КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы  

Волчья тень (fb2)


Настройки текста:



Чарльз Де Линт Волчья тень

Всем, кто, несмотря ни на что, сумел сделать правильный выбор

От автора

Надеюсь, постоянные читатели моих книг простят мне повторение нескольких страниц из рассказа «В доме врага моего». У меня не хватило мужества, возвращаясь к прошлому Джилли, передавать его другими словами. Хватит с нее и того, что ей пришлось пережить в этом романе.

Особая благодарность – Холли Коул, которая если и не сама написала песню «Девочка-Луковка» («The Onion Girl»), вдохновившую меня на создание этой книги, то, безусловно, сделала ее своей в альбоме «Милое темное сердце» («Dark Dear Heart»); Фреду Иглсмиту за все те клочки с задворок жизни, которым он придает такую трогательную реальность, а также за разрешение использовать не появлявшуюся в записи песню «Это ты» («It Was You»); Джейн Б. Уинанс, которая передала мне соображения своего преподавателя по поводу сказок; Джиллиан О'Мигер, отважно поделившейся со мной собственным ужасным опытом человека, выжившего после автокатастрофы; Полу Брендану, напомнившему мне о дружбе Джилли и Натти; Эндрю и Алисе Вакс – Эндрю за постоянную поддержку и Берка, Алисе за увлекательные рассказы о животных; Хани Вакс, вдохновлявшей меня; Дэвиду Тамулевичу и Кэт Элбридж, благослови их Бог, за великолепные компакт-диски; Чарльзу Вессу, Роджеру Тернеру, Пэт Кэвин, Терри Уиндлинг, «Кунциз» и «Ред рок гёрлз» за доброту, которая помогает мне оставаться в здравом уме (или быть счастливым в своем безумии, что тоже вполне возможно); Карен Шафер, которая храбро поделилась собственным опытом, правила рукопись, и вообще за то, что она – это она в своих красных тапочках; и Мэри Энн, как всегда, за любовь, утешение, поддержку, за острый читательский глаз и за то, что заставила меня дописать те две главы.

Тем читателям, которые продолжают писать мне и расспрашивать, какая музыка меня вдохновляет, могу сообщить, что это в первую очередь Холли Коул и Фред Иглсмит, уже упомянутые выше (кстати, я охотно послушал бы песни Фреда в исполнении Холли). Кроме того, на меня произвели впечатление многие другие альбомы. За последние полтора года, пока я писал эту книгу, я слушал среди прочего: «Ни там, ни здесь» («Places In Between») Терри Хендрикс; «Обет» («Covenant») и «Выше и ниже» («Over and Under») Грега Брауна; «Трансцендентальный блюз» («Transcendental Blues») Стива Эрла; «Зеленый мир» («The Green World») Дара Уильямса; «Слишком много всего» («Too Much Plenty») Бекки Хемингуэй; «Где-то под Патерсоном» («Somewhere near Paterson») Ричарда Шиндел-ла; «Кулаки потопа» («Fists of Flood») Дженнифер Дэниэлс; «Перелом» («Broke Down») Слайда Кливза; и «Хватит» («То the Teeth») Ани Ди Франко.

Однако когда я сажусь за наброски и черновики, то чаще слушаю инструментальную музыку или песни на непонятном мне языке. Из мелодий мира и кельтской музыки я слушал: Роберта Майклза, Кевина Кроуфорда, «Луназу» (бесспорно, моя любимая из кельтских групп – спасибо, Пол, что познакомил меня с ними); Кэтрин Тикелл; Лайзу Линн; «Возвращаясь в Брайз» («Back to Breizh») Алана Стивелла; «Тонические поэмы III» («Tone Poems III») (слайдовая и резофоническая гитары и мандолина Дэвида Гризмана); Ким Анжелис; «Небольшое разочарование» («Small Awakenings») Кэтрин Бриггз; «Волынку» («Pipeworks») – чудесный компакт-диск с записями нортумбрийской волынки Джимми Янга из «Руа»; «Лос Лобос»; Лилу Дауне (у нее голос латинского ангела, если не демона); Бади Ассада… словом, сами видите, я со многими пообщался.

В последние годы я, кроме того, заново открыл для себя, какую радость доставляют записи Билла Эванса для «Риверсайд», особенно «Лунный луч» («Moonbeams») и «Как поет мое сердце!» («How My Heart Sings!»). Я слушаю «Вдали от Миссури» («Beyond the Missouri Sky») Чарли Хейдена и Пэта Мэтини; «Славный пес», «Счастливчик» («Good Dog», «Happy Man») Билла Фризелла и «The Tatum Group Masterpieces Volume 8» с Беном Уэбстером. Еще я постоянно возвращаюсь к записям Майлза Дэвиса, Оскара Петерсона, Телониуса Монка и Лестера Янга.

Это только то, что первым приходит в голову, но, надеюсь, я сумел показать, сколько радости приносят мне эти музыканты.

Чарльз де Линт, Оттава, осень 2000

В сказках реки наполнены вином, чтобы на одно безумное мгновение напомнить нам, что в них течет вода.

Г. К. Честертон. Ортодоксия

Говорил ты, мечты сбываются, Говорил, и мои исполнятся, Говорил, надо ждать и надеяться. Это все говорил ты, ты… Так за что твои замки воздушные схоронили меня под руинами?

Фред Иглсмит. Это ты

Настоящая семья та, которую мы выбираем сами.

Эндрю Вакс

Джилли

Ньюфорд, апрель 1999-го


Однажды давным-давно…

Не знаю, что заставило меня обернуться. Должно быть, какое-то шестое чувство, от которого волосы на затылке встают дыбом. Фары. Их свет заполняет весь мир, я застыла в их лучах, как олень, застигнутый на дороге. Не могу двинуться с места. Машина пытается свернуть, но поздно.

Как-то чудно все замедляется. Кажется, времени хватит на что угодно, а ведь его совсем не осталось. Я жду, когда же вся жизнь промелькнет у меня перед глазами, но по-прежнему вижу только надвигающиеся фары.

И визг шин.

И порыв ветра.

И удар.


2

Однажды давным-давно…

Так они все начинаются, старые сказки, которые я читала в детстве. И правильно начинаются, потому что сразу понимаешь, что сейчас тебя перенесут в другой мир.

Так вот.

Давным-давно жила была девочка, которая согласилась бы жить где угодно, только не там, где жила. А еще больше ей хотелось найти путь в другой мир, лежащий за пределами этого: в тот дивный мир, о котором она читала в книжках. Она заглядывала в старые шкафы и не пропускала ни одной кроличьей норы. Она пробовала тереть каждую старую лампу, какая попадала ей в руки, и загадывала, загадывала желания…


Я всегда знала, что есть другой мир, где обитают духи сумерек, которых можно заметить только краешком глаза, эльфы и еще более удивительные создания, видимые только случайно, мельком: шепотки и мелькание теней – вот они есть, а вот их нет, стоит только посмотреть в их сторону.

Правда, я не всегда умела найти их. А когда научилась, долго думала, что это просто избыток воображения просачивается из моей головы в окружающий мир.

С точки зрения того, что профессор Дейпл называет общепринятой реальностью, – имея в виду, что мир таков, как он есть, потому что все мы согласились считать его таким, – можно сказать, что я ношу в себе волшебный мир, невидимый для тех, кто живет рядом со мной. Странный и удивительный мир, в котором неправдоподобное становится не просто возможным, а вполне вероятным. И не важно, что по большей части никто, кроме меня, не способен его увидеть, хотя я, может быть, потому и начала рисовать, что хотела показать всем остальным тот чудной уголок действительности, в котором я живу.

Краешком глаза я замечаю то, чего вроде бы не должно быть, но есть, хотя бы на миг. На блошином рынке почерневший чайник оборачивается барсуком и спешит прочь, перебирая короткими лапками. Поздно ночью на подоконник детской на втором этаже, над китайской бакалейной лавочкой, напротив моей студии, опускается потерявшийся мальчик, и крошечная искорка пляшет у него над плечом, когда он заглядывает внутрь сквозь толстые стекла. Еще позже мне слышен приглушенный стук копыт по мостовой, и, выглянув в окно, я вижу страшного карлика, которого Кристи называет Долговязым, верхом на свинье Бригвин. Он спешит на ярмарку гоблинов и вертит в пальцах спутанные волосы, управляя ветром.

Да, и горгульи… Сидят на своих высоких насестах, притворяются каменными, а сами ведут долгие беседы с голубями и воронами. Я вижу, как они украдкой шевелятся и замирают, лукаво скосив глаза, стоит им заметить мой взгляд.

Но меня всегда отличало богатое воображение, и прошло много лет, прежде чем я осознала, что большинство людей не умеют видеть тех странных чудес, которые заметны мне. Я долго считала, что они видят, но не хотят признаваться.

Только беда с волшебством в том, что оно почти ни в чем не помогает. Когда дела плохи, мало проку с того, что ты замечаешь эльфов на свалке и ворон, которые умеют превращаться в девчонок и обратно. Нужного волшебства вечно не оказывается под рукой. Три желания, джинны в бутылках, семимильные сапоги, плащи-невидимки и прочее остаются в сказках, а здесь, в большом мире, нам приходится изворачиваться как умеем, своими силами.


3

Мир, когда я открываю глаза, весь размяк. Веки слипаются, в глазах словно песок, и все расплывается. Цвета тусклые, в ушах пробки. Я отдельно, а мое тело отдельно. Я это осознаю, но тело больше не хочет возвращаться ко мне. Оно расплывается, как и все остальное. И мне тоже не хочется возвращаться в свое тело, которое готово открыть для меня мир боли.

Я смутно ощущаю, что в носу у меня что-то вставлено. В руке игла капельницы. И руки-ноги тяжелые, как не знаю что.

Я понимаю, что, должно быть, я в больнице.

В больнице? С чего бы мне быть в больнице?

Я слышу тихий жалобный всхлип и понимаю, что всхлипываю я сама. Тут же перед глазами появляется огромное лицо. Черты его неясны. Постепенно лицо принимает обычные размеры, но все равно расплывается.

– С-софи?..

Не голос, а еле слышный шорох. Губы тоже меня больше не слушаются.

– Ох, Джилли, – говорит она.

От ее голоса у меня из ушей выскакивают пробки. Слух проясняется. Я должна ей что-то рассказать. Свой сон.

– Мне… как-то… чудно…

– Все будет хорошо, – говорит она.

Теперь я вспоминаю, что мне снилось. Головокружение и странные ощущения уходят или, пожалуй, отступают вдаль, словно я смотрю на них с обратного конца подзорной трубы. Я пробую сесть, но не могу даже приподнять голову. Но и это меня не тревожит.

– Я побывала там, – говорю я ей. – В Мабоне. Я наконец нашла дорогу в страну твоих снов.

Кажется, Софи готова заплакать. А ведь ей бы радоваться за меня. Мне всегда хотелось попасть туда, в ее мир-собор, где все выше, больше, ярче – величавее, чем здесь. Она во сне переносится в город Мабон и ведет там настоящую, очень увлекательную жизнь. Кристи называет это многосерийными снами, когда, засыпая, каждый раз возвращаешься на то же место, где проснулась накануне, но это не так просто. А как, никто из нас толком не понимает. Я всегда верила, что город существует на самом деле, а теперь знаю наверняка, потому что сама там побывала.

– Я тебя не нашла, – говорю я ей. – Бродила там целую вечность, но кого ни спросишь, все тебя знают, а где ты – сказать не могут.

– Я была здесь, – говорит Софи. – С тобой. В больнице.

Тут что-то непонятное.

– Я как раз думала об этом, – говорю я. – Кто заболел?

– Несчастный случай, – начинает Софи. – Какая-то машина…

Я отключаюсь. Машины мне не нравятся. С ними связано что-то плохое, только я не помню что.

– Джилли?

Я пытаюсь сосредоточиться на ее голосе, но во мне вдруг открывается огромная пустота, и меня затягивает в нее…

Вниз, вниз, вниз…


4

«Где же эта сиделка?» – думала Софи Этуаль, оглядываясь через плечо на дверь палаты Джилли. Кажется, прошло сто лет, как она нажала кнопку вызова.

Она снова повернулась к Джилли, смахнула влажную прядь со лба подруги. Джилли опять впала в беспамятство, но хоть дышала теперь нормально. Доктор говорил, что когда она выйдет из комы, то скорее всего снова потеряет сознание, но это будет больше похоже на сон. Только бы не оказалось, что она парализована.

Тот звонок три ночи назад – самый страшный из сбывшихся кошмаров. Джилли вечно бродила по городу в любое время дня и ночи, вовсе не думая об опасности. Софи всегда говорила, что рано или поздно она попадет в беду, но ей скорее представлялось нападение, а не такое: машина на улочке в Нижнем Кроуси сбила и даже не остановилась. Сколько раз Софи шутила, что за Джилли, должно быть, приглядывает ангел-хранитель. Ну если так оно и было, то ангел, верно, взял выходной или просто иссякло отпущенное Джилли везение.

Софи больно было смотреть на подругу. Джилли. Всегда живая, натянутая как струнка. Сейчас ее не узнать. Бледная, темнеет только синяк на лице, слева. Этим местом она ударилась об асфальт, когда падала. Врачам пришлось сбрить волосы над ухом, чтобы как следует очистить рану. Левая рука и правая нога в гипсе, а туловище стянуто бинтами, потому что ребра переломаны. От ноздрей тянутся трубки, подключенные к выводу централизованной подачи кислорода в стене. Другие трубки спускаются от пластикового мешка укрепленной на штативе капельницы. Провода связывают Джилли с аппаратами, которые столпились у кровати, словно зеваки, и переговариваются миганием лампочек и гудками. Тройная волна пробегает по экрану, отмечая ритм сердцебиения.

Софи здесь было не по себе. Она с Венди и другими подругами Джилли по очереди дежурили возле нее, пока она лежала в коме, и Софи была счастлива, что хоть чем-то может помочь. Но ей приходилось помнить, как странно ведут себя рядом с ней всякие механические и электронные приборы. Электронные часики у нее на руке выкидывали цифры словно наугад, а обычные часы начинали идти в обратную сторону. Как-то она умудрилась загубить Кристи жесткий диск, просто включив компьютер. Ее телевизор, не подключенный к кабельной сети, каким-то образом принимал программы кабельного телевидения. Оно бы и неплохо, если бы он к тому же не своевольничал со сменой программ.

Джилли, впервые услышав об этом свойстве Софи, тут же объявила, что подруга должна обязательно дать ему имя. Что-нибудь необычное и не слишком мрачное.

– Только не хватало заводить с ним дружбу, – возразила тогда Софи. – Чтоб оно ко мне навек привязалось?

– Тут дело не в том, уйдет оно или останется, – объяснила Джилли. – Понимаешь, это ведь часть тебя. Так тебе будет проще говорить об этом. Знаешь, вроде нашего тайного кода.

Коды Джилли любила почти так же сильно, как тайны, и Софи после долгих разговоров на эту тему сдалась. Она выбрала имя Джинкс, звучавшее довольно приятно и в то же время напоминавшее об опасности*.[1] И вправду оказалось проще, хотя бы в кругу своих. Когда речь заходила о том, что Софи не стоит доверять какие-либо механизмы, достаточно было сказать «Джинкс».

Однако, наделив неприятность именем и личностью, Софи так и не научилась с ней справляться и в таких случаях, как сейчас, продолжала нервничать. Конечно, она не только не прикасалась, но старалась даже близко не подходить к приспособлениям, поддерживавшим жизнь подруги. Вот разве что кнопка вызова… Неужто и она зашалила? Или просто сиделка занята в другой палате отделения интенсивной терапии? Софи уже решилась попробовать еще раз, когда в палату торопливо вошел медбрат.

– Простите, – сказал он. – Я задержался, потому что у другого пациента разладилась система вентиляции, а здесь, судя по монитору, все спокойно.

«Джилли порадуется, когда увидит, кто за ней ухаживает», – решила Софи, впервые увидев этого парня. Дэниель был красив, как доктор из мыльной оперы: высокий, темноволосый, с легкой улыбкой и мягким взглядом. Если уж пришлось заболеть, неплохо получить в сиделки сказочного принца.

– Вы меня вызывали? – спросил он.

На Софи он не смотрел: его взгляд пробежал по экранам приборов и остановился на изуродованном синяком лице Джилли. Парень явно был озабочен, и Софи поспешила успокоить его, объяснив, что случилось.

– Она не бредила? – спросил медбрат.

Софи невольно усмехнулась. Имея дело с Джилли, трудно ответить на такой вопрос. Она все же кивнула:

– Немножко путалась, но меня узнала сразу и поняла, что находится в больнице. Только до нее, кажется, не доходит, что она пострадала.

– В таких случаях это обычное дело, – ответил Дэниель. – Бывает некоторая дезориентация, иногда даже амнезия, но, как правило, все быстро проходит. Вызову врача, чтобы тот ее посмотрел.

И он снова исчез.

Софи повернулась к подруге. Какая она сейчас хрупкая: лежит, как сломанная кукла. Ее бесхитростное лицо уже не кажется таким обмякшим, как в коме. Теперь она просто спит. Но все равно сердце разрывается, как подумаешь, что с ней сделали и сколько еще труда предстоит Джилли, чтобы снова стать собой. Они с ней как сестры. Даже роста одинакового, обе тоненькие, только Софи в груди попышнее. И волосы у нее каштановые и лежат кудряшками, а тугие колечки на голове Джилли капельку темнее. Венди сравнивала живое смышленое личико Джилли с лицами фей на картинах Рэкхема*,[2] а более мягкие черты Софи вызывали в памяти прерафаэлитские портреты. Но посторонние часто путали Джилли и Софи, а когда их поправишь, ссылались на чуть ли не фамильное сходство.

Венди, третья в их крошечном содружестве «маленьких свирепых женщин», как называла их Джилли. Светловолосая, так что ее легче было отличить, но с такой же фигурой и такая же кучерявая. По крови они не родня, но все равно сестры. Вступали в их содружество и другие, становясь близкими и любимыми, спорить нечего, но они трое были ядром, корнем, из которого вырастали и расцветали остальные связи.

Привстав с краешка кровати, Софи наклонилась и тихонько коснулась губами лба Джилли, а потом вышла из палаты, чтобы позвонить.


– О господи, наконец-то, – вздохнула Венди. – Лучший рождественский подарок на свете.

Софи рассмеялась:

– А между тем еще и лето не началось.

Радость Венди передавалась ей даже по телефонному проводу. Ничего удивительного. У нее самой точно гора с плеч свалилась, и хотелось смеяться без особых причин. Даже телефон сегодня вел себя пристойно: позволил поговорить с Венди, не предлагая взамен незнакомых людей из Японии или Германии.

– Я еду, – сказала Венди.

– Она спит, – предупредила ее Софи.

– Ну и пусть спит. Я так беспокоилась!

Это Софи понимала. Никто из них даже думать себе не позволял, что Джилли не выкарабкается, но в подсознании мысль все-таки маячила. Жить без Джилли – это и представить себе было невозможно, однако, как кто-то когда-то сказал, только в сказках все кончается хорошо, а у жизни свой распорядок, и планы людей в нем не учитываются.

– Я еще кое-кому позвоню, – сказала Софи. – А ты не могла бы прежде, чем выедешь, сообщить Кристи и, пожалуй, Сью? А я позвоню профессору и остальным.

– Не забудь о Лу.

– Не забуду.

– И об Анжеле, и…

– Венди!

– Ладно, ладно. Звоню и сразу еду.

Вешая трубку, Софи улыбалась. Скормила телефону еще один четвертак и набрала следующий номер из списка.

«Будь умницей, телефон, – думала она. – Не доставляй мне сегодня хлопот».

В кои-то веки техника ее слушалась.

Вернувшись в палату, Софи застыла в дверях, потому что за окном ей померещились два темных девчоночьих личика, прижавших носы к стеклу. Волосы у обеих топорщились, как ежовые иголки. Она поморгала, не веря своим глазам, и лица пропали.

Софи подбежала к окну, выглянула, но там, конечно, никого не оказалось. Реанимация находилась на четвертом этаже, и пожарной лестницы у этого окна не было. Подняв взгляд, Софи увидела пару ворон, скрывающихся за крышами Кроуси.

Джилли сказала бы, что у нее побывали девочки-вороны, но Софи с панталыку не собьешь. Просто-напросто необычное отражение в стекле. Да, у нее тоже бывали увлекательные сны, но она не собиралась допускать их в Мир Как Он Есть, как выражался профессор. Джилли из-за этого здорово злилась, но Софи видела в мире только те чудеса, которые люди делали друг для друга. А все-таки что-то странное ей мерещилось…

«Просто ты давно не высыпалась как следует», – сказала она себе, растирая виски.

Тут вошел доктор, и дальше она думала только о том, что он ей скажет, осмотрев Джилли.


5

Однажды давным-давно…

Лес с самого начала кажется мне знакомым, но я не сразу понимаю почему. Я стою, затерявшись среди деревьев-башен, окруживших меня со всех сторон. Таких огромных и странных деревьев просто не бывает. И совсем нет подлеска, только эти исполины, такие толстенные, что и впятером не обхватишь. Сквозь кроны пробиваются лучи золотого света, и тогда я понимаю, где очутилась. Свет как в соборе. Собором я называю мир, по которому ночами странствует Софи.

Я снова в стране снов. Мир-собор.

Только не город Мабон, основанный здесь Софи, а другое такое же волшебное место. Как ему не быть волшебным, с такими-то деревьями. Должно быть, они родня тем, которые Джек Доу называл вечными. Гигантская поросль первого леса новорожденного мира. Даже не верится, что я наконец-то нашла дорогу в другой мир. Правда, я предпочла бы добраться сюда во плоти, но и во сне не многим хуже. Хорошо бы научиться загадывать место, куда я хочу попасть. Софи ведь умеет. Надо спросить, как она это делает.

Мысль о Софи напоминает мне, что я только что ее видела… или это тоже было во сне? Она и вправду казалась не похожей на себя. Прежде всего очень уж грустной. Я понимаю, что не все обязаны быть такими веселыми, как я обычно, но хоть немного порадоваться тому, что я тоже научилась переходу в этот мир, она могла бы, верно? Ведь теперь у нас будут общие приключения. И наконец-то я познакомлюсь с ее таинственным приятелем Джэком, красавчиком вороном, какого только в Мабоне и встретишь.

Иногда я ее просто не понимаю. Как может отрицать волшебство человек, в котором его полным-полно? С первого взгляда видно, что в ней – кровь эльфов, что она не менее волшебное существо, чем все, кого мы встречаем в ее мире-соборе или за его пределами.

Сквозь мое блаженство пробивается маленькая кусачая мыслишка. О нашей последней встрече. Мне вспоминается, как Софи начала говорить что-то об аварии и машинах, но мне не хочется возвращаться туда. Не хочется впускать Мир Как Он Есть в окружающее меня волшебство.

Я глубоко вдыхаю и оглядываюсь по сторонам, изгоняя мысли обо всем, кроме того, что происходит со мной сейчас. Хочется существовать во времени дзен. Ни прошлого, ни будущего. Только сейчас, только здесь.

Я думаю, что совсем одна, пока до меня не доносится запах сигаретного дыма. Медленно оборачиваюсь и вижу тонкую струйку, поднимающуюся из-за ближнего ствола. Что-то новенькое – это здорово. Скорее туда. Подхожу и вижу парня, который сидит, прислонившись к дереву и раскинув ноги. На нем джинсы, рабочие сапоги с отвернутыми голенищами и футболка с линялой неразборчивой надписью. Ого, у него еще и голова волка или койота, но я все равно его узнаю.

– Привет, Джо. Давно не виделись.

Только Джозеф Шалый Пес способен в стране снов напялить футболку с надписью: «Не! Покупай! Китай!» Как будто здесь кому-то есть дело до бойкота товаров.

Он не то что Софи, не скрывает своего происхождения из мира снов. Забавно, что никто не обращает на это внимания. Для большинства людей он – просто городской индеец, сбежавший из резервации, живет на улице и валяет дурака. А кое-кто знает его как Костяшку, того, что сидит в парке Фитцгенри и предсказывает будущее по горсточке птичьих или крысиных костей, от которых и получил свое прозвище. Раскидывает их на оленьей шкуре и рассматривает, как они упадут. Вычитывает рассказы о том, что было, есть или может случиться.

Волчья голова тает у меня на глазах, превращаясь в знакомое лицо, скуластое, с темной бронзовой кожей. Квадратный подбородок, широко расставленные глаза, плоский нос. Длинные черные волосы заплетены в косу, украшенную бусинами и птичьими перьями. Я всегда любила его глаза. Подвижные как ртуть. Вот он – шут, а вот – мудрец. Поймать его взгляд и перенести на портрет невозможно. Я-то знаю, не раз пробовала.

В ответ на мое приветствие Джо передергивает плечами и еще разок затягивается. Я подсаживаюсь к нему.

– Ты же знаешь, как оно выходит, – отзывается он наконец. – Я то там, то здесь, а ты все занята.

– Похоже, я всегда занята. Может быть, я слишком много времени трачу, пытаясь слишком много сделать для слишком многих.

– Не ты первая, хотя ты в этом деле преуспела больше других. Может, через этот несчастный случай духи хотели сообщить тебе, что для разнообразия неплохо бы потратить немножко времени на себя. Знаешь, вроде вручения повестки через полицейского.

– Какой еще несчастный случай?

– О чем я и говорю. Ты совершенно не обращаешь внимания на собственные дела.

Иногда его манера говорить загадками меня просто бесит.

– Это что – очередной урок? – спрашиваю я.

Джо уже пару лет занимается со мной понемножку, хочет подготовить к тому, чтобы я попадала в мир духов, как он, во плоти. Все началось с долгого разговора. Тогда Зеффи и Ниа заблудились в ином мире. Джо собирался их искать, и я попросила его взять меня с собой, а он отказался.

Он ответил:

– Для всякого опасно переходить туда в собственной шкуре, но для тебя особенно. Ты для духов как магнит, Джилли. В тебе слишком яркий свет. Я уже говорил, что могу научить тебя находить дорогу в тех местах, но мне нужно несколько лет, чтобы подготовить тебя как следует.

– Софи переходит просто так, – заспорила я.

– Это точно, – согласился он. – Только она попадает туда не в собственной шкуре. Она переходит во сне – и неудивительно, раз она светится почти так же ярко, как ты, – и для тебя, пока ты не узнаешь побольше, это тоже единственный способ.

– Но мне никогда такое не снится.

– Может, ты просто не помнишь, – ухмыльнулся он, и его глаза с сумасшедшинкой тоже усмехались. – Откуда-то ведь берется тот свет, который ты в себе носишь. Мне не часто приходилось встречать людей, которые светились бы так ярко, не познакомившись прежде с парой-тройкой духов.

– Может быть, – вздохнула я, – только мне хотелось бы самой решать, когда с ними встречаться.

– Придется тебе принимать то, что выпадает на твою долю. Многим и того не дано, а если и случается что-нибудь, то они не замечают этого или портят все объяснениями.

– Не думай, что я неблагодарная, – говорю я ему теперь. – Я очень рада, что попала сюда, и не важно, каким путем. Но хочется узнать побольше. Научиться попадать сюда снова по желанию. Как ты, по-настоящему.

– А сейчас не по-настоящему? – спрашивает он.

– Ты же знаешь, что я имею в виду. Он кивает:

– Пожалуй, знаю, – тушит сигарету о подошву и прячет бычок в карман. – Нам всегда хочется больше, чем имеем.

– Не хочу показаться жадной, – говорю я ему, – но мне не нужны две жизни, как у Софи: одна в Мире Как Он Есть, а другая здесь. Я бы чувствовала себя шизофреничкой. Не понимаю, как Софи справляется.

– Для нее одна жизнь настоящая, – объясняет Джо, – а другая – сон. Она раскладывает все пережитое там и здесь по разным ящичкам, вот и выходит аккуратненько.

Ну да, точь-в-точь Софи. Она такая же аккуратистка, как я – неряха. Как ей это удается, я тоже не понимаю. Я даже не могу открыть тюбик с краской, не выкрасив заодно собственные пальцы, волосы и джинсы.

– Аккуратненько, – повторяю я. – Это точно не для меня.

Джо хохочет:

– Можешь не убеждать, верю и так.

Иногда у меня появляется желание его стукнуть.

– Я хочу сказать, что не сумею так разложить свою жизнь, – говорю я. – Если уж я получу доступ в мир духов, так мне захочется взять с собой этюдник и принести его обратно. И прихватить палатку, и еду, и все прочее, чтобы не пришлось питаться ягодами и кореньями, если задержусь подольше.

Когда переходишь в страну снов, как Софи, то взять с собой ничего нельзя. И обратно принести тоже. Кроме воспоминаний.

– Я слышу тебя, – произносит Джо. – Мы с тобой этим занимались, когда я тебя учил.

– Помню. Но раз уж я сюда попала, хотя бы так… Я вижу в его глазах понимание. Оно и раньше в них было, но все равно мне надо было высказать, что у меня на душе.

– Трудно быть терпеливым, – говорит он. Я киваю.

– Над этим можно еще поработать, – добавляет он. – Теперь, когда ты научилась переходить во сне, все пойдет быстрее.

– Когда начнем? – спрашиваю я.

Он жалобно смотрит на меня:

– Сперва надо разобраться с тем несчастным случаем.

Я качаю головой. Не хочу об этом говорить, что бы там ни было. Но Джо не из тех, кто позволит спрятать голову в песок.

– Перед тобой трудная дорога, – говорит он. – Может быть, нынешнее умение переходить – возмещение за тот труд, который тебе предстоит в Мире Как Он Есть. А может, удар по голове высвободил способность переходить во сне.

Я все еще качаю головой, но Джо будто не видит. Он уставился на меня неподвижным взглядом, и все шутовство с него слетело. Он совершенно серьезен.

– Я пригласил двух целителей, – продолжает он, – и даже попросил девочек-ворон за тобой присмотреть, но все они говорят одно и то же. Выздоровление зависит от тебя самой. Понимаешь, беда в том, что в тебе еще остались старые раны, и они не позволяют ускорить процесс естественного восстановления того, что нарушено извне.

– Что ты имеешь в виду?

Не собираюсь признаваться, но что-то во мне понимает, о чем он говорит. Уже одна мысль об этом сразу притягивает меня обратно в оставшийся позади мир. А я не хочу возвращаться.

Джо раздумывает о чем-то, потом говорит мне:

– Как будто что-то в тебе не желает улучшения.

– Да я и не больна вовсе!

– Ну, гриппа у тебя нет, – соглашается он, – но ты столкнулась с чем-то неприятным. И нечего притворяться, будто все в порядке. Мы оба знаем, что ты прячешь в себе старые раны. Ты многих умеешь одурачить, включив поярче свое сияние, но со мной это не проходит.

– О каких это ранах ты толкуешь?

– Если бы я знал, может, сумел бы помочь.

– Ты всю мою жизнь знаешь, – говорю я.

Он медленно кивает:

– Чего я не знаю, это как ты относишься к своей жизни.

– Что за чушь?!

Джо вздыхает:

– Я просто пытаюсь объяснить, как обстоит дело. Если не хотела знать, зачем спрашивала?

Он прав. Джо редко дает советы, не дождавшись, пока его попросят. Беда в том, что совет – это обычно такая штука, которую вовсе не хочется слышать.

Мне приходится отвести взгляд. Я смотрю на эти дивные деревья. Они уже кажутся не такими настоящими. А может быть, дело во мне. Я чувствую притяжение своего тела, и оно влечет все сильнее. Возвращаться не хочется. Теперь-то я знаю, что меня там ждет.

– Мне жаль, что так вышло, – говорит Джо. Я киваю:

– Мне тоже.

– Ты этого не заслужила.

Пожимаю плечами. По-моему, мир не замечает наших заслуг. А если замечает, то не так часто, как нам хотелось бы.

– Мы найдем способ справиться, – успокаивает меня Джо.

А если не найдем?

Но этого я вслух не говорю. Я касаюсь его руки.

– Не волнуйся за меня, Джо. Я живучая.

И тут боль дотягивается до меня в стране снов и вытаскивает обратно на больничную койку. Уходя, я слышу его голос, все тише и тише.

– Жить и выживать – это разные вещи, – говорит он.

Я знаю, что он прав. Но еще я знаю, что иногда только и остается, что постараться выжить.


6

Как в старые добрые времена, думала Венди Сент-Клер, глядя на собирающихся друзей. В больничной приемной становилось тесно, все сидячие места заняли. Здесь было столько знакомых лиц, что Венди чувствовала себя словно на открытии выставки Иззи или Софи, разве что народ выглядел слишком понуро. И Джилли не было.

Если в твоей жизни случалось событие: выступление, раздача автографов, новая выставка, концерт – всегда можно было рассчитывать на Джилли. Она обязательно придет порадоваться вместе с тобой. И точно так же она неизменно появлялась, когда мир становился слишком жестоким и нужен был друг, которому можно пожаловаться. Но сегодня Джилли лежала за четыре стены отсюда, опутанная проводами и трубками, связавшими ее жизнь с аппаратами жизнеобеспечения и мониторами, а личико рэкхемовской феи превратилось в кошмар Г. Р. Гигера*,[3] и сегодня ее друзья собрались, чтобы поддержать ее чем сумеют и порадоваться негромко ее возвращению из комы.

Профессор Дейпл, Кристи, его подружка Саския и Алан сидели на кушетке у дальней стены, а рыженькая Холли пристроилась перед ними на кофейном столике и чувствовала себя как дома между пачками старых журналов. Софи, Сью, Изабель и Мэ-ран завладели второй кушеткой, стоявшей у боковой стены. Десмонд и муж Мэран, Сирин, устроились прямо на полу между ними. Касси расположилась на легком стуле из металлических трубок и пластмассы – наверно, одолжила в кафетерии, – а сама Венди устроилась в последнем оставшемся кресле вдвоем с Моной. Кресло с квадратными подушками и обивкой ужасного оливкового цвета. Они по очереди занимали: одна – сиденье, другая – ручку.

Правда, несколько лиц не хватало: Джорди с Таней были еще в Лос-Анджелесе, а муж Касси, Джо… ну, где Джо, никогда никому не было известно – но все равно сборище впечатляло. Да, такой Джилли человек, что у нее много верных друзей. Если б она умерла, на похороны собралось бы полгорода.

Венди зажала рукой рот, хоть и не произнесла последних слов вслух.

«О господи, – подумала она. – Даже думать не смей».

Мона тронула ее за руку:

– Ты в порядке?

Венди кивнула. Ее неловкую попытку объяснить, отчего она вдруг так побледнела, прервало появление в дверях Лу Фучери с Анжелой. Лу благоухал, как горящая сигарета, Анжела источала смесь кардамона и китайских благовоний.

Непривычно было видеть их вместе. Они уже почти двадцать лет как разбежались, и Венди, даже если встречала их вдвоем, никогда не могла представить их парой. После разрыва оба они даже постоянного партнера не заводили, не то чтобы подумать о новом браке, но и уладить того, что у них тогда вышло, не пытались.

«Все из-за работы, – думала Венди. – Оба постоянно имеют дело с бедами и несчастьями, так что на отношения с любимым душевных сил уже не остается». Из-за своей работы они вечно цапались: семейные ссоры по поводу соблюдения буквы закона и того, как поступать с его нарушителями.

Лу был полицейским. С того времени, когда Джилли познакомилась с обходившим трущобы полисменом, не просившим и не бравшим взяток, и, как она говорила, «ее жизнь началась заново», он вырос до лейтенанта. А происходил этот широкоплечий итальянец из старой семьи, выходцы из которой служили когда закону, а когда – семейству Чероне, стоявшему по другую сторону закона, отчего их встречи на семейных торжествах бывали, мягко говоря, натянутыми.

Анжела Марсо работала адвокатом. Она занималась бродягами и сбежавшими из дому детьми. Она держала контору на Грассо-стрит и не брезговала обойти, если не прямо нарушить, закон ради своих подопечных. Венди познакомилась с ней много лет назад, но Анжела до сих пор производила столь же поразительное впечатление, что и тогда. Лицо сердечком, обрамленное кудрявыми темными волосами, и теплые карие глаза. За ее худенькими плечами не было видно крылышек, и она предпочитала арфе и сияющим одеяниям мешковатые штаны и футболки, но уличный люд всерьез считал ее посланницей Божьей, сошедшей на землю, чтобы помочь им. И на вид она была прямо боттичеллиевский ангел, переодетый по современной моде.

Едва поздоровавшись, Анжела первым делом спросила:

– Она больше не приходила в себя?

Софи покачала головой:

– Но из комы вышла. Врач сказал, теперь она просто спит.

– После такой травмы ей необходим отдых.

– Джилли и отдых?.. – пробормотала над ухом Венди Мона. – Как-то странно слышать эти два слова вместе.

– Вы не нашли водителя машины? – обратился профессор к Лу.

Все смолкли, ожидая ответа. Лу неловко замялся, и спины Венди коснулось знобкое предчувствие.

«Не говори! – хотелось выкрикнуть ей. – Если у тебя дурные вести, лучше не говори».

Но они должны были узнать. Только так можно совладать со своими страхами. «Чтобы встать лицом к лицу с ночью, нужно узнать, что скрывается в ее тени», – сказал ей кто-то когда-то.

– Дело осложняется, – наконец выговорил Лу. – Вчера вечером диспетчер принял звонок от ее домохозяйки. – Он как-то сразу постарел и обмяк, словно ему не по силам было рассказывать о случившемся. – Кто-то разгромил студию. Не пожалел времени и сил. Картины изрезали в клочья, из шкафов и со стеллажей все вывернули и разбросали по полу. Там словно смерч прошел. Все пропахло скипидаром и растворителями. Но главное, картины…

Он покачал головой. За годы, проведенные на улицах, он всякого, конечно, навидался, но это и его проняло. «Наверное, дело в том, что это личное, – подумала Венди. – Потому что случилось с другом».

– Кто мог так поступить с Джилли? – продолжал Лу. – Кто так ее ненавидит?

Но его последние слова утонули в гуле восклицаний, встревоженных и недоверчивых. Венди покосилась на Изабель. На лице художницы была боль. Им всем нелегко, но Изабель, у которой пять лет назад погибли чуть ли не все картины, лучше других представляла, каким ударом будет для Джилли эта потеря.

– Они ведь связаны, да? – спросила Софи. – Та машина и взлом?

Лу повернулся к ней:

– С чего ты взяла?

– По твоему лицу видно.

– Ты думаешь, кто-то сбил ее нарочно? – проговорила Мэран, высказывая вслух общую мысль.

«Нет, – думала Венди. – Такого просто не может быть. Слишком ужасно».

– Пока мы не установили имя водителя, – отозвался Лу, – ничего нельзя сказать. – Он вздохнул. – Но мне это не нравится. Сначала наезд, теперь студия. Слишком много совпадений, чтобы это было случайностью.

– Ты хочешь сказать, кто-то на самом деле хотел ее убить? – протянула Саския.

Анжела покачала головой:

– Не убить – стереть. И ее, и ее работы… как будто ее никогда и не было.

– Я не верю, – сказал профессор, снимая очки и протирая и без того чистые стекла. Снова надев их, он уставился прямо в суровое лицо Лу.

– Нет, не может быть, – поддержала его Касси. – Ну как такое может быть?

Лу обвел всех усталым взглядом.

– Кто-нибудь знает, были ли у нее враги? – спросил он.

Молчание длилось долго.

– Это же Джилли, – сказала наконец Софи.

– Она за всю жизнь, наверно, никого не обидела, – добавила Мэран.

– Сознательно – наверняка, – согласился Лу.

Кристи кивнул с кушетки:

– И это может означать, что вам следует искать субъекта, питающего страстную ненависть к неиссякаемому веселью.

Его версия вызвала на лицах слабые улыбки, но они вскоре погасли. Друзьям Джилли тяжело было думать, что есть человек, ненавидящий ее настолько, чтобы причинить ей такую боль. Настолько, что готов уничтожить дело ее жизни и намеренно сбить ее машиной.

– Вы поразмыслите, – попросил Лу. – Держите глаза и уши открытыми. Если что-нибудь вспомните, что-нибудь заметите или услышите, звоните мне. В любое время дня и ночи.


7

Однажды давным-давно…

Я открываю глаза и не могу шевельнуться. И не только потому, что левая рука до плеча и правая нога чем-то прижаты. Я и правой руки не чувствую. Вся правая сторона тела онемела и парализована. Чудно как-то. Я чувствую ткань больничной рубашки и простыни, но только с левой стороны. А с правой – ничего. Удается немножко повернуть голову и с трудом левую ногу, а рука хоть и в гипсе, но от нее по всему телу проходит болезненная дрожь.

Я вспоминаю, как в прошлый раз, когда на меня смотрела Софи, я тоже не могла шевельнуться. А теперь понимаю почему. Вспомнила машину и удар.

В комнате рядом со мной никого нет, но за стеной слышны голоса.

Я перевожу взгляд на безвольную руку – правую руку, ту, которой я рисую. Приказываю ей шевельнуться. Я ее даже не чувствую.

Сколько на свете сказок! Помнится, профессор объяснял мне, как необходимо людям пересказывать себя, чтобы преодолеть свои страхи. Мы говорили тогда о том, как связаны сказки с Миром Как Он Есть, со Здесь и Сейчас, в которых нам приходится жить. Мы были втроем: Кристи, профессор и я. Сидели в старомодной гостиной, переоборудованной профессором под кабинет. Людям, никогда не читавшим сказок, говорил профессор, труднее справляться с жизнью, чем тем, кто читал. У них нет того опыта странствий по дремучим лесам, встреч с незнакомцами, которые отвечают на доброту добротой, нет знаний, которые приобретаются в обществе Ослиной Шкуры, Кота в сапогах и Стойкого оловянного солдатика. Я говорю не о прямом нравоучении, а о более тонких уроках. О тех, что просачиваются в подсознание и создают нравственный облик и человеческую структуру. О тех, что учат побеждать и доверять. А может быть, даже любить.

Людям, не получившим этих уроков, приходится пересказывать себя во взрослой жизни.

Может быть, это со мной и происходит. Хоть в детстве я сказки читала без устали и потом всю жизнь перечитывала, но все равно, может быть, и меня надо пересказать. Потому что и в моей жизни чего-то недостает. Я и без Джо это знаю. И всегда знала.

Я Девочка-Луковка, как в той песенке, которую поет Холли Коул. И больше всего я боюсь, что, если снимать слой за слоем, от меня просто ничего не останется. И всем станет ясно, что я такое на самом деле. Сломанная Девочка. Пустышка.

Может быть, сказки наполнят меня.

Так вот.

Однажды давным-давно…

Я снова пробую шевельнуть правой рукой.

Я не представляю себе жизни, в которой не смогу рисовать и писать красками.

Однажды давным-давно…

Я попала в сказку, где девочку сбила машина, и она лежит в реанимации, ожидая смерти. Или, в самом крайнем случае, жизни, в которой не будет ничего привычного, все навсегда изменится.

Не уверена, что мне хочется знать, чем закончится эта сказка.

Однажды давным-давно…

Рэйлин

Тисон, лето 1969-го


Рози Миллер была у меня вроде как лучшая подруга, вот я и держалась за нее. То есть с ней и в беду влипнешь, но она же и выкарабкаться поможет, и ничего тут не поделаешь. Она гуляет по-настоящему и не из самых толковых в нашем свинарнике, зато у нее душа есть. По крайней мере, за меня она всегда заступалась.

Как на той вечеринке, что мы затеяли на задворках у Сазерлендов. Мы тогда еще школу не окончили и собрались всей компанией от пятнадцати до двадцати. Я всегда была маленькой, но, где надо, очень даже большой, а что до Рози, ну найдите в словаре слово «статная» и узнаете, как она выглядела.

Мальчишки за нами бегали, но я никогда не выставлялась, как она. В те времена старший братец Дэл шкуру с меня спустил бы, если бы прослышал, что я водилась не с тем, с кем надо. Он вечно твердил, что мне надо себя беречь для правильного парня, и мы оба знали, кто такой этот «правильный». Парни, с которыми я встречалась, не возражали. Я руками хорошо работала, и Рози всегда была к услугам моих ухажеров, если ее скисал, а они у нее быстро скисали.

Рози была такой с тех самых пор, как мы вступили в пубертатный возраст. «Девушке в жизни нужны три вещи, – втолковывала она мне, – мужчины, деньги и веселье. Подумай об этом, Рэйлин, – сказала она мне в тот год, когда мы могли бы поступить в колледж, если б у нас были подходящие отметки, желание или деньги. – Без мужчин какое веселье, и без зелени повеселиться будет не на что, верно? Ну, скажем, я фигуристая, могу в любую минуту подхватить парнишку с задворок, пьяного в дым и мечтающего попрыгать под музыку. Но если хочешь красивой жизни – чтоб духи, камешки, настоящие вечерние платья, – ищи старого кобеля с толстым кошельком. Простейшая экономика, поняла?»

Но тогда мы еще встречались со старшеклассниками и ребятами, которых вышибли из школы. На богатство мы смотрели по телевизору, а в нашей части Тисона богатые не водились, так что капризничать не приходилось. Мы были «белая шваль» – коротко и ясно. Хочу сказать, мы-то не считали себя белой швалью, но от этого ничего не менялось.

Понимаете, мы жили не только не на той стороне шоссе, на какой надо, но еще и за Шатаем, за Стоксвилем – некоторые олухи до сих пор называют его Ниггертауном, – в том глухом конце Тисона, который городские жители прозвали Козлиным Раем. Наши картонные халупы запросто могли рухнуть от ветерка посильнее, если бы не сгорели раньше от случайного окурка, а вместо водопровода были колонки с ручным насосом, и удобства на заднем дворе. Телефоны у нас были, и свет тоже, когда его не отключали за неуплату, а вот канализация и водопровод кончались за три квартала от нас.

Спрашиваете: зачем же мы там жили? А с чего вы взяли, что у нас был выбор?

В общем, в ту ночь со мной был Ленни Уилсон, довольно приятный паренек, если забыть о прыщах на лбу. Он свою блондинистую шевелюру зачесывал назад, будто гордился этими прыщами, но одевался круто и забавный был. Меня так он точно смешил. Из школы его выставили, но в нашей компании если кого еще не выставили, того собирались, и хотя лет ему было к двадцати, но для взрослого он был ничего. Обходился ручками, словно это было все, что ему надо, и на большем никогда не настаивал.

Нас в тот вечер собралось восемь или девять ребят. Поставили три пикапа кругом, так что вышло славно и уютно, а посередке горел костерок, плевался искрами – Ленни сказал, мол, козлиный фейерверк. Пива хватало, и по радио гоняли клевые песенки. Было еще рано, так что в основном народ просто танцевал, обнимался понемножку или валялся на тюфяках в кузове, любуясь на звезды.

Музыка играла громко, и потому, верно, мы не слышали, как через поле подкатил четвертый пикап, пока его выхлопная труба не задымила нам прямо в задницы. А тогда уже поздно было что-либо делать, кроме как трястись да стучать зубами.

Их в кабину трое набилось. Рассел Гендерсон, Бобби Маршалл и Юджин Вебб. Все одним миром мазаны: прилизанные черные волосики, тощие, как хорьки, и такие сволочи, каких только можно представить, а если вы вроде меня, то представить можете многое. Из парней, кто с нами был, никому и в аду не встретиться с такой крутизной. Бьюсь об заклад, даже Дэл с ними один на один толковать не взялся бы.

– Нам не хватает девчонок для вечеринки, – ухмыльнулся Рассел. Он осматривал нас, одну за другой, и его наглые глазки остановились на мне. – Видишь, Юджин, я же говорил, здесь найдется свежее мясцо.

Мы с Рози, когда они подкатили, сидели в кузове, свесив ноги. К этому времени я тряслась так, что думала, штаны намочу, но Рози как ни в чем не бывало спрыгнула и прислонилась к борту грузовичка, руки в карманы.

– Уверены, что не зря затеяли эту игру? – спрашивает она Рассела.

– А ты не встревай, – отвечает он. – Я еще не забыл, как мы с тобой в тот раз позабавились. Не часто встречаешь девчонок, которые трахаются во все дырки и еще добавки просят.

Рози ему улыбается.

– Болтай, болтай, – говорит.

Он тянет руку ко мне, и тут, я моргнуть не успела, она уже стоит перед ним и руку вынула из кармана, а в руке у нее нож, лезвие выскочило со щелчком. Прямо чудо, только не добрым волшебником наколдованное. Все оторопели, а больше всех – Рассел. Рози воткнула нож прямо ему в кишки и еще надавила. К тому времени как он повалился на колени, а двое других зашевелились, ножик снова был у нее в руке и она поводила им от одного к другому, разбрызгивая красные капли.

Такой Рози я до той ночи не видала. Разговор у нее всегда был крутой, но мне и в голову не приходило, что сама она может быть еще круче своих словечек. А эти парни, пожалуй, знали. Тому, которому кишки выпустили, было уже не до драки, точно. Бобби с Юджином подхватили его под руки.

– Это еще не конец, – бросил ей Юджин, утаскивая Рассела.

– Ясно, не конец, – огрызнулась она. – Ты что думаешь, черт возьми? Я намереваюсь отправиться туда, где вы, поганцы, живете, и подпалить ваши халупы. Послушаю, как будут визжать ваши мамочки, когда их припечет. Ты ведь это имел в виду, когда сказал, что еще не конец?

Юджин выпустил руку Рассела и бросился к ней, но остановился, когда клинок перестал плясать и нацелился на него, а на клинке еще не просохла кровь Рассела.

– Кто поумнее, тот умеет вовремя остановиться, – говорит Рози, – но ты-то у нас просто большой тупой хрен, верно? Так послушай, я тебе расскажу, что сейчас будет, Юджин. Если ты сию секунду не развернешься и не уволочешь отсюда свою задницу, я приспособлю твои яйца на серьги.

Не знаю уж, что больше задело Юджина: что перед ним девчонка или что остальные все это видят. Зато точно знаю, что он струсил. Боялся Рози и ее ножа, больше боялся умереть, чем потерять лицо.

– Хрен с тобой, – сказал он. – Хрен с вами со всеми.

Он развернулся, снова подхватил Рассела под руку и помог Бобби затащить его в кабину. А Рози тем временем обошла грузовичок, в котором мы сидели, и вытащила из кабины охотничье ружье, которое держала за сиденьем. Когда Юджин и Бобби тоже забрались в кабину своего пикапа, она уже стояла с ружьем в руках, глядела на них и ждала.

Вот вам Рози. Я говорила, она не слишком умная, зато соображает быстро. Она сообразила, что у парней в машине наверняка есть обрез, и оказалась не только храбрее их, но и быстрее. Их пикап рванул с места так, что гравий из-под колес брызнул. Не хотела бы я оказаться на месте Рассела: зажимать свои кишки, пока машина, подпрыгивая и переваливаясь, мчится через поле.

– Никогда нельзя пятиться, – сказала мне Рози, забрасывая ружье в кузов. – Стоит чуть попятиться, и тебя затопчут. Это не только сегодня – всегда так, можешь мне поверить, Рэйлин.

Я ничего не сказала, только кивнула. Я это и без нее знала. Всю жизнь, кажется, только и делала, что пятилась, и никогда это не помогало. Только хуже становилось, а лучше – нисколечки. Вроде как тот, кто над тобой стоит, каждый раз выдумывает новую подлость, словно подначивает тебя ударить в ответ, а сам знает, что ты никогда не посмеешь дать сдачи.

Рози хорошенько вытерла нож и убрала клинок.

– Где это ты набралась такой храбрости? – спрашиваю я.

Рози рассмеялась:

– Черт возьми, Рэйлин, у меня же четверо братцев – на одного больше, чем у тебя. Когда мы с ними не деремся, они показывают мне, как драться с теми, кто вздумает меня обидеть. Разве Дэл и младшие ничему тебя не учили?

«Слишком многому он меня научил», – подумалось мне.

– Ничему такому, чему стоит учиться, – ответила я вслух. – Только не Дэл. Сказать по правде, и Роби, и Джимми, и я – мы все его боимся.

Рози покачала головой:

– Так не пойдет.

Покрутила в руке свой ножичек и протянула мне.

– Вот, – говорит, – пора тебе кое-чему научиться. Чтоб могла за себя постоять.

Как те парни прикатили, вечеринка, можно сказать, свернулась. Рози-то готова была продолжать, но у остальных настроение пропало. Ленни подвез нас с Рози к дому, но высадил за полмили, потому что Рози сказала, нам еще надо поговорить. Мы посмотрели вслед Ленни, пока задние фары его машины не скрылись, а потом Рози взялась объяснять, как обращаться с моим новым ножиком-выкидушкой.

– Научись открывать его быстро, – говорила она. – Бывает, больше ничего и не понадобится. Если нож у тебя наготове прежде, чем парень успеет сообразить, что к чему, то скорей всего бить уже не придется.

Я кивала. Я понятия не имела, сумею ли порезать кого-нибудь так же ловко, как подружка, но чувствовать в руке рукоятку было приятно.

– Если придется все-таки ударить, – продолжала она, – держи клинок лезвием кверху и бей снизу верх. Хочется бить сверху, но так ты скорее всего наткнешься на ребро, только и всего. А снизу клинок проходит сквозь все мягкие ткани живота. И не забывай точить милашку, слышишь? Я достану тебе брусок и научу. Ни на кого не полагайся, только на себя.

Так мы и разговаривали: Рози поучала – такой серьезной я ее еще не видела, – а я кивала и слушала и все впитывала.

– Стрелять умеешь? – спросила она, покончив с ножами.

Я помотала головой.

– Ладно, и этому научу. Если понадобится выйти ночью одной, пистоль тебе лучшая компания. Понимаешь, все эти крутые, они не ждут, что хорошенькая девчонка сумеет постоять за себя и окажется такой же крутой, как они. И даже круче. Но если они увидят, что ты умеешь пользоваться тем, что у тебя в руках, и не побоишься это сделать, тогда никто тебя не обидит. – Она ухмыльнулась. – Если тебе самой не захочется грубой игры.

– Ты и раньше бывала с теми ребятами, – услышала я собственный голос. – С Расселом и Юджином…

– Ну да. – В темноте мне лицо ее не было видно но голос звучал так жестко, как, наверно, и у тех крутых. – Мы старые знакомые. Беда в том, что они никак не научатся понимать разницу между шуткой и болью.


Ну так вот, той ночью Дэл пришел ко мне в спальню, как делал три-четыре раза в неделю с тех пор, как сбежала моя сестричка и ему потребовалась новая девочка, а я ждала его с подарком от Рози в руках. Я понимала, что не смогу так сразу убить его – наверное, грех убивать собственного брата, что бы он с тобой ни делал, – но собиралась проучить его хорошенько.

Придя домой, я глотнула папашиного крепкого, чтоб вроде как набраться храбрости. Собственной-то в те времена во мне было маловато. Но в ту ночь я была на взводе. Старик с мамашей куда-то умотали, и не спрашивайте меня куда. Но я знала: значит, Дэл, как придет домой, прямиком шмыгнет ко мне в постель. Джимми с Роби спали в соседней комнате, только они бы и не пикнули. Я могла визжать, как кошка на вертеле, все равно они не вышли бы – так боялись Дэла, что им бы в голову не приходило мне помочь. А может, они от моего плача еще и кайф ловили, не знаю. Мы с ними об этом не говорили, да и вообще не часто разговаривали.

Я держала в голове, что сказала мне Рози перед тем, как свернуть к своему дому.

– Если ты попалась, – сказала она, – держись одной мысли: мне что жить, что умереть – все одно. Тогда к тебе не подступятся. Они все одинаковые: наглые и подлые, а внутри – трусы. Но они чуют твой страх, как такса кролика. – Она ухмыльнулась. – И бесстрашие тоже чуют. Если тебе плевать, что с тобой будет, они видят это. Так что держи голову выше, Рэйлин. Гляди им в глаза и помни, как говорили индейцы: «Сегодня хороший день для того, чтобы встретить смерть!»

Вот я и повторяла это про себя, зажав в руке красную рукоятку ножа, а в окно светила луна, и клинок блестел.

Сегодня хороший день, чтобы встретить смерть.

И чтоб мне провалиться, я чувствовала, что так оно и есть. Отчасти я еще оставалась запуганной до бесчувствия маленькой девочкой, но появилось и новое ощущение. Я была в то же время ночной тенью, затаившейся в засаде, подстерегающей чудовище. В засаде, с большим блестящим ножом в руке – разве не здорово?

Дверь открылась без скрипа. Дэл не ленился смазывать петли. Я стояла, прижавшись к стене, и смотрела, как он идет к моей кровати.

– Эй, Рэйлин, – шепнул он. – Проснись и пой, сестричка. Я принес тебе подарочек.

Он возился с молнией, когда я подошла к нему сзади. От него пахло пивом, сигаретами и чем-то еще. Темный, звериный запах.

– В прятки играешь? – пробормотал он, протянув свободную руку, чтобы встряхнуть меня.

Только в постели меня не было. Просто скомканные старые джинсы и рубашка, свернутые так, чтобы было похоже, будто я там сплю.

– Я здесь, Дэл, – сказала я, – и сегодня у меня для тебя подарочек.

Я позволила ему обернуться. Я позволила ему увидеть отражение луны у меня в глазах и блеск лезвия. Говорю вам, я казалась сама себе большой и высокой, как те великаны, которые спускаются с настоящих гор. Мне хотелось воткнуть нож ему в брюхо, как Рози воткнула его в брюхо Расселу, но вся храбрость слетела с меня, когда я увидела его лицо. Никогда не видела его таким бешеным. Я примерзла к месту, словно из подошв моих ковбойских сапожек корни проросли.

Он был пьян, и, пожалуй, только потому я и осталась жива, хотя не сразу поняла, что это в мою пользу. Он просто поднял руку и тыльной стороной ладони ударил меня по лицу. Рассек губу и отшвырнул к окну. Я сползла на пол, а он встал надо мной и расхохотался. Я трусила настолько, что, наверно, немножко напустила в штаны, и сжала рукоятку ножа с такой силой, что костяшки пальцев стали белее лунных пятен на полу.

Дэл хохотал и покачивался. Ему всегда кружило голову удовольствие причинить кому-нибудь боль, а от пива все казалось еще забавнее.

– Посмотрела бы на себя, Рэй, – наконец выговорил он. – Ну и видок. Слушай, может, мне отобрать у тебя этот ножик да загнать его тебе в дырочку? Как тебе мысль?

Он шагнул ближе, и я уже не понимала, что делаю, знала только: надо делать что-то. Я и взмахнула ножом, который Рози наточила как бритву. Попала ему под коленку, нож вспорол джинсы и в мышцу вошел как в масло. Дэл взвыл и повалился, а я отодвинулась, чтоб он не грохнулся на меня.

– Господи! – крикнул он. – Ты меня порезала, Рэй!

Тут в голове у меня что-то щелкнуло, сдвинулось. Он потянулся ко мне, и я резанула снова, прямо ему по ладони. И мне было хорошо. Видеть кровь. Слышать, как он стонет.

– Ты хнычешь, как девчонка, – сказала я ему.

– Я…

Я нагнулась к нему, но так, чтоб он не мог до меня дотянуться.

– Это будет наш маленький секрет, ладно? – сказала я, повторяя слова, которые слышала от него, не знаю сколько раз.

– Я… я тебя вые… убью…

Что верно, то верно. Больно ему было, но он не трусил. Может, был слишком пьян и взбешен. Или слишком туп. Не знаю. Но мне было плевать.

– Очень жаль, что у тебя такие мысли, – сказала я.

Я выпрямилась и пнула его. У моих ковбойских сапожек носок жесткий, и я знала, что бью больно.

Дэл вскрикнул и попятился. Волоча ногу. Баюкая руку, на которой кровь собралась липкой пузырящейся лужицей.

– Потому что теперь мне придется тебя убить, – сказала я, – а мне этого не хочется, потому что, по-моему, это грешно. Как ты думаешь, Дэл? Грешно убивать своего брата? А если да, то я никак не могу решить, это больше или меньше грешно, чем то, что ты делал со мной, своей маленькой сестричкой?

– Ты… врача вызови…

Я покачала головой:

– Никак не могу, Дэл. Не могу я совсем одна идти по темному дому, боюсь.

Я и не знала, как это приятно – вот так стоять над кем-то и думать, что его жизнь и смерть в твоих руках. Если я и вправду изломанное существо, как говорил кто-то из тех сморчков в тюряге, то сломалась я именно тогда. Не в те ночи, когда Дэл шмыгал вокруг меня, а вот тогда. В ту ночь, когда я научилась мучить в ответ.

Могла бы и убить его. Может, и надо было. Но, наверно, к такому я еще была не готова. Ноги у меня начинали дрожать, и я понимала, что надо выбираться оттуда, пока я сама не свалилась. Он снова попытался меня схватить, и я опять его пнула и взмахнула ножом у него перед носом. Он отполз, а я повернулась, подхватила сумку, которую собрала до его прихода, выскочила из спальни и загрохотала сапогами по лестнице, не выпуская из руки измазанный в крови нож.

Я успела выбежать со двора, а потом коленки у меня обмякли, ноги стали как студень, я упала на четвереньки, и меня вырвало прямо в канаву и пивом, и ликером, и той горькой гадостью, которая остается в тебе после выпивки. Представляю, как я выглядела, когда дотащилась до дома Рози и швырнула горсть камешков ей в окно.

– Быстро же ты научилась, черт возьми, – сказала она, выслушав мой рассказ.

Это я в первый раз убежала из дому, как до того – моя сестричка.


Но это было очень давно, лет тридцать назад, а то и больше.

Рассел выжил, и они со своими крутыми дружками шли дальше по кривой дорожке, но нас с Рози больше не задевали. Ах да, они исколошматили Ленни и еще двоих ребят, которые были с нами тогда, и, как я слышала, позабавились с Шерри, но от меня и Рози держались подальше.

И Дэл не умер. Родителям и полиции он наврал, что наткнулся на вора, который влез в окно моей спальни. Не мог же он сказать правду. Если бы он открыл ту банку с червями, дерьма вылезло бы столько, что и он бы весь провонял, а так он остался героем. Ясное дело, Роби и Джимми его поддержали.

Когда полиция нашла меня у Рози и притащила домой, я сказала, что знать ничего не знаю. Стояла в прихожей у Рози, глаз наполовину закрыт, щека вздулась от пощечины Дэла, и твердила, что по чистой случайности выбрала эту самую ночь, чтобы сбежать из дому. Они проглотили это вранье. А что им оставалось? Не могли же они подумать, что тощая девчонка – размер лифчика не в счет – управилась со взрослым крепким парнюгой вроде Дэла.

Дэл на время оставил меня в покое. Но он на меня косился. И мамаша косилась, и Джимми, и Роби. Только старик держался, будто ничего не случилось.

Я до сих пор их всех ненавижу. Дэл – ну, о нем и говорить нечего. Папочку за то, что был тряпкой и не вступился за меня. Мамашу за то, что была на стороне Дэла и во всем обвинила меня, когда я, маленькая испуганная девочка, первый раз с плачем прибежала к ней за утешением. Джимми и Роби… они не в счет. Не думаю, чтобы я их ненавидела. Думаю, я их даже не замечала. Хочу сказать, мы все были жертвами, понимаете? Как до нас – наша сестричка. Думаю, ее я ненавижу больше всех за то, что сбежала. Если б она не смылась, Дэл занимался бы ею, а меня б не трогал. Я точно знаю. Он сам мне сколько раз говорил.

Джилли

Ньюфорд, апрель 1999-го


Мона Морган ждала Софи в переулке возле дома Джилли. Художница, рисовавшая комиксы, стояла, засунув руки в бездонные карманы зеленых штанов и задрав голову к окну студии Джилли на третьем этаже. Для Джилли это окно служило балконной дверью, а «балконом» была площадка пожарной лестницы.

– Дала бы тебе ключ вчера вечером, – сказала Софи, останавливаясь рядом с Моной, – если бы знала, что ты будешь раньше меня.

– Да я только что пришла, – отозвалась Мона, проводя ладонью по волосам. Волосы у корней короткого светлого ежика были на полдюйма некрашеными и темными. – Должно быть, отсюда они и забрались, – продолжала она, указывая на окно.

Софи кивнула:

– Лу говорил, что запер его только вчера, когда уходил.

– Как это ужасно! – сказала Мона. – Мне страшно заходить туда.

– И мне.

Мона сама предложила помочь расчистить чердачок Джилли, услышав, как обсуждали это вчера в больнице Софи и Венди. Венди тоже пришла бы, но у нее работа была по графику: подготовка рукописей и корректура в редакции газеты «В городе». Еженедельник, посвященный искусству и развлечениям, придерживался четкого расписания и не позволял свободно распоряжаться временем. Не то что в прежние времена, когда, работая официанткой, она могла запросто поменяться с кем-нибудь сменами и отработать потом. Теперь из них одна только Джилли еще работала полдня в кафе «У Кэтрин».

Софи вздохнула. Работала, да уже четыре дня не работает.

– Ты сегодня в больнице была? – спросила Мона, пока они обходили здание.

Мимо пустых витрин бывшего магазина они прошли к узкому парадному с лестницей на третий этаж, задержавшись на минуту у почтового ящика. Софи взяла почту для Джилли. Это была по большей части макулатура: реклама, каталоги, но среди них также два счета и письмо со штемпелем Лос-Анджелеса. От Джорди, увидела Софи, взглянув на обратный адрес. Наверно, отправлено еще до того, как Джилли сбила машина, думала она, взбираясь по лестнице.

– С утра первым делом зашла, – ответила она на вопрос Моны. – Хотела застать врача, пока не закончился обход.

– И что он сказал про… ну, ты знаешь…

– Паралич?

Мона кивнула.

– Почти то же самое, что вчера, – сказала Софи. – Все случаи разные. Она могла бы избавиться от него уже сегодня или через неделю, через месяц…

– Но она поправится?

– Ну конечно поправится, – солгала Софи, обманывая не столько Мону, сколько самое себя.

На самом деле она не знала, поправится ли когда-нибудь Джилли. Травмы, и особенно этот паралич, словно бы смяли и погасили в ней казавшийся негасимым дух. Оно и понятно, если подумать, через что ей пришлось пройти, но как противоестественно было видеть Джилли такой: лежит, уставившись в потолок, отвечает односложно и невнятно, потому что паралич коснулся и одной стороны рта.

– Она умеет бороться? – спросил у Софи врач сегодня утром под конец беседы.

Четыре дня назад Софи без колебаний ответила бы: «да».

– Потому что самые настойчивые, – пояснил доктор, – восстанавливаются быстрее всего. – Он грустно покачал головой. – Если они сдаются, им уже никто не поможет.

– Я не позволю ей сдаться, – сказала ему Софи. Но сказать легко, а вот что делать? Как заставить человека хотеть жить?

– Я не хочу здесь быть, – проговорила, лежа там, Джилли, сломленная и бледная. Полголовы обрито, слова невнятно цедятся уголком рта. Но ей хоть трубки из носа вынули, и дышала она теперь без помощи аппарата.

– Я знаю, что не хочешь, – ответила Софи, присев на край кровати и вытирая ей лоб мокрым полотенцем. – Мы все не хотим, чтобы ты была здесь. Но только пока у тебя нет выбора.

– Есть выбор, – возразила Джилли. – Я могу снова уснуть. Могу уйти в страну снов.

Самая длинная фраза, которую услышала от нее Софи за все утро.

– Это не выход, – сказала Софи. – Ты ведь сама понимаешь, верно?

Но Джилли только закрыла глаза.

– Софи, – окликнула ее Мона, – с тобой все в порядке?

Софи остановилась на середине лестничного марша, из глаз ее текли слезы. Она помотала головой. Мона спустилась к ней на ступеньку, обняла ее, и они долго стояли так.

– Спасибо, – наконец сказала Софи, отстранившись. – Мне полегчало.

– Мне тоже.

Софи взглянула через плечо Моны на дверь студии Джилли.

– Давай покончим с этим, – сказала она.


Все оказалось и хуже и в то же время не так плохо, как они ожидали, наслушавшись Лу. По крайней мере половина полотен уцелела, так что потеря была не такой катастрофической, как у Иззи несколько лет назад, когда все ее творения погибли при пожаре. Но обеим женщинам, глядевшим на погубленные картины, тяжело было понять психически больную личность, ответственную за этот дикий разгром. Полотна уже не восстановишь. С рам свисали лохмотья. Несколько рам было разломано в щепки. Пятьдесят или шестьдесят фантастических работ Джилли безвозвратно пропало. Были среди них и неоконченные: но больше тех, которые Джилли особенно любила и не могла решиться продать.

Химическая вонь скипидара и растворителей, ударившая в ноздри, едва они вошли, исходила от бутылей, валявшихся у подрамника и разбитых, как им показалось, уже напоследок. Воняло так, что слезились глаза, но на мебель жидкость не попала – а именно этого боялась Софи, слушая вчера беглое описание Лу.

Остальные вещи Джилли – ее одежда, книги, все-все – были расшвыряны так, словно по квартирке пронесся шквал. Только кухонный уголок более или менее уцелел. Там валялись несколько разбитых кружек и стаканов – стоявших, должно быть, в сушилке, которую Софи обнаружила лежащей под кухонным столом. Но дверцы шкафов и буфета остались плотно закрытыми, охраняя то, что содержалось внутри.

Наскоро обойдя чердачок и оценивая размер ущерба, они открыли окно, выходившее на Йор-стрит, отворили форточки на другой стороне, чтобы устроить сквозняк, и взялись за дело. Для начала подобрали осколки стекла и фарфора и вытерли лужи растворителей вокруг рабочего места Джилли.

– Хоть на пол никто не наложил, – заговорила Мона, выжимая тряпку в ведро.

Софи обернулась к ней, сгребая груду черепков, которые были когда-то кружками, и подняла бровь.

– Похоже на то, что было в прошлом году у Мики, помнишь? Те, что к ней вломились, мочились на ее одежду и все измазали калом.

Софи поморщилась:

– Господи, я и забыла.

– Такие вещи хочется поскорей забыть, – откликнулась Мона. – И это тоже. – Она обвела взглядом комнату. – Столько красивых картин…

– Не представляю, как мы ей скажем, – вздохнула Софи.

– И кто ей скажет…

Софи мрачно кивнула, встала и свалила кучу черепков в большой контейнер из-под растительного масла, который Джилли приспособила для мусора. Оглянувшись на Мону, она увидела, что та все еще разглядывает картины.

– Чудно как-то, – заговорила наконец Мона, поворачиваясь к Софи.

– Что чудно?

– Какие картины испорчены. Только все фантастические. Пейзажи и городские сценки нетронуты. – Она прошла через комнату и сложила лохмотья одной изрезанной картины так, чтобы можно было разобрать сюжет. – Видишь? Это ведь ее геммины. Духи одуванчиков.

Софи подошла к Моне, пригляделась. Картина, сложенная кое-как Моной, изображала Бейб и Эми – пару эльфов, с которыми Джилли, по ее словам, познакомилась в Катакомбах: в кварталах за Грассо-стрит, выглядевших как город после бомбежки. Теперь Софи новыми глазами увидела картины. Тот, кто это сотворил, явно ненавидел фантазию в искусстве и уничтожал ее, оставив остальное в покое.

– И что прикажете думать? – спросила она. – Что это устроил какой-нибудь критик?

– Верится с трудом, – отозвалась Мона, – но я вообще с трудом верю, что люди на такое способны, так что откуда мне знать.

Софи вздохнула:

– Я во что угодно поверю. Стоит открыть газету, как получаешь дневную дозу мерзостей, которые люди вытворяют друг с другом.

Мона складывала погибшие картины стопкой.

– Что нам с ними делать? – спросила она.

– Господи, просто ума не приложу. Но что-то делать надо. Не хочу, чтобы Джилли, когда вернется домой, сразу их увидела.

Если вернется. Немало времени пройдет, пока Джилли сумеет осилить лесенку, ведущую к ней на чердак. А может, и никогда не сумеет. Профессор уже предложил ей на время выздоровления пожить у него, хотя можно только догадываться, как поладят между собой Джилли и Гун, его сварливый эконом. Даже в лучшие свои минуты Гун бывал невыносим.

– Может, в этом шкафу есть место? – добавила Софи.

Мона заглянула внутрь, но, едва открыв дверцу, отпрянула.

– Что… – начала Софи, но она уже видела, что Мону напугал автопортрет Джилли в натуральную величину из папье-маше, который та сделала, когда училась в художественной школе.

Мона смущенно улыбнулась:

– Совсем забыла об ее картонной сестричке.

– Там хватит места для полотен?

– Вообще-то нет. Может, в подвальную кладовку?

– Сходим посмотрим, – решила Софи. – Но сперва закончим уборку.

– Почему она так и не переехала? – спросила Мона, когда они сложили и убрали последнее платье Джилли.

Запах скипидара еще висел в воздухе, но в целом квартира проветрилась, и теперь пахло не сильнее, чем обычно, когда Джилли работала над картиной. Пол был вымыт и протерт насухо, осколки стекла сметены в мусорное ведро. Курточки и немногочисленные платья Джилли висели в шкафу, книги выстроились на полках примерно в том же порядке, в каком держала их Джилли, – то есть без всякого порядка. И безделушки Мона с Софи постарались расставить, как прежде.

– Она уже давно могла бы снять квартиру побольше, – продолжала Мона.

– Она живет здесь потому же, почему все еще работает… – Софи не принимала прошедшего времени, – у Кэтрин: она не любит перемен. При всей своей порывистости и любви к необыкновенному и странному, ей уютнее, когда все остается по-прежнему.

Мона кивнула:

– Верно. Для нее настоящим ударом было, когда Джорди перебрался в Лос-Анджелес. Ты об этом говоришь?

– Ну, Джорди – особый случай.

– Почетный член вашего маленького содружества свирепых женщин?

– И это тоже.

– Они ведь много бывали вместе? – спросила Мона. – Просто так бродили и сидели по ночам в кафе, да?

Софи кивнула:

– И она была влюблена в него.

– Ты думаешь?

– Уверена. – Софи распрямилась и взглянула на Мону, стоявшую в другом конце комнаты. – Хотя она ни за что не призналась бы, даже самой себе. Она никак не могла найти счастье с мужчиной. Мне кажется, вся беда в интимных отношениях. Они ей напоминают… ну, ты понимаешь.

Мона кивнула.

– Так что даже если бы она и призналась себе, что Джорди ей нравится как мужчина, – все равно ничего бы не сделала из боязни испортить то, что у них было.

– А теперь у него Таня.

– Угу. О том и разговор.


Софи редко спускалась в подвал здания на Йор-стрит, а Мона ни разу здесь не бывала. Темное помещение походило на пещеру, а единственная слабенькая лампочка над головой только разгоняла тени по сторонам да освещала клочья пыли, бог весть сколько лет разгуливавшие из угла в угол. Древний котел парового отопления казался динозавром в сравнении с более компактными современными установками. На крючьях, вбитых в высокий потолок, болтались стремянки, лопаты для расчистки снега, мотки проводов и разнообразные предметы неизвестного назначения, так что по подвалу приходилось пробираться, как сквозь темный лес.

Отведенные жильцам кладовки выстроились вдоль одной стены: проволочные клетки на деревянной раме, каждая – с отдельным входом-калиткой. Джилли, верная своим смутным представлениям о правилах безопасности, держала ключ на гвоздике, вколоченном рядом с дверцей. Клетушка была набита ящиками и кое-какой старой мебелью. Здесь же хранилась пара скульптур из папье-маше времен художественной школы: грубовато выполненная горгулья, поднявшаяся на дыбы, и семифутовое, еще более грубое изображение чудовища Франкенштейна, которое Джилли на Хэллоуин вытаскивала наверх и выставляла у своей двери.

– А куда подевался ее старый велосипедик? – спросила Мона, вместе с Софи растаскивая ящики, чтобы освободить место у задней стены для поврежденных полотен.

– Она его выпустила на волю.

– Что сделала?!

– Это было после смерти Цинка. Помнишь, он всегда перерезал цепочки с замками, чтобы выпустить велосипеды на волю?

– Помню, – кивнула Мона.

– Ну вот, примерно год спустя Джилли просто-напросто прислонила свой велосипед к стене у пожарной лестницы в переулке – выпустила на волю.

– И он правда… ну, так и уехал сам по себе?

– Ох, господи! Конечно, его кто-то забрал. Так же, как все эти велосипеды, которые «освобождал» Цинк.

Мона остановилась с коробкой в руках, взглянула на нее:

– Ты совсем не веришь в волшебство, да? А как же твой мир снов?

Софи покачала головой:

– Так, как верите вы с Джилли, – нет. Мабон – просто сон, и ничего больше. Я сознаю, что многосерийные сны необычны, но они возможны.

– А я всего только раз столкнулась с магией.

– Знаю. Видела тот комикс. Хорошая у тебя получилась сказка.

– Но это была не сказка, – возразила Мона. – Маленький ворчливый гном действительно обернулся невидимкой и без спросу вселился в мою квартиру.

– Я в другие чудеса верю, – сказала Софи. – В те, которые люди делают друг для друга. В те, которые делаем мы своим искусством, и в то, как оно нас меняет. Миру и не нужно ничего больше.

– А если что-то большее все-таки есть?

Софи пожала плечами:

– Тогда оно проходит мимо меня.

– Не думаю. Мабон и твоя способность портить всякую механику…

– Джинкс – это чистая физиология, – объяснила ей Софи, – Просто от меня исходит такое электромагнитное поле, которое влияет на часы и всякую электронику.

– Может, и так, – сказала Мона.

Софи улыбнулась:

– Во всяком случае, сказочные существа тут ни при чем.

И они продолжили передвигать коробки.

Через несколько часов они наконец закончили. Все испорченные картины перенесли вниз и сложили в кладовке, а в квартирке воцарился такой порядок, какого не бывало здесь месяцами. Мона поставила чайник, и когда он вскипел, они валетом устроились на софе, положив ноги на валик, водруженный посредине.

– По-моему, Дэниелю нравится Джилли, – заговорила Софи.

Она смотрела на Мону поверх коленок, пристроив чашку на животе. Пальцы у нее онемели, плечи и спина ныли после работы.

– Какой такой Дэниель?

– Ну, ты же знаешь. Красавчик медбрат в реанимации. Вчера он спрашивал, есть ли у нее парень.

Мона улыбнулась:

– Открыла Америку! Джилли всем нравится.

– Не всем, – сказала Софи.

Они оглянулись вокруг, думая о разгромленной студии. Софи припомнила слова Лу о связи между сбившей Джилли машиной и погромом.

– Что делать будем? – спросила она наконец. – Как нам вычислить, кто против нее что-то затаил?

Мона медленно покачала головой:

– Может быть, стоило бы спросить Джилли.

– Если бы не пришлось тогда рассказывать ей о картинах…

– Рассказать все равно придется, – сказала Мона.

Софи отвернулась от нее и обвела глазами чердачок. Ей не хватало любимых картин. Пусть даже она не верила в реальность волшебного мира, как верили многие из ее друзей, но было какое-то волшебство в квартирке Джилли, где тебя окружали портреты невероятных созданий воображения. Она вздохнула. Для Джилли волшебство и волшебные существа – неразрывная часть ее мира, ее самой. Как она переживет потерю их портретов?

Такое и в лучшие времена могло бы ее убить, а теперь, когда она прикована к больничной койке и временно – дай Бог, чтобы временно, – не может рисовать и писать из-за паралича…

– Я хочу сказать, рано или поздно ей придется узнать, – сказала Мона.

Софи кивнула:

– Знаю. И наверно, мне и придется ей рассказать. Просто мне страшно.

– Тебе не обязательно рассказывать в одиночку» – утешила ее Мона. – Я бы пошла с тобой. Или Венди наверняка согласится.

– Или, может быть, Анжела, – задумалась Софи. – Она всегда умела сообщить дурные вести так, чтобы они не казались непоправимой катастрофой. И Джилли всегда ее слушала. – Она слабо улыбнулась Моне. – Я хочу сказать, Джилли умеет слушать, но Анжела – как Джо. Знает, как сказать Джилли и то, чего она не хочет слышать.

– Я понимаю, что ты имеешь в виду, – сказала Мона.


2

Однажды давным-давно…

Наконец я с облегчением засыпаю и снова вижу Джо в стране снов. Все остальные ходят вокруг меня на цыпочках, словно я не человек, а хрупкая фарфоровая чашечка. Может, так оно и есть, если подумать, как легко оказалось меня сломать. Но теперь от меня только и осталось, что осколки фарфора, которые доктора собрали и скрепили бинтами в форме тела на больничной койке, так что уже нет нужды говорить приглушенно и смотреть озабоченно. Разбивать больше нечего. Мое сердце не в счет.

Я недолго радуюсь встрече с Джо. Он в образе тихого сумасшедшего: маска, которую он надевает, когда шут в нем побеждает мудреца.

– Знаешь, что бы нам помогло? – спрашивает он. – Если бы мы помнили, что все между собой в родстве: черные, белые, азиаты, краснокожие… Никакой разницы. Все родословные тянутся к одной старушке маме из Африки.

Меня сейчас не слишком заботит идея кровного родства.

– Ты куда клонишь? – спрашиваю я.

– Никуда не клоню, – отзывается он. – Стою прямо.

– Мне просто нужно передохнуть, – говорю я ему. – Потому я здесь и нахожусь. Понимаю, что все равно придется встретиться с тем, что ждет меня на больничной койке, но пока мне хочется оказаться подальше оттуда. Мне все это нужно: лес-собор, волшебство, воздух, у которого такой вкус, словно его можно пощупать и взвесить.

Джо смотрит на меня и не говорит ни слова. Кроме Джорди, он единственный человек, который умеет заставить меня почувствовать себя виноватой, ничего для этого не делая. И я прекрасно знаю, к чему он клонит. Все насчет раны, которая сидит во мне: раны, появившейся, когда я была маленькой девочкой.

– С «оказаться подальше», – наконец говорит он, – одна беда: трудно вовремя остановиться.

– Ничего подобного, ты же знаешь, – возражаю я. – Я всю жизнь старалась быть не похожей на свою семью. Любить то, что они не любили. Если они вообще что-то любили.

– Трудно приходилось? – спрашивает он.

Я киваю:

– Поначалу. Я вся состояла из углов. Тебе, как ты говоришь, это незнакомо…

Я невольно улыбаюсь. Как будто в нем мало углов. Я замечала, как прохожие, столкнувшись с ним на улице, торопятся отвести взгляд, испуганные дикими огоньками, пляшущими в его глазах.

– Теперь я действительно люблю людей, – продолжаю я, – но этому пришлось учиться. Пришлось избавиться от старых обид и старого багажа и научиться встречать каждый день надеждой и улыбкой. Искать в людях лучшее, а не худшее, потому что, когда ждешь лучшего, оно в них и поднимается тебе навстречу.

– И в тебе тоже.

Я киваю.

Джо закуривает самокрутку, которую достал из кармана джинсов, и до меня доносится сладковатый запашок.

– Но от обид ты так и не избавилась, – говорит он. – Не избавилась, а просто спрятала их в себе поглубже.

Да, как и Джорди, и другие раненые души, отказавшиеся сдаться тьме.

– Какая разница? – отвечаю я.

– Ты действительно не понимаешь?

Я бы закрыла тему, но ведь это Джо. От него отговорками не отвяжешься.

– Не знаю, – говорю я. – Сделала все, что могла. Забыть не получилось.

Я глубоко вдыхаю воздух, чтобы найти в нем поддержку и пробить ком в груди. Сколько лет, а он все там же, не уходит…

– Я никак не могу их простить, Джо.

Он делает выдох, и голубой дымок тянется из его рта. Он кивает.

– Знаю, – говорит он. – Но теперь ты сломана в двух местах, и, судя по тому, что говорили мне целители, новая рана не заживет, пока ты не разберешься со старой. – Он строго смотрит на меня. – Нам придется что-то делать, иначе у тебя не останется ничего.

– У меня есть все это, – говорю я, махнув рукой на деревья страны снов.

– А если ты не поправишься в Мире Как Он Есть? – спрашивает Джо. – Понимаешь, чтобы дух мог странствовать здесь, ему нужен якорь – твое тело. Без него дух здесь не удержится.

«Он говорит, что я умираю», – соображаю я. Мысль не кажется слишком страшной – трудно по-настоящему испугаться чего-то здесь, где все полно тайны, – но все-таки по спине проходит холодок.

– И куда мы идем? – спрашиваю я.

Он пожимает плечами, делает новую затяжку.

– Этого никто на самом деле не знает, – говорит он. – Даже здесь. И здесь не встретишь умерших, которые могли бы объяснить.

Мы замолкаем. Я так давно знаю Джо, что с ним даже молчать уютно, но сегодня в тишине чувствуется натянутость. Что-то нарушает покой. Это мое сломанное тело и старые раны, которые никто не умеет залечить.

– Я на какое-то время исчезну, – говорит Джо. – Есть у меня одна знакомая, может, она и сумеет помочь, но найти ее трудно, а ты же знаешь, что здесь творится со временем.

По собственному опыту не знаю, но от других я достаточно много об этом слышала. Время здесь как вода: течет то быстрее, то медленнее, чем в мире, где на больничной кровати лежит мое тело и я даже сесть не могу, не то что расхаживать, как я расхаживаю здесь.

– Со мной ничего не случится, – уверяю я Джо.

– Я попрошу пару родственничков за тобой присмотреть, – говорит он. – Составить тебе компанию на этой стороне. Может, покажут тебе места, пока меня не будет.

– Например, девочек-ворон? – спрашиваю я, не в силах скрыть жадного интереса.

– С чего ты взяла, что они мне родня?

«Да с того, что они, как и ты, оборотни-шутницы», – думаю я, но вместо ответа пожимаю плечами.

– С Мэйдой и Зией ты только скорее попадешь в беду, – говорит Джо. – Они никому не желают зла, просто такие уж уродились.

– А мне они нравятся.

Джо усмехается:

– Почему бы им не нравиться тебе? Мир с ними интереснее, это уж точно.

Он последний раз затягивается и тушит самокрутку о подошву. Окурок отправляется в карман.

– Постараюсь вернуться поскорее, – обещает он.

– Спасибо, Джо.

Я обнимаю его и думаю: забавно. Какое простое дело, легче легкого, все равно что ходить, дышать или поднять карандаш. Пока не оказывается, что ты этого больше не можешь. Там, на больничной койке, я даже напиться сама не могу.

– Не проводи здесь все время, – говорит Джо, уходя. – Обещай мне, что будешь работать как следует, когда они начнут восстановительную программу.

– Хорошо. Но сначала…

– Тебе хочется оказаться подальше. Да, я тебя слышал.

Он тычет указательным пальцем мне в лоб.

– Йа-ха-хей! – говорит он.

Потом делает шаг в сторону, и его больше нет со мной. Словно шагнул за невидимый занавес.

– Йа-ха-хей, – тихонько повторяю я.

Я закрываю глаза и делаю большой затяжной глоток здешнего волшебного воздуха, прежде чем позволить себе проснуться на больничной койке.


3

На следующий вечер, придя в госпиталь, Софи узнала, что Джилли перевели из реанимации в обычную палату. Они с Десмондом зашли сразу после занятий, которые вели в ньюфордской Школе искусств, и явились в больницу с папками и портфелями. Им объяснили, как найти палату Джилли, и Софи, вернувшись к лифту, нажала кнопку пятого этажа: еще два вверх. Лифт немедленно отправил их вниз, в кафе на первом этаже.

– Идиотская штуковина, – пробормотала Софи. Она снова потянулась к кнопке, но Десмонд пробормотал: «Джинкс» и перехватил ее руку.

– Дай-ка лучше мне, – сказал он, – а то мы всю ночь прокатаемся.

Софи со вздохом прислонилась к стене. Десмонд ухмыльнулся, блеснув зубами на фоне кофейно-коричневой кожи. Он, как обычно, был в мешковатых штанах, футболке и легкой хэбэшной курточке, хотя в этот день подморозило и дул резкий ветер. Но Десмонд всегда одевался так, будто все еще живет на Островах. Можно было бы счесть уступкой холоду шерстяной беретик, которым он прикрыл шевелюру, если бы Десмонд не носил его не снимая и в самые знойные летние дни. Береты он неизменно выбирал панафриканских цветов: красно-черно-зелено-желтые, но этим все и ограничивалось. Он даже говорил без ямайского акцента, потому что ему не было семи, когда его семья эмигрировала в Ныофорд.

Выйдя из лифта, они наткнулись в коридоре на Анжелу. Та улыбнулась, но улыбка не коснулась ее глаз.

– Как она? – спросил Десмонд.

– Будь это другой человек, – ответила Анжела, – можно бы сказать, что она в неплохом настроении. Но для Джилли это глубокая депрессия. Не дайте сбить себя с толку улыбками и шуточками. Ей больно.

Десмонд вдохнул:

– Начинаешь задумываться насчет планов, которые Господь, как говорят, имеет в отношении каждого из нас, вам не кажется?

– Господь ничего с нами не делает, – сказала Анжела. – Ему и не к чему. Хватает того, что мы делаем друг с другом.

Она махнула рукой и вошла в лифт. Дверь с шелестом закрылась.

– Анжеле тоже больно, – заметил Десмонд.

– Всем нам больно.

Он кивнул:

– Аминь.


Новая палата была рассчитана на двоих, но вторая койка пустовала, так что Джилли пока оказалась здесь полновластной хозяйкой. Окно занимало всю боковую стену, оно начиналось на высоте пояса и поднималось до самого потолка, открывая вид на город. С такой высоты был виден даже собор Святого Павла. Дальше прямоугольные башни небоскребов горным хребтом загораживали набережную и Волчий остров.

– Вот это вид! – присвистнул Десмонд.

– Пару раз в день они запускают сюда экскурсии, – сообщила ему Джилли.

Она криво усмехнулась им – все ее улыбки теперь были кривыми, – а потом ее взгляд упал на то, что было у них в руках. Софи видела, как трудно Джилли удержать на губах улыбку.

«Надо было оставить все барахло в коридоре», – подумала она, с запозданием сообразив, что художественные принадлежности напоминают Джилли о том, чего она лишилась.

«Ты поправишься, – хотелось ей сказать. – Не успеешь оглянуться, как снова будешь рисовать и писать красками».

Только что, если не будет?

– Как сегодня занятия? – спросила Джилли.

– Да ты же знаешь, – ответил ей Десмонд. – Все как всегда. Все хотят рисовать прямо сейчас, не потратив ни минуты на учение.

– А кто ведет мои уроки?

– Мы с Иззи по очереди, – сказала Софи. – Пока не… – «найдут тебе замену», – чуть не сорвалось у нее с языка. – Пока ты не вернешься.

– Думаю, им надо найти кого-то на постоянную работу, – сказала Джилли.

Десмонд покачал головой:

– Да ведь ты скоро выйдешь.

Джилли промычала пару тактов из «Желанья и надежды» – песенки, которую Ани Ди Франко недавно записала для нового фильма «Свадьба лучшего друга». На прошлой неделе они посмотрели его на видео, но Софи большую часть проспала.

– Давайте говорите со мной! – потребовала Джилли. – Что происходит в школе? Я, кажется, год там не была.

Десмонд протянул:

– Ты ведь знаешь, как у Ханны с Дэви Финном, верно?

– Ну-ка рассказывай! Я уже всерьез собиралась ради этой парочки заделаться профессиональной свахой.

– Можешь не трудиться, – сказал Десмонд.

Софи кивнула:

– В субботу она пригласила его в гости, и он засиделся до утра.

– Плюс, – добавил Десмонд, – люди видели, как они целуются и держатся за руки в общественных местах.

– О господи, я все пропустила! – сказала Джилли. – Подробности! Я желаю сочных подробностей.

«Как здорово, что Джилли приходит в себя, – думала Софи, – пусть даже слова еще выговаривает невнятно и не может пока скакать, как обычно, по комнате. Да, непривычно видеть ее лежащей вот так. Такой тихой».

Но Десмонду вскоре пришлось уйти, и тогда Софи заметила, что веселье-то наигранное.

– Я взяла у тебя из ящика письмо от Джорди, – сказала она, откапывая конверт из-под кистей и тюбиков краски. – Захватила с собой.

– Прочитаешь мне?

– Ну конечно… – Софи замялась. – Судя по штемпелю, оно до несчастного случая отправлено. Ты ведь знаешь, он хочет приехать, но сначала должен закончить кое-какую студийную работу. Он говорил Венди, что прилетит на выходные.

– Мне его не хватает.

Софи кивнула:

– И нам тоже.

Только не так, как Джилли…

Письмо оказалось для Джилли лучшим тонизирующим, чем все ее посетители. Джорди сухо и точно описывал жизнь в Лос-Анджелесе и беззлобно подшучивал над голливудской компанией, в которую попал из-за Таниных киношных дел. И в каждом слове безошибочно ощущалась любовь к Джилли.

К тому времени как Софи дочитала до конца, глаза Джилли сияли.

– Как ты думаешь, ему там хорошо? – спросила она.

Софи покачала головой:

– На самом деле, нет. По-моему, он старается ради Тани.

– Он не хотел уезжать, – сказала Джилли. – Это я его уговорила.

– Ну и зачем? Я-то знаю, как у тебя с ним.

Джилли натянула на губы кривую улыбку.

– Джорди, конечно, простой парень, но ему хочется, чтобы подружка была яркая. Ты знаешь, к каким женщинам его всегда тянуло. Помнишь Сэм?

– Эффектная красотка, – согласилась Софи.

– Вот-вот. Куда уж мне за такими тянуться.

– А тебе и не надо было. Прежде всего, яркости в тебе не меньше.

– Точно. Природный дар.

Софи ее не слушала.

– А во-вторых, в тебе есть нечто гораздо большее. Вы двое были созданы друг для друга.

Джилли медленно покачала головой:

– Я так и не смогла решиться на физическую близость. Такую, как ему хотелось. Какой он заслуживает. Ты же знаешь, как я скукоживаюсь, когда дело доходит до интима.

– Может, с Джорди получилось бы по-другому.

– Может быть, – согласилась Джилли. – Но я боялась испортить и то, что у нас было.

«А теперь он ушел, и тебе остались только письма, – подумала Софи. – Он чужой мужчина, а должен был стать твоим».

Но этого она никак не могла сказать Джилли. Да и нужды не было. По глазам было видно – она знает сама.


Пришли Венди с Кристи и его подружкой Саскией, так что Софи сложила письмо и засунула в ящик тумбочки, а потом собрала свои вещи и попрощалась. Но из больницы она не ушла, а спустилась по лестнице в кафе и заказала сандвич с чашкой чаю. Она допивала вторую чашку, когда пришла Венди, взяла себе чай и тоже подсела к Софи.

– Как там в студии? – спросила она. – Сумели навести порядок?

Софи кивнула:

– Такого порядка там сроду не бывало.

– Тяжело, наверно, было видеть эти картины?

– Ты не представляешь, как тяжело. Но с ними одна странность. Погубили только картины с фантастическим сюжетом. Кто бы это ни сотворил, остальных он не тронул.

– Почему?

Софи пожала плечами:

– Почему он вообще это сделал?

– Тебе надо бы Лу сказать, – посоветовала Венди, – вдруг он сумеет что-то понять… – Она рассмеялась: – Опять я в рифму говорю.

Софи улыбнулась:

– Ты же наш придворный поэт.

– Стараюсь. Венди диджей, крутит рэп целый день…

Но шуток им хватило не надолго. В такое время трудно смеяться. Они чувствовали себя виноватыми уже потому, что веселятся, пока наверху лежит прикованная к кровати Джилли.

– Я расскажу Лу, – сказала Софи и, прихлебывая чай, взглянула на Венди поверх чашки. – Как она тебе сегодня показалась?

– Никогда не видела ее такой пришибленной. Чудно это, как подумаешь. Ведь всегда казалось, что Джилли ничем не согнешь. Наоборот; к ней все приходили со своими бедами.

– Вечная мамочка всей честной компании.

– Ну, так ведь и было.

Софи пожала плечами:

– Знаю. – Она сделала еще глоток и поставила чашку. – Больше всего меня беспокоит, что ей только и хочется поскорее уснуть и попасть в страну снов. Как будто, когда ей открылся вход в другой мир, здесь для нее все потеряло смысл.

– Честно говоря, – заметила Венди, – здесь ей не много радости.

Софи вздохнула:

– Тут ты права. Но беда в том, что она так увлеклась приключениями в стране снов и совсем не старается выздороветь. Все спит и спит.

– Доктор ведь сказал, что ей нужен отдых.

– А еще он сказал, что она должна захотеть выздороветь.

Но Венди не сдавалась:

– Что плохого, если она отдохнет от того ужаса, который пережила здесь?

– Страна снов не настоящая.

– Но кажется настоящей, верно? Не ты ли всегда говорила так про свои сны? Что они – как вторая жизнь.

– «Как» не значит «есть».

Венди покачала головой:

– У тебя там даже парень завелся.

– Но это там. – Софи постучала пальцем по столу. – А мы здесь. Вот на чем она должна сейчас сосредоточиться, если хочет выздороветь. Сколько бы они ни упражняли ей парализованные мускулы, если она сама не будет прилагать усилий, ничто не поможет.

– Что ты говоришь? – возмутилась Венди. – Будто она хочет остаться парализованной.

– Господи, конечно нет. Просто…

– Просто ты не можешь смотреть, как она ускользает от нас.

Софи кивнула.

– Что действительно печально, – сказала Венди, – так это то, что, если она захочет чего-то, нам никак ее не остановить.

Именно это пугало Софи больше всего.

– Я всегда этого боялась, – помолчав, добавила Венди.

– Чего?

– Что если она найдет дорогу в волшебную страну, то уйдет и больше не вернется.

– Не представляю себе мира без Джилли, – сказала Софи.

Венди вздохнула:

– Беда в том, что я представляю. И это будет ужасный, скучный мир.

– Нельзя ее отпускать.

Венди только кивнула. Что толку повторять уже сказанное. Ее слова и так звенели в ушах Софи.

Если она захочет чего-то, нам никак ее не остановить.


4

Я, кажется, не могу объяснить, почему мне так необходимо уйти. У изломанного тела, которое все навещают в больнице, причин достаточно, но ведь я никогда не любила жалеть себя. Я не так устроена. Если есть проблема, я ее решаю. Если не знаю, как ее решить, значит, узнаю как.

И с той, которая мне досталась сейчас, обошлась бы так же.

Но мне всю жизнь хотелось стать девочкой, которая нашла дорогу в волшебную страну. Я залпом глотала книги Клайва Льюиса и Уильяма Данторна, Элен Вентворт, Сьюзен Купер и Алана Гарнера. Если мне удавалось достать их в библиотеке, я читала их, как только они попадали мне в руки, а потом по порядку, а потом перечитывала и перечитывала. Потому что я с детства понимала, что вход в волшебную страну – не просто бегство. Я чувствовала, что пересечь ее границу – значит не только спастись от ужаса и стыда, составлявших тогда всю мою жизнь. Я была до мозга костей проникнута сознанием, что, перейдя эту границу, я попаду домой.

Потому-то я так отчаянно желала встречи с чудом, с тайной, с красотой мира, лежащего за пределами Мира Как Он Есть. Там меня ждали безопасность, сила и знание: возможность стать тем, чем я должна быть. Я всю жизнь старалась стать такой здесь, но то, чего мне удалось добиться, казалось лишь отзвуком, подобием того, что могло бы быть в ином месте, спрятанном где-то за гранью нашего мира.

А теперь, когда дорога открылась, пусть только во сне, все, на что меня хватает, – это возвращаться в Мир Как Он Есть, к Сломанной Девочке в больнице. Даже будь я совершенно здорова, возвращаться было бы трудно. Мне выпал шанс, может быть единственный. Если для того, чтобы оказаться здесь, надо было попасть под машину и стать калекой, – я могу это принять. Потому что я не убегаю от чего-то – я бегу к чему-то.

Я понимаю, как все волнуются. Я люблю своих друзей, и мне меньше всего хочется причинять им боль, но я просто не могу найти слов, чтобы объяснить, что это значит для меня. Думаю, никто из них, кроме, может быть, Джорди и Джо, не понимает, как необходим мне другой мир. Честно говоря, паралич и сломанные кости делают времяпрепровождение в Мире Как Он Есть не слишком приятным. Я так привыкла быть активной, сама решать собственные проблемы, что беспомощность Сломанной Девочки меня убивает. Я даже упражняться не могу самостоятельно. Единственное, что мне по силам, – двинуть одной ногой – не так уж мало, да? – а левая подвижная рука придавлена гипсом.

Сегодня утром ко мне заходил врач лечебной физкультуры вместе с красавчиком Дэниелем. Софи уверяет, что он в меня влюблен, но на самом деле он просто внимателен к своим больным.

Им срезали бюджет, так что на одного врача приходится слишком много пациентов, и он не сможет всегда заниматься мной сам. Он показал Дэниелю, как упражнять мою руку и ногу, сочетая движение с глубоким массажем мышц. Проделывать это полагается не меньше двух раз в день. А если возможно, то чаще. Так что сегодня после обеда Дэниель пришел для второго сеанса и чуть не свел меня с ума, сгибая и поворачивая мне руку, ногу, шею и непрерывно болтая. В прежние времена и я была бы счастлива с ним поболтать. Джорди говорит, я страдаю неизлечимой общительностью. Может, мне и пришлось учиться любить людей давным-давно, когда я заново становилась человеком, но теперь усилий не требуется, потому что я их в самом деле люблю.

Но сейчас мне хочется побыть одной. Мне не нравится, когда Дэниель двигает мои руки-ноги, будто я марионетка. Мне не нравится, когда заходят друзья и вдруг становятся рядом со мной напряженными и неловкими. Осторожнее, не разбейте Шалтая-Болтая. Шалтай-Болтай по дорожке гулял, Шалтай-Болтай под машину попал. Мы его кое-как собрали, но клей держит не слишком хорошо, и от любого сквозняка кусочки снова могут рассыпаться.

Когда Дэниель наконец уходит, я опять закрываю глаза. Помнится, меня всегда удивляло, как легко Софи удается заснуть, но теперь я, кажется, понимаю. Если знаешь, что заснуть – значит перейти границу, как не научиться засыпать мгновенно?

Вот я – Сломанная Девочка на больничной кровати, а вот уже я – снова я, целая и подвижная, стою в вечном лесу. В лесу-соборе. Скажете, это просто сон? Верно. Но мне все равно, главное, я могу гулять под исполинскими деревьями, и каждый вдох – как сытное угощение, пища для моей души.

Мне хочется просто бродить, уходить все глубже в страну снов, найти место, которое – я знаю – ждет меня здесь. Мой дом. Но я обещала Джо не торопиться, чтобы прогулки здесь не отвлекали меня от главного дела – починить Сломанную Девочку. А уж потом искать дом. Я понимаю, что он прав: если я умру в Мире Как Он Есть, меня заберут и из страны снов, отправят в последнее путешествие, которое всем нам когда-нибудь предстоит. Я не знаю, что ждет нас, когда мы умираем: лучше там будет или хуже. Знаю только, что я еще не готова узнать.

Так что не будем торопиться. Сегодня я решила заняться этюдами.

До того как попасть под машину, я всегда находила время на это дело. Если некогда было работать над картиной, я брала альбом для набросков и рисовала безо всякой цели, просто ради удовольствия, чтобы почувствовать, как карандаш скользит по бумаге, подбирая тени и блики, пока не совершалось чудо, и на бумаге не появлялась узнаваемая форма. По-моему, я всегда рисовала не задумываясь, еще ребенком. Так же просто, как дышала. Но теперь я знаю, что делаю. Я знаю, что моя радость объясняется самим фактом, что я могу рисовать. Сломанной Девочке и карандаша в руках не удержать. Я раздобыла альбом и отличный угольный карандаш в Мабоне. До сих пор не разобралась, почему меня заносит то туда, то сюда, в лес. Я долго бродила по городу, искала Софи и ее парня, Джэка, и встретила много интересного народа, но их не нашла. Любопытно: те люди, с которыми я познакомилась, они в стране снов свои или вроде меня, в отпуске от собственного тела? Спросить показалось невежливым.

В последний раз я решила на время оставить поиски. Мабон оказался даже больше Ньюфорда, а Ньюфорд уже перевалил за шесть миллионов. Искать Софи, не зная города, – довольно безнадежное занятие. Как-нибудь встретимся. А пока, что говорить, мне по душе Мабон, но в лесу лучше.

В прошлый раз, когда я очутилась в Мабоне, мне попался художественный магазинчик, и там я нашла альбом и карандаш. Спросила Джейми – так, судя по табличке, звали продавца за прилавком, если только они со сменщиком не использовали одну табличку на двоих, – не знает ли он, как из Мабона попасть в лес-собор. Мое название ему понравилось. Даже в стране снов, которая вся походит на храм, тот лес – особое место.

– Иногда это возможно, – сказал он, пропуская меня за прилавок.

Мы оказались на складе, где царил кавардак, обычный для тех помещений магазинов, что скрыты от глаз покупателя. Джейми нажал ручку двери в задней стене комнатки и открыл ее, но перед нами оказался обыкновенный переулок.

Он прикрыл дверь и обернулся ко мне:

– Извините. Забыл предупредить, что срабатывает только тогда, когда вы ждете, что за дверью окажется именно то место, куда вы хотите попасть.

Я открыла рот, чтобы спросить, как такое может быть, но передумала и просто кивнула. В волшебном мире случаются чудеса.

Я улыбнулась продавцу:

– Конечно, она ведет в лес.

Он открыл дверь, и она вела в лес. Переулка не было, лес начинался сразу за порогом.

– Хорошо у вас получается, – похвалил меня Джейми. – Мне если и удается, то с нескольких попыток.

Вот так я перенесла свои покупки в лес-собор. Перед тем как вернуться в Мир Как Он Есть и проснуться Сломанной Девочкой, я уложила их в полиэтиленовый мешок, который получила в магазине, и спрятала под корнями большого дерева. И нашла там, когда вернулась сегодня. Я и не пытаюсь передать величие исполинских деревьев. Выбираю натуру помельче, попроще. Пучок поганок, проросших на упавшем стволе. Мох, заполнивший трещины в коре одного из гигантов. Композицию из орехов, листьев и голубого перышка сойки, которое, признаюсь, переложила ради большего эффекта. Свет здесь поразительный. Я даже не жалею об отсутствии красок, передавая натуру в черно-белом изображении.

Я с головой ушла в работу и не сразу замечаю, что кто-то стоит у меня за спиной. Медленно оборачиваюсь и моргаю при виде странного человечка, который уже бог весть сколько времени наблюдает за мной. Отдаю ему должное: он умеет держаться тихо.

– Привет, – говорит он.

– И тебе привет.

Он примерно с меня ростом: чуть поменьше моих пяти футов, но не намного. Худой, но мускулистый. Лицо крупное и, судя по морщинкам в уголках рта, улыбчивое, широко расставленные карие глаза, большой нос картошкой, полные губы. Волосы такими же кудряшками, как у меня, только короткие и темно-рыжие, а кожа цвета корицы. Примерно так я всегда представляла себе Робина Доброго Малого – ну, знаете, проказника Пака из английского фольклора, – разве что одет он в джинсу-кожу и на руках у него татуировка: на одной – молния в круге, на другой – просто молния.

– Не хочешь меня нарисовать? – спрашивает он.

Я невольно улыбаюсь. Трудно не откликнуться на такую простодушную подначку.

– Конечно, – отвечаю я, – почему бы и нет. Ты позировать сумеешь?

Он принимает позу культуриста. Я сдерживаю смех.

– Ты не рисуешь! – говорит он, надувшись так, что голос звучит как из бочки.

– Попробуй что-нибудь чуть более естественное.

Он выпускает воздух, оседает на землю, облокотившись на толстый корень, и кажется, что он уже который час так лежит. Из него вышел бы хороший кот.

– Как тебя зовут? – спрашиваю я, открывая чистую страничку в альбоме.

– Тоби Чилдерс, Буас. А тебя?

– Джилли.

– Ужасно короткое имя.

Я пожимаю плечами:

– Я и сама не велика.

Джо как-то говорил мне, что, попав в страну снов, не стоит называть свое имя первому встречному – особенно полное имя. Здесь имя имеет силу. Правда, я думаю, это и к Миру Как Он Есть относится. Замечали когда-нибудь, насколько легче справиться с проблемой после того, как ее назовешь? Проблема, конечно, никуда не денется, но иметь с ней дело проще.

Тоби улыбается, словно угадал, о чем я думаю, но я просто продолжаю рисовать. Черты лица схватываются легко, а вот постановка головы мне не сразу дается. Если точно передать размер, голова кажется слишком большой.

– Ты в Большом лесу новенькая, – говорит он.

– Можно сказать.

– Хочешь быть моей подружкой?

Я смотрю в альбом.

– Не слишком.

– Жаль, – говорит он мне. – У меня, знаешь, есть пенис.

– Он у большинства мужчин есть.

– У меня не такой, как у всех.

– Многие так думают.

– Но мой может делать всякие штуки.

Я вздыхаю и решаю переменить тему. Мне он кажется довольно простодушным, но, имея дело с этим сказочным народом, никогда не знаешь наверняка. Может, он проверяет, далеко ли можно зайти, прежде чем я взорвусь. Зачем? А кто его знает? Они непостижимы от природы.

– Ты назвал себя Буас, – говорю я.

– Он и есть.

– Это имя или звание?

Он пожимает плечами:

– Пожалуй, скорее звание.

– И что такое «Буас»? Это как «герцог» или…

Он насвистывает несколько тактов из старой песенки «Герцог графства».

– … или больше как «доктор» или «мэр»? Понимаешь, обозначение профессии.

– Ты очень хорошенькая.

Я вздыхаю:

– Случайность, вряд ли это моя заслуга.

– А все равно приятно. На мой взгляд, по крайней мере.

– Угу.

– А я не в твоем вкусе, да?

– Я тебя почти и не знаю.

– И к комплиментам относишься равнодушно.

– Предпочитаю, чтобы меня хвалили за то, что я делаю, а не за то, как выгляжу.

– Ты что, совсем в зеркало не смотришься? – спрашивает он. – Не наряжаешься, не прихорашиваешься перед свиданием?

Я качаю головой:

– Со свиданиями у меня плоховато… так что, пойми, тут не в тебе дело. Я обычно слишком занята, чтобы заниматься своей внешностью. Люди принимают меня такой, как есть, или не принимают. Свобода выбора.

– Я тебя принимаю.

Я сдаюсь и закрываю альбом. Корень, на который он облокотился, вьется толстой лесной змеей, уходя мне за спину. Я тоже откидываюсь на него – как на мягкую спинку лесного дивана. Закрытый альбом лежит у меня на коленях, но я продолжаю рассматривать Тоби.

– Так ты из родственников Джо? – спрашиваю я.

Что-то мелькает в его глазах, но так мимолетно, что я не успеваю понять.

– Я Родственник, – произносит он.

Я пока не вижу разницы.

– И чем ты занимаешься, когда не болтаешь с незнакомыми людьми посреди леса?

– Смотря какой день недели, – объясняет он. – В гормдень гоняю на велосипеде по проселкам. В сувидень пью кофе с дружком Гремучкой и брожу по книжным магазинам в Мабоне. На вигтли сплю допоздна, потому что ночью спать уже не придется.

Все это произносится с самым невозмутимым видом, но меня не купишь.

– Все ты сочиняешь.

– Точно, точно! – кричит он. – Все это я сочинил!

Вскочив на ноги, он швыряет в меня горсть листьев и тут же отскакивает на безопасное расстояние. Я не двигаюсь с места, только вытряхиваю листья из прически.

– Хотя дружок у меня и вправду есть, – добавляет он.

– Тот самый Гремучка, надо полагать? Он мотает головой:

– Ну нет. С Гремучкой дружить нельзя. Это все равно что завязать дружбу с луной или звездами: сплошные разочарования.

– Это почему же?

– Да потому что они такие блестящие и так высоко подвешены.

– Так Гремучка живет на небе? – спрашиваю я.

– Это не имя, а прозвище или звание, – поправляет он меня. – Вроде моего Буас.

– Которое ты так и не объяснил.

– Верно, не объяснил.

Как видно, у нас завязался один из тех разговоров, которые можно вести до бесконечности, так ничего и не сказав.

– Ну, я рада, что у тебя есть друг, – говорю я ему.

Он кивает и выжидательно смотрит на меня.

– Что еще?

– Ты разве не хочешь угадать, кто он такой?

– И пробовать не стану.

– Да, верно, я и забыл. Ты же новенькая. Никого здесь не знаешь.

– Я знаю Джо, – возражаю я. – И еще кое-кого в Мабоне. Ты незнаком с Софи? Она моя лучшая подруга там, в Мире Как Он Есть.

– Софи весь Мабон знает, – начинает он, но фраза повисает в воздухе, и он, глядя на что-то у меня за спиной, бормочет одно слово: – Джолена.

– Так зовут твоего друга? – спрашиваю я. Вместо ответа он разворачивается и улепетывает со всех ног. Все происходит так быстро, что я не успеваю опомниться, как его маленькая фигурка скрывается вдали, среди исполинских стволов. «Что я такого сказала?» – гадаю я и тут слышу за спиной дыхание, мерное, глубокое и мощное. Так дышала бы, если б умела, большая скала. Обернувшись, я вижу женщину ростом со вставшего на дыбы медведя. Даже больше. Может быть, дело в том, что я смотрю на нее снизу вверх, но она кажется такой же огромной, как здешние деревья.

Я поспешно поднимаюсь на ноги, но картина не меняется. Она все так же возвышается надо мной, а я перед ней не больше ребятенка, и силы во мне столько же. Руки и ноги у нее как стволы деревьев, и торс такой массивный, что кажется, она могла бы запросто поднять меня и посадить в карман. Вот только карманов у нее нет. Ни одного кармана не видно на платье из оленьей шкуры, которое на ней надето. Платье размером с шатер, но ей достает только до коленей.

Она похожа на индианку. Широкоскулая, темноглазая, с красновато-коричневой кожей, и волосы падают на пышную грудь двумя длинными черными косами, украшенными бусинками и яркими перышками – по-моему, иволги, сойки и кардинала. Она босиком и, кажется, не стоит, а, скорее, вырастает из земли, как вырастают деревья.

Не могу разобраться, с каким выражением она на меня смотрит. Рассердилась, обнаружив меня здесь, в лесу? Может быть, она местная, а я вторглась в ее владения? Тоби явно предпочел не задерживаться и не выяснять это. А может, он и так знает. Жаль, что не потрудился предупредить меня. Тут мне вспоминается последнее слово, сказанное им прежде, чем он бросился наутек.

– Это… вас так зовут? – спрашиваю я. – Джолена?

Она медленно склоняет голову:

– Люди зовут меня так. Анимандег просил присмотреть за тобой.

Я знаю только одного человека, который мог просить кого-то присмотреть за мной.

– Вы имеете в виду Джо? – спрашиваю я.

И с огромным облегчением вижу, как она снова величественно кивает. Остается непонятным, почему Тоби от нее сбежал, но, по крайней мере, теперь я уверена, что она меня не съест.

– Вы назвали имя… – начинаю я.

– Анимандег?

– Да. Это на языке кикаха «шалый пес»?

Я помню, что так Джо зовут в резервации. Она пожимает плечами:

– Точнее будет перевести «ворон-пес», но все вороны – сумасброды, так что смысл передан довольно точно.

Ворон-пес… И в самом деле имеет смысл, ведь когда Джо пребывает в своем мифе, он носит на плечах голову то ворона, то волка или койота. Правда, мне и Шалый Пес всегда казалось подходящим именем, потому что для Джо дурачиться так же естественно, как быть мудрецом.

– Так вы, наверно, тоже родственница Джо? – говорю я.

Она посылает мне внимательный взгляд.

– Кто еще претендует на родство с Анимандегом?

– Да тот паренек, что убежал, когда вы подошли. Назвался Тоби Чилдерсом, Буасом.

– И он утверждал, что он наш родственник?

Для нее это явно очень важно, так что я мысленно повторяю про себя ту часть разговора с Тоби.

– Вообще-то нет, – признаюсь я. – Он просто сказал, что он Родственник – точно так же, как сказал, что он – Буас.

При этих словах она заметно расслабляется, делает шаг вперед, и, клянусь, от ее шагов дрожит земля. Я невольно задумываюсь, как же это я не услышала ее приближения. Она садится, и земля снова вздрагивает, откуда-то из глубины доносится глухой рокот. Движется она медленно и плавно, как вода. Большая женщина, но в своем теле ей уютно, она умеет с ним обращаться.

Я тоже сажусь и подбираю упавший альбом. У Джолены такое красивое лицо, что его сразу хочется зарисовать, но у меня не хватает нахальства спросить разрешения. Она заговаривает не сразу, и я снова начинаю нервничать, а это странновато, потому что обычно мне молчать с людьми так же легко, как говорить с ними. Но сейчас все идет не так, и я ищу, о чем бы поговорить.

– А что значит «Буас»? – решаюсь я. – Не похоже на язык кикаха.

– Слово галльское, – говорит она, – и означает «тот, кто живет в лесу».

– Галльское? То есть французское?

Снова величественный кивок, и она добавляет:

– Ты выглядишь удивленной.

– Просто я думала, эти места… не знаю… Мир духов туземных племен? Джо иногда называет его манидо-аки, вот я и подумала, что он принадлежит кикаха.

Теперь меня награждают улыбкой.

– Это одно из имен. Но в то же время здесь – дом сердца всех духов, не одного клана или народа.

Это все равно как если бы христиане объявили небеса своей собственностью.

– Честно говоря, они так и сделали.

Она смеется:

– Верно, так и сделали, надо же. Так же, как ведут войны во имя Миротворца – сколько глупостей они творят! Шалый Ворон говорит, беда в том, что они записали свои предания. Вся история оказалась взаперти, даже ее ошибки и предания больше не дышат.

Теперь я запуталась.

– Шалый Ворон – это Джо?

Она улыбается:

– Не думаю. Но Ворон – обычное имя среди наших братьев. Старый Ворон, Шалый Ворон, Ворон-Пес, девочки-вороны. А оттого, что они вмешиваются в чужие истории и носят чужие лица, все только больше запутывается. Кажется, хуже них один только Коди.

– А Коди?..

– Койот. Пес с тысячью лиц.

– Некоторые из этих историй мне знакомы, – говорю я ей.

Она смеется:

– Их все знают.

Кажется, она не прочь отвечать на вопросы, и я продолжаю спрашивать:

– А кого вы называете Родственниками или братьями?

– А, тут тоже путаница. Все равно что просить Медведя назвать тебе одно название меда, когда у него сотни сотен названий: по одному на каждый цветок, который посетила пчела, и еще для всех смесей пыльцы в улье.

– У меня то же самое, когда речь заходит о красках, – подхватываю я.

– Верно, ты же художница. Хороший способ рассказывать истории: каждый, глядя на твою картину, может найти собственный путь в сказку.

– Вы хотели рассказать мне о Родственниках.

– Ах да. Говоря о Родственниках, мы обычно имеем в виду самих себя. Народ, понимаешь? Тех, кто был первым в сотворенном Вороном мире. Но иногда мы подразумеваем любого, в ком есть капелька старой крови. Или тех, кто может принимать облик, похожий на наш. Так, бурый медведь, увидев старого гризли, который чешет зад о сосну, зовет его братом. Хотя они не в прямом родстве, понимаешь?

– Кажется, да. – Я снова вспоминаю Тоби. – А, вот тот паренек, которого вы спугнули, когда он назвал себя Родственником, что он имел в виду?

– Не могу сказать, – отвечает Джолена. – Я ведь с ним не говорила. Но он не станет претендовать на кровное родство, если не ищет себе беды.

– А почему он мог бы попасть в беду?

– Представь себе, что кто-то, не друг тебе, называет себя другом, чтобы получить преимущество. Чтобы ему верили на основании чужой репутации, а не его собственной.

«Я и в самом деле слишком быстро ему доверилась, – думаю я, – при всех его разговорах о пенисах и подружках и тому подобном».

– А кого можно считать твоим родичем? – спрашиваю я. – То есть если вопрос не кажется грубым.

Она смеется:

– Спросить-то можно, а вот ответить я не сумею. Просто я есть я уже очень долго. Альберта уверяет, что я вышла прямо из земли, потому что на мне всегда столько грязи.

– Альберта, – повторяю я. – Она – жешцина-олениха, да?

– И откуда бы тебе ее знать?

Теперь я соображаю, от кого уже слышала прежде все эти имена: Джолена и Медведь, Альберта и Шалый Ворон…

– Был один сказочник по имени Джек Доу, – говорю я. – Он жил в автобусе за Катакомбами. Он уже несколько лет как исчез, и в автобусе теперь обитает рыжая девица Кэти Бин, но пока Джек был там, он частенько рассказывал мне чудесные истории про звериный народ, о котором вы сейчас говорили. Как они пришли сюда первыми и до сих пор здесь: часть нашей жизни. В его историях пару раз встречалась Альберта. И кое-какие из других имен, которые вы называли. И вы тоже – то есть там была женщина по имени Джолена. Он говорил, она может становиться то крошечной, как минутка, то большой, как гора, смотря по тому… ну, я сама не знаю почему.

– Ах, Джек, – говорит Джолена, и мне кажется, она повторяет его имя с грустью. – Да, пожалуй, это он обо мне. Я иногда большая, а иногда маленькая.

– Мне не хватает Джека. Сколько раз гадала, куда он ушел.

– Нам всем его не хватает, – вздыхает Джолена.

– Но с ним все в порядке, вы не знаете?

– Он ушел в Благодать, – говорит она.

– Это что?

– Из нее мы все вышли и в нее уходим, когда кончается наш срок.

Первый раз слышу, чтобы об этом так говорили. Благодать… Волна грусти заливает меня, принося понимание, что Джек умер. Не важно, что с ним, может быть, все прекрасно – все равно он ушел. Крошечное утешение только в том, что я еще, может быть, повстречаю его, когда наступит моя очередь умирать.

Потому что в одном я теперь уверена, после того как побывала в этом лесу, в Мабоне. У нас есть дух. У нас есть души. Что-то, что продолжает жить, когда умирает тело.

– А я – Родственница? – слышу я собственный голос.

Она долго, неторопливо изучает меня.

– Ну… В тебе есть какой-то свет, из-за которого любой из Родственников тебя сразу заметит, но откуда он, я не скажу. Если бы ты здесь была всем телом, а не только духом, то приманила бы к себе всевозможных существ: Родичей, духов, добрых созданий и таких, которые слишком голодны, чтобы тебе захотелось утолить их голод.

– И Джо то же говорит.

– Но ты даже в сновидении светишься. Оттого мне так легко было тебя найти.

– А все-таки я не родственница.

– Я этого не говорила. Говорила, что не могу сказать. Обычно мы чуем друг друга или узнаем каким-то внутренним чувством, но, когда я на тебя смотрю, меня слепит яркий свет и я мало что могу разобрать.

Какое-то время мы молча сидим рядом, и я больше не чувствую потребности заполнить молчание словами. Недолгое время, проведенное с ней за разговором, сделало нас знакомыми, и я успокоилась.

– Так что же ты здесь делаешь? – помолчав, спрашивает Джолена. – Анимандег… Джо говорил, что ты лечишься, но, по мне, ты не похожа на больную.

– Лечение нужно моему телу там, в Мире Как Он Есть. Мне нужен отдых от того, что случилось со мной там.

– Поэтому ты норовишь попасть в беду здесь.

– Наверное. Хотя мне хотелось… – Голос у меня садится.

– Чего тебе хотелось? – переспрашивает она. Голос у нее мягкий, утешительный, как теплый дождь, как материнская ласка, которой я никогда не знала. То ли от этого, то ли воздух здесь такой, но я ни с того ни с сего рассказываю ей вещи, о которых говорила только с Джо и с Джорди: о тихой гавани, которая, я знаю, ждет меня где-то в другом мире.

– Ты можешь найти такое место, – медленно, задумчиво кивает она. – Но не здесь, не в этом лесу. Здесь сказка только начинается.

– Что ты хочешь этим сказать?

Она улыбается:

– Как по-твоему, что это за лес?

– Не знаю. Я только чувствую, что, пока дышу его воздухом, мне не надо ни еды, ни питья.

– Может, и так. Но это не все. Я слышала, его называют Неметон – старое слово из старого языка, означающее священное место или рощу, – но чаще его зовут просто Большой лес. Это лес опасностей. Темный лес, через который тебе придется пройти. Я говорю, сказка начинается здесь, но куда она тебя уведет, ты узнаешь только после того, как, переставляя ногу за ногу, дойдешь до конца. Это лес дорог и воспоминаний, и, чтобы пройти его из конца в конец, тебе понадобятся отвага и упорство.

– Как в сказках…

Она кивает и говорит:

– И если ты готова к такому пути, тебе пора идти.

– А Джо сказал, я должна сначала исцелить свое тело. Но это не так-то просто.

– Джо должен был сказать так. Наверное, он даже прав. Но я бы на его месте… – Холмы ее плеч поднимаются и опадают, и она улыбается. – Ну, я всегда была слишком порывистой.

Глядя на ее тяжелые формы, поверить этому трудновато. Но туг мне вспоминаются те истории Джо, где действовала иная Джолена: маленькая и еще более отчаянная, чем девочки-вороны. И что-то от той Джолены светится у нее в глазах. Веселая сумасшедшинка. Такие же глаза, как у Джо, – полушута-полушамана.

– Так ты думаешь, мне пора идти? – спрашиваю я. – Начать путешествие прямо сейчас?

Она пожимает плечами:

– Сказать, когда пора, может только твое сердце. Здесь не годится правило «скорее выйдешь, скорее придешь».

– Потому что главное не прийти, а идти?

Она одобрительно улыбается мне:

– Именно так.

– Думаю, я лучше дождусь, пока Джо разрешит. Он еще не разу не давал мне плохих советов. – Я усмехаюсь. – Что, конечно, не значит, что мне нравились его советы.

– Я же сказала, – повторяет Джолена, – пускайся в путь, когда почувствуешь, что время пришло. Но не забудь: то, что Джо чувствует, чувствует он – не ты.

Она снова поднимается на ноги: словно гора встает. Будто одно из исполинских деревьев разминает корни и собирается на прогулку.

– Мне надо двигаться, – говорит она.

Я тоже встаю.

– Спасибо, что заглянули сюда.

– Для друзей Джо у меня всегда найдется время. Она протягивает руку и ерошит мне волосы, и я опять чувствую себя маленькой девочкой. Последняя улыбка, и она проделывает тот же фокус с исчезновением, что и Джо: шагает за невидимый занавес, и нет ее. У меня под ногами замирает дрожь земли. Так вот почему она застала нас с Тоби врасплох. Этому фокусу я тоже не прочь научиться, только сначала надо починить Сломанную Девочку.

Я знаю, что пора возвращаться, но сначала, не жалея времени, пытаюсь сделать несколько набросков лица Джолены по свежей памяти.

Свет здесь, по-моему, ничуть не меняется, так что трудно сказать, долго ли я рисовала. Боюсь, слишком долго, потому что прежде, чем завернуть альбом в пакет и пристроить в ту же норку под корнями, я извела полдюжины листов. Отряхиваю руки и позволяю себе вернуться.

Проснувшись Сломанной Девочкой, я не сразу осознаю, что снова привязана к постели. Как всегда. Труднее всего смириться с параличом. И с немотой тела. Правая половина его – просто мясо на костях, и я его не чувствую, не имею к нему отношения. Подвижность, свобода остаются в стране снов. Я это знаю, но каждый раз, возвращаясь, переживаю короткий приступ паники. Потом приходит понимание, и все цвета мира сливаются в сплошной серый. Так видит мир Сломанная Девочка. В оттенках серого.

Я вспоминаю своих лесных знакомых. Смешного маленького Тоби в кожаной куртке и наколках. Безмятежную ясность Джолены, столь же необъятную, как ее тело.

– Да, чудно, – говорю я себе.

– Что чудно?

Умудряюсь с грехом пополам повернуть голову и вижу в кресле для посетителей Венди. У нее на коленях открыт дневник, в руке авторучка.

– Последние приключения в стране снов, – поясняю я.

Она надевает на ручку колпачок и закладывает ею страницу в дневнике.

– Расскажешь?

Я улыбаюсь. И в этом мире есть волшебство, напоминаю я себе. Разве я не видела девочек-эльфов, живущих в брошенной машине в Катакомбах и зовущих себя геминами? Разве не побывала в подземном царстве маленьких гоблинов, которые называют себя скукинами и живут у нас под ногами? Разве не познакомилась с девчонками, умеющими оборачиваться воронами, – или наоборот?

И мои друзья тоже… В жилах Софи – кровь эльфов. Девушка, с которой когда-то встречался Джорди, сбежала от него в прошлое, а Сирин и Мэран Келле-ди из прошлого пришли к нам. У Сью живет собачка Фритци, которая как-то под Рождество решила с ней поболтать. На счету у Кристи с профессором волшебных приключений больше, чем пальцев на руках и ногах. А Венди… Венди однажды зимой вырастила из желудя Волшебное Дерево Сказок и подкармливала его сказками. Весной ей пришлось из горшка пересадить его в парк, и теперь там растет большой раскидистый дуб. Но она по-прежнему скармливает ему свои истории.

– Ладно, как раз для твоего дерева, – говорю я и рассказываю ей о Тоби и Джолене.


5

Слушая рассказ подруги, Венди следила за ее лицом. У Джилли за целый день воодушевление в голосе и на лице появляется только в те минуты, когда она делится своими приключениями в стране снов. Но Венди, хотя не меньше Софи боялась лишиться подруги, не видела ничего плохого в том, что Джилли проводит там время. Как-никак, страна снов дарит ей счастье в то время, как остальная жизнь стала унылой и жалкой.

Венди тревожило другое. Слушая о последних встречах Джилли в мире фантазии, погрузившись в чудо, она все же успевала дивиться, какое же у ее подруг живое воображение. Потому что, правду сказать, сама Венди не так уж твердо верила в страну снов. Когда раньше они с Джилли слушали рассказы Софи, все было по-другому. Восторг и беспредельная вера Джилли гасили всякие сомнения. Она безоговорочно верила в сказку и не задумывалась, существует ли страна снов независимо от Мира Как Он Есть или только в воображении Софи. Но когда рассказывала сама Джилли и некому было, сидя рядом с Венди, кивать и улыбаться и хлопать в ладоши, все было сложнее. Маленькое кусачее «как будто» заметно портило удовольствие.

Правда, немного позже она догадалась, что сегодня неловкое чувство вызвано не сомнениями, верить или нет, а тем, что она старалась отогнать мысли о болезни Джилли и беде с ее студией. Нелегко было, слушая рассказы о крутом эльфе с наколками на руках и об огромной матушке, воплощавшей дух земли, вспоминать, что все волшебные картины Джилли погибли. Уничтожены. И может быть, тем самым человеком, из-за которого она попала в больницу.

– А я какому животному родня? – спросила Джилли, и Венди виновато вскинулась. Откуда такой странный вопросик?.. Она не сразу увидела связь.

– Ты хочешь сказать, в зверином народе Джека?

– Я не утверждаю, что сама из них, – добавила Джилли, – но если бы была, как ты думаешь, кем?

«Вот это больше похоже на прежнюю Джилли», – подумалось Венди.

– Пожалуй, обезьянкой, – сказала она, – или кошкой. А может, вороной – неспроста же они тебе по душе. Скажем, черной кошкомартышкой с вороньими крылышками. А я кто, по-твоему?

– Ты? Наверняка птица-муха.

– Колибри? Птица-муха?

– Не удивляйся. Джо говорит, они считаются первыми создателями духов-зверей, а ты ведь прирожденная поэтесса и рассказчица, это раз. И еще они очень могущественные и красивые и разносят счастье – точно как ты.

«Как странно видят тебя другие люди», – думала Венди. Сама себе она казалась совсем не такой.

– Пусть будет так, – сказала она. – Хотя я бы скорее выбрала мышку или крота. Что-нибудь маленькое, непритязательное, и чтоб жить в уютной норке. – Она улыбнулась новой мысли. – Или я могла бы стать мышкой с крылышками колибри и летать вместе с кошкомартышкой, если бы ты пообещала меня не есть.

– Ну разве что погоняла бы иногда, шутки ради.

Венди улыбнулась:

– Только пока я не скажу «чур-чура», и чтоб тогда уж сразу переставала.

– Ох, вот бы нарисовать такую парочку, – начала Джилли, – чтоб порхали в воздухе как… как… – Голос ее сорвался, и она опустила взгляд на свою руку.

– Ты снова сможешь рисовать, – сказала Венди.

– А если не смогу?

Венди подумала о пропавших картинах, которые Мона и Софи снесли в подвал. В любом случае их гибель – большая беда, но если Джилли не будет иметь возможности рисовать, воскресить своих волшебных знакомых на новых полотнах… Об этом даже думать было невыносимо.

– Обязательно сможешь, – сказала Венди. – Ты просто не имеешь права не поправиться.

– Может, у меня не будет выбора. Венди покачала головой:

– Не смей так говорить. Это не ты. Где тот отчаянный и уверенный в себе мушкетер, который никогда не сдается?

– Превратился в Сломанную Девочку, – сказала Джилли, – которая, если ей удастся когда-нибудь отсюда выбраться, станет Девочкой-банкротом. Не представляю, как мне за все расплатиться.

– Страховка все покроет, – успокоила она Джилли.

Та озадаченно взглянула на нее:

– У меня нет страховки.

– А вот и есть. Профессор застраховал тебя, еще когда ты училась в университете, и с тех пор платил взносы.

– Но…

– Ты об этом не знала, потому что никогда не болела.

– Просто не верится, как он добр ко мне, – сказала Джилли. – Почему все ко мне так добры?

– Как аукнется, так и откликнется, – объяснила ей Венди. – Я ни разу не видела человека, который делал бы для других столько, сколько ты.

Но при этих словах перед ее глазами снова встали изрезанные картины и в груди заныло. Нет, не всегда эта поговорка справедлива – ведь не могла Джилли причинить кому-то столько зла, чтоб за него так отомстить.

– Ты меня в краску вогнала, – сказала Джилли и тут же озабоченно уставилась на подругу. – Что с тобой?

– Ничего.

– Нет, что-то случилось. Ты от меня скрываешь.

– Не мне об этом говорить… – начала Венди.

Но кому же, если не ей? Никто не хочет рассказывать… еще бы хотеть! Добавить такой ужас ко всему, что и так свалилось на Джилли… Но рано или поздно кто-то должен сказать.

Венди поднялась с кресла и пересела на край кровати, взяла левую руку подруги, погладила кончики пальцев, торчавшие из гипса.

– Что-то очень плохое, да? – спросила Джилли.

Венди кивнула:

– Ты уж соберись с силами.

– О господи! Паралич? Это навсегда?

– Нет, совсем другое, – решилась Венди. – Беда с твоими картинами. Когда ты легла в больницу, кто-то вломился в студию…


6

Не знаю, почему мне не так тяжело, как могло бы быть. Разве что дело в том, что я так остро ощущаю себя в разводе с Миром Как Он Есть, и какие бы ужасные вещи ни случались в нем, они случаются не со мной – со Сломанной Девочкой.

– Ты точно ничего? В порядке? – натягивая плащ, засовывая дневник в свой рюкзачок, Венди повторяет этот вопрос чуть ли не в сотый раз.

– Какой уж там порядок, – слабо улыбаюсь я ей. – Ты только посмотри на меня. Лежу здесь, как туша.

– Я про картины.

– Понимаю, – говорю я.

Почему-то потеря фантастических картин кажется естественной после потери руки, которой я держала кисть. По правде сказать, сразу вслед за потрясением от ужасной новости, которую принесла мне Венди, я чувствую и некоторое облегчение. Исчезла еще одна нить, привязывавшая меня к Миру Как Он Есть. Но говорить ей этого нельзя – она только больше расстроится.

– Все идет по плану, составленному давным-давно, – говорю я. – Какие-то частности могут нас не устраивать, и путешествие не всегда приятное, но мы справимся. Быть живым – проклятие и благословение.

Какой маленькой и несчастной кажется сейчас Венди! Рюкзачок волочится по полу, словно она забыла о нем, зажав лямку в одной руке.

– Господи, какая ты фаталистка! – говорит она.

– Знаю. И это не я, – добавляю я, угадывая ее мысль.

– Ну и верно ведь не ты.

Я сочувственно смотрю на нее и утешаю:

– Бывало хуже.

– Не могу себе представить, – отзывается она и исчезает в пасти коридора.

– Очень рада, что ты не можешь представить, – говорю я в пустоту палаты. – И не надо человеку такого представлять. А все-таки худшее случается иногда и нас не спрашивает.

Я смотрю в потолок.

Бывает, я пытаюсь пересчитать пятнышки на потолке. Если смогу, не сбившись, сосчитать все на одной плитке, то, умножив их на число плиток в комнате, узнаю, сколько их в моей палате. Может быть, даже удастся сообразить, сколько их на всем этаже. Или во всей больнице.

Надо же чем-то заниматься, лежа в постели. Если не это, так вспоминаешь и вспоминаешь, пока воспоминания не заходят слишком далеко в прошлое, в темные времена, до того, как моя жизнь началась заново.

Но сегодня вечером пятнышкам не под силу меня отвлечь. Я начинаю вспоминать, когда впервые стала рисовать. Не те жалкие наброски, которыми пыталась торговать по дешевке, когда жила на улице, а раньше, в детстве.

Порой мне кажется, рисовать детям хочется так же сильно, как говорить. Не знаю, что их привлекает, – мои воспоминания так далеко не заходят, по крайней мере отчетливые. Помню, как рисовала, но что толкнуло меня взять в руки карандаши, не знаю. Может быть, просто тот факт, что они были цветные. Цветные карандаши, кружочки акварельных красок, такие яркие, что устоять невозможно. Но ведь простой карандаш и оберточная бумага доставляли мне не меньше радости. Так что, возможно, дело было в том, что мне надо было увидеть мир и перенести кусочек его на бумагу. Помнится, я рисовала даже прутиком в пыли на заднем дворе.

Детишки-счастливчики рождаются в семьях, где их первую мазню расхваливают и хранят как драгоценность, приклеивают магнитиком к дверце холодильника или вставляют в рамочку и вешают на стену. Они живут с людьми, которые их любят, двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю.

Я не относилась к счастливчикам.

Я не напрашиваюсь на жалость. Просто так уж оно было.

Сегодня воспоминания переносят меня в тот день, когда мне было, наверное, лет пять-шесть. Пожалуй, шесть, потому что я уже ходила в школу или в детский сад. Был мой любимый урок: рисование гуашью на больших листах газетной бумаги. Помню, учительница в тот день была такая добрая. Нам разрешили изобразить то, что нам нравится, и ребятишки рядом со мной рисовали кто своих домашних любимцев, кто семью, кто еще что-то. Я рисовала то старое дерево, что росло в поле у нас за домом. Если мне удавалось выбраться из дому, я убегала за забор, ложилась на траву под тем деревом и глядела вверх, воображая играющих в его ветвях эльфов.

Проходя по рядам, учительница остановилась и с минуту смотрела, как я работаю. Глядя на ту картину сквозь дымку лет, я уже не помню подробностей своей работы, но, видно, было в ней что-то, что привлекло ее внимание.

– Ты такая талантливая, – сказала она. – Не удивлюсь, если ты, когда вырастешь, станешь художницей.

– Мне нравится урок рисования, – сказала я.

– А здесь у тебя что? – спросила она, указывая на комочки желтой краски, сбившиеся вокруг нарисованного ствола.

– Эльфы, – объяснила я, – но они такие маленькие, что приходится рисовать их точками.

Она взъерошила мне волосы:

– Никогда не расставайся с чудесами, – и отошла к другим ребятам.

Я очень бережно скатала тот лист и понесла домой, чуть не лопаясь от гордости. Добравшись до дверей, я, не подумав, ворвалась с криком «Мама!» прямо на кухню. Только оказавшись на кухне, я поняла свою ошибку. Едва перевалило за полдень, но она была уже пьяна. Она наорала на меня за то, что я врываюсь в дом, за то, что кричу, а потом поинтересовалась, что это я притащила. Я хотела спрятать свиток, но он был слишком большой. Мама развернула его на кухонном столе.

– Этому тебя учат в школе?! – возмутилась она. – Картиночки рисовать, вместо того чтобы вбить тебе в голову что-нибудь полезное и вытряхнуть оттуда хоть малость тумана?

И она разорвала картину. Разорвала, бросила клочки на пол и отлупила меня, чтоб я не ревела.

– А теперь, милочка, – приказала она, – отнеси этот хлам туда, где ему место, и больше не таскай домой такой дряни.

Это воспоминание так и не перестало причинять боль. И дело не в том, что это было со мной, хотя каждый раз, как это вспоминается, мне хочется обнять ту маленькую девочку, которой я была, прижать к груди, поцеловать в макушку, как меня никогда не целовали, и сказать, что это пройдет. Надо только немного продержаться, и хотя сначала будет становиться все хуже, потом все будет хорошо. Все, что ей видится, перейдет на бумагу и холсты.

Но больно мне потому, что я думаю обо всех других ребятишках, которым так же плохо или даже хуже. С которыми такое происходит до сих пор, прямо сейчас, в эту минуту. Дети – самые прекрасные сокровища, которые нам достаются в этом мире, но слишком большой процент населения неизменно рассматривает их как обузу и неудобство, если не как свою собственность или игрушку.

А потом люди удивляются, что я предпочитаю нашему миру страну снов.

Я вздыхаю. Все это меня угнетает. Лучше просто уснуть и перебраться в другой мир. Вовсе это не передышка. Просто бегство – коротко и ясно. Теперь, зная дорогу, я могла бы просто собрать вещи и уйти туда навсегда. А мир пусть обходится без меня.

Но, наверное, я просто не так устроена. Я давным-давно перестала убегать от неприятностей, что бы там ни говорил Джо. Я знаю, что прежде, чем совершить что-то всерьез в стране снов, должна разобраться с проблемами здесь. Беда в том, что я не знаю, что я могу с ними сделать, кроме как просто склеить Сломанную Девочку. Мне казалось, я давно примирилась со своим детством. Того, что со мной было, уже не изменить. И я всю жизнь делала все, что в моих силах, чтобы такого не случалось с другими детишками.

Но, как видно, этого мало.

Я пробую пошевелить парализованной рукой. Ногой. Пытаюсь просто ощутить, что они есть. Хоть что-нибудь. Если прежде всего мне придется залечить внутреннюю рану, похоже, так я и останусь здесь на всю жизнь.

Роскошно. Теперь мне еще тоскливее.

Задумываюсь, удастся ли мне просто заснуть, не переходя границу, – ведь после каждого перехода искушение остаться там становится сильнее. Придется спросить Софи, когда она завтра придет, как это делается.

Пока я даже не пытаюсь. Закрываю глаза, но вместо сна являются картины. Они проплывают перед глазами: все полотна, про которые Венди сказала, что их испоганили. Мои геммины и гоблины из подземки, эльфы со свалки и горгульи, слетевшие с крыш.

Я открываю глаза, но от слез потолок как в тумане.

И тут мне представляются картины, которых я еще не нарисовала. Для начала Тоби и Джолена. И милая сценка: мы с Венди порхаем в небесах.

Мне не дано дара Изабель. Я не умею давать жизнь образам своих картин. Ее же искусство призывает духов, способных двигаться и общаться с людьми в Мире Как Он Есть и существующих, пока целы их портреты. Она своими красками словно открывает двери между мирами. Но и от моих работ что-то рождается. Не то чтобы живые духи, как от ее картин, но что-то. Как минимум они напоминают людям, что во всем есть душа, даже в заброшенном доме или в разбитой машине. Или заставляют вспомнить, как видят мир дети, а это тоже не так уж мало. Миру не помешает, если будет немножко больше распахнутых от удивления детских глаз.

Я живу и дышу искусством. Не могу представить себя без него. Что для других людей – дневник, хранящий события их жизни, то для меня – этюдник, альбомы с набросками. Перелистывая их, не увидишь историй, как в комиксах Моны. Две ее серии: «Я живу птицей» и «Отважная девчонка», из номера в номер печатающиеся в «Городе», – буквально комментарий к каждому дню ее жизни.

Но наброски в моем альбоме остаются со мной. Глядя на страницу, я в точности вспоминаю, где была тогда, что думала, что чувствовала, что творилось в моей жизни. Я еще в университете завела привычку хранить наброски, и до самой больницы не было дня, чтобы я не сделала зарисовки, хотя бы беглой.

Теперь этому конец. Все ушло. Искусство больше не будет моей дорогой. Оно останется чужим занятием, чужим путем, а мне придется только смотреть вслед идущим да любоваться тем, что они приносят с собой из путешествий.

Вот я и совсем расплакалась. И не могу остановиться. Даже высморкаться не могу. Начинаю задыхаться от соплей, но сиделку позвать стыдно. Кое-как поворачиваю голову и выкашливаю слизь на подушку. Она стекает мне на шею, на плечо. Но это не помогает. Я все равно задыхаюсь.

В конце концов я плюю на гордость и нажимаю кнопку вызова.

Я просто не могу перестать плакать.

Джо шалый пес

В стране духов не существует карт. Сдается мне, когда Великий Дух задумал создать манидо-аки, ему просто не пришло в голову, что нам понадобится отыскивать там те или иные определенные места. Он сотворил для нас лоскутное одеяло земель духов и снов и еще манидо-тевин – дом духа всего того, что живет или жило в Мире Как Он Есть: животных, растений, камней, рек, холмов, зданий. У всего существующего свой манидо-тевин. Кое-кто называет их абинас-оди – дом сердца: твой собственный клочок одеяла, знакомый, как биение пульса, единственное место, которое навсегда принадлежит тебе.

Но чем глубже заходишь, тем более дикой и непредсказуемой делается земля. Зайди достаточно далеко – и ты на чужой планете, а все известные тебе законы природы переворачиваются с ног на голову.

В таких местах, как любимый Софи Мабон, минуты тикают почти с той же скоростью, что и в Мире Как Он Есть. Между этими лоскутками протянулась паутина троп, и время на них тоже общее для обоих миров. Но, постаравшись, ты найдешь другие, тайные дороги, где время застыло неподвижно или сворачивается, так что, пока ты шагаешь по ним, времени не проходит вовсе. И места такие же есть: крошечные участки или целые земли. Большой лес – эхо первого леса, в котором так много времени проводит Джилли, – тоже такой. Но сойди с этой тропы, покинь пределы земель без времени – и кто знает, что ты найдешь?

Чаще всего – текучие земли, где время течет быстрее, чем в Мире Как Он Есть. Ты можешь пробыть там целый год, а в мире, который ты оставил, пролетит всего несколько минут. Но есть и дороги с медленно текущим временем. Проведешь на них ночь – и вернешься, как Рип Ван Винкль, сто лет спустя. Не лучшая мысль для того, кто оставил в Мире Как Он Есть то, что ему дорого.

Народ вроде меня чует такие места. Я держусь подальше от уголков с медленно текущим временем, потому что в оставшемся за спиной мире меня ждут. Если приходится бродить в глуши, я стараюсь не покидать текучих земель. Моя кровь позволяет не жалеть времени. Я не бессмертен, но из долгоживущих. Это в крови, но еще и побочный эффект долгих странствий в тех местах. Видимо, виновато особое свойство воздуха.

Но как бы ни замедлялось или ни ускорялось время в стране снов, в Мире Как Он Есть оно идет своим чередом. Поэтому, оставив Джилли в Большом лесу, я брожу по тайным дорогам, обходя местность по спирали. И надеюсь, что бродить мне придется недолго. Вряд ли я сразу наткнусь на женщину, которую ищу, но, если повезет, получу знак, который приведет меня к ней.

Мне не везет.

Не хочу бахвалиться, но что умею, то умею: отыскивать дорогу в манидо-аки, находить людей, места, вещи. Природное свойство и долгий опыт к тому же. Но дело это требует терпения и времени, а у Джилли времени осталось не много. Она в последние дни в таком настроении, что способна перерезать нить, думая, что навсегда уходит в страну снов, а на самом деле завершая свой жизненный срок ради того, что ждет ее в будущем.

Поэтому, потратив пару дней впустую, я возвращаюсь в Мир Как Он Есть. Мне нужна путеводная нить. Я читаю знаки на костях, но не могу раскидывать их для себя; ни один предсказатель не способен ясно увидеть собственное будущее. Мне нужен помощник, который прочитает для меня знаки.


Я выхожу из спальни нашей квартирки, и Касси улыбается мне. Была пора, не такая уж далекая, когда мы просто занимали брошенное жилье. Мы кочевали, проводя половину времени в этом мире, а другую половину – в манидо-аки. Все наше имущество умещалось в рюкзаках. В стране снов ставили палатку; возвращаясь в город, подыскивали себе пустующий дом.

Но в последнее время в Касси пробудился инстинкт гнездования. Ей захотелось завести ребятишек. Соорудить хижину в горах, с бутылочным деревом у порога, чтобы отпугивать ведьм и приветствовать добрых духов, как у той старухи, которая подарила ей карты. Я позабочусь о том, чтобы все это у нее было, так же, как забочусь о том, чтобы она проводила в стране снов побольше времени, растягивая отпущенные ей в этом мире годы. А пока мы обходимся полуподвальной квартиркой в Верхнем Фоксвилле, и в ней уже скопилось столько вещей, что они не уместятся в кузове грузовичка. Кстати, машины у нас нет.

– Привет, незнакомец, – говорит она, подходя, чтобы обнять меня. – Я соскучилась.

– И я тоже.

Как же не соскучиться. В ее объятиях – покой и любовь, каких не найдешь больше нигде – ни в этом мире, ни в том. А ведь я, пока ее не встретил, никогда не верил в духовных двойников.

На вид ей до сих пор не дашь больше тридцати пяти: темноглазая красавица с кофейного цвета кожей и африканскими косичками, украшенными бусинками. Она поклонница нежных тонов: сегодня нарядилась в лиловые рейтузы и отливающую розовым футболку. А кроссовки ярко-желтые. Такая уж у меня Касси – не любит выделяться в толпе.

– Ну как, удалось тебе разыскать свою бабушку? – спрашивает она.

Нокомис мне не бабушка. Просто Народ ее так называет. Но не стоит поправлять Касси.

– Пока нет, – говорю я, – так что мне понадобится твоя помощь.

– Принесу карты, – говорит она.

На вид в ней ничего особенного, в этой колоде, подаренной чернокожей старушкой из хижины под бутылочным деревом. У Касси есть другая – затейливая колода Таро, которую она держит для обычного гадания: например, когда мы подрабатываем уличными гадальщиками. Но эти особенные. Потрепанные карты с синим цветочным орнаментом на рубашке, стянутые резинкой. Лицевая сторона у всех абсолютно чистая, белая.

Мы садимся по разные стороны кофейного столика, и Касси стягивает с колоды резинку. Она разворачивает карты веером и протягивает мне рубашками вверх. Что делать, мне известно. Я позволяю своему вопросу наполнить меня. Настраиваюсь на него и на духов, заполняющих комнату: своего, духа Касси и того, что перетекает от нее ко мне. Потом вытягиваю три карты, одну за другой.

Белый прямоугольник первой карты начинает мерцать, и на нем проступает картинка: пес, больше похожий на койота, с бурой шкурой, покрытой рыжими и желтоватыми пятнышками. Голова у него воронья, и он рысцой бежит через заросли, будто по следу добычи.

– Пожалуй, я? – говорю я.

– А место узнаешь? – спрашивает Касси.

Я качаю головой:

– Похоже на манидо-аки.

– Прошлое или настоящее?

– Какая разница? – хмыкаю я. – Я бывал там раньше, буду и впредь. Мне нужно указание места, куда направиться.

Касси кивает, и мы рассматриваем следующую карту. Картинка показывает стаю волков, терзающих добычу, – кажется, ляжку белого коня. Нам виден только круп мертвого животного. Рядом вороны и черные вороны ждут своей очереди.

Я поднимаю глаза на Касси:

– Что-нибудь понимаешь?

– Родичи? – гадает она. – Может быть, они направят тебя?

– А конь?

Она качает головой:

– Может, он ничего особенного не означает: просто те, кто тебе нужен, только что настигли добычу. Ты же знаешь, как скрупулезно карты воспроизводят картины.

– Пожалуй…

Мне не нравится эта карта, но чем – я не знаю. Может быть, во мне просто говорит собака. Собаки и лошади были спутниками человека, и от этого между нами тоже возникло родство. Вряд ли хорошо питаться родственниками.

Я еще минуту рассматриваю вторую карту, а потом беру третью. На ней полная луна отражается в темной воде стоячего озерца, застывшего на горной вершине среди красных скал. Разглядывая изображение, я вижу, как внизу на склонах течет время, сменяются времена года. Такое можно увидеть только в одном месте.

– Текучие земли, – говорю я.

– А отражение луны?

– Никто не привязан к земле больше Нокомис, но ей всегда нравился лунный образ. Наверно, это от ее близости с Дедушкой Громом.

Касси выпрямляется и через столик смотрит на меня.

– Хоть что-то помогло? – спрашивает она.

– Отчасти. Я так и думал, что она в глубине диких земель. Карты только подтвердили это.

– Ты же знаешь карты, – вздыхает Касси. – Они требуют, чтобы ты помог сам себе не меньше, чем они тебе помогают. – Она тасует колоду, замешав в нее и три мои карты. – Можно попробовать еще раз.

– Нет, – возражаю я. – Я получил самый ясный ответ, на какой мог надеяться. Похоже, меня ждет трудное путешествие. Текучие земли тянутся чуть ли не до бесконечности.

Касси стягивает колоду резинкой и кладет на стол. Я любуюсь ее ловкими, проворными пальцами.

– Может занять порядочно времени, – предупреждаю я. – Ты точно не хочешь пойти со мной?

Она мотает головой:

– Я помогаю Лауре в хосписе. У них все еще не хватает рук.

– Я думал, к вам поступили новые волонтеры.

– Верно, но они слишком слабы, чтобы всерьез работать, а остальные, похоже, боятся заразиться, работая с раковыми больными.

– Идиоты.

– Мм. Тебе собрать еды?

Я смотрю, как она сидит с другой стороны столика. Не знаю, на сколько мне придется уйти, но даже минута покажется слишком долгой.

– Пожалуй, я останусь до завтра, – говорю я.

Улыбка медленно проступает у нее на губах и заливает все лицо. Она не говорит ни слова. Просто берет меня за руку и ведет в спальню.


Наутро я готовлю жареный хлеб с бобами и наливаю две большие кружки кофе к тому времени, когда Касси выползает из спальни. Она протирает сонные глаза и одобрительно смотрит на кофе.

– Вот за что я тебя терплю, – бормочет она.

– А я думал, за то, что я непревзойденный танцор.

– Ты и вправду хорошо танцуешь.

– Йа-ха-хей! – напеваю я и, пританцовывая, ставлю перед ней тарелку с завтраком.

Вместо ночной рубашки на ней просторная длинная футболка, такая яркая, что у меня слезятся глаза. Я моргаю, и под веками у меня вместо звезд узор из стеклянных бусинок. Касси с удовольствием потягивает кофе и смотрит на меня поверх края чашки.

– Джилли с тобой не говорила о своих картинах? – спрашивает она.

– Почти нет. Я знаю, ее сводит с ума, что пока ей даже карандаша в руке не удержать.

– Кто-то вломился к ней в студию и уничтожил все фантастические картины.

Мое беспокойство за Джилли возрастает на пару делений. Чего-то в этом роде только и не хватало, чтобы навсегда увести ее страну снов.

– Как она это пережила? – спрашиваю я.

– Пока ей никто не сказал.

– Вот и хорошо.

– Может, хорошо, а может, не очень, – возражает Касси. – По-моему, ей лучше бы узнать. Будет больно, но все равно всегда гораздо лучше знать правду. И может быть, она тверже решит выздороветь.

– Или уйдет еще глубже в манидо-аки.

– Она сильнее, чем ты думаешь.

Я медленно киваю:

– Надеюсь, ты права.

– Но с ее студией еще одна странность, – продолжает Касси. – Я вчера взяла у Софи ключ и зашла туда вечерком. Понимаешь, хотела проверить, не удастся ли мне заметить какой-нибудь след вандала.

Касси не просто хорошая гадалка. Когда она говорит о следах, она имеет в виду след духа, который для большинства людей невидим. Никто из моей родни не чувствует людей и места так, как их чувствует Касси.

– И что ты нашла? – спрашиваю я.

Касси медлит с ответом. Я знаю: мысленно она возвращается в студию, подыскивает точные слова, объясняющие, что она там ощутила.

– Ты ведь знаешь, как светится Джилли, – говорит она наконец.

– Иногда ярче звезды, – говорю я, – хотя я так и не понял, откуда этот свет. Должно быть, сияние большой души. Большой и сильной.

Касси кивает:

– В том, кто разгромил ее студию, не меньше силы, но вместо света в ней – я почти уверена, что это была женщина, – так вот, вместо света в ней горит тьма. Но самое странное, что след, оставленный ею, мог бы принадлежать Джилли.

– Только не светлой, а темной…

– Если я понятно выражаюсь.

– Так что ты хочешь сказать? – спрашиваю я, хотя уже понял, к чему она клонит.

Касси отвечает не сразу, вертит перед собой на столе кружку.

– Похоже, будто Джилли сама погубила свои картины, – наконец говорит она.

– Только вот она тогда была в больнице, верно? Я имею в виду, по времени это…

– Нет, Лу говорит, когда это случилось, она еще была в коме. – Касси отрывает взгляд от стола и смотрит на меня. – Не мог ее дух вернуться из страны снов и сделать это? Понимаешь, так, что она сама не знает?..

– Когда речь идет о манидо-аки, – говорю я, – возможно все. Ее неспроста называли Изменчивой страной. Только это нелепо. С какой стати ей такое делать?

– Не знаю, – отзывается Касси. – Но только чем скорее ты найдешь эту свою бабушку, тем лучше.

Мне не нравится оставлять все это за спиной, не разобравшись. Потому что, если послушать Касси, это чересчур походит на темного двойника: отброшенный кусочек личности, который, случается, обретает свободу. Слишком много преданий рассказывают в нашем народе о темных двойниках и о бедах, которые они могут натворить. Их словно наполняет черный ветер, и они способны на все. А чаще всего они обращаются против человека, который их когда-то отбросил.

Но я понимаю, что Касси права. Сейчас мне некогда об этом думать. Лучшее, что я могу сделать, – найти Нокомис и попросить ее помочь.

Мы заканчиваем завтрак. Я забираю остатки поджаренных хлебцев, полный кисет табаку и пару пачек папиросной бумаги из шкафа. Еще один долгий теплый поцелуй с Касси, и я ухожу.


После перехода я сразу размеренной рысцой направляюсь в текучие земли. Я не слишком ловко меняю шкуру и, может быть, в зверином облике мог бы двигаться быстрее, но и в своем человеческом теле меня хватит на много миль. Такой рысцой я, если надо, могу бежать не один день. Правда, голову предпочитаю собачью. У нее лучше нюх, да и зрение со слухом тоже.

Сколько раз я проходил текучими землями, а никак к ним не привыкну. Каждый шаг – новое время года. Со снежного наста, наполнив грудь морозным воздухом, попадаешь прямо в жаркое влажное лето. И вокруг все тоже меняется. Луг в мгновение ока оборачивается пустыней. Сворачиваешь вверх по сухому руслу и оказываешься в сосновом лесу. Еще через полмили скачешь по скалам, как горный козел, и из-под ног сползают и осыпаются камешки. Доберешься до вершины, а там тебя ждет двойник Большого леса.

Так проходит полдня, а потом мой путь пересекает след, уводящий в колючие заросли вроде тех, что в резервации к северу от Ньюфорда. В подсознание стучится воспоминание о чем-то знакомом, но, только выйдя на поляну, я понимаю, в чем дело.

Картинка со второй карты. При моем появлении вороны взлетают в воздух, а вот стая волков только отступает от туши, садится и встречает меня спокойными оценивающими взглядами. Теперь их добыча видна мне целиком. Они загнали не лошадь – единорога.

Сперва я принял волков за родственников, но мертвый единорог доказывает, что я ошибся. Народ не охотится на таких созданий, как бы мы ни были голодны. И мы никогда не убиваем ради забавы, как эти. Они не едят мясо, просто рвут тело клыками. Главное для них – загнать и убить.

Теперь я понимаю, кто они такие. Люди, перешедшие границу во сне. Перешли и отправились на охоту. И я вижу, что среди них нет самца-вожака. Ими верховодит волчица.

Бывает, человек даже не помнит, что он делает во сне. Но это не мешает ему переходить границу. Почти все спящие за ночь несколько раз попадают в манидо-аки и обратно, но они не распоряжаются собой и не умеют выбирать, кем им быть и что делать. Для них это все равно что сон. Но время от времени попадаются и такие, как эта волчица: они обретают постоянный облик и могут собрать стаю. Вероятно, ей просто нравится причинять боль. В Мире Как Он Есть она этим заниматься не смеет, зато берет свое здесь. Созывает к себе других спящих и вместе с ними загоняет создания тайны ради их крови.

Они думают, что видят сон, но это не оправдание. Это не дает им права так поступать. Потому что для единорогов и других существ, на которых они охотятся, этот мир настоящий. Они здесь умирают.

Но я отдаю волчице должное: она не труслива. Она отходит от трупа единорога и на прямых лапах идет ко мне. Ее морда измазана кровью, а в глазах – вызов. Остальные волки полукругом выстраиваются за ее спиной.

Я не знаю, что у нее на уме, и просто качаю головой.

Бедная страна снов! Мало того, что эти дряни убили создание древней тайны, считая его обычным зверем, так они еще наскакивают на меня. Это же надо быть слепым, тупым или совсем уж отпетым! Правда, голова у меня собачья, но одет-то я по-человечески и хожу не на четырех ногах. Завалить меня – уже не браконьерство, а убийство.

Только я им не дитя тайны, по невинности своей готовое бежать, пока хватает дыхания. Они еще не знают, с кем связались, а я как раз достаточно разозлился, чтобы всерьез их покалечить. Проучить, как следует, а потом закрыть двери у них в головах, через которые они проходят в этот мир.

Впрочем, напасть они не успевают, потому что на поляне показывается новое лицо, и лицо это мне знакомо.

Это Джек Вертопрах. Высокий и тощий, в джинсах, ковбойских сапогах и курточке из оленьей кожи. На плечи, как и я, напялил собачью голову, а поверх еще – широкую плоскую шляпу цвета воронова крыла, с кожаной лентой, расшитой бирюзой и серебром. Пара длинных черных кос свисает ему на грудь и подпрыгивает при ходьбе.

У нас с Вертопрахом немало общего. Если достаточно высоко забраться по фамильному дереву, обнаружится, что мы родня по собачьей линии. Иногда мне бывает не по себе при мысли, как часто мои предки роднились с псовыми – учитывая, что по другой линии мы наполовину врановые. Но так или иначе, мы с Джеком – сколько-то-юродные братья и временами развлекаемся вместе.

Стая застывает на месте. Волчица-вожак с появлением второго противника заметно присмирела.

– О Иисусе, – бормочет Джек при виде мертвого единорога. – Зачем вы это сделали?

Похоже, что волчица прежде не сталкивалась ни с кем из Народа, – во всяком случае, мешанина обличий, которую устроили мы с Джеком, сбивает ее с толку.

– Лучше исчезни, – советует ей Джек в ответ на глухое рычание. – Не то я сдеру с тебя шкуру и подотру ею задницу.

Он показывает зубы, и стая бросается наутек. Мы остаемся вдвоем и вслушиваемся, пробуем на вкус ветер. Нет, зайти сзади не решились.

Я думаю о той волчице. Чем-то она меня зацепила, что-то вертится в памяти. А потом исчезает, когда Джек заговаривает со мной.

– Привет, Шалый Пес, – говорит он. – Или тебе больше нравится Костяшка?

Продолжая болтать, он подходит к трупу. Нагибается, закрывает зверю глаза, гладит окровавленный бок. Заглянув к нему в глаза, волки дважды подумали бы, прежде чем снова выйти на охоту в стране снов.

– Ты же сам знаешь, – отзываюсь я, – люди придумывают нам имена, но мы и без имен знаем, кто мы такие.

Я достаю кисет, сворачиваю пару самокруток и протягиваю одну ему. Он отходит от мертвого и выуживает из кармана затейливую зажигалку «Зиппо».

– У Коди в карты выиграл, – объясняет он, перехватив мой взгляд, и ухмыляется: – Ты же знаешь Коди. У него все карты на лбу написаны.

Он подносит мне огонь и закуривает сам.

– Давненько не виделись, – добавляет он, выпустив струйку голубого дыма. – По-моему, ты не забирался так далеко в манидо-аки с тех самых пор, как мы с кукурузными сестричками охотились на водяных.

– Занят был.

– Все открываешь людям двери?

– Одним открываю, другим закрываю. Кому что нужно.

Джек качает головой:

– Ну никак не пойму всех этих идей насчет призвания. Верно, это в тебе воронья кровь говорит.

– Наверняка, – улыбаюсь я. – Ты куда направлялся?

– В заведение Харли-парохода. Положил глаз на девчонку-пуму, которая у него за стойкой работает.

– Смотри, ты ей на один зуб.

– Еще чего! Ри от меня без ума. А у тебя как с ней?

– По мне, лучше оставаться друзьями, – сообщаю ему я. Он хохочет, но тут я добавляю: – Я искал Но-комис. Ты ее не встречал? Думаю, она сейчас с бизонами, но где – не знаю.

Я описываю ему картинку третьей карты – отражение луны в озере на горной вершине. В последнее время Нокомис держалась равнин: кочевала по затерянному следу с духами бизонов, убитых европейцами. Может, она и сейчас с ними. Она всегда там, где печаль и боль, – несет в ладонях исцеление и утешение – в глазах.

– Нынче она не оборачивается Белой Бизонихой, – возражает Джек. – В последний раз я ее видел Матушкой Жабой, но дело было довольно давно.

Некоторые духи так часто меняют облик, что уследить за ними невозможно.

– А с тех пор ты о ней не слыхал? – спрашиваю я.

Джек качает головой:

– Тебе бы Джолену спросить.

– Уже спрашивал.

– Тогда прямо и не знаю. А зачем она тебе?

– Нужно благословение для друга.

– Каждый находит благословение в себе, – возражает Джек, – и Нокомис тебе то же скажет.

– Знаю. Но тут все очень сложно. Понимаешь, внутри у нее тоже разлом – старая рана, – и пока ее не залечим, снаружи ничего не исправить.

– А что с ней такое?

– Плохая семья. Яд проник глубоко – из тех, что добираются до самой сердцевины.

Насмешка в глазах Джека сменяется сочувствием.

– Такое бывает неизлечимо, – говорит он.

– А то я не знаю, – вздыхаю я.

– А если пытаешься помочь, иногда сам попадаешь в беду.

– Она того стоит.

– Твоя женщина? – спрашивает Джек.

Я качаю головой:

– Моя сестра. Теперь уже сестра.

– Я подниму шум, – обещает Вертопрах. – Постараюсь, чтобы Старуха узнала, что ты ее ищешь.

– Буду благодарен.

– А пока, – добавляет он, – ты мог бы завернуть в манидо-тевин Коди. У него там есть столовая гора с прудом на вершине, к тому же он с ней много водился.

Я вспоминаю третью карту Касси и киваю.

– Как нынче у Коди отношения с воронами?

Я уже говорил: между псовыми и врановыми – старое соперничество. Его истоки теряются в далеком прошлом. Кое-кто из псовых вроде Джека Вертопраха предпочитает просто не вспоминать о моей вороньей родне, но Коди принадлежит к старой школе. У него с Вороном кровная вражда от начала времен. Я прежде пару раз на него нарывался, так что теперь предпочитаю не попадаться ему на дороге.

Джек хохочет:

– Ты еще не слыхал? Коди завел себе подружку-сороку.

– Трудно поверить…

– Клянусь, чистая правда!

Мы выкуриваем еще по одной и начинаем копать могилу убитому единорогу. Разгребаем грязь лапами, пока не получается достаточно большая яма, потом возвращаемся в человеческий облик и перетаскиваем труп.

– Какие дряни! – говорит Джек.

Я киваю. Единорогам нельзя покидать страну снов. В их рогах столько волшебства, что, даже если они сумеют сменить тело на человеческое, рог на лбу у них останется. А с ним трудновато устроиться в Мире Как Он Есть.

Но и в стране снов они редки. Я, например, до сих пор видел только одного. Давно, еще маленьким, до того, как первый раз вышел в Мир Как Он Есть. Один из моих дядей взял меня тогда на ночную прогулку. Мы плыли высоко в небе на вороньих крыльях, и он вдруг пошел вниз по длинной плавной кривой, которая привела нас на верхнюю ветку старой сосны. Не знаю точно, где это было, но догадываюсь, что нас занесло в самую глушь.

– Смотри, – сказал он.

И я увидел. Высоко, на гранитном утесе. Рог серебром светился в лунном свете. Зверь поднял голову и запел песню луне. Голос был слаще меда, но внутри у меня все задрожало, будто отзываясь на дальний гром. Лнимики. Дедушка Гром.

– Скажешь несколько слов? – предлагает Джек. Я опускаю глаза к телу, прослеживаю взглядом изгиб рога.

– Доброго пути, – говорю я.

Джек, склонив голову, добавляет: «Аминь», и мы засыпаем могилу землей. Получается маленький округлый холмик. Джек чертит на земле знаки – предупреждение хищникам держаться подальше.

– У тебя есть знакомые единороги? – спрашивает Джек.

Я качаю головой.

– И у меня нет. Расскажу народу, который собирается у Харли. Надо надеяться, кто-нибудь донесет весть до его родичей. И запах этой волчицы я передам всякому, кто попросит. Пусть на себе попробует, каково это, когда за тобой охотятся.

Я киваю. Все правильно, но мне не становится легче. Это все равно что распространять тень вместо того, чтобы зажигать свет в этих существах.

– Слушай, Джек, – спрашиваю я, – что ты знаешь о темных двойниках?

Он пожимает плечами:

– То же, что и все. А что? Ты столкнулся с таким?

– Еще не знаю. Просто стараюсь кое-что вспомнить. Тот, кто отбрасывает тень… он знал бы о своем двойнике?

– Вроде бы нет, – говорит он, – но я не специалист.

– А кто специалист, не знаешь?

Он раздумывает недолго.

– Джек Доу, – говорит он, – только он…

– Умер. Да, знаю.

– Найдешь Старуху, можешь у нее спросить, – советует он. – Мало есть такого, чего она не знает.

– Но что знает, не всегда говорит. Помнится, она мне как-то сказала: «Не ищи чужих историй. Проживи свою».

– Так-то оно так… только не уверен, что мне это нравится. – Джек отводит взгляд, разглядывает заросли. – Я одно точно знаю о темных двойниках. Они сбиваются с пути, если тот, кто отбросил тень, ненавидит что-то в себе.

Я киваю. Когда тебя кто-то ненавидит, нужно иметь большое сердце, чтобы не ответить ненавистью. Я знаю, в жизни Джилли было много такого, что она ненавидит. И не сомневаюсь, у нее-то сердце большое. Но если у нее появилась тень – темный двойник, – то как насчет его сердца?

– Ты думаешь, та волчица, которую мы спугнули, может оказаться тенью? – спрашивает Джек.

Мне это и в голову не приходило.

– Сомнительно, – отзываюсь я, лишь бы что-то сказать. Сейчас мне не до спящих тварей вроде нее.

Джек кивает и касается пальцами полей шляпы.

– Ну, удачи тебе.

– И тебе удачи с твоей пумой, – желаю я. Он хохочет:

– Черт побери, Джо, при моей внешности и обаянии и без удачи можно обойтись!

– Не говоря уж о скромности.

– Само собой.

Я провожаю его взглядом и поворачиваюсь к могиле. Наклоняюсь, опускаю ладонь на свежую землю. Закрываю глаза и слышу песню, подслушанную давным-давно вместе с дядей. Ее отголоски звучат в моей памяти, и тут я снова вижу рог. Под веками проплывают блестящие белые бока, белая грива, хвост и рог, поднимающийся к луне витками белого пламени.

Присев на корточки, я сворачиваю и закуриваю сигарету. Затягиваюсь и предлагаю затянуться Дедушке Грому, прежде чем опустить дымящийся окурок на могильный холмик рядом с оставленным Джеком значком.

Я сижу, глядя на поднимающийся к небу дымок, пока сигарета не догорает. Потом встаю и ухожу вглубь текучих земель.

Рэйлин

Тисон, осень 1971 г.


После того случая с ножиком и Дэлом все пошло по-другому. Как тогда, когда мамаша решила, что ей надоело каждый раз забирать сестричку на поруки из колонии, отправляя ее в новый круг по приютам. Мамаша попросту отказалась от нее, а нам запретила о ней говорить. Даже имени упоминать не полагалось. Я была еще довольно маленькая, но двух-трех взбучек мне хватило, чтобы научиться держать язык за зубами. А потом это стало не так уж трудно, потому что Дэл завел привычку гостить по ночам в моей спальне, и я стала ненавидеть сестричку так же, как остальных.

Я считала, что она просто взяла и бросила меня, и Дэл, видимо, считал так же, только его небось первым делом бесило, что он остался без любимой игрушки, которая всегда под рукой. Джимми и Роби со мной никогда много не говорили, а после того, как Дэл ввел в обычай полуночные визиты, – и подавно. Старик, надо думать, первые несколько месяцев и не замечал, что творится: он на нас, ребятишек, никогда внимания не обращал. Просто плюнул на всю компанию, когда двое старших – то есть Дэл и сестричка – записались в малолетние преступники, а Джимми с Роби тоже не склонны были идти по прямой дорожке.

А мамаша что? Да она, черт возьми, все равно спивалась, а нас, девочек, терпеть не могла – из принципа, надо полагать, потому что я ей ничего плохого не делала.

Помнится, все было иначе, пока сестричку не забрали. Черт, я же ее тогда обожала. Она нам была вместо мамы – прямо как в кино, знаете? Не в мыльных операх, а в детских сказочках, где мама обо всех заботится больше, чем о самой себе. Такая у меня была сестричка – для меня уж точно. Мы с ней прятались вдвоем в поле за домом, и она рассказывала мне сказки, которые сама придумывала или брала из книжки. Откуда мне было знать, что у них там с Дэлом.

Теперь прямо смешно. Помню, я еще ревновала, потому что они вроде были такими близкими, и никак я не могла понять, отчего она его так не любит, – это-то я замечала. Она виду не показывала, но я-то знала.

– Почему тебе не нравится Дэл? – спрашивала я.

– Очень даже нравится, – отвечала она, но глаза у нее загорались при одном его имени.

– Чего я, не вижу, как ты на него зыркаешь?

– Разве я не вижу, как ты на него смотришь, – поправляла она.

Надо думать, я и говорю, как говорю, из-за того, что она всегда меня поправляла. Как она сбежала и меня бросила, так я все, чему она учила, стала делать наоборот. Когда поняла, что она ко мне не вернется, так взяла все ее книженции, свалила под тем старым деревом и подпалила. Трава на поле загорелась, и огонь подошел к самому дому и его бы тоже спалил, если б ветер не переменился. Пожарные, сами понимаете, не почесались приехать.

Я прилично читаю и пишу, если надо, только зачем? В школе я на уроках рисования сидела сложа руки. Потому что ей это дело больше всего нравилось: книжки да рисование. И говорить я назло ей стала тогда, как полагается «белой швали». Хотя потом другие причины появились. Смекнула, как выгодно выглядеть невеждой, даже если на самом деле кое-что сечешь. Люди только услышат, как я разговариваю, думают, мол, тупа как бревно. А мне того и надо. Тем проще ими вертеть.

Пожалуй, если по справедливости, у нее тогда особого выбора не было. И думаю, она пробовала меня предупредить насчет Дэла. Говорила: «Ты с ним поосторожнее», а я отправилась спрашивать мамашу, почему она так говорит, и заработала нам обоим порку. Когда речь шла о Дэле, у мамаши в глазу появлялось слепое пятно в милю шириной. Потом-то я поумнела и больше с ней об этом не заговаривала.

Но сестричка, она же могла бы за мной вернуться? Могла бы забрать меня из этой чертовой дыры, а вот не забрала. Даже не вспомнила про меня. Когда она сбежала насовсем – а я знала об этом; там, где мы росли, все обо всех знали, – то даже не подумала о том, чтобы прихватить меня с собой.

Думаю, лучше было бы, если б она умерла. Мне бы все равно было одиноко, но я хоть знала бы, что она не виновата. А так это была просто подлость с ее стороны, и я ни черта хорошего в ней больше не вижу. Ни тогда не видела, ни теперь.

В общем, после того, как я прошлась ножичком Дэлу по коленке, все опять переменилось. Дэл по ночам больше ко мне не лазил. Месяц прохромал: разыгрывал храброго солдата – мол, защитил сестру и дом и всякое такое. Джимми с Роби приметили, что он меня остерегается, и тоже поняли свое место. Та парочка была – один глупее другого, но чутье у них было собачье. Знали, когда притихнуть, а когда можно наглеть по примеру братца. Старик вообще ничего не видел, а вот мамаша – она все поняла. Только я теперь на нее плевать хотела, как и на всех прочих.

Она в тот год проходу не давала ни мне, ни Рози, да только я не повторила ошибки сестрички. И потом, что толку сбегать из дому, если копы все равно притащат тебя обратно? И школу я не прогуливала, хотя и сидела там бревно бревном, от первого до последнего звонка. Я вела себя смирнехонько, что в школе, что на улице, – по крайней мере, ни разу не попалась, а это, считай, то же самое. Меня вовсе не тянуло оказаться в колонии с оравой подзаборных шлюх, где тебе, того и гляди, загонят куда надо палку от швабры, и в приюты или приемные семьи меня тоже не тянуло. Мне нужна была свобода, так что я разыгрывала дурочку и жила по-умному.

Как в тот раз, когда Рози вздумала проучить мистера Хэвена. Он у нас алгебру вел. И не за то, что он нас доводил, хотя и это было. Просто она дозналась, что он совратил ее двоюродную сестренку, Шерри. Велел ей ходить к нему на дом для дополнительных занятий и загонял ей дважды в неделю. Втолковал ей – мол, если наябедничает, так ее заберут от родителей и запрут в тюрягу до седых волос, потому как закон, мол, запрещает маленьким девочкам соблазнять учителей.

Ясно, ясно. Шерри милашка, но не семи пядей во лбу, если попалась на такую туфту. У нее личико было как у ангелочка, тело взрослой женщины, а мозгов, как у белки. Сдается, это у Миллеров семейное – недаром она родня Рози. Беда в том, что она развилась-то рано, как и я, а моей хватки у нее не было. Не ее вина. Ей никакая Рози не подарила ножичек. Понятно, детишкам и не надо бы такому учиться, да только вокруг полно подонков, высматривающих маленьких девочек, которые не могут себя защитить.

В том, что делал с ней Хэвен, была та же подлость, как в случае с Дэлом и со мной. Есть люди, которым положено о тебе заботиться – родня, учителя, – и они не должны злоупотреблять твоим доверием. Да только все равно это случается. Случается, как ни крути, и ничего тут не поделаешь, разве что заставить подонков платить, если сумеешь.

В общем, вышло так, что Хэвен не пользовался резинками, и Шерри в четырнадцать лет оказалась беременна, и ее старик чуть ее насмерть не прибил, потому что она не хотела сказать, кто это ее зарядил. Хэвен ее так запугал, что она слово боялась вымолвить. Тюрьма ее пугала больше, чем отцовский ремень. Если ее начинали выспрашивать, она просто ревела, и все дела.

Ну, рано или поздно всякий разговорится, вот и Шерри не удержалась, когда Рози зашла ее навестить, и они остались вдвоем в этом кошмарном старом домине, где они жили.

– Дай слово, что никому не скажешь, – говорит она.

– Даю. – Это Рози соврала, потому что мне-то она рассказала, верно?

Так вот и вышло, что мы с Рози на следующий день сидели за столиком в пышечной. Видела я и раньше, как Рози злится, но не так. Обычно она орет да ругается, а в этот раз была совсем тихая. Вся злость засела у нее в глазах, и они прямо горели и сверкали. Будь я Хэвеном, я бы забеспокоилась.

– Скажу, что он меня изнасиловал, – говорит Рози. – Шерри сама рот не посмеет открыть, так я совру, что он это со мной выделывал.

Спасибо хоть, не собирается вломиться к нему в дом с бейсбольными битами и переломать ему ноги или, скажем, брюхо вспороть, как тогда Расселу Гендерсону, но и это не многим лучше.

– Так нельзя делать, – говорю я ей.

Не поймите меня неправильно, я бы сама этого подонка на куски изрезала, только ее способ мне не нравился. Правильный способ – это когда ты получишь, чего хочешь, а никто и не узнает, что ты к этому делу причастна.

– Черта с два нельзя, – отвечает Рози. – Вот увидишь.

Но я качаю головой:

– Я не говорю, что надо так ему спустить. Только не обязательно все делать открыто.

Мы с ней старые подружки, но за последний год Рози меня по-новому зауважала, потому что я умею, если уж ввязалась во что-то, выпутаться так, что мы с ней чистенькие.

– Так что ты предлагаешь? – спрашивает она.

– Не гони лошадей, – говорю я, – дай подумать минутку.


В любом деле фокус в том, чтобы держаться самого простого пути, но мне, хоть убей, хочется иногда показать себя, пусть даже знать об этом будем только мы с Рози.

В те времена в Козлином Раю к северу от Тисона бутлегерами заправляла мафия. Семейка Морган жила в местечке под названием Гнилой Ручей чуть дальше по шоссе. Временами их видели в городе: всегда стаей, с подлыми мордами и все такое. Было время, они там в зарослях держали винокурни сотнями, а потом стали выращивать коноплю, и никто их не трогал.

Жесткие наркотики они оставили местному филиалу «Чертова Дракона». Те, надо полагать, были не лучше этих, но ребята были веселые. Морганы держались сами по себе, а «Чертовы Драконы» на своих мотоциклах под настроение готовы были с кем угодно закорешиться и выпить за компанию. Клуб у них был в Шатае, и там можно было получить и героин, и крэк, и все другое на ваш вкус – были бы только денежки. Хотя ссориться и с ними не стоило, а бедный старичок Хэвен, видно, этого урока не усвоил.

Поначалу было даже забавно. Самый опасный момент – когда мы выкрали у «Драконов» пакет с наркотой. Мы-то знали, что они держат товар в багажнике старого седана. На нем они его и по клиентам развозили. Вот мы как-то ночью их и выследили. Рози без спросу позаимствовала грузовичок «форд» у своих братишек, и на глаза «Драконам» мы не совались, издалека смотрели, как парочка из их компании развозит товар. Останавливаются у дверей, потом один открывает багажник, прихватывает что-то – и в дом, а второй ждет в машине.

Два часа мы за ними катались, и я уже решила, что дело не пройдет, но тут они затормозили у «Синдерса» – это стрип-клуб на Дивижн-стрит, – разгрузились и зашли оба. То ли это у них была последняя остановка, то ли второму парню надоело в машине сидеть – нам без разницы. Главное, машину они оставили, и тут мне наконец выпал случай заглянуть в этот их багажник.

Рози стерегла у двери и готова была задержать их или устроить шум, если б они выскочили раньше, чем надо. Ей бы хватило просто приспустить свой топик без лямочек – мимо такого ни один парень не пройдет. Холодновато, правда, было, но, пока они пересчитывали бы на ней мурашки, я бы успела смыться.

Замок мне не мешал – я как раз тем летом выучилась с ними обращаться. Просто ради интереса, ну и вроде хобби. Любопытно было мне знать, что такое люди запирают под замок.

– Божья задница! – вырвалось у меня, когда я откинула крышку.

– Что? Что там? – зашипела с крыльца Рози.

Я только головой покачала. Десятка два пластиковых пакетов лежали рядками – каждый с мою ладонь, и все битком набиты порошком. Я сцапала полдюжины, захлопнула крышку, и мы смотались. Ясное дело, Рози должна была попробовать снадобье, просто чтоб убедиться, что там такое. Я-то наркотой не балуюсь. И не пью ничего, кроме пива, да и его понемножку, чтобы не опьянеть. Не нравится мне это чувство, когда сам себе не хозяин. Потому что, по полной правде, – я это точно знала, сестричка моя навсегда заставила запомнить – полагаться можно только на себя. Ясно, у меня была Рози, она меня любила, и я ее тоже, но если дойдет до крайности, я не знаю, куда она повернет. То есть тогда не знала.

В общем, наркоту мы получили и «Драконов» на уши поставили. Догадались, к чему я веду?

Следующая остановка была у дома Хэвена, но это уже пришлось отложить на другую ночь. Наутро мы, как примерные школьницы, отправились на уроки. После алгебры Рози подошла к учителю задать вопрос и наклонилась так низко, что у него чуть гляделки из глазниц не выскочили. А я тем временем прошла мимо и сунула пакетик в карман пиджака, что у него на спинке стула висел. Ясно, он мог его найти раньше времени – и, не исключено, сообразил бы, что с ним делать, – но попробовать стоило. Вообще-то люди не так уж часто шарят у себя по карманам.

В ту же ночь мы пробрались к нему на задний двор, да только он, как назло, не выходил. В четверг то же самое. Но уж в пятницу даже такая дрянь, которая крадет младенцев из колыбелек, должна же выйти поразвлечься? Он и укатил, расфуфырившись, будто на свиданку. То-то я повеселилась, увидев на нем тот самый пиджак, в который подложила подарочек.

Я вошла в заднюю дверь. Там была летняя кухня, которую он занял под кладовку и даже дверь не запирал. Дверь оттуда в дом была на замке, но с такой дешевкой долго возиться не пришлось. Никаких отмычек у меня не было, но вы не поверите, на что способны две прочные проволочки.

Дальше я отправилась прямиком в сортир и прицепила три пакетика за бачком. Последний сунула ему в тумбочку у кровати, положив рядом симпатичное зеркальце и нарезанные соломинки, которыми пользовалась накануне для этого дела Рози. Она, ясное дело, была довольнехонька.

Теперь оставалось только дождаться, когда он заявится домой. Потом Рози из первой телефонной будки звякнула «Драконам» в клуб. Надо было, чтобы говорила Рози, потому как она лучше меня умела подделывать мужской голос. Она вернулась, и мы еще подождали, пока подкатили мотоциклисты. Когда они заколошматили в дверь, мы пошли к телефону вызывать полицию.

Либо банда его доконает, либо копы. Нам было без разницы. Потом уже до нас дошел слух, что копы заявились, когда «Драконы» его обрабатывали. Байкеры из дома – фараоны в дом. Хотела бы я поглядеть, как Хэвен переменился в лице, когда спасители откопали пакетики, на которые мы их навели.

Просто ради того, чтоб уж все было чисто и гладко, я распустила слух – потихоньку, сами понимаете, чтоб на меня никто и не подумал, – будто с Шерри баловался Бобби Маршалл. Мысль у меня была – запутать дело как следует, и из этого видно, какими дураками бывают люди. Слух дошел и до Бобби, но он только подмигивал да ухмылялся, будто так оно и есть. И было это, пожалуй, забавно, пока папаша Шерри не встретил его у пышечной и не прихлопнул из дробовика, из которого стрелял белок.

Может, мне и стало бы стыдно, если бы Бобби был пай-мальчиком. С Шерри он был ни при чем, зато за ним хватало других подлостей. Жаль только, я не знала, что задумал старик, не то вместо Бобби подставила бы своего Дэла.

– Рэйлин, – сказала мне Рози, – в твоей хорошенькой головке живут злые мыслишки.

– Злые? – Я притворилась, будто обижена.

– Да это я тебя хвалю!

На том все и кончилось. Хэвена отпустили за недоказанностью, но работу он потерял и уехал из города. «Драконы» свой порошок не вернули. Я слыхала, они выследили Хэвена, но что с ним сделали, точно не знаю. Хотя воображение у меня неплохое. Папаша Шерри отправился за решетку, Бобби устроили роскошные похороны. Шерри родила девчушку, и они с матерью растили ее вдвоем в том огромном домине. А мы с Рози? Ну, мы шли дальше по кривой дорожке.


Осень перешла в зиму, а за ней и весна не запоздала. И вот нам обеим по семнадцать, школа окончена, и перед нами широкий мир. Тем летом семьдесят второго мы сняли на двоих комнатку на Джефферсон-стрит, на самом краю Стоксвиля, – поднялись на пару ступенек вверх от Козлиного Рая и считали, что все устроилось, пока не пришло время вносить квартирную плату. Ни меня, ни Рози особенно не тянуло работать, но и веселиться без наличных не получалось. Мы упросили хозяйку подождать пару дней и сели вдвоем пораскинуть мозгами. Ну не совсем так: Рози села на крылечке попить пивка, а шевелить мозгами предоставила мне.

Можно найти работу, но кому охота работать? Беда в том, что для всего остального нужен стартовый капитал. Торговать наркотой? Сперва надо обзавестись товаром, а тот пакетик у Рози давно разошелся. Была бы пушка, можно было бы взять кассу в баре или на заправке, только мне не хотелось подставлять задницу. Хотя заполучить пистолет было бы неплохо. Но и он стоит денег, а они даром не даются.

– За наши задницы можно взять хорошие деньги, – предлагает Рози.

Я качаю головой:

– Кое-что я вычеркиваю сразу.

– Например?

– Например, панель. И стриптиз. И ночные клубы.

– Если на то пошло, – говорит она, – я бы могла этим заняться. Я своего тела не стыжусь.

– И я не стыжусь. Не в том дело.

Она только смеется. С тех пор как я отвадила Дэла, я стала разборчива на этот счет. Мне нужен подходящий парень, и только под настроение. Рози-то все равно с кем и когда.

– Может, лучше нам перебраться на запад? – говорит она. – Устроились бы в Лос-Анджелесе. Там всегда тепло. – Еще глоток пива, и она улыбается мне. – Станем мы с тобой кинозвездами…

– Порнофильмы я тоже вычеркиваю, – говорю я ей.

– Как же ты собираешься развлекаться? – удивляется она.

Я ее не слушаю.

– Куда бы ни ехать, деньги все равно нужны. И прежде всего надо заплатить за неделю.

– Так что мы возвращаемся к продаже собственных задниц, – говорит она.

Я решительно мотаю головой. Тут меня не собьешь.

– В шлюхи ни ты, ни я не пойдем, – твердо заявляю я.

Зато она навела меня на мысль. В этом ремесле можно получать денежки, не отдавая товар. Красивая идея! Клиент платит ведь не за то, что получает, а за то, что надеется получить. А если ты сумела его надуть, что ему остается делать? Он заплатил тебе за услуги, стало быть, сам нарушил закон и не станет звать на помощь копов. Надо только позаботиться о том, чтоб из тебя не сделали отбивную.

– Иди, приведи себя в соблазнительный вид, – велю я Рози. – Только смотри, надо выглядеть дамой, а не дешевкой. Мы с тобой выезжаем в город.


Надо сказать, у нас в центре, в Тилере, не то чтобы вихрь светской жизни, но прилично и немало отелей. Приезжие сидят в барах и добираются даже до Шатая в поисках приключений. Они по большей части женаты, а мне как раз женатые больше всего подходили.

Рози здорово поработала над своим личиком. Она вполне могла бы стать визажисткой и даже всерьез об этом подумывала, пока не узнала, что пришлось бы еще долго учиться для того, чтобы потом целыми днями мучиться, пытаясь привести какую-нибудь старую швабру в мало-мальски пристойный вид. Но для своих она качественно работала. Так нас разукрасила, что я, глядя в зеркало, ни ее, ни себя не узнавала. Вполне сошли бы за парочку моделей, разве что я ростом была маловата. И не скажу, что мы выглядели старухами, но и статьей за связь с малолетками никого бы не напугали.

Мы выбрали бар, уютно приткнувшийся на краю центральных кварталов, и взяли выпивку. Рози рвалась заказать крепкого, и не один стакан, но я убедила ее держаться имбирного эля и сама его пила. Думала, ждать придется долго, но мы плюнуть не успели, как пара пожилых мужчин поинтересовалась, можно ли им присесть за наш столик, а там мы быстренько разошлись по их комнатам. Насчет цены я сомневалась, так что предоставила ему самому назначить, и мы сошлись на сотенной за ночь без грубых шалостей.

Все оказалось проще, чем вы думаете. Он был уже пьян, когда подошел ко мне, а в его номере я первым делом открыла бар под телевизором и смешала нам по коктейлю. Он так был занят моими грудками, что и не заметил, как я влила ему в бокал три маленьких таких бутылочки водки, а сверху закрасила апельсиновым соком. Себе я налила чистый сок, только он-то этого не знал.

– Фью! – говорю я, залпом проглотив сок. Будто бы крепкое мне в голову ударило.

Потом я встаю, пошатываясь, будто стены кружатся у меня перед глазами, и начинаю раздеваться. Он сидит себе с улыбочкой до ушей, любуется представлением и незаметно заглатывает собственный коктейль. Я прячу улыбку: якобы не вижу, как он закашлялся – аж слезы на глазах. Я спускаю верх платья, так что он болтается ниже пояса. Лифчик тоже долой. Думаю, не смешать ли ему еще порцию, но, подходя к бару, вижу, что глаза у него остекленели.

– Да что с тобой, милок? – спрашиваю я.

Подталкиваю его в бок этак игриво, и он запрокидывается на кровать. Выключился, как лампочка. Я с минуту разглядываю его, присев на кровать, провожу рукой по груди, только ему уже все равно.

Теперь можно не дергаться. Я одеваюсь, потом прохожу по комнате, собираю его одежку и запихиваю в чемодан. Перекатывать его по кровати не так-то легко, но я все же раздеваю его и эту одежду – тоже в чемодан. Даже халат, который предоставляет отель вместе с банными полотенцами, прихватываю. В бумажнике у него триста долларов – они отправляются ко мне в сумочку вместе с кредитной карточкой. Потом я беру чемодан и выхожу из номера. Понимаете, его шмотки мне ни к чему, просто я хочу малость осложнить ему жизнь, если он прочухается раньше времени. Дотаскиваю чемодан до лифта и спускаюсь в вестибюль. Я думала, это окажется потруднее – пройти у всех на глазах с его чемоданом. Как бы они не забрали в голову, будто я из их клиентов и намылилась слинять, не расплатившись. Но никто на меня и не смотрит, а я выхожу через боковую дверь и переулком добираюсь до Барахолки. Бросаю чемодан на обочине и прямиком на станцию. Мы с Рози договорились там встретиться.

Подождав немного, начинаю беспокоиться. Мне приходится ждать больше часа, и я уже начинаю думать самое плохое, когда она подкатывает преспокойненько и улыбается себе.

– Где тебя черти носят? – спрашиваю я.

Она смотрит недоуменно:

– С Бью.

– С каким еще Бью?

– С парнем, который пригласил меня в свой номер.

Мне и в голову не пришло спросить, как зовут моего.

– Ты забрала его шмотки? – спрашиваю.

– Ясно, забрала. Бросила все у Барахолки, как ты велела.

– Так чего ж ты так долго? – спрашиваю. – Договорились же – провернули дело и уходим.

– Ну, слушай, Рэйлин, – говорит она, – должна же я была за его денежки доставить ему хоть малость удовольствия.

– Ты что, не подпоила его?

– Да он и так был здорово пьян, – говорит она, – и я решила, лучше его затрахать. Позабавилась на славу, а он еще спал, когда я уходила.

Мне остается только головой покачать.

– Сколько получила? – спрашиваю ее.

– Сто тридцать и какую-то мелочь. Карточку тоже взяла, только что мы будем с ней делать? Я, черт возьми, не слишком похожа на торговца плетеными туфлями из Айовы, так что мне по ней деньги не выдадут.

– Выменяем на нее пушку, – говорю я ей.

В Шатае есть местечки, где купить можно что угодно за что угодно.

Рози восхищенно глазеет на меня.

– Вот за что я тебя люблю, Рэйлин, – говорит она. – Обо всем-то ты подумаешь!


Тилер, ранняя весна 1973-го


Первые пару раз я малость дергалась. Не то чтобы в самом деле боялась. Черт возьми, револьвер тридцать восьмого калибра я за кредитки раздобыла в ломбарде на Дивижн-стрит. Я знала, что там не станут расспрашивать, как они мне достались. Кредитки были такие свеженькие, что Толстый Джек расщедрился и добавил коробку патронов в придачу. Пушечка была не первый класс и не новая, зато отлично уместилась у меня в сумочке – на случай, если что пойдет не так. И ни к чему нам запоминаться кому-нибудь на всю жизнь, так что надо будет при первой возможности купить нам парики и все такое, но пока с этим пришлось подождать. Наличные, которые мы раздобыли в первый день, пошли за квартиру, на еду и ящик пива. Но к концу зимы, когда снег стаял и холмы за городом зазеленели, мы уже так навострились, что запросто перебрались из той комнатушки в квартирку поближе к центру, но не слишком близко. Не стоит жить там, где работаешь. Дело было под конец января.

Уходя на работу, мы покидали дом в обычном виде: я в джинсах и футболке, а Рози в джинсах и пиджачке поверх топика. Добирались до центра и шли в отель «Девари» на Черч-стрит – каждая с мешочком в руках. «Девари» мы выбрали потому, что в нем туалеты были с двумя дверями – на обе стороны здания. Входили мы с одной стороны, напяливали парики и рабочую одежку и выходили с другой как две леди. Не какие-нибудь дешевки, не думайте. Мы одевались стильно.

Пакетики с одеждой мы оставляли в камере хранения на вокзале и приступали к работе.

Я осторожничала по части мест, где мы ловили своих лохов. В один бар никогда не заходила чаще раза в месяц. И работали мы всего раз или два в неделю – в зависимости от того, много ли в городе проводилось конференций. Одежда и парики менялись у нас так же регулярно, как и погода, так что выглядели мы каждый раз по-новому. Зарабатывали иногда прилично, иногда приходилось только гадать, чем ребята собирались с нами расплачиваться, но, в общем, хватало. Позаботились даже откладывать проценты на дорожные расходы. Я предоставила это дело Рози, и без денег мы никогда не сидели.

Поднабравшись опыта, мы уже работали не просто по принципу «хватай-беги». Отрепетировали разные спектакли и меняли декорации. Теперь Рози уводила парня в номер, а в разгар веселья врывалась я с «Поляроидом», и мы начинали торговаться, сколько он может заплатить, чтоб жена ничего не узнала. А то снимала Рози, а потом – вот сюрприз! – я предъявляла поддельную метрику, по которой мне четырнадцать, и парню светит статья, если он не предложит приличного откупа. Пушечка заботилась, чтоб никто из наших ковбоев не отбился от рук. По большей части они покорно глотали горькую пилюлю, но если что, мне сумочку открыть недолго.

Потом я узнала, что такая игра называется «динамо» или «охота на барсуков», только обычно мужчина разыгрывает роль сутенера, или мужа, или копа из полиции нравов – как заранее уговорились. Но мы посторонних брать в игру не хотели, обходились вдвоем. Отлично работали, и чем дальше, тем чище.

Ясное дело, все хорошее когда-нибудь кончается. Тилер просто стал маловат для нас. Население не больше трехсот тысяч, да и то вряд ли. Наши клиенты не обращались в полицию, а местных мы старались не зацеплять, но, видно, в конце концов разошелся слух, что кто-то собирает незаконный урожай, а в участок долю не приносит. Наверно, надо было нам поспрашивать, кому платить. И пожалуй, заметить, что подходит время выборов, а снижение уровня преступности отлично выглядит в предвыборных листовках.

От срока нас спасло чистое везение.

И началось оно с того, что я одна оказалась в баре в тот апрельский вечер, а я умею соображать на ходу.

– Угостить тебя? – спросил этот тип, остановившись у моего столика.

Думаю, я сразу почуяла – что-то не так, только не знала что. Потом я смекнула, что дело было в его голосе: он скрывал «козлиный» выговор, точь-в-точь как я в тех барах. А может, просто он был слишком смазлив для недотепы, которому приходится платить за ночь с женщиной. Не то чтобы совсем уж красавчик, но и не так плох.

– Смотря по тому, – говорю я ему, – что ты рассчитываешь получить взамен.

Он плечиком пожимает:

– Да просто поговорить хочется.

– Тогда бокал белого вина, – говорю я, потому что терпеть его не могу и способна часами сидеть над бокалом. – Спасибо.

Гляжу, как он идет к бару и берет нам по бокалу белого, потом возвращается к столику и принимается болтать, а потом наклоняется ко мне и посматривает как-то странно. Вроде что-то ему забавным кажется.

– Что такое? – говорю я.

– Да вот, сидим мы с тобой вдвоем, и каждый дожидается, когда же другой заговорит о деле.

– О каком таком деле?

Тут он откидывается назад, руки за голову заложил.

– Ты наживка и охотишься на барсуков: поджидаешь какого-нибудь простака, который всего-то и хочет, что женской ласки.

Он не дает мне времени разыграть святую невинность.

– Знаю, о чем ты думаешь, – говорит дальше. – Мол, без доказательств мы ничего не можем. Так скажу тебе одну вещь, девонька. Я могу наговорить все, что вздумается. Скажу судье, что ты предлагала залезть под стол и отсосать прямо здесь, и как ты думаешь, кому из нас он поверит?

– Не понимаю, о чем ты говоришь.

– Это точно. Забавно. А кое-кто из твоих знакомых по-другому разговаривает.

Тут я чувствую, что все пошло к чертям. Они взяли Рози, и обеим нам светит срок. Пальцы у меня начинают подергиваться. Или вытащить свою выкидушку и выпотрошить его, не сходя с места. Хочется вытянуть из сумочки пушку и пальнуть легавому в лицо. Раз уж все равно срок, так пусть хоть будет за дело. Но тут коп дает маху.

– Да, он нам все выложил, – продолжает он. – Когда, сколько взяли и где.

– Сукин сын, – говорю я.

Он ухмыляется:

– Котам верить нельзя. И когда вы, девочки, это поймете? Он первым делом вас заложит.

– Стало быть, я сгорела? – говорю я.

Еще одна ухмылка.

– Пока не совсем.

– Предлагаешь выход? – спрашиваю я. Подпускаю в голос надежды и испуга. Не слишком, а в самый раз. Проще, чем выудить леща.

– Ну, – мурлычет он, – пожалуй, нам стоит взять номер и потолковать. Готова заключить сделку?

– Лишь бы спалить того сукина сына.

– Того, что у тебя на него есть, мне будет маловато, – говорит коп. – Мне понадобятся все его связи. Кто у него скупает бумаги и кредитные карточки. А потом, если ты будешь со мной умницей, я позабочусь, чтобы ты в дерьме не перепачкалась.

– Слушай, я буду такой умницей, что ты меня на всю жизнь запомнишь. – К надежде и страху я добавляю жадности. – Все, чего ни пожелаешь.

– Ну так пошли, – торопит он.

Ох, как же мне хочется его изувечить. И дело даже не в том, что мы сгорели. Какая игра, такие правила, и ничего тут не поделаешь. Нет, меня бесит, что он такой же деловой, как мы, но только нам светит срок, а он отсидится за своим значком.

Но на лицо я этих мыслей не выпускаю. Послушно тащусь за ним от бара к лифту. Он, похоже, и не заметил, что сумочку я оставила висеть на спинке стула. Рози сидит в вестибюле, читает какой-то яркий журнальчик – бьюсь об заклад, эти картинки для нее то же, что для меня бутерброд. Пальцами я подаю ей знак: «большие неприятности» – и добавляю: «коп». Руки я не поднимаю, так что он ничего не видит.

– И как мне тебя называть? – спрашиваю я, когда мы входим в лифт.

– Мистер Сэр, – острит он.

Я готова рассмеяться, но тут вижу, что он не шутит. Вот, значит, какие дела…

– Мне нравится, – говорю я, продолжая разыгрывать рохлю.

Он бросает на меня презрительный взгляд:

– Брешешь. Тебе сейчас что ни скажи, все понравится, лишь бы сорваться с крючка.

Я смотрю на него пустым взглядом, будто такая тупица, что не смекну, о чем он говорит. Он качает головой. То ли купился на мою игру, то ли ему все равно. Прежде чем дверь лифта закрывается, я снова смотрю на Рози. Она сидит туристка туристкой: брючный костюм, рядом на диванчике – ридикюль и дешевая камера.

Повезло, что мы с копом в лифте вдвоем. Рози заметит, на каком этаже мы вышли, заберет из бара мою сумочку и быстренько нас догонит. Надеюсь только, что в номере нас не поджидают парни из его отдела. Сдается мне, групповуха вполне в его вкусе.

Лифт останавливается на пятнадцатом, и мы выходим.

– Все боишься? – спрашивает он, подталкивая меня по коридору.

Я опускаю голову, будто не смею ему в глаза взглянуть.

– Правильно делаешь, – говорит он.

Дело дрянь. Наверняка его дружки нас поджидают.

В номере пусто, но мне быстренько объясняют, чего надо было бояться. Только мы входим, он с ходу берет и лупит меня ладонью по щеке. Я этого не ждала и отлетаю, спотыкаясь об угол кровати.

– На колени, – говорит он и расстегивает молнию. Перед дверью я, прежде чем войти, обронила смятую салфетку из бара. Надеюсь, Рози этого хватит.

Теперь коп достает свое достоинство. Хватает меня за голову и прижимает лицом между ног. Хорошо, хоть парик не съехал: Рози знает, как их закрепить – плотно и ровно.

– Кусаться и не думай, – предупреждает он.

И в голову не приходило. Я делаю, что ему надо, и все жду, когда дверь откроется. Мы с самого начала обзавелись общим ключом для всех больших отелей, так что войдет Рози спокойно. Только бы никто не подобрал мою метку, хотя, кроме уборщицы, мятая салфетка никому не нужна, а та давно закончила работу.

Как открывается дверь, я слышу раньше его, потому что жду этого звука. Теперь мое дело его отвлечь, и я кусаю изо всех сил. Срабатывает.

– О черт! – вопит он и лупит меня уже кулаком. Я разжимаю зубы и даю ему отшвырнуть меня. Мы оба слышим, как щелкает взведенный курок. Я шмыгаю подальше от его рук, но он уже оборачивается и смотрит в дуло тридцать восьмого калибра. Просто удивительно, как быстро у него обвисло все, что торчало.

– Ну что, пристрелить? – спрашивает Рози.

Но коп еще думает, что он хозяин положения.

– Детка, – говорит он, будто заносчивый старый простяга-коп, а такой он и есть, – ты здорово влипла. Ну-ка положи эту штуку и…

– Застрели его, – говорю я.

И Рози стреляет. Господи, как громко!

И грязно. Рози обязательно надо выпендриться, так что она целит в голову, и теперь весь номер заляпан кровью, мозгами и прочим дерьмом. Но на меня ничего не попало. И в номере я ничего не трогала, кроме его сучка, так что следов мы не оставляем. Я лезу к нему в верхний карман за бумажником, а нахожу там толстый пакет. На конверте столбик имен: Джексон, Мэйси, Браун и другие, незнакомые. Почти все перечеркнуты. А набит конверт бумажками, большей частью сотенными.

– Небось у него сегодня была получка, – говорит Рози.

Я киваю, поднимаюсь, и мы выходим, вытерев по дороге дверную ручку. Рози кладет пистолет обратно мне в сумочку и держит ее в руках, пока мы идем к лестнице, не спеша, но и не задерживаясь. Свою сумочку она повесила на плечо.

– Ты как считаешь, сколько у нас времени? – спрашивает Рози, пока мы спускаемся.

– Убей, не знаю, – отвечаю я.

Я мучаюсь с блондинистым париком, с трудом стягиваю его и запихиваю в сумочку. Провожу пятерней по примятым волосам, чтобы немножко растрепать. Рози отдает мне свой пиджачок, и я застегиваю его, прикрываю декольте. Ничего особенного, но пиджачок и натуральные волосы собьют с толку тех, кто может поджидать меня внизу. Надеюсь, если там кто и ждал, он слишком старался заглянуть мне под лифчик, чтобы запомнить лицо.

– Испугалась? – спрашивает Рози.

Я мотаю головой. Я на взводе, чувствую себя так, будто во мне десять футов росту и все сплошная сталь. Готова разобраться со всяким, кто попадется на дороге, по одному или всей кучей разом. И не важно, что на скуле у меня проступает синяк, который продержится не меньше двух недель.

– Ты понимаешь, что нам надо убираться из города? – спрашивает Рози.

– А зачем? Никто не знает, что мы там были. Нас с ним ничего не связывает.

– Это же был коп, – говорит Рози.

– Продажный коп.

– Ну и что? Ты же знаешь, как бывает, когда кого-то из них зацепят. Город наизнанку вывернут.

– А я тебе говорю, ни за что не найдут.

Мы спокойно выходим на улицу и направляемся в «Девари». Переодеваемся в обычную одежду.

– Тут чуть меньше четырех тысяч, – говорю я Рози, пока она мажет губы перед зеркалом.

– Не звизди!

– Богом клянусь!

Рози промокает губы салфеткой. У «Девари» все шикарно: салфетки, крем для рук, все такое.

– Не знала, что продажные копы столько зашибают, – говорит она.

Я вспоминаю, как он лежал, когда мы выходили из номера.

– Думаю, у этого дела есть и оборотная сторона, – говорю я.

Рози целую минуту пялится на меня, а потом мы обе начинаем хохотать. Если б кто зашел и увидел, принял бы нас за двух обычных девчонок из Козлиного Рая, надравшихся в большом городе. Да так оно и есть, только мы не пили.

Чем больше я хохочу, тем сильнее болит челюсть. Здорово саданул. Все лицо сбоку потемнело.

– Ну и видок у тебя, – хихикает Рози.

Я ухмыляюсь в ответ:

– У меня? Ты бы на него посмотрела. И мы снова хохочем.


Именно в ту ночь мне впервые и приснились волки. Не та туфта «Нью Эйдж», которая вошла в моду чуть позже, – знаете, духи-проводники в зверином облике, индейские тотемы и прочая чушь. Никаких таких советов, как правильно жить, мне в тех снах не давали. Просто мне снилось, что я волчица. Рыскала в каких-то зарослях, и ничего мне больше не надо было, никакого груза за плечами. Жизнь проста, что есть, то есть. Охотишься, спишь, снова охотишься.

Наутро я рассказала свой сон Рози, но она только головой покачала да засмеялась.

– А то я не знаю, кем ты иной раз бываешь, – говорит она мне.

Странное дело, сон мне понравился. Забавно, что я в нем знала, кто я есть. То есть знала, что я – Рэйлин Картер, лежу в постели и вижу сон и в то же время я еще и волчица. И притом никаких сложностей. Все сложности, в которых я путалась в жизни, пропали. А проснувшись, я чувствую себя чистой и свежей.

Только в тех снах я и бываю свежей и сильной. Настоящей.


Рози несколько дней нервничала, и зря. Ясно, смерть копа попала в газеты и все такое, только зацепиться им было не за что, сразу видно. Подробностей приводилось столько, что хватило бы на толстую книжку, если б у кого было настроение ее писать. Как я заметила, никто не упомянул, что у него из штанов кое-что болталось, но это, может, потому что «Тилерский стандарт» – газета для семейного чтения. Если послушать официальные заявления, получался этакий герой-полицейский, погибший в схватке с наркодельцами. Черт его знает, может, они и сами в это поверили.

То есть когда они провели баллистическую экспертизу, оказалось, из этого пистолета уже убивали в Куперстауне, и в резервации, и еще кое-где, и все по делам, связанным с наркотой. Толстый Джек мне клялся, что пушка чистая, но когда лошадь уже свели со двора, поздно смотреть ей в зубы. Так или иначе, от пистолета пришлось избавиться: вытереть дочиста и закопать в лесу, подальше от дороги. Там же мы сожгли парики и платья, в которых были тогда.

Для нас мало что изменилось, разве что мы засели дома и строили планы. Я прикинула, что нам нужен городок побольше. Рози рвалась в Лос-Анджелес, где нас, она думала, ждет карьера кинозвезд, только я твердо решила сначала обзавестись капиталом где-нибудь поближе. Не собиралась я оказаться в Лос-Анджелесе одной из толпы побирушек, которые только и ждут, кто их угостит. Правда, послушать Рози, она неплохо провела бы время в компании киношников.

– Ты только представь себе, Рэйлин, – говорила она. – Подумай только: постельная сцена! Ну, разве не сладко звучит?

Пожалуй, мы обе были со странностями, каждая на свой лад.

Мы выждали несколько месяцев, чтобы новость остыла. Держались тихо и проедали грязные денежки того копа. Но жизнь продолжалась.


Той весной много всякого случилось. В марте помер папаша, но я на похороны не пошла. Он меня и при жизни никогда особо не замечал, так и после смерти я ему не нужна.

Джимми и Роби связались с дурной компанией. Начали приторговывать крэком, а потом Джимми подрался с парнем из «Драконов» прямо здесь, в Шатае, и получил за свои старания могилку на кладбище – и двух недель не прошло, как папашу закопали. Роби выпал случай показать себя, и он бежал, как испуганный кролик, пока тот байкер забивал его братца до смерти.

Хоронить его я опять же не ходила.

Не знаю, куда подевался Роби к тому времени, как мы с Рози собрались уехать из городка. Кто-то мне говорил, будто он работает на Морганов в Гнилом Ручье, да только я не поверила. На что им такой недотепа? Мне больше верилось, что он кончил в доме для голубых, играя на чужих флейтах и расплачиваясь за привычку, которую завел, пока они с Джимми по мелочи торговали крэком.

А скорее всего он тоже помер, но я и на его похороны не пошла бы, если б о них знала.

А вот посмотреть на Дэла сходила бы, просто чтоб убедиться, что сукин сын и вправду сдох, только у него не хватило порядочности умереть. Он отправился за решетку: пьяный в дым сбил машиной маленькую девочку. Приговор вынесли в апреле, в ту же неделю, когда мы пристрелили копа. Дали ему много, потому что он удрал, оставив ее умирать в придорожной канаве. Говорили, мол, она бы выкарабкалась, если б ее вовремя доставили в больницу.

Сладко мне было, уезжая с Рози, думать, что он в тюрьме: сидит за решеткой, а я свободна и делаю, что хочу. Я надеялась, там ему покажут, каково быть кому-то ночной подружкой.

Мамаша, по слухам, перебралась из дома на трейлерную стоянку, поближе к тюрьме, и там, надо думать, отравляла жизнь соседям все время, когда не ходила на свидания к Дэлу.

Перед тем как уехать, я не забыла смотаться туда, где выросла, – думаю, это было в мае. Мы просто постояли там немножко и посмотрели на дом. После того как мамаша выехала, никто его не снял, и удивляться не приходится. Странно было, как он еще не развалился.

– О чем ты думаешь? – спросила Рози.

Я пожала плечами:

– Ни о чем особенном.

Но я думала о своей сестричке, что она со мной сделала, оставив одну. Я думала о Дэле и о том, как я еще посчитаюсь с ним и с мамашей. Но это потом.

Мы вернулись домой и легли спать. Проснувшись утром, собрали все свои вещи – не так уж много – и отправились на автобусную станцию в центре Тилера. Вот так пара девчонок из Козлиного Рая оказалась в Ньюфорде.


Ньюфорд, конец лета 1975-го


Можно вытащить женщину из помойки, но помойку из женщины не вытащишь. Так говорит Рози. Черт, у нее на каждый случай по поговорке, и каждая объясняет и оправдывает тот факт, что мы продолжаем заниматься тем, чем занимаемся.

Может, она и права, но разыгрываем мы все по первому классу. Ну, я, положим, прирожденная мошенница, но вот Рози, пожалуй, и вправду могла бы стать актрисой. И не только в порнухе, имейте в виду, хотя я не сомневаюсь, что она бы и в порнороликах блистала, дай ей только возможность. У нее на мужиков страшный зуд.

Тратить деньги легко и просто, заработать потруднее, но мы попробовали и то и другое, и торговать своими задницами не пришлось. В большом городе можно промышлять каждый день, и притом не приходится показываться в одном и том же баре так часто, чтоб вас могли запомнить.

И никому нет дела до других, так что работать нам проще простого.

Но через некоторое время у нас начинается зуд в пятках. Я разыгрываю большое представление для того вдовца, что живет на нашей улице. Трачу на него несколько месяцев. Держусь недотрогой и чистюлей. Ему – сколько там – восемьдесят пять, но до сих пор делает стойку, как молодой кобель. Стоит мне нагнуться за чем-нибудь, так чтоб он мог заглянуть под блузку, или потянуться к верхней полке в своей коротенькой юбочке. Я его никогда не трогаю, и он меня тоже, но если я о чем его прошу – он даст.

– Мне придется уехать, – говорю я ему как-то раз. – Я оставалась только ради вас, но дела идут не слишком хорошо, так что…

– Чего тебе не хватает? – спрашивает он.

Я смеюсь.

– Тридцати тысяч долларов, – говорю, – а таких денег ни у вас, ни у меня нет.

– Зачем они тебе, Сьюзи?

Я для него Сьюзи. Сьюзи Дэвис.

Я рассказываю ему, что останусь без дома, потому что уже три месяца не выплачивала по закладной. И контора, где я работала, переезжает на другой конец города, так что без машины мне не добраться до работы. И что мать в больнице, и страховки нет, и кроме меня платить за лечение некому. Я чуть ли не краснею, выкладывая ему список бед и несчастий, но он все слушает, кивает и принимает всерьез.

– Я могу дать тебе эти деньги, – говорит он.

– О ради бога! – отзываюсь я. – Откуда?

Но я и так знаю. У него в десять раз больше в ценных бумагах, вкладах и прочем. Пока он спал, я просматривала его почту и читала всякие уведомления.

– Об этом не беспокойся, – успокаивает он. Улыбка у меня – как мед прямо из улья.

– Вы очень добры, – говорю, – но я никак не могу взять у вас таких денег.

С ним я разговариваю, как городская девушка, которая могла бы сделать карьеру, дай ей хоть полшанса.

– Зачем мне деньги? – спрашивает он. – Я не сегодня завтра умру.

– Не смейте даже в шутку так говорить! – восклицаю я, присев рядом с ним на ручку кресла.

Юбочка у меня и без того короткая, а тут задирается так, что он прямо прикипел взглядом.

– Мне ничего не надо, только бы знать, что вы живы и здоровы, – говорю я.

– А мне хочется это сделать. – Он наконец поднимает взгляд к моему лицу.

Но я только головой качаю.

– Тогда считайте это займом.

Семьи у него нет. Друзей у него нет. Он нанимает женщину, чтоб убирала у него в доме. Кто-то еще приходит готовить еду, если не готовлю я. Он весь день смотрит телевизор, прерываясь только, чтобы поиграть со своей коллекцией марок. Бедный старый пердун. Единственная подруга – Сьюзи Дэвис, да и той даже не существует.

Я позволяю себя уговорить.

В следующий раз, когда я к нему захожу, он дает мне деньги. Наличными. Я ему сказала, что банковского счета у меня нет, потому что все выгребли под закладную и банк аннулировал мои кредитные карточки.

Я еще пытаюсь отказываться, но он вкладывает деньги мне в руку. Уговаривает.

Будь на моем месте Рози, она бы сейчас подарила ему поцелуй. Настоящий французский поцелуй. Присела бы к нему на колени и порадовала бы напоследок. Но я только обнимаю его. Говорю, что просто не могу поверить, какой он добрый и верный друг. Потом я выхожу в дверь, и больше он меня не увидит.

Мы с Рози покупаем билеты до Лос-Анджелеса, и вот мы летим на запад, навстречу славе и судьбе, очертя голову, как у нас говорится. Девчонки из Козлиного Рая штурмуют Голливуд. Мы ворвались туда летом семьдесят пятого, и, скажу я вам, это было времечко!

Только такое счастье долгим не бывает. Оказалось, все, что мы натворили прежде, было мелочью. Нам не пришлось долго жить в Лос-Анджелесе, чтоб об этом догадаться. Там все жители делятся на мошенников и их клиентов. На несколько лет нас хватило, но скоро все наши испытанные схемы себя исчерпали, а деньги утекали как вода.

Ну наконец сбылась мечта Рози, и она попала на экран. Знаете на какой. Только для домашнего просмотра. Такие фильмы смотрят, держа одной рукой пульт, а другую запустив себе в штаны.

Я для этого не гожусь.

– Ты не беспокойся, Рэйлин, – утешает меня Рози. – Ты долго нас кормила, а теперь моя очередь. И не думай, мне это нравится.

Все, за что я ни возьмусь, идет насмарку. Похоже, в Тилере и Ньюфорде я истратила всю отпущенную мне удачу. А может, я и не была готова играть против больших шишек. Может, никогда и не научусь.

В конце концов я попадаю под суд за приставания на улице – меня взяли слишком рано, так что до ограбления или вымогательства не дошло, – и получаю шесть месяцев. Это в восемьдесят первом. Как раз когда Рози начинает свою карьеру.

Меня выпускают, но я уже ни на чем не могу сосредоточиться. Просто сижу в задрипанной квартирке, которую мы сняли в Вествуд Вилидж и смотрю по телику всякую туфту и бесплатные копии роликов с Рози. Похоже, она наслаждается жизнью – черт возьми, она только и твердит, как она чертовски счастлива, – но все равно у меня сердце разрывается, когда я их кручу.

И только ночью все хорошо. Поздно, поздно ночью. Когда я вижу сны. Когда я волчица. Когда я веду свою стаю.

Интервью

ВЫДЕРЖКИ ИЗ ИНТЕРВЬЮ С ДЖИЛЛИ КОППЕРКОРН,

ВЗЯТОГО ТОРРЕЙ ДАНБАР-БЕРНС ДЛЯ «КРОУСИ АРТС РЕВЬЮ»

В СТУДИИ МИСС КОППЕРКОРН НА ЙОР-СТРИТ в среду, 17 апреля 1991 года


– Меня всегда удивляло, почему мы не видим ваших работ на обложках изданий фэнтези?

– Я однажды попробовала заняться этим, но очень давно. Мой друг, Алан Грант, устроил мне контракт с издательством, выпускавшим книги в бумажных обложках, и я отнеслась к этой первой работе очень ответственно. Прочитала рукопись от начала до конца, написала кучу заметок, а потом уже пошла на встречу с художественным редактором, и тут реальность закатила мне настоящую оплеуху. Мои идеи ей понравились, но она сказала, что все это не пойдет, объяснила, как, по ее мнению, все должно выглядеть, и спросила: «Вы сумеете это сделать?» Я прямо у нее в кабинете, за разговором, сделала несколько набросков, и она сказала: «Вот-вот, то что надо!»

Так что я вернулась к себе в студию, которую тогда снимала вместе с Изабель, сделала иллюстрацию, отправила по почте и больше никогда не искала такой работы.

– Потому что она не соответствует вашим представлениям о ценности искусства?

– Вовсе нет. Просто наброски, которые я принесла в редакцию, очень точно отражали мысль, которую автор хотел донести до читателя. Это была моя реакция на его книгу, отклик – как если бы мы с ним вели разговор, – а мне кажется, так всегда и бывает с настоящим искусством. Оно вызывает на разговор. Оно задает вопросы, а иногда и отвечает на них, но тогда неизбежно возникают новые вопросы.

Но для того чтобы продать книгу, все это не нужно. Наверное, у меня просто голова не так устроена. И мне совсем не хочется только передавать чужие идеи. Художественный редактор точно знала, что нужно для хорошей продажи. А вот мои мозги тут оказались вроде квадратного колышка в круглой дырке.

– Однако знамениты вы прежде всего своими фантастическими полотнами.

– Я рисую только то, что существует.

– Буквально?

– Ну, я рисую то, что вижу. Только фантастических существ трудно заметить, верно?

– Но…

– Да, я понимаю, что вы хотите сказать. Но это не поза. Мало кому понравится, когда на него навешивают ярлык, но в каком-то смысле мне по душе звание «художницы волшебного мира».

– «На вид мисс Копперкорн напоминает одно из тех очаровательных и причудливых созданий, которых она так любит изображать. Она вполне могла бы служить моделью для собственных картин».

– Вы хорошо подготовились. Откуда это?

– Еженедельник «В городе», обозрение, посвященное вашей первой персональной выставке в галерее «Зеленый Человек». По-моему, там вас впервые назвали «художницей волшебной страны». Но, возвращаясь к тому, что вы сказали минуту назад…

– Что я рисую только то, что существует?

– Именно так. Что вы имеете в виду? Не хотите же вы всерьез сказать, что город населен крошечными эльфами и тому подобными созданиями?

– А что тут невероятного?

– Вы меня разыгрываете… не так ли?

– Может, и так. (Смеется.) Но не совсем. Мне не хочется втягивать вас в эзотерические споры, но что вы думаете о квантовом феномене?

– Честно говоря, совсем ничего не думаю.

– Идея заключается в том, что некоторые явления происходят только тогда, когда их воспринимает сознание наблюдателя.

– Разговор наш склоняется, кажется, к представлению об «общепризнанной реальности», о котором вы уже упоминали прежде. Идея, что мир таков, как есть, потому что все согласились считать его таким.

– Как говорит мой друг-профессор, «Мир Как Он Есть».

Да, это где-то рядом. Феи и эльфы – таинственные существа, в каких бы курточках они ни появлялись, всегда попадают в трещины реальности, как она представляется большинству. Нужна определенная невинность сердца, чтобы остаться открытым для других миров, для существ, которые забредают к нам из земель, лежащих за границами изведанного. И под невинностью я понимаю не столько наивность, сколько отсутствие цинизма.

– И вы всю жизнь в это верили?

– Это не вопрос веры. Скорее что-то, к чему я пришла лишь со временем и начала ценить.

– Значит, ребенком вы не высматривали эльфов в потайных уголках сада?

– Я никогда не была ребенком. Или, может быть, лучше сказать, для того, чтобы стать ребенком, мне пришлось повзрослеть.

– Вы никогда не говорите о своих родных.

– Что вы хотите сказать? Я только о них и говорю. Софи, Венди, братья Риделл, Сью, Изабель, Мона…

– Вы говорите об избранной вами семье, если я точно выражаюсь?

– От этого они мне не менее родные.

– Конечно нет. Но я имела в виду семью, в которой вы родились и выросли.

– Такой семьи у меня никогда не было.

– У вас было трудное детство?

– То, что со мной было, я не могу считать детством. Детство началось, когда я выросла.

– Похоже, у многих творчески одаренных людей – музыкантов, писателей, не только художников – было не слишком счастливое детство. У вас есть какие-нибудь соображения, почему это так?

– За других говорить не могу, но, может быть, дело в том, что мы слишком часто оказываемся отверженными. Понимаете, не умеем приспосабливаться.

– Вам не приходило в голову коснуться этих проблем в своем творчестве?

– Забавный вопрос. Обычно я рисую потому, что мне хочется возвратить миру красоту. Я не большая поклонница искусства протеста, хотя признаю за ним право на существование. Но вот недавно мы с подругами начали готовить выставку, которая коснется как раз этих вещей.

Джилли

Ньюфорд, май 1991-го


Прошлое пробирается в настоящее, как бродячий кот в переулок, оставляя за собой кляксы следов-воспоминаний: там пожелтевшая фотография с измятыми уголками, здесь воронье гнездо из старых газет – заголовки накладываются друг на друга, образуя странные фразы. В наших воспоминаниях нет порядка, колесо времени в наших головах выписывает зигзаги. В темных чердаках нашей памяти смешиваются, иной раз буквально, все времена.

Я совсем запуталась. Столько разных ролей я перепробовала, и некоторые из них мне вовсе не нравятся. Вряд ли они могли понравиться кому-то еще. Жертва, наркоманка, шлюха, врунья, воровка. Но без них я не стала бы такой, какая я сегодня. Ничего особенного, но мне по душе, какая я есть, даже с пропавшим детством и всем прочим. Неужели надо было перебывать всеми этими личностями, чтобы стать такой? Может, они до сих пор живут во мне – прячутся в темных закоулках сознания, поджидая, пока я не споткнусь и не упаду, снова выпустив их в жизнь?

Я приказываю себе не вспоминать, но это тоже неправильно. Забвение делает их сильнее.


2

Утреннее солнце ворвалось в окно чердачка, играя на лице гостьи. Девочка спала на продавленной кровати, запутавшись в простынях тощими руками и ногами, и только на животе у нее простыня лежала гладко, обрисовывая округлившийся живот. Во сне ее черты смягчились, волосы облаком лежали на подушке вокруг головы. Мягкое утреннее освещение придавало ей сходство с мадонной боттичеллиевской чистоты, но стоит ей проснуться, как этот ореол растает в дневном свете.

Ей было пятнадцать лет. На восьмом месяце беременности.

Джилли забралась с ногами на подоконник, пристроив альбом для рисунков на коленях. Она набрасывала сценку угольным карандашом и растирала линии подушечкой среднего пальца, чтобы смягчить их. Бродячий кот, забравшись по пожарной лестнице до уровня ее окна, жалобно мяукнул.

Этот черно-белый оборванец являлся каждое утро. Не вставая, Джилли вытащила из-под ног коробочку от маргарина, наполненную подсохшими объедками, и поставила на площадку перед попрошайкой. Кот довольно захрумкал, набросившись на завтрак, а Джилли вернулась к своему наброску.

– Меня зовут Энни, – сказала ей гостья вчера вечером, остановив ее на Йор-стрит в нескольких кварталах к югу от дома. – У вас не найдется немного мелочи? Мне очень нужно как следует поесть. Это даже не для меня, а…

Джилли оглядела ее, приметила слипшиеся волосы, драную одежонку, нездоровый цвет кожи, болезненную худобу тела, не способного, казалось, обеспечить всем необходимым и саму девочку, не то что вскормить ребенка, которого она носила.

– Ты совсем одна? – спросила Джилли.

Девочка кивнула.

Джилли обняла ее за плечи и увела к себе на чердак. Отправила принять душ, пока она приготовит поесть, дала чистый халат и старалась при этом не выглядеть покровительницей.

У девочки и так осталось не много собственного достоинства, а Джилли знала, что возвратить это чувство почти так же трудно, как вернуть невинность. Ей ли не знать.


3

«Украденное детство», Софи Этуаль. Гравюра на меди. Студия «Пять поющих койотов», Ньюфорд, 1988 г.

Ребенок в лохмотьях стоит перед запущенным фермерским домом. В одной руке у девочки кукла – палочка с шариком на одном конце и юбочкой на другом. Лицо растерянное, будто она не знает, что делать с игрушкой. За сеткой, которой затянут вход, виден темный силуэт мужчины, наблюдающего за ребенком.


Думаю, мне было года три, когда старший брат начал ко мне приставать. Ему, получается, было около одиннадцати. Он трогал меня рукой между ног, пока родители уходили выпить или опохмелялись на кухне. Я пыталась отбиваться, но на самом деле даже не понимала, что он делает что-то дурное, – даже когда он начал вставлять свою письку в меня.

Мне было восемь, когда мать застала его за насилием. Знаете, что она сделала? Вышла и подождала, пока он закончит, и мы оба оденемся. Подождала, пока он уйдет из комнаты, а потом вернулась и заорала на меня:

– Маленькая распутница! Надо же, заниматься этим с собственным братом!

Как будто я была виновата. Как будто я просила, чтобы он меня насиловал. Как будто в три года, когда все это началось, я могла понять, что он делает.

Думаю, другие мои братья все знали с самого начала, но молчали, не желая нарушить свой идиотский мужской «кодекс чести». Младшая сестричка тогда только родилась и еще совсем ничего не понимала. Папа, когда узнал, исколошматил брата до синяков, но от этого, пожалуй, стало только хуже.

Он не перестал меня лапать, а если не приходил ко мне в спальню, так поглядывал на меня искоса, словно подначивал: «А ну попробуй что-нибудь сделать». Мать и младшие братья замолкали, когда я входила в комнату, и разглядывали меня, как мерзкую букашку. Мать только тогда и заговаривала со мной, когда ей что-нибудь было от меня надо, а в таких случаях просто отдавала приказ. Если я не бросалась со всех ног его исполнять, получала порку.

Думаю, папа сначала хотел как-то помочь мне, но в конечном счете оказался не лучше матери. Я по глазам видела, что и он винит во всем меня. Он держался на расстоянии, никогда не подпускал меня к себе, не давал почувствовать, что я нормальная.

Это он заставил меня пойти к психиатру. Мне пришлось пойти и сидеть у него в кабинете, совсем одной – маленькая девочка в большом кожаном кресле. Психиатр склонялся ко мне через стол: сплошные улыбочки и липкое понимание – и старался меня разговорить, но я ничего ему не сказала. Я ему не верила. Я уже научилась не верить мужчинам. И женщинам тоже не верила – спасибо матери. Та послала меня на исповедь, как будто тот же Бог, который позволял брату насиловать меня, теперь должен был все уладить, стоило только признаться, что это я его первая соблазнила.

Разве ребенку можно так жить?


4

Простите меня, Отец, я согрешила. Я позволила брату…


5

Джилли отложила портрет, когда ее гостья зашевелилась. Она свесила ноги с подоконника, так что пятки постукивали по стене, а носки чуть касались пола, и смахнула со лба непокорную прядь волос, оставив на виске угольную полоску.

Маленькая, тоненькая, с личиком феи и шапкой курчавых черных волос, она выглядела не многим старше лежащей на кровати девочки. Джинсы и мягкие тапочки, темная футболка и просторный оранжевый халат только добавляли ей молодости и хрупкости. Но ей было далеко за тридцать, детство осталось позади: она годилась Энни в матери.

– Что вы делаете? – спросила Энни, сев на кровати и закутавшись в простыню.

– Набросала твой портрет, пока ты спала. Надеюсь, ты не против?

– Можно посмотреть?

Джилли передала ей листок и смотрела, как Энни разглядывает набросок. У нее за спиной к черно-белому бродяге присоединились еще двое. Один – старый разбойник с рваным ухом и ребрами, торчащими даже через свалявшуюся шерсть. Другой принадлежал соседу снизу: этот совершал свой утренний обход.

– Я у вас получилась лучше, чем на самом деле, – сказала наконец Энни.

Джилли покачала головой:

– Я рисовала то, что было.

– Ну да!

Джилли не стала тратить слов на возражения. Разговорам о самооценке конца не будет.

– Вы этим на жизнь зарабатываете? – спросила Энни.

– В основном. Еще прирабатываю официанткой.

– Все лучше, чем шлюхой, да?

Она вызывающе взглянула на Джилли, ожидая реакции.

Джилли просто пожала плечами.

– Расскажи, – сказала она.

Энни долго молчала, с непонятным выражением разглядывая свой портрет, а потом снова подняла взгляд на Джилли.

– Я про вас слышала, – сказала она, – на улице. Похоже, вас все знают. Говорят… – Голос у нее сорвался.

Джилли улыбнулась:

– Что говорят?

– Ну, всякое. – Она передернула плечами. – Да вы знаете. Что вы тоже когда-то бродяжничали, что вы вроде комитета социальной помощи, состоящего из одного человека, только нотаций не читаете. И что вы… – Она замялась, на мгновение отвела взгляд. – Знаете, колдунья.

Джилли рассмеялась:

– Колдунья?

Это для нее была новость.

Энни махнула рукой в сторону стены напротив окна. К ней был прислонен неровный ряд холстов. Выше, как попало, рама к раме, ради экономии места, были развешаны другие. Незаконченная серия «Городские существа» – реалистичные городские сценки и персонажи, среди которых мелькали странные маленькие пришельцы из страны, никогда не существовавшей. Домовые и эльфы, феи и гоблины.

– Говорят, вы верите, что все это на самом деле есть, – добавила Энни.

– А ты как думаешь?

Взгляд Энни выражал: «отвяжись», но Джилли только улыбнулась.

– Как насчет завтрака? – предложила она, чтобы сменить тему.

– Слушайте, – заговорила Энни, – спасибо вам большое, что приютили меня и накормили, только я не хочу вас обьедать.

– Один завтрак меня не разорит.

Джилли старалась не показать, что видит, как гордость борется в Энни с заботой о малыше.

– Ну, если вам точно не трудно… – запинаясь проговорила она.

– Было бы трудно, я бы не предлагала, – заверила ее Джилли.

Она спрыгнула с подоконника и прошла в отгороженный кухонный утолок. Сама она редко завтракала, но двадцать минут спустя обе сидели за столом, на котором стояли яичница с ветчиной, тосты, кофе для Джилли и травный чай для Энни.

– У тебя на сегодня какие планы? – спросила Джилли, когда они позавтракали.

– А что? – Энни немедленно насторожилась.

– Думала, может, ты согласишься зайти к одной моей подружке.

– Она социальный работник, да?

Таким тоном говорят о тараканах и крысах. Джилли покачала головой:

– Скорее адвокат-консультант. Ее зовут Анжела Марсо. Контора у нее на Грассо. Она работает сама по себе, никаких связей с полицией.

– Я о ней слыхала. Ангел с Грассо-стрит.

– Если не хочешь, не ходи, – сказала Джилли, – но она наверняка будет рада с тобой познакомиться.

– Как же, как же!

Джилли пожала плечами. Но когда она принялась убирать со стола, Энни ее остановила:

– Пожалуйста, позвольте мне.

Джилли подобрала набросок и уселась на подоконник, оставив Энни убирать и мыть посуду. Она как раз добавляла последние штрихи к начатому утром портрету, когда Энни снова уселась на продавленную кровать.

– Та картина на мольберте… – начала она. – Вы сейчас ее рисуете?

Джилли кивнула:

– Совсем не такая, как остальные у вас.

– Я вхожу в группу художников, которые называют себя «Пять поющих койотов», – пояснила Джилли. – Настоящая хозяйка студии – Софи Этуаль, еще одна моя подруга, но мы все время от времени там работаем. Нас пять, все женщины, и мы готовим выставку в «Зеленом Человеке» на тему «преступления против детей». Она откроется через месяц.

– И эта картина тоже там будет? – спросила Энни.

– Да, я для той выставки готовлю три картины.

– А эта как называется?

– «Я больше не умею смеяться».

Энни положила ладонь на свой большой живот.

– Я тоже, – сказала она.


6

«Я больше не умею смеяться», Джилли Копперкорн, масло, аппликация, Студия «Йор-стрит», Нью-форд, 1991 г.

Модель изображена в натуральную величину; она стоит, опираясь на стену городского дома в классической позе проститутки, поджидающей клиента. Она на высоких каблуках, в мини-юбке, в топике и в коротком пиджачке. Сумочка на тонком ремешке свисает с плеча на бедро. Руки в карманах пиджака. Усталое лицо и отсутствующий взгляд наркоманки сводит на нет все попытки выглядеть соблазнительно.

Под ногами у нее настоящий презерватив, гипсом наклеенный на холст.

Модели тринадцать лет.


Мне было десять лет, когда я начала убегать из дому. В то лето, когда мне исполнилось одиннадцать, я сумела добраться до Ньюфорда и несколько месяцев прожила на улице. Я подбирала булочки с помойки за «Макдоналдсом» и другими забегаловками на Уильямсон-стрит – еда как еда. Просто пересохла, потому что ее передержали на витрине.

Те шесть месяцев я целыми ночами бродила по улицам. Боялась спать, когда темно, потому что была еще маленькой и кто знает, что могло со мной случиться. Так я могла хотя бы спрятаться, если увижу что-нибудь страшное. Днем я спала, где удавалось приткнуться: в парках, на задних сиденьях брошенных машин – там, где, мне казалось, меня не поймают. Я старалась содержать себя в чистоте – мылась в туалетах при столовых и на заправке на Йор-стрит – там заправщик меня привечал. В дни получки он угощал меня обедом, который покупал у лоточника за углом.

Примерно в то время я снова начала рисовать и поначалу пыталась загнать свои картинки туристам в гавани, но они были не так уж хороши, да и рисовала я карандашом на простых листках либо даже на линованной тетрадной бумаге – не те произведения искусства, которые хорошо смотрятся в рамочке, если вы понимаете, о чем я говорю. Попрошайничеством и мелким воровством в магазинах удавалось заработать гораздо больше.

Попалась я в конце концов на том, что пыталась вынести магнитофон из «Стереотоваров Крайгера» – это там, где теперь «Цыганские напевы». Крайгер потом переехал к самым Катакомбам. Я всегда казалась младше своего возраста, так что убедить копов, будто я совершеннолетняя, не сумела. По мне, лучше было попасть в тюрьму, чем обратно к родителям, но не вышло. Родители заявили о моей пропаже – бог весть зачем. Уж точно они по мне не скучали.

Несколько раз я сбегала, и меня возвращали домой, но в конце концов они от меня отказались. Мать отказалась, а папа не спорил, так что, видно, и ему я тоже больше была не нужна. Я было решила, что это здорово, но только пока не начала сменять дома приемных родителей, в промежутках проводя время в приютах для бездомных девочек. Та же тюрьма, только название старомодное.

Надо полагать, бывают и хорошие приемные родители, только мне такие не попадались. Тем, что брали меня, только и нужны были пособия, а со мной они обращались как с собачьим дерьмом, пока к ним не заходила наблюдающая за мной социальная работница. Тогда я с матраса в подвале перебиралась на время в комнату кого-нибудь из родных детей. В первый раз я попробовала рассказать проверяющей, как живу, но она мне не поверила, а когда ушла, приемные родители задали мне трепку. Больше я этой ошибки не повторяла.

Мне было четырнадцать, и я жила в четвертой или пятой по счету приемной семье, когда меня снова попытались изнасиловать. На этот раз я не далась. Саданула старого развратника по яйцам и мигом сбежала назад в Ньюфорд.

Теперь я стала старше и умнее. Девочки в приюте объяснили мне, как продержаться, кому можно верить, а кому только и надо забраться тебе под юбку. Понимаете, я никогда не собиралась стать шлюхой. Не знаю уж, как я рассчитывала прожить в большом городе, – наверное, просто не думала об этом. Кончилось тем, что я связалась с тем парнем – Робертом Карсоном. Ему было пятнадцать.

Мы с ним познакомились на задворках гостиницы для участников конференций на набережной – там летом все ребятишки толклись, – а в конце концов сняли на двоих комнатку на Грассо-стрит, рядом со школой. Я никакого удовольствия не получала от физической близости, но мы так накачивались наркотиками – кислотой, МДА, кокаином, героином, чем попало, – что мне уже было все равно.

Настал день, когда у нас кончились деньги, за квартиру не плачено, есть нечего, и оба мы в таком виде, что даже попрошайничать не в состоянии, и тогда у Роби появилась грандиозная идея, что я могла бы продать свою задницу. Ну, я была под кайфом, но уж не настолько. Но он быстро раздобыл у кого-то дозу, и я опомниться не успела, как уже сижу в машине с каким-то незнакомым парнем, и он требует минета, а я плачу и ничего не соображаю после дозы и делаю, что он хочет. Потом оказываюсь на улице, где он меня высадил, с сорока долларами в руках, и Роби смеется и говорит, как ловко мы все провернули, а мне остается только корчиться на мостовой, и меня выворачивает наизнанку, но от этого вкуса во рту так и не удается избавиться.

Ну, на взгляд Роби, я страшно чудная – легкие же денежки, говорит он. Для него, может, и легкие. Мы страшно ругаемся, и тут он бьет меня. Говорит, если я не пойду на панель и не стану приносить домой денег, хуже будет – еще и порежет. Такое уж мое счастье, наверно. Мало ли парней, так я связалась с таким, который вдруг открыл в себе призвание сутенера. Три года спустя у него было уже пять девочек, но мне он милостиво позволил откупиться – две штуки, которые удалось заныкать из того, что я ему приносила, – и я свободна.

Только какая там свобода, если я сижу на игле, работать не могу, документов нет, да и не умею ничего, кроме как немного рисовать, когда руки не дрожат от ломки, а дрожат они почти все время. Я стала работать на двух толкачей в парке Фитцгенри, они расплачивались со мной дозами, и как-то ночью меня так заломало, что я свалилась прямо на ступеньках ломбарда на Перри-стрит.

Не ела я – сколько там – дня три. Доза нужна так, что в глазах туман. Я бог весть сколько не мылась, так что от меня разит, а уж от одежки, что на мне, – и говорить нечего. Мне крышка, и я это знаю, и тут слышу шаги по улице и догадываюсь, что это местный коп с обычным обходом.

Пробую уползти глубже в тень, но подворотня совсем мелкая, а коп подходит ближе и останавливается, загораживая тусклый свет уличного фонаря, и я понимаю, что вляпалась. Только теперь уж я не гожусь для приюта или приемной семьи. Думаю, не предложить ли ему минет – на взгляд копов, шлюхи хуже мусора, но от бесплатного удовольствия и они не отказываются, – но тут этот поворачивает голову, свет падает на его лицо, и что-то в этом лице говорит мне, что он человек семейный и налево не ходит. Простяга, честный коп, может, первую неделю служит и еще полон желания помогать всем и каждому – теперь уж мне точно крышка. При моем-то везении он, пожалуй, окажется одним из тех, кто верит, будто социальная служба и впрямь пытается кому-то помочь, а не просто втирает очки своими бумажными играми.

Кажется, я больше не могу.

Жалею, что у меня нет с собой ножичка: той выкидушки, которой Роб махал у меня перед носом, когда считал, что я мало принесла. Мне хочется кого-то зарезать. Себя или этого копа – все одно. Только бы это кончилось.

Он приседает так, чтобы заглянуть мне в лицо, а я лежу, притулившись головой к двери, и говорит:

– Очень плохо?

Я гляжу на него, будто на инопланетянина. Очень плохо? Да разве бывает хуже?

– Со мной… все в порядке, – говорю я.

Он кивает, словно мы о погоде разговариваем.

– Как тебя зовут?

– Джилли, – отвечаю я.

– Джилли, а дальше?

– Э-э…

Я думаю о родителях, которые отвернулись от меня. Думаю про приюты и приемные семьи. Смотрю ему за плечо, а там на стене напротив два плакатика. Один с рекламой лосьона для загара – знаете, тот, где собака стягивает с малыша штанишки? Наверняка какой-нибудь извращенец придумал. На другом веселый зеленый великан продает кукурузу. Я беру по слову с каждого и отвечаю копу:

– Джилли Копперкорн*.[4]

– Ты встать-то можешь, Джилли?

Я думаю: «Могла бы стоять, с чего бы я здесь лежала?» Но все же пробую. Он мне помогает подняться, поддерживает, когда меня шатает.

– Ну, я арестована? – спрашиваю я.

– А ты совершила преступление?

Не знаю, откуда берется смешок, только он сам собой вырывается у меня изо рта. Веселья в нем ни крошки.

– Ясное дело, – говорю я. – Я родилась.

Он замечает мою сумку, которая осталась валяться на земле. Прислонив меня к стене, подбирает, и из нее вываливается пачка рисунков. Запихивая их обратно, он рассматривает листки.

– Твоя работа?

Мне бы огрызнуться, спросить, какое его дело, но во мне уже ничего не осталось. Только на то и хватает, чтобы устоять на ногах. Вот я и говорю ему:

– Да, моя.

– Хорошо рисуешь.

Еще бы! Я ж на самом деле знаменитая до дури художница, а тут просто материал для картин собираю.

– Тебе есть куда пойти? – спрашивает он.

Хопа! Может, я в нем ошиблась? Может, он подумывает отвести меня домой, отмыть хорошенько и использовать?

– Джилли? – спрашивает он, не дождавшись ответа.

Ясное дело, хочется ответить мне. Все подворотни города к моим услугам. Меня всюду ждут не дождутся. Мир принимает меня как долбаную принцессу. Но я только головой трясу.

– Я отведу тебя к одной своей знакомой, – говорит он.

– Я арестована? – снова спрашиваю я.

Он качает головой. Я думаю, где я теперь и куда мне деваться, и только плечами пожимаю. Если это не арест, то куда бы он меня ни повел – все лучше, чем сейчас. Как знать, может, его приятельница одолжит мне дозу, чтоб ночь продержаться.

– Ладно, – говорю я, – куда угодно.

– Идем, – говорит он.

Он придерживает меня за плечи и направляет вдоль по улице. Вот так я знакомлюсь с Лу Фучери и его подружкой, Ангелом с Грассо-стрит.


7

Джилли сидела на ступеньках конторы Анжелы, разглядывая прохожих. Этюдник лежал у нее на коленях закрытым. Она развлекалась одной из своих любимых игр: придумывала сказки про незнакомцев. Молодая женщина с детской коляской – принцесса в изгнании, которая притворяется няней в далекой стране за океаном, пока на родине, в каком-нибудь романтическом европейском княжестве, ей не вернут законные права. Чернокожий старик, опирающийся на трость, – знаменитый физик, наблюдающий за проявлениями своей теории хаоса в уличном движении на Грассо-стрит. Девочка-испанка на скейте – на самом деле русалка, променявшая волны океана на асфальтовую пустыню и верную любовь.

Услышав, как за спиной открывается дверь, Джилли не обернулась. По ступенькам прошуршали легкие тапочки, дверь захлопнулась, а рядом с ней присела Энни.

– Ну как? – спросила Джилли.

– Чудно было.

– По-хорошему чудно или по-плохому? – уточнила Джилли, не услышав продолжения. – Или просто неуютно?

– Наверно, по-хорошему. Она прокрутила запись, которую вы сделали для ее книги. Сказала, вы знаете и разрешили.

Джилли кивнула.

– Просто не верится, что это вы. То есть голос я узнала и все такое, но звучит совсем по-другому.

– Я была совсем девчонкой, – сказала Джилли. – Никчемной уличной девчонкой.

– А теперь смотрите, как…

– Ничего особенного, – вдруг застеснялась Джил-ли, приглаживая волосы рукой. – Анжела рассказала тебе о программе поддержки?

Энни кивнула:

– Немножко. Сказала, вы расскажете подробнее.

– Анжела занимается тем, что налаживает связь между ребятами, которым нужна помощь, и людьми, которые хотят помогать. Каждый раз по-другому, потому что каждый случай – особый. Я очень долго даже не знала, кто мой спонсор: он просто передавал деньги через Анжелу. Я только за нее и держалась, если хочешь знать. Не упомню, сколько раз я вваливалась к ней и рыдала всю ночь у нее на плече.

– Как у вас получилось… ну, знаете, смыть это все? – смущенно спросила Энни.

– Первым делом прошла курс детоксикации. Когда меня выписали, спонсор оплатил мне комнату и стол в «Челси армз». В это время я ускоренным курсом прошла школьную программу. Я сказала Анжеле, что хочу поступить в колледж, поэтому она взялась поручительствовать за ссуду на обучение и достала мне учебники, книги и прочее. К тому времени я уже работала. Помогала по нескольку часов в магазине и на почте, а потом стала подрабатывать официанткой, только этих заработков все равно не хватило бы на полный курс.

– А когда вы узнали, кто ваш спонсор?

– На выпускном вечере. Он пришел на праздник.

– Странно было с ним познакомиться, да?

Джилли рассмеялась:

– И да и нет. Оказалось, мы давно с ним знакомы: он читал у нас курс истории искусства. Мы даже подружились, и он разрешал мне использовать солярий в своем доме под студию. Анжела с Лу показали ему несколько кошмариков, которые я рисовала еще на улице. Потому-то он и взялся меня поддерживать: решил, что я очень одаренная. Это он мне позже сказал. Но он не хотел, чтобы я знала, что он за меня платит: боялся, что это повлияет на наши отношения в университете Батлера. – Она покачала головой. – По его словам, он знал, что я туда попаду, с первой минуты, как только Лу с Анжелой показали ему мои работы.

– Прямо как в сказке, да? – сказала Энни.

– Пожалуй. Никогда так об этом не думала.

– И что, правда получается?

– Если ты по-настоящему захочешь, – ответила Джилли. – Я не говорю, будто это легко. Будут и взлеты и срывы – поначалу больше срывов.

– И многим ребятам удается выбраться?

– Статистика тут ни при чем, – сказала Джилли. – У каждого получается по-своему. Но Анжела уже очень долго этим занимается. Будь уверена, она сделает для тебя все, что сможет. За свои старания она часто расплачивается неприятностями. Родители требуют, чтобы она призналась, куда девала их детей. Социальные службы недовольны, что она посягает на их полномочия. Пару раз она попадала в тюрьму за невыполнение распоряжений суда, потому что отказывалась сказать, где находится ребенок.

– Это при том, что у нее дружок – коп?

– То давние дела, – объяснила Джилли. – У них не сложилось. Они по-прежнему друзья, но… Анжеле ужасно плохо пришлось в детстве. Такое меняет человека, как бы он потом ни научился справляться с жизнью. Анжела чудесно ладит с людьми, особенно с ребятишками, но близкие отношения с мужчиной поддерживает с трудом. По большому счету она просто не может заставить себя им поверить. Как друзьям – пожалуйста, но только не в любви.

– Она про вас говорила что-то в этом роде, – призналась Энни. – Сказала, вас переполняет любовь, но только не романтическая и не сексуальная, а, скорее, вообще доброта ко всему и всем.

– Да-а… знаешь, кажется, и я, и Анжела говорим лишнее.

Энни помолчала пару секунд и выговорила:

– Она еще сказала, вы хотите быть моим спонсором.

Джилли кивнула:

– Хотела бы.

– Не понимаю.

– Что тут понимать?

– Ну, я не такая, как вы или как ваш друг-профессор. Я, понимаете, совсем не одаренная. Я в жизни не сумею сделать ничего красивого, хоть убей. Я ни на что не гожусь.

Джилли покачала головой:

– Совсем не о том речь. Красота – это не то, что ты видишь по телевизору, или на рекламе в журнале, или даже в картинных галереях. Это гораздо глубже – и в то же время проще. Видеть добро, оставить мир чуточку лучше, чем он был до твоего прихода. Принимать душу мира вокруг тебя и передавать ее другим. Скульпторы, поэты, художники, музыканты всегда служили проводниками красоты. Но точно так же красоту может создавать садовник, крестьянин, слесарь, медсестра. Тут главное – намерение, которое ты вкладываешь в свой труд, твоя гордость за него, каким бы он ни был.

– И все-таки… мне нечего отдать.

Слова Энни прозвучали тем более мучительно, что в них не было жалости к себе. Энни просто сообщала то, что ей представлялось фактом.

– Рождение ребенка – тоже создание красоты, – сказала Джилли.

– Я даже не знаю, хочу ли я ребенка… Я сама не знаю, чего хочу. Не знаю, кто я такая.

Она обернулась к Джилли. В ее глазах отражались долгие годы боли и растерянности – много больше лет, чем она прожила на свете. «Когда она начала испытывать эту боль? – задумалась Джилли. – Кто причинил ее чудесной малышке, какой она, должно быть, была? Брат, отец, дядя, друг семьи?»

Джилли хотелось обнять девочку, но она слишком хорошо знала, что прикосновение может показаться той посягательством на личное пространство, в котором так отчаянно нуждаются жертвы насилия.

– Мне нужна помощь, – тихо сказала Энни. – Я знаю. Но я не хочу благотворительности.

– Ты не думай, что спонсорская программа Анжелы – благотворительность, – возразила Джилли. – Анжела делает только то, что нам всем всегда нужно делать – заботиться друг о друге.

Энни вздохнула, но не ответила. Джилли не стала нажимать. Они еще долго сидели на ступеньке среди шумного мира Грассо-стрит.

– Что самое трудное? – спросила Энни. – Я имею в виду, когда первый раз уходишь с улицы?

– Поверить, что ты нормальная.


8

«Отчий дом», Изабель Когтей. Деревянная скульптура. Ферма Аджани, остров Рен, 1990 г.

Скульптура три фута высотой, плоский прямоугольный брусок, установленный на торец. С одной стороны из дерева выступают детское лицо, верхняя часть туловища и руки, как будто ребенок выбирается из пеленок.

На лице выражение ужаса.


Энни снова уснула. Отдых ей нужен не меньше, чем регулярное питание и чувство безопасности. Я выбираюсь с плеером на площадку пожарной лестницы и прокручиваю ту запись, которую дала ей сегодня прослушать Анжела. Мне тоже трудно узнать ту девочку, но я знаю – это я.

Забавно, как я говорю об Анжеле, Анжела – обо мне, и обе мы знаем, чего другой не хватает, а себе помочь не можем. Мне нравится видеть своих друзей парами. Нравится, когда они влюбляются друг в друга. Но со мной все иначе.

Только кого я обманываю? И мне того же хочется, но я просто задыхаюсь, когда ко мне приближается мужчина. Не могу пропустить их за последний барьер, не могу даже объяснить им, в чем дело.

Софи считает, что я требую от них инстинктивного понимания. Хочу, чтобы они были любящими и понимающими, но не хочу открываться им. Однако, если я жду, что они будут следовать заповедям, записанным у меня в голове, говорит она, надо хоть впустить их туда.

Я знаю, она права, но ничего не могу с собой поделать.

Какой-то пес пробирается в переулок вдоль стены. Тощий, как борзая, но на самом деле просто бездомная дворняжка. На спине у него кровь, и я понимаю, что кто-то его побил.

Я спускаюсь вниз с мисочкой кошачьей еды, но он не подходит, как бы ласково я его ни манила. Я знаю, он чует еду, но страх в нем сильнее голода. В конце концов я просто оставляю мисочку и лезу назад по пожарной лестнице. Он дожидается, пока я снова устроюсь у себя под окном, и только тогда подходит к еде. Проглатывает все в один присест и отскакивает, словно сделал что-то дурное. Должно быть, я похожа на него, когда встречаюсь с мужчиной, который мне нравится. Мне с ним хорошо, пока он не полюбит меня, не захочет обнять и поцеловать, а тогда я убегаю, словно сделала что-то дурное.


9

Энни проснулась, когда Джилли занялась обедом. Она помогла нарезать овощи для рагу, а потом перебралась за длинный рабочий стол, который тянулся вдоль стены рядом с подрамником Джилли. Она нашла там среди развала бумаг, журналов, набросков и старых кистей каталог выставки «Пяти поющих койотов» и присела с ним у кухонного стола. Пока Джилли заканчивала приготовление обеда, Энни листала брошюрку.

– Вы правда думаете, это что-то изменит? – спросила она, добравшись до конца.

– Смотря по тому, насколько больших перемен ты ждешь, – отозвалась Джилли. – Софи собирается организовать параллельно с выставкой серию лекций и еще пару дискуссионных вечеров в галерее, чтобы посетители выставки получили возможность поговорить с нами о своем восприятии выставки, поделиться чувствами, которые она у них вызвала, может, даже собственными переживаниями, если покажется уместным.

– Да, а как же дети, о которых тут речь? – спросила Энни.

Джилли повернулась к ней от плиты. Энни вовсе не походила на молодую мать в сиянии беременности. Она выглядела просто обиженным и растерянным ребенком с раздутым животом, и атмосфера вокруг нее была насыщена беспокойством, как на работах Ральфа Стедмена.

– На наш взгляд, – сказала Джилли, – если хоть одного ребенка избавят от того ада, через который мы все прошли, выставка была организована не зря.

– Ну да, только ведь на вашу выставку придут те, кто и так все понимает. Вы проповедуете перед обращенными.

– Может, и так. Но будет и освещение в прессе: в газетах наверняка, а то и минутка в новостях. Если удастся до кого-то дотянуться, кому-то открыть глаза, – так это через прессу.

– Да, наверно…

Энни захлопнула брошюру и взглянула на четыре фотографии на обложке.

– А почему нет Софи? – удивилась она.

– Рядом с ней ни одна камера не хочет работать, – объяснила Джилли. – Прямо, – она улыбнулась, – колдовство.

В ответ у Энни дрогнули уголки губ.

– Расскажите мне, знаете, про это… – она глянула на полотна с городскими сказочными существами, – про волшебство. Про всякие чудеса.

Джилли уменьшила огонь под рагу, оставила его тушиться и достала этюдник с набросками к картинам, развешанным по стенам. Городские пейзажи были едва намечены – только грубые контуры, – зато фантастические персонажи прорисованы в мельчайших деталях.

Они вместе листали альбом, и Джилли рассказывала, где делала зарисовку, что видела или, вернее, подглядела и пыталась перенести на бумагу.

– Вы правда видели их… – маленький волшебный народец? – спросила Энни.

В голосе у нее сквозило недоверие, но Джилли чувствовала, как хочется ей поверить.

– Не всех, – сказала Джилли. – Некоторых я просто вообразила, но другие реальны. Например, вот эти. – Она открыла набросок, где над брошенной в Катакомбах машиной кружились призрачные фигурки с прерафаэлитскими личиками над лохмотьями одежек.

– Но это же совсем люди – обычного роста и крылышек за спиной нет?

Джилли пожала плечами:

– Все верно, только это были не люди.

– А их только волшебники видят?

Джилли покачала головой:

– Просто нужно присматриваться. Если не присмотреться, их не заметишь или увидишь что-то другое – не то, что на самом деле, а что ожидаешь увидеть. Голоса их превращаются в шум ветра, бодах – как вот у этого малыша… – Она перелистнула страницу, открыв крошечного человечка ростом с кошку, перебегающего через улицу. – Он притворяется старой газетой, подхваченной струей воздуха от проехавшего автобуса.

– Присматриваться… – с сомнением произнесла Энни.

Джилли кивнула:

– Так же, как надо всматриваться друг в друга, чтобы не пропустить чего-то важного в людях рядом с тобой.

Энни перевернула следующую страницу, но на набросок не взглянула. Она изучала тонкое личико Джилли.

– Вы правда-правда верите в волшебство, да? – спросила она.

– Правда-правда верю, – подтвердила Джилли. – Но я не просто принимаю его на веру. Для меня искусство – тоже волшебство. Я сообщаю другим о душах, которые вижу: душах людей, мест, тайны.

– А если человек не художник? Где тогда волшебство?

– Жизнь тоже волшебство. У Клары Хемилл в одной песенке есть слова, в которых для меня все сказано: «В чем нет волшебства, в том нет и смысла». Без магии – можешь называть ее чудом, тайной, мудростью природы – все теряет глубину. Все становится плоским. Иначе говоря, что ты видишь, то и получаешь. Я искренне верю, что во всем есть скрытый смысл, будь то картина Моне в музее или старый бродяга, заснувший в переулке.

– Не знаю, – сказала Энни. – Я понимаю, что вы говорите насчет людей и вещей, а вот остальное – это больше походит на то, что видишь, когда накачаешься наркотиками.

Джилли покачала головой:

– Я употребляла наркотики, и я видела этих существ. Это разные вещи.

Она встала, чтобы помешать рагу. Когда вернулась, Энни сидела, закрыв альбом и положив ладонь на живот.

– Ты чувствуешь маленького? – спросила Джилли.

Энни кивнула.

– Подумала, чем бы тебе хотелось заняться?

– Не знаю… Даже не знаю, хочу ли я оставить ребенка.

– Тебе решать, – сказала Джилли. – Мы в любом случае тебя поддержим и найдем тебе жилье. Если решишь рожать и захочешь работать, поможем найти няню. Захочешь сидеть дома с ребенком, тоже что-нибудь придумаем. На то и программа поддержки. Мы не решаем за человека, что ему делать, а помогаем стать таким, какой он от природы.

– Значит, от природы я не такая уж хорошая, – сказала Энни.

– Ты так не думай. Это неправда. Энни дернула плечом:

– Наверно, я боюсь, что буду обращаться с ребенком как моя мама со мной. Понимаете, так все и началось. Она меня вечно колотила, что бы я ни сделала, и я боюсь, что в конце концов стану такой же для своего малыша.

– Ты только мучаешь себя этими мыслями, – сказала Джилли.

– Но ведь так может случиться, да? Господи, я… Знаете, я уже два года как от нее сбежала, но по-прежнему все время чувствую, что она стоит у меня за спиной или поджидает за углом. Кажется, мне от нее никуда не деться. Когда жила дома, это было все равно что жить в доме врага. Но я вот сбежала, а ничего не изменилось. У меня все то же чувство, только теперь для меня все – враги.

Джилли протянула руку и накрыла ладонью ее ладонь.

– Не все, – сказала она, – поверь, не все.

– Трудно…

– Я знаю.


10

«На свалке», Мег Маллали. Ретушированная фотография. Катакомбы, Нъюфорд, 1991 г.

Двое детей сидят на ступенях одного из заброшенных домов в Катакомбах. Волосы у них свалялись, лица чумазые, одежда грязная и не по росту. Они похожи на ирландских бродячих ремесленников начала XX века. Вокруг них всякий хлам: рваные мусорные мешки, выплеснувшие свое содержимое на асфальт, разбитые бутылки, полусгнившие матрасы на мостовой, мятые консервные банки, подмокшие газеты, использованные презервативы. Детям семь и тринадцать лет, мальчик и девочка. У них нет ни дома, ни семьи. Только они двое.


Следующий месяц прошел ужасно быстро. Энни осталась у меня – так ей захотелось. Мы с Анжелой нашли ей однокомнатную квартирку на Ландис-аве-160

Джилли ню, и она собиралась туда переехать, когда родится ребенок. Совсем рядом с моим чердачком: ее заднее окно видно из моего. Но пока она решила пожить со мной.

Она действительно чудесная девчонка. Без артистической жилки, но очень толковая. Могла бы стать, кем захочет, если бы только научилась управляться со всем тем, что взвалили на ее плечи родители.

Она немножко стесняется Анжелы и кое-кого из моих друзей – то ли они для нее слишком взрослые, то ли еще что, – но со мной и с Софи отлично ладит. Может, потому, что стоит оставить нас с Софи в одной комнате больше чем на две минуты, как мы начинаем хихикать и ведем себя, будто мы вдвое младше, чем на самом деле, так что получается – всего на несколько лет старше Энни.

– Вы с ней как сестры, – сказала мне как-то Энни, когда мы возвращались из студии Софи. – У нее волосы светлее, она немножко фигуристее и уж точно гораздо опрятнее тебя, но я, когда вижу вас вдвоем, всегда чувствую, что вы – семья. Такая, какой полагается быть семье.

– Даже при том, что в Софи – кровь эльфов? – спросила я.

Она решила, я шучу.

– Если в ней и есть что-то волшебное, – сказала она, – то в тебе не меньше. Потому-то вы и кажетесь родными друг другу.

– Я просто смотрю на мир внимательно, – сказала я ей, – только и всего.

– Вот-вот…


Малышка зашевелилась точно по расписанию – в половине четвертого утра в воскресенье. Я бы, пожалуй, запаниковала, если бы Энни не паниковала за двоих. Так что я просто позвонила Анжеле и стала помогать Энни одеваться. К тому времени как подъехала Анжела, схватки уже начались вовсю. Но все обошлось прекрасно. Джиллиан София Мэкл появилась на свет два часа сорок пять минут спустя в ньюфордской городской больнице. Шесть фунтов пять унций краснолицего чуда. Без осложнений. Осложнения начались позже.


11

В последнюю неделю перед выставкой все сбились с ног. Сто одно дело, о которых никто не подумал, и все надо было успеть в последний момент. И в довершение всех несчастий один холст у Джилли остался незаконченным до вечера пятницы, и она никак не могла выбросить его из головы.

Он был на подрамнике, еще без названия, покрытый одноцветной грунтовкой, с грубо намеченными контурами. Цвета никак не давались ей. Джилли знала, чего хочет, но стоило подойти к холсту, в голове становилось пусто. Будто забыла все, чему ее учили. Ночью внутренняя сущность картины возникала перед ней, как призрак, но улетучивалась с рассветом, забывалась, как мимолетный сон. Ее изгонял проснувшийся внешний мир. Стук в дверь. Телефонный звонок.

Выставка открывалась ровно через семь дней.

Малышке Энни исполнилось почти две недели. Это был счастливый спокойный младенец из тех, которые никогда не плачут, а только курлычут что-то про себя. Сама Энни была на грани нервного срыва.

– Я боюсь, – сказала она Джилли, зайдя в тот вечер к ней на чердачок. – Слишком все хорошо. Я этого не заслужила.

Они сидели за кухонным столом, пристроив малышку на кровати между двумя подушками. Энни не сиделось на месте. Она взяла карандаш и принялась черкать что-то на листках бумаги.

– Не говори так, – сказала Джилли. – И даже не думай.

– Но это же правда. Погляди на меня. Я не такая, как вы с Софи. Не такая, как Ангел. Что я могу дать своему ребенку? Что она увидит, глядя на меня?

– Добрую любящую маму.

Энни покачала головой:

– Я вовсе не такая. У меня в голове все смешалось. Каждый день с утра до вечера я будто сквозь паутину продираюсь.

– Давай запишем тебя к врачу?

– Давай, к мозгоправу, – уныло кивнула Энни и сердито взглянула на свои каракули. – Ты погляди, какое дерьмо!

Не дав Джилли взглянуть, она смела листки со стола, и они разлетелись по всей студии.

– О господи! – вскрикнула Энни, глядя на порхающие бумажки. – Извини, я не хотела!

Она вскочила, опередив Джилли, и собрала все в мусорное ведро под плитой. Долго стояла, держа их в руках и по одному сбрасывая в мусор.

– Энни?

Она повернулась навстречу подошедшей Джилли. Сияние материнства, оживлявшее ее лицо в последний месяц перед родами, погасло. Она снова была бледна, понура и казалась такой потерянной, что Джилли только и смогла обнять ее и молча прижать к себе.

– Прости, – выдохнула Энни ей в волосы, – не знаю, что со мной творится. Просто… я знаю, мне бы радоваться, а я все боюсь и ничего не понимаю. – Она кулачками потерла глаза. – Господи, послушал бы меня кто! Только и делаю, что жалуюсь на жизнь.

– Честно говоря, есть на что пожаловаться, – сказала Джилли.

– Да, но если вспомнить, что было, пока я тебя не встретила, я, можно сказать, в рай попала.

– Не хочешь переночевать сегодня у меня? – предложила Джилли.

Энни высвободилась из ее объятий.

– Если можно… если ты не против…

– Совершенно не против.

– Спасибо.

Энни оглянулась на кровать. Ее взгляд упал на настенные часы.

– Опаздываешь на работу, – сказала она.

– Ничего страшного. Думаю, я сегодня возьму отгул.

Энни покачала головой:

– Нет, иди. Ты же сама говорила, что в пятницу работы выше головы.

Джилли до сих пор работала по вечерам в кафе Кэтрин на Баттерсфилд-роуд. Она легко представляла себе, что скажет Венди, услышав, что она приболела. Во всем городе не найдется кому ее подменить, и, значит, Венди придется обслуживать все столики в одиночку.

– Ты уверена? – спросила Джилли.

– Со мной все в порядке, – сказала Энни. – Честно.

Она подошла к кровати, взяла малышку, нежно побаюкала ее на руках.

– Только посмотри, – тихонько шепнула она, скорее сама себе. – Трудно поверить, что такая красота родилась от меня. – Не дав Джилли заговорить, она повернулась к ней. – Это тоже волшебство, да?

– Может быть, самое большое из доступных нам чудес, – отозвалась Джилли.


12

«И это называется любовь?» Клодия Федер. Масло. Студия «Старый рынок», Ньюфорд, 1990 г.

Толстый мужчина сидит на кровати в дешевом гостиничном номере. Он снимает рубашку. В приоткрытую дверь туалета видна тоненькая девочка в лифчике и трусиках, сидящая на унитазе со шприцем в руках.

На вид ей около четырнадцати лет.


«Я просто смотрю вокруг внимательно», – говорила я ей. Должно быть, потому-то, закончив смену и вернувшись на чердачок, я не застала Энни. Такая я внимательная. Малышка лежала на кровати между двумя подушками, а на кухонном столе я увидела записку:

«Не знаю, что со мной не так. Мне все время хочется кого-то ударить. Я смотрю на маленькую Джилли, вспоминаю свою мать и боюсь. Позаботься о ней за меня. Научи ее волшебству. Пожалуйста, не сердись».

Не знаю, сколько я просидела, глядя на эти печальные, жалобные слова. Слезы лились у меня из глаз.

Нельзя было уходить на работу. Нельзя было оставлять ее одну. Она в самом деле думала, что малышка неизбежно повторит ее собственное детство. Сколько раз она мне это говорила, а я просто не замечала, да?

Наконец я бросилась к телефону. Позвонила Анжеле. Позвонила Софи. Позвонила Лу Фучери. Обзвонила всех, кого могла вспомнить, кто мог помочь ее найти. Анжела сидела со мной на чердачке, когда зазвонил телефон. Я взяла трубку.

И я услышала, что сказал Лу:

– Не больше пятнадцати минут назад патрульный доставил ее в больницу. Накачалась бог знает чем. Он говорит, настоящее самоубийство. Мне очень жаль, Джилли, но я уже не застал ее в живых.

Я ничего не сказала. Просто передала трубку Анжеле, пошла и села на кровать. Взяла на руки маленькую Джиллиан и еще немножко поплакала.


Я вовсе не шутила тогда, говоря о Софи. В ней на самом деле течет кровь эльфов. Не могу объяснить это, и мы редко об этом говорим, но я просто знаю, что это так, а она отрицает. Все же она пообещала мне благословить малышку Энни, как благословляли детей феи в старых сказках.

– Я наделила ее даром счастливой жизни, – сказала она мне потом. – Мне и не снилось, что в этой жизни не будет Энни.

Но в сказках так оно и бывает, правда? Что-то всегда идет не так, а то бы и рассказывать было не о чем. Приходится быть сильным, чтобы заслужить счастливую и долгую жизнь.

У Энни хватило сил, чтобы оставить свою малышку, потому что она думала, что сможет только изуродовать ей жизнь. Но сил, чтобы помочь самой себе, ей не хватило. Такое ужасное наследство оставили ей родители.


Я так и не успела закончить к выставке последнюю картину, но у меня нашлось чем ее заменить. Несколько небрежных штрихов, сделанных Энни, говорили мне больше, чем все мои работы, вместе взятые.

Я собиралась вынести мусор, когда заметила смятые листки, исчерченные каракулями, которые нацарапала Энни в последний вечер. Совсем как детские рисунки.

Я вставила один листок в рамку и повесила на выставке.

– У нас теперь пять койотов и один призрак койота, – только и сказала Софи, увидев, что я сделала.


13

«В доме врага моего», Энни Майкл. Карандаш. Студия «Йор-стрит». Ньюфорд, 1991 г.

Небрежные наброски карандашом. Домик – обычный квадрат с треугольной крышей, и в нем три фигурки, начерченные по принципу «точка, точка, запятая». Две из них снабжены треугольниками «юбочек», чтобы обозначить их пол. Две более крупные фигурки избивают меньшую кривыми палками или ремнями.

Маленькая фигурка пытается уползти.


14

В книге отзывов кто-то записал: «Никогда не прощу тех, кто в ответе за все, что с нами сделали. И пробовать не стану».

– И я тоже, – сказала Джилли, прочитав запись. – Помоги мне, Господи, я тоже.

Рэйлин

Лос-Анджелес, зима 1998-го


В этом городе легко быть никем. Восемь с лишним миллионов – вдвое больше, чем в Ньюфорде. Даже думать, черт возьми, не хочется, во сколько раз это больше Тисона. Зато точно знаю: если хочешь затеряться, лучше места не сыскать. Исчезнешь – никто и не вспомнит.

Теперь, оглядываясь назад, понимаю, что, отсидев срок и выйдя из тюрьмы, я боролась с глубокой депрессией. Да кого я обманываю! Ничего я не боролась. Года три, а то и больше, провалялась на диване, куда ложилась, если вставала с постели. Вы бы не поверили, что человек может просмотреть столько «мыла», ток-шоу и викторин, не говоря уж о тех роликах Рози, сколько просмотрела я за эти годы.

Сама не знаю, зачем я крутила те видео с Рози. Мне от них плакать хотелось, только я и плакать-то не могла. Глаза жгло, и в груди становилась так тесно – вот сейчас задохнусь. А слезы не шли. Я ни разу не плакала с тех пор, как сестричка меня бросила, и я тогда поклялась, что больше никогда плакать не буду. В те годы депрессии я пробовала отказаться от старой клятвы, потому что мне чудилось, что, если заплакать, станет легче, да только кто-то внутри меня, видно, принял ту клятву всерьез и не собирался отступаться, что бы я сама ни думала. Так что плакать я не могла и не могла заставить себя поднять задницу с дивана, а когда заставляла, так не знала, куда деваться. В ток-шоу только и болтали про психотерапию и всякие таблетки, но, чтобы купить антидепрессанты, нужна монета, а представить, как я сижу и выкладываю кому-то свои беды за свои же денежки, я просто не могла. Когда Рози уходила на работу, у меня для этого дела были четыре стены квартиры. На нее я свои беды тоже не сваливала.

Когда все пошло наперекосяк? Будь я проклята, если знаю. Пошло, и все тут. Карма, так сказать, если вам нравятся красивые слова из иностранных религий. Дома в Тисоне это называлось расплатой. Вроде как кто-то там, наверху, позаботился, чтоб я получила свое за всех, кого ограбила и обидела. Забавно, что этот «кто-то» не замечал, как меня обижают, когда я была еще маленькой девочкой.

Я уж и не могу вспомнить, но было время, когда я была невинна. Дети ведь не рождаются плохими, правда?

Теперь-то, наверно, без разницы. Что родилась плохой, что выросла плохой: кому какое дело, как это вышло? Все равно ничего не осталось. Нет у меня ни твердости, ни умения – ничего, что могло бы кому-нибудь пригодиться, в первую очередь мне самой.

Иногда мне вспоминается та ночь, когда я бросилась с ножом на Дэла. Больше я никогда ничего такого не делала. И нужды не было. А может, я просто не попадала больше в такую беду, где пришлось бы. Случалось, грозила кое-кому ножом, а то и пистолетом, но чтоб применять – этого не было.

Бывает, думая о той ночи, я знаю наверняка: та темнота, что во мне тогда поднялась, – она никуда не делась. Я знаю, что могу сделать такое же, и даже хуже, если припрет. Никто, кроме Рози, не знает, что я способна на насилие, и я эту темную тайну унесу с собой в могилу. Но вот когда на меня накатила депрессия…

Черт побери, я была счастлива, когда удавалось размазать по стенке таракана.

Рози за меня ужасно беспокоилась, и мне от этого только хуже становилось. Но я ничего не могла поделать. Раскисла как тряпка. Притом я не толстела. Наоборот, еще постройнела, только грудь обвисла, как у старухи, – наверно, потому, что мяса на костях уже не было.

Когда мы впервые добрались до Лос-Анджелеса, я думала: много народу – это в нашу пользу. Можно прокрутить свое динамо где вздумается и запросто раствориться в толпе. Но тут было не то что в Тисоне или даже в Ньюфорде. Здесь все друг друга локтями отпихивают, и, если не знаешь никого и ничего, на крупную дичь не выйдешь. Что толку ободрать парня, у которого денег не многим больше, чем у тебя? А дошло до того, что мы и этим занимались.

Когда меня засадили на шесть месяцев, за дело взялась Рози. Добралась-таки до своих постельных сцен и, должно быть, неплохо выступала, потому что нам долго не приходилось прирабатывать на стороне.

Думаю, больше всего ей в этом производстве фильмов для взрослых нравились презентации. Ее сажали за столик, и она просто сидела там, улыбалась да подписывала своим фанатам афишки или обложки кассет, которые они приносили. Не знаю, где побывали их ручонки и чем занимались, но догадаться нетрудно.

И фотки с ней они тоже хотели. Это уж была моя работа: стоять у нее за спиной со старым «Полароидом» и щелкать их вместе. Мы делали это бесплатно – только ради рекламы, но потом у меня зашевелилась мыслишка, что и на этом можно делать деньги. Мне не нравилось, что мы живем только на доходы с ее задницы, – пусть даже самой Рози работа была по душе.

Точнее, ей просто нравилось быть на виду. Черт, когда заканчивались съемки нового ролика, она блаженствовала, как такса, поймавшая крысу. По-моему, это оттого, что тут она бывала ближе всего к исполнению своей великой мечты – стать кинозвездой. Ближе уже не подобраться – мы обе понимали.

Она все ко мне приставала, чтобы и я снялась. Даже не надо ничего делать с мужиками, уверяла она, мы с ней и вдвоем справимся. Но это мне было совсем ни к чему. Я хочу сказать, мы пару раз с ней крутили, но только когда были пьяны или со скуки, когда мужиков под рукой не оказывалось.

Не подумайте ничего такого. Я не ханжа. До отсидки у меня бывали парни – стоило только захотеть. Просто я ни с кем не связывалась всерьез. Никаких сложностей. И я этим занималась для удовольствия, а не ради заработка. Не могу объяснить, в чем тут дело. Все из-за того, наверно, что Дэл всегда сам решал, что делать, и когда, и как, и плевать ему было на то, что я чувствую.

В общем, эта моя депрессия затянулась на пару лет, и в конце концов я поняла, что надо что-то делать, а не то можно с тем же успехом забраться в ванну, перерезать себе, к черту, вены и покончить с этим. Для динамо я уже не годилась, а собой торговать не собиралась ни в кино, ни на панели, так что я взяла и нашла себе работу.

Вы бы посмотрели на лицо Рози, когда я ей рассказала.

– Что-что ты делаешь?! – спрашивает она.

– Работаю в типографии.

– Да что ты понимаешь в типографском деле?

– Как знать, – говорю я ей. – Там всю работу делают такие здоровенные старые машины. Мне только и остается скармливать им бумагу да собирать отпечатанные копии.

– И тебе нравится? – спрашивает она.

– Не знаю… надо же чем-то заниматься.

А на самом-то деле мне понравилось. Та лавочка работала двадцать четыре часа, и мне досталась ночная смена: с двенадцати ночи до восьми утра, со среды до воскресенья. Я надевала мешковатые штаны и тапочки без каблуков, носила свободную футболку или свитерок и лицо не мазала. И волосы не укладывала, а просто связывала в пучок на затылке. Выглядела этакой серой мышкой, маленькой и тихой. Никто на меня внимания не обращал. Черт побери, в Городе Ангелов, где на каждый квадратный дюйм по красотке, меня не замечали, и мне это нравилось.

Так прошло лет, наверно, семь, когда к нам поступил парень по имени Гектор Ривера, и стал он работать вместе со мной в ночную смену. Он был вроде меня, только мужского пола: такой же маленький и серый, в мешковатой одежде и все такое, но соображал как черт, особенно в компьютерах. Мне нравилось его слушать, когда он рассказывал обо всех этих программах, которые писал, и о том, как в будущем во всех устройствах будет по маленькому компьютеру, которые станут отдавать им приказы. В тостерах, стиральных машинах, телевизорах – что ни возьми. А потом придет время, когда в головы новорожденных будут засовывать крошечные чипы, как только те высунутся на свет.

Я слыхала, как кое-кто обзывает Гектора испашкой и вроде того, и это меня заедало, но что я могла поделать. Меня едва хватало, чтоб самой на ногах удержаться, где уж тут заступаться за других.

Но мы поладили, он и я. Он тоже вырос в грязной канаве, только тут, поблизости, в латинском квартале. Я его спрашивала, где он так навострился в компьютерах, и он рассказал, как там было у них в школе. Как он прятался в компьютерном классе от старшеклассников, а потом и от своих, которые хотели втянуть его в банду. Он там столько времени провел, что к выпускному уже знал о компах все, что только можно знать.

В типографии в его обязанности входило работать с компьютером: составлять клиентам информационные бюллетени и резюме, и, похоже, работенка была – золотой дождь. Но если у него было время – а времени, скажу я вам, у нас бывало хоть завались, особенно на рабочей неделе, – он еще работал на себя. У него был такой маленький компьютер – не больше книжки в твердой обложке, когда его закроешь. Приходя в типографию, он первым делом подключал эту машинку и каждую свободную минуту стучал на ней. У него там все было: все файлы и программы, над которыми он работал.

Поначалу мне это казалось чем-то вроде колдовства, но он мне кое-что показал, и у меня тоже стало получаться, хотя я еще долго ковырялась с клавишами, как слепая курица: выискивала и клевала их по очереди двумя пальцами. Но потом научилась, и машинная логика мне пришлась по душе: они делают, что им скажешь, и ничего больше. Конечно, эти машинки и умные, и быстрые, и все такое, но в то же время они тупее фонарных столбов, потому что стоит пропустить одну запятую или букву, и твоя программа не заработает. Не то что люди. Но с людьми никогда не знаешь, чего ждать в следующую минуту. Машины не станут помыкать тобой, как Дэл, и не раскиснут в кашу, как я раскисла. Они просто делают, что им велено. А когда я научилась выходить в Интернет, тут уж для меня целый новый мир открылся и кое-что от прежней уверенности Рэйлин Картер ко мне вернулось.

Примерно через год после того, как мы начали работать вместе, Гектор помог мне сделать для Рози веб-сайт. Мы, можете поверить, обгоняли время. На несколько лет опередили остальной мир. Но Гектор говорил, что порнография всегда служила двигателем прогресса. Если бы не порнуха, не было бы видака в каждом доме. То же самое и с Интернетом будет.

Когда мы начинали, сайт у Рози был довольно примитивным по сравнению с тем, что вы можете увидеть теперь. Посмотреть особо не на что: просто кадры-приманки, но и их хватало. Мы распечатывали их на цветном принтере, на глянцевой бумаге, и высылали тем олухам, которые готовы были выложить пять или десять зеленых за кусочек Рози. Могли получить и с подписью, если хотели, хотя за Рози расписывались обычно я или Гектор. Мы пробовали выпускать и футболки с картинками, но они не расходились. По большей части нашим клиентам требовалось что-то такое, что можно держать в руке, пока другая занята. Мы и ролики собирались продавать, да только те склизкие фирмочки, на которые Рози работала, слишком уж задирали цены. Мы подумывали отснять собственный ролик – с компьютерными эффектами, монтажом и всякой такой туфтой, – но тут жизнь взяла и лягнула меня прямо в лицо.


После того как сбежала моя сестричка, я дала слово никогда никого близко к себе не подпускать – кроме Рози, конечно, но мы с ней вроде как срослись: то есть, я хочу сказать, Рози была со мной с того времени, когда мы с ней ростом были не выше колена, и мне казалось, она всегда здесь будет. А больше я впускать в свою жизнь никого не собиралась.

И ошиблась по обоим пунктам.

Не знаю, как это вышло с Гектором. Он вовсе не походил на тех ковбоев, к которым меня обычно тянуло, а я в те дни вообще вряд ли могла кому понравиться. Помню, я думала, что надо бы мне малость расфуфыриться – понравиться ему настолько, чтоб он научил меня всему с компьютерами. По моему разумению, у компьютерного маньяка наверняка никого не могло быть, и он должен был проявить благодарность за небольшой флирт. Только мне уже не хотелось возвращаться к мини-юбкам и декольте. Не спрашивайте почему. Я по-прежнему чувствовала себя «белой швалью», и не больше того – то есть внутри, – но выглядеть так больше не могла. Не знаю, сумела бы я сыграть эту роль или нет.

Но играть и не пришлось.

Гектору я понравилась как была, надо же! И самая настоящая чертовщина была в том, что и он мне понравился. Нет, еще большей чертовщиной было, что я с ним оказалась застенчивой недотрогой. Не нарочно так держалась, имейте в виду. Просто так выходило. Но мы с ним ладили. Все больше разговаривали – вот уж чем я в жизни с мужчинами не занималась.

Думаю, мы переговорили обо всех глупостях, какие могут прийти в голову, но больше всего о компьютерах. Он был по уши влюблен в свои машинки, и мне они тоже нравились, так что я была не против. Он мне всякое показывал на своем компе, и в систему научил входить, так что я теперь понимала, как он пишет программы. Черт побери, до того дошло, что я и сама кое-что придумала.

По большей части мелкие усовершенствования, такие, от которых старая программа работает чуть быстрее или чуть глаже. Мы занимались такими штуками по ночам, когда только полному идиоту взбредет в голову что-то там распечатывать в нашей конторе. Спустя какое-то время мы научились обниматься. Целовались и все такое целыми часами. Не припомню среди своих знакомых парня, с которым у нас не доходило бы до секса через час, от силы два после знакомства. А с Гектором мы только через полтора года до этого добрались – прямо за прилавком и даже дверь не подумали запереть.

В тот первый раз он кончил чуть ли не раньше, чем я ему штаны расстегнула, но скоро научился, как сделать, чтоб и мне было хорошо. Клянусь, я и не знала, что так бывает. Так… пожалуй, тут подошло бы слово «нежно». Нам досталось восемь месяцев – лучшее время в моей жизни, и мне следовало бы знать, что кончится все плохо, однако это застало меня врасплох.

Нет, мне и в голову не приходило, что из этого выйдет, что он меня так оставит.

Дело было в ночь на воскресенье, и стрелка часов подползала к четырем утра. Я и вышла-то на три-четыре минуты. Ровно настолько, чтоб забежать за угол купить нам кофе. Ровно настолько, чтоб какой-то накачавшийся наркоман успел ворваться в копировальную с пистолетом в кулаке.

Когда я столкнулась с ним в дверях, я еще ничего не знала. Он налетел на меня и выбил кофе из рук. Пенопластовые чашечки разлетелись, упав на асфальт, и я уже начала орать на него, когда увидела пачку денег у него в руке и пистолет в другой. Он собирался шарахнуть меня своим пистолетом. Я это точно знала, никаких сомнений. Все сразу замедлилось и ускорилось, и вот я тону в какой-то черной патоке и в то же время скольжу вниз по крутому склону. Я вижу, как поднимается рука с пистолетом, как он нацеливается на меня, и уже готова метнуться в сторону, когда слышится крик Гектора.

– Нет! – вопит он и прыгает через прилавок, точно борзая через пенек.

Пистолет в руке наркомана отворачивает от моей головы. Теперь он нацелен в Гектора. И он стреляет.

Пуля бьет Гектора прямо в грудь, и он отлетает обратно на прилавок. Кажется, летит целую вечность. Наркоман успевает пробежать полквартала, а я все смотрю на Гектора. Смотрю, как он падает. Ударяется о прилавок, соскальзывает в сторону. На его лице такое изумление, что в другое время я бы рассмеялась. Он исчезает за прилавком, и там, где он ударился, остается только размазанное красное пятно.

Я врываюсь в контору. Я оглохла. Барабанные перепонки чуть не лопнули от выстрела, прозвучавшего над самым ухом. Я протискиваюсь за прилавок, только уже поздно. Гектора уже нет, и все, что мне осталось, – это обмякшее окровавленное тело, похожее на него, но на ощупь ничего общего. Ничего живого, это уж точно.

Я еще держу его голову на коленях, когда появляются копы.


На эти похороны я тоже не пошла.

На работе не знают, что и думать, когда я на следующий вечер прихожу в свою смену. Ну а что мне еще остается? Ничего плохого я не делаю. И я вовсе не собираюсь остаться без работы потому, что Гектор меня бросил. Кроме того, теперь, когда его нет, некому работать с компьютером. Кроме меня, понятно.

Слушайте, я знаю, что рассуждаю, будто какая-нибудь психопатка, но я не дура. Какой-то наркоман застрелил моего дружка. Признаю. Но зачем Гектор вот так взял и умер? Как он мог оставить меня одну, совсем одну, только с Рози?

Вся его доброта только подготавливала меня к глубокому черному обрыву.

А тут и Рози меня оставила.


Не знаю, сколько сотен фильмов отсняли с Рози, но очень много. Не то чтобы всюду в главной роли. Сперва ей доставались эпизодические, а потом стали давать то, что называется инженю. Роли невинной девчонки-деревенщины, которая попалась в сети разврата. То-то я забавлялась, зная, какая она на самом деле. Если бы термин «секс-бомба» в то время еще не употребляли, кто-нибудь придумал бы его ради нее.

Но, по правде сказать, она меня удивила. Она здорово играла, так что, если б ей малость повезло, пожалуй, могла бы стать настоящей актрисой. Хотя трудно сказать, если посмотреть, как ее тогда соблазнила известность порнозвезды. Думаю, в конечном счете для счастья ей хватало роли большой рыбы в маленьком пруду.

Только вот со временем ее стали все реже приглашать. А если давали роль, так роль мамаши – один раз даже бабушки, – и в таких сценах, где в кадре полно народу и ее лицо просто мелькает среди дюжины других. Так все и шло под уклон.

Сама виновата, черт побери. Слишком бурно жила, и все эти наркотики с выпивкой в конце концов подпортили ей внешность. Лицо стало жесткое, и, честное слово, она выглядела вдвое старше своего настоящего возраста. Она еще могла бы играть, только порноиндустрия ничем не лучше остального мира. Им нужны молоденькие милашки. Хорошенькие и такого сложения, которого только хирург может добиться. Особенно в этом проклятом городе.

А если выглядишь как Рози, работы тебе не видать.

У нее еще оставались верные до смерти поклонники, только, повидав одного-двух, скажу вам, гордиться было нечем. Видала я, как собаки притаскивали домой дохлых сурков и белок, так те были пригляднее.

Даже веб-сайт заглох, и мне пришлось его закрыть. Может, она и могла бы зарабатывать по-старому, если б начала сниматься с животными или с детьми или еще как, только этого я ей не позволила бы. И надо отдать Рози должное, она сама подвела черту.

Но я знала, что ей плохо. Не хватало секса, а больше того не хватало внимания. Она всегда была из тех девчонок, которые готовы потерять штанишки на вечеринке, лишь бы повеселить компанию, но только у молоденькой девчонки такое, может, и выходит остроумно и сексуально, а у тощей изношенной женщины, какой стала бедняга Рози, получается совсем не так мило.

Настал день, когда ей предложили работу заводилы: знаете, такой девчонки, которая заводит актера перед работой с женщиной в кадре. Думаю, продюсер ее просто пожалел – хотел по доброте дать ей хоть какой-то заработок, – только Рози смотрела на это по-другому. Она бросилась с ножом на женщину в кадре и сильно ее порезала и еще кое-кого зацепила, пока ее сумели скрутить, а потом подъехали копы и забрали ее.

Это было в девяносто пятом, и после суда ей дали шесть лет.

Приличного адвоката мы оплатить не смогли, так что пришлось обходиться тем, которого назначил суд. Но и его, по правде сказать, винить не приходится. Понимаете, у нас не хватило заплатить залог, чтобы взять ее на поруки, и до самого суда она сидела в камере. Тут были и хорошие и плохие стороны. Тюрьма не хуже центра детоксикации подлечила ее от наркотиков и выпивки, но зато на суде она оказалась такой измученной и постаревшей, что я диву давалась, как ей не дали больше только за ее вид – в Лос-Анджелесе-то.

Я думала, хуже времени, чем то, пока я отсиживала свой срок, не бывает, но годы, когда за решеткой сидела Рози, показали, как я ошибалась. Забавно: тут я стала лучше понимать свою мамашу, которая перебралась поближе к тюрьме, когда посадили Дэла, потому что и я сделала то же самое. Пешком на работу мне теперь было не добраться. Получалось около часа на автобусе. Говорят, в Лос-Анджелесе никто не ходит пешком. Ну может, и так, только из нас многие не могут позволить себе машину – даже старый драндулет, который приходится склеивать скотчем, чтоб не развалился. Да вы знаете, кто эти «мы». Черные и мексиканцы, иммигранты и «белая шваль» вроде меня. Приятель, если у тебя есть машина, ты уже богач. Нечем платить за квартиру? Подумаешь, можно жить в машине!

Но я была не против долгих поездок. У меня был Гекторов ноутбук – он остался в конторе после его смерти, и никто не обратил внимания, что я его вроде как прикарманила. Честно сказать, думаю, он и сам его так же заполучил: «нашел» где-нибудь. Я возила его с собой туда-обратно в автобусе, сидела, раскрыв его на коленях, и делала свои программы или влезала в Интернет и все такое. Время незаметно пролетало.

Бывало, какой-нибудь подонок пробовал меня ограбить – ясное дело. Чего еще ждать, если ездишь в общественном транспорте с компьютером на коленях? Этим тварям хватило бы на недельную дозу. Но когда ко мне привязалась первая банда, при мне оказалась выкидушка, и они по глазам видели, что мне плевать, скольких я успею прихватить с собой. А потом я стала возить с собой пистолет. Несколько раз помахала кой у кого перед носом, а потом разошлись слухи, и больше ко мне не приставали.

Я по-прежнему работала в той копировальной лавочке, но друзей больше не заводила, и народ предпочитал не оставаться со мной в ночную смену. Может, боялись из-за того, что случилось с Гектором, но, думаю, скорее меня просто недолюбливали. Я больше не старалась вписаться в компанию. На кой черт? Видали, что из этого вышло в прошлый раз?

Так что я часто оставалась одна, но мне так даже лучше было. Занималась программированием больше от скуки, но потихоньку появились клиенты, и ручеек пяти– и десятидолларовьгх чеков позволил даже прикупить новое обеспечение. Я постепенно повышала свой уровень, и заработки тоже росли.

Раз в неделю я навещала Рози – только ради этого и жила.

И еще ради снов.


Все то время, пока мы встречались с Гектором, у меня тех волчьих снов не бывало. И даже когда он меня бросил, не было ничего такого, что я помнила бы по утрам. А вот когда забрали Рози, сны вернулись.

Я говорю «сны», но они казались не просто снами. Это было похоже на то, будто живешь, только в другом месте. Я бегала по лесам и полям, и все чувства были острыми и сильными, и незнакомое тело волчицы – как старый друг. Когда ты животное, ты видишь по-другому, слышишь по-другому и, черт побери! – нос у тебя действует совсем по-другому. В каждом запахе целая история.

И еще охота: погоня и убийства. Должно быть, он утолял мой голод, тот кусок тьмы, который во мне поселился с той ночи, когда я порезала братца Дэла и стала свободной. Не могла же я никого убивать в обычной жизни – хотя пару раз в копировальную заходили такие типы, что стоило бы, – вот я и убивала там, в волчьих снах.

Сперва я толком не умела охотиться. Во-первых, я мешала волчьей натуре – она-то свое дело знала, но у меня были собственные представления, пока волчица не поставила меня на место. И все равно я не могла загнать крупную дичь. Для такого нужна стая. А все эти чертовы полевки, сурки и прочая мелочь тоже легко не давались. Хотя я научилась ловить их со временем, и мне нравилось, как хрустят на зубах их косточки, но этого было мало. Я понимала, что мне нужно настоящее мясо.

А значит, нужна была стая. Черт возьми, не только ради охоты. Мне еще было одиноко. Не то чтобы хотелось с кем-то подружиться, поговорить, гулять вместе и тому подобное, а просто знать, что я не одна такая на свете.

Не знаю, откуда они взялись, но я звала, и они пришли: пять или шесть волчиц, готовых к охоте. Сперва я не понимала: то ли они такие же, как я, видят себя во сне волками, то ли местные, которые отозвались на мой зов.

Ясно, что у вас на уме. Где это я подхватила идею, будто сны могут перенести тебя в какое-то другое место, где все так же реально, как здесь вокруг нас? Мне об этом собственное тело поведало, и можно было подумать, что у меня просто разыгралось воображение, но скажу вам одно: я знала, что это по-настоящему. Просто где-то в другом месте. А окончательно я это поняла, когда сообразила, что у одной волчицы глаза Рози.

Так что насчет других не скажу, а что касается Рози, то я догадывалась, откуда она взялась. Мне ее так не хватало, что я, наверно, перетянула ее из ее собственных снов в свои. В то место, которое иногда кажется более настоящим, чем мир, где мой дружок мертв, лучшая подруга в тюрьме, а сама я просто никто и звать никак. Беда в том, что я не знала, знает ли Рози, а спросить не решалась. Не то чтобы я боялась выставить себя перед ней дурой. Она меня видала и глупее. Боялась я, что она на меня посмотрит и не поймет, о чем я говорю. И окажется, что все эти ночи, которые мы провели вместе в нездешних лесах, были просто моей выдумкой.

Но месяцев, может, через шесть после того, как ее забрали, я как-то пришла ее навестить. Я точна как часы: не пропускаю ни единого разрешенного свидания. Тяжело смотреть на нее через окошко с грязным исцарапанным стеклом и говорить через проклятые микрофоны, но что еще остается? А вовсе с ней не говорить, так что она и знать не будет, что кто-то тут ее еще любит, – лучше?

– Помнишь, ты рассказывала мне свои сны? – спросила она, когда мы покончили с «как дела?» и прочим. – Насчет волков и тому подобное?

Странное чувство охватило меня. Не то чтобы неприятное, а вроде чесотки где-то глубоко в животе.

– Ясное дело, – говорю я ей.

– Ну так мне тоже такие снятся.

Я долго молчу. Просто гляжу на нее сквозь стекло. На какое-то мгновение я вижу в ее лице волчицу, а потом она исчезает, будто и не было.

– Знаю, – говорю я. – Они настоящие, те сны. Не спрашивай, как и почему – все равно не отвечу. Но по ночам, пока мы с тобой спим, мы в то же время каким-то образом бегаем по тем лесам.

Теперь ее очередь молча разглядывать меня.

– Ты меня не дурачишь? – спрашивает она.

– Я тебе когда-нибудь врала?

– Пару раз кое о чем промолчала.

– Ну а в этот раз не молчу, – говорю я.

Она откидывается на спинку стула, и задорная улыбочка из тех времен, когда мы вместе росли и узнавали о жизни много лишнего, чтоб мне провалиться, она снова у нее на губах. Я уж не помню, сколько я не видела этой усмешки, и я ухмыляюсь в ответ, но сердце у меня ужасно болит. Этот призрак прежней Рози напоминает мне, сколько еще лет они собираются продержать ее под замком.

– Ну и чертовщина, – говорит она. – Прошлой ночью мы как раз загнали… – Она не договаривает, ждет, и в глазах у нее вопрос.

– Что-то вроде оленя, – подхватываю я, – только шкура черная, как вороново крыло.

Она кивает с довольным видом.

– Зато кровь была сладкая:

Я не могу удержаться от смеха.

– Проверяешь? – спрашиваю.

– А ты как думала, черт возьми? – отзывается она. – Или это не самая сумасшедшая чертовщина, какую нам с тобой доводилось слышать? Ясное дело, я тебя проверяю. И себя проверяю, если на то пошло.

– Все по-настоящему, – повторяю я.

– Начинаю врубаться, – говорит она. – Но тогда кто эти остальные из нашей стаи?

Я пожимаю плечами:

– Откуда мне знать. Либо они тамошние, либо такие же, как мы: неудачницы, которые ищут побольше того, что им выпало, потому как-то, что им выпало, не стоит и медяка.

– Да, в общем, и не важно, – заключает она.

– Точно. Главное, мы с тобой вместе.

Мы бы еще говорили, но тут подходит вертухай, говорит, мол, свидание окончено. Я прощаюсь и прикладываю ладонь к грязному стеклу. Рози прижимает свою с другой стороны, так что мы вроде как пожимаем друг другу руки. Потом она позволяет увести себя в камеру, а я отправляюсь домой.


Во сне лучше. Мы не особенно замечаем остальных волчиц, что бегают в стае, но друг к другу так и льнем: толкаемся плечами, покусываем друг друга, затеваем шутливые потасовки – делаем все, чего нельзя сделать сквозь стекло комнаты свиданий.

Когда я захожу в другой раз, она спрашивает:

– У тебя не бывает чувства, что в том месте есть не только леса, по которым мы бегаем?

– Ты это о чем?

– Может, там найдется на кого еще поохотиться, – говорит она. – Знаешь, когда мы гнали того оленя, мне попался такой запах, что от одного вдоха все внутри свернулось и задрожало.

– Ага, – отвечаю я, – знаю, о чем ты говоришь. Что-то старое и… особенное.

Я не говорю «волшебное», потому что это слово подводит слишком близко к воспоминаниям о сестричке, но на уме у меня именно оно.

– Так в следующий раз, как попадется тот след… – говорит Рози.

– Попробуем, – соглашаюсь я.


Не в ту же ночь и не в следующую, даже не в ближайшие недели. Но в конце концов я снова чую тот запах, и мы оставляем полузагнанного оленя и бежим по новому следу. Мы идем по нему долго, уходим в места, где не бывали прежде. Я не говорю, что мы все знаем про страну снов: нет, мы далеко не все видели. Но эти места совсем другие. Это сразу чувствуется – предостерегающие мурашки по загривку, как дома, когда переступаешь невидимую границу Стоксвиля, и вдруг ты – единственное белое лицо на улицах. И никто тебе не угрожает в открытую, но куда ни повернись – со всех сторон надвигается беда.

Вот и здесь так же, только то, что тут надвигается, – не обязательно беда. Скорее то чувство, которое заставляет притихнуть, когда входишь под своды огромного собора. Не важно, верующий ты или нет – все равно на тебя давит ощущение какого-то невидимого присутствия. Здесь такое исходит от деревьев. Они здесь толще и старше, и лес гуще и темнее. Наши дремучие леса – просто жалкое подобие его. А воздух будто сдобрен порцией виски, дымный и чужой, и свет приглушенный, как бывает перед закатом. Но я чувствую, что здесь всегда так.

Мы так и не догнали ту дичь. Даже не увидели, за кем гнались. Но нам ясно, что мы на что-то этакое наткнулись, так что в следующую ночь и каждую ночь после этого мы отправляемся прямиком в те сумеречные леса и ловим дразнящий нас запах. Иногда ничего не находим. Бывает, след такой старый, что не стоит труда идти по нему. Но случается, мы подхватываем свежий запах и мчимся по горячему следу. Когда мы его теряем, это не потому, что дичь сдвоила следы или еще как нас перехитрила. След просто тает, будто зверюга взяла и перенеслась куда-то в другое место.

Не то чтобы мы вовсе забросили обычную охоту. Загоняем и оленей, и прочих, но никогда не забываем – по крайней мере, мы с Рози – о том диком запахе и ждем, что однажды догоним добычу и завалим наконец.


– Почему мы там всегда волчицы? – спрашивает меня Рози в одно из следующих свиданий. – Считается ведь, что во сне можно стать кем угодно, разве нет?

Я пожимаю плечами:

– Выбирать не приходится. Как вышло, так вышло.

– Если б у меня был выбор, – говорит она, – я бы осталась как есть. Человеком.

– В таком виде охотиться труднее.

– Зато у нас могли бы быть ружья.

– Пожалуй, – признаю я.

Но мне не кажется, будто так было бы лучше. Не то чтоб я жалела зверье, за которым мы там гоняемся, думала о честной игре или еще чем-то таком. Но бежать по следу и наконец свалить зверя, вонзиться зубами и когтями – вот что дает мне чувство жизни. Просто взять ружье и кого-нибудь подстрелить – совсем не то удовольствие.

– Так ты полагаешь, те олени – тоже люди, которые видят себя во сне? – спрашивает Рози.

– Не задумывалась об этом, – говорю я ей. – Может, и так.

Она кивает:

– Вот я и думаю: если там умираешь, на самом деле тоже умрешь? Знаешь, не проснешься утром или еще что?

– Мне все равно, – отвечаю я. – По мне, лучше рискнуть, чем не видеть тех снов.

Она снова медленно кивает, словно так глубоко ушла в свои мысли, что меня и не замечает.

– Я вот спрашиваю себя, не следовало бы нам жалеть их? – говорит она. – Ну, тех оленей. Если они такие же люди…

– А ты жалеешь?

– Да нет… во всяком случае, не тогда, когда мы их заваливаем. Но вот сейчас мне это пришло в голову, и я не знаю. Хочу сказать, если они по-настоящему умирают, может, мы нехорошо поступаем?

Я пожимаю плечами:

– Надо было им выбрать себе тело покрепче.

– Мы ведь не выбирали. С чего ты взяла, что они могли?

– Так ты к чему ведешь? Что нам, перестать охотиться?

Она мотает головой:

– Да нет, я просто задумалась. Здесь пропасть времени остается, чтобы думать.

– Тюрьма сделала из тебя философа, – кидаю я в надежде заставить ее улыбнуться.

Ничего не выходит. У нее все тот же вид: малость виноватый и еще не знаю какой. Пожалуй, грустный и бесстрашный.

– Тюрьма много чего может из тебя сделать, – говорит она наконец.

Я вспоминаю свои шесть месяцев, смотрю на нее, отсиживающую шесть лет, и не нахожу что сказать.


А однажды ночью мы успеваем заметить мелькнувший белый круп, и след такой свежий, что в носу становится горячо. Этого мы гоним много часов и постепенно догоняем. Он уводит нас так далеко, что местность снова меняется, лес раздается, и земля под ногами начинает подниматься, из нее проступают валуны и гранитные уступы, будто кости древнего чудовища. Мы еще раз видим его: что-то вроде лошади стоит на утесе, глядя на нас сверху вниз, – а потом он снова исчезает.

Одна волчица издает резкий пронзительный лай, и мы кружим у подножия утеса. Уже не первый месяц мы гоняемся за этой тварью, а нынче воздух здесь густой от надежды. На четвертом или пятом кругу – я уже сбилась со счету – мы снова ловим запах и летим вверх по склону – стая призрачных волчиц, гонимых ветром. Чуть дальше вверх открывается устье расщелины между двумя скалами. Запах теперь так и кружит нам головы, наполняя их огнем и кровью, и мы врываемся в каньон. Поворот, другой, и вот он перед нами, в тупике перед утесом, слишком крутым даже для горного козла, и теперь ему никуда не деться. Он не растворяется в воздухе. И это не козел, да и не лошадь. Зверь из книги сказок. В лунном свете он белее простыни, и из середины лба у него поднимается длинный витой рог.

Стая рассыпается полукругом, медлит, упиваясь предвкушением минуты.

Не знаю, как с другими, а меня этот рог будто к месту пригвоздил. Долгое мгновение я не способна шевельнуться, ничего не соображаю, ничего не могу.

В этот миг единорог хватается за последний шанс прорваться мимо нас, но слишком поздно. Мы все набрасываемся на него.

Мы теряем одну из стаи – волчица гибнет под его копытами. Потом длинный рог вспарывает брюхо другой. Это вам не олень, но нам даже в голову не приходит отступить. И вот наши зубы смыкаются у него на шее. Мы рвем ему глотку. Первый вкус крови, и все кончено.

Вы не представляете, что это за кровь. Она обжигает и вместе с тем наполняет таким чувством, словно вы в каком-то соборе и Господь заглянул туда в гости, или просто не знаю… Рози, когда я в следующий раз навещаю ее в тюрьме, говорит, это как лучшая доза, какую она пробовала, да к тому же тебя не ломает, когда действие кончается. Насчет этого не знаю, но одно могу сказать: попробуешь раз, и всю жизнь будет хотеться еще. Мы заваливаем зверюгу и рвем ее, как собаки кролика, – просто разрываем на куски. Мы катаемся по телу, купаемся в крови, жуем горячее мясо с боков и с горла. Нас наполняет жар, как из сердца звезды, мы становимся огромными, как горы. Одним скачком мы можем покрыть сотню миль. Когда горячка наконец спадает, мы поглядываем друг на друга, ухмыляемся, и в наших глазах смех. Мы даже не вспоминаем о двух волчицах, потерянных в схватке. На уме у всех только одно: «Где бы добыть еще такого?»


Тем временем в настоящем мире, где Рози в тюрьме, а Гектор мертв, я стараюсь быть нормальной. По крайней мере, такой, как была раньше. И годы ползут мимо меня. Я хожу на работу и в тюрьму в дни посещений. Я езжу на автобусе. Сижу в своей квартире. Я продолжаю составлять вспомогательные программы, выхожу на новые уровни, на новые идеи.

В какой-то момент мне приходит в голову обеспечить себя за счет доменных имен, но слишком многие меня опередили, и ко времени, когда я пытаюсь зарегистрироваться, все стоящее – то есть все, за что могут прилично заплатить, – уже расхватали. Я пытаю счастья в нескольких создающихся компаниях, но у меня нет необходимого капитала, а на что-нибудь вроде Netscape или Winamp мне не хватает везения.

По большей части я просто провожу день, дожидаясь ночной охоты.

Теперь мы все время ищем единорогов, но одно дело искать, а совсем другое – находить. Я потеряла счет тем, которых мы завалили, но примечаю, что их все труднее выследить и еще труднее – убить. Новые волчицы неизменно занимают места тех, кого мы потеряли, но нам с Рози мало дела до стаи, пока мы вместе. Пару раз и нам достается. Рози чуть не получает свое, когда рог прошивает ей грудь. Дуракам, как известно, везет, и по чистой случайности рог не задевает ни одного органа, так что она остается жива. Но ей нужно много времени, чтобы залечить рану, и мы пока осторожничаем. В другой раз копыто задевает меня по голове, отбрасывает в сторону, и я выключаюсь, как лампочка. Рози уверена, что я умерла, но к тому времени стая заваливает зверюгу, и она волоком тащит меня к телу, отгоняет других сук и лакает кровь прямо из горла единорога, переливая ее мне в глотку, хотя в моей нет такой здоровой дыры.

Я быстренько прихожу в себя, будто ничего не было, и мы вместе катаемся по его трупу, окрашивая свои серые шкуры в красный цвет.

Да, в стране снов у нас жизнь что надо. А в другом мире ничего особенного не происходит, кроме Разве того четверга, когда я в одну из одиноких ночных смен натыкаюсь на статью о своей сестричке. Кто-то принес журнал, чтобы скопировать какую-то другую статью, а я стала листать, увидела глядящее на меня лицо и чуть не разорвала чертов журнальчик в клочья.

Словно у меня в голове переключилось что-то. Вот я стою в копировальной, листаю журнал и обдумываю новую программу, а вот глаза заливает красный туман, какой накатывает на меня во сне, перед тем как стая настигает зверя, которого гнала всю ночь. Окажись она в ту минуту передо мной, я бы зубами перегрызла ей глотку.

Но ее здесь нет, и это, пожалуй, к лучшему, не то я оказалась бы в одной камере с Рози. Я перевожу дыхание, заставляю себя успокоиться. Рассматриваю фото. Она стала старше и сменила имя, но я ее узнаю. Кровь Картеров говорит о себе. Черт возьми, будто в зеркало смотришься.

Статейка короткая, и в общем-то даже не о ней. Это про каких-то художников новой волны в Ньюфорде и как их работы связаны с произведениями более известных мастеров вроде моей сестрички. Там есть еще фотографии каких-то других художников, но я вижу только ее и эти чертовы картинки с эльфами на стене у нее за спиной.

Не могу объяснить, что со мной сталось, – никому, кроме меня, этого не понять.

Будто черная дыра, что во мне, наполнилась вдруг еще большей чернотой.

Наверно, со мной происходит что-то вроде того, что наши проповедники в Тисоне называли прозрением. Я вдруг понимаю, что всей своей дерьмовой жизнью обязана ей. Дорога, которая привела меня сюда, которая превратила мою жизнь в то, чем она стала, которая довела Рози до тюрьмы, а Гектора до смерти, началась в тот день, когда она ушла из моей жизни, бросила меня. Оставила маленькую девочку в аду, где никому не было до нее дела.

Не знаю, сколько я так простояла, пока не заметила, что клиент пялится на меня, будто я отрастила лишнюю пару титек или еще что. Я открыла нужную статью, сделала ему копию, а прежде чем вернуть журнал, скопировала и ту статейку, для себя.

Он ушел, обсчитав меня, и я сперва даже не заметила, а когда заметила, мне было плевать. Но из-за всего этого я задумалась. О чем именно, не могу сказать. Но, должно быть, о том, что есть все-таки в мире справедливость. Не то чтобы кто-то за тебя расплатился, – нет, не подумайте, не такая уж я дура. Так в жизни не бывает. Но можно все-таки расплатиться за себя самой. Ухватить ту силу, которая наполняет меня в мире снов, загнать ее в бутылку и перенести с собой сюда.

А уж тогда берегись!


Под самый конец зимы, в феврале 1999-го, Рози наконец выпустили из тюрьмы. Небо в тот день было такое асфальтово-серое, что мне пришли на ум зимы в Тисоне, только было гораздо теплее. Мне иногда вроде как не хватает тех холодов, смены времен года и прочего. Тогда хоть чувствуешь, как время идет, понимаешь, где находишься. Здесь плюс пятнадцать градусов и солнце, снега нет и сливы да акации в цвету. Такая зима не по мне.

Рози могла бы выйти раньше, только она не хотела, чтоб ее брали на поруки. Не хотела быть к кому-то привязанной. Просто отсидела свой срок, выплатила долг перед обществом. На мой взгляд, теперь пришла пора обществу заплатить ей долги, только я еще не смекнула, как их получить.

Я сняла со счета чуть ли не все деньги, которые накопила за время, пока Рози сидела, купила нам подержанный «кадиллак» и покрасила его в розовый цвет. Нетрудно угадать, кто оценил мой жест, когда я подкатила на нем к воротам тюрьмы. Она стояла, глядя на длинную, сияющую, как розовый леденец, машину и не могла перестать ухмыляться.

– Рэйлин Картер, – говорит она, – какого черта вы оказались в этаком экипаже? Надеюсь, вы его не украли?

– Нет, мэм, – ухмыляюсь я в ответ. – Нам его Гектор купил.

В некотором роде это правда. Все эти пяти– и десятидолларовые чеки с годами складываются в приличные деньги, ежели их не тратить, а прятать подальше. Рози открывает рот, будто собирается что-то сказать: насчет Гектора небось, что он, мол, уже сколь-. ко лет как мертв, но только плечами передергивает и забрасывает свою сумку на заднее сиденье, в компанию к двум чемоданам и моему ноутбуку. Багажник забит другим барахлом, которое стоило сохранить. Не так уж много его было. Остальное я просто бросила.

Рози забирается на пассажирское сиденье, закуривает сигарету.

– И куда мы теперь? – спрашивает она.

– Домой, – говорю я.

– Давно пора.

Когда я выворачиваю со стоянки, она показывает тюремной стене кукиш. На шоссе, как всегда, пробки, но нам плевать. У меня еще несколько тысяч осталось после покупки и покраски «кадиллака», так что мы можем разъезжать стильно. Нам все равно – быстро ехать или медленно, потому что мы теперь вместе, как и должно быть, и мы едем домой.

Джилли

Ньюфорд, май 1999-го


В конце апреля меня перевели в реабилитацию. Это здание к западу от главного корпуса, поменьше и более старое. Вид из него не такой живописный, как из прежней палаты, зато окно на первом этаже и выходит в скверик. Клумбы тюльпанов, зеленые газоны и расцветающие деревья творят с душой настоящие чудеса. Когда у меня нет процедур, я прошу посадить меня в кресло-каталку и подвезти к окну, смотрю в садик и мысленно пишу красками. Я здесь уже пару недель; держу слово, данное Джо, и делаю все, что велят, – восстанавливаю силы, упражняюсь и стараюсь не терять надежды. Только это трудно. Улучшение, если это можно назвать улучшением, такое крошечное, что о нем и говорить не стоит.

Головные боли продолжаются – как и паралич, это тоже следствие сотрясения мозга, – но обритые волосы на голове начали отрастать. Теперь рядом с косматыми зарослями прежних волос лежит поле короткой темной щетины. Синяки и отек на лице совсем прошли. Рука и нога еще в гипсе, но с руки его на той неделе снимут, потому что кости срослись.

В детстве я обеими руками действовала одинаково хорошо. Писать и рисовать мне было удобнее левой, а мячик я бросала правой и вилку или ложку держала ею же. В школе меня заставили все делать правой рукой, и я не сопротивлялась: хотелось походить на других, к тому же мне это было нетрудно. А теперь жалею. Если бы я не разучилась пользоваться левой рукой, то уже через неделю могла бы рисовать. Наверно, придется учиться заново.

Правая сторона все еще парализована, но я уже чувствую свое лицо. Онемение меня ужасно мучило. Ощущение как после наркоза у дантиста, только оно никак не хотело проходить. А теперь мышцы начинают слушаться, так что вид у меня больше не скособоченный. И тело начинает ощущаться, а в пальцах на руках и на ногах иногда бегают колючие мурашки, но шевелить ими я еще не могу. Считается, что это хороший признак, – я о мурашках, – но на самом деле это неприятно и болезненно. Зато я свободно двигаю левой ногой – может, придется учиться держать карандаш между пальцами ноги, – а сломанные ребра болят, только когда я смеюсь или когда меня пересаживают с кровати на каталку. Так что Сломанная Девочка склеивается, но ужасно медленно.

Мне приходит в голову, что надо бы отказаться от чердачка, но страшно даже подумать – ведь я прожила там целую вечность. Сняла его еще тогда, когда Кроуси был страшным захолустьем и за квартиру брали сущие пустяки. Теперь район превращается в элитный, квартал за кварталом, здание за зданием. Студентам туда уже ходу нет.

Но ведь мне еще много месяцев на свой чердак не вернуться, если вообще когда-нибудь вернусь. Нет смысла оставлять его за собой, разве что ради хранения вещей, но для кладовки получается дороговато. Я пока ни с кем об этом не говорила – не хочется взваливать на друзей еще и возню с упаковкой и перевозкой.

Оказывается, я скучаю по Дэниелю, медбрату из реанимации. Он мучил меня гимнастикой, и я помню, как говорила, что его добродушная болтовня сводит меня с ума, но со мной и прежде такое бывало. Здесь сестры очень милые, но это совсем не то. Когда меня переводили, он подарил мне брошку – сказал, что она досталась ему от матери. «Мне что, носить ее?» – усмехнулся он, когда я выразила мнение, что ее нельзя отдавать. Это просто бижутерия – знаете, такая миниатюра с английской деревушкой в рамке из искусственного жемчуга и латунной оправе, но мне она нравится. Я приколола ее к подушке.

Может, Софи и не ошиблась, и я действительно ему нравилась. Однако… он ни разу не заглянул ко мне с тех пор, как меня перевели в реабилитацию.

Но мне просто не верится, какой парад визитеров прошел передо мной с тех пор, как я попала в больницу. Даже не представляла, что у меня столько знакомых. Кристи вечно шутил, что если я кого не знаю в Ньюфорде, так это потому, что человек только вчера приехал, и в последние недели я начала подозревать, что это правда. После того как меня выпустили из интенсивной терапии, у меня в палате столько цветов, что не поймешь, где кончается кровать и начинается сад. Я люблю цветы, но это уж чересчур, и я просила Дэниеля передавать часть букетов в соседние палаты, чтобы поделиться своим богатством. Надеюсь, никто на меня не обиделся – я имею в виду тех, кто приносил цветы. Про соседей я точно знаю, что они радовались.

Карточки я храню. Оклеила ими все стены в палате, а перебравшись в реабилитацию, захватила с собой. Их столько, что мне даже бывает стыдно.

В такое время приходится полагаться на друзей, а мои поддерживают меня сверх всяких ожиданий – особенно Софи, и Венди, и Анжела. Но ведь если бы кто-нибудь из них попал в больницу, я бы и сама прописалась у них в палате, так что насчет их удивляться не приходится.

Речь о других – о людях, которых я вовсе не ждала. Мои сменщицы из кафе «У Кэтрин». Волонтеры, с которыми мы встречались на раздаче бесплатной еды и в столовых, участники программы Анжелы и люди из Дома престарелых святого Винсента. Преподаватели и студенты из Школы искусств и ребятишки из Мемориального общества искусств, которое два года назад основала Изабель в память о своей подруге-писательнице Катарине Малли. Я работаю там – или работала – раз в неделю или чаще, вела с уличными ребятишками беседы об искусстве.

Оказывается, я и правда много где трудилась добровольно. Иногда я задумываюсь: в самом деле мне хочется помочь, или же я пытаюсь расплатиться за то, что мне помогали, или искупить то, что делала, пока не встретилась с Лу и Анжелой? Не то чтобы я была тогда такой уж плохой, просто ни о ком не думала и не заботилась. Иногда не сделать что-то так же дурно, а то и хуже, чем что-то сделать.

В общем, все эти люди заходят ко мне, а также другие, начиная с парней из районной пожарной охраны и кончая моим адвокатом, и еще какие-то визитеры, которых я, наверно, больше никогда и не увижу. Приемные родители маленькой Джиллиан принесли ее показать – как это великодушно, что они позволили нам с Софи остаться ее крестными. Заглянула Кэти Бин, рыжеволосая сказочница, занявшая автобус Джека Доу на краю Катакомб, и привела с собой сестренку Керри. Заскочили Зеффи с Максом, сыграли несколько новых песен – у них получился отличный дуэт. И Эми, которая прежде играла с Джорди, тоже заходила, только она не захватила с собой свою ирландскую волынку, да, может, это и к лучшему. Правда, она звучит не так громко, как шотландская, но все же такая музыка – на любителя, а я не уверена, что все пациенты здесь разделяют мои вкусы.

Побывали у меня даже ньюмены Изабель – духи, переселенные благодаря картинам Изабель в Мир Как Он Есть из мест, еще более дальних и таинственных, чем страна снов. Пэддиджек и Козетта, Розалинда, Джон Свитграсс и самая странная пара: молодая Изабель и умершая Кэти – призраки прошлого, оставшиеся такими, какими запомнились мне в те годы.

Эти гости добрались ко мне с фермы Изабель на острове Рен поздно ночью, когда могли не бояться, что кто-то их заметит, и проскользнули в палату, чтобы предложить свою дружбу и утешение. Иногда рядом с ними я чувствую себя как во сне, будто моя палата или все здание реабилитации перенеслось в страну снов, потому что где еще могут существовать такие удивительные создания? Хотя выглядят они как мы с вами – кроме Пэддиджека, понятно, – у этого тощего пугала, тело, похоже, слеплено не из мяса и костей, а из сучков да листьев. Но при всем при том он отличный парень, и кажется, будто душа у него, как и у его соплеменников, такая большая, что не помещается в теле. Их чувствуешь еще до того, как они входят в комнату, – какое-то дуновение воздуха, волнение, от которого сердце бьется быстрее и улыбка возникает на лице, хотя они еще не сказали ни слова.

Когда они уходят, я каждый раз задумываюсь об Изабель и о том, как ей приходится осторожничать со своими картинами. Потому что изображенные на них существа в буквальном смысле обретают жизнь. Это ведь такая ответственность, и неудивительно, что она в последнее время предпочитает абстрактные полотна.

Иногда заходят Мэйзи Флуд с приемным братишкой Томми. Маленького терьера Рекси они прячут в сумке. Этот песик совершенно не переносит долгой разлуки с Мэйзи. Я люблю Томми. Он отстает в развитии – Мэйзи нашла его в Катакомбах и взяла к себе, как и всю свору собак, являющихся полноправными членами их семьи, – но он один из самых добрых парней, каких я знаю. Он каждый раз приносит с собой человечков, которых Мэйзи вырезает для него из журналов и наклеивает на картон, раскладывает их на кровати и рассказывает мне их истории.

Еще все время присылают письма и открытки. Надеюсь, люди понимают, что я просто не могу на них ответить. Пришла даже открытка из Ирландии, от Нетти Ньюлин, со смешной картинкой, где она со своим Алли похищают меня из больничной палаты, как из темницы. Стоит мне закрыть глаза, так и вижу ее лукавую усмешку, с какой она выкидывает новую шалость и с невинным видом лепечет: «Да ты не сердись, это я просто проказничаю».

Думаю, самый радостный и самый трудный для меня момент был, когда из Лос-Анджелеса прилетел на выходные Джорди. Это было еще до того, как меня сюда перевели.

Дело не в том, что он что-нибудь такое сказал или сделал. Чудесно было повидать его, но и больно тоже. Раньше не так было. Я давно смирилась с тем, что наша дружба – просто дружба, и ничего больше, но, потеряв одну из двух самых важных для меня вещей – способность рисовать, – тяжело и его тоже потерять. Сломанная Девочка – жадина, и ей очень хочется отбить его у Тани. Он не провел со мной и пяти минут, и я его не удерживала – прекрасно понимала, что ему нужно уходить и как можно скорее вернуться к ней, пока я не сказала или не сделала какой-нибудь глупости. Это только осложнило бы всем жизнь и было бы нечестно. Я не говорю, что он бросил бы Таню ради меня, – Джорди не так устроен. Он человек верный и надежный, да к тому же и вправду ее любит. А если бы Тани и не было, что я теперь могу ему предложить? Сломанная Девочка ни на что не годна, даже если забыть обо всех моих давних сложностях с интимом. Ну конечно, я не удержалась, спросила, как у них с Таней. Это ведь я и послала его к ней в Лос-Анджелес, но вовсе не потому, что мне этого хотелось, и меня все равно мучит любопытство, при котором мне наполовину хочется, чтобы у них все было хорошо, потому что они мои друзья, а другая половина мне не повинуется и зачарованно ждет беды.

– Ну и как вы там, ребята? – спрашиваю я, едва он поздоровался.

– С Таней все прекрасно, – говорит он, – но вот к этому городу я никак не привыкну.

– Что в нем плохого? Кинозвезды и солнце двенадцать месяцев в году.

– Солнце – это по мне, – улыбается он, – а вот без прочего я вполне мог бы обойтись. Особенно без всех этих типов, которым мне полагается угождать, чтобы не испортить Тане карьеру.

Он описывает пару самых неприятных разновидностей кинодеятелей, с которыми ему в последнее время пришлось столкнуться, и мне хочется сказать: «Так бросай это все. Возвращайся сюда. Возвращайся и будь со мной».

– А с музыкой все в порядке? – вместо этого спрашиваю я.

Он все это время много занимался студийной работой, сделал записи для нескольких альбомов.

– Пожалуй. Но там тоже все не так, как здесь. Все расписано, и в голове непрерывно тикают часы – напоминают, что время – деньги, так что надо с первого раза все сделать правильно. Мне действительно не хватает концертов на перекрестке, но Тане повредит, если какая-нибудь газетенка поймает меня за этим занятием и сфотографирует.

Джорди – единственный из моих знакомых музыкантов, кто на самом деле любит играть на улице.

– На улице поневоле работаешь честно, – говорит он. – Если людям нравится твоя игра, они останавливаются и слушают; может, бросят несколько монет. Если не нравится, просто проходят мимо. Где еще увидишь такой искренний отклик на свою музыку?

Тут нет прямой аналогии с живописью, но я понимаю, о чем он говорит. По той же причине я не теряю связи с улицей. Конечно, там не всегда и не все так уж мило. Бывает, сердце разрывается. Но зато остаешься по-человечески честным. Как только мы забываем, что те, кто живет на улице, – люди, мы начинаем терять человечность. Мир так уж устроен, что теперь любой может проснуться поутру и обнаружить, что все потерял. Посмотрите, как вышло со мной. Если бы не доброта профессора, который платил за меня по страховке, я бы вышла отсюда нищей, потому что все, что у меня есть, ушло бы на покрытие счетов за лечение. Никто ведь не ждет, что его собьет машина, и не готовится заранее к тысяче других катастроф, которые подстерегают нас на каждом шагу.

– Ты должен оставаться самим собой, – говорю я Джорди, говорю как друг, а не ради того, чтобы подтолкнуть его к разрыву с Таней.

– Знаю, – отзывается он, – но я ведь обещал добиться там чего-нибудь, а если обману, то как раз и не останусь собой, верно?

– Пожалуй, так.

Он невесело улыбается:

– По крайней мере, музыка у меня осталась. Мы и прежде вели такие разговоры, засиживаясь допоздна в гостях друг у друга или в каком-нибудь кафе, когда настроение не то чтобы меланхоличное, но задумываешься, что у тебя за душой и что ты делаешь со своей жизнью. Тогда и всплывают всяческие «если бы». Например, что бы с тобой было, потеряй ты одно из пяти чувств или останься без Руки, без ноги? Бессмысленные, по правде сказать, разговоры, но они вскрывали, как важна для него музыка, а для меня живопись. Ни он, ни я не могли представить жизни без искусства, так что он хорошо понимал, каково мне теперь.

Я имею в виду, без рисования. Надеюсь, в сердце мне он заглянуть не мог. Да Джорди ведь всегда плохо соображал, как к нему относится та или иная женщина. Так что тут я могла не беспокоиться. Я хочу сказать, моя тайна осталась при мне.

Была минута, когда мы не знали, что сказать, и просто сидели, радуясь друг ругу. Вот еще чего мне не хватало после его переезда. Возможности просто быть с ним рядом. Но тут я заметила, что он меня изучает.

– Что такое? – спрашиваю. – Сиделка забыла стереть завтрак со щек?

Он качает головой:

– Нет. Просто ты какая-то другая.

– Да что ты говоришь? Естественно – не могу ни встать с кровати, ни рисовать, ни даже нос почесать!

– Не то, – говорит он. Сразу видно, что мы настоящие друзья, потому что в нем не заметно той неловкости, которая охватывает других, когда они осознают, до чего я беспомощна. – В чем-то другом.

Я догадываюсь, что ошибалась, и не так уж он ненаблюдателен. Я знаю, что он уловил. Что меня тянет к нему. Мне хочется, чтобы он забрался ко мне на кровать и обнимал меня, пока все не станет хорошо. Как же ему этого не почувствовать? Но я и не думаю признаваться. Вместо этого рассказываю ему о стране снов.

Было время, когда такие разговоры доводили его до бешенства. Когда мы впервые познакомились – на почтамте, где прирабатывали, разнося рождественские поздравления, – я нарочно рассказывала ему всякие невероятные истории, чтобы его завести. В те времена он был мистер Прагматик. Чудесный паренек, но подавай ему только то, что можно увидеть глазами и потрогать руками, а иначе – спасибо, не надо. Думаю, все началось с того, что его брат Кристи с головой ушел в исследование невероятного и странного, а они в те времена ладили далеко не так хорошо, как теперь.

И полет моей фантазии слишком уж напоминал ему Кристи.

Но за прошедшие годы он и сам пережил пару странных происшествий, так что теперь слушает меня с интересом и, смею сказать, с доверием. Я описываю Большой лес, и Мабон, и народ, с которым там встречалась.

– С тобой и должно было случиться что-нибудь такое, чтобы провести тебя через границу, – говорит он. – Ты уж точно не ходишь легкими путями.

– Ох, Джорди, – отвечаю я ему, – неужто ты до сих пор не убедился, что ни к чему важному легкими путями не придешь?

Он кивает, но глаза опять становятся печальными, как тогда, когда он рассказывал про свою жизнь в Лос-Анджелесе.

– Вот уж что правда, то правда, – соглашается он.

Я отсылаю его домой к Тане в тот же понедельник. Может, музыкальное общество в Лос-Анджелесе и не вполне оправдывает его ожидания, зато у них с Таней может получиться что-то настоящее, и мы оба понимаем, что нельзя ему этого упустить.

Я утешаюсь, уходя в страну снов каждый раз, когда не приходится опять подвергаться процедурам.


2

У Софи выдался плохой день. Ее Джинкс две недели сидел тихо, а тут что-то разбушевался. Когда она проснулась, телевизор показывал английскую викторину и упорно держался той же программы, сколько она ни пыталась его выключить. Еще больше ее раздражали непрерывные звонки с требованием оплаты разговора из Гонконга, Мельбурна и Боготы – южноамериканской, а не той, что в Нью-Джерси. И дверной звонок звонил каждые пятнадцать минут. Она давно перестала подходить к двери, так что Венди, которая заглянула ближе к вечеру, целую вечность колотила кулаком в дверь, пока Софи наконец ее впустила.

Венди озабоченно оглядела ее и спросила:

– Джинкс?

Софи устало кивнула и провела ее в гостиную, где на экране продолжалась трансляция бильярдного матча с комментариями на уэльском.

– Я, в общем, так и поняла, – сказала Венди, усаживаясь в кресло. – Пробовала дозвониться тебе с работы, но у тебя телефон не работает.

– Я его отключила.

– Телефонные распродажи?

– На сей раз другое – звонки со всего света, и оплатить предлагают мне.

Венди усмехнулась:

– Ты не согласилась?

– Я же не Джилли!..

Обе рассмеялись. Джилли с удовольствием поболтала бы со всяким, кто позвонил, и незнание языка ей не помешало бы.

– Кстати, о Джилли, – заметила Венди. – Изабель заходила на Йор-стрит и клянется, что видела ее на другой стороне улицы. Джилли нырнула в магазин. Изабель говорит, она была так уверена, что это Джилли, что перебежала через дорогу и сама вошла туда же, но там вообще не было покупателей, а спросить продавца, не заходила ли сейчас женщина, которая выскользнула через заднюю дверь, она постеснялась.

– Но ведь Джилли в реабилитации, – сказала Софи.

– Понятно, в реабилитации. Изабель видела кого-то, похожего на нее. Но тебе не кажется, что это странновато?

Софи кивнула. Ведь она и сама видала двойника Джилли – всего пару дней назад, недалеко от ее чердачка. Она рано освободилась, побродила по магазинам и зашла к Джилли забрать почту, выставить на пожарную лестницу миску с кошачьей едой для бродяг, которых подкармливала Джилли, и убедиться, что все в порядке. Она проделывала это каждый день с тех пор, как узнала о взломе. И за два дома от нужного ей здания она увидела невозможное: Джилли вышла из своего парадного и пошла по улице, удаляясь от нее.

Софи так опешила, что выронила мешок с покупками. Взгляд метнулся к упавшему мешку, проследил за ниточкой горошин, скатывающихся в канаву, а когда она подняла глаза, женщина, которую она приняла за Джилли, уже исчезла. Это происшествие необъяснимо потрясло ее: будто кусочек мира снов прорвался в Мир Как Он Есть. Тогда ее пробрала дрожь, и тот же озноб она чувствовала сейчас.

– В чем дело? – спросила Венди.

С минуту Софи не могла сосредоточиться на словах подруги и отозвалась только невнятным:

– Мм?

– Ты вся побледнела, – сказала Венди.

Софи опомнилась, перевела дыхание и слабо улыбнулась.

– У меня такое же было два дня назад, – объяснила она. – Когда я заходила в студию.

– И ты мне не сказала! – воскликнула Венди, выслушав ее рассказ.

– Мы с тобой с тех пор не виделись, да я вроде бы и забыла…

Что само по себе было странно.

– Знаешь, это как-то неприятно, – заметила Венди. – Помнишь, что говорила Касси, когда побывала на чердачке после разгрома?

Софи кивнула. Касси была у них за экстрасенса. Она зашла в студию, чтобы попытаться отыскать психический след взломщика, уничтожившего волшебные картины Джилли. И она сказала, что нашла следы, если таким следам можно придавать значение, но только все они указывали на Джилли. Правда, не на ту Джилли, какую они знали. Касси говорила что-то о некой тени Джилли, которая ворвалась к ней и изуродовала картины.

– Я много думала об этом, – сказала Венди. – Может быть, потому она на вид так легко и перенесла потерю своих картин?

Софи недоуменно уставилась на нее.

– Понимаешь, – продолжала Венди, – как будто ее дух, пока она лежала в коме, вернулся на чердачок и погубил все эти картины.

– Венди!

– Случаются и более странные вещи.

Софи вздохнула. Да, если говорить о Джилли, то, пожалуй что, и случаются. Но вот ей самой не так-то легко принять мысль о стране снов, врывающейся в Мир Как Он Есть, хотя к Джилли все странности и невероятности прицепляются, как репейник к джинсам, когда идешь осенним полем.

– Она слишком любила эти картины, чтобы их уничтожить, – сказала Софи.

– Но если это ее темная сторона…

– У каждого из нас есть своя темная сторона, но она не расхаживает сама по себе. Тем более когда мы лежим в коме и прикованы к больничной постели.

– Пожалуй, – согласилась Венди. – Но меня беспокоит ее равнодушие…

Софи пожала плечами:

– Может, еще по-настоящему не дошло. Честно говоря, ей есть о чем подумать и кроме картин.

Но она видела, что Венди не собирается отступать.

– Не знаю, – сказала Венди. – Разумеется, я не хотела бы, чтобы она погрузилась в депрессию, – видит бог, у нее и так достаточно бед, – но ведь она потеряла труд всей жизни. Те самые работы, которые по-настоящему ценила, даже на выставки отдавала с пометками «не продается».

Софи попыталась представить, как она перенесла бы такую потерю. Представить было трудно. Может быть, так же, как Изабель после пожара в студии, – от всего отключилась бы. И особенно от своей работы. Изабель тогда сказала, что ей больно даже войти в студию или галерею, тем более подумать о том, чтобы снова начать писать.

– Пожалуй, Джилли действительно реагирует странно.

– Более чем странно, – подхватила Венди. – Такая несгибаемая жизнерадостность начинает пугать.

– Но Джилли ведь всегда была такой.

Венди кивнула:

– Знаешь, что меня больше всего пугает? Что она, может быть, видит в этом знак. Как будто судьба дает ей понять, что можно уйти навсегда в сказочную страну, потому что нити, которые удерживали ее здесь, одна за другой рвутся.

– Не может она уйти туда навсегда, – сказала Софи.

– Да? А почему?

– Потому что такой страны нет. Это просто сны и фантазии.

– А если она позволит себе уйти в кому и заснуть навсегда?

Софи покачала головой:

– Ничего подобного. Она изо всех сил работает: упражняет мышцы, тренируется. Видно же, что она твердо решила поправиться.

– И все-таки мне неспокойно, – сказала Венди. – С ней что-то происходит, а нам она не говорит.

– О чем не говорит?

– Например, о своих посещениях страны снов. Две недели назад она ни о чем другом и думать не хотела. А теперь не вспоминает о них, а если спросишь, пожмет плечами и просит рассказать, что творится на свете.

Софи медленно кивнула. Верно. Джилли так радовалась, что научилась видеть сны о мире духов. А «радоваться» означало для нее бесконечно рассказывать и обсуждать. А теперь она об этом почти не заговаривает. Софи решила, это из-за того, что сама она отказывалась видеть в снах что-то большее, чем сон, и Джилли, чтобы избежать постоянных споров, предпочла закрыть эту тему.

– Что же нам делать? – спросила она. Вопрос был скорее риторический, но Венди склонилась к ней:

– Надо ее стеречь.

– Мне кажется…

– И может, ты сумеешь присмотреть за ней в стране снов?

– Не сумею, – ответила Софи.

– Почему?

– Не знаю. Попадая в Мабон, я натыкаюсь на людей, которые с ней встречались, но нас с ней словно разделяет какой-то занавес. – Она улыбнулась. – Наверное, дело в том, что мы с ней видим разные сны.

– Но ведь страна снов… – начала Венди.

– Я не знаю, что это такое, – перебила ее Софи. – Может, место, где наше коллективное бессознательное собирается и превращается в общее переживание, а может, что-то другое. Но я не вижу, каким образом оно может влиять на реальный мир, разве что через наше искусство и еще через увлекательные рассказы, которыми мы делимся друг с другом.

– Но ты же встречаешь в Мабоне людей из Мира Как Он Есть?

Софи неохотно кивнула:

– Только не думаю, что это что-то доказывает. Знаю одно: во сне я не могу найти Джилли.

– Но надо же как-то убедиться, что у нее все в порядке! Я хочу сказать, с головой.

Софи невольно улыбнулась:

– Звучит двусмысленно.

Венди тоже улыбнулась, но тут же возразила:

– Я серьезно.

– Понимаю, – заверила ее Софи. – Попробую сегодня вечером еще раз с ней поговорить.

Венди потребовала подробного рассказа о таинственных двойниках, которые попались на глаза ей с Изабель, и Софи охотно удовлетворила ее любопытство, хотя не так уж много подробностей смогла добавить к прежнему рассказу.

– Но знаешь, что самое странное? – в заключение спросила она. – Иной раз примешь незнакомца за своего знакомого, но когда увидишь в другой раз или присмотришься, сходство такое поверхностное, что удивляешься, как можно было так ошибиться?

Венди кивнула.

– Так вот, с женщиной, которую я видела у парадной, было совсем не так. Конечно, я не успела ее хорошенько разглядеть, но ни на минуту не усомнилась, что вижу Джилли, а если не ее, так, значит, у нее есть сестра-близняшка.

Именно это больше всего встревожило ее. Отсутствие каких-либо сомнений в том, что она видит Джилли, хотя и знает, что такое невозможно. Она даже готова была рассказать все Джилли, но, войдя в палату, увидев ее с гипсом на руке и ноге, увидев парализованную руку, бессильно лежавшую на простыне, сочла свою мысль настолько бредовой, что не сказала ни слова. И все же с тех самых пор нерешенный вопрос точил ее. У Софи был верный глаз. Правда, Джинкс, заглядывая в гости, устраивал кавардак в электронных и механических системах вокруг нее, но что она видела, то видела, и беглого взгляда ей обычно хватало, чтобы достаточно точно описать встречного.

Может, надо все-таки обсудить это сегодня с Джилли.


3

Однажды давным-давно…

У каждого леса свое лицо. И я не о тех очевидных чертах, которые отличают английскую рощицу от центральноамериканских дождевых лесов или сосновый бор западного побережья от зарослей гигантского цереуса на юго-западе. Даже не о тех более тонких различиях, из-за которых сосняк в резервации к северу от Ньюфорда ничуть не похож на кедровник с березняком на холмах вокруг нашего Тилера, хотя между ними меньше двухсот миль.

Нет, даже если в разных лесах растут деревья и кустарники одной породы – например, лиственницы или хемлока, – в каждом из них свои запахи, свои звуки, свои шорохи и разговоры. Голос, который ты слышишь, вступая под лесные своды, не спутаешь с голосом никакого другого леса.

Неудивительно, что и Большой лес не похож на другие. Поразительно то, как в нем сходятся все леса всех времен. И дело не в высоте деревьев, не уступающих небоскребам Кроуси. Входя под сень Большого леса, узнаешь в ропоте его листьев голоса, какие слышала во всех лесах, где случалось бродить.

Должно быть, это и имел в виду Джо, когда сказал, что Большой лес – отражение первого леса, когда-то покрывавшего мир, созданный Вороном. Попав в него, легко представить, что перенесся к началу времен.

Последнее время я в основном держусь Большого леса и не ухожу далеко от того места, где оказалась впервые и встретила Джо. Здесь, как и в больнице, у меня много посетителей, но эти приходят не ради того, чтоб сказать «привет» Сломанной Девочке, старательно отводя взгляд от бинтов и тела под простыней. Это просто прохожие, которые кивают на ходу или заглядывают мне через плечо в альбом, радуясь возможности перекинуться с кем-то парой слов и передохнуть по дороге. Почти всех я вижу в первый и последний раз, но есть и постоянные гости. По большей части друзья Джо или его дальние родственники вроде Джолены или того парня, который назвался Нанабозхо и вполне мог оказаться братом-близнецом Джо: та же собачья голова на человеческих плечах. Разве что шкура серая, как у волка, а не каштановая, как у Джо, да глаза разные: правый карий, а левый – голубоватая сталь.

Нанабозхо, как Тоби, все хотел, чтобы я нарисовала его портрет. Я не возражала. Что-то восхитительно странное было в волчьих чертах под тенью широкополой шляпы, в сочетании человеческой фигуры со звериной мордой, обрамленной длинными темными косами.

Я все жду, не появятся ли девочки-вороны, но из всех врановых мне встречаются только кузен и кузина Джека Доу, темноволосые погодки с широкими лицами кикаха. Они представляются мне как Кан-дис и Мэтт. Один другого тощее, но хорошенькие, чем никогда не мог похвастать Джек. Хотя они разговорчивы и дружелюбны не меньше Джека, но чудесных сказок не рассказывают, а просто сплетничают. Должно быть, его дар сказочника вместе со старым школьным автобусом унаследовала рыжеволосая Кэти Бин.

Раз я вижу глядящую на меня издалека женщину с головой белой бизонихи на плечах. Весь лес затихает, даже вечный ропот листвы Большого леса превращается в еле слышный шелест. Мне очень хочется с ней заговорить, но горло пересохло, и я едва дышу – где уж там встать и подойти к ней.

Затишье продолжается даже после того, как она исчезла, а потом Большой лес словно переводит дыхание. Опять трещат белки, бранится вдалеке сойка, хлопают над головой крылья пролетающего ворона, а хриплое карканье раздается, когда он уже скрылся из виду.

Когда снова появляется Нанабозхо, я спрашиваю его, но он только улыбается:

– Обычные шутки таинственной матушки-земли Нокомис.

– Ну, на меня они произвели впечатление.

– На всех производят. И ничего удивительного, если подумать.

Я вопросительно поднимаю брови.

– Ну, – поясняет он, – может, Ворон и создал мир, но заботится о нем с тех пор одна Нокомис.

– Ты хочешь сказать, она на самом деле?..

Нанабозхо ухмыляется, в его серо-голубых глазах стоит смех.

– Точно тебе говорю. Знаешь, кто-то ведь должен этим заниматься, а кто еще возьмется за такую работу?

– Мне кажется, мы все должны ей помогать. Я бы непременно постаралась.

Он снова становится серьезным.

– В следующий раз, как ее увидишь, обязательно скажи об этом. Ей не помешает лишняя пара рук.

Есть и другие, кто не подходит близко, но те просто стесняются. Женщины-оленихи робко показываются из-за деревьев, мгновенно скрываются, стоит на них взглянуть, и тихонько возвращаются, когда думают, что я не вижу. Несколько раз я видела маленького быстроногого человека-зайца: уши у него падают на плечи, как длинные косы. Он застенчиво улыбается мне издали, но держится на расстоянии. Совсем недавно мне попалась на глаза группа лесных человечков – точь-в-точь как на иллюстрациях Элен Вентворт. Я с детства запомнила ее картинки в моей любимой книге сказок, а теперь точно знаю, что рисовала она с натуры. Трудно понять, почему эти существа не рассыпаются на отдельные веточки и сучки, – разве что их скрепляют клочки мха и ниточки лиан. Правда, я их плохо разглядела. Они перекликаются тонкими птичьими голосами, машут и улыбаются мне, но близко не подпускают. А жаль. Я бы хотела сделать подробный портрет, а не те беглые эскизы, которые успела набросать, прежде чем они скрылись с глаз.

И еще Тоби. Когда Джолена его спугнула, он несколько дней не появлялся, но как-то вечером, когда я присела порисовать после долгого дня утомительных процедур, он возник будто из-под земли.

– Привет! – кричит Тоби.

Я шарахаюсь от неожиданности.

– Ты откуда взялся?

Он коварно усмехается:

– Может, прямо из этого дерева.

Я улыбаюсь, а он плюхается рядом со мной и утыкается подбородком мне в локоть, чтобы заглянуть в альбом. Сегодня я опять рисую мухоморы и уже извела полдюжины страниц. В следующий раз в Мабоне надо обзавестись пастельными или обычными цветными карандашами или хоть красным мелком.

– Я и не знала, что ты в дереве живешь, – говорю я.

Он облокачивается о корень и пожимает плечами:

– Ты еще многого обо мне не знаешь.

– Верно, – признаю я.

Я оборачиваюсь, чтобы рассмотреть поближе его веселую озорную рожицу, на которой таинственным шепотком вдруг проскальзывает умудренное знание.

– В сущности, – добавляю я, – я совсем ничего о тебе не знаю.

– Спрашивай о чем угодно, – великодушно позволяет он, как древний король, обещающий исполнить любое желание.

– Ладно. Что у тебя такое с Джоленой? Куда ты заторопился, когда она подошла?

Вид у него странный, и сдается мне, отвечать ему не хочется.

– Забудь, – говорю я. – Кажется, я сую нос куда не надо. Любопытство не доведет меня до добра. Это один из моих талантов – любопытство то есть, – и не самый приятный.

– Не в том дело, – отвечает он.

Ничего не могу с собой поделать.

– Тогда в чем? – Вопрос вырывается у меня помимо воли.

Он все мнется. Отводит глаза, чтобы не встретиться со мной взглядом, и я понимаю, что опять без спросу лезу к нему в душу. Пробую снова отступиться, пока ему не стало совсем неловко. Я знаю, что такое секреты, которые никому нельзя доверить.

– Забудь, – повторяю я, – не надо говорить о том, о чем не хочется.

– Дело в том, что я не настоящий, – вдруг выпаливает он.

И, обернувшись ко мне, шарит взглядом по моему лицу, ожидая реакции. Думаю, он находит в нем только недоумение, потому что никаких других чувств я не испытываю.

– Как это «не настоящий»?

Он пожимает плечами:

– Ты не поймешь.

– А ты меня испытай.

– Ты настоящая. Где-то там… – он неопределенно машет рукой, но я понимаю, что он имеет в виду, – у тебя есть тело, которое спит, пока ты здесь болтаешься. Ты настоящая. У тебя есть жизнь. Дух.

– На мой взгляд, духа тебе не занимать, – вставляю я.

Ни следа улыбки.

– Меня кто-то придумал, – говорит он.

– Кто?

– Не знаю. Одинокий ребенок, писатель, художник – кто-то. Потом он вырос или дописал сказку, закончил картину и отпустил меня. Забыл обо мне – и вот я здесь. Не настоящий. У меня нет ничего своего, нет своего дома, и никто не знает, долго ли мне жить, пока совсем не истаю.

– Ты хочешь сказать, что ты чей-то воображаемый друг?

– Не знаю, – повторяет он. – Не помню.

Его слова напоминают мне о нуменах Изабель – тех духах, которых она призвала откуда-то своими картинами. Картины открылись, как двери, и впустили их в наш мир, и теперь они могут жить здесь вечно, неизменными, пока целы эти картины.

– Я о них слыхал, – говорит он, когда я рассказываю ему про нуменов, – но, по-моему, это другое.

– А почему все-таки ты сбежал от Джолены? – спрашиваю я.

– Потому что она из Народа и слишком настоящая, – объясняет он.

– Опять непонятно.

– Ты ведь знаешь про звериный народ, который первым пришел в мир?

– Конечно. Как девочки-вороны. Или Люций.

Он кивает:

– Когда такой, как я, оказывается рядом с ними, сама сила их присутствия делает меня менее настоящим. Стоит мне провести побольше времени в компании кого-нибудь из Народа, и я полностью сойду на нет.

– Правда?

Он опять кивает.

– Я все равно истаю, но рядом с ними это произойдет очень быстро.

– А они знают? – спрашиваю я.

Он пожимает плечами:

– Какое им дело до таких, как я?

Я не могу представить, чтобы Джолена или Люций, и тем более Джо, были так бессердечны, и говорю ему об этом.

– Твой друг Джо – опять же другое дело, – отзывается Тоби.

– Я думала, он тоже из Народа.

Тоби кивает:

– Во втором поколении. Я слышал, отец у него из ворон, а мать – из псовых. В родстве с кланом Красной Собаки, которая первой встретила духов маиса и тыквы и привела их к людям.

«Ворона и собака, – думаю я. – Тогда понятно, почему в стране снов он принимает такой облик». Я пытаюсь представить себе, как умудрились его родители… Вот, скажем, птица, а вот собака…

– Но как же… – начинаю я.

Он наконец хохочет, впервые за весь разговор.

– Они его произвели на свет, когда были в человеческом облике, – втолковывает он мне, все еще ухмыляясь.

– Ну конечно!

– Но это редкость, – продолжает он. – Я хочу сказать, чтобы двое из таких разных кланов завели ребенка.

– А я думала, чуть ли не в каждом третьем из живущих сейчас в мире людей и животных – смешанная кровь.

Он кивает:

– Но его родители были чистой крови, а это другое дело. Кланы Народа довольно замкнуты. Они сходятся с людьми и – когда в зверином облике – со звериными родичами, но очень редко с другими кланами.

– Так ты не истаешь рядом с Джо? – спрашиваю я.

– Скорее всего, истаю.

– Если бы он знал, то не стал бы подвергать тебя опасности.

Тоби снова пожимает плечами. У него это здорово получается: так холодно и независимо.

– Мы просто убегаем, едва их увидим, – говорит он.

Я замечаю это «мы».

– А таких, как ты, много?

– Больше, чем домов сердца в мире духов. Любой может творить нас сотнями. Только и нужно, что воображение. Но чтобы мы продолжали существовать, нужна вера, а она у людей реже встречается.

«Опять же как с нуменами Изабель», – думаю я. Хотя и не совсем. Ее нумены, раз созданные, живут вечно.

– А люди, которые вас создают, знают? – спрашиваю я.

– Читали же они сказки…

Я понимаю, о чем он говорит. Все эти старинные предания о том, что волшебный народ исчез, потому что мы перестали в него верить.

– Но откуда им знать, что эти сказки говорят правду?

– В том-то и штука, – говорит он. – Мы все равно зависим от их веры. И почти все мы живем недолго – исчезаем, едва успев появиться. Очень грустно.

– Еще бы! – говорю я. – Но все-таки мне непонятно, почему эта… скажем, гиперреальность звериного народа уничтожает вас. Как такое может получиться?

– По-моему, это как с верой в волшебную страну.

– Я думала, мы и есть в волшебной стране.

Он кивает:

– Только на самом деле это место может быть чем угодно – смотря как ты его назовешь. Волшебная страна, манидо-аки, мир духов… Люди видят то, что ожидают увидеть. Есть и такие места, которые становятся тем, что ты от них ожидаешь.

Я понимающе киваю:

– Джо что-то такое рассказывал.

– Но есть другая волшебная страна, – продолжает он, – где живут такие, как я. Она существует, пока люди в нее верят. Когда вера уходит, уходим и мы.

– Как в легендах о старых богах, – вслух размышляю я. – Снова старые сказки. Когда ребенок говорит, что не верит в фей, кто-то из них умирает…

Он кивает.

При всей моей уверенности, что сказки и предания основаны на реальных, но позабытых вещах, то, о чем он говорил, я никогда не воспринимала всерьез.

– Но это же ужасно, – отвечаю я ему.

– Такая нам досталась жизнь, – отзывается он. – Другой нет, так что приходится принимать, что имеем.

– Не верю, – говорю я ему.

– Верь или не верь – так уж оно есть.

Но я мотаю головой. Тут меня не переубедишь.

– Происхождение ничего не значит, – говорю я. – Что существует, то существует. Если уж у дерева, у камня, у дома есть душа, так и у тебя есть.

Теперь уже он мотает головой.

– Может, если бы ты в себя поверил, это помогло бы? – высказываю я предположение.

Смеется:

– Может, ты и права.

– Я точно права. Иначе было бы нечестно.

– Слабый довод. Мы не в справедливом мире живем.

– Может быть, и нет, – признаю я, – но тем больше причин постараться сделать его таким, верно?

– Ты хорошо споришь.

– Для меня это не предмет спора, – заявляю я и повторяю: – Я в это верю.

Мы замолкаем. Тоби теперь держится спокойнее, словно этот разговор устранил что-то препятствовавшее нашей дружбе. А может, сказывается его непостоянная натура. Не умеет он слишком долго оставаться в одном настроении, думать об одном предмете. Меня саму в том же винили, но я не огорчалась. Бывают и более серьезные недостатки.

Я перебираю в уме, что сейчас узнала. Многое становится понятным, очень многое, но зато в голове возникают новые вопросы, целыми сотнями. Я останавливаюсь на самом простом из них.

– И как вас называют? – спрашиваю я. – Тебя и других, так сказать, эфемерных существ.

– Мы – Эдар. Создания Мидона, срединного мира.

– Не поняла…

– Ты знаешь, что гезан живет между всеми вещами?

– Гезан?

– Волшебство.

Я киваю. Это мне и Софи, и Джо объясняли. Волшебство лежит между днем и ночью, между синим и желтым, между любыми двумя вещами.

– Мидон – праматерь всего, что между, – объясняет Тоби. – Она – полумир или междумирье, которое минует каждый, проходя из твоего мира в этот. Иногда она – как кисея, иногда шире великих равнин Нидиана. Говорят, весь гезан проникает в ваш мир, и в этот тоже, из Мидон. Ты тоже прошла сквозь срединную страну, раз сидишь здесь и говоришь со мной.

– Ты про сон говоришь? Я думала, все это, – обвожу рукой лес, – мой сон.

Он улыбается:

– Нет, сон только перенес тебя сюда. Мир духов так же реален, как твой, только он в другом месте. А двери между ними создает срединная страна, но ее границы изменчивы и она малодоступна – разве только по пути из мира в мир. Между срединной землей и мирами, которые она соединяет, такая же разница, как между Народом и Эдар. Только у нее есть предназначение, и у Народа тоже, а мы просто выдумки, живущие по прихоти воображения до тех пор, пока кто-то в нас верит.

Эти слова словно произносит другой голос: не тот простодушный веселый паренек, с которым я недавно познакомилась, а существо с тем же веселым личиком, но обладающее мудростью старика – знаниями, приносящими не понимание, не интеллектуальную радость, а только отстраненную печаль. Проступил наружу тот шепоток мудрости, который я временами замечала в его глазах.

– Кто ты на самом деле? – слышу я собственный голос.

– Лицо под древесной корой, – отвечает он, – дитя, которое покинула Зеленая Женщина, чтобы следовать за призраком Грайн Эун, солнечной птицы. – Он поднимает руку с вытатуированной молнией. – Это ее талисман, – добавляет он, – полученный от Дедушки Грома. А это, – он поднимает другую руку, где молния заключена в круг, – счастье, ушедшее в землю, какой она была, пока Ворон не поднял из тьмы круглый панцирь черепахи – мир. Хотя кое-кто говорит, что это Луна – сердце Нокомис, а счастье – извивающаяся змея, а не молния.

Его темные карие глаза долго изучают меня, а потом он спрашивает:

– А ты кто на самом деле?

– Я же сразу сказала: художница. Здесь чужая. Просто гостья, ничего больше.

– А свет в тебе так ярко горит, потому что?..

Я качаю головой:

– Об этом я совсем ничего не знаю.

Он с серьезным видом кивает. Потом словно кто-то проводит рукой по его лицу, снова преображая его. Он ухмыляется и смотрит вверх.

– Не хочешь забраться на дерево? – спрашивает он. – Ветки у самой макушки сочатся волшебством. Соберем каждый по пучку и станем волшебниками.

Я собираюсь высказаться по поводу его сменяющихся лиц, но тут же решаю, что не мне здесь указывать, как ему себя вести. Тем более что обо мне он тоже знает далеко не все. Ему ничего не известно о Сломанной Девочке. Раз уж я сама ношу маску, то и другим должна позволить сменять свои, сколько им вздумается. Зато мне полезно вспомнить, что все не обязательно такое, каким кажется, – ни здесь, ни в том мире, где на кровати спит Сломанная Девочка и видит во сне, будто снова рисует, ходит и живет нормальной жизнью.

– Давай, давай, – торопит Тоби.

Он уже вскочил на ноги и поглаживает кору.

Я нерешительно разглядываю необъятный ствол. Кора на нем грубая, и зацепок для рук и ног сколько угодно, но до нижних веток чуть ли не миля, и у меня явно не хватит храбрости карабкаться на такую высоту.

– Что-то не хочется, – говорю я ему.

– Да это легко. Знаешь, как здорово будет!

Он по-беличьи взбегает на два-три ярда от земли, оборачивается и выжидательно смотрит на меня.

– Только не сегодня, – говорю я. – Мне уже пора.

Не дав ему возразить, я позволяю себе проснуться.


Но при следующей встрече он продолжает уговаривать меня, и в конце концов я укладываю альбом в мешок, подвешиваю его за ручки к поясу так, чтобы он висел позади меня, и лезу за ним на дерево. Не так страшно, как я думала. По правде сказать, хоть я и карабкаюсь прямо вверх, цепляясь пальцами за трещины и неровности коры, мне вовсе не кажется, что я двигаюсь перпендикулярно земле. Скорее словно поднимаюсь по пологому склону. Я заранее решила, что если сорвусь, то проснусь прежде, чем долечу до земли, так что беспокоиться не о чем.

Но я не срываюсь. Даже и не думаю. Просто лезу вслед за Тоби все вверх и вверх. Этакая парочка Джеков на бобовом стебле, тем более что, когда мы добираемся до первой ветки, нам открывается совершенно другой мир. Страна снов – удивительное место, что и говорить, но удивительнее всего она здесь, наверху. Подумать только, сколько раз я разглядывала, задрав голову, кроны деревьев и даже не подозревала, что в них творится.

Ветки здесь широкие, как двухрядное шоссе, и чуть уплощенные с верхней стороны, так что мы можем идти по ним бок о бок все выше и выше, перебираясь на следующий ярус по сеткам лиан, толстыми канатами свисающих между ветвями. По мере того как мы поднимаемся, сумерки уступают место насыщенному желтому сиянию, и мы то и дело натыкаемся на настоящие травяные полянки, выросшие на широкой ветке, с разноцветьем лесных цветов и прудиками чистейшей воды, из которых можно напиться. В других прудах вода застоялась и позеленела от водорослей. Из зеленой тины выглядывают лягушки – видны только бугорки глаз и треугольные макушки.

Здесь и вправду целый новый мир, притом гораздо более веселый, чем торжественный соборный лес внизу. И жизни в нем больше. Множество певчих птиц – овсянки, корольки, пеночки, горлинки, кардиналы – порхают среди мелких отростков ветвей, и рядом с ними – всевозможные ящерки, жучки и бабочки. На коре мы находим ночных мотыльков. Крылышки у них в две мои ладони и на ощупь мягкие как бархат. Рыжие и черные белки верещат, ссорятся друг с другом и бранят всякого, кто проходит мимо. Толстенькие кролики жуют кашку. Я примечаю у одного из них маленькие рожки, как у мифического техасского кроленя, но зверек мгновенно скрывается в траве.

– Чему улыбаешься? – спрашивает Тоби.

Улыбаюсь? Еще бы! На лице у меня счастливая улыбка от уха до уха.

– Ничего не могу с собой поделать, – оправдываюсь я. – Всю жизнь читала о людях, которым удалось пробраться в волшебную страну, полную чудес, а теперь я сама здесь… – Машу рукой, указывая на ветвь-дорогу, по которой мы прогуливаемся. – Теперь я сама в сказочной стране, и мне это нравится. Хорошо бы никогда…

Но я тут же прикусываю язык.

– Что – никогда? – переспрашивает Тоби.

«Никогда не возвращаться в разбитое тело», – думаю я. Но говорю только:

– Не просыпаться.

– А тебе обязательно надо просыпаться? Почему?

– Наверно, по той же причине, по которой ты – Эдар. Там моя настоящая жизнь, и, пока я не разберусь со всем, что осталось там, мне нельзя спокойно жить здесь.

– Я ненавижу правила, а ты? – спрашивает Тоби.

– Правила?

– Знаешь, то, что заставляет нас жить так, а не иначе.

Я вспоминаю сбившую меня машину и тело, оставленное на тротуаре, как разбитая чашка. И другие, старые раны, шрамами пересекающие мою память, о которых никто, кроме меня, даже не знает.

– Наверное, я тоже, – говорю я.

Он озабоченно разглядывает меня, потом пожимает плечами.

– Пошли, – говорит он, – надо забраться повыше.

Я влюблена в этот древесный мир. Широкие ветви нависают концами одна над другой, так что к вершине можно подниматься, будто по горному серпантину. Но Тоби предпочитает сокращать путь за счет свисающих ближе к стволу лестниц-лиан, так что я теперь чувствую себя не столько Джеком на бобовом стебле, сколько обезьянкой в джунглях.

До вершины мы так и не добираемся, зато попадаем на площадку, образованную развилкой ветвей. На ней чувствуешь себя как на плоту, и плавное покачивание огромного ствола напоминает переливы речной волны. В просветах листвы открывается невероятно огромный мир. Становится ясно, что выбранное нами дерево – великан даже среди исполинов Большого леса, потому что их макушки у нас под ногами и мы смотрим поверх них – на запад, насколько я понимаю. В далекой дали лес кончается, и гряды холмов поднимаются к горному хребту. На ближнем холме я различаю какое-то строение. То ли крепость, то ли замок – на таком расстоянии не разберешь.

Я поднимаю голову и вижу, что дереву конца не видно. Неудивительно, что верхние ветки его считаются волшебными. Если до них добраться, то это будет все равно что сказка о путешествии в вечность. Строение на холме снова притягивает мой взгляд.

– Что там такое? – спрашиваю я.

– «Гостиница Забытых Звездами». Там собираются те, с кем неласково обошлась судьба. Не слишком радостное место.

– Так это гостиница? А кажется такой большой… Тоби смеется:

– Большая гостиница. – Он тянет меня за рукав. – Ты ведь не собираешься останавливаться? Мы же хотели набрать волшебства.

Мой взгляд снова скользит вверх по стволу и теряется в лабиринте ветвей.

– Далеко еще до верхушки? – спрашиваю я.

– Не знаю, я же никогда сюда не поднимался. – Он снова смеется. – Я что, похож на волшебника?

– Но там, наверху, точно есть волшебные ветки?

– Целые охапки, – заверяет он.

– Почему же ты раньше не поднимался до вершины?

– Никто не соглашался так далеко со мной пойти, – говорит он. – Путешествие долгое, а времени теперь у всех не хватает.

– И сколько оно продлится? – спрашиваю я.

– Трудный вопрос…

Я настаиваю:

– Часы, дни, недели, месяцы?

– Все зависит от того, кто ты такой и насколько тебе нужно туда попасть, – так я слышал.

– Как это надо понимать?

– Ну, наверно, можно по-разному. Но чем больше ты хочешь на вершину, чем тебе нужнее, тем труднее туда добраться.

Я вздыхаю. Видно, в стране снов воздух такой, что все ее жители говорят загадками. Взять хотя бы Джо. Попробуйте-ка добиться от него прямого ответа.

– Ты можешь хоть что-нибудь внятно объяснить? – спрашиваю я.

Он виновато косится на меня.

– Мне так нужно волшебство, – объясняет он, – что мне одному туда ни за что не подняться. А будь у меня в руках такая волшебная веточка, я бы уже не боялся исчезнуть.

– И все-таки я не понимаю…

– Ну посмотри на себя, – говорит он. – Ты сюда просто так залетела, верно? Тебе все равно, что есть волшебство, что нет. Вот я и подумал, что с тобой мы просто… доберемся побыстрее.

– Потому что я не так отчаянно нуждаюсь в чуде?

Он кивает.

Я вспоминаю, как всю жизнь ловила след и запах волшебства и во что сейчас превратилась моя жизнь – жизнь Сломанной Девочки, спасти которую может только чудо…

– Ты не представляешь, как мне нужна хоть капелька волшебства, – говорю я ему.

Он плюхается на ветку.

– Тогда мы обречены. Нам ни за что его не добыть.

– Это еще не конец света, – утешаю его я.

– Похоже, это конец моей жизни.

– Я всегда буду в тебя верить.

– Этого может оказаться мало, – говорит он.

Он встает и решительно лезет вниз по крысиному гнезду из веток и лиан, которое мы одолели, выбираясь на площадку. Он очень ловко умеет уходить от сложностей, но меня это начинает раздражать.

– Ты только поэтому и прилепился ко мне? – ору я ему вслед. – В надежде обзавестись волшебной палочкой?

Он задирает ко мне лицо – на нем и следа не осталось от озорной мины Пака – сплошное уныние.

– Я думала, я тебе нравлюсь, – говорю я.

– Нравишься. Просто… ты не поймешь.

Он отводит взгляд и спускается дальше так быстро, что вскоре исчезает из виду. Я некоторое время смотрю ему вслед, а потом снова поднимаю голову, скользя взглядом все выше и выше. Вершина дерева где-то очень далеко, и в одиночку я туда не полезу. Но и вниз лезть не собираюсь. Теперь, когда я здесь побывала, я сумею вернуться на эту площадку, когда захочу. Если захочу.

Но пока что хватит с меня гигантских деревьев и волшебных стран, и я позволяю себе проснуться. В палате реабилитации.


4

В конце концов Венди решила сама зайти к Касси и попросить ее помочь им что-нибудь выяснить о таинственном двойнике Джилли. Софи она решила не брать, потому что та отказывалась всерьез обсуждать страну снов и толкового разговора не получилось бы. А больше позвать с собой было некого. Джилли ни с кем, кроме нее и Софи, о стране снов не говорила. Как видно, предпочитала держать это в секрете, а Венди казалось нечестным выдавать ее секрет всем и каждому.

Касси с Джо жили в северном конце Верхнего Фоксвилля. Не слишком роскошное жилье – квартирка в полуподвале старого обветшалого дома, но Венди она представлялась все же ступенькой вверх от жизни в захваченных нелегально пустовавших квартирах. Сюрпризы начались, когда она вошла в дом. Само здание казалось мрачной развалиной, и парадное не взяло бы приза в конкурсе на лучшее жилищное хозяйство, зато квартирка сияла яркими цветами и была залита неизвестно как проникавшим в нее светом. Казалось, светилась сама мебель. А может быть, она просто отражала сияние, исходившее от Касси, – сияние, в котором словно собралось все хорошее и доброе, что только есть в мире.

«Я знаю много хороших людей, – рассуждала Венди, проходя вслед за Касси в комнату, – и почти со всеми познакомилась через Джилли».

– Не могу вспомнить, – сказала Касси, – ты кофе пьешь или чай?

– По правде сказать, – призналась Венди, – я бы не отказалась от пива, если у тебя найдется.

Касси одобрительно улыбнулась:

– Наш человек! Устраивайся поудобнее, я сейчас.

Венди бродила по комнате, разглядывая странное сочетание деталей обстановки. Невообразимым образом произведения индейского и африканского искусства и ремесла превосходно уживались с самым дешевым китчем. Пузырьки с лосьонами в форме фигурок из «Звездных войн» и диснеевских персонажей делили полку с резными идолами из Африки и резервации. Сверкающий позолотой бюст Элвиса, стоявший на соседней полке, был обвит чудесным шарфом с африканским рисунком. Глиняные свистульки, дудочки-казу и пластмассовая гавайская гитара без струн соседствовали на кедровом комоде с кожаными африканскими барабанами, деревянной флейтой апачей и водяным барабанчиком кикаха. Индейские священные связки из лосиной и оленьей кожи висели на стене рядом со старым плакатом, рекламировавшим одно из шоу местной телекомпании. По другую сторону от плаката помещалась африканская маска из какого-то темного дерева. Кровать была покрыта изумительным одеялом навахо, а на нем лежала подушечка, украшенная физиономией Барта Симпсона.

В этой комнате были очарование и своеобразная гармония лавки старьевщика, по ней можно было часами бродить, забыв обо всем, но жить здесь Венди не смогла бы.

Когда вернулась Касси с пивом, она стояла перед маленькой картинкой, нарисованной пару лет назад Джилли. Это был портрет Касси и Джо. Они, держась за руки, сидели под Деревом сказок в парке Фитцгенри. Дерево она узнала, потому что Джилли, рисуя его, всегда добавляла множество цветных ленточек, так искусно вплетавшихся в листву, что казались не фантазией художницы, а естественными отростками. Ленточки должны были представлять сказки и истории, которыми кормилось дерево, объяснила Джилли в ответ на вопрос Венди.

– Я люблю эту картину, – заметила Касси, протянув Венди бутылку. Крышечки с бутылок она сорвала одну о другую. – Джо здесь совсем… как Джо.

– Мне нравится, как она передала вашу привязанность.

Касси улыбнулась:

– И это тоже.

Она взмахом руки предложила Венди устроиться на тахте и сама присела на другой конец, переложив Барта Симпсона на колени.

– Я здесь никогда не бывала, – сказала Венди, – но теперь понимаю, почему вы с Джилли так хорошо ладите. У вас обеих эклектический вкус.

– Вообще-то нас Джо познакомил. Но ты права. Мы сразу поладили и с тех пор ни разу не ссорились. – Касси улыбнулась. – Я не многим женщинам позволила бы столько времени проводить со своим мужчиной, но ей доверяю безраздельно. И Джо, конечно, тоже.

– Один из ее талантов. – Венди перефразировала любимое выражение Джилли.

Касси заулыбалась еще шире:

– Правда любопытно, как она связала нас всех, хотя, казалось бы, у нас не так уж много общего. Я не столько о тебе и Софи говорю, сколько о таких, как Сью, совсем из иного общества, или, скажем… – она засмеялась, – о пожарной команде Кроуси.

Венди рассмеялась вместе с ней:

– Понимаю… Ты не поверишь, они в полном составе пришли ее навестить!

– Что касается Джилли, я могу поверить чему угодно.

– Ей самой тоже легко веришь, – согласилась Венди.

Касси кивнула, и Венди сочла, что можно переходить к главному.

– Только меня беспокоит ее новая роль, – сказала она.

– Ты о чем?

– Ну, знаешь, послушной пациентки, которая выполняет все назначения врача, чтобы поскорее поправиться.

– Что-то я тебя не пойму, – покачала головой Касси.

– Знаешь, я из-за этого и пришла, – отозвалась Венди и принялась рассказывать, как заподозрила, что Джилли готовится навсегда исчезнуть в стране снов. Закончила она таинственным двойником, которого Изабель и Софи повстречали поблизости от студии-чердачка. – Может, ты ее след и учуяла тогда, верно? – сказала Венди. – Полное подобие Джилли, только плохая.

Касси помедлила с ответом.

– Я почувствовала, что личность, уничтожившая картины, обладала той же энергетикой, – сказала она наконец. – Это не значит, что они и внешне похожи.

– Только энергия была не светлая, а темная, да?

Касси кивнула.

– Но ведь та личность могла выглядеть как Джилли, правда?

– Пожалуй… – неохотно признала Касси. – Но если тебя послушать, получается этакий заговор из дурацкого кино, где – подумать только! – негодяй оказывается темной ипостасью героя.

– Джилли сказала бы тебе, – возразила Венди, – что даже у дурного фильма в основе лежит некая правда.

Касси покачала головой:

– Не знаю. Тут бы Джо разбираться…

– А где Джо?

– Гоняется за ветром в поле, разыскивает Гею.

– Гею?.. – повторила Венди, полагая, что ослышалась.

Касси дернула плечом:

– Так ее звали греки – Матерь мира. Или, если точнее, Полногрудая. Джо называет ее Нокомис.

– Но… как же он ее ищет? Это же все равно что, ну, искать Бога, нет? Если браться за такое дело, лучше для начала поступить в семинарию.

– Джо ищет ее в стране снов, – объяснила Касси. Ответ был настолько неожиданным, что Венди надолго онемела. Она допускала – по крайней мере, могла иногда допустить, – что существует другой мир, где можно встретиться с эльфами и звериным народом и разными волшебными существами. Место, где Софи, а теперь и Джилли переживали потрясающие приключения. Ей легче было говорить о стране снов, куда попадают в сновидениях, чем о мире духов – некоем параллельном измерении, куда можно просто перебраться из этого, – но и его она кое-как могла принять – по крайней мере, теоретически. А вот это уж слишком.

– Там можно встретиться с Богом?!

– С богами – во множественном числе, – поправила Касси. – По-видимому. Мне не случалось, но Джо знаком с Нокомис.

– Но она просто так себя называет, да? Не встречался же он с настоящей…

Венди не могла подобрать слова. Богиня? Мать-природа? Мать-земля?

– Джо необыкновенный парень, – сказала Касси, – так что я бы не удивилась. Он не такой, как ты или я. Его корни уходят гораздо глубже наших. Да и не только корни – он сам. Он старше, чем выглядит, знаешь ли.

– Насколько старше?

– Не знаю. Никогда не спрашивала.

Венди перевела дыхание. Посмотрела на свои руки и, обнаружив в них бутылку, глотнула янтарного напитка. Вкуса она не ощущала.

– Ладно, – сказала она, поставив бутылку на кофейный столик между глиняной черепашкой и стаканчиком, украшенным наклейкой «Баффи – истребительница вампиров». – Я знаю, что мир чуднее, чем мы думаем, просто мне время от времени нужно об этом напоминать. Так что я готова поверить.

Касси покачала головой:

– Я не просила тебя верить или не верить.

– Знаю. Просто у меня такое чувство, понимаешь? Очень уж поразительные вещи ты говоришь. Но если в стране снов можно встретиться с настоящим божеством, то почему у Джилли не может быть злого двойника?

Касси усмехнулась:

– Если дерево может питаться сказками, это значит, что Элвис еще жив?

– Ну, в общем-то нет.

– И Нокомис не божество, – продолжала Касси. – То есть я под божеством понимаю что-то другое. Она старейшее существо, это да. Может быть, ровесница мира или даже старше.

– И как бы ты такое назвала?

– Я же сказала – старейшая. Они не такие, как мы, обладают силами, которых нет у нас, и, несомненно, живут дольше, но, мне кажется, существа, подобные Нокомис, воплощают наше представление о богах, а не свое собственное. У меня нет названия для жизненной силы, которая, как мне представляется, создала ткань мира и все в нем сущее, но не думаю, что это Нокомис. Или даже привычный нам Бог. Мне кажется, мы все в этом участвуем. Скорее я бы назвала это Колесом мира, как говорит Джо.

– Но ведь и Джо верит во что-то, что называет Благодатью, – вставила Венди. – Мне Джилли однажды рассказывала.

Касси кивнула:

– Только, насколько я понимаю, Благодать – это состояние, как и Красота в понимании кикахи, и она есть в каждом из нас, если мы не отрицаем и не отталкиваем ее.

– Все-таки, по-моему, стоит выяснить насчет злых двойников, – настаивала Венди. – Сначала эта машина, которая сбила человека и даже не остановилась, потом разгром в студии… Что она дальше сотворит?

– Она?

– Злая половина.

Касси долго молчала. Потом встала и сняла со спинки стула свою куртку. Залезла в карман и вытащила колоду карт, перетянутых резинкой.

– Посмотрим, что скажут карты, – предложила она, опустившись на колени перед кофейным столиком и расчищая на нем место. – Прямого ответа они не дадут. – Она сняла резинку и аккуратной стопкой сложила колоду на столе, а резинку натянула на запястье, рядом с цветными пластмассовыми браслетами. – Но могут подсказать, в какую сторону смотреть.

Колода на вид казалась самой обыкновенной, но Венди уже видела ее в действии и не судила по наружности.

– Тебе переворачивать карты, – сказала Касси.

Венди удивленно взглянула на нее:

– Мне? Почему мне?

– Я не люблю сама ими пользоваться.

– Почему?

– Ну, прежде всего, потому, что слишком легко попасть в зависимость и начать обращаться к ним за каждой мелочью. Ты не поверишь, как быстро к этому привыкаешь. А во-вторых, я на них настроена, так что они могут вместо ответа на твой вопрос показать то, что больше всего интересует меня.

– Во всем есть свои недостатки, да?

– Я не считаю это недостатком, – сказала Касси. – Скорее, ритуалом. Правильным порядком вещей. Мир всегда выглядит чуточку светлее, если мы делаем что-то друг для друга, а не для себя. Не могу объяснить лучше.

– Ладно, – сказала Венди, – давай буду я.

Она стасовала колоду, снова положила ее на столик и перевернула верхнюю карту. Невольный вздох сорвался с ее губ, когда на белой поверхности медленно проступило изображение. Никогда она к такому не привыкнет.

Они с Касси вместе склонились над картинкой. Поначалу смутно обрисовалась маленькая темная спальня. За окном виднелось ночное небо, и звездный свет освещал скудную обстановку. Они различили двоих на кровати и, когда глаза приспособились к темноте на картинке, поняли, чем они заняты.

Мальчик-подросток насиловал девочку помладше, совсем ребенка.

Изображение было настолько отчетливым, что Венди невольно отвела глаза.

– Ты их узнала? – спросила Касси.

Венди с трудом сглотнула:

– Кажется, да. Ты что-нибудь знаешь о детстве Джилли?

– Мы с ней говорили об этом, – сказала Касси, – и о жизни на улице, после того как она сбежала из дому, тоже. – Она еще ниже склонилась над картой. – Трудно сказать, но волосы совсем как у Джилли.

– Я уверена, это она и есть.

Картинка болезненно напомнила им, как начиналась жизнь Джилли.

– Не могу представить, каково ребенку пройти через такое, – сказала Венди.

Касси кивнула:

– Переверни вторую карту.

Венди не хотелось этого делать, но она сделала. Потом ей не хотелось смотреть, но она посмотрела. Она пришла, чтобы что-то узнать, выяснить, не может ли она помочь, так что глупо было теперь отворачиваться, как бы ей ни хотелось проскочить внутрь картинки, отшвырнуть этого кошмарного братца, подхватить маленькую Джилли, обнять ее и прижать к себе, загораживая от всех бед мира.

Следующая картинка оказалась невинной и озадачила обеих. Она изображала розовый «кадиллак», припаркованный на незнакомой улице.

– Может, это та машина, что сбила Джилли? – спросила Венди.

Касси покачала головой:

– Лу говорит, эксперты определили, что та была темно-синей. Они пытаются по частицам краски установить производителя. Беда в том, что это дело у них не числится в первоочередных. Но Лу нажимает.

– Тогда что может означать машина?

– Не знаю. Может, последняя карта прояснит.

– А больше трех нельзя?

– Это ведь не обычная гадальная колода, – пояснила Касси.

Венди невольно улыбнулась:

– Да уж!

– Понимаешь, я руководствуюсь интуицией, а она подсказывает, что три – правильное число. Так было с самого начала. – Взгляд Касси затуманился, словно от мучительного воспоминания, а потом она снова спокойно взглянула на Венди. – Джо вечно требует четыре карты, чтобы получить вести с четырех сторон мира, как он говорит, но наследие кикаха – не мое наследие.

– А что говорит твоя интуиция о розовом «кадиллаке»?

– Ничего. А твоя?

– То же самое.

– Тогда открывай последнюю карту, – сказала Касси.

Венди сдвинула с колоды следующую карту, перевернула ее, внутренне собравшись и готовя себя к чему угодно, однако последняя картинка говорила ей не больше, чем розовый автомобиль. На ней оказалась пара волков, очень похожих друг на друга в своем волчьем облике. Над ними были лица двух разных женщин. Одна – видимо, Джилли. Другая напоминала дешевую копию Фарах Фосетт – телеактрисы семидесятых годов. Главным образом прической.

– Они что, из волчьего народа? – спросила Венди.

Касси подняла взгляд от карты.

– В них – души волков. Это я вижу. – Она села на пятки и вздохнула – Не много же мы узнали. Так же и у Джо вышло, перед тем как он ушел в манидо-аки.

– Куда ушел?

– В мир духов.

– Может, карты пытаются нам сказать, что темная Джилли… – она передернула плечами, – кто-то из звериного народа?

– И у нее есть подруга.

– Подруга с вышедшей из моды прической.

Касси наконец улыбнулась. Оставив карты на столе – три в ряд рядом с колодой, она вернулась на свой конец дивана.

– Можно мне их взять? – спросила Венди.

– Бери, конечно. Они не изменятся, пока не вернутся в колоду.

Венди не прикоснулась к первой карте, но взяла в руки две последние.

– Интересно, что сказала бы о них Джилли, – задумчиво произнесла она. – Может, ей бы они что-то подсказали?

– Первую карту…

– О, первую я не стала бы ей показывать. Только не хватало ей напоминать о том времени. А вот этих женщин она могла бы узнать. – Венди подняла карту с волчицами. – Или объяснить, что означает розовый «кадиллак». Ты не знаешь, который час? Я вечно забываю надеть часы.

Касси взглянула на свои:

– Почти девять.

– То есть время посещений кончается, – сказала Венди. – Пока мы туда доберемся, точно кончится. Но пробраться все равно можно. Ты же знаешь, как Джилли любит всякие загадки. Будет о чем подумать ночью. – Она вопросительно поглядела на Касси: – Картинки до тех пор продержатся?

– Должны бы…

– Так я возьму эти две, – сказала Венди, зажимая в руке обе карты. – А на ту больше никогда в жизни не посмотрю.

Она перевернула третью карту и засунула ее в колоду.

– Не надо… – предупредила Касси, но было уже поздно. Изображения на картах в руке Венди быстро таяли.

Венди вздохнула:

– Ну вот, я все испортила. Эти картинки были у нас единственными подсказками, а теперь их нет.

– Ты не виновата, – утешила Касси. – Откуда тебе было знать?

Венди с благодарностью кивнула, хотя, по правде сказать, что еще она могла услышать? Все равно это она, Венди, все испортила.

– Можно описать Джилли, что мы видели, – добавила Касси.

Венди понуро кивнула. Конечно можно. Только это совсем не то. Словами никогда не дашь такого точного представления. И Джилли, увидев карты, могла от неожиданности кое о чем проговориться, а рассказом такого не добьешься.

– Попробую завтра, когда зайду ее навестить, – сказала она.

– Я думала, ты сейчас к ней собралась.

Венди вздохнула:

– Карт нет, так что спешить уже некуда.


5

Чем чудеснее становится моя жизнь в стране снов, тем скучнее она в Мире Как Он Есть. Мне вспоминается Змей Ауроборос, поедающий собственный хвост. Проделываешь все эти упражнения и процедуры, а в конце концов оказываешься на том же месте. Если меня что убьет, так это бесконечные повторения.

Я всегда была, что называется, не слишком организованной личностью. Разбрасывалась – и это еще мягко сказано. Не то чтобы на меня нельзя было положиться. Если уж я за что бралась, так отдавала этому все свое внимание, будь то картина, посетитель в ресторане, старик, которого навещала в Сент-Винсенте, или просто болтовня с друзьями. Но я всегда хваталась за все сразу, перескакивала от одного к другому. А здесь день ото дня все то же самое.

Они говорят, что есть улучшение, и, может, оно и так – мимика почти восстановилась, и плечо снова обрело чувствительность, – но ходить я пока не стала и рисовать тоже. Даже поесть или дойти до туалета сама не могу. И это только физическая сторона дела. Есть и другое, о чем я никому не говорю. Не знаю уж почему. Может, потому, что это пугает меня еще больше, чем перспектива никогда не взять в руки кисть или карандаш, не встать на ноги, не суметь о себе позаботиться. Это что-то внутри меня, под кожей, в голове. Этого нельзя увидеть. Провалы в памяти, и хуже того – голова у меня не работает, как раньше.

Я уже говорила, что в детстве одинаково хорошо владела обеими руками, но это из меня очень рано выбили. Началось в школе, но мать занялась моим перевоспитанием с каким-то мстительным упорством. Мы с младшей сестренкой обе были такими, а все мальчики – правшами. И это, наверное, тоже восстанавливало ее против нас, только не спрашивайте меня почему. Я никогда не видела причин и не находила объяснений ее ненависти к нам, особенно ко мне. Я уговариваю себя, что сестренке стало легче, когда я сбежала, только кого я обманываю? Никак нельзя было оставлять ее там, но что я тогда понимала? Мне самой-то было лет десять, когда я начала убегать, а потом, на улице, мне уже было не до того, чтобы о других думать, – дай бог самой выжить.

А тогда, раньше – ну, по большей части все было в порядке. Пока мы не выбивались из ряда, пока делали, что велят. Но стоило нам сделать что-нибудь левой рукой: отрезать ветчины, взять ножницы, кинуть мячик – и порки не миновать.

Порка. Трепка. Взбучка.

Забавно… Сколько лет я не произносила этих слов. Но стоит их вспомнить – уже взрослой, – и в памяти встает Козлиный Рай, и возвращаются все слова, которые я пыталась выбросить из своего словаря. Я не стыдилась бедности. Я стыдилась невежества, которое меня окружало. Невежества, которое гордилось собой и всякого, пытавшегося учиться или вести себя по-другому, объявляло выскочкой.

Я к тому веду, что есть теория, по которой левши больше склонны к искусству, а правши – к аналитическому мышлению. А я, хоть и казалась правшой, на самом деле свободно пользовалась обеими руками, особенно в детстве. И с мышлением у меня было так же. Были спонтанность, интуиция, помогавшая создавать хорошие картины, но и с логическим мышлением было неплохо. С математикой, с логическими задачами.

А теперь это ушло. Числа больше не держатся у меня в голове.

Понимаю: кажется, не так уж это страшно, но попробуйте представить, что вы всю жизнь что-то умели и вдруг разучились. Это и к телу относится, но с головой особенно страшно. По-моему, это оттого, что мы уверены, будто всегда остаемся внутренне тем же человеком, что бы ни случилось с нашим телом. Может, с вами происходит что-то обычное вроде старения. Может, вам уже сорок, а в голове вечные пятнадцать. Человек таков, каков он внутри. Но когда он внутри начинает меняться…

Сегодня я не сумела бы сосчитать сдачу с самого простого счета, не говоря уж о чаевых. Раньше я могла рассуждать последовательно, пройти всю дорогу из пункта А в пункт Б, а теперь мой мозг сразу выдает заключение, и я понятия не имею, логическое оно или нет. Я просто чувствую, что так правильно. Это было бы хорошо для рисования – если бы я, скажем, могла удержать в пальцах карандаш, – но не так удобно в обыденной жизни. И еще эти провалы в памяти. Самый большой – черная дыра, которая зияет на месте полутора недель перед несчастным случаем. Ничего не могу вспомнить из того времени. До того – сколько угодно. И само столкновение. Но в промежутке – ничего.

Несчастный случай. Господи, до сих пор не могу о нем думать, и не потому, что не желаю признавать происшедшего. Просто… больно вспоминать. Все во мне сжимается; воспоминание такое яркое, будто это прямо сейчас происходит. Совсем не блекнет. Если на то пошло, даже становится ярче. С каждым разом действует все сильнее.

Слепящий свет, приковавший меня к месту. Мгновение, когда я понимаю, что железное чудовище сейчас сомнет меня.

Врывающийся в уши рев – пласты грохота, которые наваливаются друг на друга и смешиваются в оглушительную какофонию.

И хуже всего – удар. Влажный удар, когда машина врезалась в мое тело. Треск костей за миг до того, как меня подбросило в воздух. И боль, такая боль, какой и вообразить нельзя, если вы сами через это не прошли.

В момент удара у меня перед глазами не промелькнула вся жизнь. Наоборот, мозг словно замкнуло накоротко. Все воспоминания, составлявшие меня, будто рассыпались, как на скринсейвере в компьютере Кристи, где картинка разлетается на угловатые кусочки, только у меня получились сотни тысяч картинок из моей жизни, перемешанные как попало.

А потом был миг, когда все это исчезло. Когда я стояла над собой и видела свое неестественно распластанное тело и лужу крови, натекающей под ним. А может, и не стояла. Может, я выдумала это воспоминание, чтобы освободиться от боли. Потому что, подняв глаза от Сломанной Девочки, которой стала, я увидела Цинка, уличного мальчонку, который жил одно время в пустующей квартире вместе с моими знакомыми – Люцием и Урсулой, уличными артистами. И Цинк стоял посреди улицы, разглядывая меня, хотя я прекрасно знала, что он умер в 1989 году. И он говорил со мной, только я не понимала слов, хотя видела, как двигаются его губы, и по губам угадывала свое имя.

Я чувствовала, что он зовет меня к себе. Что он ждет меня. Но я не могла. Я хотела с ним пойти, но только время в тот миг вдруг застыло и приковало меня к месту.

Потом он покачал головой и стал отходить. Я смотрела, как он дошел до угла. В том квартале фонари не горели, но поперечная улица освещалась ярко. Один раз Цинк обернулся: маленький темный силуэт на фоне сияния. Потом снова отвернулся и шагнул в свет. И вот что самое странное: когда он шагнул в свет, из всех переулков с обеих сторон квартала выкатились велосипеды – выкатились из темноты, крывшейся в переулках, и провожали его, тоже исчезая в этом свете.

Я смотрела им вслед с чувством огромной потери. Это чувство разрасталось во мне, а потом я оглянулась и рухнула обратно в свое тело…

Следующее отчетливое воспоминание о Мире Как Он Есть – в противоположность стране снов, где я бродила, пока лежала в коме, – я просыпаюсь в палате реанимации и надо мной склоняется лицо Софи.

Все это не так уж странно, учитывая полученную мной травму, а вот другие, маленькие провалы пугают меня сильнее. Понимаете, мало того, что мой разум должен проложить в мозгу новые каналы связи, так еще приходится обходить эти маленькие черные дыры.

Я не сразу обратила на них внимание. В те первые дни я незаметно переходила от забытья к бодрствованию. Была такой слабой, что могла заснуть посреди разговора с посетителем. Где уж тут что-то заметить.

Но теперь, в реабилитации, я лучше осознаю, что происходит. Понятно, я все еще разбита, и приходится учиться жить с болью и беспомощностью. Это надолго, так что надо привыкать. Но теперь я уже не забываюсь каждые несколько секунд, так что черные дыры, терявшиеся в неразберихе снов и обмороков, стали заметнее.

Они не похожи на те ящички, в которые я научилась запихивать плохие воспоминания времен детства и уличной жизни. Ящички скрывают воспоминания, но я всегда знаю, что в них лежит. И я могу их открыть, если захочу. Если нападет припадок мазохизма. Или если это будет нужно, чтобы помочь кому-то. А эти дыры – просто дыры. Там ничего нет, ничего не прячется, нечего открывать. Из моей памяти вырезаны кусочки, и мне их не вернуть.

Я никому в этом не признаюсь и не могу объяснить почему. Разве только из-за того, что мое беспомощное тело постоянно ворочают и осматривают, и мне не хочется, чтобы лезли еще и в голову. Меня уже столько осматривали в больнице: нейрохирург, просто хирург, физиотерапевт, специалист по трудотерапии, по респираторной терапии, по рекреационной терапии… И у каждого свои рецепты и методики.

И здесь почти то же самое: сиделки, сестры, терапевты, консультанты, психологи, священник, интересующийся, не скучно ли мне… Непрерывно кто-то меня осматривает, переворачивает среди ночи, дает таблетки, спрашивает, как дела.

Не подумайте, что я не благодарна за помощь. Мне хочется отсюда выйти, а самой не справиться. Просто давайте сначала наладим тело, а потом уж займемся головой. Думаю, я проживу и без логики, и без математики, и, может быть, даже с черными дырами в голове, лишь бы врачи не копались в содержимом моих мозгов так же дотошно, как разбираются с телом.

Но Джо сказал, что прежде всего надо навести порядок у меня внутри, а потом уже браться за починку Сломанной Девочки, так что я теперь в полной растерянности. И без того было трудно решить, как справиться с детскими травмами тридцатилетней давности. Если, заперев их в коробочки, я ничего не добьюсь, то уж не знаю, что и делать. А теперь еще это…

Остается, пожалуй, только надеяться, что Джо найдет способ меня вытащить.

Джо

Манидо-аки, 1999


Потребовалось время, чтобы разыскать манидо-тевин Кода – ту красную скалистую гору, где живет его сердце. Тут мало растительности: только нижние каньоны и северные склоны поросли горным можжевельником и кедровником, а южные – елями и гибкими желтыми соснами. Пожалуй, эта высокая одинокая вершина могла бы кое-что рассказать о пустоте в жизни Коди, вернее, о пустоте, царившей там до тех пор, пока ее не заполнила, если верить Джеку Вертопраху, сестричка-ворона.

Я попытался вообразить, как это могло случиться: как-никак, Коди есть Коди – сплошные желчь и уксус, – а потом решил, что это не важно. Главное, что они со своей дамой из врановых – друзья и любовники и живут не только друг с другом, но и друг для друга. Понятия не имею, как им это удается, но что удается – знаю. Потому что они здесь не живут. По правде сказать, я никого не вижу. Ни птиц, ни даже грифа-индейки. Глядя с опушки леса на голую вершину, я угадываю, что Коди давно здесь не было. Все выглядит заброшенным. Оно и понятно: долгое одиночество Коди утонуло в его новообретенном счастье, и ему теперь ни к чему прятаться здесь. Пустынные склоны больше не отражают состояния его сердца.

Я задумываюсь, обзаведется ли Коди новым манидо-тевин или старый понемногу изменится, приспособившись к переменам в его жизни. Никаких твердых и жестких правил тут нет. Таков уж наш мир духов. Твердых и жестких законов здесь не бывает. Стоит вам решить, будто вы уже все поняли и разобрались, как оно действует, тут же оно и изменится. Потому-то некоторые и называют эти края Изменчивой страной.

Я покидаю опушку и начинаю подниматься по склону, огибая сосны и заросли сухой травы. Пересекаю осыпь и вхожу в устье каньона. Склон здесь круче, но, покрутившись немного, я натыкаюсь на серпантин, который выводит меня к вершине.

Она не такая плоская, как казалось снизу. Куда ни глянь – груды каменных обломков, иные величиной с легковой автомобиль. Растет здесь и несколько сосенок с колючими шишками: корявых, прижавшихся к земле, что есть мочи вцепившихся в скудную почву в расщелинах скалы. В Неваде и Калифорнии я видел деревья этой породы, которым было по четыре тысячи лет, но мягкое пение здешних говорит мне, что они еще старше.

Я выхожу на дальний край вершины, и у меня захватывает дух. Насколько видит глаз, протянулись каньоны, если только «каньоны» – подходящее для них слово. Скорее они напоминают огромный амфитеатр, врезанный в отвесный склон плато, чей дальний конец теряется в тенях заката. Ветер и вода, замерзающая и тающая в трещинах камня, создали волшебный мир разбросанных здесь и там шпилей и башен, и мне вспоминаются красные скалы в штате Юта – их там называют «шаманами» или «гоблинами».

Я стою над обрывом, упиваясь видом, пока не уходит солнце, а потом поворачиваю назад. Я ищу ключ и нахожу его за порослью корявых сосен. Когда спускаются сумерки и в прудике отражается луна, я узнаю картинку с карты Касси, однако Нокомис нигде не видно. А все-таки кто-то недавно ночевал здесь. Я бы сказал, что следы оставил Коди, пока его не подцепила девушка, если бы они не были совсем свежими. Постель – наломанные в лесу ветви можжевельника и сосен – и кострище. Под выступом скалы сложена небольшая поленница дров.

Из этих дров я складываю костерок и достаю из рюкзака жестяной чайник. Набираю ключевой воды и ставлю чайник на камни, которыми обложил костер. Когда вода начинает бурлить, подсыпаю молотого кофе, перемешиваю прутиком и оставляю хорошенько настояться. Ручку придерживаю рукавом, пока она не остывает на ночном воздухе. Здесь становится прохладно, не то чтобы по-настоящему холодно, но одеяло для ночлега пригодится – и говорить нечего.

Забавно – есть мне совсем не хочется. Я весь день провел в движении и должен бы нагулять аппетит, но сейчас мне ничего не нужно, кроме кофе и сигареты. И окружившей меня тишины. После долгой спешки, в которой я пребывал с начала своих поисков, мне нужна передышка – время обдумать, что делать дальше. Наверное, напрасно я надеялся найти здесь Нокомис, но в том-то и беда с картами Касси. Может, лучше ими совсем не пользоваться. Стоит истолковать определенным образом то или иное изображение, как забываешь о других возможностях.

Не то чтобы я винил Касси или ее карты. Мог бы и не просить ее раскинуть их для меня. Но состояние Джилли меня очень тревожит, и я совершаю те же ошибки, что и всякий, кто ищет скорого решения задачи. Только в жизни так не выходит – ни здесь, в манидо-аки, ни во внешнем мире. Я давным-давно это знаю, но постоянно забываю об этом, как и о том, что если осложнение возможно, оно обязательно возникнет.

Чем, вероятно, и объясняется появление гостя.

Давно стемнело, и я берусь за вторую чашку, когда слышу шаги. Мелкие камешки скрипят под сапогами. Сперва я решаю, что вернулся Коди, и надеюсь только, что он в самом деле проникся симпатией к врановым, но беспокоюсь я напрасно. Первым делом я узнаю сияние души своего посетителя, а потом уж различаю долговязую фигуру и лицо. Всего-навсего Джек Вертопрах. Он улыбается мне, подходя к костру, и лунный свет отражается в его глазах, а пальцами он касается широких полей шляпы.

– Ты что, гоняешься за мной? – спрашиваю я.

– Если бы и гонялся, – отвечает он, – ты не слишком старался скрыть свой след.

Запасной кружки у меня нет, так что я протягиваю ему свою – еще почти полную. Джек улыбается и с удовольствием делает глоток.

– Ты всегда умел варить кофе, – говорит он. – А подымить ничего нет?

Никто из моих знакомых не курит столько, сколько Джек, но с собой курево он никогда не таскает.

– Что стряслось? – спрашиваю я, протягивая ему кисет. – Твоя пума нашла себе кого получше?

– Лучше не бывает, – уверяет Джек.

Самоуверенность у нас, псовых, в генах. Мы неизменно верим, что все в мире выйдет по-нашему, как бы нас ни прижало. Взгляните на Коди, и поймете, что я имею в виду. Он король оправданий. Вы не поверите, с каким треском проваливались дела из-за него, а все он не виноват. У меня, с моей половиной вороньей крови, дело должно было бы обстоять вдвое хуже – если вам кажется, что псы слишком самоуверенны, проведите часок с кем-нибудь из моих чернокрылых родичей, – но у меня еще есть Касси, которая не дает мне зарываться.

Джек прикуривает выигранной у Кода зажигалкой «Зиппо» и возвращает мне кисет.

– Так что же ты ее оставил? – спрашиваю я.

– Да я до нее и не добрался.

Я поднимаю бровь.

– Как разобрался, что у нас творится, – поясняет он, – сразу понял, что на ухаживания времени не остается, как бы хороша ни была девчонка. – В его голосе улыбка, но у Джека такой уж голос – в нем всегда улыбка, что бы ни случилось.

– А что творится? – спрашиваю я.

– Тот единорог, которого мы похоронили, – он ведь был не первый. Судя по тому, что я слышал у Харли, он уже двенадцатый, если не тринадцатый.

Я киваю, показывая, что слушаю.

– Ты знаешь, что это значит, – говорит Джек.

– Они повадились убивать…

– Вот именно.

Он смотрит в ночь, выдувает в темноту клуб дыма.

– И думаю, благодаря этому их кровь волшебна, – прибавляет он, помолчав. – Такие сновидцы искали бы разнообразия, если бы убийство единорога не давало им особых преимуществ.

– Или просто они предпочитают трудную охоту, – говорю я.

Мы оба слышали, что единорога загнать сложнее, чем любую другую дичь. Да еще этот их фокус с исчезновением, когда они ступают на тропу духа. Я и сам неплохо отыскиваю эти тропы, но это умение дается не сразу, и даже когда навостришься это делать, приходится почаще тренироваться, чтоб не потерять хватки. Большинству просто не хватает времени.

Но Джек качает головой:

– Нет, не так все просто. Ты же знаешь этих сновидцев. Дай им лишь попробовать зелья, и они черпают в нем только силу, а о духе и не вспомнят. Кровь единорога дает им силу. Силу и бесстрашие.

Я вспоминаю глаза волчицы и киваю. Она только потому не бросилась на нас, что видела впервые. Хватило ума сначала изучить незнакомцев.

– Вот такие у нас дела, – говорит Джек.

Я выжидаю, но он молчит, и тогда я спрашиваю:

– А мы тут при чем?

– Не ты ли вечно призывал быть ответственнее? – удивляется он.

– И что ты предлагаешь? – возражаю я. – Стеречь единорогов и защищать их?

– Нет, просто убить тех волчиц.

– Убить…

Один из моих недостатков – по крайней мере, с точки зрения прочих псовых – в том, что я всегда предпочитаю избегать столь кардинальных решений. Я умею быть жестким, если приходится, только, на мой взгляд, насилие никогда ничего не решает. Убив кого-то, ты, может быть, и справишься с одной проблемой, но будешь тащить на себе груз убийства до конца твоих дней. Еще несколько убийств, и в тебе не остается места для роста души. Жизнь становится тяжким бременем, и ты кое-как ползешь по ней.

– Они порочат имя псов, Джо.

Но дело не в том. Я по глазам его вижу: похороненный нами единорог оставил шрам на сердце Джека. Я понимаю, что он чувствует, и отвечаю ему медленным кивком. Стоит вспомнить тот раз, когда я видел живого…

– Да, – говорю я рассеянно, – надо нам их остановить.

– Что-то я тебя не понимаю, – говорит Джек. – Ты же у нас поборник справедливости. Как увидишь зло, тут же бросаешься его искоренять. А теперь…

– Мысли у меня не тем заняты.

– Все думаешь о своей сестре?

Я киваю:

– Из головы не идет с тех пор, как ее сбила машина. И никто не может ей помочь, кроме разве что Нокомис.

– И то вряд ли, – вставляет новый голос. Первая мысль – вернулся Коди. Но тут Джек его окликает по имени, и я узнаю Нанабозхо, остановившегося на краю освещенного круга. Он койот, как и Коди, так что перепутать нетрудно, только Бо пониже ростом и глаза у него разные: один карий, другой – цвета голубоватой стали. Меня сбило с толку то, как он появился, незаметно для нас с Джеком, но я быстро соображаю, что этот манидо-тевин будит эхо в сердцах многих койотов.

Так оно и бывает с домами сердец. Вы всегда можете оказаться в своем доме, где бы ни были. Как пальцами щелкнуть. Наверно, потому и следы такие свежие, что Бо здесь ночевал.

– Что ты такое говоришь? – удивляется Джек.

Бо подходит и садится у костра.

– Я виделся с Джоленой, – объясняет он, – и она сказала, что Джо просил присмотреть за его подружкой.

– За Джилли, – вставляю я.

Он кивает:

– Славная девочка. Я захожу составить ей компанию, когда бываю в том углу Большого леса. Она мне и сказала, что Старуха уже навещала ее.

– Они говорили?

– Не словами, – отвечает мне Бо, – и Джилли ничего не поняла. Зато я понял. Она была Белой Бизонихой, Джо, а тебе известно, что это значит. Она вернулась на тропу бизонов, и никто из нас в ближайшее время ее не увидит.

– Но…

– Ты замечаешь, что происходит с внешним миром? – перебивает Бо. – Там все идет к чертям, разве не видно? И ты надеешься, что она станет беспокоиться об одной раненой девочке, когда ее мучит боль целого мира? Вернее даже, агония. Мир уминает, Джо, и уже не так медленно, как верно. Лавина стронулась, и ее не остановить. Думается, Старуха посмотрела на твою Джилли и решила, что там нет ничего такого, с чем девочка сама не смогла бы справиться.

Этого я и боялся. Нокомис все дальше и дальше уходит от забот отдельного человека, и причины тому ясно описал Бо. Когда целый мир в беде, собьешься с ног, разбираясь с каждым по отдельности.

Пожалуй, отыскать ее мне не по силам, да и взялся я за это, приходится признать, скорее для того, чтобы не пришлось заставлять Джилли делать то, что должно быть сделано. Самой отыскать в себе больное место и самой разобраться с тем, что ждет ее. Друзья могут стоять рядом, держать ее за руку, предлагать поддержку, но никто не сделает этого за нее.

– Чем она так важна-то? – спрашивает Бо.

– Она – друг, – отвечаю я. Это должно бы все объяснить, и объясняет, только…

– Понятно, – говорит Бо, – но там еще что-то происходит. В ней такой свет, какого я никогда раньше не видал.

– Не знаю, – отзываюсь я. – Но это что-то значит. Она не зря пришла в мир.

– Никто не приходит зря, – говорит Джек, и в кои-то веки в его голосе не слышно улыбки.

Я киваю:

– Просто мне этот свет говорит, что она может изменить что-то для стольких людей, скольких ни тебе, ни мне не коснуться.

– Ты бы сам на нее посмотрел, – говорит Бо Джеку, – тогда бы понял.

Джек переводит взгляд с него на меня. Я пытаюсь объяснить:

– Она как… как…

Мне не найти слов. Я отвожу взгляд от огня и в тот миг, пока не включилось ночное зрение, вижу одну только тьму. Потом одна за другой появляются звезды. Луна такая большая и яркая, что цвет у нее почти белый.

– Она как те единороги, – наконец говорю я Джеку. – В ней огонь, рядом с которым хорошо даже просто стоять. Он согревает душу.

Мы молчим. Бо наливает себе моего кофе, берет моего табачку из кисета и свертывает для всех по самокрутке, а Джек дает нам прикурить от своей «Зиппо».

– Это не Кода ли зажигалочка? – спрашивает Бо.

Джек кивает:

– Выиграл в карты… – Он задумчиво косится на Бо. – Кстати, о Коди: разве это не его манидо-тевин?

– Был, – отзывается Бо. – Теперь он в другом месте – сплошное сияние солнца и цветы. Представь себе пустыню, где все кактусы вечно в цвету, а под ногами ковер золотистых маков и розовых кошачьих лапок.

Я улыбаюсь:

– Так он в самом деле влюблен?

Бо кивает.

– А как насчет тебя? – любопытствует Джек.

– Насчет меня? – повторяет Бо.

У него такой вид, что сразу ясно: он ушел в себя, оглядывается в далекое прошлое, которое, может быть, и не хочется вспоминать, но невольно вспоминаешь, задеваешь снова и снова, как незажившую ранку. Каждый раз сковыриваешь струп и не даешь ей затянуться.

Бо вздыхает:

– Мне сейчас как раз и нужно такое одинокое место. Я, надо полагать, в чем-то похож на Старуху. Чем больше выхожу во внешний мир, тем мне больнее. Только здесь и отдыхаю.

Джек поворачивается ко мне:

– Видишь, о чем я говорю? Вот почему мы должны остановить тех волчиц. Мало, что ли, того, что они творят с собой и своим миром? Может, там мы и не можем им помешать, но здесь сумеем.

– Закрыть для них двери сна, – задумываюсь я – так, чтобы они никогда не смогли вернуться.

Что я умею, так это открывать и закрывать двери духа. Должно быть, сказывается воронья кровь.

Джек качает головой. Следовало ожидать. Он ведь уже сказал, что считает нужным сделать.

– Нет, – говорит он. – С такими, как они, этого недостаточно. Надо с ними покончить.

– Бешеную собаку, – добавляет Бо, – нельзя оставлять в живых.

Я снова вспоминаю убитого единорога, темное пламя в глазах волков, терзающих труп, упивающихся горячей кровью.

– Наверно, ты прав, – неохотно признаю я. – Та волчица, что водит стаю, сильна. Закрой перед ней двери, и она найдет другие. – Мой взгляд упирается в лицо Джеку. – Но как нам их найти? Манидо-аки – огромный древний мир. В нем можно искать их до конца наших дней.

Джек снова качает головой.

– Нам их искать не придется, – говорит он. – Они сами нас найдут. Я видел по их глазам, когда мы отогнали их от добычи: прежде они не ведали о нашем существовании, но теперь, бьюсь об заклад, станут искать нас, чтобы попробовать, сладкая ли у нас кровь.

Человеческое лицо Бо, отхлебывавшего кофе из моей кружки, сменяется хищной усмешкой койота.

– И тогда мы с ними покончим, – говорит он. Я все думаю о тех волчицах. Было в них что-то беспокоящее, что-то знакомое, но я никак не соображу что. Знаю только, что старый трюизм снова подтверждается: если осложнение возможно, оно возникнет.

Все же я медленно склоняю голову, соглашаясь.

– Тогда мы с ними покончим, – повторяю я. Надеюсь только, что мы не повторяем вечную ошибку Коди, который делает то, что ему кажется правильным, а на самом деле только заваривает кашу еще круче и солонее.

Джилли

Ньюфорд, май 1999-го


Софи сама не знала, почему, стоило зайти разговору о стране снов, на нее нападало желание все отрицать. Ведь в глубине души она не сомневалась в ее существовании. Просто говорить об этом вслух было невозможно.

Иногда она задумывалась, не кроется ли тут обычный эгоизм: стремление сохранить что-то особенное только для себя. Самой остаться особенной. Хотя она знала – ничего особенного в ней нет. Страна снов открыта и для других – и для многих в большей степени, чем для нее. Стоило вспомнить хотя бы Джо, переходящего из мира в мир с такой же легкостью, с какой другие переходят улицу.

Но ее преследовало ощущение, что, признав открыто реальность своих снов, она рискует потерять их.

Ужасно трудно было с этим примириться. Она считала себя человеком щедрым, особенно с Венди и Джилли, и искренне полагала, что готова поделиться с ними чем угодно, тем более разделить радость жизни в Мабоне. Но едва заходил разговор о том, существует ли тот, другой мир, как что-то в ней замыкалось и с губ само собой срывалось отрицание.

Рациональная половина мозга Венди охотно соглашалась с этими отрицаниями: разумеется, мир – то, что мы видим, не больше и не меньше, а все прочее – сны да иллюзии. Но Софи видела, как бесилась иной раз Джилли. Может, даже обижалась, хотя ни разу не сказала об этом. Впрочем, Джилли редко говорила о том, что ее в самом деле заботило, будь то старые обиды или новые, так что ее молчание ничего не значило.

«Отличный пример тому – несчастный случай, уложивший ее в больницу, а также гибель сказочных картин», – размышляла Софи, входя в отделение реабилитации и приближаясь к палате Джилли. Часы посещений заканчивались, и в здание уже прокралась ночная тишина. Шаги гулко отдавались по мраморному полу, а из двери соседа Джилли, практикующего буддиста, тянуло ароматом восточных благовоний. Войдя в палату, Софи увидела, что подруга спит или, по крайней мере, лежит с закрытыми глазами. Она задержалась в дверях, вспомнив то странное ощущение опрокинувшегося мира, которое посетило ее при виде Джилли, выходящей из парадного собственного дома. Конечно, этого не могло быть. То была не Джилли.

– Ты входить собираешься?

Софи моргнула, встретив взгляд подруги. Чуть кривоватая улыбка тронула губы Джилли. Паралич лицевого нерва почти прошел, и говорила Джилли теперь так же внятно, как прежде. Если бы и остальное было так же хорошо!

– Я думала, ты спишь, – отозвалась Софи.

Джилли качнула головой:

– Просто отдыхала. День был беспокойный.

Софи вошла и присела на край кровати. Зная расписание процедур и упражнений, она не сочла последнее заявление Джилли преувеличением.

– Я боялась застать у тебя толпу гостей, – сказала она.

– Понемножку рассосалась, – ответила Джилли, – и я даже отчасти рада. Хочу сказать, приятно, что о тебе заботятся и все такое, только вот это сломанное тело, что лежит на кровати, очень мешает нормальному общению с людьми.

– Смотрят на тебя и стараются не видеть…

– Вот именно. Притом люди, от которых уж никак не ожидала. Например, Изабель. Каждый раз как упрется взглядом мне в лицо, так и не отводит его.

– Наверное, некоторым просто неловко.

– Наверное… Но довольно о трудностях и испытаниях, выпавших на долю прикованной к кровати героини. Ты зачем вернулась?

Софи уже побывала у нее утром.

– Хотела кое-что с тобой обсудить, – сказала она.

Джилли нарочито тяжко вздохнула:

– О-хо-хо!

– Ничего серьезного, – начала Софи и тут же поправилась: – Ну, разве что немножко.

– Я тут ни при чем! Меня там и не было. Я даже не знаю того типа, который заявляет, что это моя работа!

Софи не удержалась от смеха:

– Ты ведь еще даже не знаешь, о чем я хотела поговорить.

– Понятно. Но оправдаться на всякий случай не помешает.

– Не в чем тебе оправдываться.

– Какое облегчение!

Софи покачала головой и испытующе взглянула на подругу. Приятно было видеть, как Джилли дурачится по-старому. За несколько недель Софи успела соскучиться по ее шуточкам. Еще приятнее, что веселье казалось ненаигранным. Все как в старые времена, разве только Джилли следовало бы скакать по комнате или сидеть, перекинув ноги через ручку кресла и болтать пятками с непринужденностью ленивой кошечки.

– Я про страну снов, – заговорила Софи. – Ты последнее время мало о ней рассказываешь.

– Ах, про страну снов… – протянула Джилли.

В ее глазах промелькнула настороженность, и Софи стало неуютно от мысли, что между ними впервые появились секреты.

– Чудесное место, – продолжала Джилли, – хотя его, конечно, не существует.

Неприятное чувство в груди переросло в ощущение, что острие ножа подбирается прямо к сердцу.

– Вероятно, я этого заслуживаю, – сказала Софи.

Джилли недоуменно сдвинула брови, потом улыбнулась:

– А, понимаю. Ты думаешь, я это говорю в отместку за твое вечное неверие?

– А разве нет?

– Ну, может, немножко.

Взгляд Джилли сместился за плечо Софи, словно она разглядывала что-то сквозь стену палаты.

– Странное дело, – продолжала она, – чем больше времени я там провожу, тем меньше мне хочется об этом рассказывать. Тем более рассуждать о том, как сны связаны с Миром Как Он Есть и сколько в них правды.

– Потому что кажется, если об этом заговоришь, можешь их лишиться?

Джилли не скрыла удивления:

– Что-то в этом роде. Как ты… – Она сбилась и тут же ухмыльнулась. – У тебя такое же чувство, да? Вот почему ты всегда так говорила – или, вернее, не говорила…

Софи нехотя кивнула. Даже легкий кивок казался слишком большим откровением. Она ощутила привычную тяжесть в груди, но под ней – другое, незнакомое чувство. Словно она подошла к двери запертой комнаты и вдруг оказалось, что дверь открывается от легкого прикосновения и за ней лежит свобода. Софи перевела дыхание, успокаивая себя.

– Я не могу объяснить, – сказала она Джилли.

– Думаю, и не надо объяснять, – ответила та. – По крайней мере, мне, потому что я и так понимаю.

– Как ты думаешь, почему это так?

Джилли медленно покачала головой, и Софи невольно засмотрелась, радуясь, что к Джилли возвращается хоть небольшая свобода движения.

– Кто знает, – сказала Джилли, – может, та страна сама так защищает себя. Пожалуй, если бы слишком многие поверили в страну снов и поняли, как можно ее преображать, в мире снов воцарился бы невообразимый хаос.

– Зачастую там и так хаос.

Джилли улыбнулась:

– Так говорит Джо, когда он в настроении учительствовать. А может, есть и другая причина, почему мы не хотим верить в страну снов. Может быть, это защитный механизм нашего собственного мозга. Знаешь, все старые сказки говорят, что из волшебной страны возвращаешься либо поэтом, либо безумцем. Думаю, наш мозг просто боится сойти с ума.

– Разве что левое полушарие.

– Понятное дело.

– Тогда, значит, Венди там уже побывала, – заключила Софи.

– Может, и побывала – сны ведь не всегда запоминаются. Джо говорит, там каждый бывает, когда спит и видит сны, но большинство считает это просто забавами мозга, развлекающего спящее сознание.

– Очень похоже на Джо.

Джилли улыбнулась:

– Цитирую близко к тексту.

Софи вздохнула:

– Все равно это не объясняет, почему нам так трудно признать подлинным то, что пережито там. Просто взять и сказать, что страна снов… – Она поймала себя на том, что ей все еще трудно выговорить это, и сделала над собой усилие: – Ну, ты знаешь. Существует. И почему мы не можем найти там друг друга.

– А ты как думаешь почему? – спросила Джилли. – Только не говори, мол, потому, что мы видим разные сны, а то я тебя стукну. Когда смогу, конечно.

У Софи сердце разрывалось от боли за подругу. Она и представить не могла, как умудряется переносить такое непоседа Джилли.

– Я правда не знаю, – сказала она, играя уголком простыни, а потом подняла взгляд к лицу Джилли. – От меня, знаешь ли, ждут, что я там за тобой присмотрю.

– Венди?

Софи кивнула:

– Наша поэтесса за тебя беспокоится. Боится, как бы ты не ушла в страну снов навсегда.

Джилли смотрела мимо нее, в окно. Взгляд стал далеким и отстраненным.

– Ушла бы, если б могла, – тихо проговорила она.

– Что?

– Не во сне… – Джилли снова смотрела в лицо подруге. – А как уходит Джо. Пересекая границу в собственном теле – во плоти. Если бы я могла по-настоящему уйти, то не знаю, вернулась бы назад.

– Но… почему? Разве ты здесь несчастна? Или ради волшебства?

Джилли вечно твердила, как ей хочется приобщиться к волшебству. Жить внутри сказки, а не смотреть на нее снаружи. Знать, что происходит с волшебными созданиями, когда сказка кончается, – если она когда-нибудь кончается. И каково быть частью того мира.

– И то и другое понемножку, – ответила Джилли. – Хотя нет. Это не совсем правда, потому что я в общем-то совсем не несчастна. То есть не была несчастной до того, как сюда попала. Последнее время даже улыбка кажется чем-то вроде подвига.

Софи понимающе кивнула:

– Просто у меня всегда было такое чувство, будто там, на той стороне, меня что-то ждет. Не в Мире Как Он Есть, а в стране снов. Что в волшебной стране для меня есть место, и однажды я окажусь там, если заслужу, или дождусь, или добьюсь. Или… – она слабо улыбнулась, – там мой дом, настоящий дом. Иногда мне так хочется туда, что даже больно становится.

Софи долго смотрела на нее.

– Я… я и не знала, – заговорила она наконец. – Ты никогда ничего такого не говорила.

– А как такое скажешь? – усмехнулась Джилли. – Как можно объяснить это, чтобы тебя не приняли за сумасбродку? – Заметив взгляд Софи, она поправилась: – То есть еще большую сумасбродку, чем меня и без того считают.

– Не думала, что для тебя это важно.

– Пусть не важно. Не слишком важно. Но мысль о доме, который ждет меня где-то в волшебной стране, так дорога мне, что я просто не перенесу, если над ней станут смеяться.

– Я не смеюсь…

– Нет, – согласилась Джилли, – и даже не притворяешься больше, что такого не может быть.

Софи снова почувствовала себя виноватой, но она знала Джилли и понимала, что в ее словах нет упрека.

– Кстати, – продолжала Джилли, – я хотела обменяться с тобой впечатлениями.

Софи догадывалась, о чем пойдет речь, и уже почувствовала знакомую тяжесть в груди и сердцебиение, но твердо решила на сей раз не замыкаться, несмотря ни на что, открыться целиком. Как ни странно, от одного этого решения ей сразу стало легче.

– О чем? – спросила она.

– Ну вот, ты, засыпая, думаешь о переходе, или все получается само собой?

– Я просто закрываю глаза, – сказала Софи, – и я там: обычно на том месте, где была прошлой ночью, когда проснулась. А вот если хочется попасть куда-то еще, надо сосредоточиться, засыпая. А у тебя как?

– Примерно то же самое, хотя наладилось не сразу. Поначалу меня забрасывало куда попало – чаще в Мабон и в Большой лес. Но я хотела спросить – ты можешь заснуть и не переходить туда?

Софи покачала головой:

– По-моему, это от меня не зависит. Выбирать я могу только место, куда хочу попасть, да и то не всегда получается.

– А если бы ты могла прекратить это? Никогда больше не попадать туда? Ты бы перестала?

Софи задумалась о странной второй жизни в стране снов, прежде всего о человеке, который существовал только там, в Мабоне…

– Нет, – сказала она. – Конечно, нет.

– А ты хотела бы выбирать, когда уходить, а когда остаться?.. Ты не устаешь вечно бодрствовать?

«Ив самом деле, – подумала Софи, – иногда кажется, будто так и есть. Никогда не спишь. Здесь закроешь глаза, а миг спустя уже открываешь их на той стороне».

– Это не совсем так, – сказала она. – А ты устаешь?

Джилли помотала головой:

– Но ведь я и раньше не много спала.

И верно. До несчастного случая Софи иногда казалось, будто подруга вовсе никогда не спит.

– Пожалуй, я просто не могу понять, – сказала Джилли, – как мы обходимся без сна. Считается, что сон необходим для здоровья.

– И сновидения, – добавила Софи. – Мы ведь и снов не видим, раз то, что с нами происходит во сне, так же реально, как здесь. – Она усмехнулась. – А может, мы, наоборот, суперздоровы, раз наши сны такие реальные?

– О да! – Взгляд Джилли скользнул по укрытому простыней бессильному телу.

– Я не о том.

– Понимаю.

– Я как-то думала обратиться в клинику сна, – призналась Софи, – предложить им записать мозговые волны или чем они там занимаются, пока я… нахожусь в стране снов.

– Помню, ты говорила. Но ведь так и не пошла?

Софи покачала головой:

– Я струсила. А если они обнаружат, что со мной что-то не так? Или все мне объяснят, и я, поняв физиологию, узнав, как это получается, потеряю эту способность?

– Ты боялась из-за Джэка.

– Я понимаю, прискорбно, когда любовь у тебя только в стране снов, но это лучше, чем вовсе без любви.

– Я тоже чуть не закрутила там любовь, – сказала Джилли. – Точнее, могла бы до вчерашнего дня.

Она поведала о своем последнем приключении с Тоби в поисках волшебных веточек.

– Имей в виду, для меня он ничего не значит в том смысле, – добавила она под конец.

Софи ничего не ответила, и обе замолчали. Софи понятия не имела, куда увели Джилли ее размышления, но сама она думала о последних словах подруги о том, что Тоби Чилдерс на самом деле для нее ничего не значит. По большому счету для Джилли никто ничего не значил в том смысле, кроме Джорди, да и то Софи часто приходило в голову, что чувство Джилли к нему оказалось таким прочным только потому, что было невостребованным. А настоящей близости у Джилли ни с кем не получалось, и она давно уже не пыталась ее найти. Наследство старых ран, полученных в детстве и на улице.

Софи задумалась, намного ли лучше обстоит дело у нее самой. В реальном мире любовь у нее не складывалась, хотя подобных препятствий вроде бы не было. Жизнь без матери, бросившей ребенка, – совсем не то, что непрерывное сексуальное насилие в первые пятнадцать лет жизни.

– Так о чем ты хотела поговорить? – напомнила Джилли.

Софи, глубоко ушедшая в размышления, заморгала от неожиданности.

– Как ты собираешься присматривать за мной в стране снов? – добавила Джилли.

– Отчасти… – начала Софи и тут же умолкла, сообразив, что не знает, что сказать. Тема двойника была уж слишком фантастической, даже при общей фантастичности их беседы.

– И тут она умолкла, – продекламировала Джилли, – и все гадали, к чему обратились ее мысли.

Софи улыбнулась:

– Просто не знаю, как объяснить, чтобы ты не сочла меня совсем уже рехнувшейся.

– Вот видишь! Там становятся если не поэтами, так безумцами! Хватит с тебя страны снов, милая.

– Страна снов ни при чем, – возразила Софи. – Дело в том, что происходит здесь и сейчас, в Мире Как Он Есть.

– Ну рассказывай же!

Если бы не паралич, подумала Софи, Джилли сейчас склонилась бы к ней с азартным блеском в глазах. Глаза, впрочем, и так блестели.

– Мы видели твоего двойника, – сказала Софи. – То есть видела Изабель и видела я. Каждая по разу.

Она стала рассказывать, причем, взяв себя в руки, отказалась от попытки объяснить происшедшее с точки зрения здравого смысла. «Больше никаких тайн между нами, – поклялась она самой себе. – Никаких отрицаний».

– Вы уверены в этом? – спросила Джилли.

– За Изабель не отвечаю – хотя она явно уверена, но я знаю, что видела. Пусть мельком, но ты же меня знаешь.

– Как же, как же, ничто не ускользнет от взгляда нашей Софи.

– Но я также знаю, что тебя там быть не могло, если только… ты ведь не научилась возвращаться из страны снов в том теле, в котором там пребываешь?

– Не думаю, что такое возможно, – ответила Джилли. – То есть тогда я оказалась бы здесь в двух экземплярах, верно? И уж точно я. не помню, чтоб заходила на Йор-стрит.

– Чудно.

Джилли чуть наклонила голову:

– И немного страшновато.

Они опять замолчали. Теперь первой заговорила Софи.

– По-моему, я знаю, как нам встретиться в стране снов, – сказала она.

– И как?

– Заснуть вместе. В одной постели, держась за руки.

Глаза Джилли снова загорелись азартом.

– Я играю, – сказала она.

Софи рассмеялась:

– Чтобы ты да отказалась от игры!

– Верно. Один из множества моих талантов. Даже будучи Сломанной Девочкой, я всегда готова участвовать в любой кутерьме.

– Может и не сработать, – предупредила Софи.

– Да брось. Что нам терять?

– Совершенно нечего.

И она улеглась на кровать рядом с Джилли. Они лежали плечом к плечу, и, взяв руку Джилли в свою, Софи ощутила слабое пожатие.

– А ты сможешь заснуть? – спросила Софи. – Я имею в виду, вот так?

– Последнее время у меня это лучше всего получается, – отозвалась Джилли.

Софи хотела поспорить, но передумала и просто закрыла глаза. Она вслушивалась в дыхание Джилли и старалась дышать в такт. Спустя мгновение комната вокруг нее растаяла.


2

Однажды давным-давно…

Наверно, я все-таки не ожидала, что у нас получится. После стольких недель тщетных поисков Софи попытка заснуть вместе казалась – как бы это сказать – слишком очевидным решением. Однако же получилось. Я засыпаю в палате реабилитации, а открываю глаза в стране снов, лежа рядом с Софи на мягком мху. Мы все еще держимся за руки. Поворачиваемся друг к другу лицом, улыбаемся до ушей. Я хохочу, целую ее в нос, вскакиваю на ноги и приплясываю вокруг нее.

– Получилось! – распеваю я. – Полу-лу-полу-лу-получи лося!

Пытаюсь отбить чечетку, но тапочки тонут во мху, и стука не слышно. Ну и пусть. Все равно я не умею танцевать степ. Так что я просто кружусь, как кружилась маленькой девочкой, пока в моей жизни еще не было ничего ужасного, широко раскинув руки и запрокинув голову.

И тут до меня доходит, что Софи так и лежит на земле. И, взглянув на нее, я вижу, что она плачет. Я падаю на колени рядом с ней.

– Что с тобой, Соф? Нам бы полагалось радоваться.

– Просто… ты снова – ты…

Я не сразу понимаю, о чем она говорит. Она садится и трогает пальцами мою щеку. И тогда я догадываюсь. Я так привыкла становиться собой в стране снов, что больше не задумываюсь об этом. Но для Софи, которая последнее время имела дело только со Сломанной Девочкой, это потрясение.

– Ты посмотри на себя, – говорит она. – Точно такая, как в университете, когда мы познакомились.

Я улыбаюсь:

– Когда мы были задаваками-студентками и всё знали.

– Ты никогда не была задавакой.

– Да и ты тоже.

Помнится, Джо как-то говорил мне, что когда снишься себе в стране снов, то становишься такой, какой себя представляешь, какой себя видишь, – и не обязательно такой, какой ты выглядишь в Мире Как Он Есть. Но до сих пор я об этом не задумывалась. Неудивительно, что Тоби за мной ухлестывал, пока я его не разочаровала: он ведь считал меня беззаботной двадцатилетней девчонкой. Да я такая и есть, когда попадаю сюда.

Многие говорят, что в душе чувствуют себя подростками, – сколько бы лет им ни было и какую бы взрослую и ответственную жизнь они ни вели. Но мои подростковые годы заперты в ящичке для дурных воспоминаний вместе с детством, так что ничего удивительного, если я представляю себя вечной студенткой. Тогда я впервые почувствовала, что могу быть кем-то. Собой. Действовать, а не сопротивляться или подчиняться.

Софи тоже выглядит моложе – еще моложе меня. Ей лет восемнадцать, самое большее девятнадцать.

– Ты хоть раз здесь смотрелась в зеркало? – спрашиваю я.

Она улыбается и кивает. Глаза все еще блестят. «Забудь о Сломанной Девочке, – хочется сказать мне. – Пока мы здесь, она ничего не значит». Но говорить теперь незачем. Она уже справилась сама. Наверно, ей нетрудно переключиться на меня такую, с какой она знакома много лет, а не несколько недель, как со Сломанной Девочкой. Хотя она никогда не отводит взгляда, навещая меня.

– Здорово, да? – говорит она. – Если бы загнать этот восторг в бутылку и прихватить с собой, мы бы озолотились.

– Не представляю, как я выгляжу, – вздыхаю я, проводя рукой по волосам. Еще в первый раз попав сюда, я заметила, что здесь у меня длинные волосы, а не щетина, отрастающая на голове Сломанной Девочки. Но потом я не думала об этом.

– Хорошо бы зеркало, – говорю я.

– Замечательно выглядишь, – уверяет меня Софи.

Я вытягиваю вперед руку с растопыренными пальцами. Много недель я не держала в руках кисти, но вся рука в пятнышках краски.

– И в волосах тоже, – сообщает Софи, – как всегда. Должно быть, просто, – она ехидно усмехается, – один из твоих талантов.

– Зато дешевле, чем лак для ногтей!

– И намного колоритнее.

Я смеюсь вместе с ней.

– Обязательно надо захватить сюда и Венди, – говорю я.

Софи кивает:

– Где бы это «здесь» ни было.

Мы встаем и оглядываемся вокруг. Совершенно незнакомое место. Немного напоминает Большой лес, но кажется старше, хотя деревья и не такие громадные. И подлеска больше, а света меньше – сумерки переходят в ночь; воздух пропитан тайной лесных дебрей. Здесь так тихо, что мне слышно наше дыхание, и я начинаю раскаиваться, что поначалу подняла столько шума. Джо не устает повторять, что в стране снов много опасных мест. На первый взгляд это место не кажется особенно опасным. Будто находишься в одном из дальних и древних уголков тайны, где все наполнено звуками. И все же в воздухе висит угроза, и мои танцы с песнями могли привлечь внимание не слишком приятных существ.

– Ты не знаешь, где это мы? – спрашиваю я у Софи.

Она качает головой – не совсем тот ответ, на какой я надеялась.

– Не припомню такого места, – добавляет она. – Наверно, нам прежде, чем заснуть, надо было решить, куда хотим попасть.

Я сама не понимаю, почему мне вдруг стало неспокойно. Сколько раз переходила границу – ничего подобного не испытывала. Но здесь явно что-то не так.

– Может, мы на дальней окраине Большого леса, – говорю я. – Здесь все такое, знаешь… волшебное. Древнее.

– Немножко похоже на сказочный мир, где я впервые встретилась с Джэком, – говорит Софи.

Ее замечание меня не успокаивает. Кроме Джэка, в сказочном мире полным-полно злых духов, дремучих лесов и чудовищ, не говоря уж о непредсказуемой матушке Погоде с ее подружкой – избушкой Бабы-яги, гуляющей на курьих ножках. Если верить рассказам Софи, матушка Погода с равным успехом может тебе помочь или превратить в жабу. По настроению.

– Но ты ведь не думаешь, что мы попали в сказку? – спрашиваю я.

– Не знаю, – отзывается Софи, – но ты не слишком беспокойся. Вспомни, сколько раз ты мне повторяла, как тебе хочется побывать в сказке. А сказочный мир сплошь из сказок и состоит.

Я не сразу соображаю, что она дразнится.

Теперь мне вспоминаются рассуждения профессора о том, как сказки помогают людям преодолеть свои страхи. К которым, надо полагать, относятся и те ящички дурных воспоминаний, которые я храню у себя в голове, как на полутемном чердаке. Может быть, не так уж плохо очутиться в сказочном мире. Может, мне только и нужно пересказать себя, и не в чужой сказке, а в своей собственной.

– Ты вдруг стала такая серьезная, – говорит Софи. – Ты же понимаешь, что я шучу, да? На самом деле я понятия не имею, где мы.

Я киваю:

– Я как раз думала, что сейчас для меня сказочный мир – не самое плохое место.

Она вопросительно смотрит на меня.

– Помнишь, – объясняю я, – как Джо говорил, что мне сначала надо разобраться со старыми ранами и только тогда я смогу залечить новые?

Софи схватывает на лету:

– Ты про теорию профессора – насчет использования сказок как основы построения морали, способа решения проблем и прочего?

– Можешь предложить более подходящее место для воплощения его теории в жизнь?

– Да что ты? – возражает Софи. – Он же рассуждает метафорически. А подразумевает просто, что чтение сказок помогает выстроить сюжет своей жизни и справиться с собственными проблемами. Ключевое слово здесь «чтение». Он не имел в виду, что нужно буквально попасть в сказку.

– А я все понимаю буквально, – говорю я.

– Буквоедка ты наша.

Мы еще долго могли бы так препираться, если бы одновременно не услышали это. Не знаю, что именно мы услышали, но разом умолкли и затаили дыхание. Вот опять… Кто-то бежит через заросли, и звук шагов то приближается, то замирает. Мне представляется довольно крупный зверек, продирающийся сквозь кусты, перебегающий моховые полянки, где топот лап глохнет в мягком ковре, и снова вламывающийся в путаницу ветвей.

Вдруг совершенно неожиданно перед нами появляется рыжий зверек. Мы успеваем заметить человеческое лицо – вытянутую и заостренную, но явно человеческую мордочку – на лисьем теле, а потом пришелец снова скрывается, и шум его бегства затихает так же быстро, как возник.

Софи трогает меня за локоть. Я оглядываюсь, и мы без слов понимаем друг друга: кто-то гонится за человеком-лисом, а мы оказались между охотником и жертвой.

Первое, что приходит мне в голову, – броситься к ближайшему дереву, вскарабкаться побыстрее и повыше, но Софи уже указывает в чащу деревьев.

Волки.

Их поджарые серые тела еле видны в сумерках леса, но они приближаются длинными прыжками, совершенно беззвучно, хотя каждый в четыре раза больше маленького человека-лиса, которого они преследуют. Я уже насчитала четыре… нет, пять… нет, шесть серых теней. Они замечают нас позже, чем мы их. Должно быть, ветер дует от них к нам, а мы стоим так тихо, что они видят нас только в последний момент.

Они растягиваются полукругом шагов за двадцать от нас. Поздно лезть на дерево. Мне что-то не хочется поворачиваться к ним спиной в поисках подходящего ствола. Они стянут нас на землю прежде, чем мы доберемся до нижних ветвей, хотя ветки здесь и начинаются гораздо ближе к земле, чем у гигантов Большого леса.

– Может, они не нападут, – одними губами шепчет Софи.

Я киваю, хотя не верю в это, да и она не верит. В этих волках есть что-то особенно кровожадное, и мне не нужно вспоминать ужас на мордочке человека-лиса, чтобы понять: они шутить не станут.

Одна из волчиц отрывается от стаи и, ощетинившись, на прямых лапах приближается к нам. Вожак, думаю я, глядя, как остальные уступают ей дорогу. Мне кажется странным, что вожак – волчица, но когда они подходят ближе, я вижу, что вся стая состоит из самок. Смотрю в глаза волчице, и меня поражает горящая в них дикая ярость. И еще страшнее становится оттого, что в звериных глазах видится человеческий разум. Кто-то, одетый в волчью шкуру, ненавидит меня. Не просто как члена рода человеческого, а именно меня, и я ни черта не понимаю.

– Я… я слышала, волки не нападают на людей, – шепчет мне в ухо Софи, и чувствуется, как у нее перехватило дыхание. Я слышу в ее дрожащем голосе тот же страх, который заполняет и меня. – Разве не об этом нам твердят всякие «зеленые»?

Мне приходится прокашляться, прежде чем заговорить; я не могу оторвать взгляда от волчицы.

– Это не обычные волки, – говорю я.

– Конечно. Это волки страны снов.

– Нет, – говорю я, – ты посмотри на них. У них человеческие глаза.

– Ты думаешь, они из звериного народа – как в сказках Джека? И что это нам дает?

Я почти не слышу ее. Меня заворожила предводительница стаи. В этой волчице что-то знакомое и в то же время пугающее.

– Вот мы и попались, – шепчет Софи.

Я смотрю на нее и тут же опять перевожу взгляд на волчицу.

– А вот и не попались. Ты в своих приключениях в стране снов вечно забываешь самое главное.

– И что же?..

– Мы всегда можем проснуться!

И когда стая подтягивается ближе, вслед за первой волчицей, мы просыпаемся. По крайней мере, Софи.


3

Софи проснулась как от толчка. Сердце в груди бешено колотилось. Долгое страшное мгновение потребовалось ей, чтобы понять: волков больше нет, волки остались в стране снов, а они в безопасности, на кровати Джилли в реабилитации.

– Я и вправду вечно забываю, что можно проснуться, – сказала она, поворачиваясь к подруге.

И осеклась. Джилли лежала рядом с закрытыми глазами. Спала.

– Джилли, – позвала она, заставив срывающийся голос звучать твердо и не слишком громко, чтобы не встревожить медсестру на посту в коридоре.

Она подсунула руку под ближнее к ней плечо – то, что не было парализовано, – и слегка встряхнула.

– Джилли, – повторила она, – проснись! Ответа не было.


4

Я хотела уйти вместе с Софи, но что-то меня удержало. Волчица… Надо было понять…

– Ты меня знаешь, да? – спрашиваю я серого зверя с человеческим разумом в глазах. – Знаешь и не слишком любишь.

Волчица не отвечает, да в этом и нет нужды. Ненавидящий взгляд говорит за нее.

«Потрясающе, – думаю я. – В Мире Как Он Есть кто-то ненавидит меня настолько, что погубил все мои волшебные картины, и может быть, тот же человек сбил меня машиной. Может, несчастный случай был вовсе не случаем. А теперь здесь обнаруживается некто в волчьем теле и тоже ненавидит меня».

Пожалуй, мне следовало бы бояться больше, но мной овладело какое-то фатальное безразличие к опасности. Мне просто надо понять, кто эти волки и что они имеют против меня. Почему разум в этих глазах кажется таким знакомым. Я должна знать.

Но тут волчица бросается на меня, и инстинкт самосохранения наконец берет свое. Я просыпаюсь, и снова в реабилитации, в теле Сломанной Девочки, а Софи склоняется надо мной, тормошит.

– Почему ты не вернулась вместе со мной? – спрашивает она. – Ты же меня до смерти напугала.

Я чуть наклоняю голову – самое большее, на что способна в Мире Как Он Есть.

– Джилли? – окликает Софи.

Я прислушиваюсь.

– Что там было? Что тебя задержало?

– Та волчица, – медленно выговариваю я, – она мне знакома.

Софи смотрит на меня непонимающе.

– Она напоминает мне сестру, – поясняю я. Когда мои губы произносят эти слова, я вдруг понимаю, что сказала правду, хотя до сих пор не осознавала ее. Как будто некая глубинная часть подсознания вытолкнула из меня слова, а мозг только теперь постигает их смысл.

– Сестру? Но ты же с ней не виделась…

Софи смущенно замолкает. Не так уж много людей знают обо мне все. Что я сделала, в чем виновата. Но Софи знает. Думаю, она знает все мои секреты – даже те, о которых я ей не рассказывала. Как-никак, кровь эльфов, пусть даже она и не признает ее. По крайней мере, до нынешней ночи не признавала. Не знаю, как будет дальше, раз уж она решила больше не прятаться от правды.

– Сама не могу понять, – говорю я, – что ей делать в стране снов в теле волчицы?

– А почему ты вообще о ней подумала? – спрашивает Софи.

– Не знаю. Я, собственно, и не думала, но, как видно, что-то во мне подумало за меня. Наверное, где-то внутри я все время о ней думаю.

– Ты сама была ребенком, – говорит Софи. – Ну что ты могла сделать?

– Может быть, и не могла…

Все верно. Я была ребенком. А потом были годы на улице – целая жизнь, спрессованная в несколько коротких лет. И пока я не прошла через всю эту боль и муку, пока не выбралась на другую сторону, я даже подумать не могла о том, что оставила в старом домике на окраине Тисона.

– Зато я вполне могу понять, – говорю я, – что она ненавидела меня все эти годы.

Софи молча смотрит на меня. Видно, как трудно ей смириться с мыслью, что кто-то может меня ненавидеть. Хорошо, когда у тебя есть такая верная подруга. Но она представить себе не может, насколько плохо было в доме, где я провела детство, и ей не понять, почему то, что я оставила там сестру, было самым ужасным поступком в моей жизни.

– Ты знаешь, – добавляю я, – она выглядела точь-в-точь как я в том же возрасте.

– Ты имеешь в виду?..

Я киваю:

– Моя сестра.

Я вижу, как Софи медленно усваивает эту мысль. Не знаю, откуда взялась эта волчица в стране снов, зато это прекрасно объясняет все, происходящее здесь, в Мире Как Он Есть. Сбивший меня автомобиль. Уничтоженные картины. И даже появление двойника.

– Надо сказать Лу… – начинает Софи, но я уже качаю головой.

– На моей совести и так достаточно, – говорю я, – не хочу добавлять ей еще боли.

– Ты ничего плохого ей не сделала.

Я молчу. Все эти рассуждения я уже слышала. От Анжелы, от Венди и Софи, от Джорди. Все звучит очень логично и разумно, но не отменяет того, что я сделала. Ничто не отменяет – и не отменит.

Интервью

ВЫДЕРЖКИ ИЗ ИНТЕРВЬЮ С ДЖИЛЛИ КОППЕРКОРН,

ВЗЯТОГО ТОРРЕЙН ДАНБАР-БЕРНС

ДЛЯ «КРОУСИ АРТС-РЕВЬЮ»

В СТУДИИ МИСС КОППЕРКОРН НА ЙОР-СТРИТ в среду, 17 апреля 1991 года


– Вы о чем-нибудь сожалеете? Изменили бы что-то в своей жизни, будь у вас такая возможность?

– Пожалуй, нет. Тем, что мы есть, делает нас жизненный опыт, а меня вполне устраивает то, что из меня получилось. Мне жаль, если я кого-то обидела, но я никогда не причиняла зла намеренно – что, конечно, не оправдание, потому что мы все равно в ответе за все, что сделали, даже по недомыслию, – но, по крайней мере, у меня никогда не было намерения кому-то вредить.

– Можете привести пример?

– С десяти лет я убегала из дому, потому что жизнь там была не просто невыносимой, но и опасной.

– Так о чем же тут сожалеть?

– Я оставила там маленькую сестренку. После побега я несколько лет просто барахталась в грязи. А когда жизнь снова выровнялась, я вернулась, чтобы посмотреть, как ей живется, но они переехали, дом стоял пустой, и негде было узнать новый адрес.

Все эти годы я пыталась выяснить, что с ней сталось, но не сумела. (Долгая пауза.) А может, я недостаточно старалась.

Джилли

Ничего нет хуже, как оставить что-то недоделанным. Не важно, сколько лет прошло, – незаконченные дела возвращаются снова и снова, грызут нас и точат, как зубная боль, и на них, как на дрожжах, в наших умах бродит горькое ядовитое зелье: вина и стыд. Они отравляют удовольствие и порождают неудовлетворенность, которая в нашем сознании оторвана от настоящего источника, так что мы виним что-то другое и нагромождаем новые проблемы поверх старых. И в конце концов у нас в головах вырастает куча хлама, в глубине которой – тлеющий уголь, невидимый, но оттого не менее опасный. В любую минуту может полыхнуть пламя, и пожар уничтожит безопасный маленький мирок, в котором мы пытались жить все это время.

И все хорошее в нас останется благими намерениями…


Шоссе к северу от Ньюфорда, июнь 1973-го


Денег у нас так мало, что и говорить не о чем, а старая колымага, которую мы позаимствовали у Кристи, с виду не способна и одной улицы преодолеть, однако мы добрались сюда – мы с Джорди, и направляемся к Тисону, словно парочка голубков в медовый месяц, хотя мы вовсе не парочка и в конце пути нас ждет что угодно, только не удовольствия.

В этой поездке мы еще продолжаем знакомиться друг с другом. Встретились всего пару месяцев назад – два временных разносчика писем, нанятых почтой, чтобы помочь управиться с потоком рождественских поздравлений. Теперь так не делается. Теперь профсоюзы набрали силу и не допускают случайных приработков. Члены профсоюзов получают за сверхурочные полуторные оклады, а студентам и уличным артистам приходится искать другие способы пополнить свой скудный зимний бюджет.

Я, собственно, не знаю, как удалось Анжеле достать для меня эту работу. Даже в те времена наверняка существовала какая-то система проверок, а я ведь живу под вымышленным именем. Хотя теперь Джилли Копперкорн – мое настоящее имя. Имеются документы, которые я могу предъявить, хотя понятия не имею, как Анжела их раздобыла. Но у меня есть и метрика, и номер социального страхования. Меня даже внесли в списки избирателей.

– Не спрашивай, – сказала мне Анжела, передавая набитый документами конверт.

Заглянув внутрь, я ее поняла. И не стала спрашивать.

Наверное, это одна из причин того, что они с Лу разбежались. Кристально честный коп не мог спокойно видеть, как она творит новые личности из ребятишек вроде меня. Ему не понять было, как трудно им все время ждать, что их, того и гляди, выследит их прежняя семья. Он бы все делал по закону. Если тебя преследуют – обратись в полицию. Для того полиция и существует.

Только этот путь добавляет лишней боли. Лучше стать невидимкой. Совсем исчезнуть и возникнуть новым человеком, не знакомым никому из твоего прошлого. Строго говоря, закон нарушается. Но спросите любого из Детей Тайны, спросите избитую мужем и скрывающуюся жену, и все скажут вам одно: лучше вот так нарушить закон, чем снова терпеть боль. Кто знает, каково будет в следующий раз? Сумеешь ли ты его пережить? Слишком многим не удается.

Так или иначе, в конце ноября я на почте. Сегодня мой первый рабочий день, и я стою в дверях кафетерия с бутербродами в пакетике, потому что денег перекусить в кафе у меня нет. Обвожу взглядом всех этих людей – добрых, солидных, честных тружеников по большей части, – и все мои усилия стать одной из них и начать новую жизнь обращаются в ничто.

Я снова чувствую себя сбежавшей из дому несовершеннолетней шлюхой-наркоманкой. Вот они смотрят на меня и видят насквозь, сразу понимают, кто я есть на самом деле. Анжела предупреждала меня, что самое трудное, когда уходишь с улицы, – снова почувствовать себя нормальной. Некоторым это так никогда и не удается.

Я неплохо справлялась до сих пор. Закончила школу по образовательной программе для взрослых и уже полкурса отучилась в университете Батлера на художественном отделении. Я уже не уличная девчонка, снимаю угол в меблированных комнатах и плачу за него сама, а не полагаюсь на помощь добрых людей. Найденный Анжелой спонсор оплачивает мое обучение, книги и художественные принадлежности. На остальное я зарабатываю официанткой, натурщицей и временными работенками вроде этой.

Я коплю деньги, чтобы снять мансарду в старых домах на Ли– или Йор-стрит. Будет сразу и студия и квартира – два в одном. Мой собственный дом. Собственное пространство. Не придется больше ждать очереди в ванную и делить кастрюльки. Или, спустившись утром на кухню, обнаруживать, что кто-то успел слопать продукты, на которые ты накануне наскребла денег. Не придется красться ночью по коридору, сняв туфли и затаив дыхание, чтобы не разбудить других жильцов, потому что иначе грозит скандал с хозяйкой. У меня будет место, где можно вытянуться и дышать свободно, оставлять незаконченную работу на мольберте и по три дня не мыть посуду, если нет настроения. Где можно включать музыку на любую громкость, принимать друзей и устраивать сборища в какое угодно время дня и ночи.

О том же мечтают сотни студентов по всей стране. Это нормально. И я тоже могу быть нормальной. Если бы только прошлое не набрасывалось исподтишка – нежданно-негаданно. И обычно как раз в такие минуты, когда я стою в дверях помещения, полного незнакомых людей. Видели бы вы мой первый день в университете! Если бы Софи не обнаружила меня сидящей на полу у дверей аудитории и не подбодрила по-дружески, я бы никогда не решилась переступить порог.

И странное дело, это всегда застает меня врасплох. Каждый раз случается неожиданно. Страх, что кто-то из незнакомых мужчин окажется прежним клиентом. Что кто-то из женщин бросал четвертак в мою грязную горсть, когда я попрошайничала на тротуаре. Что они видели меня притулившейся в подъезде, трясущейся от ломки, или шатающейся по улице после гремучей смеси спиртного и таблеточек.

И вот я поворачиваюсь и налетаю на единственного человека, которому здесь так же неуютно, как и мне. На Джорди.

Позвольте описать вам Джорди Риделла в то время: сплошные руки-ноги, высокий и тощий, с длинными-длинными каштановыми волосами, добрыми карими глазами и раной внутри, так же глубоко запрятанной от мира, как моя, хотя в то время я ничегошеньки о ней не знала. А может, и знала: может, я узнала родственную душу за внешней неприглаженностью, такой же, как у меня, только узнавание происходит на клеточном, бессознательном уровне. На нем синие расклешенные джинсы с обтреханными краями, хлопковая индейская рубаха без ворота и шерстяная безрукавка, а на армейских ботинках – белые следы, оставленные уличной слякотью.

Понятно, я и сама не модная картинка. Я всегда была жердь жердью, хоть и малого роста, и мешковатая одежда – мой стиль. Сегодня на мне трикотажные брючки с завязками у щиколоток, а под ними, для тепла, колготки. Шерстяная водолазка и бесформенный свитер, достающий почти до коленей. И черные матерчатые тапочки, хотя на улицу я надеваю сапоги, и теперь они стоят в моем шкафчике под коричневым шерстяным пальто.

Мы напоминаем мешочников – не хватает только огромных сумок.

У меня свои причины уродовать фигуру. Что касается Джорди – ну, это ведь начало семидесятых, так что он одет более или менее в духе времени. Когда говорят «шестидесятые», обычно имеют в виду годы с 1966-го по 1974-й. В начале шестидесятых были битники, но в остальном народ одевался и причесывался гладенько.

Одно надо сказать: как бы небрежно мы ни одевались, одежда на нас чистая, и сами мы чистые. Я столько лет прожила с серой кожей и в хрустящей от грязи одежде, что обещала себе никогда больше так не жить. Теперь, если мне нечем заплатить за прачечную, стираю прямо в общей ванне и вешаю белье сушиться на спинках стульев и на чем попало. Понятно, без краски на руках, да и на волосах тоже, мне не обойтись, но, по крайней мере, это чистая краска.

Так вот, я налетаю на него, и мы размахиваем руками, пытаясь сохранить равновесие, но оба слишком вежливы, чтобы ухватиться за другого. Нам удается удержаться на ногах, хотя мой бутерброд в оберточной бумаге все-таки летит на пол. Неизменно галантный Джорди поднимает его и протягивает мне.

– Спасибо, – говорю я.

И ловлю себя на том, что разглядываю его. Теперь, когда я учусь на художницу и начала рисовать и писать красками по-настоящему, я все рассматриваю с точки зрения художественной выразительности: как падает свет, как передать характер через линии и тени. У Джорди лицо скорее сильное, чем красивое, но, на мой вкус, это лучше, чем миловидность церковного певчего. И еще я вижу в его лице застенчивость. Позже, познакомившись с его братом Кристи, я понимаю, что это фамильная черта, или, по крайней мере, общая у этих двоих братьев, хотя у Кристи она проявляется скорее в дистанции, которую он устанавливает между собой и всеми остальными.

Но сочетание застенчивости и доброго сердца Джорди притягивает к нему людей. Бьюсь об заклад, потому он и делает такие хорошие сборы на улице. Люди чувствуют это в музыке, останавливаются послушать и видят это в его глазах. Его футляр для скрипки редко пустует.

Ничего этого я пока не знаю. Знаю только, что с ним надежно. Меня притягивает доброта, которую я чувствую сразу. И как-то само собой получается, что я спрашиваю, как его зовут, а потом мы вместе идем пить кофе.

В конце концов мы становимся почти неразлучны – в обеденный перерыв само собой, но и после работы тоже. Он становится почетным членом нашего с Венди и Софи женского коллектива – «сыном полка», как за глаза называет его Венди.

Наверное, люди считают нас парочкой, но на самом деле ничего такого. Мы никогда не целуемся и даже за руки не держимся. Мы просто всюду бываем вместе и говорим без конца – обо всех и обо всем. Теперь я понимаю, что он просто стеснялся сделать первый шаг, – у обоих Риделлов с этим делом трудности, вернее, были трудности тогда. Но мне это вполне подходит, потому что мне нужен не любовник, а друг.

Для меня это внове. Я хочу сказать, проводить время с парнем, который мне в самом деле нравится. С ним мне спокойно, никто ни на кого не давит, и не надо волноваться, не зайдет ли дело слишком далеко, не будет ли сложностей или еще чего. Так все развивается до того самого дня, когда мы одалживаем у Кристи колымагу, некогда называвшуюся «шевроле», и отправляемся в Тисон.

Джорди знает о моем прошлом – как и я о его – в общих чертах, без подробностей. Конечно, у нас все было по-разному, но его детство тоже никак не назовешь счастливым. Единственное, что он получил от семьи, – это старая чешская скрипка его отца и та напряженная близость с братом, которой оба они так дорожат.

Скрипка принадлежала их деду, а отец, как только заметил, что Джорди ею интересуется, тут же запер ее в ящик с инструментами в подвале – просто из вредности. Джорди учился играть на скрипке, купленной за шестьдесят пять долларов, которые заработал беготней по поручениям соседей. Навсегда уходя из дому, он взломал ящик с инструментами и прихватил с собой дедову скрипку. Тогда ему было пятнадцать, и до встречи со мной он много лет прожил на улице. Теперь у него квартирка на Ли-стрит, но он по-прежнему больше времени тратит на игру для прохожих, чем на какую-либо иную работу.

Что до их отношений с братом Кристи, тут какие-то непонятные мне сложности. Они любят друг друга, это каждому видно, но притом вечно друг к другу цепляются. Джорди больше всего бесит, что брат сбегает в сказки, точно так же, как он сам – в музыку. Кристи коллекционирует необычные и непонятные происшествия, о которых слышит на улице, и вплетает их в свои истории – иногда анекдотические, а иногда содержащие также черты фольклора и народной сказки. Теперь он занимается этим не ради денег, хотя местная газетка в Кроуси время от времени печатает его рассказики, и тогда он с гордостью показывает всем и каждому очередной выпуск.

Я, естественно, в восторге от его историй, и сам он мне тоже нравится. Наши странные взгляды на мир во многом совпадают. Зато Джорди это раздражает до чертиков. Не то, что Кристи пишет свои рассказы, а то, что он в них верит. Целиком и полностью.

Я, конечно, тоже верю, хотя пока это скорее надежда на веру. Только через шесть лет я найду в Старом городе каменный барабан и наверняка узнаю, что магия существует. Но мне нравится дразнить Джорди разговорами о волшебстве, духах и эльфах, которые таятся там, где их можно заметить только уголком глаза. Почему-то на меня он не так злится, как на брата. Может быть, потому, что я не цепляюсь к другим вещам.

Вот на какой стадии наши отношения, когда он заезжает за мной в то утро, и старик «шеви» кашляет, отплевываясь синим дымом выхлопов, пока мы выводим его с парковки. До Тисона полдня езды по шоссе, но нам придется держаться окольных дорог, потому что «шеви», не разгоняющийся и до сорока миль, с выбитой фарой и без заднего бампера, просто напрашивается на то, чтоб его задержал первый попавшийся полицейский. На проселках спокойнее, если, конечно, нам удастся выбраться из города.

Удается.

Вскоре мы пыхтим по проселку в тучах пыли, громыхая задним крылом, ощущая всем телом каждый ухаб и клацая зубами на отрезках дороги, напоминающих стиральную доску. Два часа такой езды – и наш старичок, одолев подъем, хрипит, кашляет и помирает. Тишина приносит некоторое облегчение. Джорди вылезает наружу, откидывает капот, и мы с ним тупо пялимся на покрытый слоем пыли, залитый маслом мотор.

– Ты что-нибудь понимаешь в моторах? – спрашиваю я.

Джорди качает головой:

– Ничего. А ты?

– Я даже водить не умею.

Кристи, когда мы просили одолжить машину, предупреждал, что она может развалиться на ходу.

– Если сдохнет под вами, – сказал он, – снимите номера, а остальное бросайте.

Но это слишком уж дико. К тому же мы потерпели крушение практически в пустыне. Последняя ферма осталась далеко позади, а перед нами – горы Кикаха, причем та их часть, что занята резервацией. Никакого жилья, если не считать Тисона и ферм вокруг него, но это далеко на востоке. А дорога, на которой мы стоим, ведет прямо на север.

Джорди пытается подергать проводки, прочищает контакты аккумулятора, протирает крышку распределителя – все впустую.

– Похоже, придется пешком, – говорит он.

Я подмигиваю ему:

– Хорошо, что вещей не много.

Мы собирались по меньшей мере одну ночь провести в Тисоне, так что каждый прихватил рюкзачок со сменой одежды и туалетными мелочами. В моем еще блокнот для набросков, карандаши и краски. У Джорди с собой скрипка. Но есть нечего, кроме пакетика чипсов и пары плиток шоколада. Из питья – полбутылки апельсинового сока.

Джорди, одолжив у меня перочинный ножик, откручивает винты, на которых держатся номера, и снимает их. Таблички отправляются к нему в рюкзак – и мы готовы. Можно двигать. Еще раз заглядываем в машину и в багажник. Там обнаруживается драное одеяльце, которое я сворачиваю и сую под мышку. Джорди хлопает машину по капоту, и мы шагаем вперед, держась обочины.

– Даже приятно, – замечаю я. – Чудесный день.

Так оно и есть. Небо синее, июньское солнце сияет. Время, когда весна уже кончилась, а лето еще полностью не расцвело, – свежая зелень пробивается сквозь бурую прошлогоднюю траву и бурьян, а стайки одуванчиков и других полевых цветов добавляют цветовых пятен. Воздух на вкус, после городского, – чистый кислород, и все пахнет свежестью, как в сладкое воскресное утро, перефразируя строчку из репертуара группы Джорди. Тепло, но не жарко, и даже мошкара не надоедает. Ее сезон, по счастью, как раз закончился, а для лосиных мух еще слишком рано. Конечно, если мы проболтаемся до вечера, комарья будет более чем достаточно.

Но, оказывается, комары не самое неприятное, что нас ожидает.


К тому времени, когда покинутый бедолага «шеви» остается за двумя холмами позади и совсем скрывается из виду, наша решительная ходьба замедляется и нависает угроза привала. В такой чудный денек ужасно хочется побездельничать. Лечь бы на спину на травку у дороги и смотреть в синеву. Можно порисовать немножко, а Джорди сыграет что-нибудь. Неплохо бы изобразить Джорди играющим на скрипке.

Я предлагаю заняться этим, когда доберемся до следующего гребня. Джорди пожимает плечами. Думается, он рассудил, что вся поездка – моя затея, так что мне и устанавливать распорядок. Он же просто водитель. Был им, пока было что водить.

Я смотрю вперед. Дорога перед нами ныряет в лощину, а дальше снова начинает карабкаться вверх. Лес здесь ближе, и поле поросло деревцами – передовым отрядом наступающей с каждым годом чащи. Я догадываюсь, что мы миновали старые пастбища и пересекли границу резервации. Несколько лет назад индейцы открыли кампанию против фермеров, пасущих скот на их землях, и теперь на южных границах резервации повсюду видишь зарастающие поля.

– Как ты думаешь, еще далеко? – спрашивает Джорди.

– Докуда? – отзываюсь я. – До Тисона?

Он улыбается:

– Понятное дело. Хотя меня больше интересует ресторан, где можно перехватить что-нибудь. А потом хорошо бы найти мотель. Мы не так снаряжены, чтобы ночевать под открытым небом.

Я знаю, что он вырос в сельской местности, но сейчас рассуждает как горожанин, и я говорю ему об этом.

– Да понимаю я, что, если надо будет, перетерпим, – начинает он, – но я предпочитаю спать в постели, а не на травке и есть в ресторане, а не выкапывать съедобные коренья и… – Он обрывает фразу.

Я оглядываюсь, не понимая, что его отвлекло, и замечаю клубы пыли на следующем холме. Прищурившись, различаю в пыли красный грузовичок-пикап. Джорди тоже присматривается.

– Слушай, может, они нас подкинут, – говорит он. – Правда, едут не в ту сторону, но если будут возвращаться той же дорогой, можно…

Но я уже схватила его за руку и тащу к кювету. Несколько шагов он проходит не сопротивляясь, но потом останавливается.

– Джилли… – начинает он, но я перебиваю его:

– Идем! – Я дергаю его за руку. – Не надо, чтоб нас видели на дороге, пока мы не разберемся, кто это.

Я не знаю, успели нас заметить из пикапа или нет, знаю только, что не хочу подпускать их близко. Джорди не бывал в этих местах, но я-то здесь выросла. И слышала достаточно. Парням вроде моего старшего братца нет лучшей забавы, чем кататься по краю резервации, высматривая одинокого индейца. А если не попадется индеец, можно поиздеваться и над парочкой хиппи.

Конечно, не исключено, что в том пикапе едет старый фермер или индеец, свернувший на проселок, чтобы сократить дорогу. Но с тем же успехом он может оказаться набит «белой швалью», которой вздумается позабавиться с нами на свой манер. Волосатика вроде Джорди просто поколотят. Меня… меня, пожалуй, бить не будут. Во всяком случае, не сразу. В первую очередь у них на уме будет другое.

Я могу и ошибаться. Бывало, ошибалась. Но я не так доверчива, как кажется моим знакомым. Правда, я вижу в людях лучшее, но это не значит, что жду от всех только хорошего.

– Надо уходить, – настаиваю я и тяну его за руку с такой силой, что он вынужден сделать несколько шагов, чтобы не упасть.

Я слышу, как мотор пикапа набирает обороты. Может, просто на подъеме, но скорее они заметили нас.

– Бежим! – кричу я Джорди.

Я скатываюсь в канаву и вылетаю на другую сторону. Перебрасываю рюкзачок через изгородь и протискиваюсь между рядами колючей проволоки. Джорди еще мгновение медлит в недоумении, но, почувствовав, что я не шучу, подчиняется. Я перенимаю у него скрипку и приподнимаю проволоку, помогая ему пролезть.

– Теперь не охотничий сезон, – говорю я, – так что крупнокалиберных охотничьих винтовок у них с собой не должно быть. Но и от пульки двадцать второго калибра можно умереть.

Джорди ошарашенно смотрит на меня:

– Да брось!

– Потом поговорим, ладно?

– Но…

Я не слушаю его, бегу через поле, огибая кусты. Оглянувшись через плечо, вижу, что он бежит за мной. И еще вижу, как грузовичок резко тормозит. Колеса взметают тучу пыли, но сквозь пыль я различаю жесткое молодое лицо водителя, глядящее на нас в боковое стекло. Приходится отвести взгляд, чтобы не споткнуться, но я то и дело оглядываюсь. Джорди быстро нагоняет меня. Еще раз оглянувшись, я вижу человека, стоящего перед капотом пикапа, и блеск металла.

– Начинай вилять на бегу, – кричу я Джорди.

– Что?

Но он уже слышит треск выстрела. Что-то со свистом пролетает мимо нас, далеко справа. Теперь и Джорди понял, что это всерьез. Он едва не обгоняет меня.

– Не… жди… меня… – выговариваю я между вдохами.

Роняю одеяло, но не останавливаюсь, чтобы подобрать. Еще выстрел, снова мимо. На этот раз левее.

Не думаю, чтобы они в самом деле пытались нас подстрелить. Просто шуточки, пугают парочку хиппи. И все-таки мне действительно страшно. Может, они не целятся, но это не значит, что не попадут. И не значит, что они не вздумают тоже перебраться через колючую изгородь, чтобы малость поохотиться. А если нас догонят…

Мои друзья упрекают меня за то, что я слишком бесстрашная, – из-за моих ночных прогулок и потому, что я не пасую перед наглецами, – но они ошибаются. В таких случаях мне страшно не меньше, чем всякому другому. Разница только в том, что я больше не позволяю страху парализовать меня. Я уже побывала на дне, спасибо моему братцу, спасибо моему дружку-сутенеру Робу, спасибо клиентам с их жестокими и грязными забавами и уличным подонкам – всем любителям испробовать силу на том, кто послабее.

Теперь я умею не отступать перед ними, встречать лицом к лицу, потому что… ну что они мне сделают, чего еще не сделали? Убить могут, но смерти я не боюсь. В моей жизни были времена, когда смерть казалась светлым обетованием.

Да, теперь я не отступаю перед ними, ни перед кем, потому что это было бы началом долгого спуска на дно, а я никогда туда не вернусь. Приступы паники мешают мне общаться только с нормальными людьми, и причина их – стыд за то, кем и чем я когда-то была. С этим мне не совладать, как бы я ни старалась.

Думаю, больше всего меня пугает мысль, что все могло сложиться иначе. Если бы Лу не наткнулся на меня. Если бы Анжела не уговорила меня принять участие в ее программе. Если бы профессор не стал моим спонсором. Если бы Венди не вытащила меня из толпы первокурсников и не помогла пройти регистрацию. Если бы Софи не пришла мне на помощь в первый день.

Я сама выбрала, кем хочу стать, но я бы не справилась без помощи таких людей, как они.

Когда Лу меня нашел, я уже даже забыла, что существует выбор. Но мне повезло. Мне помогли выбраться из темноты. И я решила не возвращаться туда. Это мой выбор. Он привел к другим выборам в моей жизни. Не пятиться. Помогать всем, кому сумею. Отыскивать красоту в самых невероятных местах и показывать ее миру. Вот почему я рисую то, что рисую. Вот почему работаю добровольцем, сколько могу. Вот почему ищу в людях хорошее.

Я не пытаюсь выставить себя в лучшем свете. Просто объясняю, почему могу показаться бесстрашной. Почему стараюсь помогать людям. Я сказала, что сделала выбор, но, говоря по правде, тут у меня выбора не было. Поступать иначе или быть иной означало бы превратиться в такую же дрянь и чудовище, как те, кто втаптывал меня в грязь и не давал подняться. Каждый прожитый мною день, каждая моя улыбка, оказанная кому-то помощь, доброе слово, картина – все это вырвано мною у них. Ни одного из этих дней они не получат.

Но иногда надо стоять насмерть, а иногда – бежать со всех ног. Здесь, посреди безлюдья, нет ни единого шанса справиться с бандой подонков, скорее всего пьяных, наверняка вооруженных и готовых на любую подлость.

Здесь, среди холмов, все по-другому. Полицейские не стоят на каждом углу. Не к кому обратиться. Все зависит от твоей репутации. Кто ты есть, с кем знаком. Если ты из определенной семьи, части города, компании – никто не станет к тебе цепляться. Но если у тебя нет связей, ты – законная добыча.

Пока дозовешься полицию – а звать ее тебе придется самому, если ты будешь еще в состоянии добраться до телефона, – все будет уже кончено, так или иначе.

Я не говорю, что здесь все такие. Далеко не все. Но если попадешься таким в пустынном месте…

Мы уже почти у самого леса. Среди деревьев я сумею сбить их со следа, если им придет в голову за нами гоняться. Но в лесу другие трудности. Здесь легко заблудиться – легче, чем вы думаете.

Они продолжают стрелять. Я различаю выстрелы разных стволов, но не могу определить, два их или три. Некоторые пули пролетают ближе, чем мне хотелось бы. Шутка. Любая пуля, выпущенная в вашу сторону, пролетает слишком близко.

Но мы уже за деревьями. Пуля ударяет в ствол сосны слева от меня, как раз между мной и Джорди. Рикошетит, осыпав нас чешуйками коры. Щепка ударяет меня по затылку, и на мгновение я думаю, что это пуля. Когда осознаю свою ошибку, ноги у меня уже подкосились, и я растягиваюсь на земле, ударившись в падении о дерево. Джорди тут же разворачивается, подбегает ко мне и наклоняется. Никогда не видела его таким бледным. Он смотрит на меня, на поле, снова на меня…

– Как ты? – спрашивает он. – Куда тебе попало?

У меня ссадина на плече от столкновения с шершавым стволом, и дух из меня вышибло, но в целом я в порядке.

– Ты их… видишь? – спрашиваю я, когда удается сделать вдох, и сажусь.

Он снова выглядывает из-за деревьев, начинает качать головой и тут же замирает. Я прослеживаю его взгляд и вижу их – еще на поле и довольно далеко, но это только пока. Они, кажется, спорят. Мы слышим голоса, но слов не разобрать. Я хватаюсь за ближайший куст и пробую подняться. Джорди подхватывает меня под руку.

– Если они решат идти дальше, – говорю я, – придется прятаться.

Он кивает:

– Откуда ты знала, что они будут стрелять?

– Я знала, что могут, – поясняю я. – Только и всего. Решила, что лучше перестраховаться, чем потом жалеть.

Он качает головой:

– Слышал все эти истории про озверевших навозных жуков, но такое…

– Не говори так, – останавливаю его я. – Эти – просто говнюки. Большинство местных… ну, им не понравятся твои длинные волосы, но они оставят свои чувства при себе.

– Я только…

– Понимаю. Но обзывать их навозными жуками – все равно что говорить «синие воротнички». Как будто есть что-то дурное в том, что люди целыми днями трудятся на земле или не носят белой рубашечки с галстуком, потому что работают в гараже или на фабрике. Меня такое бесит.

– Но ты же сама мне говорила, что росла «белой швалью»…

Я улыбаюсь:

– Когда говоришь о себе – другое дело. Кроме того, мы и были «белой швалью».

Он хочет ответить на улыбку, но тут мы замечаем на поле какое-то движение. Видимо, тот, кто предлагал вернуться к машине, проиграл спор.

– Идем! – Я хватаю Джорди за руку. – Надо забраться поглубже. Только держись рядом. Если уж заблудимся, так хоть вместе.

Он жалобно смотрит на меня, но я только пожимаю плечами и перехожу на рысь, стараясь по возможности оставлять поменьше следов. Ну знаете, не ломать веток, не сбивать поганки и не мять траву. Я не слишком представляю, что делать. Девочкой я проводила в лесу много времени, но никогда не была Дэниэлом Буном*[5] или индейцем-разведчиком, и прятаться мне было ни к чему. Остается надеяться, что и эти парни не следопыты.

На наше счастье, к тому времени, когда они добираются до опушки, нас уже скрывает небольшой пригорок. За его гребнем нам попадается звериная тропа, и меня осеняет.

– Умеешь лазить по деревьям? – спрашиваю я у Джорди.

Он обиженно косится на меня:

– Спрашиваешь! Я же вырос в деревне. Не в такой глуши, как у вас здесь, но деревьев хватало.

– Вот и отлично. Лезем.

Я выбираю сосну у самого гребня. Здесь светлее, чем в низине, и поэтому нижние ветки у нее гуще и мощнее. Забраться повыше – и снизу нас разглядит только тот, кто будет специально высматривать. Я рассчитываю, что тем парням не придет в голову задирать головы.

– А скрипка? – спохватывается Джорди. – Не могу же я бросить скрипку!

– Подвесь за ручку к поясу, – советую я.

Он кивает и продевает ремень в петлю футляра, уже направляясь к выбранному мной дереву. Скрипка колотит его сзади по ногам. Я вынимаю из рюкзака блокнот и запихиваю сзади за пояс. У меня тоже руки должны быть свободны. Плоская коробочка с красками вполне помещается в кармане. Рюкзак я бросаю на тропку, спускающуюся с противоположной стороны пригорка. Он катится под уклон, и я, прежде чем подтянуться на первом суку, убеждаюсь, что его легко заметить.

Может, Джорди и неплохо лазит, но я скоро обгоняю его, показав на ходу язык. Не знаю, в чем дело, но сердце у меня больше не сжимает. Мне уже почти не страшно. Наверное, это потому, что мы теперь что-то делаем, а не просто удираем, как загнанные олени. Мы уже довольно высоко, и я с трудом различаю землю между ветвей, когда слышу, что они подходят. Оба мы замираем. Я прижимаюсь к стволу и морщусь, сообразив, что вляпалась волосами в натек смолы. Отодвигаю лицо, но волосы прилипли. Замечательно. Теперь сто лет не отчистишь. Хорошо бы, это оказалось самой большой из наших бед.

Снова накатывает страх – от прилива адреналина трудно дышать. Я опускаю взгляд на Джорди, который устроился веткой ниже. Он поднимает голову, и я вижу отражение своего страха в его глазах.

– Бога ради, Рой, – ворчит один из парней.

«И точно, парни, почти мальчишки», – соображаю я, разглядев их вблизи. Девятнадцать, самое большее двадцать лет. Засаленные волосы, футболки – отребье с трейлерных стоянок. Мне ли не знать – я с такими росла.

– Ты что, через горы за ними потащишься? – продолжает тот же голос.

– Еще чего, – отзывается Рой, отхаркавшись и сплюнув под ноги. – Так, поразвлечься малость.

– Эй, гляньте-ка, – вступает третий. – Что это там на звериной тропе?

Я слышу, как они спускаются по склону, и едва не падаю с дерева, услышав выстрелы. Сердце дает перебой, прежде чем до меня доходит, что парни расстреливают не нас, а мой рюкзачок. Израсходовав патроны, вся троица начинает хохотать.

– Ну, этот мешок больше нам не страшен, – говорит один.

– Может, там что-нибудь стоящее?

– Если и было, так остались одни дырки. А потом, кому нужно возиться с их тряпьем. Еще вшей наберешься.

– Долбаные хиппари. Парня от девки не отличишь.

– Запросто отличишь. У девки титьки под рубахой болтаются.

– Ну, мне так лень задницу волочить за этими мальчонками.

– А может, это девки были?

– Ну нет. Девки не дают стрекача, как эта парочка. Сразу валятся и начинают нюнить.

– Да уж, улепетывали как зайцы. Так и рванули через поле.

– Спорим, они намочили штаны?

Снова хохот. Ну и юмор. Точь-в-точь как мои братцы. Просто удивительно, как они умудряются дожить до совершеннолетия с такими куцыми мозгами.

Голоса их становятся громче, когда они поднимаются обратно на гребень. Останавливаются закурить, и табачный дымок поднимается к нам между ветками.

– Как по-твоему, чего их сюда принесло?

– Бес их знает. И кому до них дело?

– Спорим, они возвращались назад к природе?

– Или пощупать друг друга под кустом решили.

– Посмотрел бы я, как они пощупают дуло моей винтовочки.

– Лучше уж твой винтарь щупать, чем тебя.

– Чтоб тебя, Томпсон.

– И тебя туда же.

Голоса затихают – они возвращаются к опушке. Джорди поднимает взгляд на меня, но я мотаю головой.

– Еще рано, – выговариваю я одними губами.

Предпочитаю, чтобы они ушли подальше, потому что, спускаясь, мы наверняка нашумим. И мы выжидаем, отсиживая мягкие места на жестких насестах, пока до нас не доносится кашляющий звук заведенного мотора.

Тогда мы начинаем спускаться, разминая затекшие руки и ноги.

На земле нас пошатывает – больше от пережитого возбуждения, чем от онемевших конечностей.

– Я и впрямь чуть не намочил штаны, – признается Джорди, – когда они открыли стрельбу.

– И я тоже.

Я уже тверже стою на ногах и подхожу к своему рюкзачку. Но спасать там нечего. О смене одежды и туалетных мелочах можно забыть. Мне удается извлечь целую зубную щетку и трусики – в дырках от пуль, но носить можно.

– А теперь что? – спрашивает Джорди. Выдирая из волос остатки смолы, я разглядываю звериную тропу. Пальцы после этого тоже слипаются. Вытираю их о джинсы.

– Не хочется мне возвращаться на дорогу, – говорю я, – по крайней мере, не сразу.

– Думаешь, станут нас поджидать?

Я качаю головой:

– Просто этот проселок длинный, и они могут довольно долго мотаться по нему туда-сюда. Думаю, лучше срезать напрямик. Как у тебя с чувством направления?

– Не так хорошо, как у Кристи. Его можно куда угодно закинуть, и он выберется, будто у него компас в голове.

– И у меня тоже неплохо, – говорю я ему. – Сейчас мы к юго-западу от Тисона, так что надо просто заметить, где солнце, и держать курс в. нужную сторону.

Джорди смотрит на меня с сомнением.

– Или ты предпочитаешь новую встречу с Роем, Томпсоном и кто там у них третий?

– Ну, если ты так ставишь вопрос…


Эта прогулка по лесу оказалась бы куда приятнее, если бы не была вынужденной благодаря этой шайке. Хоть я и знаю, что они давно убрались, а все же невольно вздрагиваю, стоит заверещать белке или сойке выбранить нас с верхушки сосны. Джорди все еще не верится, что подобное вообще могло случиться, и он без остановки обсуждает «эту троицу бандитов… Так вот взяли и начали стрелять. Может, они и шутили, но ведь так можно и убить…».

«Как будто их это волнует», – думаю я, кивая на его слова. Хоть я и выросла с такими же, мне все равно не понять, что творится в их темных мозгах.

К тому времени, как нам попадается ручей, мы прикончили сок и съели одну из плиток шоколада. Я споласкиваю бутылку и набираю в нее воды.

– Ты уверена, что это можно пить? – беспокоится Джорди.

– Не уверена, но что делать-то? А вообще она течет с гор. Разве что белочка в нее покакала.

Я делаю большой глоток и притворяюсь, будто меня тошнит. Джорди испуганно бросается ко мне, потом видит, что я ухмыляюсь, и с размаху хлопает по спине. Он допивает воду, и мы снова наполняем бутылочку из-под сока.

Часов у нас нет, но по высоте солнца я прикидываю, что уже больше шести. Скоро начнет темнеть. Я молча шагаю дальше по тропинке, но идти всю ночь не намерена. В этих холмах и при дневном свете закружить недолго, а в темноте наверняка заплутаешься.

Как только небо начинает предзакатно бледнеть, вылетают комары. Меня они не беспокоят, зато Джорди сводят с ума.

– Перестань их размазывать, – говорю я. – Только приманиваешь новых.

– Если я оставлю их в покое, они у меня всю кровь высосут до последней капли, – огрызается он, прихлопывая кровососа на виске. С отвращением рассматривает кровавое пятно на пальце. – Почему это тебя не кусают?

– Один из моих талантов. Моя кровь – яд для мелких и крупных кровопийц.

– Как же, как же!

– На самом деле, – уточняю я, – это не совсем правда. Мой талант состоит в том, чтобы, собираясь в места, где много комарья, всегда прихватывать с собой кого-нибудь повкуснее себя.

Нам везет: как раз когда сумерки переходят в ночь, а Джорди уже изнемог от кусачих тварей и я всерьез начинаю искать местечко для ночлега, мы выходим на гребень, где кто-то устроил охотничий лагерь. Всего-навсего хижина в одну комнату, бревенчатые стены и односкатная жестяная крыша, нависающая над поленницей, но для нас и это чудо. Тем более что на окнах ставни и дверь закрывается плотно. Комаров мы оставляем снаружи.

Джорди опять сомневается:

– А если хозяин появится?

Я понимаю, что ему в первую очередь приходят в голову мысли о подонках вроде тех, что загнали нас в лес.

– Сезон сейчас не охотничий, – успокаиваю его я. – Да ты сам посмотри. Здесь никого, кроме мышей, сто лет не бывало.

Мы выметаем мышиный помет, находим в обитом жестью ящике одеяла и разводим огонь в железной печурке. На подоконнике горит свеча, и в хижине становится по-настоящему уютно. Джорди обнаруживает банку фасоли, тушенку и суп в картонной упаковке. На ужин у нас фасоль и овощной суп. Пару долларов мы оставляем на полке в уплату за съеденное. Утром надо набрать хворосту, чтобы пополнить ящик у поленницы. Простейшая вежливость.

Пожалуй, в ту ночь нас могло бы одолеть романтическое настроение, но вместо этого мы принимаемся обмениваться боевым опытом жизни в семье более подробно, чем когда-либо прежде, описывая, как каждый оказался на улице и чем там приходилось заниматься, чтобы выжить. Такие рассказы для романтических порывов – все равно что холодная вода. Я хочу сказать, не бывает близости больше, чем тогда, когда мы сидим на одной кровати, прислонив голову к одному изголовью, и разговариваем, и, само собой, та ночь скрепила нашу дружбу на всю жизнь, только вот после того, как мы разобрали стены внутри себя, которыми отгораживались от всего мира, у нас уже не осталось сил думать об отношениях между девочками и мальчиками.

По правде сказать, мне еще много лет надо прожить, прежде чем я смогу решиться на физическую близость с мужчиной, а поддерживать такие отношения я так и не научилась до сих пор. И наверное, Джорди это чувствует. А может, я просто не в его вкусе. За прошедшие годы я не раз убеждалась, что если он кем и увлекается, так это всегда высокие яркие девицы. Хотя один раз разговор касается моей внешности – не помню уж, как он зашел, – Джорди качает головой, услышав мое мнение о себе.

– Не понимаю, с чего ты это взяла, – говорит он. – Ты же красивая.

– Как же, как же! Такой красотой можно детей пугать.

– Ты еще скажешь, что тебе ни один парень этого раньше не говорил…

– Еще бы! – огрызаюсь я. – С первого слова. Им всем только одно нужно.

Джорди вздыхает.

– Со многими, может, и так, – говорит он, – но не со всеми. Некоторых интересует не только упаковка.

– Ну, мне такие не попадались.

Я не смотрю на него, да в свете единственной свечи, горящей на высоком подоконнике, не много и разглядишь. Но годы спустя, вспоминая его лицо в ту минуту, я все гадаю, не обида ли была в его глазах. Думаю, не хотел ли он сказать больше, чем было сказано. Софи как-то уверяла меня, что он только потому гоняется за девушками, так на меня не похожими, что не может получить меня.

– Как же! – сказала я ей.

– Он, конечно, сам не понимает, – не сдавалась она. – Это подсознательное. Но я-то вижу.

– Ну да, недаром же в тебе кровь эльфов!

Она надулась:

– Нет. Просто у меня есть глаза, чтобы видеть, и я вас обоих прекрасно знаю.

Но тогда я ее не послушала, а теперь я – Сломанная Девочка, а у него новая жизнь с Таней, так что уже поздно.


Утром мы завтракаем остатками фасоли, зачерпывая ее последними чипсинами. Слишком поздно соображаем, что на обед ничего не оставили. Консервы нам открыть нечем, а прихватывать консервный нож из хижины – нечестно. У моего ножичка лезвие тонковато для такой работы, а у Джорди и вовсе ножа нет, но мы все же забираем банку тушенки и еще одну с фасолью в расчете на то, что, хорошенько проголодавшись, придумаем, как открыть.

Оставляем еще денег за съеденные припасы и собираем перед выходом порядочную груду хвороста. В поисках растопки натыкаемся позади хижины на ручеек, умываемся и споласкиваем пыльные банки. Мне удается выдрать из волос почти всю смолу, хотя горячая вода с шампунем не помешала бы. И вот мы снова топаем по лесу.

Сегодня небо хмурое и похолодало, но для пешей прогулки это даже приятнее – только вот под деревьями полно комарья. Должно быть, видя сумрачное небо, они перепутали время и решили, что пора ужинать. Впрочем, их все-таки поменьше, чем вчера, и на быстром ходу они не слишком досаждают. Однако Джорди отмахивается без передышки. Хорошо, что на вчерашней сосне комаров не оказалось, а то бы он, пожалуй, свалился с нее.

От охотничьего лагеря ведет более протоптанная тропа, и примерно через час высокие сосны сменяются кедрачом, осинами, березами и каким-то незнакомым кустарником. Затем нам попадается площадка, где хозяева лагеря, видимо, оставляли машину, и отсюда ведет уже наезженная дорожка, а между колеями – ровная травянистая полоска.

Мы шагаем по ней минут двадцать и выходим к воротцам, перегораживающим выезд на гравийную дорогу. Джорди радостно ухмыляется.

– Вот и не заблудились, – говорит он мне.

– В лесу – точно.

– Ну, я в восхищении. Случись мне искать дорогу, мы бы и сейчас ходили кругами. Кроме шуток, думаю, у тебя в головке компас.

Я изображаю реверанс.

– Всего лишь один из моих талантов, добрый господин.

Я перелезаю через ворота и принимаю у Джорди скрипку. Он перебирается ко мне, и мы оглядываем дорогу в обе стороны. Небо совсем нахмурилось, где солнце – не различишь, но я чувствую, что меня тянет вправо. У меня в самом деле есть способность находить дорогу даже в незнакомых местах.

– Нам туда, – говорю я.

Джорди усмехается:

– Именно это я и хотел сказать.

– Не сомневаюсь! – хмыкаю я, возвращая ему скрипку. – Ты есть хочешь?

– Немножко.

– Достаточно, чтобы попытаться взломать жестянку?

– Пока нет.

Я направляюсь по дороге, держась левой обочины.

– Только если услышим машину… – начинаю я.

– Перепрыгну через обочину и скроюсь в лесу, не успеешь ты пропеть «Черт священника унес».

Я смеюсь:

– Долго придется ждать, пока я вспомню слова. Через час начинает моросить дождь, но нам он нипочем. Мы и прежде были друзьями, а теперь, сломав барьеры, чувствуем, что эта близость останется навсегда. Вернемся в Ньюфорд – уговорю Софи с Венди повысить Джорди в чине: от сына полка до почетного члена общества.

Джорди вытаскивает из рюкзака жакет и куртку и предлагает мне на выбор. Я выбираю жакет, а он натягивает куртку. Волосы у нас слиплись и висят влажными прядями, на лицах – слой туманной измороси, но мы бодро шагаем дальше, пока с очередной вершины не видим под собой окраины Тисона. В сотне ярдов впереди гравийная дорога смыкается с асфальтированной, но нам она уже не нужна. Теперь я точно знаю, где мы. Прямо под нами – Козлиный Рай, задворки Тисона, отданные во владение «белой швали». Я здесь выросла. Я знаю все дорожки через лес и поля.

– У тебя все хорошо? – спрашивает Джорди.

Я оборачиваюсь к нему, потом оглядываюсь назад на дорогу. Мне трудно описать нахлынувшую на меня мешанину чувств, но ни к одному из них не подходит слово «хорошо».

– Не очень, – признаюсь я. Раньше ни за что не призналась бы. – Но раз уж мы забрались так далеко, можем дойти до конца.

Он ничего не говорит – просто опускает руку мне на плечо и легонько пожимает. Я отвечаю ему бледной улыбкой, и мы начинаем спускаться.


Тисон, июнь


Я сама не знаю, чего ждала. Наверное, что все будет таким, как прежде. Но, конечно, ничего не осталось таким же, да и не могло остаться.

Первый намек я получаю, когда мы выходим на поле за нашим домом, и я вижу, что моего старого дерева больше нет. Все, что осталось от дряхлого доброго чудища, – обгорелый почерневший пень, да и тот прогнил и захвачен поганками и муравьями. Я вспоминаю, как еще совсем маленькой выбиралась из дому, если мне нужна была передышка – хоть днем, хоть ночью, – и просто валялась под ним, разглядывая его крону.

Все его жильцы были моими знакомыми. Мотыльки, спящие весь день, почти сливаясь с корой, и цепочка муравьев, марширующих вверх и вниз по стволу. Рыжие белки и бурундуки – вечные соперники. Старая ворона, каждый вечер залетавшая погостить, и сойки, сердито вопившие при моем приближении. Зяблики и воробьи перепархивали с ветки на ветку, а иногда с нижней ветви на меня поглядывал енот.

Я следила за их приключениями, как иные следят за судьбами героев мыльных опер, и сочиняла истории, объяснявшие, почему они делают то, что делают. А ночью я видела сквозь его листву звезды и внушала себе, что это эльфы или хотя бы огоньки духов.

В незапамятные времена какой-то фермер расчистил это поле под пастбище. Но это дерево он пощадил. Может, оно уже тогда было большим, десятки лет прожило бок о бок со своими лесными братьями и сестрами. Потом у него была другая жизнь – хозяина пастбища. Оно давало тень коровам и позволяло им чесать бока о свою шершавую кору. Коров не стало, фермеру, должно быть, пришлось отдать свою землю за долги банку, и лес снова стал наступать на расчищенную лужайку – так обстояли дела, когда никому не нужная маленькая девочка приходила искать утешения под его сенью. Не знаю, сумела бы я пережить свое детство, если бы не дружба этого дерева.

Теперь ничего не осталось. Ни дерева, ни девочки.

Наверное, я простояла там целую вечность, уставившись на почернелый обрубок. Джорди откашливается, и я моргаю, словно просыпаясь.

– У тебя все хорошо? – спрашивает он. Кажется, этот вопрос становится лозунгом дня.

– Я с ним дружила, – говорю я ему, указывая на пень. – Может, единственный друг моего детства.

Что-то мелькает в его глазах – не пойму что. Возможно, сочувствие к той малышке. Или собственные невеселые воспоминания. Скорее и то и другое. Он молча кивает.

Дождик прекратился, но небо не проясняется. Я отрываю взгляд от пня, и в груди у меня что-то сжимается при виде задней стены нашего дома. Вот она нисколько не изменилась, разве что еще чуточку потемнела и облупилась. Я вижу свое окно – на нем так и нет занавески. Подходя ближе, я начинаю понимать: дело не в том, что новые жильцы так же бедны, как были мы. Просто дом заброшен. Лужайка на заднем дворе совсем заросла, если этот бурьян можно еще назвать лужайкой, и все вокруг в запустении.

Мы проходим уличную уборную. Дверь ее висит на одной петле.

– Вы и вправду этим пользовались? – не верит Джорди.

Я киваю:

– Внутреннего водопровода у нас не было – только колонка с ручным насосом на кухне. Конечно, уборная в те времена была покрепче.

Но не намного.

Я осознаю, что, в сущности, дом и двор мало переменились. Здесь всегда было не прибрано и неуютно: ржавый корпус легковушки у передней двери, горы хлам, вроде старых холодильников и прочего металлолома – на заднем дворе. А внутри дешевая мебель, от которой прежние хозяева пожелали избавиться. Часть – подарена на бедность, часть – подобрана на свалке.

Мои родители редко считали необходимым навести хоть какое-то подобие порядка, а если считали, наводили его руками детей. Обычно это рассматривалось как наказание – особенно для мальчиков. Я прибиралась в доме и на дворе, потому что не могла жить в грязи, которая накапливалась без моей уборки. А скорее всего это был способ забыть об ужасах существования – отвлечься от них за яростными взмахами веника или за тщательной прополкой лужайки.

Единственная перемена, какую я ощущаю здесь: дом больше не таит угрозы. Грустное ощущение, правда?

– Как я могла оставить ее здесь? – еле слышно бормочу я.

Джорди берет меня за руку, но я почти не чувствую прикосновения. Меня переполняет отчаянная жалость к сестренке. Я бросила ее в этом доме ужаса. Сама сбежала, спаслась и даже не подумала, что станет с ней, оставшейся без единственной защитницы. Я такое же чудовище, как старший брат Дэл!

Где она теперь?

Здесь мне не найти ответа. Не понимаю, на что я рассчитывала? Дом явно пустует много месяцев, а может, и лет. Наверное, сразу после моего побега они снялись с места и перебрались куда-то. Здесь уж точно больше никто не живет. Но мы идем дальше, пробираемся по лужайке, спотыкаясь об обломки ржавого железа, и подходим к заднему крыльцу, до коленей промочив штанины в высокой траве. Ставни все открыты и висят на одной петле, задняя дверь сорвана.

– Ты хочешь зайти? – спрашивает Джорди.

Я мотаю головой, не доверяя своему голосу. Понимаю, что дом пуст, и не чувствую угрозы, исходившей от него днем и ночью, когда я была маленькой, но все равно он внушает мне ужас. Сама не знаю, чего я боюсь. Призраков, должно быть. Не мертвецов, а призраков прошлого. Призраков моих родных, меня самой. Мне снова восемь лет, я возвращаюсь домой и боюсь, что застану там старшего брата, и никого больше.

То, что мне уже не восемь лет, ничего не значит. И ничего не значит, что дом пуст. Умом я все это сознаю, но не сердцем.

Не заглядывая внутрь, я обхожу вокруг дома. Когда-то, до нас, хозяева любили его. Я это знаю, потому что девочкой находила во дворе фрагменты цветочных клумб и сада. Я ухаживала за ними как могла, а теперь от них вовсе ничего не осталось. Хилые листики тюльпанов торчат из травы, а над ними – серые прутья цветочных стеблей, которые никто не срезал в мае, когда они отцвели. Еще прозябают несколько самых стойких многолетников, но и они явно проигрывают сражение с бурьяном. Ирисы и лилии, пара кустиков лаванды. И еще розовый куст, посаженный у самого крыльца. Он уже в моем детстве одичал и цвел мелкими цветами, а теперь непроходимой колючей стеной закрывает крыльцо и стену дома. Заросли, преграждающие вход в царство спящей красавицы. Еще немного – и они поглотят дом целиком.

Я перевожу взгляд на дом Маргарет Суини, стоящий по другую сторону Старой фермерской дороги. Маргарет Суини всегда ненавидела наше семейство. Думаю, за то, что мы были самыми яркими представителями «белой швали», заполонившей дома, принадлежавшие когда-то фермерам. И ее владения были первоначально крестьянской усадьбой, хотя теперь домик так же обветшал, как все халупы в Козлином Раю. Только при всей его ветхости с первого взгляда видно, что о нем кто-то любовно заботится. Чистенький дворик, подстриженный газон, клумбы прополоты и полны ярких цветов. Домик давно не крашен, нуждается в ремонте, зато окна вымыты до блеска, а за прозрачными стеклами виднеются кружевные занавесочки. И никакого железного лома у крыльца.

Нетрудно понять ее враждебность, когда видишь, сколько трудов она вкладывает в свой дом. Наверное, я всегда это понимала.

Ее муж умер, работая в поле. Она билась, в одиночку поднимая семью, но землю пришлось продать, чтобы сохранить хотя бы дом. Дети, подрастая, тут же разъезжались. Каково было ей потерять и семью и хозяйство и смотреть, как все это захватывает трейлерное отребье и им подобные?

Мне не хочется с ней разговаривать. Не хочется смотреть ей в глаза, когда она поймет, кто я такая. От этого прошлое подступит еще ближе. Больше всего я боюсь сейчас почувствовать, что я не изменилась, что я навсегда останусь девчонкой, совращенной собственным братом, которую никто не любил, кроме маленькой сестренки, да и ту она бросила.

Тем не менее придется обратиться к ней. В других домах с нами вовсе не станут разговаривать, а то и вздумают позабавиться на тот же лад, что парни из грузовичка.

– Спрошу миссис Суини, не знает ли она, куда они все подевались, – говорю я Джорди. – Она живет как раз напротив.

– Судя по голосу, ты не слишком счастлива с ней побеседовать.

В ту минуту я даже не знаю, что значит «счастлива». Мне кажется, что в последний раз я была счастлива, когда в последний раз укололась, но я знаю, что это неправда. Наркотик не дает счастья – просто временное забвение. Оно кажется счастьем только потому, что боль внутри ненадолго отступает.

– Она всегда нас всех недолюбливала, – говорю я.

– И у нас были такие соседи.

– У вас, наверное, были просто злыдни. А миссис Суини – удивительная женщина. Дурными соседями были мы.

– Имя у нее ирландское, – размышляет Джорди. – Может, смягчится, если сыграть ей пару песенок?

Я пытаюсь вспомнить, замечала ли когда-нибудь, что доставляло миссис Суини удовольствие.

– Я тебе кивну, если решу, что можно, – говорю я ему.

Мы перебираемся через грязную улицу, и я чувствую, как с плеч у меня спадает груз и дышать становится легче. Предстоящая встреча с миссис Суини меня по-прежнему не радует, но, несмотря на это, я испытываю облегчение оттого, что старый дом остался позади. Поднявшись на крыльцо, я снова начинаю трусить, но Джорди на полшага обгоняет меня и звонит в звонок. За дверью слышатся шаги, и я перестаю дышать. Но миссис Суини уже открывает дверь – выглядит старше, чем мне помнится, но она ведь и в самом деле старше. Больше десяти лет прошло с тех пор, как я сбежала из последнего приюта, а здесь не бывала еще дольше.

У нее сильное крестьянское лицо – что называется, характерное. Кожа туго обтягивает скулы, седые волосы собраны в свободный узел, темные глаза, обращенные на нас, не скрывают подозрительности. Ее предки поколениями возделывали эти каменистые склоны, ее сердце выдержало все удары и горести и продолжает биться.

До сих пор я никогда об этом не думала, но, может быть, мысль о ней поддерживала меня, хотя бы подсознательно, когда я выкарабкивалась на свет после своих темных лет. Она, какая бы тьма ни окружала ее, никогда не сдавалась.

Старуха выходит на крыльцо и безмолвно, строго разглядывает нас. Все заготовленные слова замирают у меня на губах. Джорди косится на меня и ослепительно улыбается хозяйке.

– Простите, что потревожили вас, мэм, – произносит он, – мы просто подумали, не сможете ли вы рассказать нам что-нибудь о семье, жившей через дорогу.

– С какой стати? – спрашивает она. – Вы им родственники?

Джорди молчит, и я наконец выдавливаю из себя слова.

– Я родственница, – говорю я.

И зарабатываю новый пронзительный взгляд. Она долгое мгновение изучает меня и наконец кивает. Взгляд у нее чуть смягчается.

– Куперовская кровь в тебе сказывается, – говорит она. – Ты, должно быть, старшая девочка – Джиллиан Мэй.

Я киваю.

– Помнится, ты, по крайней мере, старалась держать дом в чистоте, покуда у тебя не хватило ума сбежать.

Я удивлена. В ее голосе, кажется, проскальзывает уважение ко мне.

– Так что заставило тебя вернуться в этот несчастный дом? – добавляет она.

– Я ищу младшую сестру.

– Не скоро же ты спохватилась…

При этих словах я готова сломаться, но, проглотив комок в горле, говорю:

– Знаю, но я сама жила кое-как и… просто в последнее время я ее часто вспоминаю.

Она минуту обдумывает мои слова, потом переводит взгляд на Джорди.

– Твой парень?

Мог бы им быть, думаю я, только прошлой ночью между нами возникла другая близость, и, по-моему, одно исключает другое. А может, и нет, но говорить об этом еще рано.

– Мой друг, – отвечаю я и представляю ей Джорди. – Так что с моей сестрой?..

– Вы, похоже, устали, – говорит она. – Оба. Заходите, выпейте чаю со льдом, и побеседуем.

Откинув сетку на двери, она приглашает нас в дом.


Для женщины, которая так отгородилась от никудышных соседей, как это сделала миссис Суини, она поразительно много знает о нашей семейной жизни. Сидя в кухне со стаканами чая со льдом и бутербродами с сыром, которые она нам приготовила, мы выслушиваем всю печальную историю моей семьи – вплоть до того времени, когда оставил дом последний из ее членов.

Странное дело, покидая свой дом, мы ожидаем, что, пока нас нет, вся жизнь в нем останавливается. Не то чтобы мы так думали всерьез, но эта идея сидит где-то в подсознании. По крайней мере, в моем. Но для тех, кого ты оставил позади, жизнь продолжается так же, как и для тебя, и только когда ты вернешься, тебя ошарашивает: все переменилось.

Уже пустой дом кое-что рассказал мне о переменах, но до конца я осознала их, только услышав рассказ миссис Суини. Я слушала ее, все глубже погружаясь в какое-то бесчувствие.

Рассказ об аресте братьев – оказывается, Дэл был не единственным гнилым яблочком в нашей семье. Просто он был самым горьким плодом в нашем заглохшем садике.

Рэйлин оставила дом, только она, в отличие от меня, дотерпела до окончания школы. Никто не знал, куда она подевалась, – знали только, что уехала с Рози Миллер.

– Я слышала, они снимали комнату в Стоксвиле, – отвечает миссис Суини на мои расспросы, – но не долго. Эти девочки всегда рвались наверх. Позже они переехали в приличную часть Тисона, но чем зарабатывали на жизнь – представления не имею. Возможно, последовали твоему примеру и перебрались подальше. Ничуть не удивлюсь, если они в конце концов объявятся на одном из побережий – в Нью-Йорке или в Голливуде. У них всегда были этакие звезды в глазах – по крайней мере, у Рози Миллер. Чего хотела или о чем думала твоя сестра, трудно сказать.

– И вы не знаете, где она?

Миссис Суини качает головой:

– В последний раз я ее видела примерно месяц назад – она просто постояла на дороге со своей Рози, поглядела на старый дом. Будто прощалась.

Отец умер. От удара. В марте, всего три месяца назад.

И Джимми умер: застрелили в драке через неделю после смерти отца. Никто не знает, куда подевался Роби.

Дэл попал в тюрьму – ничего удивительного, – и мать переехала поближе к тюремному зданию и к нему.

– Он еще в тюрьме? – спрашиваю я миссис Суини.

Та кивает.

– Какое-то время он тебя не побеспокоит, – говорит она.

Я смотрю на нее и гадаю, сколько же ей было известно о том, что происходит в доме через дорогу. А если она знала, почему ничего не предпринимала? Неужели так трудно было сделать анонимный звонок в полицию? Но я знаю, что несправедлива. В таком крошечном поселке анонимности не существует, тем более когда твой аппарат на одном проводе с другими, как у всех здесь. А ей приходилось думать о безопасности собственной семьи. Она должна была знать, что мой братец способен сжечь ее дом со всеми обитателями.

– За что его посадили? – спрашиваю я.

– Вождение в пьяном виде. Он как-то вечером задавил насмерть девочку на шоссе и уехал, не обернувшись. Оставил ее умирать в канаве, как старого опоссума или лисицу. Его бы и не нашли, если б не Батч Стайлз – помнишь такого?

Я киваю. Батч Стайлз – ветеран войны, – вернувшись домой, привез с собой кореянку и жил с ней в лесу.

– Ну вот, он гулял с собакой и все видел. Говорил потом, что едва не всадил пулю в голову твоему братцу, да только надо было прежде заняться девочкой. Помочь бедняжке он не сумел, зато позаботился, чтобы твой брат получил по справедливости.

– Он мне не брат, – говорю я.

Миссис Суини долго всматривается в мое лицо. Я скашиваю взгляд на Джорди, пытаясь угадать, что он обо всем этом думает, но тот смотрит в ответ невозмутимо и сочувственно. Тут мне вспоминается, что его старший брат – Пэдди, а не Кристи – тоже кончил за решеткой. Несчастье может прицепиться к семье как зараза, от которой никак не избавиться.

– Ты знаешь, – говорит вдруг миссис Суини, – у меня осталась родня в Виргинии и Теннесси.

Я киваю, чтобы показать, что слушаю, хотя не понимаю еще, к чему она клонит.

– В тех местах живет много Картеров, – продолжает она.

– Не понимаю…

– Я просто хотела сказать, что в каждой семье есть паршивая овца. Большинство Картеров, которых я знаю, – хорошие, достойные люди.

– Я больше не Картер.

Она качает головой:

– Можно сменить имя, но прошлого не изменишь, Джиллиан Мэй Картер. Но тебе следует знать, что твоя ветвь семьи просто согнулась не в ту сторону. Не твоя вина, но теперь, мне думается, ты могла бы выправить ее как надо.

Я не думаю, что такое можно выправить, но молчу. Мне не хочется заводить спор. То, что сделал со мной Дэл, не исправишь словами и добрыми намерениями. И у меня в сердце не осталось тепла для остальных родственников, стоявших в стороне, хотя все они знали, каково мне приходится. Кроме Рэйлин, которая ничего не знала. Чудесная малышка Рэйлин…

– Не мне учить тебя, как жить, – говорит миссис Суини. – Просто я хочу, чтобы ты об этом поразмыслила.

– Поразмыслю, – говорю я и думаю, что вру. Хотя, пожалуй, я тогда сказала правду. Она дала мне много материала для размышлений. Только мысли мои приняли не то направление, как ей бы хотелось. Мы допиваем чай, благодарим миссис Суини и прощаемся. Выходя, видим, что небо немного посветлело. Дождя уже нет, но облаков все еще больше, чем чистого неба.

Джорди поворачивается ко мне.

– Нелегко такое услышать, – замечает он.

Я киваю:

– Особенно эти разговоры о прощении и спасении доброго имени семьи.

– Многого хочет от тебя, – говорит он, и по его тону мне не удается угадать, соглашается он со мной или с миссис Суини или просто выражает сочувствие.

– По-моему, это совершенно невозможно, – говорю я.

– Тебе не обязательно думать об этом сегодня, – бросает Джорди. – Да и вообще не обязательно, если ты не хочешь.

Я благодарно улыбаюсь ему: значит, он на моей стороне, и мне уже не так одиноко. Наверное, в ту минуту я впервые ощутила преданность Риделлов. Они делят людей на друзей и врагов без колебаний, зато уж их друзья всегда могут на них положиться.

– Далеко до автобусной остановки? – спрашивает он.

– Не знаю, многое ли здесь переменилось, – отвечаю я, – но в старые времена на автобус приходилось идти пешком в Стоксвиль. До нас автобусные маршруты не дотягивали.

Он перекладывает скрипку из руки в руку.

– Тогда лучше отправляться сразу, – говорит он.


Когда мы добираемся до Стоксвиля, меня снова одолевает уныние. Все стало незнакомым, и в то же время ничего не изменилось. Лачуги и хижины из картонных коробок с жестяными крышами и стенами, обшитыми толем или смоленой бумагой, уступили место приличным домикам с садиками и ухоженными газонами. Улицу ближе к городу заасфальтировали и даже проложили наконец по сторонам тротуары; дальше начинаются двух– и трехэтажные жилые дома и здания предприятий, а за ними – Шатай: изнанка Тисона, с ее барами и забегаловками, ломбардами, танцплощадками и стрип-клубами.

Довольно долго мы – единственные белые на улице. Почти до Дивижн-стрит, где, собственно, и начинается Шатай. Впрочем, никто не обращает на нас внимания, если не считать собак, увязавшихся за нами с самой окраины Стоксвиля. Джорди поглядывает на них с беспокойством – после вчерашнего ему здесь все внушает опасения, – но меня собаки не путают. Какой бы злобной ни была псина, я всегда сумею с ней подружиться. Здешние, правда, не дают себя погладить, но я заговариваю с ними, и они больше не ворчат, а вскоре разбегаются, сворачивая по одной в переулки и дворы.

Я никогда не бывала в этой части города, по крайней мере одна, вот так, пешком. Направляясь в Тилер, мы здесь часто проезжали, но приводить сюда ребенка не полагалось. Тогда я не понимала почему, но теперь, повзрослев, побывав в шкуре наркоманки и шлюхи, с первого взгляда вижу множество тому причин. Несколько кварталов подряд все прохожие делятся на грязных наркоманов, потрепанных проституток и крутых парней, щеголяющих татуировками, как мужчины в центре города щеголяют дорогим одеколоном. Про себя я невольно повторяю благодарственные молитвы тому, кто – или что – помогло мне встретиться с Лу и заставило его увести меня с улицы.

Здесь у всех одинаково дикий вид – у белых, черных, индейцев. В этой части города существует только одно различие между людьми: у одних есть деньги, у других – нет. Мы – чужаки, и с первого взгляда видно, что взять с нас нечего, но я все-таки жалею про себя, что мы не остались на первой автобусной остановке, а решили пройтись до автостанции. Нет, к нам никто не пристает, но угроза висит в воздухе, смешиваясь с царящими здесь отчаянием и безнадежностью.

Я всем сердцем желаю нам стать невидимками, не привлекать внимания, и некоторое время это срабатывает. Но потом какой-то парень отлепляется от стены бара, которую он подпирал вместе с компанией приятелей, и направляется к нам. Сердце у меня обрывается. Первое впечатление: в ширину он не меньше, чем в высоту. Футболка чуть не лопается от выпирающих мускулов, руки сплошь покрыты наколками. Темные непроницаемые глаза, прилизанные черные волосы и джинсы в жирных пятнах.

– Рэй, крошка, – говорит он, – а болтали, ты слиняла из города. – Но тут его взгляд опускается на мою грудь, возвращается к лицу. – Ты не Рэйлин!

– Я… я ее сестра, – выговариваю я, догадываясь, что Рэйлин природа одарила пощедрее, чем меня.

– Да ты чё? Я и не знал, что у нее сеструха есть.

– Джиллиан Мэй, – говорю я, но руки не протягиваю.

Он косится на Джорди, потом снова переводит взгляд на меня. Выдергивает пачку сигарет, заткнутую за рукав футболки на плече, и вытряхивает одну сигарету. Мы с Джорди дружно отказываемся от предложенного угощения.

– Говоришь, она уехала из города? – спрашиваю я.

Он кивает, закуривая сигарету. Я замечаю у него на тыльной стороне руки тюремные наколки: примитивные, самодельные – не то что на предплечьях, – те явно сделаны профессионалом. На правой – логотип фирмы «Харлей», на левой – голая женщина. Выше локтя есть еще, но они скрываются под рукавами, и мне их не разобрать.

– Сама она мне не говорила, – отвечает парень, – но слушок ходил. Они, мол, с Рози собрались поискать, где покруче.

– А куда уехали, не знаешь?

Он чуть прищуривается.

– Мы же родня, – напоминаю я. – Я с ней не виделась много лет, вот и решила найти ее.

– Где была-то? – спрашивает он.

После мгновенной заминки я вхожу в роль.

– Холсворт, – говорю я. В Холсворте расположена ближайшая к Ньюфорду женская тюрьма. – Всего пара недель, как вышла. Заловила неправильного копа.

На Джорди я даже не гляжу, но рассчитываю, что он догадается подыграть мне.

– Правильных копов не бывает, – говорит наш новый знакомый.

– Теперь-то я это знаю!

Он хохочет:

– Еще бы не знать. Про Дэла слыхала?

– Дэл мне брат, – говорю я, – но в любимчиках не числится.

– Да уж, поганый тип, без вопросов. Мы с ним раз-другой перекинулись словцом. Так не делают, как он с той малышкой, – оставил подыхать в канаве.

– Для Дэла ничего удивительного.

– Да уж, этот что ни выкинет, никто не удивится.

Я киваю:

– Стало быть, не знаешь, где теперь Рэйлин?

Затянувшись, он качает головой:

– Отправилась искать фарта.

– Но она была в порядке? – спрашиваю я. – Выглядела хорошо?

Он хохочет:

– Выглядела твоя сеструха всегда что надо. Правда, она держит свое при себе. Не то что Рози. Вот та веселая девка…

Он сбивается, чуточку смутившись направлением, которое принял разговор, а я даже не могу вспомнить, кто такая эта Рози. Семья Миллеров, помнится, жила чуть дальше по Старой фермерской, но у них, кажется, были одни мальчики.

– Ты за сестренку не волнуйся, – говорит он. – Она о себе позаботится.

– Ну, если увидишь ее…

– Скажу, что ты заглядывала.

Я киваю:

– Спасибо.

– Тебе, может, надо чего? – спрашивает он. – Я-то знаю, каково выйти на волю, когда ты никому не нужен.

– Со мной все в порядке, – говорю я и отхожу, но тут же останавливаюсь и спрашиваю: – Как тебя зовут?

– Фрэнки, – отвечает он. – Фрэнки Беннет.

– Спасибо, что поболтал со мной, Фрэнки, – говорю я.

Потом беру Джорди за руку, и мы идем дальше.

– Удачи тебе, Джиллиан Мэй! – кричит мне вслед Фрэнки.

И мне снова становится спокойно. Я оборачиваюсь, улыбаюсь ему и машу рукой, но мы не останавливаемся.


– И как это все понимать? – спрашивает Джорди, когда Фрэнки уже не может нас слышать.

Я пожимаю плечами. Мы переходим шоссе, отделяющее Шатай от настоящего Тисона, и тот мир остается за спиной. Бары, наркоманы, шлюхи… За ними – Стоксвиль. Еще дальше – Козлиный Рай, где я росла. Или, вернее сказать, существовала несколько лет. Думаю, по-настоящему я начала взрослеть только после того, как Лу меня подобрал.

– Я просто хотела, чтоб он считал меня за свою, – объясняю я Джорди. – Видно же, что парень отсидел срок. Вот я и решила, что он будет дружелюбнее, если решит, что я тоже сидела.

– Но Холсворт?..

– Малость преувеличила. Приют не многим лучше тюрьмы.

– Но в тюрьме-то ты не бывала?

– Зато побывала в других местах, где лучше бы не бывать.

– Ты не одобряешь тюрем? Знаешь, если виноват, должен платить и все такое?

Наверно, он сейчас думает про своего брата Пэдди.

– Не в том дело, – говорю я, – просто в тюрьмах много людей, которые не заслуживают этого, а на свободе слишком много таких, кого надо запереть и ключи потерять. Как-то это неправильно.

Джорди кивает:

– Хотя Пэдди не ангел, это уж точно.

– Думаешь, тюрьма его исправит?

– Хорошо бы, – говорит Джорди, – да что-то не верится.

Я ничем не могу облегчить боль, которую вижу в его глазах, и просто пожимаю ему руку.

– Давай найдем автостанцию, – говорю я.

Он кивает:

– Похоже, мы только время зря потратили.

Я думаю, какого друга нашла в нем, и мотаю головой.

– Вовсе не зря, – говорю я ему. – Совсем даже не зря.

Рэйлин

Тисон, апрель 1999-го


Пожалуй, мы с Рози малость пообтесались со времен голоногого детства в Тисоне. Язычки у нас по-прежнему не сахар, и спуску никому не дадим, но, можно сказать, мы чуток помягчели. Кой-чего в жизни повидали, скажете, нет? И вот в апреле 99-го мы вернулись домой, как пара фальшивых медяков к хозяину.

Думается мне, рано или поздно всякий возвращается обратно, вот незадача. Как ни беги со всех ног, как ни удирай подальше, а все равно приползешь назад, потому что остальному миру ты и вовсе не нужен.

Правда, мы с Рози не столько приползли назад, сколько просто устроили себе передышку, притормозили, вспомнили старые времена. Задерживаться ни она, ни я не собирались. Приехали в городок в конце марта, сняли комнату в мотеле «Тихий приют», что на Дивижн-стрит, и просто так бродили, вспоминали. По большей части проводили время в Шатае, в тех трех кварталах, забитых стрип-клубами, барами и прочими кабаками, где по сей день развлекается народ с обеих сторон шоссе. Там, куда ни повернись, мы натыкались на воспоминания.

Зашли в старый дом, где жили тогда.

Пробовали отыскать бары и бильярдные, где сиживали в свободное время, но они все позакрывались либо их переименовали.

Постояли на углу, где Джимми забили до смерти «Чертовы Драконы». Мне там припомнилась вся наша незадачливая семейка. Дэл с мамашей, Роби, моя сестричка.

Надо полагать, она так и живет-поживает в Нью-форде, не зная горя. Если верить той статейке, что попалась мне в Лос-Анджелесе, она тут хорошо устроилась, а от добра добра не ищут. Но вот остальные…


Как-то вечерком я оставляю Рози в номере – курить и смотреть мыльные оперы – она на них подсела в тюрьме. Я-то теперь не часто смотрю телевизор, а если и включаю, так не больно замечаю, что происходит на экране. Просто врубаю для шума, а сама ухожу в себя, думаю: больше про волчиц да про тот мир, где мы рыскаем, – где он и как у нас получается пробираться туда на охоту.

Я сажусь в автобус на Дивижн-стрит и еду по длинной изгибающейся улице, которая тянется в пригороды Тисона, – долгая поездка с остановками на каждом углу напоминает мне времена, когда я моталась навещать Рози в тюрьме. Схожу я в насквозь знакомом месте у отеля «Девари», хотя сегодня переодеваться мне ни к чему, никаких афер я проворачивать не собираюсь. Я даже ничего не ищу. Просто мне надо немножко побыть одной. Никак не привыкну к тому, как все меняется. «Девари» стал роскошным отелем, весь сверкает и расфуфырился, как панельная девка перед вечерней прогулкой в расчете впечатлить местный люд. Да и старые здания вокруг приобрели новые фасады, а где и вовсе снесены под корень; на их месте выросли высотки с шикарными офисами и торговыми пассажами, а вокруг столько бутиков и галерей, что глаза разбегаются. Чем больше я там брожу, тем яснее понимаю, что Тисон уже не захолустный городишко. Под конец двадцатого века на него напала страсть к развитию, впрочем, она одолела чуть не каждый город в стране. Интересно, соседние городишки, Хазард и Куперстаун, тоже превратились в туристские аттракционы, а добыча ископаемых и торговля древесиной, на которых они выросли, начисто забыты?

Хотя это не моя забота.

Я покупаю себе пакетик кислого мармелада и жую на ходу. Гуляю часок и начинаю чувствовать себя как в одном из десятка городов, мимо которых мы с Рози прокатили по дороге из Лос-Анджелеса. И понемногу понимаю: дело не в том, что все меняется, а в том, что все становится одинаковым.

Натыкаюсь на распродажу радиотоваров и захожу купить провод подлиннее для своего ноутбука. В нашем номере нет особой розетки для выхода в Интернет, так что мне приходится все время переносить компьютер с кофейного столика, за которым я работаю, к кровати, чтобы дотянуть провод до телефонной розетки.

Я прекрасно обошлась бы без посторонней помощи, но стоит мне войти в дверь, навстречу бросается продавец-консультант. Я открываю рот, чтобы сказать, мол, он мне не нужен, но этот тип уже скалится, как старая гончая, взявшая след.

– Рэйлин Картер, – говорит он. – Сколько лет, сколько зим!

Обращение по имени застает меня врасплох, и рука сама тянется к карману, где лежит нож-выкидушка, полученный давным-давно в подарок от Рози. Я привыкла быть невидимкой. Если человек знает мое имя, это, как правило, означает неприятности.

– Ты нисколько не переменилась с последнего класса, – заявляет продавец. – Как поживаешь?

Теперь я его вспоминаю и сразу расслабляюсь. Это же Бенмонт Луни! Ну и натерпелся же он в школе из-за своей фамилии*.[6] Бен тоже переменился, как и весь Тисон, только не к лучшему. Он всегда был круглолицым коротышкой, а одежка на нем вечно болталась. С тех пор он подрос, но костюм все равно висит как на вешалке. А физиономия еще круглее, и хотя прыщи пропали, но заодно куда-то подевалась и большая часть шевелюры.

– Привет, Бен, – говорю я с фальшивой улыбочкой. – Как дела?

– Неплохо, неплохо. Я теперь управляющий в этой лавочке.

Хватает невнятного «угу», чтобы он пустился рассказывать мне про свою женушку и ребятишек, да как он живет теперь в Маунтвью – новом пригороде, и какой это «большой шаг от Старой фермерской, где мы росли».

Смешно слушать, как кусок нашего Козлиного Рая называют официальным именем. Сколько лет его не слыхала, хотя вообще-то ничего удивительного, раз я общалась все эти годы только с Рози.

Я даю Луни немного поболтать, а потом незаметно перевожу разговор на наше семейство, поскольку этому парню наверняка известно все, что меня интересует. Это я без подковырки говорю. Просто есть люди, которые всегда в курсе чужих дел, и Луни точно один из них. Еще мальчишкой таким был. Помнится, Рози не раз собиралась его поколотить, чтоб поменьше болтал. А мне было все равно, но сейчас я рада навести его на тему неудачливого клана Картеров.

– Ты, наверно, слышала, что Дэла посадили, – говорит он.

Я киваю:

– Что заработал, то и получил. Но это было давно – еще при мне.

– Да, верно… Так он отсидел семь лет, а как вышел, связался с Морганами.

– С какой стати?

Дэл, помнится мне, всегда предпочитал место на самой верхушке тотемного столба, так что я и впрямь не понимаю, что его потянуло к Морганам, у которых он выше мальчика на побегушках не поднялся бы.

– Да, понимаешь, – объясняет мне Луни, – он вроде бы влюбился в их девушку, так что, думаю, ради нее они его и взяли.

– А я думала, они с чужаками не роднятся.

Он ухмыляется знакомой улыбочкой лунатика – как посмотришь, подумаешь, что у него и впрямь не хватает винтиков. Хотя на самом деле он далеко не дурак – я еще по школе помню, – но с этой улыбочкой, да и фамилией в придачу, место классного придурка ему было обеспечено.

– Глядя на них, этому легко поверить, – говорит он, – но у меня есть сведения, что твой брат не первый взял жену из клана Морганов.

– Чего ж тогда они выглядят все как близнецы?

– Видимо, сильные гены.

Видите, о чем я говорю. То есть, может, Луни с виду и дурак дураком, но в голове у него кое-что имеется.

– Мамочка небось была не слишком довольна, – говорю я.

У него на лице возникает такое выражение, с каким готовятся сообщить дурные вести.

– Не хочу тебя огорчать, Рэйлин, – отвечает он, – но вашей мамы уже нет в живых. Как же это, тебе никто не сообщил?

«А то с чего бы я тебя выспрашивала?» – думаю я. Но вслух говорю ему только, что в последние годы ни с кем не поддерживала связи.

– Ну, прости, что обрушил на тебя плохое известие, – говорит он.

«Что же в нем плохого? – рассуждаю я. – Одним Картером меньше – еще одна забота с плеч долой».

– Что с ней случилось? – спрашиваю я его. Надеюсь, она умирала тяжело. Как заслужила.

– Тут есть какая-то ирония, – говорит он. – Она столько лет выступала за отмену суровых наказаний за вождение в нетрезвом виде, а погибла знаешь как? – столкнулась лоб в лоб с Дьюи Макери, который так накачался виски, что в ту ночь к нему можно было подключить шланг и открывать бар.

«Очень похоже на мамашу, – думаю я. – Раз Дэла посадили за вождение в пьяном виде, так она будет выступать в защиту пьяных за рулем, и плевать ей на всех невинных бедолаг, которые гибнут из-за них на дорогах. Она никогда никого в расчет не принимала, кроме своей драгоценной особы и своего любимчика».

– Зато похороны были многолюдными.

– Народ, видно, хотел убедиться, что она и вправду померла, – говорю я.

Он ошарашенно смотрит на меня, но чуть погодя кивает:

– Может, ты и права. Ее многие недолюбливали. Добра от нее не видели, а пьяной ее вообще трудно было переносить.

– А Роби, – спрашиваю я, – тоже умер?

– Вскоре после Джимми, но тебя, пожалуй, к тому времени в городе уже не было. Его нашли в Сосновом ручье – передозировка наркотика.

Стало быть, все Картеры перемерли. Надо думать, мир стал чуточку меньше вонять.

– А что с Дэлом? – с надеждой спрашиваю я.

– Ты не слыхала, что сталось с Морганами? Я думал, все газеты писали.

– Я особо не слежу за новостями, – говорю я. – Хороших все равно не услышишь.

– Ну, эта новость точно была плохой. Официальная версия гласила, что они не поладили с бандой цветных и их всех вырезали подчистую.

– Не может быть!

Он кивает, радуясь, что нашел свежего слушателя.

– Чистая правда. Поймали только одного из убийц и казнили его году в восемьдесят третьем или четвертом.

– Ты сказал «официальная версия», а как насчет неофициальной?

– Говорили, он в одиночку со всеми управился. Но такого не может быть. В тот день перебили сорок или пятьдесят Морганов, а ты же помнишь, какая это была погань. Из тех, что убьют человека за косой взгляд. С ними лучше было не связываться.

Я киваю. Многим пришлось в этом убедиться на своей шкуре.

– А кто говорил, что с ними управился один человек?

– В резервации ходили такие разговоры. Мол, он был вроде шамана или дух, призрак какой-то. Да это просто байки. Ты же знаешь, как люди любят поболтать.

Я думаю о нас с Рози и нашей стае из страны снов. Мне-то не понаслышке известно, что мир не обязательно таков, каким видится глазу. Но просвещать Луни на этот счет я не собираюсь.

– Так Дэла прикончили с ними за компанию? – спрашиваю я.

– Нет, но потеря родных совсем сломила его.

Нас он потерял много лет назад, думаю я, но Луни не о нас говорит.

– Он еще держится? – спрашиваю я.

Луни кивает:

– Живет на пособие в трейлерном парке. В том, что в конце Индейской дороги.

«Значит, мне туда не надо», – отмечаю я про себя, но какое-то любопытство во мне шевелится. Штука в том, что мне до сих пор не по себе при мысли о нем. Может, из него и вырос обыкновенный неудачник, но в голове у меня по-прежнему здоровенный парень, который держал меня в страхе все детские годы. Хорошо бы залучить его в страну снов и посмотреть, как ему понравится иметь дело с волчьей стаей.

– А ты как? – спрашивает Луни. – Чем занималась? С Рози не видишься?

– Да мы с ней вместе, – заявляю я. – Перебрались во Флориду и все это время работали там секретаршами. А в этом году решили провести отпуск в родных местах. Оглядеться, посмотреть, как все изменилось…

– А где во Флориде?

Нос у него длинный, но я не собираюсь пополнять его багаж сплетен. Так и вижу, как он выкладывает при первой встрече со старыми приятелями: «Ни за что не догадаетесь, с кем я давеча столкнулся…»

– Сказать по правде, Бен, – говорю я, – я сейчас тороплюсь. Может, ты пока продашь мне удлинитель для провода, а поболтаем в другой раз. Как насчет того, чтобы собрать старую компанию и повеселиться?

Предложение ему по вкусу, но когда он, выбив мне чек, начинает расспрашивать, где мы остановились, я просто беру визитку из пачки, лежащей у кассы, и обещаю позвонить.

Он улыбается, и я улыбаюсь, и оба мы понимаем, что больше не увидимся, разве что вот так – случайно.


Рози повстречалась со своей семейкой вскоре после нашего приезда. Она их не искала, и, думается, правильно делала, потому что когда она столкнулась на улице со своим братцем Элмером, тот даже не поздоровался. С ходу закатил ей оплеуху и заявил, чтобы она не смела звонить матери и в доме ее больше не примут.

– Всегда знал, что ты плохо кончишь, – прошипел он, – но даже мне не приходило в голову, чтоб ты докатилась до участия в таких фильмах!

Рози снималась в порнофильмах, конечно, под псевдонимом, но такое имя, как Рози Сахарок, мало что скрывает, тем более что дома все отлично знают тебя в лицо. Кстати, если подумать, странно, как это всезнайка Луни ничего об этом не сказал. Может, он просто слишком хорошо воспитан.

Но в семейке Рози все баптисты и нос дерут кверху, а слово «вежливость» к ним не относится. Конечно, вы можете удивиться, каким образом столь высоконравственные граждане вообще познакомились с порнографическими фильмами. Но я выросла среди католиков и знаю, как слабо вера связана с моралью, – мои родичи первый тому пример.

Когда Элмер так с ней обошелся, я думала, Рози его ножом пырнет или хоть врежет ему хорошенько, но она ничего такого не сделала. Должно быть, тюрьма ее кое-чему научила – хотя бы дала понять, когда драться, а когда отойти в сторонку.

Я ее потом спрашиваю, не обидно ли ей, что так вышло.

– Мы с тобой семья, – говорит она, – а другой нам не надо.

Про себя я это давно знаю, а ей всегда удивлялась, как это она так держится и умеет постоять за себя, ни о ком больше не думая. Мне всегда казалось, она хорошо ладит со своими предками и братцами, и с ее слов так и получалось.

– Ничего подобного, – говорит она мне. – Правда, они меня учили, как за себя постоять, только вовсе не из любви ко мне. Просто считали, что я должна быть их достойна. Ничего такого, как Дэл с тобой, они не вытворяли, но при их тупости я не удивлюсь, если просто не додумались. Видит бог, сказала бы, что у них собачья мораль, да не хочу обижать собак. Что до мамочки с папочкой – они, правда, не напивались, как твоя старушка, но в остальном ее не посрамили бы.

– Как-то это неправильно: расти вот так, как мы…

Рози хохочет:

– Когда же ты поймешь, Рэй? Миру плевать, что правильно, что неправильно. Мир таков, как он есть, и нам с тобой надо выбить из него все, что сумеем.


– Похоже, нам надо что-то решать, – говорит Рози.

Мы сидим в «Жемчужинке» – это забегаловка в Шатае – утром в будний день, пьем паршивый кофе и курим, то есть Рози курит. «Жемчужинка» не особенно переменилась. Как была чуть почище свинарника, так и осталась. Знакомых не видно, а в остальном – все то же самое. Официантка, которая шлепает перед нами подносик с кофе, вполне может быть дочерью той старой швабры, которая прислуживала здесь пятнадцать лет назад. У бара сидит пьянчужка, потягивает утреннюю выпивку. Пара шлюшек в задней кабинке пересчитывают деньги. В кабинке рядом с нами какой-то парень пристраивается с соломинкой к кучкам кокаина, разложенным по столу рядками.

– Либо играть чистенько, – продолжает Рози, затушив сигарету, – либо работать без хитростей, не боясь запачкаться.

Я молча смотрю на нее. Она развалилась на диванчике напротив меня, расслабилась, улыбается. Черные велосипедки у нее старомодные, а вот розовый топик без лямочек из моды никогда не выходит – по крайней мере, в тех местах, где мы бываем. Рози до сих пор всегда выбирает одежку под стать своему имени. Когда впервые начала так одеваться, то объясняла мне, что у нее это будет вроде торговой марки. Как будто кого-то занимали ее наряды. Но я потому и устроила ей розовый экипаж к выходу на свободу.

– Ты что-то уже наметила? – спрашиваю я.

Рози пожимает плечами и встряхивает своими светлыми кудряшками. Позаимствовала прическу у Фарах Фосетт, когда ее программа была еще в зените славы, и с тех пор ее и держится. «Не стоит менять то, что работает», – сказала она мне, когда я как-то предложила сменить стиль. Я-то своим волосам даю полную свободу. Правда, в последние годы отрастила подлиннее и связываю иногда в хвостик на затылке. Рози теперь выглядит намного лучше: почти как в те далекие времена, когда входила в моду как порнозвезда. Кожа мягкая, где надо – твердо, и морщины с лица сошли. И я тоже неплохо выгляжу, хотя перед зеркалом провожу гораздо меньше времени. Но бывает, взглянешь на себя, выходя из душа, и только диву даешься. Нигде не провисает, складок нет, и морщин тоже. У меня седина в волосах появлялась, так и она исчезла.

Как-то раз я заговорила об этом с Рози. Она поглядела на меня, скинула с себя все и встала перед большим зеркалом.

– Чтоб мне провалиться, – говорит, – я и не замечала. – Оборачивается и смотрит на меня. – Что ж это делается, Рэй?

Я, когда впервые заметила, тоже чуть с ума не сошла. Но с тех пор придумала объяснение и выдаю его ей:

– Кровь единорогов.

– Но мы же их во сне убиваем.

– Я ведь говорила, – напоминаю я, – мы видим этот лес во сне, но где-то он существует по-настоящему.

Рози кивает и снова оборачивается к зеркалу, гладит себя по животу, приподнимает груди…

Сейчас она обращается ко мне с диванчика:

– Мне бы хотелось побольше хрустящей зелени, но вот зарабатывать что-то не тянет.

Я улыбаюсь: тоже мне, новость.

– Только не здесь, в Тисоне, – предупреждаю я.

– Ну. Я думала о Ньюфорде.

– Как ты думаешь, нас там кто-нибудь вспомнит? – спрашиваю я.

Много лет прошло, как мы крутили динамо в Ньюфорде.

– Мы незабываемы, – ухмыляется Рози. – Этот крест нам с тобой предстоит нести до старости. Зато Ньюфорд – большой город.

Я киваю. Пока мы болтали, я просматривала газету, и одна заметка зацепила меня намертво. Бывают такие минуты, когда становится разом холодно и жарко. Хочется разорвать газету в клочки и расшвырять по всему залу. Схватить кого-нибудь за волосы и колотить мордой о стену, пока от лица ничего не останется. Но я заставляю себя дышать. Успокоиться.

Чуточку придя в себя, взглядываю на Рози, но та ничего не заметила.

– Ты в судьбу веришь? – спрашиваю я, удивляясь, как спокойно звучит мой голос.

Она равнодушно передергивает плечами: как хочешь, так и понимай. Я разворачиваю «Тисон тайме» на заметке о ньюфордской художнице, сбитой машиной, и показываю ей. Рози рассматривает фотографию женщины, о которой идет речь в статье.

– Твоя сестра? – спрашивает она.

– Черт побери, второй такой нет.

– Она сменила имя.

– Ага, – соглашаюсь я. – Она много чего попыталась сменить, но в конечном счете была и останется отребьем из Козлиного Рая. Какими нас вырастили, такими мы и останемся, что там ни делай.

Потому я, честно говоря, и плыву по течению. Что толку бороться с самой собой или с тем, как смотрит на тебя мир? Дайте мне миллион долларов, а все равно для всех я останусь просто какой-то Картер с другой стороны шоссе.

– Она здорово похожа на тебя, – замечает Рози. – То есть ей бы побольше в груди, и вас можно принять за сестер.

Я вздыхаю:

– Мы и есть сестры.

– Я хотела сказать, за близняшек.

– Пожалуй, и впрямь есть сходство. Странное дело. Услышав, что Дэл живет в трей-лерном парке, я если что и ощутила, так разве малость любопытства, и еще старые страхи царапнули. Помрет он завтра – да хоть сию минуту, – мне все равно. Не то что эта моя сестрица: стоит мне о ней вспомнить, и я прихожу в ярость.

Должно быть, это потому, что Дэл всегда был дрянью, и что бы он со мной ни выделывал, я принимала как должное. Но она меня предала, и такое оставляет занозу покрупнее, чем я могла представить, а я многое могу представить. Такие обиды не прощаются.

– Думаю, может, нанести ей визит, – говорю я.

Рози странно смотрит на меня:

– Ты ведь не станешь делать глупостей, а? Потому что, могу сказать по личному опыту, за решетку лучше не попадать.

– Верно, лучше не попадать.

Рози еще некоторое время изучает меня и кивает.

– Пожалуй, если кто и умеет выкрутиться, так это ты, – говорит она. – Ты всегда была слишком умна, чтобы погореть.

– Я не собираюсь делать ей ничего плохого, – говорю я. – Пока не собираюсь. К тому же почитай, что здесь говорится. Она в какой-то там коме.

Рози кивает:

– Верно. Пора нам найти что-нибудь новенькое. Тисон мне все равно надоел.


Ньюфорд, апрель


Вот так и выходит, что мы оставляем розовый «кадиллак» в конце Йор-стрит и пешочком добираемся до дому, где снимает квартирку моя сестрица, – такую мансарду-студию напротив китайской лавочки. В том же доме еще три квартиры и какие-то магазинчики на первом этаже, но сейчас они закрыты, окна заклеены бумагой, и неясно, чем там торгуют. На дверях углового кафе объявление «Скоро открываемся!», а рядом что-то под названием «Шепот» – с такой вывеской можно продавать что угодно. На ее парадном два звонка с наклейками-именами. Ее звонок – второй.

Я заранее позвонила в больницу, но сестрица так и валяется в коме – уже третий день. Сворачивая в переулок мимо ее дома, я пытаюсь определиться, хочу ли, чтобы она очнулась, или лучше пусть так и остается до самой смерти. Мне хочется сказать ей в лицо, что я о ней думаю, но еще одни похороны, на которые я не пойду, – тоже неплохой вариант.

– Ее квартира на третьем этаже. – Рози показывает на окно. – Пожарная лестница ведет прямо к ней.

Я киваю:

– Вот, надень-ка.

Натягиваю пару хирургических перчаток, купленных утром в аптеке, а вторую подаю ей. Рози делает круглые глаза:

– Это еще зачем?

– Ни к чему нам оставлять отпечатки, тем более что на нас обеих заведены досье.

– Я думала, мы ничего делать не собираемся.

– Взлом-то мы совершаем, нет?

– Это верно…

Видно, что она меня не понимает, и я не уверена, что понимаю сама. Кажется, мне просто нужно побывать в доме, где она прожила все эти годы, понять, ради чего такого важного она могла оставить меня на растерзание Дэлу.

Мы лезем по пожарной лесенке среди бела дня, но меня это не волнует. Отсюда видна только задняя стена здания напротив, и в квартирах на улицу, может, и живут порядочные люди, но в этих – наверняка всякий сброд. Никто не обратит внимания на пару теток, лезущих по пожарной лестнице. Все-таки прежде, чем разбить окно, я оглядываюсь по сторонам. Мы замираем, вслушиваясь в тишину, наступившую после дребезга осколков об асфальт. Но никто не высовывается посмотреть, что случилось, так что мы выламываем последние осколки и забираемся внутрь.

И тут я понимаю, зачем пришла.

Всё эти проклятые картины. Все эти ее эльфы, которых она притащила из лесов вокруг нашего дома и поселила здесь, в городе.

– Ну и распустеха, – говорит Рози, оглядывая комнату.

Наверно, Рози права. Вся комната завалена кистями и коробками красок, бутылочками и шмотками, но я их почти не замечаю и Рози почти не слышу. Я смотрю в темную дыру внутри себя, вспоминаю все эти сказочки, которыми она меня кормила и которые для нее, может, и исполнились, да только меня-то она оставила точно не в сказке. Какой мог быть для меня счастливый конец, когда Дэл ночь за ночью входил в спальню ко мне, к маленькой девочке?

– Рэй? – окликает меня Рози.

Мне не до разговоров. Глаза затягивает красной пеленой, от которой все вокруг кажется покрытым кровью. Я достаю из кармана тот ножик и подхожу к самой большой картине, пристроенной на полке перед полудюжиной других. Лезвие наточено как бритва – я не забыла урока Рози, – и первую картинку нож разрезает, будто он горячий, а вместо полотна – масло. Улыбающийся эльф, глядящий прямо на меня, распадается надвое, а потом я превращаю всю эту чертовщину в лохмотья и перехожу к следующей. Много времени проходит, много холстов приходится вспороть, много изломать рам и расшвырять бутылок, пока я снова не начинаю нормально дышать. Тогда я вижу, что Рози сидит на продавленной кушетке и смотрит на меня. В воздухе стоит резкая вонь – должно быть, в одной из бутылочек, которые я расколотила, был скипидар.

– Ты как, закончила? – спрашивает Рози.

Я медленно киваю.

– Полегчало?

Я делаю долгий медленный вдох. Гляжу на окружающий меня разгром, медленно складываю нож и опускаю обратно в карман.

– Немного, – говорю я ей.

– Тогда давай сматываться.


На эту ночь мы снимаем номер в мотеле «Уютный ночлег» на Четырнадцатой автостраде и, едва заснув, приступаем к охоте, дикой и яростной. Мы полны злобы и ненависти, готовы драться с кем угодно, однако ни единого подходящего следа нам не попадается. Я просыпаюсь на рассвете и пялюсь в потолок гостиничной спальни в растерянности и обиде. Единственное утешение – представить, как моя сестрица возвращается в свою квартирку и видит, что все ее мечты разлетелись в клочья, в точности как мои, когда она меня бросила.

После этого со мной творится что-то странное: будто я вместо того, чтобы облегчить душу, разбередила больное место. Я превращаюсь в какого-то шпика с навязчивой идеей. Малость деньжат у нас еще осталось, но я вижу, как дергается Рози из-за того, что я ни на чем не могу сосредоточиться. Чуть ли не каждый день возвращаюсь к той квартирке, по большей части даже не переодеваясь, а иногда напяливаю парик и подмазываю лицо, как мы делали, когда охотились на барсуков, так что меня там никто не узнает. Ее подружки привели дом в порядок, но я так же легко попадаю внутрь. Первый раз пришлось подняться по лестнице и поработать проволочками, вспомнить старые навыки, хотя замок у нее на двери открыть проще простого. Порывшись в ее барахле, я нахожу в ящике связку ключей и пробую их один за другим, пока не нахожу подходящий. Теперь мне не приходится разыгрывать взломщика. Дважды я успеваю услышать за дверью шаги и ныряю под кровать, пережидая, пока кто-то забирает письма и медленно обходит квартиру. По походке слышно, что это женщина. Во второй раз она присаживается на диванчик, и я слышу ее плач.

И в больнице я тоже побывала, а потом и в реабилитации. Каждый раз в новом виде. Прохожу мимо ее палаты, иногда приостанавливаюсь и заглядываю внутрь. Не знаю, о чем я думаю, чего хочу. Знаю только, что между нами кое-что не кончено.

А потом в стране снов нам встречается такое, что прежде не встречалось, и все меняется. Мы загнали одного из тех единорогов – впервые за много ночей – и едва лизнули крови, как нас спугнули.

Мы с Рози просыпаемся одновременно на широченной гостиничной кровати, которую делим на двоих.

– Что-то невероятное! – выпаливает Рози. – Ну вот кто это был?

Я сама еще не очухалась. Тела у них человечьи, а головы как у волков или койотов, толком не разобрала. Пара парней-псов, одетых в обычнейшие джинсы и прочее.

– Какие-то… люди-звери, – говорю я, и тут до меня доходит. Как они были одеты, как говорили… – Ты ничего необычного в них не заметила? – спрашиваю я у Рози.

Она смотрит на меня как на полную дурочку.

– Ну да… ты про то, что у них собачьи головы на человечьих телах?

– Нет, – говорю я, – про то, что на одном была футболочка с надписью: «Не! Покупай! Китай!» С какой стати им в стране снов бойкотировать какие-то товары?

– Ты о чем?

– И они знали, что мы не настоящие волки.

– Это ясно и без твоих хитроумных мозгов, – соглашается Рози, – но вот к чему ты ведешь…

– Они пришли из нашего мира, – втолковываю я ей, хлопая ладонью по простыне. – Точь-в-точь как мы с тобой, только мне почудилось, что они там целиком. Похоже, им, чтобы туда попасть, не надо прежде заснуть и увидеть сон.

Рози задумчиво закуривает сигарету и медленно кивает:

– Ты думаешь?

– Даже не сомневаюсь.

– Но если б здесь разгуливали ребята с собачьими головами, о них бы в газетах писали – если они отсюда, я хочу сказать.

– Здесь они иначе выглядят, – объясняю я, мечтая, чтоб Рози хоть раз в жизни воспользовалась мозгами, полученными от Бога. – Ручаюсь, они свободно могут выбирать, в какое тело им нарядиться.

– Они меня перепугали до колик, – говорит Рози.

Я ее понимаю. Потому я и сама отступила. В этих полупсах чувствуется серьезная сила. Я хоть и не долго их видела, а успела почуять, что им только пару слов сказать, и нас нет.

– Понимаешь, что это значит? – спрашиваю я.

– Больше нам не развлекаться? Я качаю головой:

– Ничего подобного.

– Тогда что?

– Что мы и сами можем туда попасть. По-настоящему. Ты только подумай: если такому научиться, можно в этом мире больше ни о чем не беспокоиться: мы сумеем в любую минуту смыться туда, как та парочка.

– Откуда ты знаешь, что они это могут? – сомневается Рози.

Но я знаю. Откуда знаю, объяснить не могу, но твердо уверена. А если они научились, так и мы найдем способ – надо только постараться.

– А зачем это нам? – спрашивает Рози.

– Ну, прежде всего, тогда нам больше никогда не придется работать.

– А то мы работали!

– Я работала.

Рози кивает:

– Я забыла, сколько лет ты прослужила в той типографии.

– А если это дело выгорит, работать нам больше не придется и рисковать своими задницами, прокручивая грязные делишки, – тоже.

Рози откидывается на спинку кровати.

– Как это у тебя получается?

– Скажем, нам понадобились деньжата, – объясняю я. – Просто выходим из страны снов прямиком в банковское хранилище, загребаем сколько надо – и обратно, откуда пришли. – Я ухмыляюсь. – А если нас и поймают, то черта с два удержат. Сунут в камеру, а мы тут же исчезнем обратно в страну снов. Вот так! – Я щелкаю пальцами.

В неоновом свете вывески за окном я вижу, как на лице Рози брезжит понимание и она ухмыляется, как в старые добрые времена.

– Как будем учиться этому? – спрашивает она.

– Пока не знаю. Дай подумать.


Утром у меня уже готова идея.

– Помнишь ту старуху, что жила в верховьях Медного ручья? – спрашиваю я Рози. – У нее еще бутылочное дерево росло перед домом?

Рози поворачивается ко мне от туалетного зеркальца, перед которым накладывала косметику. По ее лицу видно, что она опять ничего не понимает.

– Как по-твоему, она еще живет там? – продолжаю я. – В те времена мне казалось, ей не меньше тысячи лет от роду.

Мы тогда еще школьницами были и удирали в лес, устраивали там маленькие пикники. В тот день нас было только трое: я, Рози и Ролли Легран – парень, которого Рози выбрала себе на ту неделю. Мы курили сигареты, пили пиво и, оставив «дастер» Ролли, добрели до хлипкого мостика, по которому Старое шоссе пересекало Медный ручей. Тут мы и наткнулись на старую бревенчатую избушку с бутылочным деревом перед крыльцом, а на крыльце сидела старуха.

Кожа у нее была темная, но не разобрать, то ли от природы, то ли просто солнце сожгло ее дочерна, пока она сидела на этом своем крылечке день за днем и год за годом. Волосы были черные – ни единой седой волосинки – и свисали на плечи двумя косами, а платье из цветной бумазеи; она курила трубочку и пялилась на нас своими глазищами, такими темными, словно там сплошной зрачок.

Помнится, поднялся ветер, и бутылки на ее дереве зазвенели, ударяясь друг о друга со странным гулким стуком. Я слыхала, они должны отгонять злых духов. А потом ветер утих, и бутылки замолкли. И мы тоже замерли, стоим, смотрим на нее, а она на нас. И вдруг она подняла руку, и снова ветер зазвенел бутылками. Не знаю, как насчет духов, а нас в тот день будто этим ветром сдуло.

– С такими, как мисс Люсинда, лучше не связываться, – говорит Рози.

Так ее все называли. По-моему, фамилии никто не знал, а может, ее и не было. Наверно, в каждом городишке имеется такая старуха, которую все считают ведьмой. Разница в том, что мисс Люсинда, насколько я понимаю, ведьмой и была.

– Знаешь ведь, что о ней говорили, – продолжает Рози. – Просто так женщину колдуньей не назовут.

– А нам именно колдунья и нужна.

– Рэй! У Орри Прескотта нога усохла из-за того, что он попробовал стянуть бутылку у нее с дерева.

Эту байку я тоже слышала, но не слишком-то верю. Орри Прескотт был из Морганов, родился, как и все они, от кровосмесительного брака, и думаю, хоть и не знаю наверное, что нога у него сохла с рождения. К нам в школу он перешел после начальной и тогда уже ходил на костылях. Видели бы вы его плечи! Да и весь он был сложен, как регбист, только одна нога была скукожена и не слушалась.

Но это не значит, что мисс Люсинда навела на него порчу.

– Мы же не собираемся ничего красть, – успокаиваю я Рози. – Положись на меня.

– А если она не захочет с нами говорить?

– Вежливо попрощаемся и пойдем своей дорогой.

– Не знаю, не знаю… – говорит Рози.

– Может, ты меня просто подвезешь и посидишь в машине у моста? А я пешком пройдусь до хижины и обратно.

Мы еще немножко спорим, но в конце концов отправляемся в Тисон вместе. День чудесный, небо над нами ясное и синее, но не так жарко, чтоб хотелось откинуть верх «кадиллака». У самого Тисона мы сворачиваем на боковую дорогу и выезжаем на Старое шоссе.

Ничего здесь не изменилось: разве что лес стал гуще и придвинулся ближе к дороге. Мы оставляем свой розовый автомобиль у мостика и по тропинке идем к избушке. Рози нервничает, а меня охватывает какое-то жадное предвкушение, какого я не знала много лет, и я дивлюсь самой себе, потому что не так уж расположена к магии, колдовству и всему такому прочему.

По правде сказать, я даже не уверена, что старуха еще жива. Как-никак, столько лет прошло. Но мы выходим из-за деревьев, и она тут как тут, на крылечке, словно все тридцать лет так и просидела не сходя с места. И бутылочное дерево стоит. Правда, выросло, и бутылок на нем еще больше. Мы останавливаемся поодаль, но так, чтобы можно было перекликаться. Рози глаз не сводит с дерева: ждет, что поднимется ветер и бутылки зазвенят. А я машу рукой старухе.

– Как поживаете, мэм? – кричу я. – Нельзя ли с вами словечком перекинуться?

Пара бутылок на дереве звякает друг о друга, хотя ветра я не чувствую. Зато чувствую, что Рози готова задать стрекача, и хватаю ее за руку.

– Не разрешите ли подняться к вам на крылечко? – кричу я. – Мы вам кое-что принесли.

Долгое молчание, и я уже начинаю задумываться, не померла ли старуха да и осталась сидеть тут в ожидании могильщика. Но потом я примечаю ее глаза, темные, сверкающие и живые.

– Что у вас? – ворчит она.

Странный у нее голос: хриплый и скрипучий, словно заржавел от долгого бездействия. Но я далека от того, чтобы принять ее за впавшую в маразм старушенцию, – чего нет, того нет.

– Виски и табачок, – отвечаю я.

На темном лице возникает трещина улыбки, в ней сверкают белые зубы.

– Подходите, девоньки, – говорит она, – посидите со мной малость.

Я не из застенчивых – говорю: «Спасибо, мэм» – и прямиком шагаю к крыльцу, но Рози мнется позади. Мисс Люсинда ухмыляется еще шире.

– Не бойся, девонька, – обращается она к Рози, – не обижу.

Рози поспешно кивает:

– Да, мэм.

– Ты бы прошла в дом. Там на плите тарелочка с печеньем да чайник. Принеси нам.

На крыльце только один стул. Я оставляю его для Рози, а сама присаживаюсь на перила и болтаю ногами.

– Славное у вас тут местечко, – говорю.

– Да, тихое.

– Ни на каких картах не отыщешь.

Она смеется:

– Да кому я нужна?

Рози выносит из дома тарелку печенья и чай.

– Не стесняйтесь, девоньки, – говорит мисс Люсинда.

Рози ставит поднос на крыльцо, а я спрыгиваю с перил и наливаю старухе чаю, добавив добрую порцию виски из фляжки, которую прихватила с собой. Фляжку и мешочек трубочного табака оставляю у ножки ее стула и подаю ей кружку. Узор с нее почти стерся, и фарфор потрескался, но посудина еще крепкая.

– Мне нравятся заботливые девочки, – замечает мисс Люсинда.

– Меня зовут Рэйлин, – представляюсь я, – а это моя лучшая подруга Рози.

– Приятно познакомиться.

– И нам, – говорю я.

Рози выдавливает из себя робкую улыбку.

Я наливаю себе горячего черного чая и беру одно печенье. Оно так и тает во рту. Я не пробовала таких домашних печений с тех пор, как сбежала моя сестричка и готовка в доме Картеров стала делом случая, – управлялись, кто как может. И тут мне приходит в голову: как это печенье и чай оказались готовы ровно к нашему приходу?

– Вы ждали гостей? – спрашиваю я.

– Я всегда кого-нибудь жду, – говорит мисс Люсинда. – Доживешь до моих лет – научишься быть готовой к чему угодно. Прежде всего, я не слишком люблю неожиданности.

Я думаю о том, как мы явились ни с того ни с сего, со своим виски и табаком. По мне, так это неожиданность. Но вслух я говорю только:

– Я и сама их не слишком люблю. Взять хоть прошлую ночь…

И начинаю рассказывать о стране снов, как мы там становимся волчицами и что за странные парни повстречались нам. Насчет единорогов умалчиваю.

Мисс Люсинда знай сидит себе, покуривает трубочку да прихлебывает чаек с виски. Но она меня слушает и, похоже, верит. Как бы спокойненько и равнодушно она ни держалась, но я-то вижу. И вижу, что ей любопытно, зачем мы пришли. Но об этом я пока молчу. Просто заканчиваю рассказ и снова хвалю ее печенье.

– Вас послушать, – говорит она, – любой бы решил, что имеет дело с парочкой сумасшедших. Или наркоманок.

Рози украдкой косится на нее со своего места, где сидит, смоля сигарету за сигаретой. Окурки она тушит о крышку пачки и складывает аккуратной кучкой у ножки стула. Когда мисс Люсинда оборачивается к ней, Рози мгновенно отводит взгляд и умоляюще смотрит на меня.

– Пожалуй, любой бы решил, – соглашаюсь я и, выждав время на один глубокий вздох, продолжаю: – Если бы сам кой-чего не знал о таких делах.

Мисс Люсинда снова глядит только на меня:

– Ты не из застенчивых, да, девонька?

– Нет, мэм. Что касается некоторых вещей, то нет.

– Так что привело вас ко мне в гости? Не думаю, чтоб вы просто решили одарить старушку по доброте душевной, хоть и благодарна за табачок и виски.

Я пожимаю плечами:

– Просто я никогда не видела таких парней с собачьими головами, вот и задумалась, кто бы мог мне про них растолковать.

– А с чего взяла, будто я смогу?

Кажется, настал момент, когда надо действовать напрямик.

– А что, не можете? – спрашиваю я. – Потому что, если, скажем, можете, я буду вам обязана. Очень обязана.

Она опускает руку к бутылке виски:

– Думаешь, эти подарочки покрывают долг?

– Нет, мэм, не думаю. Я принесла их из вежливости, и только.

– Хороший ответ.

– Чем же, мэм?

Она улыбается:

– Знаешь, в старых сказках говорится, что духи не любят, когда их подкупают. Но дар, принесенный по доброй воле, совсем другое дело. Он их кое к чему обязывает.

Пока она говорит, на меня нападает странное головокружение: что-то проползает по позвоночнику прямо в голову, и, чтобы сохранить равновесие, мне приходится ухватиться за деревянный столбик, поддерживающий навес над крыльцом. Я смотрю на мисс Люсинду, но на одно мгновение мне видится вместо старушечьего лица морда какого-то животного, вроде бы мускусной крысы или выдры, не разберу. Слышу, как рядом ахает Рози, но морда уже исчезла, и мисс Люсинда сидит себе как ни в чем не бывало и рассматривает меня своими темными глазищами.

– Давайте-ка, я вам кое-что расскажу о тех, с кем вам, может, придется встретиться в этой вашей стране снов, – говорит она.

Головокружение прошло, словно никогда и не было, но я на всякий случай держусь за столбик.

– Вижу, что обе вы не любите учиться, – начинает старуха, – во всяком случае, не по книгам, да только того, что я вам расскажу, ни в каких книгах не сыщешь. Нам достался старый мир, девоньки, и сотворен он был не в семь дней, как твердят ваши знатоки Библии. Откуда я знаю? Да оттуда и знаю, что наш Народ в мире был с самого начала, и кое-кто из нас до сих пор по нему разгуливает. А если верить всему, что говорят, то кое-кто еще раньше того таился в темноте и ждал, пока мир начнется и станет интересным. Ну вот, в те дни никто из Народа – так они себя называют: просто Народ, – да, никто не был заключен в том обличье, в каком родился, – это про тех, кто вообще рождался. Кое-кто, говорят, просто всегда был. Был здесь с самого начала и, пожалуй, останется и тогда, когда погасят свет и все разойдутся по домам. Но я толковала про обличья – какими вы выглядите, когда мир вас видит. В те дни все вроде как еще не застыло. Ворона становилась маленькой чернявой девчонкой, потом снова выпускала перышки и улетала прочь. Или, скажем, выдра скатится в воду по скользкому глинистому откосу, а из воды выходит уже человеком. Все рассказы сходятся в том, что все тогда было чудесным и волшебным, мягче резины, и меняло вид, приспосабливаясь к окружающему миру, не говоря уж о мире, который внутри. Беда в том, что со временем люди начали давать всему имена. Пересчитывать да определять. А как только что-то определишь – скажем, назовешь волка волком, – так он уже навсегда заперт в этом облике. Застывает, как пудинг, и, чтобы изменить его, надо все основательно перемешать. Понимаете меня пока что?

Обе мы киваем, хотя я, надо думать, понимаю малость больше, чем Рози. Ей никогда не давались отвлеченные рассуждения.

– Словом, – продолжает мисс Люсинда, – время шло, и все потихоньку принимало такой облик, с которым все согласились. Только Народ не попался на эту удочку, а всё потому, что они наполовину живут в другом мире. Одной ногой стоят в том, который вы, девоньки, называете страной снов. Да и другие его так зовут. А вообще, какие только имена не дают! Мир духов, иной мир… В резервации индейцы говорят про него «манидо-аки». Всякому случается там побывать – во сне, – но мало кто умеет, проснувшись, вспомнить, что видел. А если и вспомнят, так не знают, что все там такое же настоящее, как в этом мире, в котором мы, девоньки, теперь сидим. Но вот те, кто зовет себя Народом, о котором я вам тут толковала, они ходят в обоих мирах и потому могут менять обличье. В их жилах старая кровь, и отсюда их способность переходить туда-обратно наяву, а в воздухе страны снов есть что-то такое, что позволяет им иметь не один вид.

– Так эти собакоголовые из них были? – спрашиваю я.

Мисс Люсинда пожимает плечами:

– Может, из них. А если не из Народа, так в близком родстве с ним. Чем больше в твоих жилах старой крови, тем меньше ты связан правилами, запрещающими то или это. Так