковые структуры для организации (мышление) и передачи (коммуникация) все усложняющихся концептов. А возможно, наоборот;
не думаю, что мы готовы установить правильные причинно-следственные отношения. Как формулирует это Дж. Фодор, «A ‘theory of
causation’ is exactly what a ‘theory of natural selection’ isn’t».
В результате поиска участков ДНК, где за пять миллионов лет
должны были произойти значительные изменения, которые и отделяют нас от шимпанзе, было обнаружено сорок девять участков,
где темпы таких изменений были существенно выше, чем в среднем по геному, в некоторых из них в семьдесят раз! Был выделен ген
HAR1, кодирующий маленький участок, но содержащий сто восемнадцать различий между человеком и шимпанзе (для сравнения,
между шимпанзе и птицами таких различий всего два) [Pollard et al.
2006]. Это ген, который работает в коре головного мозга с седьмой
по девятнадцатую неделю развития плода, когда закладываются
верхние эволюционно поздно возникшие слои коры головного мозга, отличающие мозг человека от мозга других приматов. Бесспорно, что разговор о специфически человеческих генах, обеспечивших
нашу эволюцию и феноменальную скорость последующего развития
цивилизации, нужно вести крайне аккуратно и не ждать сенсаций.
Пройдут многие годы тщательной работы и обдумывания результатов, прежде чем мы сможем (если сможем) уверенно описать генетические механизмы, сыгравшие ключевую роль в нашей биологической эволюции. Не стоит обольщаться идей долгожданной находки
«гена разума», ибо претендентов на эту особую роль есть не менее
десяти... К тому же сейчас становится ясно, что сами когнитивные
процессы влияют на процессы генетические, что заставляет многое
увидеть в совершенно новом ракурсе.
Антропологические определения и радиометрические оценки
возраста Homo sapiens sapiens, подтверждающиеся данными молекулярной генетики, говорят о том, что все популяции современных людей генетически восходят к сравнительно немногочисленной

33

34

Эволюция сигналов и умений или грамматический взрыв?

предковой группе, локализующейся в Африке к югу от Сахары и датирующейся возрастом сто — сто пятьдесят тысяч лет. Выявлена значительная близость гаплогрупп митохондриальных ДНК Ближнего
Востока и Европы. Наиболее ранняя европейская гаплогруппа имеет
ближневосточное происхождение, а время ее распространения в Европу оценивается в пятьдесят тысяч лет. Вероятность множественности центров возникновения Homo sapiens считается крайне малой
(см. обзор [Долуханов 2007]). Вопрос о моно- или полигенезе человеческого языка уже давно является предметом дискуссий при явном приоритете идеи моногенеза (существования «протобашенного» языка) для большинства лингвистов (см. [Барулин 2007]).
Человек современного типа уже на ранней стадии существования
обладал когнитивной системой, позволявшей ему концептуализировать пространство и время в знаковых символах. Это вполне соотносится с обсуждаемым в последние годы грамматическим взрывом,
обеспечившим формирование психических функций, необходимых
для синтаксического языка, планирования логических операций,
изобретения игр на основе конвенциональных правил, способность
к изобразительному и музыкальному творчеству [Козинцев 2004;
Черниговская 2004, 2006]. Обсуждается грамматический взрыв и
в языковом развитии детей (см. статьи [Сергиенко 2008; Кошелев
2008]. Грамматический взрыв, сопровождавшийся формированием основных когнитивных функций, был одним из основных компонентов процесса антропогенеза, приведшего к формированию Homo
sapiens в области африканских саванн около ста пятидесяти тысяч
лет назад. Можно предположить, что уже на ранних стадиях человек
современного типа обладал «когнитивной гибкостью», синтаксическим языком и способностью к абстрактному мышлению. Это определило эволюционные и адаптивные преимущества, обеспечившие
повышение численности популяций, что вызвало широкое расселение Homo sapiens в тропической Африке и выход в муссонные области Ближнего Востока. Уже на ранней стадии расселения сложилась
адаптационная модель социума с ритуализированными социальными функциями.
Установлено, что на протяжении продолжительного времени артефакты мустьерского типа изготавливались как неандертальцами,
так и расселяющимися группами людей современного типа, и скорее всего, на начальном этапе современные люди копировали мустьерскую технику неандертальцев в районах их совместного обитания. Окончательное исчезновение неандертальцев с исторической
арены, несмотря на высокий уровень их интеллектуального и физического развития, было вызвано их немногочисленностью и геогра-

Что делает нас людьми: почему непременно рекурсивные правила?

фической изоляцией, а значит, инбридингом и распространением
генетических заболеваний [Долуханов 2007].
Несмотря на растущую мультидисциплинарность таких исследований, все же остается не вполне осознанной необходимость проработки фундаментальных теоретических оснований для поиска как
специфичных генов, так и свойств человеческого языка в иных коммуникационных системах. Мысль очевидная до банальности, что не
меняет дела.
Еще Дарвин говорил, что разница между нами и другими видами, особенно близкими, в степени, а не в качестве: основные принципы должны быть едины. И. И. Шмальгаузен писал, что все биологические системы характеризуются способностью к саморегуляции,
и среди факторов саморегулирования в онтогенезе нужно отметить
три главных:
1) развитие по генетической программе;
2) развитие в зависимости от воздействия внешней среды (например, отрицательное воздействие сенсорной депривации
ведет к недоразвитию мозга, отсутствие речевого окружения — к неразвитию языка и т. д.);
3) собственная сознательная саморегуляция — свойство, нарастающее с повышением ранга биологических объектов на эволюционной лестнице как результата возрастающей роли индивидуального, а не группового поведения.
Признак эволюции — рост независимости от внешней среды.
И конечно, такая нарастающая относительная независимость видна уже и внутри сообщества людей по мере развития человечества в
целом и совершенствования отдельных индивидуумов в результате
кропотливой собственной работы и воспитывающих = образовывающих его людей. Нет сомнений, что внешнее поведение организма
определяется сложно организованным механизмом, сформировавшимися компетентными структурами, реальные функции которых
зависят от опыта в данной среде. Поразительным образом некоторые
общие принципы эволюции (как мы их сейчас понимаем) описывают столь разные процессы, как эволюция живых систем, естественных и искусственных языков [Наточин, Меншуткин,Черниговская
1992; Chernigovskaya, Natochin, Menshutkin 2000].
Поражает гибкость поведения и широта когнитивных возможностей практически всех видов, от беспозвоночных до высших приматов. У всех — это память, способность менять поведение в зависимости от ситуации, читать языки врагов, жертв и друзей, выводить
правила, даже вычислять. Нельзя не согласиться с К. В. Анохиным,
что эволюция — это нейроэволюция, пробующая разные сценарии,

35

36

Эволюция сигналов и умений или грамматический взрыв?

не имеющая примитивного вектора: сосуществуют и в разных вариантах повторяются очень различающиеся решения одних и тех же
типовых задач. Эволюция не торопится! Вопрос «кто победил?» не
надо ставить. Потому что варианты ответов малоприятны: «вирусы», «насекомые». Судя по всему, человечество — если будет продолжать в том же духе — вполне может себя уничтожить вместе со
всеми своими достижениями — и Галереей Уффици, и музыкой Моцарта, и достижениями математической и философской мысли.
А простейшие останутся себе жить-поживать, как, например, организмы на дне океана, живущие при температуре +400 °С и обходящиеся без фотосинтеза. Есть над чем подумать...
Однако никто все же не сомневается в чрезвычайной роли человека на планете, и в абсолютно особой роли в нашем развитии специфического семиозиса и языка. Семиотическое поведение есть у
всех, даже у беспозвоночных. Обычно, когда речь идет о высокоразвитых видах, обсуждают метакогнитивные возможности и способность к метарепрезентации, и считается, что у животных (возможно,
за исключением приматов и дельфинов) рефлексии и концепта «себя» нет, как и возможности мысленного «путешествия во времени»,
ибо для этого нужен символический язык, способный представлять
будущие события и задачи, нужна способность выйти за пределы
своего мира и себя как его центра (если не сказать — основного наполнения). Для представления индивидуумов в их отсутствие нужны слова, для адекватного поведения — конвенции... С этим связана
и дискуссия о способности строить модель сознания Другого (Theory
of Mind), и также еще недавно считалось, что не только этого нет у
животных, но и у детей моложе трех-четырех лет (см. статью [Сергиенко 2007]). Тем не менее, в отличие от роботов, действующих (пока)
как «зомби», у животных есть «субъективная реальность» — «феноменальное», или «квалиа» [Дубровский 2006, 2008]. И хотя вопросы «зачем субъективная реальность?», «почему она возникла в ходе биологической эволюции?» по-прежнему крайне трудны, мы не
можем обойти их, равно как и вопрос о появлении и сути семиозиса
вообще (то есть появления необходимости и возможности кодировать информацию), когда анализируем отличие психики и языков
животных и человека.
Объяснение субъективного опыта — главный вопрос проблемы сознания. Мы можем функционально объяснить информационные процессы, связанные с восприятием, мышлением, поведением,
но остается непонятным, почему эти информационные процессы
«аккомпанируются субъективным опытом» [Chalmers 1996, 2002].
Почему все эти информационные процессы не проходят независи-

Что делает нас людьми: почему непременно рекурсивные правила?

мо от какого-либо внутреннего чувства? Возможно, это обеспечивает
целостность, понимание границ Я, независимость от внешней среды
и ее обитателей.
Открытие М. Арбибом и Г. Риззолатти так называемых зеркальных систем мозга показало, что такие нейронные системы осуществляют синтез информации, отображающей не только внешние стимулы, вызванные действиями других существ, но и собственные
реакции и действия, обеспечивают связь между подсистемами мозга, ответственными за перцепцию, память, мотивацию и моторику,
картируют субъектно-объектные отношения и формируют механизмы самоидентификации. Зеркальные системы связаны и с производством и пониманием речи, и с ориентировкой в сложном социуме.
Риззолатти и Арбиб рассматривают язык (продукцию и восприятие)
как способ соединения когнитивной, семантической и фонологической форм, рeлевантный как для звукового, так и для жестового языка. Активность зеркальных нейронов в зоне F5 интерпретируется как
часть кода, которая должна соединиться с нейронной активностью
в какой-то другой зоне мозга и завершить тем самым формирование
целого кода указанием на объект и/или субъект. Эта гипотеза имеет первостепенное значение как для объяснения организации языковых функций, в частности для лингвистической дифференциации
субъекта и объекта, так и для научения вообще, поскольку позволяет связать в оперативной памяти агенс (деятель), патиенс (объект
действия) и инструмент (способ или орудие) [Rizzolatti, Arbib 1998,
Arbib 2003].
Открытие Риззолатти и Арбиба обсуждается в последние годы не
только биологами, но и психологами, лингвистами и философами
и расценивается как одно из крупнейших открытий конца ХХ века
в области эволюции сложного поведения и происхождения языка
[Черниговская 2006]. Исследование нейрофизиологических механизмов таких сложных процессов, как метарепрезентация и субъективная реальность, пока не представляется адекватным и интерпретируемым не только у животных, но и у человека, из чего следует
мало обнадеживающий прогноз «объективного» изучения структуры и уровня психической организации иных биологических видов:
поведенческие исследования лишь кажутся нам инструментом, делающим стену между «нами» и «ими» более прозрачной.
Тот же вектор дают нам и отмеченные среди важнейших достижений за 2007 год исследования [Miller 2007; Hassabis et al. 2007]:
память имеет ту же природу и «адрес» в мозгу, что и воображение,
фантазии; если нарушен гиппокамп, то страдает не только сама память (то есть прошлое), но и способность представлять и описывать

37

38

Эволюция сигналов и умений или грамматический взрыв?

воображаемые события, создавать сюжеты (будущее или возможное). Иными словами, память — мать воображения. Эти исследования, как и открытие зеркальных систем, показывают, по сути дела,
то, что так прозорливо уловил И. М. Сеченов более века тому назад:
«Нет никакой разницы в процессах, обеспечивающих в мозгу реальные события, их последствия или воспоминания о них». Вот она,
основа семиозиса высокого порядка...
На конференциях 2007 года в Южной Африке («Cradle of Language») и в Нидерландах («Birdsong, Speech and Language. Converging
Mechanisms») обсуждались следующие актуальные представления
об истоках и специфике человеческого языка.
• Нейроанатомический субстрат человеческого языка сформировался два миллиона лет назад у Homo habilis [Wilkins,
Wakefield 1995].
• Некий протоязык возник примерно один миллион лет назад
у Homo erectus и уже обладал специфическими чертами (порядок элементов, аргументы глаголов, грамматичность и пр.)
[Bickerton 1990, 2003, 2007].
• «Полноценный» язык возник между ста и ста пятьюдесятью
тысячами лет назад у Homo sapiens sapiens [Aitchison 2000].
• Независимый от зрительной модальности акустический язык
мог возникнуть в Африке как результат мутации [Corballis
2003].
• Полностью сформированный синтаксически язык как необходимое условие обмена и передачи символической информации может косвенно быть датирован на основе сопоставления с абстрактными наскальными изображениями, датируемыми примерно семьюдесятью пятью тысячами лет назад
[Henshilwood et al. 2004].
• Артефакты, найденные в пещерах Южной Африки на реке
Клазиес (Klasies), свидетельствуют о том, что по крайней мере
сто пятнадцать тысяч лет назад люди были способны мыслить
символами и говорить [Wurz 2000].
• Акустические сигналы птиц эволюционировали в пение человека [Masataka 2007].
• Рекурсия в человеческом языке может рассматриваться в сопоставлении с рекурсией в акустическом поведении у птиц
[Margoliash, 2003; Reuland 2005; Gentner et al. 2006].
• Возможность «фонологии» у животных [Yip 2006].
• Синтаксис, имитация, «цитация» и ментальная репрезентация. Способность сознания отражать сознание (minds within
minds) [Chomsky 2002; Fitch 2007].

Что делает нас людьми: почему непременно рекурсивные правила?

Конечно, одной из кардинальных является идущая уже несколько лет дискуссия вокруг статьи «The Language Faculty: What is it, who
has it, and how did it evolve?» [Hauser, Chomsky, Fitch 2002]. Чрезвычайно важными для обсуждения этого вопроса являются работы
Джекендоффа и Пинкера. Основная идея их сводится к спору со сторонниками генеративной грамматики, для которых центром языка,
его комбинаторных возможностей является синтаксис и способность
к рекурсии. Джекендофф считает, что более обоснована предлагаемая им и вызывающая горячие споры концепция параллельной архитектуры, где фонология, синтаксис, лексикон и семантика являются независимыми генеративными системами, связанными друг
с другом интерфейсами. Эта концепция гораздо более совместима
как с данными нейроноук и менталистской теорией семантики, так
и с более правдоподобными, чем идея единичной мутации, гипотезами эволюции языковой способности человека [Jackendoff 2002].
В работах Хомского с соавторами [Hauser, Chomsky, Fitch 2002]
показано, что часть вычислительных и сенсорных способностей разделяется нами с другими млекопитающими, и научение, в том числе
и языковое, включает в себя семантический компонент. По Джекендоффу, именно значение (а не синтаксические структуры) должно
было быть первым генеративным компонентом, вызвавшим возникновение и дальнейшее развитие языка. Первая стадия была, скорее
всего, выражена символическим использованием простейших вокализаций (или жестов) без какой-либо грамматической организации,
на этой стадии нет синтаксиса, но это уже палеолексикон, отражающий концепты-примитивы. Далее начинает появляться первичный
синтаксис, и только потом возникают синтаксические структуры.
Такой подход, конечно, в гораздо большей мере, чем предшествующие, открывает путь к интеграции различных областей знаний для
построения непротиворечивой теории.
Позиция Джекендоффа вызвала резкую критику сторонников генеративистской парадигмы, помещающих синтаксис на привилегированное место и настаивающих на внезапном, а не эволюционном
возникновении языка. К примеру, Бикертон не видит объяснений
тому, что постепенно развивающийся язык не вызывал никаких изменений в других видах когнитивной эволюции, словно застывшей
на сотни тысяч лет. Он также не видит причин дополнять сформулированные им еще в 1990 году две стадии возникновения языка: асинтаксический протоязык и основанный на синтаксисе язык современных людей [Bickerton 1990, 2003, 2007].
Основным формальным отличием человеческого языка от языков иных видов является все же открытость и продуктивность, спо-

39

40

Эволюция сигналов и умений или грамматический взрыв?

собность к использованию рекурсивных правил. То есть наш язык
принципиально по-другому устроен. Если продолжать дискуссию
о специфичности коммуникационных систем и особенностях интеллекта, то прежде всего нужно точно определить координаты, чтобы
не происходило того, с чем мы встречаемся сплошь и рядом, к примеру в трактовке достижений «говорящих обезьян». Стоит также напомнить, что эволюция пробовала и продолжает пробовать разные
инструменты для достижения своих целей, и многие из них могут
сосуществовать в пространстве и времени. Успешность коммуникации достигается не только за счет удачных языковых алгоритмов! Не
стоит также исключать из обсуждения тот общеизвестный факт, что
язык обслуживает не только коммуникацию, но и мышление. И существенно важна коэволюция коммуникации разных видов, закрепляемая генетически.
Приведем несколько обескураживающих (если трактовка не тенденциозна) примеров «компетентности» иных биологических видов, отнюдь не только приматов или иных млекопитающих, а птиц,
муравьев и пчел (подробно см. [Резникова 2005; Reznikova 2007; Панов 2011]).
Способность к межвидовой коммуникации (в отличие от нас).
Способность выучить язык другого вида, общаться на нем, мимикрируя (шпионя, становясь резидентом и желая иметь взаимовыгодные
отношения). Понимание языка других (даже «слов) — выгодно. Например, использование обезьяны в качестве защитника других видов, использование чужих сигналов — не только уберегает от опасности целую группу, но и позволяет экономить энергию и время.
Способность к генерализации сигналов (!) — использование примерно одинаковой частоты акустических сигналов тревоги разными,
но живущими вместе видами. Подражание сигналам другого вида,
например при выпрашивании пищи.
Способность к виртуозной и быстрой оценке текущей ситуации, смене ролей, смене стратегий, даже вычислении энергозатратности усилий, к оценке риска, к макиавеллиевскому многоходовому
планированию.
Высокая специализация и отточенность ролей в социуме, регуляция отношений между социальными стратами, оценка места и
глубины понятий свой/чужой в зависимости от многофакторного
пространства.
Использование языков разных модальностей одними и теми же
особями, например акустической, химической и тактильной (а ведь
принято считать, что многоканальность — свойство человеческого
языка).

Что делает нас людьми: почему непременно рекурсивные правила?

Разная степень владения символическим поведением (одно из
наивысших — язык танца пчел).
Многочисленность вариантов социального устройства, не
только у разных видов и групп, а у одного и того же вида, и выбор поведения требуют серьезных «вычислительных» усилий. Виртуозные
ухищрения для овладения «чужим имуществом» с целью экономии
энергии (еды, сил на строительство собственного дома): атака, выжидание, переодевание в чужие феромоны, притворство. Согласие
кормить других в обмен на их услуги; «рабовладение», «скотоводство» и «земледелие» (доение тли и выращивание грибов), понимание меры дозволенности действий, прав разных членов сообщества...
Способность к анализу ситуации и выбору средств ведения
войн: химическое оружие в том числе и вызывающее панику, оружие массового психического поражения, когда свои начинают
уничтожать своих, а нападавшие тем временем уносят припасы и
куколки, из которых потом появятся рабы или — если понадобится — еда; камикадзе; разведчики, действующие то в одиночку, то
объединяясь в группы для выполнения конкретной стратегической
задачи; пограничники, стоящие на охране рубежей в один ряд или
в несколько в зависимости от оценки ситуации. Как они ее оценивают? Как договариваются? Где военачальники? Что за «распределенный мозг»?
Попытки расшифровать акустические сигналы животных, выделив из них некие дискретные значимые элементы, типа фонем, пока
малоуспешны, однако такие исследования уже ведутся и результаты заставляют задуматься (например, исследования [Yip 2006] о возможности «фонологии» животных и [Gentner et al. 2006] о рекурсивных возможностях европейских скворцов Sturnus vulgaris).
Принято считать, что сигналы животных имеют чисто эмоциональное и утилитарное значение, однако они могут обладать и сложной семантикой (информация о расстоянии, топографии, существуют мужской и женский языки, разные «слова» для разных объектов,
вызывающих страх, и генерализованные сигналы «опасность вообще»). Не стоит, однако, забывать, что на формирование «слов» животных уходят миллионы лет генетического отбора, в то время как
у человека лексикон приобретается в индивидуальном онтогенезе,
и в отличие от таковых у животных слова человеческого языка многозначны и зависимы от меняющегося контекста.
Не менее обескураживающими выглядят обнаруживающиеся
в языке «говорящих обезьян» свойства человеческого языка (что
подробно описано в книге Зориной и Смирновой и послесловиях
к ней [Зорина, Смирнова 2006]):

41

Эволюция сигналов и умений или грамматический взрыв?

42


Семантичность — присваивание значения определенному
объекту или действию и использование его вместо действия
или манипуляций с предметом.
• Признаки семантического синтаксиса (по Выготскому): темарема у детей — в однословных и двусловных высказываниях.
• Продуктивность — способность порождать новые сообщения
по усвоенным правилам. Интересно отметить, что последовательность элементов может меняться и в долгих криках естественного языка шимпанзе.
• Перемещаемость — наименование находящегося вне поля
зрения объекта, передача только с помощью знаков информации о прошлых и будущих событиях. Использование лексикограмм «сейчас» и «потом». Это отмечается и в природе (когнитивные карты шимпанзе, планирование маршрута
и последующих действий).
• Культурная преемственность (знания передаются не за счет
генетики): способность и желание учить друг друга и детей,
с исправлением ошибок, всегда считалось привилегией людей. Возможность использовать язык амслен при коммуникации друг с другом, а не только с человеком.
• Узнавание себя в зеркале и в видеофильмах. Практически безошибочное употребление местоимений я, твой, ты, мы.
• Рассудочное поведение: умение планировать, предвидеть, выделять конечные и промежуточные цели. Умение манипулировать окружающими. Реконструкция намерений других.
• Метафорический перенос — использование слов в переносном смысле, шутливо или бранно, что показывает понимание
обобщенного значения.
• Способность к диалогу и обмену ролями и очередностью.
• Восприятие устной речи и перевод на амслен — без участия самих объектов (референтов).
Таким образом, на вопрос, вынесенный в название (что делает
нас людьми?), можно ответить так: способность к семиозису высокого порядка, к абстрактному мышлению и формированию концептов,
способность к рекурсивным синтаксическим процедурам, обеспечивающим открытость грамматической и семантической систем, что
тесно связано и со способностью к построению высокого уровня модели сознания Другого и является серьезным шагом в эволюции когнитивных возможностей. Комбинирование слогов из фонем, слов
из слогов, фраз из слов и т. д. может быть сопоставлено, к примеру,
с построением сложных моторных актов из более простых, однако
многоступенчатые моторные акты у приматов присутствуют, а «язы-

Что делает нас людьми: почему непременно рекурсивные правила?

ковые» — нет. Языковые рекурсивные правила не распространяются
на уровень «простейших» единиц — фонем и слогов (слоги не могут
быть вставлены в слоги) и не могут быть эволюционно выведены из
моторных возможностей, потому что компоненты моторных актов
выстраиваются последовательно, но нельзя представить себе включенность их в себя самих, подобно тому, что мы делаем в синтаксисе:
Маша удивилась, что Петя не знает, что Нина лгала Саше.
Представление о сознании и состоянии Другого и планирование
своих действий с оглядкой на это дает огромное поведенческое преимущество (если все же признавать пользу адаптивных процессов).
Не понятно, однако, как и почему произошел скачок (или развитие)
от закрытых систем коммуникации животных к открытым человека (см. в этой связи разбор этой дискуссии в статье [Барулин 2007]).
В этой точке сходятся когнитивные возможности человека и инструментальные возможности языка. Экстраполяции и особенно синтаксические процедуры, их оформляющие, требуют хорошо развитой
оперативной и долговременной памяти и мощного мозга для их осуществления. Важно отметить, что Джекендофф и Пинкер стоят на
позициях медленного развития предшествующих языку систем на
основе вполне дарвиновской адаптации, тогда как Хаузер, Хомский
и Фитч склонны скорее к революционному сценарию, то есть появлению языка в результате некоего события — мутации.
Не менее серьезен и вопрос, поставленный Фодором: как язык мог
дать нам эволюционное преимущество, если его еще не было? Вопрос сложный и требует мультидисциплинарного дискурса. Вспомним в связи с этим Мeраба Мамардашвили, который считал синтез
разных научных подходов критически важным для наступившего
времени: «Пересечение гуманитарных и естественно-научных исследований сознания носит серьезный, не внешний характер, напоминающий перекличку двух соседей. Но связь здесь пролегает в другом, более существенном измерении, а именно в измерении места
сознания в космических процессах, во Вселенной» [Мамардашвили
2000]. Именно это констатирует и Вяч. Вс. Иванов: «Если успехи гуманитарного знания в наступившем веке будут зависеть (как предполагали многие) от соединения достижений естественных наук,
прежде всего биологии, с еще мало изученным с этой точки зрения
материалом наук о человеке, то нейролингвистика и психофонетика
окажутся теми областями, где продвижение в этом направлении уже
начинается» [Иванов 2004].
Итак, наша видовая особенность как Homo loquens — не рекурсивные правила в узком (синтаксическом) смысле, а открытость системы в целом, не пропасть между человеком и другими видами,

43

44

Эволюция сигналов и умений или грамматический взрыв?

а почему-то (не обязательно зачем-то) возникшая сложность системы иного порядка, обеспечивающая не только язык и семиозис,
но рефлексию, феноменологическое сознание, вторичные моделирующие системы и, соответственно, культуру, обеспечивающую нам
дальнейшую эволюцию (см. в этой связи статью [Зинченко 2008]).
«Мы — не наблюдатели, а участники бытия. Наше поведение —
труд... Природа наша делаема», — писал великий А. А. Ухтомский,
опередивший свое время больше чем на век. Его слова можно рассматривать в том числе и в контексте дискуссий о сценариях и векторе эволюции человека.

Нить Ариадны,
или Пирожные «Мадлен»

Проблема сознания имеет на редкость консервативную судьбу длиной в тысячи лет: каждый человек интуитивно знает, что это такое, но не может дать определение или хотя бы описать. Мыслители
многих эпох и цивилизаций, а потом и исследователи Нового времени пытались взять эту крепость с помощью разных когнитивных
средств и все более усложняющихся экспериментальных методов, но
продвижение не очевидно… Изящно описал сознание Джозеф Боген, американский нейрофизиолог, работавший в группе Роджера
Сперри, получившего в 1981 году Нобелевскую премию по физиологии за исследования функциональной специализации полушарий (на пациентах с так называемым рассеченным мозгом). Боген
сравнивает сознание с ветром: увидеть и поймать его нельзя, но очевидны результаты его деятельности — гнущиеся деревья, волны или
даже цунами… Немаловажно, что эффект такой (природной) активности может проявляться на огромных временны́х и пространственных расстояниях от источника; так и с сознанием, когда причина и
следствие могут быть чрезвычайно разнесены во всех смыслах. Боген задумался об этом, наблюдая пациентов, у которых фактически
было не одно, а два сознания, если не сказать — две личности, раздельно координируемые правым и левым полушариями.
Сознание подразумевает наличие так называемого феноменального, или субъективного, опыта — qualia. Оно влияет на поведение, но не жестко связано с вербальным языком (так как больные с
афазией могут иметь сохранные ментальные функции и даже не потерять креативность). Сознание подразумевает способность выстраивать события во времени, выявлять причинно-следственные связи,
дает возможность личности осознавать себя физически (схема тела) и психически (различение Я и не-Я), быть способной к ментальным операциям высокого порядка. Физиологически сознание может
быть описано как некий координатор внимания и действия, что обеспечивается очень разветвленной нейронной сетью. Но это лишь одно из возможных описаний, как будет показано далее.
У сознания есть содержание и интенсивность, и на физиологическом языке это паттерны нейрональной активности, особенно в не-

46

Эволюция сигналов и умений или грамматический взрыв?

окортексе, хотя и не только в нем. Особую роль играют интраламинарные ядра таламуса, хотя вообще проблема локализации крайне
сложна: известны многие тысячи случаев, когда у пациентов были
удалены значительные объемы коры, что не приводило к нарушениям и тем более утрате сознания. В то же время к драматическим последствиям приводят даже небольшие поражения бимедиальных таламических зон. Нужно заметить, что интраламинарные ядра имеют
множество афферентных и эфферентных связей.
Итак, сейчас как будто все согласны, что субъективные состояния и все психические феномены — сознательные и бессознательные — порождаются нейронными сетями, с очевидностью имеющими адресата, интерпретирующего их «тексты» или хотя бы просто
считывающего их. Кто он, этот читатель? Мы сталкиваемся с парадоксом: мозг находится в мире, а мир — в мозгу и в большой степени
им определяется. Можем ли мы доверять мозгу, учитывая возможность нарушений его адекватного (чему?) функционирования? —
появления галлюцинаций, например, когда поставляемая нашему
сознанию информация не приходит из органов чувств, а порождается самим мозгом, потому что произошел сбой программ нейронной сети.
Попробуем разобраться в определениях. Термин сознание используется как минимум в двух разных смыслах: как характеристика
наличия такового свойства у живых существ и как наличие определенных уровней и состояний сознания. На самом деле существует много разных смыслов, которые вкладываются в это понятие.
Основные контексты таковы:
• Сознанием обладает любое чувствующее и реагирующее существо. Тогда нужно признать, что им обладают рыбы, креветки
и т. д.?
• Состояние проявляется не во сне и не в коме. Как тогда определять состояние во сне, в гипнозе и т. д.?
• Осознание: мы не только осознающие, рефлексирующие существа, мы еще осознаем тот факт, что осознаем. Как тогда
быть с маленькими детьми? С высокоразвитыми, но не говорящими существами? Когда в этом случае появляется сознание в фило- и онтогенезе?
• Так называемое What is it… (см. [Nagel 1974]), когда предлагается представить, каков мир с точки зрения другого сознания — например, летучей мыши с ее эхолокацией или осьминога. В этом смысле виртуально мыслимые инопланетные
существа не многим более непонятны, чем любое земное животное.

Нить Ариадны, или Пирожные «Мадлен»

Субъективная реальность, qualia, или феноменальное сознание —
едва ли не центральная проблема в обсуждении этих сложнейших
вопросов. Это подчеркивает и крупнейший современный нейрофизиолог Эдельман [Edelman 2004]: центральная проблема сознания — как субъективные переживания порождаются физическими
явлениями? Он считает, что эволюция закрепляла способность порождать субъективные феномены, имеющие кардинальное значение для процессов высокого порядка. Однако классическая когнитивная наука пока не может поместить qualia в свои парадигмы.
Мы видим только то, что знаем. Образы и представления — не
копия и даже не сумма физических сигналов, поступающих на наши рецепторы. Их строит наш мозг; иначе говоря, то, что видится,
слышится и осязается, отличается не только у разных видов животных и у всех них от нас не потому, что у всех видов разные диапазоны зрения, слуха, обоняния и т. д., а потому, что у всех живых существ разный мозг, который эти сенсорные сигналы обрабатывает,
формируя субъективные (!) образы. Не только у разных видов, но
и у разных людей, входящих в один вид, — разные qualia. Следует
также подчеркнуть, что наличие субъективной реальности не выявляется бихевиористскими методиками, стало быть, экспериментальная проверка требует специальной ментальной проработки.
В связи с вышесказанным мы должны приучиться делать серьезные поправки на индивидуальные, этнические, конфессиональные,
профессиональные и иные культурные отличия, строившие мозг
и субъективные миры разных людей. Мозг — не сумма миллиардов нейронов и их связей, а таковая сумма плюс индивидуальный
опыт, который сформировал этот инструмент — наш мозг — и настроил его. Восприятие — активное извлечение знаний и конструирование мира. Разные живые системы делают это по-разному, извлекая из мира разные характеристики (например, магнитные поля
или поляризованный свет) и строя разные миры. Разные тела дают
разные картины мира. Именно наличие субъективного мира и самого субъекта отличает человека от киборга. Пока… Отличие человека
от других биологических видов, от компьютеров и «зомби» состоит
и в обладании arbitrium liberum — свободой воли, способностью к
добровольному и сознательному выбору и согласию с принимаемым
решением — voluntarius consensus [Черниговская 2008b].
В. А. Лекторский [Дубровский, Лекторский (ред.) 2011] пишет,
что все когнитивные процессы — это получение и обработка информации по определенным правилам и алгоритмам, и в мозгу есть
ментальные репрезентации, обеспечивающие контакт с миром (см.
в связи с этим провокационную статью [Fodor 2009]). Это — гипо-

47

48

Эволюция сигналов и умений или грамматический взрыв?

тезы высшей степени абстракции, лежащие в основании картины
мира, которую нельзя проверить эмпирически потому, что «объективной», «настоящей» картины мира просто нет или ее знает только Создатель. Сложение мнений статистически приемлемого количества людей ничего не добавляет, так как у всех них — мозг одного
типа. Как твердо заключает Кант, «рассудок не черпает свои законы
(a priori) из природы, а предписывает их ей»! [Кант 1965]. Не удается уклониться от опасного вопроса: почему формальное мышление
применимо к реальному миру? Почему мы принимаем как аксиому,
что хорошо организованное в рамках наших алгоритмов построение — истинное? Истинное — но в рамках нашего мышления.
Здесь мы и сталкиваемся с парадоксом: мозг находится в мире,
а мир находится в мозгу. Поиск субъективного опыта в физическом
мире (то есть в качестве и интенсивности сенсорных стимулов) —
абсурден: его там нет, так как он строится в мозгу, в отдельном,
дополнительном пространстве мозга. Кто смотрит на ментальные
репрезентации? Физические события отражаются в специфической нейронной активности головного мозга, но кто их интерпретирует?
Казалось бы, очевиден ответ «я», но… как бы из иного измерения,
из другого пространства, изнутри мозга, но не как физического объекта, а как психического субъекта. И ведь мозг ведет (с кем-то) диалог… А кто с кем говорит («не ходила бы ты туда»…)? Раньше бы сказали — правое и левое полушария, как бы две разные личности (см.
[Chernigovskaya 1994, 1996, 1999]). Но теперь эта картина стала гораздо более пестрой, а мозг — гораздо «населенней».
Потенциальная способность мозга поставлять личности не только
ложную сенсорную и семантическую информацию, но и неадекватную оценку принадлежности ощущений данному субъекту, хорошо
известна из психической патологии. Исследования Рамачандрана с
фантомными ощущениями [Ramachandran 2008] показывают, что
«убеждение сознания» может их уничтожить, стало быть, способы
произвольного, сознательного воздействия даже на такие экстремально-аномальные ощущения есть.
Вопрос о критериях наличия сознания и феноменального опыта
вообще сверхсложен, и это притом, что можно говорить о разных его
типах (к примеру, перцептивном, оперирующем сенсорными образами, и операциональном, обеспечивающем рассуждения). Критерием
сознания может объявляться способность к символьной интерпретации, к семиозису, способность произвольно оперировать знаниями и
передавать их другому (и себе). Иногда говорят о процессе представления внутренних знаний в явной форме, и в этом случае наличие

Нить Ариадны, или Пирожные «Мадлен»

сознания у креветок и устриц сомнительно, хотя наличие или отсутствие qualia можно обсуждать.
У высших животных сложность производства информации об информации гораздо ниже, чем у нас, им нельзя приписывать самосознание и свободу воли, но, как теперь совершенно ясно, они способны решать сложные когнитивные задачи, справляться с состояниями
неопределенности и совершать выбор для достижения цели, что заставляет нас относиться к их психической деятельности менее высокомерно, хотя «вторичные моделирующие системы» им и не доступны (см. обзор [Черниговская 2006a, 2008a]). Нарастает по мере
приближения к человеку и количество степеней свободы психического — свобода воли. Чрезвычайно интересны в связи с этим исследования когнитивных возможностей других биологических видов
[Резникова 2011].
Вопрос, который по-прежнему встает, когда я думаю о специфически человеческих когнитивных «умениях», таков: наш мозг — реализация «множества всех множеств, не являющихся членами самих
себя» Бертрана Рассела [Russell 1946], или рекурсивный самодостаточный шедевр, находящийся в рекурсивных же отношениях с допускаемой в него личностью, в теле которой он размещен? И кто в
чем размещен в таком случае?.. И прав ли Гёдель, сформулировавший «запрет» на изучение системой самой себя и тем более на изучение более сложной системы, каковой, бесспорно, является мозг?
(см. [Hutton 1976]).
Мозг — сложнейшая из всех мыслимых структура. Вопрос о том,
что именно в нем заложено генетически и в какой мере, а главное —
как именно внешняя среда и опыт настраивают этот инструмент,
остается по-прежнему открытым.
Что из того мира, который мы воспринимаем и к которому приспосабливаемся, принадлежит ему, а что порождает наш мозг, а значит, вопрос о разделении субъекта и объекта остается центральным.
Это было давно осознано крупнейшими умами, например гениальным Ухтомским, который говорил, что нет ни субъекта, ни объекта, что мы вовсе не зрители, а участники и даже что природа наша
делаема, то есть ее как бы и нет независимо от нас. В этой связи нужно вспомнить А. Пятигорского и М. Мамардашвили [Пятигорский,
Мамардашвили 1982], которые прямо говорили, что бытие и сознание представляют собой континуум и что мышление и существование совпадают.
Головокружительным вопросом о течении времени в субъективном пространстве задавались многие мыслители. Что такое «теперь»? Как мозг «выдерживает» разные временны́е шкалы одно-

49

50

Эволюция сигналов и умений или грамматический взрыв?

временно — конвенционально объективное время, личную шкалу
жизни, актуальное время, способность членить время по-разному
(ср. [Varela 1999]).
Не является ли время продукцией нашего сознания или даже хуже того — мозга? Можем ли мы в XXI веке все еще говорить о том,
что время течет без перерывов и с одинаковой скоростью, само по себе, равномерно и однонаправленно? Похоже, что нет, и с ньютоновской метафорой времени как текущей реки приходится распрощаться. Мозг должен все время определять, что, в каком порядке, когда
и где происходит, сравнивать это и составлять насколько возможно адекватную картину мира. Не надо также забывать о временны́х
иллюзиях, о зависимости оценки времени от эмоциональной ситуации — внешней и внутренней и т. д., что замечательно разработал
Анри Бергсон [Бергсон 2001].
К тому же разные процессы в самом мозгу протекают с разной
скоростью, и есть временные окна, которые позволяют классифицировать поступающую информацию. К счастью, наш мозг обладает
системой фильтров, которые не пропускают разного рода «ненужную» информацию. Мало того, такие фильтры играют роль ускорителей или замедлителей воспринимаемых процессов, чтобы мы не
сталкивались с ситуациями, когда мгновенные, с нашей точки зрения, события оказываются возможными для постепенного наблюдения [Eagleman 2011]. В известных пределах это возможно при различных мозговых нарушениях. Иными словами, время, в котором
мы существуем, продуцирует сам мозг, и это тоже вариант qualia.
Проблема Nature vs. Nurture — соотношения генетического и приобретенного — в строительстве нейронной сети, а значит
и в формировании самой нашей личности (и даже культуры в целом), стара, как сама наука. Нить Ариадны, данная нам, чтобы не
потеряться в этом постоянно меняющемся, мерцающем лабиринте,
едва подвластном нашему сознанию, как бы его ни определять, свита в двойную спираль. Но мы можем вывязывать и свои узоры, не
подчиняясь шаблонам, данным нам a priori; форма сети, ее плотность, изящество плетения, гибкость и упругость — живые.
У каждого из нас есть и собственные вехи, типа пирожных «Мадлен», которые Пруст так виртуозно использует в романе «В поисках
утраченного времени»; он вспомнил детство в Нормандии (Комбре),
когда съел это пирожное в Париже («Я так часто видел, но не пробовал больше эти мадленки, и их образ давно разошелся с воспоминаниями о днях в Комбре»). Эти изумительные пирожные пекла маленькому Марселю его тетя, их вкус закодировал для него детство,
когда он только и хотел вырваться из этой провинции, ставшей по-

Нить Ариадны, или Пирожные «Мадлен»

том для него потерянным раем (он пишет, что рай только и может
быть потерянным...)
Такие вехи — ключи к потайным дверям сознания и памяти, рассыпанные по лабиринтам нейронной сети, они, да еще нить Ариадны, дают нам шанс разглядывать гобелены своей и чужой жизни,
узнавать картины человеческой цивилизации.
Необходимо сказать, что в последние годы мировая наука отчетливо осознала, что изучение таких сложных проблем возможно
только при конвергенции различных областей знания — гуманитарных, естественных и точных, при непременном участии специалистов из нейронаук, лингвистики и психологии, аналитической
философии, моделирования сложных процессов в системах искусственного интеллекта и т. д. Такая уникальная возможность стала
реализовываться на базе Курчатовского НБИК-центра, когда нано-,
био-, информационные и когнитивные технологии больше не живут
в параллельных и непроницаемых друг для друга мирах, а представляют собой единое целое [Ковальчук, Нарайкин, Яцишина 2013].

51

Nature vs. Nurture в усвоении языка*

В 1623 году родился Блез Паскаль — не только великий мыслитель,
но и человек, сконструировавший первый механический калькулятор, то есть начавший путь к цифровому компьютеру. И именно
компьютер почти четыре века спустя является главной метафорой
функционирования человеческого мозга: сторонники такого взгляда утверждают, что все интеллектуальные процедуры, не говоря о
процессах более низких порядков, могут быть описаны как вычислительные, базирующиеся на переборе вариантов, вероятностных механизмах, а значит — на причинно-следственных зависимостях. Попрежнему большинство ученых считают, что бихевиористская (она
же павловская) условно-рефлекторная парадигма вполне объясняет процессы научения и формирования поведения не только у животных, но и у людей. Это справедливо и в отношении дискуссий об
усвоении первого языка детьми.
Стоит, однако, напомнить, что уже давно стала очевидна несводимость такой предельно сложной системы, как мозг, к перебору двоичных кодов, то есть к цифровым алгоритмам. Как минимум, наше
сознание представляет собой более чем один способ обработки информации, вовсе не все они осознаваемы вполне (могут и не принадлежать сознанию) и не описываются вычислениями в традиционном смысле. Даже сам Паскаль писал, что разум действует медленно,
учитывая так много факторов и принципов, что поминутно устает и
разбегается, не имея возможности одновременно удержать их. Чувство, пишет Паскаль, действует иначе: мгновенно и всегда. На самом
деле, то, что он в своих «Мыслях» называл чувством, вдохновением,
сердцем, «чутьем суждения», обозначало непосредственное познание действительности, живой реальности, в противоположность рассудочному знанию и рациональным выкладкам. Сейчас мы назвали
бы это правополушарным сознанием или даже — после А. Бергсона — интуицией (который даже считал, что мозг — не что иное, как
нечто вроде телефонной станции: его роль сводится к передаче и получению сообщений).

*

Работа выполнена при поддержке РГНФ (грант № 10-04-00056а) и РФФИ
(гранты № 09-06-12022-офи_м и 09-06-00268-а).

Nature vs. Nurture в усвоении языка

Однако, если наше поведение, даже самое сложное, несводимо
к известным алгоритмам и в подавляющем большинстве ситуаций
не подвластно сознательному контролю, то встает очень тревожный вопрос о свободе воли, контролируемости поступков, а значит
о соотношении Nature vs. Nurture — генетического и зависящего от
окружающей среды. А что значит — генетического? В какой степени наше поведение, способности, особенности зависят от характеристик нашего мозга? Например, общеизвестно, что именно левое полушарие обеспечивает логическое мышление, и следовало бы ждать,
что математическое способности будут связаны именно с ним. Однако, если Лейбниц, бесспорно, может быть охарактеризован как логик (или алгебраист), то Ньютона с не меньшей степенью определенности можно отнести к категории физиков (геометров), то есть
людей, которым в высшей степени свойственно гештальтное и даже
зрительное восприятие мира, стимулируемое деятельностью правого полушария головного мозга [Яглом 1983; Bechtereva et al. 2004;
Dietrich 2007; Fink et al. 2009].
Повреждения мозга могут, как ни парадоксально, не ухудшать некоторые способности (как, например, левосторонний инсульт у выдающегося композитора Шнитке едва ли не усугубил его музыкальный талант) — Пастер, у которого после правостороннего инсульта
фактически почти не было половины мозга, после этого повреждения сделал свои самые значительные открытия. Известны многочисленные свидетельства парциальных, но очень значительных способностей у людей с Williams-синдромом, Sturge-Weber-синдромом,
Savant-синдромом и т. д.
Не первое десятилетие (если не сказать — столетие) ведутся споры о том, каким образом в мозгу организован язык (см., например,
[Loritz 2001; Corballis, Lea 1999]). Нейронауки обсуждают это с точки
зрения того, как вообще происходит работа мозга — каждого из его
отделов и нейронной сети в целом, как перераспределяется активность нейронных ансамблей, как и почему происходит формирование новых функциональных связей, как влияют на это поступающая
извне информация и генетические факторы, лежащие в основе языковой компетенции человека. Лингвисты, с каждым годом все более вовлекаясь в дискуссии такого рода, делают попытки с помощью
теоретических исследований и специально разработанных экспериментов внутри своей науки, как и данных, полученных нейродисциплинами, выявить структуру человеческого языка, точнее говоря,
его универсальных, базисных свойств, отличающих его от всех других известных нам систем коммуникаций и при этом характерных
для всех национальных языков [Chomsky 2002]. И те, и другие наде-

53

54

Эволюция сигналов и умений или грамматический взрыв?

ются в итоге описать сложнейшие языковые факты в терминах нейрональной активности (в широком понимании), иными словами, соотнести языковые процессы с физиологическими, протекающими в
мозгу. В последние годы в общий спор включились и генетики в связи с поисками языкового гена, или гена грамматики. В тесной связи
с этим опять активизировались дискуссии о происхождении языка,
а значит и об эволюции не только Homo sapiens, но Homo loquens,
legens и scribensque.
Не утихают поиски так называемого недостающего звена, и на эту
роль попадают по мере получения антропологического материала
все новые претенденты. Что же привело к формированию того, что
отличает человека от других населяющих нашу планету существ, —
языка и чрезвычайно сложного мозга? Мутация, приведшая к особому переустройству мозга для обеспечения сложнейших и специальных, отличных от всех иных, операций или континуальный отбор
с постепенно усложнявшимися когнитивными возможностями?
Ни у кого из специалистов не вызывает возражений положение
о том, что мозг, обеспечивая высшие психические и особенно языковые функции, осуществляет некие математические операции. Очевидно, что мозг имеет дело с какими-то сформировавшимися в процессе естественного и специализированного обучения списками,
с одной стороны, и с другой — с наборами разнообразных правил,
часть из которых, наиболее универсальных, возможно, являются
врожденными. Под такими правилами понимаются специфические
алгоритмы, обеспечивающие только языковые процедуры.
Серьезные и часто бескомпромиссные дискуссии ведутся в связи
с этим по вопросу о том, является ли языковая способность человека нейрофизиологически или даже анатомически отдельной от других когнитивных функций, а стало быть, о вероятности организации
мозга по принципу модулярности; все больше исследуется манифестация постулируемых единых нейрональных механизмов в языках
разных типов.
Общеизвестно, что представители генеративного направления
в лингвистике настаивают на наличии у человека так называемого языкового органа, с помощью которого только и возможно формирование алгоритмов в языковом онтогенезе. Среди генеративистов, стоящих на позиции врожденных языковых механизмов, нет
единого мнения по поводу происхождения последних: одни считают грамматический взрыв результатом макромутации, другие — результатом естественного отбора мелких мутаций, то есть гораздо
более постепенного процесса. Последователи необихевиоризма в
психологии и коннекционистского направления в лингвистике счи-

Nature vs. Nurture в усвоении языка

тают главным фактором усвоения и адекватного функционирования языковых процедур научение. Согласно бихевиоризму, как известно, ребенок — это tabula rasa, постепенно заполняемая разными
схемами поведения, в том числе и вербального, по принципу «стимул — реакция», что по понятным причинам никак не согласуется
с идеей врожденных символических правил [Pinker 1991, 1994 и далее]. В этой связи следует обратить внимание на коллективную монографию «Психология интеллекта и творчества» (2010).
В разное время и с разных сторон предпринимались попытки
обсуждения так называемой ментальной грамматики, по сути дела, врожденных априорных знаний вообще: набора неосознаваемых правил, позволяющих формировать жизненный опыт в целом,
а не только усваивать язык [Fodor 2001, 2009]. Речь идет о некоем
пре-знании, грамматике мышления вообще, являющейся базой и
для языка (в первую очередь), и для невербального конструирования картины, более или менее изоморфной окружающему человека
и доступному ему миру.
Споры о том, покрывает ли грамматика мышления и специфически языковые универсалии, не утихают. Ясно, конечно, что конструировать некоторую «объективную» картину мира могут и
другие существа (иначе они не могли бы выжить), и в этом смысле — у нас и у них есть некая грамматика мышления, базирующаяся на закрепленных в геноме и приобретенных механизмах, но, по
всей видимости, все же разная, и пригодная для описания «отдельных миров». Однако в работе Джекендоффа [Jackendoff 2002], адресованной междисциплинарной аудитории, делается попытка свести
ментализм и нативизм базисных генеративистских парадигм и активно развиваемые в последние годы теории семантики, в том числе формальной. Действительно, без такого моста между «компьютерно-организованным» и в этом смысле самодостаточным мозгом
и внешним миром связь не устанавливается, а возможно, даже и не
требуется. Для преодоления пропасти между миром и мозгом водится понятие f-mind — функциональное сознание, понимаемое как
способность кодировать с помощью естественного языка определенные комбинации состояний нейронной сети в релевантных ситуации областях мозга. Дети уже рождаются с мозгом, готовым к синтаксическим процедурам.
Для включения в современную человеческую цивилизацию критичным является овладение знаковой грамотностью, и в частности
чтением.
В 2010 году на территории ЮАР были обнаружены осколки
скорлупы страусиных яиц возрастом около шестидесяти тысяч лет

55

56

Эволюция сигналов и умений или грамматический взрыв?

с нанесенными на них абстрактными иллюстрациями. Это на данный момент древнейший пример использования символов. Следующие из известных нам изображений датируются пятнадцатым—
двенадцатым тысячелетиями до Р. Х. — геометрические фигуры,
обозначающие фазы луны. Далее появляются как бы скульптурные
иероглифы-«фишки»-символы. К восьмому тысячелетию до Р. Х.
они изготавливаются из глины и уже составляют систему. Эволюция
этих первых символических систем свидетельствует о нарастающей
потребности (и возможности) семиотического дублирования физического мира людьми. Это первые попытки человечества систематизировано обозначать объекты и абстракции, каталогизировать их
и находить способы выражать отношения между объектами. Наряду
с другими свидетельствами, именно зрительные изображения в самых примитивных формах позволяют нам говорить о древних людях как о существах семиотических, имевших целью увеличение памяти за счет выноса ее за пределы индивидуального мозга.
Следует отметить три основных когнитивных прорыва на этом
пути:
• замещение трехмерных изображений, «скульптур-иероглифов», двумерными пиктограммами,
• а затем идеограммами,
• далее следует переход от мнемоники к собственно письму —
логографическому, словесно-слоговому, силлабическому и алфавитам, восходящим к письму Финикии, Сирии и Палестины.
Все это сложные системы знаков. Переход от этапа к этапу требовал от человека как вида огромных когнитивных затрат и долгого времени.
Нельзя не заметить, что эволюция этих видов когнитивной деятельности идет по пути все большего сворачивания, «конденсации»
информации: трехмерные формы сворачиваются к двумерным изображениям, количества сворачиваются до более крупных, но более
экономных разрядов. На все это ушло много тысячелетий.
Методы, которыми изучаются процессы письма и чтения, и их
нарушения многочисленны (поведенческие методики, функциональное картирование мозга, фиксация движений глаз при чтении
и т. д.), а научные парадигмы по-прежнему сводятся к традиционным для лингвистики и психологии последних десятилетий бинарным оппозициям: то, с чем мы сталкиваемся в проблемных ситуациях, это — нарушения собственно лингвистических или более общих
когнитивных процедур? Это нарушения высших когнитивных процессов или специфически зрительных? Это нарушения моторики (в случае письма)? Внимания? Кратковременной памяти? Это

Nature vs. Nurture в усвоении языка

специфика индивидуальной организации мозга? Перед нами далеко
не полный список исследуемых вопросов.
Мозг как биологический объект необходим для мышления, но
недостаточен. Нужен опыт. Интеллект развивается: роль коры у новорожденных детей крайне мала (большая часть нейронов формируется после рождения). Общеизвестно, что общая масса мозга менее
важна, чем его внутренняя организация и богатство связей, которые,
как теперь становится все более очевидным, в огромной мере зависят от того, какого типа и сложности задачи он решает. Потенциальная возможность говорить зависит от генетических факторов, а реальная речевая продукция — от опыта.
Обсуждая неутихающие споры нативистов и сторонников примата научения, полезно вспомнить Шмальгаузена [Шмальгаузен 1946],
который писал, что все биологические системы характеризуются
способностью к саморегуляции, и среди факторов саморегулирования в онтогенезе нужно отметить три главных:
1) развитие по генетической программе;
2) развитие в зависимости от воздействия внешней среды (например, отрицательное воздействие сенсорной депривации
ведет к недоразвитию мозга, отсутствие речевого окружения — к неразвитию языка и т. д.);
3) собственная сознательная саморегуляция — свойство, нарастающее с повышением ранга биологических объектов на
эволюционной лестнице как результата возрастающей роли
индивидуального, а не группового поведения. Признак эволюции — рост независимости от внешней среды.
Карл Прибрам [Прибрам 1975] отмечал еще много лет назад,
что внешнее поведение организма определяется сложно организованным механизмом, сформировавшимися компетентными (как он
это формулирует) структурами, функции которых зависят от опыта в данной внешней среде. Даже сам Хомский, главный из тех, кто
настаивает на примате генетики для языка, подчеркивает различие
между компетенцией (некоем врожденном знании мозга о языке вообще, не конкретном языке) и успешной речевой деятельностью —
Competence vs. Performance. Под компетенцией в теориях научения
понимают сумму знаний, которые определяют пределы успешности
выполнения задачи. Если компетенция, в том числе и генетическая,
равна нулю, то никакие побуждения не могут вызвать выполнение
данной задачи.
Важнейшими характеристиками человеческого языка являются
его продуктивность (возможность создания и понимания абсолютно новых сообщений) и иерархическая структура, то есть наличие

57

58

Эволюция сигналов и умений или грамматический взрыв?

уровней — фонологического, морфологического, синтаксического и уровня дискурса. Все это пронизывается семантической осью.
Такая структурная специфичность общепризнана как уникальная
особенность данной системы. Поэтому как поиски правил, описывающих собственно лингвистические феномены, так и поиски генетических основ языковой компетенции базируются прежде всего на
анализе этих характеристик.
Сторонники классического модулярного подхода считают, что
использование правил универсальной грамматики не только является главной характеристикой человека как вида, полученной в результате особой мутации и приведшей к выделению его из мира других населяющих Землю существ, но и имеет особую локализацию в
мозгу. Организация ментального лексикона, таким образом, описывается как два вида процессов:
1) функционирование символических универсальных правил,
действующих в режиме реального времени и базирующихся
на процедурах и врожденных механизмах, запускаемых в оперативной памяти, и
2) извлечение лексических и других гештальтно представленных
единиц из долговременной ассоциативной памяти.
Они настаивают на том, что усвоение языка — это разворачивание
его во времени, а не процесс обучения и что применение символических правил не зависит от лингвистических вероятностей [Pinker
1991, 1994; Pinker, Bloom 1990, Pinker, Prince 1998; Bloom 2002].
Сторонники противоположного взгляда считают, что все процессы основываются на работе с ассоциативной памятью и мы имеем
дело со сложной перестройкой всей нейронной сети, также происходящей по правилам, но иным и гораздо более сложным и трудно формализуемым [Gor, Chernigovskaya 2001; Черниговская и пр.
2008;]. По мнению этой группы исследователей, язык — это результат обучения; лингвистические процедуры не включают символические правила; все языковые процедуры опираются на ассоциативные связи в нейронных цепях и имеют вероятностный характер,
а ассоциативные связи между словами в ментальном лексиконе
основаны на фонологическом и семантическом сходстве. Возможны
и несовпадающие ни с одним из этих подходов гипотезы (см. обзоры [Черниговская 2002; Черниговская и др. 2008; Свистунова и др.
2008, Черниговская, Ткаченко 2010].
Для проверки привлекается клинический материал, данные онтолингвистики, специально сконструированные эксперименты со
взрослыми людьми, говорящими на разных языках, а также моделирование искусственных нейронных сетей, обучаемых по прави-

Nature vs. Nurture в усвоении языка

лам, как надеются, имитирующим имплицитное овладение языком
в детстве. Особые надежды возлагаются на данные функционального мозгового картирования у здоровых людей.
Все эти методы помимо бесспорных достоинств имеют и существенные недостатки. Например, очевидно, что даже самая лучшая
компьютерная нейронная сеть, обученная по лучшим из известных
сейчас правилам, ни в какой мере не может быть сопоставлена с реальными процессами, происходящими при овладении языком детьми, хотя бы потому, что никак не учитывается — и не может быть
учтено — все многообразие языкового окружения ребенка, в первую
очередь критическая для таких исследований характеристика — частотность употребления разных языковых единиц, не говоря уже
о невербальных компонентах коммуникации, перераспределяющих
веса компонентов научения.
Однако функциональное картирование мозговых функций дает
нам все больше противоречивых данных, крайне трудно сводимых
не только с парадигмами, но даже с результатами из других областей, казалось бы, общего научного объекта. Создается впечатление,
что каждая из ветвей общего дерева научного знания о мозге и языке обладает своей собственной правдой: правы афазиологи, описывающие аграмматизм при нарушениях зоны Брока, но ни с какими
общими представлениями никак не согласуется аграмматизм при
нарушениях зоны Вернике; правы и исследователи языковых функций, соотносимых с полушариями головного мозга, — у них, как и
у афазиологов, накоплен гигантский фактический материал, находящийся в резчайшем противоречии как с принципиально «левополушарной» афазиологией, так и с все нарастающим объемом данных
мозгового картирования.
Необходимо заметить, что и сами функционально возникающие
и когнитивно обусловленные ансамбли имеют иерархическую организацию, то есть могут быть подмножествами других. Допущение
такой организации необходимо, например, для объяснения структуры соответствующих семантических репрезентаций (например, гипонимов и гиперонимов). Возможность такой «оркестровки» объясняет процессы языкового научения в раннем онтогенезе, примиряя
нативистов и коннекционистов. Она логичнее объясняет и данные
афазиологии, например нарушения языковых процедур при любой
модальности предъявления стимула (традиционные подходы сталкиваются с значительными трудностями при необходимости объяснить такую мультимодальность).
В случае если модель динамичных и распределенных нейронных
ансамблей верна, становится гораздо менее загадочной компенса-

59

60

Эволюция сигналов и умений или грамматический взрыв?

торная перестройка функций, особенно когда поражены или просто
удалены основные речевые зоны.
В исследованиях К. В. Анохина показано, что во взрослой нервной системе, в отличие от эмбриональной, включены механизмы самоорганизации поведенческих функциональных систем, что ставит
морфогенез в мозге при обучении под контроль системных, когнитивных процессов. Идея о том, что на молекулярно-генетическом
уровне обучение продолжает процессы развития, составляя эпизоды
дополнительного морфогенеза во взрослом мозге, имеет исключительные последствия для разработки моделей работы мозга, материалом для чего служат исследования нейрональной экспрессии генов при развитии и обучении. В результате реактивации во взрослом
мозге морфорегуляторных молекул нервные клетки приобретают
при обучении способность к перестройке своих синаптических связей в составе модифицирующихся или вновь образующихся функциональных систем. При этом основные молекулярно-генетические
элементы и этапы этого молекулярного каскада оказываются весьма
сходными при обучении и развитии [Анохин 2001].
Особый поворот приобретает и столь кардинальный для человека как вида вопрос латерализации высших функций, в первую очередь языковых [Davidson, Hugdahl 1995; Балонов и пр. 1985; Chernigovskaya 1994; Chernigovskaya 1996; Chernigovskaya 1999; Pulvermuller
1999; 2002; Crow 2000]. Чем больше мы узнаем о гемисферных механизмах обеспечения когнитивных процессов, тем менее очевидна их
латерализация в левом полушарии. Более того, все отчетливее видно,
что речь вообще не идет о латерализации неких «объектов» (фонем,
слов, грамматики, зрительных образов и т. д.). Противоречивые факты, ставившие в тупик многих исследователей и ломавшие привычные уже парадигмы полушарностной организации высших функций,
вполне объяснимы, как только мы переходим к нейросемиотическому описанию и говорим о разных знаковых системах, или о разных
способах обработки информации (одной и той же!), о разных когнитивных стилях (см. в связи с этим [Манин 2009; Финн 2009]). А это
значит, что мы говорим о динамической организации процесса, каждый раз новой или наиболее вероятной в зависимости от контекста.
Речь идет не о бинарности, а о континууме между левополушарным
и правополушарным полюсами, где доля участия латеральных ансамблей балансирует в зависимости от решаемой мозгом задачи. Вопрос о роли латерализации в развитии человека ставился многократно и в разных аспектах — роль генетических факторов и среды (например, типа обучения или культуры), половой диморфизм, разная
скорость созревания гемисферных структур, разная скорость проте-

Nature vs. Nurture в усвоении языка

кания нервных процессов (что могло, например, повлиять на особую
роль левого полушария в анализе требующих большой скорости обработки фонематических процедур со всеми вытекающими из этого
для языковой доминантности последствиями).
Таким образом, мы сталкиваемся с оппозицией школ, сводимой
к схеме детерминизм (= врожденность языка) против «хаоса», или
идей научения на основе частотностей, прогноза и предсказуемости.
Согласно первому взгляду, эволюция сделала рывок, приведший к
обретению мозгом способности к цифровому вычислению, использованию рекурсивных правил и ментальных репрезентаций, таким
образом приведя к созданию основы для мышления и языка в человеческом смысле. Далее языковая способность привела и к формированию арифметического кода как базы математики.
В центре споров о дифференциальных характеристиках человеческого языка и роли генетических факторов находятся исследования
так называемых специфических языковых нарушений и обучение
высших приматов жестовым человеческим языкам и искусственным знаковым системам. Первые направлены на демонстрацию модулярной организации языковой способности и, как следствие, возможности парциального нарушения только языка, без нарушений
памяти, внимания, интеллекта и эмоциональной сферы. Вторые —
на доказательство принципиальной возможности обучения иного, не человеческого, мозга универсальным языковым процедурам.
Если такие доказательства получены, то вопрос о специфических и
модулярно организованных языковых механизмах, вызванных мутацией, обеспечившей появление Homo loquens, снимается. Снимается и вопрос поиска, вызванного такой мутацией гена языка, —
за ненадобностью.
Стоит отметить, что примерно 22 % всех видовых отличий генетически фиксируется в «моменты» внезапных изменений, то есть
развитие вполне может происходить «рывками», о чем и свидетельствует противопоставление градуального и точечного сценариев эволюции [Pagel, Venditti, Meade 2006; Knowles, McLysaght 2009].
В связи с языковыми особенностями людей со специфическими
речевыми нарушениями говорят также о генетических, или семейных, нарушениях языка [Andrew 2002; Gopnik et al. 1996; Newmeyer
1997; Bellugi, Wang, Jernigan 1994; Fisher et al. 1998; Bishop, North,
Donlan 1995; Rice, Smith, Gayán 2009]. В эту же область исследований
попадают и такие чрезвычайно интересные объекты, как, например,
синдром Вильямса, при котором весьма низкий интеллектуальный
уровень пациентов находится в резком контрасте с высоким уровнем
языковых процедур [Ganger, Wexler, Soderstrom 1998].

61

62

Эволюция сигналов и умений или грамматический взрыв?

Специфически-языковыми считаются неприобретенные нарушения, характеризующиеся языковыми особенностями при отсутствии
нарушений интеллекта, артикуляции, слуха и психоэмоциональной
сферы. У таких людей отмечены фонологические, синтаксические и
инфлекционные трудности, особенно для грамматических согласований субъекта и глагола, маркирования времени, числа существительных, сравнительных форм прилагательных.
В психолингвистических экспериментах люди с такими нарушениями также демонстрируют необычные характеристики: говорят об иной организации ментального лексикона, подчеркивая, что
нарушена характерная для нормы морфологическая репрезентация, проявляющаяся и в понимании, и в продукции инфлекционных морфологических операций; мы видим пример того, как языковая деятельность человека при овладении и пользовании языком
базируется не на имплицитных процедурах и выведенных алгоритмах (независимо от того, передались ли они нам генетически), а на
эксплицитно сформулированных, иногда в буквальном смысле, правилах и декларативной памяти, когда слова (возможно, лексемы),
например, хранятся списками, а правила — отдельно, в неких сетях.
Конечно, иерархичность синтаксиса необходима для такой сложной самоорганизующейся системы, как язык, так же, как иерархичность и динамичность нейронных паттернов необходимы для такой
сложнейшей системы, какой является мозг. В этом смысле вектор
естественного отбора вполне коррелирован. Стоит ли по-прежнему
быть в плену бинарного способа мышления с необходимостью выбирать между полярными взглядами: мутация или отбор, модулярность или нейронная сеть? Ведь и сам Дарвин не отрицал роли случайных событий (мутаций) в эволюции. В «Происхождении видов…»
он пишет: «По-видимому, я прежде недооценил значение и распространенность этих последних форм вариаций, ведущих к прочным
модификациям в строении независимо от естественного отбора. Но
так как в недавнее время мои выводы были превратно истолкованы
и утверждали, что я приписываю модифицирование видов исключительно естественному отбору, то мне, может быть, позволено будет заметить, что в первом и последующих изданиях этой книги я поместил
на очень видном месте, именно в конце “Введения”, следующие слова: “Я убежден, что естественный отбор был главным, но не исключительным фактором модификации”. Но это не помогло. Велика сила
упорного извращения; но история науки показывает, что, по счастию,
действие этой силы непродолжительно» [Дарвин 2001 (1872)].
Это было слишком оптимистическое утверждение... По сути дела,
эволюция канализировалась, возможно, гораздо раньше, чем появи-

Nature vs. Nurture в усвоении языка

лись высшие виды, и является нейроэволюцией, направленной на
развитие мозга, сознания и языка; в этом смысле случайность если
и имела место, то с очень удачными для нас последствиями.
Однако никто все же не сомневается в чрезвычайной роли человека на планете и в абсолютно особой роли в нашем развитии
специфического семиозиса и языка. Семиотическое поведение есть
у всех, даже у беспозвоночных. Обычно, когда речь идет о высокоразвитых видах, обсуждают метакогнитивные возможности и
способность к метарепрезентации и считается, что у животных
(возможно, за исключением приматов и дельфинов) рефлексии и
концепта «себя» нет, как и возможности мысленного «путешествия
во времени», ибо для этого нужен символический язык, способный
представлять будущие события и задачи, нужна способность выйти
за пределы своего мира и себя как его центра (если не сказать основного наполнения).
Исследование шифтеров привело Р. Якобсона к выводу, что, обучаясь слову Я, ребенок понимает свою принадлежность к целому ряду возможных говорящих, каждый из которых использует одну и ту
же меняющуюся функцию слова Я и тем самым связан со всеми другими говорящими [Jakobson 1977].
Согласно Пенроузу [Penrose 1994], мозг действительно работает
как компьютер, однако компьютер настолько невообразимой сложности, что его имитация не под силу научному осмыслению. Основная сложность видится в следующем: вычислительные процедуры
имеют нисходящую организацию, которая может содержать некий
заданный заранее объем данных и предоставляет четкое решение
для той или иной проблемы.
В противоположность этому существуют восходящие алгоритмы,
где четкие правила выполнения действий и объем данных не определены заранее, однако имеется процедура, определяющая, каким образом система должна «обучаться» и повышать свою эффективность
в соответствии с накопленным «опытом»; правила выполнения действий подвержены постоянному изменению. Наиболее известные
системы восходящего типа — искусственные нейронные сети, основанные на представлениях о системе связей между нейронами в мозгу и о том, каким образом эта система обучается в реальности.
Возвращаясь к дискуссии в Nature vs. Nurture в лингвистике,
я могла бы сказать, что, возможно, спор как раз и идет о нисходящей в противоположность восходящей системе вычислений: нативистской и модулярной как более нисходящей и коннекционистской — как полностью восходящей. При этом только принципы
(в терминах генеративизма) принадлежат к нисходящему типу вы-

63

64

Эволюция сигналов и умений или грамматический взрыв?

числений, а параметры (обретаемые с опытом в данной языковой
среде) делают систему комбинированной, с сильным восходящим
компонентом.
Есть и другой вариант: язык, как крайне сложная система, в больших дозах включает в себя компоненты, для известного нам типа вычислений недоступные. Как мозг является конструкцией из мягких
и жестких звеньев, так и язык включает в себя нисходящие алгоритмы, восходящие процедуры научения и невычисляемые пласты. Это
дает нам основания считать, что по крайней мере в обозримое время ни мозг, ни язык не поддадутся адекватному моделированию по
фундаментальным причинам [Черниговская 2008b, 2010].

Мозг и язык: врожденные модули
или обучающаяся сеть?

Развитию представлений о высших психических функциях человека посвящены основополагающие труды таких виднейших отечественных ученых, как И. М. Сеченов, А. А. Ухтомский, И. П. Павлов,
В. М. Бехтерев, Л. С. Выготский, П. К. Анохин, А. Н. Леонтьев, А. Р. Лурия. Идеи построения интегрального знания о человеке Ухтомского,
согласно которым разобщение функций — абстракция, вполне могут
определить научное и философское пространство XXI века.
Необходимость разграничения языка как системы и речи как
конкретного пространственно-временного процесса осознавали такие крупнейшие лингвисты, как В. Гумбольд, Ф. де Соссюр, А. А. Потебня, И. А. Бодуэн де Куртенэ, А. М. Пешковский, Н. С. Трубецкой,
М. М. Бахтин, Л. В. Щерба, Р. Якобсон, и впоследствии это стало основой экспериментальных исследований в лингвистике.
Эволюция высших психических функций привела к обретению
мозгом мощнейшей способности к вычислению, использованию рекурсивных правил и ментальных репрезентаций, что создало основу
для мышления и человеческого языка. При обсуждении накопленных за полтора столетия знаний сталкиваются школы, противостоящие по схеме детерминизм/врожденность языка, с одной стороны,
и модель научения на основе частотностей, прогноза и предсказуемости — с другой.
Особая организация мозга, его церебральная специализация, характерная именно для человека как вида, является нейрональной
основой мощного и стремительного культурного развития человечества, скорость чего не сопоставима с обычным ходом биологических
эволюционных часов. Это обеспечило человеку неоспоримые когнитивные и адаптационные преимущества перед прочими видами.
Почему исследование языка, сознания и обеспечивающих их
мозговых механизмов занимает такое важное место в науке рубежа XX–XXI веков? Потому что мы познаем мир так, как это может
наш мозг, мир для нас таков, каким мы способны его воспринять,
классифицировать и описать, и от понимания функций мозга зависит наше положение в мире и даже наша цивилизация. Наша зави-

66

Эволюция сигналов и умений или грамматический взрыв?

симость от мозга больше, чем мы привыкли думать. «Нет субъекта
без объекта, как нет объекта без субъекта», как провидчески, задолго до открытий квантовой механики, сформулировал великий русский физиолог А. А. Ухтомский. А еще раньше и задолго до того, как
экспериментальная наука получила методы регистрации мозговой
активности во время галлюцинаций, показавшие большое сходство
(если не идентичность) биоэлектрической активности при обработке реальных сенсорных сигналов и псевдосигналов, ошибочно генерируемых мозгом, гениальный И. М. Сеченов писал: «Нет никакой
разницы в процессах, обеспечивающих в мозгу реальные события,
их последствия или воспоминания о них».
Главным препятствием на пути изучения языка и особенно сознания остается сама неопределенность понимания того, что мы договоримся таковыми считать (а значит, что мы будем искать при исследовании высших функций с помощью мозгового картирования
или обсуждать свойства все более мощных систем искусственного
интеллекта). Разброс трактовок огромен — от осознания и рефлексии до противопоставления подсознательным и бессознательным
процессам [Аллахвердов 2006; Дубровский 2006; Черниговская
2004b, 2008a, 2008b].
Удовлетворительной теории механизмов мозга у нас нет. Например, со времен Нобелевской премии по физиологии и медицине,
присужденной в 1906 году Сантьяго Рамон-и-Кахалю (Santiago Ramón y Cajal), известно, что единицей нервной системы (а значит и
основным игроком) является нейрон, включенный с другими нейронами в гигантскую сеть. Это базовое знание в последнее время стало
колебаться: подобно темной материи во Вселенной, в мозгу обнаружен ее «аналог» — значительные и мало изученные функции глии,
объем которой в десять раз превышает объем нейронов. Как оказалось, помимо известных ранее свойств, глиальные клетки реагируют
на нейротрансмиттеры и сами, подобно нейронам, способны перерабатывать информацию, многократно увеличивая вычислительную
мощность мозга (один астроцит, например, может «охватить» более
миллиона синапсов) [Koob 2009].
Ясно, что как исследование работы мозга — сложнейшего из известных нам объектов, так и сложнейшего из объектов, с которым
имеет дело сам мозг, — языка является и будет являться одним из
приоритетных направлений человеческого знания. Не вызывает
также сомнений, что в это вносят вклад представители многих наук — от молекулярной биологии, генетики, нейрофизиологии и биохимии до антропологии, искусственного интеллекта, нейролингвистики и аналитической философии. Будучи физиологом, психологом

Мозг и язык: врожденные модули или обучающаяся сеть?

и лингвистом, я считаю продуктивным обсуждать это в большей мере как лингвист.
Человеческий язык является эффективным средством противостояния сенсорному хаосу, который постоянно атакует нас; именно
язык обеспечивает номинацию ментальных репрезентаций сенсорного опыта и, таким образом, «объективизирует» индивидуальные
впечатления, обеспечивая описание мира и коммуникацию. Именно язык, базируясь на генетически обусловленных алгоритмах и являясь культурным феноменом, соединяет объекты внешнего мира с
нейрофизиологическими событиями в мозгу, используя конвенциональные семиотические механизмы.
Язык — особая, видоспецифичная способность мозга, дающая
возможность строить и организовывать сложные коммуникационные сигналы и обеспечивать мышление — формирование концептов
и гипотез о характере, структуре и законах мира.
Т. Дикон развивает точку зрения, согласно которой мозг и язык
коэволюционируют, но главную адаптационную работу выполняет
язык [Deacon 2000]. Дети рождаются с мозгом, готовым к синтаксическим процедурам именно из-за развития языка в сторону наиболее вероятностных характеристик, что и фиксируется генетически.
Дикон считает, что распространенный взгляд на происхождение
языка у Homo sapiens как на экспрессию нараставшего интеллекта неверен, так как корреляция языка с интеллектом вида проблематична: язык сам по себе влияет на эффективность интеллекта
[Deacon 2003]. Язык — не формальная вычислительная структура,
а спонтанно возникшая эмерджентная адаптация, не выводимая ни
из врожденных механизмов, ни из эксплицитно или имплицитно
полученных инструкций; это — результат самоорганизации и селекции, и биологическая основа такой беспрецедентной адаптации не
может быть локализована ни в какой единичной неврологической
структуре, равно как и не может быть результатом точечной мутации. Это коэволюция нейрональной базы и социальной динамики
[Deacon 2007].
Существуют различные конкурирующие взгляды на структуру организации языка в мозгу. Например, сторонники генеративного подхода считают, что языковая способность (language competence) —
это система базисных универсальных правил, предположительно
лежащих в основе всех человеческих языков, возможно, врожденное свойство нашего мозга, обеспечивающее речевую деятельность
(language performance) [Chomsky 2002]. Можно говорить о «слоях»,
составляющих язык: это лексикон — сложно и по разным принципам
организованные списки лексем, словоформ и т. д., вычислительные

67

68

Эволюция сигналов и умений или грамматический взрыв?

процедуры, обеспечивающие грамматику (морфологию, синтаксис,
семантику и фонологию), механизмы членения речевого континуума, поступающего извне, и прагматика.
Человек обладает способностью к аналогии, поиску сходства,
а значит, к объединению индивидуальных черт и феноменов в классы, что дает возможность построения гипотез об устройстве мира.
На этом пути чрезвычайную роль играют так называемые концепты-примитивы, которые, по мнению ряда крупных представителей
когнитивной науки, являются врожденными, а не приобретенными
в результате научения. Считается, что концепты организованы иерархически и, следовательно, представляют собой систему, где также есть механизм генератора новых концептов, обеспечивающий
возможность формулирования гипотез [Fodor 2001].
Основатели отечественной нейролингвистики Л. С. Выготский,
Р. О. Якобсон и А. Р. Лурия предприняли попытку систематического описания локализации и свойств высших психических функций,
включая язык. На этом основаны теоретические разработки и клинические тесты, и это один из примеров, когда вклад российской науки в мировую бесспорен и общеизвестен. Идеи и открытия Н. П. Бехтеревой и ее сотрудников (мягкие и жесткие связи мозга, детектор
ошибок, начало работ по изучению механизмов творчества) также
являются важнейшими вехами в современной науке о мозге и его
высших функциях [Бехтерева 1999]. В нейролингвистических исследованиях, проверяющих непротиворечивость выдвигаемых гипотез,
языковые процессы картируют и, по возможности, локализуют, хотя
сама идея локализации функций становится все менее популярной.
Взгляды на возможность локализации функций менялись и продолжают меняться [Démonet, Thierry, Cardebat 2005], но Д. Хебб [Hebb
1949] в 1949 году и П. К. Анохин [Анохин 1978], сформулировавший
это раньше, но опубликовавший лишь через много лет, предложили модели, примиряющие локализационистский и холистический
взгляды: клеточные ансамбли определенной топографии могут организовываться в объединения для формирования когнитивных
единиц типа слов или гештальтов иного рода, например зрительных образов. Такой взгляд кардинально отличается от локализационистского подхода, так как подразумевает, что нейроны из разных областей коры могут быть одновременно объединены в общий
функциональный блок. Он отличается и от холистического подхода, так как отрицает распределение всех функций по всему мозгу,
но подчеркивает принципиальную динамичность механизма, постоянную переорганизацию всего паттерна в зависимости от когнитивной задачи. Это значит, что мы имеем дело с тонко настраиваю-

Мозг и язык: врожденные модули или обучающаяся сеть?

щимся оркестром, местоположение дирижера которого неизвестно
и нестабильно, а возможно и не заполнено вообще, так как оркестр
самоорганизуется с учетом множества факторов [Pulvermüller 2002;
Pulvermuller, Berthier 2008].
Огромный вклад в эту область знаний вносит Г. Эйдельман с его
теорией селекции нейрональных групп [Edelman 2004, 2006]. Сознание, подчеркивает он, это процесс, поток; сознание и внимание —
не одно и то же; оно сугубо индивидуально с по-прежнему неразрешенной проблемой qualia. Высочайшая степень функциональной
пластичности и огромная плотность межнейронных связей (участок
мозга величиной с булавочную головку может содержать чуть ли не
миллиард связей, а если иметь в виду, что их комбинации могут быть
различны, число сочетаний достигает запредельных величин) приводят к самоорганизации нейронов в некие «модули». Эйдельман
подчеркивает рекурсивно происходящий в мозгу обмен сигналами,
с постоянной сменой картины в пространстве и времени, согласованием с данными памяти, поступающей информации и меняющимися контекстами. Справиться с параллельно идущими когнитивными
процессами высокого ранга может только астрономически сложный
мозг, и, по всей видимости, именно базируясь на основе селекции
групп нейронов и формировании новых функциональных систем.
В этой связи говорить об «отделах» мозга нужно с большой осторожностью: мы имеем дело со сложнейшей динамически модифицирующейся сетью, с огромным запасом прочности и взаимозаменяемости временно образующихся комплексов.
Языки людей устроены не так, как коммуникационные системы других биологических видов: сигнальные системы животных
представляют собой закрытые списки единиц, тогда как человеческий язык (за исключением грамматических слов) — открытый список. Главная черта языка — продуктивность, то есть возможность
создания и понимания бесконечного количества сигналов любой
длины из конечного набора первичных единиц («атомов») — фонем. Язык представляет собой иерархическую структуру с цифровой организацией (фонемы, морфемы, слова, фразы, тексты) и использует рекурсивныe правилa. Синтаксис и морфология кодируют
многоуровневые семантические структуры, превращая их в последовательно организованные интерфейсы (наш язык линеен!). Фонология обеспечивает возможность реорганизации конечного числа
звуковых единиц в бесконечное множество единиц другого уровня —
слов. Фонетические законы позволяют мозгу компрессировать эти
единицы в акустические сигналы, спектральные и временные характеристики которых способно декодировать человеческое ухо.

69

70

Эволюция сигналов и умений или грамматический взрыв?

Люди, насколько нам известно, единственные существа, обладающие сознанием и способностью к рефлексии. Такая уникальность
серьезно обсуждается в последние годы и даже подвергается сомнению, главным образом потому, что мы не имеем ясного представления о том, что именно считать сознанием. Важно и то, что бóльшая
часть когнитивной деятельности происходит не индивидуально,
а координировано с другими людьми, и, стало быть, сознание может
рассматриваться как распределенный между индивидуумами процесс, что на современном этапе развития экспериментальной науки
изучать очень трудно.
Непосредственное отношение к проблеме происхождения языка
и сознания имеет открытие зеркальных нейронов и вообще так называемых зеркальных систем [Rizzolatti, Arbib 1998; Rizzolatti et al.
2002; Rizzolatti, Craighero 2004]. Это дает бесспорные подтверждения
принципиальной важности имитации и даже самого факта фиксации действий Другого в нервной системе для когнитивного развития
в фило- и онтогенезе и даже для возникновения языка и рефлексии
как основ сознания человека [Arbib 2002; Аrbib, Mundhenk 2005].
Зеркальные нейроны были обнаружены в префронтальной моторной коре макак: было показано, что они картируют внешнюю информацию — действия, совершаемые другим существом, необязательно
того же вида, но с понятной системой координат и интерпретируемым поведением. Зеркальные системы реагируют, когда субъект
делает что-то сам, когда видит это действие или слышит о нем. Такие системы есть практически во всех отделах мозга человека и активируются при предвидении действия, сопереживании эмоций или
воспоминании о них. Это показывает, на основе чего развился мозг,
готовый для функционирования языка и построения моделей сознания других людей, — представления о состоянии Другого и планирования действий с учетом этого. Способность к экстраполяции, как
и к синтаксическим процедурам, ее оформляющим, требует хорошо
развитой оперативной и долговременной памяти и мощного мозга.
Функциональное картирование показывает, что активированными в этом случае оказываются левая медиальная префронтальная
кора, орбито-фронтальная кора и левая височная кора [Goel et al.
1995; Fletcher et al. 1995; Levine et al. 1999; Vogeley et al. 2001], из других структур указывают также поясную борозду, заднюю часть поясной извилины, височно-теменную область и префронтальную кору
[Gallagher et al. 2000]. Именно эти структуры оказываются нарушенными при шизофрении. В качестве нейрональной основы аутизма, при котором также грубо нарушены социальные навыки, были
описаны амигдала, или миндалевидное тело, орбито-фронтальная

Мозг и язык: врожденные модули или обучающаяся сеть?

кора и верхняя височная борозда [Baron-Cohen 1995]. Искажение
мышления при аутизме вызывается дисфункцией медиальных префронтально-париетальных нейрональных систем, выражающейся в
невозможности эффективно модулировать нейронные связи в экстрастриарной зрительной коре и височных долях [Frith 2002]. Повреждение орбито-фронтального кортекса приводит к нарушениям,
встречающимся при шизофрении, — амбивалентности, импульсивности, отсутствию интереса к действиям других людей и возможности учета этого в выстраивании собственных поступков, стереотипному и неадекватному поведению; все это может протекать на фоне
интактных интеллектуальных возможностей другого рода, в том
числе и высокого уровня [Farrow et al. 2001]. Неудивительно, что исследования функций мозга у больных шизофренией методом функционального картирования показало значительное снижение активности амигдалы слева и гиппокампа билатерально [Gur et al. 2002].
Говоря об антропогенезе и развитии высших когнитивных функций и языка, нельзя обойти дискуссию, уже не первый год публикующуюся в биопсихологической, нейролингвистической и медицинской литературе, — поиски так называемого языкового гена, или
гена грамматики [Newmeyer 1997; Ganger et al. 1998]. Исследования семей с языковыми нарушениями, отмеченными в разных поколениях, дали основания считать, что аномалии локализуются в
определенном участке 7-хромосомы, содержащем около семидесяти
генов. Зона поиска постепенно сужалась и в итоге привела к идентификации гена FOXP2 [Fisher et al. 1998; Ganger et al. 1998; Pinker,
Jackendoff 2005; Andrew 2002], конечно не являющегося геном, отвечающим за язык, но поломка которого приводит к генерализованной дизартрии и нарушению автоматического использования
регулярных синтаксических процедур, вызываемых дисфункцией передних базальных ганглиев. Недавно был верифицирован ген
KIAA0319, имеющий прямое отношение к дислексии: данные были
получены на трехстах двадцати двух пациентах с диагнозом специфические языковые расстройства (Specific Language Impairment)
и указывают на нарушения в хромосомах 1p36, 3p12-q13, 6p22 и 15q2
[Knowles, McLysaght 2009; Rice, Smith, Gayán 2009]. Это показывает
бесспорность генетических основ языка, но ни в коей мере не говорит о том, что найден ген языка (что, по моему мнению, не произойдет никогда, так как трудно представить себе, что один ген может кодировать такую сложную функцию).
Мозг человека запредельно сложен: более одного квадриллиона синапсов, не говоря об упоминавшейся выше глии. Современный компьютер способен выполнить отдельную команду меньше

71

72

Эволюция сигналов и умений или грамматический взрыв?

чем за наносекунду, тогда как нейроны действуют в миллионы раз
медленнее. Однако мозг сторицей восполняет это, совершая множество параллельных процессов, и, несмотря на гигантское преимущество компьютеров в физической скорости переключения, выполняет
свои действия гораздо эффективнее.
Нейролингвистические исследования несомненно имеют особый
статус не только в рамках когнитивных и нейронаук, но и в гуманитарной части наук о языке и мышлении, поскольку дают возможность экспериментальными методами проверить не только естественно-научные парадигмы, но и положения самой лингвистики.
Первостепенную ценность они имеют при изучении становления
языка у детей с нормальным и патологическим речевым развитием
(алалиями и генетическими аномалиями развития языка, с дислексией и дисграфией), при исследовании распада языковой системы
и других высших функций у больных с афазиями и другими нарушениями мозга (болезнями Альцгеймера, Паркинсона, шизофренией, синдромом Уильямса и др.), что выясняется, в частности, с помощью мозгового картирования и других современных методов. Очень
интересны кросс-лингвальные исследования сходных синдромов у
людей, говорящих на языках разных типов, что дает ценнейший материал как для нейронаук, так и для лингвистики. Для проведения
подобных работ используются и методы экспериментальной психологии, такие, например, как прайминг, принятие лексического решения, фиксация движений глаз, парсинг и т. д.
Используя обозначенные выше объекты и методы, мы можем
ставить перед собой очень сложную задачу — попытаться понять,
как именно устроен ментальный лексикон и обеспечивающие язык
правила разного ранга. Остановимся на главных моделях.
Сторонники классического модулярного подхода [Prasada, Pinker
1993; Pinker, Prince 1988; Bloom 2002; Ullman 2004] считают, что
правила универсальной грамматики, по которым построены все человеческие языки, описывают организацию языковых процедур как:
1) символические рекурсивные правила, действующие в режиме реального времени и базирующиеся на процедурах и врожденных механизмах, запускаемых в оперативной памяти, и
2) лексические и другие гештальтно представленные единицы,
извлекаемые из долговременной ассоциативной памяти.
Сторонники коннекционистского подхода [Plunkett, Marchman
1993; Bybee 1995] считают, что все процессы основываются на работе
ассоциативной памяти и мы имеем дело с постоянной сложной перестройкой всей нейронной сети, также происходящей по правилам,
но иным и гораздо более трудно формализуемым.

Мозг и язык: врожденные модули или обучающаяся сеть?

Возможны и не совпадающие ни с одним из этих подходов гипотезы. Наши данные, полученные при обследовании детей с нормальным речевым развитием и с его патологией, пациентов с афазиями,
болезнью Альцгеймера и шизофренией, противоречат модулярному
подходу, удовлетворительно описывающему аналогичный материал на примере более «простых» языков [Chernigovskaya, Gor 2000;
Gor, Chernigovskaya 2001; Черниговская, Гор, Свистунова 2008].
Аналогичные нашим результаты получены и для ряда других морфологически развитых языков [Ragnasdóttir et al. 1996; Orsolini,
Marslen-Wilson 1997; Simonsen 2000]. Это подчеркивает необходимость продолжения исследований, а на этом этапе все же склоняет
нас к предпочтению коннекционистской позиции.
Экспериментально исследуют и процедуры, связанные с обработкой синтаксиса, для чего также существуют свои подходы и несколько моделей, например так называемая модель заблуждений (садовой дорожки, Garden-Path Model) и модель ограничений
(Constraint-Based Model). Согласно первой, синтаксический анализ
предшествует семантическому и дискурсивному, и мозг в первую
очередь выбирает максимально простую структуру и лишь затем,
встретив синтаксически неоднозначное слово, свидетельствующее
о том, что интерпретация может быть неверна, возвращается в исходную точку и формирует иную, более сложную интерпретацию.
Во второй модели предполагается, что при анализе предложения во
внимание принимается сразу вся информация, в частности все хранящиеся в ментальном лексиконе сведения о каждом слове: значения, грамматические характеристики, синтаксические структуры,
в которых оно встречается, и т. д. Существует и смешанная теория
(Concurrent Model): в ней соединены положения модели заблуждений и модели ограничений, но действуют они не последовательно,
а одновременно.
Ко всем этим моделям обращаются при анализе сложных или неоднозначных синтаксических структур. Эксперименты также проводятся с использованием, например, методики регистрации движений глаз, поскольку она позволяет изучать когнитивные процессы,
протекающие при чтении, в режиме реального времени.
Интересным направлением является проверка так называемой
гипотезы когорты, согласно которой текст анализируется только в
той степени, которая необходима, чтобы активировать ожидаемую
информацию, что затем послужит основой для понимания, а слова
распознаются еще до того, как прозвучат или появятся полностью.
Первые слоги определяют когорту потенциальных кандидатов, расположенных в ментальном лексиконе. С добавлением информации

73

74

Эволюция сигналов и умений или грамматический взрыв?

число потенциальных кандидатов резко сокращается до тех пор, пока не останется только один. На этом, в частности, основана работа синхронных переводчиков, использующих антиципацию — способность производить высказывание на другом языке до того, как
оратор завершит свое высказывание на языке источника. В основе антиципации лежит непрерывное и синхронное взаимодействие
текстуальной, постоянно поступающей и энциклопедической информаций из долговременной памяти. Одним из способов исследования являются варианты экспериментальной методики принятия
лексического решения (lexical decision).
За организацию адекватной работы всего мозга и, в частности,
за процедуры вероятностного прогнозирования отвечают, как известно, лобные доли коры, функции которых у детей еще не сформированы, а у больных с шизофренией или с другими лобными патологиями наблюдается их распад. Нарушение этих механизмов
проявляется на разных уровнях обработки речи — от лексики и даже
фонетики до текста.
Встает вопрос, можно ли все это моделировать и тем самым проверять адекватность наших представлений о механизмах высших
психических функций. Попыток таких делается немало, иногда
успешных, но крупнейший математик и космолог Роджер Пенроуз
[Penrose 1994, 2004], многие годы пристально занимающийся проблемой сознания, утверждает, что по-настоящему это сделать невозможно, поскольку не все в мозгу — вычисления. Под невычислимостью Пенроуз подразумевает принципиальную невозможность:
вопрос не в том, что это выходит за рамки существующих или вообразимых компьютеров или имеющихся сейчас вычислительных методов. Интеллект, справедливо утверждает Пенроуз, требует «понимания», а «понимание» требует «осознания». А что это такое и тем
более как это происходит формально — мы не знаем. Совершенно
очевидно, что нам нужна новая теория.
Предлагается, например, объяснять сознание квантовыми аномалиями; предлагается даже перейти к квантовой когнитивной науке, что может разорвать порочный круг редукционизма и дуализма,
так как нельзя заниматься сознанием, не имея полного представления о «веществе» мира, ибо загадки сознания неразрывны с представлениями о материи и в физическую картину мира оно никак не
вписывается.
Не стоит также забывать, что отнюдь не все наше мышление построено на аристотелевской логике (что обычно и исследуется экспериментально): на этом построена наука, но не обыденное сознание.
Парадоксально организованы и наше мышление, и память, и это

Мозг и язык: врожденные модули или обучающаяся сеть?

остро чувствуют поэты, художники и мыслители. Недаром гениальный Иммануил Кант писал, что «у человека обширнее всего сфера
смутных представлений».
В заключение следует подчеркнуть, что результаты обозначенных направлений имеют не только серьезное фундаментальное значение, но и практическую пользу для прикладных областей, в первую очередь для медицины, педагогики, психологии и образования,
для развития новых систем искусственного интеллекта. Бесспорна антропологическая, мировоззренческая роль этой области знаний: мы хотим понять, кто мы… Совершенно ясно и то, что для такой
сложной области нужны не только содружества ученых разных профилей, но специалисты другого, многодисциплинарного типа, и их
нужно готовить в лучших университетах.

75

P. S.
Сколько лет человеку?

Как справедливо пишет А. Г. Козинцев [2009], стремительное развитие геномики в последние годы заставляет постоянно пересматривать взгляды на возникновение человека и раннюю его историю. Даже такой, казалось бы, решенный вопрос, как определение самого
вида Homo sapiens (кого к нему относить), все еще является предметом ожесточенных дискуссий, особенно оживившихся в связи с
данными палеогенетики, и в частности с публикацией результатов
секвенирования генома денисовского человека и сопоставления его
с геномом неандертальца [Meyer et al. 2012]. Один из авторов этой
работы и человек, под чьим руководством и при непосредственном
участии денисовец был обнаружен и исследован, А. П. Деревянко
[2011], подчеркивает, что антропогенез является мультидисциплинарной проблемой и в ее решении должны принимать участие специалисты из многих областей знания, а не только генетики, антропологи или археологи.
Не будучи узким специалистом в области антропогенеза и дальнейшей эволюции человека, я вижу, тем не менее, много оснований
для того, чтобы считать генетику первой скрипкой в ансамбле разных наук о человеке. За генетическим вердиктом будет главное слово при сопоставлении данных археологии, геологии, антропологии,
лингвистики и этнографии. Из этого следует, что осведомленность
о состоянии дел в секвенировании древних ДНК и геномов современных людей более не является обязательной лишь для генетиков,
а становится не только основой интеграции наук о жизни, но и теперь уже и истории [Янковский, Боринская 2009].
В кросс-культурных исследованиях генетика, и прежде всего этногенетика, также стала мостом между разными науками, проверяя
существующие гипотезы или создавая новые, что открывает совершенно особую страницу в изучении родства этносов, языков и культур [Хуснутдинова 2003; Scally, Durbin 2012].
Возможности современной науки таковы, что позволяют изучать
нейрональные механизмы языка не только на макро-, но и на моле-

Сколько лет человеку?

кулярном уровне. Достаточно вспомнить знаменитые работы, показавшие, что аномалии гена FOXP2 вызывают серьезные нарушения
языкового развития, и это дало основание объявить его «геном языка» или даже «геном грамматики» [Hurst et al. 1990; Lai et al. 2001].
И хотя известно, что его вариации есть у многих других биологических видов, этот ген, тем не менее, бесспорно связан с языковой компетенцией человека. Работы, изучающие функции FOXP2 у других
биологических видов, в частности проводимые на трансгенных животных, могут показать, на основе чего возникли языковые возможности человека, каковы их эволюционные предпосылки.
Стало понятно [Enard et al. 2002], что ничего специфически
«языкового» в этом гене нет, и даже его экспрессия вовсе не ограничивается зонами Брока и Вернике, а проявляется в ряде других областей (стриатум, фронтальные и затылочные отделы, таламус, мозжечок, ствол мозга и даже области вне мозга). Так что вопрос о «гене
грамматики» закрыт. Тем не менее интересно, что у мышей, которым был «вставлен» человеческий вариант гена FOXP2, изменился спектральный состав коммуникационных сигналов и увеличилась
длина нервных волокон в кортико-базальных ганглиях…
Генетические различия между современным человеком и шимпанзе изучены, известны также и различия между нами и древними
гоминидами. Было бы невероятно интересно сопоставить специфически человеческие мутации и появлявшиеся когнитивные фенотипы. Исследование Сомель с соавторами [Somel, Liu, Khaitovich 2013]
как раз и посвящено изучению экспрессии генов и метаболизму, ассоциирующимся с эволюцией регуляторных механизмов; это показывает, как на генетическом уровне выстраивался эволюционирующий мозг человека.
Вопросы эволюции мозга и природы языка являются в последние
годы одними из центральных в когнитивной науке (см. [Fitch 2010;
Berwick, Friederici, Chomsky, Bolhuis 2013; Козинцев, 2013]). Взгляды
на нашу древнюю историю меняются.
Например, генетические и антропологические данные показывают, что неандертальцы и денисовцы могли быть способны к артикулированной речи [Dediu, Levinson 2013]. Их анатомия и физиология
вполне годились для речевосприятия и речепроизводства: слуховой
аппарат имел подходящие характеристики сенсорного диапазона,
а морфология ларингса и тонко настраиваемый механизм контроля
воздушного потока давал возможность производства серий сложных
звуков. Ген FOXP2, регулирующий тонкую моторику органов звукопроизводста, имеет у этих древних людей современную форму, хотя,
вероятно, не все регуляторные факторы уже сформировались.

77

78

Эволюция сигналов и умений или грамматический взрыв?

Все эти изменения произошли, по всей видимости, на переходе от Homo erectus к Homo heidelbergensis — общему предку как неандертальцев, так и людей современного анатомического типа. Из
этого следует важный вывод: наш общий предок уже мог говорить,
а значит, история эволюции языка оказалась гораздо более долгой,
и здесь может быть материал для исследований в области сравнительно-исторического языкознания (хотя глубина возможных реконструкций праязыка и оценивается лингвистами примерно в десять тысяч лет, и так далеко лингвистика не заглядывает). Хорошо
было бы найти следы древних пластов языка, на котором говорили разные подвиды рода Homo… Интересно, как будущие генетические и лингвистические находки повлияют на теории глоттогенеза,
в частности на споры между сторонниками моногенеза и полигенеза происхождения языка (см. [Николаева 1996; Барулин 2007, 2012;
Бурлак 2011; Алпатов 2012]), и не дадут ли они новые основания для
объяснения языкового разнообразия.
Общепринято датировать возраст человеческого языка в пятьдесят — сто тысяч лет. Новая датировка отодвигает начало языковой
эволюции на несколько сотен тысяч лет, а значит, вынуждает нас
существенно скорректировать представления о собственной эволюции и особенно взгляды на происхождение языка. К примеру, сценарий внезапной мутации (языкового взрыва) придется отвергнуть,
обратив большее внимание на культурно-генетическую коэволюцию, продолжающуюся и сейчас.

л
а
з
а
к
с
с
а
р
о
т
Ч
н а м к от …
…ОБ ЭВОЛЮЦИИ
…О ЯЗЫКЕ
…О МОЗГЕ
Иль вот: живой предмет желая изучить,
Чтоб ясное о нем познанье получить,
Ученый прежде душу изгоняет,
Затем предмет на части расчленяет
И видит их, да жаль: духовная их связь
Тем временем исчезла, унеслась!
Гёте «Мефистофель»

...ОБ ЭВОЛЮЦИИ

Общие черты эволюции функций
гомеостатических и информационных
систем*

Рассмотрены закономерности эволюции системы водно-солевого гомеостаза у животных и человека, естественных языков и языка программирования для вычислительных машин. Выявлены общие структурные уровни организации рассматриваемых систем:
элемент, функциональная единица, подсистема (орган) и система.
На каждом уровне во всех анализируемых системах выявлены характерные черты эволюции функций, которые оказались аналогичными (увеличение дифференцировки, интенсификация функций,
олигомеризация, появление морфофункциональных единиц, смена
функции и др.). Это свидетельствует о сходстве принципов эволюции в гомеостатических и информационных системах.

***
Закономерности эволюционного процесса выходят далеко за рамки проблем только биологической эволюции и, вероятно, имеют
общий характер. Аргументации этого положения посвящена настоящая работа, в которой выбраны три не похожих друг на друга
объекта изучения: физиологическая система и языки — естественный и искусственный (язык программирования). Точнее говоря, из
физиологических систем проанализирована система поддержания
постоянства физико-химических параметров во внутренней среде
*

Статья подготовлена в соавторстве с: Ю. В. Наточин, В. В. Меншуткин.

Общие черты эволюции функций гомеостатических и информационных систем

организма. Особое внимание уделено одному из высших достижений биологической эволюции — появлению языка как средства общения. В отличие от огромного периода времени эволюции живых
организмов, эволюции человека, на протяжении всего нескольких
десятилетий усилиями одного поколения были созданы и достигли высокого развития искусственные языки — языки программирования.
Не требует пояснения, обоснования целесообразность сопоставления, анализа принципов эволюции естественных языков и языков
программирования. В то же время следует аргументировать, почему
представляло интерес сопоставить принципы эволюции таких столь
далеких объектов, как гомеостатические системы, в данном случае
система водно-солевого гомеостаза, во многом зависящая от деятельности почки, и высшее проявление деятельности мозга не только одного человека, но многих поколений людей, благодаря чему совершается эволюция языка.
Как это ни парадоксально, между этими явлениями имеется глубокая внутренняя связь. Немногим более века тому назад Бернар
[Бернар 1878] сформулировал исключительно важное для развития физиологии положение, согласно которому животные на достаточно высоких ступенях эволюции имеют две среды — внешнюю
(milieu exterieur), в которой живет организм, и внутреннюю (milieu
interieur), в которой живут клетки и ткани этого организма. Гомеостатические системы живого существа, контролируемые работой
мозга, делают все возможное, чтобы обеспечить высшую степень
постоянства внутренней среды при резчайших колебаниях в среде
внешней. Почти шесть десятилетий спустя после Бернара Баркрофт
[Баркрофт 1937] писал, что «постепенно, веками, постоянство внутренней среды регулировалось со все возрастающей точностью, до
тех пор, пока, в конце концов, эта регуляция достигла такой степени
совершенства, при которой смогли развиваться человеческие способности, и человек смог познавать мир вокруг себя в терминах абстрактного знания». Баркрофт дает образный ответ на вопрос, почему требуется высшая степень стабильности физико-химических
параметров внутренней среды: «Химические и физиологические
процессы, связанные с психической деятельностью, столь деликатны по своему характеру, что рядом с ними изменения, измеряемые
термометром или водородным электродом, представляются огромными, катастрофическими... Предполагать высокое интеллектуальное развитие в среде, свойства которой не стабилизированы, — это
значит искать музыку в треске плохой радиопередачи или зыбь от
лодки на поверхности бурного Атлантического океана».

81

82

...об эволюции

Таким образом, можно прийти к заключению, что высокое развитие высших функций мозга, в том числе и информационных систем,
нуждается в возможно более стабильной внутренней среде организма. Эта мысль в афористической форме выражена Кл. Бернаром:
«La fixite du milieu interieur est la condition de la libre» («Постоянство
внутренней среды есть условие свободной жизни»). В соответствии
с духом времени и темой статьи можно добавить к этому утверждению, что постоянство внутренней среды предопределяет не только
возможность свободной жизни, но и информационной свободы.
Наконец, следует обосновать необходимость обстоятельного анализа в разделе гомеостатических систем обсуждения принципов эволюции почки. В представлениях недалекого прошлого назначение
почки рассматривалось, по образному выражению Смита, как «превращение ширазского вина в мочу». Однако почка играет ведущую
роль в поддержании физико-химических констант внутренней среды у человека и животных [Smith 1951; Гинецинский 1964], и чем выше находится организм на эволюционной лестнице, тем более стабилизированы объем внеклеточных жидкостей, их химический состав,
осмоляльность, рН [Наточин 1976; Наточин и др. 1980]; особенно это
проявляется у млекопитающих. Итак, задача настоящей работы состоит в том, чтобы сопоставить черты эволюции гомеостатических и
информационных систем, попытаться выявить принципы эволюции
этих систем.
В «Происхождении видов» Дарвина [Дарвин 1872], в работах его
последователей — Геккеля [Геккель 1940], Дорна [Дорн 1937], Люкаса [Люкас 1986], Коштоянца [Коштоянц 1932], Орбели [Орбели 1933,
1961] рассматривались вопросы происхождения, эволюции функций.
На основании данных преимущественно эволюционной морфологии в конце XIX — начале XX века были сформулированы некоторые
принципы эволюции функций ряда органов. В 1887 году Дорн [Дорн
1937] обосновал принцип смены функций в процессе эволюции органов, в 1886-м Клейненберг [Kleinenberg 1886] — принцип субституции органов, Федотов дополнил его принципом физиологической
субституции, Северцов [Северцов 1939] и Шмальгаузен [Шмальгаузен 1940] показали роль интенсификации функций, мультифункциональности органов в качестве принципов эволюции функций.
В своих построениях эти авторы исходили в большей степени из
морфологических представлений и, основываясь на этих подходах,
рассматривали эволюцию функций органов. Однако, с точки зрения
физиолога, при характеристике любой функции организма очевидно, что тот или иной орган, являющийся носителем функции, может выполнять ее только в целостной системе. Поэтому, по нашему

Общие черты эволюции функций гомеостатических и информационных систем

мнению, следует рассматривать принципы эволюции функций физиологических систем на нескольких различных уровнях [Наточин
1984]. В случае гомеостатической системы, в частности обеспечения
водно-солевого гомеостаза, речь может идти об эволюции функций
специализированной клетки почки, следующий уровень — это эволюция функций нефронов — функциональных единиц органа. Более высокий уровень — эволюция функций органа, в данном случае
самой почки. Высшим уровнем является система регуляции водносолевого обмена, включающая специфические рецепторы (осморецепторы, волюморецепторы, ионные рецепторы), нервные центры
интеграции, эфферентные нервные пути и гуморальные факторы
регуляции.
Такой же четырехуровневый характер системы можно выделить и в случае естественных языков и языков программирования.
В настоящей работе предпринята попытка рассмотрения принципов
эволюции функций для всех анализируемых объектов на основании представлений об иерархии их функциональной организации.
Мы исходили из представления, что элементарной единицей в случае физиологических систем является клетка, ибо в конечном счете
процесс отбора действует на уровне особей, а их выживание в борьбе за существование зависит от адекватности работы физиологических систем.
В отличие от биологии, эволюционные идеи для лингвистики не
являются признанными. Тем не менее в XIX столетии, когда началось систематическое изучение языка, предпринимались не всегда
успешные попытки применения к описанию языка методов, характерных для естественных наук [Schleicher 1873]. Такие попытки не
воспринимались всерьез до сравнительно недавнего времени, хотя
этими проблемами занимались такие крупнейшие языковеды, как
Сепир [Sapir 1949] и Есперсен [Jespersen 1964]. Основная мысль,
проводимая в работах этого направления, сводилась к тому, что человеческие языки развиваются, становясь более эффективными.
Этот факт вполне тривиальный для биологии и совершенно парадоксальный для языкознания. В XX веке эти идеи не получили поддержки: Соссюр [Saussure 1931], Якобсон [Jakobson 1931, 1966] и другие последователи этого направления (вплоть до Хомского [Chomsky
1957]) описывают язык прежде всего как статичную систему с набором правил соединения и замены элементов, без учета развития эволюции языков — от праязыков к современным.
Тем не менее со времени возникновения и широкого распространения в XIX веке сравнительных лингвистических исследований обсуждаются вопросы универсальных и типологических черт в языках,

83

84

...об эволюции

родственных и далеких друг от друга, закономерности их развития,
которые прослеживаются на разных уровнях — от фонологического
до построения предложения. Стремительно развиваются, особенно
в последние годы, работы по реконструкции протоязыков [Гамкрелидзе, Иванов 1984]. Общие черты эволюции языка можно проследить на примере семьи индоевропейских языков, так как они наиболее полно изучены и в течение наиболее длительного интервала
времени — шести-семи тысяч лет. Оказалось, что закономерности,
найденные при изучении индоевропейских языков, приложимы к
эволюции других групп языков — хамито-семитских, финно-угорских, алтайских и др. [Иванов 1982; Елизаренкова 1982].
Изменения, наблюдаемые в разных языках, могут существенно
отличаться: одно и то же значение в зависимости от типа языка может быть выражено разными способами — сменой тона при том же
звуке речи в тональных языках (китайский, бирманский, вьетнамский) или сменой самой фонемы в языках других фонологических
типов. Важно также помнить, что лингвистические признаки «рассыпаны» по разным языкам мира, и не обязательно они присутствуют в каждом отдельном языке. Системы нижестоящего уровня в
языке представляют собой компоненты систем более высокого уровня: так, элементы самого нижнего уровня (фонемы) лишь косвенно
выполняют собственно функцию языка — коммуникацию или выражение мысли. Роль большинства элементов языка заключается в обслуживании вышележащего уровня, чем и обеспечивается его функционирование.
Несмотря на все сказанное, эволюционные процессы в языке, характеризующие сопоставимые, хотя и иным способом выраженные
явления, обнаруживаются вполне отчетливо, подобно тому как основные черты эволюции прослеживаются в ходе эволюции разных
групп животного мира.
Для междисциплинарного анализа принципов эволюции перспективно сопоставление данных исторической лингвистики о развитии языков, с одной стороны, и, с другой стороны, онтогенетических данных, касающихся усвоения ребенком первого языка.
Существенное значение имеют работы по моделированию звукопроизводящего аппарата ископаемых антропоидов и синтезированию звуков, которые могли быть этим аппаратом произнесены; важно также сопоставление этих данных с общим когнитивным уровнем
древних людей и данными антропологии о развитии определенных зон мозга [Lieberman 1976; Бунак 1980; Wind 1976; Leiner, Leiner
1991]. Полезная для обсуждаемой темы информация содержится
в работах по нейролингвистике, касающихся языковых функций

Общие черты эволюции функций гомеостатических и информационных систем

в связи с механизмами работы мозга [Прибрам 1975; Лурия 1979; Балонов, Деглин, Черниговская 1985; Chernigovskaya 1992].
Термины биологической эволюции в последнее время пытаются приложить к развитию языка: говорят о педоморфизме, неотении, рекапитуляции, гибридизации языков, моногенезе и полигенезе и т. д. Наиболее существенным вкладом в этот аспект проблемы
являются работы Бишакджана [Bichakjian 1988, 1991]. В этой статье будут кратко рассмотрены лишь сведения по эволюции языка на
примере наиболее изученных — индоевропейских.
Как отмечалось выше, представляет интерес сопоставить естественные и искусственные языки. Языки программирования,
в отличие от естественных, предназначены для общения между
человеком и вычислительной машиной. По сравнению с физиологическими системами эволюция языков программирования очень
коротка по времени и берет свое начало с конца 1950-х годов. Теоретическую основу языков программирования составляет концепция Хомского о формальных грамматических структурах. В данной
работе остановимся только на языке BASIC [Кетков 1988], который
на начальном этапе своего развития почти не признавался профессионалами — программистами и считался языком для начинающих. Расцвет языка BASIC связан с широким распространением персональных компьютеров. Современные версии BASIC почти
достигли возможностей таких языков высокого уровня, как PL-1,
PASCAL, СИ, что делает рассмотрение эволюции этого языка особенно интересным.
В языке программирования как в эволюционирующей функциональной системе можно выделить следующие структурные уровни: идентификатор, оператор, процедура и программа. Простейший
элемент языка — символ выделять в качестве эволюционирующей
единицы нет смысла, так как набор символов практически не меняется и больше связан с устройствами ввода-вывода, чем с конструкцией языка программирования. Идентификатор, точнее, имя идентификатора [Баррон 1980] — это уже название некоторого объекта,
связанного ссылкой с некоторой областью памяти вычислительной
машины. Оператор уже способен к некоторой элементарной переработке информации. Например, простейший оператор присваивания
пересылает значение некоторого объекта в новую область памяти и
придает ему новое имя. Следующий структурный уровень — процедура, которая способна к выполнению достаточно сложных действий
и обладает определенной степенью замкнутости и автономности.
Программа целиком служит для выполнения какой-то определенной вычислительной или информационной задачи.

85

...об эволюции

86

Аналогия между гомеостатической системой и программой на
языке BASIC заключается в том, что идентификаторы подобно специализированным клеткам являются элементами функциональной
системы, способными к выполнению элементарных действий, но не
функций всей системы. Следующий уровень — нефрон и оператор
уже способны к выполнению определенных преобразований вещества или информации. Орган, например почка, как и процедура, обладает определенной морфологической и функциональной обособленностью и автономией.
В ходе дальнейшего изложения будут рассмотрены принципы
эволюции функций, характерных для всех четырех уровней раздельно для каждой из трех анализируемых нами систем.

***

Эволюция функций на клеточном уровне
Выделительные органы у Metazoa состоят из специализированных
клеток, которые в разной степени способны к ультрафильтрации веществ из крови или внеклеточной жидкости; клетка этих органов
осуществляет обратное всасывание профильтровавшихся веществ,
секретирует ряд веществ из крови в просвет канальца, осуществляет синтез новых соединений, необходимых для более эффективного
удаления веществ из организма; почки участвуют также в осуществлении инкреторной, эндокринной функции. Выполнение клетками
всех перечисленных функций, очевидно, связано с необходимостью
направленного транспорта веществ (в самой общей форме из крови в мочу или из канальцевой жидкости в кровь), с секрецией веществ из клетки в кровь или мочу. Первичным актом в происхождении выделительного органа была специализация исходных клеток,
основанная на возникновении полярной, асимметричной клетки,
способной к направленному транспорту веществ. Это было связано с
формированием разных свойств апикальной и базальной плазматических мембран, распределением в одной из них преимущественно
ионных каналов, в другой — ионных насосов, рецепторов для гормонов и медиаторов, с изменением расположения внутри клетки митохондрий [Наточин 1976]. Следовательно, в основе эволюции клетки
выделительного органа лежит образование асимметричной клетки,
то есть специализация клетки.
В основе эволюции функций почки позвоночных, особенно у эндотермных по сравнению с эктотермными, лежит увеличение энерго-

Общие черты эволюции функций гомеостатических и информационных систем

трат, энергетического обмена, кровотока. Это находит отражение
в увеличении интенсивности процессов транспорта веществ в клетке, усилении трансцеллюлярных транспортных потоков.
В конечном счете важным принципом эволюции функций клетки служит интенсификация ее функций, что находит отражение
в увеличении числа митохондрий, повышении потребления кислорода, большей активности ферментов окислительного метаболизма и т. п.
При сопоставлении в гомологичном ряду нефронов почки у представителей различных классов позвоночных от миксин до млекопитающих очевидно возрастание числа морфологически и функционально различных типов клеток, иначе говоря, эволюция функций
связана с дифференцировкой клеток нефрона. Это может быть связано с упрощением ряда функций клетки, повышением (или утратой) только отдельных форм исходной активности клетки, например
способности к всасыванию аминокислот, моносахаров.
Эволюция функций клетки сопровождается увеличением ее способности воспринимать и реагировать на внешние воздействия, точнее выполнять свои функции в организме. Это находит отражение
в возрастании количества специфических рецепторов для разного
типа гормонов и медиаторов и систем внутриклеточной реализации
сигналов.
Эволюция функций клеток в целостной системе связана не только с эффективностью дистантно действующих регуляторов (гормонов, медиаторов), но и с межклеточными взаимодействиями, что
сопровождается специализацией зон клеточных контактов. Изменение характера проницаемости стенки нефрона для отдельных
типов ионов, например Сl в начальной и конечной частях проксимального сегмента, осмотической проницаемости разных участков
дистального сегмента и собирательных трубок сыграло важную роль
в эволюции почки и формировании системы осмотического концентрирования мочи.

Эволюция функций фонемы
Фонема — это минимальная звуковая единица языка, дающая возможность различать значения разных слов и морфем.
Звуковая система протоязыка содержала очень мало гласных
звуков; наиболее часто встречался звук «е», реже «a», еще реже «i»
и «u». Существовали ларингальные h-подобные звуки, позднее отпавшие (олигомеризация, регресс звуков, регресс фонем), и разви-

87

...об эволюции

88

тие языка привело к увеличению числа гласных звуков «i», «е», «а»,
«о», «u», организованных в два подкласса —долгие и краткие (полимеризация и смена качества).
Впоследствии возникают разные варианты произношения того
же кардинального, как это принято называть, набора гласных с тенденцией к все большей дифференциации — назальные, среднего, переднего ряда и т. д. Об этой же черте говорит и отход от «сложных»,
«грязных» звуков с тенденцией к формированию «простых» звуков, более четко артикулируемых, к избавлению от коартикуляций.
Это хорошо видно на примере согласных звуков, развитие которых
шло от комплексных, смешанных к «разнообразию отдельных»,
покрывающему все пространство возможных артикуляций — от
смычных до фрикативов. Несомненно, происходит нарастание интенсификации функций фонем, специализации типов контактов и
увеличение числа форм функционирования. Это находит выражение в разрешении сочетания с определенными звуками и запрете
на сочетания с другими, что ярко проявляется при сопоставлении
разных языков.
Изменение гласных приводило и к изменению качества соседних
согласных звуков, например их озвончению или оглушению. Такая
черта, как олигомеризация, может быть отмечена на примере слияния индоевропейских звуков «с», «о», «а» разных тембров в единое
санскритское «а». Регресс проявляется и в исчезновении глоттализации, в деградации или замене другими звуками, например фрикативными, — аспирации. Можно отметить деление «двойного» звука
на два разных класса: например, лабиовелярные звуки в процессе
эволюции исчезают, заменяясь на лабиальные и велярные. Один и
тот же новый тип звука мог иметь разное происхождение: например, глухие придыхательные согласные в санскрите могли иметь истоком либо глухие непридыхательные плюс «h», либо звонкие придыхательные согласные. Долгий гласный звук в санскрите в качестве
предшественника имел в индоевропейском краткий согласный плюс
«h» (пример замещения функций).
Итак, общая тенденция развития звуков речи направлена в сторону все большей дифференциации фонем.

Эволюция идентификаторов
Изменение формы идентификаторов в языке BASIC, начиная с первой версии, появившейся в 1964 году, происходило по пути как увеличения числа символов (в первоначальном варианте языка только

Общие черты эволюции функций гомеостатических и информационных систем

одна буква и одна цифра, в дальнейшем почти без ограничений),
так и появления специальных символов на конце идентификатора
(%, $, !, #), обозначающих тип переменной. В этом легко заметить
аналог специализации клетки.
Интенсификация функционирования идентификаторов связана
с переходом языка BASIC от режима интерпретации к режиму трансляции, при этом вместо поиска соответствия между идентификатором и ячейкой памяти, где хранится переменная, каждый раз при
обращении к данному идентификатору в программе этот поиск осуществляется только один раз в начале работы программы, что заметно ускоряет ее работу.
Полимеризация объектов, описываемых идентификаторами, выражается в появлении одномерных и многомерных массивов, а также в появлении переменной, задаваемой пользователем.
Идентификатор в процессе эволюции языка начал расширять
свои функции, появились идентификаторы меток, процедур, графического примитива и музыкальной фразы, тем самым происходит
дифференциация идентификаторов.
Специализация символов, образующих идентификатор, заключается в использовании первого символа в качестве описателя типа величины. Это свойство особенно характерно для языка FORTRAN-IV.
В современных версиях BASIC допускается произвольная спецификация типа пользователем по первому символу (DEFINT, DEFSNG,
DEFSTR). Это аналогично возрастанию специфических рецепторов,
если использовать физиологическую терминологию.

***

Эволюция функций нефронов
Нефрон является основной морфофункциональной единицей почки. В каждой почке у человека их около одного миллиона. Однако
это не означает, что все нефроны одинаковы. В почке у млекопитающих различают до восьми популяций, групп нефронов (суперфициальные, интракортикальные, юкстамедуллярные). Возрастание
гетерогенности нефронов может рассматриваться как одна из черт
эволюции функций, в почке у низших позвоночных нет такого разнообразия вариантов нефронов, отсутствует ряд функций, появившихся в почке у млекопитающих.
Увеличение дифференцировки на отделы характеризует нефроны у млекопитающих и птиц, оно у них значительно выше, чем

89

...об эволюции

90

у низших позвоночных. Большая эффективность почки проявляется в сохранении постоянства состава и объема жидкостей внутренней среды.
Одной из особенностей эволюции функций нефронов является
возрастание интенсивности реабсорбции и секреции у теплокровных по сравнению с холоднокровными позвоночными. Это обусловлено как интенсификацией работы клеток, так и реорганизацией зон
клеточных контактов в различных частях нефрона, что создает предпосылки для всасывания больших количеств органических и неорганических веществ, воды.
В процессе эволюции почки происходит образование новых морфофункциональных комплексов. В этой связи можно упомянуть юкстагломерулярный аппарат, отсутствующий у круглоротых, комплекс прямых сосудов и петель Генле у теплокровных. В первом
случае это служит предпосылкой создания структуры для анализа
содержимого канальца и информации об этом артериол клубочка,
гломерулярного аппарата, обеспечивающей начальный этап процесса образования мочи, во втором случае — это элементы системы,
образование которой способствует формированию новой функции
почки, связанной с осмотическим концентрированием мочи.
Увеличение гетерогенности и дифференцировки нефронов, возрастание интенсивности работы начальных структур нефрона — гломерулярной фильтрации и реабсорбции, образование единых комплексов с участием канальцев, интерстициальных клеток — все это
способствует регуляции функций почки на качественно новом уровне, а тем самым большей эффективности поддержания физико-химических констант внутренней среды. При недостаточной степени
реабсорбции ионов в проксимальном канальце эту функцию может
обеспечить толстое восходящее колено петли Генле; вырабатываемые клетками внутреннего мозгового вещества почки аутакоиды
участвуют в регуляции транспорта ряда веществ клетками канальцев. Тем самым у млекопитающих по сравнению с низшими позвоночными становятся шире возможности регуляции функциональной активности.

Эволюция функций морфемы
Морфема в лингвистике — элемент (часть слова), далее не делимый без потери смысла. Имеется несколько типов морфем — корневые, аффиксальные, суффиксальные, деривационные (словообразовательные) и др. Структура языка претерпела ряд изменений

Общие черты эволюции функций гомеостатических и информационных систем

от протоязыка к современному состоянию [Bichakjian 1988]. Это относится как к изменению грамматических черт, так и к способу их
маркирования.
Увеличение дифференциации проявляется в формировании все
большего разграничения ролей элементов: флексии становятся частицами с конкретными фрагментарными значениями. Происходит
сужение функций: морфемы, входившие ранее в состав слов, становятся отдельными единицами, словами с четкими грамматическими функциями, древний абсолютный (неопределенный) падеж распадается на разные падежи. Редукция или полный регресс функций
наблюдается, например, в уменьшении количества категорий: чисел
с 3 до 2, родов с 3-го до 2-го, возможна полная элиминация падежей;
отмечается тенденция к отходу от склонений. Это компенсируется
интенсификацией (нарастанием), развитием роли предлогов, появлением артиклей, сдвигом в сторону более экономного алгоритма —
от синтетических к более аналитическим формам. Это обеспечивается усилением регуляции, в частности появлением синтаксически
релевантного порядка элементов, более жесткой системой согласований элементов друг с другом. Все это ведет к образованию своего
рода морфофункциональных комплексов, обеспечивающих новые
функции за счет слияния двух или нескольких форм с иными значениями.
Отмечается увеличение количества единиц одного класса с разными значениями каждой из них (например, предлоги), появление нового класса (артикли), что требуется для обеспечения новой
функции — аналитичности. Смена функций морфем выражается в
появлении новых качеств у уже имеющихся единиц с возможным
регрессом ранее существовавших в языке, возникновение будущего
времени и сослагательного наклонения из трех архаических видовых форм — аспектов, что произошло после распада единого индоевропейского праязыка.
Примером может служить превращение видовых (аспектных)
и модальных форм во временные — три видовые формы (present,
aorist, perfect) в индоевропейском языке становятся в анатолийских
языках двумя временами (present, preterite) и двумя наклонениями (imperative и indicative). Вид perfect превращается во временную
форму, из субъективной модальности формируется объективное будущее время.
В целом отмечается сужение ролей элементов от полифункциональных форм в сторону специализации с установкой на фрагментарность, независимость выражения тех или иных функций, то есть
прослеживается тенденция к переходу от тяжелых синтетических

91

...об эволюции

92

форм, подобных русскому синтаксису, к легким аналитическим конструкциям типа английских. Можно отметить и возрастающую гетерогенность, когда появляется многозначность одного и того же элемента в зависимости от его положения в целостной структуре.

Эволюция функций операторов
Увеличение дифференциации операторов заключалось в появлении
нескольких типов операторов цикла вместо одного, в развитии операторов IF...THEN путем добавления ELSE и переходе к операторам
типа CASE, в появлении графических операторов, интерактивных
операторов связи с клавиатурой, джойстиком, световым пером.
Гетерогенность, неоднородность структуры операторов растет
в процессе эволюции языка; так появились достаточно сложные
формы операторов для работы с файлами (OPEN...FOR...ACCESS...
AS...LEN-) или оператор рисования окружности, эллипса или их частей (CIRCLE), имеющий большой набор управляющих параметров.
Увеличение интенсивности работы операторов в процессе эволюции языка хорошо иллюстрируется переходом к матричным операторам (например, в языке BASIC для вычислительной машины
Искра-226). Образование морфофункциональных комплексов можно иллюстрировать появлением операторов DRAW или PLAY, которые могут нарисовать несложную картину или выдать через звукогенератор музыкальную фразу.
Усложнение механизмов регулирования работы операторов очевидно на примере эволюции оператора CLS. В первых версиях языка
этого оператора не было вовсе, затем он появился для очистки экрана CLS, развившись в дальнейшем в CLS0, CLS1, CLS2, очищая весь
экран либо только графические окна (или только текстовые окна).

***

Эволюция функций почки
Очевидно, что не следует специально декларировать тезис о взаимосвязи структуры и функции, их зависимость отчетливее выявляется, когда речь идет о принципах эволюции функций органов.
В то же время некоторые принципы в большей степени отражают
эволюцию структуры органа (например, олигомеризация), другие,
напротив, эволюцию его функций (например, увеличение числа

Общие черты эволюции функций гомеостатических и информационных систем

функций). Целесообразно представить воедино принципы морфофункциональной эволюции, поскольку они дают возможность полнее оценить принципы развития как структуры, так и функции исследуемых физиологических систем.
Возрастание мультифункциональности следует отнести к одной из характерных черт эволюции почки. Почка миксин обеспечивает регуляцию объема жидкостей тела, ионную регуляцию.
Возможность приспособления к пресным водам была связана с появлением в почке миног новой функции — способности к осморегуляции. У высших позвоночных почки выполняют не только экскреторную функцию, но и инкреторную, вырабатывая ряд гормонов,
аутакоидов, участвуют в регуляции метаболизма органических веществ, выполняют ряд иных функций.
Процессы, лежащие в основе мочеобразования (гломерулярная
фильтрация, реабсорбция веществ), при расчете на 1 грамм массы
почки протекают в 10–100 раз интенсивнее у млекопитающих по
сравнению с низшими позвоночными. Следовательно, поскольку
относительная масса почки не растет в ходе эволюции позвоночных,
интенсификация процессов, лежащих в основе деятельности почки,
является одним из характерных принципов эволюции их функций.
Качественно новым в эволюции функций почек у птиц и млекопитающих является появление способности к регуляции осмотического гомеостаза в условиях дефицита воды, иначе говоря, способность к осмотическому концентрированию мочи. Развитие этой
новой функции в почке обусловлено формированием в ней новой
структуры — мозгового вещества. Это обусловлено разделением
почки на два слоя — корковое и мозговое вещество. Благодаря надстройке новой структуры — мозгового вещества стало возможным
осуществление новой функции, связанной с образованием гиперосмотической мочи. Следовательно, принцип надстройки можно рассматривать как один из основных в эволюции функций органов,
в том числе и почки.
Смена функций относится к числу существенных принципов эволюции функций. Почка костистых рыб является не только экскреторным, но и кроветворным органом, у высших позвоночных она теряет функцию кроветворения, но становится органом, участвующим
в регуляции кроветворения.
Принцип субституции органа или его функций может быть
в случае почки проиллюстрирован рядом примеров. У рыб в выделении, кроме почки, важное значение имеют жабры; солевые железы несут основную нагрузку в гипоосмотической регуляции в орган
из эласмобранхий, морских рептилий и птиц. Экскрецию солей для

93

...об эволюции

94

опреснения обеспечивают солевые железы разного происхождения,
только у млекопитающих основным органом в системе осморегуляции становятся почки.
Олигомеризация органов и полимеризация функциональных
единиц имеют значение для повышения роли почки как важнейшего гомеостатического органа. Метамерно расположенные многочисленные метанефридии сменяются на парные выделительные
органы у моллюсков, ракообразных, позвоночных. В то же время в
едином органе, например в почке, имеются многочисленные функциональные единицы — нефроны. Для эффективности выполнения
осморегулирующей и волюморегулирующей функций почки имеет
значение участие не только многочисленных, но и дифференцированных групп нефронов, относящихся к разным популяциям.
Выше шла речь о принципах эволюции функций, характеризующих прогрессивную эволюцию почки; это касается таких сторон
ее развития, как мультифункциональность, интенсификация деятельности и т. п. Но процесс развития может сопровождаться регрессом функций, во всяком случае ряда функций. Примерами регресса функций может служить потеря способности к образованию
гипоосмотической мочи у морских костистых рыб, редукция гломерулярного аппарата и клубочковой фильтрации у некоторых видов
морских костистых рыб, рептилий, адаптирующихся к жизни в засушливых районах.
Необратимость регрессивной эволюции почки может быть проиллюстрирована на примере водяных полевок, утративших способность к значительному осмотическому концентрированию мочи,
а вместе с тем и способность обеспечивать осморегуляцию при дефиците воды. Миграция в морскую воду морских костистых рыб привела к необратимым изменениям в ряде систем, в том числе и в почке,
что лишает их возможности к гиперосмотической регуляции. При
анадромной миграции у лососей (горбуша) уже через несколько десятков минут после захода в реку из моря исключается возможность
возврата в море из-за функционального переключения системы осморегуляции и необратимого регресса системы гипоосмотической
регуляции.

Эволюция функций слова
Развитие языка связано с возрастанием количества морфем в слове и за счет этого уменьшения количества слов. Имеющиеся ранее
морфемы используются для образования новых слов в современном

Общие черты эволюции функций гомеостатических и информационных систем

языке — это архи-, анти-, поли- (и т. п.). Возникают группы слов по
принципу надстройки: сочинительные — bread and butter, подчинительные — fresh milk, конструкции — I saw him coming. В индоевропейском праязыке слова в предложении не управляли друг другом,
а примыкали друг к другу, то есть были как бы сами по себе. Далее
слова стали объединяться в группы, так что форма одного слова начинает задавать форму другого слова [Groot 1957; Hawkins 1983], но
это еще не предложение. Смена функций проявляется в том, что местоимения начинают выступать в роли союзов. Наблюдается олигомеризация — объединение когнитивно разных явлений в одну новую языковую единицу. Дифференциация функций слов видна в
том, что конкретные значения выделяются из более аморфных; происходит разделение когнитивных и грамматических ролей — выделение субъекта и объекта, агенса и патиенса и т. д. Очень важной
чертой эволюции этого уровня языка является стремление к упорядочению, к фиксированному месту слов в предложении и конструкциях. Увеличение мультифункциональности появляется в возникновении разных, иногда очень отличных значений одного и того же
слова. Регресс функций, в том числе и необратимый, виден по отмиранию, выпадению слов или отдельных значений слов (архаизмы).
Можно говорить о валентности, то есть сочетаемости слов друг с другом, очень отличной для разных языков и универсальной.

Эволюция процедур
Первоначально процедура в BASIC’e была задумана просто как
часть программы, к которой возможно многократное обращение
(GOSUВ... RETURN), в процессе эволюции языка функции процедуры сильно расширились: появилась локализация переменных и
меток, процедура стала таким же универсальным мультифункциональным средством программирования, каким она изначально задумана в таком языке, как PASCAL, который появился значительно
позднее первых версий BASIC’a.
Интенсификация процедур заключается в появлении возможности их предварительной трансляции на язык ассемблера. Эффект надстройки проявляется в возможности вызова одних процедур из тела других, а также применения рекурсивных процедур.
Оказывается возможным построение иерархических систем любой
сложности.
По отношению к процедурам принцип олигомеризации органов
можно интерпретировать как воплощение основных идей «струк-

95

...об эволюции

96

турного программирования» Вирта [Дал, Дейкстра, Xoop 1975]
с полным отказом от оператора GOTO. В последних версиях BASIC
эти идеи в значительной мере осуществлены, хотя классическим
языком структурного программирования является несомненно язык
PASCAL.
На уровне процедур смена функций происходит очень легко.
Например, процедура решения системы дифференциальных уравнений методом Рунге–Кутта может с одинаковым успехом применяться для решения модели экологической системы или задачи
теплопроводности в твердом теле. На этом принципе основано создание всех систем математического обеспечения ЭВМ.
Замещение одной процедуры другой в процессе эволюции языка
(даже, вернее, не столько языка, сколько системы математического
обеспечения) можно показать на примере процедуры поиска экстремума многомерной функции. Эти процедуры эволюционировали от
процедур сплошного перебора до градиентных методов, или методов случайного поиска и их сочетаний. Процедуры разные, а выполняют одну и ту же функцию.
Процедуры устаревают и ими перестают пользоваться. Например, так произошло с почти забытым в настоящее время линейным
программированием, которым увлекались в 1960-е годы. Процедуры печатания таблиц отмерли из-за развития средств псевдографики. Называть этот процесс регрессом не совсем корректно, но явление исчезновения одних приемов и средств программирования
и появления новых несомненно.

***

Эволюция системы водно-солевого равновесия
Эта система определяет стабильность ряда физико-химических констант в организме у животных и человека. К ним относится объем
жидкости тела, их осмотическое давление, рН, соотношение между
ионами и концентрация каждого из них. Исследование живых существ, относящихся к различным типам первично- и вторичноротых, разным классам позвоночных, находящихся на разных этапах
постнатального развития, свидетельствует о возможности признать
значимыми следующие принципы эволюции функций системы:
1) возрастание количества регуляторных факторов,
2) увеличение числа регулируемых параметров,
3) повышение степени гомеостатирования.

Общие черты эволюции функций гомеостатических и информационных систем

У большинства морских беспозвоночных и у миксин во внутренней среде к числу регулируемых физико-химических параметров относится рН, концентрация некоторых ионов. Миноги, рыбы и представители остальных классов позвоночных обладают системами
стабилизации осмотического давления крови, жидкостей внутренней среды. Это открывало перед такими животными возможность
занятия новых ареалов — заселения пресных вод, суши. Сопоставление функциональной организации систем регуляции водно-солевого обмена у животных разного уровня развития свидетельствует
о том, что меняется количество гуморальных факторов регуляции.
Так, для ионов, имеющих особенно важное значение для деятельности клеток, имеется не один, а два, а иногда и большее число гормонов и других факторов регуляции. В настоящей статье, где большое
внимание уделено информационным системам, существенно отметить, что регуляторные пептиды, различные гормоны могут рассматриваться как слова биологического языка гомеостатических систем
[Mayer, Baldi 1991].
Возрастание количества регуляторных факторов не является
единственным механизмом, используемым в эволюции для улучшения качества регулирования. Проведенные нами исследования показывают, что как и в случае влияния нервной системы на
мышцу, где стимуляция одних нервов может оказывать пусковой
эффект, а других — адаптационно-трофический, что приспосабливает работу мышцы, органа чувств к сиюминутным потребностям организма [Орбели 1962], так и в отношении ряда гормонов,
в частности вазопрессина, установлено два типа эффектов. Один
из них, осуществляемый в случае вазопрессина при стимуляции
V2-рецепторов, приводит к увеличению проницаемости эпителия
осморегулирующсго органа для воды, другой зависит от стимуляции на клетке Vi-рецепторов, в этом случае обеспечивается выделение в клетке иных вторичных мессенджеров, модуляция уровня
проницаемости, а тем самым и изменение величины всасывания
воды [Наточин 1992]. В итоге более точно регулируется осмоляльность крови, что имеет исключительное значение для работы клеток различных систем, особенно нервной системы. От изменения
осмоляльности внеклеточной жидкости зависят колебания объема
клеток. Этот параметр должен поддерживаться с исключительной
точностью, чтобы обеспечить высокую эффективность выполнения
клеткой се функций.
В процессе эволюции позвоночных возрастает способность почки
и других эффекторных органов и систем к повышению степени гомеостатирования физико-химических параметров внутренней среды.

97

...об эволюции

98

Эволюция функций предложений
Предложение — это выражение мысли и чувства, в нем важно все:
слова, их порядок. Поскольку предложение составлено из слов по
определенным правилам — как универсальным, отражающим общие когнитивные свойства человека, так и специфическим, свойственным данному языку, то, говоря об этом уровне, нельзя не коснуться эволюции самих правил (то есть синтаксиса). В этой связи
следует отметить ряд общих тенденций.
Прежде всего лингвисты фиксируют эволюцию синтаксиса от
когнитивного (обозначение ролей — действие, деятель, объект действия и т. п.) к собственно языковому (появление таких частей предложения, как подлежащее, сказуемое, дополнение, что не обязательно совпадает с когнитивными ролями). Это говорит о нарастании
специализации функций.
Происходит также и реорганизация структуры предложения для
повышения его функциональной адекватности — способности выразить сложные системы понятий и отношений.
Иерархия структуры выражается в появлении отношений субординации — сначала у групп слов внутри простого предложения, затем при формировании специальных придаточных предложений.
Отмечается увеличение степеней свободы синтаксиса — переход к более мобильным правилам управления отдельными частями
предложения и отдельными предложениями внутри сложных предложений, замена системы склонений синтаксическими функциями
(что является более экономным алгоритмом), а соответственно, появление синтаксически более релевантного порядка слов.
Направление эволюции синтаксиса можно условно описать таким
образом: от групп равнозначных слов к группам коррелированных
слов, к соединению по типу корреляции двух простых равнозначных предложений, к возникновению подчинения внутри предложений и, наконец, к возникновению сложноподчиненных предложений. Далее развитие идет по пути появления сложных предложений
с подчинениями и сочинениями на разных уровнях (например, одно внутри другого). Туда могут включаться и разные причастные и
прочие обороты. Для описания этих сложнейших конструкций разработано понятие глубины синтаксиса (уровней сочинения и подчинения). Историками языка отмечается интересное явление «переворачивания» грамматической структуры в процессе эволюции языка
от типа «объект-действие» к типу «действие-объект» и от «ветвящейся влево» структуры (John’s brother’s car) к «ветвящейся вправо»
(the саr of the brother of John) [Bichakjian 1988].

Общие черты эволюции функций гомеостатических и информационных систем

Сказанное выше в описании языка, как и в случае биологических систем, свидетельствует о возрастании количества регуляторных факторов и регулируемых параметров, то есть в данном случае
ведет к наиболее адекватной передаче информации, к формулированию мысли.

Эволюция программ как единого целого
Эволюция программ идет по пути увеличения их независимости от
конкретного типа вычислительной машины. Так, был специальный
язык BASIC для ЭВМ ДЗ-28, для Искры-226, для ZX-Spectrum или
FX-702P. В процессе эволюции язык стал машинно независимым,
что можно интерпретировать как повышение степени «гомеостаза»
данного языка.
Другое направление эволюции программ заключается в росте
числа характеристик, по которым оценивается качество программы
и процесса ее создания. Так, помимо основного требования к реализации заданного алгоритма, к программе стали предъявляться требования наглядности и удобочитаемости. Другое дополнительное
требование, возникшее в процессе эволюции языка, заключалось
в удобстве отладки и тестирования программ. Это вызвало к жизни целый арсенал средств поиска, трассировки (TRACEON), наблюдения (WATCH), запоминания команд (HISTORYON), остановки
в заданном месте программы (BREAKPOINT) и синтаксического
контроля отдельной строки программы [Kameny, Kurtz1985; Inman,
Albrechi 1989].

***

Заключение
Все сказанное в статье представляет собой попытку обосновать применимость некоторых принципов эволюции функций к таким далеким явлениям, как естественный язык, язык программирования и
физиологическая система. Сделанное следует понимать как стремление проанализировать принципы эволюции этих систем с нестандартной точки зрения. Выше было показано, что между процессом
эволюции физиологической системы и процессом эволюции естественного языка и языка программирования существуют достаточно обширные аналогии. Это тем более удивительно, что механизмы

99

100

...об эволюции

эволюции гомеостатических систем и языков резко отличаются. Например, естественный отбор и генетическое наследование признаков заменяются конкуренцией между фирмами — поставщиками
программного обеспечения вычислительных машин и почти всемирной доступностью информации о языках программирования.
Замеченные аналогии дают основание предположить, что существуют некоторые общие закономерности эволюции функциональных
систем. В физике давно замечена и плодотворно используется аналогия между механическими, акустическими и электрическими явлениями [Ольсон 1947]. Появление кибернетики привело к пониманию единства процессов управления в живой и неживой природе.
Возможно, что существует такое же единство процессов эволюции
различных систем.

Распознавание человеком
разных типов звуковых сигналов,
издаваемых обезьянами
(Cebus сapucinus)*

Несмотря на то что человек постоянно встречается со звуками, издаваемыми животными, и широко использует распознавание этих
звуков в своей жизни, методы научного изучения распознавания подобных звуков до сих пор не разработаны. Между тем этот вопрос
представляется существенным как для характеристики структуры
звуковой среды, важнейшим компонентом которой являются звуки, издаваемые животными, так и особенно для изучения эволюции
функции звуковой коммуникации в животном мире, высшим уровнем которой является речь человека. Одновременно исследование
издаваемых животными звуков существенно с общей психофизиологической точки зрения для всего вопроса распознавания человеком сложных звуков, характеризуемых некоторым множеством физических параметров. Биоакустические сигналы представляют собой
частный случай подобных сложных звуков; их физическая структура
определяется свойствами биологических звукоизлучающих аппаратов, что в первую очередь выражается в наличии временного членения. Эта сторона вопроса рассматривалась уже ранее в работах лаборатории, связанных с электрофизиологическим исследованием
характеристик слуховой системы млекопитающих [Гершуни 1973;
Гершуни, Вартанян 1975].
Первой задачей исследования, начатого нами в 1973 году [Гершуни и др. 1975], являлась разработка приемов качественной и количественной оценок распознавания человеком сигналов, издаваемых
животными.
В качестве биоакустических сигналов, подлежащих распознаванию, был избран набор звуков, издаваемых обезьянами в различных
условиях их поведения [Фирсов 1954; Мальцев 1970]. Выбор этих

*

Статья подготовлена в соавторстве с: Г. В. Гершуни, Б. В. Богданов,
О. Ю. Вакарчук, В. П. Мальцев.

102

...об эволюции

биоакустических сигналов представляется выгодным по следующим
соображениям:
1) звуки, издаваемые капуцинами в разных поведенческих ситуациях, хорошо разделяются по своим физическим характеристикам на ряд отличных групп;
2) частотный состав этих звуков, значимый по амплитуде, лежит
в пределах от 100 до 6–8 кГц, то есть в пределах частот, к которым ухо человека достаточно чувствительно;
3) звукоизлучающий аппарат капуцинов, как и других обезьян,
имеет много общих черт с голосовым аппаратом человека.
Это позволяет делать определенные заключения о работе звукоизлучающих органов у обезьян, пользуясь физическими характеристиками издаваемых звуков и данными строения этих органов [Zhinkin 1963; Lieberman 1968], опираясь на хорошо изученные явления
речеобразования у человека [Фант 1964].
Как было описано в предыдущих работах лаборатории [Мальцев
1970; Гершуни, Мальцев 1970], наблюдаемый в различных поведенческих ситуациях набор звуков у капуцинов мог быть разбит на восемь типов; критерием, используемым для классификации звуков,
служило соотношение трех родов явлений:
1) поведенческой ситуации, в которой наблюдались данного рода звуки;
2) опознания сигналов человеком (экспериментатором) как относящихся к данной поведенческой ситуации (то есть отнесение их к определенной категории);
3) установление физических параметров сигналов (временных
и спектральных), характерных для данной поведенческой ситуации.
Результаты опознания этих звуков экспериментатором, необходимые для классификации сигналов, выражали деятельность человека в его естественной жизни. Сама по себе эта деятельность не
служила предметом исследования; характерной для нее была достаточно большая длительность периода обучения (несколько месяцев);
по существу это была деятельность, подобная той, которая характеризует работу натуралиста или охотника, постепенно обучающегося восприятию и опознаванию звуков животных и соотношения их к
определенным условиям поведения, в которых эти звуки издаются.
В экспериментах по исследованию набора звуков капуцинов
людьми, никогда не слышавших подобных звуков, полностью исключались сведения о поведенческом значении различных групп
сигналов. Таким образом, условия опознания звуков в этих психофизиологических экспериментах значительно отличались от опо-

Распознавание человеком разных типов звуковых сигналов…

знания звуков, осуществляемых в условиях естественного наблюдения за поведением животных.

Методика
Переход от магнитных записей звуков, издававшихся в различных поведенческих ситуациях капуцинами, к выборочным записям
(монтажам), которые предъявлялись испытуемым, осуществляли с
помощью перезаписи на магнитофон МЭЗ-28А. Исходной для этих
монтажей являлась запись ста сорока звуков самца капуцина, которые были разбиты на восемь типов; согласно ранее принятой классификации, эти типы сигналов получили следующие наименования:
ориентировочный, приветственный, призывный, оборонительный,
угрозы, агрессии, пищевой длинный, пищевой короткий [Мальцев
1970; Гершуни, Мальцев 1970]. Было изготовлено два варианта монтажей, которые использовались при двух отличительных процедурах опознания их человеком. Эти монтажи воспроизводились на
магнитофоне МЭЗ-28А и многократно прослушивались испытуемыми в условиях звукозаглушенной камеры. В качестве звукоизлучателя использовалась акустическая система 20АС-1 с рабочим диапазоном частот 40–18 000 Гц.
Первый монтаж для прослушивания наивными слушателями
(сокращенно МНС-1) использовался для получения качественной
оценки восприятия семи различных типов сигналов (в монтаже отсутствовал сигнал угрозы). Этот монтаж содержал двадцать один
сигнал — в среднем по три сигнала каждого типа. Сигналы одного
типа следовали друг за другом с интервалами около трех секунд, тогда как интервалы между группами сигналов одного типа составляли
около десяти секунд. В процессе прослушивания МНС-1 испытуемые
должны были дать характеристику каждого типа сигналов по определенным критериям, а именно:
1) подобию с другими известными им звуками;
2) эмоциональному выражению;
3) звуковысотным и мелодическим особенностям;
4) фонетической транскрипции.
Для этой цели была использована группа слушателей (четырнадцать человек), в которую входили фонетики, психоакустики, а также
лица с музыкальным слухом. Каждый испытуемый должен был давать оценку не менее чем по двум критериям. Опытные сеансы, состоявшие из шести — восьми прослушиваний, производились до достижения стабильных характеристик.

103

104

...об эволюции

Второй монтаж звуков (МНС-2) использовали для количественной оценки опознания сигналов восьми различных типов. В этот
монтаж входило шестьдесят четыре сигнала, по восемь сигналов
каждого типа, выбранных по таблице случайных чисел из исходного набора. Последовательность сигналов на магнитной ленте была
также случайной, с интервалами около пяти секунд. Таким образом,
в монтаже МНС-2, в отличие от МНС-1, никаких сведений о делении
сигналов на группы не содержалось. Классификацию сигналов производили сами испытуемые, опираясь только на акустическое сходство и различие сигналов. Для каждой классификационной группы
испытуемый должен был ввести кратное обозначение (характер обозначения не оговаривался) и присвоить его одной из восьми клавиш,
установленных на пульте испытуемого, которую он в дальнейшем
нажимал при появлении сигнала данной группы. Если испытуемый
не мог отнести какой-либо сигнал МНС-2 ни к одной из своих классификационных групп (их общее количество не должно было превышать восьми), он нажимал специальную, девятую клавишу недифференцированного ответа. Для опытов с монтажом МНС-2 была
использована другая группа испытуемых — студенты медицинского
вуза (десять человек), не занимавшиеся когда-либо акустическими
измерениями. Опыты проводили несколько дней подряд (по четыре
прослушивания монтажа в день) до достижения стабильной классификации сигналов.
Поскольку при нажатии клавиш на пульте испытуемого с помощью разработанного в лаборатории устройства на перфоленте автоматически печатался порядковый номер нажатой клавиши, результаты классификации получали в процессе опыта численное
представление и обрабатывались в дальнейшем на ЭВМ «Наири-3».
При обработке результатов оценивали величину соответствия классификации, даваемой испытуемыми, с типами сигналов, представленных в МНС-2. Для этого каждому из восьми этих типов присваивали порядковый номер i (i = 1, 2, ..., 8) и подсчитывали общее
число nij случаев, когда в процессе прослушивания при предъявлении i-го типа была нажата клавиша с j-м номером ( j = 1, 2, ..., 9).
Каждое прослушивание испытуемым серии сигналов МНС-2 давало матрицу {nij} из семидесяти двух чисел, выражающую его текущую классификацию сигналов. Кроме того, оценивали стабильность
классификации испытуемых в различные опытные дни, а также разброс классификаций разных испытуемых. Для этого производили
дополнительный информационный анализ матриц {nij}, широко используемый в практике подобного рода психологических измерений
[Решлен 1966]. Вычисляли среднюю информацию I(i, j), восприни-

Распознавание человеком разных типов звуковых сигналов…

105

маемую испытуемым о разных типах сигналов за одно прослушивание МНС-2 (формула 1):
I(i, j) = H( j) – Hi ( j),

(1)

где H( j) — энтропия реакций испытуемого; Hi ( j) — средняя условная энтропия реакций испытуемого при условии предъявления i-го
типа сигналов МНС-2.
Количество ni9 нажатий на клавишу, соответствующую недифференцированному ответу, при вычислениях поровну распределяли между остальными клавишами. Очевидно, что при полном соответствии классификации испытуемого с типами сигналов МНС-2
I(i, j) = Hi ( j) = 3 бита. Для определения разброса классификаций разных испытуемых вычисляли коэффициент вариации СI (формула 2):
σI ,
(2)
Ī
где Ī — среднее значение I(i, j) для разных испытуемых; σI — среднее квадратическое отклонение значений I(i, j ) для разных испытуемых.
СI =

Результаты исследования
Первая серия. После четырех—шести прослушиваний монтажа
МНС-1 каждый испытуемый начинал давать однозначные или близкие определения для отдельных типов сигналов. Наименование по
подобию со знакомыми звуками использовалось всеми испытуемыми. Фонетическая транскрипция определялась шестью лицами (из
них четыре являлись высококвалифицированными фонетистами).
Эмоциональное выражение и звуковысотные характеристики были
зафиксированы десятью испытуемыми.
В табл. 1 представлена выборка наименований, даваемых слушателями по разным критериям оценки. Из нее видно, что определения по критериям подобия со знакомыми звуками для одних типов
сигналов переслаиваются друг с другом, для других — оказываются
весьма отличными. Так, ориентировочный и приветственный сигналы получают у некоторых слушателей такие одинаковые наименования, как трель; призывный, оборонительный и пищевой длинный
определяются как скуление, повизгивание; сигнал агрессии, определяемый как хрип, рычание, оказывается резко отличным от других,
но имеет общее наименование с конечным компонентом ориентировочного сигнала, характеризуемого как хрип. По эмоциональным

Движение вниз
по гамме; движение вниз по расческе

Жалобно;
Боль; тревобеспокойно; га; жалобно;
тревога
беспокойно,
испуг;
паника
Мелодичный Слышны
триоли
звук; тон с
понижением
в конце

Удовольствие; радость;
веселый
щебет

Мелодия
взлетает
вверх; флейта пикколо
вверх

Передний
модулированный
гласный

Тип сигнала
Оборонительный
Высокий лай
щенка; высокое скуление; повизгивание
Передний
модулированный закрытый гласный

Согласный +
гласный;
огубленный
гласный

ПриветПризывный
ственный
Свист, трель; Скуление;
птичья трель; стон; крик
чайки
высокая
трель; щебет

Пищевой
длинный
Стон на высоХрип, сопекой ноте; поние; рычание; тяжелое визгивание,
скуление,
дыхание
тявканье
ФарингализоВерхнефарингальный ванный передний гласный;
сильновозвысокий либидушный;
ализованный
увулярный
гласный
согласный
Жалобно; возСтрах; возбужденно;
буждение;
злоба, угро- просит прижающе; гнев ближения,
тревога
Шумы
Восходящий
тон с модуляцией частоты;
высокий тон
Агрессии

Эмоционально неясно,
вопросительно; возглас

Эмоционально неясно,
вопросительно; возглас

Фарингализованный неопределенный гласный

Пищевой
короткий
Кряхтение,
кудахтанье,
короткий лай

Примечание: точками с запятой разделены обозначения, даваемые разными испытуемыми, запятыми — обозначения, даваемые одним
и тем же испытуемым.

Звуковысотные и мелодические
особенности

Ориентировочный
Подобие зна- Щелканье с трелью; чириканье;
комым звущелканье и хрип
кам
в конце; кваканье лягушки
Двухфокусный
Фонетичемягкий + лабиаская транслизованный пекрипция и
артикулятор- редний гласный;
ные характе- вибрант
ристики
Эмоциональ- Вопросительная
ное и интона- интонация; нет
ционное вы- выраженной эмоции; окрик «эй»
ражение

Критерии

Таблица 1. Оценка разных типов звуков обезьян по четырем критериям (первая серия опытов)

106
...об эволюции

Распознавание человеком разных типов звуковых сигналов…

характеристикам три сигнала — призывный, оборонительный, пищевой длинный — получают такое общее определение, как жалобный звук. По звуковысотным характеристикам изменение высоты
вверх определяется для двух сигналов — приветственного и пищевого длинного; изменение высоты вниз характерно для ориентировочного сигнала.
Весьма интересны данные фонетической транскрипции. Так, четыре сигнала (призывный, оборонительный и пищевые длинный и
короткий) относятся к группе гласных. Один сигнал, имеющий чисто шумовой характер (агрессивный), относится к группе согласных.
Один из сигналов (ориентировочный) характеризуется как состоящий из последовательности согласного и гласного или как звучный
согласный (вибрант). К этому сигналу, по определению одного фонетиста, примыкает приветственный сигнал; другие фонетисты отмечают в приветственном лишь гласноподобные компоненты. Как
можно видеть из табл. 1, в фонетической транскрипции выступает не
только отнесение разных типов сигналов к трем общим категориям:
гласноподобных, согласноподобных и смешанных (гласный + согласный), но и наличие более специализированных оценок, характеризующих каждый тип сигнала по дополнительным признакам.
Из изложенного следует, что для представленных типов сигналов, из которых каждый опознается испытуемыми как отличный от
другого, характерной является множественность определений одного и того же сигнала. Это множественность определений является,
как хорошо известно, типичной для опознания сложных многомерных звуков.
Вторая серия. А. При первых прослушиваниях монтажа сигналов МНС-2 испытуемые выделяют все большее число групп сходных
сигналов, приписывая соответствующим клавишам самые различные обозначения. На рис. 1 показана усредненная для восьми испытуемых величина информации о типах сигналов, воспринятая ими
при разных прослушиваниях МНС-2 (кривая 1), а также значения коэффициента вариации этой величины, отражающие разброс классификаций сигналов разными испытуемыми (кривая 2). Как видно из
рис. 1, изменение этих величин имеет закономерный характер. В начале опытов информация, воспринимаемая испытуемыми о типах
сигналов, быстро растет и их классификации начинают быстро сближаться. После шестого—восьмого прослушиваний скорость нарастания величины воспринятой информации значительно падает и различия классификаций разных испытуемых стираются медленнее.
Следует отметить что, начиная с двенадцатого—четырнадцатого прослушивания обозначения, даваемые испытуемыми сводным

107

...об эволюции

108
I, бит.

CI , %
100

3,0
1
2,4

80

1,8

60

1,2

40

0,6

0

20

2

2

4

6

8

10

12

14

16

18

20

22

24

Рис. 1. Средняя величина информации I о типах сигналов,
воспринимаемая испытуемыми (кривая 1), коэффициент вариации СI
величины информации I, воспринятой разными испытуемыми
(кривая 2). По ординате — информация в битах, по абсциссе —
номер прослушивания
группам сигналов, оставались постоянными и соответствовали одним и тем же клавишам. В результате к концу опытов классификация испытуемых стабилизировалась и становилась тесно связанной
с типами сигналов. В табл. 2 приведена средняя классификационная
матрица, дающая численное выражение этой связи для отдельных
типов сигналов. В этой таблице просуммировано 4096 ответов восьми испытуемых, полученных в течение девяти последних прослушиваний, соответствующих периоду стабилизации ответов. В левом
столбце таблицы указаны номера соответствующих клавиш (письменные наименования клавиш в целом соответствуют наименованиям по критерию подобия табл. 1). Остальные столбцы соответствуют
типам сигналов, представленных в монтаже МНС-2. Цифры таблицы выражают процентное соотношение нажатия различных клавиш
для каждого типа сигналов. Как видно из диагонали таблицы, выделенной жирными цифрами, для большинства типов сигналов от

Распознавание человеком разных типов звуковых сигналов…

109

Таблица 2. Классификация разных типов звуков обезьян
(вторая серия опытов)
Тип сигнала
Номер Ориклави- ентиши
ровочный

Приветственный

Призывный

ОбоАгресрониУгрозы
сии
тельный

Пищевой
длинный

Пищевой
короткий

1

92,2

1,6

0

1,2

10,5

0

0

0

2

2,0

94,1

0,4

0

0

0

0

0

3

0

0

99,2

5,1

0

0

41,0

1,2

4

0,4

0

0,4

66,0

0

0,4

17,6

11,7

5

4,3

0

0

1,6

80,9

10,2

0

0

6

0

0

0

4,7

0,4

84,0

4,3

0

7

1,2

0

0

16,0

6,6

3,1

23,4

14,8

8

0

3,9

0

3,1

1,2

2,3

13,3

72,3

9

0

0,4

0

2,3

0

0

0,4

0

72 до 99 % нажатий на клавиши соответствуют определенному типу.
Лишь для двух типов (оборонительного и длинного пищевого) это
соответствие выражается 66 и 23 %.
Как уже указывалось ранее, в монтаже МНС-2 полностью отсутствовали сведения о делении сигналов на типы. Поэтому высокий
процент ответов испытуемых, соответствующих большинству типов
сигналов, позволяет предположить, что классификация испытуемых
основывается на тех же общих физических признаках сигналов, которые существенны в обоих случаях.
Числа nij (при i ≠ j) классификационной матрицы, расположенные вне выделенной диагонали табл. 2, соответствуют отклонениям
состава классификационных групп испытуемых от типов предъявлявшихся сигналов. Каждое из этих чисел выражает процент нажатия j-й клавиши, связанной преимущественно с другими типами сигналов, при предъявлении данного, i-го типа. Сумма чисел nij
и ni´j´ (при i´= j; j´= i; i ≠ j), симметричных относительно выделенной диагонали, соответствует, таким образом, взаимному перекрытию сигналов i-го и i´-го типов в ответах испытуемых (в процентах от
общего количества ответов на каждый тип). Сравнение перекрытий
сигналов различных типов с их физическими характеристиками позволяет судить о значении различных параметров сигнала для его
опознания.

110

...об эволюции

Б. При предъявлении монтажа МНС-2 была проведена серия
прослушиваний, задачей которой являлась оценка эмоциональных
характеристик звуков. Испытуемые получали инструкцию давать
эмоциональную оценку по произвольно выбираемым ими наименованиям. В прослушиваниях участвовало десять испытуемых второй
группы. Распределение даваемых испытуемыми письменных наименований эмоциональных характеристик после двадцать четвертого прослушивания носило весьма закономерный характер. Так,
из шестидесяти четырех наименований соответственно общему числу сигналов в монтаже МНС-2 лишь одно не совпадало по характеру обозначенной эмоции со всеми другими определениями сигнала
(относится к сигналу агрессии). Полученные данные близки к эмоциональным характеристикам, представленным в табл. 1, несмотря
на то что в обоих сериях опытов использовались отличные психофизические процедуры.
Сопоставление результатов, полученных при прослушивании
двух монтажей (МНС-1 и МНС-2). Сопоставление требует выделения определенных обобщенных групп характеристик, по которым
могут быть классифицированы типы сигналов. Наиболее ясными
классификационными группами по фонетической транскрипции
являются следующие:
1) гласноподобные;
2) согласноподобные;
3) смешанные (согласный + гласный).
Эмоциональные характеристики можно разбить на четыре группы:
1) эмоционально-нейтральные
(вопрос, удивление, покой, возглас, ...);
2) эмоционально-положительные
(радость, удовольствие, веселье, ...);
3) эмоционально-отрицательные активные
(гнев, ярость, злоба, ...);
4) эмоционально-отрицательные пассивные
(жалоба, тревога, испуг, неудовольствие, ...).
Это разделение, хотя и является грубым, оказывается полезным
для обобщенной характеристики типов сигнала. Музыкально-высотные характеристики могли быть разделены на три группы:
1) мелодичные;
2) шумовые;
3) смешанные.
В результате получается десять обобщенных характеристик, по
которым могут быть описаны все типы сигналов.

Распознавание человеком разных типов звуковых сигналов…

111

2 Согласноподобные
3

5

7

++

+

+

Эмоциональнонейтральные

++

+

+

++

++

++

++

++

++

8 Мелодичные

++

++

++

9 Немелодичные
(шумовые)
10 Смешанные
(тональные +
шумовые)

++

++

Эмоциональноотрицательные
активные

6 Эмоциональноотрицательные
пассивные

++
++

Смешанные
(согласные +
гласные)

4 Эмоциональноположительные

Пищевой
короткий

++

Пищевой
длинный

++

Агрессии

++

Угрозы

Оборонительный

Гласноподобные

Призывный

1

Характеристика

Приветственный



Ориентировочный

Таблица 3. Оценка разных типов звуков обезьян по обобщенным
характеристикам (первая и вторая серии опытов)

+*

++

++

++

++
++

+

* Сигнал состоит из одного импульса.

В табл. 3 представлены подобного рода данные. Поскольку таблица носит качественный характер, в ней вводятся лишь два обозначения, показывающие наличие данной характеристики в громадном
большинстве случаев (+ +) и в редких случаях (+ –).
Рассмотрение отношений характеристик по сходству и отличию
для разных типов сигналов показывает, что все гласноподобные сигналы одновременно характеризуются как мелодичные; некоторую
особенность представляют приветственные сигналы (№ 2), которые

...об эволюции

112

А

8,0
6,0
4,0
2,0
0

0,2 с

5

1

6

8,0
6,0
4,0
2,0
0

3

7

0,2 с

4

Б

8,0
6,0
4,0
2,0
0

8

0,2 с

2

Рис. 2 (А, Б). Динамические спектрограммы сигналов, представленных
в монтажах. Цифры под спектрограммами соответствуют номерам
сигналов. По ординате — частота в кГц, по абсциссе — время.
Спектрограммы сняты на сонографе фирмы «Кау». Ширина полосы
300 Гц. Уровень интенсивности частотных составляющих представлен
числом замкнутых контуров (шаг 6 дБ) и степенью зачернения.
Максимальное зачернение соответствует 42 дБ. А и Б см. в тексте

Распознавание человеком разных типов звуковых сигналов…

Смешанные звуки
1

3

14,8 %

41,0 %

5

7

Согласноподобные
звуки
10,6 %
6

33,6 %

28,1 %
2

4
14,8 %

8
Гласноподобные звуки

Рис. 3. Схематическое изображение перекрытий
восьми типов сигналов в ответах испытуемых (по данным табл. 2).
Объяснение см. в тексте
фонетически характеризуются чаще как гласноподобные, реже как
смешанные. По эмоциональным выражениям три гласноподобных
мелодических сигнала (№ 3, 4, 7) получают характеристики эмоционально-отрицательных пассивных, а сходные с ними приветственные сигналы получают во всех без исключения случаях эмоционально-положительное наименование.
Ориентировочные сигналы (№ 1) получают наиболее частые
наименования, характеризуемые как эмоционально-нейтральные.
Встречаются очень редко эмоционально-положительные наименования, сближающие его с приветственными (№ 2), что видно также
по фонетической транскрипции, и эмоционально-отрицательные,
пассивные, сближающие их с сигналами угрозы (№ 5). Эмоционально-нейтральными во всех случаях являются короткие пищевые сигналы (№ 8), которые по этой характеристике подобны ориентировочным. Таким образом, эти два типа сигналов (№ 1 и 8), несмотря
на отличие всех других характеристик, оказываются сходными по их
наименьшей эмоциональной выраженности (нейтральные).
Сопоставление данных опознания с физическими характеристиками сигналов. На рис. 2 представлены динамические спектрограммы восьми типов сигналов, входящих в монтажи. По этим динамическим спектрограммам возможно судить о спектральных
и временных параметрах разных типов сигналов. Расположение

113

114

...об эволюции

спектрограмм на рис. 2 соответствует наличию или отсутствию тех
или иных фонетических обобщенных характеристик сигналов по
данным табл. 3. В верхней части рис. 2 А показаны спектрограммы согласноподобного сигнала (агрессии, 6) и смешанных сигналов (ориентировочного, 1; угрозы, 5). В нижней части рис. 2 А и на
рис. 2 Б показаны спектрограммы гласноподобных звуков (призывный, 3; длинный пищевой, 7; оборонительный, 4; приветственный, 2; короткий пищевой, 8). Как видно из спектрограмм, наиболее
общим признаком, объединяющим гласноподобные звуки, является
хорошо выраженная гармоническая структура их спектра, несмотря
на различную длительность импульсов и выраженность частотной
модуляции гармоник. Для импульсов согласноподобных звуков, напротив, характерно наличие широких спектральных полос с одним
размытым максимумом на низких частотах. В полном соответствии
с данными табл. 3 спектральная структура смешанных (гласный + согласный) сигналов имеет промежуточный характер: их начальные
импульсы имеют гармоническую структуру, а спектры конечных импульсов имеют признаки, сближающие эти звуки с согласноподобными. Как уже отмечалось выше, по звуковысотным обобщенным
характеристикам можно выделить группы сигналов, которые полностью соответствуют группам, выделенным по фонетическим характеристикам. Это позволяет полагать, что звуковысотным характеристикам соответствуют те же физические признаки различных типов
сигналов, которые оказываются существенными для их фонетической характеристики.
Результаты второй серии опытов, касающиеся отклонений классификации испытуемых от типов сигналов, позволяют уточнить значение рассмотренных физических признаков для опознания сигналов. На рис. 3 условно показаны перекрытия восьми типов сигналов
в ответах испытуемых по данным табл. 2 (для упрощения учтены
лишь перекрытия, превышающие 10 %). Кружки с номерами соответствуют типам сигналов; их расположение соответствует расположению спектрограмм на рис. 2. Линии схемы соединяют перекрывающиеся типы, а цифры около линий соответствуют величине
перекрытий. Из рис. 3 видно, что перекрытия между типами имеют
ограниченный характер и происходят внутри двух групп сигналов
(обведены штриховкой), имеющих отличные обобщенные характеристики. К первой группе относятся все гласноподобные звуки (2, 3,
4, 7, 8), а ко второй — согласноподобные (6) и смешанные (1, 5). Поскольку перекрытия между этими группами отсутствуют, можно полагать, что при опознании типа сигнала присутствие или отсутствие
импульсов с шумовым спектром имеет определяющее значение. Ха-

Распознавание человеком разных типов звуковых сигналов…

рактер перекрытий внутри групп позволяет судить об использовании деталей этого признака для опознания типа в пределах каждой
группы. Так, сравнение особенностей спектрограмм и перекрытий
гласноподобных звуков 3, 4 и 7-го типов позволяет полагать, что для
их опознания в первую очередь существенна глубина частотной модуляции, максимальная для 4-го и минимальная для 3-го типов. Перекрытия типов внутри первой группы имеют также закономерный
характер и связаны, очевидно, с различным удельным весом гармонических и шумовых импульсов в спектрах 1, 5 и 6-го типов. Пятый
тип, занимающий в этом смысле промежуточное положение, имеет
почти симметричные перекрытия с 1-м (преобладание гармонических импульсов) и с 6-м типами (только шумовые импульсы).
Опознание человека и поведенческие ситуации, характеризующие звуковое излучение. Изучение поведенческих ситуаций, которые характерны для издавания капуцинами разных типов сигналов,
дает возможность сопоставить эти ситуации с характеристиками
опознания человеком соответственных сигналов [Гершуни, Мальцев
1970]. Так, сигналы ориентировочный (1) и короткий пищевой (8)
издаются животными спонтанно; издавание этих сигналов усиливается для первого при появлении каких-либо незнакомых объектов
на большом расстоянии, для второго — при виде и поедании обычной пищи. Приветственный сигнал (2) возникает при появлении людей, хорошо знакомых капуцинам (в частности, экспериментатора),
которые их обычно кормят и ласкают. Призывный сигнал (3) возникает при отсаживании самки капуцина или уходе экспериментатора.
Оборонительный сигнал (4) возникает при угрожающих движениях
экспериментатора. Сигнал угрозы (5) возникает при приближении
постороннего лица, которое делает угрожающие движения. Сигнал
агрессии (6) возникает в этих же условиях, непосредственно следуя
за предыдущим. Длинный пищевой (7) возникает при приближении
и поедании особенно лакомой пищи.
Сопоставление поведенческих ситуаций, характерных для излучения животными определенных типов сигналов, с оценкой этих
сигналов испытуемыми (табл. 1, 3) показывает соответствие оценок
эмоциональной значимости сигналов, даваемых людьми для этих совершенно неизвестных им звуков, формам поведения животных, достаточно ярко выражающих их эмоциональное состояние во время
излучения определенных типов звуков. Это соответствие выражено
в достаточной степени ярко для четырех типов сигналов, относимых
по критериям эмоциональной значимости к эмоционально-положительным (2), эмоционально-отрицательным пассивным (3, 4) и эмоционально-отрицательным активным (6).

115

...об эволюции

116

Два сигнала, относимые к эмоционально-нейтральным: ориентировочный (1) и короткий пищевой (8), выделяются в отдельную
поведенческую группу, характеризуемую постоянным (спонтанным)
звукоизлучением.

Обсуждение результатов
Как видно из изложенного, звуки, издаваемые обезьянами, представляют собой сложные звуки. Исследование восприятия этих звуков, которое рассматривалось выше, основывалось на опознании по
сходству их друг с другом (табл. 2), а также по нескольким критериям оценок (табл. 1). Обобщенные характеристики опознания, из которых вытекала классификация сигналов (табл. 3), позволяли разделить их по фонетическим и звуковысотным оценкам на три группы:
гласноподобные (мелодические), согласноподобные (шумовые)
и смешанные.
При сопоставлении с сонограммами (рис. 2) разделение на три
группы по соотношению гармонических и шумовых составляющих
в сигналах выступало достаточно ясно. Однако при использовании
критерия эмоциональной значимости деление сигналов на три категории оказалось неприемлемым. Так, из относимых к гласноподобным пяти сигналов (2, 3, 4, 7, 8) два сигнала — приветственный
(2) и короткий пищевой — получали отличные от основной группы
(3, 4, 7) эмоциональные характеристики (табл. 3).
Динамические спектрограммы показывают, что именно эти два
сигнала (2 и 8), обладающие типичными для гласноподобных звуков гармоническими составляющими, имеют совершенно отличную временную структуру. Для этой структуры характерно наличие
коротких импульсов, которые для сигнала (2) образуют посылку из
восемнадцати импульсов с фиксированными небольшими интервалами между импульсами. Сигнал (8) образуется из одного или двух
коротких импульсов, отставленных друг от друга на значительные
и сильно варьирующие отрезки времени. В случае приветственного
сигнала слышится приятная трель; короткий пищевой сигнал воспринимается как отдельный короткий звук, не имеющий эмоционального выражения.
Ошибки в классификации этого сигнала в группе гласноподобных звуков (смешение восьмого сигнала с седьмым и четвертым, см.
рис. 3) также определяются отличием во временной структуре сигналов — количеством предъявляемых импульсов. Таким образом, очевидно, что для эмоциональных характеристик отличия временной

Распознавание человеком разных типов звуковых сигналов…

структуры сигнала могут приобретать решающее значение для отнесения его к разным категориям (положительным, отрицательным,
нейтральным).

Заключение
Изложенное показывает, что, так же как при изучении опознания
других сложных звуков, и в первую очередь звуков речи, исследование звуков обезьян требует установления существенной для данных
критериев опознания совокупности физических параметров сигнала.
Встает общий вопрос, требующий рассмотрения. Исследуемые
звуки представляют собой с биологической точки зрения сигналы,
используемые обезьянами данного рода для коммуникации. Опознание этих сигналов людьми обнаружило примечательное соответствие между эмоциональными характеристиками этих звуков, даваемыми людьми, слышавшими их впервые, и теми эмоциональными
состояниями животных, о которых можно судить по формам поведения, характерным для излучения определенных типов сигналов. Это
дает основания для суждения о некоторых признаках звуковых коммуникационных сигналов, которые должны быть однозначно связаны с выражением определенных эмоциональных состояний.
Вместе с тем представленные данные оставляют открытым вопрос
об организации других видов коммуникационных сигналов для данного вида обезьян. Это в первую очередь относится к таким получающим нейтральную и неоднозначную эмоциональную характеристику
сигналам, как ориентировочный. Этот сигнал, очевидно, используется для звуковой связи между животными на дальнем расстоянии [Гершуни, Мальцев 1970; Marler, Hamilton 1967]; он обладает наиболее
сложной по своей организации спектрально-временной структурой.
Результаты исследования восприятия этого сигнала, которые
излагаются в другой работе (предварительные сообщения [Гершуни и др. 1975]), показывают, что признаки, существенные для его
опознания, значительно отличаются от исследованных сигналов,
имеющих выраженную эмоциональную значимость. Дальнейшее
исследование должно дать возможность ответить на вопросы о характере организации разных коммуникационных сигналов у различных представителей приматов. Подобное исследование существенно для изучения эволюции функции звуковой коммуникации,
приводящей к речи человека.
Авторы выражают большую благодарность Л. В. Бондарко (кафедра фонетики ЛГУ).

117

Изучение восприятия внутрии межвидовой знаковой информации
(обзор и возможные направления
сравнительно-физиологических
исследований)*

Основная трудность при описании эволюционных преобразований
и взаимоотношений животных различных видов состоит в том, что
действительную последовательность появления и развитие в процессе эволюции происходящих событий мы наблюдать не можем.
Наши представления о них базируются на данных, полученных из
множества источников, включающих сравнительную анатомию и
физиологию, анализ ископаемых останков различных особей, археологические находки, онтогенетические данные, изучение генетических древ-карт. Объединенные вместе, эти данные обеспечивают
возможность определения физиологических соотношений, а материалы, собранные в результате изучения поведения животных, увеличивают возможность оценки и идентификации эволюционных
внутри- и межвидовых отношений.
Некоторые исследователи обоснованно считают, что наряду
c анатомическими и физиологическими характеристиками поведение в значительной степени реализуется по сходным закономерностям среди эволюционно взаимосвязанных особей, поскольку такое
поведение является отражением последовательности генетической
истории животных. До последнего времени широко распространена
точка зрения, что люди используют коммуникационную систему, основанную в значительной мере на общепринятых и общеизвестных
знаках, и именно поэтому они способны говорить о прошлом и будущем предметов и объектов, которые в данный момент отсутствуют,
и образовывать понятия, которые не имеют внешних референтов.
B то же время считается, что животные общаются с помощью
только малого количества вокализаций, жестов и поз для передачи

*

Статья подготовлена в соавторстве с: Д. Лиска, И. А. Вартанян.

Изучение восприятия внутри- и межвидовой знаковой информации...

информации в основном об их текущем эмоциональном состоянии
[Вартанян 1990]. Эта точка зрения поддерживается в первую очередь
результатами полевых исследований коммуникационного поведения особей различных видов, а также минимальной способностью к
усвоению языков, которую особи демонстрируют в виде восприятия
только их наиболее простых акустических свойств. Мы полагаем, что
изучение кoммуникационнoго поведения — один из перспективных
способов оценки внутри- и межвидовых эволюционных отношений
[Вартанян, Черниговская 1990].
Проблема взаимодействия слуха и голосовой коммуникации
поставлена более четверти века назад и четко определена в статье
Г. B. Геpшуни [Гершуни 1968], где обсуждается удивительное сходство между слуховой чувствительностью и полосой наиболее значимых биоакустических сигналов, характерных как для голосового
поведения животных, так и для сигнально значимых звуков окружающей среды.
Развитие идеи соответствия слуха и голоса привело к серии исследований общих и специфических особенностей акустических коммуникационных сигналов и их моделей [Гepшуни 1973; Гepшуни,
Мальцeв 1973; Гepшуни и др. 1976]. C позиции такого подхода представляется важным знать, до какой степени человек может правильно определять значение и смысл коммуникационных знаков других
животных. Мы полагаем, что более близкородственные виды животных будут легче распознавать сигналы друг друга, поскольку они
участвуют в основных формах коммуникационного поведения, которые являются результатом разделения их на разные виды в прошлом.
Источники этого вопроса лежат в недавних исследованиях, которые показали, что все коммуникационные системы животных
содержат множество общих основных свойств [Bickerton 1990;
Chernigovskaya 1993; Fossey 1983; Goodall 1986; Koch 1992; Liska 1986,
1990; Strum 1987; Savage-Rumbaugh 1986]. Некоторые из этих свойств
не только сходны, но и связаны с типами знаков, используемых для
коммуникации (см., например, [Liska 1987, 1990, 1993], тогда как другие свойства соотносятся с тем, как различные кoммyникациoнные
коды обрабатываются и опознаются [Chernigovskaya, Vartanian 1991;
Chernigovskaya, Rotenberg, Shapiro 1991; Robinson 1976; Walker 1980].
Следует обратить внимание, например, на данные о том, что правое
полушарие мозга в большей мере отвечает за обработку вокализаций, и особенно просодических особенностей звуковых отрезков, их
эмоциональных интонаций, качество звучания. Это же полушарие
превалирует в оценках эмоциональных качеств лицевой экспрессии,

119

120

...об эволюции

осязания, пространственного расположения раздражителей, а также положения головы и тела и ориентации в окружающем мире. Было обнаружено [Chernigovskaya, Vartanian 1991; Chernigovskaya 1992],
что у человека биологически значимые просодические характеристики речи также лучше обрабатываются правым полушарием. Это
не удивительно, если учесть, что просодические характеристики —
наиболее древние, и потому можно думать, что их обработка связана с наиболее древними функциями и областями мозга, такими,
например, как лимбическая система, строение и функции которой
наиболее сходны у человека и животных. Следует заметить, что латерализация функций, связанных с коммуникационными знаками,
найдена не только у человека, но и у животных [Miles 1983; Premack
1971, 1983].
Почти все животные проявляют определенную тенденцию к асимметрии функций мозга [Tattersall, Delson, Van Couvering 1989], есть
также данные и об эволюции лaтерaлизaции различных форм поведения [Бианки 1985; MacNeilage 1992; Nottebohm 1979]. Все имеющиеся материалы предполагают, например, нейролингвистическую обработку видоспецифических коммуникационных форм поведения
как левoлaтерaлизовaннyю форму у многих видов приматов, равно
как у человека [Gardner, Gardner, Van Cantfort 1989; Miles 1976; Morton, Page 1992]. Латерaлизaция сенсорных и когнитивных функций
человека, рассмотренная во многих исследованиях, сопоставима с
рядом особенностей лaтеpaлизaции у приматов [Балoнoв, Деглин,
Чeрниговскaя 1986; Бару 1977; Hикoлaенкo, Черниговская 1989; Bradshaw, Nettleton 1981; Chernigovskaya, Balonov, Deglin 1983; Chernigovskaya, Deglin 1986; Chernigovskaya 1993; Efron 1990; Le Doux 1982; Levу
1976; Moscovitch 1979; Savage-Rumbaugh 1990; Trevarthen 1984].
Широко известно, что лимбичeскaя система играет важную роль
в адаптации и эмоционально-мотивационном поведении [Robinson
1976]. B случаях эмоционального стресса функции лимбической системы превалируют над кoртикальными процессами, повреждение
лимбической системы влияет на тип и степень речевых нарушений
у человека. Частотная модуляция голоса также обеспечивается лимбической системой. Это видно из того, что возрастание мотивационного компонента в поведении, которое сопровождается голосовой
реакцией, выражается в увеличении высокочастотных составляющих голосовых сигналов [Вартанян 1990; Вартанян, Черниговская
1990]. B связи с этим интересно отметить полученные нами данные,
что существуют прямые реципpoкные связи между слуховой и лимбической системами, особенно в области высокочастотного представительства тональных сигналов как на уровне среднего мозга [Вар-

Изучение восприятия внутри- и межвидовой знаковой информации...

танян, Жарская 1985], так и в коре больших полушарий [Vartanian,
Shmigidina 1991]. Как и у животных, некоторые голосовые реакции
человека имеют источником возбуждение лимбической системы.
Некоторые авторы считают, что звуковая вокализация животных,
вызванная раздражением лимбической системы, является базисом
для дальнейшего развития человеческой речи; другие полагают, что
человеческая речь возникла исключительно в результате развития
новых специфических областей коры. Эволюционные модификации
сенсорных систем в филогенетических линиях и видах определили
изменения в физических и физиологических характеристиках звука
и слуха, а также голосовых качеств и сложности коммуникативных
сигналов.
Например, анализ данных сравнительной физиологии показывает, что область детектирyемых звуков у млекопитающих шире, чем у
рыб и амфибий (три—пять октав у рыб по сравнению с шестью—десятью октавами у млекопитающих). Это связано в первую очередь с
возрастанием чувствительности и расширением диапазона воспринимаемых высокочастотных звуков за счет эволюции среднего уха.
Есть основания предполагать, что высокочастотная зона слуха человека наиболее эффективна для обучения [Вартанян 1986]. В пользу
такого предположения свидетельствует тот факт, что дети особенно
чувствительны к высокочастотным звукам, а трудности в формировании речи особенно выражены, когда нарушено восприятие высокочастотных звуков при патологии. Рядом авторов [Masali, Tarli,
Maffei 1992] проанализированы анатомические изменения в эволюции уха у приматов и затем соотнесены с возможными межвидовыми взаимодействиями. Наконец, оценки вокализаций, используемых приматами и другими животными, дают основания полагать,
что они сходны в следующих аспектах:
1) приматы распознают друг друга на основании индивидуальных характеристик голоса [Вартанян 1986];
2) все виды животных проявляют чувствительность к фoрмантным частотам и способны к фонемическому распознаванию
[Lieberman 1984];
3) все виды животных чувствительны к звукам внутривидовой
коммуникации.
Коммуникациoнными могут служить и зрительные сигналы, некоторые из которых сходны для животных многих видов, например
когда открытый рот свидетельствует о зевании или кашле, что наблюдается у всех млекопитающих.
Ряд авторов считают, что зрительные сигналы предшествуют
речи в эволюции [Hewes 1973, 1991; Kendon 1991]. Узоры окраски,

121

122

...об эволюции

положение тела, выражение лица, позы представляют собой различные сообщения о поле, возрасте, индивидуальности, состоянии,
дружелюбности, эмоциональности и т. д. Считается, что восприятие этих форм поведения осуществляется преимущественно с участием правого полушария, поскольку известно, что именно оно отвечает за анализ эмоциональных проявлений и пространственных
отношений. Возможно, однако, что, как и при вокализациях, имеются межполyшaрные различия в обработке видоспецифических визуальных знаков. Например, включение левого полушария в анализ и
интерпретацию знаков может увеличивать возможность восприятия
по сходству знаков при расширении их репертуара.
Приведенные выше данные можно использовать для исследования следующих задач:
1) выявить, до какой степени человек может правильно опознавать и понимать звуки других видов;
2) определить нервные структуры, ответственные за восприятие голосовых сигналов разной значимости и взаимодействие
слуховых воспринимающих областей мозга с системами генерации коммуникaционных звуков;
3) определить различия по электрическим потенциалам мозга, которые могут проявиться в точности восприятия и в соответствующих восприятию источниках нейронной активности, связанной с сигналами разной значимости и модальности
(зрительной или звуковой);
4) установить роль внимания и обучения в скорости и точности
восприятия и воспроизведения коммуникационных сигналов.
Работы, в которых изучались бы перечисленные выше задачи, до
настоящего времени не проводились. Наиболее обширны исследования структур мозга приматов, ответственных за генерацию и модуляцию видоспецифических звуков [Jurgens 1986; Jurgens, Lu 1993;
Jurgens, Рloog 1988; Jurgens, Schriever 1991]. Можно надеяться, что
исследование перечисленных выше вопросов облегчит понимание
эволюции акустической коммуникации.
Сравнительный анализ коммуникативного поведения, и в первую очередь восприятия и воспроизведения человеком коммуникативных сигналов, поможет выявить направление их эволюции, получившей свое окончательное выражение в звуковой речи и языке.

Зависимость восприятия
низкочастотной амплитудной модуляции
от возраста и тренировки у человека

Предыдущие исследования отчетливо показали существование области обостренного восприятия человеком амплитудно-модулированного (AM) звука: это область частот модуляции порядка 4–8 Гц
[Цвиккер, Фельдкеллер 1971; Дубровский, Тумаркина 1967; Черниговская, Морозов 1974]. Есть основания считать, что такая избирательность в восприятии AM-звука является результатом постоянной
тренировки слуха при речевой коммуникации и, следовательно, настройки его на AM, характерный для речевого потока [Черниговская, Морозов 1974; Морозов, Черниговская 1975]. В связи с этим
представлялось интересным посмотреть, как и когда формируется
эта характеристика слуха и каким образом она развивается в процессе онтогенеза по мере увеличения слухового опыта. Для этого было
обследовано три группы нормально слышащих детей: семи-восьми
лет (восемь человек), девяти-десяти лет (пять человек), тринадцатичетырнадцати лет (пять человек).
Исследовалась чувствительность слуха к AM тональным сигналам
с частотой, несущей 1000 Гц при интенсивностях 40 дБ над порогом
слышимости каждого испытуемого, с глубиной синусоидальной модуляции, плавно менявшейся от 0 до 100 %. Звуки предъявлялись
испытуемым через калиброванные головные телефоны ТД-6. Модуляция тонального сигнала по амплитуде осуществлялась с помощью
генератора инфразвуковых частот ГЗ-16, подключенного к модулятору. Исследование пороговой чувствительности к AM производилось на частотах модуляции 1, 2, 4, 5, 6, 8, 16, 32, 64 Гц, причем для
каждого испытуемого делалось от пяти до десяти измерений порогов
на каждой частоте модуляции. Результаты измерений усреднялись с
вычислением доверительных интервалов. Перед испытуемым ставилась задача указать на появление едва заметного колебания звука.
Результаты исследования представлены на рис 1. Кривая I демонстрирует среднестатистические значения порогов чувствительности
слуха к AM-звуку у детей семи-восьми лет. Ясно видна резкая избирательность в области 4–8 Гц. Фактически только эти частоты модуляции и воспринимались детьми данной возрастной группы: моду-

...об эволюции

124
m%
II

13
12

I

V

11
10

III

9
8

IV

7

VI

6
5
4
3
2
1
0,1

0,4

1

2

3 4 5 6 7 89101620

32 50 64 100 Fмод, Гц

Рис. 1. Среднестатистические значения порогов слуховой
чувствительности к восприятию AM. т % — пороговая глубина
обнаружения AM слухом, Fмод — частота AM (Гц); I — слуховые пороги
восприятия у детей семи-восьми лет, II — пороги тех же детей после
тренировки, III — пороги детей девяти-десяти, IV — тринадцатичетырнадцати лет; пороги взрослых нормально слышащих
нетренированных (V) и тренированных (VI) людей, по данным
Черниговской и Морозова [Черниговская, Морозов 1974]
ляция с частотами 1–2 Гц ощущалась лишь при индексе модуляции
т > 20 %, модуляция же 32 и 64 Гц не воспринималась вообще. Кривая II характеризует пороговую чувствительность к AM у тех же детей после некоторой тренировки. Как видно, порог восприятия частот 4–8 Гц не снижается, и область эта по-прежнему остается резко
избирательной. Обращает на себя внимание то, что при тренировке
понижаются пороги восприятия низких частот (1–2 Гц — до 10 % модуляции) и почти не понижаются пороги высоких (32–64 Гц). Отличие кривых I и II статистически достоверно на участках диапазона 1–2 и 16–20 Гц. Это вполне понятно, если иметь в виду, что так
называемая область хрипов — в данном случае 50–64 Гц [Цвиккер,

Зависимость восприятия низкочастотной амплитудной модуляции...

Фельдкеллер 1971] — является затруднительной для восприятия амплитудных колебаний даже взрослыми людьми. Наличие такой отчетливой предпочтительности в восприятии AM детьми семи-восьми лет, когда речь еще находится в стадии формирования, очень
примечательно. Если исходить из того, что эта характеристика приобретается в результате тренировки, то совершенно естественно, что
наибольшая тренированность слуха вырабатывается в диапазоне,
соответствующем характеристикам речевого потока, в данном случае — амплитудной модуляции речи. Это очень ярко видно у детей
семи-восьми лет, которые находятся в процессе интенсивного речевого обучения.
С возрастом, по мере увеличения общего слухового опыта более низкие и более высокие частоты модуляции начинают восприниматься лучше, постепенно приближаясь к порогам, характерным
для взрослых людей с нормальным слухом, — кривая V [Черниговская, Морозов 1974]. Кривая III демонстрирует пороговую чувствительность к AM у детей девяти-десяти лет. Видно, что при сохранении избирательности статистически достоверно снижаются
пороги на частотах модуляции 1–2 Гц (в среднем до 8–9 % модуляции) и 32–64 Гц (до 12–13 %). Это происходит, как можно полагать,
вследствие того, что речевое обучение, сохраняясь, теряет свою преобладающую роль.
Пороги чувствительности к AM у детей тринадцати-четырнадцати лет (кривая IV) снижаются примерно на 1 % модуляции в той же
области предпочтительности, по-прежнему отчетливо выраженной,
а сама кривая значительно уплощается за счет улучшения восприятия «боковых» частот (в среднем 7–8 % для 1–2 Гц и 8–10 % для 16,
32, 64 Гц). В отличие от более младших, подростки тринадцати-четырнадцати лет способны не только легко воспринимать «трудные»
частоты модуляции, но отмечают, что на высоких частотах (около 64 Гц) звук не колеблется, как на других частотах, а слышен как
бы параллельно с дополнительным звуком — факт, отмечаемый и
взрослыми людьми. Все это говорит о значительно возросшем слуховом внимании и опыте. В то же время избирательность в области
частот модуляции 4–8 Гц сохраняется при несущественном отличии
порогов от данных других возрастных групп. Специальная тренировка на прослушивание AM-звуков или тренировка в процессе профессиональной деятельности (работа со звуками широкого диапазона)
приводят к еще большему уплощению кривой пороговой чувствительности (кривая VI [Черниговская, Морозов 1974]).
На основании полученных данных можно говорить о наличии отчетливо выраженной избирательной чувствительности у детей раз-

125

126

...об эволюции

ных возрастных групп к AM-звуку с частотой модуляции 4–8 Гц.
Изменения, происходящие с возрастом, и специальная тренировка на восприятие AM проявляются в незначительном снижении порогов в области избирательности и существенном снижении порогов на низких (1–2 Гц) и высоких (32–64 Гц) частотах модуляции.
Такая избирательная настроенность на частоты AM, соответствующие наиболее статистически вероятной частоте AM речевого потока
[Черниговская, Морозов 1974; Морозов, Черниговская 1975], согласуется с положением о взаимосвязи характеристик звукоизлучения
и звуковосприятия, являющейся отражением эволюции биологических коммуникационных систем [Гершуни 1973]. В этом смысле характерно, что наибольшая избирательность выявляется в возрасте
семи-восьми лет, когда речевая функция еще формируется и процесс
научения наиболее выражен. В меньшей степени избирательность
свойственна группам более старших детей, у которых речь в процессе акустического научения утрачивает свою основную роль или, во
всяком случае, в научение вовлекается больший диапазон звуковых
сигналов.

Об избирательной чувствительности
слуха человека к амплитудной
модуляции речи*

Исследование чувствительности слуха человека к восприятию амплитудной модуляции (AM) звука обнаруживает статистически
достоверный минимум порогов для частот модуляции в области
4–6 Гц. Высказана гипотеза, что это явление эволюционно обусловлено настроенностью слуховой системы человека на восприятие речи, AM которой является результатом артикуляции слогов. Проведенный акустический анализ речи разных дикторов подтвердил
наличие статистически достоверного максимума AM звукового потока именно в области 4–6 Гц. Таким образом, избирательно повышенная чувствительность слуха к восприятию этих частот AM увеличивает надежность и помехоустойчивость системы «речь — слух».

***
Слух и речь, как известно, представляют две части единой биоакустической системы человека, и потому следует ожидать, что основные параметры слуха и речи являются хорошо согласованными.
В процессе эволюции звуковая речь развилась позже слуха, однако
ее появление, по-видимому, не могло не сказаться на функциональных параметрах слуха. В общей форме идея о повышенной избирательной чувствительности слуховой системы живых организмов к
акустическим сигналам, имеющим жизненно важное значение, неоднократно высказывалась Гершуни [Гершуни 1968, 1973]. С этих
позиций в настоящей работе рассматривается чувствительность слуха человека к амплитудной модуляции звука. По имеющимся литературным данным, пороги чувствительности слуха человека к низкочастотной амплитудной модуляции обнаруживают минимум в
области около 4 Гц [Дубровский, Тумаркина 1967; Цвиккер, Фельдкеллер 1971]. Однако в литературе нет объяснений этому феномену с эволюционных позиций, то есть с точки зрения согласования

*

Статья написана в соавторстве с: В. П. Морозов.

...об эволюции

128

параметров слуха с акустическими параметрами речи. Между тем
есть все основания предположить влияние речи на происхождение
этой особенности слуха.
В задачу настоящей работы входило сопоставление чувствительности слуха с амплитудно-модуляционными характеристиками речи. В связи с этим работа делится на две части, соответствующие исследованиям слуха и речи.

ÃÇ-16

ÃÇ-33

Ìîäóëÿòîð

ÀÒÒ
ÒÄ-6

Рис. 1
В первой части рассматривалась чувствительность слуха к амплитудной модуляции (AM) тональных звуковых сигналов. Приводим
схему экспериментальной установки. Тональный сигнал 1000 Гц от
звукового генератора ГЗ-33 поступал на аттеньюатор и головные телефоны испытуемого (ТД-6). Модуляция по амплитуде тонального
сигнала осуществлялась с помощью генератора инфразвуковых частот ГЗ-16, подключенного к модулятору. Глубина синусоидальной
модуляции могла плавно изменяться от 0 до 100 %.1 Звуки испытуемому предъявлялись через калиброванные головные телефоны
с плотными пористыми заглушками (рис. 1). Поскольку в литературе имеются данные об определенной зависимости порогов обнаружения AM-звука от уровня несущей [Цвиккер, Фельдкеллер 1971]
для каждого испытуемого, уровень несущей устанавливался равным
50 дБ над порогом. Процедура исследования была такова. Вначале
испытуемому предъявлялся немодулированный звуковой сигнал,
а затем плавно вводилась AM с постепенным увеличением ее глубины до тех пор, пока испытуемый не обнаруживал ее присутствия.
Пороговая глубина AM измерялась по общепринятой формуле (формула 1):

1

Авторы выражают благодарность Н. А. Дубровскому и Л. Н. Сосниной за
помощь в конструировании модулятора.

Об избирательной чувствительности слуха человека...

Аmax – Аmin
m _________
,
Аmax + Аmin

129
(1)

где m — индекс модуляции, Аmax — максимальное значение амплитуды звука, Amin — минимальный уровень звукового сигнала.
Испытуемых было восемь человек в возрасте от тринадцати до сорока лет (трое женского, пятеро мужского пола), все с нормальным
слухом. Исследование порогов AM производилось на следующих частотах (Гц): 0,1; 0,4; 1; 2; 3; 4; 5; 6; 7; 8; 10; 20; 50; 100. На каждой частоте для каждого испытуемого производилось от пяти до пятнадцати измерений порогов, результаты которых усреднялись.
Несмотря на наличие некоторых отклонений, у всех испытуемых
имеется четко выраженное обострение чувствительности к AM с частотой от 3 до 8 Гц.
С целью выявления среднестатистических значений порогов результаты всех испытуемых были усреднены и подвергнуты статистической обработке для вычисления доверительных интервалов (формула 2):

(2)
  n ,
где ∑ — доверительный интервал,  — среднеквадратичное отклонение, τα — доверительный критерий (по таблицам), п — число вариант
(в данном случае 8).
Результаты обработки материала представлены на рис. 2 (кривая I). Можно считать, что в целом наши результаты согласуются с
имеющимися в литературе данными, хотя минимум порогов к AM,
по нашим данным, располагается немного выше, а именно — в области 5–6 Гц.
Особый интерес для нас представляет характер изменения порогов слуха к AM в процессе тренировки. На рис. 3 (кривая II) представлены средние пороги слуха трех испытуемых после определенной
тренировки по обнаружению AM-звука. Можно видеть, что пороговая кривая теряет свою избирательность, уплощается за счет опускания боковых ветвей, то есть повышения чувствительности слуха к
другим частотам, в результате чего зона максимальной чувствительности расширяется. Пороги же слуха к частотам 4–6 Гц практически
не изменяются. Этот факт наводит на мысль о том, что слуховая система человека априорно настроена на избирательное восприятие AM с
частотой 4–6 Гц и в меньшей степени — на восприятие других частот.
Во второй части работы была поставлена задача измерения амплитудно-модуляционных характеристик речи.

...об эволюции

130
m%

I

10
8
6

II

4
2
0

0,1

0,4

1

2

3

5

10

20

50

100 F , Гц
мод

Рис. 2. Среднестатистические значения порогов слуха (т %) человека
к восприятию AM (Fмод, Гц). I — до, II — после тренировки;
вертикали — величины доверительных интервалов

С акустической точки зрения звуковая речь, как известно, представляет собой амплитудно-модулированный звуковой поток. С точки зрения речеобразования речевой поток может быть представлен
как чередование открытых и закрытых слогов, в центре которых стоят слогообразующие фонемы с предшествующими и последующими согласными [Зиндер 1960; Чистович и др. 1965]. С физиологической точки зрения распадение речевого потока на слоги обусловлено
работой артикуляционного аппарата, то есть усилением или ослаблением мускульного напряжения при произнесении звуков, динамическими модуляциями речеобразующих органов. Поскольку
акустическая мощность гласных значительно больше мощности согласных, акустическим коррелятом артикуляции слогов и является
амплитудная модуляция.
По осциллограммам огибающих уровня звукового давления, записанным на шлейфном осциллографе К-115 с выхода микрофонного усилителя через детектор и сглаживающий фильтр с полосой прозрачности 0–80 Гц, было видно, что, хотя AM речи очень сложна,
чередование максимумов и минимумов звукового давления имеет

Об избирательной чувствительности слуха человека...
p%
20

15

10

1
2
3
4
5
6
7

5

0

0,8 1,0 1,2 1,6 2,0 2,5 3,1 4,0 5,0 6,3 8,0 10 13 16 20 25 32 Fмод, Гц

Рис. 3. Вероятность встречаемости AM разной частоты в речи русских
дикторов. 1 — Левитан, 2 — Турчанинова, 3 — Яхонтов, 4 — Плятт,
5 — Ильинский, 6 — Андроников, 7 — Чуковский. р % — вероятность
встречаемости AM в речевом отрывке, Fмод — частота AM (Гц)
определенную периодичность, а именно — максимумы, как правило, приходятся на гласные, а минимумы — на согласные.
Наша задача состояла в измерении амплитудно-временных характеристик речи, полученных с помощью логарифмического самописца уровня электроакустических колебаний типа Н-110. С этой
целью осциллограмма огибающей речевого потока разбивалась на
участки, соответствующие максимумам (пикам) амплитудной модуляции. При этом максимумы, имеющие уровень менее чем 2 дБ,
в расчет не принимались. Далее межпиковые интервалы AM измерялись, и составлялись гистограммы распределения межпиковых
интервалов на всем отрезке речи каждого диктора.
Всего было исследовано восемнадцать дикторов: восемь русских,
десять иностранных (четыре немецких, два шведских, четыре английских). Длительность анализируемых отрезков речи составляла три минуты. В гистограммах временные характеристики максимумов AM были преобразованы в частотные согласно выражению
F = 1/T, где F — частота (Гц), Т — величины межпиковых интервалов (с).
Результаты измерений представлены семейством кривых для
русских дикторов на рис. 3, для иностранных — на рис. 4. Кривые яв-

131

...об эволюции

132
p%
25
1
20

2
3

15

10

5

1,0 1,2 1,6 2,0 2,5 3,1 4,0 5,0 6,3 8,0 10 13 16 20 25

Гц

Рис. 4. Вероятность встречаемости AM разной частоты в речи
иностранных дикторов. 1 — английский язык, 2 — немецкий,
3 — шведский. Остальные обозначения как на рис. 3
ляются вероятностными характеристиками речи, то есть отражают
вероятность появления в потоке речи пиков AM с определенной частотой повторения. Несмотря на индивидуальные различия, в речи
(как русской, так и иностранной) преобладает AM с частотой 4–5 Гц,
соответствующая средним временным интервалам 250–200 мс. Это
приблизительно совпадает с областью средних длительностей ударных русских гласных — 230 мс между двумя мягкими согласными,
150 мс между двумя твердыми согласными [Бондарко 1964]. Длительность же согласных примерно на порядок меньше длительности
гласных. Таким образом, исследования подтверждают предположение, что AM речи в общем виде является отражением процесса слогообразования.
(Следует отметить, что слогоделение является одним из самых
сложных вопросов фонетики, и решение его существенно затрудняется зависимостью от лингвистических особенностей разных языков,
при которых слоговая граница обнаруживается как необходимое условие восприятия речевого процесса. Невозможность механическо-

Об избирательной чувствительности слуха человека...

133

p%

m%

20

7

6

15

5
10
4
5

3

1,2 1,6 2,0 2,5 3,1 4,0 5,0 6,3 8,0

10

13

16

20

Гц

Рис. 5. Соответствие максимальной чувствительности слухового
анализатора человека к восприятию AM звука с областью наиболее
вероятной частоты AM речи. р % — вероятность встречаемости AM
разной частоты в речи, m % — пороговая глубина обнаружения AM
слухом, Гц — частота AM; вертикали — доверительные интервалы.
Коэффициент корреляции между кривыми m % и р % равен 0,78
го рассечения речи на слоги, без учета законов конкретных языков,
признается большинством исследователей [Зиндер 1956; Miller 1962;
Бондарко и др. 1966] и порождает большие трудности при автоматическом распознавании речи. Поэтому мы отдаем себе отчет в том,
что исследованные нами AM характеристики речи следует рассматривать не как слоги или фонемы, выделяемые слухом в качестве
минимальных единиц речевого потока, а как некоторый акустический коррелят процесса артикуляции, находящийся в определенной
зависимости от слогообразования.)
С точки зрения задач настоящей работы представляет интерес сопоставление статистических характеристик AM речи с чувствительностью слуха к AM (рис. 5).
Область минимума порогов, то есть наибольшая чувствительность слуха человека к AM, 4–6 Гц (т %) совпадает с областью наи-

...об эволюции

134

более вероятной частоты AM в речевом сигнале (4–5 Гц, р %). Был
вычислен коэффициент корреляции между этими двумя кривыми,
коэффициент оказался равным 0,78, что говорит о достаточно высокой степени корреляции между ходом этих двух кривых (формула 3):
r

 (mi  m)  ( pi  p) ,
(mi  m)2  ( pi  p)

(3)

где r — коэффициент корреляции, m
‾ — среднее значение чувствительности слуха к AM (от 1 до 20 Гц), ‾p — средняя величина вероятности AM в речи (от 1 до 20 гц), mi и pi реальные значения указанных
величин в диапазоне от 1 до 20 Гц.
Таким образом, результаты работы подтвердили высказанную
в начале статьи мысль об определенной согласованности характеристик слухового анализатора с акустическими характеристиками
речи. Естественная целесообразность такого согласования является
достаточно очевидной ввиду наилучшего выделения и восприятия
слухом речевого сигнала на фоне всевозможных акустических помех. Можно полагать, что подобное согласование явилось следствием длительного эволюционного развития человека и приспособления его слуха к акустике речи. Полученные результаты согласуются
с имеющимися в литературе данными о повышенной избирательной чувствительности анализаторных систем живых организмов к
сигналам, имеющим для них жизненно важное значение [Гершуни
1968, 1973].

P. S.
Возможны ли универсалии
в эволюционном процессе? (Сходство
принципов функциональной эволюции:
физиологические системы и язык)

В 1956 году Л. А. Орбели сформулировал два стержневых принципа
эволюционной физиологии: изучение эволюции функций и функциональной эволюции, которую он определил как проникновение в
суть того, «почему эволюционный процесс протекал так, а не иначе». Разработка этой мысли на материале физиологических объектов ведется Ю. В. Наточиным на протяжении почти полувека. Предлагаемый подход базируется на анализе тех факторов, которые сами
не эволюционируют, но предопределяют становление функций и их
развитие. К ним в физиологии относятся физико-химические факторы эволюции функций, формирование взаимосвязи функциональных систем, становление целостности организма и развитие механизмов адаптации. Нам показалось интересным посмотреть, можно
ли эти принципы применить для анализа эволюции не только биологических, но и для иных информационных систем, в частности языка
[Natochin, Chernigovskaya 1997; Chernigovskaya, Natochin, Menshutkin
2000]. Особый интерес это представляло не только в связи с существенным различием объектов описания, но и в связи с огромной
разницей в скорости протекания рассматриваемых процессов: миллионы лет для формирования гомеостатических систем, обеспечивающих физико-химическую стабильность организма и тысячи лет
развития человеческого языка.
Языковая история насчитывает около десяти тысяч лет: тогда
возникали праязыки и формировались макросемьи языков мира,
в результате распада и на основе которых развивались и эволюционировали современные языковые группы, в которые по разным подсчетам входит сейчас примерно шесть тысяч. Язык является дина-

136

...об эволюции

мической системой, подверженной изменениям, происходящим по
определенным и весьма отличным для разных групп законам. Тем
не менее представляется возможным посмотреть, релевантны ли соотносимые с физиологическими системами факторы для основных
тенденций эволюции языка.
Выделяемые нами принципы организованы иерархически и могут быть описаны как четыре уровня эволюции как физиологических,
так и языковых систем, соответственно: I уровень клетки — фонемы
(как минимальной единицы); II уровень функциональной единицы — морфемы; III уровень органа — слова; IV уровень системы —
текст. Отдельный интерес представляет вопрос эволюции «правил»,
регулирующих функционирование единиц внутри каждого уровня и
взаимоотношение самих уровней. Возможность такого подхода для
столь различных объектов описания позволяет предлагать рассматриваемые принципы в качестве своего рода универсалий.
Нужно сделать несколько важных замечаний, которые неочевидны для нелингвистов, но вносят существенные поправки в рассматриваемые принципы:
1) языки развивались от протоформ и продолжают развиваться;
2) языки находятся на разных стадиях развития;
3) можно говорить и о специфике языков разных типов, и об универсалиях, то есть о том, что отличает человеческую систему
коммуникаций от всех других, и о том, какие черты проявляются в языках разных систем;
4) важно иметь в виду, что не все тенденции проявляются везде:
все множество признаков как бы рассыпано по языкам мира
(как будто Создатель, задав главные алгоритмы, решил посмотреть, как люди будут их реализовывать);
5) существуют разные подходы к проблеме происхождения языка — моногенез и полигенез;
6) несмотря на все это, можно обсуждать некие единые тенденции эволюции человеческого языка.
Когда много лет назад Юрий Викторович Наточин объяснил мне
свою систему, описывающую принципы функциональной эволюции,
и предложил посмотреть, будет ли этот алгоритм работать на примере других сложных систем, я согласилась, потому что это было интересно и совершенно ново. Однако в успех я верила с трудом, поскольку человеческий язык слишком сложный материал, в частности по
вышеуказанным причинам. Делать это надо было аккуратно, стараясь минимизировать риск неизбежных ошибок: строго говоря, специалистов такого рода нет, и лингвисты специализируются на анализе пусть и больших, но все же семей языков, а не языка в целом…

…О ЯЗЫКЕ

Чтение в контексте когнитивного знания

Письменность и знаковая грамотность вообще сыграли ключевую
роль в истории человечества. Использование так называемой внешней памяти определило сверхбыструю, несопоставимую с биологическими скоростями, эволюцию нашего вида. Обретя способность
к знаковому кодированию информации и фиксации этого рисунком,
схемой, письменностью, формулой, мы перестали фатально зависеть
от ограниченности срока жизни отдельных людей и естественным
образом исчезающих с ними знаний.
По независимым оценкам разных групп исследователей, временем появления Homo sapiens как биологического вида следует считать период около ста восьмидесяти тысяч лет назад. Изменения
половых хромосом, произошедшие на территории Восточной Африки в период от ста до двухсот пятидесяти тысяч лет назад, вызвали асимметричный сдвиг в развитии больших полушарий головного
мозга, особенно в ассоциативной коре, так что левое полушарие стало регулировать наиболее сложные и одновременно ключевые компоненты языка — анализ и синтез фонологических цепочек, морфологию и синтаксис, в то время как к правому полушарию отошла
функция регулирования процессов смыслообразования и прагматические аспекты речи.
Как и когда возник язык в собственном смысле слова — вопрос
по-прежнему открытый. Ясно только, что это произошло, скорее
всего, по одному из двух возможных сценариев: грамматический
взрыв как результат макромутации или как результат отбора мелких мутаций, то есть гораздо более постепенного процесса. Археологами и антропологами фиксируется «внезапный» взрыв креативных
способностей древних людей, произошедший примерно семьдесят

138

…о языке

пять — пятьдесят тысяч лет назад. Это ассоциируется с ростом интеллекта и сознания; вполне вероятно, что именно в это время формируются функции, необходимые не только для языка как такового
(в частности, для синтаксиса), но и шире: многоэтапное планирование, цепочки логических операций, изобретение игр на основе конвенциональных правил, поиск закономерностей в наблюдаемых явлениях и музыка.
Как известно, не все ученые считают, что речь является «наследницей» звуковой коммуникации наших биологических предков — высших приматов. Есть сторонники жестовой теории происхождения языка, а согласно наиболее экзотическим точкам зрения,
письмо возникло до устной речи. В этих гипотезах предполагается,
что именно жест был основой первичной знаковой системы, который и был зарисован/«записан» для сохранения в долгосрочной
внешней памяти — в частности, с предположительно ритуальными целями. Когнитивная база, развившаяся в жестовом языке и его
«письменной» форме, и стала, согласно этой точке зрения, основой
для звукового языка. В любом случае, сомневаться в том, что письменность и вообще знаковая грамотность сыграли ключевую роль
в истории человечества, не приходится.
Древнейшие свидетельства использования зрительных символов
относятся к периоду от двадцати пяти до шестидесяти тысяч лет до
нашей эры, и это были изображения, исполненные охрой.
Недавно были обнаружены осколки скорлупы страусиных яиц
возрастом около шестидесяти тысяч лет с нанесенными на них абстрактными иллюстрациями, что на данный момент является древнейшим примером использования символов.
Другие из известных нам изображений датируются пятнадцатым—двенадцатым тысячелетиями до нашей эры, это геометрические фигуры, обозначающие фазы луны.
После этого появляются скульптурные иероглифы-символы, которые к восьмому тысячелетию до нашей эры изготавливались из
глины и уже составляли систему.
Эволюция первых символических систем свидетельствует о нарастающей потребности (и возможности) семиотического дублирования физического мира людьми. Это первые попытки человечества систематизировано обозначать объекты и абстракции,
каталогизировать их и находить способы выражать отношения между объектами.
Чем дальше, тем больше люди стремятся отобразить в закодированном виде символьную информацию. Наряду с другими свидетельствами, именно зрительные изображения в самых примитивных

Чтение в контексте когнитивного знания

формах позволяют нам говорить о древних людях как о существах
семиотических, имевших целью увеличение памяти за счет выноса
ее за пределы индивидуального мозга.
Следует отметить три основных когнитивных прорыва на этом
пути: замещение трехмерных изображений, «скульптур-иероглифов» двумерными пиктограммами, а затем идеограммами; смена
системы счета (появляются символы для более крупных величин,
чем «1», — например, круг для «10») и, наконец, переход от мнемоники к собственно письму — логографическому, словесно-слоговому, силлабическому и алфавитам, восходящим к письму Финикии,
Сирии и Палестины. Все это сложные системы знаков. Переход от
этапа к этапу требовал от человека как вида огромных когнитивных
затрат и долгого времени.
Нельзя не заметить, что эволюция этих видов когнитивной деятельности идет по пути все большего сворачивания, «конденсации»
информации: трехмерные формы сворачиваются к двумерным изображениям, количества сворачиваются до более крупных, но более
экономных разрядов. На все это ушло много тысячелетий. Наши
дети вынуждены проходить этот путь за немногие годы, что очень
трудно.
В этой связи перед нами встает очень важная когнитивная и даже экзистенциальная проблема: насколько новые навыки такого
высокого ранга, как знаковая грамотность, меняют нас самих? Научившись выносить за пределы мозга свои знания, развивая эту способность, человек развивал и свой мозг. Очевидно, что, активно используя определенные отделы мозга, мы их изменяем, а значит,
меняемся сами. Как правило, к лучшему (как мы привыкли считать).
Однако подумаем, так ли безобидны новые технологии, входящие
в жизнь наших детей? Вместо медленного и постепенного развития мелкой моторики и когнитивной компетентности, компьютерные обучающие программы , перескакивая через этапы, игнорируя
психофизиологию развивающегося ребенка, нивелируя индивидуальность механическими тестами, ускоряют то, что ускорять нельзя.
Даже тип организации материала в электронной среде — принципиально иной, нежели традиционная книга: как верно заметил У. Эко,
в электронных текстах (особенно в гипертекстах) мы имеем дело со
свитком, который можно читать в любом направлении, практически
бесконечно. Это очень интересно, но представляет собой принципиально иную организацию ментального пространства, которое не может быть нейтральным для развивающегося мозга.
Для понимания функциональных возможностей ребенка в процессе воспитания и обучения значимо выявление возрастных и ин-

139

140

…о языке

дивидуальных особенностей психофизиологических функций и механизмов, лежащих в основе деятельности.
Исследования нейрофизиологов и психологов ясно демонстрируют, что игнорирование психофизиологических аспектов адаптации
ребенка к школе, учета индивидуальных различий, темперамента, зрелости мозга, характеристик внимания приводит не только к
трудностям в обучении и следующим за этим неврозам, но к прямым нарушениям высших психических функций. Чрезмерная интенсификация, стрессовая тактика многих учителей, нерациональная организация самого процесса обучения приводят к тому, что
огромное количество детей обнаруживают нарушение процессов
чтения и письма.
Общепризнано, что шести-, семилетний возраст отмечен как сенситивный период развития зрительной воспринимающей системы,
играющей основную роль в восприятии текста, совершенствование
которой продолжается на последующих этапах онтогенеза. Чтение
как сознательно организованная целенаправленная деятельность
зависит от уровня сформированности программирующего блока
мозга — переднеассоциативных областей коры больших полушарий,
морфологическое и функциональное созревание которых продолжается до двадцатилетнего возраста.
Функциональная организация системы, обеспечивающей реализацию процесса чтения, имеет динамический характер и определяется прежде всего возрастными особенностями созревания мозга в
целом, а также совершенствованием процессов интеграции и специализации отдельных мозговых структур, развития психических процессов высокого уровня в целом.
Не все дети одинаково овладевают навыком чтения на уровне
требований школьной программы и в установленные сроки. По данным НИИ возрастной физиологии РАО, более 40 % детей заканчивают начальную школу с трудностями обучения.
Для выявления детей с риском возникновения трудностей обучения необходимо проводить комплексное обследование в дошкольном возрасте с учетом особенностей раннего развития — устной речи, слухоречевой памяти, зрительного восприятия и ряда других
невербальных психических функций, что позволит выявить факторы, определяющие возможные трудности освоения устной речи
и чтения.
Зрительные функции, необходимые для успешного чтения
и письма, весьма сложны. Подобно описанию элементарных языковых единиц — фонем, описаны и элементарные единицы зрительного опознания — линии, углы, кривые, дуги и т. д. Доказаны связи

Чтение в контексте когнитивного знания

между предъявлением этих единиц зрения и активностью специфических клеток зрительной коры.
То есть, для того чтобы активизировались определенные участки
коры, на сетчатку должен попасть весьма сложный узор из сочетаний этих элементов. Мало того, они должны быть адекватно расположены в пространстве и взаимосвязаны. Только тогда мозг сочтет
это «текстом для чтения». Мозгу также приходится тратить много
усилий на «нормализацию» сигнала, то есть на выявление релевантных признаков, игнорируя величину букв, почерк или шрифт, освещенность и т. п. — подобно аналогичным процедурам, необходимым
при восприятии звучащей речи. Более того, мозг должен с большой
скоростью сканировать мелкие и структурно сложные зрительные
сигналы, не нарушая направления сканирования текста и не пропуская никакие значимые детали. Для этого процесса необходимы
нужная скорость физиологических процессов, внимание и адекватная оперативная память.
Методы, которыми изучаются процессы письма и чтения, и их
нарушения многочисленны (поведенческие методики, функциональное картирование мозга, фиксация движений глаз при чтении
и т. д.), а научные парадигмы по-прежнему сводятся к традиционным для лингвистики и психологии последних десятилетий бинарным оппозициям: то, с чем мы сталкиваемся в проблемных ситуациях, это — нарушения собственно лингвистических или более общих
когнитивных процедур? Это нарушения высших когнитивных процессов или специфически зрительных? Это нарушения моторики
(в случае письма)? Внимания? Кратковременной памяти? Это специфика индивидуальной организации мозга? Перед нами не полный
список исследуемых вопросов.
Было бы ошибкой думать, что перечисленные вопросы имеют отношение только к патологии.
Результаты исследований дают нам сведения, которых иными средствами получить почти невозможно и которые описывают
структуру самой языковой способности человека (патология показывает нам норму): организация ментального лексикона, универсальное и специфическое в языке и психике в целом. В свою очередь,
из этого следуют рекомендации по организации обучения вообще
и письму и чтению в частности.
Чтение, посредством которого дети получают большую часть информации, играет огромную роль в процессе усвоения знаний. Его
значение все возрастает в условиях существующей системы образования, предполагающей развитие дифференциации и индивидуализации обучения и увеличение удельного веса самообразования

141

142

…о языке

школьников. В этих обстоятельствах особенно важно умение правильно использовать чтение как средство получения новых знаний.
Это актуально при широком доступе к Интернету и распространении компьютерных программ и баз данных разных направленностей и качества.
Проблема семиотического дублирования и письменности как его
важнейшей части — это проблема культурной традиции человечества и его развития. Мы познаем мир так, как это может наш мозг —
такой, каким он достался нам от природы и каким мы его сформировали. Без знаний об этом мы смутно видим не только будущее, но
и прошлое.

Дети со специфическими
языковыми расстройствами*

В последние годы исследование языковой способности детей с так
называемыми специфическими языковыми расстройствами является одним из серьезных направлений экспериментальной лингвистики и ряда еще недавно довольно отдаленных областей, в частности
генетики. Такой интерес возник в связи с дискуссиями об организации ментального лексикона и в связи с накапливающимися немногочисленными, но чрезвычайно ценными данными о генетической
аномалии, вызывающей нарушения языковой системы.
Серьезные и часто непримиримые и даже нарастающие дискуссии ведутся по вопросу о том, является ли языковая способность человека врожденной и нейрофизиологически отдельной от других
когнитивных функций, а стало быть, о вероятности организации
мозга по принципу модулярности, а также о манифестациях нейрофизиологических механизмов в языках разных типов (см., например, [Bichakjian et al. 2000; Deacon 1997; Fodor 2001; Jackendoff 2002;
Loritz 2002; Paradis 2001; etc.]).
Общеизвестно, что школа Хомского и Пинкера постулирует врожденность языковой способности, так называемого LAD — Language
Acquisition Device. В отличие от этого, последователи Скиннера в
психологии и коннекционисты в лингвистике считают главным фактором языкового поведения научение. Согласно бихевиоризму, как
известно, ребенок — это tabula rasa, постепенно заполняемая разными схемами поведения, в том числе и вербального, согласно принципу «стимул—реакция».
В книге «Foundations of Language. Brain, Meaning, Grammar, Evolution» Джекендофф [Jackendoff 2002] обсуждает идею ментальной
грамматики, постулируя, по сути дела, идею врожденных знаний вообще: ментальная грамматика представляет собой набор неосознаваемых грамматических правил, равно как и правил, позволяющих
формировать жизненный опыт в целом, а не только усваивать язык.

*

Работа выполнена при поддержке РГНФ (грант № 00-04-00338a)
и РФФИ (грант № 00-15-98855).

144

…о языке

То есть все это — некое пре-знание, интуитивное, имплицитное знание, грамматика мышления вообще, являющаяся базой и для языка — в первую очередь, и для невербального познания мира и конструирования картины, более или менее изоморфной окружающему
человека и доступному ему миру. Споры о том, покрывает ли грамматика мышления и специфически языковые универсалии, не утихают. Ясно, конечно, что конструировать некоторую «объективную»
картину мира могут и другие существа (иначе они не могли бы выжить), и в этом смысле — у нас и у них есть некая грамматика мышления, базирующаяся на закрепленных в геноме механизмах, но, по
всей видимости, все же разная и пригодная для описания своего мира.
Идея попытки построения некой универсальной грамматики
приходила в голову многим и до Хомского, но именно он разрабатывает ее последовательно, тщательно и продуктивно. Генеративисты, в конечном счете, утверждают, что мозг — это биологический
компьютер, функционирующий на основе виртуальных сетей с «картами», отражающими, вероятно, генетически закрепленные универсальные языковые правила, которые актуализируются с помощью
конкретного национального языка, слышимого ребенком (см., например, [Pinker 1991; Pinker, Bloom 1990; Bloom 2002]). Система эта
подчиняется определенным принципам и параметрам, изложенным
в ряде работ Хомского. Словарь, согласно этим теориям, формируется за счет научения, а синтаксис развивается в процессе созревания
мозга, но на основе «врожденной грамматики с ее символическими
правилами». В то же время коннекционисты в разных вариантах в
итоге сводят все к так называемому единому механизму, когда основой всех языковых процедур является ассоциативная память.
Таким образом, мы сталкиваемся с оппозицией школ, сводимой
к схеме детерминизм (= врожденность языка) против «хаоса» или
идей научения на основе частотностей, прогноза и предсказуемости. По Пинкеру, эволюция сделала рывок, что привело к обретению
мозгом способности к цифровому вычислению, использованию рекурсивных правил и ментальных репрезентаций и к созданию основы для мышления и языка в человеческом смысле. Далее языковая
способность привела и к формированию арифметического кода как
базы математики. В основе всего этого, утверждает сейчас известная
часть научного сообщества, лежит мутация, приведшая к возникновению «гена языка», а стало быть, к выделению человека как вида
[Crow 2000; Andrew 2002].
Отметим некоторые основные положения, более или менее установленные к настоящему времени.

Дети со специфическими языковыми расстройствами

Критический возраст усвоения языка детьми хотя и противоречиво датируется, но существует: «условия игры» таковы, что если вовремя не поместить ребенка в языковую среду, то развертывание и
формирование необходимых алгоритмов не происходят. Пластичность мозга — в первую очередь именно для высших кортикальных
функций и прежде всего для речи — ухудшается после семи лет. Причем, похоже, именно для высших кортикальных функций, прежде
всего — для речи.
Все больше в литературе отмечается роль мотивации, коммуникативной ситуации — желания быть понятым, то есть не только корковых структур мозга, но, например, лимбической системы. Значит,
как минимум, дело не только в языковом модуле как таковом, но и
в других системах — не специфически языковых, и притом общих
у нас с другими высшими видами. Коммуникативная значимость настолько важна, что если виртуальная речевая сеть по каким-то причинам дефектна, то частично это может быть компенсировано за
счет других ресурсов, в том числе паралингвистических: так мозг
компенсирует функциональные или даже органические нарушения
[Paradis, Gopnik 1997].
Обсуждение усложняющихся вместе с техникой результатов мозгового картирования указывает на зависимость активации тех или
иных мозговых структур не только от стимула как такового, но от довольно широкого контекста. Нарастает интерес к осмыслению и локализации переносных значений, метафор, аффективных ситуаций,
влияющих на интерпретацию человеком конкретного языкового материала, — ситуаций, когда для успешности вербальных процессов
недостаточно участия специфически языковых зон мозга.
И наконец, продолжает чрезвычайно активно разрабатываться одна из кардинальных для обсуждаемой темы проблем — организация ментального лексикона в связи с дихотомией алгоритмы/
извлечение из памяти (Computation (parsing) vs. storage). Считается при этом, что пользование символическими правилами является процедурой более высокого ранга, и именно она специфически
человеческая, а возможно и генетически закрепленная. Этот вопрос
представляется, однако, далеко не ясным, так как процедуры установления аналогий сами могут являться правилами, только гораздо
более сложными.
Эти проблемы изучаются на разных моделях и контингентах
испытуемых. Однако в последние годы особый интерес вызывают языковые возможности людей со специфическими речевыми
нарушениями — SLI (Specific Language Impairment). Говорят также о генетических или семейных нарушениях языка GLI или FLI

145

146

…о языке

(Genetic (familial) Language Impairments, or Genetic Dysphasia) [Folia Phoniatrica et Logopaedica, Special Issue, Genetic Dysphasia 1998;
Clahsen 1991; Leonard et al. 1992; Gopnik 1994; Gopnik et al. 1996; Lely
1997; Newmeyer 1997]). Следует заметить, что SLI не обязательно
имеют генетическую основу, хотя на это есть все больше указаний.
В эту же область исследований попадают и такие чрезвычайно интересные объекты, как, например, синдром Уильямса, при котором
весьма низкий интеллектуальный уровень пациентов находится в
резком контрасте с высоким уровнем языковых процедур [Bellugi,
Wang, Jernigan 1994].
В последние годы начались специализированные генетические исследования семей с часто встречающимися речевыми нарушениями.
Так, например, в Великобритании очень тщательно лингвистически
и генетически изучается семья КЕ, в которой в четырех поколениях
зафиксированы проблемы усвоения языка [Fisher et al. 1998]. Очень
интересны исследования речевого развития различных типов близнецов [Bishop, North, Donlan 1995; Ganger, Wexler, Soderstrom 1998].
Итак, специфически-языковыми считаются не приобретенные
нарушения, характеризующиеся языковыми трудностями при отсутствии нарушений интеллекта, артикуляции, слуха и психоэмоциональной сферы. У таких людей отмечены фонологические, синтаксические и инфлекционные трудности, особенно для грамматических
согласований субъекта и глагола, маркирования времени, числа существительных, сравнительных форм прилагательных.
В психолингвистических экспериментах люди с такими нарушениями также демонстрируют необычные характеристики — например, отношение к морфемным границам при принятии лексических
решений. Регулярная и нерегулярная морфология, которая, как это
широко принято считать, по-разному обрабатывается в норме, при
таких нарушениях обрабатывается одинаково. Например, в норме
частотность слов играет особую роль только для нерегулярной морфологии, тогда как люди с SLI демонстрируют эффект частотности
как для регулярно, так и для нерегулярно изменяемых слов. Такие
нарушения не зависят от модальности (устно или письменно предъявленное задание) и проявляются как при речепроизводстве, так
и при понимании.
Многие исследователи говорят, таким образом, об иной организации ментального лексикона, подчеркивая, что при SLI нарушена
характерная для нормы морфологическая репрезентация, проявляющаяся и в понимании, и в продукции инфлекционных морфологических операций, и заключая, что это нарушение сводится к неспособности создавать символические правила. При SLI мы видим

Дети со специфическими языковыми расстройствами

пример того, как языковая деятельность человека при овладении
и пользовании языком базируется не на имплицитных процедурах
и выведенных алгоритмах (независимо от того, передались ли они
генетически), а на эксплицитно сформулированных — иногда в буквальном смысле — правилах и декларативной памяти, когда слова,
например, хранятся списками, а правила — в виртуальных, так сказать, учебниках. Метафорически формулируя, это можно описать
как поведение, сходное с речевой деятельностью человека на неродном языке, которым он владеет не свободно. Человек делает простейшие ошибки и, исправляясь, эксплицирует процедуры, которые
он при этом производит. И так человек может пользоваться родным
языком — всю жизнь. При достаточной сноровке он даже правильно говорит, но с большим «внутренним» трудом, так и не овладевая
способностью к созданию продуктивных алгоритмов.
Отмечаются у таких людей и нарушения других языковых уровней. Фонетического: монотонная речь, нарушение речевого ритма
и неправильное членение звукового потока; нарушение просодики,
ударения как в частотных, так и в незнакомых, но ясных с точки зрения правил данного языка словах; сложности произнесения многосложных слов (сокращение их за счет пропуска слогов); невозможность вывести продуктивное правило оглушения или озвончения
и т. п. Синтаксического: грамматические процедуры как бы симулируются за счет памяти и эксплицитных правил, необычный порядок слов серьезно затрудняет для них анализ пассивных и иных
сложных конструкций. Фактически невозможным является адекватное понимание переносных значений и метафор.
При таких нарушениях морфологические процедуры почти не
производятся: в ментальном лексиконе слова хранятся целиком,
списком, без осознания их структуры; неясную роль играет морфологическая прозрачность. (Стоит вспомнить, что мозговое картирование показывает распределение свойств и характеристик слов по
различным зонам мозга, что не подтверждает идею списка по крайней мере для значительной части лексики.)
Специально исследуется вопрос, не семантические ли это нарушения. Проводился анализ понимания сюжетов, показавший, например, что нарушения в понимании маркеров времени вызваны
чисто языковыми причинами.
Анализ грамматических возможностей таких людей проводится
в экспериментах, исключающих возможные трудности артикуляции
или восприятия, например, оценкой грамматичности предложенных письменно фраз или форм с целью проверки неосознаваемого знания грамматики. Проверяется и пользование грамматикой —

147

148

…о языке

способность менять число и видо-временные формы в реальных
языковых единицах и квазисловах. В ряде работ делаются попытки
найти нейроанатомические корреляты генетических языковых нарушений; в частности, есть предварительные данные о кортикальной атрофии передних отделов мозга, корреляты генетических языковых нарушений пытаются связать с соотношением серого и белого
вещества — по некоторым данным, серого вещества больше у детей
с SLI [Kabani et al. 1997].
По мере взросления люди с такими нарушениями языка вырабатывают компенсаторные механизмы, основывающиеся на эксплицитных правилах, используемых обучающимися вторым языкам.
Подобно этим последним, они делают ошибки в состоянии стресса
или сильной усталости и никогда не достигают уровня, свойственного говорящим на родном языке; говорят гораздо медленнее (иногда
в два раза), как бы отслеживают свою собственную речь, рефлексируют, с трудом понимают быструю речь.
Исследования специфических языковых нарушений проводятся в последнее время на материале целого ряда языков — германских, французского, греческого, японского, финского [Niemi, Laine,
Tuominen 1994; Kehayia 1997; Folia Phoniatrica et Logopaedica 1998;
Simonsen, Bjerkan 1998]. Совершенно очевидно, что данные такого
морфологически сложного языка, как русский, являются важным
вкладом в изучение проблемы.
Наши исследования организации ментального лексикона на материале вербальной морфологии русского языка проводятся на нескольких категориях испытуемых — на взрослых носителях русского
языка без нарушений языковых процедур (с квазиглаголами, сконструированными по модели реальных глаголов разных классов с
учетом большого числа параметров, включающих частотности), на
взрослых больных с афазиями, на взрослых носителях других языков, изучающих русский язык как иностранный, на детях без языковых аномалий и на детях со специфически языковыми расстройствами. Основной целью было выяснение того, как происходят такие
процедуры в языке, где глагольные классы не сводятся к дефолтному классу правильных глаголов, процедуры с которыми, как предполагается, происходят по символическим правилам, и классу неправильных глаголов, для которых частотность является решающей и
такого рода правила не используются вообще: русский язык имеет
глагольную парадигму и много классов. Мы вводим понятие сложности парадигмы и иерархии классов.
Наши данные не дают оснований к подтверждению ни одного
из двух основных подходов — ни коннекционистского, ни модуляр-

Дети со специфическими языковыми расстройствами

ного. Модулярный подход не подтверждается, поскольку фактор частотности играл существенную роль для всех групп наших испытуемых, более того, дети со специфически языковыми нарушениями
обнаружили наиболее высокий процент использования дефолтных
регулярных моделей, что находится в противоречии с модулярной
гипотезой. Конкурирующая гипотеза также не получила достаточных доказательств, поскольку наши испытуемые опирались и на
морфологические процедуры, которые в классических коннекционистских моделях отрицаются [Chernigovskaya, Gor 2000, 2002; Gor,
Chernigovskaya 2001]. Это дает веские основания для разработки
промежуточных моделей, а вопрос о специфических расстройствах
языка остается еще менее ясным. В частности, остается открытым
вопрос о том, являются ли такие нарушения просто замедлением
скорости выработки языковых алгоритмов или механизмы для их
выработки просто отсутствуют.

149

Ментальный лексикон при распаде
языковой системы у больных с афазией:
экспериментальное исследование
глагольной морфологии*

Представляемое экспериментальное исследование впервые показывает особенности процедур обработки регулярной и нерегулярной вербальной морфологии у больных с афазией на материале
специально разработанных тестов для русского языка. Проверяются основные обсуждаемые в работах последних лет гипотезы об организации ментального лексикона и механизмах, обеспечивающих
морфологические процедуры. Результаты свидетельствуют о том,
что формулирование гипотез об универсальных механизмах организации ментального лексикона преждевременно и требуется проведение межъязыковых исследований.

Введение
Проблема организации ментального лексикона стала одной из самых обсуждаемых проблем в психолингвистике конца XX и начала
XXI века. В частности, дискуссии ведутся вокруг организации морфологических процедур, связанных с регулярным и нерегулярным
словоизменением.
В литературе принято выделять два основных противостоящих
друг другу подхода к данной проблеме: двусистемный [Marcus et al.
1992; 1995; Pinker 1991; Pinker, Prince 1988; 1994; Prasada, Pinker 1993;
Ullman 1999] и односистемный подход — в коннекционистской его
версии [MacWhinney, Leinbach 1991; Plunkett, Marchman 1991; 1993;
1996; Rumelhart, McClelland 1986] или в сетевой [Bybee 1985; 1988;

*

Статья подготовлена в соавторстве с: К. Гор, Т. И. Свистунова, Т. Е. Петрова, М. Г. Храковская.
Исследование поддержано грантами РФФИ № 06-06 80152а и РГНФ
№ 07-04-00285a.

Ментальный лексикон при распаде языковой системы у больных с афазией...

1995]. Основное различие между этими моделями состоит в том, как
их сторонники рассматривают процессы обработки и усвоения регулярных и нерегулярных форм. Сторонники двусистемного подхода
постулируют независимые механизмы порождения этих двух типов
паттернов, согласно которым регулярные глаголы выводятся в соответствии с символическими правилами, а нерегулярные извлекаются из памяти целиком. Односистемный подход основан на идее
единого механизма порождения форм и придает особый вес лексическим связям, фонологическому и семантическому сходству [Bybee
1988; 1995; Plunkett, Marchman 1991]. Сторонники односистемного подхода считают, что в мозгу, который является единой нейронной сетью, не существует символических правил и принципиальной
разницы в обработке и хранении регулярных и нерегулярных форм,
а поэтому все формы будут в равной степени подвержены влиянию
фонологических и частотных факторов.
В основе споров между сторонниками этих двух главных гипотез лежит фундаментальное для современной когнитивной науки
разграничение процессов, организованных по принципу подобия,
и процессов, основанных на правилах [Hahn, Chater 1998].
Результаты экспериментальных исследований в этой области,
проводившихся изначально на материале глагольной морфологии
германских языков (главным образом, английского), противоречивы и приводят данные в поддержку как одной, так и другой модели. Однако в последнее время обсуждение проблемы перешло на
кросс-лингвистический уровень, и данные исследований на базе
языков с богатой морфологией (скандинавские языки [Ragnarsdottir
et al. 1999; Blesses 1998; Jensvoll 2003; Veres 2004], итальянский
[Matcovich 1998; Say, Clahsen 2001], немецкий [Clahsen 1999], французский [Meunier, Marslen-Wilson 2000], испанский [Clahsen et al.
2002], польский [Reid, Marslen-Wilson 2001; Dabrowska 2004], русский [Gor, Chernigovskaya 2003; 2005; Черниговская и др. 2008] приводят все больше аргументов в поддержку односистемного подхода
или даже иной, третьей модели. В языках с богатой морфологией вообще сложно говорить о категориальном разграничении регулярной
и нерегулярной обработки в силу большого разнообразия глагольных классов; кроме того, эксперименты на базе русского языка показали, что ни одна из предложенных теоретических моделей не может
быть применена в том виде, в котором они были сформулированы,
к языкам со сложной морфологической системой [Chernigovskaya,
Gor 2000; Gor, Chernigovskaya 2001; 2005]. К. Гор на основании этих
данных была предложена модель «правил и вероятностей» (Rules
and Probabilities Model) [Gor 2004].

151

…о языке

152

В этом контексте данные, полученные в рамках той же научной
парадигмы при исследовании больных с афатическими расстройствами, говорящих на русском языке, представляют бесспорный интерес, так как позволят ввести в обсуждение новые оригинальные
данные и, возможно, внести изменения в понимание природы взаимоотношений восприятия и порождения слова по частям и целиком, а значит и в наши представления о структуре ментального лексикона.

1. История вопроса
Данные афазий используются в исследованиях различных уровней
языка, в том числе и морфологии.
Афазия — это специфические нарушения речи, вызванные локальными поражениями определенных зон коры головного мозга:
зоны Брока и зоны Вернике. Существуют разные классификации
афазий. В упрощенном варианте предполагается выделение двух типов в зависимости от локализации повреждений:
1) афазия Брока, или моторная афазия, и
2) афазия Вернике, или сенсорная афазия.
При моторной афазии в первую очередь страдает производство
речи, тогда как восприятие остается сохранным. При сенсорной афазии способность к производству речи остается, а восприятие нарушается.
Поскольку в данном исследовании центральным вопросом являются особенности порождения глагольных форм, то большинство
испытуемых были пациентами с моторной афазией. У таких больных наблюдаются аграмматизмы, которые выражаются в неспособности построения сложных высказываний и нарушениях морфологии.
В рамках дискуссии об организации ментального лексикона первыми афатический материал стали привлекать сторонники двусистемного подхода. М. Ульман и его коллеги [Ullman et al. 1997] обнаружили нейрофизиологические механизмы двойной отрицательной
связи (double disassociation) в порождении форм прошедшего времени от регулярных и нерегулярных глаголов. В частности, они выявили, что люди с сенсорной афазией (или афазией Вернике, то есть
с нарушением восприятия речи) лучше справлялись с порождением
форм от регулярных глаголов, а с моторной афазией (или афазией
Брока, то есть с нарушением порождения речи) — с формообразованием от нерегулярных глаголов. Они полагают, что это являет-

Ментальный лексикон при распаде языковой системы у больных с афазией...

ся свидетельством в пользу гипотезы, согласно которой регулярное
и нерегулярное словоизменение обеспечивается двумя различными
механизмами. Эти выводы подтверждаются и на большей выборке
пациентов в более поздней статье М. Ульмана и его коллег [Ullman
et al. 2005].
Схожее мнение высказывается У. Марслен-Уилсоном и Л. Тайлер
[Marslen-Wilson, Tyler 1998]. Они провели эксперимент, где пациенты с афазией должны были принимать лексическое решение, то есть
определить, является ли целевое слово, предъявляемое на слух, реальным словом английского языка, которому предшествовало также
произносимое вслух слово-прайм, или подсказка. Связи между стимулом и праймом были различны: семантически связанные имена
существительные и имена прилагательные, а также регулярные и нерегулярные формы настоящего и прошедшего времени. Данные тестирования показали, что часть пациентов демонстрируют высокие
результаты для нерегулярных глаголов и семантически связанных
существительных и прилагательных, часть — для регулярных глаголов. По мнению авторов, это является свидетельством раздельности
процессов обработки регулярной и нерегулярной морфологии.
Также дополнительным свидетельством в пользу двусистемного подхода являются результаты М. Вайнрих с соавторами [Weinrich
et al. 1999], исследовавших пациентов с моторной афазией, которых
тренировали на порождение глагольных форм, а затем анализировали их устную и письменную речь, в которой содержались как глаголы из тренировочного материала, так и новые. Результаты показали, что после тренировки ошибок на спряжение глаголов стало
статистически значимо меньше. Однако были обнаружены различия между письменной и устной речью. Пациенты отлично справлялись с порождением форм от регулярных глаголов как в устной, так
и в письменной форме без тренировки, тогда как ошибок на нерегулярное словоизменение было на порядок больше в нетренированной письменной форме, чем в устной. Авторы утверждают, что это
является свидетельством того, что нерегулярные глаголы хранятся
отдельно, поскольку люди с афатическими нарушениями способны
применять регулярное правило в глаголах, на порождение которых
их не тренировали в обеих модальностях, в случае же нерегулярных
глаголов такого не происходит.
Однако явление двойного разделения, то есть раздельного хранения регулярных и нерегулярных форм, может быть объяснено не
только существованием двух различных механизмов.
Было предпринято несколько попыток объяснить этот феномен и в рамках коннекционистского подхода. Например, в статье

153

154

…о языке

К. Планкетта и С. Банделоу [Plunkett, Bandelow 2006] использовалась унимодальная сеть для моделирования явления двойной отрицательной связи. Они установили, что случайное разрушение искусственной нейронной сети может использоваться для симуляции
отрицательной связи. К примеру, такие разрушения могут приводить к утрате нерегулярного словоизменения (но не регулярного)
или к утрате глагольного словоизменения целиком, но с сохранением именного словоизменения.
Также авторы выявили, что частота стимула влияет на порождение некоторых индивидуальных форм: высокочастотные существительные более сохранны, чем низкочастотные. Им же удалось смоделировать и явление двойной отрицательной связи. Таким образом,
основываясь на этих данных, авторы полагают, что сетевой подход
вполне конкурентоспособен.
Существуют и другие объяснения того факта, что пациенты с моторной афазией лучше справлялись с порождением форм от нерегулярных глаголов. В целой серии статей [Bird et al. 2003; Brabera et al.
2005; Lambon Ralph et al. 2005] выдвигается гипотеза о том, что данное явление может быть связано с фонологическим, а не морфологическим дефицитом: исчезновение регулярного словоизменения может быть классифицировано как фонологическое упрощение.
Однако в статье Я. Фарок-Шах и С. Томпсон [Faroqi-Shah, Thompson 2004] утверждается, что помимо фонологического дефицита существует еще одно объяснение ошибкам на словоизменение в речи
афатиков. По мнению этих исследователей, раз пациенты способны
к порождению большого количества разных форм, у них нет трудностей с доступом к фонологическому уровню, а проблемы у них начинаются на диакритическом уровне, когда слову должны приписываться конкретные граммемы, например граммема прошедшего
времени. Также они выявили зависимость между частотностью формы слова и количеством ошибок в словоизменении: значительная
часть ошибок состоит в заменах низкочастотных форм слова на высокочастотные.
Другой подход к дефициту в нерегулярном глагольном словоизменении используется в работе К. Паттерсон и ее коллег [Patterson
et al. 2001]. Авторы тестировали одиннадцать пациентов с семантическими нарушениями и выявили, что они способны порождать и
распознавать регулярные и квазиформы прошедшего времени, но
испытывают некоторые сложности с нерегулярными глаголами, связанные с частотностью стимула. На основании этого делается предположение, что существует связь между нарушениями нерегулярного словоизменения и нарушенной семантической компетенцией.

Ментальный лексикон при распаде языковой системы у больных с афазией...

На материале норвежского языка исследовались пациенты с афатическими нарушениями и болезнью Альцгеймера [Simonsen, Lind
2002; Simonsen et al. 2004]. Эти исследования показывают, что если
у пациентов с афазией в первую очередь нарушен морфологический
компонент, то у людей с болезнью Альцгеймера — семантический,
что отражается и на характере ошибок в формообразовании.
Однако исследование каталоно-испанских билингвов с афазией
Брока [De Diego-Balaguer et al. 2004] показало, что они хуже справлялись с формообразованием от нерегулярных глаголов, чем от регулярных в обоих языках. Данный факт противоречит результатам
статьи [Ullman et al. 1997], которые трактовались в пользу двусистемного подхода.

2. Экспериментальное исследование
Основной задачей, которая стояла перед нами в настоящем исследовании, было выявление процессов генерализации в речевой деятельности больных с афазией и определение стандартного решения,
то есть выбор наиболее «беспроигрышной» модели в случаях, когда
глагол неизвестен испытуемым. Полученные данные сопоставляются с контрольной группой из двадцати двух здоровых взрослых носителей языка.

2.1. Испытуемые
В эксперименте принимало участие шесть пациентов (три мужчины
и три женщины) с диагнозом афазия. Эксперимент проводился на
базе Института мозга человека РАН. Использовалась классическая
типология афазий, предложенная А. Р. Лурией [Лурия 2002]. Демографические данные представлены в табл. 1. Данные нейропсихологического обследования пациентов (табл. 2) показывают, что у большинства из них зафиксирована средняя степень тяжести нарушений.

2.2. Материал исследования
В материал эксперимента было включено шестьдесят глаголов четырех глагольных классов по одноосновной системе, предложенной
и разработанной Р. О. Якобсоном [Якобсон 1985] и его последователями: -a класса, -aj класса, -i класса и -ova класса. В эксперименте
использовались глаголы двух диапазонов частотности — высокочастотные и низкочастотные — и квазиглаголы каждого из вышеперечисленных классов. Квазиглаголы были образованы от частотных

155

…о языке

156

Таблица 1. Демографические данные пациентов с диагнозом афазия
ВозПацираст, Пол
ент
лет

Ведущая
рука

Образование,
годы

Длительность
болезни,
месяцы

Зона
поражения

Этиология
Инсульт

Пн

44

м

Правша

10

36

Левая зона СМА1

Кн

47

м

Правша

10

156

Лобно-теменная Черепномозговая
в левой
травма
зоне СМА

Фд

59

ж

Правша

15

38

Левая теменная
доля

Инсульт

Пр

38

ж

Правша

15

33

Лобно-теменная
в левой
зоне СМА

Инсульт

Сф

47

м

Правша

15

12

Теменно-височная в левой
зоне СМА

Инсульт

Кр

67

ж

Правша

13

25

Теменно-височная в левой
зоне СМА

Инсульт

путем замены одного или нескольких звуков в начальном сегменте
слова, поэтому такие изменения не приводили к переходу глагола
в другой словоизменительный класс. Включение в экспериментальный материал глаголов разной частотности позволило посмотреть,
влияет ли частотность на количество правильных ответов в том или
ином классе, а включение квазиглаголов — сымитировать ситуацию
обработки нового слова.
Глаголы были вставлены в мини-диалоги, побуждающие к производству определенных форм. В разных сериях эксперимента (далее — тестах) предъявлялись формы множественного числа прошедшего времени или инфинитивы. Испытуемых просили образовывать
формы третьего лица множественного числа и первого лица единственного числа настоящего времени.
Эксперимент с реальными глаголами позволяет установить, какие классы психолингвистически более предпочтительны, тогда как
эксперимент с квазиглаголами выявляет процедуры, применяемые
в отсутствие лексических подсказок. Поскольку форма прошедшего времени большинства глаголов не позволяет однозначно опре1

СМА — среднемозговая артерия.

Ментальный лексикон при распаде языковой системы у больных с афазией...

Таблица 2. Данные нейропсихологического анализа пациентов

эксперссивной
речи

понимание обращенной речи

понимание
грамматических
конструкций

письмо

чтение

визуально-пространственное
восприятие

Степень нарушений1

Пн

2

0

2

2

1

0

Пациент

Степень
нарушений

Тип афазии
по Лурии2

Средняя

ЭMA + AMA

Кн

2

0

2

1

1

0

Средняя

ЭMA + AMA

Фд

2

1

2

1

0

0

Средняя

AMA + ЭMA

Пр

2

1

1

1

1

0

Средняя

Смешанная
СA + ЭMA

Сф

1

0

2

2

0

0

Легкая

Смешанная
ЭMA + AMA + СA

Кр

2

1

1

2

1

0

Средняя

СA + AMA

делить их класс, ожидалось, что испытуемые будут соотносить «неопределенную» форму с некоторым стандартным классом.
Эксперимент проводился устно, записывался одновременно и на
магнитофонную ленту, и на бумагу. Полученные таким образом данные расшифровывались, а потом вносились в таблицы, как индивидуальные, так и общие.
1

Чем больше баллов (максимум 12), тем больше выраженность патологии.

2

ЭMA — эфферентная моторная афазия. У больных с афферентной моторной афазией часто наблюдаются замены звуков на схожие, отличающиеся только одним дифференциальным признаком; в наиболее тяжелых случаях возможны замены и далеких в артикуляторном отношении
фонем.
АМА — афферентная моторная афазия. Является центральной формой моторной афазии и выражается в нарушении кинетических характеристик и патологической инертности, что приводит к полной невозможности построения связной речи, требующей плавного переключения
с одних элементов на другие. Это классическая афазия Брока.
СA — сенсорная, или акустико-гностическая, афазия. Связана с поражением задних отделов верхней височной извилины левого полушария
и приводит к нарушению способности к дифференциации фонем. В тяжелой форме больной перестает распознавать обращенную к нему речь.
Это афазия Вернике.

157

…о языке

158

2.3. Методы обработки результатов эксперимента
Ответы испытуемых были проанализированы (каждая форма квалифицировалась как произведенная в соответствии с моделью парадигмы того или иного класса, с учетом ошибок в применении правил
для парадигмы), и было выделено несколько моделей, или стратегий, образования форм. Была подсчитана доля форм, образованных
по данным моделям, среди ответов каждого испытуемого, и показано, что разные испытуемые предпочитают разные стратегии образования форм.
Результаты эксперимента подверглись статистической обработке
по методу дисперсионного анализа (ANOVA), где выявлялось влияние таких факторов, как класс глагола и его частотность, на количество правильных ответов у больных с афазией.

2.4. Результаты эксперимента
2.4.1. Предварительные замечания. Прежде всего отметим, что
выполнение подобных заданий вызывает большие трудности у больных с афазией (по сравнению, например, с детьми, студентами, изучающими русский язык как иностранный, и взрослыми здоровыми
испытуемыми) [Gor, Chernigovskaya 2003; 2005; Свистунова 2008;
Черниговская и др. 2008].
Эксперимент чередовался паузами, проводился в несколько приемов, иногда в разные дни. При выполнении заданий больным с
афазией трудно было избавиться от интроспекции, от проецирования игровой ситуации квазидиалога на свой внутренний мир и переживания (например, реакция на стимул рисовать — я не рисую
вообще, сегодня я черчу, а не рисую). Перед каждой серией эксперимента использовалась так называемая разминка — четыре минидиалога, ответы в которых не учитывались при статистической обработке данных. Больным с афазией в отличие от других категорий
испытуемых, участвовавших в подобных экспериментах, разминочных упражнений было явно недостаточно для того, чтобы понять
«правила игры».
Больные с афатическими нарушениями ошибаются в спряжении
не только квази-, но и реально существующих глаголов (например,
они рисует, он *дремает1), что было вполне прогнозируемо: на исправление подобного рода ошибок и направлены многочисленные

1

Звездочкой (*) отмечены либо неправильные формы реальных глаголов,
либо квазиглаголов.

Ментальный лексикон при распаде языковой системы у больных с афазией...

упражнения, используемые речевым терапевтом на занятиях с больными с аграмматизмами.
В ответах-реакциях на квазиглаголы больные с афазией часто
пользуются формами реально существующих глаголов (например,
*лосить — реакция я ношу лосины), образуют глаголы не только по
фонетическому сходству, но и ориентируясь на внутреннюю форму
слова (например, *дюбить — я сверлю. Видимо, от дюбеля).
Пациенты с трудом переключаются с выполнения одного задания на другое (предыдущий глагол влияет на спряжение последующего); в их ответах встречается масса вербальных и латеральных парафазий (например, *лействовать — *рействовать); используется
такой прием, как упрощение звуковой программы (например, *мохотать — они махают).
2.4.2. Результаты эксперимента: данные дисперсионного анализа. Как уже было сказано, для статистической обработки данных использовался ANOVA с повторными измерениями по
единицам. В качестве единицы анализа был выбран глагол. Учитывалось влияние следующих факторов на количество правильных
распознаваний основы, то есть без учета ошибок в чередованиях и
спряжении: класс глагола, его частотность, тип теста и группа испытуемых.
Поскольку ANOVA с повторными измерениями показал, что
существует статистически значимое влияние фактора группы
(F2 = 401,227, df = 1, p < 0,001), то дальше проводился отдельный
анализ для контрольной и экспериментальной группы с целью выявления значимых влияний остальных факторов.
Для здоровых взрослых испытуемых не было выявлено значимого влияния фактора типа теста, тогда как другие факторы оказывали
статистически значимое влияние на количество правильных распознаваний основы: класс глагола (F2 = 6,771, df = 3, p = 0,001), частотность глагола (F2 = 29,556, df = 2, p < 0,001) и взаимодействие этих
двух факторов (F2 = 5,280, df = 6, p < 0,001). Из рис. 1 видно, что появление значимого влияния пересечения этих двух факторов вызвано тем, что в -а классе в низкочастотных реальных глаголах встречались ошибки в выборе модели.
Апостериорные тесты по методу Шеффе показали, что статистически значимо меньше правильных распознаваний было в -a классе (р ≤ 0,044), тогда как остальные между собой не различались,
и в квазиглаголах (р < 0,001), тогда как в реальных высокочастотных
и низкочастотных глаголах было одинаковое число правильных распознаваний.

159

…о языке

160
%
100
90

ч
р
к

80
70
60
50
40
30
20
10
0

aj

a

i

ova

Рис. 1. Количество правильных ответов в каждом классе в зависимости
от частотности стимула для контрольной группы; «ч» — частотные
глаголы, «р» — редкие, «к» — квазиглаголы
Статистическая обработка данных по пациентам с афазией показала, что есть статистически значимое влияние фактора теста (F2 = 23,917, df = 1, p < 0,001), а также факторов класса глагола (F2 = 8,328, df = 3, p < 0,001) и его частотности (F2 = 33,149,
df = 2, p < 0,001), однако в отличие от контрольной группы не было значимого влияния пересечения этих двух факторов. Апостериорные тесты по методу Шеффе показали, что у афатиков, в отличие
от взрослых здоровых испытуемых, статистически достоверно хуже
остальных распознавались основы -а и -ova классов (р ≤ 0,026), но
сходным образом, квазиглаголы распознавались значимо хуже реальных (р < 0,001).
2.4.3. Результаты эксперимента: описательная статистика. Необходимо отметить, что полученные в эксперименте данные
представляют собой неоднозначную и пеструю картину, что хорошо
известно в клинической лингвистике. Поэтому целесообразно продемонстрировать результаты эксперимента отдельно по каждому
пациенту для каждого анализируемого параметра в сравнении с данными здоровых взрослых носителей языка. Такой подход в последнее время все чаще используется в исследованиях подобного рода.
Количество правильных распознаваний основ глагола.
Под правильным распознаванием основы глагола понималась пра-

Ментальный лексикон при распаде языковой системы у больных с афазией...

вильно выбранная модель для образования форм, при этом не учитывались ошибки в ударении, чередованиях и спряжении. В случае
квазиглаголов за правильно выбранный класс принимался тот, который являлся правильным для реального глагола, явившегося основой моделирования квазиглагола. Такой подход является условным. Данные по этому параметру представлены в табл. 3 (здесь и
далее в каждой таблице в столбце «норма» приводятся для сравнения средние значения по контрольной группе из двадцати двух здоровых носителей языка).
Таблица 3. Процент правильных распознаваний основ глаголов
Норма

Пн*

Кн*

Фд*

Пр*

Сф*

Кр*

Инфинитив

92,69

35,04

82,50

86,67

63,33

82,50

42,50

Прошедшее
время

94,05

30,51

81,36

60,00

48,33

75,83

26,67

*Здесь и далее имена пациентов зашифрованы.

Данный параметр демонстрирует, что, с одной стороны, разница между здоровыми носителями языка и пациентами с афазией
огромна, с другой — что внутри группы с нарушениями нет единообразия. Также заметно, что разрыв между двумя вариантами тестов
у некоторых больных испытуемых гораздо больше, чем у здоровых.
Отсутствие стопроцентного результата у нормы вызвано различными причинами: во-первых, не все классы распознаются одинаково хорошо, а во-вторых, квазиглаголы в целом распознаются хуже,
чем реальные глаголы русского языка.
Распознавание глаголов разных классов. Классы глаголов,
которые вошли в экспериментальный материал, были подобраны
таким образом, чтобы они максимально различались по таким показателям, как частотность класса (самым частотным классом является -aj класс), продуктивность, то есть возможность попадания новых
слов в этот словоизменительный класс (-aj, -i и -ova классы являются продуктивными), наличие чередований (в -a и -i классах наблюдается чередование конечного согласного основы, а в -ova классе — суффиксов -ova и -uj-) и принадлежность к разным спряжениям
(-a класс относится ко второму спряжению, тогда как остальные —
к первому). Эти характеристики классов по-разному влияют на количество правильных распознаваний основы. В табл. 4 представлены данные по количеству правильных распознаваний основ разных
классов.

161

…о языке

162

Таблица 4. Распознавание основ разных классов
Норма

Инфинитив

Прошедшее время

Пн

Кн

Фд

Пр

Сф

Кр

-aj

93,79

33,33

93,33

86,67

80,00

83,33

100,00

-a

83,79

41,38

66,67

86,67

46,67

76,67

0,00

-i

97,88

25,00

86,67

93,33

83,33

93,33

63,33

-ova

95,30

40,00

83,33

80,00

43,33

76,67

6,67

-aj

94,85

16,67

86,67

46,67

50,00

80,00

76,67

-a

85,61

36,67

76,67

63,33

40,00

76,67

0,00

-i

98,48

33,33

82,14

66,67

70,00

86,67

26,67

-ova

97,27

35,71

80,00

63,33

33,33

60,00

3,33

Таблица 5. Количество правильных распознаваний
глаголов разной частотности в -aj классе

Инфинитив

Прошедшее
время

Норма

Пн

ч

100,00

60,00

р

100,00

к

Кн

Фд

Пр

Сф

Кр

100,00 100,00 100,00

80,00

100,00

20,00

100,00 100,00

70,00

100,00 100,00

81,36

20,00

80,00

60,00

70,00

70,00

100,00

ч

100,00

40,00

90,00

40,00

80,00

70,00

80,00

р

100,00

10,00

100,00

80,00

20,00

80,00

70,00

к

84,55

0,00

70,00

20,00

50,00

90,00

80,00

Таблица 6. Количество правильных распознаваний
глаголов разной частотности в -a классе

Инфинитив
Прошедшее
время

Норма

Пн

ч

100,00

77,78

р

97,27

к

Кн

Фд

Пр

Сф

Кр

100,00 100,00

60,00

100,00

0,00

50,00

90,00

90,00

60,00

90,00

0,00

54,09

0,00

10,00

70,00

20,00

40,00

0,00

ч

99,09

50,00

80,00

80,00

40,00

100,00

0,00

р

97,73

50,00

100,00

90,00

50,00

80,00

0,00

к

60,00

10,00

50,00

20,00

30,00

50,00

0,00

Ментальный лексикон при распаде языковой системы у больных с афазией...

Таблица 7. Количество правильных распознаваний
глаголов разной частотности в -i классе

Инфинитив

Прошедшее
время

Норма

Пн

ч

100,00

60,00

р

100,00

к

Кн

Фд

Пр

Сф

Кр

100,00 100,00

90,00

100,00

80,00

12,50

100,00 100,00

80,00

100,00

50,00

93,64

0,00

60,00

80,00

80,00

80,00

60,00

ч

100,00

40,00

100,00

90,00

80,00

90,00

40,00

р

100,00

60,00

90,00

80,00

70,00

100,00

20,00

к

95,45

0,00

50,00

30,00

60,00

70,00

20,00

Таблица 8. Количество правильных распознаваний
глаголов разной частотности в -ova классе

Инфинитив

Прошедшее
время

Норма

Пн

ч

100,00

30,00

р

100,00

к

Кн

Фд

Пр

Сф

Кр

100,00 100,00

50,00

90,00

20,00

90,00

90,00

100,00

70,00

100,00

0,00

85,91

0,00

60,00

40,00

10,00

40,00

0,00

ч

100,00

40,00

80,00

100,00

30,00

60,00

10,00

р

100,00

66,67

100,00

80,00

40,00

100,00

0,00

к

91,82

0,00

60,00

10,00

30,00

20,00

0,00

Из табл. 4 видно, что в норме наибольшие затруднения вызвал
непродуктивный -a класс, тогда как в патологии у разных пациентов
хуже распознавались разные классы, например у пациента Пн хуже
остальных распознавались продуктивные -aj и -i классы.
Распознавание глаголов разной частотности. Фактор частотности является одним из ключевых в спорах между сторонниками одно- и двусистемного подходов: влияет ли он на количество
правильных ответов всегда или только в случае нерегулярного словоизменения. Из табл. 5, 6, 7 и 8 видно, что в норме реальные глаголы продуктивных классов распознавались верно всегда, тогда как
у непродуктивного -a класса формы некоторых редких глаголов были образованы по модели другого класса: в подавляющем большинстве случаев их формы были образованы по продуктивной модели -aj класса (о причинах перехода некоторых глаголов -а класса в
-аj класс см. [Нессет 2008]). У пациентов с афазией далеко не все
реальные глаголы распознавались правильно. Однако в целом тен-

163

…о языке

164

денция, что квазиглаголы распознаются хуже реальных, отмечается
у всех испытуемых.
Модели, использовавшиеся при порождении неправильных форм. У здоровых взрослых испытуемых самой широко использовавшейся моделью является модель -aj класса. Около
25 % глаголов -а класса в обоих вариантах теста образовывались по
этой модели (например, щипать*щипáю, *гéзать (от резать)
*гéзаю), но эта модель появляется и в ответах на стимулы -i класса (например, *глави́ть (от травить)  *главáют) и -ova класса
(например, *моровать*моровáют). Также общей почти для всех
классов стала выделенная в отдельную -(uj) модель (*китáли (от читали)*киту́ют, *випáли (от щипали)*випу́ют, *дрепи́ли (от
крепили)*дрепу́ют). Основанием для выделения отдельной модели послужили следующие факты:
• во-первых, несмотря на то, что эта модель, возможно, появляется под влиянием -ova класса, у некоторых испытуемых она
встречается и в ответах на стимулы этого класса (например,
зимовáть*зимову́ю);
• во-вторых, в русском языке есть два глагола, которые не имеют основы инфинитива прошедшего времени с окончанием на
–ова-, но изменяются по схожей парадигме (живописать 
живописую, хиротонисатьхиротонисую).
К общим моделям можно отнести и появление в ответах на стимулы -aj и -ova классов -a модели (например, *гешáли (от мешáли)
*гéшут, *мыловáли (от целовали)*мыловлю́т).
К уникальным моделям относятся -ij модель в реакциях на стимулы -i класса (*глати́ть (от платить)*глати́ю), -avaj модель
в реакциях на стимулы -ova класса (*дрóбовать (от пробовать)
*дробáю) и модель прошедшего времени,1 которая появляется только в варианте теста со стимулами в форме прошедшего времени
(*китáли (от читали)*китáлют).
У пациентов с афазией репертуар значительно шире. В первую
очередь он отличается от репертуара взрослого носителя языка без
речевых нарушений тем, что пациенты активно пользуются моделями инфинитива и прошедшего времени вне зависимости от того,
в какой форме предъявлялся стимул (большинство реакций образовано именно по этой модели). Появляются и новые модели:

1

В модель прошедшего времени попадали реакции либо полностью совпадающие с формой прошедшего времени, либо с сохранившимся суффиксом прошедшего времени –л-.

Ментальный лексикон при распаде языковой системы у больных с афазией...



сочетание модели инфинитива и модели прошедшего времени, например: *дрóбовать от пробóвать*дробáлить или
*троси́ть от проси́ть*троси́тили;
• -oj модель в ответах на стимулы -ova класса (прóбовали 
*пробóют), однако такая модель, например, встречалась у детей дошкольного возраста без речевых нарушений [Черниговская и др. 2008]), и на стимулы -i класса (*мотóвить от
готóвить*мотóю);
• использование модели прошедшего времени не только в реакциях на стимулы прошедшего времени, но и на стимулы
в форме инфинитива (например, ревновáтьревновáл);
• -ij модель при порождении форм от стимулов -ova класса
(*мыловáли от целовáли*мылавью́т).
Отдельного внимания в случае с пациентами с афазией требуют
ответы, которые невозможно проинтерпретировать с точки зрения
моделей образования глагольных форм. Их можно разделить на следующие группы:
1) ответы, появившиеся из-за того, что испытуемый не смог произнести целиком всю форму, то есть, по всей видимости, не
справился с артикуляцией (56 %);
2) ответы, которые могут быть отнесены к другим частям речи
или формам глагола (20 %);
3) ответы, представляющие собой формы другого глагола (глаголы могут быть связаны по смыслу и ассоциативно) (24 %).
Ошибки в спряжении и чередовании. Как уже говорилось
выше, при анализе правильных распознаваний основ не учитывались ошибки в спряжении и чередованиях. У взрослых носителей
языка без языковых нарушений ошибки на спряжение встречались
в ответах, образованных по -a и -i моделям (кисáли от писáли 
кися́т, *знáвить от стáвитьзнáвлют).
Ошибки на чередования делятся на три основных типа:
1) отсутствие какой-либо замены согласных (ладить*лáдют);
2) появление чередований там, где их быть не должно (*гéзать
*гéжуют);
3) появление чередований, которых нет в русском языке: в основном это генерализация эпентетического «л» (*окожáть
*окажля́т).
Первый тип ошибок самый распространенный.
У пациентов с афазией принципиальных отличий от нормы в области чередований не выявлено. Однако ошибки в спряжении могут
появляться не только в -a и -i классах, но и в -avaj (*дрóбовать от
прóбовать*дробáят).

165

166

…о языке

2.4.4. Общие выводы. Как и можно было ожидать, пациенты
с афазией справлялись с тестами значительно хуже, чем контрольная группа здоровых взрослых носителей языка. Тот факт, что тест
со стимулами в прошедшем времени вызвал у больных бóльшие затруднения, возможно, свидетельствует в пользу особого статуса формы инфинитива в ментальном лексиконе, так как при порождении
форм от нее требуется меньше морфологических процедур.
В целом репертуар моделей (в том числе нетипичных) у больных с афазией больше, чем у взрослых носителей языка без речевых
нарушений; также наблюдается тенденция, согласно которой чем
больше правильных ответов, тем меньше моделей применялось в
«неправильных» ответах. Почти все эти модели встречались у детей
дошкольного возраста без речевых отклонений, с одним исключением: появление модели, где одновременно присутствуют и суффикс
инфинитива, и суффикс прошедшего времени [Свистунова 2008;
Черниговская и др. 2008].
Выявить корреляции между диагнозом и результатами теста довольно сложно, что в первую очередь, как уже отмечалось, связано
с характерной для клинического материала высокой степенью индивидуальности данных. Можно также предположить, что здесь мы
имеем дело со сложным сочетанием различных факторов. Однако
все же можно выделить некоторые тенденции:
1) хуже всего с тестом (низкий процент правильных распознаваний основ, активное использование дефолтной -aj модели
в большинстве случаев, большой репертуар «неправильных»
моделей) справлялся единственный пациент (Кр) с сочетанием сенсорной и афферентной моторной афазий;
2) существует зависимость между степенью выраженности болезни и тем, как пациент справляется с заданием: у испытуемого
Сф с легкой степенью выраженности нарушений тест вызвал
чуть меньшие затруднения, чем у остальных, что, в частности,
нашло отражение и в количестве правильных распознаваний
основ;
3) существует корреляция между длительностью заболевания
и результатами эксперимента: пациентка Фд, которая справлялась с тестом так же хорошо, как и пациент Сф, но имеет
среднюю степень выраженности нарушений, дольше всех болеет. Возможно, здесь играет роль длительность работы с логопедом и вырабатывание некоторых компенсаторных механизмов.
Четкой зависимости между наличием сенсорной афазии и тем,
что такие пациенты, по данным [Ullman et al. 1997], лучше справ-

Ментальный лексикон при распаде языковой системы у больных с афазией...

лялись с регулярными глаголами, для русского языка нами не выявлено.
Подтвердилось и наблюдение Р. де Диего-Балагуер и коллег
[De Diego-Balaguer et al. 2004], сделанное на материале испано-каталонских билингвов: пациенты с афатическими нарушениями плохо
справлялись с нерегулярным словоизменением.
Сравнение данных, полученных при исследовании речевой продукции больных с афазией, взрослых носителей русского языка и
детей с нормальным речевым развитием, демонстрирует, что, несмотря на наличие общих черт в ответах как афатиков, так и детей,
дети справлялись с заданием в эксперименте на порядок лучше, чем
больные. Мы можем говорить о том, что гипотеза о взаимосвязи векторов усвоения и утраты языка, высказанная еще Р. Якобсоном, не
подтверждается на материале эксперимента по процедурам с русской глагольной морфологией.

Заключение
Вслед за Я. Фарок-Шах и Ц. Томпсон [Faroqi-Shah, Thompson 2004],
можно предположить, что нарушения грамматического компонента у больных с афазией приводят к невозможности оперировать служебными морфемами. Это в свою очередь проявляется и в ошибках
выбора окончаний (замена флексий третьего лица множественного
числа на флексии третьего лица единственного числа), и в смешении
показателей инфинитива и прошедшего времени, и в низком числе
правильных распознаваний основ -ova класса.
Идея нарушения операций со служебными морфемами не противоречит данным английского языка, полученным М. Ульманом и
соавторами [Ullman et al. 1997], в которых предполагалось, что пациенты с аграмматизмами не справляются с регулярным словоизменением, поскольку у них целиком нарушено дефолтное правило, но сохраняется система ассоциативной памяти, что приводит к бóльшему
числу правильных ответов в нерегулярных формах. Однако возможна и другая интерпретация: регулярное словоизменение нарушается
из-за невозможности оперировать с флексией прошедшего времени
-ed, что отражается и на результатах: большинство ответов на регулярные формы оставались немаркированными [Ullman et al. 1997],
нерегулярные супплетивные формы оставались сохранными. Однако вопрос о том, на каком уровне происходит данное нарушение —
на уровне конкретного правила или способности применять правила, — остается нерешенным.

167

168

…о языке

В отличие от этого, в русском языке операции с флексиями задействованы всегда; иными словами, даже лица с речевыми нарушениями обязательно используют какие-либо окончания, не оставляя
глагол морфологически неоформленным. При этом такие взаимосвязанные факторы, как продуктивность и частотность класса
(см. [Bybee 1994]), оказывают наибольшее влияние на процедуры
с квазисловами.
Возвращаясь к дискуссии между сторонниками односистемного
и двусистемного подходов, можно предположить, что использование
правил отрицать невозможно, однако вопрос об их статусе (являются ли они символическими, то есть записанными в виде некоторой
условной формулы, или вырабатываются по аналогии с формами,
хранящимися в ментальном лексиконе) остается открытым.

Формирование глагольной парадигмы
в русском языке: правила, вероятности,
аналогии как основа организации
ментального лексикона*

Теоретические предпосылки
Дебаты вокруг проблемы организации ментального лексикона не
утихают на протяжении последних двадцати лет. В основе этих споров лежит фундаментальное для современной когнитивной науки
разграничение процессов, организованных по принципу подобия,
и процессов, основанных на правилах. Как отмечают У. Хан и Н. Чатер [Hahn, Chater 1998], это противостояние восходит к двум разным
исследовательским традициям, и довольно часто один подход может быть заменен другим. Они предполагают, что основное различие между этими двумя способами можно выделить, основываясь на
процессе классификации различных репрезентаций: в случае правил сходство объектов должно быть стопроцентным, а в случае подобия допустимо частичное совпадение. Таким образом, возможна
принципиальная интеграция этих двух подходов.
В лингвистике оба подхода нашли отражение, в частности, в исследованиях проблемы регулярности и нерегулярности морфологических процедур. В основном исследования данной тематики
проводились на материале английских глаголов, и в них разрабатывалась роль таких важных для речевой деятельности понятий, как
дефолт (стандартное решение), частотность глагольного класса, частота встречаемости того или иного глагола в речи, продуктивность
классов, прозрачность морфологической структуры и т. д. Структура ментального лексикона обычно рассматривается в рамках двух
основных подходов, тем не менее существуют и альтернативные
модели.
*

Статья подготовлена в соавторстве с: К. Гор, Т. И. Свистунова.
Работа поддержана грантами РФФИ № 06-06 80152а и РГНФ № 07-0400285а.

170

…о языке

Первый подход, так называемый двусистемный, отраженный
в работах в основном исследователей генеративного направления
в лингвистике [Pinker 1991, 1999; Markus et al. 1992; Prasada, Pinker
1993; Ullman 1999], подразумевает наличие двух независимых механизмов для обработки регулярных и нерегулярных явлений в языке. Согласно этому подходу, правильные и неправильные формы
относятся к разным подмодулям внутри языкового модуля. Эти подмодули обеспечиваются врожденными языковыми алгоритмами,
то есть человеческий мозг «генетически» запрограммирован на то,
чтобы искать в словоизменительной морфологии регулярные модели словоизменения, делить все словоформы на правильные и неправильные, а также искать «стандартное правило», так называемый
дефолт. Если обратиться к глагольной морфологии, то для образования форм от регулярных глаголов носителем языка используется
система символических правил, тогда как нерегулярные глагольные
формы целиком извлекаются из ассоциативной памяти. Если носитель языка сталкивается с невозможностью извлечения некоторой
формы из памяти, то он, как считается, автоматически будет применять дефолтное регулярное правило.
Одно из следствий данной гипотезы таково: поскольку нерегулярные глаголы хранятся в ассоциативной памяти, то при порождении
форм частотность глагола будет влиять на скорость их извлечения у
всех носителей языка и на количество ошибок у детей. Для операций
с регулярными глаголами частотность роли играть не должна.
Второй, односистемный подход [Rumelhart, McClelland 1986;
Plunkett, Marchman 1993; Bybee 1995] предполагает, что формы как
регулярных, так и нерегулярных глаголов обрабатываются с помощью единого механизма: они извлекаются целиком из ассоциативной памяти. Этот подход был разработан в рамках коннекционизма
и других вариантов сетевого представления морфологии. Никакие
символические правила в этом подходе не признаются. Частотность
той или иной формы влияет на скорость ее извлечения из памяти
носителем языка. Кроме этого, существует и другое важное отличие
односистемного подхода от двусистемного: он предсказывает, что
как нерегулярные, так и регулярные глаголы будут чувствительны к
частотности классов слов и словоформ. Таким образом, в основе этого подхода лежат два понятия: частотность и аналогия. Если носитель языка сталкивается с необходимостью порождать формы от новых или редких слов, то они образуются по аналогии с теми, которые
уже существуют у него в памяти.
Также существует и альтернативная модель усвоения регулярной
и нерегулярной глагольной морфологии в английском языке. Ее раз-

Формирование глагольной парадигмы в русском языке...

работал Ч. Янг [Yang 2002]. Он протестировал материал по детской
речи из статьи [Markus et al. 1992] и пришел к выводу, что его модель «конкуренции правил» лучше описывает экспериментальные
данные, чем модель, предложенная С. Пинкером [Pinker 1991], созданная в рамках двусистемного подхода. Ч. Янг разводит понятия
аналогии и правила: если аналогия возникает при фонологической
схожести, то правила основываются на неких абстрактных лингвистических концептах. Автор утверждает, что глаголы в английском
языке при усвоении спрягаются по определенным фонологическим
правилам, а аналогия большой роли не играет. Фонологические правила могут быть как более общими (в случае регулярных глаголов),
так и более частными (в случае нерегулярных глаголов). Конкуренция существует между регулярным, дефолтным, правилом и правилами, по которым образуются нерегулярные глаголы. Каждое правило имеет определенный вес, который зависит от общего числа всех
глаголов того или иного класса в инпуте ребенка. Вероятность применения того или иного фонетического правила, с одной стороны,
зависит от частотности самого глагола, а с другой — от веса правила.
Таким образом, Ч. Янг считает, что как к регулярным, так и к нерегулярным глаголам при спряжении применяются фонологические
правила. Ошибки типа сверхгенерализации (выбор самого высокочастотного или дефолтного правила) возникают, по его мнению, не
за счет проблем с памятью, а вследствие конкуренции правил, при
которой высокочастотное правило побеждает.
В рамках споров между сторонниками одно- или двусистемного
подходов привлекался самый разнообразный материал и использовались различные экспериментальные методики. Эксперименты проводились на разнообразных группах испытуемых: на людях
со специфическими речевыми нарушениями (SLI), на пациентах с
афазиями, с болезнью Альцгеймера и болезнью Паркинсона [Ullman
et al. 1997; Ullman, Gopnik 1999; Bird et al. 2003; Brabera et al. 2005;
Lambon et al. 2005; Ullman, Pierpont 2005].
Первыми подобный материал стали привлекать сторонники двусистемного подхода. Они обнаружили так называемое явление двойного разделения (double dissociation), которое выражается, в частности, в том, что люди с болезнью Альцгеймера и сенсорной афазией
(fluent aphasia) не испытывают трудностей при порождении форм
от регулярных глаголов, тогда как люди с болезнью Паркинсона и
моторной афазией (non-fluent aphasia) хорошо справлялись с порождением форм от нерегулярных глаголов. По их мнению, явление
двойного разделения является подтверждением существования двух
различных механизмов. Тем не менее сторонники односистемного

171

172

…о языке

подхода предприняли попытку объяснить это явление в рамках коннекционистского подхода [Plunkett, Bandelow 2006]. Им удалось повторить явление двойного разделения в рамках компьютерной модели нейронной сети. Они обнаружили, что некоторые нарушения
сети приводят к появлению такого явления, как потеря регулярного
словоизменения.
Исследования этих процессов с помощью разных методов мозгового картирования опять же дают аргументы как в пользу двусистемного [Jaeger et al. 1996; Lavric et al. 2001, Ullman 2004], так и в пользу
односистемного [Joanisse, Seidenberg 2005] подходов.
Однако все эти гипотезы разрабатывались на материале английского языка, в котором имеется только один регулярный класс и отсутствует сильно развитая морфологическая система. Очевидно, что
они не могут полностью применяться к языкам с более развитой морфологической системой. В связи с этим были проведены исследования усвоения глагольной морфологии исландского [Ragnasdóttir
et al. 1996], норвежского [Simonsen 2000], итальянского [Orsolini,
Marslen-Wilson 1997], немецкого [Clahsen 1999] и финского [Niemi
2006] языков. В результате удалось установить, что, во-первых, частотность, а во-вторых, фонологические факторы важны для порождения форм как в регулярных, так и в нерегулярных глагольных
классах. Эти результаты очевидным образом вступают в конфликт
с тем, что предсказывает двусистемный подход.
В частности, исследование [Simonsen 2000] порождения глагольных форм в норвежском языке детьми в возрасте четырех, шести
и восьми лет и взрослыми носителями показало, что:
• очередность усвоения глагольных классов зависит от частотности класса;
• чем выше частотность класса, тем больше вероятность того, что его морфологическая модель будет использована при
сверхгенерализации;
• у детей частотность самого глагола будет сказываться не только на порождении форм от нерегулярного класса, но и на порождении форм регулярного класса (дефолта);
• количество неправильных ответов при порождении глагольных форм взрослыми носителями языка в дефолтном регулярном классе зависит от того, с каким количеством глаголов
нерегулярного класса рифмуется данный глагол. Эти данные
Х. Симонсен интерпретирует в пользу одноосновного подхода.
Данные итальянского [Orsolini, Marslen-Wilson 1997] и исландского [Ragnasdóttir et al. 1996] языков также трактуются в пользу односистемного подхода.

Формирование глагольной парадигмы в русском языке...

В то же время исследование [Clahsen 1999] множественного числа существительных и причастий прошедшего времени в немецком
языке утверждает, что регулярные и нерегулярные правила обрабатываются разными механизмами даже в языке с более сложной морфологией, чем в английском.
Так или иначе, все эти исследования, независимо от подхода, позволяют выделить три основных способа образования глагольных
словоформ:
• использование правил (в рамках двусистемного подхода в случае регулярных глаголов);
• извлечение из памяти уже готовой формы (в рамках односистемного подхода в случае как регулярных, так и нерегулярных глаголов, в рамках двусистемного — только в случае нерегулярных);
• образование формы по аналогии (в рамках односистемного
подхода в случае столкновения с незнакомым словом).
В. Б. Касевич [Касевич 1998] отмечает, что усвоение глагольной
парадигмы играет очень важную роль в усвоении языка вообще, поскольку, согласно вербоцентрическим концепциям, глагол выступает как синтаксическое и семантическое ядро любого предложения,
а значит, невозможно пользоваться предложением как единицей общения без овладения глаголом и глагольной морфологией в частности. Отечественная лингвистика многократно обращалась к самым
разным аспектам русской глагольной морфологии, однако проблеме
усвоения этих процедур детьми до недавнего времени уделялось недостаточно внимания.
Исследования формирования глагольной системы у детей [Цейтлин 2000; Гагарина 2001] в основном проводились на лонгитюдных
данных и затрагивали исключительно ранний период развития языка (до двух с половиной лет).
Русский язык предоставляет великолепную возможность для таких исследований. С одной стороны, это язык со сложной и развитой морфологической парадигмой, а с другой — он обладает большим числом глагольных классов, в которых разную роль играют те
или иные морфологические показатели. Поэтому можно предположить, что резкое противопоставление регулярного и нерегулярного
механизмов в русском языке не является продуктивным. В статьях
Т. В. Черниговской и К. Гор [Черниговская 2002; Gor, Chernigovskaya
2001, 2003] демонстрируется, что существует иерархия глагольных
классов, зависящая от степени сложности парадигмы, то есть от количества применяемых в ней правил, и тем самым вводится новый
параметр — «сложность парадигмы глагольного класса».

173

…о языке

174

Экспериментальные исследования разных групп носителей русского языка, в том числе и пилотные исследования детей дошкольного возраста [Chernigovskaya, Gor 2000; Черниговская 2002; Gor,
Chernigovskaya 2003], показали, что для всех испытуемых существует дефолтное правило, которое применяется, когда не известно, к какому классу отнести тот или иной глагол, например в случае образования форм от квазиглаголов. Дефолтное правило в русском языке
не определяется частотностью класса и заключается в прибавлении
к основе, образованной путем отбрасывания показателей инфинитива или прошедшего времени, -j- и необходимых окончаний настоящего/будущего времени, например в случае глагола *кисáть1 испытуемые будут с большой вероятностью образовывать формы по
модели -ай класса (киса + j + y). Как взрослые носители языка, так
и изучающие его в процессе продуцирования глагольных форм опираются на сложность парадигмы и на морфологические маркеры.
Данные эксперимента, проведенного на материале русского языка с разными группами испытуемых, входят в противоречие как с
предположениями двусистемного, так и односистемного подхода
[Gor, Chernigovskaya 2004]. С одной стороны, результаты показывают, что так или иначе все группы испытуемых опираются на одно
дефолтное правило, а с другой — что частотность глагола влияет на
продуцирование форм регулярных классов.
В статье [Gor 2004] при описании особенностей порождения русских глаголов носителями и изучающими русский язык развивается
теория Ч. Янга [Yang 2002] и предлагается модель «правил и вероятностей» усвоения русских глагольных классов. Отмечается существование двух наиболее общих символических правил: дефолтное
«йотовое» правило (конечный гласный основы + j) и «нейотовое»
правило (конечный гласный основы + ). Эти правила некоторым
образом проассоциированы с конечным гласным основы, соответственно, выбор правила в случае столкновения с незнакомым глаголом зависит не только от того, является ли оно дефолтным, но и от
конечного гласного основы.
Итак, в свете дисскусий об организации ментального лексикона
в данной работе ставится вопрос о том, пользуются ли взрослые и дети с нормальным речевым развитием при образовании глагольных
форм аналогией или правилами и какую роль в этом играют частотные характеристики словоформ.

1

Здесь и далее звездочкой (*) отмечены либо формы квазиглаголов, либо
неправильные формы реальных глаголов.

Формирование глагольной парадигмы в русском языке...

Экспериментальная методика и испытуемые
В экспериментальный материал было включено восемьдесят глаголов четырех глагольных классов по одноосновной системе, разработанной Р. О. Якобсоном и его последователями [Jakobson 1948;
Davidson et al. 1996]. Выбор именно этой системы описания глагольных словоизменительных классов обусловлен тем, что одной из
групп пилотного эксперимента стали американцы, изучающие русский язык как иностранный, а система Р. О. Якобсона широко используется при обучении русскому языку в американских университетах. Эта система является одним из вариантов описания русских
глагольных классов. Она отличается от традиционной (см.: РГ, 1980)
тем, что глагольные классы выделяются не через соотношение двух
главных глагольных основ, а с помощью одной, классообразующей
основы. Это самая длинная из двух традиционных основ (основы
настоящего времени и основы инфинитива). Если основы по длине совпадают, то выбирается основа настоящего времени. Глаголы
делятся на классы в зависимости от типа выделенной основы, с помощью которой, зная определенные правила, можно образовать все
остальные глагольные формы. Каждый класс при этом описании характеризуется тождеством формальных показателей (наличием регулярных чередований согласных и гласных в глагольных корнях,
наличием регулярных суффиксальных чередований, регулярным
выпадением того или иного суффикса в определенных формах, наличием постоянного ударения на основе у данного класса и т. д.).
В настоящий эксперимент вошло равное число глаголов четырех
классов: -а класса, -ай класса, -и класса и -ова класса. Свойства этих
классов можно свести в следующую таблицу (табл. 1).
В эксперименте использовались частотные, редкие и квазиглаголы каждого класса. Частотные и редкие глаголы составили по 25 %
от всех стимулов, а квазиглаголы — 50 %. Половина квазиглаголов
была образована от частотных, половина — от редких. Квазиглаголы были образованы от реальных глаголов путем замены одного или
нескольких звуков в начальном сегменте слова, поэтому такие изменения не приводили к переходу глагола в другой словоизменительный класс. Частотность глаголов определялась по частотному словарю [Засорина 1977], хотя очевидно, что частотности, отраженные в
данном словаре, не всегда совпадают с частотностями, характерными для словоупотребления детей, что связано с выбором текстов, послуживших материалом для данного словаря. Но в специальной литературе данные по частотности глаголов в детской речи фактически
отсутствуют. Включение в экспериментальный материал глаголов

175

…о языке

176

разной частотности позволило посмотреть, влияет ли частотность на
количество правильных ответов в том или ином классе, a квазиглаголы помогли сымитировать ситуацию столкновения с новым словом.
Таблица 1. Характеристики глагольных классов,
вошедших в эксперимент
Основа
Класс

Пример

Спряжение

инфинитива

настоящего
времени

Продуктивность
и частотность



писать — пишу

I

на /а/

на согласный; возможны чередования согласного



-aj

читать — читаю

I

на /а/

на /aj/

+

-i

носить — ношу

II

на /i/

в 1-м лице ед. ч.
на чередующийся
согл.; в прочих
лицах на согл.

+

рисовать — рисую

I

на /ova/

на /uj/

+

-ova

В качестве стимула в эксперименте выступал либо глагол в форме инфинитива, либо глагол в форме прошедшего времени множественного числа. Глаголы предъявлялись в случайном порядке.
Испытуемых просили образовать форму первого лица единственного числа и форму третьего лица множественного числа настоящего
времени.
Тестирование было оформлено в виде микродиалога:
— Маша и Петя хотят играть. Что они хотят делать?..
— Играть.
— А сейчас они?..
— Играют.
— А ты?..
— Играю.
Или:
— Вчера Маша и Петя играли. А сейчас они?..
— Играют.
— А ты?..
— Играю.
В эксперименте приняли участие двадцать два взрослых носителя языка и пятьдесят девять детей с нормальным речевым развити-

Формирование глагольной парадигмы в русском языке...

177

ем в возрасте от четырех до шести лет (двадцать детей четырех лет,
девятнадцать детей пяти лет и двадцать детей шести лет). Ответы испытуемых фиксировались на магнитную ленту. Каждый респондент
принимал участие в обоих вариантах теста; перерыв между выполнением тестов составлял от одной недели до одного месяца. Полученные таким образом данные были расшифрованы, был проведен
качественный и статистический анализ ответов.

Результаты эксперимента
В этом разделе сначала будут представлены описательная статистика и качественный анализ полученных результатов, а затем — результаты статистической обработки данных с помощью дисперсионного анализа (ANOVA).
Процент правильных распознаваний основы глагола у взрослых
составил 88,3 % в тесте со стимулами в форме инфинитива и 90,2 %
в тесте со стимулами в форме прошедшего времени. Процент правильных распознаваний основ у детей возрастает с возрастом (особенно у детей шести лет по сравнению с пяти- и четырехлетними),
но не достигает уровня взрослого носителя языка (инфинитивный
тест: 69,44 % у четырехлетних детей, 70,56 % у пятилетних детей и
75,59 % у шестилетних детей; тест с прошедшим временем: 67,97 %
у четырехлетних детей, 63,85 % у пятилетних детей, 76,03 % у шестилетних детей).
Проценты правильных распознаваний основ глаголов разных
классов обеих групп испытуемых представлены в табл. 2.
Таблица 2. Правильные распознавания основ разных классов

Взрослые
4 года
5 лет
6 лет

-ай, %

-а, %

-и, %

-ова, %

Инф.

90,23

73,30

97,16

92,50

Прош. вр.

92,39

74,66

97,27

96,48

Инф.

81,88

42,50

87,13

66,25

Прош. вр.

86,63

36,88

84,38

64,00

Инф.

74,87

43,68

90,92

72,76

Прош. вр.

79,61

36,18

75,13

64,47

Инф.

79,50

46,63

89,13

87,13

Прош. вр.

87,50

48,00

84,88

83,75

…о языке

178

Из таблицы видно, что в среднем взрослые справлялись с распознаванием глагольной основы лучше, чем дети. Тем не менее обе
группы испытуемых хуже всего справлялись с распознаванием глаголов -а класса, а лучше — глаголов -и и -ай классов. При этом у детей количество правильных распознаваний возрастает с возрастом
в -а и -ова классах в обоих вариантах теста.
В обоих вариантах теста у всех групп испытуемых высокочастотные глаголы независимо от класса стимула распознавались лучше
низкочастотных, а низкочастотные — лучше квазиглаголов, образованных и от частотных, и от редких глаголов (табл. 3). Также из этой
таблицы видно, что у взрослых реальные глаголы не вызывали практически никаких затруднений.
В табл. 4–7 представлены проценты использования «неправильных» моделей при порождении форм от глаголов разных классов.
Таблица 3. Правильные распознавания основ глаголов
разной частотности
Инф, %
ч

Прош. вр., %

р

кч

кр

ч

р

кч

кр

Взрослые 100,00

99,32

78,75

75,11

99,77

99,43

82,95

78,64

4 года

81,00

76,50

62,13

58,13

80,88

69,75

61,00

60,25

5 лет

87,11

74,08

62,50

58,55

80,39

69,34

51,45

54,21

6 лет

90,88

85,63

64,13

61,75

92,00

84,25

63,63

64,25

Таблица 4. «Неправильные» модели, использовавшиеся
при порождении глаголов -ай класса

Взрослые
4 года
5 лет
6 лет

-а, %

-(уй), %

Инф.

8,86

0,91

Прош. вр.

6,48

0,91

Инф.

7,50

10,63

Прош. вр.

3,63

9,63

Инф.

11,05

13,55

Прош. вр.

8,03

8,68

Инф.

9,25

11,00

Прош. вр.

4,63

6,00

-ий, %

Прош. вр., %

Инф., %

0,23
0,13
0,13
0,13

0,39

3,55
0,25

0,25

1,63

Формирование глагольной парадигмы в русском языке...

179

Таблица 5. «Неправильные» модели, использовавшиеся
при порождении глаголов –а класса

Взрослые
4 года
5 лет
6 лет

-а,
%

-(уй),
%

-ий,
%

Инф.

24,89

1,82

Прош. вр.

24,89

0,45

Инф.

41,63

15,88

Прош. вр.

46,63

16,25

Инф.

38,55

17,11

0,13

Прош. вр.

50,53

10,66

0,13

Инф.

36,63

16,50

Прош. вр.

40,25

9,50

Прош. вр.,
%

Инф.,
%

Др.,
%

0,25
0,53
2,24

0,26
0,25

2,25

Таблица 6. «Неправильные» модели, использовавшиеся
при порождении глаголов –и класса
-ай,
%
Взрослые
4 года
5 лет
6 лет

-(уй ),
%

-ий,
%

-ей,
%

Инф.

1,02

0,45

1,36

Прош. вр.

1,25

0,80

0,68

Инф.

6,13

2,50

3,50

0,75

Прош. вр.

4,75

1,50

8,25

0,63

Инф.

2,50

2,24

3,82

Прош. вр.

3,55

1,84

11,71

0,13

Инф.

3,75

3,25

2,63

0,13

Прош. вр.

3,38

3,50

4,63

-ой,
%

0,39
0,25

Прош. вр.,
%

Др.,
%

0,25

0,25

0,13
7,11

0,53

0,50

0,38

3,63

Из этих таблиц видно, что репертуар моделей у взрослых носителей языка на порядок меньше, чем у детей дошкольного возраста.
У детей встречаются такие модели, как, например, -ий модель при
образовании форм от -ай и -а классов или -авай модель при образовании форм от глаголов -ова класса. Количество «неправильных»
моделей, используемых детьми, увеличивается к пяти годам, что,
возможно, связано с общим развитием всей системы и появлением
новых моделей. Также в пользу данного предположения свидетельствует и общее снижение с возрастом употребления дефолтной -ай модели (табл. 8), вместо чего начинают употребляться другие модели.

…о языке

180

Таблица 7. «Неправильные» модели, использовавшиеся
при порождении глаголов -ова класса

Инф.
Взрослые Прош.
вр.

-ай,
%

-а,
%

4,20

3,30

1,48

2,05

-(уй), -ий, -авай, -ой, Прош. Инф., Др.,
%
%
%
% вр., %
%
%

Инф.

28,50 2,25

2,25

4 года Прош.
вр.

31,75 0,63

3,38

Инф.

23,82 0,79

1,58

Прош. 32,24 0,92
вр.

0,39

5 лет

6 лет

Инф.

7,25

2,88

Прош.
вр.

9,00

1,25

0,75
0,25
0,79
0,13

0,13

0,66

0,13
1,18

2,50
0,13

0,25

2,75

3,13

Таблица 8. Процент употребления дефолтной -ай модели
Взрослые

4 года

5 лет

6 лет

Инфинитив

30,09

39,53

34,93

31,78

Прош. время

30,00

42,44

41,48

35,03

Далеко не все модели используются при порождении форм от глаголов всех классов. К универсальным моделям относятся -ай и -(уй)
модели (например, хохотáть — *хохотáю, *дрепи́ть — *дрепáю,
целовáть — *целовáю и *китáть — *киту́ю, *мохотáть — *мохоту́ю, *тросить — *тросу́ю, бинтовáть — *бинтову́ю).
Также есть модели, которые используются исключительно при
порождении форм только от определенных классов. К таким моделям относятся -авай модель, которая появляется в реакциях на
стимулы -ова класса (например, *висковáть — *вискáю), и -ей модель в реакциях на глаголы -и класса (например, *троси́ть —
*тросéю).
Интересно, что дети пользуются -(уй) моделью в десятки раз
больше, чем взрослые носители языка (табл. 9). Формы с -уй- были
выделены в отдельную модель на том основании, что этот суффикс
появляется даже в формах -ова класса. Особенно активно эта модель

Формирование глагольной парадигмы в русском языке...

181

используется при порождении форм от -ай и -а классов. Она считается неправильной: в русском языке существуют только два глагола,
которые, несмотря на окончание -ать в форме инфинитива, приобретают этот суффикс. Это глагол живописать — живописую и хиротонисать — хиротонисую, оба глагола не относятся к числу частотных и употребляемых в повседневной речи.
Таблица 9. Процент употребления дефолтной -(уй ) модели
Взрослые

4 года

5 лет

6 лет

Инфинитив

0,80

31,25

34,47

30,75

Прош. время

0,54

30,75

21,58

19,13

При анализе правильных распознаваний основы не учитывались, во-первых, ошибки в спряжении, которые появляются у детей
в основном в -а и -и моделях (ошибки в других моделях встречались
только у одного четырехлетнего ребенка и у двух пятилетних), а вовторых, ошибки на чередования.
В среднем количество ошибок в спряжении (табл. 10) у взрослых
носителей языка меньше, чем у детей (относительно высокий процент ошибок в -а классе в тесте со стимулами в форме инфинитива
появился за счет одного респондента). У детей же ошибки на спряжение с возрастом снижаются. Больше всего ошибок в спряжении у
детей встречается в -и классе, что связано с тем, что глаголы этого
класса относятся к менее частотному второму спряжению.
Таблица 10. Процент ошибок в спряжении

Взрослые
4 года
5 лет
6 лет

-а,
%

-и,
%

-ий,
%

Инф.

2,40

0,90

Прош. вр.

0,90

0,90

Инф.

1,91

3,94

Прош. вр.

0,78

3,28

0,03

Инф.

1,68

5,56

0,07

Прош. вр.

1,28

3,22

Инф.

1,72

3,19

Прош. вр.

0,84

2,00

-ай,
%

-авай,
%

-ой,
%

-0ва,
%

0,03

0,03

0,07

0,03

0,03

…о языке

182

Самым распространенным типом ошибок на чередования было
отсутствие какой-либо смены согласных (тип ошибок 1) (например,
ладить — *лáдют) (табл. 11). В основном этот тип ошибок представлен в формах, образованных по -а и -и моделям. Однако встречаются
случаи появления чередований там, где их быть не должно (тип ошибок 2) (например, *гéзать — *гéжуют), такие ошибки встречаются
в формах, образованных по -(уй) и -и моделям, у всех групп испытуемых и в формах, образованных по -ай модели, — у взрослых носителей языка. Также наблюдаются чередования, которых нет в русском
языке (тип ошибок 3), в основном это генерализация л-эпинтетикум
(например, *окожáть — *окажля́т), снова этот тип ошибок встречается только в формах, образованных по -а и -и моделям.
Таблица 11. Процент ошибок на чередования
Инф., %
Тип ошибок

Прош. вр., %

1

2

3

1

2

3

Взрослые

2,76

1,34

0,26

1,31

0,77

0,09

4 года

8,03

2,69

0,09

7,34

2,19

0,03

5 лет

8,16

2,93

0,33

7,70

0,56

0,13

6 лет

6,78

2,31

0,16

6,63

1,22

0,13

Для подтверждения значимости полученных результатов был
проведен статистический анализ по методу ANOVA с помощью статистического пакета SPSS. В качестве зависимой переменной выступало количество правильных ответов, то есть дополнительно
учитывались ошибки в спряжении и в чередованиях, а а-уровень
значимости равнялся 0,05.
Дисперсионный анализ с повторными измерениями показал, что
фактор группы влияет на количество правильных ответов на высоком статистическом уровне (df = 3; F = 44,958; p < 0,001). Апостериорный тест по методу Шеффе показал, что группа взрослых носителей
языка статистически значимо отличается от детей всех возрастных
групп (от детей четырех лет — p < 0,001; пяти лет — p < 0,001; шести
лет — p < 0,001).
Также было обнаружено статистически значимое различие между детьми шести и пяти лет (p = 0,007), а также шести и четырех лет
(p = 0,026), тогда как между детьми четырех и пяти лет статистически значимого различия нет (p = 0,968).

Формирование глагольной парадигмы в русском языке...

Помимо фактора группы следующие факторы и взаимодействия
факторов достигают статистической значимости и, таким образом,
влияют на количество правильных ответов: класс глагола (df = 3,
F = 215,361, p < 0,001), частотность глагола (df = 3, F = 475,368,
p < 0,001), тип теста и группа испытуемых (df = 3, F = 3,108, p = 0,031),
класс глагола и группа испытуемых (df = 9, F = 9,967, p < 0,001), частотность глагола и группа испытуемых (df = 9, F = 7,133, p < 0,001),
тип теста и класс глагола (df = 3, F = 7,941, p < 0,001), тип теста и частотность (df = 3, F = 5,427, p = 0,001), класс глагола и частотность
(df = 9, F = 47,759, p < 0,001), тип теста и группа (df = 3, F = 3,108,
p = 0,031).

183

Некоторые факты взаимосвязи
процессов усвоения и утраты языка:
экспериментальное исследование
анафорических отношений
местоимений в русском языке*

Введение
Данная работа посвящена исследованию взаимосвязи процессов усвоения языка в онтогенезе и его нарушений при речевых патологиях. Речь идет об идее, впервые сформулированной Романом Якобсоном [Jakobson 1941], теория которого известна под названием
Regression Hypothesis. Предположение Р. Якобсона заключалось в
том, что если существуют определенные закономерности при формировании языка, то должны быть закономерности при его распаде,
и между этими двумя процессами существует жесткое соответствие.
В последнее время эта гипотеза активно разрабатывается многими учеными, представителями различных лингвистических школ:
подробно изучаются особенности детской речи, а также речи пациентов с афазиями, то есть с речевыми расстройствами, вызванными поражением определенных зон головного мозга. В результате
Regression Hypothesis подтвердилась рядом экспериментальных работ и стала темой конференции по усвоению и утрате языка (материалы которой опубликованы в [Avrutin, Haverkort, Hout 2001]).
В рамках настоящего экспериментального исследования в качестве испытуемых выступили дети четырех-пяти лет с нормальным
языковым развитием и пациенты с аграмматизмом. Объектом исследования стали анафорические отношения местоимений. Такой
выбор экспериментального материала объясняется тем, что референция, частным случаем которой является анафора, представляет
*

Статья подготовлена в соавторстве с: В. К. Прокопеня, М. Г. Храковская.
Работа поддержана грантами РФФИ № 06-06 80152а и РГНФ № 07-0400285а.

Некоторые факты взаимосвязи процессов усвоения и утраты языка...

собой одну из языковых универсалий. Иными словами, мы получили возможность проведения одного и того же эксперимента на материале различных языков (подобное международное исследование
проводят ученые Лингвистического института г. Утрехт, Нидерланды [Baaw, Ruigendijk, Cuetos 2003; Ruigendijk et al 2005]). Кроме того, интерпретация анафорических отношений местоимений зависит
не только от синтаксического, но и от прагматического фактора, что
позволяет рассмотреть процессы усвоения и утраты языка в динамике и на различных уровнях, а также выявить наличие связи между
этими уровнями; о взаимозависимости синтаксического и прагматического факторов можно говорить лишь в том случае, если они оба
в одинаковой степени разрушаются при поражении определенного
участка речевых зон коры головного мозга.

1. Теоретические основания
1.1. Описание экспериментального материала
Экспериментальный материал, как и экспериментальная методика, был разработан для международного исследования и унифицирован для всех рассматриваемых языков нашими коллегами из
Лингвистического института г. Утрехт (Нидерланды) [Avrutin, Vasic,
Zuckerman 2002; Ruigendijk et al. 2004]. Следовательно, русскоязычные экспериментальные стимулы представляют собой точный перевод аналогичных стимулов нидерландского и английского языков
(на которых составлялся эксперимент), как и показано в примерах
(1)–(7). Всего было использовано семь различных конструкций, которые в целом можно разделить на два типа, в соответствии с тем,
влияют ли на определение анафорических отношений правила дискурса или синтаксиса.
Анафора определяется правилами синтаксиса.
(1) Сначала женщина и девочка читали, а потом женщина
ударила ее. — В
First the woman and the girl were reading, and then the
woman hit her.
(2) Сначала женщина и девочка читали, а потом женщина
увидела ее плачущей. — ЕСМ1
First the woman and the girl were reading, and then the
woman saw her crying.
(3) Сначала женщина и девочка читали, а потом женщина
увидела себя плачущей. — ЕСМ2

185

…о языке

186

First the woman and the girl were reading, and then the
woman saw herself crying.
Анафора определяется правилами дискурса.
(4) Сначала женщина поцеловала девочку, а потом она
поцеловала мальчика. — US
First the woman kissed the girl, and then she kissed the boy.
(5) Сначала женщина поцеловала девочку, а потом мальчик
поцеловал ее. — UO
First the woman kissed the girl, and then the boy kissed her.
(6) Сначала женщина поцеловала девочку, а потом ОНА
поцеловала мальчика. — SS
First the woman kissed the girl, and then SHE kissed the boy.
(7) Сначала женщина поцеловала девочку, а потом мальчик
поцеловал ЕЕ. — SO
First the woman kissed the girl, and then the boy kissed HER.
Заглавными буквами в конструкциях (6) и (7) обозначены слова, на которые падает логическое ударение. Справа от каждой фразы стоят условные обозначения, соответствующие тем правилам,
согласно которым интерпретируются все экспериментальные конструкции. Подробное описание этих правил представлено в следующих разделах.
1.1.1. В-фразы (теория связывания). Фразы типа (1) напрямую подводят нас к теории связывания (Binding Theory), которая
устанавливает, какие кореферентные отношения возможны, а какие
запрещены, при этом существуют три принципа:
• принцип А (Principle A): возвратное местоимение должно быть
связано антецедентом в пределах минимальной категории,
в которой оно находится;
• принцип В (Principle B): личное местоимение должно быть
свободно в пределах минимальной категории, в которой оно
находится;
• принцип С (Principle C): референциальное выражение должно
быть всегда свободно (не связано никаким антецедентом), независимо от своей позиции.
Для определения отношений «быть связанным» используется
понятие си-командования (c-command), которое обозначает одно из
возможных соотношений между элементами синтаксической группы и определяется следующим образом: Х си-командует Y, если Х
не доминирует над Y (то есть не находится выше в дереве составляющих) и ближайшая в дереве составляющих категория, доминирующая над Х, доминирует и над Y.

Некоторые факты взаимосвязи процессов усвоения и утраты языка...

Таким образом, отношение «быть связанным» можно описать
так: Х связан Y, если (а) Х си-командует Y и (в) Х и Y коиндексированы (имеют одинаковый индекс).
Итак, согласно описанным выше принципам возвратное местоимение себя/herself в (8) может относиться только к Маша/Mary
(принцип A), а личное местоимение ее/her в (9) — только к любому другому антецеденту, кроме Маша/Mary (принцип B). В соответствии с тем же принципом B построены В-конструкции в нашем эксперименте (1), где ее/her может относиться только к девочка/girl , но
ни в коем случае не к женщина/woman.
(8) Маша ударила себя.
Mary hit herself.
(9) Маша ударила ее.
Mary hit her.
1.1.2. Конструкции исключительного падежного маркирования (ЕСМ). Второй тип предложений, представленный в эксперименте, — это так называемые ЕСМ-конструкции (Exceptional
Case Marking) — примеры (2) и (3). На первый взгляд эти конструкции, равно как и (1), подчиняются указанным выше принципам.
Однако здесь мы сталкиваемся уже со вторым модулем теории связывания, так называемым условием цепи (Chain Condition), сформулированным в (10).
(10) A-Chain Condition
Максимальная А-Цепь (al…an) содержит только одно звено ‘al’,
которое одновременно [+R] (референциально свободно) и падежно маркировано. (Личные местоимения и референциальные выражения обладают референциальной независимостью — [+R], а возвратные местоимения — [–R] (референциально несвободны).)
Согласно Т. Райнхарт и Э. Ройланду [Reinhart, Reuland 1993],
связь между главным субъектом (matrix subject) координирующего предложения и включенным в него субъектом (embedded subject)
в предложениях типа (2) и (3) объясняется не принципом В, поскольку этот принцип распространяется только на ко-аргументы одного
семантического предиката. В случаях (2) и (3) местоимения ее/her
и себя/herself — это субъекты малой клаузы, а именная группа женщина/woman — субъект матричной (основной) клаузы.1 В (2) коре1

Клауза — любая группа, в том числе и непредикативная, вершиной которой является глагол, а при отсутствии полнозначного глагола — связка или грамматический элемент, играющий роль связки. В российской
науке используются термины неполное предложение и предикация. Клауза может быть финитной, если вершиной ее является полнозначный

187

188

…о языке

ференция невозможна из-за нарушения условия цепи, согласно которому финальное место в цепи должен занимать [–R] элемент,
а местоимение-прономинал ее/her, завершающее цепь (2), является
[+R] элементом.
Таким образом, интерпретация ЕСМ-конструкций требует знания дополнительных принципов, что делает ее более сложной для
восприятия.
1.1.3. Теория параллелизма и логическое ударение. Наконец, последний тип предложений — это предложения, в которых
анафорические отношения определяются правилами дискурса. Однако будет корректным говорить об этих правилах исключительно
на базе англоязычных примеров, поскольку их справедливость для
русского языка еще предстоит доказать.
Для определения анафорических отношений в предложениях (4)
и (5) необходимо обладать знанием принципов дискурса, а именно
принципа параллелизма синтаксической позиции (Parallelism of
syntactic position), согласно которому местоименный субъект малой
клаузы (she) в примере (4) относится к именному субъекту матричной клаузы (woman). Аналогично местоименный объект малой клаузы (her) в примере (5) относится к объекту основной клаузы (girl).
В определенных ситуациях принцип параллелизма может нарушаться вследствие так называемого референциального сдвига —
примеры (6) и (7). Впервые о референциальном сдвиге заговорили Акмаджян и Джекендофф [Akmajian, Jackendoff 1970]. Согласно
их теории, чтобы правильно определить антецедент местоимения в
предложении с логическим ударением, носителю языка необходимо сначала определить антецедент местоимения в предложении без
ударения (в соответствии с принципом параллелизма), а затем произвести референциальный сдвиг. Таким образом, в конструкциях (6)
и (7) антецедентами стоящих под ударением местоимений she и her
будут girl и woman соответственно.
Кроме логического ударения параллелизм могут нарушать различные прагматические факторы (11), где местоимение должно было бы относиться к именному объекту матричной клаузы. Тем не
менее очевидно, что в ситуации, когда один ударил другого, скорее
всего, накажут драчуна, а не жертву. В результате антецедентом объектного местоимения будет субъект матричной клаузы, в данном
случае John. В случае, когда на подобную конструкцию накладывается логическое ударение (12), параллелизм нарушается уже другиглагол, и нефинитной, если она представляет собой инфинитивный,
причастный или герундивный обороты.

Некоторые факты взаимосвязи процессов усвоения и утраты языка...

ми факторами, и должен произойти еще один референциальный
сдвиг обратно на именной объект матричной клаузы Bill.
(11) John hit Bill and then Mrs. Smith punished him.
Джон ударил Билла, а потом Мс. Смит наказала его.
(12) John hit Bill and then Mrs. Smith punished HIM.
Джон ударил Билла, а потом Мс. Смит наказала ЕГО.
Таким образом, правило логического ударения — это двухэтапная операция: на первом этапе определяются анафорические отношения для аналогичной безударной фразы, на втором этапе установленная анафора смещается (производится референциальный сдвиг).
Экспериментальные исследования показали, что в русском языке
не существует жестких закономерностей влияния логического ударения на интерпретацию местоимений, поэтому в приведенном выше примере в норме возможны несколько вариантов интерпретации
[Хомицевич 2004; Прокопеня 2005]:
• «правильный», то есть в соответствии с принципами параллелизма и референциального сдвига, действующими в германских языках;
• в независимости от наличия или отсутствия ударения местоимение интерпретируется в соответствии с принципом параллелизма;
• вне зависимости от наличия ударения местоимение интерпретируется как относящееся к существительному-субъекту матричной клаузы — стратегия предпочтения субъекта;
• «правильная» интерпретация местоимения-объекта, однако
отсутствие референциального сдвига при интерпретации местоимения-субъекта, находящегося под ударением (поскольку конструкции с ударным местоимением-субъектом в начале фразы не свойственны для русского языка, носители языка
просто игнорируют ударение и интерпретируют местоимение
в соответствии с принципом параллелизма).
Несмотря на такое многообразие стратегий при интерпретации
фраз описываемого типа в норме, было решено не исключать их из
экспериментов с участием детей и пациентов с аграмматизмом, поскольку сами выбираемые испытуемыми стратегии представляют
огромный интерес.

1.2. Местоимения в речи детей
Появление местоимений в речи ребенка — явление более позднего порядка (около двух лет, по А. Н. Гвоздеву [Гвоздев 1990]) по
сравнению с появлением единиц номинативного и предикативного

189

190

…о языке

характера. К двум годам жизни развитие мозга уже позволяет ребенку осознавать себя в окружающем мире.
Одним из основных средств выражения ребенком своего Я выступают личные местоимения, антропоцентрическая природа которых
доказана учеными. Ребенок быстро усваивает систему координат относительно центра коммуникации — адресанта. Составляющими
этой системы являются также: адресат (ты, вы) и объект (предмет)
коммуникации — он. Ребенок практически никогда не ошибается
в выборе личного местоимения.
Однако, принимая во внимание наш эксперимент, следует также
обратиться к вопросу о структуре предложений в речи детей. Очевидно, что причастные обороты в ЕСМ-конструкциях могут вызвать
трудности не столько с референцией местоимений, сколько (a) с восприятием причастия как такового; (b) со сложной, во многом искусственной для русского языка причастной конструкцией. Тем не менее, как показали исследования С. Н. Цейтлин [Цейтлин 2000], уже
с трехлетнего возраста начинается структурное усложнение предложений в речи ребенка за счет появления полупредикативных конструкций — причастных, деепричастных оборотов, рядов однородных членов предложения. Если однородные члены встречаются
в речи уже двухлетних, то причастные обороты — в пять-шесть лет.
Как известно, периоду начала активного использования определенных грамматических структур в речи должен предшествовать период их освоения в ходе восприятия. Таким образом, уже в
три-четыре года ребенок усваивает причастия и правила их употребления. Что касается непосредственно восприятия конструкций,
использованных в нашем эксперименте, то здесь уже имеется определенный задел как в отечественной, так и в зарубежной лингвистике. Так, например, несколько лет назад был проведен эксперимент,
посвященный усвоению принципа B русскоязычными детьми [Avrutin, Wexler 1999]. Тем не менее подробного и последовательного изучения данного вопроса до сих пор не было.
Важным является и вопрос о том, владеют ли русскоязычные дети
логическим ударением хотя бы на начальном уровне. Г. П. Белякова проводила исследование, посвященное умению детей с помощью
определенного словопорядка и интонационных средств передавать
коммуникативную значимость частей фразы, что способствует более
точной передаче смысла [Белякова 1987]. В ходе этой работы было
выявлено, что дети четырех—шести лет ориентируются на порядок
слов и интонацию предложения по-разному, в зависимости от его
синтаксической конструкции. Однако ориентировка на интонационный способ передачи смысловой структуры предложения выявле-

Некоторые факты взаимосвязи процессов усвоения и утраты языка...

на очень слабо. Последнее обнаруживается в активной речи, когда
дети передают смысл высказывания чаще всего за счет использования нормативного словопорядка, а это во многих случаях приводит
к неправильной передаче смысловой структуры предложения. При
изменении условий эксперимента дошкольники четырех-пяти лет
начинают наряду с порядком слов использовать и логическое ударение. Соответственно, период усвоения правил логического ударения
приходится на более ранний возраст. Так, Г. П. Белякова установила, что дети трехлетнего возраста при восприятии речи реагируют на
логическое ударение, но из-за несовершенства речи часто воспроизводят не все высказывание, а только слово, которое выделено логическим ударением (рему).
Таким образом, дети четырех-пяти лет уже владеют логическим
ударением и ориентируются на него при восприятии речи, из чего
можно сделать вывод, что если логическое ударение будет игнорироваться в ходе эксперимента, это должно быть связано со спецификой
самих местоименных элементов.

1.3. Восприятие речи при аграмматизме
В рамках данного исследования особый интерес представляют нарушения речи при поражении передних отделов речевых зон (зона Брока) [Якобсон 1985], квалифицированные А. Р. Лурией [Лурия
1975] как эфферентная моторная афазия. Такого рода нарушения
зачастую сопровождаются аграмматизмом, то есть трудностями
с нахождением правильных падежных и видовременных форм.
Традиционно эфферентная моторная афазия, называемая в других
классификациях афазией Брока, характеризуется нарушением экспрессивной речи. Произнесение отдельных звуков, иногда и изолированных слогов и даже отдельных слов остается сохранным, и основное
затруднение возникает лишь при переключении с одного артикуляционного фрагмента на другой. По мере восстановления речи на первый план может выступать нарушение синтагматической структуры
высказывания; предикативная функция речи страдает в значительно большей степени, чем ее номинативная функция, и больной, сохраняя возможность произносить отдельные слова, оказывается не в
состоянии перейти к связному высказыванию [Храковская 1978; Ахутина 1989; Chernigovskaya 1994]. Это создает картину «телеграфного
стиля», при котором в речи больного сохраняются преимущественно имена в словарной форме и изредка глаголы в неопределенной
форме. Основным компонентом высказывания, который нарушается в этих случаях, являются валентности слов. Таким образом, слова

191

192

…о языке

становятся изолированными, неспособными к образованию связной
синтаксической структуры высказывания [Jakobson 1971].
Нарушения экспрессивной речи при эфферентной моторной афазии достаточно хорошо описаны, в то время как работ, посвященных
импрессивной речи этих больных, мало. В течение длительного времени неврологи считали, что понимание речи у больных с этой формой моторной афазии в любых ее вариантах остается сохранным.
Лишь некоторые авторы указывали, что в этих случаях можно наблюдать отчетливые затруднения в понимании сложных грамматических конструкций, требующих промежуточных трансформаций,
а следовательно, опирающихся на участие внутренней речи.
Систематические исследования особенностей нарушения понимания речи при всех указанных выше формах афазии отсутствовали.
А. Р. Лурия выделил два основных фактора, с учетом которых должны проводиться исследования нарушения процессов декодирования
речевых сообщений при афазии Брока:
• снижение активности и нарушение сложных форм программирования, регуляции и контроля, характерное для психической деятельности этих больных;
• нарушение синтагматической основы речевой коммуникации.
1. Известно, что поражения передних отделов левого полушария
мозга в большей или меньшей степени могут протекать на фоне общего снижения активности больного и нарушения сложных форм
программирования, регуляции и контроля речевой деятельности
[Лурия 1962]. Этот факт отражается в том, что в активной речи больного преобладают наиболее простые формы (эхолалии и т. п.), что
больной легко может отвечать на вопросы типа (13), которые однозначно определяют ответ и уже заключают в себе все возможности
ответа, и затрудняются в ответах на вопросы, когда требуются самостоятельные поиски новых речевых структур (14). Эта же пассивность отражается и на понимании и обращенной к ним речи.
(13) Вы сегодня завтракали? — Да, завтракал
(14) Что вы делали сегодня утром? — ...
Наблюдения Л. С. Цветковой показали, что у больных этой группы сравнительно сохранным остается понимание привычного, хорошо упроченного значения слов, однако любое отклонение от такого привычного значения вызывает у них трудности [Цветкова 1972].
Аналогичные трудности могут возникать при восприятии абстрактных понятий, метафор, переносных смыслов, пословиц [Зейгарник
1969]. Причиной таких нарушений является не принципиальная невозможность абстрактного или категориального мышления, как это
может показаться на первый взгляд, а нарушение возможности осу-

Некоторые факты взаимосвязи процессов усвоения и утраты языка...

ществления промежуточных операций во внутренней речи, снижение динамики интеллектуальных процессов.
Трудности возникают и при декодировании значения целых
грамматических конструкций. Больные с легкостью понимают значение простых по строению и привычных по содержанию фраз, даже если длина фразы возрастает. Однако у них возникают затруднения, если грамматическая конструкция фразы усложняется, в нее
включаются системы сложного подчинения или если предложение
содержит дистантную конструкцию, в которой одна значащая часть
отделена от другой дополнительными компонентами, и чтобы восстановить общий смысл, надо временно игнорировать их [Панкова
с соавт. 1974]. А. Р. Лурия и Л. С. Цветкова отмечают, что достаточно
дать этим больным дополнительные стимулы и опоры, компенсировать дефекты внутренней речи, чтобы эти трудности в известной мере стали преодолимыми.
2. Экспериментальные исследования восприятия речи при афазиях разного вида основывались преимущественно на декодировании сложных парадигматических отношений, имеющихся в языке.
Пациенты с поражениями передних отделов мозга без труда справлялись с поставленной задачей, вследствие чего делался вывод, что
восприятие речи у них остается сохранным. Однако более поздние
исследования доказали, что хотя больные этой группы без труда отличают правильную логико-грамматическую формулировку (16) от
ошибочных (15), а также понимают значения конструкций типа (17),
они начинают испытывать затруднения, когда им предлагается отличить неправильную с точки зрения согласования и управления
структуру (18) от правильной (19).
(15) Лето перед весной
(16) Весна перед летом
(17) Брат отца и отец брата
(18) Пароход шел по рекой
(19) Пароход шел по реке
Все эти дефекты связаны, по-видимому, с глубоким нарушением
синтагматических структур в речевом высказывании, приводящим
к утрате «чувства языка» не только «на выходе», но и «на входе».
В силу тех же причин, вероятно, в результате этого основного
нарушения у больных, с одной стороны, возникает нечувствительность к согласованиям типа (18) и (19), а с другой — невозможность
понять такие, достаточно идиоматические, структуры, как (20), которые легко непосредственно понимаются человеком с сохранным
чувством русского языка.
(20) Поезд идет и часы идут

193

194

…о языке

Многие из этих выражений оцениваются больными данной группы как неправильные. Есть предположения, что у этих больных распадаются контекстные, или связанные, значения слова, тогда как
прямое, или свободное, значение слова сохраняется [Рябова 1968].
Столь же трудно оказывается для таких больных декодировать
в чужой речи значение интонационно-мелодической структуры (которая в его собственной речи оказывается значительно нарушенной); поэтому задача расставить пунктуацию в предложенном тексте остается для них непосильной. Все это приводит к своеобразным
нарушениям понимания сложных форм контекстной речи, которое
в норме осуществляется с помощью интонационно-мелодических
средств, выделяющих определенные части сообщения и сближающих далеко отстоящие друг от друга (но образующие одну цельную
смысловую структуру) фрагменты текста.
В последние годы началось активное исследование данной проблемы как отечественными, так и зарубежными нейролингвистами;
были выявлены новые виды нарушений декодирования речевого сообщения.
Так, например, было установлено, что при аграмматизме у больных возникают трудности с декодированием пассивных конструкций, а также синтаксических конструкций, требующих дополнительных трансформаций, включающих в свой состав элементы
инверсии, двойное вложение (double embedding), дистантные конструкции [Grodzinsky 2000].
Кроме того, выяснилось, что таким больным свойственна особая
интерпретация кванторных местоимений. В ходе эксперимента им
было предложено соотнести фразу (21) с изображением. При этом
на картинке было представлено три мальчика, ведущих автомобиль,
и еще один пустой автомобиль.
(21) Every boy is driving a car
Каждый мальчик ведет машину
В отличие от здоровых взрослых носителей языка, пациенты
с аграмматизмом отказывались принимать эту картинку как правильную. Согласно предположению У. Филиппа [Philip 1995] они интерпретируют кванторные местоимения по отношению к ситуации в целом, а не к отдельным ее компонентам, что требует меньшего анализа.
В целом исследования, посвященные интерпретации местоимений больными с аграмматизмом, до сих пор очень немногочисленны
и показывают, что предложения с наличием местоименных элементов представляют потенциальную трудность для больных с аграмматизмом [Grodzinsky et al. 1993; Zurif et al. 1993; Swenney et al. 1996;
Love et al. 1998; Avrutin, Lubarsky, Greene 1999]. При этом мнения

Некоторые факты взаимосвязи процессов усвоения и утраты языка...

всех исследователей сходятся в том, что проблемы в интерпретации
местоимений связаны с ограничениями психической активности
больных, что не позволяет им произвести должный анализ предложенных им фраз.

2. Эксперимент
2.1. Экспериментальная методика
В эксперименте приняли участие тридцать шесть детей: шестнадцать — в возрасте четырех лет и двадцать — в возрасте пяти лет;
и семь пациентов с повреждениями передних речевых зон, с нарушениями речи по типу эфферентной моторной афазии (афазия Брока), сопровождающимися аграмматизмом, в возрасте от тридцати до
пятидесяти лет.
Экспериментальная методика была едина для обеих групп испытуемых. Работа с каждым испытуемым велась в отдельной аудитории
в присутствии двух экспериментаторов, при этом все происходящее
записывалось на аудиомагнитофон. Специально для эксперимента
была разработана методика, использующая серию картинок, сопровождающих стимульные предложения. Экспериментатор зачитывал
фразы, каждой из которых соответствовала серия из четырех картинок: одна иллюстрировала первую часть фразы, три другие относились ко второй части. Испытуемый должен был указать на одну из
трех картинок, которая, по его мнению, соответствует услышанной
им фразе. Выбор испытуемым картинки зависел от того, какой антецедент испытуемый приписывает местоимению. Всего в эксперимент
вошло по тринадцать конструкций каждого из семи типов (1)–(7),
а также тринадцать так называемых филлеров, не содержащих местоимений, — всего сто четыре конструкции. Эксперимент проводился в два этапа — по пятьдесят две фразы за сеанс: это помогало
избежать случайных ответов испытуемых по причине усталости.
Предварительно был проведен аналогичный эксперимент со
взрослыми носителями русского языка в качестве контрольного.
Как уже было отмечено, правило референциального сдвига под воздействием логического ударения не действует в русском языке однозначным образом, однако выделился ряд стратегий, которым
следуют носители языка, сталкиваясь с подобными фразами. Примечательно, что никто из них не давал ответы по конструкциям с логическим ударением на случайном уровне. Что касается В- и ЕСМконструкций, в которых анафорические отношения определяются

195

…о языке

196

правилами синтаксиса, то описанные выше теории полностью подтвердились на материале русского языка.

2.2. Результаты
Общие результаты исследования, проведенного с детьми, показаны в диаграмме (рис. 1), где каждый столбец соответствует количеству «правильных» ответов по семи типам экспериментальных конструкций.
%
100

90

90

80
60

60

65

56

40

41

45

SS

UO

20
0

B

ECM1 ECM2

SO

US

Рис. 1. Результаты эксперимента с детьми
К сожалению, подобные результаты не позволяют говорить чтолибо определенное по большинству изучаемых конструкций, поскольку они находятся на грани «случайного выбора ответа», и расстояния между теми или иными показателями настолько невелики,
что не могут быть признаны статистически значимыми. Единственное, о чем можно говорить с абсолютной уверенностью, это полное
овладение русскоязычными детьми принципом В происходит уже к
четырем годам. Показатель 90 % правильных ответов по конструкциям этого типа (первый столбик в диаграмме), что заметно превышает аналогичные данные по другим языкам. Другими словами,
русскоязычные дети понимают, что во фразе (22) антецедентом личного местоимения его будет мальчик и ни при каких условиях не может быть мужчина.
(22) Сначала мужчина и мальчик играли в футбол, а потом
мужчина одел его
Второй значимый показатель — это данные по ЕСМ2 — причастным конструкциям исключительного падежного маркирования
с возвратным местоимением (третий столбик в диаграмме): 90 % пра-

Некоторые факты взаимосвязи процессов усвоения и утраты языка...

вильных ответов позволили анализировать результаты, полученные
по ЕСМ1, не опасаясь, что ошибки вызваны грамматической сложностью конструкции (так как грамматическая структура ЕСМ1 и ЕСМ2
абсолютно одинакова). Причина низкого уровня правильных ответов по ЕСМ1 — конструкциям с местоимением третьего лица — кроется в самом местоимении, в ошибочной трактовке его референциальных свойств.
Как известно, языковая компетенция детей совершенствуется
с каждым годом, поэтому правомерно рассматривать отдельно данные, полученные в экспериментах с четырех- и пятилетними детьми
(рис. 2 и 3).
%
100

87

86

80
60

49

58

46

43

45

SO

SS

UO

40
20
0

B

ECM1 ECM2

US

Рис. 2. Результаты четырехлетних детей
%
100

94

80

93
69

60

70

63
40

40

45

20
0

B

ECM1 ECM2

SO

SS

UO

Рис. 3. Результаты пятилетних детей

US

197

198

…о языке

Рассмотрим сначала результаты по конструкциям, в которых анафорические отношения определяются правилами синтаксиса (В,
ЕСМ1 и ЕСМ2). Рисунок 2 подтверждает, что к четырем годам дети
уже вполне владеют принципами теории связывания (В-конструкции — 86 % правильных ответов), также для них не представляет
особой сложности раскодирование причастных конструкций с возвратным местоимением — ЕСМ2 (23). Почему же в аналогичных по
структуре ЕСМ1 (24) конструкциях испытуемые дают ответы на случайном уровне?
(23) Маша увидела себя танцующей
(24) Маша увидела ее танцующей
Как уже говорилось, здесь референция определяется не принципами теории связывания, но условием цепи. Для соблюдения этого
условия необходимы исчерпывающие данные о референциальных
характеристиках местоименного элемента (о его референциальной
свободе/связанности и падежной маркированности). Результаты
эксперимента позволяют прийти к заключению, что дети в четыре
года еще не обладают достаточной языковой компетенцией, чтобы
правильно сформулировать условие цепи, поэтому руководствуются
лишь уже освоенными принципами. Так, фраза (23) не представляет
для них трудностей, поскольку согласно принципу А возвратное местоимение (себя) всегда связано в своей минимальной категории, то
есть оно не обладает референциальной свободой; а следовательно,
даже при наличии сложной цепной конструкции с двумя предикатами (Маша увидела и себя танцующей) оно будет оставаться связанным с субъектом главной минимальной категории (Маша). Рассмотрим теперь фразу (24), интерпретируя которую дети заходят в
тупик. Уже освоенный к четырем годам (рис. 2) принцип В гласит,
что личное местоимение должно быть свободно в своей минимальной категории, то есть во фразе (9) ее не может относиться к Маша.
С появлением причастия (24) образуется цепь, где существительное
(Маша) и местоимение (ее) больше не находятся в одной минимальной категории, и принцип В больше не действует. Дети сталкиваются со сложной ситуацией отсутствия каких-либо предписаний по
интерпретации личного местоимения, что и становится причиной
случайных ответов (рис. 2).
В пятилетнем возрасте большинство детей уже обладают достаточной языковой компетенцией, чтобы сформулировать условие
цепи и следовать ему при интерпретации ЕСМ-конструкций — как
показывает диаграмма (рис. 3), количество правильных ответов по
ЕСМ1-конструкциям все еще не слишком велико — 69 %, тем не менее это уже не случайный выбор.

Некоторые факты взаимосвязи процессов усвоения и утраты языка...

Что касается остальных четырех конструкций, где на определение
анафорических отношений влияет наличие либо отсутствие логического ударения, то здесь также очевидна разница в ответах четырехи пятилетних детей. Как было отмечено в п. 1.1.3, для русского языка
не существует жестких закономерностей в интерпретации конструкций (4)–(7). Можно говорить лишь об основных стратегиях, выбираемых носителями языка. Очевидно, что такая неоднозначность в
интерпретации и будет представлять основную сложность для детей.
В диаграммах (рис. 2 и 3) указано количество «правильных» (согласно принципу параллелизма и референциального сдвига) ответов.
Результаты четырехлетних детей по всем четырем конструкциям
приблизительно равны 50 %, что говорит о возможности случайного выбора. Иными словами, сталкиваясь с возможностью двоякой
интерпретации местоимения (в примере (25) допустимым антецедентом местоимения его может быть как мужчина, так и мальчик),
ребенок делает свой выбор случайно, не руководствуясь никаким,
пусть даже ошибочным, правилом.
(25) Сначала мужчина ударил мальчика, а потом женщина ударила его
К пяти годам у детей уже формируется системный подход к языку, их языковая компетенция позволяет производить тщательный
анализ и выводить определенные закономерности и правила (возможно, иногда ошибочные), поэтому дети этого возраста уже не дают случайные ответы, но пользуются четкими стратегиями. Иными
словами, их подход к экспериментальным стимулам сопоставим с
подходом взрослых носителей языка. Как показали результаты, основной используемой пятилетними детьми стратегией стала так называемая стратегия предпочтения субъекта (Subject Preference),
которую можно описать формулой (26).
(26) Subject Preference = SO(+) SS(–) UO(–) US(+)
Выбирая эту стратегию, испытуемые независимо от логического
ударения и позиции местоимения (местоимение в роли субъекта, местоимение в роли объекта) выбирают в качестве антецедента местоимения субъект первой части предложения.
Что касается эксперимента с участием пациентов с аграмматизмом, то с самого начала возникал вопрос, достаточный ли у испытуемых объем оперативной памяти, чтобы декодировать стимульные конструкции. Как известно, во многом проблемы с восприятием
речи при афазиях связаны с недостаточной мозговой активностью.
Опровергнуть все опасения помогли фразы-филлеры — ни один из
испытуемых не допустил в них ошибки, что позволяет анализировать остальные результаты (рис. 4).

199

…о языке

200
%
100

97

91

80

84
71
58

60

49

40

26

20
0

B

ECM1 ECM2

SO

SS

UO

US

Рис. 4. Общие результаты эксперимента
с больными аграмматизмом
Несмотря на, казалось бы, четко вырисовавшуюся картину результатов, на основании сводной диаграммы никаких выводов сделать нельзя. Дело в том, что каждый случай афазии индивидуален,
и даже явление аграмматизма при наличии прочих нарушений проявляется по-разному, поэтому было принято решение рассматривать ответы каждого испытуемого отдельно.
№ испыт.

В

ЕСМ1

ЕСМ2

SO

SS

UO

US

1

100

92

100

85

8

31

92

2

100

92

100

46

46

85

100

3

100

85

100

69

8

38

77

4

62

46

77

31

23

54

69

5

77

69

100

62

46

46

69

6

100

62

100

54

31

31

92

7

100

54

100

62

23

62

85

Рис. 5. Таблица индивидуальных результатов
больных с аграмматизмом
Как видно из рис. 5, испытуемые 1–3 успешно справляются с конструкциями, в которых анафорические местоимения определяются
синтаксическими правилами (В-, ЕСМ1- и ЕСМ2-конструкции). Что
касается конструкций с «параллелизмом» и логическим ударением,

Некоторые факты взаимосвязи процессов усвоения и утраты языка...

то здесь мы можем проследить довольно четкие стратегии, используемые испытуемыми. Так, испытуемый, закодированный под № 2,
четко следует принципу параллелизма в безударных фразах (UO
и US), там же, где появляется логическое ударение, не зная, каким
образом трактовать его значение, выбирает ответ случайным образом (SO и SS — около 50 %). Испытуемые № 1 и № 3 выбрали уже
упомянутую ранее стратегию предпочтения субъекта, когда независимо от логического ударения антецедентом местоимения выбирается подлежащее (субъект) главного предложения. Отсюда высокие
показатели правильных ответов по конструкциям с безударным местоимением-субъектом (US) — соблюдается принцип параллелизма; и по конструкциям с ударным местоимением-объектом — под
воздействием логического ударения происходит референциальный
сдвиг, и антецедентом местоимения становится подлежащее (субъект) главного предложения. Во фразах, где в рамках принятой теории «правильно» было бы отнести местоимение к объекту главного
предложения (UO-конструкции с безударным местоимением-объектом и SS-конструкции с ударным местоимением-субъектом), показатели заметно ниже.
Испытуемые № 4–7 демонстрируют недостаточное знание синтаксических правил анафоры — таких, как условия цепи, — ошибки
в причастных конструкциях с личным местоимением (ЕСМ1); а также принципа В — ошибки в В-фразах (испытуемые № 4 и 5). В конструкциях, где анафора определяется правилами дискурса (параллелизм, логическое ударение), никаких четких стратегий выявлено
не было. На первый взгляд создается впечатление, что испытуемые
этой группы в принципе не слышат логического ударения. И действительно, при работе с больными с афазиями существовала опасность, что пациенты ввиду сенсорно-акустических нарушений могли не слышать различий в интонационном контуре предложений.
Во избежание ложных выводов после проведения эксперимента
каждому испытуемому зачитывались две фразы — с параллелизмом
(27) и с логическим ударением (28) — и спрашивалось, чувствуют ли
они разницу между ними.
(27) Сначала женщина толкнула девочку, а потом мальчик
толкнул ее
(28) Сначала женщина толкнула девочку, а потом мальчик
толкнул ЕЕ
Оказалось, что испытуемые слышат, что в (28) ЕЕ «произносится громче», но объяснить, что значит это интонационное выделение,
они не могут. Как правило, ответы испытуемых сводились к тому,
что, вероятно, разница между предложениями существует, но какая

201

…о языке

202

именно — они не знают. Таким образом, можно полагать, что неразличение ударной и безударной конструкции связано не с акустическими трудностями восприятия, а с нарушениями языковой системы.
Продемонстрированное (рис. 5) разделение испытуемых на
две группы не является случайным. Пациенты из первой группы
(№ 1–3) испытывают значительно меньше трудностей при порождении речи: их экспрессивная речь фразовая, порой состоящая даже
из длинных, законченных предложений, хотя, конечно, не исключены случаи поиска слов, парафазий и невозможности построения
грамматически правильного предложения. Особенно отчетливо элементы аграмматизма у испытуемых этой группы проявляются при
пересказе прочитанного текста (это задание предлагалось перед
проведением эксперимента тем испытуемым, в спонтанной речи которых невозможно было уловить черты аграмматизма). Ко второй
группе относились пациенты (№ 4–7) с большей степенью выраженности языковых нарушений, что и стало причиной их неспособности справиться с экспериментальным заданием. Для этих больных
оказалось невозможным проведение необходимого для декодирования конструкций (В, ЕСМ1 и ЕСМ2) синтаксического анализа и выхода на более сложный уровень дискурса для анализа конструкций
с параллелизмом и логическим ударением (о чем говорит случайный выбор ответов по этим фразам).

Выводы
В рамках данного исследования один и тот же эксперимент был проведен с участием детей четырех-пяти лет и пациентов с аграмматизмом. Эксперимент был направлен на изучение анафорических
отношений местоимений в конструкциях, где на определение антецедента местоимения накладывают ограничения как синтаксические, так и дискурсивные принципы. В ходе сопоставительного
анализа было установлено, что испытуемые, для которых синтаксические принципы анафоры представляют значительные трудности,
сталкиваясь с конструкциями с параллелизмом и логическим ударением, дают ответы на случайном уровне.
В самом общем виде полученные результаты можно представить
в виде схемы (рис. 6). Нужно заметить, что если в эксперименте с
детьми разделение испытуемых на группы соответствовало разделению по возрасту (пяти- и четырехлетние дети соответственно), то в
эксперименте с пациентами с аграмматизмом такое разделение было
связано с большей или меньшей степенью выраженности дефекта.

Некоторые факты взаимосвязи процессов усвоения и утраты языка...

Первый тип:
конструкции с синтаксическими принципами анафоры
(В, ЕСМ1, ЕСМ2)

Второй тип:
конструкции с дискурсивными
принципами анафоры (параллелизм — UO, US, логическое
ударение — SO, SS)

(+) — пятилетние дети и пациенты с аграмматизмом с меньшей степенью выраженности
дефекта

Стратегии:
• принцип параллелизма
независимо от наличия
или отсутствия логического
ударения;
• стратегия предпочтения
субъекта

(–) — четырехлетние дети
и пациенты с большей степенью выраженности дефекта

Без стратегий.
Ответы на случайном уровне

Рис. 6. Сопоставительный анализ результатов
Анализ полученных в проведенном эксперименте данных позволяет установить следующее:
• дети в четырехлетнем возрасте не владеют в полной мере операциями с анафорическими конструкциями. К пяти годам они
такими операциями овладевают;
• понимание анафорических конструкций у больных с афазиями вызывает тем больше трудности, чем больше выражены
нарушения языковой системы.
Таким образом, на примере анафорических отношений местоимений подтвердилось положение о том, что утрата языка при афазиях происходит в обратной последовательности по сравнению с его
усвоением в онтогенезе. Другими словами, структуры, усвоение которых происходит позже всего, будут в первую очередь разрушаться
при речевых расстройствах.

203

ПЭТ-исследование мозгового
обеспечения восприятия фраз
с синтагматическим членением*

Целью работы являлось выяснение методом позитронно-эмиссионной томографии локализации в нормальном мозге человека зон, вовлеченных в анализ пауз и интонационных изменений, лежащих в
основе синтаксически корректного восприятия фраз на слух. Во время исследования испытуемые слушали фразы, выбирая правильные
ответы из двух вариантов, показанных на мониторе. Картировалась
разница в мозговом кровотоке, полученная между условиями, где
в одном случае предъявляемые фразы содержали паузу, определяющую смысл высказывания, а в другом — нет. Было показано, что
сознательный анализ структуры высказывания испытуемыми вызывает активацию правой нижней префронтальной области и правой
заднемедиальной области мозжечка. Обсуждается возможная роль
этих структур в анализе факторов, определяющих синтагматическое
членение, таких как изменение интонации и ритма в высказывании.

Введение
Синтагматическое членение относится к фонетическим механизмам, реализующимся на уровне фразы, то есть просодическим характеристикам речи (просодике) [Lancker, Canter, Terbeek 1981].
Следует отметить, что до настоящего момента наибольшее внимание уделялось исследованию данной проблемы в свете представлений о межполушарной специализации мозга: на основе наблюдений
за больными с унилатеральными поражениями мозга, использовании интракаротидных инъекций амобарбитала и тестов с дихотическим прослушиванием (для обзора см. [Toga, Thompson 2003]). Со-

*

Статья подготовлена в соавторстве с: К. С. Стрельников, В. А. Воробьев,
М. С. Рудас, С. В. Медведев.
Работа выполнена при поддержке гранта РГНФ № 03-06-00206 и грантов РФФИ: № 00-15-97893 и № 00-15-98855.

ПЭТ-исследование мозгового обеспечения восприятия фраз...

гласно одной концепции, специализация полушарий проявляется
только на уровне характеристик акустического сигнала так, что, например, в левом полушарии обрабатывается ритмическая структура, а в правом — тональные характеристики высказываний [Robin,
Tranel, Damasio 1990; Alpherts et al. 2002; Gandour, Wong, Hutchins
1998]. Согласно другой концепции, роль того или иного полушария
зависит от лингвистической и коммуникативной функции данного
просодического явления. Так, в обработке эмоциональной просодики участвует преимущественно правое полушарие [Lancker 1980;
Blumstein, Cooper 1974; Ross, Mesulam 1979; Bottini et al. 1994; Walker,
Fongemie, Daigle 2001; Buchanan et al. 2000], а в обработке лингвистической просодики главным образом — левое [Emmorey 1987].
Встречаются, однако, и работы, оспаривающие четкое межполушарное разделение просодических функций [Grela, Gandour 1998].
В процессе исследований этого вопроса были выявлены не только
различия в роли полушарий, но и их взаимодействие, а также зависимость специфики такого взаимодействия от вариантов лингвистической просодики [Chernigovskaya, Svetosarova, Tokareva 1995; Черниговская и др. 2000].
В клинико-нейропсихологических исследованиях было также
установлено, что, хотя правое полушарие играет ключевую роль в
обработке аффективной просодики, нарушение межполушарных
связей, вследствие поражения белого вещества вблизи среднерострального отдела мозолистого тела, может существенно нарушать
такую обработку [Ross, Thompson, Yenkosky 1997].
Методом вызванных потенциалов (ВП) было показано наличие
биоэлектрического ответа, соответствующего по времени интонационным границам в высказываниях [Steinhauer, Alter, Friederici 1999].
С помощью магнитоэнцефалографии (МЭГ) было зарегистрировано возникновение магнитных ответов (N400m) при нарушении лексико-просодических (интонационных и фонемных) характеристик
слова во фразе [Hayashi et al. 2001]. Стоит отметить, однако, что техника ВП и МЭГ до сих пор крайне редко использовалась для изучения мозговой основы обработки просодических аспектов речи.
В последние два десятилетия для изучения функционального
картирования мозга стали использоваться методы неинвазивного
объемного сканирования, такие как позитронно-эмиссионная томография (ПЭТ) и функциональная магнитно-резонансная томография (фМРТ). Это позволило перейти к исследованиям точной
локализации активаций мозговых областей, отвечающих за просодическую обработку, в том числе и у здоровых испытуемых. В работах с использованием томографических методов было подтверждено

205

…о языке

206

участие правого полушария, и в частности правой нижнефронтальной коры, в восприятии эмоциональной просодики, тогда как левая
нижнефронтальная область активировалась главным образом в задачах на фонетический анализ [Buchanan et al. 2000]. В отношении
левополушарной нижнефронтальной области (зоны Брока) было
обнаружено, что она активируется и в задачах на анализ тонов, но
только у представителей так называемых тональных языков (тайского и китайского), для которых разница в тоне меняет смысл слова.
Подобная активация зоны Брока, однако, не наблюдалась у испытуемых, говорящих на нетональном английском языке [Gandour et al.
2000].
Естественным развитием этих исследований является изучение
вопроса о мозговых механизмах восприятия отдельных вариантов
просодики. Здесь стоит отметить, что подавляющее большинство
исследований мозговых механизмов просодической обработки рассматривает лишь эмоциональную просодику, тогда как работы, посвященные другому аспекту просодики — лингвистическому, тесно
связанному с синтаксической структурой фраз, являются весьма немногочисленными.
Настоящая работа посвящена одной из важнейших составляющих лингвистической просодики — синтагматическому членению,
которое функционирует как ключ для восприятия синтаксических
границ во фразе, то есть является фонетическим механизмом, позволяющим выделять структуру предложений в устной речи. Основная
цель данной работы состояла в локализации зон мозга, участвующих
в этом процессе, с использованием метода ПЭТ.

Методы
В данной работе использовался метод позитронно-эмиссионной томографии (ПЭТ) для регистрации изменений скорости локального
мозгового кровотока, пропорциональных изменениям локального
уровня возбуждающей или тормозящей нейрональной активности
[Raichle 1979].
Исследование проводилось на группе из 12 добровольцев-мужчин в возрасте от 18 до 35 лет, с нормальным зрением, праворуких
(согласно Эдинбургскому опроснику [Oldfield 1971]) и образованием не ниже среднего. Родной язык у всех — русский. Здоровье испытуемых было подтверждено результатами медицинских осмотров
и анализов. Все условия ПЭТ-исследования соответствовали нормам
Минздрава и были утверждены Этической комиссией ИМЧ РАН. Все

ПЭТ-исследование мозгового обеспечения восприятия фраз...

отобранные добровольцы подписали информированное согласие на
участие в исследовании.
Для сбора данных об изменениях мозгового кровотока использовалась ПЭТ-камера PC2048-15B, регистрирующая 15 аксиальных срезов мозга с пространственным разрешением 5–6 мм [Holte, Eriksson,
Dahlbom 1989]. Временное разрешение (длина скана, то есть время
сбора данных) составляло в наших исследованиях 60 сек.
После инструкции и начала выполнения испытуемым психологического задания, через заранее установленный в локтевую вену катетер болюсом вводилось 1,5 мл меченой радиоактивным кислородом-15 воды (период полураспада 123 с) в дозировке 0,86 мКи/кг.
В момент прихода достаточного количества меченого вещества в
мозг (15–20 с после введения) автоматически включалось сканирование. Предъявление стимулов начиналось за 10 с до инъекции (то
есть примерно за 25–30 с до начала сбора данных) и продолжалось
еще 10–15 с после его окончания для исключения процессов, связанных с началом или окончанием исследуемой деятельности. Моменты начала и конца сканирования были незаметны для испытуемого. Интервал между периодами сканирования составлял 15–20 мин.
В помещении поддерживалась тишина и минимально необходимое
освещение. Испытуемые были инструктированы расслабленно лежать в комфортной позе, максимально сосредоточиться на выполнении тестовых задач и совершать движения только пальцами правой
руки при нажатии кнопок компьютерной мыши.
Поскольку нас интересовали только относительные изменения
уровня мозгового кровотока при выполнении различных заданий,
то, в соответствии с [Fox et al. 1984], мы ограничились регистрацией
распределения изотопа без взятия проб крови.
После реконструкции ПЭТ-изображений они обрабатывались по
методу Statistical Parametric Mapping (SPM99), который является одним из стандартных методов для обработки физиологических ПЭТданных [Friston 1996] и позволяет выделять области активации, то
есть места увеличения скорости мозгового кровотока в одном состоянии относительно другого, взятого в качестве контрольного. При
этом активация не позволяет судить о преобладании процессов возбуждения или торможения в данной популяции нейронов [Jueptner,
Weiller 1995].
В результате попарных сравнений ПЭТ-изображений были получены разностные изображения, то есть так называемые карты распределения t-статистики, отражающие величину полученных различий в каждом элементе изображения («вокселе»). Значимость
данных различий оценивалась в соответствии с тестом на объем кла-

207

…о языке

208

стера [Worsley et al. 1995]. В данном тесте «активация» считалась
значимой, если объем соответствующего ей кластера (определяемого в данном случае как количество соприкасающихся вокселов со
значением t выше 3,90) удовлетворял порогу pcorr < 0,05. Данный
порог соответствует вероятности случайного (то есть при отсутствии
сигнала) возникновения кластера такого же или большего объема в
данном анализируемом пространстве (то есть в объеме мозга) с учетом ожидаемого количества таких кластеров.
Для определения анатомической локализации активированной
области использовались программа пересчета координат и визуализации кластеров («Talairach Space Utility»1) и интернет-версия атласа
мозга [Talairach, Tournoux 1988] («Talairach Daemon»2).
В исследовании использовались стимулы слуховой и зрительной
модальности, подаваемые соответственно через головные микротелефоны и белым шрифтом на темный экран монитора, установленного по центру поля зрения испытуемого. Слуховые стимулы представляли собой фразы с синтагматическим членением в качестве
основных стимулов и фразы без синтагматического членения в качестве контроля (см. примеры заданий). Эти фразы были монотонно
начитаны женским голосом профессионального диктора. Затем они
подверглись цифровой обработке для выравнивания амплитудных
характеристик (по средней RMS мощности), стандартизации по длительности смысловых пауз (110 ± 10 мс) и минимизации по длительности несмысловых пауз без ущерба для естественности звучания.
Длительность звучания каждой фразы составляла 2–3 с. Для каждого условия использовалось по 30 фраз, неповторяющихся для разных условий.
Сначала на экране появлялись вопрос и варианты ответа, затем
через 200–600 мс начинала звучать фраза. Внутри интервала 200–
600 мс временной разрыв между началом зрительного и слухового
стимулов задавался случайным образом для нивелирования эффекта ожидания. После прослушивания фразы испытуемый нажимал
соответствующую кнопку мыши, что запускало на экране появление
креста для фиксации взора. После этого на экране появлялся вопрос
и варианты ответов для следующей фразы (рис. 1). Для каждой фразы регистрировались выбранный вариант ответа и время реакции
испытуемого.
Данная структура исследования была разработана по результатам предварительных исследований без ПЭТ-сканирования на от1

www.ihb.spb.ru/~pet_lab/TSU/TSUMain.html

2

ric.uthscsa.edu/projects/talairachdaemon.html

ПЭТ-исследование мозгового обеспечения восприятия фраз...

НАДО

+
A
Нажатие
кнопки
мыши

+

СТОЯТЬ
БЕЖАТЬ
B

C

209

D

E

F

Конец Нажатие
Начало
звучания звучания кнопки
фразы мыши
фразы

Рис. 1. Соотношение времени предъявления слуховых
и зрительных стимулов.
Интервалы времени:
АВ и EF — предъявление креста для фиксации взора:
300 или 600 мс;
BC — предъявление задания до начала звучания фразы:
200–600 мс;
CD — звучание фразы;
DE — выбор испытуемым правильного ответа

дельной группе из 12 испытуемых. По результатам предварительных
поведенческих исследований были отобраны фразы, для которых
процент ошибок не превышал 25 %. Все фразы прошли экспертную
оценку адекватности звукового строя фраз поставленной задаче на
кафедре фонетики СПбГУ.
Для исследования возможной эмоциональной реакции испытуемых на различия по сложности заданий в процессе предварительных исследований проводилась регистрация кожно-гальванической
реакции (КГР) и частоты сердечных сокращений (ЧСС) при выполнении каждого задания.
Каждый испытуемый перед ПЭТ-исследованием проходил тренировку по выполнению всех тестовых заданий на наборе фраз, не
использованных в сканированиях.
Для предъявления стимулов, регистрации ошибок и времени реакции использовалась компьютерная программа «Presentation».1
В исследовании использовалось 4 задания (условия). Для статистических целей каждое задание предъявлялось в двух сканированиях, то есть всего было 8 сканирований (сканов) по каждому
1

©Neurobehavioral systems.

…о языке

210

испытуемому. Порядок псевдорандомизации условий между испытуемыми: 12344321, 23411432, 34122143 и т. д. В начале каждого ПЭТисследования испытуемому предъявлялось задание без сканирования для того, чтобы избежать эффекта первого скана [Rajah et al.
1998].
Условие 1. Бинаурально предъявлялись фразы с синтагматическим членением. Испытуемому давалось отвлекающее задание нажимать одну клавишу в случае, если в предъявляемой фразе есть
слово, начинающееся со звука «Д», другую клавишу — если такого слова нет. Например, звучала фраза: «Брать нельзя, давать». На
экране было написано: «Д» в начале слова есть/нет.
Условие 1К: (контроль к Условию «1»). Бинаурально предъявлялись фразы без синтагматического членения. Задание — как в Условии «1». Например, звучала фраза: «В комнате было тепло». На
экране было написано: «Д» в начале слова есть/нет.
Условие 2. Бинаурально предъявлялись фразы с синтагматическим членением, причем, в отличие от Условия «1», испытуемому давалось задание выбрать правильный вариант смысла фразы из
двух, представленных на экране, и нажать соответствующую клавишу. Например, звучала фраза: «Бежать нельзя, стоять». На экране
было написано: Надо стоять/бежать. Или звучала фраза: «Петр, —
сказал Иван». На экране было написано: Кто сказал? Иван/Петр.
Условие 2К (контроль к Условию «2»). Бинаурально предъявлялись фразы без синтагматического членения. Задание — как в Условии «2». Например, звучала фраза: «Отец купил ему пальто». На
экране было написано: Отец купил пальто/часы.
Предполагалось, что в результате сравнений тестовых состояний
с соответствующими им контрольными состояниями удастся выделить следующие когнитивные операции:
• изменение активности системы автоматического анализа
просодических свойств речевых стимулов (сравнение «1 минус 1К»);
• изменение активности системы осознанного анализа просодических свойств речевых стимулов (сравнение «2 минус 2К»).

Результаты исследований
При анализе данных, полученных в ходе предварительных поведенческих исследований, были получены следующие результаты:
При использовании t-статистики (p < 0,01) достоверных различий по времени реакции и проценту ошибок между Условием «1»

ПЭТ-исследование мозгового обеспечения восприятия фраз...

и Условием «1К» выявлено не было. Также не было выявлено достоверных различий по проценту ошибок между Условием «2» и
Условием «2К» (p < 0,01). Среднее время реакции было больше
в Условии «2», по сравнению с Условием «2К» (p < 0,01) (табл. 1).
(Приведены значения средних, доверительные интервалы и статистическая значимость для времени реакции и процента ошибок при
выполнении заданий.)
Таблица 1. Успешность выполнения тестовых задач
в предварительном исследовании
Условие

Среднее время
реакции, с
(p < 0,01)

Средний процент ошибок
при выполнении заданий
(p < 0,01)

1

3,3 ± 0,09

12 ± 3



3,3 ± 0,2

11 ± 2

2

3,8 ± 0,1

15 ± 4



2,8 ± 0,07

16 ± 5

Оценка данных об изменениях КГР и ЧСС при помощи t-статистики в предварительных исследованиях не выявила значимых
(р < 0,01) различий между использованными тестовыми и контрольными состояниями.
При анализе ПЭТ-данных были получены следующие результаты
в сравнениях, выделяющих исследуемые когнитивные компоненты
(рис. 2 и 3).
• Для неосознанного (автоматического) анализа фраз с синтагматическим членением (по данным Сравнения «1 — 1К»)
зон активации мозга выявлено не было. Обратное Сравнение
«1К — 1» также не выявило значимых различий.
• При рассмотрении Сравнения «2 — 2К», отражающего осознанный анализ фраз с синтагматическим членением, была
выявлена зона активации в правой средней и нижней лобных извилинах и захватывающая преимущественно поля
Бродмана (ПБ) 44, 45, 9. Еще одна зона активации располагалась в заднемедиальном отделе правого полушария мозжечка (рис. 2).
• Были обнаружены также области, где кровоток был выше в Условии «2К», чем в Условии «2» (согласно результатам Сравнения «2К — 2»). Область в правом полушарии располагалась в
глубине задней половины перисильвиевой коры, захватывая

211

…о языке

212
Л

Z

Z

П

X Y

Z = – 28 мм

Y = 16 мм

Y = 8 мм

68

8

44
44

Y = 20 мм

Y = 24 мм

9
44

9

8

45

8
45

47

9
45
47

Рис. 2. Зоны активации при осознанном анализе фраз
с синтагматическим членением, полученные в Сравнении
«2 — 2К». Показаны проекции зон активаций на заднюю
и правую поверхности сглаженного «стандартного» мозга
в стереотаксической системе [Worsley et al. 1995], определяемой
положением трех осей X, Y и Z. Более детально расположение
областей активации показано внизу на горизонтальном
(для мозжечка) и корональных (для правого полушария мозга)
«срезах», где цифрами обозначены близлежащие поля Бродмана.
Приведены координаты уровней соответствующих срезов
по Z и Y осям. Контуры структур мозга и локализация полей
Бродмана соответствуют атласу [Worsley et al. 1995]

слуховую кору и островок (ПБ 41, 42, 13). Почти симметричная
ей область в левом полушарии была больше по объему, главным образом, за счет распространения кпереди по височной и
инсулярной коре (ПБ 41, 42, 22, 13), а также на заднетеменную
кору (ПБ 40) (рис. 3).

ПЭТ-исследование мозгового обеспечения восприятия фраз...
Z

213

Z

Z, мм
8
12
16
Y
Y

Z = 16 мм

Z = 12 мм

Z = 8 мм

6
40 13

13
41

42

22

41

6

42 13
22

Z = 8 мм

41

42

42

Z = 16 мм

13 40

13

41 42
22

41

6

6

22

Z = 12 мм

13 42
41

22

Рис. 3. Зоны увеличенного кровотока в состоянии 2К, выявленные
в Сравнении «2К — 2». Показаны проекции зон на соответствующие
поверхности полушарий, а также их точная локализация
на горизонтальных «срезах» мозга. Контуры структур мозга
и локализация полей Бродмана соответствуют атласу
[Worsley et al. 1995]

Обсуждение результатов
Зарегистрированные различия в ПЭТ-паттернах мозговых активаций, теоретически, могли быть следствием не только специфических
когнитивных различий между заданиями, являющихся предметом
настоящего исследования, но и влияния неспецифических факторов,
отражающих, например, различия в трудности выполнения задач.

214

…о языке

Вычисленные различия в среднем времени реакции между тестовыми и контрольными условиями вряд ли могут являться объективным показателем влияния трудности задач, поскольку удлинение
времени реакции в тестовом условии по сравнению с контрольным
скорее обусловлено привнесенным дополнительным когнитивным
компонентом, закономерно увеличивающим время реакции. Однако
разница в проценте ошибок между условиями может служить более
достоверным показателем увеличения неспецифической трудности
тестовых задач по отношению к соответствующим контрольным. Но
согласно результатам (табл. 1), не было выявлено значимых различий в этом показателе, что свидетельствует в пользу отсутствия значимого влияния различий в трудности задач на зарегистрированные
различия в паттернах ПЭТ-активаций. Косвенным свидетельством
этому являются и данные, полученные в предварительном исследовании, об отсутствии значимых изменений КГР и ЧСС между тестовыми и контрольными условиями.
Отсутствие достоверных зон в сравнениях на неосознанную обработку синтагматического членения (то есть в сравнениях «1 — 1К»
и «1К — 1»), по-видимому, связано с очень небольшими различиями в активации между этими условиями, лежащими за пределами
использованного статистического критерия оценки данных. Однако осознанное выполнение подобного задания, когда выбор ответа
зависит непосредственно от процесса членения фразы (в Условии
«2»), вызывает значительное усиление соответствующих активаций
(Сравнение «2 — 2К»).
Активация правополушарной нижнефронтальной области и зоны в правом полушарии мозжечка при осознанной обработке фраз
с синтагматическим членением наиболее вероятно отражает процесс анализа семантико-фонетических характеристик, обособляющих синтагму.
С внешней, формально-фонетической стороны, синтагма — это
цепочка слов, связанная единым интонационным рисунком. Членение потока речи на синтагмы достигается двумя механизмами. Один
механизм — это разделительная роль паузы между синтагмами, другой механизм — это различия по высоте тона между концом синтагмы, предшествующей паузе и началом синтагмы, последующей за
паузой [Светозарова 1990].
Вероятно, важную роль в обеспечении анализа именно интонационного фактора играет правополушарная нижнефронтальная кора, подтверждением чему могут служить работы, показывающие ее
участие в анализе высоты тона высказывания [Zatorre et al. 1992;
Klein et al. 2001]. Вышесказанное также объясняет участие правой

ПЭТ-исследование мозгового обеспечения восприятия фраз...

префронтальной области в восприятии как лингвистической (в нашем исследовании), так и эмоциональной (по литературным данным, например [Gandour et al. 2000; George et al. 1996]) просодики.
Другая активация, зарегистрированная в Сравнении «2 — 2К»,
в правом полушарии мозжечка может быть связана с оцениванием
другого важного параметра синтагматического членения, а именно — паузы между синтагмами. Мозжечок часто рассматривают как
ключевую структуру, участвующую в оценке временных интервалов,
что необходимо для многих видов сенсомоторной и когнитивной деятельности [Salman 2002; Ivry, Richardson 2002]. Кроме того, правое
полушарие мозжечка, согласно имеющимся данным, морфологически (через таламические ядра) и функционально связано с контралатеральной фронтальной корой, включая зону Брока [Engelborghs
et al. 1998; Marien et al. 2001].
Возможно также, что роль правополушарной мозжечковой активации связана с оценкой фонетических и семантических связей, существующих внутри синтагм и разрывающихся на их границах, либо с удержанием структуры фразы в рабочей памяти во время такого
анализа (для обзора см. [Marien et al. 2001]). Фразы с синтагматическим членением, использованные в тестовом Условии «2», предположительно, предъявляют большие требования к соответствующим
мозговым системам, чем фразы, использованные в Контроле «2К».
Синтагматическое членение в предъявляемых на слух высказываниях позволяет судить об их синтаксической структуре. Той же
цели при зрительном предъявлении предложений служит пунктуация. Можно предположить, что мозговые механизмы синтаксической обработки должны быть общими для различных модальностей
предъявления высказываний. Однако при изучении синтаксического анализа зрительно предъявляемых предложений обнаружена роль преимущественно структур левого полушария в данном процессе (например, [Caplan, Alpert, Waters 1999; Indefrey et al. 2001;
Roder et al. 2001, 2002; Воробьев, Медведев, Пахомов 2000]. В настоящем же исследовании значимых активаций в левом полушарии в
Cравнении «2 — 2К» не получено. Возможно, это связано с тем, что
стимулы в контрольном условии были представлены не отдельными
словами, как в большинстве работ, а словами, организованными во
фразы, хотя эта организация и была синтаксически проще, чем в тестовом условии.
Увеличение кровотока в левой перисильвиевой коре в контрольном Условии «2К» по сравнению с исследуемым Условием «2», учитывая относительность регистрируемых изменений кровотока, может быть связано либо с угнетением функциональной активности

215

…о языке

216

этих областей в Условии «2», либо с их активацией в Контроле «2К».
Возможно, что обработка фраз без разделительной паузы активирует несколько иную нейрональную систему, включающую теменную,
слуховую и инсулярную кору. Однако данные активации могли быть
связаны с чисто акустической разницей между фразами с паузами и
без пауз, которая могла, в свою очередь, привести к большей активации в слуховой коре и прилегающих областях в Условии «2К» по
сравнению с Условием «2».

Заключение
В результате проведенного исследования выяснено, что сознательный анализ влияния разделительной паузы на смысловую структуру высказывания сопровождается увеличением функциональной
активности в правой нижней префронтальной области и в заднем
медиальном отделе правого полушария мозжечка. В то же время
подобная задача, использующая неосознанный анализ, не сопровождалась значимыми локальными активациями, что свидетельствует
о существовании механизма усиления активации соответствующих
зон мозга при осознанном (металингвистическом) анализе высказываний. Сравнение полученных результатов с данными литературы
позволяет предположить наличие существенных различий в мозговых системах синтаксического анализа в зависимости от модальности предъявления речевых стимулов.
Авторы благодарят персонал лабораторий ПЭТ и радиохимии за
помощь в проведении исследований.
Особая благодарность — профессору кафедры фонетики СПбГУ
Н. Д. Светозаровой за помощь при подготовке фраз, использовавшихся в исследовании.

P. S.

Картезианство
и бэконианство в лингвистике:
птицы и лягушки

В августе 2010 года в журнале РАН «Успехи физических наук» вышла статья одного из крупнейших математиков и физиков-теоретиков Фримена Дайсона «Птицы и лягушки в математике и физике»,
основанная на его Эйнштейновской лекции «Еретические мысли о
науке и обществе», прочитанной в Москве в марте 2009 года [Дайсон 2010]. Автор делит ученых на птиц, парящих в высоте и обозревающих огромные пространства, и лягушек, для которых наслаждение — разглядывать конкретные объекты и решать задачи
последовательно, одну за другой. Себя Дайсон однозначно относит к
лягушкам, что не препятствует его восхищению друзьями и коллегами другого типа. В статье описывается главная оппозиция — Фрэнсиса Бэкона («лягушки») и Рене Декарта («птицы»), и даже более глобально — разбирается противопоставление английской традиции
конкретных исследований (бэконовский эмпиризм) и французской
(декартовский догматизм). К первым Дайсон относит, в частности,
Фарадея, Дарвина и Резерфорда, а ко вторым — Паскаля, Лапласа и
Пуанкаре. Особо выделяется и крупнейший российский математик
Юрий Манин, опубликовавший в 2007 году книгу «Математика как
метафора», позднее переведенную и изданную в России и анализирующую разные когнитивные парадигмы познания [Манин 2009].
Очень интересные соображения о стилях мышления в науке можно
найти в работах В. Финна [Финн 2009a, 2009b].
Мне представляется очевидным, что такое деление на эмпириков
и теоретиков или — даже точнее — на ученых, предпочитающих индукцию дедукции или наоборот, вполне применимо и к иным областям знаний, в частности к лингвистике.
Общеизвестно граничащее с идиосинкразией взаимное неприятие генеративистов и функционалистов. История этих противостояний насчитывает десятилетия, но сами военные действия факти-

218

…о языке

чески не происходят, поскольку оппозиционные группировки находятся в разных измерениях, и даже факт значимости противника и
возможность реальной борьбы не признается обеими сторонами.
«Птицы», воспитанные Хомским и его последователями, не видят
смысла в «ботанике»: наращивание объема гербариев с языковыми
фактами вне универсальных алгоритмов кажется им чем-то вроде вышивания бисером, что в их понимании, естественно, лежит вне науки.
Еще более яростный отпор встречают их собственные исследования в противоположном лагере, и основной аргумент сводится к тому, что генеративисты в любых изводах имеют дело с эпифеноменами и продуктом картезианских трюков, а не с фактами языка, точнее
языков, которые чрезвычайно многообразны и пестры, более того —
динамичны и зависимы от контекстов всех видов.
В XXI веке стало ясно, что традиционная наука, фактически основанная в начале XVII века Бэконом и Декартом, свою роль исполнила и далее обслуживать интеллектуальное пространство едва ли
может: научные парадигмы стали столь сложны и многомерны, нестабильны и зависимы от наблюдателя, что некий когнитивный переворот неизбежен. Жить в ньютоновском мире после Эйнштейна
и Бора наивно и нечестно.
Только на первый взгляд эта ситуация не имеет отношения
к гуманитарному знанию. Эсхатологические и эпистемологические аспекты познания мира — проблемы не «местного» значения
и в равной мере релевантны для естественных и гуманитарных наук.
Самое главное — не давать умственному взору отвлекаться от созерцания природных фактов, — утверждал Бэкон. Все, что требуется
ученому, — настаивал Декарт, — это постигать законы природы силой мысли, твердо следуя законам логики. Эти две стратегии успешно сосуществуют уже четыре сотни лет, и непонятно, почему именно
в лингвистике борьба эмпириков и «логиков» не утихает, а принцип
дополнительности никого не устраивает.
Обвинения хомскианцев в незнании фактов языка и игнорировании языкового разнообразия — неоправданны, так как десятки
исследователей пристально изучают языки разных типов в рамках
генеративистского подхода. Обвинения функционалистов и коннекционистов в недостаточной четкости и разработанности теоретической базы — тоже несправедливы, так как в основе таковой лежат
иные принципы и когнитивные стили. Не стоит забывать также, что
и сами эти противоборствующие группы не однородны и не стабильны [Слюсарь 2009].
На первый взгляд, противоречия могли бы быть разрешены с помощью экспериментальных исследований, в частности методами

Картезианство и бэконианство в лингвистике: птицы и лягушки

психо- и нейролингвистики. Не стоит, однако, обольщаться: эксперимент и особенно его трактовка зависят от того, какая именно научная парадигма исповедуется автором; одни и те же данные могут
быть описаны с акцентом в обе стороны.
Например, проблема организации ментального лексикона стала
одной из самых обсуждаемых в психолингвистике конца XX и начала XXI века. В частности, дискуссии ведутся вокруг организации
морфологических процедур, связанных с регулярным и нерегулярным словоизменением [Черниговская и др., 2009; Черниговская
2010b, 2010c; Gor, Chernigovskaya 2001, 2005].
В литературе принято выделять два основных противостоящих друг другу подхода: двусистемный [Marcus et al. 1992, 1995;
Pinker 1991; Pinker, Prince 1988, 1994; Prasada, Pinker 1993; Ullman
1999] и односистемный подход — в коннекционистской его версии
[MacWhinney, Leinbach 1991; Plunkett, Marchman 1991, 1993, 1996;
Rumelhart, McClelland 1986] или в сетевой [Bybee 1985, 1988, 1995].
Основное различие между этими моделями состоит в том, как их
сторонники рассматривают процессы обработки и усвоения регулярных и нерегулярных форм. Сторонники двусистемного подхода
(генеративисты) постулируют независимые механизмы порождения
этих двух типов паттернов, согласно которым регулярные глаголы
выводятся в соответствии с символическими правилами, а нерегулярные извлекаются из памяти целиком. Односистемный подход
(в основном функционалистский) основан на идее единого механизма порождения форм и придает особый вес лексическим связям, фонологическому и семантическому сходству [Bybee 1988, 1995;
Plunkett, Marchman 1991; и т. д.]. Сторонники его считают, что в мозгу, который является единой нейронной сетью, не существует символических правил и принципиальной разницы в обработке и хранении регулярных и нерегулярных форм, поэтому все формы будут в
равной степени подвержены влиянию фонологических и частотных
факторов.
В основе споров между сторонниками этих двух главных гипотез лежит фундаментальное для современной когнитивной науки
разграничение процессов, организованных по принципу подобия,
и процессов, основанных на правилах [Hahn, Chater 1998].
Результаты экспериментальных исследований, проводившихся
изначально на материале глагольной морфологии германских языков (главным образом, английского) противоречивы и приводят данные как в поддержку одной, так и другой модели. Однако в последнее время обсуждение проблемы перешло на кросс-лингвистический
уровень, и данные исследований на базе языков с богатой морфоло-

219

220

…о языке

гией (скандинавские языки [Ragnarsdottir et al. 1999; Blesses 1998;
Jensvoll 2003; Veres 2004], итальянский [Matcovich 1998; Say, Clahsen
2001], немецкий [Clahsen 1999], французский [Meunier, Marslen-Wilson 2000], испанский [Clahsen et al. 2002], польский [Reid, MarslenWilson 2001; Dabrowska 2004], русский [Gor, Chernigovskaya 2003,
2005; Черниговская и др. 2008]) приводят все больше аргументов
в поддержку односистемного подхода или даже иной, третьей модели. В языках с богатой морфологией вообще сложно говорить о категориальном разграничении регулярной и нерегулярной обработки
в силу большого разнообразия глагольных классов; кроме того, эксперименты на базе русского языка показали, что ни одна из предложенных теоретических моделей не может быть применена в том
виде, в котором они были сформулированы, к языкам со сложной
морфологической системой. Что касается дискуссии между сторонниками противоборствующих подходов, то использование правил
отрицать невозможно, однако вопрос об их статусе (являются ли они
символическими, то есть записанными в виде некоторой условной
формулы, или вырабатываются по аналогии с формами, хранящимися в ментальном лексиконе) остается открытым [Chernigovskaya,
Gor 2000; Gor, Chernigovskaya 2001, 2005].
Этот, как многие другие примеры, призывает нас к большей толерантности и принятию того факта, что взгляды на язык как на один
из самых сложных объектов науки — многообразны, и сама суть его
такова, что требует многомерного, почти голографического рассмотрения, с надеждой описать его многоцветье, изменчивость и универсалии, присущие языку Homo sapiens, loquens, legens и scribensque,
несмотря на разнообразие в пространстве и времени.

…О МОЗГЕ

Проблема внутреннего диалогизма:
нейрофизиологическое исследование
языковой компетенции*

Тема диалога занимает особое место в кругу гуманитарных дисциплин. Возможности ее обсуждения разнообразны и, на первый
взгляд, далеки друг от друга: диалог понимается широко — от диалога полушарий мозга до диалога культур. Так, Л. С. Выготский говорит о перерастании диалога «между разными людьми» в диалог
«внутри одного мозга» [Бахтин 1979]. М. М. Бахтин подчеркивает,
что «событие жизни текста, то есть его подлинная сущность, всегда развивается на рубеже двух сознаний Диалогические рубежи
пересекают все поле живого человеческого мышления» [Выготский
1982]. Ю. М. Лотман уже прямо проводит параллель между двуполушарной структурой человеческого мозга и культурой, указывая на
«биполярность как минимальную структуру семиотической организации на всех уровнях мыслящего механизма» [Лотман 1978].
Вяч. Вс. Иванов представляет «процессы обмена информацией внутри мозга и внутри общества как разные стороны единого процесса» [Иванов 1978]. И наконец, В. С. Библер обсуждает процесс
«внутреннего диалогизма» [Бахтин 1979] — как «столкновение радикально различных логик мышления» [Библер 1975]. Тот факт, что
крупнейшие представители гуманитарной мысли, исходя из разных
посылок и опираясь на разный материал, вступают в некий диалог
о диалоге, показывает, что диалогичность, «биполярность», по всей
видимости, — универсальное свойство человеческого мышления.

*

Статья подготовлена в соавторстве с: В. Л. Деглин.

…о мозге

222

В данной статье мы попытаемся показать еще один возможный
подход к проблеме диалогизма — нейрофизиологический, и рассмотреть вклад левого и правого полушарий мозга в языковое поведение человека.
В последние годы накоплено значительное количество фактов, свидетельствующих о принципиально разной роли полушарий
мозга для речи [Балонов, Деглин 1976; Балонов, Деглин, Долинина
1983; Иванов 1979]. Вместе с тем вопрос о нейрофизиологических
механизмах обеспечения языковой способности («компетенции» по
Н. Хомскому) человека в свете функциональной асимметрии мозга
почти не обсуждался. В задачу данного исследования входило изучение отношения к метаязыковым операциям каждого из полушарий мозга. Исследование проводилось на больных, проходивших
курс лечения унилатеральными (право- и левосторонними) электрошоками. В результате этой процедуры раздражавшееся полушарие
временно (40–60 мин) инактивируется, а второе полушарие реципрокно активизируется, активность этого полушария и определяет
поведение испытуемого.
Исследование проводилось у каждого испытуемого в обычном
состоянии (контроль), в условиях угнетения правого полушария и
в условиях угнетения левого полушария. Испытуемым предлагались
тесты на анализ лексического и грамматического материала.
I. Классификация слов производилась любым угодным образом,
без ограничения количества классификационных групп. Лексический тест включал в себя набор слов, напечатанных на отдельных
карточках:1
A1
P1
NA1
NP1

1

плохой
хороший
неплохой
нехороший

A2

глупый

P2 умный
NA2

неглупый

NP2 неумный

Тестовые слова и фразы закодированы индексами для удобства обработки и иллюстрации материала. Индексация производилась на оборотных
сторонах карточек, и испытуемые ее видеть не могли.

Проблема внутреннего диалогизма...

223

Этот набор представляет собой разные типы лексических замен
и допускает возможность классификации с опорой на собственно
языковые ориентиры (синонимия/антонимия, выраженная с помощью отрицаний при одних и тех же лексемах, и антонимия разных
лексем) и с опорой на референтные ассоциации.
II. Классификация фраз также производилась в условиях свободы выбора принципа и без ограничения количества групп. Грамматический тест состоял из двух наборов фраз. Первый представлял
собой активные и пассивные, прямые и инвертированные конструкции — обратимые предложения без семантического ключа:

A1 Ваня побил Петю

B1

Петя побил Ваню

Петю побил Ваня

B2

Ваню побил Петя

A2

A3 Петя побит Ваней

B3 Ваня побит Петей

A4

B4

Ваней побит Петя

Петей побит Ваня

Второй набор включал исходные предложения из первого набора
(прямые активы) и производные от них негативные предложения:

A1 Ваня побил Петю
NA1

Ваня не побил Петю

B1

Петя побил Ваню

NB1 Петя не побил Ваню

Выбор вышеперечисленных конструкций обусловлен тем, что
они сравнительно хорошо изучены лингвистами, психолингвистами и неврологами и моделируют ряд сложных языковых процедур [Slobin 1966; Bever 1970; Fraser, Bellugi, Braun 1963; Dale 1972;
Pankova, Khrakovsky, Shtern 1977/1978; Ахутина 1979; Храковский
1970]. В частности, они использовались ранее для проверки гипотезы Миллера—Хомского, предполагающей психологическую реальность глубинных структур и трансформаций [Chomsky 1957; Iillar,
Chomsky 1963]. Согласно этой гипотезе, говорящий сначала строит ядерное предложение, а потом производит ряд трансформаций
с ним, и наоборот, «понимающий» производит детрансформацион-

…о мозге

224

ный анализ, чтобы получить ядерное предложение. При этом каждый этап трансформаций считается отдельной операцией.
III. Идентификация фраз из первого набора с соответствующими
картинками. В отличие от классификации, идентификация «навязывала» смысловой принцип, чем проверялась возможность сведения сложной грамматики к исходной фразе, отраженной в рисунке.
Использование всех этих тестов позволяло, на наш взгляд, судить
о языковой компетенции человека.1
Ниже представлены результаты, полученные при обследовании
шестнадцати больных после шестидесяти семи унилатеральных
припадков (тридцать четыре правосторонних и тридцать три левосторонних). Обработка данных производилась методами статистики
качественных признаков. Использовался коэффициент коллигации
Юла, позволяющий оценить чистоту попаданий каждых двух элементов (слов или фраз) в одно классификационное множество [Юл,
Кендалл 1960].2 Матрица связи, полученная перебором всех возможных в условиях данного теста пар слов или фраз, служила основой
для построения графов и дендрограмм (рис. 1–3). Слияние отдельных элементов в подмножества, отображенные на дендрограммах,
производилось методом вроцлавской таксономии [Плюта 1980].
На рис. 1 представлены результаты обработки классификаций
лексического материала. В контроле, когда функционируют оба полушария, больные пользуются разными принципами: одни ориен-

1

Мы считаем, что, хотя в реальном материале разделение на competence
и performance чрезвычайно натянуто, в данном случае — в условиях теста — можно говорить об изучении именно компетенции как в понимании Н. Хомского, так и с позиций И. Бахтина, рассматривавшего «предложение как единицу языка в его отличии от высказывания как единицы
речевого общения» [Бахтин 1979]. Согласно М. Бахтину, «существенным
(конститутивным) признаком высказывания является его обращенность
к кому-либо, его адресованность. В отличие от значащих единиц языка —
слова и предложения, — которые безличны, ничьи и никому не адресованы, высказывание имеет и автора (и, естественно, экспрессию...) и адресанта». Поскольку в ситуации теста это условие «адресованности» не выполняется, можно считать, что мы имеем дело с уровнем языка и изучаем именно competence.

2

Коэффициент Юла оценивается по формуле: K = AD – BC / AD + BC, где
A — число случаев попадания обоих слов (фраз) в одно классификационное множество, B — попадание в это множество только первого элемента,
C — второго, D — ни одного.

Проблема внутреннего диалогизма...

тируются на внутриязыковые отношения, другие — на референтные,
многие не могут четко провести ни один принцип или принцип классификации не ясен (возможны сочетания всех тестовых слов друг с
другом). Это отражено в низких уровнях связи и слиянии всех элементов в дерево на дендрограмме.
В условиях угнетения деятельности того или иного полушария
поведение тех же больных расслаивается. Изолированно функционирующее левое полушарие в этом тесте использует метаязыковой
подход. Наиболее сильные связи обнаруживаются между синонимами и антонимами разных типов (см. графы связей).
Обращает на себя внимание, например, сильная связь между словами «А2 глупый» и «NA2 неглупый»: такое сочетание однозначно
подразумевает метаязыковой подход к классификации. Поскольку при использовании такого подхода к классификации возможны
самые разнообразные объединения слов, дендрограмма, как можно
видеть на рисунке, представляет собой дерево.
Правое полушарие проводит классификацию иначе: оно формирует «портрет», составленный из положительных и отрицательных
слов-характеристик: «плохой, глупый, нехороший, неумный» и «хороший, умный, неплохой, неглупый». Таким образом, оно ориентируется не на собственно языковые связи между элементами внутри
каждой группы, а на референт. И графы, и дендрограммы ясно демонстрируют высокий уровень связи внутри каждой из групп и отсутствие связей между положительными и отрицательными «портретами» — графы представляют собой отдельные и замкнутые на
себя фигуры, а дендрограмма распадается.
Анализ классификаций грамматического материала (утвердительных конструкций) демонстрирует рис. 2. И в этом тесте больные
в контроле используют разные принципы классификации. Наблюдается как смешение принципов у одного и того же человека, так и
разные ориентации у разных людей. Ориентация на «содержание»
крайне затруднена (то есть ослаблено понимание грамматики). Такое смешение принципов находит отражение в графах и дендрограмме.
Те же больные в условиях, когда активно левое полушарие, а правое угнетено, ведут себя в эксперименте совершенно иначе. Они
успешно справляются с трансформационным анализом и классифицируют фразы с конечной ориентацией на содержание. В этом состоянии наблюдаются и собственно метаязыковые классификации
(по залогу: отдельно активы, отдельно пассивы, по порядку слов отдельно прямые конструкции, отдельно инвертированные). При этом
больные могут предлагать и несколько разных классификаций: адек-

225

II

I

NP2

A2

NP1

A1

P1 P2 NA1 A2 NA2 A1 NP2 NP1

NA2

P2

NA2

P2

NP1 A1 NA1 P1 P2

NA1

P1

NP1

A1

A2 NA2 NP2

NP2

A2

P1 P2

NA 1

P1

NA1 NA2

NA 2

P2

NP1

A1

A1 A2 NP1 NP2

NP2

A2

Рис. 1. Классификация слов. I — графы связей (сплошные линии — коэффициент коллигации больше 0,3,
штриховые линии — от 0,15 до 0,3); II — дендрограммы сходства (по вертикали — коэффициенты
коллигации); в кружках на графах и дендрограммах коды слов (см. в тексте). Схемы внизу иллюстрируют
состояние, в котором проводилось исследование (зачернено угнетенное полушарие)

1,0
0,9
0,8
0,7
0,6
0,5
0,4
0,3
0,2
0,1
0

NA1

P1

226
…о мозге

II

I

Б1

Б2

Б4

Б3

А3 А1 A4 Б 2 Б 3 Б 4 Б 1 А2

А4
A2
А4

А2

А2 A3 A4 А1

АЗ

А1

Б4

Б2

Б2 Б3 Б4 Б1

Б3

Б1
Б1

A4

Б1 Б4 А 2 А 3

Б4

A1

A 1 A 4 Б3 Б2

А2

Б3

Рис. 2. Классификация фраз (утвердительные конструкции). В кружках коды фраз (см. в тексте),
остальные обозначения те же, что на рис. 1

1,0
0,9
0,8
0,7
0,6
0,5
0,4
0,3
0,2
0,1
0

А3

А1

А3

Б2

Проблема внутреннего диалогизма...

227

228

…о мозге

ватную содержанию, что показывает способность к анализу, и, после
этого, — дополнительные, метаязыковые («можно еще и так»). На
этом фоне удивляют затруднения левого полушария при анализе,
казалось бы, самых простых конструкций — прямых активов: обе исходные конструкции могут оказаться в одной группе при адекватно
понятых других предложениях. Даже прямое указание экспериментатора на имеющееся несоответствие («одно из предложений к этой
группе не подходит») не всегда приводит к исправлению. Отражение
этих затруднений можно видеть на дендрограммах: фразы А1 и B1
присоединяются к остальным конструкциям на самых низких уровнях связи. В целом и графы, и дендрограммы показывают, что принцип ориентации на метаязыковые процедуры и через них на содержание фраз проводится левым полушарием очень четко (см. замкнутые
фигуры графов и соответствующее распадение дендрограммы).
Правое полушарие, напротив, оказывается неспособным к такой
классификации. Большей частью оно объединяет тестовые фразы,
ориентируясь на первое имя в предложении: в одну группу попадают все фразы, начинающиеся с имени «Ваня», в другую — с имени
«Петя». Как видно на рисунке, граф представляет собой фигуру с явными связями по принципу имени. Дендрограмма также четко показывает наличие наиболее тесных связей между фразами, объединенными по имени. Однако, поскольку этот принцип используется
не всегда и возможны иные сочетания, на низком уровне достоверности дендрограмма сливается в дерево. При просьбах расклассифицировать иначе, чем «по имени», больные отказываются, говорят,
что «все разное». Наблюдались случаи, когда делались попытки выяснить роли участников ситуации с помощью интонации или усечением трехчленного актива до двухчленного («Ваня побит»).
На рис. 3 демонстрируется анализ классификаций исходных и негативных конструкций. В контроле доминирует принцип «отдельноисходные, отдельно-негативные». Тот же принцип характерен и для
левого полушария. Правое полушарие ведущего принципа не обнаруживает: дендрограмма никаких связей не выявляет, соответственно, не может быть построен и граф. Это говорит о том, что если для
правого полушария в таком задании отрицательная трансформация
не является ориентиром для классификации, то для левого выделение негативации указывает на метаязыковой подход к тексту.
Особый интерес, на наш взгляд, представляют результаты анализа идентификаций тестовых фраз с картинками. Рисунок 4 показывает количество ошибочных идентификаций каждой из конструкций.
В контроле наибольшие трудности вызывают сложные грамматические конструкции (инвертированные актив и пассив и прямой

Проблема внутреннего диалогизма...

229

А1

А1

NA1

Б1

Б1

NБ1

I

II

1,0
0,9
0,8
0,7
0,6
0,5
0,4
0,3
0,2
0,1
0

А1 Б1 NA1 NБ1

A1 Б1 NA1 NБ1

А1 Б1 NA1 NБ1

Рис. 3. Классификация фраз (исходные и негативные конструкции).
Обозначения те же, что на рис. 1
пассив). Идентификация прямого актива сложности не представляет. Такое же распределение ошибок характерно для правого полушария. Примечательно, что и при идентификации оно может подкладывать фразы к соответствующей картинке с ориентацией на первое
имя в предложении.
Иное распределение ошибок характеризует деятельность левого полушария: наибольшие трудности наблюдаются именно при
идентификации прямых активов. Количество ошибок по сравнению
с идентификациями в контроле и правым полушарием достоверно возрастает. Напротив, сложные конструкции идентифицируются левым полушарием легче. Это находится в полном соответствии
с результатами классификаций; напомним, что у левого полушария
наблюдались трудности с прямым активом. Следует отметить, что
левое полушарие никогда не пользуется в идентификациях принципом первого имени.

…о мозге

230
%
40

1

30

2

20

4

3

10
0

Рис. 4. Ошибки идентификации фраз. 1 — активные конструкции
с прямым порядком слов; 2 — активные конструкции с обратным
порядком слов; 3 — пассивные конструкции с прямым порядком слов;
4 — пассивные конструкции с обратным порядком слов. По вертикали
% ошибочных идентификаций (приведены средние арифметические
и квадратичные ошибки средних). Схемы внизу, как на рис. 1
Таким образом, полученные данные дают основания говорить
о разной роли полушарий мозга в организации языковой способности человека. Для правого полушария важен референт, а не внутриязыковые отношения. При классификации слов оно составляет
«портрет», игнорируя возможные формальные принципы. В грамматических тестах оно ориентируется на первое в предложении имя.
При идентификации фраз с картинками оно более всего затрудняется в анализе пассивов и инвертированных конструкций и также
может пойти по пути идентификации по имени. Анализ ошибочных идентификаций фраз дает возможность говорить о следующей
иерархии сложности грамматических конструкций для правого полушария (по нарастанию сложности): прямой актив, инвертированный пассив, прямой пассив, инвертированный актив (рис. 4).
Левое полушарие и в тех, и в других тестах ведет себя совершенно иначе. При классификации фраз оно не только способно свести
трансформированные конструкции к содержанию, но склонно даже к формальным метаязыковым классификациям. Оно никогда не
ориентируется на первое имя во фразе. Левое полушарие легко понимает сложные грамматические конструкции при идентификации,
но затрудняется в понимании прямого актива. Из этого следует, что
иерархия сложности грамматических конструкций для левого по-

Проблема внутреннего диалогизма...

лушария иная, чем для правого: инвертированный пассив, прямой
пассив, инвертированный и прямой активы. Тенденция к метаязыковым классификациям присутствует и при выполнении лексических тестов.
Выполнение тестовых заданий в контрольных условиях, когда
функционируют оба полушария, свидетельствуют о том, что разнонаправленные принципы, характерные для каждого из них в отдельности, в той или иной степени смешиваются: в грамматических тестах это и ориентация на первое имя, и попытки — более или менее
удачные — трансформировать сложную грамматику к содержанию
исходных предложений, и собственно языковые принципы. В лексических тестах это могут быть и референтные принципы, и формально языковые. Идентификация в контроле обнаруживает ту же иерархию сложности, что и для правого полушария.
Итак, диалог полушарий — это диалог двух разных логик мышления, разных систем осознания (= организации) мира, диалог, обеспечивающий, по определению В. С. Библера, дополнительность «логики структуры» и «не-логики» [Библер 1975]. Представленный нами
материал дает возможность в известной мере проникнуть в этот внутренний диалог и рассмотреть его участников раздельно, попытаться оценить вклад каждого из них в организацию языковой способности человека. Как мы видели, левому полушарию оказывается
трудно разобраться с самыми простыми, «исходными» предложениями: оно легко идентифицирует сложные конструкции и не справляется с идентификацией простых. Ранее мы показали, что к ведению правого полушария относится организация глубинного уровня
языка [Балонов, Деглин, Долинина 1983; Черниговская, Балонов,
Деглин 1983]. В таком случае кажутся объяснимыми затруднения,
вызываемые у левого полушария (когда правое инактивировано)
простейшими конструкциями. Вместе с тем, как мы видели, левое
полушарие, владея трансформационными механизмами, прекрасно справляется со сложными конструкциями. Не следует ли из этого, что процесс такого анализа — не есть сведение трансформаций
к исходному, ядерному предложению (и тогда гипотеза Миллера—
Хомского не верна) (ср. [Clark 1965])? Возможно, прямые активные
предложения вообще не являются исходными, и тогда пассив — не
трансформация из актива (ведь есть языки, для которых пассив более естественен, чем актив). В какой мере и что здесь — универсалия,
характеризующая особенности человеческого мышления, а что объяснимо конкретным языком — пока не ясно.
Особый интерес, на наш взгляд, представляет во внутреннем диалоге роль правого полушария. Как было показано выше, существен-

231

232

…о мозге

ными для него являются не системные отношения в языке, а референт для слов и имя для фраз. Однако, как пишет Ю. М. Лотман,
«внесистемное может быть иносистемно, то есть принадлежать другой системе» [Лотман 1978]. Попытаемся представить, что стоит за
классификациями фраз по первому имени. Согласно правилам глубинного синтаксиса, последовательность «имя — действие — имя»
интерпретируется как выражение отношения «Ag (агенс) — предикат — Pat (патиенс)». Такое понимание последовательности характеризует также ранние этапы развития речи у детей [Fraser, Bellugi,
Braun 1963; Dale 1972; McCarthy 1970; McNeil 1970] и простейшие
языковые возможности антропоидов. Исходя из этого, фразы «Ваня побил Петю» и «Ваню побил Петя» должны интерпретироваться правым полушарием как «Ваня = Ag, Петя = Pat». Возможно и
другое объяснение (не исключающее первое), основывающееся на
правилах актуального членения (выделения темы и ремы). В русском языке для выражения актуального членения предложения,
в основном, служит порядок слов. Одним из наиболее распространенных случаев актуализации является вынесение в начало предложения имени существительного — в любом падеже — в качестве
темы [Ковтунова 1976]. Порядок слов нерелевантен на уровне синтаксиса предложения, но релевантен на уровне его актуального членения: в случаях, когда актуальное членение расходится с синтаксическим, то есть когда тема не совпадает с подлежащим и его группой,
а рема — со сказуемым, начинают действовать правила уровня актуального членения — тема предшествует реме. Именно это правило, по-видимому, и действовало при анализе конструкций правым
полушарием. То, что в ряде случаев больные с инактивированным
левым и активным правым полушарием пытались при анализе помогать себе интонированием (как известно, интонация является другим главным средством актуализации), указывает на правомерность
такой трактовки правополушарных классификаций.
Уже говорилось, что правое полушарие формирует глубинные
уровни речепорождения. Но этих уровней несколько: от доязыковых — уровня мотива и глубинно-семантического, формирующего
«смыслы», до языковых — семантического, где начинается процесс
«выражения смыслов через значения» (Выготский 1982) и происходит пропозиционирование — выделение Ag и Pat, и, наконец, глубинно-синтаксического [Касевич 1977; Выготский 1956; Лурия 1979].
Все ли эти уровни обеспечиваются структурами правого полушария?
Наш материал позволяет более конкретно, чем ранее, обсуждать
границы нейрофизиологического обеспечения глубинных уровней
речепорождения правым и левым полушариями. Мы можем доста-

Проблема внутреннего диалогизма...

точно уверенно говорить о правополушарности первых двух — уровня мотива и уровня глубинно-семантического, на котором происходит глобальное выделение темы и ремы, определение «данного»
(пресуппозиционного [Падучева 1981]) и «нового». Это уровень «индивидуальных смыслов» [Выготский 1956], начала внутренней речи.
Следующий глубинный уровень — это уровень пропозиционирования, выделения деятеля и объекта, этап перевода «индивидуальных
смыслов» в общезначимые понятия; начало простейшего структурирования — следующий этап внутренней речи. Если правое полушарие при классификации по имени рассматривало первое имя как Ag,
а второе как Pat, то и уровень пропозиционирования следует отнести
к ведению правого полушария. И наконец, далее следует глубинносинтаксический уровень, формирующий конкретно-языковые синтаксические структуры. По всей видимости, на этом этапе неизбежно подключение левого полушария.
Из вышесказанного следует, что вопрос о границе между правои левополушарными механизмами обеспечения глубинных уровней
языка сводится к альтернативе: либо эта граница проходит после
уровня выделения темы и ремы, либо после уровня выделения агенса и патиенса. Решить этот вопрос могут дальнейшие исследования.
Таким образом, классифицируя фразы по первому имени, правое полушарие ориентировано, по всей видимости, глобально — на
тему, на имя в мифологически-нерасчлененном смысле [Лотман,
Успенский 1973]: «все про Ваню» и «все про Петю». Этот глобальный принцип объединяет правополушарную деятельность как при
анализе слов, так и при анализе фраз. Этот принцип — сюжетность:
хороший/плохой герой для лексического теста, две разных темы =
= два героя — для грамматического.
Подводя итог, можно сказать, что взаимодействие двух сформулированных выше тенденций — ориентированности на референт
(в широком смысле) и на форму — и есть диалог полушарий мозга.

233

Гетерогенность мышления и эволюция
когнитивных предпочтений:
кросс-культурные
и нейропсихологические аспекты*

В работе Ю. М. Лотмана и Б. А. Успенского «Миф — имя — культура»,
побудившей большой ряд исследователей к осмыслению определенного круга идей, говорится о полюсах мифологического и немифологического мышления: «Противопоставление мифологического
языка собственных имен и функционально приравненных им
групп слов дескриптивному языку науки может, видимо, ассоциироваться с антитезой: поэзия и наука». Такое полярное разведение внешне единого мыслительного процесса смыкается с представлениями о гетерогенности человеческого мышления — наличии
не однородного, единого мышления, а различных его типов, — об
онтогенезе, типологии и соотнесении разных его форм с различными типами текстов культуры. Этот довольно пестрый и все же укладывающийся в «полярность» набор проблем изучался и изучается
представителями разных гуманитарных дисциплин — от этнологов,
антропологов и психологов до историков культуры, семиотиков и
психолингвистов (Дж. Брунер, Л. Выготский, В. Джемс, Вяч. Иванов,
М. Коул, Л. Леви-Брюль, К. Леви-Стросс, А. Н. Леонтьев, Ю. М. Лотман, А. Лурия, Ж. Пиаже, С. Скрибнер, П. Тульвисте, Р. Якобсон и др.).1
В последние годы сформировались представления о мозге как двуединой системе, объединяющей как бы две противоположные «личности», находящиеся в постоянном, бесконечном и необходимом
диалоге. Результатом этого диалога и является порождение новых
текстов, то есть осуществление мышления в этих текстах воплощенного. Возможность такого взгляда на мыслительную деятельность

*

Статья подготовлена в соавторстве с: В. Л. Деглин.

1

Мы чрезвычайно признательны Ю. М. Лотману и П. Тульвисте за предложение идеи исследования и за совместное обсуждение подходов, материалов и результатов.

Гетерогенность мышления и эволюция когнитивных предпочтений...

была гениально теоретически реализована и предвидена для эксперимента Л. Выготским и М. Бахтиным и развита Вяч. Вс. Ивановым,
Ю. М. Лотманом и В. Библеровым.
Бурно развивающаяся сейчас область нейрофизиологии и нейролингвистики — исследование функциональной асимметрии мозга
человека — дает фактические основания для таких представлений.
На современном уровне наших знаний проблемы роли участников
«внутримозгового диалога» сводятся к характеристикам функциональных особенностей правого и левого полушарий мозга. Общую
семиотическую характеристику принципиальных различий раздельнополушарного мышления блестяще сформулировал в одной
из своих работ Р. О. Якобсон [Якобсон 1983]. Использование находящихся в нашем распоряжении методик позволяет выяснить характеристики деятельности правого и левого полушарий, что возможно
лишь в экспериментальной ситуации.
В предыдущих наших публикациях мы касались некоторых языковых аспектов такого диалога полушарий. В данном исследовании
попытаемся показать, что и неоднородность человеческого мышления, вероятно, обусловлена или — по крайней мере — достаточно
жестко связана с функциональной специализацией полушарий мозга, именно и являющихся семиотическими полюсами. Антитезу поэзия—наука сформулируем при этом как оппозицию метафоры—силлогизмы.

Метафоры
Переносное слово (metaphora) — это несвойственное имя, перенесенное с рода на вид, или
с вида на род, или по аналогии.
Аристотель

Общеизвестно, что изучение метафор берет свое начало от Аристотеля, указавшего основные ее свойства, и продолжается очень разносторонне вплоть до нашего века — от работ В. Томашевского,
В. Жирмунского, Р. Якобсона, К. Леви-Стросса, Ю. Лотмана и многих
других, в области теории литературы до позднейших лингво- и логико-теоретических и экспериментально-психологических исследований, гораздо менее известных. Как отмечал Р. Биллоу, автор обзора психологической литературы по метафоре, она обычно изучается
литературоведением, что естественно, но в первую очередь метафора — психологический феномен. До последнего времени метафора
почти полностью игнорировалась как предмет психологического

235

…о мозге

236

исследования. Отметим — для ввода в проблему — основные направления нелитературоведческих исследований.

***
Еще Ульман [Ullman 1966] указывал, что метафора является примером полисемии, присутствующей во всех языках. Язык без такой полисемии нуждался бы в огромной памяти для гигантского объема
слов: каждый возможный объект требовал бы отдельного имени.
Поэтому с семантической точки зрения роль метафоры в языке трудно переоценить. Уорф [Whorf 1969] отмечал, что метафора влияет
как на восприятие явлений языковой культуры, так и на когнитивные процессы в целом. Эта же идея проводится в работах одного из
первых исследователей вербального поведения Скиннера [Skinner
1957]: по его мнению, в новой ситуации, которая не может быть выведена и названа, исходя из имеющегося опыта, метафорический путь
является единственным эффективным способом поведения. Ряд исследователей постулируют эвристическую и продуктивную ценность
метафорики как для науки, так и для искусства (например, [Gordon
1961], [Bruner 1962], [Koestler 1964], [McClosky 1964], [Mackey 1966],
[Dreistadt 1968]).
Обобщая эти соображения, можно вновь обратится к Скиннеру,
подчеркивающему, что эмпирической основой метафорики является постоянный и непременный контроль языка над вновь открытыми свойствами или явлениями мира. Перенос значений с известного
на неизвестное (описываемое), установление подобий, вероятно, является для человека естественной мыслительной операцией, одним
из способов усвоения новой информации. В связи с пониманием метафоры как «орудия» мышления очень интересны данные, полученные при изучении мышления больных с мозговыми нарушениями,
в том числе больных шизофренией (например, [Muncie 1937], [Goldstein 1948], [Jakobson 1956, 1963, 1973, 1980], [Arieti 1955], [Cameron
1964], [Searles 1969], [Chapman et al. 1964], [Pavy 1968]).
Несомненную ценность имеют исследования способности к восприятию и употреблению (порождению) метафор у детей разных
возрастов. Основным выводом этих работ является установление
строгой зависимости адекватного понимания метафорических конструкций от возраста (не ранее одиннадцати лет), четкая корреляция способности к формально-операционному мышлению (в смысле
Пиаже (Piaget)), растущих пропорционально с возрастом. По Пиаже,
исследовавшему понимание детьми пословиц, невозможность такового до определенного возраста объясняется синкретическим харак-

Гетерогенность мышления и эволюция когнитивных предпочтений...

тером мышления и незрелостью соответствующих когнитивных
механизмов, оформление которых и начинается примерно в одиннадцать лет (среди работ этого направления можно назвать следующих авторов: [Arsh, Nerlove 1950], [Billow 1977], [Gardner 1974], [Ervin, Foster 1960], [Klorman, Chapman 1969], [Piaget 1969], [Pollio 1974],
[Richardson, Church 1959]).
Интересен круг исследований, основывающихся на психоаналитической точке зрения, согласно которой гипотетической базой метафорического переноса является проявление (вскрытие) прошлых,
забытых переживаний, причем переживаний, относящихся к психофизической сфере [Sharpe 1968]. Психоаналитики, таким образом,
постулируют подсознательную основу метафорического мышления.
Сходные идеи высказывались и К. Леви-Строссом. Следует отметить,
что, хотя известно мало эмпирических проверок данной гипотезы,
накоплен большой клинический материал, иллюстрирующий эту
идею (например, [Aleksandrovicz 1962], [Cain, Maupin 1961], [Caruth,
Ekstein 1966], [Jones 1950], [Ehrenwald 1966], [Fine, Polio, Simpkinson
1973], [Laffal 1965], [Searles 1969]).
Существует также большая теоретическая литература, исследующая принципы построения метафор, попытки выяснения свойств
метафор, определяющих их качество, понятность и др. (среди занимающихся этими аспектами ученых можно выделить [Fodor, Bever,
Garrett 1974], [Katz 1964], [Richards 1965], [Reinhart 1976], [Touraneau,
Sternberg 1978], [Tversky 1977], [Van Dijk 1975], [Ziff 1964]).
В целом упомянутая выше литература свидетельствует о том, что
метафора несомненно является важным объектом изучения одного
из типов мышления. Исследований понимания метафор в условиях изолированного функционирования левого и правого полушарий
мозга, насколько нам известно, не проводилось.

Понимание метафор и идиом левым и правым
полушариями мозга1
Исследование проведено в психиатрической клинике на больных,
проходивших курс лечения унилатеральными электросудорожными припадками, вызывающими временное угнетение функций одного полушария и одновременное облегчение функций противопо1

Мы исследовали метафоры и как крайний случай «застывших метафор» — идиомы.

237

…о мозге

238

ложного (см. [Балонов и др. 1979]). У каждого больного чередовались право- и левосторонние процедуры, что позволяло сопоставить
эффекты угнетения правого и левого полушарий. В эксперименте
использовались десять наборов с метафорами и десять с идиомами.1
Каждому испытуемому одновременно предлагали прочитать три
карточки, на одной из которых была напечатана метафора (идиома)
(«Горит Восток»), на другой — формально сходная с ней фраза («Горит дом») и на третьей — фраза, интерпретирующая данную метафору (идиому) («Восходит солнце»). Испытуемый должен был положить вместе карточки, которые, по его мнению, подходят друг к
другу. Правильными считались ответы, когда вместе оказывались
метафоры (идиомы) и их интерпретации («Горит Восток» — «Восходит солнце»), формальными — когда объединялись формально
сходные фразы («Горит Восток» — «Горит дом»), и нелепыми считались ответы типа «Горит дом» — «Восходит солнце».
Исследованы пятнадцать испытуемых, каждый в контрольных
условиях, когда функционируют оба полушария, после левосторонних и правосторонних процедур.
Результаты исследования показали, что левое и правое полушария мозга относятся к этой задаче различно. Рассмотрим сначала понимание идиом. Таблица 1 демонстрирует статические характеристики ответов испытуемых. Как можно видеть, в контрольных
условиях преобладают правильные ответы, есть некоторое количество формальных и совсем мало нелепых. Левое полушарие гораздо чаще, чем в контроле и чем правое полушарие, пользуется
формальным принципом расшифровки идиом, ориентируясь на поэлементный состав фраз; именно его сфера — нелепые ответы. Подобных ответов правое полушарие никогда не дает. Более того, изолированно функционирующее правое полушарие понимает идиомы
не только существенно лучше, чем левое (90 % правильных ответов
против 46 % ), но и лучше, чем оба полушария вместе в контрольных
условиях. Встречались даже поразительные случаи, когда по мере
восстановления функций левого полушария и ослабления доминирующей роли правого испытуемый терял способность правильно понимать идиомы. Иначе говоря, правым полушарием он понимал их
лучше и быстрее, чем в контроле, а с участием левого как бы опять
забывал.
Таким образом, для понимания идиом роль правого полушария,
бесспорно, ведущая.

1

Цифры перед предложениями являются условной нумерацией.

Гетерогенность мышления и эволюция когнитивных предпочтений...
Метафоры
1. Года проходят мимо
2. Машины проезжают мимо
3. Человек стареет

58. Когда для смертного умолкнет
шумный день
59. Сегодня был шумный день
60. Жизнь подошла к концу

4. Бегут ручьи
5. Дети бегут из школы
6. Вода течет с горы

61. Когда кипит и стынет кровь
62. То жара, то холод
63. Волноваться, переживать

46. Деревья в серебре
47. Хрусталь в серебре
48. Снежный день

64. Жемчугом сверкнула улыбка
65. Сверкнуло жемчужное кольцо
66. Красивые зубы

49. Горит Восток
50. Горит дом
51. Восходит солнце

67. Выплыл серебряный серп
68. Вынули стальной серп
69. Взошла луна

52. Веков струится водопад
53. Ниагарский водопад
54. История

70. Величавый возглас воли
71. Удивленный возглас человека
72. Шум прибоя
Идиомы

10. Лезть в бутылку
11. Лезть в окно
12. Сердиться

25. Дырявая голова
26. Дырявое платье
27. Плохая память

13. Ну и заварил же ты кашу!
14. Мама сварила обед
15. Ты доставил нам много хлопот

31. Нести чепуху
32. Нести сумку
33. Говорить глупости

16. Стальные нервы
17. Стальные рельсы
18. Сильный человек

34. Обвести вокруг пальца
35. Водить вокруг дома
36. Обмануть

19. Он сидит сложа руки
20. Он сидит на стуле
21. Он бездельник

37. Широкая натура
38. Широкая улица
39. Щедрый человек

22. Все висит на волоске
23. Пальто висит в шкафу
24. Человек находится в опасности

40. Выйти из себя
41. Выйти из дома
42. Рассердиться

239

…о мозге

240

Таблица 1. Результаты статистической обработки понимания
метафор и идиом правым и левым полушариями мозга
(количество разных ответов в %)

Ответы

Контрольные
исследования

Активно
левое
полушарие

Активно
правое
полушарие

Достоверность (p) отличий
Контроль
от левого

Контроль
Левого от
от праправого
вого

Идиомы
Правильные

87 ± 3 %

46 ± 5 %

90 ± 3 %

0,001

недостоверно

0,001

Формальные

11 ± 3 %

44 ± 5 %

10 ± 3 %

0,001

недостоверно

0,001

Нелепые

2 ± 1%

10 ± 3 %



0,01

недостоверно

0,01

Метафоры
Правильные

79 ± 4 %

44 ± 5 %

63 ± 4 %

0,001

недостоверно

0,001

Формальные

18 ± 4 %

44 ± 5 %

30 ± 4 %

0,001

0,05

0,05

Нелепые

3 ± 1%

12 ± 3 %

2 ± 1%

0,01

недостоверно

0,01

Примечание: чем меньше величина p, тем выше достоверность различий.

Рассмотрим теперь отношение левого и правого полушарий к метафорам. Как видно из табл. 1, в контроле, так же как и при оперировании идиомами, преобладают правильные ответы, но формальных
и нелепых ответов больше. Изолированно функционирующее левое
полушарие в равной мере может пойти и по правильному пути, и по
формальному. Увеличивается количество нелепых ответов. Правое
полушарие правильно интерпретирует метафоры, хотя и несколько хуже, чем в контроле, но достоверно лучше, чем изолированное
левое полушарие. Нелепых ответов, как и в заданиях с идиомами,
больше всего дает левое полушарие. Таким образом, и для понимания метафор ведущую роль играет правое полушарие.
Интересно отметить, что в зависимости от того, какое полушарие
функционирует, меняется по-разному понимание тех или иных идиом и метафор. Оказывается, что «иерархия сложности» для контроля, левого и правого полушарий различна (табл. 2). Обращают
на себя внимание идиомы 16–18, 19–20, 22–24 и особенно 10–12

Гетерогенность мышления и эволюция когнитивных предпочтений...

Таблица 2. Иерархия сложности метафор и идиом
для понимания в контрольных условиях,
правым и левым полушариями мозга
(количество правильных ответов в %)
Номер

Контроль

Левым

Правым

Идиомы
16–18

80

40

90

19–20

80

20

90

10–12

90

0

70

22–24

90

60

100

34–36

90

80

90

13–15

100

60

80

25–27

100

60

100

31–33

100

80

100

37–39

100

40

90

40–42

100

30

90

Метафоры
52–54

50

0

10

67–69

50

50

70

46–48

80

40

80

61–63

80

30

60

64–66

80

50

80

49–51

90

60

80

1–3

100

40

70

4–6

100

90

80

58–60

100

30

40

70–72

100

40

80

(«Лезть в бутылку», «Лезть в окно», «Сердиться»), которая в контроле 90 % случаев интерпретировалась правильно, правым полушарием — в 70 % и никогда — левым. Очевидна важная роль правого
полушария и для понимания метафор (например, 67–69; 70 % против 50 % соответственно правым и обоими полушариями. Из общей
закономерности выпадает метафора 4–6 «Бегут ручьи»). Следует заметить, что эти наборы метафор и идиом несомненно требуют тща-

241

242

…о мозге

тельного структурного и филологического анализа для объяснения
приведенных иерархий сложности.
Таким образом, из изложенного экспериментального материала
следует, что в понимании метафор и идиом главная роль принадлежит правому полушарию, долго считавшемуся неречевым. Особенно ярко это проявляется в отношении идиом. Как подчеркивалось
Вяч. Вс. Ивановым и было показано в работах нашей лаборатории,
правое полушарие хранит готовые куски текста — штампы, фразеологизмы, ругательства.
Наш материал свидетельствует о том, что правое полушарие действительно знает, помнит идиомы: их содержание максимально зашифровано, и анализировать его практически бесполезно — идиомы можно только знать или не знать. Поэтому левое полушарие,
функционируя изолированно и, соответственно, не имея памяти на
эти штампы, оказывается в сложной ситуации: оно тщетно пытается
пословно дешифровать содержание, пользуясь свойственными ему
формально-языковыми навыками. Такая дешифровка, естественно,
оказывается малоуспешной, так как у идиом дистанция от формы до
«детоната» очень велика.
В то же время, как уже говорилось, правое полушарие не дает нелепых ответов, тогда как левое дает их больше, чем в контроле. Это,
по-видимому, объясняется тем, что в условиях взаимной корреляции полушарий (в контроле) правое «удерживает» левое от характерной для него тенденции к странным, необъяснимым и усложненным сочетаниям (это правомерно и для других видов деятельности,
например спонтанной речи левого полушария [Николаенко 1983]).
В отличие от идиом, метафоры все-таки дешифровке поддаются, поэтому левое полушарие как-то их интерпретирует и понимает, пользуясь своими лингвистическими возможностями. Тем более
примечательно, что и их оказывается недостаточно: роль правого
полушария выявляется как ведущая в этой, казалось бы, чисто левополушарной задаче — анализе нового текста. Характерно и поведение больных при выполнении заданий: в условиях функционирования левого полушария больные жалуются на то, что задание
большое, непонятное, скучное, что «мозг раздваивается». Те же
больные в условиях функционирования правого полушария, напротив, говорят, что им интересно, все получается и т. п.
Примечательно, что правое полушарие, как следует из беседы
с испытуемым, часто метафору не понимает (не может интерпретировать устно), но при этом подбирает фразы правильно. Создается
впечатление, что оно производит анализ не поэлементно, а в целом,
гештальтно, хотя трудно понять, как это возможно. Левое полуша-

Гетерогенность мышления и эволюция когнитивных предпочтений...

рие может вести себя противоположно — больной объясняет метафору в беседе и тут же неверно классифицирует фразы. Нужно подчеркнуть, однако, что приведенные примеры не часты и не вносят
изменений в общую статистику.

Силлогизмы
...силлогизм же есть речь, в которой если нечто
предположено, то через положенное из него с
необходимостью вытекает нечто отличное от
положенного в силу того, что положенное есть.
Совершенным я называю силлогизм, который для выявления необходимости не нуждается ни в чем другом, кроме того, что принято.
Аристотель

Исследование способности решать силлогистические задачи — неоднократно применявшийся прием как для изучения таких способностей у детей разного возраста, так и для выявления межкультурных различий. Это связано с тем, что при решении таких задач
проявляется и сам факт наличия или отсутствия такой способности,
и способы, используемые в процессе решения. Поскольку оказывается, что типы решений разнообразны, то ставится вопрос о проявлении в таком виде вербальной деятельности того или иного типа
мышления.
Психологи, занимавшиеся изучением мышления и исходящие
из представления о его гетерогенности, обсуждают, в основном, следующий круг вопросов: в чем причина гетерогенности? какие типы мышления существуют? сосуществуют ли разные типы мышления или сменяют друг друга в зависимости от возраста, образования,
вида деятельности? как отличается мышление представителей традиционных культур от мышления людей, получивших образование
«современного» типа? противопоставлены ли бинарно «традициональное» (архаическое, мифологическое) мышление и «современное» (научное) или есть переходные, смежные его типы? правомерны ли противопоставления по типу «абстрактное» — «конкретное»,
«логическое» — «нелогическое», «теоретическое» — «эмпирическое»? и т. д. (прекрасный образ и анализ соответствующей литературы см. [Тульвисте 1977, 1981]).
Общепринятым в современной психологии считается качественное отличие детского мышления от взрослого. Начиная с ранних работ Пиаже и Выготского, описываются специфические черты дет-

243

244

…о мозге

ского мышления от взрослого, выделяются характеристики для
разных этапов онтогенеза. При этом традиция, идущая от Пиаже
(и сходные с ней идеи К. Леви-Стросса о pensee sauvage), постулирует наличие в онтогенезе этапа детского мышления, преодолеваемого к взрослому состоянию в процессе развития психики. Эта точка
зрения встречает много возражений. Школа Выготского придерживается иных позиций: истоки вербального мышления выводятся из
культуры, а не из биологии, и считается, что мышление соответствует определенным видам деятельности. Ожидается (и подтверждается экспериментально) сосуществование у взрослого человека разных
типов мышления, проявляемых в различных обстоятельствах. В основе типологии Выготского лежит противопоставление мышления
в «комплексах», где связь между элементами не логическая, а подчеркнутая эмпирически, и мышления в «научных понятиях», в основе которых лежат связи, логически тождественные между собой,
единообразные и, что существенно, систематически усвоенные в
ходе образования. В отличие от «комплексного» мышления, характерного для детей и представителей традициональных культур, «научное мышление» — осознанно и, более того, может осознавать и сами понятия, а не только эмпирические связи. Следует подчеркнуть,
что Выготский отмечал частое применение взрослыми «современных культур» — «комплексного» мышления.
Представители этого направления в последние годы предприняли многочисленные онтогенетические и межкультурные экспериментальные исследования типов мышления и, в частности, на
примере решения силлогистических задач как модели мышления
в «научных понятиях». Основные исследования были выполнены
А. Р. Лурия, П. Тульвисте (см. также [Cole, Scribner 1974] и работы
в области антропологии познания [Henle 1966]).
Заслуживающие особого внимания экспериментальные факты
и выводы, полученные к настоящему моменту, таковы:
1) способность к адекватному решению силлогизмов отсутствует
у представителей традициональных обществ, не получивших
«современного» образования;
2) представители тех же культур, обучавшиеся в школе, оказываются способными к решению силлогистических задач, причем на начальных этапах только в том случае, если эти задачи носят абстрактный или, точнее говоря, отвлеченный от их
«практической жизни» характер;
3) главный вывод, следующий из анализа экспериментальных
фактов, таков: не существует единого и направленного пути развития человеческого мышления, по которому оно шло

Гетерогенность мышления и эволюция когнитивных предпочтений...

бы в процессе онтогенеза; более вероятно, что определенные
виды деятельности формируют различные типы мышления,
пригодного для создания и восприятия определенных типов
культурных текстов (см. [Tulviste 1978]).
Исходя из высказанной в начале статьи идеи о полярности левои правополушарного мышления, нам показалось интересным проверить, как происходит решение силлогизмов в условиях изолированного функционирования полушарий. Подобные экспериментальные
исследования нам не известны.

Решение силлогистических задач левым
и правым полушариями мозга
Исследование проведено в тех же условиях, что и в описанной выше серии экспериментов, то есть в контроле, после левосторонних
и правосторонних процедур. Каждому испытуемому предъявлялись
поочередно десять карточек с напечатанными на них силлогистическими задачами, представлявшими собой комплекс из двух посылок — большой и малой — и вопроса.
1. Во всех реках, где ставят сети, водится рыба.
На реке Нева ставят сети.
Водится в Неве рыба или нет?
2. У каждого государства есть флаг.
Замбия — государство.
Есть у Замбии флаг или нет?
3. Таня и Оля всегда вместе пьют чай.
Таня пьет чай в три часа дня.
Пьет ли Оля чай, когда три часа?
4. Все драгоценные металлы не ржавеют.
Молибден — драгоценный металл.
Ржавеет молибден или нет?
5. Каждый художник умеет нарисовать зайца.
Дюрер — художник.
Умеет Дюрер нарисовать зайца или нет?
6. У всех квадратов стороны одинаковые.
Девочка нарисовала на доске квадрат.
У этого квадрата стороны одинаковые или нет?

245

…о мозге

246
7. Летом на широте Ленинграда белые ночи.
Город Приморск находится на этой широте.
Летом в Приморске белые ночи или нет?

8. Все числа, которые кончаются на 5, делятся на 5 без остатка.
Число 705 кончается на 5.
Делится число 705 на 5 без остатка или нет?
9. На всех больших улицах стоят светофоры.
Улица Дыбенко — большая.
Есть на улице Дыбенко светофоры или нет?
10. Все млекопитающие кормят своих детей молоком.
Кенгуру — млекопитающее.
Кормит кенгуру своих детей молоком или нет?
Помимо ответа на вопрос задачи, испытуемого просили объяснить, на основании чего был сделан соответствующий вывод. Из этого мы заключили, как именно решалась данная задача: как силлогизм, когда вывод делается на основании сопоставления большой и
малой посылок (теоретический способ), или исходя из жизненного
опыта (или его отсутствия: «не знаю никакого молибдена») — эмпирически. Как можно видеть, набор задач представлял собой два типа
силлогизмов: абстрактные, не подразумевавшие наличия эмпирических знаний (№ 2, 4, 5, 6, 10), и конкретные, где для ответа на вопрос
может быть привлечен жизненный опыт (№ 1, 3, 7, 8, 9).
Из представленных в табл. 3 результатов видно, что левое полушарие в 95 % случаев подходит к решению силлогизмов теоретически, в 5 % — эмпирически. Силлогизмы решаются быстро и четко,
исходя именно из текста задач, что многими специально оговаривается, часто с однозначной мотивировкой: «Если здесь написано,
что каждый художник умеет нарисовать зайца, а Дюрер — художник, значит, он умеет нарисовать зайца». Правое полушарие подходит к решению силлогизмов иначе. Из таблицы видно, что оно лишь
в 69 % случаев делает это теоретически, 31 % ответов — эмпирические. Отличия в выборе принципа решения правым и левым полушариями статистически достоверны. Важно подчеркнуть также разницу вербального поведения испытуемых с активным левым или
правым полушарием: степень уверенности, скорость ответа — мгновенно и уверенно левым полушарием и медленно и с сомнениями —
правым. Например, одна больная с высшим техническим образованием, прекрасно решавшая все левым полушарием, засомневались
вдруг — правым, — равны ли стороны у квадрата.

Гетерогенность мышления и эволюция когнитивных предпочтений...

247

Интересно сопоставить в этой связи несколько ответов одних и тех
же испытуемых в условиях функционирования правого и левого полушарий. Левым: «Дюрер умеет нарисовать портрет матери очень
хорошо, умеет и зайца, потому что художник, я его знаю». Правым,
та же больная: «Дюрер? Умеет, наверно... (неуверенно). Не припомню». На вопрос, знает ли такого художника: «Слышала, кажется, не
уверена». Другая больная, левым: «Дюрер умеет». Правым: «А что
такое Дюрер? Не знаю, умеет ли». Другой больной, левым (после
прочтения большой посылки силлогизма с числами): «Да, я тоже
так думаю». После всего силлогизма: «Да, конечно, делится». Он
же, правым, после прочтения большой посылки: «Ха! Не верю!» После прочтения малой: «Правильно! Я тоже так думаю». После всего
силлогизма: «Не могу, я не знаю, что такое “без остатка”» (больной
учится в техническом вузе). Еще один больной, левым: «Да, в Приморске белые ночи, раз на той же широте». Он же правым: «Все равно не знаю, какие там ночи, кто его знает, где этот Приморск».
Еще более показательна произведенная нами раздельная обработка понимания абстрактных и конкретных силлогизмов. Как видно из таблицы, левое полушарие абстрактные силлогизмы в 100 %
случаев решает без привлечения жизненного опыта, то есть теоретически. Правое полушарие такие силлогизмы решает только в 87 %
случаев теоретически, а в 13 % — что исключает случайность ошибок — пытается решить их эмпирически. («Кто его знает, этот квадрат, какие у него стороны?», «Должен быть у Замбии флаг, хотя это
Африка», «Наверно, сумел бы Дюрер нарисовать зайца, если б захотел, одаренному человеку не так трудно нарисовать зайца» и т. п.)
Таблица 3. Результаты статистической обработки понимания
силлогизмов правым и левым полушариями мозга
(количество разных типов решений в %)
Типы ответов
Тип силлогизма

Активно левое
полушарие

Контроль

Активно правое
полушарие

теоретич. эмпирич. теоретич. эмпирич. теоретич. эмпирич.
Абстрактные

98

2

100



87

13

Конкретные

88

12

90

10

52

48

В целом

93

7

95

5

69

31

248

…о мозге

При решении конкретных силлогизмов левое полушарие в 90 %
случаев пользуется теоретическим способом решения, а в 10 % — эмпирическим («Не пьет Оля чай, потому что чай надо пить с утра,
в три часа уже вся работа кончается», «Водится в Неве рыба, раз ставят сети, но несъедобная рыба, съедобная рыба не может быть в Неве: там много машинного масла» и т. п.).
Совершенно иначе подходит к решению конкретных силлогизмов правое полушарие. Почти в половине случаев — 48 % — оно использует эмпирический подход. Примеров можно было бы приводить очень много, обратим внимание только на некоторые.
Так, в соответствующем силлогизме большинство испытуемых
начинают реально (часто письменно) делить 705 на 5. Заметим, что
те же люди прекрасно «доверяли» посылкам силлогизма в условиях функционирования левого полушария. Почти все на вопрос, водится ли в Неве рыба, отвечают правым полушарием: «Да, водится,
я сам ловил (жарил, ел)». В других силлогизмах отвечают, например: «А где этот Приморск?», «А белые ночи — это по долготе или
по широте?», «Нет, не знаю ни Тани, ни Оли, кто их знает, пьют они
чай или нет».
Результаты исследований способности решения силлогистических задач в контрольном состоянии, когда функционируют оба полушария, свидетельствуют о сходстве вербального поведения с таковыми при активном левом полушарии.
Итак, из вышесказанного следует, что левое и правое полушария
мозга в решении силлогистических задач пользуются совершенно разными стратегиями: левое полушарие склонно использовать
теоретический подход, правое — эмпирический. Кроме того, важно подчеркнуть, что использование того или иного подхода определяется еще и типом силлогизма, то есть в известном смысле видом
деятельности (вспомним упоминавшиеся выше межкультурные исследования).
Все это дает, как нам кажется, основания говорить о том, что идеи
Выготского о двух основных типах мышления — «комплексном»
и «научном» — получают экспериментальное обоснование: выделяемые им типы мышления оказываются связанными с определенными мозговыми структурами. В то же время спор между сторонниками идей Выготского и идей Пиаже этими данными, пожалуй,
нейтрализуется, поскольку, с одной стороны, такая дихотомия заложена в самом мозгу, стало быть, имеет природу биологическую,
а с другой стороны, использование того или иного типа мышления
определяется видом вербальной деятельности и, стало быть, имеет
культурную детерминированность.

Гетерогенность мышления и эволюция когнитивных предпочтений...

По всей видимости, мозг как таковой имеет ряд потенций, а реализация той или иной из них и мера этой реализации принадлежит
к сфере культурно-исторической. В этой связи следует вспомнить
идеи Л. С. Выготского и позже А. Р. Лурия, согласно которым соответствующие функциональные структуры мозга формируются прижизненно под воздействием культуры.
Подводя итог, выделим те общие принципы, которые определяют вербально мыслительные способности правого и левого полушарий при решении задач на понимание метафор (идиом) и силлогизмов.
Правое полушарие — возможный носитель метафорического (архаического, мифологического, «комплексного») сознания — помнит
идиомы и необходимо участвует в дешифровке метафор, пользуясь
при этом не поэлементным, лингвистическим анализом, а целостным, комплексным, гештальтным восприятием. (Это, вероятно, ответ на вопрос, которым заканчивается уже упоминавшийся обзор
психологической литературы по метафоре: является ли метафора примером образного мышления или лингвистические элементы в ней превалируют?) Те же черты правое полушарие проявляет и при решении силлогизмов: строго говоря, силлогизмов оно и
не решает, а пытается создать на предложенную тему свою модель,
питаемую накопленным жизненным опытом. Правому полушарию
важнее вспомнить, есть ли в Неве рыба и как она ловилась, и выяснить практически, делится ли 705 на 5, нежели довериться ненадежным для него заявлениям о том, что неизвестный ему (и более того,
не драгоценный металл) молибден, как и все драгоценные металлы,
не ржавеет.
Все это ассоциируется с идеями А. Я. Гуревича об архаическом сознании — цикличном, заполненном конкретными событиями времени (а не времени вообще), о его абсолютном предпочтении старого,
известного, проверенного и отсутствии всякого интереса к «новому,
априорному, существующему вне и до опыта». Для такого правополушарного сознания важно лишь то, что существует «в самом опыте и составляет его неотъемлемую часть, которую невозможно выделить из жизненной ткани» [Гуревич 1972].
Иной мир левого полушария, носителя «научного мышления»,
новой информации, формальной логики. Одно, без правого полушария, оно не помнит идиом и хотя пытается, но почти не может
дешифровать метафоры, так как для этого одного структурирования недостаточно. Зато с чисто логической задачей решения силлогизмов оно справляется блестяще — ему вполне хватает известной (выученной) схемы решения, оно и не пытается проверить «так

249

250

…о мозге

ли», вспомнить свой опыт. Оно формально и ориентировано на восприятие не просто новой, но и рационально поданной информации.
В своем крайнем проявлении оно занимается схоластикой, «игрой
в бисер».
Таким образом, гетерогенность мышления определяется функциональной специализацией полушарий мозга человека. Правополушарное мышление ни в коей мере нельзя считать неполноценным или второстепенным (как это до сих пор принято). Настолько
же неправомерно сейчас было бы утверждение отсталости, неразвитости традиционального и детского мышления. Не в меньшей мере,
если не в большей, чем левополушарное, оно является участником
творческого процесса, и в обсуждаемой антитезе его сфера — поэзия.

Латерализация языков у билингва

Распределение функций полушарий мозга в обеспечении речевой
деятельности при билингвизме остается объектом пристального
внимания исследователей, несмотря на более чем вековую историю
и значительное количество фундаментальных работ, появившихся в
последние годы. Нужно отметить, что имеющиеся экспериментальные данные очень разнородны и часто получают едва ли не взаимоисключающую интерпретацию.
Большая часть фактов была получена на больных с очаговыми поражениями головного мозга в связи с наблюдавшейся «афазией полиглотов». Отмечалось, что при такого рода афазии восстановление языков происходит неравномерно: языки ведут себя
по-разному — одни вытесняются, другие вспоминаются; характер
восстановления тех или иных речевых функций также очень разнообразен — больной может понимать какой-либо из языков, но не
говорить на нем, говорить, но не писать или писать только какимлибо определенным образом, например готическим шрифтом; может сохраниться способность называть предметы на данном языке,
но не строить фразы и т. п. В последнее время в связи с использованием неинвазивных методов исследования латерализации — дихотических, дихоптических, отставленной слуховой обратной связи —
получены многочисленные и не менее противоречивые данные на
здоровом контингенте испытуемых (двух- и многоязычных). Все
разнообразие фактов и интерпретаций можно свести к следующим
основным положениям.
I. Характер мозговой организации разных языков у одного и того
же индивида может отличаться.
II. Доминантность полушарий для разных языков — явление
парциальное и динамическое, она может меняться в зависимости
от языкового и культурного окружения, сферы применения данного языка.
III. Мозговая организация каждого из языков зависит от двух
групп факторов:
неязыковые —
1) возраст,
2) способ и
3) очередность усвоения языка;

252

…о мозге

языковые —
1) тип слоговой структуры данного языка — существует мнение, что языки с закрытым слогом (большинство языков мира) в большей мере латерализованы в левом полушарии, тогда
как языки с открытым слогом (японский и полинезийские) —
в правом;
2) соотношение алфавитной и иероглифической систем письма —
предполагается, что языки с алфавитной системой письма более левополушарно латерализованы, языки с иероглифической — более правополушарно;
3) направление письма — языки с направлением письма слева
направо более левополушарно латерализованы, с направлением справа налево — более правополушарно;
4) ориентированность данного языка на европейский «логический» тип мышления (более левополушарно организованные)
или на мифопоэтическую, образную традицию (более правополушарно).
Подробный обзор состояния проблемы на современном этапе
можно найти в исследованиях [Иванов 1985; Черниговская, Балонов, Деглин 1983; Albert, Оblег 1978; Baur, Grzybek 1985; Besner, Daniels, Slade 1982; Grzybek 1983; Dornic 1978; Galloway, Scarcella 1982;
Green 1986; Grosjean 1982; Sussman, Frankein, Simon 1982; Obler et al.
1982; Paradis 1977; Paradis, Lebrun 1983; Whitaker 1978; Hatta 1981;
Yamadori, Nagashima, Tamaki 1983].
В нашем предыдущем исследовании, касающемся проблемы билингвизма в связи с мозговым его обеспечением, изучалась латерализация языков у билингва с родным языком туркменским и вторым — русским, выученным школьным методом [Черниговская,
Балонов, Деглин 1983; Chernigovskaya, Balonov, Deglin 1983]. Исследование проводилось в психиатрической клинике во время унилатеральной электросудорожной терапии. Больной обследовался после левосторонних и правосторонних воздействий. Было показано,
что в условиях угнетения левого полушария и восстановление речи,
и выполнение метаязыковых тестов, и пересказ коротких рассказов
гораздо успешнее осуществляются на родном языке, тогда как те же
функции на втором языке значительно затруднены. В условиях угнетения правого полушария картина менялась на противоположную:
все языковые функции гораздо успешнее осуществлялись на русском
языке, тогда как на родном языке они оказывались в значительной
мере затрудненными. Анализ материала показал, что различие роли полушарий сводится к разной латерализации механизмов, обеспечивающих начальные этапы порождения речи на разных язы-

Латерализация языков у билингва

ках: для первого (родного) языка они обеспечиваются структурами
правого полушария, для второго — структурами левого полушария;
завершающий этап речепорождающего процесса обеспечивается на
обоих языках структурами левого полушария. Решающими факторами, таким образом, оказываются очередность и способ усвоения
языка (первый — туркменский — был усвоен прямым материнским
методом, второй — русский — рациональным, школьным).
В данной статье приводится анализ аналогичного случая билингвизма, когда второй язык выучен школьным методом. Задачей исследования была проверка гипотезы о значении очередности и способа усвоения языка для его латерализации. Кроме того, поскольку в
описываемом в данной работе случае родным языком является русский (в отличие от предыдущего исследования, где русский являлся вторым), представлялась возможность выяснить судьбу латерализации одного и того же языка, выступающего в разных ролях. Это
особенно интересно, поскольку при обсуждении нашей предыдущей работы высказывались предположения, что большее правополушарное обеспечение туркменского языка может быть связано с его
«восточным характером» (см. в связи с этим [Иванов 1981]).

Методика и материал
Исследование выполнено в процессе проведения электросудорожной терапии методом унилатеральных припадков (УП), которые вызываются нанесением электрического стимула на одну половину
головы (правую или левую). Метод позволяет сравнивать эффекты
угнетения правого и левого полушарий мозга (соответственно Л и П)
у одного и того же человека, так как после УП в течение 30–40 минут
деятельность угнетенного полушария подавлена, а деятельность интактного полушария реципрокно облегчена [Балонов, Деглин, Черниговская 1985].
Исследовалось влияние право- и левосторонних УП на речевые
функции у больной-билингва: прослеживалось влияние угнетения
левого или правого полушария на скорость и характер восстановления речи на русском и английском языках, а также на выполнение
лексических и грамматических тестов и пересказ короткого рассказа
на обоих языках.
Языковой анамнез. Русскоязычная больная, хорошо владеющая английским языком, который впервые стала изучать в школе.
Закончила английское отделение Института иностранных языков,
затем курсы гидов-переводчиков в «Интуристе». Работала гидом,

253

…о мозге

254

то есть практиковала устную английскую речь. Впоследствии работала преподавателем английского языка на гуманитарных факультетах, библиографом иностранной литературы и переводчиком научных текстов, то есть знакома с достаточно сложным научным
языком. Оценивает свое знание языка как очень хорошее.
Лексический тест состоял из напечатанных на отдельных карточках слов, представляющих собой разные типы лексических замен: «хороший, нехороший, плохой, неплохой, глупый, неглупый,
умный, неумный». Как было показано нами ранее [Черниговская,
Деглин 1984; Chernigovskaya, Deglin 1986], в условиях угнетения
функций П и реципрокного облегчения функций Л больные, которых просят расклассифицировать слова, делают это с ориентацией
на собственно языковые факторы (синонимия, антонимия); в противоположных условиях они ориентируются на внеязыковые факторы:
в одну группу объединяются слова, обозначающие положительные
качества личности, в другую — слова, обозначающие отрицательные
качества, то есть составляются так называемые портреты.
Грамматический тест состоял из напечатанных на отдельных карточках предложений разной синтаксической сложности,
представляющих собой описания ситуаций, в которых субъектом
действия является то одно, то другое лицо (активные и пассивные
конструкции, фразы с прямым и обратным порядком слов): «Ваня
побил Петю, Петю побил Ваня, Петя побит Ваней, Ваней побит Петя, Петя побил Ваню, Ваню побил Петя, Ваня побит Петей, Петей побит Ваня». Понимание тестовых фраз требует полного анализа синтаксической структуры для выявления субъекта и объекта действия.
Испытуемой предлагали классифицировать слова и фразы любым
угодным ей образом. В грамматическом тесте, кроме того, нужно было идентифицировать фразы с соответствующими картинками, что
являлось прямой проверкой понимания смысла предложения. Помимо того больной зачитывали короткий рассказ на обоих языках
и просили его пересказать.

Результаты
Характер восстановления языков. Скорость и характер восстановления обоих языков после лево- и правосторонних УП различались. После левосторонних УП восстановление речи начиналось
на 6—7 минуте, при этом восстановление русского языка несколько опережало восстановление английского (см. табл. 1). Испытуемая
отвечала по-русски независимо от того, на каком языке задавались

Латерализация языков у билингва

255

Таблица 1. Динамика восстановления родного (русского) и второго
(английского) языков после лево- и правосторонних УП

Задание

время восстановления, мин

время восстановления, мин

Первые
ответы
на вопросы

7

Выполнение инструкций

7

Называние
предметов

Ответы
на вопросы
о местонахождении
и дате

7–8

9–13

28

29–40

Русский

6

Русский

6

Русский

6–7

Рус- 16–40
ский–
английский
(автоматически)
Английский

Русский

Русский

язык ответа

обращение
по-русски

язык ответа

обращение
по-английски

язык ответа

обращение
по-русски

язык ответа

обращение
по-английски

время восстановления, мин

Правосторонние УП

время восстановления, мин

Левосторонние УП

2

Английский

2

Английский

2–3

Английский

2–4

Английский

2–3

Английский

2–3

Английский

5

Русский

6

Английский

6

Английский

6–16

Спонтанный
английский

16–24

Интерференция русского и английского

25–29

Затрудненный
английский

Предпочитает русский; английский с ошибками

вопросы и формулировались инструкции. Лишь на одиннадцатой
минуте больная впервые ответила по-английски на вопрос, заданный
на том же языке. Надо, однако, заметить, что и вопрос и ответ представляли собой хорошо знакомую, стереотипную, автоматизированную ситуацию: «Are you аt home?» — «No, I am not». На следовавшие

256

…о мозге

далее более сложные — или, точнее говоря, менее стереотипные —
вопросы ответы давались по-русски. Выражаемые по-английски
просьбы называть предметы, выполнять инструкции никогда не вызывали реакции на том же языке: больная пользовалась только русским, явно недоумевая по поводу английской речи экспериментатора. Английская речь восстановилась лишь на позднем этапе, при
этом больная ошибалась и часто переходила на русский язык. Большинство английских ответов трафаретно: «Where are you now?» —
«I am in the room». «Where is this ‘room? Is it at home?» — «No, it is not
at home». На все вопросы и инструкции, предъявляемые по-русски,
больная давала только русские ответы.
Восстановление языков после правосторонних УП протекало совершенно иначе. Речь начала восстанавливаться уже на второй минуте. Независимо от того, на каком языке обращались, больная отвечала по-английски (причем самые первые английские ответы были
получены спонтанно, в ответ на русские вопросы). Первое «проявление» русского языка отмечено на пятой минуте, когда на очень простой вопрос, заданный по-русски, был получен смешанный русскоанглийский ответ: «Как настроение?» — «Настроение — Bad». На
просьбу встать, произнесенную по-русски, больная не реагировала,
ту же просьбу, выраженную по-английски, выполнила. Уже на шестой минуте стало возможно выполнение тестов, в процессе которого
больная вступила с экспериментатором в диалог по-английски — попросила дать ей очки и объяснила, зачем они ей нужны, комментировала свои действия. На шестнадцатой — двадцать четвертой минутах больная начала активно пользоваться русским языком, а на
двадцать пятой минуте наблюдалась интерференция языков (например, «Вы первый раз заболели?» — «Нет, это it was ... it is not the
first time. На одиннадцатом отделении полтора года. Был depression.
After that I was sent to the hospital by name after Bechtereva»). На этом
же этапе английские ответы на русские вопросы исчезли. На двадцать пятой — двадцать девятой минутах наблюдались ухудшение английской речи, затруднения в подборе слов. Создалось впечатление,
что больная по мере восстановления функций правого полушария
как бы забывала второй язык, явно предпочитая общение по-русски.
Таким образом, при угнетении Л и реципрокном облегчении
функций П отмечалось более быстрое восстановление и предпочтительное использование родного языка. При угнетении П и реципрокном облегчении функций Л наблюдалось более раннее восстановление и предпочтительное использование второго языка.
Классификация слов. В обычном состоянии больная классифицировала слова на обоих языках, ориентируясь как на языко-

Латерализация языков у билингва

вые, так и на неязыковые факторы. В условиях угнетения Л или П
при выполнении заданий на обоих языках больная ориентировалась
только на языковые показатели. Разница в характере языкового поведения при выполнении тестов состояла в том, что после левосторонних УП, выполняя задание на английском языке, больная спонтанно вслух читала слова и переводила их на русский язык, тогда как
после правосторонних УП чтения вслух и перевода не было. Русские
тесты выполнялись молча в обоих состояниях. По-видимому, это говорит о том, что в условиях угнетения Л английский язык оказывается в «более сложных условиях», чем в обратной ситуации, когда
перевод на русский не кажется больной необходимым для выполнения заданий. Следует отметить, что после левосторонних УП выполнение тестов на обоих языках было возможным примерно в одно
время (пятнадцатая — семнадцатая минуты), тогда как после правосторонних УП выполнение английского теста оказалось возможным
уже на шестой минуте, а русского — лишь на двенадцатой.
Классификация фраз. В обычном состоянии больная легко
классифицировала фразы на обоих языках: независимо от их грамматического оформления все фразы, где действующим лицом является Ваня, попадали в одну группу, а те, где Петя, — в другую. Это
свидетельствует об адекватном понимании различных грамматических структур на обоих языках.
После левосторонних УП выполнение тестового задания стало
возможным на восемнадцатой минуте. Классификация фраз на обоих языках в основном ориентирована на первое называемое в предложении имя: объединяются фразы, начинающиеся с имени «Ваня»,
в другую группу попадают фразы, начинающиеся с имени «Петя»
(хотя строго соблюсти этот принцип больной не удалось).1 Важно отметить, что английские фразы больная прочитывала вслух, настойчиво переводя на русский язык (как и при выполнении лексического
теста). Классификация русских фраз производилась молча.
После правосторонних УП классификация английских фраз оказалась возможной значительно раньше, чем русских, — уже на девятой минуте. Фразы хотя и прочитывались вслух, но на русский язык
не переводились, больная ориентировалась на языковые факторы —
отдельно группировала активный и пассивный залоги. Сама указала
принцип классификации: «По залогу самые подходящие, иначе никак разделить не могу». Классификация русских фраз долго не уда-

1

Такой способ классификации характерен, как было нами ранее показано,
для изолированного функционирования правого полушария.

257

…о мозге

258

валась: на тринадцатой минуте предпринята первая попытка, результатом которой явился отказ выполнять тест. Неудачей оказалась
и вторая попытка на девятнадцатой минуте: больная утверждала,
что классифицирует «по залогу», в то время как на самом деле она
хаотически перекладывала карточки с фразами. На вопрос, видит
ли она, что в одной из групп оказываются разные залоговые формы,
больная ответила утвердительно, пояснив неуверенно, что «смысл
здесь один». Когда же экспериментатор попытался прямо выяснить,
понимает ли больная смысл фраз, оказалось, что далеко не всегда
это так. На русском языке тест выполнялся молча и медленно, в несколько попыток. Окончательная классификация была хаотична
и единого принципа не обнаруживала.
Идентификация фраз с картинками. В контрольных исследованиях больная хорошо справилась с заданием на обоих языках.
После левостороннего УП идентификация английских фраз производилась с переводом на русский язык, подобно тому как это происходило при классификации; идентификация русских фраз — молча. Наибольшие трудности вызвали фразы со сложным синтаксисом
(пассивные и инвертированные конструкции). Больная пыталась помочь себе утрированным интонированием, выделяя голосом субъект
действия.
После правосторонних УП английские фразы идентифицировались молча и вполне успешно, тогда как русские вызывали большие
сложности, особенно наиболее простые, исходные предложения.
Больная никак не могла сообразить, кто из участников ситуации является действующим лицом, а кто — объектом действия. Ни помощь
экспериментатора, ни собственные попытки разобраться в смысле
изображения (например, использование дейктической жестикуляции — показывание пальцем на участников изображенной на картинке сцены) ситуацию не облегчили.1
Пересказ текста. В контрольных исследованиях пересказы на
обоих языках в целом передавали содержание предъявленного текста, хотя в английском варианте встречались ошибки. В условиях
угнетения Л больная дважды отказывалась от английского пересказа,
потом предложила переводить фразу за фразой — делала это плохо,
с ошибками и непониманием сути текста, затем спонтанно перешла
к самостоятельному пересказу по-русски. Пересказ по-английски не
удавался даже на поздних этапах. Пересказ русского текста также

1

Аналогичное явление описано нами ранее при обследовании монолингвов.

Латерализация языков у билингва

сначала не удавался, несмотря на ряд попыток. Лишь на позднем этапе больной удалось пересказать русский текст, но ее речь была скудна
и даже аграмматична, хотя сюжет рассказа уловлен.
В условиях угнетения П пересказы на обоих языках характеризуются персеверациями, фрагментарностью. Тем не менее английский
пересказ лучше построен, фразы грамматически более правильны,
смысл рассказа понят более точно. Русский пересказ ущербен, смысл
рассказа не понят, имели место ошибки в согласовании времен.

Обсуждение
Полученные экспериментальные данные подтвердили мысль о том,
что левое и правое полушария играют принципиально разную роль
в мозговой организации языков при билингвизме. Ранее нами было
показано, что распределение функций между полушариями зависит
от способа овладения вторым языком:1 если язык выучен школьным
рациональным методом, то следует ожидать, что речевые функции
на этом языке будут обеспечиваться главным образом структурами
Л. Основное различие в роли полушарий определяется разной латерализацией начальных этапов речепорождения и речевосприятия
для первого и второго языков. В нашем предыдущем исследовании
было показано, что речевая деятельность на туркменском языке обеспечивалась структурами обоих полушарий, тогда как на русском —
преимущественно структурами Л.
Случай билингвизма, обсуждаемый в данной статье, интересен
своей симметричностью: русский язык выступает не как второй,
а как первый, выученный материнским методом, а в качестве выученного рациональным, школьным методом выступает английский. Обнаружилось поразительное сходство функционирования
первых и вторых языков в обоих исследованиях для разных видов
речевой деятельности (в том числе и при метаязыковом поведении
в условиях выполнения тестов). У обоих билингвов в условиях угнетения Л хуже и медленнее восстанавливается второй язык и предпочитается для общения первый; для выполнения тестов требуется
перевод слов и фраз (что говорит об утрате естественного автоматизма в языковом поведении), а само выполнение теста ущербно;
пересказ текста практически невозможен. В условиях угнетения П
ситуация кардинально меняется. Оба билингва предпочитают вто1

Сходная точка зрения высказывается в работах Б. С. Котик [Котик 1983,
1986].

259

260

…о мозге

рой язык, спонтанно и охотно на нем говорят, отвечают на вопросы
и выполняют инструкции. На втором языке успешней выполняются
тесты, пересказывается текст. В этих условиях даже несколько ухудшается речевая деятельность на родном языке — появляются аграмматизмы, нарушается адекватность построения текста и т. п. Вполне вероятно, что одной из причин этого может быть интерференция
родного языка со вторым, оказывающимся «в более благоприятных
условиях».
Анализ представленного материала показывает, что ранее установленная закономерность вполне подтвердилась: материнский
язык обеспечивается структурами обоих полушарий, тогда как второй язык — в основном структурами левого полушария.
Следует заметить, что угнетение того или другого полушария влечет за собой неравномерные изменения различных уровней языков,
восстанавливающихся после УП.
Так, например, после правосторонних УП, когда функции Л облегчены, в наиболее благоприятных условиях, как было показано,
оказывалась английская речь; между тем характерные для этого состояния диспрозодия и изменение голосовых характеристик дольше
отмечались именно для английской речи (для русской речи диспрозодия исчезала на девятой минуте, для английской — на тринадцатой). Следовательно, вызываемый правосторонними УП дефицит
фонетического уровня для английского языка, по-видимому, более серьезен, чем дефицит других уровней. После левосторонних
УП, когда облегчены функции П и речевая деятельность на английском языке оказывается в менее благоприятных условиях, выполнение грамматических тестов именно на английском языке происходит без привлечения дополнительной информации, тогда как на
русском языке больная пытается выявить субъект и объект действия
утрированным интонированием, то есть привлечением данных фонетического уровня. Очевидно, выявление полушарного обеспечения разных языковых уровней в условиях билингвизма требует особого изучения.
Наши последние данные говорят также о том, что не только разные языковые уровни обеспечиваются разными полушарными механизмами, но и различные стадии обработки речевого материала, различные когнитивные процедуры требуют участия разных
зон мозга, в том числе и полушарных механизмов [Chernigovskaya,
Vartanian 1989].
Выполнение грамматических тестов говорит о разной иерархии
сложности синтаксиса для разных полушарий: для Л максимальную сложность представляют исходные конструкции (считающиеся

Латерализация языков у билингва

простыми), для П, напротив, труден анализ наиболее сложных конструкций. Этот феномен был описан нами ранее при характеристике
метаязыковых возможностей монолингвов.
Описанные примеры показывают, что при анализе билингвального материала надо учитывать не только полушарное обеспечение
языков в целом, но и взаимоотношение разных уровней одного и того же языка. Надо иметь в виду и особенности самих языков. Так,
в нашем случае грамматический тест на английском языке сам по
себе легче, чем на русском, так как английский язык характеризуется фиксированным порядком слов и ряд конструкций, допустимых
в русском языке, для него невозможен.
Представленные данные позволяют, на наш взгляд, утверждать,
что высказанная ранее гипотеза о различном полушарном обеспечении начальных и конечных этапов речепорождающего процесса
для первого и второго языков подтверждается: латерализация первого языка, усвоенного прямым методом, связана с обоими полушариями (так как начальный этап обеспечивается структурами П, а конечный — структурами Л), тогда как латерализация второго языка,
выученного школьным методом, связана в основном с Л (так как
весь процесс речепорождения и речевосприятия обеспечивается, повидимому, структурами Л).
Следует, однако, подчеркнуть, что проиллюстрированное выше
распределение функций полушарий мозга в обеспечении билингвизма является довольно грубой схемой, отражающей основные положения. Как уже указывалось, различные стадии обработки речевой информации и различные когнитивные задачи, решаемые
испытуемым, вовлекают и различные уровни, и зоны мозга, что еще
раз подтверждает концепцию А. Р. Лурии о динамической локализации психических функций [Лурия 1979].
Таким образом, полушарное распределение функций обеспечения языков действительно зависит от очередности и способа усвоения языка. Можно предположить также, что — по крайней мере для
нашего случая — оно не определяется принадлежностью языка к тому или иному типу.

261

Специализация полушарий мозга
в восприятии интонаций русского языка*

Исследовались межполушарные взаимоотношения при восприятии человеком различных типов интонаций русского языка. В экспериментах, основанных на методике монаурального предъявления
стимулов, участвовало пятьдесят здоровых испытуемых с нормальным слухом. Список стимулов был составлен из предложений, представляющих основные варианты эмоциональных и лингвистических
интонаций в русском языке. К лингвистическим относились интонации, передающие: различные коммуникативные типы фраз; завершенность/незавершенность высказывания; различное синтагматическое членение высказывания и различное логическое ударение.
Для изучения восприятия эмоциональных интонаций использовались предложения, требующие определения качества эмоции. Результаты статистического анализа латентных периодов и ошибок испытуемых показали достоверное преимущество правого полушария
в восприятии эмоциональных интонаций и завершенных/незавершенных предложений; восприятие предложений с различным логическим ударением осуществлялось преимущественно левым полушарием. Достоверных различий при восприятии коммуникативных
типов фраз и высказываний с различным синтагматическим членением выявлено не было. Полученные данные также свидетельствуют о разной степени вовлеченности полушарий мозга человека при
восприятии и анализе просодических характеристик речи у мужчин
и у женщин.

***
Развитие представлений о восприятии человеком вербальной
информации затрудняется отсутствием общепринятой концепции
межполушарных взаимоотношений, а существующие модели восприятия речи не в полной мере отвечают на вопросы о сложнейшей
*

Статья подготовлена в соавторстве с: Н. Д. Светозарова, Т. И. Токарева,
Д. А. Третьяков, П. В. Озерский, К. Н. Стрельников.
Работа выполнена при поддержке Российского гуманитарного научного
фонда (грант № 97-06-08242).

Специализация полушарий мозга в восприятии интонаций русского языка

организации и механизмах взаимодействия полушарий в этих процессах. На протяжении истории исследований специализации полушарий мозга накопилось много данных, подтверждающих участие обоих полушарий в регуляции речевой деятельности [Балонов, Деглин
1976; Моеn 1993; Chernigovskaya 1994; Davidson, Hugdahl (eds.) 1995].
Дифференцированное участие полушарий мозга в восприятии и
обработке интонационных характеристик речи остается до настоящего времени недостаточно изученной проблемой. Одной из первых работ на эту тему является исследование норвежского невролога Дж. Монрад-Крона, которым еще в 1947 году были выделены
эмоциональная и лингвистическая просодика в связи с проблемами
мозгового обеспечения речевых функций. Им же утверждалась доминантность правого полушария в отношении эмоциональной просодики [Monrad-Krohn 1947]. На здоровых испытуемых одними из
первых провели дихотическое исследование Ш. Блумштейн и В. Купер, в котором показали, что у правшей при различении интонационных контуров ведущую роль играет правое полушарие [Blumstein,
Cooper 1974]. Позднее было выявлено, что временная инактивация
правого полушария как результат унилатерального электросудорожного припадка, проводимого в терапевтических целях больным,
приводит к серьезным нарушениям в опознании интонаций, особенно эмоциональных; страдает также возможность воспроизведения интонаций [Балонов, Деглин 1976; Балонов, Деглин, Черниговская 1985].
Помимо реализации традиционных поведенческих методик исследования функциональной асимметрии мозга при восприятии интонаций на здоровых испытуемых в последнее время используют
различные методы мозгового картирования. Так, в эксперименте с
использованием позитронно-эмиссионной томографии на тринадцати здоровых испытуемых была показана активация в зоне префронтальной коры правого полушария при распознавании эмоциональной просодики [George et al. 1996].
В дихотическом исследовании с одновременной регистрацией
слуховых вызванных потенциалов у здоровых испытуемых X. Эран
с соавторами [Erhan et al. 1998.] показали, что поведенческие асимметрии и асимметрии вызванных потенциалов отражают различные
варианты латерализации мозговых функций. При задаче определить один из видов эмоции (счастье, интерес, гнев или грусть) среди
набора дихотически предъявляемых слогов выявлено значимое преимущество правого полушария (поведенческая асимметрия) и достоверное увеличение амплитуды компоненты N 100 в левом полушарии (асимметрия вызванных потенциалов).

263

…о мозге

264

Целью настоящей работы было изучение специализации полушарий мозга в восприятии различных типов интонаций русского
языка здоровыми испытуемыми, мужчинами и женщинами.

Методика
В нашем эксперименте испытуемыми были здоровые люди с нормальным слухом, носители русского языка, правши. В эксперименте
участвовало пятьдесят человек (двадцать два мужчины и двадцать
восемь женщин в возрасте от восемнадцати до шестидесяти лет).
В качестве стимулов предъявлялось двадцать шесть русских фраз
различных интонационных типов. Тест состоял из представленных
в случайном порядке фраз, различное интонационное оформление
которых меняет смысл высказывания. Предлагаемый список составлен таким образом, чтобы были представлены основные варианты эмоциональных и лингвистических интонаций в русском языке.
К лингвистическим относились интонации, передающие:
• различные коммуникативные типы фраз, содержащие восхищение, вопрос, приказ, мольбу, сообщение, — I тип;
• завершенность/незавершенность высказывания — II тип;
• различное синтагматическое членение высказывания —
III тип;
• различное логическое ударение — IV тип.
• Предложения, требующие определения качества эмоции,
включали похвалу, иронию, утешение, неодобрение, изумление и разочарование — V тип [Светозарова 1982; Svetozarova
1987, 1989].
Примеры стимульных фраз:
I. Коммуникативный тип
Какой у Тани голос? (Вопрос)
Варианты ответов: 1. Восхищение.
2. Вопрос.
II. Завершенность/незавершенность
Иван встретил отца... (Незавершенность)
Варианты ответов: 1. Завершенное высказывание.
2. Незавершенное высказывание.
III. Различное синтагматическое членение
Пить нельзя, полоскать. (Надо полоскать)
Варианты ответов: 1. Надо пить.
2. Надо полоскать.

Специализация полушарий мозга в восприятии интонаций русского языка

IV. Место интонационного центра (