КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы  

Гимназистка (fb2)


Настройки текста:



Глава 1

Голоса прорывались словно через толстенное ватное одеяло, и через такое же одеяло просачивалась боль. Капля по капле, она заполняла меня, грозя захлестнуть и опять уволочь в беспамятство. Мутные, невнятные слова постепенно складывались во вполне себе понятные фразы: «это бесполезно», «вы напрасно тратите силы», «Владимир Викентьевич, прекратите же!».

Боль стала совершенно невыносимой, и я застонала, попыталась приоткрыть глаза, услышала радостное: «Ну вот, я же говорил, не уйдет» и потеряла сознание.

Очнулась я, боли больше не чувствуя, но ощущая такую слабость, что даже приподнять руку не было сил. Что там рука — глаза приоткрылись с трудом. Приоткрылись, чтобы увидеть беленый потолок с трещинами и лампочкой, просто болтающейся на проводе. Забавно, но это не казалось неправильным. Большая пузатая лампочка выглядела старинной. Может, владельцы дома увлекаются историей? Ретро-стиль или этот, как его? — лофт. Название казалась чужеродным для этого потолка, и все же я обрадовалась, что вообще его вспомнила: в голове была вязкая каша, которая никак не хотела оформляться в приличные мысли. Только ухватишь одну за хвост — а она, как ящерица, оставила этот хвост противнику и нырнула вглубь. Так что лофт — это однозначно победа. Приободренная успехом, я почувствовала прилив сил и смогла повернуть голову.

Взгляд уткнулся в тумбочку, криво покрашенную в белый цвет. Настолько криво не красила даже Светка. Светка? Вспыхнувшее было имя тут же потускнело, не показав ни одного лица, с которым я могла бы его связать.

Скрипнула дверь, и раздалась тяжелая, уверенная поступь человека, который зашел не просто так, а по делу. Когда в поле моего зрения возник силуэт, я перевела взгляд с тумбочки на пришедшего. Серое платье (мышиного цвета, как услужливо подсказала память) почти полностью прикрывалось белым передником с неаккуратно нашитым на нем красным крестом. На голове вошедшей медсестры (а кто это мог быть, кроме нее?) была повязана белая же косынка, из-под которой кокетливо высовывались завитки, тронутые сединой. Почему-то в голову пришли мысли об исторической постановке, поскольку в моем представлении медсестра должна выглядеть по-другому. Как? Я чуть наморщила лоб, но потом отмахнулась от ненужных мыслей. Понятия не имею как, главное — по-другому, а не так, что в голову приходит театр и актриса, играющая то королеву, то медсестру. Во всяком случае, осанка у вошедшей была точно королевской.

— Очнулись, Лизонька?

— Я…

В горле словно прошлись комком колючей проволоки, говорить с таким оказалось совершенно невозможно, единственное выдавленное короткое слово было больше похоже на хрип умирающего, чем на попытку ответить. Впрочем, медсестра поняла мое затруднение, взяла с тумбочки пузатый заварочный чайник, приподняла мне голову, и из носика чайника в мой рот полилась восхитительная влага. Впрочем, нет, не чайника: крышки на нем не было, а верхняя дырка было ровно половиной той, что должна быть у нормального чайника. Поильник, вспомнила я. Это называется поильник.

— Так лучше, Лизонька? — спросила дама, отнимая сосуд и ставя его опять на тумбочку.

Проводила я источник воды тоскливым взглядом, хотя и догадывалась, что пить сейчас много нельзя. Я после операции? Какой? Попала в аварию? Кажется, я всегда неосторожно переходила дорогу, не обращая внимания на машины…

— Спасибо, да. Но я не Лизонька, — прохрипела я куда более внятно.

Голос был ужасен. Не голос, а скрежет несмазанных шестеренок.

— А кто вы? — спокойно уточнила медсестра.

— Я… Я… Я не помню, — в ужасе ответила я.

Я бросала взгляды по сторонам, в надежде, что хоть что-то наведет на нужную мысль, но взгляду тут было ровным счетом не за что зацепиться. Не было в этой комнате ничего, кроме кровати, явно устаревшего образца с никелированными металлическими прутьями на спинке изножья, и тумбочки, неизвестно из какого чулана доставленной сюда. Даже капельницы на стойке не было, хотя подсознательно я ожидала увидеть хоть какие-то медицинские приборы. Эта же комната выглядела необычайно убого для больничной палаты. Хотя, может, это и не она. Может, меня похитили, накачали наркотиками и вырезали почку? Конечно, их две, но мне они обе дороги.

— Где я?! И кто вы?!

Голос стал чище, и тем не менее мне казалось — это совсем не мой голос. И самое ужасное — я не могла вспомнить, каким должен быть он, мой голос.

— Агата Михайловна, дежурная медсестра. Успокойтесь. Сейчас я позову Владимира Викентьевича, он вам все объяснит, — заворковала она, улыбаясь столь приторно-дежурной улыбкой, что я поняла: все не просто плохо, все очень плохо.

Ворковала она, приближаясь к дверям с навыками, явно выработанными за долгие годы работы с буйными пациентами. Но я-то не была буйной, я даже сесть на кровати смогла лишь с огромным трудом. И все для того, чтобы с изумлением уставиться на ночную сорочку из грубого полотна. Этот кошмар никак не мог принадлежать мне. Точно, кошмар! Это просто страшный сон, нужно себя ущипнуть, и все закончится. Но сколько я себя ни щипала, заканчиваться ничего не хотело. Возможно, потому, что щипки были совсем слабые — на сильные мои руки оказались неспособны. Да и сами руки — тонкие, совсем как детские. Или я так исхудала после продолжительной болезни? Но какой?

В голове от попыток вспомнить хоть что-то зашумело, как море в шторм, да и меня саму заштормило: я покачнулась на кровати, чуть не свалившись на пол, но в последний момент удержалась за холодную металлическую спинку. Взгляд опять зацепился за ночную сорочку. Я провела по ней рукой, все больше убеждаясь, что она реальна, и все же никак не желая в эту реальность верить.

— Это не мое, — убежденно заявила я и подергала рукав.

Не знаю, на что рассчитывала. В самом деле, не на то же, что он прямо сейчас изменится на что-то воздушно-шелковое с кружевами?

— Разумеется, не ваше, Елизавета Дмитриевна. — Глубокий бас не соответствовал сухонькому старичку с совершенно белой клиновидной бородкой, впрочем, выглядящей достаточно ухоженной и аккуратной. — Это собственность лечебницы. Ну-с, как мы себя чувствуем, барышня?

— Отвратительно, — честно признала я, с трудом удерживаясь в сидячем положении.

— Ничего. Скоро будет лучше, — оптимистично заявил Владимир Викентьевич, если, конечно, это был тот, за кем ходила медсестра. Вон она высовывает озабоченную физиономию из-за плеча нового действующего лица. — Сейчас, сейчас, только не вставайте.

Я даже не улыбнулась. Не вставайте? Да я едва удерживаюсь от падения. И если это произойдет, то лучше бы на кровать, а не на пол. Пол, конечно, деревянный, что странно для больничной палаты, но разбить нос и о такой можно запросто.

Неожиданно руки Владимира Викентьевича окутались зеленым сиянием, одна легла мне на лоб, второй же он взял мою правую руку так, словно собирался считать пульс. Но занимался он точно не этим, поскольку сияние с его руки впитывалось в мою. Все это походило на… шоу? На на высококлассное шоу, позволяющее забыть о неказистой обстановке.

— Как вы это делаете? — спросила я.

— Что?

— Зелень на руках. Я не вижу никаких приспособлений.

— Владимир Викентьевич — целитель высшей категории, — неожиданно оскорбилась Агата Михайловна. — Зачем ему какие-то приспособления?

Целитель, ага. Высшей категории. Которому не нужны приспособления. Голова опять пошла кругом, но все же не столь сильно, как несколькими минутами раньше. И вообще, чувствовала я себя на удивление легко. В танец пуститься бы не получилось, но встать и пройти до туалета — вполне. Не то чтобы мне этого хотелось прямо сейчас, но одна мысль, что я смогу это сделать при необходимости, успокаивала. Я встала, держась на всякий случай за холодную металлическую спинку кровати с забавными шариками-навершиями. На спинке небрежно висел халат, наверняка тоже больничный, я набросила его на ночную сорочку и почувствовала себя куда уверенней. Во всяком случае, признаков операции не ощущалось, а все остальное можно пережить.

— Агата Михайловна, — чуть поморщился Владимир Викентьевич, — сообщите в управление, что Елизавета Дмитриевна очнулась. Они просили сразу с ними связаться.

Медсестра кивнула и пошла к двери, а я с удивлением обнаружила, что юбка у форменного платья не только длинная, но наверняка еще и с подъюбником: слишком пышной она казалась, хотя само платье не производило впечатление праздничного. Но тут я сообразила, что думать мне нужно совсем не о форменной одежде в этом заведении.

— Управление? — я перевела вопросительный взгляд на целителя.

— Сыскное управление, — пояснил он. — Видите ли, Елизавета Дмитриевна, они хотели вас допросить.

— Я совершила что-то нехорошее? — испугалась я до холодной испарины, сразу представив, как меня, без признаков сознания, находят с окровавленным ножом в руке рядом с мертвым телом.

— Вы не помните? — он прищурился. — Вы, Елизавета Дмитриевна, сядьте, если уж лежать не хотите.

Я помотала головой, чувствуя там непривычную тяжесть. Кажется, раньше у меня не было столько волос. Или было? На краешек кровати я все же присела, чтобы не упасть, если слова Владимира Викентьевича окажутся слишком неожиданными.

— Я вообще не помню, что было до того, как я здесь очнулась. Совсем ничего не помню.

— Агата Михайловна сказала, что вы не помните даже своего имени.

— Не помню.

— Елизавета Дмитриевна…

— Я точно не Елизавета Дмитриевна.

Он взял меня за руку и место соединения опять осветилось зеленым. Да что за чертовщина здесь творится? Это все совершенно ненормально. Но заволноваться я не успела: пришло странное спокойствие, явно неестественного происхождения, поскольку помрачнением мозгов не сопровождалось. Наверняка Владимир Викентьевич поспособствовал. Я взглянула на него внимательнее. Обычный дедушка, ничем не примечательный. Но способности у него не обычные. Непонятные способности, пугающие.

— Пока вы не вспомнили, давайте пользоваться привычным Елизавета Дмитриевна, — миролюбиво предложил он. — Должны же мы к вам как-то обращаться?

— Вы так и не ответили, зачем я сыскному управлению. Я кого-то убила? — бухнула я, сразу желая определенности.

Врач, нет, целитель помялся, явно не горя желанием отвечать, спросил:

— Вы считаете, Елизавета Дмитриевна, что могли кого-то убить?

— Нет, — в ужасе помотала я головой. — Но я совсем ничего не помню. Ничегошеньки.

Я всхлипнула, он прикоснулся к моей руке, вздохнул. Опять зеленое свечение — и рыдать резко расхотелось.

— Вы никого не убивали, Елизавета Дмитриевна. Покушение было на вас и вашу маму.

— Мою маму?

— Увы, ее спасти не удалось. Когда соседи вызвали полицию, она была уже окончательно мертва. — Он виновато посмотрел. — Поверьте, Елизавета Дмитриевна, если бы это было в моих силах, я бы ее спас.

Я кивнула, соглашаясь с его словами. Почему-то целителю было необычайно важно, чтобы я поверила: он сделал все, что мог. При словах о том, что моя мама умерла, в груди ничего не шелохнулось, никакого образа не появилось перед глазами. Я не помнила ее так же, как и всего остального. Возможно, потом, когда я все вспомню, осознание утраты накроет меня с головой, но сейчас это всего лишь смерть человека, которого я не знала.

— Я ее не помню. Я совсем никого не помню. И ничего. Совершенно.

— Такое бывает. — Он участливо похлопал по моей руке. — Организм сам отгораживается от шока. Возможно, для вас это и к лучшему.

— Не к лучшему. Лучше помнить все и всех, — возразила я. — Вы говорите, на меня покушались, но я не знаю ни кто, ни из-за чего.

— Здравое размышление, — мне показалось, что Владимир Викентьевич заколебался, не зная, уступить ли или это не пойдет на пользу моему состоянию. — Но вы пока слишком слабы, чтобы забивать себе голову подобным.

Возможно, он бы еще долго упорствовал, но тут в палату в сопровождении Агаты Михайловны вошел еще одни… врач? Целитель? Темноволосый, кругленький, как колобок на ножках, в халате, при взгляде на который в голову пришло выражение «чехол для танка». И пер он так же напролом, как танк. Подскочил к кровати, не здороваясь, цапнул меня за руку, которую отобрать оказалось не так просто и которую почти тут же окутало зеленое сияние, и заговорил, чуть картавя и протягивая гласные:

— Агата Михайловна говорит, здесь работа по моему профилю? Барышня, не дергайтесь, вы мешаете проводить диагностику.

— Да, по вашему, — неохотно ответил Владимир Викентьевич. — Елизавета Дмитриевна не помнит ни себя, ни окружающих. Но я не уверен, что для нее это не благо.

Они с Агатой Михайловной переглянулись этак понимающе, отчего мне еще сильнее захотелось вспомнить хоть что-то.

— Разумеется, благо, — возмутился пришедший. — Лучше помнить все, чем мучиться от незнания, не так ли, барышня?

— Конечно.

Я оживилась. Подозреваю, что профиль этого целителя — возвращать утраченные воспоминания. А это именно то, что мне сейчас жизненно необходимо. Но радовалась я ровно до того момента, как его руки засветились подозрительным фиолетовым. К зеленому я уже почти привыкла и поняла, что этот цвет несет исцеление, а вот фиолетовый — не уверена. Руку я выдернула.

— Что случилось? — удивился целитель.

— Мне не нравится цвет. Фиолетовый — слишком тревожный.

— Обычный цвет для работы с менталом. Привычные целительские сейчас бессильны. Не волнуйтесь, барышня, не наврежу и обещаю лишнего не смотреть, — он хохотнул так, что колыхнулся всем туловищем, но тут же посерьезнел и спросил: — Постойте, вы видите цвет?

— Видит, — вместо меня ответил Владимир Викентьевич. — Это тем более странно, что в ее карте указан весьма низкий уровень, только для базовых заклинаний.

— Сильные потрясения иной раз вызывают непредсказуемый скачок. Непременно нужно будет измерить заново. Ну-с, барышня, успокоились? Продолжим?

Не дожидаясь моего ответа, он опять ухватил меня за руку, мягко, но уверенно, вызвал неприятное фиолетовое свечение и прикрыл глаза. Видно, чтобы сосредоточиться. Прикрыла глаза и я, но отнюдь не пытаясь что-то вспомнить, просто собственная рука в этом свете выглядела пугающе неживой, а она и без того казалась чужой. Внезапно пришло в голову, что я понятия не имею, как выгляжу и сколько мне лет. И это было куда страшнее, чем то, что творил второй целитель.

А он точно что-то творил. Каша в голове колыхалась, мерзко булькая, но не выпуская из себя никаких воспоминаний. Почему-то опять всплыло имя «Светка», не принеся с собой никакой картинки, но зато захватив дополнительное слово-ассоциацию «договор».

— Потрясающе! — неожиданно восторженно сказал целитель. — Полное стирание личности! Я с таким сталкиваюсь впервые. Похоже, Владимир Викентьевич, душа слишком долго пробыла в отрыве от тела, нарушились точки привязки — и вот результат. Нет, случай не единственный, но настолько редкий, что я и читал только о двух, и то — давнишних. А здесь еще и все базовые навыки сохранены. — Он радостно потер руки этаким моющим движением, потом поднес щепоть ко рту и причмокнул. — Какой вкусный материал для статьи. Потрясающе!

— И что же здесь потрясающего? — проворчал Владимир Викентьевич. — Разумеется, кроме того, что вы получили материал для статьи?

— Как это? А развитие личности? Пойдет ли оно по тому же пути или что изменится? Барышня, ваша жизнь сейчас как чистый лист: что напишите, то и будет.

В открытой двери появился новый персонаж: мужчина в на редкость старомодном костюме-тройке. Уверена, таких не носил даже мой дедушка. Вошедшему это не мешало иметь весьма высокомерный вид. Впрочем, смешной головной убор — память услужливо подсказала название «котелок» — он снял сразу же, как вошел.

— Господин Звягинцев, могу я побеседовать с вашей пациенткой?

Это был не вопрос, требование, так что я сразу поняла, что появился представитель того самого управления, в которое должна была сообщить медсестра. Быстро они собрались.

— Можете, — не без ехидства ответил целитель, — но она вам ничего не скажет. Видите ли, любезнейший, у Елизаветы Дмитриевны наблюдаются проблемы с памятью. И не просто проблемы, а полное стирание личности. Она не помнит ничего из того, что с ней было до попадания сюда.

Похоже, они виделись не впервые и не слишком друг друга жаловали. Более того, не жаловала пришедшего и медсестра — вон с каким недовольным видом принялась оглаживать сестринский фартук, словно только одно появление нового действующего лица измяло и испачкало ее безупречную одежду. Второй целитель утратил жизнерадостный вид и неприязненно поглядывал на пришедшего.

— Но вы же можете их решить. Или ваш коллега. Это нужно срочно.

Опять приказной тон. Агата Михайловна сузила глаза, а рот сжала так, как будто боялась, что не удержит рвущихся слов, которые представителем правопорядка будут восприняты весьма неоднозначно.

— Увы, увы. — Второй целитель картинно развел пухлыми руками. — Ни я, ни кто другой. Это я могу вам сказать с полной определенностью, как один из лучших менталистов. Стирание личности, любезнейший, это вам не шуточки. Она ничего не помнит и не вспомнит, а следовательно, ничего не сможет вам рассказать. Хорошо хоть, базовые навыки сохранились.

И они с представителем сыска принялись играть в гляделки, словно только от того, кто выйдет победителем в этом поединке, зависит, решатся ли мои проблемы с памятью. Первым сдался господин с котелком в руках. Он недовольно перевел взгляд на меня и спросил:

— Елизавета Дмитриевна, вы совсем ничего не помните?

— Совсем.

— Иногда бывает, что что-то, благодаря своей важности, остается в памяти и всплывает, — пришел ему на помощь менталист. — Быть может, что-то кажется вам важным? Скажите, пусть это даже, на первый взгляд, кажется несерьезным. Слов, словосочетание или чье-то лицо — может быть все что угодно. Вдруг это поспособствует раскрытию преступления?

Пожалуй, я могла их порадовать.

— Имя Светлана. — Я решила, что «Светка» — звучит несерьезно и совершенно не подходит к антуражу. — И слово «договор». Лиц, я, к сожалению, никаких не помню. Даже своего.

— Светлана и договор, — повторил представитель сыска. — Негусто. Но уже зацепка. Насколько я помню, в вашем окружении Светлан не было.

— Редкое имя, — заметил менталист с такой гордостью, словно это являлось его личным достижением.

Глава 2

Эта тетка мне не нравилась до зубовного скрежета. И хотя говорить про княгиню «тетка» неправильно, но другого слова, чтобы ее точно описать, у меня не нашлось. Не было в ней ничего княжеского, кроме дорогой одежды и драгоценностей, вот их был даже перебор, на мой вкус. Княгиня сияла как рождественская елка, разбрасывая яркие разноцветные лучики при попадании на нее солнца. Правда, от этого она не становилась ни добрее, ни праздничнее. А уж я, в застиранном халате, по сравнению с ней выглядела наверняка как бедная сирота, которой, впрочем, и являлась. Бедная сирота при богатой попечительнице лечебницы. Которая сейчас размышляла, что же со мной делать, и смотрела при этом, не скрывая выражения гадливости на лице. Впрочем, в чему она относилось: ко мне, к моей одежде или к лечебнице в целом — было не понять, а сама посетительница не торопилась начинать разговор. Вошедший с ней Владимир Викентьевич молча переминался у нее за спиной, хотя и приоткрывал пару раз рот, явно желая что-то сказать, но не решаясь.

— И чем вы хотели меня удивить? — наконец разбила тишину княгиня. — Видом неопрятной девицы? Так таких девиц по улице бегает…

Она пренебрежительно помахала пальцами перед собой, то ли пытаясь показать, как именно они бегают, то ли неловко пересчитать девиц, к числу которых отнесла меня. Камни на перстнях радостно заблестели, словно огоньки на… Сравнение убежало, хотя казалось: еще немного — и я вытащу его из глубин памяти на поверхность. Что ж, нет так нет.

— Ваша Светлость, она ваша внучка, — заметил целитель.

Его слова не только удивили меня, но и возмутили княгиню до глубины души и вздернувшегося подбородка. Она повернулась к Владимиру Викентьевичу и посмотрела так, что он стушевался и сделал пару шагов к двери. Пожалуй, я бы тоже на его месте попятилась бы, если бы собеседница вдруг ни с того ни с сего зашипела, выставив перед собой руки. К чести целителя, он опомнился и остановился почти сразу. А я бы, наверное, удрала подальше, тем более что никакого желания общаться с этой особой у меня не было. Более того: было острое нежелание даже ее видеть.

— У меня нет внучки, — отрезала неприятная тетка. — За эту… ошибку моего младшего сына мы сполна расплатились. Ее матери была куплена квартира. Этой же… — Презрительный кивок на меня. — Оплачено обучение в одной из лучших гимназий. Уверяю вас, любезнейший, мы сделали для них куда больше, чем любой на нашем месте.

— Видите ли, Ваша Светлость, других родственников у нее нет, — продолжал упорствовать целитель. — Поэтому ваш долг позаботиться о ней.

Это предложение не вызвало энтузиазма не только у княгини, но и у меня. Да, я тыкалась сейчас, как новорожденный котенок, ничего не зная и не понимая. Но я твердо была уверена: ничего хорошего не выйдет, если эта тетка примется за мной присматривать. Она мне не нравилась до странной внутренней дрожи, и очень было похоже, что это чувство взаимно.

— У меня долг только перед своим родом, — отрезала княгиня. — Если эта особа была бы хоть чем-то полезна, но нет: это всего лишь бесполезное отродье.

На меня обращала внимания не больше, чем на любой предмет мебели, и говорила она обо мне, выбирая наиболее оскорбительные выражения, с явным желанием унизить.

— У нее есть магия.

— У нее этой магии едва хватило для занятий с наставником. И то мне постоянно намекают, что она не слишком успешно справляется с заданиями.

— Покушение запустило рост дара. Елизавета Дмитриевна теперь видит магию. Объем и цвет.

— В самом деле? — Княгиня резко развернулась, вперилась неприятным цепким взглядом очень светлых серых глаз и создала в руке черный дымчатый комок.

— Ваша Светлость! — метнулся к ней Владимир Викентьевич. — Здесь лечебница. Здесь не место для такой магии.

— Какой такой? — не поворачиваясь к нему, процедила княгиня. — Если она действительно видит цвет, ее не затруднит ответить.

Если от того, отвечу ли я, зависит, возьмет ли эта тетка меня под свою руку, то нужно крепко подумать, стоит ли говорить правду. Попадать к ней в зависимость категорически не хотелось, поскольку я чувствовала, что мы не уживемся и однажды я сорвусь с непредсказуемым результатом. Или она: уж больно выразительно она меня игнорировала, не то что не обращаясь по имени, а вообще ведя диалог через третье лицо.

— Елизавета Дмитриевна, ответьте же Фаине Алексеевне, — подрагивающим голосом попросил целитель.

— Красный, — решилась я.

— Вот как? — нехорошо усмехнулась моя родственница и чуть пошевелив пальцами, убрала черноту, но не руку передо мной. — А теперь?

— Черный, — недрогнувшим голосом отрапортовала я.

Целитель бросил на меня возмущенный взгляд, но сказать ничего не успел, поскольку княгиня резко развернулась к нему и прошипела:

— Милейший, к чему было устраивать цирк? Это отродье как было бесполезным, так и продолжает оставаться таковым! Посчитали, что обманом сумеете заставить меня ее опекать? Зря. Среди Рысьиных дураков нет. И не будет.

— Ваша Светлость, но это же ваша внучка, а значит, ваша прямая обязанность позаботиться о ней. Больше этого сделать некому.

Мне показалось, что ногти на выставленных на противника теткиных пальцах удлинились и заострились. Я потрясла головой, моргнула — нет, совершенно обычные, ухоженные руки с аккуратным маникюром и изящными пальцами, увенчанными массивными перстями, часть из которых на женской руке смотрелась даже неуместно. Но сама владелица ухоженных рук сейчас больше всего напоминала ведьму, даже воздух вокруг нее, казалось, уплотнился и заискрил.

— Властью, данной мне родом Рысьиных, навечно отказываюсь от прав и обязанностей по отношению к девице Елизавете Седых. — Из одного из перстней вырвался красный луч, а где-то высоко в небе прогрохотало, словно отказ был услышан и засвидетельствован… богами? — Ей нет места в нашем роду.

Княгиня резко и шумно выдохнула, встряхнула руками, словно сбрасывала невидимые никому капли и прошествовала на выход, шурша юбками и не обращая внимания ни на меня, ни на Владимира Викентьевича. Тот расстроенно охнул, но пошел за ней, то ли из обязанности вежливого провожатого, то ли еще рассчитывая, что она изменит решение.

Наверное, княгиня ушла сразу, потому что целитель очень быстро вернулся и тут же на меня обрушился:

— Елизавета Дмитриевна, зачем вы это сделали? Вы же прекрасно все видели. — Он расстроенно потер лоб. — Лишить себя поддержки одного из сильнейших российских кланов… Ох, пожалеете вы еще, да только теперь дороги назад нет.

Обманывать этого замечательного беспокоящегося человека не хотелось, поэтому я честно, хоть и несколько резко ответила:

— Пусть она жалеет. Я точно не пожалею, если наши дороги больше не пересекутся. Владимир Викентьевич, вы же видели, она меня ненавидит. Кстати, вы не знаете почему? Я внебрачный ребенок?

— Что вы говорите, Елизавета Дмитриевна, — шокированно замахал он руками. — Просто, с точки зрения княгини Рысьиной, брак ваших родителей — мезальянс. Ваша матушка имеет… имела лишь небольшой магический дар, — смущенно поправился он. — Отец же был весьма силен по меркам оборотней.

— По меркам кого? — удивленно переспросила я, подозревая, что собственные уши сыграли со мной злую шутку, позволив услышать совсем не то, что было сказано. Какие оборотни?

— Оборотней, — повторил Владимир Викентьевич. — Его прочили главой клана в обход старшего брата, но сначала неподходящая женитьба, потом — нелепая смерть. Если бы вы переняли от него способность к обороту, княгиня была бы к вам более благосклонна, но увы, от отца вы ничего не взяли.

Он говорил совершенно серьезно, и все же постоянно казалось, что он меня разыгрывает. Какие оборотни? Какие кланы? Какая способность к обороту? Все это никак не встраивалось в мою картину мира. Впрочем, она была до того не проработана, что сейчас в нее при желании можно было встроить что угодно. Но все же оборотни — это чересчур.

— Оборотней не существует, — уверенно заявила я. — Это детские сказки.

Владимир Викентьевич застыл на месте, удивленно на меня таращась.

— Как вы можете утверждать, что оборотней не существует, если только что общались с представительницей одного из сильнейших кланов, которая с трудом удержалась от оборота, настолько вы ее бесили? — Неужели мне не показалось, что ногти княгини удлинились и заострились? Да нет, ерунда какая-то. — Наверное, все дело в шоке, — задумчиво предположил он, — в результате которого вы старательно отгораживаетесь от всего травмирующего. Родство с Рысьиными для вас, несомненно, — один из таких факторов. Но от оборотничества вам, увы, не отгородиться. Это же государствообразующее понятие.

— Что именно?

— Кланы оборотней составляют Большой Совет, во главе которого находится Император.

— Император выборный?

Я невольно заинтересовалась и внезапно представила картину, как у подножия трона топится куча диких животных, отпихивая друг друга и стараясь усадить именно свою пушистую попу на императорское седалище. В моем воображении побеждал медведь и звучала странная знакомо-незнакомая фраза: «Господа, вы звери», приобретавшая в данном контексте куда более глубокий смысл.

— Почему же выборный? Должность наследуемая. — Теперь уже Владимир Викентьевич смотрел недоверчиво. Наверняка считал, что забыть свое имя — нормально, а вот забыть, как управляется государство, — настоящая трагедия.

— Император — тоже оборотень? — на всякий случай уточнила я.

— Разумеется, ведь именно оборотни встали между народом и Зверем.

— Зверем?

Голова шла кругом: то мне казалось, что Владимир Викентьевич меня разыгрывает, то — что он совершенно серьезен и лишь хочет помочь, объяснив то, что я должна была усвоить с детства. Словно накладывались две картинки, имеющие много общего, но отличающиеся мелкими деталями, и получающееся изображение было расплывчато-зыбким, не похожим ни на одно из двух первоначальных. Но правильное-то только одно, и мне непременно нужно разобраться, какое именно.

— Боги, вы совсем ничего не помните, Елизавета Дмитриевна? — страдальчески спросил целитель.

Я покачала головой. То, что вспоминалось, никак не состыковывалось с тем, что сейчас рассказывали. К примеру, в голове внезапно всплыло «Бог един в трех лицах», но Владимир Викентьевич говорит о них во множественном числе. Не могли же Отец, Сын и Святой дух неожиданно стать тремя богами?

Владимир Викентьевич вздохнул и повел рассказ, больше всего похожий на детскую сказку. О том, как последний правитель из рода Романовых под видом строительства новой столицы провел масштабное жертвоприношение и вызвал Зверя из Бездны. И если бы не противостоявшие ему волхвы, воззвавшие к исконным русским богам, была бы на земле русской пустошь. А так боги откликнулись и наделили избранных силой: кого способностью к обороту, кого магией, а кого — и тем, и другим. И вот эти-то, третьи и стали основой Большого Совета. Причем именно эти третьи образовали кланы, главами которых становится самый сильный представитель. Кланы, которые брали под свое крыло не только носящих «звериную» фамилию, но и тех, кто могли быть полезны клану в целом. Владимир Викентьевич еще раз посетовал, что я так повела себя с Рысьиной, рядом с которой мне было бы намного безопаснее.

— Не уверена, — возразила я. — Судя по тому, что эта особа плохо держит себя в руках, рано или поздно она бы меня загрызла.

Целитель слабо улыбнулся, показывая, что понял шутку, но она не показалась ему особо смешной.

— Елизавета Дмитриевна, вы же маг и, судя по нашим замерам, у вас запустился резкий рост дара. Пару лет занятий с хорошим преподавателем — и вы кого угодно спеленаете, а то и… — он не стал развивать эту тему дальше, что тут же пояснил: — Впрочем, не люблю давать прогнозы. Магия непредсказуема. Будем надеяться, что о вас захочет позаботиться другой род. Сильных магов мало, и они ценный ресурс. Так что какой бы путь вы ни выбрали, непременно останетесь в выигрыше.

— Моя мама была магом, но ни в какой клан не входила, — сказала я, больше предполагая, чем опираясь на известные мне факты.

— Она была слабым магом, Елизавета Дмитриевна, ради такого никто из кланов не пошел бы на конфронтацию с Рысьиными, которые непременно высказали бы свое недовольство. Но она работала на государство, в военном ведомстве.

— Кем работала? — уточнила я. — Боевым магом?

— Что вы! — удивился целитель. — Какой боевой маг с ее даром? Секретарем-копировальщицей.

Он замолчал, а я подумала, что смерть мамы наверняка была связана с ее работой, поскольку пытавшийся меня допросить следователь упомянул, что из дома пропали все артефакты, даже простейшие бытовые. Не осталось ни одной вещички со следами магии. Может, не так уж и безопасно иметь дар?

— Ну как? — с надеждой спросил целитель. — Что-то прояснилось? Может, вспомнили, кто у нас правящее семейство?

— Медведевы? — предположила я, исходя из того, что медведь — это фактически наш национальный символ. Еще водка и балалайка. Но вряд ли существуют столь экзотические оборотни…

— Что вы? Медведевы, несомненно, сильный род, но они зимой… не слишком активны, влияние второй ипостаси на человеческую очень сильно. Представители клана Медведевых могут запросто уснуть на заседании. Львовы же! — победно бросил Владимир Викентьевич. — Ну как, вспомнили, Елизавета Дмитриевна?

— Владимир Викентьевич, как я могу вспомнить то, чего не знаю? — проворчала я, досадуя больше на себя, чем на целителя, который всего лишь хочет помочь.

— Часть понятий у вас сохранилась, — возразил он, — вот я и пытаюсь выяснить, насколько большая часть и что она затрагивает. Название столицы вы тоже наверняка не помните?

— Москва, — оживилась я.

— Вот видите, — обрадовался целитель, — что-то сохранилось. Только это старая столица, до явления Зверя. С выбором нового императора и Совета было решено построить новую столицу, ближе к восточной части империи. Царсколевск.

Царсколевск? Сколько я ни крутила в голове это слово, оно ничего не захотело на себя цеплять, не вызвало ни малейших ассоциаций. Создавалось полное впечатление, что я его слышу впервые. Впрочем, как и кучу информации до этого.

— И как мне вас выписывать, Елизавета Дмитриевна? — вздохнул Владимир Викентьевич. — Вы же сейчас как ребенок малый, вас каждый может обмануть. И держать вас в семейной лечебнице Рысьинх я больше не могу, максимум — до завтра. Да и то…

Он махнул рукой, а я остро почувствовала, что у милого целителя из-за меня будут неприятности, даже из-за того, что я останусь тут до завтра. Но сегодня он меня в любом случае не отпустит, да я сама не стремилась выйти в пугающую неизвестность.

— Отдыхайте пока, Елизавета Дмитриевна, попозже я еще зайду.

Он уже направился к двери, но я остановила его вопросом:

— Владимир Викентьевич, если мои родители состояли в законном браке, почему я Седых, а не Рысьина?

— Звериные фамилии имеют право носить только истинные оборотни. То есть пойди вы, Елизавета Дмитриевна, в батюшку, были бы Рысьиной, но увы, его способностей вы не получили, и поэтому вы Седых, как ваша матушка, светлого ей ирия. — Он в воздухе странную завитушку, явно не имеющую отношения к магии. — Поэтому в семье двух оборотней дети могут носить разные фамилии. Конечно, такие браки не поощряются, но бывает все.

— Лисьевы и Зайцевы? — невольно рассмеялась я.

— Именно. — Подмигнул Владимир Викентьевич. — Или как в семье вашей подруги: Волковы и Хомяковы. Впрочем, Волков там всего один.

И он ушел, оставив меня переваривать невозможную мысль, что у меня есть подруга, умеющая превращаться в хомяка, а ее брат — в волка. Интересно, а бывают ли гибриды и как они выглядят? Мама дорогая, это точно сон!

Впрочем, долго размышлять мне не дали, поскольку представительница замечательного клана Хомяковых решительно ворвалась в мою палату.

Глава 3

Оленьку Хомякову, жизнерадостную голубоглазую девицу с толстенной пшеничной косой, вряд ли бы взяли в разведку. Не потому, что она не имела второй ипостаси, как раз наоборот, с этим все обстояло прекрасно, во всяком случае, по ее словам, а вот с умением держать язык за зубами — нет. Владимир Викентьевич успел ей сообщить, что я ничегошеньки не помню, поэтому подруга старательно заполняла пустующие места нужными и ненужными сведениями. Так, я почти одновременно узнала, что учитель по географии — зверь, хотя и без второй ипостаси, но по внутренней сущности — гибрид между змеей и ехидной, а чтобы купить апельсин, Оленьке пришлось оббегать половину Ильинска. Ильинск — это город, в котором мы находились. Как ни странно, я была уверена, что одна из лучших гимназий, о которой столь пафосно говорила отказавшаяся от меня недобабушка, столичная, а поди ж ты, нет. Наверное, на столичную у Рысьиных денег не хватило, вот и выбрали лучшее среди худшего или худшее среди лучшего, или, как вариант, самое недорогое среди лучшего. Или просто на меня решили не тратиться, посчитав ненужным балластом.

Старательно обходя тему смерти моей мамы, о которой Оленька упомянула лишь в начале появления и не смогла сдержать слез, она почти непрерывно болтала, перескакивая с одной темы на другую, и выставляла на тумбочку кучу разнообразных горшочков снеди, призванных накормить не меньше чем полный гимназический класс, о чем я не преминула заметить.

— Скажешь тоже, — хихикнула Оленька, заправив непокорную выбившуюся кудряшку за ухо, — нашим это на один зубок. Так только размяться, и все. Да и то только Строговой.

— А Строгова?..

— О, — мечтательно протянула Оленька, — Строгова такая… — Она обрисовала руками силуэт, больше всего похожий на бурого медведя в преддверии спячки, когда тот полностью набрал жировые запасы на долгую сонную зиму. — Ее ни с кем не перепутать. Сама увидишь.

— Если увижу.

— А почему нет? Владимир Викентьевич сказал, что Рысьины твое обучение оплатили. Деньги гимназия никогда не возвращает, это в договоре прописано. Не хочешь же ты подарить деньги Булочке?

Оленька возмущенно посмотрела, набрала в ложку какую-то кашу и ловко засунула ее в рот не ожидавшей такой подставы мне. Все же слишком много времени прошло с тех пор, как я начала есть самостоятельно. И сейчас я открывала рот совсем не для того, чтобы в него что-то положили, поэтому, не дожидаясь следующей порции, невнятно спросила:

— Буфочке?

— Директриса же, — удивленно пояснила Оленька. — Ей жалование платят из наших денег.

Она подготовила еще одну ложку и внимательно смотрела мне в рот, ожидая, когда я его опять необдуманно открою. Но поскольку я уже была настороже, встречи с очередной порцией еды успешно избежала, просто уклонившись в сторону.

— Учителям тоже платят из них же, — напомнила я. — Не надо меня кормить!

— Как это не надо? Владимир Викентьевич сказал, что ты должна хорошо кушать, чтобы набраться сил, — запротестовала Оленька, — так что давай, не увиливай. Тебе еще сегодня к нам перебираться.

— К вам?

— Не будешь же ты жить одна? — она потешно вытаращила глаза и задумчиво положила ложку с кашей себе в рот. К слову, каша была весьма вкусной, с мясом, и если бы мне дали ложку, вполне может быть, что от содержимого этого горшочка уже ничего не осталось бы. — Не переживай, с папенькой согласовано, в мою комнату поставят вторую кровать.

Я опешила.

— Это, конечно, здорово, но, во-первых, я ничегошеньки не помню: ни тебя, ни твою семью, ни учителей…

— Зато я тебя помню. Не буду же я отказываться от подруги только потому, что она меня забыла, — ничтоже сумняшеся заявила Оленька. — Я же тебя помню. Ты вот она, рядом, и ты моя подруга, а значит, я должна тебе помочь вспомнить все.

Говоря, она выразительно размахивала ложкой, потом решила, что та пустой выглядит несолидно, и опять набрала в нее каши, задумчиво отправив ту в свой собственный рот.

— А во-вторых, у вас будут проблемы с кланом Рысьиных, если я вдруг у вас поселюсь.

— Ой, напугали Хомяковых Рысьиными, — весело махнула она рукой и запустила ложку в горшочек. Так, не поняла, кому принесли кашу? — У нас и без того отношения не заладились, когда мой папа мою маму у твоего папы увел.

Не иначе как от неожиданности я отобрала у нее и ложку, и горшочек. Такие известия нужно встречать во всеоружии.

— Твой папа увел невесту у моего? — на всякий случай уточнила я.

Почему-то захотелось увидеть женщину, променявшую фамилию Рысьина на Хомякову. Правда, я почти сразу вспомнила, что фамилия у нее осталась своя, Волкова, но дети-то, дети — Хомяковы, а могли быть Рысьиными. Я даже немного оскорбилась за папу, которого променяли на мелкого грызуна.

— Не совсем так, — возразила Оленька, почувствовавшая мое настроение или просто огорчившаяся тем, что ложку у нее отобрали. — К тому времени твой папа уже разорвал помолвку и вовсю ухаживал за твоей мамой, но Рысьина-старшая не смирилась и делала все, чтобы не допустить ненужного брака и вообще вернуть все как было, поэтому обхаживала Волковых, чтобы те не торопились выдавать дочь замуж. Но тут маме пришлось срочно выходить за папу…

— Почему срочно? — заинтересовалась я.

Не совсем внятно, потому что каша как-то незаметно перекочевывала из горшочка туда, куда Оленька собиралась ее первоначально отправлять, но отвлеклась.

— Потому что Волкову за Хомякова никто бы не выдал, — пояснила подруга. — Но мы же Хомяковы! Мы проберемся всюду, где нас не ждут, и непременно добьемся поставленной цели, — закончила она оптимистично. — Кстати, ты помнишь, что почти помолвлена с моим братом?

— Точно не было такого! — я поперхнулась от неожиданности и комочки каши щедро усеяли белую тумбочку.

Чтобы я вышла замуж за Хомякова? Да никогда! Впрочем, я тут же вспомнила, что среди Хомяковых затесался один Волков, может, о нем речь? Но поскольку все равно ничего не вспоминалось, то и гадать нечего.

— Ну вот, а говоришь, ничего не помнишь, — разочарованно протянула Оленька.

— Это ты сейчас, пользуясь моей амнезией, пыталась меня обмануть? — возмутилась я. — А еще говоришь, подруга. Подруги так не поступают.

Я демонстративно засунула ложку в горшочек и отодвинула подальше. Все равно он уже опустел. Да если бы и не опустел: никакая каша не стоит вливания в дружную хомяковскую семью.

— Это я так, проверить, — ничуть не смутилась Оленька. — Да даже если бы ты вдруг согласилась, что что-то такое могло быть, у брата никакой амнезии нет, он-то точно помнит, что ни о какой помолвке речи не заходило. — Она заглянула в горшочек, тяжело вздохнула и принялась накручивать на палец кончик косы. — С другой стороны, если одна сторона согласна, другую уговаривать намного проще, а мы и без того с тобой как сестры.

Она с надеждой на меня посмотрела, но я ее сразу же разочаровала:

— Я не согласна. Кроме того, я не помню ни тебя, ни твою семью.

— У меня замечательная семья, — гордо сказала она. — Хомяковы — это сила. Вспомнишь. Вот поживешь у нас и вспомнишь.

— У меня есть своя квартира, — не согласилась я. — Почему я должна жить непонятно у кого?

— Лиза, ты не можешь жить одна, — убежденно сказала Оленька. — Да и на что ты будешь жить?

Я задумалась. При слове «деньги» воспоминаний не возникало ровным счетом никаких. Сомневаюсь, что я буду в состоянии хоть что-то заработать, одновременно учась в гимназии. Судя по словам бывшей бабушки, знаниями я не блистала, а сейчас и все, что выучила, благополучно забыла.

— Возможно, мне положена какая-то пенсия? — предположила я. — От военного ведомства?

— Пока ее будешь выбивать, успеешь состариться, — проворчала Оленька. — Лиза, ну прости меня, согласна, это была глупая шутка. — Она полезла обниматься и чуть не уронила меня на кровать, все-таки я не слишком устойчиво сидела, да и противная слабость не желала пока уходить. — Обещаю, больше никогда-никогда.

Она клятвенно приложила руки к груди, вполне себе оформившейся для ее лет шестнадцати-семнадцати. Наверное, и мне столько же. Я ведь до сих пор даже не представляла, ни как выгляжу, ни сколько мне лет.

— Оля, у тебя есть зеркало? — строго спросила я. — А то меня никуда не пускают.

— Конечно. — Она начала вываливать на тумбочку содержимое своих поистине бездонных карманов, и я заподозрила, что в ее случае фамилия полностью отражает внутреннюю суть. К примеру, зачем носить с собой недоеденное яблоко или сломанный карандаш? Но зеркало наконец было найдено, маленькое карманное зеркальце, больше похожее на пудреницу, этакая серебряная коробочка с пышным букетом роз сверху. — Держи.

Из зеркала на меня уставилось совершенно незнакомая бледная девица с огромными темными кругами под глазами. Краше в гроб кладут. Это я невольно повторила вслух.

— Обычно ты выглядишь посимпатичнее, — хихикнула Оленька. — Но Владимир Викентьевич и так тебя лишь чудом с того света вытащил, а остальное восстановится. Главное — вовремя есть и спать.

Она отобрала зеркало, всунула мне в руку невесть откуда взявшийся пирожок и забулькала подозрительной жидкостью из кувшина. Я решила, что собирайся она отравить, сделал бы это уже с кашей, и мужественно откусила немного от пирога, который еще даже не остыл. Ммм… С рисом и грибами, моя любимая начинка. Положительно, в Хомяковых есть что-то хорошее, хотя это что-то — не один из хомяковских сыновей. Я аж глаза прижмурила от наслаждения, поэтому не заметила, когда в палате появился целитель.

— Владимир Викентьевич! — радостно завопила Оленька. — Я забираю Лизу к нам, она согласилась.

Я опять поперхнулась и долго не могла откашляться. Подруга услужливо затарабанила по спине кулачками.

— Я не соглашалась, — наконец выдавила я, утирая выступившие слезы. — Я никого не помню, как я могу к кому-то переезжать?

— Скажите же ей, Владимир Викентьевич, — возмутилась Оленька, — что Лиза не может жить одна.

— Разумеется, не может, Ольга Петровна. Ей требуется присмотр. Целительский присмотр, поэтому она пока поживет у меня, — тоном, не допускающим ни малейших возражений, выдал Владимир Викентьевич. — И не вздумайте отказываться, Елизавета Дмитриевна.

— Как это у вас? — возмутилась Оленька. — У нас. Мы почти родственники, у нас ей будет лучше. А захотите присматривать — приходите в гости.

Выражение «почти родственники» насторожило. Возможно, Оленька Хомякова имела в виду, что мы с ней очень близкие подруги, а возможно, намекала, что от идеи породниться так и не отказалась. Нет, пока я не вспомню хоть что-то, нужно быть как можно более осторожной.

— У меня есть квартира, — напомнила я.

— Кроме где жить, вам, Елизавета Дмитриевна, еще надо что есть. И что вы будете есть в холодной квартире?

— Вот именно! — поддержала его Оленька. — А у нас кухарка такая, что даже Рысьины могут только облизываться.

— У меня тоже есть кухарка, Ольга Петровна, — целитель был непреклонен. — А еще есть знания, которых нет ни у кого в вашей семье.

— Брат проходил курсы первичной медицинской помощи, — продолжила Оленька почти безнадежную борьбу.

— Елизавете Дмитриевне первичная медицинская помощь не нужна. Ей требуется серьезная целительская.

— Вы думаете, Владимир Викентьевич, память удастся восстановить? — оживилась я. — На ваш коллега сказал, что это невозможно.

— Память восстановить действительно невозможно. Это подтвердил еще один специалист, запрошенный Военным ведомством. Очень уж они хотят знать, что случилось у вас дома.

— И какая тогда ей нужна целительская помощь?

— У Елизаветы Дмитриевны пока еще очень слаба связь души и тела.

— То есть она может умереть? — испугалась Оленька.

Признаться, я тоже. Жить, ничего не помня, было не слишком комфортно, но в любом случае куда лучше, чем не жить.

— Что вы, Ольга Петровна, разве я это допущу? — возмутился Владимир Викентьевич. — Я не для этого Елизавету Дмитриевну вытаскивал. Но все же укрепляющие процедуры ей не помешают.

Это была чистая победа. Оленька сдулась, голубые глазки потухли в преддверии поражения, но она все же нашла в себе силы предложить:

— Мы будем возить ее к вам, когда скажете.

— Зачем же подвергать пациента ненужной тряске? К тому же я живу совсем рядом с гимназией и Елизавете Дмитриевне не придется долго добираться.

Оленька окончательно потухла, но и меня не порадовали слова Владимира Викентьевича.

— А я смогу учиться? Я же совсем ничего не помню.

— За этот год гимназии уплачено, — сказал Владимир Викентьевич, — а ваша матушка хотела, чтобы вы учились. Не попробуете — не узнаете.

— А откуда вы знаете, чего хотела моя мама?

— Владимир Викентьевич дружил с твоим дедушкой. — Оленька сказала это столь укоризненно, что я даже застыдилась, что забыла.

— Именно так, — подтвердил целитель. — И с вашей матушкой после смерти ее отца мы не прекращали общения.

Стало ясным его желание мне помочь, проистекающее из чувства долга по отношению к внучке друга.

— А я не сильно вас обременю? — уже почти смиряясь с неизбежным, спросила я.

— Помилуйте, Елизавета Дмитриевна. — Всплеснул он руками. — Да мне в радость будет, если вы у меня поживете. Одинокому человеку по вечерам и словом перекинуться не с кем. — И заметив, что я все еще колеблюсь, тоном змея-искусителя продолжил: — А еще у меня приличная библиотека. Не сказать чтобы очень большая, но хорошая. Будет подспорьем в учебе.

Мне не очень нравилось, что все решают за меня. Но был ли у меня выбор? Сейчас, когда я совсем ничего не знала о том, что находится за дверями палаты, он заключался лишь в том, к кому я пока переезжаю. С учетом хомяковских матримониальных планов целитель был предпочтительнее. Осталось решить только один вопрос.

— А мои вещи?

— Я соберу, — оживилась Оленька. — Соберу и помогу тебе устроиться. И если окажется, что Лизе не оказывают должного внимания…

Суровый тон намекал, что подруга от идеи заселить меня к себе не отказалась и лишь ищет подходящий предлог

— Не окажется, милая барышня. И если вы хотите помочь Елизавете Дмитриевне собрать вещи, делать это нужно сейчас. Увы, настаивают на немедленной выписке.

Какая, однако, неприятная у меня недобабушка. Только и думает, как побольней уколоть. С другой стороны, посторонним в рысьинской лечебнице не место, а я, как ни крути, теперь посторонняя, чему я скорее рада.

Оленька метнулась за моими вещами метеором. Не знаю, не забыла ли она чего важного, но привезла и учебники, и верхнюю одежду и даже белье, которое вогнало меня в полнейший ступор. Нет, я знала, как надеваются панталоны с кокетливыми кружавчиками снизу. Но сам факт, что нужно надевать панталоны, застегивающиеся на пуговицу сбоку, уже казался неправильным. Черные чулки, ладно бы тоненькие, нежно облегающие ногу, так нет — толстенные, да еще и колючие. Серое форменное платье. Оказывается, гимназистки должны были и за пределами гимназии носить форму. Почему-то, надевая все это, я чувствовала себя актрисой из исторической постановки, хотя беглый взгляд на подругу указывал, что надо мной не издеваются и что так действительно ходят. Серое же пальто было необычайно тяжелым и тянуло к земле, словно пудовая гиря. И как я только это все носила?

Наверное, если бы не Оленька, поддерживающая меня с одной стороны, и Владимир Викентьевич с другой, я бы самостоятельно не дошла. Шатало меня как во время шторма из одной стороны в другую, ноги не хотели держать, а предательские струйки пота, казалось, собирались в полноценную реку, чтобы с крышей залить лечебницу. Но все же мы дошли до пролетки, в которой я даже не уснула по дороге, настолько интересно было все рассматривать.

Создавалось впечатление, что здесь я никогда не была, хотя, по словам целителя и Оленьки, должна была знать город до самой мелкой улицы. К слову, город выглядел довольно милым, хоть и не мог похвастать высотными строениями.

Владимир Викентьевич жил в небольшом двухэтажном домике, окруженном множеством деревьев, показывающих миру лишь голые ветви. Наверное, сейчас осень. Для зимы — снега не хватает, для весны — слишком мрачно. Хотя сегодня мрачным мне казалось все, да и темнело на улице с ужасающей быстротой.

Комнату мне выделили на втором этаже, совсем рядом с библиотекой.

Оленька сразу засуетилась, раскладывая мои вещи в шкаф и по полкам, а целитель взял за руку и опять начал переливать в меня зелень. Этак скоро я позеленею не хуже весенней травки. И буду не только с амнезией, но и экзотической расцветки. Успокаивало только то, что магию видят не все, а значит, для остальных я буду выглядеть нормально. Во всяком случае, пока не заговорю.

Усталость навалилась на плечи, словно я сегодня весь день тяжело работала. Глаза сами собой закрывались. Даже Оленька поняла, что сейчас меня лучше оставить в покое, расцеловала в обе щеки, сунула в руки увесистую книжку, заявив, что это моя любимая и я спать без нее не ложилась, и убежала, пообещав непременно прийти завтра.

А я провалилась в мутный сон, из которого к утру совершенно ничего не запомнила. Книга, всунутая мне Оленькой, так и лежала рядом с подушкой. Я привстала, переложила ее на тумбочку, но так неловко, что книга раскрылась и из нее выпал кусочек картона, которым наверняка та я, до покушения, заложила понравившееся стихотворение. Досадуя на себя, что не узнаю, какое стихотворение мне нравилось, я подняла картонку и обнаружила, что это вовсе не картонка, а фотография. Фотография весьма красивого офицера с каллиграфической надписью на обороте: «Лизаньке от Юрия». Фамилии не было, и все же появилась уверенность, что этот Юрий — Волков, слишком хищная у него была физиономия. И вставал вопрос: подарил ли он мне свою фотографию ранее или ее подсунула Оленька, пользуясь случаем.

Глава 4

Фотографию я засунула назад в книгу, никакого отклика в моей душе она не вызвала. Да, юноша на ней выглядел весьма и весьма, но если у нас что-то и было, то я совершенно не помню, так что теперь ему придется завоевывать меня по новой, и то не факт, что получится. Желания родниться с Хомяковыми не появилось, несмотря на явную привлекательность Волкова.

Было еще совершенно темно, но сон ушел и возвращаться не собирался. Возможно, раньше при бессоннице я закутывалась в одеяло и мечтала о красавчике Юрии, прижимая к груди его фотографию, но сейчас мне было не до романтических грез: в голову приходили на редкость грустные мысли. Я понятия не имела, что делать дальше. Не сидеть же на шее у целителя, тем более что у него могут быть из-за меня неприятности.

Я была уверена, что, если вспомню все, смогу позаботиться о себе сама, не навлекая неприятности ни на Звягинцева, ни на Хомяковых. Но вот беда: ничего вспомнить так и не удавалось. В голове бродили обрывки мыслей, касающихся магии. Уверена — это именно то, что может дать мне независимость.

От слабости не осталось и следа, чувствовала я себя на удивление бодро и жаждала хоть какой-то деятельности, лучше всего — связанной с магией. Слова Владимира Викентьевича, что смогу создавать разноцветные сгустки непонятного назначения, накрепко засели в моей голове. Хотя почему непонятного? Уверена, каждому цвету соответствует свое направление: зеленый использовался при лечении, фиолетовый — когда копались в моих пострадавших мозгах, черный — явно что-то из боевых, не зря же так испугался целитель. Наверняка есть и другие, не менее веселые расцветки, просто я пока видела только эти три. А поскольку упоминались мои занятия магией, то наверняка могла не только видеть, но и создавать. Но как?

Я смотрела на руки, пытаясь вызвать хоть какое-то свечение, но совершенно безрезультатно. Было ли это следствием моего плачевного состояния или я просто не знала, что делать? Должны же быть какие-то техники, позволяющие вызывать магию и ее использовать? Если мое тело помнит, как ходить и говорить, возможно, оно помнит, и как использовать магию?

Почему-то в голове всплыло «упражнение со свечой». В комнате было темно, но, стоило чуть напрячься, как чернота серела и я начинала четко видеть все, что находится в комнате. Свечей не было. Зато на письменном столе стояла прекрасная керосиновая лампа с не менее прекрасным фитилем. Наверняка его тоже можно зажечь.

Я села на стул напротив лампы и уставилась на нее. Фитиль загораться не желал, я даже не заметила, чтобы он начал тлеть. Возможно, потому, что силы моей мысли недостаточно, чтобы пробить стекло, его ограждающее? Я сняла колпак с лампы и опять уставилась на фитиль. Не происходило ровным счетом ничего. Наверное, я что-то делаю не так.

Я поставила локти на стол, уперлась подбородком в руки и, не сводя взгляда с фитиля, начала обдумывать, как же его все-таки зажечь. Вспомнилось, что и у Владимира Викентьевича, и у недобабушки магия начиналась с формирования сгустка в руке. То есть получается, что проводником магии служат руки, а не глаза? Тогда я напрасно столько времени пялюсь на лампу.

Я встала, отошла от стола, вытянула к злополучному фитилю руку и представила, как от меня через руку проходит волна огня, зажигающая этот чертов фитиль.

Наверное, все дело было в том, что я была уже необычайно зла из-за того, что ничего не получается. Ничем иным я не могу объяснить то, что с моей руки сорвался не тонкий лучик, а настоящий огненный шквал, поджегший не только фитиль, но и стол и тяжелые бархатные гардины за ним. Судя по звону стекла, окно за гардинами пострадало тоже. Стеклянный колпак от керосиновой лампы, задетый лишь самым краем моей магии, повис прозрачной соплей со столешницы, совсем как часы на картине Дали.

Гардины радостно заполыхали, а я от страха завизжала на весь дом. К чести Владимира Викентьевича, появился он буквально через пару секунд. И вид его меня настолько удивил, что я застыла, приоткрыв рот, которым набирала воздух для новой серии визга. Ибо был целитель в ночной рубашке с колпаком на голове.

Несмотря на неподобающий вид, Владимир Викентьевич действовал уверенно, потушил огонь щелчком пальцев. Следующим щелчком зажег огонек над головой и внимательно осмотрелся, не опуская руки, на которых подозрительно светилось что-то красное. Однако, не так-то прост хозяин дома.

— Где они? — шепотом спросил Владимир Викентьевич, воинственно ворочая острой бородой по сторонам, словно это было тайное оружие, которому стоит только указать цель, а дальше оно расправится с противником по своему усмотрению.

— К-кто? — так же шепотом уточнила я.

В себя от созерцания его одежды для сна я уже пришла. В конце концов, если он сам считает, что нет ничего необычного, то мне, с моими провалами в памяти, тоже нужно делать вид, что все совершенно нормально.

— Те, кто на вас напал.

— На меня никто не нападал. Это я.

— Что вы? — С его руки слетела тонкая зеленая паутинка, раскинувшаяся по всей комнате и почти сразу истаявшая. — Не хотите ли вы сказать, Елизавета Дмитриевна, что пожар — ваших рук дело?

— Я не хотела. Просто было темно, я решила зажечь лампу. И вот. Простите, ради бога, Владимир Викентьевич, — я всхлипнула. — Я даже представить не могла, что все так случится.

— Погодите. — Он придвинул к себе стул, явно собираясь на него сесть, но стул, впрочем, как и все остальное, был покрыт слоем сажи и непременно бы испачкал ночнушку целителя, поэтому тот лишь недовольно на него поглядел и отодвинул. — Вы хотите сказать, что сами создали огненный шторм?

— Я не хотела. Так получилось, — покаялась я. — Я всего лишь пыталась зажечь лампу.

А вместо этого зажгла стол и шторы. Боюсь, ни то, ни то теперь иначе как для растопки использовать было нельзя, да и то, то, что осталось, долго гореть не будет даже традиционным способом: на шторах сохранились лишь края, а стол прогорел до состояния угля.

— То есть вы вспомнили, как призывать магию? — обрадованно уточнил Владимир Викентьевич, потом посмотрел на разгром в комнате, понял, что поторопился, и уточнил куда более мрачно: — Хоть что-то вы вспомнили, Елизавета Дмитриевна?

Я отдала должное его выдержке. Я разнесла одну из комнат дома, а владелец не только не говорит, что думает о моем умственном развитии, а находит в себе силы на спокойную и вежливую беседу. И даже чему-то радуется.

— Я ничего не вспомнила. Но я подумала, что, если представить огонь, идущий от руки, можно зажечь фитиль на лампе. Вот и…

— То есть вы использовали сырую силу, — укорил он. — Это совершенно нерационально.

За его спиной появилась заспанная горничная, в тесно запахнутом халате. И вид у нее, несмотря на заспанность и халат, был настолько респектабельный и неодобрительный, что я сразу вспомнила, что на мне только ночная сорочка и быстро набросила на себя халат, сиротливо висевший на спинке кровати. И что мешало мне это сделать до начала моих магических изысканий? Или даже вместо?

— Владимир Викентьевич, что случилось?

— Артефакт криво сработал, — неожиданно ответил он, показывая мне знаком молчать. — Был при Елизавете Дмитриевне. Наверное, преступники испортили, а мы, увы, не проверили. Подготовьте барышне другую комнату. Эта пока для жилья непригодна. Я сейчас переоденусь и подойду. Все равно уже пора вставать.

Меня сопроводили в комнату с другой стороны от библиотеки. Собственно, заселение ничем не отличалось от того, что было с вечера, разве что части вещей я недосчиталась. Из книг остался только томик стихов с закладкой из волковской фотографии. Интересно, я ему хоть немного нравилась?

В одиночестве я долго не просидела. После деликатного стука появился Владимир Викентьевич, одетый словно на прием, даже борода была расчесана волосок к волоску. Наверное, настоящий практикующий маг должен быть очень аккуратен, чтобы не допустить того, что случилось в моей, теперь уже бывшей, комнате.

— Я непременно все возмещу, — залепетала я.

— Ой, да что там возмещать, Елизавета Дмитриевна? — успокаивающе забормотал Владимир Викентьевич. — Даже не переживайте. Я все равно собирался целиком менять обстановку в той гостевой, да все руки не доходили, так что теперь только поблагодарить могу за помощь. Но имейте в виду, Елизавета Дмитриевна, что ремонта в других комнатах у меня в планах нет, поэтому убедительно прошу вас быть поосторожней.

— Почему вы сказали горничной про артефакт?

— Незачем ей знать все, что происходит в доме, — отрезал он и неожиданно предложил: — А давайте-ка мы, Елизавета Дмитриевна, пройдем в библиотеку? Сядем со всеми удобствами, поговорим. И я вас опять обследую.

Он подхватил меня и потащил в соседнюю комнату с такой скоростью, что я опомнилась уже там, сидя на стуле напротив него, и тут же спросила:

— Что-то случилось?

— Возможно, — уклончиво ответил он и вперился в меня чуть расфокусированным взглядом.

Теперь я видела не только зеленое свечение на его руках, но и тонкие полупрозрачные структуры, наверняка диагностические. С такими способностями и томограф не нужен. Томограф? Я даже успела вспомнить, что они бывают двух типов, но все это тут же вылетело из головы, поскольку целитель вздохнул и сказал:

— Странная картина, Елизавета Дмитриевна. Сильное потрясение действительно может вызвать рост магии, но он никогда не бывает таким… лавинообразным. Вашу матушку беспокоил ваш уровень, и она тщательно следила за обязательным выполнением вами нужных упражнений, но они не давали не то чтобы значительного прироста, вообще никакого. И тут вдруг такой скачок.

— Возможно, усилия складывались, складывались и… — Я протянула руку, но тут же вспомнила сорвавшийся с нее огненный шквал и торопливо ухватила второй: как-никак, мы сейчас в библиотеке и урон от меня может оказаться куда больше, чем шторы и письменный стол. — А сейчас-то что мне делать?

— Заниматься. Я вам покажу пару упражнений по контролю — Он осмотрелся, и наверняка сразу подумал о моей потенциальной разрушительности. — Но не здесь. У меня есть небольшое экранированное помещение в погребе.

— В погребе? — я невольно хихикнула, представив длинные ряды полок с огурцами, спекаемые моей огненной волной в одну стеклянную стену.

— А что в этом смешного, Елизавета Дмитриевна? — удивился Владимир Викентьевич. — Ах, да, вы же наверняка не помните, что чем больше слой земли, тем легче ставить ограничивающие контуры.

— Увы, про контуры я действительно ничего не помню, Владимир Викентьевич, — смущенно признала я. — Зато при слове «погреб» появляются вполне конкретные картинки с продуктовыми запасами.

— Это тоже есть, но в другой его части, — согласился целитель. — Пойдемте.

— Сейчас?

— Разумеется. До завтрака мы вполне управимся, Елизавета Дмитриевна. А то вы слишком активно начали восстанавливать забытые возможности. Что вас вообще заставило спешить со столь серьезным делом?

— Я не подозревала, что оно настолько серьезное. То есть, напротив, то что оно серьезное, я понимала, а вот что настолько опасное — нет. А как с этим справляются дети?

Владимир Викентьевич двигался весьма шустро для своего возраста, я еле за ним поспевала. Но это не мешало ему отвечать на мои вопросы, которых было куда больше, чем я могла озвучить.

— Магия растет с возрастом, поэтому к вашим годам маг обычно понимает, что делает, а в два-три года разве что искорку выпустит. Достаточно присмотра няни даже с небольшим уровнем магии. Но у вас, Елизавета Дмитриевна, уровень теперь не тот, что был раньше и требует осторожности. Да и организму подстроиться стоило бы дать. — Он помолчал, но не долго, и неожиданно сказал: — Мне кажется, Елизавета Дмитриевна, что покушение повлияло на ваш характер. Существует гипотеза, что сила магии зависит от силы характера, и на вас она нашла подтверждение. Вы очень изменились. Манера поведения, выражения, даже взгляды совсем другие. Если бы я не видел вашу ауру, мог бы заподозрить, что на вашем месте кто-то другой.

— Но какое-то объяснение у вас есть?

— Разумеется, Елизавета Дмитриевна. На вас влияет рост уровня магии.

— И если магия пропадет, то я опять стану слабой и безвольной особой?

Волевой я себя и не чувствовала, напротив, мне казалось, что сейчас я позволяю себе плыть по течению, вместо того, чтобы разобраться в том, что происходит, и отказаться от опеки целителя.

— История знает такие примеры, — подтвердил Владимир Викентьевич. — Но люди, теряющие магию, теряют и интерес к жизни, так что безволие может оказаться связанным и с этим.

Он наклонился и распахнул люк, ранее не замеченный мной на полу. Вниз, в темноту и сырость уходила узкая лестница. И не слишком длинная: похоже, в погребе выпрямиться во весь рост сможет не каждый.

— Прошу вас, Елизавета Дмитриевна.

Спускалась я, постоянно пытаясь наступить на подол и грохнуться с лестницы. Кажется, я отвыкла от юбок. И когда только успела? В лечебнице находилась всего ничего. Твердый пол под ногами я ощутила с огромным облегчением, сразу отошла, чтобы не мешать спускаться целителю и осмотрелась. Ожидавшихся стеклянных банок не было, вместо них стояли горшочки, коробочки, ящики и бочки. Впрочем, баночки тоже были — маленькие, явно с лекарственным наполнением, стояли в двух небольших шкафах со стеклянными дверцами, которые казались чем-то инородным в окружении мешков с картошкой. Но заинтересовали меня не они, а дверь, обнаружившаяся за одной из полок.

Помещение за ней было совсем крохотным, и большую его часть занимал стол с химической посудой, над которым пристроилась вытяжка. Владимир Викентьевич захлопнул дверь и провел по ней рукой. Теперь руку окутывало голубое сияние, слившееся со сложным узором на двери. С двери сияние перешло на стены, пол и потолок. Создавалось впечатление, что мы находимся в клетке со сложным переплетением прутьев.

— А выйти мы сможем? — невольно вырвалось у меня.

— А что вас убеждает в обратном? — удивился Владимир Викентьевич.

— Голубые линии вокруг.

— Они не позволяют вырываться магии. Вы сами при желании можете спокойно выйти, нарушив при этом целостность полога. Попробуйте, если опасаетесь.

Мне очень хотелось сказать, что я полностью доверяю целителю, но это было не так: я никому не доверяла, мало ли что мне могут рассказывать. Поэтому я все же прошла к двери и открыла ее. Голубое сиянье погасло, а я убедилась, что при желании легко могу выйти.

— Извините, Владимир Викентьевич. Но все это так непривычно.

— Вы видите только цвет? Или больше? — уточнил он, опять активируя защиту.

— Еще рисунок. — Я изобразила на некотором расстоянии от двери подобие того, что видела на ней. — Примерно вот такой. Когда вы лечите, там более тонкие… плетения.

Почему-то показалось правильным использовать именно это слово.

— Замечательно, — расцвел он. — Елизавета Дмитриевна, вы не представляете, как вам повезло. Но для начала все же разберемся с контролем.

С контролем мы разбирались долго. Так долго, что горничной пришлось напоминать о завтраке три раза. Оказалось, очень сложно выдавливать по капле, если за «заслонкой» бушует целое море. А оно именно бушевало. Как пояснил Владимир Викентьевич, это последствия продолжающегося роста.

На завтрак я уходила даже с облегчением, но и после него была полна энтузиазма заниматься дальше. Но Владимир Викентьевич заявил, что мне необходим отдых, а ему — посещение лечебницы.

— Но вечером?.. Владимир Викентьевич, мы же продолжим вечером?

— Завтра утром, — твердо решил он. — Не раньше. Перенапряжение для вас, Елизавета Дмитриевна, может быть опасно.

— И чем мне заниматься весь день? — мрачно спросила я.

— Только не магией, — торопливо бросил он. — Хотя можете что-нибудь почитать по этой теме в библиотеке. Главное — не практикуйте без меня, даже если очень захочется. Конечно, я активирую защиту, но она весьма энергозатратна, так что надеюсь на ваше благоразумие, Елизавета Дмитриевна.

И действительно, перед уходом он сделал так, что дом для меня засиял, как новогодняя елка: целой кучей разноцветных линий и огоньков в местах их пересечений. Подозреваю, что там была защита не только от пожара, но и от потопа, резкого роста картофеля и даже вспенивания квашеной капусты в кадке. Последняя меня не привлекала ни в каком качестве, но разве я могла бы убедить в этом целителя, переживающего за собственное жилище?

И я уже совсем было собралась провести весь день в библиотеке в компании выданных томиков с интригующими названиями: «Магия для самых маленьких», «Огонь, Вода и Земля в картинках», «Развитие мелкой моторики на примере плетений из группы Огня» и «Самоконтроль и медитация». Но планам моим исполниться было не суждено, потому что я даже картинки не все пересмотрела, когда появилась Оленька Хомякова с радостным известием:

— Я договорилась с парой девочек из класса. Поиграем у нас вечером в лото, заодно все тебе про школу расскажем. Все, что ты забыла.

— Но…

— Никаких но. Я даже с братом договорилась, что он вечером тебя привезет и отвезет. Он немного поворчал, что, мол, в отпуске не для того, чтобы возить туда-сюда посторонних девиц, но потом согласился.

— А без брата обойтись нельзя? — почти смиряясь с неизбежным, спросила я. — Я так дойду.

— Зачем доходить так, если у нас есть машина? — чуть нарочито удивилась Оленька.

Все-таки интересно, Юрий Волков мне подарил фотографию сам, выдал под давлением сестры или вообще не в курсе, что у меня есть его изображение? Там, конечно, есть надпись, но кто знает, писал ли он сам, а если да, то какой Лизе…

Глава 5

Оленька не задержалась, поскольку торопилась в гимназию, но пообещала непременно сообщить мне домашнее задание и помочь подготовиться к следующему дню, потому что «все равно придется идти на учебу, так чем раньше — тем лучше». Я ее энтузиазма не разделяла и намекнула, что у меня пострадали учебники, а это, несомненно, знак свыше, что занятия — не самое мне сейчас необходимое. С другой стороны, этак можно додуматься, что сохранившаяся книга с фотографией тоже знак, но об этом я благоразумно умолчала, решив никому не говорить, пока не разберусь сама, связывали ли меня какие-нибудь отношения с Юрием.

— Думаю, это последняя мелкая неприятность перед даром судьбы. Большим даром, просто огромным, — неожиданно уверенно заявила Оля, разведя руки в стороны, чтобы показать размеры того дара, который вскоре на меня свалится. — Лиза, мы же друг другу слово дали — вместе до конца.

— До какого конца? — подозрительно уточнила я, памятуя, что он у меня недавно едва не случился.

— Победного, разумеется. Мы им еще всем покажем. — Олечка потрясла кулачком прямо у меня перед носом, непонятно кому угрожая. — Не волнуйся, я помню за обеих.

Я, напротив, заволновалась, поскольку предпочитала помнить за себя сама. Конечно, Владимир Викентьевич утверждал, что мы с Оленькой подруги, но это совершенно недостаточно для того, чтобы верить всему, что она говорит.

— Я побежала, а то опоздаю.

Она звонко чмокнула меня в щеку и унеслась, на бегу еще раз пообещав, что мы вместе сделаем домашнее задание. Впрочем, я и без всяких ее обещаний была уверена, что мы еще сегодня увидимся.

Рабочее настроение сбилось напрочь, и мысли перешли к фотографии ее брата, которого я сегодня увижу. Я вытащила карточку из книги и принялась разглядывать, пытаясь поймать хотя бы тень тех чувств, что к нему испытывала. А я наверняка испытывала, иначе не стала бы прятать фотографию в любимой книге. Если, конечно, ее прятала именно я. Нет, конечно, изображенная персона была хороша и я вполне могла в нее влюбиться, тем страннее это навязчивое желание подруги нас свести. Так ничего и не надумав, я захлопнула томик и все-таки вернулась в библиотеку, изучать «теорию магии», если так можно говорить об основах для детей.

Неожиданно я увлеклась. Весьма вероятно, сыграло свою роль то, что мне это казалось интереснейшей сказкой. Некоторые приемы хотелось проверить сразу. Очень хотелось. Останавливало только данное Владимиру Викентьевичу обещание не практиковать без него. Наверное, это единственно правильный подход. Я пока даже не знаю, как буду расплачиваться за разнесенную комнату, в которой с утра побывал стекольщик и заменил разбитое стекло. И пока это были все восстановления.

Владимир Викентьевич пришел к обеду и сразу прошел в библиотеку, где с огромным облегчением убедился, что я ничего больше не сожгла, а тихо-мирно изучала картинки в выданных книгах. К предложению Оленьки он отнесся с огромным энтузиазмом, проистекавшим, скорее всего, из размышлений, что скучающий необученный маг опасен не только для себя, но и для окружающих, а также для жилья этих самых окружающих. Также он заявил, что с его стороны нет никаких возражений против посещения мной занятий в гимназии, если я поберегусь от физических нагрузок. Они пока для меня точно лишние.

Не успел он уйти опять в лечебницу, как появилась Оленька, горящая энтузиазмом помочь разобраться со сложной гимназической программой, для чего ею были принесены учебники, о потере которых я столь непредусмотрительно сообщила утром.

— Мы решили скинуться всем классом, — гордо заявила она, вручая мне стопку перевязанных ремешком книг. — Даже на тетради хватило. И дневник.

— Спасибо, — выдавила я, осознав масштабы приближающейся катастрофы.

Такая огромная стопка — и все придется учить? Но я совсем ничего не помню! Как бы не посчитали уровень моих знаний достаточным только для первого класса. Ведь нигде не сказано, что гимназия обязана отрабатывать оплату за обучение в конкретном классе.

— Начнем с самого сложного — математики, — решительно объявила Оленька, положив конец моей панике. — У меня самой с ней не очень хорошо, так что если не справимся, девочки вечером помогут.

Выяснилось, что с математикой плохо только у Оленьки, у меня, напротив, хорошо. Правда, создавалось впечатление, что я вспоминаю что-то давно забытое, знания всплывали, словно пузыри воздуха на болоте: медленно и неохотно. Но главное, всплывали. Я приободрилась. И совершенно напрасно, поскольку когда речь дошла до истории, всплывать ничего не захотело. Вот совершенно. Казалось, все эти имена и даты вижу впервые, хотя подруга говорила, что историю я знала на отлично.

— Не переживай, — оптимистично заявила Оленька, переписывая решенные мной задачи в свою тетрадь. — Еще вспомнишь. Если уж математику вспомнила, то историю — само собой. В самом плохом случае выучишь нужное до экзамена.

— До экзамена?

— Разумеется. Мы же каждый год сдаем, летом, — широко раскрыла глаза Оленька в ответ на мое удивление. — Хорошо, что этот год последний. В гимназии, конечно.

Она гибко потянулась и потрясла перед собой измазанными в чернилах пальцами. Ручку мы заправляли вместе, поскольку этот навык я утратила точно так же, как и знания по истории, и теперь мы обе красовались синими пятнами в самых неожиданных местах. Так, с кончика носа пятно мне удалось удалить только после многократного намыливания и трения, и то — легкая голубизна все равно осталась. Я огорченно потерла нос, что сразу же отметила Оленька и сказала, что голубой цвет мне всегда шел, после чего гнусно захихикала. Такой смех спускать я не собиралась.

— Думаешь, я твоему брату больше понравлюсь с синим носом? — провокационно спросила я. — Поэтому меня и измазала?

— Я? Да ты сама перемазалась, словно никогда ручку в руках не держала, — возмутилась Оленька. — Еще и меня перемазала.

Я еще раз поразилась странной амнезии: что-то вспоминалось легко и просто, а что-то казалось совершенно чуждым, незнакомым, хотя окружающие были уверены, что уж это я должна была знать с раннего детства. Взять ту же ручку — я понятия не имела, как к ней подойти, пока подруга не показала. Да и когда показала, создалось впечатление, что я поняла, а не вспомнила, как это было с математикой.

— Кстати, о моем брате… — спохватилась Оленька. — Он же уже должен был подъехать. А мы сидим, время тянем. Он же разозлится. — Она чуть поежилась, из чего я заключила, что хомяк в гневе — страшный зверь, во всяком случае для сородичей. — Собираемся и выходим. А то подождет и уедет без нас.

Она подхватилась, сгребла свои тетради и потянула меня на выход. Что-что, а делать что-то неторопливо и размеренно Оленька не умела. Тормошила она и меня до тех пор, пока я не сдалась, натянула пальто и побежала с ней. Все-таки Владимир Викентьевич прекрасный целитель: еще вчера я с трудом ходила, а сегодня, казалось, даже танцевать смогу. Танцевать? Я на миг задумалась: а смогу ли? Я понятия не имею, умею ли танцевать.

Удивительно, но у ворот целительского дома действительно стоял автомобиль, весьма неожиданный с учетом того, что до этого я видела только экипажи с впряженными в них лошадьми. Впрочем, колеса у него скорее подходили как раз какой-нибудь пролетке, чем солидному тяжелому лимузину. Возможно, из-за них и легкого брезентового верха, машина выглядела не слишком серьезно, хотя блестящие черные бока и красные, явно кожаные сидения намекали, что модель совсем не бюджетная. Возле автомобиля, восхищенно разинув рот, крутилась парочка мальчишек, и отгонять их было некому, поскольку за рулем никто не сидел. Брат Оленьки обещание выполнил, машину пригнал, а сам испарился в неизвестном направлении.

— И где он? — возмущенно спросила подруга, притопнула нетерпеливо ногой, повертела головой вправо-влево и скомандовала: — Стой здесь. — После чего целеустремленно потопала в одной ей известном направлении.

А я осталась в компании мальчишек, и мне, почти так же как им, хотелось провести пальцем по гладкому полированному боку, потрогать на капоте фигурку льва, стоящего на задних лапах, грива которого казалось развевающейся от сильного встречного ветра. Впрочем, вряд ли этот раритет способен на высокие скорости, которые так любит Светка. Светка?..

— Нравится автомобиль? — сбил меня с мысли незнакомый голос.

— Нравится, — согласилась я. — Я вообще люблю древние автомобили.

Подошедший офицер был блестящ ничуть не менее этого транспортного средства. Особенно в районе сапог. При желании, смотрясь в них, можно было бриться, чем мой собеседник наверняка не пренебрегал. Впрочем, вполне возможно, что по молодости у него просто ничего не росло на лице. Или росло, но неопрятными клочками. У блондинов небритость плохо заметна. Хотя конкретно этого при должном воображении можно было назвать и рыжим. Правда, я его особенно разглядывать не стала. Убедилась, что это точно не Юрий Волков, и отвернулась. Не было у меня желания заводить новые знакомства, здесь бы со старыми разобраться.

— С чего это он древний? — возмутился подошедший. — Эта модель только в прошлом году начала выпускаться.

Наверное, это друг Юрия. Иначе с чего бы ему так переживать за чужую машину? Но обида была искренней и требовала хоть какой-то реакции с моей стороны.

— Извините, я совершенно не разбираюсь, — примиряюще сказала я. — Но она очень красивая. Вся такая блестящая…

— Блестящая, — передразнил он меня, — что бы вы понимали. Там четырехступенчатая коробка передач.

— Оу, — неопределенно протянула я, не зная, насколько это должно было меня впечатлить.

Сделала я это совершенно зря, поскольку юноша посчитал это авансом и разразился восторженной речью по поводу особенностей современных автомобилей, из которой единственное, что я поняла: четырехступенчатая коробка — предмет гордости владельца и зависти тех, кому такое счастье не досталось. Ни Оленьки, ни Юрия пока не было, поэтому пришлось делать вид, что выслушиваю лекцию, и периодически восхищенно округлять глаза, поскольку от меня даже междометий не требовалось. На самом деле мыслями я была весьма далека от отечественного автомобилестроения. Я ужасно нервничала перед встречей с братом Оленьки, с которым у меня что-то было. Или не было. В любом случае я ничего не помнила и не знала, как правильно себя вести. Почему-то казалось, что если что-то было, то он непременно бы меня навестил. Или все дело в том, что я ничего и никого не помню, о чем его известила сестра?

— Болтаете? — радостно спросила подошедшая Оленька. — Николай, как тебе не стыдно заставлять нас ждать. Лизанька еще плохо себя чувствует.

Она взяла меня под руку и сурово посмотрела на… брата? Господи, и почему я решила, что тот брат, что за мной приедет, — именно Юрий Волков? Там же в семье из Волковых только один сын. Остальные — Хомяковы, и их куда больше.

— Я отошел только за газетой, — начал оправдываться Николай, похлопал ею, сложенной в трубочку, по голенищу, не иначе как в знак доказательства своих слов, и сразу перешел в нападение: — А тебя мы уже ждем намного больше.

Как-то так перешел, что я сразу заподозрила, что Оленька на самом деле никуда не отходила, а подглядывала из-за угла, надеясь, что мы с ее братом скорее найдем общий язык в ее отсутствие. На подругу я посмотрела с суровым укором, но она ничуть не смутилась.

— Можно подумать, ты скучал, — фыркнула она. — Поди надоедал Лизе рассказом о своем замечательном приобретении.

— Она неудовольствия не выражала.

— Разумеется. Лиза — воспитанная девушка, — припечатала Оленька. — И ты этим подло воспользовался, поскольку дома тебя никто уже слышать не может.

— Я развлекал твою подругу в то время, как ты шлялась неизвестно где, — припечатал Николай. — И вместо извинений и благодарностей с твоей стороны вижу неоправданные нападки.

Вид при этом он принял необычайно страдальческий, словно с его стороны было огромной жертвой посвятить меня в сложности коробок передач.

— Почему это неоправданные?

— Потому что, — отрезал он. — И вообще ради помощи тебе я отложил свои дела. Важные, между прочим.

— Право слово, не стоило, — вмешалась я. — Уверена, мы с Оленькой прекрасно дойдем сами, как я ей и предлагала. — Более того, я уверена, что за то время, что ругаются брат с сестрой, мы бы уже дошли до их дома. — Извините, Николай, за беспокойство.

Я потянула подругу за рукав, но она словно вросла в мостовую.

— Он нас пообещал довезти, — уперлась она. — И что теперь? Скажут, что Хомяковы не держат слово?

— Хомяковы слово держат, — Николай зло распахнул дверцу рядом с передним сидение. — Прошу вас, Лиза.

Последнее он почти прорычал, словно лев в прерии, я испуганно метнулась в машину и, уже когда села, поняла, что лучше было бы устроиться сзади, рядом с Олей. Но, как выяснилось, ее брат усаживать вообще не собирался: лихо запрыгнул на кресло водителя и тронул с места, ехидно бросив сестре:

— Я обещал довести твою подругу, а не тебя.

Машина покатила не слишком быстро, но все же недостаточно медленно, чтобы Оленька могла нас догнать, не срываясь на бег. Впрочем, она и не попыталась, а физиономия у нее не сказать, чтобы была разочарованная, что сразу навело на мысль, что в этом и заключался тайный Олечкин план по увлечению ее брата и меня друг другом. Действовать в соответствии с ним я не собиралась.

— Николай, немедленно остановитесь, — потребовала я.

— Я обещал вас довести и довезу, — буркнул он, не поворачиваясь.

— Если вы не остановитесь, я выпрыгну из машины.

— Вы мне показались довольно разумной особой, — укоризненно сказал он, и не подумав меня послушать. — Вы же можете переломаться. Или вообще свернуть шею.

Пришлось зайти с другой стороны:

— А вы не думаете, что меня компрометируете? Проедете еще пару метров — и ваша сестра заявит, что вы меня похитили и теперь обязаны жениться.

— Что? — не иначе как от неожиданности он все-таки затормозил, и, обернувшись, я с облегчением увидела, что Оленька меня не бросила и сейчас быстро идет к нам, воинственно размахивая руками. — Кто меня может обязать жениться на подруге сестры?

— Кроме того, что я подруга сестры, я еще одинокая красивая девушка. Если вы не заметили, ваша сестра уже не маленькая девочка.

— Да? — поразился Николай.

— Да, — твердо ответила я.

Он повернулся и стал недоверчиво меня разглядывать. Захотелось срочно поправить, если не прическу, которая была весьма проста, то уж бант, увенчивающий косу, точно. Но я сдержалась и лишь вызывающе посмотрела. Если уж для его старшего брата я девушка, то для него и подавно. Впрочем, фотографию мне могли подарить и как восторженной подруге сестры. Как же плохо ничего не помнить!

— А ведь точно, Лиза, вы выросли, — заявил он с таким видом, словно намеревался сказать, что я себе безбожно льщу, и лишь в последний момент передумал. — И все-таки вы остаетесь подругой моей сестры.

— Кому это когда мешало, — возразила я. — Для Ольги это будет еще и дополнительным аргументом.

— Точно! — Николай неожиданно расхохотался, хлопнув руками по рулю. — А я-то думал, почему она…

— Почему она что? — подозрительно уточнила я.

Впрочем, я и без того догадывалась, что обработка идет по обеим фронтам.

— Неважно, — небрежно бросил он, с новым интересом меня разглядывая.

Я поняла, что неправильно выбрала направление разговора: если раньше он ко мне относился как к досадной навязываемой помехе, то сейчас начал воспринимать в новом качестве, чего как раз и добивалась Оленька. Как же непросто с этими Хомяковыми!

Подошедшая подруга набросилась на брата с упреками. Но чем она была раздосадована: тем, что уехали без нее, или тем, что все-таки дождались, — было весьма сложно понять. Но насторожилась я только тогда, когда Николай объявил, что в знак извинения готов посвятить этот вечер нам, отложив запланированные дела. Почему-то мне сразу вспомнилось Оленькино утверждение, что Хомяковы всегда добиваются того, чего хотят. Встал весьма актуальный вопрос: как сделать так, чтобы желания разных Хомяковых друг друга уравновесили и я вышла из этой неприятной ситуации без потерь?

Глава 6

Почему-то ожидала встретить у Хомяковых весь класс и внутренне уже готовилась к валу вопросов, на которые у меня ответов не было и быть не могло. Но Оленька предусмотрительно ограничилась только двумя девушками: Анной Строговой, о которой она уже говорила, упоминая о аппетите и размерах, и Тамарой Яцкевич, которая на фоне одноклассницы совершенно терялась, поскольку была миниатюрна, бледна и светловолоса. Зато красок Строговой хватило бы на них обеих: яркая брюнетка, которая не нуждалась ни в каких косметических ухищрениях. Впрочем, даже не будь она столь яркой, вряд ли осталась бы незамеченной где-либо, ибо когда Олечка ее описывала, несколько преуменьшила габариты. Подозреваю, не из вежливости, а из-за того, что олечкины руки просто не могли растянуться на нужную длину. К такой гимназистке не обратишься: «Анечка», только «Анна», да и то к имени непременно хотелось прибавить отчество.

— Ты совсем ничего не помнишь? — глубоким грудным голосом участливо спрашивала она.

— Не совсем, — ответила за меня Оленька. — Цифры и буквы помнит, читать может и считать тоже. Представляете, Лиза сегодня математику решила минут за десять.

— Не может быть! — пискнула Тамара.

— Может-может, — важно подтвердила Оленька. — Но вот по истории не помнит совершенно ничего. Даже чем знаменит Олег Второй.

На меня так посмотрели, что я сочла нужным оправдаться:

— Я и вас никого не помню.

— И меня тоже? — удивился Николай.

От своих слов отказываться он не стал, и, привезя нас с Оленькой в дом Хомяковых, никуда не ушел и притворялся, что ожидающаяся игра в лото — необычайно привлекательное времяпрепровождение. Не слишком хорошо притворялся, поскольку временами в его словах и движениях проскальзывала снисходительность, характерная для взрослых, когда они общаются с малышами. Из малышей пока были только мы, поскольку из его семьи никто к нам не выходил, даже Юрий, и я сидела как на иголках в ожидании встречи, неизвестно, насколько приятной.

— А чем вы лучше Олега Второго? Если уж я забыла столь выдающуюся личность, то сам бог велел забыть менее значительные.

— Какой бог? — деловито уточнила Анна. — Может, если правильно к нему обратиться, согласится вернуть память?

Теперь уже пришла моя очередь удивленно таращиться. Я так и не уточнила у Владимира Викентьевича, что он имел в виду, говоря «боги», и теперь по всему выходило, что богов тут несколько, как минимум два. А если к ним еще и правильно обращаться, то они могут выполнить просьбу.

— Это образное выражение, — пояснила я. — Целитель, которого приглашал Владимир Викентьевич для консультации, сказал, что память вернуть невозможно и вообще у меня полностью стерта личность, а значит, я никого из прежней жизни не вспомню.

— Какой ужас, — впечатлительная Тамара шмыгнула носом.

— Но математику же ты вспомнила? — в отличие от одноклассницы, Анна не страдала, а пыталась найти решение. — Возможно, вспомнишь и остальное?

— Пока я вспомнила только математику. А так… Я даже не помню, что как устроено. Поэтому наверняка буду говорить и делать глупости.

— Ой, да кто их не делает, — Оленька легкомысленно махнула рукой и хихикнула. — Я вон все помню, но глупости мне это не мешает делать.

— Это точно, — чуть покровительственно подтвердил Николай. — Но то, что не помните, можно выучить заново. Главное — живы остались, все остальное нарастет.

— Именно, — подтвердила Анна. — Просто нужно точно выяснить, чего ты не помнишь, и постараться с этим разобраться побыстрее.

— Проще выяснить то, что помню. Я же совершенно ничего не помню. Даже то, что Оля — моя подруга, мне сообщил Владимир Викентьевич. И что у вас семья оборотней — тоже. Признаться, мне до сих пор в это не верится.

— Во что? — спросил Николай.

— В существование оборотней.

— Так вот же мы! — удивленно всплеснула руками Оленька.

— Самые настоящие, — подтвердил Николай.

— Выглядите вы, как самые обычные люди, — пояснила я. — Но оборотни, они же должны превращаться в зверей?

— Мы и превращаемся, — несколько недоуменно ответил Николай. — Что тут странного, Лиза?

— Все странное. У меня в голове не укладывается, как это вообще происходит. Вот вы, Николай, можете показать?

По установившейся после моих слов тишине и легкому румянцу смущения на лице брата Оленьки я поняла, что спросила что-то не то. Что-то неприличное для обсуждения в обществе. Но если сама тема не под запретом, то что такого я сказала? Мне действительно было совершенно непонятно, как из высокого широкоплечего молодого офицера получается маленький пушистый шерстяной комок. Не может такого быть, и все!

— Ой, — наконец отмерла Оленька, чему-то необычайно обрадовавшаяся. — Ты хочешь увидеть его Зверя?

Зверя? Это она так сейчас про хомячка? Хомячков я видела. Кажется, у меня даже была парочка в детстве, но я сейчас ни в чем не уверена. Да и хотелось мне совсем не этого.

— Я хочу увидеть, как вообще проходит превращение, — несколько растерянно ответила я. — Но кажется, я что-то не то хочу.

— Не то — это мягко сказано, — хмыкнула Анна. — Все знают, что оборотню, чтобы превратиться, нужно полностью раздеться. Поэтому такие слова, как твои, это…

Она замялась, не решаясь сказать что-то вроде «приглашение к более тесному общению», но я и без того ее поняла.

— Почти объяснение в любви, — жизнерадостно закончила за нее Оленька. — Просьба показать Зверя — это очень личная просьба, понимаешь?

— Теперь понимаю. Извините, Николай, я ничего такого не хотела, — окончательно испугалась я.

А то действительно покажут хомячка, а потом выяснится, что я теперь обязана что-нибудь их семейству в ответ. Нет уж, лучше пока обойтись без столь ценного знания. В крайнем случае, если любопытство никуда не денется и будет меня глодать изнутри, в книжках у Владимира Викентьевича что-нибудь да найдется для его удовлетворения. Возможно, даже в тех, что предназначены для малышей. Наверняка не у одной меня возникает такой вопрос.

— Ничего страшного, — ответил Николай, уже полностью пришедший в себя после моего неприличного предложения. — Поначалу я действительно удивился, но…

— Я просто ничего, совсем ничего не знаю об оборотнях. Но теперь поняла, что про вторую половину личности лучше ничего не спрашивать. Что еще мне надо знать?

— Про оборотней или вообще? — уточнила Анна.

У этой девушки подход был весьма деловой, что радовало. Она не разменивалась на сострадание и сожаления, а сразу прикидывала, что можно сделать и как это сделать наилучшим образом. Пожалуй, я поняла, почему именно ее пригласила сегодня Оленька.

— Вообще. Я даже не знаю, как к кому обращаться или что сколько стоит. Так что чем больше вы мне подсказываете, тем лучше, — я постаралась улыбнуться, хотя мне было совсем невесело.

— Мы подскажем, — робко бросила Тамара.

— Конечно, подскажем, — согласилась Анна. Сурово так согласилась, что захотелось вытянуться в струнку и сказать: «Так точно, командир». Даже Хомяков подобрался. Впрочем, он-то как раз мог просто придвинуться, чтобы ничего не пропустить. — А пока поменьше болтай, чтобы не попасть опять в такую же ситуацию. С оборотнями вообще сложно. Хорошо, что их мало.

— Мало? — удивилась я. — Я думала…

— Мало, — подтвердила Оленька. — В нашем классе только я.

— Мало, — добавил Николай. — В наше городе хорошо если пара десятков наберется.

Выражение, с которым он произносил эту фразу, ни с чем не спутать — законная гордость происхождением. Конечно, я поняла, что оборотни тут на особом счету, но гордиться тем, что ты хомяк?

— Рысьины и Хомяковы? — невольно съязвила я.

— О нет, княгиня Рысьина или кто-нибудь из ее клана бывают тут редко. Так что в большинстве только Хомяковы, — гордо заявил представитель этого семейства.

Словно превращался не в маленького безобидного пушистого грызуна, а в огромного грозного хищника. Кстати о хищниках…

— Владимир Викентьевич говорил, что у вас в семье один Волков, — удачно вставила я, понадеявшись, что наконец этот самый Волков появится и я перестану мучиться от неопределенности наших отношений. То есть с моей стороны там все определенно и ничего нет, а со стороны молодого человека возможны варианты. И эти варианты хотелось бы прояснить как можно скорее.

— Да, Петя, но его сейчас нет.

Скрыть, что ответ поразил меня до глубины души, не сумела, невольно переспросив:

— Петя?

Тогда кто же такой Юрий? И почему я вообще решила, что он оборотень? Потому, что посчитала: его фотографию подбросила Оленька в доказательство, что у меня с ее братом что-то было? Но теперь понятно, что она этого не делала.

— Папа сказал, пусть от него хотя бы имя достанется, если уж фамилию не передать, — притворно вздохнул Хомяков.

— Зато мама, наверное, была рада? — предположила я, попутно пытаясь сообразить, стоит ли у Оленьки спрашивать, знает ли она того, кто на фотографии, или лучше оставить пока все это в тайне.

— Там свои сложности, — вмешалась Оленька. — Я же тебе говорила, мамины родители не слишком обрадовались, когда мама за папу вышла.

— Думаю, все это сейчас неважно, — резюмировала Строгова. — Николай, вы можете с нами больше не скучать.

— Что вы, Анна, мне совсем не скучно. — Еще бы: когда еще доведется побывать на бесплатном цирковом представлении? Наверное, я слишком выразительно посмотрела, потому что Николай добавил: — К тому же я наверняка смогу чем-то помочь.

— Лиза очень застенчивая, вы ее смущаете.

— Это раньше она была застенчивой, — заметил Николай. — А сейчас прямо другой человек.

— Действительно, — чуть нахмурилась Строгова. — Раньше Лиза непременно бы уже убежала и рыдала где-нибудь в коридоре у двери, требуя, чтобы ее немедленно выпустили.

Взгляд, полный подозрения, я сразу отбила фразой:

— Владимир Викентьевич тоже сказал, что у меня изменился характер и что, если бы он не был уверен, что моя аура на месте, посчитал бы меня другим человеком. — Я чуть повела плечами, показывая, что ничего не могу с этим поделать. — И по нему у меня тоже есть вопросы. Почему он со мной так возится? Мы же не родственники?

— Ой, я как раз это знаю, — обрадовалась Оленька. — Целитель Звягинцев принес клятву жизни твоему дедушке, который его спас. Теперь он волей-неволей обязан о тебе заботиться, потому что иначе клятва его убьет.

— Ох, — невольно испугалась я. — Так-таки убьет?

— Возможно, не убьет, но жизни не даст, — подтвердил Николай. — С клятвами надо быть поосторожней, особенно когда они подкрепляются магией и призывом к Сварогу.

К Сварогу? Это что-то из пантеона славянских богов? В этот раз я никак не выдала, что для меня все это звучит достаточно странно. Но в раздел «боги» сделала соответствующую пометочку.

— А я думала, что Владимир Викентьевич просто хороший человек.

— И это тоже. Думаю, он о тебе позаботился бы и безо всякой клятвы, — встала на защиту светлого целительского облика Оленька. — Мне кажется, он к твоей маме относился как к дочери, а ты для него была внучкой. Своих детей у него же нет.

— Почему?

Оленька только плечами пожала. В самом деле, вряд ли она настолько близка с Владимиром Викентьевичем, чтобы тот позволял залезать к себе в душу. А причина, по которой целитель не завел семью, наверняка была слишком личной.

— Не отвлекайтесь, мы сейчас решаем, как помочь Лизе, — сурово напомнила Строгова. — А для этого нужно сделать что?

— Что? — удивленно спросила Оленька.

— Выяснить, что она может вспомнить, а что нет, — предложил Николай.

— Именно, — поощрительно кивнула ему Анна.

И было в ее кивке нечто такое исконно женское, что я поневоле подумала, что сейчас она поощряет не столько его умственную деятельность, сколько самого Хомякова, как престижного оборотня, блестящего офицера и владельца современного автомобиля, двигающегося почти как черепаха с моторчиком, конечно, если ее поставить на ролики. Пожалуй, оленькин брат не нуждался в сестринском пристраивании: он отлично пристроится сам при желании. Не факт, конечно, что, если он пристроится без оленькиной помощи, это ее порадует: вон как недовольно смотрит на Анну.

Правда, сам Хомяков на поощрение не обратил ни малейшего внимания. И я его прекрасно понимаю: если девушка командует еще до того, как ты пригласил ее в кино, дальше будет только хуже. Зато обратил внимание на меня, спросив, как мне нравится город. Я автоматически ответила, что видела пока очень мало, но то, что видела, мне очень нравится. И лишь только заметив вытаращенные глаза девушек, поняла, что и спрашивал он, и отвечала я на немецком.

— Но вот, — удовлетворенно сказал Николай, — уже можно сказать, что с немецким у Лизы хорошо.

— Особенно, если учесть, что с немецким у Лизы как раз были проблемы, — заметила Оленька.

Дипломатично заметила, потому что Строгова сразу бухнула:

— Проблемы, скажешь тоже. Да она двух слов без ошибки связать не могла, а сейчас вон как бойко болтает, словно практиковалась несколько лет.

Я чуть было не ответила, что, естественно, практиковалась, потому что у нас были партнеры из Германии, но тут же сообразила, что у нас с мамой никаких партнеров быть не могло, потому что не было никакого предприятия, иначе не вставал бы вопрос, на что мне придется жить. Поэтому рот я не просто закрыла, а крепко сжала, решив подумать на досуге о всплывающих воспоминаниях, которые никак не могли принадлежать бедной сироте-гимназистке.

— Такое бывает, — неожиданно тихо сказала Тамара. — называется психологический зажим. Знания копились, но не использовались, потому что Лиза боялась неодобрения.

— Если бы она так отвечала, разве неодобрение было бы? — удивилась Оленька.

— У нас одобрение получить не так уж и просто, — возразила Анна.

А Николай ради разнообразия, не иначе, завел разговор на французском. Увы, в этот раз подсознание оказалось ко мне куда менее щедро: и слова подбирались с трудом, и вопросы понимались не сразу. Но главное — понимались. На этом подарки памяти закончились: по остальным предметам мои знания усиленно стремились к нулю. Разве что по географии временами удавалось попадать в точку, но в названиях стран и их столиц я совершенно неприлично плавала. Но это хоть не история, где даже нынешний год, 7409 от сотворения мира, мне казался неприлично огромным. Чтобы выучить все, что случилось за это время, нужно иметь голову куда больше, чем у меня есть, иначе все факты просто не влезут. Невольно я сказала это вслух.

— У нас же помещаются, — рассмеялась Оленька. — Значит, и у тебя поместятся.

— Главное — не лениться, — веско вставила свое слово Строгова. — Что там у нас осталось проверить?

— Магия и танцы, — бойко оттарабанила за меня Оленька. — С магией, Лиза, мы тебе не помощники. Но проверить стоит. Вот хотя бы…

Она огляделась, не иначе как в поисках чего-нибудь лишнего и нуждающегося в немедленном уничтожении.

— Я уже проверила, — испугалась я за целостность хомяковской гостиной. — Я тоже ничего не помню. Владимир Викентьевич мне помогает, но я пока только книги читаю.

— Тогда танцы, — легко согласилась Оленька. — Ты помнишь, как танцевать?

— Не знаю, не пробовала, — попыталась я отшутиться.

— Сейчас попробуешь, — пообещала Строгова. — Тамара?


Наверное, это был самый большой позор в моей жизни. Худо-бедно вспомнились лишь движения вальса. Оленька недоумевала, как такое могло случиться, ведь я так любила танцевать. Анна предлагала закрыть глаза и отдаться музыке — мол, тело само вспомнит. Но тело если и вспомнило что-то само, то лишь то, как наступать партнерам на ноги, а это я и без него не забывала. Николай говорил, что я совсем невесомая и ничего страшного не случится, если я еще на нем потопчусь. Но вид при этом он имел настолько выразительный, что я решила — танцев на сегодня достаточно, похоже, им придется обучаться заново, тем более что занятия все равно оплачены.

— Хуже было бы, забудь ты полностью немецкий, — утешала меня Анна. — А танцы что, можно прекрасно обойтись без них. В конце концов, не в танцах счастье.

По быстрому насмешливому олечкиному взгляду я догадалась, что у Строговой с танцами тоже непростые отношения. Наверное, не столь непростые, как у меня, но все же…

По итогам проверки можно было сказать, что все не так уж и страшно. Во всяком случае, голова работает нормально, а значит, все, что забыла, можно будет просто выучить заново. И непременно танцы с этими ужасно непривычными названиями: па-де-спань, па-де-катр, краковяк, мазурку, польку — чтобы стереть ехидную усмешку с наглого хомяковского лица. В конце концов, может, все дело в нем и с другим партнером у меня бы все получилось? С тем же Юрием, фамилия которого для меня теперь стала загадкой, требующей немедленного решения.

Глава 7

Вечером Владимир Викентьевич пришел в компании незнакомого господина, одетого в костюм-тройку, ладно обтягивающий слегка грузную фигуру, и выглядящего настолько важно, что я подумала, что он должен быть как минимум генералом. Владимир Викентьевич представил его как коллегу, Шитова Константина Филипповича, который действительно оказался из военных. После чего целитель сообщил, смущенно опустив глаза, что разрешили захоронить мою маму, поскольку в полиции посчитали, что проделали с телом все, что могли. Если он боялся, что я испытаю потрясения, то зря: родственные чувства у меня не появились, и слово «мать» не ассоциировались ровным счетом ни с кем. Я не помнила ее точно так же, как и остальных родственников. Это было неправильно, но увы — от меня ничего не зависело.

Моментом неловкости воспользовался Константин Филиппович, пришедший выяснить, не удастся ли вытянуть хоть что-то из моей памяти, поскольку расследование, в которое активно вовлекли военных, застопорилось и единственное действенное предположение было связано с работой мамы. Он сразу начал распоряжаться как у себя дома, а Владимир Викентьевич ему не препятствовал, хотя и был не слишком доволен командирскими замашками гостя. Расположились мы в библиотеке, а не в гостиной, хотя я уже успела испугаться, что меня сейчас отправят в подвал, как в наиболее экранированное помещение. Мало ли что полезет из глубин подсознания? Сон разума, как известно, рождает чудовищ, которых у меня по этой примете должно быть множество и самых разных.

— Не могу обещать, Елизавета Дмитриевна, что не вытащу чего-нибудь личного, — сурово предупредил военный целитель растерявшуюся от его напора меня. — Но сделать это необходимо. Да, я читал заключения коллег о стершейся личности, но иногда даже в этом случае удается за что-то зацепиться.

— И тогда я смогу все вспомнить?

— Вряд ли. Я не всемогущ, — позволил он себе улыбку, холодную и совершенно не располагающую. — Если я что-то и вытащу, то на вашей памяти это, скорее всего, никак не отразится. Видите ли, грубо говоря, у вас сейчас разорвана часть связей, отвечающих за память. Теоретически связать можно, но, во-первых, сначала нужно найти второй конец обрыва, а во-вторых, это требует столько сил и времени, что вам все проще понять заново.

— Но что-то вы все равно хотите найти, Константин Филиппович.

— Только то, что касается безопасности Российской Империи. И то, я не буду восстанавливать ваши воспоминания, уж простите. Просто в них загляну, если получится.

Постороннему категорически не хотелось позволять копаться в моей голове, особенно столь неприятному и ничего хорошего не обещающему.

— А не забуду ли я и того, что помню сейчас? Вдруг после вашего вмешательства я перестану даже членораздельно говорить?

Военный целитель возмущенно повернулся к Владимиру Викентьевичу:

— Какое невежество! Какое катастрофическое непонимание сути процесса!

— Елизавета Дмитриевна не помнит и куда более простых вещей. Константин Филиппович, напоминаю, у нее стирание личности. Собственно, надо радоваться, что она жива и нормальна.

— Относительно нормальна, поскольку все забыла.

— Не все, — оскорбилась я. — По-немецки я говорю даже лучше, чем раньше. Во всяком случае мне так сказали.

— Не удивительно, — отрезал военный целитель. — Иногда после сильных магических ударов пострадавшие начинают говорить даже на тех языках, которых никогда не слышали. Может, вы и по-английски заговорили? Или по-испански?

— Не знаю, не пробовала, — бросила я, с неприязнью глядя на этого типа. — А еще какие умения получают пострадавшие? Вдруг я научилась играть на скрипке, а этого не знаю? Не попробовать ли?

— Елизавета Дмитриевна, у вас пошел сильный рост магического резерва, — напомнил Владимир Викентьевич, успокаивающе положив мне руку на плечо. — Этого достаточно? И давайте прекратим спорить. Поверьте, даже глубокое сканирование такого специалиста вам не повредит, возможно, даже что-то упорядочит. Хуже не будет, я вам обещаю.

— Ну, раз вы обещаете, Владимир Викентьевич, — вздохнула я, поняв, что откладывай, не откладывай — все равно не отвертеться, — тогда давайте покончим с этим как можно быстрее. Хотя я не думаю, что это чему-то поможет.

О том, что у меня время от времени всплывают странные воспоминания, я решила не говорить. Пусть уж этот тип определяет сам, какие у меня странности и с чем связаны.

— Зря не думаете, — довольный Константин Филиппович потер руки и начал разминать пальцы, которые издавали неприятные сухие щелчки. — К слову, никакой Светланы среди ваших знакомых мы не обнаружили, следовательно, это имя упоминали напавшие на вас и вашу маму и было это настолько важно, что в вашей памяти оно все же зацепилось. А я сейчас посмотрю, не зацепилось ли еще что. Больно не будет, не волнуйтесь.

Больно действительно не было. Немного неприятно, немного щекотно. И ужасно интересно, что же он делает. Но, поскольку меня усадили на кресло, а Константин Филиппович встал строго позади и положил руки мне на голову прямо над ушами, увидеть мне ничего не удалось, только почувствовать слабое перемещение чего-то эфемерного внутри головы. Смешать, но не взбалтывать. Страшно представить, что будет с моей головой, если все там еще и взболтают. От осознания опасности я затихла, боясь шевельнуться.

— Вот и все, — с этими словами Константин Филиппович отнял руки от моей головы и ехидно уточнил: — И как, Елизавета Дмитриевна, можете членораздельно разговаривать?

Появилось ребяческое желание в ответ выдать бессвязное мычание, но тут ко мне склонился встревоженный Владимир Викентьевич, и я резко передумала шутить.

— Кажется, у меня все в порядке, Константин Филиппович. А как у вас? Удалось что-то найти?

— Увы, связи нарушены слишком серьезно. Я склонен согласиться с мнением коллег, что восстановить ничего не удастся. К сожалению. — Он развел руками, показывая, насколько удручен данным обстоятельством. — Мешанина у вас там изрядная, Елизавета Дмитриевна, но уже есть признаки упорядочивания. Головные боли не мучают?

— Нет, — несколько удивленно ответила я.

— А посторонние голоса не слышите?

— Тоже нет.

— Так я и думал, — он важно покивал и бросил выразительный взгляд на Владимира Викентьевича.

— Хотелось бы услышать более развернутое мнение, — сказал тот.

— Все с вашей подопечной в порядке, вы совершенно напрасно беспокоитесь. Конечно, попытка подобного убийства даром пройти не могла, но Елизавета Дмитриевна легко отделалась. Сейчас просто нужно грамотно чередовать умственную нагрузку и отдых, и обязательно добавить физическую нагрузку.

— Но у нее продолжает расти уровень…

— И это замечательно. Глядишь, еще собственного деда превзойдете, да, Елизавета Дмитриевна? — неожиданно подмигнул он мне.

— Я его не помню.

— Зато мы помним. Сильнейший целитель был, гений от медицины. Кстати, что вы собираетесь делать дальше? — неожиданно спросил он. — Уровень магии у вас уже приличный, и рост останавливаться не собирается. Не хотите к нам?

— К вам?

— К нам, штатным армейским целителям. Уверен, целевую стипендию вам выбьем. Продолжите династию.

— А вас не беспокоит, что у меня не все в порядке с головой? — удивилась я.

— Полноте, барышня, с головой у вас все в порядке, — Константин Филиппович вальяжно махнул рукой. — У вас проблемы с памятью, но не такие, которые помешают вам жить и учиться. Рассуждаете вы здраво, акцентируете внимание на нужном. Думаю, с обучением у вас проблем не возникнет.

— Мне бы сначала гимназию закончить, — напомнила я. — Пока, похоже, у меня там сплошные проблемы ожидаются. И как работать с магией я совсем не помню. Я уже сожгла комнату Владимиру Викентьевичу.

— Только одну? Да он везунчик, — поцокал Константин Филиппович. — Заполучить необученного сильного мага и никак не обезопаситься?

— Я не ожидал, что Елизавета Дмитриевна ночью начнет экспериментировать, — попытался оправдаться Владимир Викентьевич. — Естественно, дополнительную защиту не поставил. Но мы уже контроль отработали, так что больше проблем не будет.

— Точно не будет? — нехорошо усмехнулся Константин Филиппович. — Ну-ка, барышня, повторить сможете?

И его руки медленно нарисовали в воздухе совсем простенький значок, похожий на бабочку, как ее изображают малыши: схематичную, но узнаваемую. Я покосилась на Владимира Викентьевича, тот неохотно кивнул. Видно было, что за библиотеку целитель беспокоится, но не хочет это беспокойство показывать коллеге. Но я почему-то была уверена, что у меня все получится. Несколько мягких движений и тоненький ручеек силы, почти по капельке, запитал рисунок, который мягко истаял в воздухе, подарив чувство бодрости.

— Хм… А вы точно, Елизавета Дмитриевна, не помнили, как работать с магией? Для непомнящей у вас все слишком легко получилось.

— Возможно, память тела? — неуверенно предположила я.

Если уж она меня с танцами подвела, то могла расщедриться на что-либо иное.

— То есть у вас было чувство, что вы вспоминаете давно забытое?

Я помотала головой.

— У меня было чувство, что я это упражнение делаю впервые, но оно мне не показалось сложным.

— Так-то да, — несложное, — неохотно признал Константин Филиппович. — Но только для тех, у кого проблем с контролем нет. У вас нет, я вижу. Остальное доберете. Это плетение вам несомненно пригодится. Оно помогает концентрироваться при запоминании большого количества информации. Что ж, — он выудил из нагрудного кармана часы, явно серебряные, на толстой витой цепочке, раскрыл и решительно сказал: — Пожалуй, подзадержался я у вас, пора и честь знать.

Он торопливо распрощался, а выглянув в окно, я увидела, что его дожидался автомобиль, не такой блестящий, как у Хомякова, но тоже со львом на капоте. Сам за руль Константин Филиппович не сел, ему с поклоном открыл дверцу заднего сиденья шофер, поведение которого говорило о важности пассажира. Поди, и поедут медленно, чтобы не дай бог — или боги? — не растрясло значимую персону. Но разве интересно медленно ездить? Почему-то подумалось, что было бы здорово устроить гонки. Хотя бы с Хомяковым, у него точно есть автомобиль. Уверена, я бы выиграла. Только разрешены ли они? И вообще, у меня-то автомобиля пока нет, Шитов вряд ли даст свой для таких сомнительных целей, а на пути получения собственной машины возможны неопределенные сложности. Во-первых, она наверняка стоит очень дорого, а во-вторых…

— Интересуетесь автомобилями, Елизавета Дмитриевна?

— Думаю, насколько сложно получить водительские права, Владимир Викентьевич.

— Водительские права? Это что?

Я удивленно повернулась.

— А что, управлять автомобилем может любой? Этому не надо обучаться?

— Обучаться надо всему, но я не слышал, чтобы у водителей были какие-то особые права, — проворчал Владимир Викентьевич.

— Особых прав и не должно быть, скорее, обязанности, — ответила я, недоумевая, откуда у меня вообще возникла высказанная мысль. — Любое транспортное средство представляет опасность.

— Опасность может представлять что угодно. Особенно недоученный маг.

Намек в его словах был достаточно явным для того, чтобы я наконец оторвалась от наблюдения за почти уехавшей машиной и занялась тем, чему мы и планировали посвятить этот вечер — магией. А именно: отработкой самых простых приемов. Но простые-то они простые, а вымотали меня так, что я еле доползла до кровати и рухнула в сон, едва успев раздеться и подумав, что срочно нужно выучить плетение, позволяющее быстро восстанавливаться.

Разумеется, в гимназию на следующее утро я не пошла. Похороны организовывала контора, в которой работала мама. Я так и не узнала ее название, даже на табличку не посмотрела, когда мы приехали туда с Владимиром Викентьевичем. Впрочем, не так это и важно.

Людей было много. В глазах рябило от обилия незнакомых лиц, пришедших попрощаться с умершей. Из родственников была только я. Странно, но я так и не спросила у Владимира Викентьевича, есть ли у меня кто-то со стороны мамы. Как-то само собой подразумевалось, что если позаботиться обо мне могли только Рысьины, то значит, Седых не осталось. Но сейчас не время было уточнять. Ко мне подходили со словами соболезнования, пустыми и бессмысленными перед лицом смерти. Атмосфера была настолько давящей, что голова закружилась и я ухватилась за Владимира Викентьевича, чтобы не упасть.

— Елизавета Дмитриевна, вам нехорошо? — обеспокоенно спросил он и почти тут же положил свою руку на мою, используя целительское плетение. — Почему вы не сказали раньше?

Стало легче, но ненадолго, потому что подошел важный военный и забасил, что они сочувствуют моему горю и не просто сочувствуют, а непременно все расследуют и отомстят.

— Ваше высокоблагородие, месть дело хорошее, — заметил Владимир Викентьевич, — но вы бы лучше подумали, как помочь сироте.

— Да, я слышал, что Рысьины от Елизаветы Дмитриевны отказались, — чуть поморщился тот от разговора, явно ему неприятного. — Смотрю, и здесь от них никого? Некрасиво с их стороны, ох как некрасиво.

Он покачал головой, этак укоризненно покачал, изящно уйдя с темы помощи сироте на тему ее неблагородных родственников. Но радовался своему изяществу он зря: Владимира Викентьевича отвлечь было не так-то просто.

— Совершенно с вами согласен, Ваше высокоблагородие. Но вернемся к вопросу помощи Елизавете Дмитриевне. Все же убийство ее матери напрямую связано с вашей работой.

— Да с чего вы это взяли, Владимир Викентьевич? — раздраженно бросил военный. — При всем уважении к Сыскному отделу полиции, предложенная ими гипотеза — совершеннейшая чушь. Чушь и нелепица. Ольга Станиславовна не выносила никаких артефактов с работы, уверяю вас. И потому, что доступа к чему-нибудь серьезному не имела, и потому, что у нас ничего не пропало.

— Так-таки ничего? — недоверчиво прищурился целитель. — К чему тогда вы вчера присылали к нам Шитова для проверки?

— Ничего серьезного, — поправился военный. — Поверьте, Владимир Викентьевич, ничего такого, из-за чего могли бы убить. И то, между нами говоря, — он понизил голос, — мне кажется, под это попросту пытаются списать проданное на сторону. Проверки склада, знаете ли, у нас давно не было. Так что полиция наша не там копает. Возможно, это обычное ограбление.

— Ваше высокоблагородие, — укоризненно протянул Владимир Викентьевич, — какое ограбление? Там поработал маг не из слабых. Не могу сказать, что сильный маг на ограбление не пойдет, но на ограбление из-за пары дешевых артефактов не пойдет точно. А там даже украшения Ольги Станиславовны остались.

— Все?

— Приходящая служанка утверждает, что все. Что вообще ничего не пропало.

Его высокоблагородие, непривыкший к противоречиям, недовольно сжал губы.

— Возможно, она не обо всем знала, — недолго подумав, предположил он. — Не будут семейные ценности показывать кому попало. Покойная была вдовой Рысьина, а они… О, смотрю, прислали все-таки представителя, — неожиданно бросил он. — Оппозиция к старшей ветви, конечно, но все-таки настоящий Рысьин, не просто кто-то из клана. Проявили уважение к покойной.

Я проследила за его взглядом. Оказывается, в оборотни Юрия я определила правильно, ошиблась только с фамилией. И с чего я взяла, что Юрий — Волков? Ах да, с того, что посчитала, что фотография была подброшена Оленькой. Вживую офицер был еще красивее, чем на фотографии, которая никак не могла передать хищной грации оригинала. Создавалось впечатление, что безупречность собственного облика стоит у Юрия на первом месте: ни одной лишней складочки, ни одной выбившейся волосинки, строго симметричные аккуратные усы. Даже траурная повязка на рукаве была идеальной. Пожалуй, желание засыпать с фотографией столь выдающегося офицера было вполне понятным, там даже могло появиться желание засыпать с ним самим. Не уверена, что было и первое, и очень надеюсь, что второе обошло стороной.

— Елизавета Дмитриевна, какая потеря для всех нас, — с точно выверенной долей печали в голосе сказал Юрий, явно думая больше о том, какое впечатление производит. — Это так неожиданно и так ужасно. Могу ли я чем-нибудь вам помочь?

Глава 8

Юрий был с нами до конца всех траурных мероприятий. Именно с нами: от меня он не отходил ни на шаг, всячески подчёркивая, что мы друг другу не чужие люди. С одной стороны, это было действительно так: как ни крути, одна его фамилия намекала, что он мне кем-то приходится. С другой стороны, я всей кожей чувствовала, что ему что-то от меня нужно. Именно от меня, а не просто показать окружающим, что не все Рысьины поддерживают политику партии, то есть решения Фаины Алексеевны. Шло от него какое-то горячее злое голодное нетерпение. Но вида я не подавала, была с ним отстранённо-холодна, если вообще отвечала на вопросы. Все же похороны близкого человека к светским беседам не располагают, пусть даже для меня они были простой формальностью.

Навязавшись в дом к Владимиру Викентьевичу, Юрий не стал ходить вокруг да около, сразу заявил, что ему необходимо побеседовать со мной наедине, по-родственному. Целитель едва заметно скептически хмыкнул, но всё же сказал, что оставит нас ненадолго, чтобы мы обсудили нужное без помех. Юрий расслабился, что не помешало ему намагичить еле заметный синеватый купол вокруг нас. Я не видела, чтобы он создавал плетение, значит, либо делает он это слишком быстро, незаметно для моего глаза, либо… использует какое-то устройство? Обдумать я это не успела, потому что Юрий наклонился ко мне и жарко прошептал:

— Лизанька, я понимаю, что у тебя есть основания на меня обижаться, но я только сегодня приехал в Ильинск и сразу, как узнал, бросился к тебе.

Со стороны наверняка бы показалось, что он шепчет слова утешения, уж больно скорбным выражением лица они сопровождались, но вот сам тон, мягкий, намекающий на существующие доверительные отношения, был призван меня очаровать, если я до сих пор не очарована.

— Я всё равно ничего не помню. Если у меня и есть основания на вас обижаться, то я о них благополучно забыла, — недовольно ответила я, отстраняясь от него.

— Мне показалось, ты меня узнала… — чуть настороженно сказал Юрий.

— Я нашла вашу фотографию в книге. Поэтому да, ваше лицо было мне знакомо, но только.

— Вот как? И ты совсем ничего не помнишь?

— Совсем. И предваряя возможные вопросы, целители говорят, что у меня стирание личности, а значит я не вспомню вообще ничего. Вы мне совершенно посторонний человек, Юрий, к сожалению, не знаю как вас по батюшке.

Сказала и тут же подумала, можно ли говорить об оборотне «человек». Да, конечно, он выглядит в точности как Homo Sapiens, но только в одной ипостаси, а вдруг вторая считает такое обращение оскорбительным? Мало ли каких тонкостей про оборотней я не помню. Вдруг я опять нарушила серьёзный запрет? Но Юрий не оскорбился, сделал вид, что не заметил намёка про отчество и вздохнул. Глубоко, протяжно, красиво.

— Это ужасно. К сожалению, я не в силах отменить решение княгини и вернуть тебе поддержку клана…

— И не нужно, обойдусь без Рысьиных.

— И без меня?

— И без вас. Если нас что-то связывало, то теперь вы можете быть свободны от всех обязательств.

— Лиза, — укоризненно протянул он, — если ты забыла, то я нет. И я никак не могу считать себя свободным от обязательств.

Я с интересом повернулась к нему. С этим фарсом надо было заканчивать, и чем скорее — тем лучше. И самый действенный способ: напугать кавалера так, чтобы он сбежал сам, и без всякого желания появиться в ближайшем времени.

— И какие же у вас передо мной обязательства? Неужели жениться? Действительно, почему нет? В сложившейся ситуации это самая действенная помощь оставшейся безо всякой поддержки девушке.

Во взгляд я вложила весь свой актёрский талант. Надеюсь, получилось достаточно убедительно. Замуж я бы за него не пошла ни за что. Разве что под страхом смерти. Но Юрий-то этого не знал, он считал себя завидным женихом и сейчас явно растерялся, не понимая, как выпутаться из столь щекотливого положения, по возможности не оттолкнув меня.

— Лиза, в сложившейся ситуации это было бы крайне неблагоразумно. Фаина Алексеевна никогда бы мне это не простила.

— И чем бы вам грозило её непрощение? Она очень страшно ругается?

— Если бы только ругалась. Нет, Лиза, я понимаю, что ты забыла всё, и всё же так странно слышать от тебя такие слова. Минимум, что мне грозит, — это потеря клана. Княгиня не терпит, когда ей идут наперекор, а она ясно показала, что не желает, чтобы твоё имя связывали с Рысьиными. Ты же не хочешь для меня такой судьбы?

— Кому-то придётся жертвовать чем-то ради любви. Так почему не вам? Может, я оценю жертву и отвечу вам взаимностью?

Я пристально на него посмотрела. Он явно опешил.

— А ты изменилась. Стала жёсткой. Даже жестокой.

— Юрий, а кто ещё позаботится обо мне, как не я сама? — Я всплеснула руками. — Вы же сейчас даёте понять, что в ваши планы это не входит. А больше у меня близких людей нет.

Для большей правдоподобности я бы даже пустила слезу, не будь мне так смешно. Кавалер явно не знал, как вести себя со мной, ибо привычные подходы себя не оправдывали.

— Позаботиться можно и по-другому. Необязательно для этого жениться. Пока необязательно.

Он выразительно на меня посмотрел, намекая, что всё может измениться, и очень скоро.

— Действительно, почему бы двум любящим сердцам не прийти к компромиссу, — проворчала я. — Который бы полностью устраивал наиболее сильную сторону, так, Юрий?

— Лизанька, — заворковал он, так неожиданно для высокого красивого мужчины, привыкшего к интересу противоположного пола, которым наверняка беззастенчиво пользовался, — нам просто нужно немного подождать. Княгиня успокоится, или, возможно, её место займёт кто-то другой. — Слова мне показались намёком. Намёком на что-то, что я должна была знать и, возможно, знала раньше, но сейчас, увы, знать не знала. — К чему нам жениться немедленно и навлекать на себя горы проблем?

«Ага, значит, всё-таки обещал жениться», — отстранённо подумала я. Интересно, что в ответ требовалось от меня? Юрий не выглядит безумно влюблённым, хотя доля заинтересованности присутствует, этого не отнять. Но возможно, эта доля заинтересованности присутствует у него при разговоре с любыми особами женского пола, чувствующими себя при этом необычайно привлекательными и желанными.

— Будь у тебя хотя бы магия посильнее или способность к обороту, — продолжал разливаться соловьём Юрий, — мне было бы куда проще получить согласие клана на наш брак. Но пока всё против нас. Кроме того, ты очень молода и должна выдержать положенный траур.

Скорби в его голосе при упоминании о смерти моей мамы не почувствовалось, а ведь у него точно нет проблем с памятью. Боюсь, теперь он помнит даже больше, чем было на самом деле. И будет это старательно внушать мне.

— Что вы от меня хотите, Юрий? — прямо спросила я. — Боюсь, брак не входит ни в мои, ни в ваши планы.

— Разве что в настоящее время. Лиза, я не собираюсь от тебя отказываться, — неожиданно серьезно ответил он. — Ты мне нужна. — Спрашивать, для чего, было бессмысленно: правды всё равно не скажет, наплетёт кучу кружев, хоть лавку открывай. Так что я лишь недоверчиво хмыкнула. — Ужасно, что Ольга Станиславовна погибла. Ужасно, что ты ничего не помнишь, — в этот раз в его голосе прорезались живые чувства, — но для меня в отношении к тебе ничего не изменилось. И если нужно завоёвывать тебя по-новому, значит, так и будет.

От слащавого хлыща ничего не осталось, напротив меня сидел жёсткий целеустремлённый мужчина, более не притворяющийся женским угодником. Хищник в засаде. И его целью сейчас была я. Точнее, что-то, что он может получить только от меня. Получается, потеря мной памяти этому не помеха? А возможно даже, что случившееся Юрию на руку. На не слишком щепетильную загребущую когтистую лапу. На что же она нацелена?

— Боюсь, вы напрасно потеряете время, — сухо заметила я. — Вы мне не нравитесь.

— Лизанька, это всё преодолеваемо, — он чуть приподнял верхнюю губу. Наверное, это должно было символизировать улыбку, но я обратила внимание лишь на его зубы: белые, блестящие и наверняка необычайно острые. — Если тебе не нравятся Рысьины, возможно, тебе нравятся рыси?

Как хорошо, что я уже знала об этой ловушке. Подумаешь, недолго покраснела перед Хомяковыми, зато теперь могла небрежно бросить:

— Я вообще кошачьих не люблю. Наглые и ненадёжные. А рыси еще и мелкие.

— Мелкие? Рыси мелкие?!

Показалось или аккуратно уложенные волосы начали приподниматься, пытаясь вздыбиться, усы распушились и встопорщились, а в голосе проклюнулись шипящие звуки? Надеюсь, он не будет обращаться и полосовать когтями меня прямо сейчас. Нервные они какие-то, эти Рысьины, и легковозбудимые. Конкретно на этого, взбешённого до потери самоконтроля, я бы с удовольствием посмотрела. На расстоянии, разумеется. И послушала бы, что он скажет, пока себя не контролирует. Жаль, что он слишком быстро опомнился, даже шипеть перестал и этак задумчиво прищурился.

— Конечно. Куда мельче тигров, львов или гепардов, — с удовольствием выпалила я, надеясь на ещё один всплеск возмущения.

— Зато более гибкие, ловкие и выносливые, — он лениво улыбнулся, давая понять, что укол в этот раз пришёлся мимо.

— И бегают медленнее.

— А, понял, — он расхохотался по-настоящему. — Это зависть. Знаешь, Лизанька, твой дедушка предполагал, что для оборота тебе не хватает характера. Княгиня с этим была не согласна. Так что продолжай наращивать зубки — и вдруг… Тогда Фаина Алексеевна непременно задумается, не вернуть ли в клан.

— Спасибо, мне ваших Рысьиных и даром не надо. И вообще, Юрий, мне кажется, вы засиделись в гостях, пора и честь знать. Убирайте вот это вот. — Я помахала рукой, указывая на призрачное марево вокруг, и решила больше не миндальничать с этим типом: — И сами убирайтесь.

— Это вот — это ты про что, Лиза? — нехорошо прищурился он, напрочь игнорируя мои требования.

— Про купол явно магического происхождения. Не знаю, для чего он вам, но прошу убрать. В гостиной этого дома он лишний.

— Неужели ты его видишь? Не волнуйся, это неопасно. Только чтобы помешать Звягинцеву подслушать наш разговор.

— Владимир Викентьевич и без того не опустился бы до подслушивания.

— Лизанька, твою наивность извиняет только юный возраст. Имей в виду, Ольга Станиславовна никогда не доверяла Звягинцеву.

— Мне сейчас можно говорить всё что угодно, правда, Юрий? — усмехнулась я. — Но знаете, похоже, после покушения у меня не только пропала память, но и уши уменьшились.

— Уши? — Он удивлённо меня оглядел. — Лизанька, они в точности такие же, как и раньше: маленькие, аккуратные и очень красивые.

— А я уверена, что уменьшились. Теперь на них помещается намного меньше лапши.

— Какой лапши?

— Которую вы мне старательно навешиваете, Юрий.

Я притворилась, что что-то сбрасываю с ушей. Что-то, чего там скопилось уже очень много.

— А знаешь, Лизанька, такой ты мне нравишься больше, — неожиданно сказал он. — Только учти, что у Звягинцева опыта, как ты изящно выразилась, по развешиванию лапши на ушах куда больше. Не стоит ему доверять. Можешь пока не доверять даже мне, но прошу: внимательно отнесись к мои словам. Звягинцев держит сторону Фаины Алексеевны, а она по определению — не твоя. Не говори ему лишнего.

— Спасибо за предупреждение, Юрий, но, боюсь, я понятия не имею, что лишнее, а что — нет. Убирайте купол.

Я не знала, насколько опасно проходить через призрачное мерцание, а то бы уже непременно ушла.

— Я надеюсь, наш разговор не станет достоянием третьих лиц. Это в твоих интересах, но поскольку ты ничего не помнишь, считаю своим долгом попросить. — Купол пропал, и опять я не заметила никакого свечения на руках Юрия, одна из которых, впрочем, ненавязчиво опустилась в карман. Значит, всё-таки устройство. — Возможно, Лизанька, что у тебя остались вещи, принадлежащие клану Рысьевых. Их следует вернуть, а то Фаина Алексеевна расстроится, а расстроенная Фаина Алексеевна — зрелище малоприятное, это и Владимир Викентьевич подтвердит.

— В сыскной полиции сказали, что преступники забрали все артефакты, — неожиданно сказал целитель. Надо же, а я и не заметила, когда он вошёл… — Так что вряд ли у Елизаветы Дмитриевны есть вещи клана.

— Я просто предупредил, — лениво улыбнулся Юрий. — Я не призываю возвращать нам всё.

Они обменялись неприязненными взглядами, и я сразу вспомнила, что мамин начальник говорил про Юрия, что он — оппозиция княгине. А Владимир Викентьевич, значит, в её команде? Интересное дело, почему он тогда пошёл против официальной позиции клана и приютил меня? И почему сейчас не выставляет из дома того, кого явно считает противником?

Появление Хомяковых прервало мои размышления. Действительно, попробуй тут размышлять, когда у тебя на шее повисает Оленька Хомякова и орошает слезами всё, что только может закапать. Я опять испытала чувство вины из-за того, что не нахожу в себе ни малейших признаков горя из-за смерти мамы, в то время как моя подруга не только помнила, но и по-настоящему скорбела о её смерти. «Боги мои, как жалко Ольгу Станиславовну, — всхлипывала Оленька мне прямо в ухо. — Что же такое, почему столько несчастий на одну вашу семью?»

Николай остановился, не дойдя немного до меня, но смотрел на Юрия, неприязненно так смотрел. Впрочем, тот отнёсся к пришедшему не с большей симпатией.

— Подпоручик Хомяков, не кажется ли вам, что сейчас неподходящее время для визитов? — высокомерно протянул Юрий.

— Моя сестра — близкая подруга Лизы, и она не могла не поддержать её в такой тяжёлый день, поручик Рысьин, — фамилию Николай выговорил с явной брезгливостью. — И вы совершенно правы, сейчас не время для праздных визитов, поэтому я не понимаю, что вы здесь делаете.

«Вы» он выделил голосом настолько выразительно, что местоимение показалось грубым оскорблением. И не только мне. Владимир Викентьевич нахмурился, Юрий нехорошо сощурился и прошипел:

— Если вы запамятовали, я Лизин родственник.

— Если вы запамятовали, то Лиза больше не принадлежит к клану Рысьиных.

— С этим решением согласны не все, подпоручик Хомяков. — В этот раз уже Юрий выдавил «Хомяков» так, словно уже сама фамилия была грязным ругательством. — Более того Лиза всё равно остаётся моей родственницей.

— Весьма дальней, поручик Рысьин.

— Ну так вам она и такой не приходится, подпоручик. Принесли соболезнования — и можете быть свободны.

— Кто может быть свободным, решать не вам, Юрий. Это дом Владимира Викентьевича, — не выдержала я. — И хочу напомнить, что вас я уже давно прошу уйти.

— И Ольга Станиславовна вам от дома отказала, Юрий, — неожиданно вспомнила всхлипывающая Оленька.

— Не выдумывайте, барышня, — прошипел Юрий. — С чего бы она мне от дома отказывала?

— С того, что она не хотела, чтобы её втягивали во внутриклановую борьбу. А сейчас вы пытаетесь проделать то же с Лизой. Но мы не дадим этого сделать! Мы её защитим! — воинственно заявила подруга, выставив перед собой руки, сжатые в кулаки.

— Позвольте полюбопытствовать: мы — это кто?

— Хомяковы, разумеется, — уверенно ответила Оленька.

— Позвольте полюбопытствовать, а какое отношение Хомяковы имеют к бывшему члену клана Рысьиных, покинувшего его по недоразумению?

— Хорошенькое недоразумение, — возмутилась уже я. — Княгиня лично объявила, что я клану не нужна, потому что бесполезна, а значит, на меня не стоит терять ни время, ни деньги.

— Фаина Алексеевна уже наверняка раскаялась, что приняла столь опрометчивое решение, отрицательно сказавшееся на репутации клана. Но ты столь изящно дала твоей подруге возможность уклониться от ответа, что я поневоле начинаю подозревать, не собираешься ли ты войти в клан Хомяковых. Это был бы весьма глупый поступок.

— Почему это? — возмутилась Оленька.

— Потому что это было бы оскорбительно для нашего клана. Променять Рысьиных на Хомяковых, — Юрий брезгливо скривил рот. — Фу.

— Фу — это ваш клан, Юрий, — звенящим от ярости голосом сказала я. — Пока что все его представители, которых я видела, отличаются весьма плохими манерами.

Но моё вмешательство уже ничего не спасло, потому что почти одновременно с моими словами хомяковская перчатка полетела в наглую рысьинскую физиономию.

Глава 9

Боги, Царя храните!

Сильный, державный,

Царствуй на славу, на славу нам!

Царствуй на страх врагам,

Царь двуипостасный!

Боги, Царя храните!

Сразу после исполнения перед началом занятий этого шедевра поэтической и музыкальной мысли классная дама подошла ко мне и препроводила в кабинет главной дамы в этом заведении. Именно дамы. Важной дамы, образца для подражания. Идеальная осанка, идеальная причёска, идеальная одежда для занимаемой должности. При всём при этом идеальность была на удивление естественной, возможно потому, что сопровождалась излишней пышностью фигуры и мягкими располагающими манерами. Разумеется, если она хотела добиться симпатии у собеседника. Почему-то подумалось, что и бельё под одеждой у неё тоже идеальное, а не тот колючий ужас, что на мне. Как бы узнать, что носят такие идеальные дамы? Прямо не спросишь, не ответит и опять заговорит про мои испорченные манеры.

Директрисе я не нравилась. Даже не столько я, сколько сопутствующие мне проблемы. Дражайшая Александра Павловна, чьё имя я успела подглядеть на латунной табличке директорской двери, смотрела на меня безо всякой приязни. Холодно так смотрела и вызвала к себе ещё до начала занятий явно не для того, чтобы сказать, что гимназия окажет мне всяческую помощь.

— И что же мне с вами делать? — риторически вопрошала она уже в который раз. — Вы забыли весь гимназический курс. Что там курс, даже реверанс не можете сделать правильно.

— Я непременно наверстаю.

— Когда? У вас выпускной класс.

— Я не всё забыла. Языки и математику помню. Возможно, вспомню ещё что-то. А пока я постараюсь готовиться к занятиям и одновременно навёрстывать утраченное.

На удивление, я не волновалась об итоге этого разговора. Все мысли были совсем о другом: о дуэли между Хомяковым и Рысьиным. Владимир Викентьевич попытался примирить стороны, требуя от Юрия извинений и твердя, что княгиня будет весьма недовольна. Мне показалось, что Юрий при упоминании главы клана начал склоняться к компромиссу, тем более что перчатка была поймана на лету и не успела не то что съездить по холеной физиономии, даже нарушить безупречность усов. Но тут его противник заявил, что оскорбление второй степени простыми извинениями не смоешь, только кровью. Я пыталась было вмешаться и залепетала, что умные люди всегда могут решить вопрос словами, не прибегая к оружию, но меня не поняла даже Оленька, которая возмущённо бросила, что словами решают возникшие разногласия только торговки на рынке, а не люди, принадлежащие к благородному сословию, и если брат решил взять извинения кровью, значит, так тому и быть. Николай же вообще не обратил ни малейшего внимания на мою попытку их примирить. Однако, какие кровожадные эти Хомяковы, никогда бы не подумала!

И вот сейчас где-то проходит дуэль Хомякова и Рысьина, на которой согласился присутствовать в качестве наблюдателя Владимир Викентьевич. Это, конечно, успокаивало, но не настолько, чтобы переживать о разговоре с директрисой больше, чем об исходе поединка. Пусть Оленька и успела рассказать, что секунданты договорились о бое на саблях и только до первой крови, что, несомненно, увеличивало выживаемость обеих сторон, всё же было тревожно. Ведь первая кровь может стать и последней. Если, конечно, воткнуть достаточно глубоко.

— В вашем положении, возможно, было бы лучшим выходом отложить занятия на год, восстановить здоровье, — внезапно ворвался в мои размышления голос заботливой директрисы. — Гимназия готова пойти вам навстречу и вернуть уплаченные деньги.

Предложение было заманчивое, очень заманчивое, поскольку я понимала, с какими трудностями придётся столкнуться, и подозревала, что не так уж и просто их будет преодолеть. Но очень уж подозрительным выглядело это желание от меня отделаться. Учитывая, что Рысьина входит в Попечительский совет гимназии, я не могла не предположить, что в следующем году у меня попросту откажутся принимать документы, сославшись на то, например, что я не подтвердила пройденный курс. Нет уж, Владимир Викентьевич мне рекомендовал заняться учёбой, значит, буду поступать по его рекомендации. Он целитель, ему лучше знать.

— Не в моём положении пренебрегать возможностью получить образование, — твёрдо ответила я. — Александра Павловна, я приложу все силы, чтобы учиться достойно.

— Понимаете, дорогая, ваши успехи и до этого трагического происшествия оставляли желать лучшего, — участливо улыбнулась директриса. — Вы упомянули, что помните иностранные языки, но по ним у вас всегда был минимальный балл, и то я не уверена, что его выводили не из уважения к княгине Рысьиной.

«К клану которой вы теперь не имеете ни малейшего отношения». Слова не были сказаны, но подразумевались. То, к чему отнеслись бы со снисходительностью у представителя сильного клана, никогда не спустят тому, кто лишён этой поддержки.

— Опять же, ваши манеры претерпели изменения не в лучшую сторону.

Это она сейчас про неудачный реверанс, при котором я чуть не упала, пытаясь ее приветствовать, или про то, что я противоречу, не желая облегчить ей задачу?

— Я постараюсь в ближайшее время привести манеры в соответствии с требованиями, принятыми в гимназии. То, что не вспомню, выучу заново. Надеюсь, для этого не понадобится много времени.

— И я надеюсь. Очень надеюсь.

Директриса поджала губы, демонстрируя высшую степень аристократического недовольства. Получалось у неё это очень убедительно.

— И предупреждаю вас, Седых, что вы не можете рассчитывать на снисхождение к вашему бедственному положению. Наша гимназия всегда славилась качеством образования, и если мы решим, что вы ему не соответствуете, даже не допустим к экзаменам.

А ведь ей были выданы чёткие указания от меня избавиться. Но нет, по плану Рысьиных ничего не пойдёт: я собираюсь окончить гимназию и вздорная княгиня этому не помешает. Не буду же я всю жизнь сидеть в уютном домике Владимира Викентьевича, подвергая его риску недовольства Рысьиных? А чтобы двигаться дальше, нужно образование. Не думаю, что на курсы, о которых говорил военный целитель, примут без документа об окончании гимназии. А значит, нужно сцепить зубы, не обращать внимания на возможное недовольство директора и учителей и учиться, прилагая все силы.

— Я учту, Александра Павловна.

— Учтите, Седых, — величаво кивнула она. — Можете быть свободны.

Наверное, если бы не классная дама, милейшая Антонина Юлиевна, я бы проискала нужный класс весь урок. Но она, в отличие от своей начальницы, отнеслась ко мне если не с симпатией, то с жалостью и взяла на себя роль Вергилия, поскольку, судя по всему, в планах директрисы было устроить мне вместо гимназии персональный ад. Как кстати пришёлся подарок Шитова — показанное плетение, ускоряющее запоминание. Уверена, в ближайшем времени оно будет использоваться постоянно.

Занятия уже начались, но поскольку я была не одна, а в сопровождении классной дамы, учитель математики лишь недовольно посмотрел и молча кивнул. Мол, проходите, не мешайте уроку. Куда проходить, вариантов не было: Оленька Хомякова чуть ли не подпрыгивала на стуле и махала рукой на случай, если вдруг я её перепутаю ещё с кем-нибудь. Перепутать было сложно, пока для меня во всём классе в общую массу не сливались только три знакомых лица: её, Тамары и Анны, но надеюсь, это ненадолго.

Не успела я усесться рядом с Оленькой, как она ткнула меня в бок локтем и прошипела, прикрыв рот рукой:

— Что хотела Булочка? Вызывала из-за дуэли?

— Почему из-за дуэли? — невольно удивилась я. — При чём тут дуэль к делам гимназии?

— Дуэль же из-за тебя, для гимназии это позор, — пояснила не менее удивлённая подруга. — Гимназистки не должны вести себя так, чтобы из-за них дрались.

Несмотря на то что говорила она о недопустимых вещах, в голосе её проскользнуло сожаление, что дуэль из-за меня, а не из-за неё. Честно говоря, я бы с радостью уступила ей эту честь, если бы не была уверена, что никак не могу считаться причиной дуэли.

— Не из-за меня, а из-за оскорбления клана.

— Рысьин же не просто так оскорбил, а потому что приревновал тебя к Коле, — уверенно ответила Оленька. — И не на пустом месте приревновал.

И она так посмотрела, словно уже успела заручиться согласием на помолвку не только от меня, но и от брата. А я в ужасе поняла, что, если эту версию донесут до директрисы, той даже не придётся ничего выдумывать, чтобы меня отчислить. Господи, и почему Хомяков не принял извинения Рысьина? Почему вообще боги принесли этого Рысьина столь не вовремя? Сидел же он где-то до похорон, что мешало ему продолжать заниматься этим дальше? И почему мне не удалось выставить Юрия раньше, чем пришли Хомяковы?

— Не выдумывай, — прошипела я. — Обычное соперничество представителей разных родов войск. И пожалуйста, никому не говори такой ерунды, а то директриса меня собирается выгнать при первой же возможности, которую ты ей дашь неосторожными словами.

— Не волнуйся, я никому не проболтаюсь. — Оленька повернулась ко мне, заговорщицки подмигивая и совсем забыв, что находится на уроке.

— Хомякова, я смотрю, вы горите желанием выйти к доске, — ворвался в нашу милую беседу голос учителя. — Не стану ему препятствовать. Слишком редко оно возникает.

С первой парты раздался ехидный смешок. Понятно, там сидит кто-то, не любящий Оленьку, а значит, и меня, как её подругу. Воротничок беленький, аккуратный, тонкого кружева. Пушистые русые волосы заплетены в тугую толстую косу. Конечно, врагов надо знать в лицо, но за неимением оного сойдёт и спина: если не по косе, то по воротничку я точно узнаю нужную одноклассницу. Вряд ли тут такие кружева поставлены на поток.

— Андрей Андреевич… — умоляюще-обреченно протянула Оленька, враз забыв и про меня, и про дуэль, и про свои коварные планы.

Но я про них не забыла и, пока подруга двигалась к доске, оправдывая свою фамилию (со скоростью хомяка, смертельно больного и хромающего на все четыре лапы), я размышляла, как восстановить если не память, то события, предшествующие её потере, без чужой помощи. После слов Юрия я начала сомневаться даже во Владимире Викентьевиче, не говоря уже об Оленьке. Срочно нужна была хоть какая-то информация. Но где её взять? Тут я вспомнила, что пока даже не была в своей квартире. А ведь там могут быть фотографии и письма. Этого, конечно, мало, чтобы понять картину полностью, но хоть получу какое-то представление о своей прежней жизни. И тут меня как молнией пронзило, я аж на стуле подпрыгнула. Дневник! Вдруг я вела дневник? Дневник, в котором описывала и события, и своё отношение к ним. Каждая приличная гимназистка обязана вести дневник на случай внезапной потери памяти. Надеюсь, я была не просто приличной, а очень приличной гимназисткой с пятёркой по поведению и огромным многотомным дневником, в деталях описывающим мои дни.

— Седых, я надеюсь, такой энтузиазм у вас вызывает желание помочь подруге? Похвальное желание. Прошу вас к доске, — любезно предложил Андрей Андреевич.

Его опять поддержала угодливым смешком та же одноклассница. В этот раз мне удалось увидеть её лицо. Я бы даже назвала его милым, не будь оно искажено гримасой неприязни, непонятно на кого обращённой: на меня, на мою подругу или на аккуратные цифры на доске, которые задумчиво изучала Оленька, грызя мел, вместо того чтобы бойко строчить на доске решение. О чём тут вообще думать? Простейшая система уравнений, мы как раз такие с ней и решали. Мел я у подруги отобрала и нацелилась им на доску.

— Ах да, Седых, — спохватился Андрей Андреевич, — у вас же проблемы со здоровьем. Хорошо, можете вернуться на место без оценки.

Выглядел он при этом как престарелый рыцарь, выступивший на защиту дамы от дракона. Наверное, в его представление отсутствие кола по математике спасало меня от гнева директрисы. Но в моём положении необходимо было не отсутствие отрицательных оценок, а присутствие положительных, поэтому я и не подумала вернуться.

— Целитель сказал, что мои проблемы со здоровьем не должны мешать учиться, поэтому решение простенькой системы уравнений мне никак не повредит.

— Простенькой? — скептически хмыкнул он. — Нуте-с, приступайте. Посмотрим, как вы запоёте через пять минут, Седых. Впрочем, я уже сказал, что оценивать ваши знания сегодня не буду.

— Извините, Андрей Андреевич, но я требую, чтобы ко мне относились без всякой снисходительности и оценивали мои знания в соответствии с показанным уровнем, — выпалила я и наконец приступила к решению.

Держать мел в руке оказалось непривычно, он крошился, пачкал пальцы и вообще писал совсем не так красиво, как бы мне хотелось. С другой стороны, красота — это было последнее, о чём я сейчас думала. Главное — не допустить ошибки. Пример, конечно, действительно простой, но кто мне помешает отвлечься и вместо того, чтобы сложить, взять и вычесть? Уж точно не Оленька, которая поддерживающе сопела рядом.

Андрей Андреевич опять хмыкнул, в этот раз — удивленно-одобрительно. Но я на него даже не оглянулась, пока не закончила решать и не поставила последнюю точку. Мел я положила на полочку, попыталась оттереть пальцы от его остатков и лишь потом повернулась к классу.

— Неожиданно, Седых, весьма неожиданно. Я ведь внимательнейшим образом за вами следил. Вы ниоткуда не списывали. Каким образом вам удалось подтянуть мой предмет за столь короткий срок?

— Благодаря Ольге, конечно, — уверенно ответила я, беря подругу за руку, — как только мне разрешили заниматься, она сразу пришла с учебниками и помогала выполнять задания, делясь знаниями.

— По-видимому, она столь старательно делилась, что ничего не оставила себе, — не удержался от ехидного замечания учитель. — Хомякова, вы в следующий раз, пожалуйста, поаккуратней, а то совсем без ничего в голове останетесь.

Девица с кружевным воротничком столь радостно улыбнулась шутке, словно любое унижение нас с Оленькой доставляли ей истинное удовольствие. И за что она так на нас взъелась? Это я попыталась выяснить, когда мы уже сидели за партой, а Андрей Андреевич всё своё внимание уделял девушке, стоящей у доски.

— Как за что? — удивилась Оленька. — Реалист, в которого Аничкова влюблена, весь прошлый бал волочился за тобой. Так что она не любит тебя, а меня — просто за компанию.

— Я бы поняла, если бы она меня не любила за то, что волочилась я. Но как я могу повлиять на тех, кто волочится за мной? — проворчала я. — Наступать им на ноги в танце?

— А что? Это у тебя хорошо получается, — хихикнула Оленька, намекая на своего брата.

— Хомякова! — рявкнул Андрей Андреевич. — У нас идёт урок, если вы не заметили. Я понимаю ваше желание помочь подруге и объяснить ей всё, что она забыла, но прошу вас делать это на перемене. Или вы хотите сниженную оценку по поведению?

Сниженную оценку Оленька не хотела, я тоже, поэтому на уроке мы просидели тише мышек, боящихся высунуть нос при коте, а на переменах решили тоже ничего не обсуждать — слишком много было любопытных ушей. Даже Аничкова так и тёрлась рядом, желая узнать, о чём мы секретничаем. Неприязнь неприязнью, а любопытство — любопытством. И это наши одноклассницы ещё не знали о дуэли, которая к этому времени уже давно должна была закончиться. Ах, почему я не попросила Владимира Викентьевича прислать мне записку? Сейчас бы не мучилась. Олечка была непоколебимо уверена в превосходстве своего брата, я же опасалась, что Юрий не такой слабый противник, как ей кажется, и может выкинуть какой-нибудь подлый финт.

Но всё прояснилось сразу после занятий. Когда мы выскочили из ворот, около них уже важно прохаживался ожидавший нас Николай. Изрядно ощипанный, но непобеждённый — это было не про него. Брат Оленьки выглядел столь блестяще и подтянуто, что я засомневалась, что дуэль вообще состоялась.

— Как всё прошло? — заговорщицким шёпотом спросила подруга, хватая брата за рукав.

— Я его немного поцарапал, — небрежно ответил тот.

Глава 10

— Расскажешь, как всё было? — спросила Оленька, не отрывая восхищённого взгляда от брата. — Жалко-то как, что нельзя было посмотреть.

Она горестно вздохнула и провела пальцем по его рукаву.

— Да что там интересного? — чуть рисуясь, ответил тот.

— Как это что? — возмутилась Оленька. — Я за тебя переживала, даже на математике у доски не ответила. И Лиза тоже.

— Не ответила по математике? — уточнил Николай. — А ты уверена, что из-за меня? Вдруг просто тема попалась сложная?

Мне показалось, что он немного огорчился, что я не вцепилась в другой рукав и не начала выспрашивать подробности дуэли. Но такое поведение противоречило бы моему глубокому убеждению: у офицера должна быть свободной хотя бы одна рука, иначе как он будет нас защищать от опасностей?

— Я ответила, — возмутилась я. — И правильно ответила. Не ответила только Ольга.

— Наверное, потому, что за меня волновалась больше, — предположил Николай. — А вы больше волновались за Рысьина. Кстати, он сказал, что вы, Лиза, — почти его невеста. До совсем невесты оставались простые формальности.

От наглости Юрия я потеряла дар речи. Я ему прямо вчера сказала, что не желаю видеть и освобождаю от всех обязательств, если таковые есть.

— Врёт он! — ответила вместо меня Оленька и дёрнула брата за рукав. — Лиза, конечно, не помнит, но я бы знала, собирайся она заключать с кем-то помолвку.

— Я ему так и ответил. Мол, очень удобно: девушка потеряла память и можно любую выдумку выдать за правду. Этак каждый желающий может заявить, что Лиза была с кем-то помолвлена. Недостойное поведение для благородного человека. Тем более офицера.

Оленька притворилась, что впервые увидела кованный узор на решётке ограды, хотя щёки зарозовели, значит, явно приняла на свой счёт. Пусть офицером она не была, но не так давно разглагольствовала о принадлежности к благородному сословию, а сейчас брат явно выказал отношение к такому обману. Пусть даже был тот из самых благородных побуждений.

— Мы сейчас куда? — почти невозмутимо спросила она.

— Я хочу попасть к себе в квартиру, — вспомнила я. — Ты когда забирала оттуда мои вещи, ключи где брала?

— У Владимира Викентьевича, ему и отдала.

— А Владимир Викентьевич в лечебнице…

Я задумалась, смогу ли найти туда дорогу. Конечно, можно спрашивать у прохожих, но мы тогда довольно долго ехали, и не факт, что, даже зная дорогу, я дойду туда раньше вечера. В стоимости проезда я не ориентировалась, да и денег не было ни копейки. Возможно, что-то есть в доме. Но это неточно…

— Подвезти? — предложил Николай.

Несколько неуверенно предложил, и я сразу вспомнила, что лечебница Рысьиных, а он теперь с их кланом в неприязненных отношениях. Княгиня не вызывает тёплых чувств даже у меня, а если при встрече попытается загрызть Хомякова, я буду чувствовать себя виноватой. С другой стороны, до смерти не загрызёт да и что ей там делать? Прошлый раз Владимир Викентьевич специально вызывал её ради меня, а просто так она вряд ли ходит по учреждениям клана. Пешком идти не хотелось.

— А у вас не будут из-за этого неприятностей, Николай? — всё же уточнила я.

— Почему у меня должны быть неприятности?

— Мало ли…

— Мало ли, много ли… — фыркнула Оленька. — Скажите на милость, почему у Коли должны быть неприятности из-за того, что он подвезёт сестру и её подругу?

— Садитесь, — скомандовал Николай.

И хотя он распахнул дверцу переднего сидения, я всё-таки устроилась сзади, с Оленькой рядом, а то ещё, не дай бог, подумают, что дуэль действительно была из-за меня и сейчас ему вручили желанный приз. Николай если и расстроился, то вида не подал и пересесть не попросил.

Молча ехали мы недолго. Оленька почти сразу начала выпытывать подробности дуэли, Николай отшучивался, ничего не желая рассказывать. Действительно, не женское это дело, дуэлями интересоваться. Вряд ли я могла бы вызвать Юрия. Не то что я этого хотела, это было бы сродни самоубийству, если, конечно, не использовать поток магии. Но тогда наверняка назвали бы убийством, совершённым с особой жестокостью. Но что делать, если меня оскорбят? У меня же теперь нет ни родственников, ни клана? Получается, никого нет, кто бы вступился за мою честь в случае чего?

— Оля, а со стороны мамы у меня кто-нибудь остался? — ни на что не надеясь, спросила я. — Не знаешь?

— Нет, не остался. Твой папа и дедушка по маме погибли вместе, бабушка ещё раньше, а твоя мама у них единственная дочь. Была. И они бы-ыли, — Оля всхлипнула и утёрла показавшиеся слёзы. — Одна ты осталась после того, как Рысьина от тебя отказалась. То есть не одна, конечно, у тебя есть я.

Она выразительно уставилась на спину брата, наверняка ожидая, что тот добавит: «И я». Но Николай либо не слушал, о чём мы говорим, либо его собственные желания с желаниями сестры не совпадали. В конце концов, офицер российской армии — не гимназистка, просто так словами не бросается. Если что скажет — обязан соответствовать.

— Ты мне как сестра, — продолжала Оля, недовольно посматривая на брата. — Я тебе во всём помогу и поддержу.

Мы как раз проезжали мимо солидного здания с золотыми буквами, складывающимися в название «Ильинский земельный банк», поэтому я не удержалась от шутки:

— А если я соберусь ограбить банк?

— Когда? — заинтересовалась Оленька, уставившись на меня округлившимися от восторга глазами. — Этой ночью или нужно время на подготовку?

— Барышни, — грозно сказал Николай, — никто грабить банки не будет.

— Но Лизе же нужно брать где-то деньги, — возразила ему Оленька. — Так почему не в банке?

— Потому что если берёшь в банке деньги, которые положил туда не ты, то тебя помещают в тюрьму, — доходчиво пояснил Николай.

— Я пошутила, — на всякий случай сказала я, а то вдруг заподозрит меня не только в криминальных наклонностях, но и в том, что подбиваю его сестру на противоправные действия.

— Я-то понял, — бросил Николай, не поворачиваясь.

— Но денег-то у тебя всё равно нет, — разочарованно округлила губы Оленька. — Значит, нужно их где-то брать.

— Мне наверняка должны платить пенсию от военного ведомства. Только я понятия не имею, куда нужно для этого обращаться.

— Я узнаю, — предложил Николай. Точнее, не предложил, а поставил в известность. — Кстати, о банках. Возможно, у Лизиной мамы был вклад в банке или страховка. Нужно посмотреть в доме документы.

— У Ольги Станиславовны секретер с документами стоял в спальне, — припомнила Оленька отнюдь не с таким энтузиазмом, как ранее говорила про ограбление.

Она оглянулась на банк, но здание давно скрылось за поворотом, и слава богу. А то с неё станется разработать план по привлечению для моего выживания денежных средств из банка без его ведома.

К лечебнице мы приехали без приключений, но внутрь я пошла одна, отказалась от Оленькиной поддержки: мало ли как теперь отнесутся в лечебнице клана Рысьевых к представителям клана Хомяковых. Вдруг в отместку за Юрия устроят внеплановое лечение его сестре? Нет уж, пусть лучше посидит с братом: где найти Владимира Викентьевича, она мне объяснила столь подробно, что я, наверное, и с закрытыми глазами смогла бы найти. Да и что там искать? Первая комната справа на втором этаже, дверь в которую была приглашающе приоткрыта.

Я почти прикоснулась к ручке, как услышала голос Владимира Викентьевича. Целитель был не один и сейчас с кем-то разговаривал. Сурово разговаривал, совершенно в несвойственной себе манере.

— А я ещё раз повторю, что вы совершаете серьёзную ошибку. Я с самого начала был против, если вы помните, но теперь ситуация вовсе выходит из-под контроля.

— Дорогой мой, — я с удивлением узнала голос княгини Рысьиной, спокойный и даже расслабленный, — вы же не будете отрицать, что это дало нужный эффект?

— Не всякий нужный эффект принесёт пользу клану. Особенно если ему сопутствует ненужный. Этот вариант лечения мне не нравится. Уверяю вас, Ваша Светлость, того же эффекта можно достичь другими методами, не столь травматичными.

А не так уж он её и боится. Я бы с интересом послушала и дальше, но мне не дали. Дверь резко распахнулась и цепкие пальцы княгини ухватили меня за запястье.

— Пришла посмотреть на дело рук своих? — фыркнула она, скорее разочарованно, чем зло. — Ну что ж, смотри.

Я даже опомниться не успела, как она втолкнула меня в соседнюю комнату, оказавшуюся палатой, весьма похожей на ту, в которой не так давно очнулась я. Возможно, это она и была. Но сейчас в ней лежал Юрий, бледный, почти как побелённая стенка рядом с кроватью. Увидев нас, он вздрогнул, что не помешало ему принять вид мученика, несущего с достоинством все невзгоды, предназначенные ему судьбой. Интересно, какой травматичный метод лечения затребовала для него Рысьина? Надеюсь, многочисленные клизмы до полного очищения мозгов от глупых мыслей.

Я повернулась к княгине:

— Честно говоря, не понимаю, зачем мне смотреть на данного индивидуума.

И рукой подёргала: мол, отпустите же. Не драться же с пожилой женщиной? Тем более что я не уверена, что выйду победителем: хватка у неё железная, хорошо хоть без когтей.

— Стыдно стало, что он из-за тебя пострадал? — Чуть помедлив, Рысьина меня всё-таки отпустила.

— Он пострадал из-за своего недостойного поведения, — отрезала я. — Если уж кого в этом обвинять, то не постороннюю девушку, а главу клана, которая не объяснила, что оскорблять другие кланы чревато.

— Лизанька, — простонал Юрий. — Ты ко мне столь жестока, потому что я проиграл?

Я хотела ответить: «Потому что вы идиот, Юрий», но очень уж несчастно он выглядел, да и общения с кланом Рысьиных мне на сегодня уже хватило, повернулась к двери, чтобы выйти, и наткнулась на внимательный прищуренный взгляд.

— Я дам согласие на ваш брак, только если ты принесёшь клятву полного подчинения, — выдала княгиня.

— Как хорошо, что мне не нужно ваше согласие, — медово пропела я. — И Юрий ваш мне тоже не нужен. Объясните ему это как-нибудь, пожалуйста. Без меня.

Прощаться я не стала, выскочила за порог и врезалась во встревоженного Владимира Викентьевича. Дверь за собой я прикрыла аккуратно, чтобы не попасть княгине под горячую руку: очень уж нехорошая тишина установилась в палате.

— Елизавета Дмитриевна, что случилось?

— Я бы хотела попасть в свою квартиру. Оленька сказала, что брала ключи у вас, Владимир Викентьевич.

Наконец раздались громовые раскаты недовольного голоса главы клана Рысьиных, за которыми ответных реплик Юрия не было слышно, если они, конечно, были. Мне даже стало его немного жалко: как-никак родственник, единственный, кроме княгини, которого я видела.

— Да-да, они у меня, — отмер целитель, опасливо посмотрев на дверь.

— Юрий сильно пострадал? — решила проявить я участие.

— Ему хорошо досталось, — подтвердил Владимир Викентьевич. — Хомяков осторожничать не стал.

Он столь недовольно взглянул, что я невольно представила картину, как Николай прыгает по поверженному Юрию, раз за разом втыкая саблю в его тело, да не просто втыкая, а проворачивая в ране для большего ущерба.

— Они же бились до первой крови? — вспомнила я. — Рана должна была быть только одна.

— Рана-то одна, Елизавета Дмитриевна, но серьёзная, а княгиня потребовала, чтобы состояние Юрия не облегчали. Угрозу жизни сняли — и достаточно. Как она сказала: пусть прочувствует всю прелесть последствий ранения, возможно, научится думать и держать язык за зубами.

— Возможно, она права. — Я покосилась на дверь, за которой всё так же шёл княгинин монолог, и поняла, что у меня нет никакого желания встречаться с ней ещё раз. — Владимир Викентьевич, может, вы отдадите мне ключи и я пойду?

— А с Рысьиным вы увидеться без свидетелей не хотите? — чуть удивлённо спросил он.

Забавно. Похоже, и он, и Рысьина посчитали, что влюбленная я пришла навестить пострадавшего поклонника. Что же им такого наговорил Юрий?

— Ни со свидетелями, ни без, — отрезала я. — Не знаю, что он вам сказал, но с моей стороны ничего нет, даже если было раньше. Более того, связываться с типом, к которому в придачу идёт такая особа, — я кивнула на дверь, ураган за которой, казалось, только набирал обороты, — я считаю весьма неблагоразумным.

— Рысьины — один из сильнейших кланов, — зачем-то напомнил Владимир Викентьевич, впрочем, наконец двигаясь к себе в комнату.

Я прошла за ним, не желая напоминать, что к этому клану я больше не принадлежу. А вот целитель принадлежал, и не сказать что это сильно пошло ему на пользу. Обстановка в кабинете была прямо-таки спартанская: стол, шкаф, сейф, кушетка для пациентов и пара стульев. Вещи добротные, под посетителем не развалятся, но при покупке явно выбирали наиболее бюджетный вариант. Интересно, а как с нужными Звягинцеву приборами? Или целитель сам по себе прибор и в дополнительных устройствах не нуждается?

Владимир Викентьевич выдвинул второй ящик стола, пошарил в нём, вытащил связку ключей и протянул мне.

— Сейчас я запишу вам адрес, — сказал он, вытаскивая лист бумаги из верхнего ящика.

— Спасибо, но не надо, меня Оленька проводит.

— Хомякова? — Он покачал головой. — Зря вы её сюда привели, Елизавета Дмитриевна.

— Я уже ухожу. А Оленька на улице, в машине, с братом.

Ответом мне был выразительный взгляд целителя. Брата Оленьки он не одобрял ещё больше, чем её саму. И то сказать — именно брат доставил ему дополнительную работу и послужил причиной того, что княгиня навестила лечебницу. Впрочем, тот кусок разговора, что я услышала, показал, что для Звягинцева она не так страшна, как он притворяется. Я торопливо попрощалась и убежала. Княгиня от Юрия так и не вышла до моего ухода, о чём я ни капельки не пожалела, а то с Владимира Викентьевича станется настоять, чтобы я всё-таки навестила пациента.

— Рысьин здесь, — сразу сказала я Хомяковым, садясь в машину. — Княгиня как раз его распекает.

Оленька ойкнула чуть испуганно и посмотрела на брата.

— Разумеется, — ответил тот. — А где ему ещё быть? Это же рысьинская лечебница. Лучшая в городе.

Несмотря на столь высокую оценку, удалялись мы от неё быстрее, чем подъезжали. Интересно, на чём прибыла княгиня? Вряд ли она ходит пешком, а рядом со зданием я не заметила ни автомобиля, ни экипажа.

— Так-таки лучшая, — позволила я себе усомниться.

— Лучшая, — подтвердила Оленька. — У них три целителя. Даже в столичных не во всех по одному есть, а тут целых три.

Для наглядности она сложила большой палец и мизинец вместе и поднесла почти к моему носу оставшихся три пальца. На мой взгляд, пять пальцев смотрелось бы куда гармоничнее, но что-то мне подсказывало, что для показа количества целителей чаще всего используется только один. Если, конечно, есть, что показывать.

— То есть целителей мало?

— Людей с магией вообще мало, а целительство выбирают вообще единицы, — пояснил Николай. — И за эти единицы такие битвы идут, куда там военным сражениям! Больше всего под себя военное ведомство забирает: там и жалование хорошее, и возможность выслуги, пенсия, опять же. Но и отдельным кланам есть чем привлечь: деньги выше, возможностей больше. Рысьины точно не скупятся. Поверьте, Лиза, Звягинцев — один из лучших российских целителей и вам необычайно повезло, что он оказался рядом, иначе мы бы с вами сейчас не разговаривали.

— Возможно, но вообще нападавшие выбрали странный способ.

— Почему?

— Не проще было бы просто убить?

— Разумеется, проще. Но тогда бы их уже вычислили и арестовали.

— Каким образом? — удивилась я.

— Понятно же, вызвали бы душу и допросили, — невозмутимо пояснил Николай. — Напавшие не хотели рисковать.

Он говорил об этом, как о чём-то необычайно обыденном, для меня же его слова явились очередным откровением.

— Но меня же вернули, а допросить не удалось. Я просто ничего не помню.

— Это другое. Я не очень разбираюсь, — честно признался Николай, — но насколько понимаю, душа ушла настолько далеко, что почти порвалась связь с телом, а с ней все воспоминания.

Доехали мы быстро. Дом, в котором я раньше жила с мамой, был небольшой, двухэтажный, с аккуратно выложенными кирпичными узорами на фасаде. Дом не для одной семьи: в подъезде выяснилось, что на каждом этаже находятся две квартиры. Моя была на втором. Я ужасно волновалась: почему-то казалось, что посещение своей комнаты окончательно отрежет меня от прошлой жизни, если я там не почувствую ничего родного и близкого. Так что ключи в замке я проворачивала с некоторым душевным трепетом, полностью испарившемся при виде представившейся картины.

— Я же была здесь последней, — выдохнула Оленька.

— Только не говори, что ты так искала Лизины вещи.

— Не скажу, — испугалась она. — Это не я. Честно слово, Коля, не я.

Хотя подруга и проявила криминальные наклонности, думаю, сейчас никто бы не усомнился в ее словах. Вряд ли хрупкая девушка устроила этакий бардак: все, что могло быть вывернуто, было вывернуто. Вперемешку валялись вещи и бумаги, на одной из которых остался след каблука. Мужского, что характерно. Так что это точно не Оленька, решившая вдруг потренироваться перед ограблением банка.

Глава 11

Урядник долго и нудно выспрашивал о том, чего я не знала и знать не могла, потому что не помнила. Пришлось несколько раз ему на это указывать. Я понятия не имела, что злоумышленники могли тут искать и нашли ли. Во всяком случае точно не деньги: тощая пачка банкнот, перевязанная шпагатом, небрежно валялась на полу в комнате, бывшей когда-то маминой спальней. Валялась около секретера, о котором говорила Оленька, когда заходила речь о документах. Неужели преступников интересовали именно они? Договор купли на квартиру, небрежно смятый, валялся на полу, и взгляд постоянно возвращался к неровным машинописным строчкам. На полу же нашлись надорванная «Паспортная книжка» мамы и моё «Метрическое свидетельство». Может, было что-то ещё, куда более важное?

Девушка, которая работала в нашей семье приходящей служанкой, жила совсем недалеко, поэтому вскоре уже бродила по квартире, удручённо охая и косясь на меня с жадным любопытством, и проверяла, не пропали ли какие-нибудь ценности. Ценности не пропали, да и было их не так уж и много. Преступники явно охотились за чем-то другим. Тем, что не взяли в прошлый раз. Была в этом уверена я. Был в этом уверен и урядник.

— Мутное дело, барышня, — поморщился он. — Сразу честно вам скажу: вероятность раскрытия низкая. По прошлому преступлению никаких зацепок нет. По этому тоже. Разве что отпечаток каблука, и то он совсем без особенностей.

— А отпечатки пальцев? — удивилась я. — Почему вы не снимаете отпечатки пальцев?

— Зачем? — удивился уже он.

— Как это зачем? Узор на подушечках пальцев уникален, по нему можно определить, кто здесь побывал и чего касался.

— Барышня, не стоит рассуждать о том, в чём вы не разбираетесь, — увещевающе сказал урядник. — Где вы видели, чтобы снимали отпечатки пальцев? Как их, по-вашему, фиксировать?

— Простите, кто из нас представляет сыск? — возмутилась я. — Вы или я? Вы. Значит, вы и должны знать, как снимают отпечатки пальцев с поверхностей. Вообще, это первое, что делают при ограблениях.

— Где делают? — не унимался он.

— Не помню, — я потёрла лоб. — Но точно знаю, что делают. Я точно про это читала, — добавила я после скептического хмыка сыскаря.

— В немецкой газете? — предположил Хомяков.

— В немецкой? Скорее, в английской, — неуверенно ответила я. — Да, точно, этот метод был разработан в Англии.

Всплывшее воспоминание так обрадовало, что я не смогла удержаться от улыбки, хотя обстановка к тому не располагала.

— Ты и английский вспомнила? — поразилась Оленька, не отходившая от меня ни на шаг. — Но как? Мы же его не учили?

— Возможно, статья была в нашей газете, но рассказывала о событиях в Англии. Перевод или пересказ их статьи, — предположил Николай. — Я тоже что-то такое читал.

Я не стала их радовать тем, что, очень похоже, перевод с английского мне не нужен: я прекрасно прочитаю на нём всё сама. Пусть это останется в тайне вкупе с остальными касающимися меня странностями. Набирается их всё больше.

— И как их снимать, эти ваши отпечатки, а, барышня? — наконец заинтересовался урядник.

По-видимому, слово офицера показалось ему куда весомее слова гимназистки, пусть даже офицер был совсем молодой и несолидный.

— На них наносят кисточкой порошок. Потом фотографируют, сравнивают с отпечатками тех, кто здесь бывал, и отбирают посторонние, — я опять потёрла лоб, словно это помогало вспомнить. — А наши пальцы можно отпечатать на листе бумаги, нанеся на них краску. Типографскую.

— Фотографируют, — недовольно протянул урядник. — Это ж сколько нужно пластинок?

— Я оплачу, — предложил Николай и в ответ на удивлённый взгляд урядника пояснил: — Мало ли, вдруг поможет. Не дело, что за рубежом криминалистическая наука нас опережает.

— Ну раз вы оплатите, Ваше благородие…

Полный скепсиса урядник счёл, что благородные господа решили поразвлечься. Но энтузиазма Оленьки хватило на всех и всё: что могло быть обсыпано найденной маминой пудрой, было обсыпано, а что могло быть испачкано краской, — испачкано, так что квартира к вечеру представляла собой совсем душераздирающее зрелище. Правда, она и до Оленькиных изысканий выглядела ужасно, но теперь стала ещё и грязной. Зато урядник ушёл-таки с уловом: некоторые отпечатки не принадлежали никому из находившихся в квартире и были слишком свежими, чтобы их могла оставить мама. Приглашённый фотограф ушёл с ним, пообещав как можно скорее принести в полицию отпечатанные снимки.

Приходящая служанка на прощанье разразилась длинной сбивчивой речью, как ей жалко нас с мамой. Жалость жалостью, но об уборке она не заикнулась, сразу шмыгнула за дверь. Наверное, за этот месяц ей не уплачено и она прекрасно понимает, что платить некому. Значит, придётся наводить порядок самой. Но не сегодня, сегодня я не рискнула бы здесь остаться ни в одиночестве, ни в компании: слишком страшно находиться там, куда незаметно проникают и незаметно уходят.

В комнате, когда-то бывшей моей, пух из вспоротой подушки вздымался в воздух при каждом движении. Хороший пух, качественный. И наверняка сны на этой подушке были очень хорошие и интересные. И я их непременно записывала. В дневник. Которого я пока не нашла. Из бумажных изданий здесь были видны лишь безжалостно распотрошённые книги: книжный блок — отдельно, иной раз даже по листочкам, корешок — отдельно. Урядник даже сказал, что у него создалось впечатление, что некто здесь развлекался, стараясь нанести как можно больше ущерба, а вовсе не искал ценности. Ценности-то все остались на месте.

Оленька сложила в шкатулку с мамиными украшениями найденные деньги и стояла, прижав её к груди, словно боялась: отставь в сторону — умыкнут и это.

— И все-таки, что они искали? — спросила она.

— Какие-то документы, — предположила я.

— Почему ты так думаешь?

— Книги разодраны, словно что-то искали внутри и под переплётом. И бумаги разбросаны так, словно их просматривали, — пояснил за меня Николай. — Барышни, на сегодня розыскной деятельности хватит. Поедемте к нам?

— Лиза что-то хотела взять, — вспомнила Оленька. — Одежду, наверное?

— Нет, — чуть помедлив, ответила я. — Одежду забрать тоже можно было бы, не будь она теперь безнадёжно испорчена, но я хотела осмотреться, вдруг знакомые стены вернут хоть часть памяти.

— И?

— И ничего. Оля, я вела дневник?

— Конечно. Если не вести дневник, то оценку за поведение снижают. Твой сгорел, так мы же тебе новый купили.

— Я не про ученический. Про личный. Была у меня какая-нибудь тетрадь, в которую я записывала всё, что меня волнует?

— Да, — обрадованно закивала она. — Тебе Томка там такие акварельные рисунки рисовала, что ах.

— Томка? — я чуть поднапрягла память. — Яцкевич?

— Да, — радостно согласилась Оленька. — Она у нас в классе лучше всех рисует.

Я огляделась, но ничего похожего на рукописную книжечку с иллюстрациями одноклассницы не увидела.

— И как он выглядел?

— Кто? — удивилась Оленька. — Тот реалист, кто за тобой на последнем балу ухаживал? Высокий, симпатичный, глаза зелёные. У их семьи крупный кожевенный завод.

Я внимательно выслушала подругу, недоумевая, к чему она вываливает мне столь занимательные подробности, да ещё изо всех сил подмигивает. Спрашивать не стала, лишь уточнила:

— Я про личный дневник.

— А, про дневник, — разочарованно протянула подруга. — Тетрадка как тетрадка. С розой на обложке. У меня такая же, мы вместе покупали.

— А ты нигде не видишь её в этой комнате?

Оленька задумчиво поворошила носком ботиночка пух на полу и почти сразу радостно ойкнула. Я уж подумала, что она нашла мои записи, но поднятая книжица была совсем маленькой и плоской.

— Твой ученический билет, — обрадовала она меня. — Как это я его прошлый раз не взяла? А ведь была уверена, что взяла и он тоже сгорел. А новый заводить — такая морока, и штраф платить надо. Я не говорила, чтобы тебя не расстраивать.

Она принялась с энтузиазмом осматривать валяющиеся на полу листы, я же подошла к столу. Вывороченные ящики были пусты. Как и книжная полка на стене. Всё, что там было, благополучно валялось на полу, по большей части в разобранном виде. Даже матрас был вспорот, и из него торчали клочки ваты. Нашли ли преступники то, что искали? Почему-то казалось, что нет.

— Интересно, почему в прошлый раз забрали артефакты, а в этот раз искали бумажку? — неожиданно спросила Оленька. — Вон как книги изодрали, по листочку собирать придётся.

— Может, не бумажку, а совсем мелкий артефакт? — предположила я. — Хотя бумажку тоже могли, если к артефакту требовалась инструкция, а её сразу не захватили.

— Или среди взятых артефактов не было нужного и искали хотя бы упоминание, — вставил Николай в нашу беседу. — Я так понимаю, Лиза, что вашего дневника нет?

И точно, моего дневника в доме не было, хотя мы пересмотрели всё, чуть ли не просеивая сквозь пальцы разбросанное. Я собрала около десятка фотографий и сложила в шкатулку, которую забрала у подруги. Потом рассмотрю, сейчас важнее дневник. Получается, преступники его унесли? Если так, то пусть там не будет никакой важной информации, одни лишь восхищения Юрием на каждой странице в самых высокопарных выражениях, чтобы читающих непременно стошнило. До смерти. Я почувствовала необычайную злость и желание отомстить и за смерть мамы, и за свою разрушенную жизнь.

— Нет, — огорчённо подтвердила Оленька. — Какая жалость, что Томкины рисунки пропали. Её так сложно уговорить что-то нарисовать. Но не расстраивайся, мы её вместе попросим.

— Зачем?

— Дневник же надо восстанавливать, — убежденно заявила Оленька.

Действительно, как это я без дневника и рисунков в нем. Наверняка еще и важные стихи записывала. Настолько важные, что ни одна приличная гимназистка не ложилась спать без того, чтобы не перечитать на ночь и немного над ними повздыхать.

— Вот что странно, — неожиданно сказал Николай. — Нет ничего написанного от руки. Ни писем, ни записочек.

— Ольга Станиславовна вела учёт трат, — вспомнила Оленька, — в толстой такой тетради. Ее тоже нет.

— Что же они искали? — Стало зябко. Я обняла себя обеими руками и закрыла глаза. — Получается, им действительно нужна была какая-то бумага?

— А из-за того, что времени не было, гребли всё, что находили, — предположила Оленька. — Лиза, тебе опасно одной ходить. Вдруг они опять не найдут того, что хотят, и решат тебя украсть и допросить?

— Зачем меня воровать? Я же ничего не помню.

— А они это знают? Нужно потребовать от полиции охрану, правда, Коля?

— Лизу охраняют, — неохотно ответил Николай. — Незаметно. Стараясь не попадаться на глаза.

— Так, может, не охраняют, а следят? — всполошилась Оленька.

— Нет, именно охраняют.

— Почему ты так уверен? Всё это ужасно подозрительно. Лизу непременно нужно защитить.

По виду подруги стало понятно, что единственная защита, которая её устроит, — это круглосуточная защита в лице Николая. Но он меня долго охранять не сможет, поскольку отпуск у него не вечный, а опасность пока никуда не делась и нет никакой надежды, что денется.

— И всё же, Николай, почему вы уверены, что охраняют? Может, это действительно преступники? — жалобно спросила я. — И потом, за мной точно наблюдают? Я никого не замечала.

— Точно наблюдают. И когда я попытался одного задержать, мне сунули под нос полицейский значок и попросили не мешать.

Наверное, попросили в не слишком вежливых выражениях, потому что Николай чуть заметно поморщился. Или он был уверен, что с его стороны помех быть не может?

— Понятно. Полиция надеется, что её начнут красть и тогда задержат сразу всех преступников, — азартно предположила Оленька.

— Скорее — убивать, — пессимистично поправила я. — Прошлый раз именно это пытались сделать.

Убивать, с точки зрения Оленьки, было неромантично, поэтому она заспорила, доказывая, что преступники не получили нужного и теперь будут меня отлавливать, чтобы выяснить, где находится то, что им нужно. Я ей не стала говорить, что даже если сначала только отловят, то потом непременно убьют: не в характере этих типов оставлять свидетелей. В любом случае перспектива была скорее пугающей, так что я не стала противиться предложению Николая уйти и покинула злополучную квартиру с некоторым облегчением. Если раньше и были у меня мысли поселиться там одной, чтобы не обременять Владимира Викентьевича, то теперь они были благополучно оставлены, ибо тяги к самоубийству я в себе не наблюдала.

Ехали мы в тишине. Даже Оленька на удивление молчала. Возможно, конечно, что у неё закончились идеи, но больше было похоже, что она обдумывает новую, настолько грандиозную, что пока у неё попросту не хватает слов для выражения. Я же настолько была поглощена размышлениями, что же делать дальше, что опомнилась, только когда мы приехали к Хомяковым.

— Может, мне сейчас лучше вернуться к Звягинцеву?

— Не выдумывай, — сразу отмерла Оленька. — Поужинаешь у нас. Уроки сделаем. А потом Коля тебя отвезёт, правда, Коля?

— Он и так сегодня весь день занимается моими делами, — запротестовала я.

— Ему в радость. — Оленька бесцеремонно ухватила меня за руку и потащила в дом с такой скоростью, что я так и не узнала, как сам Николай относится к подобной перспективе. — Сама подумай, что лучше: кататься на машине или вести долгие нудные разговоры с родителями о необходимости хорошо учиться?

Поскольку Николай уже нигде не учился, сейчас подруга беспокоилась точно о себе. И то сказать: единица по математике никуда не делась и требовала хоть какого-то отвлечения. Подруга наверняка рассчитывала, что при мне её не будут распекать. Но одного она не учла: если родители, как и сама Оленька, посчитали, что дуэль случилась из-за меня, то на семейном ужине от меня ничего не останется. Уверена, Хомяков не только не приструнит Волкову, но и поспособствует моему загрызанию.

Но Оленька о таких материях не переживала и по приходе к себе в комнату сразу предложила сделать домашнее задание вместе. То есть делала, разумеется, я, но в этот раз бездумно подруге переписать не дала, только после того, как убедилась, что она всё поняла. Ничего другого мы не успели, так как пришла солидная хомяковская горничная с напоминанием о том, что время ужина и нас все ждут внизу в столовой.

Поздоровалась я с родителями Оленьки с некоторой опаской. В прошлое моё посещение этого дома они отнеслись ко мне с явным благоволением, но и сегодня на их лицах не было неприязни. Забавная парочка: невысокий, упитанный и жизнерадостный Пётр Аркадьевич и сухощавая выдержанная Анна Васильевна, возвышавшаяся над мужем на полголовы. Было видно, что этих двоих связывает не только брак, но и любовь, и что они очень счастливы. Счастливые люди всегда красивы, но всё же хорошо, что Николай пошёл ростом в мать.

Петенька Волков, круглолицый и голубоглазый, уже сидел за столом, важный, как генерал на свадьбе, что не мешало ему быстро работать ложкой. Действительно, ужин — дело серьёзное, поговорить можно и потом. Остальные не ели, наверное, ждали нас.

— Извините, извините, извините, — затараторила Оленька, потянула меня за руку и почти силком усадила за стол. — Мы отвлеклись, решали задачки по математике, а они такие сложные, что ужас. У нас системы уравнений. Скажите на милость, зачем они мне понадобятся? Где я буду эти системы использовать? Нигде. Лучше бы больше уроков словесности сделали.

— Кому нужна ваша словесность? — скривился теперь уже Петенька. — Стишки, басенки. Фу. Никакой практической пользы. Не то что математика.

Они громко заспорили, в разговор включились родители, убеждая обоих отпрысков в необходимости всех изучаемых предметов. А я вдруг поняла, что мне срочно нужно обучаться магии. Получается, только она — залог моей безопасности.

— Лиза, о чём вы задумались? — весело спросил Хомяков-старший. — О том, какие предметы можно безболезненно изъять из гимназического курса?

— Скорее, какие в неё можно срочно добавить. — И в ответ на вопросительный взгляд пояснила: — Мне необходимы дополнительные занятия по магии.

— Боевые плетения вам всё равно не дадут, — заметил Николай.

— А защитные? — заинтересовалась я.

— В гимназии положены только бытовые, — чуть насмешливо сказал Пётр Аркадьевич. — Простите, Лиза, но вам их достаточно, не с вашим уровнем магии учить что-то серьёзное. Запаса не хватит.

— У меня он резко увеличился и растет, — пояснила я. — Владимир Викентьевич со мной занимается, но мне этого недостаточно.

Хомяков-старший бросил короткий, но очень заинтересованный взгляд. Как ни странно, но, кажется, Оленька никому в семье не проговорилась обо всех моих изменениях после покушения, только о потере памяти.

— Да, он вам много времени уделять не может. Были бы вы в клане, непременно пригласили бы учителя.

Не знаю почему, возможно, после неосторожных нападок Юрия на Николая, но мне в этих словах показался намёк, что, если я попрошусь в их клан, меня непременно примут. В пику ли Рысьевым, или из-за увеличившегося уровня магии — для меня разницы не было. Я не горела желанием связываться с кланами: сначала нужно разобраться, чем мне это грозит и не перевесят ли минусы плюсы.

Глава 12

Оленьку не отпустили провожать меня. Глава семейства проворчал: «Знаем мы ваши проводы, барышни. Пока не наговоритесь — не расстанетесь, а у вас ещё уроки на завтра не сделаны», но вид у него был столь хитрым, что даже мне стало понятно: главная цель — не оставить дочь дома, а отправить меня вдвоём с Николаем. Провести, так сказать, рекламную акцию под лозунгом: «Переходите к нам. У нас есть печеньки». То есть не печеньки, конечно, а блестящие кавалерийские офицеры. Кавалерийские ли? Я задумчиво посмотрела на погон своего спутника. Что-то, несомненно, эти значки означают, поскольку у Рысьина были совсем другие, но что? Конечно, можно спросить самого офицера, но у меня были куда более важные вопросы, чем выяснение его рода войск.

— Николай, а можно у вас узнать что-то о кланах? — неуверенно спросила я. — Или это тоже вопрос из раздела неприличных?

— Почему неприличных? — он повернулся ко мне, полностью перестав наблюдать за дорогой. Впрочем, при таких скоростях авария нам всё равно не грозила. — Скорее, общеизвестных. А что вы хотели узнать?

— Понимаете, Николай, мне со всех сторон твердят, что без клана я пропаду, а что он вообще даёт?

— Как что? Полную поддержку. Например, если вы собираетесь обучаться дальше, клан оплатил бы за вас весь курс, предоставил бы работу. Хорошо оплачиваемую работу.

— Моя мама работала на военное ведомство, не на клан, — припомнила я. — Хотя, насколько я понимаю, ни она от клана, ни клан от неё не отказывались. Кстати, военный целитель, который ко мне приходил, говорил о возможности целевой стипендии для меня.

— Которую вы будете отрабатывать в забытых богами местах, — предупредил Николай. — Лучше взять кредит в банке на учёбу.

Он опять повернулся ко мне и чуть скептически приподнял бровь. Наверняка подумал, что кредит мне вряд ли дадут. Разве что под обеспечение квартирой? Но кроме платы за учёбу, нужно ещё на что-то жить. Положим, квартиру я могу сдавать…

— А есть варианты не платить за обучение? — заинтересовалась я.

— Есть. Окончить гимназию с медалью и похвальным листом за поведение.

Я задумалась, насколько реален этот вариант. К сожалению, итог зависел не только от меня, но и от гимназического начальства, которое может не захотеть признать мои успехи. Кроме того, вдруг получение медали зависит и от успехов прошлых лет. Насколько я поняла, они были очень скромные. Или от благосклонности Рысьиной? В любом случае в этом уравнении слишком много неизвестных, чтобы его можно было решить с ходу.

— А клан в забытые богом места отрабатывать вложения не отправляет? — на всякий случай уточнила я.

— Зависит от условий, на которых вы в него входите.

— А на каких условиях в него можно входить? — заинтересовалась я.

— Вам? На весьма невыгодных. Ведь это вы будете проситься в клан, а не клан вас приглашать. Как кадр вы не очень ценны: оборот вам недоступен, магия слабая.

— А самый невыгодный вариант — это клятва полного подчинения, как я понимаю?

— Правильно понимаете, — кивнул Николай, в этот раз не отрывая взгляда от дороги. Наверное, потому, что уже темнело. — А что, вы куда-то уже просились?

— Я — нет. Но княгиня Рысьина заявила, что согласится на мой брак с Юрием Рысьиным, только если я дам такую клятву.

— А вы за него выходите? — Хомяков так удивился, что даже затормозил, и уставился на меня, ожидая ответа. Весьма странно уставился, надо признать.

— Николай, у меня на лбу появилась надпись «Дура»?

— Не заметил, — усмехнулся он. — Но сейчас уже темно…

Он протянул столь насмешливо, что не оставалось сомнение, кем он посчитает ту, что согласится выйти за Юрия. У меня, конечно, не то положение, чтобы привередничать, но вариант замужества я не рассматривала вовсе, а уж тем более за Рысьина, да ещё и с возвращением под руку княгини.

— Вот когда увидите, тогда и сможете меня обвинять в подобных глупостях, — обиженно буркнула я. — Выходить за Рысьина. Надо же такое придумать!

— Разве я придумал? Вы сами сказали, Лиза.

— Я сказала о предложении княгини, которая посчитала брак с Юрием хорошей наживкой, чтобы я согласилась на клятву.

— Скорее всего. — Автомобиль опять покатил, но куда медленней, чем до этого. Наверное, чтобы не пугать изредка встречающихся лошадей, весьма нервно реагирующих на фырчащий механизм. — Но дав клятву полного подчинения, вы в конечном итоге можете выйти за другого, за того, на кого укажет княгиня, посчитавшая, что именно этот брак усилит клан.

— А если не захочу? — удивилась я.

— Какая разница, захотите вы или нет. Дадите клятву — будете подчиняться как миленькая. Клятва полного подчинения — та ещё гадость.

Николай чуть поморщился, не отрывая взгляда от дороги.

— А в вашем клане тоже такую клятву требуют?

— У нас? Нет. — Но не успела я удивлённо поинтересоваться, с чего такая доброта, как Николай продолжил: — Потому что у нас нет магов, а приглашение со стороны должно быть экономически оправдано. Слишком ценным должен быть специалист, чтобы пойти на такие траты.

Я задумалась, так ли ценна я для Рысьиной или с её стороны только желание сделать гадость? И если гадость, то кому: мне или Юрию? Наверняка проигранную дуэль она посчитала оскорблением клана. Да и то, что он со мной знается, ей точно не по нраву. Осталось понять, чем грозит Владимиру Викентьевичу помощь мне.

— А Владимир Викентьевич? Он тоже под клятвой?

— Скорее всего, он был приглашён по контракту. Это не столь жёсткие условия.

— То есть в любой момент может расторгнуть и уйти?

— Может. Только зачем? Вряд ли где-нибудь ему будут платить больше. Ему здесь хорошо.

— Он мог бы открыть свою лечебницу.

— Наверное, мог бы. Только зачем ему это? Многое придётся взваливать на себя.

— Зато ни от кого не зависел бы.

— Значит, ему этого не надо, — спокойно ответил Николай. — Значит, он считает, что защита клана ему важнее, чем независимость.

— Кстати о защите, — оживилась я. — А где я могу найти защитные плетения?

Конечно, лучшая защита — это нападение, но что-то мне подсказывает, что желание разносить всё вокруг не оценят, а вот желание себя защитить — поймут и поддержат.

— Нигде, — неожиданно ответил Николай. — Вы собираетесь воевать, Лиза?

— При чём тут это? — удивилась я. — Меня хотели убить, мою квартиру разгромили. Понятно же, что я хочу обезопасить свою жизнь, а насколько я понимаю, уровень моей магии это позволит при наличии знаний.

— Боевые плетения вам могут дать либо в клане, либо в военном ведомстве. Могут, но не значит, что дадут. Распространение таких плетений под строжайшим контролем.

— Но защитные… У Владимира Викентьевича стоят защитные плетения на доме.

— Это обеспечивает клан. Наверняка у него ещё есть личные защитные артефакты. Рысьины — сильный клан, у них даже есть представитель в Совете при императоре.

Говорил Николай небрежно, но мне показалось, что тема ему не столь безразлична. Конечно, если во главе страны стоит лев, вряд ли он с пониманием относится к проблемам хомяков, если они даже не имеют возможности сказать о них лично, которую наверняка даёт упомянутый Совет.

— А за какие заслуги попадают в Совет при императоре клановые представители?

— У клана должно быть три мага с силой больше 200 единиц или один с силой больше 500.

Подозреваю, Николай предпочёл бы говорить со мной на совсем другие темы. На город уже опустилась темнота, фонари зажглись, и в их неярком свете всё казалось необычайно романтичным: детали разглядеть было невозможно, очертания смазывались, а тени ложились не тонкими рваными линиями, а мягкими размытыми пятнами. Огромная яркая луна почему-то принесла тревожную мысль, что в полнолуние у оборотней возникают какие-то проблемы. Николай проблемным не выглядел, да и не выпустили бы его из дома, если бы это грозило ему или мне, поэтому я отвлеклась от луны и вернулась к волнующей меня теме:

— Это много?

— Много. Если не ошибаюсь, у Звягинцева 230 единиц, а он считается одним из самых сильных российских целителей.

— А у княгини? — заинтересовалась я.

Сдаётся мне, что её уровень куда выше. Не будут боги подтверждать слова абы кого, если, конечно, всё это не были спецэффекты, другими словами — иллюзия.

— Уровень магии княгини держится в тайне.

— А как его вообще определяют, этот уровень?

— Специальным артефактом.

— А где его взять?

— В столице. Любой совершеннолетний маг может приехать и проверить свой уровень в Коллегии магии.

Я вспомнила, что Владимир Викентьевич в разговоре с княгиней напирал на то, что я вижу цвет плетений, и спросила:

— Николай, я понимаю, что вы от вопросов магии весьма далеки, но всё же вдруг вы знаете, есть ли какие-нибудь косвенные признаки, позволяющие определить уровень магии хотя бы приблизительно.

— Вы правы, Лиза, я действительно от этого далёк. Возможно, Звягинцев вам ответит полнее?

— А возможно, он ответит так, как это будет выгодно Рысьиным.

Николай задумался.

— По слухам, маги с силой больше 200 единиц видят цвет магии, больше 400 — чужие плетения. И как, помогли вам мои сведения?

У меня перехватило дух. Получается, потенциально я не просто сильный маг, а очень сильный. Владимир Викентьевич знает, что я вижу цвет и плетения, но вот про то, что они с каждым днём для меня становятся всё чётче, я ему не говорила. И, пожалуй, теперь не скажу. Но всё равно, получается, что княгиня выставила из клана сильного мага, даже не попытавшись проверить артефактом, правду ли говорит целитель, ограничилась расспросом меня, причём до этого постаравшись разозлить. Вряд ли главой клана могла стать истеричная дура…

— Помогли, — всё же ответила я и беззаботно улыбнулась. Конечно, насколько это у меня получилось при таком известии. — А эти слухи можно где-то прочитать? Или это сведения из тайных клановых хранилищ, куда по неосторожности вам дали доступ или вы сами проникли во второй ипостаси, никого не спрашивая?

— Да нет, какие тайные клановые хранилища? — рассмеялся Николай. — Если они и существуют, туда даже муха не пролетит, а уж хомяк не проползёт точно.

— Муха? Есть оборотни-мухи?

— Откуда? — Николай расхохотался в голос. — Придумаете же, оборотни-мухи! Нет, это, конечно, было бы здорово для нашей разведки, но увы, оборачиваются только теплокровные.

— Это радует. А то прихлопнешь ненароком комара, а потом тебя обвинят в убийстве с особой жестокостью.

— Почему с особой жестокостью?

— Потому что если от живого существа остаётся кровавая лепёшка, то это точно — с особой жестокостью. Николай, а что вы думаете о княгине Рысьиной? Она склонна к необдуманным поступкам?

— Напротив, она довольно расчётливая… дама.

Пауза перед последним словом была весьма характерна, словно мой собеседник уже проговорил про себя слово «стерва» и искал ему вежливую замену.

— Интересы ваших кланов где-то пересекались? — не удержалась я.

— Пересекались. Но наши интересы остались при нас, если вы вдруг об этом переживаете. Лиза, мы приехали.

Я не сразу поняла, что приехали мы к дому Владимира Викентьевича. Даже разочарование ощутила от того, что поездка уже завершена, а с ней закончен и столь познавательный разговор. Николай вышел из машины, открыл дверцу с моей стороны и даже руку подал, чтобы помочь выйти. Наверное, надоела я ему с расспросами, но я не выяснила ещё и сотой части того, что меня волнует. Да и там, где что-то выяснила, лишь появились новые вопросы, ответы на которые мне, скорее всего, не даст не только Николай, но и Владимир Викентьевич.

У дверей в дом мы остановились, и я уже протянула руку к звонку, когда Николай неожиданно спросил:

— Лиза, а вы помните, что такое синематограф?

— Синематограф?

Слово показалось знакомым, но несколько архаичным.

— Это движущиеся фотографии. Тоже в некотором роде магия. Приглашаю вас сходить завтра.

Приглашение оказалось столь неожиданным, что я растерялась. У меня даже не было уверенности, что я правильно поняла Николая.

— Ольга будет рада. Она наверняка любит синематограф, — осторожно ответила я, прижимая шкатулку с семейными ценностями, взятую из разгромленной квартиры, так, словно рассчитывала на дополнительную защиту с её стороны.

— Лиза, я приглашаю только вас, без подруги. — Николай стоял совсем рядом, так, что мне, чтобы смотреть ему в лицо, приходилось задирать голову. Неправильный какой-то хомяк. И вообще, всё здесь неправильное, словно сон. Чудной сон. — Так как, пойдёте?

Промелькнула мысль, что Рысьина будет весьма недовольна, появись я в компании представителя другого клана, но из своего она меня выставила, так что диктовать условия не может. Но ведь это приглашение — нечто больше, чем просто сходить в кино? Вряд ли Николай думает только о том, как бы восстановить пробелы в моей памяти…

— Лиза? Никаких обязательств на себя вы не принимаете, если вы этого опасаетесь.

— Я не этого опасаюсь.

— А чего?

Не отвечать же, что опасаюсь, не будет ли проблем у Хомяковых с Рысьиными? Создавалось впечатление, что у княгини есть на меня какие-то планы и она будет весьма недовольна, нарушь их кто-то. Но скажи я такое Николаю, он только оскорбится, правды всё равно не ответит. В конце концов, он — взрослый мальчик, понимает, что делает.

— Хорошо, я пойду, — решилась я и сразу позвонила.

Горничная открыла тут же, словно только и ожидала, когда я наконец проявлюсь за дверью. Подслушивала наш разговор? Весьма вероятно, учитывая явное неодобрение, относящееся к моему спутнику. Нет, сказано ничего не было, но взгляд она Николаю подарила такой, словно сейчас её глазами на нас смотрела сама княгиня Рысьина. Мне вдруг стало ужасно смешно, я повернулась и протянула руку Николаю для прощания, и для меня стало полнейшей неожиданностью, когда он её не пожал, как я почему-то ожидала, а поцеловал. Я почувствовала, что краснею, и бросилась в дом, словно от чего-то спасалась. Дверь за моей спиной захлопнулась с таким звуком, как будто горничная очень хотела что-то прищемить визитёру. Надеюсь, хомяки — звери увёртливые, дверью их просто так не пришибёшь…

Владимир Викентьевич встретился мне около библиотеки и стоял так, что притвориться, что я его не вижу, и пройти мимо не оказалось ни малейшей возможности. Целитель явно был расстроен, чего не скрывал.

— Елизавета Дмитриевна, не с вашими учебными успехами гулять допоздна, — укорил он.

Значит, тоже был в курсе, кто меня провожал.

— Мы с Оленькой у неё занимались, — отрапортовала я, чуть покривив душой. В конце концов, математику мы действительно сделали.

— Лиза, вы проводите слишком много времени с этой семьёй.

— Не вы ли говорили, что Оленька — моя подруга? С кем мне проводить время, как не с подругой?

— С учебниками, Елизавета Дмитриевна, с учебниками. С подругами, к коим, между прочим, никак не может относиться офицер, с которым вы пришли, вы сможете проводить время не раньше, чем выправите ситуацию с учёбой. Кроме того, наши с вами занятия тоже страдают. Вас сегодня не было весь день. Я очень пожалел, что дал вам ключи.

— Ой, Владимир Викентьевич, вы же не знаете, — спохватилась я. — Квартиру ограбили. Там все разнесли. Мы сегодня весь день провели с полицией.

— Ограбили? Что именно взяли? — насторожился Владимир Викентьевич, бросив внимательный взгляд на шкатулку в моих руках.

— Я точно не знаю. Служанка говорит: все ценности на месте. Но никаких записей не осталось, совсем никаких. Оленька сказала, мама вела книгу расходов, но и та пропала, как все остальные бумаги. А документы остались.

Я раскрыла шкатулку и показала целителю оставшиеся документы. Было их не слишком много, наверное, поэтому Владимир Викентьевич не особо заинтересовался. Довольно небрежно пересмотрел и положил назад.

— Елизавета Дмитриевна, я даю вам пятнадцать минут на то, чтобы привести себя в порядок и подготовиться к занятиям. Мы и без того непозволительно затянули. Жду вас в библиотеке.

И он заторопился. Но не в библиотеку, где собирался ждать меня через пятнадцать минут, а наверняка сообщать о трагическом происшествии княгине, которая из клана меня выгнала, но тем не менее всё равно желала быть в курсе моей судьбы.

Глава 13

Гризельду Францевну Беккер за глаза называли Грызельдой, как меня просветила Оленька прямо перед уроком. И не только из-за подходящего имени. Резцы у неё заметно выступали, словно она принадлежала к клану крыс или других мелких грызунов. Фамилия у неё была не звериная, даже в переводе с немецкого, а поэтому если и принадлежала, то не оборачивалась, и такие замечательные зубы пропадали втуне. Говорила она по-русски правильно, но с акцентом, как мне показалось, нарочитым. Наверняка чтобы никто не усомнился в её профессиональной пригодности. Впрочем, русский она почти не использовала, предпочитала медленно и важно цедить слова на немецком. Медленно — чтобы мы все понимали, поскольку, как я успела заметить, отнюдь не все в классе знали язык даже на минимальном уровне. Важно — чтобы мы проникались величием преподаваемого предмета.

— Сегодня вы пишете короткое сочинение на тему «Осень в городе», — сразу после того, как мы уселись за парты, заявила она. — Да, фройляйн Аничкова, спрашивайте.

— Но мы же учили стихотворение, — с явным страданием в голосе сказала одноклассница, тянувшая перед этим руку с усердием младшеклассницы, которой недавно объяснили, как правильно задавать вопрос учителю.

Расстроена была не только она, но и почти весь класс: часть, выучившая стихотворение, рассчитывала его сегодня же сдать, пока не выветрилось из головы, заместившись чем-то другим, а часть, не выучившая оного, рассчитывала выучить прямо на уроке или рассказать с подсказками подруг, а не писать сочинение, перспектива получения положительных оценок по которому была не слишком высока. Я относилась к первым, поскольку предпочла поспать меньше, но стихотворение выучить. Плетение Шитова помогало в учёбе, но оно совершенно не помогало растягивать время, которого вчера Владимир Викентьевич мне почти не оставил на подготовку к занятиям. От упражнений по контролю магии он перешёл к несложным плетениям и гонял меня так, что, когда я вернулась в свою комнату, единственным желанием было упасть на кровать и тут же уснуть. Но увы, такой роскоши я себе позволить не могла, пришлось засесть за домашку, чтобы сегодня не иметь неприятностей.

— Фрау Крапивина хочет видеть объективную оценку ваших знаний, — заявила Грызельда, чуть мазнув по мне взглядом.

А если неприятностей не избежать, то хотя бы свести к минимуму.

— А стихотворение?

— Фройляйн, не вижу проблемы, сдадите на следующем уроке. Чем больше вы отвлекаете меня и класс, тем меньше времени остаётся на выполнение задания.

На Аничкову возмущённо зашикали, причём Строгова шиканьем не ограничилась, а ещё и выразительно покашляла. Глубоко так, со значением. Аничкова прониклась и больше ничего не стала узнавать. Грызельда оглядела класс, высоко подняв брови, словно заранее удивлялась, если кто-то вдруг решится что-то спросить. Подготовка оказалась нелишней.

— Да, фройляйн Яцкевич, — куда благосклоннее кивнула учительница. — Слушаю вас.

— Фрау Беккер, каков минимальный объём сочинения?

Тамара по-немецки говорила куда бойче Аничковой, наверняка этим и объяснялось хорошее отношение преподавательницы, в рейтинге предпочтений которой я болталась где-то глубоко внизу, как меня с сочувствием просветила Оленька перед уроком. Раньше-то у неё сказать никак не получалось, находились куда более важные темы для разговора. Впрочем, о сегодняшнем походе в кино я ей тоже не торопилась говорить, малодушно надеясь, что ей уже всё сказал брат.

— Два листа. Ещё вопросы?

И посмотрела на класс так, что если вопросы у кого и были, то сразу пропали. Все дружно открыли тетради, и если одни пока в них просто уставились, ища вдохновение, то другие уже застрочили: два листа, которые считались коротким сочинением, нужно чем-то заполнить. Оленька, вдохновенно грызя ручку, всматривалась на потолок, словно там вдруг зажглись магические письмена, позволяющие в короткий срок не только изучить немецкий в совершенстве, но и стимулировать писательскую деятельность.

— Фройляйн Седых, если вы перестанете глазеть на соседку, успеете что-нибудь написать, — тоном гитлеровца из СС обратилась ко мне учительница.

— Яволь, фрау Беккер, — невольно выдала я, вытянувшись в струнку, и уже потом задумалась, кто же такие гитлеровцы.

— Посмотрим, сохранится ли у вас такое же хорошее настроение к концу занятий, — прошипела учительница и демонстративно от меня отвернулась.

— Пиши хоть что-то, — ткнула меня локтем в бок Оленька. — Не дай боги, пустой лист сдашь.

Я вздохнула и начала выводить в тетради первые же пришедшие на ум слова: «Der Herbst ist eine großartige Jahreszeit». Почему-то было ужасно непривычно писать, не просто писать, а именно этой ручкой. Я никак не могла определиться с нажимом, рука уставала куда больше, чем должна была. И ещё появлялось убеждение, что раньше я писала чем-то другим. Но ведь вряд ли в гимназии разрешали писать карандашом? Отгоняя от себя неуместные мысли, я всячески пыталась сосредоточиться на сочинении, чтобы непременно найти подтверждение тому, что осень — это прекрасно.

— Фройляйн Седых, вам следовало бы внимательней относиться к урокам чистописания. С вашим отвратительным почерком вы ничего не добьётесь в жизни.

Учительница стояла около меня и с брезгливой физиономией смотрела на мою тетрадь. Причём, именно на тетрадь, а не на то, что в ней написано. Конечно, её чувства имели под собой основу: каким-то непостижимым образом я уже умудрилась испачкать чернилами край тетрадного листа, что отнюдь не пошло на пользу оформлению моего сочинения. Но ведь главное — содержание?

— Ценность мага определяется не тем, насколько он правильно и красиво пишет, фрау Беккер, — не удержалась я.

— Ваша ценность, фройляйн, как ни определяй, по всем пунктам стремится к нулю.

Аничкова угодливо хихикнула, повернувшись к нам, но фрау Беккер на неё так взглянула, что одноклассница вмиг очутилась в прежнем положении и застрочила в тетради, словно и не отвлекалась. Никогда раньше я не замечала, что спины так выразительны: у моей одноклассницы она одновременно олицетворяла трепет, уважение к учителю и прилежание. Идеальная ученица. Фрау же перевела взгляд на меня, не иначе как ожидая ответа. Я могла бы сказать, что моя ценность как мага намного выше ценности фрау Беккер как преподавателя, но это неминуемо привело бы к скандалу, а Николай вчера говорил о Похвальном листе за поведение, который после скандалов мне точно никто не даст. Поэтому я смолчала и кротко опустила глаза в тетрадь. Фрау постояла около меня самую малость, убедилась, что я не собираюсь спорить, и опять начала движение между рядов парт. Пыталась меня спровоцировать?

Не дождётесь! Я завела за ухо мешающую прядь и застрочила, старательно выводя каждую букву. Уж две странички текста про осень в городе я из себя выдавлю, особенно если писать покрупнее. Так и аккуратнее выходит. Сдала я тетрадь вовремя, даже раньше, чем часть моих одноклассниц. Оленька что-то торопливо дописывала, морща от напряжения лоб. Но и она наконец поставила точку, радостно улыбнулась и заторопилась к учительскому столу.

— Мне кажется, — доверительно сообщила она сразу, как мы вышли из класса, — что Грызельда сегодня особенно злая. Не выспалась, наверное. Она как не высыпается, всегда лютует, потому что мигрени. Поэтому и занятие сегодня не такое, как обычно. Обычно о сочинениях предупреждают, а не вот так вот.

Она возмущённо фыркнула и потрясла уставшей рукой, на которой синело пятнышко. Не одна я, оказывается, неаккуратна с чернилами. Оленька ещё долго негодовала на учительский произвол, не давший нам подготовиться к столь важному делу, как сочинение на немецком языке. Но увы, это было не единственное разочарование подруги на сегодня. На математике внезапно объявили внеплановую контрольную.

— Андрей Андреевич, — дружно возмутился весь класс, — почему нас не предупредили?

— Барышни, — бодро улыбнулся он, — контрольная совсем простенькая. Только чтобы успокоить Александру Павловну, которая очень переживает за успеваемость выпускного класса.

— И чего это вдруг Булочка распереживалась? — тихо заворчала Оленька, обречённо глядя на учителя. — Не помню, чтобы она раньше столько проверок устраивала. Неспроста это.

Ее слова тут же нашли подтверждение, когда Андрей Андреевич, не переставая улыбаться, неожиданно предложил поменяться местами мне и Аничковой.

— Я не могу там сидеть! — взвилась там. — Я с той парты ничего не увижу на доске. И вы это знаете, Андрей Андреевич.

— Это только на одну контрольную, — успокоил её тот. — И с доски разглядывать ничего не надо. Я раздам задания на листочках. Не переживайте, барышни, контрольная будет не из сложных. Вы с лёгкостью справитесь. Нет, Аничкова, ничего брать не нужно, кроме тетрадки и ручки. И вам, Седых, тоже.

Рядом чуть слышно всхлипнула Оленька, засомневавшаяся в своей способности справиться без посторонней помощи. Я ей напомнила, что мы как раз вчера все разобрали, а значит, она непременно решит всё правильно. Её-то я успокоила, а вот себя нет. По взглядам, которые бросали на меня учителя — и Грызельда, и Андрей Андреевич — было понятно, что внеплановой проверке класс обязан мне. Но если остальные от её результатов никак не зависели, то мне могут намекнуть, что состояние здоровья не позволяет полноценно отдаваться учёбе. Ох, зря Рысьина считает, что я стану более покладистой, если по её вине меня выставят из гимназии. Нужно будет узнать у Николая, можно ли где-нибудь независимо сдать гимназический курс для поступления… Куда? Куда я могу поступить, я пока не знала. Слишком мало данных. Можно сказать, исчезающе мало. Были бы деньги, проблема не стояла бы так остро. Но тех денег, что нашли в квартире, надолго не хватит. Тут поневоле задумаешься, что ограбление банка — это не шутка, а вполне себе рабочая схема для получения финансовой независимости…

Радовало только одно: контрольная действительно оказалась лёгкой. Причём оба варианта: и тот, что достался мне, и тот, на который я бросила беглый взгляд у соседки. Уверена, Оленька справилась не хуже меня, если, конечно, опять не перепутала плюс с минусом.

Урок истории ради разнообразия обошёлся без контрольной, а вот на французском был незапланированный диктант. И сам он был несложный, и милая улыбчивая учительница проговаривала текст чуть ли не по слогам, так что я была уверена, что если и сделала ошибки, то немного и не слишком серьёзные.

— Что за день такой? — возмущалась Оленька, когда мы уже получали пальто в гардеробе. — Могли бы в конце недели сделать послабление. Так нет. Теперь меня всё воскресенье будет трясти.

— Почему? — спросила я.

— Не узнаем итогов до понедельника, — вздохнула подруга. — Мучиться теперь.

— Зачем? — удивилась Строгова. — От нас ничего не зависит. Что поставят, то поставят. — Она величественно вскинула голову. — Но само по себе странно, что столько контрольных в один день. Помяните моё слово, это неспроста.

— Вдруг новую методику опробуют? — предположила Тамара, которая в отличие от Оленьки ничуть не волновалась о результатах. — Экспериментальную.

— Возможно, — нехотя согласилась Строгова.

Вылетели из дверей гимназии мы дружной толпой. Оленька сразу огляделась, но брата не увидела и несколько приуныла. Наверное, рассчитывала на ещё одно увлекательное приключение в нашей компании. Но мне и вчерашнего дня хватило за глаза, так что я попрощалась с девочками и пошла домой к Владимиру Викентьевичу. Забавно, но вчерашние занятия словно окончательно сняли пелену с моего магического зрения и теперь я уже прекрасно видела защитные плетения на доме целителя. Были они сложные, но каждое сложное состояло из более простых блоков, а группы блоков повторялись. Способы связки разнились, но от чего они зависели, я не понимала, а спрашивать опасалась: не хотелось выдавать свои умения раньше времени.

В библиотеке в этот раз я не поторопилась к выданным Владимиром Викентьевичам книжкам: всё, что могла, я из них уже вытащила, пришло время для более серьёзной литературы, которую я надеялась найти на полках. Но меня ждало суровое разочарование: ничего, касающегося магии, на полках не нашлось, только художественная литература и всякого рода справочники, которые в другое время я бы с интересом изучила. Правда, был ещё один шкаф, окутанный незнакомыми плетениями. Вот его я открыть не могла. Толстенький такой шкаф, с цельнодеревянными створками, словно по ошибке гардероб занесли вместо спальни в библиотеку. Но я была уверена, что там книги, причём именно те книги, которые мне нужны. Только как до них добраться?

Николай пришёл, когда я уже всерьёз размышляла, не попытаться ли расцепить блоки. Так, чуть-чуть, чтобы в образовавшуюся щель просунуть руку и вытащить что-нибудь. А потом всё аккуратно затянуть, словно ничего и не было. Останавливало только то, что я не была уверена, что Владимиру Викентьевичу удастся пришить мне руку на место в случае моей неудачи. Всё-таки я ни разу не видела защитные плетения в действии. Вдруг там и пришивать будет нечего? Как-никак, руки у меня только две и способностей к регенерации нет. Бояться-то я боялась, но всё больше склонялась к тому, чтобы попробовать.

— Елизавета Дмитриевна, к вам пришёл поручик Хомяков.

Сказано было вроде бы с уважением, но как-то так, что не оставалось ни малейших сомнений: в доме целителя из клана Рысьиных с неодобрением относятся к визитам представителей других кланов. Особенно таких представителей, которые любят размахивать на дуэлях саблями. И не просто размахивать, а всаживать их точно в противника. Интересно, долго ещё Юрий проваляется в лечебнице в воспитательных целях?

— Спасибо, Анна, я сейчас спущусь.

Я встала от шкафа, перед которым сидела по-турецки уже около получаса, и удостоилась ещё одного внимательного взгляда. Уверена, сегодня Владимиру Викентьевичу доложат о моём интересе к библиотечной мебели. Ну и пусть. Детские книжки я уже переросла, а на занятия в гимназии целитель мне сказал не ходить, написал справку о том, что у меня ярко выраженная нестабильность и он рекомендует отменить занятия до особого распоряжения. На самом деле, как мне кажется, он хотел, чтобы данные о моём истинном уровне остались внутри тесного круга: я, он и княгиня Рысьина. Возможно, что-то заподозрил Юрий, когда спрашивал, вижу ли я плетение от прослушки, но он, как мне кажется, болтать не будет.

В этот раз Николай обошёлся без машины, и в синематограф мы пошли пешком. Подозреваю, не потому, что здание находилось совсем недалеко, а потому, что Оленькиному брату хотелось пройтись со мной по улице под руку, не отвлекаясь на управление транспортом. Он с явным удовольствием отвечал на мои вопросы, касающиеся в этот раз городских развлечений. Выяснилось, что синематографов в городе несколько, а ещё есть несколько театров, в которые не так просто попасть. Но я пока в театр и не стремилась.


— Зачем он это делает? — удивилась я.

— Изображение на мокрой ткани чётче, — пояснил Николай.

Места у нас оказались во втором ряду. Насколько я поняла, это были одни из самых дорогих, хотя они не выглядели особо презентабельными. Слева от экрана стояло лакированное пианино, за которым сидел тапёр, развлекающий ожидающих зрителей лёгкой весёлой полькой.

Я с интересом изучала программу сегодняшнего сеанса. Тоненький листочек с витиеватой надписью поверху «Обские грёзы». Ниже был изображён медведь с киноаппаратом в лапах и шёл тест самой программы:

 (сильно захватывающая драма)

«Прибытие поезда»

«Любовь не знает преград»

«Цветение сакуры»

Зал постепенно заполнялся. Николай мимоходом бросил, что этот синематограф предназначен только для так называемой «чистой публики», здесь нет стоячих мест, которые по цене доступны даже для самых бедных.

Наконец погас свет и начался мой самый первый сеанс синематографа. Тапёр заиграл что-то разухабистое, и на экране появились лодки, заполненные под завязку мужиками, размахивающими саблями. На мой взгляд, это было не слишком предусмотрительно: в такой толчее не заметишь, как отсечёшь соседу что-то жизненно необходимое. Или он отсечёт — это уж как повезёт. И вообще, в настолько перегруженных лодках плавать опасно — того и гляди потонут. Появившиеся титры сообщили, что Разин и его ватага разгромили персов и захватили их княжну в плен. Княжну близким планом не показали, из чего я сделала вывод, что она не очень симпатичная. Но Разину и такая нравилась, он пользовался каждой возможностью, чтобы пообниматься с добычей. Возможно, потому, что других женщин в фильме не наблюдалось. Его соратники посчитали, что княжна отрицательно влияет на боевой дух командира и подбросили письмо, в котором та якобы переписывается с «принцем Хассаном». Разин даже не задумался, почему два перса переписываются на русском языке, взял — и выбросил девушку за борт, как ненужный куль. Протрезвеет — наверняка пожалеет, о чём я и сообщила Николаю в перерыве между фильмами, когда он поинтересовался, что я думаю о картине.

— Может, она выплыла? — предположил он.

— Шутите? В таком количестве тряпок сразу пошла ко дну. Да и не дали бы ей выплыть. Веслом по голове, пока Разин не видит, — и нет княжны.

— Экая вы кровожадная, Лиза, — усмехнулся он.

— Почему я? Это же не я её топила.

Обсуждение моей кровожадности сошло на нет, потому что свет опять погас и на нас поехал поезд. Кто-то в заднем ряду завопил от ужаса и бросился на выход, а солидный господин по соседству вытащил платок, вытер вспотевшую лысину и пожаловался:

— Который раз смотрю, а мне всё кажется, что несётся прямо на меня и сейчас же задавит. Бесовщина какая-то.

Третий фильм был о любви бедного парня к богатой наследнице. Они оба кривлялись, пытаясь показать глубину своих чувств, не понятых родными девушки. Зал то и дело разражался хохотом, но мне было скучно. Пожалуй, синематограф не оправдал моих ожиданий.

Порадовала только четвёртая часть. Красивые японки в национальных одеждах на фоне цветущей вишни и горы Фудзиямы. Умиротворяющая картина, за неё я простила первые три части.

На выходе из синематографа я столкнулась с учителем математики.

— Седых, что вы здесь делаете? Ученицам строго-настрого запрещено посещать синематограф.

— Андрей Андреевич, я не знала, — испугалась я, сразу представив все последствия доноса математика директрисе.

— Вы хотите сказать, что я привёл девушку на непристойное представление? — с угрозой спросил Николай, успокаивающе похлопав меня по руке.

— Я ничего такого не хотел сказать, — испугался теперь уже Андрей Андреевич. — Но в правилах гимназии…

— Думаю, всем будет лучше, если этот незначительный инцидент будет предан забвению, — столь же грозно продолжил мой спутник.

Математик устрашился ещё сильнее. Я же восхитилась. Нет, наверняка хомяки выглядят не так, как мне представлялось до этого. Во всяком случае конкретно этот хомяк должен быть пугающе большим и грозным.

— Какой инцидент? — пришла я на помощь математику. — Мы никуда не успели пройти. Нам на входе Андрей Андреевич объяснил, что по правилам гимназии я не должна посещать такие места, как синематограф.

Математик укоризненно посмотрел и махнул рукой.

— Сделаю вам послабление, Седых, — сказал он, — за отлично написанную контрольную. Конечно, там можно придраться к оформлению, но не буду. Но имейте в виду, не все в такой ситуации промолчат, так что будьте поосторожнее.

— Спасибо, — искренне поблагодарила я, понимая, на что он намекает. — А Оля Хомякова как написала?

— До понедельника никак не дождётесь? — проворчал Андрей Андреевич. — Правильно она всё написала, не переживайте.

Глава 14

Прогулка с Николаем потеряла свою прелесть, поскольку я начала переживать, не нарушаю ли ещё какие-нибудь правила, поэтому я решила сразу вернуться в дом Владимира Викентьевича.

— Извините, Лиза, кажется, я вас ненароком подвёл, — заметил Николай. — Но когда я учился, у нас не было таких запретов.

— Возможно, в женских гимназиях более строгие требования? — предположила я. — Или, как вариант, более жёсткие требования ко мне?

Николай бросил короткий внимательный взгляд и спросил:

— У вас есть основания так думать?

— Увы, — я пожала плечами. — У меня есть основания думать, что наша директриса будет счастлива, если я покину гимназию. Мне уже предлагали забрать документы. В связи с этим у меня вопрос, можно ли где-то сдать гимназический курс?

— Можно, но тогда учиться бесплатно у вас точно не получится. И придётся сдавать полный экзамен за весь гимназический курс.

Он посмотрел так, словно очень сомневался, что я сдам. Но я была уверена, что при должном усердии сдам, хотя сам по себе вариант был не очень приятный: придётся самостоятельно готовиться и сдавать в большем объёме. Но он был, что уже радовало.

— И танцы? — усмехнулась я. — Боюсь, в этом случае я окажусь несостоятельна.

— Что вы, Лиза, — Николай был необычайно галантен. — Вам не хватает только практики, недостаток которой искупает природная грация. Я с удовольствие вам помогу в этом деле.

— Вам совсем не жаль своих ног? Я на них столько потопталась, что мне стыдно вспоминать.

— Полноте, Лиза, вы же ничего не весите. Что вы там могли мне оттоптать?

— Это потому что я была не на шпильках.

— Шпильках?

— Это такие очень тонкие и острые каблуки. Как наступишь — сразу дырка. На том, на кого наступили.

— Ужас какой, — улыбнулся Николай. — Тогда хорошо, что вы были не на шпильках. Иначе это можно было бы посчитать подрывом боеспособности русской армии.

Расставаться не хотелось ни мне, ни ему, но затягивать прощание не стоило. В дом к Владимиру Викентьевичу я его не могла пригласить, а на улице стоять было неразумно: мало ли кто нас увидит и посчитает, что я опять нарушаю правила гимназии. Кстати, их стоило бы прочитать, чтобы вновь не попасть в такую глупую ситуацию, как с синематографом.

Поднялась я к себе в комнату. Там было душно и темно. Я чуть приоткрыла окно, чтобы проветрить, но не впустить осенний холод, и задумалась, не попытаться ли всё-таки вскрыть шкаф Владимира Викентьевича. Возможно, с моей стороны это была чёрная неблагодарность по отношению к приютившему меня человеку, но мне ужасно не нравилось происходящее вокруг, я чувствовала себя совершенно беззащитной. Кроме того, мне казалось, что Юрий прав и целитель многого не договаривает.

Решиться на что-нибудь я так и не успела, потому что Владимир Викентьевич вернулся домой. А поскольку горничная меня сразу пригласила спуститься в гостиную, то я обнаружила, что целитель вернулся не один. Наверное, взял работу на дом. Правда, пациент не очень в этом нуждался: Юрий выглядел столь же безукоризненно, как при нашей первой встрече, и его внешний вид ничем не напоминал о недавней трёпке рыси хомяком, о чем я подумала с удовлетворением. Разумеется, о трёпке, а не о том, что потрёпанный Юрий уже перестал казаться таковым.

— Лизанька, как же я рад тебя видеть! — жизнерадостно заявил Рысьин. — Владимир Викентьевич, вы не оставите нас наедине?

— Юрий, нам с вами не о чем разговаривать ни наедине, ни в присутствии свидетелей, — раздосадованно бросила я. — И вообще, для вас я — Елизавета Дмитриевна. И вам неплохо было бы представиться мне полностью. Сделать скидку на то, что я вас забыла. Впрочем, не настаиваю. Вспоминать вас нет ни малейшего желания, и я буду полностью удовлетворена, если вы больше никогда не появитесь на моём пути.

— Лизанька, ты так ко мне жестока.

Он встал в позу, долженствующую выражать живейшее страдание: одна рука приложена к груди, вторая — протянута ко мне. Хоть сейчас картину с него пиши. Я бы залюбовалась, будь на его месте кто-нибудь другой. Актёр, например, в соответствующей театральной постановке.

— Юрий, у меня создалось впечатление, что кто-то из нас перечитал дамских романов, и этот кто-то — не я.

— Пожалуй, я вас всё-таки ненадолго оставлю, — кашлянул Владимир Викентьевич, явно скрывая рвущийся смешок. — Но учтите, Юрий Александрович, если мнение Елизаветы Дмитриевны после разговора с вами не переменится, больше я вас в свой дом не приглашу. Елизавета Дмитриевна, прошу вас уделить этому господину пять минут.

Я обрёченно села в кресло, уверенная, что Юрий в пять минут не уложится.

— Лизанька, почему ты так ко мне жестока? — сразу начал он оправдывать мои ожидания. — И это после того, что между нами было?

— Юрий Александрович, почему вы так ко мне жестоки? — в тон ему ответила я. — И это после того, как я несколько раз вам уже сказала, что я вас не помню. А у вас нет ни малейших доказательств тому, что нас вообще что-то связывало.

— Почему же. — Он довольно улыбнулся и вытащил из внутреннего кармана кителя тонкую пачку писем, перевязанную атласной розовой ленточкой. Ленточка была мятой и не первой свежести, что косвенно намекало: наша переписка имеет долгую историю. — У меня остались ваши письма, Лизанька. Прекрасные письма, полные любви, отражающей вашу душу.

Я резко протянула руку и выдернула пачку, на что Юрий точно не рассчитывал, и пока он не опомнился, торопливо сказала:

— С вашей стороны, Юрий Александрович, так благородно вернуть мне письма. В самом деле, если уж начинать отношения с чистого листа, то он должен быть именно чистый.

— Но я не могу вам их вернуть, — всполошился он. — Это всё, что осталось у меня на память от той Лизы, которой вы были до трагического происшествия. Нежной, любящей, жертвенной.

Он протянул руку, явно собираясь забрать письма, но я не находила в себе ни нежности, ни любви, ни, тем более, жертвенности по отношению к этому типу, поэтому возвращать ничего не стала, лишь вытащила из-под сплющенного бантика картонный прямоугольник с надписью: «Лизанька Седых» и торжественно вручила её Юрию.

— Здесь чистая обратная сторона, её вполне можно использовать, чтобы написать ещё чьё-то имя. А то запутаетесь ненароком. Видите, Юрий Александрович, с вашей стороны тоже не было ничего серьёзного, если вам приходилось дополнительно указывать, с кем у вас переписка.

— Мне просто было приятно написать ваше имя, — вяло возразил Юрий.

Он повертел картонку и засунул её во внутренний карман. Вряд ли он решил сэкономить, скорее, посчитал, что выглядит глупо с таким доказательством легкомысленного отношения к нашему роману.

— Юрий Александрович, если вам больше нечего сказать, то я, пожалуй, пойду, — решила я, приподнимаясь с кресла.

— У меня есть что ещё сказать, Лиза, — довольно жёстко возразил он и активировал защиту от прослушивания.

Пожалуй, стоит задержаться. Не для того, чтобы выслушать, что там ещё придумает этот наглый представитель клана Рысьиных, а для того, чтобы изучить плетение. Пожалуй, я смогла бы его повторить… Если бы знала, как соединяются эти блоки. Рассмотреть внимательно мне сейчас никто не даст, а при беглом взгляде можно чего-то не запомнить. Хотя я всё равно попробую. В конце концов, защита от прослушивания не должна получиться убийственной для создателя, можно поэкспериментировать.

— Так вот, Лиза, — продолжил Рысьин всё тем же тоном, — Фаина Алексеевна дала добро на наш брак, но на таких условиях, что я не рекомендовал бы тебе соглашаться. Мне кажется, княгиня уже пожалела о своём опрометчивом поступке и может вернуть тебя в клан на не столь невыгодных условиях.

И тут… Я чуть на кресле не подпрыгнула от неожиданности. К сфере Рысьина приблизился тоненький полупрозрачный щуп и уверенно вклинился между деталями плетения. Так вот что делают настоящие специалисты, не рискующие своими руками! После того, как в подслушивающем куполе появилась достаточных размеров дыра, внутрь просочилось ещё одно плетение, чем-то напоминающее в магическом зрении слуховую трубку. Уверена, Владимир Викентьевич сейчас со всеми удобствами будет слушать всё, что тут говорится и что Юрий считает неподходящим для его ушей. Огорчало, что я не могу с такими же удобствами за всем этим наблюдать со стороны.

— Вы не рекомендовали бы мне соглашаться на предложение княгини, потому что никогда не собирались на мне жениться? — усмехнулась я.

— Что ты, Лизанька, я был бы счастлив, согласись ты выйти за меня, — довольно пылко ответил он. — Хочешь, поклянусь в этом? По-настоящему поклянусь, призывая магию и богов.

Я кивнула, опять с трудом оторвав взгляд от подслушивающего плетения и переведя его на Юрия. Уверенности, что я всё запомнила как надо, не было, но смотреть дольше — вызывать ненужные подозрения. К тому же стало любопытно, как Юрий будет выкручиваться. Но он выкручиваться не стал, поднял глаза к потолку, пробормотал странное архаичное выражение, в конце которого выдал:

— Жизнь мою ставлю порукой тому, что хочу получить согласие на брак от Елизаветы Седых.

После краткой паузы в небе раздалось погромыхивание, не столь быстро и не столь громко, как у княгини Рысьиной, словно боги, или кто там за них на небесах, засомневались, стоит ли подтверждать такую сомнительную клятву. А что она сомнительная, я была почему-то уверена. Что-то настораживало в формулировке. Но подумать Юрий мне не дал, встал передо мной на одно колено и взял мою руку в свои.

— Лизанька, я был бы счастлив, согласись ты на моё предложение, но не на таких условиях. Как я говорил, нам надо всего лишь немного подождать и княгиня к нам смягчится.

Взгляд его не отрывался от пачки моих писем, поэтому на всякий случай я подсунула их под себя, чтобы у него не было возможности неожиданно схватить и удрать с добычей. Почему-то подумалось, что рыси у меня доверия не вызывают ни в какой ипостаси. Правда, во второй я их не видела, но уже заранее была уверена, что тоже не вызовут.

— Встаньте, Юрий Александрович. Пока что ваша княгиня пытается выдворить меня из гимназии, — заметила я, отнимая руку. — Наверняка чтобы у меня оставались только два варианта, что делать: идти к ней на поклон или погибать с голоду.

Юрий поднялся с пола элегантным жестом, наверняка не единожды отработанным на поклонницах, и небрежно бросил:

— Полноте, Лизанька, Звягинцев тебе с голоду помереть не даст. Я, конечно, предупреждал ему не доверять, но на улицу он тебя не выбросит, не тот характер. Если уж упрётся, сама княгиня идёт ему на уступки.

— Но я не хочу, чтобы у него из-за меня были неприятности. Возможно, лучший вариант — уехать подальше?

— Возможно. — В глазах Юрия промелькнуло что-то весьма похожее на удовлетворение. — Но скрыться от княгини будет не так уж и просто.

— Вы же мне поможете, Юрий Александрович? — умоляюще спросила я, пытаясь определить, что именно его заинтересовало в моих словах.

— Конечно, — оживился он. — Лизанька, как только решишь бежать от княгини, только скажи. Помогу и деньгами, и документами.

— Документами? Но это наверняка незаконно.

— Ради тебя я готов на всё! — пылко сказал он.

— Даже бежать вместе со мной?

— Разумеется, — ответил он после совсем короткой заминки.

— Это так романтично, — сказала я, пытаясь придать своему лицу как можно более восторженное и глупое выражение. — Вы, я и тайна.

— Да, ты, я и тайна, — промурлыкал он, опять склоняясь ко мне.

— Какая тайна? — всё так же восторженно спросила я.

Юрий застыл с весьма глупым выражением лица. К сожалению, ненадолго, пришёл в себя тут же и, разумеется, выкрутился:

— Тайна нашей любви.

Пожалуй, пора этот фарс прекращать.

— Неинтересная какая-то тайна, — вздохнула я. — Юрий Александрович, выделенное вам время истекло. Скоро вернётся Владимир Викентьевич, поэтому, если у вас осталось что сказать, говорите.

— Я уже всё сказал, Лиза. — Он развеял дырявый купол. — Значит, сейчас вы меня гоните? Посмотрим, что вы скажете завтра.

Он ушёл, даже не попрощавшись с хозяином дома, который хоть и появился в гостиной почти сразу, но с гостем разминулся. А я ещё раз убедилась, что представителям клана Рысьиных неплохо было бы позаниматься с преподавателем этикета. Во всяком случае, отдельным его представителям, с которыми я уже свела знакомство.

— Представляете, Владимир Викентьевич, — пожаловалась я, — Рысьин предлагал мне с ним бежать. Говорил, что достанет фальшивые документы. Но это же противозаконно? Или я опять чего-то не помню?

— Разумеется, противозаконно, Елизавета Дмитриевна, — Владимир Викентьевич старательно делал вид, что нашу беседу с Юрием не слышал даже краем уха. — Я надеюсь, вы не согласились?

— Нет, но всё это так странно… И сам Юрий Александрович такой странный. Мне кажется, у него проблемы с головой. Но боги с ним, с Рысьиным. Владимир Викентьевич, может быть, позанимаемся?

— Пожалуй, нет, Елизавета Дмитриевна. Сделаем перерыв на сегодня. Он вам нужен.

Целитель нахмурился, явно размышляя, что же задумал Юрий. А возможно — не сообщить ли княгине о вопиющем предложении от члена её клана. Оставив его размышлять над столь сложными вещами, я поднялась к себе, где наконец-то добралась до писем, принесённых Рысьиным, но никакой ценной информации там не обнаружила. Обычные восторги молодой девушки, счастливой, что на неё обратил внимание взрослый мужчина. Думаю, Юрий знатно над ними похохотал. Мне было не до смеха, я искала хоть крупицу чего-нибудь полезного, но, видно, я с полезным раньше не дружила, поэтому и не писала, что «нам с мамой угрожают жуткие бородатые мужчины в черных пиджаках». Или писала, но как раз эти письма Юрий оставил себе на память? Я ещё раз пересмотрела письма. Вот как такое возможно? Столько слов и ни одной полезной мысли? Даже странно, что я могла подобное написать, зато становилось понятно, почему Юрий рассчитывал на быструю победу.

После ужина, на котором Владимир Викентьевич был столь же мрачен и немногословен, я поднялась в библиотеку с мыслью использовать показанное целителем плетение. Нет, он, конечно, не рассчитывал меня обучить столь полезному навыку, но если уж так получилось, грех не добраться до тщательно скрываемых сокровищ шкафа.

Создав два блока, я сразу же соединила их подсмотренной связкой, заранее переживая, что там, кроме связки, непременно было что-то ещё, не позволяющее развалиться хрупкому конструкту. Но мой не разваливался, хоть и не был столь изящен, как у Владимира Викентьевича, а напоминал скорее дождевого червяка, изрезанного лопатой и составленного в произвольном порядке. Управляемость была такой же, весьма условной. Но другого конструкта у меня не было, а руки всё так же было жалко, поэтому я решила манипулировать тем, что есть. Как там действовал целитель? Аккуратно ослаблял соединения между блоков.

Возможно, всё дело было в том, что с моим конструктом аккуратно действовать было невозможно. Или в том, что целитель оказался слишком предусмотрительным? Неважно. Главное, когда я начала расширять получившуюся дырку и уже предвкушала, как доберусь до книг, которые там находятся, на меня с потолка упала сеть и спеленала так, что я не только потеряла контроль над своим плетением и оно развеялось, но и двинуть пальцем не могла, поскольку руки оказались плотно прижаты к туловищу. Этакой мумией я и пролежала до прихода Владимира Викентьевича, попутно размышляя, что путь грабителя оказался не таким лёгким, как это виделось поначалу. В самом деле, вскрывать защиту от воров это вам не вскрывать защиту от подслушивания. Надо будет в следующий раз внимательнее осматриваться и выявлять возможные ловушки.

— Елизавета Дмитриевна, как же это вы так? — укорил вошедший целитель и дезактивировал сеть.

Поскольку я лежала на спине, то прекрасно видела, как она втягивалась в потолок. Как змея в ожидании следующей жертвы. Многоразовая, значит. Ага, вот от неё сигнальная нить идёт к шкафу. Совсем тоненькая, блёкло-зелёная, почти прозрачная. Наверное, Владимир Викентьевич приспособил под свои нужды что-то из целительских плетений по удержанию пациента. Жёсткому, но не опасному для жизни.

— Сама удивляюсь, — я поднялась с пола и начала смущённо отряхивать юбку. К ней, конечно, ничего не прилипло, но нужно же было себя чем-то занять? — Я всего лишь хотела открыть шкаф, и тут меня как спеленает…. Там, наверное, что-то ценное, если так защищено?

— Всего лишь книги по целительству. — Владимир Викентьевич задумчиво переводил взгляд с меня на шкаф, со шкафа — на потолок, а с потолка — опять на меня. — И как это так получилось, что защита на вас сработала, Елизавета Дмитриевна, если вы просто хотели открыть шкаф?

— Он не открывался. Пришлось использовать магию, — честно признала я.

— Елизавета Дмитриевна! А если бы вы мне все тут сожгли! — возмутился целитель.

— Разве у вас не включена защита? — парировала я. — Простите, Владимир Викентьевич, я не хотела напакостить.

Чувствовала я себя совершенно неблагодарной. Всё-таки, если бы не помощь целителя, ещё неизвестно, где бы я сейчас была. Конечно, он что-то недоговаривает, но так ли уж важно это что-то? С другой стороны, разве случилось бы что-нибудь страшное, просмотри я книги из закрытого шкафа и поставь их на место? Если бы не ловушка, целитель бы и не узнал об этом и сейчас не стоял надо мной символом укоризны.

— Ох, Елизавета Дмитриевна, — вздохнул Владимир Викентьевич, — надеюсь, случившееся послужит вам уроком.

— Разумеется.

— И что вы вынесли из данного прискорбного происшествия?

— Нельзя лезть туда, где стоит магическая защита.

Без должной подготовки и внимательного осмотра местности. Но последнее, разумеется, я целителю не сказала. Он и без того выглядит расстроенным, не надо оставлять его в уверенности, что это не последняя моя попытка. Почему-то мне теперь казалось жизненно необходимым залезть в этот шкаф.

Всё время до сна я провела в своей комнате, тренируясь создавать конструкт щупа. Я не исключала, что неудача случилась оттого, что я не контролировала свой конструкт в должной степени. Судя по всему, связка, которая используется для гибких конструкций чем-то отличается от той, которую я изучила на защитном плетении шкафа. К сожалению, присутствие Юрия не позволило уделить должного внимания конструкту Владимира Викентьевича и тщательно я рассмотрела только сам блок. Но если бы я уделяла больше внимания попытке целительского подслушивания, чем Юрию, то и Рысьин, и Владимир Викентьевич непременно что-нибудь заподозрили бы. Почему-то я была уверена, что совсем не в моих интересах показывать свой уровень магии.

Я уже почти отчаялась, когда до меня наконец дошло, что же надо сделать: я не только соединила блоки между собой, но и нанизала их на тонкую нить силы. И вот теперь получилось всё, как надо. Печалило только то, что создавала всю эту систему я очень медленно и малейшее нарушение концентрации сразу же развеивало конструкт. Но это было преодолимо, так что я ложилась спать в прекраснейшем настроении, намереваясь поутру продолжить тренировки.

Но проснулась я куда раньше, посреди ночи. Сначала решила, что от холода. Окно после проветривания я не закрыла, и сейчас оно распахнулось во всю ширь. Но потом… Потом я увидела напротив своей головы чужую. Светящиеся в темноте глаза с вертикальным зрачком. Уши с характерными кисточками. У меня не возникло ни малейшего сомнения в том, что в моей комнате рысь. И какая именно рысь, я тоже ни на миг не засомневалась.

Глава 15

Сразу же вспомнились Оленькины слова о том, что просьба показать вторую ипостась — очень интимная просьба, предполагающая определённую степень близости. Получается, этот гад передо мной сейчас совершенно голый, прикрытый только собственной растительностью? Он считает себя настолько неотразимым или надеется меня скомпрометировать?

— Мур, — сказал гад, вальяжно потянулся и посмотрел таким выразительным мужским взглядом, что если бы я сомневалась в личности визитёра, сейчас все сомнения непременно улетучились бы.

От всего этого я окончательно проснулась, подпрыгнула на кровати и вцепилась в шерстяной загривок. Компрометироваться Рысьиным я не собиралась, значит, о постороннего мужчины в комнате нужно было срочно избавляться, пока никто его тут не обнаружил. Туша была увесистая, но всё же я поволокла её прямиком к окну. Юрий нагло уселся на пушистую попу и всячески тормозил передвижение. Ещё и лапой попытался зацепиться за ножку кровати. Хорошо ещё, что в металлические ножки когтями не очень-то вцепишься.

— А ну-ка! — Я приподняла его в воздух и встряхнула. Охнули мы оба: я — от тяжести, он — от неожиданности. После чего я зашипела так, что Рысьина непременно бы позавидовала, услышь меня сейчас. У неё столь проникновенного шипения не получалось: — Вести себя тихо, иначе уши выкручу, усы выдеру, хвост общипаю, понял? Впрочем, общипывать там особо нечего.

Юрий оскорблённо повис в моих руках, прижав на всякий случай поплотнее уши к голове, а усы опустив трагически вниз. Что он сделал с хвостом, я разглядывать не стала, не до рысьих хвостов мне было. Доволокла я гада до окна, и тут он опять попытался задёргаться. Но одного грозного шика хватило, чтобы он окончательно перестал трепыхаться и повис в моих руках, как огромная мягкая игрушка. Набитая, к сожалению, совсем не тем, чем положено набивать такие игрушки, чтобы их могли таскать даже самые маленькие девочки. Я, конечно, девочка не маленькая, но у меня уже отваливались руки от неподъемной тяжести, а ведь это ещё надо было выбросить…

Если бы были соревнования по метанию котиков на длинные дистанции, я бы их точно проиграла. Поскольку хоть и собиралась добросить Юрия до ствола дерева у окна, моих сил хватило только на то, чтобы перевалить его через подоконник, и он с возмущённым мявом полетел вниз, где довольно грузно приземлился на кучу листьев. Мяв прервался посредине, поэтому я на всякий случай выглянула из окна, проверить, не случилось ли несчастья. Но кошак, выглядевший вполне целым, ошеломлённо встряхнул головой, задрал её к моему окну и вякнул что-то гадкое про меня и Хомякова. Владимир Викентьевич говорил, что магу необходимо тренировать самообладание, поэтому я не стала сразу портить рысью шкуру, а, чувствуя себя героиней древних анекдотов, высунулась из окна и прошипела:

— А теперь отползайте, Юрий Александрович, отползайте, пока я не зажгла шерсть между вашими ушами.

И отправила совсем маленький огонёк к его носу. Крохотный, он даже почти потух до того, как долетел до адресата. Но Юрию этого хватило: ругаться он перестал, послушно припал к земле и пополз в сторону ограды столь шустро, что все сомнения по поводу его целостности сразу пропали. И пусть мне кто-нибудь заявит, что котики плохо обучаемые — у меня будет что ответить: вы просто правильно их не стимулировали.

Юрий был простимулирован правильно, поэтому я удовлетворённо захлопнула окно, задвинула шпингалеты и с чистой совестью отправилась спать. Если в моей комнате никто не видел постороннего мужчины, значит, его там и не было. Когда я уже почти заснула, в голову пришла странная мысль: матери Николая было просто жалко выбрасывать на улицу маленького беззащитного хомячка. У меня бы тоже, наверное, рука не поднялась.

Утром о ночном происшествии снаружи не напоминало ровным счётом ничего. Ночью выпал снег, и даже если Юрию доползти до ограды не удалось, узнают об этом нескоро. Если, конечно, всё это было на самом деле, а не явилось кошмарным сном. Я даже засомневалась ненадолго, но почти тут же обнаружила на подоконнике клок шерсти. Значит, всё-таки не приснилось. Боже мой! Я невольно хихикнула: гимназистка выбросила из окна офицера русской армии. Я бы на месте Юрия молилась всем богам, чтобы это не попало в газеты, позора не оберётся. Я начинала понимать княгиню Рысьину: если в её клане таких, как Юрий, несколько, то тут не только зашипишь, тут кусаться начнешь. Ночному визитеру повезло, что я из него только выдрала немного шерсти, а не оставила без уха. Безухий оборотень потерял бы весь свой лоск. Или, напротив, стал бы выглядеть мужественней? Немного мужественности Юрию точно бы не помешало. Подумаю об этом при нашей следующей встрече.

Я собрала все улики, которые нашла в комнате, до самого крошечного волоска, и окончательно уверилась, что никто ничего не узнает. В конце концов, такой маленький комочек шерсти всегда можно выбросить незаметно.

В счастливом заблуждении я пробыла ровно до завтрака.

— Знаете, Елизавета Дмитриевна, из вас бы получилась прекрасная глава клана, — неожиданно сказал целитель.

— Почему вы так думаете, Владимир Викентьевич? — удивилась я.

— Юрий вас слушается так, как никогда не слушался Фаину Алексеевну. Во всяком случае, не припомню, чтобы он от неё отползал по-пластунски.

— Значит, вы знали, что он проник в дом! — от возмущения я отложила ложку, в которую успела уже набрать овсянки, и даже тарелку от себя отодвинула. — Знали и ничего не делали? Как вы могли, Владимир Викентьевич!

— Мне настоятельно рекомендовали не мешать вам мириться, — если он и смутился, то совсем чуть-чуть.

А ведь я понятия не имею, насколько Владимир Викентьевич зависим от Рысьиной. И если эта зависимость сильнее, чем предполагает Николай, тогда получается, что я, будучи зависима от него, в результате завишу от княгини. Но Юрия она мне не навяжет ни в каком виде!

— Во-первых, для того, чтобы с кем-то помириться, нужно с этим кем-то сначала поссориться. Я с Юрием… Александровичем не ссорилась, я его знать не знаю и знать не хочу, если вы понимаете, о чём я. А во-вторых, о каком примирении может идти речь с голым мужчиной в спальне, сами подумайте.

— Почему с голым? — нахмурился целитель. — Мне обещали, что он не выйдет из облика рыси.

— Он и не вышел. Но я-то знала, что он на самом деле голый, а значит, ему нечего делать в моей спальне. Мало ли что могло случиться.

— Уверяю вас, Елизавета Дмитриевна, если бы вам что-то угрожало, я бы вмешался.

— То есть то, что он торчал в моей спальне в виде рыси, меня ни в коей мере не компрометирует? — подозрительно уточнила я. — Я не так давно узнала, что просьба показать второй облик не совсем прилична и допустима только при близких отношениях.

— Вы же не обращались к нему с такой просьбой, — улыбнулся целитель. — Вот если бы обращались или, не дай боги, приглашали бы к себе в спальню, тогда да, можно было говорить об отсутствии приличий.

— И всё равно я уверена, что вам следовало вмешаться ещё до того, как он появился на подоконнике в моей комнате, — упрямо возразила я. — Зачем он вообще полез ко мне?

Причём полез даже без розы в зубах или завалящей коробочки конфет. Посчитал, что лучший подарок даме — он сам?

— Фаина Алексеевна была уверена, что его второй облик окажется для вас притягательнее и заставит забыть размолвку.

— Фаина Алексеевна так беспокоится о Юрии Александровиче?

— Фаина Алексеевна беспокоится о вас обоих.

— Пусть она за меня не беспокоится, — раздосадованно бросила я. — Да и за Юрия Александровича ей беспокоиться не стоит. Вы говорили, что он в оппозиции к княгине. Я бы за такую оппозицию не переживала, мне было бы за неё стыдно.

— Будете главой клана, заведёте такую оппозицию, какую захотите, — миролюбиво предложил целитель. — Или воспитаете, чтобы точно стыдиться не пришлось. А уж со своей оппозицией Фаина Алексеевна сама решит, что делать.

Наверное, целитель прав, и глава должен заботиться обо всех членах клана, даже тех, кто выступает против него. И всё же выгонять из клана внучку, чтобы потом пристроить её оппозиционеру, странно даже для Рысьиной. Разве что Юрий эту самую оппозицию возглавляет… Хотя вряд ли Юрий. Глуповат он для этого. Разве что его отец… Я посмотрела на целителя, поняла, что он ждёт от меня какого-то вопроса, и решила из вредности больше ни о чем не спрашивать. Мне нет дела до клана Рысьиных, а им не должно быть дела до меня. Я невозмутимо придвинула к себе тарелку и начала аккуратно перекладывать её содержимое в рот, попутно размышляя, как бы выпросить у целителя пару занятий по защитной магии.

Возможно, тем, что я ничего не спросила, я разочаровала Владимира Викентьевича, поскольку он опять отказался со мной заниматься. Сказал, что занят и предложил самостоятельно повторять, то, что мы с ним уже изучили. Правда, уточнил, чтобы я это ни в коем случае не делала в библиотеке. И вообще без него в библиотеке не появлялась во избежание новых срабатываний защиты. После чего ушёл в лечебницу. Во всяком случае, именно это он сказал мне, а куда он ушёл на самом деле, кто знает. Вдруг к княгине разрабатывать новые планы по примирению меня с Юрием? В конце концов, у того оба уха остались целыми, может рискнуть одним.

Литература из шкафа целителя стала казаться ещё заманчивей, но горничная с деловым видом шныряла по коридору, совершенно не опасаясь того, что от тщательного протирания облезут рамы картин. Или опасалась и именно поэтому размахивала метёлкой из перьев на некотором отдалении от объекта и только при моём появлении?

Мучиться от ничегонеделания я не стала, приготовила домашнее задание на завтра, пересмотрела учебники и решила, что нужно в первую очередь восполнять пробелы по истории. Не знать свою историю — это не просто необразованность, это вопиющее неуважение к предкам. Но не успела я углубиться в изучение внешней политики при Владимире I, как в комнату вихрем ворвалась Оленька.

— Что делается, что делается! — затараторила она. — Представляешь, Рысьина прислала папе письмо, в котором потребовала, чтобы Коля к тебе не приближался. Мол, нельзя ухаживать за чужой невестой да ещё и водить в разные сомнительные места. Это говорит о плохом воспитании и вообще…

Не зря, ох не зря мне ночью показалось, что Юрий говорит гадости про Николая. Он их не только говорил, он их донёс до княгини, а та решила: не пропадать же добру — и адресно переслала. Бедные Хомяковы, теперь у них из-за меня наверняка будут неприятности.

— А поскольку с Колей вы нигде не были, кроме нашего дома, получается, что сомнительным местом Рысьина назвала наш дом, — кипела возмущением Оленька, как чайник, забытый на плите. — Это такое неуважение, что дальше некуда.

— Думаю, она имела в виду совсем не ваш дом, — вздохнула я, понимая, что Николай не стал рисковать, сообщая сестре, что в кино я ходила без неё. — Мы вчера были в синематографе.

— Вы с Колей? — Оленька округлила глаза, сначала удивлённо, потом обиженно, потом восторженно. — Ой, значит, у вас действительно роман, да?

— Вряд ли можно считать романом один-единственный выход в кино, — возразила я. — Да и если считать, то он наверняка уже закончился. Твоим родителям вряд ли понравится обострение отношений с Рысьиными.

— Ха, папа сказал: «Увели у Рысьиных одну невесту, уведём ещё одну», — гордо бросила Оленька, столь похоже имитируя родителя, что перед глазами как живое встало лицо Петра Аркадьевича, довольно подмигивающее собеседнику. — Кто такие Рысьины, чтобы их бояться? Кошки общипанные! Будут они нам угрожать. Наше — это наше. Нечего на наше пасть разевать, без зубов можно остаться.

Она воинственно вздёрнула носик, словно именно она этой ночью ощипывала Юрия, встав на мою защиту. Да уж, Оленька точно не поняла бы желания Владимира Викентьевича примирить меня и Юрия

— Оля, мы просто сходили один раз в кино. Какая невеста?

— Ты сейчас хочешь меня оскорбить, намекая, что брат мог ухаживать за девушкой с бесчестными намерениями? — встопорщилась она. — То есть не меня, а вообще всех Хомяковых? Что у нашего клана нет понятия чести?

— Что ты, я совсем не про это, — попыталась я увильнуть от близящейся расправы.

— Тогда про что? Про то, что ты собиралась поиграть Колиными чувствами и вернуться к Рысьину? Или вообще роман был просто для того, чтобы Рысьин взревновал? То есть ты невеста Рысьина, так, что ли?

Оленька на меня наступала, грозно размахивая кулачками. Я отступала к стене, размышляя, лучше согласиться, что я Колина невеста, или попытаться удрать, пока меня не вышвырнули в запале в окно, как я давеча поступила с Юрием. То, что кажется правильным по отношению к другому, не всегда является таковым, когда примеряешь на себя. В окно категорически не хотелось.

— Я про то, что твой брат мог сводить меня в кино из жалости, — наконец я нашла нужное оправдание. — Как подругу сестры, одинокую сироту.

— Из жалости в кино не водят, — несколько успокоилась Оленька. — Из жалости только милостыню подают.

— Это тоже можно считать милостыней, в некотором роде, — намекнула я.

— Можно было бы, если бы мы были с ним обе. А если он пригласил тебя одну — значит, ухаживает, и точка!

Она посмотрела так, что я сочла, что лучше всего с ней согласиться. Пусть уж с ней сами Хомяковы разбираются, им привычнее. В конце концов, прямо сейчас меня под венец никто не тащит, может, не потащат и дальше: Николай ни разу не говорил о своих планах, а то что думает Оленька, думает только она.

— Но сейчас о письме Рысьиной рассказываешь мне ты, а не Николай, — всё-таки заметила я, пока подруга не начала строить планы за брата.

— Да они с папой вообще решили ничего тебе не говорить, чтобы не расстраивать, — небрежно ответила Оленька. — Но я считаю, куда больше расстраиваешься, тогда, когда узнаешь, что тебе что-то не рассказали. Причем такого, что касается непосредственно тебя, правда?

— Правда, — согласилась я. — И что теперь?

— Будем возвращать тебе память, — уверенно сказала подруга. — Потому что Николай думает, что вдруг ты внезапно вспомнишь, что на самом деле влюблена в Юрия Рысьина. И что тогда?

— Ужас какой… Я такого точно не вспомню, — открестилась я.

Говорить, что нас теперь не связывает даже ленточка на пачке писем, которые я забрала у Юрия, я не стала, поскольку Оленьку это точно бы настроило на подозрительный лад. Если были письма, то мало ли какие опрометчивые обещания я могла дать Рысьину.

— А вдруг? Нехорошо получится.

Я была уверена, что если вспомню, что была влюблена в Рысьина, то мне будет не нехорошо, а стыдно. Но само возвращение памяти с лихвой бы компенсировало это неудобство. Если, конечно, предложение Оленьки реально, а не плод её фантазии.

— Как вы думаете мне помочь, если целители оказались беспомощны?

— Помнишь, Строгова предлагала правильно обратиться к богу, который забрал память?

— Помню, — согласилась я, недоумевая, куда она клонит. — Но забрал же не бог, и целители единодушно утверждают, что ничего вернуть не смогут.

— То, что не сможет лучший целитель, сможет самый слабый бог, — убеждённо сказала Оленька. — А у нас покровитель рода не из слабых. Поэтому, если самый сильный из рода обратится с просьбой, бог может откликнуться.

— А может не откликнуться.

— Чаще всего так и бывает, — не стала обнадёживать меня Оленька. — Но просить будет Коля, а он отмечен Велесом, так что вероятность отклика выше, особенно в семейном святилище. Поэтому собирайся, мы едем за город. Только Владимиру Викентьевичу говорить ничего не надо, это тайна.

— Я должна буду войти в ваш клан? — подозрительно уточнила я.

— Ты что! — возмутилась Оленька. — Только если сама захочешь и не вспомнишь, что у тебя обязательства перед кем-нибудь.

Но мордашка у неё была такая, что сразу стало понятно: уверена, что непременно сама захочу, потому что Хомяковы — это Хомяковы, а не какие-то там Рысьины.

Глава 16

Возможно, ехать с Хомяковыми было совершенно непредусмотрительно, но я посчитала, что если есть хоть минимальный шанс вернуть память, стоит им воспользоваться. Даже если выяснится, что у меня был роман с Рысьиным на самом деле, я это как-нибудь переживу. Главное — чтобы его не было дальше. Пока мне ужасно не хватало информации. Той самой информации, что постепенно накапливает любой ребёнок, поэтому к моему возрасту уже прекрасно ориентируется в обществе, не боясь сказать или сделать что-нибудь не то.

Возможно, Владимир Викентьевич был бы резко против моей поездки и как целитель (мало ли как повлияет на моё состояние запланированное мероприятие), и как член клана Рысьиных (мне всё больше казалось, что он не столько действует в моих интересах, сколько придерживается плана княгини). Но Звягинцева поблизости не было, поэтому никто не сказал твёрдого нет перед тем, как я села в машину. Разумеется, на заднее сиденье рядом с Оленькой. Но если бы целитель и был, всё равно вряд ли послушалась бы, слишком сильным было моё желание знать.

— А долго придётся ехать? — уточнила я только тогда, когда мы покинули город и машина бодро катила по уже примятому снегу на дороге.

Несмотря на примятость снега, дорого вовсе не была оживлена. Что там оживлена — на ней не было видно никого, кроме нас. Этакая пустынная трасса, уходящая в никуда, а если мы отъедем чуть подальше, ещё и исходящая из ниоткуда.

— Часа два, — радостно сообщила Оленька. — Если ничего не случится.

В отличие от меня, она ни о чём не переживала, знай вертела головой направо-налево. И что только хотела увидеть? Я пока ничего интересного не замечала, разве что снег укутал ещё не все и кое-где из под него виднелись неприятные темные проплешины.

— А что может случиться? — уточнила я несколько нервно.

— С нами же Коля, — удивилась Оленька. — Значит, не случится ничего.

Машина, словно дождавшись именно этих слов, тут же радостно расчихалась, задёргалась и остановилась. Я оглянулась. Город выглядел уже невнятным серым пятном, пешком до него добираться придётся несколько часов. Разве что кто-то подвезёт…

— Коля, как же так! — искренне возмутилась Оленька. — Ты же собирался нас везти, должен был всё проверить. Не зря папа говорил, что лошади надёжнее.

— Спокойно, всё будет в порядке, — бодро ответил Николай, который уже раскрыл капот и ковырялся в загадочных машинных внутренностях.

— Бензин закончился? — подозрительно уточнила Оленька.

Коля посмотрел так, что будь на её месте кто-нибудь другой, менее устойчивый, точно сразу бы обратился во вторую ипостась и попытался спрятаться, благо размеры хомяков позволяют это сделать без особого труда. Но Оленька либо была уже давно натренирована такими взглядами, либо сама умела смотреть не хуже, она не стушевалась и вполне серьёзно продолжила:

— Или колесо лопнуло?

— Если бы лопнуло колесо, мы бы это почувствовали, — попыталась я её урезонить. — Давай не будем мешать Николаю.

Он благодарно мне кивнул и опять начал возиться с железками. Оленька же на меня уставилась в полнейшем недоумении.

— Разве я мешаю? Я помогаю по мере сил и возможностей.

— Как-то у тебя с ними не сложилось, — пробурчал Николай.

— С кем?

— С силами и возможностями.

Оленька оскорблённо фыркнула, но выпрыгивать из салона и доказывать, что только её мозги и руки способны помочь в починке машине, не стала. Напротив, повернулась ко мне, пихнула в бок и сказала:

— Неплохо бы тебе тоже чем-нибудь помочь.

— Всё, что могу сделать для починки, — это протереть лобовое стекло или колесо попинать.

— Зачем пинать колесо? — удивилась Оленька, и даже Николай отвлёкся от попыток реанимации машины.

— Традиция, — пояснила я, недоумевая, откуда она вообще появилась в моей голове.

— А-а-а, — понятливо протянула Оленька. — Тогда, конечно, пинай, а то просто так Коля очень не любит, когда к автомобилю неуважительно относятся.

И она на полном серьёзе потащила меня из машины пинать колёса. Николай протестовать не стал, но всё же я посчитала, что с этим важным делом Оленька справится и без меня, сама же с интересом уставилась в открытый капот. Увиденное впечатляло.

— Не думала, что в автомобилях тоже используется магия. А для чего это?

— Магия? — удивился Николай. — Вы о чём, Лиза?

— Но как же… — Я указала на слабую дымку, окутывающую металлический цилиндр неясного назначения. — Вот тут работающее плетение…

— Где? — Оленька отвлеклась от колёс и вклинилась между нами. — Ничего не вижу.

И я даже не успела испуганно ойкнуть, как она деловито потыкала пальцем, сразу измазав его в чём-то тёмном и резко пахнущем. Палец проходил сквозь дымку и ничуть при этом не менялся. Сразу видно, что ей Владимир Викентьевич лекцию по магической безопасности не читал, иначе бы она пальцы куда попало не совала.

— Ты и не должна ничего видеть, ты же не маг, — заметила я.

— Здесь не должно быть никаких магических частей, — уверенно сказал Николай. — Лиза, вы можете это… изъять?

Изъять что? Я задумалась. Вряд ли изъятие этого металлического цилиндра пройдёт без потери машиной двигательных качеств, наверняка он и без магической добавки весьма важен. Значит, плетение нужно отключить. Конечно, ломать не строить, но нужно же сломать так, чтобы с плетением окончательно не сломался автомобиль, а то мы на дороге застрянем до утра. Вдруг запуск моего кривого щупа приведёт к взрыву? Нет, так не пойдёт. С другой стороны, плетение же было на что-то нанесено? Ковыряться в чужой машине вряд ли бы кто-то долго рискнул, поэтому, скорее всего, нанесено не на саму деталь, а на что-то рядом. И чем больше я всматривалась, тем больше мне казалось, что источник магических возмущений не сам цилиндр, а что-то за ним. Разглядеть ничего не удавалось, поэтому я всё же решилась провести рукой и нащупала небольшую металлическую бляшку. Быть может, это тоже нужная часть цилиндра? Но я нажала посильнее, и она сдвинулась, сначала в сторону, а потом я потянула её вверх, и вскоре в моей руке лежала круглая магнитящаяся пластинка, продолжавшая фонить во все стороны. Теперь я могла разглядеть, что работала не вся конструкция, а только часть. Вторая была неактивна, но, скорее всего, именно она выступала в роли маяка, по которому машину выключили.

Я отошла подальше от капота, Николай крутанул рычаг, и автомобиль опять мерно заурчал.

— Диверсия, значит, — мрачно сказала Оленька. — Наверняка Рысьевы. Рассчитывают, что мы сейчас помучаемся-помучаемся и вернёмся ни с чем. Нет, так это нельзя оставлять. — Она злобно фыркнула и почти сразу нашла, на что выместить злость: — Лиза, давай я это сломаю.

И протянула этаким требовательным жестом руку, в которую я ничего не вложила. Но не потому, что сомневалась в способности Оленьки сломать хоть мелкую, но железку, а потому что даже не подозревала, что случится, если эта железка вообще сломается.

— Лиза, но нельзя же это выбросить просто так, целым, — начала уговаривать меня Оленька. — Вдруг оно отравит всё вокруг дороги? Значит, нужно сначала сломать, а потом выбросить.

— Лучше выключить, — предложил Николай. — Оно же продолжает работать, так?

— Продолжает, — согласилась я. — Но я понятия не имею, как выключать.

— Я же предлагала сломать, — возмутилась Оленька. — Почему меня никто никогда не слушает?

— Потому что сломать мы всегда успеем, — не согласился Николай. — Мало ли для чего Лизе может потом понадобиться эта штука? И что она будет делать со сломанной?

— Зачем Лизе этакая пакость? Сломать и выбросить, — не унималась подруга. — Пока ничего плохого не случилось. — В крайнем случае выбросим просто так, не ломая. Но выбросить надо непременно. Работающая магическая пакость под боком — это всё равно что заложенная мина. Мин нам не надо.

— Кто-то едет, — неожиданно сказал Николай. — Вот сейчас и узнаем, кто подбросил нам магическую мину под бок.

Действительно, от города к нам направлялась пролётка. Кто там был, пока не было видно, но я была уверена, что это Владимир Викентьевич. Конечно, по силуэту сложно было сказать, и не у одного его была такая пролетка, и всё-таки…

— Ох и не поздоровится этому кому-то, — мечтательно сказала Оленька.

— Ничего не говори, — неожиданно даже для себя предложила я. — Мы ничего не знаем. Машина неожиданно остановилась и так же неожиданно завелась. Сейчас я попытаюсь отключить.

Собственно, а почему не попробовать чуть распустить нити, связующие блоки? Тогда точно не будет работать как надо. Думаю, даже без щупов обойдусь, всё равно они у меня косые донельзя. Рвануть ничего не должно, и ловушку здесь тоже некуда засунуть: два простых блока, один — для отключения, один — для маячка, как я думаю.

— Ой, и с другой стороны кто-то едет, — обрадованно сообщила Оленька. — Вот будет смешно, если они оба к нам.

Артефакт я благополучно сломала и даже без всяких световых и шумовых эффектов, поэтому с интересом уставилась и на второй приближающийся к нам транспорт, тем более что о своём приближении он сообщал на расстоянии грозным машинным рыком. Сдаётся мне, что это автомобиль Шитова и около нас вскоре состоится встреча двух недружелюбно настроенных целителей.

— Может быть, поедем дальше? — предложила я.

— Нет уж, дождёмся, — проворчал Николай. — Хочется посмотреть в глаза тем, кто портит чужие автомобили.

Он попинал колесо, рядом с которым стоял. Но особо сильно попинал: так только, чтобы соблюсти традицию, которую я неожиданно ввела. С другой стороны, пинать колёса нужно у неработающего автомобиля, иначе это уже не традиция, а варварство. Или вандализм, если пинать слишком сильно.

— Ещё неизвестно, они ли это, — возразила я.

Но Хомяковы посмотрели на меня так, что я почувствовала себя скорбной разумом. Впрочем, я и без них очень часто чувствовала себя таковой, так что чувство было уже привычным, почти родным. Тем временем оба транспортных средства приближались, и я убедилась, что была верна в своих предположениях. Навстречу друг другу действительно ехали Звягинцев и Шитов. Владимир Викентьевич добрался до нас чуть раньше.

— Елизавета Дмитриевна, как же так! — возопил он. — Не с вашим здоровьем совершать столь длительные автомобильные поездки. — И не в такой компании.

— И чем это вам не нравится моя компания? — возмутилась Оленька. — Мы с Лизой уже дружим столько лет, и Ольга Станиславовна ничего не имела против нашей дружбы.

— Но вы же не только вдвоём, — возразил Владимир Викентьевич. — Не надо давать повода для ещё одной статьи, если Елизавета Дмитриевна собирается доучиться в гимназии, а не отчислиться из неё за недопустимое поведение.

— Статьи? Какой ещё статьи? — похолодела я.

Владимир Викентьевич раскрыл саквояж, порылся в нём и вытащил уже изрядно помятую газету, которую молча протянул, показав пальцем нужное место.

«В Ильинске нынешним утром состоялась дуэль между подпоручиком Х. и поручиком Р. Поединок закончился ранением поручика, который был отправлен в клановую лечебницу для восстановления. Оба они принадлежат к известным кланам, и у барьера оказались из-за столкновения на почве ревности. По слухам, невеста поручика Р. оказывала знаки внимания подпоручику Х».

Почему-то вместо «подпоручик Х.» я постоянно читала «подпоручик Икс», представляя некое загадочное лицо в маске Зорро, в чёрном плаще и со шпагой, необходимой для того, чтобы вершить справедливость.

— Да, Булочке точно не понравится, если напишут, что дуэль была из-за гимназистки С., — сочувственно сообщила Оленька, читавшая вместе со мной.

— Дуэль была не из-за меня, — жалобно возразила я. — И вообще, я вовсе не невеста Рысьина.

— Будете в случае чего судиться с журналистом? — поинтересовался Владимир Викентьевич. — Хорошо хоть даже инициал невесты не указали, а то, Елизавета Дмитриевна, как правильно заметила ваша подруга, «гимназистка С.» оставила бы весьма мало простора для воображения. Не так много в городе найдётся таких гимназисток. Не хотел вас расстраивать, но ваше поведение, знаете ли, может привести к весьма печальным последствиям для вас самой. Скажите на милость, к чему вам понадобилась загородная прогулка при таких обстоятельствах?

Целитель поправил сползшую на лоб шляпу. Не иначе как от возмущения сползшую, поскольку раньше, сколько я его в ней ни видела, она всегда сидела жёстко, словно приклеенная. А теперь, наверное, Владимир Викентьевич потерял контроль и… Додумать я не успела, поскольку машина Шитова наконец до нас доехала и не только доехала, но и остановилась. Сам же военный целитель лишь слегка привстал и чуть небрежно бросил:

— Добрый день, дамы и господа.

И шляпу приподнял, как воспитанный господин, которому хочется спросить: «А что это вы тут делаете, а?», но положение обязывает к вежливости, а значит, ответ на свой вопрос придётся получать обходными путями. Ни он, ни Владимир Викентьевич не выказывали ни малейшего интереса к капоту машины Николая, словно то, что там мерно урчал мотор, совершенно не заслуживало внимания. Впрочем, и тому, что мы никуда не едем, тоже никто не удивлялся. Но на приветствие Шитова все ответили учтиво, и даже Оленька не стала бросаться в бой, чтобы выяснить, не он ли таинственный вредитель, хотя задумчивый взор по очереди переводила с него на Владимира Викентьевича. Наверное, просто пока не могла решить, кого обвинить. А потенциальные обвиняемые вовсю обменивались впечатлениями о прекрасной погоде, не показывая интересов за рамками пустого ни к чему не обязывающего разговора.

— Владимир Викентьевич, вы решили вывезти свою подопечную на загородную прогулку? — наконец не выдержал Шитов. — Пока не совсем холодно, но воздух уже бодрит и проясняет ум?

— Мы хотим обратиться к Велесу и попросить его вернуть Лизе воспоминания, — ответил Николай, которого задержка уже явно тяготила.

— Здесь? — удивился Шитов. — Не самое подходящее место. И не самая хорошая идея.

— Почему здесь? — обиженно надулась Оленька. — В нашем клановом святилище. И чем это вам не нравится идея?

— Боги редко отзываются. А что они запросят за помощь, вам никто не предскажет, — пояснил военный целитель. — И с кого. И опять же, вы собираетесь взывать в клановом святилище и просить не за члена клана. Не слишком разумно.

— Вот именно. — Владимир Викентьевич явно обрадовался поддержке. — Я тоже пытаюсь убедить молодых людей, что они совершают глупость за глупостью.

— С другой стороны, они же пригласили вас, коллега, — задумался Шитов, — значит, не совсем безнадёжны. Вы не пустите дело на самотёк и присмотрите за ними, не так ли? А вероятность отклика всё же есть. Пусть незначительная, но есть. Нет, положительно, Владимир Викентьевич, идея заслуживает внимания.

Владимир Викентьевич явно посчитал это предательством, но своё возмущение выдал лишь выразительным покашливанием и вступать в спор с превосходящими силами противника не стал. Но мне кажется, Константину Филипповичу ещё припомнят эту перебежку во вражеский стан.

— Тогда не буду вас больше задерживать, — решил Шитов. — Владимир Викентьевич, я рассчитываю на ваш рассказ о результатах.

Он опять приподнялся, имитируя прощальный поклон и властно постучал по плечу водителя. Тот понял начальника совершенно правильно, и шитовская машина мягко тронулась с места.

— Может, мы тоже вернёмся в город? — предложил Владимир Викентьевич, с тоской глядя на удалявшегося коллегу.

— Вам же выдали поручение, — уничижительно бросила Оленька. — Рассказать, как всё пройдёт. Так что придётся вам дальше ехать с нами.

— У меня свой экипаж, — холодно возразил смирившийся целитель. — Елизавета Дмитриевна, пересядьте ко мне. Не то чтобы я не доверял этим милым молодым Хомяковым, но для вашей репутации так будет лучше. Мы поедем за вашими друзьями. И не спорьте.

Если целитель рассчитывал, что автомобиль не тронется с места, то его расчёты не оправдались, и вскоре мы ехали за хомяковской машиной, а Владимир Викентьевич набросил мне на ноги меховую полость и завёл неторопливую, но очень неприятную речь о том, что своими необдуманными поступками я могу весьма осложнить собственную жизнь, которая и без того не казалась сладкой.

Глава 17

Загородный дом Хомяковых охранялся намного серьёзнее городского. Если правда, что в клане Хомяковых не было мага, значит, приглашали постороннего, поскольку защитных плетений было много, и достаточно разнообразных. Можно сказать, на все случаи жизни: от огня, воды и лихих людей. Впрочем, учитывая удалённость, должна признать, что никакая предосторожность не лишняя. Хомяковы думали наверняка так же, поскольку даже сторожка на въезде оказалась с окнами, больше всего похожими на бойницы. Я покосилась на Владимира Викентьевича, но тот беспокойства не выказывал, лишь с интересом оглядывался. Посмотреть, и правда, было на что. Дом был большим, куда больше городского. Туда с успехом поместились бы все ильинские лечебницы, если не в главную постройку, то уж остатки непременно бы распихали по многочисленным мелким флигелям на территории. Там даже оранжереи были, причём много и действующие, поскольку через стекло что-то ярко зеленело, подсвеченное лампами. Электрическими? Отсюда не очень хорошо видно, но весьма на то похоже.

— Ананасы выращиваете? — попыталась пошутить я.

— Не только, — гордо сообщила Оленька. — У нас много чего растёт. Те же лимоны у нас только свои, самые лучшие сорта. А уж персики… персики куда лучше рысьинских.

— Вот уж нет, барышня, — запротестовал Владимир Викентьевич. — Персики Рысьиных вне конкуренции.

— Вот уж да, — отрезала Оленька. — Наши и крупнее, и слаще. И не спорьте!

Целитель спорить не стал, лишь насмешливо посмотрел. Имел ли он возможность сравнить или априори считал рысьинское лучшим? Скорее второе: вряд ли посторонним целителям доводилось дегустировать хомяковские фрукты, а вот Оленька, напротив, могла что-то попробовать у нас и сделать вывод. Если, конечно, княгиня снисходила до того, чтобы присылать нам с мамой фрукты из своих оранжерей. Не слишком она походила на щедрую благотворительницу.

— А всё почему? — продолжила развивать успех подруга. — Потому что, когда всё делаешь с любовью, всегда получается лучше. А маменька, если уж чем занимается, то только с любовью.

Владимир Викентьевич опять промолчал, лишь выразительно посмотрел на брата с сестрой и хмыкнул столь ехидно, что даже сомнений не осталось: лучшим результатом любви Анны Васильевны он считал её детей, а никак не оранжерейные успехи. Но Хомяковы либо сделали вид, что не заметили, либо действительно не обратили внимания на мнение целителя, высказанного столь неявно, поэтому тему не поменяли.

— А всё началось с клубники, — заметил Николай. — С клубники, которую мама весьма любит, и одной маленькой оранжереи. А теперь это огромнейший комплекс, в котором чего только нет. Если вы захотите, Лиза, я вам всё покажу.

— Мы сюда приехали не за этим, — возразил Владимир Викентьевич, видя, что я уже почти готова согласиться. — Нам ещё в город возвращаться, и желательно — засветло. Не надо затягивать наш визит. Я отвечаю за Елизавету Дмитриевну.

И сурово посмотрел, словно действительно был моим ближайшим родственником, от которого я зависела. Нет, от Владимира Викентьевича нужно съезжать. Жить за его спиной, конечно, удобно, но его опека сильно мешает. Во всяком случае, в последнее время.

— В любом случае дальше пойдём только мы с Лизой. — Николай нехорошо прищурился, глядя на целителя. — Вас, Владимир Викентьевич, я в клановое святилище не приглашаю.

— Но… — запротестовал было целитель.

— Не приглашаю, — повторил с нажимом Николай. — Оля, распорядись, чтобы Владимира Викентьевича напоили чаем.

— Пойдёмте, Владимир Викентьевич, — Оленька уцепилась за рукав целителя. — Персиков не обещаю, но варенье наше непременно к чаю подадут. И оно точно лучше того, что вам могут предложить у Рысьиных.

— А если я не хочу чаю? — Владимир Викентьевич пытался освободиться, но Оленька уже уверенно тянула его к главному дому.

— Тогда попрошу принести вам что-нибудь покрепче. Вы что предпочитаете? Коньяк? Водку? Или домашние наливочки? У нас и ликёры есть, не волнуйтесь, всякие разные есть, вам понравится, — тараторила Оленька, таща жертву за собой, как маленький бульдозер. — вам остается только выбрать, что вы будете пробовать.

С Николаем же мы почти тут же свернули за угол одного из флигелей, но судя по тому, что голос Оленьки удалялся, Владимиру Викентьевичу отделаться от неё не получилось. Разделяй и властвуй. Смотрю, этим принципом Хомяковы овладели в полной мере. Во всяком случае, в той части, которая касается разделения.

— Владимир Викентьевич потом опять скажет, что ваша компания меня компрометирует, — усмехнулась я.

— Не скажет. Он прекрасно понимает, что в клановом святилище одного постороннего и то много, — серьёзно ответил Николай. — Нарушается настройка, и Велес может не откликнуться. Поэтому чем дальше он от нас будет, тем лучше. Не волнуйтесь, Лиза, он ничего такого не подумает, пусть и сильно сомневается в успехе.

Мы шли по расчищенной дорожке, хотя я не видела никого, кто бы этим мог заниматься. Вообще ни одной живой души во дворе не было. Даже привратник, распахнув ворота и впустив хозяйскую машину, тут же скрылся в сторожке. Но дом, куда Оленька повела Владимира Викентьевича, выглядел обжитым. Во всяком случае я заметила силуэты любопытствующих в окнах. Надеюсь, на улицу они не выходят не потому, что боятся солнечного света, но проверить все-таки стоит до того, как придется сводить с ними близкое знакомство.

— Николай, а вампиры в Ильинске или окрестностях есть?

— Вампиры? — удивился он. — Вампиры — это сказки, Лиза.

— Оборотни не сказки, а вампиры, значит, сказки, — проворчала я.

— Вампира я ни одного не видел, а оборотня наблюдаю каждый день, когда бреюсь, — парировал Николай.

По оборотням у меня самой сомнений уже не было, поскольку одного я даже наблюдала в животной форме и сейчас порадовалась, что об этом никто не знает, а то бы с Николая сталось вызвать Юрия ещё раз, а с неизвестного журналиста — написать статью уже с указанием «гимназистки С.». Хорошо, что я вовремя выбросила лишнее из своей комнаты. Юрий, конечно, рысью весил немало, но весь он столько, сколько весил человеком, я бы его не то что из окна не выбросила, я бы его туда вовсе не дотащила.

— А как получается, что вес человеческой и животной формы разный? — спросила я. — Материя же не может браться ниоткуда и уходить в никуда.

— Эфирное тело, — пояснил Николай. — На время оборота лишнее уходит туда. Если, конечно, можно говорить о том, что у меня есть что-то лишнее.

И он весьма хитро на меня посмотрел, наверняка рассчитывая, что я сразу начну убеждать, что уж у кого у кого, а у него нет ничего лишнего и быть не может. Но я не Оленька, на такое не ведусь, поэтому невозмутимо ответила:

— Не знаю, я ведь не видела вашего зверя, Николай.

И чуть не захихикала, представив этого самого зверя. Уверена, из лишней материи Николая можно сделать целую хомячью армию, устрашающую врага острыми зубами и грозным писком. Потом мне пришло в голову, что мой спутник может посчитать мои слова намёком на что-то неприличное (боже, как сложно с этими оборотнями), но я даже не успела испугаться, как он неожиданно сказал:

— Мы пришли, Лиза. Прошу вас ничего не говорить внутри до тех пор, пока не придёт время.

— А когда оно придёт? — немного нервно уточнила я, не отрывая взгляда от внезапно возникшего перед глазами строения. Вроде бы только что здесь была пустота, и вдруг, словно по мановению волшебной палочки, она заполнилась.

— Вы поймёте.

Святилище выглядело как небольшой терем из русских сказок: с крыльцом, резными украшениями, крышей из гонта. Дополнительный забор вокруг него был скорее декоративным, чем выполнял охранную функцию. Калитка никак не запиралась. И сколько я ни напрягалась, магической защиты тоже не увидела. Наверное, не допускаются чужие маги в святые святых клана. Или предполагается, что бог своё святилище защитит сам. Действительно, что он за бог, если не сможет даже этого? Или как вариант, святилище показывалось не всем: я же его не видела, пока Николай не сказал.

Окон не было, но не успели мы войти и закрыть дверь, как по стенам пробежала светящаяся дорожка. Это была не магия: сколько я ни вглядывалась, даже следа плетения не заметила. Но свет не имел и никакой вещественный носитель, огонёк просто зависал в воздухе, тёплый, красновато-золотистый, столь притягательно мерцающий, что хотелось взять его в руки: казалось, он будет мягким и уютным, как маленький хомячок. Желанию я не поддалась, а руки на всякий случай убрала за спину. Конечно, Николай предупреждал только о том, что не стоит говорить не вовремя, но о том, чтобы не трогать всё подряд, я и сама догадалась. И вообще постаралась пристроиться за спиной Николая так, чтобы успеть в случае чего совершить тактическое отступление к двери. Она, конечно, уже закрылась, но испуганный маг открывает любые двери. Наверное.

Снаружи помещение казалось маленьким, но мы шли и шли, а дорожка из огоньков бежала и бежала вперёд, указывая путь. Хотелось спросить, долго ли нам идти, но вряд ли этот вопрос стоил того, чтобы нарушать царящую тут тишину. Даже наших шагов было не слышно, мы шли словно по ворсистому ковру, гасящему все звуки. Я взглянула на пол, но что там лежало, и лежало ли, не было видно совершенно. Страха не было, почему-то я была уверена, что ничего плохого со мной здесь не случится.

Николай остановился столь неожиданно, что я чуть в него не врезалась, так увлеклась разглядыванием того, по чему мы шли. Только тут я заметила, что огоньки закончились, приведя нас к тёмной фигуре, с неясными чертами, теряющимися в темноте.

Николай заговорил каким-то особым низким голосом, обычно ему не свойственным, выделяя каждое слово чёткой паузой. И хоть слова казались знакомыми, но именно казались и не складывались во что-то понятное. Огоньки стали чуть тусклее, зато фигура засветилась мягким белым светом. Но засветилась как-то так, что от фигуры был виден лишь силуэт, черты остались смазанными тенями.

— Хомяк привёл Рысь, — голос был негромок, но звучал так, что чувствовался всем телом, даже казалось, что звучал уже не только снаружи, но и изнутри.

И взгляд, взгляд был таким же. Вроде бы и не задержался на мне, но прошёл насквозь, просветив рентгеном. Стало неуютно, но спрятаться было некуда: спина Николая оказалась не столь хорошей защитой перед Этим. Казалось, что Велес, если это был он, смотрел со всех сторон. С любопытством смотрел, но несколько отстранённым.

— Она не Рысь. Её изгнали из клана.

Мягкое, почти невесомое касание и уверенное:

— Она Рысь.

— Неважно. Ей нужна помощь.

— И тебе.

— И мне.

Николай говорил спокойно. Хотя после того, как Велес заявил, что я всё-таки Рысь, была заминка, но совсем краткая.

— Хорошо. Проси.

— Верни ей память.

— Неправильная просьба.

— Почему? Очень тяжело жить в мире, ничего о нём не помня.

— Об этом мире она ничего не вспомнит.

— Но раньше-то помнила.

— Не она. Та, в чьём теле сейчас эта душа.

Об этом я начала подозревать уже давно, и всё равно, услышанное так меня поразило, что я забыла все наставления и выскочила не то что из-за Николая, но даже перед ним.

— Вы хотите сказать, что это тело не моё?

— Теперь — твоё. Той Елизаветы больше нет, и не будет.

— Что значит: теперь — твоё? Это неправильно. Мне не нужно чужого. Если это не моё тело, меня нужно вернуть в моё, а сюда — душу этого.

— Это невозможно. Твоего прошлого тела больше нет, а прошлая душа этого ушла на перерождение. И это для неё благо. Твоя же душа привязана к этому телу, и прочно привязана.

— Но почему?..

В голове вертелась куча вопросов, но были они столь невнятные и неоформленные, что спросить я смогла лишь так.

— Я вижу на тебе печать договора. Неисполненного.

— Какого договора? — насторожилась я, сразу вспомнив крутившиеся при первом осознании себя мысли. Договор и Светка, которую не нашли в моих знакомых. Точнее, в знакомых той Лизы, что была здесь до меня.

— Божественного. Блок на памяти тесно с ним связан. Я не буду его снимать.

— Не можете?

— Не хочу. Я не лезу в чужие договоры.

— И с кем у меня договор? И главное — о чём?

— Откуда мне знать?

— Вы же бог.

— Он тоже.

— Он сильнее?

— Я не лезу в чужие договоры. В ответ не лезут в мои, — коротко пояснил Велес.

— Но мне-то что теперь делать?

— Жить, Рысь. Учиться всему, чему-то — заново. Когда придёт время, всё вспомнишь.

Всё вспомню. И другой мир, и другую семью, и других друзей. У меня наверняка всё это осталось там, в прошлом, о котором я ничего не помню. И если моего тела нет, то получается, для них я умерла?

— Выполнив договор, я смогу вернуться?

— Куда?

— В свой мир.

— Теперь этот мир — твой. Путь из него для тебя закрыт, тебя слишком крепко к нему привязали. Умрёт это тело — умрёшь и ты. Ты — Рысь. Помни это.

Огоньки замигали, фигура, перед которой мы стояли, стала гаснуть, и я поняла, что отведённого нам времени осталось всего нечего, поэтому торопливо спросила:

— Вы сказали, что для прошлой души этого тела было благом уйти на перерождение? Почему?

— Она умерла из-за предательства близкого ей человека.

Последнее слово донеслось уже издалека, а вместе с ним пришло не то сильное касание, не то слабый тычок в плечо. И неясный смешок, где-то уже на грани слышимости. Фигура погасла, и огоньки, указывавшие путь, стали совсем слабыми. Нас явно приглашали на выход.

— Благодарю тебя, Велес, — громко сказал Николай и потянул меня за руку.

У меня было ещё что спросить и что сказать, но, похоже, ничего из моих слов до Велеса больше не долетит. Это ж надо так ухитриться: не сказал ничего, о чем бы я и раньше не догадывалась или не поняла бы позже, но при этом мы наверняка остались ему должны. Одним словом, бог. Как и тот, с кем я заключила какой-то договор. Похоже, договоры с богами чреваты крупными неприятностями: только подписала, а уже потеряла собственное тело. Конечно, взамен получила другое, но чужое… Но главное — должна сделать что-то такое для другого бога, что он не смог сделать сам и привлёк меня. Это пугало своей неопределённостью.

Вышли мы куда быстрее, и первым нарушил молчание Николай.

— Никому не говорите о том, что вы — это не вы.

— Я это я, — грустно пошутила я в ответ, чувствуя желание даже не расплакаться, а разреветься, со всхлипываниями и подвываниями. Конечно, это ничего бы не изменило, но стало бы хоть немного легче. Наверное. — Даже Велес сказал, что теперь я Елизавета Седых. И почему-то называл меня Рысью. Хотя из клана меня выгнали, а способностью к обороту у меня нет.

— Он не говорил «Седых», — отметил Николай. — Велес видит больше, чем мы, и делает больше, чем мы можем заметить. Кто знает, чем закончился на самом деле наш разговор.

— Он отказался мне помогать.

— Он отказался напрямую идти против другого бога. Что у вас за договор, Лиза?

— Если бы я знала! Да я понятия не имею, что я пообещала и зачем. Ох, нужно было ещё спросить, что искали в квартире Седых. Искали и не нашли.

— Велес бы не ответил. Это не касается ни вас, ни меня. Поскольку случилось до того, как вы тут появились.

— Может, я как раз из-за этого и появилась? Не зря же я появилась в квартире Седых.

— Тогда тем более бы не ответил. И это ваша квартира, Лиза, — поправил Николай.

— Да какая это моя квартира, — отмахнулась я. — Я чувствую себя воровкой. Я украла чужую жизнь. Чужое тело. Чужие вещи. Чужие отношения. Это ужасно.

Я всё-таки всхлипнула. Николай притянул меня к себе и обнял. В голову полезли глупые мысли: нравлюсь ли я ему как я или как Лиза? И можно ли меня вообще считать Лизой? Имею ли я право на помощь Владимира Викентьевича? На дружбу Оленьки? Ведь, как ни крути, она дружила с той, другой Лизой, которой уже нет…

— Смотрите на это по-другому. Божественное провидение вам подарило новую жизнь. Кто мы такие, чтобы спорить с богами?

Глава 18

Пить чай в компании Оленьки и Владимира Викентьевича я отказалась. Хотелось побыстрее вернуться домой к целителю, закрыться в комнате и побыть одной. Разводить политесы я сейчас была не в состоянии, мне бы хоть немного упорядочить мысли в голове, что я и сказала своему спутнику.

— Вы правы, вам следует всё обдумать и принять. И знаете ещё что, Лиза, — неожиданно сказал Николай, когда мы уже почти подошли к дому, — не доверяйте Звягинцеву. Мне кажется, что он знает, что вы не та.

— Почему вам так кажется?

— Он дружил с вашим дедушкой. Говорил как-то, что ваша мама была ему как дочь. А к вам он относится внимательно, с участием, но не как к близкому человеку.

— То есть он мог намеренно притянуть чужую душу? — вычленила я главное.

— Не знаю. Я не разбираюсь в магии, а Звягинцев к тому же владеет не основами целительства, а очень серьёзной базой, которую я оценить не в состоянии. Он один из сильнейших целителей не только в России, в мире.

— А торчит в мелком провинциальном городке…

— С чего вы взяли, что Ильинск — мелкий? — удивился Николай. — Вы просто пока видели только его малую часть. Но даже будь он таковым, Звягинцев вполне мог предпочесть его по удобству проживания. Рысьины с него разве что пылинки не сдувают.

Дверь перед нами распахнулась и пафосный лакей, чуть отойдя в сторону, изобразил не менее пафосный поклон. Войти мы не успели, на нас вихрем вылетела Оленька в незастёгнутом пальто, вцепилась в меня и требовательно спросила:

— Ну как? Что сказал Велес?

— Почему вы барышня думаете, что он вообще ответил? — проворчал вышедший вслед за ней Владимир Викентьевич.

Его пальто тоже было лишь наброшено на плечи. Торопился, значит, не меньше, чем подруга, которая нас наверняка заметила в окно и сразу решила всё узнать. Терпение и ожидание — это не для Оленьки, но, как выяснилось, и не для Владимира Викентьевича. Хотя, казалось бы, целитель должен быть солидным и не склонным к торопливости…

— Ответил, — сказал Николай. — Но помогать отказался.

— Я же говорила вам, что Велес откликнется, — победно бросила Оленька Владимиру Викентьевичу. — Коля же им отмечен.

Целитель проворчал нечто невразумительное, смотрел он при этом на меня, пытливо смотрел, так что я сразу вспомнила предостережение Николая. Я старалась не встречаться взглядом с Владимиром Викентьевичем, глядела на подругу, но мучилась мыслями, подруги ли мы теперь.

— А почему отказался помогать? — тем временем допытывалась Оленька, почему-то не у меня, а у Николая. — Потому что она не из нашего клана? Я же говорила… — Она бросила на меня короткий взгляд, смутилась и продолжать не стала, попыталась свернуть: — И всё равно, если уж откликнулся, то мог бы как-то помочь. Или он затребовал за помощь что-то такое, что вы отказались делать?

Она столь подозрительно прищурилась, что даже я засомневалась, не затребовал ли с нас Велес чего-то неподобающего. Но требование бога — всегда подобающее. Да и что он мог такого пожелать, чего бы не смог сделать сам? С другой стороны, есть же у меня какой-то таинственный договор с другом богом? Получается, не так уж они и всемогущи?

— Нет, просто отказался, без объяснений. Извини, но рассказывать о разговоре с Велесом мы ничего не будем. Ты же знаешь, разговор с богом остаётся между ним и просителем.

— Но ведь он всё равно как-то объяснил свой отказ? — огорчённо уточнила Оленька.

— Ольга Петровна, боги мыслят не так, как мы, — чуть снисходительно сказал Владимир Викентьевич. — И уж объяснять своё решение они точно не обязаны.

Конечно, сейчас он поддерживал нас с Николаем, но в том, что он нам не поверил, я не засомневалась ни на миг: уж слишком задумчивым стал у него взгляд. Но уличать нас в чём-то он не стал, и на том спасибо.

— Вот ведь… — расстроилась Оленька. — Столько надежд, и все прахом. Лиза, ты плакала? У тебя глаза красные.

— Лиза немного расстроилась, — пояснил Николай. — Но уже в порядке.

— Я попрошу заварить успокаивающего чая, — оживилась Оленька.

— Не стоит, Ольга Петровна, — возразил Владимир Викентьевич. — Думаю, нам пора возвращаться.

— Но как же чай? Лизе непременно нужно выпить у нас чаю. — Оленька вцепилась теперь уже в мою руку. Какие-то совсем не хомяковские у неё ухватки. Может, там гибрид с клещом? Этакие клещевые хомяки… — Успокоиться перед дорогой.

— Она успокоится по дороге, — непреклонно заявил целитель и взялся за мою свободную руку.

Хватка у него была не слабее оленькиной, так что я начала опасаться, что меня сейчас просто разорвут на две половинки. И не просто опасаться, а паниковать: Велес же сказал, что со смертью этого тела умру и я, а смерть сейчас подобралась весьма близко.

— Но я ей хотела показать наш дом.

— В другой раз покажете, Ольга Петровна. Елизавета Дмитриевна, идёмте. Вы и без того потратили непозволительно много времени на чужой клан.

— Это чужой клан потратил на меня непозволительно много времени, — возразила я. — В то время как тот, который должен был обо мне заботиться, от меня отказался, не так ли, Владимир Викентьевич?

— Вот именно, — сурово сказала Оленька. — Ближе нас у Лизы никого нет.

— Ольга Петровна, у вас завтра уроки. Вы к ним готовы? — вкрадчиво спросил Владимир Викентьевич.

В глазах Оленьки сразу же появилась обречённость. К урокам она явно не готовилась и хотела оттянуть этот неприятный момент как можно дальше.

— Мы занимались куда более важным делом, чем решение каких-то жалких задач, — запротестовала она почти без задора.

— Ещё по немецкому упражнения, — напомнила я.

— Ах, Лиза, к чему какая-то ерунда, когда у тебя такие проблемы?

Оленька всплеснула руками, и целитель этим воспользовался, почти задвинув меня за себя. Я не сопротивлялась: мне и самой хотелось как можно быстрее уехать.

— Нужно, чтобы проблемы появились ещё и у вас, Ольга Петровна? Николай Петрович, мы с Елизаветой Дмитриевной вам весьма благодарны и за помощь, и за гостеприимство, но увы, мы вынуждены вас покинуть.

Владимир Викентьевич словесами мог разбрасываться ещё долго, но и без того стало понятно, что битву за моё тело он уже выиграл: Оленька выглядела несчастной и смирившейся и наверняка сейчас больше думала о задании Андрея Андреевича, чем о моих проблемах, тем более что любопытство её в части разговора с Велесом никто не удовлетворит.

Выехали мы все вместе: я в экипаже Владимира Викентьевича, Николай с сестрой, донельзя обиженной на несправедливость бытия, в его автомобиле. Такой расклад меня сейчас полностью устраивал: я не была настроена на беседу, в которую меня непременно вовлекла бы Оленька, сиди мы с ней рядом. Целитель же молчал и смотрел строго в спину кучера, лишь изредка поворачивался, то ли контролируя, едут ли за нами Хомяковы, то ли надеясь, что они от нас отстали.

При таких условиях думать я могла и без того, чтобы запираться в своей комнате. Главное, чтобы не отвлекали. Сейчас волновал меня не загадочный договор с загадочным богом. Всё равно, пока не придёт время, я ничего о нём не узнаю, гадай не гадай. А как придёт — ко мне вернётся память и тогда я буду точно знать, что кому и зачем пообещала.

Но память той Лизы ко мне не вернётся, а значит, никто мне на блюдечке не преподнесёт причины нападения на семью Седых. А ведь сейчас это знание — вопрос уже моей безопасности. Велес сказал, что та Лиза умерла из-за предательства близкого человека. Предательства, которое имело очень серьёзные последствия и наверняка будет иметь для меня. Но кто он? Или она? Сколько было близких людей у Той Лизы? Мама? Оленька? Юрий? Владимир Викентьевич? Кто-то ещё? И были ли двое последних близкими? Почему бы богу не сказать более определённо хотя бы в вопросе предательства? А то теперь ждать непонятно откуда удара… Или то, что я потеряла память, меня защищает от нового нападения? В любом случае пока предатель как-то себя не проявит, я ничего не узнаю. Хотя в свете всего, что рассказал Николай, Владимир Викентьевич выглядит крайне подозрительно. Но какие у него могут быть мотивы?

Хомяковы проводили нас до самого дома Владимира Викентьевича, причём Николай вышел, чтобы попрощаться, Оленька лишь грустно помахала из машины. Николай чуть задержал мою руку в своей после ставшего уже традиционным поцелуя и сказал:

— Всё будет хорошо.

— Разумеется, Николай Петрович, всё будет хорошо, — чуть раздражённо бросил Владимир Викентьевич. — Но сейчас Елизавете Дмитриевне нужен отдых. Это я вам как целитель говорю. Всего хорошего.

Присутствие Владимира Викентьевича ужасно тяготило, поэтому я лишь коротко поблагодарила Николая, пожала ему руку, помахала так и не вышедшей из машины Оленьке и прошла в дом. Пройти сразу к себе не получилось, потому что целитель неожиданно сказал:

— Елизавета Дмитриевна, мне кажется, нам надо поговорить.

— Если вы считаете нужным… — осторожно ответила я, даже не пытаясь догадаться, о чём именно сейчас пойдёт речь: слишком много недоговорённостей было в нашем общении с целителем.

— Не здесь. Давайте спустимся в защищённую комнату. Слишком важный вопрос нам надо обсудить.

Тут уж я ощутимо напряглась. Создавалось впечатление, что меня заманивают в ловушку, идти туда категорически не хотелось, но и говорить что-то, возбуждающее подозрения Владимира Викентьевича, — тоже. Он понял мои затруднения, укоризненно покрутил головой и сказал:

— Елизавета Дмитриевна, даю слово, что вам ничего не грозит. Просто я не хочу, чтобы хоть кто-то оказался в курсе нашей беседы. Уверяю вас, это и в ваших интересах тоже.

— У вас там такая защитная система, что…

Я хотела сказать, что мне ни в жизнь не выбраться самой, если хозяин дома не захочет, но это уже граничило с оскорблением после того, что мне только что пообещал целитель. С другой стороны, его знания и умения были столь велики, что он вполне мог бы при желании убить меня так, чтобы никто этого не заподозрил. А сейчас всего лишь хочет договориться. Если, конечно, я его поняла правильно.

— Что никто не сможет узнать ни чем мы там занимаемся, ни что мы там говорим, — закончил за меня Владимир Викентьевич.

В защищённой комнате он тянуть не стал, спросил сразу, как активировал защиту на помещении:

— Велес вам сказал?

— О чём? — насторожилась я, решив до последнего не признаваться.

— О том, что я виноват перед вами… Елизавета Дмитриевна, — пауза была столь характерной, что если бы я захотела заблуждаться и далее, у меня ничего бы не вышло. — Да понял я, понял, что он вам всё рассказал. У вас лицо было такое…

Он вздохнул, потёр лоб и продолжил глуховатым голосом враз отчаявшегося человека:

— Когда тело привезли, уже ничего нельзя было сделать. При таких заклинаниях повернуть вспять можно разве что в первые несколько минут. Дальше всё. Но клятва Станиславу… Да не в ней даже было дело, я просто не мог смотреть, как вытекает жизнь из девочки, которую знал всю её жизнь. — Он вздохнул. — Я должен был хотя бы попытаться. Я не мог просто смотреть, как она умирает, хоть и прекрасно понимал, что её уже нет. Поэтому я использовал… немного незаконные способы.

Способы бывают или законные, или незаконные, третьего не дано. Но говорить этого я не стала, и без того поняла, что у Владимира Викентьевича будут неприятности, если кто-то узнает.

— И вы притянули меня.

— Не думайте, Елизавета Дмитриевна… — Он выставил перед собой руку останавливающим жестом. — Да, я знаю, что вы не она, но так всем будет проще. Так вот, не думайте, что я сделал это намеренно. Я хотел вернуть именно её и пока вы не очнулись, был уверен, что всё получилось. Первый звоночек прозвучал, когда Агата Михайловна сказала, что вы очнулись, но твердите, что вы не Лиза. Но я тогда себя успокоил, что после такого потрясения провалы в памяти вполне вероятны. Мой коллега, обследовавший вас, сказал о полном стирании личности, но я-то к тому времени уже понял, что личность была, но не та, что должна быть, а значит, на памяти стоит блок. Учитывая, что Шитов ничего не обнаружил, я решил, что блок поставлен богом, которому не надо, чтобы что-то вылезло раньше срока. Я прав?

Я неохотно кивнула. Отрицать очевидное — глупо.

— И что вы собираетесь теперь делать, Владимир Викентьевич?

— Если с вашей стороны нет возражений, я бы хотел вас удочерить, — неожиданно ответил он.

— Удочерить? — опешила я.

— В таком положении вы очутились из-за меня, — пояснил целитель. — Но исправить ничего нельзя, значит, нужно вам как-то помочь. Удочерив вас, я смогу делать это на законных основаниях. Потому что уже сейчас возникают вопросы к вашему проживанию в моём доме.

— От княгини Рысьиной? — уточнила я, сразу получив подтверждающий кивок. — Ой, Владимир Викентьевич, темните вы. Подозреваю, что ей нужно не выгнать меня из дома, а выбить клятву полного подчинения.

Он довольно странно на меня посмотрел и неожиданно восхищённо цокнул:

— Если бы я не был уверен, то сейчас уверился бы окончательно. Той девочке это и в голову бы не пришло. Более того, из опасений за своё будущее она бы уже точно принесла эту клятву. Но вы ошибаетесь, считая, что княгиня действует вам во вред, скорее, она действует на пользу клану. Правда, не учитывая, что вы уже не та.

— Вы ей не рассказали?

— Разумеется, нет. Это и не в моих, и не в ваших интересах. Так что вы решили с удочерением? Как вы понимаете, без вашего согласия я не могу начать процедуру.

— Наверное, вам проще было бы разорвать связь души с телом.

— Елизавета Дмитриевна, что вы говорите? В данной ситуации это было бы убийством, — шокированно ответил Владимир Викентьевич. — Это противоречило бы тому, ради чего я вообще живу.

Почему-то я ему поверила. Уверена, при желании Владимир Викентьевич мог бы, используя свои профессиональные навыки, убить так, что все приняли бы убийство за смерть от естественных причин.

— Но я заняла чужое тело. Получается, я преступница, а вы хотите меня удочерить и тем самым стать соучастником.

— Во-первых, ту Елизавету Дмитриевну уже не вернёшь и пропала она не по вашей вине. А во-вторых, это не вы заняли, а я вас впихнул, вполне возможно, убив ваше тело там. Если кто в этой ситуации преступник, то это я. Поэтому я искренне надеюсь, что разговор останется между нами и вы никогда и никому не расскажете о случившемся. Со своей стороны обещаю вам полную поддержку.

— И будете учить меня магии?

— Я вас и так учу, — возразил он. — Но я разбираюсь хорошо лишь в узком сегменте магии, а в целительские плетения вам незачем лезть без базовых знаний по анатомии и физиологии человека. И это не обсуждается, Елизавета Дмитриевна.

— Но какие-то защитные заклинания вы мне дадите? — настаивала я.

— Какие-то непременно дам, — согласился он. — Но дам только начальный уровень, не потому что не хочу, а потому что не могу дать что-то большее. Имейте в виду, защиту на доме ставил не я, хоть она настроена на меня.

— Разумеется, лучше звать специалиста, если не уверены в своих силах, — согласилась я.

— Какие ещё у вас будут условия?

— Да какие условия? — растерялась я. — Рассказывать я и без этого никому ничего не собиралась. Но так ли надо меня удочерять? Неужели нельзя обойтись опекунством?

— Я бы предпочёл удочерить по ряду причин. В частности, в случае удочерения, моё имущество отойдёт вам, а не в клан.

— А что вы имеете против клана? — удивилась я.

— Ничего. Но я хочу оставить всё вам. Итак, мы договорились?

Захотелось ответить согласием, поскольку моё положение становилось уже куда более определённым. Но… Владимир Викентьевич — часть клана Рысьиных и играет за их сторону, мне же хотелось держаться от этих игр подальше.

— Я не могу ответить сразу. Это очень неожиданно. Я должна подумать.

— Хорошо, вернёмся к этому вопросу завтра, — согласился целитель и потянулся отключить защиту, но я его остановила.

— Последний вопрос. Почему княгиня устроила всё это со мной.

— Извините, Елизавета Дмитриевна, но я не отвечу, — твёрдо сказал целитель. — Это не моя тайна.

И открыл дверь, показывая, что все важные разговоры на сегодня закончены. Пожалуй, я этому порадовалась: слишком многое нужно было обдумать, голова уже пухла от одновременно крутящихся в ней предположений. Но пройти к себе у меня опять не получилось: нас ждали. Именно нас, как сразу сообщила горничная, нарочито это подчеркнув.

Пришлось идти в гостиную, где я обнаружила ранее не виденного мной солидного господина, который так походил на княгиню, словно был её родным братом. Оказалась я не столь далека от истины: нас почтил визитом Александр Николаевич Рысьин, двоюродный брат княгини и глава клановой оппозиции. А ещё он был отцом Юрия, из-за чего наверняка и появился у нас.

Глава 19

Александр Николаевич был хорош. Для своего возраста, разумеется. Возраста, позволившего набрать нужного опыта по общению. Стройный, подтянутый с благородно серебрящимися висками, он сразу же располагал к себе. Точнее, должен был располагать, что у него не прошло со мной, поскольку я точно знала, что этому симпатичному типу что-то от меня нужно.

— Лизанька, — красивым баритоном вещал Александр Николаевич, — у нас все глубоко возмущены решением княгини. Клан — на то и клан, что каждый в нём должен чувствовать защищённость для себя и для своих родственников. Ваше изгнание — это попрание негласных клановых правил княгиней. Возмутительнейший поступок!

Говорил он красиво и смотрел участливо, так что будь на моём месте прежняя Лиза, точно бы купилась и сейчас рыдала на мужественном плече, услужливо подставленном ради такого случая. Или нет, не рыдала, поскольку раньше нашла бы общий язык с Юрием и сейчас наслаждалась бы иллюзией безопасности, каковую наверняка мне хотят предложить.

— Но наша часть клана категорически не согласна с таким решением, — Александр Николаевич вызывающе посмотрел на Владимира Викентьевича, справедливо подозревая, что тот непременно донесёт действующей главе его слова. — Категорически, да-с. И поскольку вы моя, хоть и дальняя, но родственница, можете к нам переезжать прямо сейчас. Мы о вас позаботимся. Рысьины своих не бросают.

— Разве в моём доме о Елизавете Дмитриевне плохо заботятся? — холодно спросил целитель.

— Вы Лизе посторонний человек, — бросил Рысьин. — С родственной заботой ничего не сравнится. К тому же Лизанька — невеста моего сына.

Сообщил он это как нечто самой собой разумеющееся, словно моего согласия уже не требовалось, всё было решено на высшем уровне и за меня, и за Юрия.

— Я не его невеста.

— Полноте, милая, — отечески бросил он. — Неужели вы позволите маленькой обиде перечеркнуть всю вашу жизнь? Поживёте у нас до свадьбы, с которой мы тянуть не будем.

— Тем более что Фаина Алексеевна разрешила, — насмешливо бросил Владимир Викентьевич.

— Нам не нужно разрешение Фаины Алексеевны, — прошипел в ответ Рысьин. — Она глава клана по недоразумению. И недоразумение уже несколько затянулось.

— Разве? — Целитель картинно приподнял брови в деланом удивлении. — А мне казалось, что она глава клана как самый сильный его представитель.

— Вот именно что казалось, — презрительно бросил Рысьин. — Просто женщины традиционно сильнее в подковёрных интригах. Лизанька, собирайтесь. Наша семья принимает на себя ответственность за вас и ваше будущее.

— К моему глубокому сожалению я вынуждена отказаться. Дело в том, что я у вас не буду чувствовать себя в безопасности.

— У нас? — удивился Рысьин. — Вы шутите, Лизанька? Наш дом защищён куда лучше звягинского. Можно сказать, несоизмеримо лучше. На чём на чём, а на безопасности мы не экономим. И если вы так беспокоитесь за себя, можем даже выделить охранника.

— Юрия Александровича? — ехидно уточнил Владимир Викентьевич. — Боюсь, Елизавета Дмитриевна будет против, у них отношения не складываются в последнее время.

— Временная размолвка. Обычное дело между любящими сердцами, — уверенно возразил Рысьин. — Если они будут жить в одном доме, отношения сразу наладятся.

Похоже, он считает меня идиоткой. Но наверняка Та Лиза давала для этого все основания. Но я-то не она.

— Я вам весьма благодарна, Александр Николаевич, за ваше щедрое предложение, но воспользоваться им не могу. К тому же за Юрия Александровича я не планирую выходить замуж.

— А за кого планируете? — подозрительно спросил он, явно намекая на Хомякова.

— Ни за кого не планирую. Я ещё недостаточно взрослая, чтобы вообще думать о браке.

— Помилуйте, Лизанька, — вытаращился он на меня, — когда еще думать о браке, как не в вашем возрасте? Самый подходящий. Это Фаине Алексеевне уже можно про это не думать, ей самое время думать о богах, хе-хе, если вы понимаете, о чём я.

Думать о богах мне не хотелось, более того — не хотелось думать вообще, поскольку внезапно я ощутила дикую усталость, которая связывала и тело, и мысли и оставляла одно-единственное желание — спать. Внезапно крылья носа Александра Николаевича дёрнулись, словно он к чему-то принюхивался, а сам он уставился на меня довольно-таки возмущённо. Интересно, у оборотней нюх в человеческом облике лучше, чем у обычного человека, и если да, что такого унюхал Рысьин? Можно ли вообще унюхать вмешательство бога? Или то, что рядом со мной был представитель другого клана? Наверное, в его представлении я вся пропахла Хомяковыми. Не самый приятный запах для Рысьиных. Или, напротив, хищников привлекает запах возможной жертвы? Хотя… В дуэли между Рысьиным и Хомяковым победил Хомяков, поэтому кто тут жертва, однозначно не скажешь.

— Не думаю, что Фаина Алексеевна нуждается в вашем мнении, о чём ей думать, — холодно заметил Владимир Викентьевич.

— Донесёте ей, да, Звягинцев? — окрысился Александр Николаевич, становясь похожим на мелкого агрессивного грызуна. Ох, измельчали Рысьины, как я погляжу. Этак скоро придётся их в Крысиных переименовывать. — Ну и доносите. Не боюсь ни вас, ни вашу княгиню.

— Помилуйте, Александр Николаевич, она и ваша княгиня, честно получившая своё место, как бы вам ни хотелось доказать обратное.

— Ещё скажите, что она — самый достойный представитель клана.

— И скажу.

— И поэтому Лизанька живёт сейчас у вас на положении бедной родственницы, а не со своей бабушкой? — победно спросил Рысьин. — Бабушка вышвырнула несоответствующую внучку из клана и даже не задумалась.

— А вы хотите подобрать и обогреть? — поинтересовалась я, невинно похлопав ресницами, чтобы собеседник не заподозрил издёвку.

— Разумеется, милая. Рысьины своих не бросают, что бы там ни думали некоторые дорвавшиеся до власти представительницы клана. А вы — наша, рысьинская.

Он гордо вскинул голову и расправил плечи, наверняка представляя себя истинным князем или, как вариант, позируя в мыслях для памятника. Памятник получился бы великолепный. Особенно конный. Особенно во втором облике. Воинственно сидящий на седле рысь с распушёнными усами и эффектно торчащим хвостом. Или не особо эффектно: все же хвосты рысям достались в несколько урезанном варианте.

— Спасибо за ваше предложение, Александр Николаевич. Я непременно его обдумаю, — решила я прекратить этот фарс.

— Да что тут думать? — удивился он. — Собираете вещи да переезжаете к нам. Впрочем, можете и не собирать: мы вам купим всё новое. Поехали, Лизанька, прямо сейчас поехали.

Он попытался меня по-отечески приобнять, но я увернулась, пусть и несколько неловко. Желание куда-нибудь прилечь становилось невыносимым и сковывало движения, если не полностью, то довольно сильно.

— Прямо сейчас, Александр Николаевич, я иду спать. Я очень устала за сегодня. Всего хорошего.

— Как спать? Без ужина? Владимир Викентьевич, что вы с бедной девочкой сегодня делали? — обрушился Рысьин на целителя. — Это прямое нарушение вашего целительского долга. И опекунского.

От него разило возмущением, от целителя — уверенностью в своей правоте и силах. А я решила, что они и без меня разберутся, тем более что сказала чистую правду: я настолько вымоталась, что казалось — положу голову на подушку и усну сразу. Мысли о несделанной домашней работе на завтра я успешно поборола, решив, что встану пораньше и непременно всё сделаю. Наверное. Но сейчас я точно ничего не смогу сделать: мысли в голове путались, а глаза закрывались.

Раздевалась я, особо не замечаю, что делаю, в постель залезла со смесью облегчения с наслаждением. Прижалась к подушке, но уснуть не успела — прибежала горничная с куском пирога и стаканом горячего молока.

— Завтра, всё завтра, — бросила я ей, не открывая глаз.

— Владимир Викентьевич сказал, что вам непременно нужно поесть перед сном.

Я приоткрыла один глаз. Горничная стояла с таким лицом, что не возникало ни малейшего сомнения: спать не даст, пока предписание целителя не будет выполнено от и до. Я со вздохом села. Второй глаз упорно не открывался, но мне и одного вполне хватало. Что там одного: я и с закрытыми глазами не промазала бы мимо рта. Я механически жевала, запивая молоком, желая только одного — чтобы еда закончилась как можно быстрее. Кусок пирога был не слишком большим, так что моё желание вскоре удовлетворилось. Я вручила пустой стакан горничной и рухнула на подушку, почти сразу провалившись в сон.

Проснулась я посреди ночи от того, что запуталась в ночной сорочке, которая внезапно оказалась просто огромной. С трудом из неё выбравшись, я уютно свернулась клубком поверх одеяла в надежде доспать оставшиеся часы. Я свернулась клубком?!! В испуге я подпрыгнула… на всех четырёх лапах… покрытых блестящим пушистым мехом. Мама дорогая! Я закрутилась волчком, пытаясь одновременно рассмотреть себя со всех сторон. Рассмотреть не получалось, но одно было бесспорно: выгляжу я сейчас совсем не как человек, вряд ли люди ходят на четырёх конечностях, зарастают мехом и имеют сзади короткий хвост. В голове метались панические мысли о том, что вечерний пирог наверняка был с добавками и Владимир Викентьевич избавился от меня довольно элегантно: убить не убил, но из игры вывел наверняка. Но я-то не хочу быть пушистой неведомой зверушкой, я хочу быть человеком. Уверенно хочу. И словно в ответ на моё желание шерсть начала втягиваться, конечности — удлиняться, терять похожесть на звериные и становиться уже человеческими руками и ногами. Заняло это миг, боли не было, лишь странные ощущения, похожие на щекотку, скорее приятную. Я недоверчиво повертела перед глазами рукой. Она была привычной, и вообще никаких следов от недавнего превращения не наблюдалось, пусть и видела в темноте я куда хуже, чем пару мгновений назад. Подскочив с кровати, я подошла к зеркалу, но и там не заметила ничего отличающегося от своего обычного вида: ни островков шерсти, ни хвоста на попе, ни самых крошечных кисточек на ушах. Мой вид был совершенно нормальным, во всяком случае — для этого мира. Мне даже подумалось, что звериный облик мне просто пригрезился со сна, но нет — ночная сорочка лежала комом на кровати и хранила отпечаток чего-то большого, не так давно примявшего её сверху. Я же была абсолютно голой.

Сразу вспомнился разговор с Велесом и его уверенное: «Рысь». Получается, я тоже оборотень? Я села на кровать как была и запустила руки в волосы. Хорошо это или плохо в моём положении? Не смогут ли теперь Рысьины прибрать меня к рукам на законных основаниях? И вообще, смогу ли я обратиться ещё раз, ведь, как ни крути, оборот произошёл вне моего желания, да и вообще вне сознания. Раз — и проснулась с пушистой попой. Хорошо хоть, что вернулась в привычный облик, когда захотела. Но если оборот управляемый, значит, могу захотеть — и стать опять рысью? Но стоит ли? Зачем мне нужен второй облик? Мне и одного предостаточно. И вообще, ненормально, когда из человека внезапно получается животное.

Но тут я вспомнила, что в этом мире иметь второй облик — не то что норма, даже, можно сказать, привилегия, данная не всем. Правда, какие именно привилегии имеют оборотни, я не знала. Вдруг это только защита Родины по первому требованию? А ещё получается, что мне придётся менять фамилию. Нужно ли для этого доказывать свою обретённую способность? «Усы, лапы и хвост — вот мои документы!» Я представила комиссию, перед которой перетекаю из одной формы в другую. Вряд ли это происходит так, стыда перед комиссией в голом виде не оберёшься. Наверняка всё это доказывается не так травматично для получившего способность. Например, один оборотень чувствует другого, находящегося рядом, и может подтвердить его право на звериную фамилию. Тут я вспомнила дёргающего носом Рысьина и поневоле забеспокоилась. Быть может, он унюхал как раз мою обретенную способность, а вовсе не Хомяковых в моём окружении? Я принюхалась, но никаких более тонких запахов не различила. Наверное, для этого нужен если не полный оборот в зверя, то хотя бы частичный.

Сна больше не было ни в одном глазу: слишком велико оказалось потрясение. В комнате было прохладно, и я подумала, не надеть ли ночную сорочку и не залезть ли под одеяло. Ведь всем известно, что лучше всего думается как раз в кровати, под тёплым одеялом, с закрытыми глазами, на грани сна и яви. Но ночная сорочка теперь казалась ловушкой, слишком свежо было воспоминание, как я из неё выпутывалась. И любопытство, любопытство разгоралось так, что усидеть на месте было чрезвычайно сложно, а уж о том, чтобы полежать не стоило даже думать — ничего не получится. Нет, одеваться рано. Сначала нужно попробовать перейти опять в звериную форму.

Я закрыла глаза, вспомнила ощущения от оборота в человека и попыталась их прогнать в обратном порядке, усиливая желанием превратиться в рысь. Шлёпнулась на пол я совершенно неожиданно для себя, но приземлилась как надо, не опрокинувшись ни на бок, ни на спину, и даже загордилась своей реакцией. Теперь, когда я была уверена, что это обратимо, паника больше не мешала любопытству. Я подпрыгнула на месте, чувствуя себя необычайно уверенно на четырёх лапах и принюхалась. В зверином облике действительно запахов ощущалось куда больше. Да и те, что чувствовались раньше, становились богаче и насыщеннее. Но не сказать, что это меня сильно обрадовало, так как оттенок «Здесь был Юрий» обнаружился сразу, и он был ужасно раздражающим. Я даже неконтролируемо зашипела, хотя никакого постороннего рыся тут давно не было, но запах-то остался — увы, вместе с Юрием он в окно не выбросился. И какой мерзкий запах, фу! Я дёрнула хвостом, просто-таки спинным мозгом чувствуя, что хвост создан для выражения мнения по многим важным вопросам. И как только я раньше без него обходилась?

К зеркалу я подходила с некоторой настороженностью, и совершенно напрасно. Я была прекрасна. Как только может быть прекрасна рысь. А какие у меня оказались кисточки на ушах! Длинные и пушистые. Если бы Юрий меня сейчас увидел, ему бы стало стыдно за облезлые свои и он бы выбросился в окно сам. Боже мой, неужели кто-то в клане серьёзно думал, что мне может понравиться Юрий? Да он в подмётки мне не годится. Даже на коврик в корзинке не сгодится. Кажется, его зверь размером меньше, и вообще — я куда представительнее. Я потрогала лапой усы, длинные и элегантно загнутые на кончиках, как после посещения парикмахерского салона. Никогда бы не подумала, что мне пойдёт столь экзотичная растительность на лице. Но у меня сейчас было не лицо, а морда, очень даже красивая морда. И всё остальное тоже красивое. Нет, не красивое — идеальное. Настолько идеальное, что хотелось себя погладить и громко замурлыкать в ответ. Мешать себе мурлыкать я не стала, если уж гладить некому. И перед зеркалом повертелась в своё удовольствие. Огорчало только, что было темно и всё я видела хоть и чётко, но только в чёрно-белой гамме. Наверное, особенность рысьего зрения: в темноте видеть прекрасно, но не в цвете. Жаль, цвет шубки не рассмотреть, видно только, что на ней есть аккуратные пятнышки.

Когти я тоже выдвинула, чтобы рассмотреть внимательнее и убедиться: если кто-то опять залезет несанкционированно в мою комнату, вылетит отсюда по ленточкам или по меньшей мере изрядно подранным. Когти были длинные, крепкие и загнутые, как рыболовные крючки. И это было прекрасно. Я больше не чувствовала себя незащищённой: мне было что противопоставить этому миру и без магии. И почему-то появилась уверенность, что оборот — это последствие посещения святилища. Спасибо, Велес, если это так!

Глава 20

Эйфория прошла быстро, поскольку все события прошедшего дня навалились на меня разом, заставив вспомнить, что этот мир мне чужой, это тело — тоже, а ещё надо мной дамокловым мечом висит какое-то обещание богу, а я ровным счётом не знаю, что со всем этим делать. Даже подарок Велеса — возможность принимать второй облик — виделся мне с каким-то подвохом. Но подвох наверняка случится в будущем, а пока нужно разбираться с тем, что получила. К примеру, я понятия не имею, что даёт возможность оборота. Нет, рысь из меня получилась прекрасная, к облику нареканий не было. Но что если к нему в комплекте идёт ещё и куча незапланированных ограничений? Что мне стоило узнать об этом раньше? Так нет, было куда актуальнее спросить, как происходит оборот. И вот, теперь как раз это я знаю, а минусы и плюсы, с ним связанные, — нет.

Заснуть я уже не смогла, зато сделала домашнее задание. Правда, по параграфам учебника истории пробежалась довольно поверхностно, нужно будет перед уроком повторить. Зато успела сделать все письменные. И позавтракать успела. Завтракала я в одиночестве, поскольку Владимир Викентьевич к этому времени уже ушёл. В лечебницу, как любезно сообщила горничная.

Его отсутствию я не огорчилась. Соглашаться ли на его предложение, я пока не думала, значит, отвечать было нечего, а о случившемся ночью я решила ему ничего не сообщать: проконсультировать он сможет куда в меньшей степени, чем любой оборотень, но при этом я сама даю ему информацию, которой он неизвестно как воспользуется. Не зря же Рысьин был уверен, что княгиня узнает обо всём, что говорилось вчера в гостиной. А сообщать ей о своих новых возможностях я не собиралась. Кто знает, вдруг учует во мне соперницу? У меня, конечно, и когти, и зубы, но у неё-то к ним добавляется ещё опыт.

Пока я видела только один источник информации по оборотням — Хомяковых. лучше было бы поговорить с Николаем, но его я увижу не раньше обеда, а желание разобраться в появившихся способностях просто-таки распирало изнутри. Оставалась Оленька, но её надо расспрашивать очень аккуратно, чтобы не поняла что к чему и не выдала моей тайны.

Перед занятиями было некогда — пришла к самому началу, еле успела пальто в гардеробе бросить. Подумала ещё, что в нём уже прохладно, а в квартире, кажется, была шубка. Но туда я одна не пойду. Страшно.

— Оля, а как обстоят дела с обязанностями у оборотней? — спросила я на первой же перемене. — Их намного больше, чем у простых смертных?

— Так сразу и не вспомню. Разве что отслужить пять лет в армии… — Она забавно сморщила носик, показывая своё отношение к этому делу. — Или на гражданской службе.

— Ты тоже будешь? — поразилась я.

— Ты что? — удивилась она. — Я же девушка, девушки в армии не служат. — И тут же, деловито: — Ты математику решила? Давай сравним, а то я сильно сомневаюсь в своих ответах.

Сравнение закончилось тем, что последнюю задачку подруга просто переписала, старательно выводя каждую букву. О моём интересе она успела забыть, а расспрашивать Оленьку, занятую математикой — дело неблагодарное. Перепишет неправильно, обидится на меня если не до конца жизни, то до конца дня точно. Своими словами об обязанностях только у мужской половины оборотней она меня несказанно обрадовала, поэтому я терпеливо дождалась, пока она закроет дыру в своём самообразовании, а уж потом начала выяснять дальше:

— А права? Прав у оборотней больше?

— С чего бы больше? Мы такие же граждане, как и все остальные, — явно заученными фразами ответила Оленька. — И то, что нам дано больше, не делает нас особенными. Разве что мы обычному суду неподсудны. Имущество конфисковать в казну нельзя. От части налогов освобождены. Ну и так, по мелочи.

— И насколько существенные мелочи?

— Например, за моё обучение половину вносит государство, — чуть виновато сказала Оленька.

Разговор прекратил звонок на урок. Но и так было понятно, что ни прав, ни обязанностей у меня существенно не прибавилось. Или Оленька просто об этом не в курсе. Да ей это и неактуально: у неё есть семья, которая всегда подскажет при необходимости. Даже не семья — клан. Нет, нужно расспрашивать Николая, он наверняка знает больше, уж про обязанности — точно. Но невыясненных вопросов оставалась уйма, и любопытство глодало меня изнутри, как маленький, но очень голодный зверь.

Грызельда вплыла в класс как манекен, перемещаемый неким тайным устройством: плавно, но жёстко зафиксировано относительно внутреннего штыря. Кажется, у неё даже юбки не шевелились. Наши тетради она прижимала к груди, словно великую драгоценность. Одноклассницы, как загипнотизированные, уставились на эту стопку. Мне даже показалось, что некоторые из них начали молиться. На мой взгляд, занятие совершенно непродуктивное. Да, я уже убедилась, что молитва помогает, но молиться нужно было до написания сочинения, а не тогда, когда всё уже написано, проверено и оценено. А ещё лучше — не молиться, а учить язык. Надёжнее уж точно.

Разбор сочинений проходил быстро, и для каждой ученицы находилась пара язвительных фраз. Аничкова не зря переживала: её сочинение Грызельду не устроило совершенно, критике подверглась практически каждая фраза. Так что когда дело дошло до моей тетради, я уже внутренне подготовилась к экзекуции.

— Фройляйн Седых, вам удалось меня удивить. Где вы прятали свои знания все эти годы? Или это была затянувшаяся шутка? Если так, то должна указать, что шутка весьма дурного толка. — Она возмущённо уставилась на меня, ожидая полного и безоговорочного раскаяния. — Имейте в виду, больше я не буду делать снисхождение на вашу природную глупость.

Аничкова насмешливо фыркнула и повернулась ко мне, показывая своё полное согласие со словами учительницы о моей природной тупости. Уж кому-кому, но не ей высказывать подобные претензии к чужим мозгам, поскольку своих нет. Грызельда, наверное, подумала так же, так как постучала указкой. Увы, не по Аничковой, а лишь по её парте, но этого хватило, чтобы одноклассница вытянулась в струнку и подобострастно уставилась на учительницу, более ни на кого не отвлекаясь. Впрочем, ей это не сильно помогло, поскольку сразу после разборов сочинений Грызельда начала вызывать девочек отвечать заданное к предыдущему уроку стихотворение, и вот тут выяснилось, что Аничкова знает его не так хорошо, как должна была. За её мучениями у доски я наблюдала с некоторым злорадством. Желания подсказать не возникало. Да и не только у меня. Похоже, Аничкову в классе не слишком любили. Возможно, её привлекают только те реалисты, которые ухаживают за другими, что и приводит к неприязненным отношениям с одноклассницами?

День получился весьма насыщенным, и я смогла вернуться к выяснению у Оленьки важных вопросов только после занятий. Но этот вопрос точно не терпел отлагательств.

— Оль, а один оборотень может почуять другого?

— Конечно, — уверенно ответила Оленька, — мы же совсем по-другому пахнем.

— Что-то я этого не замечала.

— Потому что ты обычный человек. Мы, оборотни, умеем изменяться не полностью, а изменять одни органы чувств, и тогда и слышим лучше, и запахов чувствуем больше, — пояснила Оленька.

— А внешне это как-то проявляется?

— Нет же, — удивилась она. — Вот смотри сама. — Она чуть дёрнула носом, а затем уставилась на меня с видимым изумлением: — Лиза, но ты же…

— Ш-ш-ш, — похолодела я. — Не вздумай никому ничего говорить.

— Почему? — Оленька от радости чуть не прыгала на стуле, но голос всё-таки понизила: — Это же здорово, что у тебя второй облик прорезался. Ты же теперь не Седых, а Рысьина, получается?

Энтузиазм Оленьки скорее пугал, чем радовал.

— Я — Седых, — с напором сказала я. — И если ты моя подруга, то ты никому не проболтаешься о том, что унюхала.

Теперь у меня и сомнений не было, что Александр Николаевич тоже что-то унюхал, и это меня совсем не радовало. Наверняка он унюхал куда больше, чем Оленька: она-то не в курсе внутриклановых интриг Рысьиных, а вчерашний визитёр не только в курсе, но и активно в них участвует. Как бы меня за компанию не начал вовлекать.

— Я никому, — с готовностью прошептала Оленька, не забывая подозрительно оглядывать класс, в котором на нас уже с интересом посматривали. Аничкова так вообще даже чуть сдвинулась в нашу сторону в надежде узнать, что мы обсуждаем. — Но учти, долго это в тайне не продержится. Вот княгиня разозлится, особенно если твоя рысь лучше её. А она наверняка лучше, да?

Я пожала плечами. Пока я видела только свою рысь и Юрия. Моя была однозначно лучше, а вот что касается княгини, я не была уверена. Может, там такой зверь, что моя рысь перед ним будет котёнком?

— Покажешь? — восторженно зашептала Оленька мне на ухо.

Интересное дело, как своего зверя показать, так она даже не заикнулась, а ведь могла предложить, когда я так опозорилась с просьбой к Николаю.

— Я свою, ты — свою, — внесла я предложение.

Неожиданно Оленька словно потухла и отрицательно закрутила головой. Настолько выразительно закрутила, что я сразу поняла: оленькиного зверя мне не увидеть.

— Нет, я свою точно никому показывать не буду, это ужасно, — шепнула она огорчённо. — И не уговаривай.

Я удивилась. Что ужасного в хомяках? Милые маленькие зверюшки. Они скорее забавные, чем ужасные. Или Оленька сразу же начинает инстинктивно набивать защёчные мешки и расширяется до невозможности? Тогда да, тогда понятно: какой девушке хочется выглядеть толще, чем она есть?

Воспользовавшись оленькиным расстройством, из гимназии я улизнула без неё, очень надеясь встретить за воротами Николая. Но ни его, ни его машины не заметила. Умом я понимала, что после провокационной статьи в газете следует быть осторожней, если не хочу попасть в новую, но всё же разочарование от того, что Хомяков не пришёл, было очень сильным. Настолько сильным, что увидев машину рядом с домом Владимира Викентьевича, я даже не засомневалась, в том, кому она принадлежит, и почти побежала, радуясь, что сейчас увижу Николая. И лишь подойдя совсем близко, поняла, что ошиблась. Машина очень походила на хомяковскую, но это была не она. Да и Николай предпочитал сидеть за рулём сам, а в этой был шофёр. Важный такой шофёр, явно возит кого-то столь же значимого, как Шитов. Коллега приехал для консультации с целителем? Или пациент? Рысьинские-то должны приниматься в лечебнице, но возможно, Владимир Викентьевич подрабатывает на стороне. В обход кассы, так сказать.

В обход кассы он не подрабатывал. И похоже, вообще ничего не делал в обход Рысьиных, поскольку именно княгиня сидела в гостиной, куда меня пригласила горничная сразу, как я вошла в дом. Почему-то я даже не заподозрила подвоха: решила, что приехал всё-таки коллега Звягинцева и будет меня осматривать. Поэтому Рысьина оказалась неожиданностью. Весьма неприятной неожиданностью несмотря на то, что вид у неё был довольно доброжелательный, совсем не такой, как в обе наши встречи в лечебнице.

— Ну, здравствуй, Елизавета Рысьина, — промурлыкала княгиня, больше всего похожая сейчас на кошку, объевшуюся сметаной.

Правда, при этом она держала в руке отнюдь не стакан с молоком, а чашку с чаем. Красивую чашку, тонкого фарфора с росписью в синих тонах. Гжель — услужливо подсказала память. Моя память, не той Лизы, а значит, здесь это могло называться по-другому.

— Я — Елизавета Седых, — отрезала я, развернулась и взялась за ручку двери, чтобы выйти.

Ни к чему мне были беседы с «бабушкой», примерное содержание которых я уже представляла. Но увы: дверь в гостиную была заперта и выйти не получилось. Нет, конечно, я могла бы стучать в двери и вопить, но это выглядело бы недостойно. Я застыла перед створками, размышляя, как лучше поступить. В конце концов, у меня прекрасно получается выжигать препятствия, а в гостиной, кроме княгини, сидит ещё Владимир Викентьевич, у которого уже есть опыт, как справляться с вызванными мной пожарами.

— Елизавета Дмитриевна, пожалуйста, составьте нам компанию, — мягко сказал он. — Чашка вас уже ждёт. Я думаю, не случится ничего страшного, если мы просто поговорим. С моей точки зрения, в этом назрела насущная необходимость.

Я развернулась и пристально поглядела на этих двоих, в чьих планах я уже участвовала, невзирая на своё желание или нежелание. Целитель выглядел смущённым, но лишь слегка. Княгиня же излучала непоколебимую уверенность в собственной правоте.

— Мне кажется, нам с княгиней Рысьиной говорить не о чем.

— Что ты, дорогая, очень даже есть о чём, — доброжелательно улыбнулась Рысьина. — Я понимаю, ты на меня обижена. Но всё, что я делала, было сделано по необходимости. Это часть лечения, которое дало замечательные результаты. — Она отсалютовала чашкой, словно в той было дорогое шампанское, а не обычный чай. — И теперь ты можешь вернуться в клан. Но уже триумфатором, получив способность к обороту и магию в полном объёме.

— Боюсь, к этому ваша методика не имела ни малейшего отношения, — едко ответила я. — Толчком к росту магии послужило нападение на меня и мою маму, а оборот мне дал Велес, которого вызвал Николай Хомяков в их клановом святилище. Подозреваю, что вы, Ваша Светлость, тоже могли это сделать. Но не захотели. Решили выгнать. Так вот теперь я не хочу к вам возвращаться.

— Я же говорил, — чуть слышно сказал Владимир Викентьевич.

Княгиня зло на него шикнула.

— Лиза, я повторяю. Это была необходимость. Суровая необходимость. На самом деле я от тебя никогда не отказывалась.

— Неужели? То-то Александр Николаевич вчера распинался, как вы неправы и что лично он бы такого не допустил.

— Лично Александр Николаевич допустил куда больше, чем я, — усмехнулась Рысьина. — И уж его волнуешь ты меньше всего.

Я решила, что стоять дальше глупо: так я даже себе казалась оправдывающейся перед вышестоящими, чего ни в коей степени нельзя было допускать. Поэтому я села на стул напротив Владимира Викентьевича, налила себе чаю и даже пирог в тарелку положила. Мой любимый — со сливовым вареньем.

— Он меня тоже не волнует, — честно признала я. — Как, впрочем, и его сын, которого вы мне постоянно сватаете.

— До… несчастья с тобой и твоей мамой, он тебе очень нравился, — задумчиво протянула княгиня. — Вот я и решила, что в такой малости могу пойти тебе навстречу.

— Я очень рада, что этого не помню.

Чай был горячий и восхитительно ароматный, пирог тоже выше всяческих похвал, а вот компания — совершенно неподходящей.

— Давайте расставим все точки над и, — предложила я. — В ваш клан я возвращаться не собираюсь, что бы вы об этом ни думали и как бы меня не соблазняли. Для вас, Ваша Светлость, лучше всего прекратить лезть в мою жизнь и забыть, что у вас осталась внучка. Лечение было впечатляющим и полностью излечило меня от иллюзий. Более оно ни на что не повлияло.

Она нахмурилась.

— Лиза, ты не можешь вот так запросто отмахнуться от моих слов. Ведь ты уже поняла, что я не собиралась от тебя отказываться всерьёз?

— Неужели? А если бы у меня ничего не проявилось: ни магия, ни оборот — я была бы так же вам интересна?

Она недовольно поджала губы, но всё же ответила:

— Разумеется.

— Что-то не верится, простите. Вы не слишком активно участвовали в моей жизни раньше, с чего бы вам заниматься неудачницей?

Бросила я это наобум, поскольку ничего не могла знать об участии княгине в жизни Седых. Но уже одно то, что жила семья скромно и явно на зарплату мамы, говорило о моей правоте.

— Я не слишком любила твою мать, это так, — и не подумала отпираться княгиня. — И если уж встал этот вопрос, то могу честно ответить, что мой сын мог жениться куда успешнее, чем он это сделал. Уж прости, дорогая, но ничего выдающегося в твоей матери не было. Обычная красивая девушка, таких пруд пруди.

— Но она — моя мать.

— Увы, да. Но поскольку она сейчас не стоит между мной и тобой, то я собираюсь принять живейшее участие в твоей дальнейшей судьбе.

Бедная Ольга Станиславовна, при жизни она воспринималась лишь как досадная помеха. И если Рысьина и переживает о её смерти, то лишь потому, что она не случилась раньше. Намного раньше, лучше всего — до моего рождения. Тогда бы у моего отца случился правильный брак и правильные дети. Но сейчас приходится жить с тем, что есть.

— Я против.

— Молодость, молодость… — рассмеялась княгиня. — Упёртость и бескомпромиссность. Лиза, ты обрела второе я. Кому как не другой Рыси показать и рассказать тебе всё? Давай пока остановимся на этом, без каких-либо обязательств с твоей стороны. — Она величаво поднялась и скомандовала: — Поехали.

Глава 21

Согласилась я не сразу, но согласилась, уж очень любопытно стало посмотреть, что хочет показать княгиня. Не только же Хомяковым показывать свои преимущества, надо дать и бабушке шанс вытащить из заначки печеньки для любимой внучки. Правда, я подозревала, что для начала мне буду предлагаться самые непрезентабельные печеньки, типа того же Юрия, а до чего-то действительно вкусного дело дойдёт ещё нескоро. Но проверить стоило. Да и не было это так уж неосторожно с моей стороны: перед тем, как согласиться, я заставила княгиню поклясться, что меня никто не будет удерживать, если я захочу уйти. Она высокомерно прищурилась, наверняка думая этим меня пристыдить, но я лишь уставилась в ответ с ожиданием. Рысьина неохотно, но слово дала, правда, прибавив в конце «сегодня», из чего я сделала вывод, что силовой вариант в отношении меня она не исключает, а значит, в наших отношениях возможно резкое охлаждение, вплоть до навязывания общения с её стороны. И что ночевать я там не буду, как бы меня ни уговаривали, поскольку на следующее утро наступит то самое «завтра», на которое княжеское слово уже не распространялось.

Но пока мы с Рысьиной удобно разместились на заднем сиденье автомобиля, на мягких кожаных подушках, и она живописала прекрасные перспективы для меня в клане. Обнаружив, что планы по пошиву нового гардероба на меня не произвели должного впечатления, она начала давить на другие возможные точки моего интереса.

— И обучение магии. Качественное, с лучшими учителями. Ни одно государственное учреждение такого обучения не даст.

— Так-таки не даст? — усомнилась я. — Государство точно имеет возможность приглашать лучших.

— Не всегда, — возразила она. — Если лучшие связаны договором с кланом, который не захочет их отпускать даже на чтение спецкурса, то сама понимаешь, возможности у государства нет. Кланы, если ты до сих пор не поняла, довольно независимы от государства.

Она мимолётно улыбнулась каким-то своим мыслям, явно связанных как раз с ограниченными возможностями государства, и опять обратила внимание на меня:

— Разумеется, полное финансирование при этом не отменяется. Деньги, одежда, артефакты, драгоценности, нужные ингредиенты, возникни у тебя вдруг желание заниматься зельями. В нашем клане не самое популярное занятие, но должна признать его ценность как раздела магии, так что если захочешь, возражать не стану.

— И что вам мешало раньше принимать такое участие в моей жизни? — с насмешкой поинтересовалась я.

— Твоя мать, разумеется, — безо всякого стеснения ответила княгиня. — На неё блага клана я распространять не желала.

Понятно, значит персиков нам не доставалось, и сейчас мне попытаются вручить сразу всё недоданное за прошлые годы. Интересно, каковы границы княжеской щедрости?

— А если я захочу автомобиль?

— Получишь, — с явной радостью сразу же расщедрилась Рысьина, решившая, что дело сдвинулось с мёртвой точки и она меня почти уговорила. — И автомобиль, и фамильные драгоценности, и Зимний Императорский Бал. Как только мы придём к договорённости.

Её энтузиазм пугал. Казалось, что она точно знает, что внутри — другая душа, и пытается сейчас эту душу купить. Конечно, не в интересах Владимира Викентьевича рассказывать о своём прегрешении, но кто знает, насколько он лоялен княгине. Но даже если ничего не рассказал, она могла догадаться сама. И если я права, получается, что ей всё равно, кто находится внутри этого тела, если тело получило нужные качества и состоит в клане.

— Договорённость включает в себя клятву полного подчинения? — зло уточнила я.

— Не будем обсуждать условия при лишних ушах. — Рысьина повела глазами в сторону шофера, словно это удержало бы её от немедленного принятия клятвы, согласись я вдруг. — Поговорим об этом потом. Когда ты всё увидишь и обдумаешь.

Ехали мы в загородный особняк. Как мне заявила княгиня, выгуливать своего зверя стоит вдали от поселений, особенно если он только что получен и человеческая часть не вполне контролирует звериную. Судя по тому, что я ночью даже когти о косяк не поточила и вообще не нанесла ни малейшего ущерба дому Владимира Викентьевича или ему самому, с контролем у меня было всё в порядке. Но моим мнением никто не поинтересовался. С другой стороны, было интересно посмотреть, в каких условиях живёт бабушка. Квартиру Седых я видела, теперь посмотрю, чего была лишена та Лиза все эти годы.

Двигались мы не по той дороге, что вела к хомяковским угодьям, так что вряд ли Рысьины и Хомяковы ходили друг к другу на чашечку чая или рюмочку настойки. Да и наверняка им опасно выгуливать вторые сущности рядом: если Рысьины будут плохо контролировать звериную часть, то Хомяковы не досчитаются пары-тройки представителей. Инстинкт, что с него взять? И как потом разрешать подобные конфликты? Если даже первый клан признают виновным, численность второго клана от этого не увеличится.

Охранялось рысьинское поместье куда серьёзнее, чем всё, что я видела до сего дня. Наверняка даже не-магам были прекрасно заметны пробегающие по забору золотистые искорки. Думаю, на это и рассчитано: частично — предупреждение, частично — запугивание. Пожалуй, самостоятельно отсюда будет сложно выбраться. Не-магу — вообще невозможно, а я непременно попробую, если вдруг мне не оставят выбора. Строго говоря, я даже наметила пару слабых мест, которые я смогу пробить просто силой. Незаметно уйти, конечно, не получится, но так сейчас речь о незаметности и не идёт.

При нашем приближении ворота распахнулись, словно были автоматическими. Вполне возможно, что таковыми и были, только управлялись не электрическим приводом, а магией. Я уже принимала как должное всплывающие время от времени в памяти слова или выражения и с нетерпением ожидала, когда же наконец вспомню всё. Кто я? Вопрос так и оставался открытым.

Главный дом, величественную махину с колоннами, мы обогнули и поехали дальше по прекрасно расчищенной дороге. Я вопросительно посмотрела на Рысьину. Она мой взгляд поняла совершенно правильно.

— Дом я тебе непременно покажу. Но потом. Сначала занимаемся твоим зверем. Это куда важнее любого нашего договора, который к тому же может и не случиться.

— Если не оправдаю ваших ожиданий?

Я невольно насмешливо фыркнула, хотя чувствовала, что договор для княгини важен совсем по другим причинам, не связанным с появившейся возможностью оборота. Не зря же она настаивала на нём еще тогда, когда о звере и речи не шло. Зато шла речь о Юрии, которого мне всячески пытались и пытаются навязать.

— Всё может быть, — уклончиво ответила Рысьина.

— Но вам не удастся всучить мне Юрия Александровича в любом случае, — я сочла нужным предупредить.

Княгиня высоко подняла брови, словно в удивлении, но удивлённой не выглядела, хотя и спросила:

— Почему он так тебе не нравится? Видный представитель клана.

— Слишком мелкий, — не задумываясь, ответила я.

— Мелкий, — она расхохоталась и продолжила, лишь когда немного успокоилась: — Неужели уже была возможность с кем-то сравнить? Всегда считала Хомяковых пронырами, но не до такой же степени. Но пусть даже не мечтают наложить на тебя лапу. В этот раз у них ничего не получится, уж я позабочусь.

Намёк на размер зверя Николая меня не смутил, наоборот — жутко разозлил, и я выпалила:

— Мелкий ваш Юрий как личность. Впрочем, как рысь он тоже ничего из себя не представляет. И других оборотней в зверином облике я не видела. Только себя в зеркале. Интересно, почему одни вопросы вы считаете нормальным обсуждать при посторонних, да ещё в подобных выражениях, а другие — нет?

— Туше, — Рысьина подняла руки в шутливом жесте.

Но я ей улыбаться не стала. Она меня злила. Необычайно злила. Настолько, что хотелось шипеть и говорить гадости, от чего я удержалась с большим трудом и повернулась, разглядывая парк, через который мы ехали. Выключенный фонтан. Задубевшие от холода статуи. Голые деревья. Кусты, подстриженные, но не смирившиеся с этим и выставлявшие протестные ветки почти на дорогу, по которой мы ехали. Наверное, летом здесь было очень красиво, но сейчас желания гулять не возникало.

Точная выверенность линий сменилась почти природным видом. Почти — потому что наверняка эта природность была следствием работы ландшафтных дизайнеров, или как они тут называются? Ландшафтные садовники? Уточнять я не стала, но смена пейзажа пошла на пользу моему настроению. Именно здесь захотелось выйти и пройтись. Или пробежать, оставляя на снегу глубокие отпечатки сапожек. Или лап? Да, лап — так будет куда правильней. А вон то дерево — идеально для засады…

— Чувствуешь? — неожиданно мурлыкнула мне на ухо княгиня. — Потерпи, скоро приедем. Вот там дашь волю своему зверю. Не сдерживай его — это именно то, что сейчас тебе нужно. И ничего не бойся: я буду с тобой.

На мой взгляд, это было скорее пугающим фактором, чем успокаивающим, но ответить я ничего не успела, поскольку мы наконец приехали: автомобиль остановился у крошечного одинокого флигеля и водитель предусмотрительно распахнул дверцу, помогая княгине выйти. Я же вылезла без посторонней помощи и с интересом начала разглядывать место, куда меня привезли. В двери флигеля был расположен специальный лаз. Наверное, Рысьины используют это здание для оборота без посторонних. Или для тренировки тех, кто только обрёл второй облик. Не резиденция же это самой Рысьиной, в самом деле? Слишком непрезентабельное здание.

Рысьина неторопливо пошла ко входу, машина же развернулась и поехала к главному зданию.

— А назад? — подозрительно уточнила я.

Пешком возвращаться категорически не хотелось: этак весь день пройдёт, пока доберусь только до ворот, а уж до Ильинска буду идти неделю. И тогда меня отчислят из гимназии за прогулы. Хм… Может, на это и расчёт?

— Вызовем, когда понадобиться, — не поворачиваясь, бросила княгиня. — Лишние сейчас не нужны.

Она приложила руку к замку, и дверь распахнулась, без скрипа и скрежета. Внутри было две совсем крошечные комнаты, в одну из которых мне даже не позволили заглянуть, направив волевым тычком сразу во вторую. Та больше всего напоминала рабочий кабинет: стол, на котором стоял и прибор для письма и… телефон? Настоящий ретро-телефон с трубкой и деревянным корпусом с вычурными узорами и забавной рукояткой сбоку, которую сразу захотелось покрутить. Но тут я бросила взгляд на книжный шкаф, и телефон сразу потерял для меня всякую привлекательность. Потому что там были книги по магии. Причём по тем разделам, которые меня сейчас интересовали больше всего: нападение и защита. Судя по всему, они же интересовали и Рысьину, чьим кабинетом, несомненно, был этот.

— Хочешь почитать? — с насмешкой спросила княгиня.

— Не отказалась бы.

— Возможно, дам посмотреть. Показывай.

Она встала между мной и своими книгами, тем самым переключая внимание на себя. Честно говоря, она меня сейчас занимала куда меньше. И желание разжиться информацией по обороту отошло на второй план, ибо плюсы от него были слишком неопределёнными, а плюсов от магии я видела куда больше.

— Ну же, — нетерпеливо бросила Рысьина.

— Раздеваться прямо здесь? — удивлённо уточнила я.

— Разумеется. Здесь, кроме нас, более никого, — высокомерно ответила она. — И близко к этому месту — тоже. Я это тебе и как оборотень, и как маг говорю.

— Сканируете?

— Сканирую, — согласилась она. — Заклинание простенькое, но полезное. Даже с твоим начальным уровнем легко реализуемое.

— Научите?

— Потом.

— Сейчас, — возразила я.

С паршивой бабушки хоть знаний клок. В данном случае — заклинание действительно полезное. Можно сказать, жизненно необходимое. Конечно, я могу поджечь шерсть на лбу Юрия, но куда лучше будет, если он со своей шерстью до меня вообще не доберётся.

Рысьина явно не горела желанием стать моим персональным учителем даже на время. Она недовольно фыркнула и стала уговаривать показать облик, уверяя, что уж потом она непременно научит меня чему-нибудь важному.

— Я начинаю сомневаться, что вы вообще собирались меня чему-нибудь учить, — невозмутимо заметила я. — Между прочим, сюда вы меня пригласили не для того, чтобы я что-то показывала вам, а для того, чтобы вы могли показать преимущества пребывания в клане. Пока я их не вижу.

— Я обещала показать тебе, что значит иметь второй облик, — чуть прищурилась княгиня, — а для этого надо, чтобы ты его хотя бы приняла.

— Тогда не будем тянуть, — бодро предложила я. — Вы показываете это заклинание, а также объясняете, что нужно делать для того, чтобы использовать звериные органы чувств в человеческом облике. А я вам показываю свою рысь. Уверяю, обмен равноценный.

Я думала, что княгиня разозлится, но неожиданно она расхохоталась.

— Звягинцев говорил, что ты сильно изменилась, но чтобы настолько, — фыркнула она, скорее одобряюще, чем раздосадованно. — Хорошо, дорогая, договорились. Но только на заклинание. Частичная трансформация для тебя пока опасна. Слишком высок риск в ней застрять, и не всегда при этом будут превалировать человеческие черты. Сначала нужно закрепить звериный облик. Но когда ты будешь готова, я тебе непременно покажу. Слово княгини.

Пришлось на этом согласиться. Показанное плетение напоминало частую сеть, утончающуюся по мере удаления от колдующего. Область, которую оно захватывало, зависело от количества энергии, которую вливал маг, а значит, опосредованно, и от его силы. Но с ростом закрываемого объёма трата энергии росла по экспоненте, поэтому следовало выбирать некий оптимум, из которого и исходить в дальнейшем. Но основы я поняла, дальше могу экспериментировать самостоятельно, не наводя княгиню на мысли о моём реальном магическом уровне.

Раздеваться перед посторонней личностью оказалось неудобно, но не холодно: в комнате было тепло, словно работало отопление, никаких следов которого я не заметила, как ни приглядывалась. Разве что считать обогревательными приборами непонятные артефакты в углах?

Как ни странно, одежду я сбросила с облегчением и во второй облик перетекла, предвкушая радость от слияния со зверем.

— Скорость перехода впечатляет, — неожиданно сказала княгиня, от которой я ждала исключительно восторгов по поводу красоты своего зверя.

Пришлось сесть, изображая точёную статуэтку, и высокомерно задрать мордочку.

— Красавица, красавица, — правильно поняла меня она. — Серебристо-дымчатый окрас встречается очень редко и говорит о силе зверя. Посмотрим, насколько у тебя сильно соответствие. Прогуляемся снаружи.

Она раздевалась, ничуть меня не смущаясь. Впрочем, уверена, что она вообще никогда и никого не смущается, особенно когда делает то, чего требуют обстоятельства. Её рысь была крупнее, с шубкой очень похожей на мою. Увидь нас сейчас кто-нибудь рядом, ни на миг не засомневался бы, что мы родственницы. Впрочем, это так и было, к сожалению.

К лазу она направилась уверенно, ткнув меня по дороге носом, чтобы не задерживалась. Сдвинула вбок прикрывающий лаз кругляшок и скользнула на улицу красивым движением уверенного в себе зверя. Я выскочила за ней, чувствуя, как меня распирает желание вцепиться в пышную княжескую шкуру и хорошенько её проредить, чтобы свести нашу похожесть к минимуму или вообще на нет. Но на улице я замерла, поражённая нахлынувшими запахами и звуками. Сильными, яркими, но нежно ласкающими мои чувства. Я прикрыла глаза, чтобы успокоиться, но княгиня опять нетерпеливо ткнула меня носом, приглашая двигаться за ней.

За флигелем территория уже полностью походила на дикий лес. Уверена, сюда садовники не допускаются, да и не стали бы они нарочито создавать бурелом. Это место было прекрасно своей нетронутостью человеком, и было оно словно создано для меня. Я подпрыгнула и по стволу забралась повыше, чтобы оглядеться. Княгиня остановилась и недовольно фыркнула. Похоже, она вела меня куда-то в определённое место и задержки в её планы совершенно не входили. Но мне не было дела до её планов, у меня были свои: наслаждаться каждым мигом пребывания в звериной шкуре, чувствовать полный букет разнообразных запахов, слышать самый тихий звук.

Выскочившая перед моим носом белка метнулась выше и гневно зацокала всё, что она обо мне думала, на безопасном, как она почему-то решила, расстоянии. Но никто не может меня безнаказанно оскорблять, тем более какая-то там белка. Я напряглась перед прыжком, уже представляя добычу в зубах, как со стороны княгини раздалось гневное шипение. Действительно, она права, а я несколько увлеклась. Бросив пренебрежительный взгляд на несостоявшуюся добычу, я устремилась за княгиней. И чего она так возмущалась? Сама же говорила не сдерживать зверя.

В овраг, попавшийся по пути, княгиня спустилась аккуратно, как положено в её возрасте, я же совершенно неприлично скатилась за ней и уткнулась в вызывающе задранный хвост. И тут мой зверь решил, что самое время взять управление на себя, иначе я ничем не могу объяснить то, что внезапно укусила Рысьину за пушистую попу.

Глава 22

Отшвырнуло меня знатно. Так, что я вылетела из оврага и впечаталась в стоящее на краю дерево. Наверняка княгиня использовала частичную трансформацию и дополнила удар магией. Пока я очумело трясла головой, пытаясь поставить взболтанные мозги на место, Рысьина подскочила, сграбастала меня челюстями за шкирку и ткнула мордой в снег. Я беспомощно скребла лапами и рычала от злости, придавленная словно не пусть увесистой, но всё же тушей рыси, а бетонной плитой в несколько тонн. Так вот почему княгиня отказывалась давать сведения по частичному обороту: не только в человеческом облике доступны звериные умения, но и в зверином можно использовать имеющиеся навыки. Если они, конечно, есть.

— Не р-рановато ли бр-росашь вызов? — прорычала мне в ухо Рысьина. — Ты по ср-равнению со мной — котёнок новор-рождённый. А ну-ка, тихо.

Она опять меня встряхнула. Снег забивал рот и нос, тут же таял, заставляя отфыркиваться и чихать. Как ни странно, это понемногу успокаивало, хотя злость на Рысьину не проходила, но уже не затмевала все остальные чувства.

— Успокоилась? — княгиня уже не рычала, а шипела. — Когда я говорила не сдерживать зверя, я не имела в виду, что ты полностью ему подчинишься.

Она впечатала меня в снег мордой и отпрыгнула в сторону, перестав удерживать. В последнем макании необходимости не было — я больше не дёргалась, но, видно, княгиня не стала отказывать себе в удовольствии поиздеваться над беззащитным поверженным противником. Я села с трудом, чуть пошатываясь, и всё же при взгляде на торжествующую княгиню зубы обнажились сами и я зло зашипела. Говорить я не могла, и возможно, к лучшему: если бы я сказала всё, что думаю о противнице, она меня тут бы и прикопала. Не пропадать же такому замечательному оврагу, из которого мы выбрались столь поспешно? Впрочем, туда можно прикопать не только меня. Моё шипение само перешло в рычание, а зубы наставились на княгиню, словно баллистические ракеты на цель. Ракеты, которые с собой потащат и меня. Эта мысль пролилась на мои мозги ведром колодезной воды, и рычание сменилось глухим ворчанием.

— Лиза, я же тебя убить могу, — как-то буднично сказала княгиня. — И никто меня не осудит: оборотень, подчиняющийся своему зверю, опасен. А сейчас он берёт над тобой верх. Успокойся.

Я замолчала. Села поуверенней и высоко задрала голову, не спуская, впрочем, глаз с противницы. Да, если бы та захотела, от меня остался бы только коврик перед камином, но это не значит, что для меня не припасена какая-нибудь пакость. В воспитательных целях, разумеется. Почему-то подумалось, что это не последняя наша схватка и в следующий раз начинать нужно не с того места, которое первое оказывается перед глазами.

— Вот. Умница. — Довольство так и сквозило из каждого слова. — Лиза, твой Зверь очень сильный. Но он не рос вместе с тобой, отсюда и проблема управления. Готова идти дальше?

Я удивилась, но кивнула. Рысьина со мной разобралась жёстко, но при этом пострадала разве что моя гордость: даже клочка выдранной шерсти не валялось на месте недавней экзекуции. А нет, валялось. Но не моей. Я смущённо прикопала выплюнутую шерсть в снег, придавила лапой и сделала вид, что так оно и было.

Рысьина то ли хмыкнула, то ли глухо рыкнула, подошла, но вскрывать мою захоронку не стала, невнятно сказала: «Пойдём» и сопроводила слова лёгким ударом лапы, предлагая дальше двигаться не за ней, а рядом. Разумная предосторожность. Говорить больше она ничего не стала. Возможно, не так-то просто поддерживать частичную трансформацию.

Дальше мы бежали молча. Сначала я чувствовала себя несколько неудобно рядом с недавней противницей. Она тоже изредка бросала на меня подозрительные взгляды. Но это продолжалось недолго, разногласия оказались быстро забыты, и мы просто неслись вперёд, слаженными красивыми движениями, словно делали это не впервые. Куда? Зачем? Спрашивать не хотелось, хотелось бежать и бежать. Лёгкость движения дарила необычайную радость. Казалось: ещё чуть-чуть — и я смогу перебирать лапами по воздуху, поднимаясь всё выше и выше. Но и по снегу нестись было тоже здорово. Он так забавно приминался под лапами.

Кошачьи к длительному бегу не приспособлены: мы не загонщики, наш удел — сидеть в засаде и ждать жертву. Лёгкость ушла, я начала уставать и подумывать об отдыхе. Но тут неожиданно мы выскочили на поляну со статуей, которая засияла при нашем появлении мягким манящим золотистым светом. Это была рысь, словно остановившаяся в прыжке, с оскаленной пастью и лапами, нацеленными на жертву. Серьёзными лапами, с огромными когтями, мне даже захотелось стыдливо поджать свои, но я тут же вспомнила, что для изобразительного искусства свойственно преувеличение, а значит, стыдиться мне нечего: вполне возможно, у модели когти были куда меньше моих. Или вообще кривые. Именно кривые, а не загнутые идеальными рыболовными крючками, как у меня. И всё же мастерство скульптора потрясало. Рысь выглядела живой, застывшей лишь на миг, показать, как она прекрасна. И опасна: и клыки, и когти были мощным оружием, а не только деталью облика. Я даже подошла поближе и тронула лапой, чтобы убедиться, что она не настоящая. Но нет: это был лишь искусно обработанный камень.

Когда я уже вдоволь повосхищалась своим прототипом, напрочь забыв про ещё один, живой, который и привёл меня на эту поляну, засветились руны на совершенно до этого гладком постаменте. Руны вспыхивали хаотически в разных местах, или я просто не могла уловить закономерность. Одни вспыхивали, другие гасли, иногда образовывалась цепочка, наверняка что-то значившая. Цепочки собирались в длинные предложения, опоясывающие постамент.

Непонятное тревожит. Я забеспокоилась и повернулась к Рысьиной, одновременно пытаясь не терять из виду иллюминацию на постаменте, чтобы успеть сбежать при первом же намёке на опасность. Но княгиня сидела совершенно спокойно, даже без особого интереса глядя на разворачивающееся представление. Наверняка она это видела не впервые. Но это её спокойствие заставило волноваться ещё сильнее. Если что-то идёт по плану княгини, не факт, что оное пойдёт на пользу мне. Я потихоньку, мелкими шажочками начала отступать к краю. Но тут проявилась особенно яркая вспышка, ушедшая разноцветным фейерверком в небо, и всё закончилось. Резко, словно кто-то щёлкнул выключателем, погасли и руны, и статуя. Без внутренней подсветки статуя была всё так же хороша, но больше не казалась живой. Я застыла, не зная, что делать дальше.

Рысьина же, напротив, наконец отмерла, но двинулась не с поляны, а к постаменту. Чуть разгребла снег у его основания и лапой нажала на проявившийся камень. В тот же миг перед нами возникла арка с тёмной клубящейся завесой.

— Назад — так, — хрипло бросила Рысьина и прыгнула в странный туман.

Я попятилась и огляделась. Честно говоря, я бы предпочла вернуться тем же путём, каким попала сюда, пусть лапы и гудели от усталости. Но теперь деревья стояли плотной стеной, не оставляя ни малейшего прохода. И выглядели весьма недружелюбно, словно собирались «взять на ветки» любого, кто осмелится бросить им вызов.

Из портала высунулась вполне себе человеческая голова княгини и спросила:

— В чём дело? — Она насмешливо прищурилась. — Неужели испугалась? Портал сейчас закроется. Дорогу назад сама не найдёшь. Придётся за тобой отправлять Юрия.

Вот теперь я по-настоящему испугалась, возмущённо мявкнула и ринулась ей навстречу, даже не закрывая глаз. Конечно, в этом тумане я разгляжу что-нибудь, только если на это что-нибудь налечу. Но рассматривать оказалось нечего, поскольку задние лапы ещё были на поляне, а я уже увидела кабинет княгини, куда и выпрыгнула. Хозяйка кабинета стояла, полностью одетая, словно не она не так давно вертела передо мной хвостом. Рвущееся рычание я подавила, вместо этого вернула свой привычный облик и взялась за одежду. Хотелось бы понять, сколько в моём отношении к Рысьиной от меня, а сколько — от моего зверя.

— Знак рода тебя принял, — неожиданно сообщила княгиня. — И это хорошо.

— Я не член вашего клана, — напомнила я. — Так что не все ли равно, как отнёсся ко мне Знак рода?

— Теперь ты наша. Уведомление ушло в императорскую канцелярию.

— Какого чёрта! — не выдержала я, швырнула на пол ботинок, который не успела надеть, подошла к столу и упёрлась в него руками, уставившись в наглое княгинино лицо. — Кто дал вам право решать за меня? Вы меня выставили, а я не давала согласия вернуться!

— Неужели? — она гибко потянулась и села за свой стол. — Ты бросила мне вызов и после этого будешь утверждать, что не соглашалась вернуться?

— Я не бросала вам вызов! — возмутилась я. — Я просто в вас врезалась.

— Зубами? — она явно насмехалась.

— Что было впереди, тем и врезалась. А потом уже вы на меня напали.

— Дорогая, когда впиваешься зубами в тело главы клана, это безоговорочно считается вызовом. Я его приняла, указала тебе твоё место и отвела к Знаку рода. Ты теперь наша, Рысьина.

Она почти мурлыкала мне в лицо, довольная, что всё прошло как нельзя лучше. Нет, мало ей досталось, если может спокойно сидеть и вот так нагло улыбаться. Интересно, возможно ли поставить алмазные накладки на зубы оборотня? С такими накладками можно не только шерсть выдрать, но и что-нибудь посущественней.

— А если я с этим не согласна?

— Кого волнует твоё согласие, если всё прошло уже там, — она ткнула рукой вверх.

И кого она сейчас имеет в виду: богов или императора? Мне оба варианта не слишком нравятся, но второй всё же как-то ближе и с большей вероятностью изменит принятое решение. Если оно действительно принято. Что-то внутри меня подсказывало, что сказанное княгиней — правда и представление на поляне было не просто так, но маленький червячок сомнения всё же был. Правда, не было и ощущения, что меня заманили в ловушки и подло использовали. И это было весьма странно.

— Такое поведение не красит главу клана, — холодно сказала я.

— Извини, дорогая, но я не могла позволить, чтобы тебя прибрали к рукам Хомяковы, — без тени смущения заявила Рысьина.

— Я не вещь, чтобы меня можно было прибрать к рукам. Я сама решаю…

— Сама ты решать будешь ещё не скоро, — отрезала княгиня. — Лиза, так было надо, поверь мне.

— Разумеется, я верю, что вы сделали так, как было надо вам. Но кроме вас, есть ещё и другие заинтересованные лица.

— Вот именно, — бросила она. — И ты даже не представляешь, сколько их. Боги, как ужасно, что ты потеряла память. Это существенно осложняет жизнь.

— Вашу? — усмехнулась я.

— Твою тоже. — Она резко выдохнула и бросила: — Да оденься же ты наконец. И поговорим нормально. Уверяю, после разговора ты посмотришь на ситуацию по-другому.

Княгиня красивым жестом подняла трубку телефона, крутанула пару раз ручку и бросила:

— Принеси нам чай. И быстро.

Да уж, похоже, единственное волшебное слово, которое она знала это «быстро». Слову «пожалуйста» её в детстве не научили, а сейчас заниматься её воспитанием вряд ли кто рискнёт. Интересно, с императором она ведёт себя так же или чуть предупредительней?

Я натянула ботинки, пальто решила не надевать: в комнате не было холодно, а внутри меня бурлила злость, поэтому мне было не просто тепло — жарко.

Чай нам подвезли в рекордное время. Наверное, машина стояла с работающим мотором прямо у дверей кухни, чтобы выполнить мельчайшую прихоть княгини. Горничная в белоснежном накрахмаленном переднике с гербом Рысьиных сноровисто вкатила столик с самоваром и вопросительно уставилась на княгиню, поскольку сервировать можно было только на письменном столе, на котором были разложены какие-то документы.

— Можешь идти, — скомандовала Рысьина. — Мы справимся сами.

Она встала из-за стола и даже прошла с горничной на выход, наверняка чтобы запереть дверь. Убедиться, что посторонних вокруг нет, она может и без лишних телодвижений, во всяком случае, таких, которые заметны мне. Одновременно с хлопаньем двери вокруг появились тоненькие, едва заметные линии защитных плетений. Подозреваю, что малозаметность в данном случае не значила незначительность, просто трата энергии осуществлялась куда более эффективно, чем на охранных заклинаниях поместья. Впрочем, там больше заботились о показе силы.

На удивление княгиня не заставила ей прислуживать. Мирно налила чай и себе, и мне. Правда, дальше предложила угощаться самостоятельно. Себе же положила лишь два сухарика на край чайного блюдца и важно прошествовала к столу, где уселась в кресло.

— Итак, с чего бы начать? — больше для себя, чем для меня, поинтересовалась она.

— Желательно, с начала, — подсказала я.

— С начала? — она улыбнулась. — С начала так с начала. Пей чай, Лиза. У нас очень вкусные пироги.

Пирожки на самом деле пахли так, что хотелось схватить сразу два и набивать желудок, даже не жуя. Я невольно сглотнула слюну. Есть действительно хотелось до ужаса. Возможно, потому, что прогулка отняла много сил и сейчас я была уставшей и вымотанной до предела.

— Спасибо, но я не буду у вас ничего есть.

Пусть это прозвучало оскорблением, но княгиня его заслужила.

— Полноте, Лиза, если бы я хотела тебя опоить или ещё как-то воздействовать, я бы уже это сделала, — сказала Рысьина чуть устало. — На оборот всегда уходит много сил, и их нужно восстанавливать.

— Я поем потом, у Владимира Викентьевича, — упрямо отказалась я, не отрывая глаз от еды.

— По дороге к нему ты можешь упасть в голодный обморок. Лиза, я тебе не враг.

— С такими родственниками и врагов не нужно, — буркнула я. — Родная бабушка сделает всё, чтобы их оставить без работы.

— Ах, Лиза, Лиза, — вздохнула Рысьина. — Брось ты эти глупости. Конечно, иной раз моё положение требует вести себя определённым образом, что даже мне не всегда нравится, но это не значит, что я желаю тебе зла.

Разговор затягивался, и я решила всё же объесть княгиню, если никакого другого урона сегодня не удастся ей нанести. А впрочем…

— Докажите, что не желаете мне зла, — предложила я. — У вас наверняка есть учебники по магии…

Продолжать я не стала, княгиня и без того меня поняла, выдвинула ящик стола и вытащила две тонких брошюрки. Судя по всему, приготовленных именно для меня. Не думаю, что она с ностальгией перечитывает «Магия. Основные типы плетений» и «Комбинирование плетений. Как избежать опасности». Рысьина подвинула их по столу ко мне и невозмутимо сказала:

— Итак, на чём мы остановились? Ах да, твоя мать была дурой, упокойся её душа с миром.

— Потому что вышла замуж за вашего сына?

Боюсь, спросила я немного неразборчиво — с набитым ртом говорить вообще неприлично, но удержаться я не смогла. Но мы сейчас не светскую беседу вели, поэтому княгиня меня прекрасно поняла.

— Да нет, дорогая, как раз это единственный её разумный поступок. Для неё, разумеется. Всё остальное… — Рысьина вздохнула. — Вряд ли ты знаешь, что её длинный язык послужил причиной смерти твоих деда и отца. Твоему отцу было поручено хранение весьма ценного предмета, и твоя мать не смогла удержать это в тайне.

— То есть его убили и завладели чем-то важным для клана?

— Не завладели. Предмет остался в семье теперь уже Седых. Твоя мать наотрез отказалась возвращать его мне, — Рысьина нехорошо прищурилась. — Сказала, что это твоё по праву и только тебе решать, что с ним делать. От защиты клана отказалась, заявив, что виноваты в смерти Дмитрия мы.

— И что за предмет?

— Ни к чему тебе знать. Во всяком случае, пока. Многие знания — многие печали, — отрезала княгиня.

— Отсутствие знаний приводит к ещё большим печалям. Иногда — смертельным.

Рысьина потёрла подбородок и недовольно фыркнула. Я же подумала и взяла ещё один пирожок. Четвёртый или пятый, не помню. Важно, что я наконец могла сполна оценить его вкус и жевала не торопясь, наслаждаясь каждым кусочком.

— В этом случае чем меньше знаешь, тем меньше вероятности, что из тебя попытаются что-то выбить.

— Мою мать убили, чтобы заполучить этот предмет?

Рысьина молча прикрыла глаза.

— Нас обеих пытались убить, будучи уверенными, что этот предмет в нашей квартире. Но его там не было.

— Или не нашли.

— И пока не найдут, я буду в опасности.

— Это так. Поэтому я и хочу, чтобы ты отдала его мне.

Заключение было неожиданным.

— Как я могу отдать то, чего у меня нет? — удивилась я. — Возможно, конечно, что мама арендовала ячейку в банке и хранила там. Тогда я как наследница могу прийти и забрать, так?

— Дорогая, твоя мать, конечно, была дурой, но не идиоткой. Никто не станет хранить такой предмет в банке. Это куда опаснее хранения в квартире.

— И тогда мы возвращаемся к тому, что я ничего не помню, следовательно, понятия не имею, где может быть ваш загадочный предмет.

— Ты — нет, а вот твоё тело помнит. — Судя по выражению княгининого лица, она как раз подошла к тому, ради чего и затевался этот разговор. — И оно непременно вспомнит, если правильно спросить.

— А чтобы правильно спросить?..

— Мне нужна от тебя клятва полного подчинения, — подтвердила мои подозрения княгиня.

Глава 23

Княгиня величественно сидела напротив, и даже тень смущения не омрачала её чело.

— Лиза, это в твоих же интересах, — увещевала она. — Только в этом случае я гарантирую твою безопасность.

— Угрожаете?

— Боги, Лиза, что за глупости? Я пытаюсь тебе втолковать, что, имея на руках опасную вещицу, которой ты всё равно не сможешь распорядиться, ты постоянно балансируешь на краю гибели. А отдав её, ты перестаёшь подвергаться опасности.

И всё же это выглядело скорее угрозой, чем гарантией защиты, пусть княгиня и выглядела сейчас мягкой домашней кошечкой, а не дикой кровожадной рысью.

— Кто убил мою маму?

Княгиня нахмурилась, сухарик, который она неосторожно взяла с блюдца, треснул в её руке с громким неприятным звуком.

— Лиза, идёт следствие, результатами со мной не делятся.

— А зачем им делиться с одним из подозреваемых?

— Что за глупости ты говоришь? — высокомерно-презрительно выдавила княгиня. — Я помню, что у тебя пострадала главным образом голова, но всё же в твоём возрасте полезно хоть иногда думать прежде, чем говорить. Ты Рысьина. Это накладывает определённые ограничения.

Но сейчас я не собиралась показывать ни хорошие манеры, ни сдержанность.

— Хотите сказать, что вы не были в нашей квартире после смерти мамы?

— Почему не была? Была. — Княгиня высыпала оставшееся от сухарика крошево на блюдце и посмотрела на меня так, что я сразу вспомнила, как она макала меня мордой в снег, доказывая своё главенство. По всей видимости, чтобы повторить это прямо сейчас, ей не хватало только сугроба у моего носа. — Когда стало понятно, что убийцы ничего не добились, я понадеялась, что вытащу нужное зовом крови, как ближайшая твоя родственница. Но ничего не получилось. Судя по всему, тайник зачарован только на тебя.

— Может быть, его вообще нет в квартире.

— Он там есть.

Княгиня отвечала уверенно, но на чём была основана эта уверенность, я даже представить не могла. Если она говорит правду и не имеет отношения к нападению на Седых, то квартиру обыскивали минимум трижды. И что, никому ничего не удалось найти? И что-то хотели обнаружить во взятых их квартиры хозяйственных заметках мамы?

— Записи из квартиры забрали вы?

— Какие записи? — Она чудь подалась ко мне с таким хищным выражением на лице, что я невольно подумала о частичной трансформации. — Твоя мать записала, где искать то, что я ищу? Тогда она ещё глупее, чем я думала.

— О мёртвых говорят либо хорошо, либо ничего, — напомнила я.

— Если уж взялась цитировать классиков, приводи цитату полностью. Полностью выражение звучит: «О мёртвых говорят либо хорошо, либо ничего, кроме правды», — поправила княгиня. — Я и не говорю ничего, кроме правды. Твоя мать была не особенно умна, дорогая, и ты по некоторым вопросам в точности пошла в родительницу. Иначе не упиралась бы сейчас, а получила полную клановую поддержку.

На этом месте, по мысли Рысьиной, я непременно должна была оскорбиться и согласиться дать весьма сомнительно выглядящую клятву, но идти на поводу княгини я не собиралась.

— Мы отвлеклись от цели нашего разговора, — невозмутимо заметила я. — Вы как раз хотели пояснить, зачем взяли из нашей квартиры все записи, в том числе тетрадь, где вела учёт тратам моя мама, и мой личный дневник. Его я хотела бы получить назад, прежде чем мы продолжим разговор.

— Лиза, что за глупости? Я ничего не забирала из вашей квартиры. Могу в этом поклясться.

Выглядела она настолько же честно, как кошка, стащившая котлету у повара и усевшаяся на неё в надежде скрыть кражу и насладиться её плодами потом, когда всё забудется, поэтому я сразу засомневалась в честности ее ответов. Точнее — в полноте формулировок. Что-то она точно пыталась сейчас от меня скрыть.

— А те, кто были с вами, тоже ничего не забирали? — подозрительно уточнила я.

— Со мной никого не было. — Она нехорошо прищурилась. — Зов крови — не такое заклинание, которое произносят при посторонних. К тому же никому не следовало видеть то, что я хочу получить.

— Если вы пытались использовать заклинание, чтобы вытащить то, что вас интересует, почему этого не могу сделать я?

— Во-первых, потому что ты его не знаешь и учить тебя ему никто не будет. Оно слишком серьезное и опасное, не с твоей базой за такое браться, — отрезала княгиня. — А во-вторых, не факт, что оно сработает у тебя. Поскольку тебе нужна всего лишь определённая последовательность действий, чтобы забрать предмет из тайника. — Она стукнула раскрытой ладонью по столу, показывая, что больше на эту тему вести беседу не собирается. — Давай закроем этот вопрос прямо сейчас, чтобы мне не переживать больше за твою жизнь и здоровье.

— Закроем, — легко согласилась я. — Во-первых, подобную клятву я не буду давать никогда и никому. А во-вторых, я не уверена, что вы претендуете на этот предмет по праву, раз уж моя мама не хотела его вам отдавать.

Глаза Рысьиной сузились, превратившись в тонюсенькие щёлочки, верхняя губа поднялась, обнажив зубы, ровные, белые и острые.

— Лиза, я хотела решить этот вопрос по-хорошему, — прошипела она. — Учти, у меня множество возможностей на тебя надавить, но я ни одну из них не использовала. Пока не использовала.

— Неужели? — Я постаралась скопировать её выражение лица в точности. Уверена, зубы у меня ничуть не хуже. Разве что немного мельче? Так это только пока. — В таком случае у меня будет множество возможностей уходить из-под вашего давления. Всё развлечение.

Я насмешливо скривила губы в улыбке, и княгиня не выдержала, зло дёрнула носом и опять стукнула по столешнице.

— Хомяковы ничего не получат! — неожиданно выдала она.

— При чём тут Хомяковы? — возмутилась я. — Ну, женился Пётр Аркадьевич на бывшей невесте моего отца, так вам, бабушка, пора про это забыть. Это было настолько давно, что даже дети уже выросли, а вы всё никак не можете отойти от давнего поражения. Жить надо будущим, а не прошлым. — Я поднялась, не забыв взять книги по магии. — Мне кажется, вам стоит об этом подумать, но без меня. Мне пора. Уроки, знаете ли, за меня никто не сделает.

— Комната для тебя в главном доме готова. Уверена, уроки там будет делать очень удобно. А если возникнет необходимость, можешь пользоваться библиотекой.

Щедрость княгини поражала.

— Спасибо, но я лучше вернусь к Владимиру Викентьевичу. Оттуда до гимназии ближе.

Я нежно улыбнулась княгине, делая вид, что тронута её заботой, но собственное удобство для меня важнее.

— В гимназию тебя будут возить. — Княгиня успокоилась, её губы даже тронуло подобие улыбки. Хищной такой улыбочки, показывающей, что Рысьина что-то задумала. — Моя внучка достойна лучшего.

— Вы обещали меня не удерживать…

— Я и не удерживаю, — усмехнулась она. — Ты вольна делать, что хочешь.

— Что ж, если вы не хотите помочь мне с возвращением к Звягинцеву, пожалуй, я справлюсь сама. До свидания.


— Лиза, ты куда? — встревожилась Рысьина.

— К воротам. Пройдусь до города пешком, подышу свежим воздухом, а то у вас здесь чем-то пованивает. Невыполненным княжеским словом, кажется.

— Вот ведь упёртая девчонка, — проворчала Рысьина, но скорее с одобрением, чем с недовольством. — Не торопись, я распоряжусь, чтобы тебя отвезли.

— Прямо сейчас? — уточнила я.

Вместо ответа, Рысьина завертела рычажок на телефоне и потребовала немедленно прислать к флигелю машину и отвезти меня в город.

Машина подкатила буквально через пару минут и доброго отношения родственницы хватило даже на то, чтобы проехаться со мной до главного здания. Возможно, она надеялась, что я передумаю, поскольку поинтересовалась, не хочу ли осмотреть приготовленную для меня комнату. Я вежливо ответила, что, возможно, в другой раз, а на сегодня мне Рысьиных уже достаточно. Можно даже сказать, что случилась передозировка, ещё не критическая, но уже близко к ней. Княгиня насмешливо хмыкнула, но настаивать не стала.

К главному рысьинскому зданию мы подъехали одновременно с экипажем, в котором сидели ещё двое представителей клана, отец и сын, прекрасно мне знакомых. Встреча с ними в мои планы не входила, а вот в их, похоже, очень даже. И не только со мной, но и с княгиней.

— Фаина Алексеевна, моё почтение! — обрадованно вскричал Александр Николаевич, приподнимаясь и приподнимая шляпу. — Лизанька, как хорошо, что вы с бабушкой помирились. Я всегда говорил: семья — вот что главное в жизни. Семья и клан.

Юрий тоже поздоровался. Похоже он не испытывал ни малейшего смущения от того, что случилось не столь давно. Казалось, он даже испытывает некоторую гордость, что проник тайно к якобы любимой девушке. На его наглой физиономии была написана только гордость, личная или клановая — кто её разберёт. И смотрел он так, словно я ему уже призналась в любви, и неоднократно.

Шофёр открыл перед Рысьиной двери, она важно выплыла из машины и лишь тогда ответила:

— Я тоже рада, Александр Николаевич, что мы с Лизой помирились. В конце концов, не так много Рысьиных, чтобы ими разбрасываться.

— Вот именно, — воодушевился тот. — Я как раз и планировал с вами переговорить по этому поводу.

— А я-то думала, просто навестить меня решили, — ехидно прищурилась Рысьина. — А вы всё по делу да по делу. Что ж, Лиза, можешь ехать. Пойдёмте, Александр Николаевич.

Она медленно начала подниматься по ступенькам, всем своим видом приглашая гостей последовать за ней.

— Позвольте, Фаина Алексеевна, — всполошился Александр Николаевич, — вы хотите отправить Лизаньку одну?

Вид у него был настолько озабоченный, словно я собиралась не к Владимиру Викентьевичу, а в экспедицию на Северный Полюс в компании не слишком адекватных мужчин, после чего от моей репутации останутся одни ошмётки, даже если там ничего не случится.

— Не одну, а с шофёром.

Княгиня застыла на ступеньках, как памятник себе. И фразу бросила так, словно это было командное указание. Но уточнение Рысьина ничуть не успокоило.

— Это совершенно неприлично. Будет лучше, если её сопроводит Юрий. На репутацию девушки из нашего клана не должна падать даже тень.

Княгиня повернулась и вопросительно на меня посмотрела.

— Право, не стоит, — забеспокоилась теперь уже я. — Юрий Александрович наверняка планировал принять участие в беседе, ради которой вы приехали. Не думаю, что компания шофёра Рысьиных меня в принципе может скомпрометировать. Клан не принимает на работу кого попало. Поэтому не надо оскорблять работников недоверием.

Шофёр оскорблённым не выглядел. Напротив, само предположение, что его компания может оказаться угрожающей для одной из Рысьиных, вдохнула в него самоуважение. Во всяком случае, выглядеть он стал лет на пять моложе, а плечи горделиво расправились. Или это он так показывал, что с ним мне ничего не страшно?

— Лизанька, — укоризненно сказал Юрий, — я полностью доверяю ведение переговоров отцу. Мне в радость проехаться с тобой, тем более что у меня остались незавершённые дела в городе.

— Очередная дуэль? — не удержалась от подколки я, памятуя, как закончилась предыдущая.

— Лизанька, мне отрадно, что ты обо мне беспокоишься, — воодушевлённо выдал Юрий.

Рысьина пренебрежительно фыркнула, опередив меня буквально на долю секунды. Теперь это было бы подражанием, поэтому я удержалась от высказывания своего мнения таким удобным способом.

— Юрий Александрович, вы уже слишком взрослый мальчик, чтобы я о вас беспокоилась.

— С вами, Лизанька, невозможно спорить. — Как-то незаметно Юрий уже приблизился ко мне и даже ухватил за руку, намереваясь к ней приложиться. Идея была так себе: обветренная кожа после обслюнявливания мне не нужна, поэтому руку я выдернула и быстро убрала в карман, что не помешало поклоннику не слишком разочарованно продолжить: — Вы удивительно разумны для вашего нежного возраста. И всё же позвольте заниматься вашей безопасностью старшим.

Хлопок дверцей — и он уже сидит рядом со мной, небрежно трогает плечо шофёра и командует:

— Поехали же.

Александр Николаевич элегантно подхватил княгиню под руку и чуть потянул за собой:

— Пойдёмте же, дорогая, дети без нас разберутся. Более того, мы сейчас в их споре лишние.

Княгиня величаво кивнула, опёрлась на подставленную руку и, бросив на меня еле заметный насмешливый взгляд и более не обращая внимания, продолжила подниматься к дверям. Шофёр же, словно только этого и ждал, направил машину к воротам.

Юрий настороженно ожидал моих действий, но я от него отвернулась, решив не вступать ни в какие переговоры. Находиться рядом с ним было неприятно, но лучше уж доехать до дома Владимира Викентьевича в неприятной компании, чем задержаться здесь из-за скандала, на который, вполне вероятно, княгиня рассчитывала, не потребовав от Юрия, чтобы тот от меня отстал. Или она посчитала, что я смогу с ним справиться сама? А ведь смогу, пусть только попробует опять что-нибудь устроить — бежать до города будет на всех четырех лапах. Или ползти…

— Лизанька, — тем временем вкрадчиво начал Юрий, — мне кажется, между нами остались некоторые недопонимания.

— Что вы, Юрий Николаевич, — я всё-таки повернулась к нему и одарила насмешливой улыбкой, — никаких недопониманий между нами не осталось. Всё предельно ясно. Вы мне не нравитесь, и я не хочу с вами общаться.

Он недовольно посмотрел на шофёра, явственно прислушивающегося к нашему разговору, и положил руку на грудь, якобы в доказательство своей честности, а на самом деле для активации артефакта. Именно активации. Теперь я была уверена, что Юрий использует специальное устройство. Либо он не был магом, либо предпочитал беречь свои магические силы. Действительно, мало ли для чего они могут понадобиться? Вдруг нужда в защите Родины, а он устал, не выспался да ещё и магию порастратил на всякую ерунду?

— Лизанька, — чуть не мурлыкнул Юрий, — даже если ты утверждаешь, что больше меня не любишь, это не помешает же нашей дружбе?

И улыбнулся, хищно показав зубы, чтобы у меня даже сомнений не осталось, о какого рода дружбе сейчас идёт речь.

— Вы мне предлагаете дружить против Фаины Алексеевны? — не стала я его разочаровывать.

— Именно, — просиял Юрий, обрадованный моей догадливостью и тем, что я не стала ходить вокруг да около. — От того, что она стоит во главе клана, всем хуже. Если она не ценит собственную внучку, то что говорить о нас? Нас вообще не принимают в расчёт.

— А от меня-то вы что хотите, Юрий Александрович?

— То же самое, что наверняка от вас потребовала за вхождение в клан Фаина Алексеевна, — гордо бросил Юрий. — И пока вы ей ничего не передали, не всё потеряно.

— Она от меня ничего не потребовала. Напротив, ввела без моего согласия. Так что если хотите договориться, формулируйте так, чтобы было понятно не только вам.

— Артефакт, нам с отцом нужен тот самый артефакт, — не стал ломаться Юрий. — В обмен на него мы вам гарантируем любую должность в клане.

Ну вот, загадочный предмет, который хотела получить от меня княгиня, обрёл свою принадлежность к артефактам. Узнать бы ещё, чем он так важен…

— Так-таки любую? — усмехнулась я.

— Разумеется, кроме княжеской, — ответил Юрий. — Но второе место после князя мы вам пообещаем.

— Обещать не значит жениться.

— Жениться я готов хоть сейчас, — гордо ответил Юрий. — если дело только за этим, мы можем сразу по приезде в Ильинск…

— Не можем, — перебила я. — Я имела в виду, что обещания — это только слова. Докажите, что вы можете мне быть полезным.

Юрий опешил. Наверное, они с папой всё-таки рассчитывали, что со мной удастся расплатиться одними обещаниями. Пышными, красивыми и не стоящими даже бумаги, на которой их никто не станет записывать.

— Например? — осторожно уточнил он.

— Например, мне нужны книги по магии. — Я показала две тоненьких брошюрки, выданных княгиней. — Этого совершенно недостаточно, как вы понимаете. А Владимир Викентьевич не горит желанием меня обучать.

— Книг по магии в свободной продаже нет.

— Юрий, — я упустила отчество и улыбнулась по возможности ласково, хотя хотелось шипеть, — для вас же нет ничего невозможного, если дело идёт обо мне, правда?

И руку ему на плечо положила. Грубое сукно под пальцами было неприятно-холодным, но на какие жертвы не пойдёшь, чтобы игра выглядела достоверной? Правда, я пока не видела цели у моей игры, но, когда разбёремся с остальными участниками, цель непременно появится. И это отнюдь не мышка из конфетного фантика.

Глава 24

Должна признать, моя просьба для Юрия оказалась настоящим испытанием. Он привык, что с просьбами обращается он, а не к нему, поэтому сбой врождённого обаяния при общении со мной стал для него неприятным сюрпризом: напрягаться для чужой пользы было для него внове.

— Лизанька, зачем тебе эти книги? — Он прикрыл мою руку своей и наклонился, почти навис надо мной, показывая близость, которой между нами не было. — Магию лучше изучать под руководством наставника, иначе это опасно.

— Ах, Юрий, опасность и без того ходит рядом, — трагическим шёпотом сообщила я, борясь с желанием выдрать свою руку из его загребущей лапы. Хорошо хоть там перчатка была. — Я недавно только чудом не погибла и чувствую себя ужасно незащищённой. А с магией я смогу хоть что-то противопоставить преступникам.

Всхлипывать я не стала, это было бы перебором, но посмотрела по возможности проникновенно. Но направить Юрия на нужную мысль мне не удалось.

— Лиза, у тебя же есть я, — убеждённо ляпнул он. — Я тебя смогу защитить от любой опасности.

На мой взгляд, офицер, поджимающий хвост при грозном женском окрике, защитить от опасности мог только себя любимого, и то одним-единственным способом — быстрым бегом. Или быстрым отползанием, в зависимости от приказа. В любом случае это будет защита путём отступления, и не факт, что я под неё попаду. Впрочем, и не хотелось бы. Я удержала пытающуюся пробиться улыбку, чуть прикусив нижнюю губу, чтобы не рассмеяться и всё не испортить.

— Юрий, но вы же не можете быть всё время рядом. А когда я одна, я всего боюсь, — я сделала вид, что всхлипнула. — Я такая беззащитная. Фаина Алексеевна меня сегодня оттрепала как котёнка.

— Да, Фаина Алексеевна это любит, — сочувственно согласился Юрий, которому наверняка такое княжеское отношение перепадало не единожды.

— Вот-вот. Я думала, она хочет помочь, научить чему-то. А она меня мордой в снег.

Я зло фыркнула при этом воспоминании. Всё же я закопала слишком маленький клочок шерсти, чтобы чувствовать себя отомщённой.

— Просто так? — усомнился Юрий.

— По-вашему, я могла ей угрожать? — возмутилась я и забрала наконец у него руку. — Юрий, вы должны мне помочь, иначе жизнь моя будет коротка и полна мучений.

— Что вы, Лизанька, от мучений я вас избавлю, — горячо уверил он.

— Убьёте сами? — ехидно уточнила я. — как это мило с вашей стороны.

— Как вам только такое в голову пришло, Лиза! — опешил он. — Я на всё для вас готов, а вы…

— То есть вы принесёте мне завтра учебники? — невинно поинтересовалась я. — Или всё в себя учебники не включает?

— Я попытаюсь, — сдался он. — Но ничего не обещаю, поскольку даже не представляю, откуда браться за это дело.

— У вас же есть папенька, — заметила я. — Весьма предприимчивый господин. Наверняка сможет вас проконсультировать. Я не буду настаивать, чтобы вы держали мою просьбу в тайне от него. В конце концов, это почти семейное дело.

Точнее, клановое, рысьинское. Но Юрию моих слов оказалось достаточно для воодушевления. Он сразу представил, как сваливает поиски книг на отца, и успокоился. Собственно, я тоже: если уж кто сможет из этих двоих достать нужные учебники, так скорее отец, чем сын. Александр Николаевич куда более пробивной и целеустрёмленный тип. Юрий же — обычный дамский угодник, вот и сейчас он распускает хвост как павлин, стремясь поразить меня исключительно собственной красотой. С другой стороны, чем ему ещё меня поражать? Мозгов-то нет…

По мере приближения к дому Владимира Викентьевича, речи Юрия становились всё более пылкими, невнятными и раздражающими, наобещал он столько всего, что я пожалела, что не под запись, а то ведь наверняка откажется в дальнейшем от своих обещаний. Я уже начала подумывать, как отделаться от назойливого поклонника, как вдруг увидела Строгову с Яцкевич, которые о чём-то оживлённо беседовали, стоя на перекрёстке. Точнее, говорила одна Анна, но и Тамара выглядела достаточно заинтересованно.

— Остановите, пожалуйста, — попросила я, напрочь забыв обо всё ещё работающей защите от подслушивания.

Юрий удивлённо встрепенулся, прервавшись на середине фразы, но я не стала ждать, что он ещё придумает, а постучала шофёра по плечу и показала теперь уже знаками, что хочу выйти. Автомобиль остановился, и я рванула к одноклассницам, прямо-таки физически чувствуя, как с меня слетают липкие нити интереса Юрия.

— Лиза? — удивилась Строгова, заметившая меня первой. — Всё-таки вспомнила?

— О чём? — насторожилась я.

— Как это о чём? О билетах на благотворительный вечер.

Теперь я припомнила, что о чём-то таком утром шла речь в гимназии, но я настолько была поглощена собственными проблемами, что до остальных дел места в моих размышлениях не нашлось.

— Добрый вечер, барышни, — промурлыкал Юрий, который не остался, как я надеялась, в автомобиле.

— Лиза, твой провожатый наверняка хочет купить билет на наш вечер, — сразу же взяла быка за рога Строгова.

— Вечер?

— Благотворительный вечер с танцами. — Строгова ухватила Юрия под руку, и я сразу поняла, что он от нас без билета не уйдёт. — Будет мороженое, напитки и танцы. Вы непременно должны прийти.

— С радостью, если Лизанька пообещает мне мазурку, — нагло заявил Юрий.

— Она пообещает, — уверенно сказала Строгова и наступила мне на ногу со всей дури.

Подавив желание запрыгать на одной ноге и капризно заявить, что я теперь и до дома не смогу дойти, не то чтобы танцевать, я вспомнила, что когда мне говорили о вечере, предлагали постоять за продажей мороженого, но я совершенно не помнила, согласилась или нет. Но сейчас буду считать, что согласилась.

— Я буду продавать мороженое. Как я смогу танцевать?

— Я тебя подменю. Главное, ты сейчас пообещай поручику танец, а он купит у нас билет. У нас с Томой ещё целых шесть осталось.

Тамара огорчённо вздохнула и посмотрела на меня так, что я почувствовала себя монстром, бросившим её на заклание Строговой. Захотелось помочь хоть чем-то.

— Пообещать-то я могу, — неуверенно заметила я. — Проблема в том, что я напрочь забыла, как танцевать мазурку.

— Да ты почти вспомнила, — воодушевилась Строгова. — Вы с Хомяковым в конце почти прилично танцевали.

— С Хомяковым? — насторожился Юрий.

— Так дело у Оленьки дома было, с кем Лизе танцевать, как не с её братом? — уверенно отмела всяческие подозрения на мой адрес Строгова. — Ей ещё чуть-чуть осталось вспомнить. И этим мы непременно займёмся.

Она так плотоядно на меня посмотрела, что мне захотелось, как и Тамаре, куда-нибудь спрятаться. Но прятаться было некуда, поэтому проще было согласиться.

— Если с Хомяковым всё получилось, тогда, Лиза, ты непременно должна танцевать и со мной, — обрадованный поддержкой, воодушевился Юрий. — Барышня, я покупаю у вас билет.

— Шесть, — возразила я. — Вы покупаете все шесть билетов, тогда я танцую с вами мазурку, если Анна её со мной разучит.

— Анна?

— Это я, Анна Строгова.

— Простите, я не представился сразу. Юрий Рысьин.

Он галантно чмокнул её руку, удачно для себя убрав оную с рукава. Но от Строговой отделаться не так легко. Она перехватила второй рукой освободившийся рукав и требовательно спросила:

— Юрий, вы согласны на условие Лизы?

Что он отвечал, я уже не слышала, потому что Тамара потянула меня в сторону, и мы ловко укрылись за стеной ближайшего дома.

— Анна меня чуть не потащила в Офицерское Собрание, — пожаловалась одноклассница. — Настолько хотела распространить билеты сегодня.

— А у неё не расходятся желания с делом, — фыркнула я. — Все и распространила. Осталось только вручить их Юрию и деньги взять.

Я заглянула за угол. Строгова с серьёзным видом что-то записывала в маленький блокнотик. Юрий озирался, нас не видел, но странно подёргивал носом. Надеюсь, ему не придёт в голову искать меня по запаху. Нужно будет для такого случая носить с собой перец. Уверена, нюх у оборотней он отобьёт не хуже, чем у собак.

Анна закончила делать записи и вручила тоненькую пачку билетов Юрию в обмен на несколько бумажных купюр. Рысьина обмен удовлетворил, а уж Анна сияла, словно он не только забрал у неё неликвидные остатки, но и пообещал весь благотворительный вечер посвятить исключительно ей. Хорошо, если так, поскольку танцевать с ним не хотелось. Именно с ним.

Наверное, нужно было один билет приберечь для Николая, а не отдавать всё Юрию. С другой стороны, неужели Оленька не найдёт билета для брата? К тому же наверняка можно будет пройти и без билета, если внести некоторую сумму в благотворительную кассу. В конце концов, к чему мне вообще переживать о Николае, который меня даже не хочет видеть. Хотел бы — так уже давно появился бы. Настроение резко поползло вниз.

— Спасибо, — серьёзно сказала Тамара. — Ты нас очень-очень выручила.

— Если Юрию так хочется, чтобы ему оттоптали ноги, почему бы не пойти навстречу. Уж это я сделаю с превеликим удовольствием, — пробурчала я.

— Что за глупости ты говоришь? — отмахнулась Тамара. — У тебя мазурка хорошо получалась. Почти хорошо, — тут же поправилась она. — Чуть-чуть ещё нужно повторить. Анна завтра займётся.

На этих словах её энтузиазм увял, поскольку Тамара сообразила, что Строгова наверняка прихватит и её как аккомпанемент. Но с этим я ничего поделать не могу: для того, чтобы учиться танцевать, нужна хоть какая-то музыка, а Тамара перебирает клавиши виртуозно. Поди, уделяет игре на фортепиано всё время, что остаётся после подготовки уроков.

Подходя к дому Владимира Викентьевича, я было встрепенулась, увидев машину, но и в этот раз она оказалась не хомяковской, но и не рысьинской, а ради разнообразия шитовской. Сам же военный целитель как раз покидал гостеприимный особняк коллеги. Со мной он жизнерадостно поздоровался и сказал:

— Смотрю, Елизавета Дмитриевна, вы уже вернулись к нормальной жизни. И потеря памяти не оказалась помехой.

— Ещё как оказалась, Константин Филиппович, — не согласилась я. — Я то и дело где-нибудь да ошибаюсь.

— Но вы же ошибаетесь не по глупости, а по незнанию, — успокаивающе сказал он. — Согласен, нелегко пройти тот путь, что вы проходили семнадцать лет, за несколько недель и даже месяцев. Но вы справитесь.

— Спасибо за поддержку. И за плетение, что вы мне показали, — тоже. Оно мне очень помогло.

Он снисходительно улыбнулся, принимая благодарность, затем заметил книги в моих руках и удивлённо приподнял брови.

— Из рысьинской библиотеки? Была ли в этом необходимость?

— Владимир Викентьевич мне почти ничего нового не даёт, — пожаловалась я. — Только контроль за силой, и всё. Говорит, мне дальше опасно двигаться.

— Не балует вас знаниями Звягинцев? Да, он весьма осторожный господин. Считает, лучше перестраховаться, чем получить обугленный труп из воспитанницы.

— Обугленный труп? — я поневоле обеспокоилась.

— Вам-то это не грозит, но причины его переживаний я понять могу, — серьёзно ответил Шитов, ничего, впрочем, не объясняя. — Хотите, могу с вами позаниматься я?

Предложение было неожиданным, но весьма заманчивым, поэтому я даже не раздумывала.

— Конечно, хочу, — быстро ответила я, пока он не дал попятную. — Но не будет ли вам это в тягость?

— Что вы, Елизавета Дмитриевна. Бывает по вечерам я от скуки на стены готов лезть, а тут всё какое-то развлечение. Жду вас завтра после трёх.

Он записал адрес, подробнейшим образом объяснил, как добраться от дома Владимира Викентьевича, после чего попрощался и неторопливо пошёл к ожидавшей машине. Почему-то показалось, что ему пошла бы трость, которая бы он элегантно размахивал, подчёркивая свою респектабельность.

Поскольку ничего о том, чтобы хранить намечающиеся занятия в тайне, военный целитель не говорил, Владимиру Викентьевичу о поступившем предложении я сообщила сразу, как увидела. Он недовольно скривился и сказал, что Шитов слишком много на себя берёт. Зато показал несколько новых, ранее не виденных мной плетений, и согласился, чтобы я занималась в защищённом подвале без него. Об удочерении он не заговаривал, а я так и не определилась, нужно ли мне это, поскольку может привязать к клану куда сильнее, чем сейчас, а я всё же планировала избавиться от поводка Рысьиной в ближайшее время.

Спать я ложилась в уверенности, что жизнь не такая уж плохая штука, а проснулась оттого, что в нос что-то попало, я громко чихнула и подскочила на кровати, преисполненная самых ужасных подозрений. И они оказались не беспочвенны: я была не одна.

На подушке, которая ещё хранила отпечаток моей головы, сидел маленький, но ужасно милый хомяк. Точнее — Хомяков. Уж Николая я точно ни с кем не перепутала бы. Хотела бы я знать, что мешало ему прийти днём и заставило пробраться в дом Владимира Викентьевича вот так, украдкой, как какой-то вор. Интересно, сработала ли на него защита дома? И если сработала, то где целитель, который за меня отвечает? И всё же я была ужасно рада, что Николай пришёл, хотя и постаралась этого не показать.

— Что вы делаете ночью в моей спальне? — сварливо спросила я.

— Простите, Лиза, я понимаю, что это непозволительная вольность с моей стороны, но я не мог уехать, не попрощавшись с вами.

— Уехать? — ахнула я. — Но как же… Так неожиданно…

— Для меня самого это было неожиданностью, — ответил он. — Я еле успел сдать все дела. Поезд через час. Днём вырваться не получилось, только сейчас. Но я не хотел вас будить, лишь посмотреть на прощанье.

Он вздохнул, а меня поразило, что голос был совершенно обычный, не такой, какой должен быть у маленького зверька, необыкновенно пушистого на вид. Если я его поглажу, это будет сочтено вольностью или оскорблением? Или приглашением к чему-нибудь? Пожалуй, гладить я его не буду, пока не разберусь во всех тонкостях оборотнических взаимоотношений.


Но от меня не сбежишь. Я прикрыла его ладонью, заодно убедившись, что хомячок действительно очень маленький и мягкий, и спросила:

— А как вы прошли защиту дома?

— На таких мелких животных она не настраивается, за редким исключением, — глухо пояснил Николай, затихнув под моей рукой. — Этот дом — не исключение.

Я подумала, что брак Волковой и Хомякова ничему не научили тех, у кого есть дочери на выданье и к кому в дом могут вот так спокойно пробраться посторонние мужчины, пусть даже такие маленькие и миленькие. На самом деле, это ещё опаснее: от них не ждёшь подвоха.

— Лиза, мне надо уходить, — напомнил Николай. — Я пока через сад проберусь, уйдёт много времени, а поезд меня ждать не будет.

И он шёл ко мне маленьким голыми лапками по глубокому холодному снегу? Бедный Хомяков! Идти на такие жертвы, только чтобы посмотреть.

— Я вас провожу, — решила я и взяла хомячка в руку.

— Вы не сможете выйти так, чтобы не сработала защита, — напомнил Николай. — И входную дверь открыть не сможете.

Я метнулась к окну и распахнула створки.

— Лиза, вы не полезете в окно! — возмутился Хомяков. — Вы можете упасть и покалечиться. Я прекрасно доберусь сам. Уверяю вас, со мной ничего не случится.

— Я не собираюсь калечиться, — бросила я. — Отвернитесь, Николай.

— Лиза, я дойду сам, — возмущённо запыхтел Николай, — не заставляйте меня прибегать к крайним мерам.

Не знаю, какие крайние меры он имел в виду, но время не терпело, поэтому пришлось его развернуть в сторону сада и быстро сбросить ночую сорочку. Рысью я точно не покалечусь и никого не покалечу. Обернувшись, я легко вспрыгнула на подоконник рядом с поклонником. К сожалению, говорить я не могла, поэтому решила не позволять этого и Николаю. Подхватив его за шкирку, я аккуратно начала спускаться по стене. По-видимому, горло я ему пережала недостаточно для того, чтобы он не мог возмущаться, потому что всё время, что я спускалась, Николай пытался меня убедить, что я поступаю неправильно, переходя к откровенным угрозам.

Так я и поверила, что он никогда не простит, если я немедленно не выплюну его в ближайший сугроб. Это я себе не прощу, если он замёрзнет и заболеет. Гулять долго никак нельзя было, поэтому я быстро определила, откуда он пришёл, и плавным красивым бегом направилась к ограде, около которой осторожно поставила свою ношу.

Хомяков, с трудом восстановивший равновесие после принудительной транспортировки, выглядел злым и взъерошенным. Настолько взъерошенным, что я невольно провела по нему языком пару раз, приглаживая вставшие дыбом шерстинки и чувствуя, как внутри меня начинает работать мелодично урчащий моторчик. Сделала я это напрасно, поскольку хомяк стал теперь ещё и мокрым. Чувствуя себя ужасно виноватой, я попятилась, Николай, словно этого и ждал, шмыгнул за решётку и зашуршал чем-то в кустах, чтобы выйти из них через пару минут уже полностью одетым и сурово сказать:

— Лиза, никогда так больше не делайте.

Глава 25

Вспоминая события ночи, я чувствовала себя непроходимой дурой. Права оказалась княгиня: я позволяла звериной части брать над собой верх. Уж что что, а мозги я вчера даже не включала. Можно сказать, глаза открыла, а проснуться забыла. Зато не забыла показать Николаю свою рысь. Со всех сторон показать, потому что когда он начал меня увещевать после своей незапланированной доставки к забору, я громко выразительно чихнула, повернулась к нему попой и медленно отправилась к себе, очень надеясь, что он перестанет ворчать и позовёт меня для прощания. Но я этого так и не дождалась. Николай замолчал, и когда я обернулась, его уже не было. А ведь мог бы хотя бы сказать, что будет писать? Только будет ли?

Я вздохнула. Что он обо мне думает после моего ночного пробега с ним в зубах? Быть может, решил, что от меня лучше держаться подальше? А то сегодня таскает в зубах, завтра играет, а послезавтра вообще съест…

— И о чём это так вздыхает у нас Рысьина? — неожиданно вклинился в мои размышления голос Андрея Андреевича. — Неужели не может решить задачу? Пройдите к доске, посмотрим, с чем связаны ваши затруднения.

Я не сообразила, что вызывают меня, пока Оленька не пихнула в бок и не прошипела: «Ну что же ты? Иди давай!» Вот ведь, не успела привыкнуть к фамилии Седых, теперь привыкай к новой. Класс зашумел, обсуждая, с чего учитель ко мне обратился именно так, а Аничкова даже решила восстановить справедливость в том виде, в котором её понимала:

— Андрей Андреевич, вы ошиблись. Седых даже из клана выставили за ненужностью.

— Аничкова, когда мне понадобится ваше мнение, я его спрошу. А пока, обратите внимание, я к вам не обращался, а на уроке посторонние разговоры запрещены.

— Но ведь… — расстроенно начала она.

— Смотрю, вы не успокоитесь, пока всё не выясните. Клан Рысьиных решил, что такой ценной особой, как Елизавета Рысьина, разбрасываться не стоит, о чём нам сообщили ещё вчера.

То-то на меня учителя так косились на уроках, но поскольку ни у кого не выдалось возможности поделиться с нашим классом столь потрясающей новостью, так теперь довольный математик отдувается сразу за всех. Девочки в классе удивлённо зашушукались, но скорее радостно, чем завистливо. Аничкова же скривилась, пробурчав нелестное мнение об умственных способностях главы нашего клана. И хотя я с ней была полностью согласна, спускать такое было нельзя, поскольку, оскорбляя мою родственницу и мой клан, целила на самом деле она в меня.

— Прости, что ты сказала? — Я задержалась у её парты и примерилась, что оттуда взять, чтобы опустить на голову противнице. — Я не расслышала.

— Прими мои поздравления, — буркнула она с таким видом, словно желала мне скорой и мучительной смерти. — Должно же тебе было хоть в чём-то повезти, если уж с остальным полнейшее фиаско. Занятия по магии забросила, решила, что бесполезно — и правильно.

Выглядела она такой довольной, что я не выдержала. Её ручку я подтянула щупами, которыми действовала теперь намного увереннее, сняла колпачок и под заворожённое молчание класса каллиграфически вывела на промокашке Аничковой: «Дура». Украсила парой завитушек и опустила ручку на стол.

— Я и без того знаю, что ты дура, — взвилась Аничкова. — Зачем об этом писать на моих вещах?

— Дура — это твоё второе имя, — любезно пояснила я. — Советую отстать от меня, если не хочешь, чтобы появилось третье.

— Рысьина, вы выйдете сегодня к доске? — уже с раздражением сказал Андрей Андреевич. — Барышни, не надо на моих уроках выяснять отношения. И вообще их не надо выяснять, вы же девушки, как вам не стыдно.

Мне стыдно не было ни капельки. По виду Аничковой было понятно, что и ей тоже. Но всё же мы обе пробормотали извинения не столько перед друг другом, сколько перед математиком, после чего я направилась к доске и решила ту злополучную задачу, из-за которой меня вызвали. Решение было столь лёгким, что я даже особо не напрягала голову, когда стучала мелом, выводя циферки. Ровные, красивые строчки ложились на поверхность доски, а я впервые задумалась, как так получилось, что у меня совершенно не поменялся почерк относительно той, первой Лизы. То есть меняться он начал, но только сейчас, через несколько недель: буквы становились всё более острыми, прежняя округлость уходила. Но если это была память тела, почему её не хватило на всё остальное? На те же танцы? Танцевать с Юрием мне всё так же не хотелось, но ведь я пообещала это делать только в том случае, если Строгова со мной позанимается. А она это может и позабыть…

Удрать из гимназии так, чтобы меня никто не заметил, не удалось. После занятий меня окружил весь класс, всем захотелось узнать, как получилось, что я, ничего не имевшая раньше, вдруг получила всё. Даже Аничкова маячила где-то за спинами. Но мне ответить было нечего. Нельзя было раскрывать ни то, что я — другая Лиза, ни то, что мне помог брат Оленьки. Этак если решат, что его просьба к Велесу помогает получить вторую ипостась, в загородном доме Хомяковых будет не протолкнуться от девиц, пытающихся прибрать к рукам перспективного подпоручика. Я промямлила что-то про пробудившиеся резервы организма после попытки моего убийства, Оленька меня горячо поддержала. Тоже наверняка поняла потенциальную опасность для семьи.

— Везёт же некоторым, — неприязненно процедила Аничкова.

— Ничего себе везёт! — возмутилась Строгова. — Её мама погибла, сама Лиза хоть и не умерла, потеряла память. Какое тут везенье? Как тебе не стыдно!

— А вот и не стыдно. Это ей должно быть стыдно. Сама говоришь, у неё мама умерла, а она на танцы собирается. Значит, не очень-то и горюет. В клан взяли, про остальное можно и забыть, да?

В самом деле, я же наверняка должна выдерживать какой-то траур? Я растерянно посмотрела на Строгову, но та, почувствовав, что я могу вообще не прийти, сурово взглянула на Аничкову и сразу за меня вступилась:

— Она танцевать не собиралась. Соглашалась только мороженое продавать. Это я её уговорила на мазурку.

— Ну вот, — победно бросила Аничкова. — Ты уговорила на мазурку, другой — на вальс. Так она весь вечер протанцует, ни о чём не переживая.

— На мазурку она согласилась, потому что поручик Рысьин не хотел покупать билет без её согласия на танец, — тихо сказала Яцкевич. — И Лиза согласилась лишь после того, как он взял у Анны все шесть оставшихся билетов.

— Шесть? К нам придёт шесть офицеров? — оживился кто-то. — Вот здорово. Нужно будет в карточке оставить свободные танцы на всякий случай.

— Может, он не захочет передавать билеты, — остудила пыл оживившихся девушек Строгова. — Так что много не оставляйте. Два он уже танцует со мной.

Однако… Смотрю, Анна времени не теряет. Впрочем, наверное, я просто несправедлива к Юрию: с точки зрения наших гимназисток, он весьма и весьма. Молодой, свободный, красивый офицер, да ещё из крупного клана. Редкая удача.

— Два? — возмутилась та, что недавно обрадовалась возможности потанцевать с офицером. — Это нечестно. Если больше никто не придёт, ты должна один уступить.

— Вот ещё.

Строгова посмотрела так, что никто не усомнился: отказываться от одного танца в пользу общества она не собирается. Кто офицерам всучивает билеты, тот с ними и танцует. Пусть жалкие неудачницы заводят себе партнёров сами, если уж пристроить платные билеты в приличные руки не могут.

— Совесть надо иметь, — пробурчала разочарованная девушка.

— Вот именно, — отбрила Строгова. — А то как билеты распространять, так отлыниваешь, а как танцевать — так первая. — Она отвернулась, показывая, что разговор окончен. К сожалению, её взгляд тут же упёрся в меня. — Лиза, я обещала тебе помощь с мазуркой, — хищно сказала она. — От своих слов я никогда не отказываюсь.

— Я сейчас не могу. У меня занятия по магии.

— Нет у нас сейчас никаких занятий по магии, — влезла Аничкова, так и не потерявшая надежду разлучить меня и близящийся благотворительный вечер. — Врёшь ты всё!

— Это у вас нет, а у меня есть. У меня договорённость с военным целителем.

Аничкова посмотрела так, словно у нас была дуэль и я нанесла подлый удар ниже пояса, осуждаемый во всех возможных конвенциях. Но мне не было дела до её моральных терзаний. В конце концов, если Оленька мне сказала правду, это кавалер Аничковой ухаживал за мной, а не я наметила жертву и целенаправленно отбивала её у влюблённой девушки, а значит, вины за мной никакой не было.

— Тогда вечером у Хомяковой? — деловито предложила Строгова. — Как раз успеем позаниматься. Тогда танцы получатся отдыхом, да, Тамара? Ты же нам будешь аккомпанировать?

— Да, — прошелестела Тамара, явно жалеющая, что задержалась и теперь получила занятый вечер.

Что характерно, Оленьку вообще никто ни о чём не спросил. Подруга была сегодня непривычно задумчива и, казалось, даже не обратила внимания на то, что вечернее обучение запланировано у неё в квартире.

— Оля, — продолжала напирать Строгова, — твой брат же нам поможет? У него в прошлый раз это хорошо получилось. — Подход она выбрала правильный: найти ответственных, тогда делать самой ничего не придётся. Но увы, в этот раз он не сработает. И всё почему? Потому что руководитель не владеет всей полнотой информации. — Кстати, а ему ты пригласительный билет вручила?

Полные ожидания взгляды, направленные теперь уже на подругу, меня неожиданно разозлили. Сколько желающих на одного маленького подпоручика. Всё равно он со всеми не протанцует, даже разорвись. И вообще, его в Ильинске нет. Говорить я это, разумеется, не стала, иначе непременно бы появились вопросы, откуда я это знаю. А неприятных вопросов мне и без того задают слишком много в последнее время.

— Колю перевели, — вздохнула Оленька. — Он вчера ещё уехал. Так неожиданно всё получилось…

Оживившиеся было одноклассницы разочарованно дружно вздохнули.

— Безобразие, — высказала общее мнение Строгова. — У нас благотворительный бал, а они берут и переводят тех, кто мог бы прийти и поддержать наше начинание. Какое безответственное отношение со стороны командования Российской армии.

— Армия вообще-то не для того создавалась, чтобы на танцевальных вечерах отплясывать, — ехидно заметила Аничкова.

Но её никто не поддержал. Строгова так вообще столь выразительно покашляла, что Аничкова стушевалась и наверняка сама уверилась, что приоритет у наших военных теперь следующий:

1 — танцы на благотворительных вечерах,

2 — защита Родины.

Пользуясь тем, что всё внимание теперь уделялось главной распространительнице билетов, я потихоньку спустилась в гардероб. Времени оставалось только забросить учебники и идти к Шитову. Тащиться после этого танцевать категорически не хотелось.

— Вот ведь какая эта Строгова! — бурчание Оленьки над ухом оказалось настолько неожиданным, что я вздрогнула. — Мы ей помогаем, а она себе два танца захапала у твоего кавалера.

— Упаси меня боже от такого кавалера, — фыркнула я. — Век бы его не видела. Я и танцевать ни в какую не соглашалась, девочки уговорили.

— Это они зря, — сурово сказала Оленька. — У Рысьина же с Колей конфликт, они даже из-за тебя на дуэли дрались.

Я сделала большие глаза и огляделась. Слава богу, никто этих оленькиных рассуждений не слышал, а то мне ещё разбирательств по дуэли не хватало. Конечно, теперь можно не бояться скорого отчисления, но кто знает, что ещё придёт княгине в голову?

— А почему Николая так срочно перевели, не знаешь?

— Срочно понадобилась замена в дворцовой охране, — с гордостью ответила она. — Сама понимаешь, абы кого туда не поставишь, вот и пришлось Колю отправлять. Как лучшего.

На мой взгляд, объяснение не выдерживало никакой критики. В дворцовую охрану наверняка требовалась специальная подготовка, с бухты-барахты даже самого блестящего офицера не сдёрнут и не отправят без хотя бы надлежащих коротких курсов. Сдаётся мне, всё это неспроста, не зря же княгиня заявила, что Хомяковы меня не получат, вот и сделала всё, что от неё зависит.

— Придёшь после занятий? — спросила Оленька. — Даже если Строгова забудет, сделаем вместе уроки, а потом в лото поиграем.

— А она забудет?

— Вряд ли, — разбила мои чаяния Оленька. — Строгова не из тех, кто забывает. Но мало ли что случится…

В её голосе надежды не хватило бы даже промочить лапки мышке. Но я всё же пообещала прийти: жестоко будет бросить Оленьку на растерзание недовольной Строговой, если та вдруг меня не обнаружит дома у Хомяковых.

В отличие от Владимира Викентьевича, Константин Филиппович жил не в отдельном доме, а в квартире. Правда, занимала эта квартира весь второй этаж довольно симпатичного четырёхэтажного особнячка с колоннами парадного подъезда и лепниной на фасаде, немного облупленной, но всё равно выглядящей ещё очень даже представительно. Вряд ли военный целитель приобретает жильё в каждом городе, куда его отправляют, так что, наверное, квартира была съёмной, но отнюдь не дешёвой. Кто только оплачивает подобные желания военных: государство или они сами? Или государство выделяет некоторую сумму, при превышении которой платит уже офицер?

Дверь открыла горничная и тотчас же провела в хозяйский кабинет, выглядящий настолько богато, что я засомневалась в предположении о съёмности квартиры. Разве что Шитов возит мебель с места на место? Но это же жутко дорого и неудобно. Или собственное удобство, невозможное без личной мебели, всегда стоит на первом плане? Размышляя об этом, я пристроилась на стуле, обитом полосатым бархатом. Очень удобном стуле безо всяких магических улучшений. И вообще никаких плетений я пока не видела. Даже магической защиты на кабинете не было.

— Итак, чем мы сегодня займёмся? — радостно спросил Шитов, то ли потирая, то ли разминая кисти рук.

— Защитными плетениями? — предложила я, хотя и предполагала, что у самого целителя план есть и вопрос, им заданный, — риторический.

Он удивился.

— Я думал, мы начнём с простейших диагностических. Даже если вы не захотите стать целителем, такие знания всегда пригодятся. А вы — защитными. Почему такой странный выбор?

— Нападающие же вы мне не дадите.

— Разумеется, нет, — он рассмеялся. — Барышня, зачем вам нападающие плетения? Кому вы собрались ими угрожать?

— Не знаю, — я пожала плечами. — Возможно, тем, кто угрожает мне? Пытались же меня убить.

— И это очень странно, — заметил он. — Я слышал, в вашей квартире что-то искали. Зачем было убивать хозяев? Хороший менталист наверняка смог бы вытащить из вас всё.

О способностях менталистов я имела смутное представление, поэтому пришлось поверить ему на слово.

— А там был менталист?

— Откуда мне знать, Елизавета Дмитриевна, кто там был, если до сих пор не установили ни одного нападавшего? — проворчал он. — И это наводит меня на мысль, что наше Сыскное управление работает спустя рукава. Или не делится результатами изысканий с армией, что недопустимо.

— Поэтому вы должны понять, почему я хочу себя защитить.

— С полностью стёртой личностью вы не представляете ни малейшего интереса для преступников, — заметил Шитов. — Вы не можете ни их опознать, ни сказать, где находится то, что им нужно. Поэтому нападение на вас бессмысленно.

— А они об этом знают?

— Уели, Елизавета Дмитриевна. — Он развёл руками. — Что ж, защитные так защитные. Но я не специалист по подобным плетениям. Что знаю — покажу. Но знаю, во-первых, мало, а во-вторых, довольно слабые варианты. Предупреждаю сразу, а то излишняя уверенность в своих силах может привести к весьма печальным последствиям, знаете ли.

Стало интересно, почему Шитов не обеспокоен собственной магической безопасностью. Неужели он чувствует себя настолько защищённым? Или всё дело в том, что сильный менталист всегда повернёт ситуацию себе на пользу? Способен ли Шитов что-то внушить другому или даже управлять этим другим? Идея дополнительных занятий с ним показалась не такой привлекательной, как минутой раньше. Да, конечно, целители должны действовать на благо людей, но кто сказал, что я есть в списке тех, на благо которых должен действовать конкретно этот целитель?

Глава 26

Занятия с Шитовым вымотали меня куда больше, чем занятия с Владимиром Викентьевичем. Военный целитель не стал делать поблажек ни на опыт, ни на знания, ни даже на возраст и пол. «Полноте, барышня, — только усмехнулся он, когда я прямо сказала, что всего лишь слабая девушка, — взялись за дело — не отлынивайте. Маг вы или не маг? Мы и часа не проработали». Часа мы, может, и не проработали, время я не засекала, не до того мне было, но руки у меня уже дрожали, что не способствовало точности действия.

— Хорошо, — наконец сжалился Шитов, — на сегодня действительно достаточно. Дальше вы способны отработать правильность самостоятельно. — Он раскрыл блокнот и зашелестел страницами. — Так… Что у меня со временем?.. В пятницу в это же время вас устроит?

— Да, — устало кивнула я.

— Но не расслабляйтесь, — безжалостно припечатал он. — Если уж я взялся заниматься с вами, то жду от вас безукоризненного исполнения. И подумайте над моим предложением о целительских плетениях. Уверен, они вам будут куда полезней, чем те ущербные защитные заклинания, которые я могу дать.

Я быстро согласилась подумать и сбежала, пока он не нафантазировал, чем ещё можно заполнить моё свободное время, которого у меня не было вовсе. Шитов оказался куда более жёстким учителем, чем Владимир Викентьевич, и вымоталась я донельзя.

К Оленьке идти не хотелось, сил на танцы не осталось, собственно, их оставалось ровно на то, чтобы дойти куда-то и упасть в изнеможении. Но обещание было уже дано, поэтому я собрала волю в кулак и поплелась к подруге, не ожидая ничего хорошего от этого вечера. Строгова наверняка полна сил и энтузиазма и не успокоится до тех пор, пока всё не истратит.

Но, слава богу, когда я пришла ни Анны, ни Тамары ещё не было, а Оленька сразу предложила попить чай, а уж потом заняться уроками. «Уроки от нас не убегут», — жизнерадостно заметила она и отправила горничную принести «побольше всего». Пожелание было не лишним, поскольку почти сразу заявился Петенька и радостно подсел к столу. Младшего брата Оленьки привлекал не столько чай, сколько прилагающиеся к нему вкусности, коих он был большой любитель. Пироги исчезали в нём с устрашающей скоростью, оставалось только удивляться, куда всё это помещается, и беспокоиться, не скажется ли переедание на его здоровье. По-видимому, об этом же подумала и старшая, очень ответственная сестра.

— Петя, ты слишком много ешь, — сурово припечатала она.

— Вовсе не много, — возразил он, торопливо откусывая от пирога. — Я расту. У меня всё в рост уходит. И в оборот.

Он снисходительно посмотрел на сестру, а я вспомнила, как сильно хотелось есть после нашей пробежки с княгиней. Может и правда, оборот забирает много сил, которые следует восполнять едой?

— В оборот у него уходит, — проворчала Оленька. — Если так дальше дело пойдёт, то у тебя будет самый толстый волк в Российской Империи.

— Куда мне до тебя! — бросил любящий брат, неловко подхватил тарелку с пирожками, уронил и рванул к двери.

Заминка на пирожки оказалась роковой, потому что Оленька его догнала, схватила за ухо и принялась выкручивать. Петя завопил так, что прибежала не только испуганная горничная, но и встревоженная Анна Васильевна Волкова, от одного вида которой Оленька отскочила от брата и даже руки за спину спрятала. Петя же демонстративно заскулил, держась одной рукой за ухо, которое если и покраснело, то самую малость. Вторая рука тоже была занята: вытирала несуществующие слёзы. Если в Пете и был когда-то великий артист, то он умер настолько давно, что от артистизма не осталось ровным счётом ничего. Но его матери, увы, так не показалось.

— И как это понимать, Ольга? — рыкнула Анна Васильевна.

Столь грозно рыкнула, что мне захотелось… Нет, не спрятаться, а зашипеть в ответ, от чего я еле удержалась. В конце концов, гостье неприлично шипеть на хозяев дома, даже если они рычат. Тем более что рычат не на гостей.

— Он дразнился, — мрачно ответила Оленька.

На неё явление маменьки произвело куда более слабое впечатление. И то сказать — она уже привычна к проявлению родительского гнева.

— Ты старше, должна уметь держать себя в руках, — сурово сказала Анна Васильевна. — Ты показываешь плохое воспитание. Что подумают о нас Рысьины?

Оленька посмотрела на меня, ища поддержки, и только после этого я поняла, что, говоря про Рысьиных, Волкова имеет в виду меня. Неужели уже все знают, что я теперь не просто член клана, но и ношу звериную фамилию? Быстро же разносятся здесь слухи. Но подругу следовало поддержать.

— Только самое хорошее, — заверила я Анну Васильевну. — В каждой семье бывают небольшие размолвки, но это не значит, что семья не дружная. У вас очень хорошая семья.

Взгляд Анны Васильевны смягчился, но тут Петя опять показательно всхлипнул. Положительно, лучше бы ему уродиться Хомяковым: похоже, всё благородство досталось только представителям определённой фамилии. Хотя вполне может быть, что ко времени рождения младшего выделенное на эту семью количество благородства попросту исчерпалось.

— Дружная, как же, — шмыгнул носом Петя. — Оля когда ещё обещала в лото со мной поиграть, а сама за уши дерёт.

— Заслужил, — вскинулась Оленька.

— Ольга, — опять рыкнула её мама. — В нашей семье принято выполнять обещания. Обещала лото — выполняй. Сегодня же вечером.

— Вдвоём неинтересно, — растроенно ответила подруга.

— Я уверена, Лиза с радостью к вам присоединится.

— Конечно, — согласилась я.

При слове «лото» перед глазами сразу появилась картина: карточки с цифрами и маленькие бочонки, а значит, хоть какое-то представление об игре у меня было. Да даже не было бы. Я бы сейчас на что угодно согласилась, лишь бы не танцевать: сил на танцы точно не осталось.

— Зачем вечером? Можно прямо сейчас, — обрадовался Петенька и тут же куда-то убежал, не иначе как за самой игрой.

— Мама, у нас же дела, — укоризненно сказала Оленька. — Сейчас девочки придут. Мы танцами собирались заниматься.

— То есть танцы тебе дороже родного брата? — рыкнула Волкова.

— Нет, конечно, — не стушевалась Оленька. — Но у нас договорённость, а договорённость тоже нужно соблюдать. В нашей семье принято выполнять обещания.

Похоже, маму она подловила на её же собственных словах, поскольку Анна Васильевна рычать перестала и задумалась. Но ее размышления прервал радостный Петя, который ворвался в гостиную, неся под мышкой резную деревянную коробку.

— Играем! Играем! — вопил он.

— Играем, — согласилась я.

Оленька сдалась и направилась к столу, её мама успокоилась и ушла. Но только мы раскрыли коробку и достали карточки, как наконец появились Строгова с Яцкевич.

— Все тут? — уточнила Анна, словно в этом была необходимость. — Прекрасно. Тогда сразу начнём. Тамара, за пианино.

— У нас лото, — насупился Петя. — Мы собирались играть в лото.

— Какое лото? — снисходительно бросила Строгова. — У нас Лиза. Лиза главнее.

— Лиза согласилась с нами поиграть, — упёрся Петя. — Либо играем, либо я маму позову.

Оленька всплеснула руками.

— Нет, вы видели? — трагически простонала она. — Мой брат — шантажист. Наглый невоспитанный шантажист. И в кого он такой?

Вопрос был риторический, но тем не менее я подумала, что наверняка в волковскую родню, ведь хомяковская сторона ни в чём таком не была замечена. Во всяком случае пока.

— Ты обещала, — набычился наглый невоспитанный шантажист. — И мы уже почти начали играть.

— Потом поиграете, — отмахнулась Строгова. — Пётр, уверена, у тебя уроки ещё не сделаны. Кто не делает уроки, тот не играет в лото. Тамара, почему ты ещё не за пианино?

Яцкевич послушно села на высокий стульчик и откинула крышку, собираясь играть. По её виду было очень заметно, что играть она хотела не больше, чем я танцевать.

— Хорошо, — неожиданно покладисто согласился Петя. — Я пойду делать уроки. Только перед этим спрошу у мамы, можно ли танцевать с несделанными уроками или запрет распространяется только на лото.

— Петя, не позорь меня, — с нажимом сказала Оленька.

— Разве проявление любознательности может кого-то позорить? — невинно удивился тот. — Нам в школе говорили, что любознательность позволяет человеку развиваться. Вот я и хочу развиться.

Тамара неожиданно тоненько хихикнула. Анна грозно на неё шикнула и не менее грозно уставилась на Петю, уперев рука в бока, тем самым становясь похожей на рыночную торговку, идущую в наступление на обидевшего её покупателя.

— Пётр, это неблагородно. Тебе должно быть стыдно так себя вести, — попыталась она воззвать к чувствам хомяковско-волковского отпрыска.

— Хорошо, тогда я ещё спрошу, почему стыдно хотеть играть в лото, — ехидно ответил Петя, которому после рычания матери попытка Строговой наверняка казалась детским лепетом.

Противостояние затягивалось, а ведь мне тоже надо будет делать уроки, а не только танцевать.

— Предлагаю компромисс, — влезла я в переговоры. — Играем одну партию, а потом каждый занимается своим делом.

— Три, — сразу внёс коррективы Петя. — Три партии — и я никого ни о чём не спрашиваю и забываю, что Оля мне сегодня чуть ухо не оторвала.

— Жаль, что не оторвала, — сурово бросила Строгова. — Слишком она к тебе добра.

— Четыре партии, — Петя задрал глаза в потолок, — и я никому не скажу, о чём Оля говорила с Николаем перед его отъездом. Нет, четыре мало, пять. И это моё последнее слово.

Мы с интересом посмотрели на Оленьку. Не знаю, как другим, а мне ужасно захотелось узнать, о чём таком говорили Коля с Олей, что не должно стать достоянием посторонних ушей. А оно точно не должно было стать: достаточно было увидеть потрясённое лицо подруги.

— Да что мы стоим? — всполошилась она, вильнув глазами, чтобы не встретиться ни с кем взглядом. — Уже точно бы одну партию сыграли. Давайте рассаживайтесь. Четыре партии — и каждый занимается своим делом.

— Пять, — с нажимом поправил довольный Петя, гордо усаживаясь за стол.

Карточки он вытащил ранее, теперь развязывал два мешочка: один большой, бордового бархата, с резными бочонками для лото, второй куда меньше, полотняный, с фанерными кружками.

— Ольга! — рявкнула Строгова. — Нельзя поддаваться шантажу!

— Какой шантаж, что ты? — удивилась Оленька. — Мы как раз перед вашим приходом садились за игру, правда, Лиза?

Я кивнула.

— А Лизе вообще будет полезно поиграть. Она же не помнит простейших вещей. Пусть хоть лото вспомнит.

Лото я помнила, но Строгова так нехорошо прищурилась, что я поняла: заявить такое с моей стороны будет форменной глупостью, от танцев меня отделяет самая малость.

— Ну что ты, Аня, — вмешалась Тамара. — Не убудет от нас, если мы немного поиграем. — Чур, моя карточка. — Она азартно вытащила из середины пачки карточку и положила перед собой. — Водим по очереди? Первым водит тот, у кого карточки нет.

Пришлось это делать Строговой. Она с мрачным выражением на лице вытаскивала по одному бочонку и похоронным тоном называла число. Первой все цифры закрыла Тамара, и она же стала следующим ведущим.

— Стульчики! — радостно сказала она, достав первый же бочонок.

— Стульчики? — переспросила я в недоумении.

— Сорок четыре же, — шепнула Оленька.

— Дедушка, — продолжила довольная Тамара.

Строгова фыркнула и прикрыла на своей карточке цифру 90. Да, нелёгок путь игрока в лото. Весь этот тур мне пришлось постоянно напрягать воображение, поскольку Тамара почти ни одно число не называла числом, используя исключительно жаргон игроков в лото. И если «чёртова дюжина» не вызвала вопросов, то «бабушка», «барабанные палочки», «валенки», «перчатки», так и сыпавшиеся из уст раскрасневшейся одноклассницы, здорово сбивали с толку.

— Квартира! У меня квартира! — счастливо выкрикнул Петя.

— Квартира хорошо, а дом — лучше, — послышался насмешливый голос.

В дверях стоял светловолосый офицер, довольно щурясь и сияя начищенными сапогами и золотом эполет. Настолько умопомрачительно сияя, что я краем уха уловила восторженный вздох кого-то из девочек. Хотя почему кого-то? Наверняка Яцкевич, вряд ли Строгова будет мечтательно вздыхать, она человек действия. А Оленька скорее восторженно заахала бы, чем завздыхала.

— Саша приехал! — завопил Петя, бросился к офицеру и повис у него на шее. — Будешь с нами играть в лото?

Оленька подошла более степенно и ограничилась поцелуем в щёку, очень похожим на сестринский. Близкий родственник?

— Петя, какое лото? Мы почти закончили игру, — заметила Строгова, — и собирались танцевать. Александр, как вы относитесь к танцам?

И правильно, чего тянуть. Уверена, останься у Строговой пригласительный билет, прямо сейчас нашёл бы владельца. Хотя кто её знает, может у неё есть стратегический запас на такой счастливый случай? Место в бальной карте уж точно найдётся.

— Хорошо отношусь, — оправдал её ожидания Александр. — Вот только с тётушкой переговорю и с удовольствием к вам присоединюсь.

— Фу, танцы, — скривился Петя. — Терпеть их не могу.

— Потому что у тебя плохо получается, — фыркнула Оленька. — Ты постоянно пропускаешь занятия, не зря на тебя учитель жалуется.

— Да кому они нужны, эти ваши танцы? — пренебрежительно бросил Петя. — Какая от них польза? Ерунда ненужная. Правда, Саша?

Он требовательно ухватился за рукав кителя, но нужной поддержки не нашёл.

— Запомни, Пётр, Волковы во всём должны быть лучшими, — сурово сказал Александр. — Не позорь нашу фамилию.

Глава 27

Волков ушёл, но его дух зримо витал в гостиной. Пожалуй, игра потеряла свою прелесть для всей компании, даже Тамара не столь азартно называла цифры на вытаскиваемых бочонках. Но она хоть не косилась постоянно на дверь, в отличие от Пети и Строговой, которые явно ждали, когда же гость вернётся. Первой не выдержала Строгова, радеющая не иначе как за близящийся Благотворительный бал. Она отодвинула незаполненную карточку и спросила:

— Оля, этот твой родственник, он к вам надолго?

— Откуда ж мне знать? — удивилась Оленька. — Вы слышали столько же, сколько и я.

— Саша надолго не приезжает, — авторитетно заметил Петя. — Обычно день-два — не больше.

— Нужно чтобы он задержался до Благотворительного бала, — заявила Строгова. — У меня как раз остались билеты.

— Ты же всё раздала? — удивилась Тамара.

— Я сегодня ещё взяла пару. На всякий случай. Прямо как чувствовала, что понадобится.

— Понадобится? — охнула Тамара. — Мы и те десять раздали только потому, что Лиза согласилась танцевать мазурку. А что бы мы делали, не встреться нам тот поручик?

— Как что? — удивилась Строгова. — Мы же собирались в Офицерское собрание.

— Мы собирались? — убито переспросила Тамара. — Когда это мы собирались?

— Как это когда? — возмутилась Строгова. — Как раз перед тем, как к нам подошла Лиза и помогла с билетами. Вот я и подумала, что если всё так удачно получилось, мы с тобой сможем пристроить ещё.

Как Тамара посмотрела на подругу! Никогда бы не подумала, что глаза тихой и скромной одноклассницы умеют метать молнии, да ещё такие огромные. Руки Тамары сомкнулись на горловине мешочка, словно она представляла там чьё-то горло. И это было отнюдь не горло офицера, который отказывается от чести посетить наш Благотворительный вечер.

— Тамара, — грозно пророкотала Строгова, — это не моя прихоть. Если мы можем это сделать, значит, должны.

Но наверное, подруга пугала Тамару куда меньше визита в столь страшное место, как Офицерское собрание.

— Мы не можем, — неожиданно твёрдо возразила она. — Всё, что могли, мы уже сделали. Во всяком случае, я.

— Вы здесь ругайтесь, — небрежно бросил Петя. — А я пока ненадолго отлучусь.

Он столь ловко выскользнул из гостиной, словно был не Волков, а Ужов. Или Ужеев? Не знаю, как правильно, в любом случае, он сделал это настолько ловко, что Оленька опомнилась, только когда брата уже не было рядом.

— Я сейчас. — Она подхватилась, явно полная подозрений по отношению к брату, и продолжала на бегу: — Прослежу, чтобы…

Окончание было совсем неразборчивым, поэтому мы так и не узнали, собиралась ли она проследить, чтобы брат не подслушивал или не подслушивал без неё. Впрочем, оставшимся было не до столь сложных философских вопросов.

— Тамара, ты не представляешь, сколько в каждом человеке скрыто внутренних сил, — оптимистично сказала Строгова.

Какие внутренние силы нашла в себе Яцкевич, чтобы согласиться или отказать, я так и не узнала, поскольку почувствовала что-то странное, словно по коже пробежала толпа мурашек, громко топая и приподнимая каждый волосок. Это было пугающе и одновременно притягательно. Меня с неимоверной силой потянуло к источнику раздражения, в котором было что-то очень знакомое. Магия! Это точно сработало какое-то известное мне плетение.

Оказалось, магию я вижу даже через стены, разве что чуть более бледно и размыто, но всё же узнаваемо. Я столкнулась с тем самым плетением, которое активировал Юрий, когда не хотел, чтобы наш разговор подслушали. Интересно, кто из Волковых не хочет посвящать в тонкости семейных интриг Петю? А защиту поставили явно от него, раньше же не включали. Или разговор пошёл о чём-то очень секретном. Очень-очень секретном… Возможно, касающегося как раз подслушанного Петей разговора.

Перед глазами сама собой появилась картина вскрывания защитной сферы Владимиром Викентьевичем, и руки сразу зачесались опробовать. Конечно, дружественная семья — не место для подобных экспериментов, но удержать свою натуру, требующую немедленного удовлетворения исследовательского интереса, я никак не могла. Возможно, не брось Петя намёка о разговоре между Николаем и Оленькой, мне бы и в голову не пришло подслушивать беседу Волковых. Моральными терзаниями я мучилась недолго: если там обсуждается что-то, касающееся меня, я должна это знать, если то, о чём говорят Волковы, не имеет ко мне никакого отношения, я постараюсь забыть всё, что слышала. И уж точно никому постороннему не расскажу.

Но я-то не расскажу, а не услышат ли они сами? Заклинание я никогда не использовала и не знаю, буду ли слышать разговор только я или все окружающие. Я покосилась на увлечённо спорящих одноклассниц. Вот им точно не стоит знать чужие тайны. Особенно Строговой. Но ведь вряд ли Владимир Викентьевич использовал плетение, только когда никого рядом не было, а значит, дальше меня разговор не уйдёт. Кроме того, если что-то пойдёт не так, плетение можно сразу же развеять.

Я решилась, опустила руки на колени и под защитой скатерти начала выплетать щупы. Конечно, чем расстояние больше, тем они хуже управляются, но кто бы мне разрешил постоять рядом с местом, где идёт разговор? Хоть не с первого раза, но получилось создать в куполе дырку. И тут возникла новая проблема. Щупов было два, руки у меня — тоже. Для того чтобы создать ещё одно плетение, требовались свободные пальцы, которых у меня не было. Я чуть было не отчаялась, а потом вспомнила, что у Владимира Викентьевича рук тоже две, а он как-то справился, значит, смогу и я.

Щупы сейчас требовалось всего лишь удерживать на месте, поэтому все управляющие части я перенесла на мизинцы, а освободившимися пальцами начала выплетать новое плетение, надеясь, что запомнила в точности и услышу беседу Волковых, а не передам им спор из гостиной.

Плетение проникло в дырку, словно она создавалась именно для него. Хотя почему словно? Для него и создавалось. Это случилось столь неожиданно, что какое-то время я не могла поверить, что всё получилось и что лишних шумов в гостиной не появилось. Во всяком случае Тамара, уже изрядно покрасневшая, обращала внимание только на Анну. Да и та явно не слышала никого, кроме подруги.

— Извини, но нет, — прямо в голове раздался голос Анны Васильевны. — У нашей семьи в этом деле свой интерес.

— Тётушка, а как же интересы клана? Нашего с вами клана, клана Волковых?

— Видишь ли, дорогой, интересы клана Хомяковых мне ближе, — чуть насмешливо ответила она. — Намного ближе.

— Мы предлагали объединиться. Можно вернуться к этому предложению и дальше беспокоиться об интересах кланового союза. — Вкрадчивый голос больше подходил бы Лисьеву, чем Волкову. Не было там нужной твёрдости, зато гибкость и склонность к компромиссам присутствовали. — У меня есть такие полномочия.

— Вы предлагали нам влиться. Это немного не то, — явно веселилась Волкова. — Боюсь, Пётр Аркадьевич не захочет, несмотря на все твои полномочия. Ему его акции всё так же дороги. Мы, конечно, не столь влиятельны, зато независимы.

— Ваши акции вместе с нашими дают контрольный пакет, — заметил раздражённо Волков, а я разочарованно поняла, что ко мне разговор не имеет ни малейшего отношения. и начала уже думать, как столь же незаметно прослушку убрать, как вдруг Волков неожиданно сказал: — Тётушка, не стоит усугублять проблемы с Рысьиными.

— Полноте, Сашенька, — рассмеялась Анна Васильевна. — Наши отношения хуже не станут. Тем более что Рысьины остались вам должны, а уж ты своего не упустишь. Нет, дорогой, не уговаривай. Помощи от нас не получишь.

Молчание. Напряжённое такое, что даже мне стало понятно, что сейчас они смотрят друг на друга, пытаясь доказать превосходство. Но Волкова была не из тех, кто легко ломается, потому что первым сдался её противник.

— Не получу, значит. Но хоть мешать не будете?

— Посмотрим, — уклончиво ответила она. — Обещать ничего не буду. Да и сам понимаешь, больше это зависит не от нас, а от…

— Почему у меня чувство, что нас кто-то подслушивает? — неожиданно перебил её Волков.

— Не знаю. Твой артефакт должен блокировать. Магов, способных обойти артефакт, здесь нет.

— А?..

— Лиза? Что ты, дорогой. Она, считай, с нуля всему учится. Оля говорит, что подруга не помнит ровным счётом ничего. Да и помнила бы, кто бы ей показал столь сложные плетения? Их самостоятельно не выучишь, — снисходительно сказала Волкова. — Разве что кто-то добрался до артефакта в кабинете Петра Аркадьевича? Если опасаешься, могу проверить.

Ждать её проверки я не стала, подслушивающую деятельность свернула со всей возможной скоростью. Заклинание втянула, вытащив его из сферы, а потом развеяла щупы, с удовлетворением увидев, как дыра в плетении после них сразу же затянулась. И лишь после этого поняла, что всё это время почти не дышала, опасаясь себя выдать. Ну и нюх у этого Волкова! Впрочем, вполне возможно, он унюхал не меня, а своих родственников. Их в гостиной до сих пор не было, а Строгова продолжала уговаривать Тамару:

— Тамара, мы же не за себя радеем! За общество. Чем больше мы распространим билетов, тем больше соберём денег.

— Мы их уже и без того распространили много, — упиралась Тамара. — Пусть теперь другие порадеют за общество. А я в Офицерское собрание не пойду.

— И не надо. Мы сейчас продадим билеты родственнику Хомяковой, — уверенно сказала Строгова. — У нас уже есть опыт с Рысьиным. Поэтому, барышни, если он захочет взять билеты на тех же условиях…

Она угрожающе посмотрела почему-то на меня.

— Я не буду с ним танцевать, — запротестовала я. — Вы мне уже Рысьина навязали.

— Не будет она! — возмутилась Строгова. — Надо, значит, будешь. И вообще, вовсе не обязательно, что он предпочтёт тебя. Между прочим, здесь, кроме тебя, ещё две девушки. И это мы не считаем Хомякову.

Хомякову она зря не считала. В конце концов, этот Александр — Оленькин родственник, поэтому можно воззвать уже к её к долгу и воздействовать на её болевые точки, а не ковырять наши.

— Я тоже не буду! — почувствовав поддержку с моей стороны, Тамара стала держаться куда твёрже. — Так себя вести неприлично, моя мама не одобрит.

— Девочки, совести у вас нет! — Строгова подскочила и вперила в нас укоризненный взгляд. — Не могу же только я жертвовать собой? Кому-то из вас тоже нужно.

— Я уже пожертвовала, согласившись на мазурку с Рысьиным, — напомнила я.

Конечно, тем самым я оставляла бедную Тамару без моральной поддержки, поскольку выходило, что она из нас троих — наименее жертвенная особа. Но на мой взгляд, жертва со стороны Строговой была куда меньше жертвы со стороны Юрия, поскольку он не выглядел заинтересованным в тех танцах, которые ему навязала одноклассница.

— Я предпочитаю жертвовать собой по-другому, — мрачно ответила Тамара. — Например, сегодня у меня были планы, но я согласилась прийти сюда и помочь Лизе с танцами.

— Жертвенности много не бывает, — продолжила напирать Строгова. — Я тоже пришла сюда помогать Лизе, потому что иначе поступить не могла.

— О чём мы вообще спорим? — неожиданно спросила Тамара. — Может, Волков вообще до Благотворительного бала не останется? Или вовсе не любит танцевать?

— Танцевать он любит, сам сказал, — уже не столь уверенно ответила Строгова. — А останется или нет — скоро узнаем. В крайнем случае, у нас всегда остаётся Офицерское собрание.

— Я туда не пойду, и не уговаривай, — твёрдо решила Тамара. — Ты зачем-то взяла лишние — тебе и распространять.

— Да что там распространять-то? — уже не с таким пылом спросила Строгова. — Да и ладно, не хочешь, не пойдёшь. Мы с Лизой вдвоём сходим.

Спросить, почему она решила, что я соглашусь, я не успела. В комнату ворвались Оленька с Петенькой. Второй вид имел довольно бледный, шмыгнул за стол, как нашкодивший кот, придвинул к себе карточку и спросил чуть подрагивающим голосом:

— Мы когда-нибудь доиграем эту партию?

— Девочки, мы никуда не выходили, — заговорщицким шёпотом предупредила его сестра. — Садитесь же.

— Хорошо, вы никуда не выходили, но за это продаёте Волкову билет на Благотворительный вечер, — деловито предложила Строгова. — Наше согласие на танец с ним уже есть.

— Нет! — возмутились мы с Тамарой. — Нет у тебя нашего согласия.

— Совести у вас нет! — возмутилась уже Строгова. — Всегда отдуваться приходиться мне. Хорошо, Оля, значит, только моё согласие. У меня ещё два танца свободных, жертвую в его пользу. Для меня благотворительность — не пустой звук, в отличие от некоторых.

Она уничижительно фыркнула, показывая как нашу несознательность, так и глубину своей жертвы.

— Петя продаст, как Волков Волкову — решила Оленька и сурово посмотрела на брата. — А я никому не расскажу, что он пытался использовать папин артефакт. И ладно бы использовал, так ещё и неудачно.

Петя заметно скис и виновато посмотрел на сестру. Значит, пытался подслушать. Всё-таки Волков почуял родственную попытку, а не меня. Интересно всё же, о чём говорили Волковы. Получается, у Волковых есть какой-то договор с Рысьиными, ни в один из пунктов которого, надеюсь, я не вхожу.

— Совсем ничего не удалось подслушать? — понятливо спросила Строгова.

— Да мы и не собирались, — открестился Петя. — Я просто проверить хотел.

— Просто проверить, — хмыкнула Оленька. — А теперь просто вручишь Саше билет.

— А если он покупать не захочет?

— Сделай так, чтобы захотел. Или оплатишь из своих карманных денег, — перешла к угрозам сестра.

— Лебединое озеро! — пискнула Тамара.

Я непонятливо на неё посмотрела, но остальные уткнулись в карточки. И вовремя: из коридора уже доносились шаги. А вскоре донёсся и сам Волков.

— Всё играете? — столь радостно спросил он, словно разговор с тётей закончился ко всеобщему удовольствию.

Оля чуть заметно пихнула брата в бок, и тот сразу же выпалил:

— Это потому что более интересных занятий не нашлось. Саша, ты же любишь танцы? У Оли в гимназии скоро благотворительный вечер, и я выпросил у них для тебя билет.

— Два билета, — поправила Строгова.

— Два билета, — послушно повторил Петя, с надеждой глядя на родственника.

— А два-то зачем? — удивился тот.

— Мало ли. Вдруг ты с другом решишь пойти, чтобы одному не скучать, — выдал Петя, который непременно поступил бы именно так, всучи ему кто-нибудь билет на танцевальный вечер с обязательным посещением.

— Скучать на балу? Это невозможно, друг мой, — улыбнулся Волков. Хищно так улыбнулся, показав, что ни одному стоматологу на нём заработать пока не удалось. — Хорошо, доставай свои билеты.

Достала Строгова. Но это были мелочи. Главное — билеты нашли владельца, а благотворительная касса пополнилась парой бумажек. Петя засиял, благодарно глядя на родственника, который даже не стал говорить о том, что подслушивать нехорошо. Впрочем, вполне возможно, Пете ещё предстоит этот разговор с мамой, и сдаётся мне, Анна Васильевна пострашнее будет.

— Так что же мы сидим, — оживилась Строгова, — мы же собирались танцевать. — И повелительно: — Тамара!

Тамара, счастливая от того, что не придётся больше продавать билеты, отложила мешочек и вспорхнула с места. Весьма изящно вспорхнула, заслужив одобрительный взгляд Волкова, который тут же заинтересованно сказал:

— Барышни, вы же не оставите меня в одиночестве на вашем Благотворительном балу? Каждая должна пообещать мне танец.

— Могу два, — щедро предложила Строгова. — У меня как раз два свободных осталось.

— Я не могу быть столь жесток и лишать другого кавалера возможности потанцевать с прекрасной дамой, — возразил Александр. — Но один танец вы мне пообещаете…

Он сделал паузу и выразительно посмотрел на сестру, которая тут же затараторила:

— Ой, я же не представила тебе моих подруг. Это Анна Строгова. Тамара Яцкевич за пианино. И Лиза Рысьина. Ты её, может быть, помнишь?

— Разумеется, помню, — чуть удивленно отвечал Волков. — Разве я могу забыть твою подругу? Слава богам, у меня ранений в голову не было. Поэтому я точно помню, что фамилия у Лизы была другой.

— А теперь она Рысьина, — с гордостью ответила Оленька. — Правда, здорово?

— Здорово, — согласился Волков. — Но неожиданно. В вашем возрасте очень редко приобретают второй облик. Вы мне расскажете, как это случилось?

Почему-то мне показалось, что он неискренен и прекрасно знает о том, что со мной произошло. Во всяком случае, об изменении статуса — точно. Опять зашевелились подозрения, не связан ли со мной разговор, кусок которого я подслушала.

— Да что там рассказывать? — нахмурилась Оленька, явно не собиравшаяся выдавать посещение святилища Велеса. — Лизу чуть не убили, и она потеряла память. Вот это и пошло компенсацией.

— Потеряла память? Совсем?

— Совсем. Даже не помнит, как танцевать, представляешь? — Оля упорно отводила разговор с опасной темы. — Мы для этого сегодня и собрались. Помочь ей вспомнить. Или научить заново.

— Научить заново? Прекрасная идея. Вы настоящие подруги, — с энтузиазмом сказал Волков. — Я непременно должен поучаствовать в вашей затее. Помочь, чем только смогу. Лиза, что мы будем сейчас танцевать?

По виду Строговой стало понятно, что она раздумывает, не допустила ли какую-то стратегическую ошибку в беседе с кавалером, но потом решила, что Волкова хватит на всех, а оставшийся танец она ещё непременно пристроит. Тамара же, надеясь, что про её участие в танцах вообще забудут и не потребуют выделить танец ещё и для Волкова, торопливо предложила:

— Мазурку?

— Мазурку так мазурку, — согласился Волков и направился ко мне с таким видом, словно мы уже были на Благотворительном вечере.

Кажется, сегодня мне придётся танцевать даже больше, чем я собиралась…

Глава 28

Не знаю, что было тому причиной: то, что я уже пыталась танцевать у Хомяковых и немного преуспела, или то, что я сейчас думала совсем не о танцах и почти не обращала внимания на то, что делаю, — но проблем у меня в этот раз не случилось и ноги Волкова остались необтоптанными. Возможно, всё не сложилось бы для него столь удачно, танцуй он только со мной, но хотя мне и постоянно казалось, что он за мной наблюдает, внешне он делил своё внимание на всех нас, даже Тамару пригласил, а на возражение Строговой, что аккомпанировать будет некому, заметил, что Оленька тоже училась играть на пианино.

Подруга честно отыграла вальс, после чего стало понятно, почему просят не её, а Тамару: сложно танцевать, когда музыкант постоянно запинается и переигрывает одну и ту же фразу по несколько раз. Возможно, делала она это намеренно, поскольку просидеть весь вечер за инструментом, развлекая других, — то ещё удовольствие. Хотя той же Тамаре явно куда больше нравилось играть, чем танцевать: в компании Волкова она то краснела, то бледнела, а уж запинаться и сбиваться с такта могла и без Оленькиной помощи.

— Лиза, помнится, вы прекрасно играете, — неожиданно сказал Волков.

— Я? — пораженно уточнила я и тут же припомнила пианино в квартире, на полированной поверхности которого после Оленькиного энтузиазма удачно проявились множественные отпечатки пальцев. Возможно, там были и мои, но теперь я могла похвастаться только отпечатками, но никак не игрой.

— Саша, она всё забыла, — сурово сказала Оленька. — Она даже как танцевать не помнит.

— В самом деле? — недоверчиво уточнил он. — Не заметил. Лиза прекрасно танцует. Если она так же не помнит танцы, как игру на пианино, то с успехом сможет нам аккомпанировать.

Волков хищно улыбнулся и смерил меня столь недоверчивым взглядом, намекающим на близкое знакомство, что я невольно подумала, какой кошмар случится, если ещё и этот будет утверждать, что я пообещала за него выйти. Было что-то такое в его взгляде, заинтересованно-оценивающее. Но та Лиза, известная мне лишь по намёкам помнящих её людей, хоть и казалась легкомысленной, вряд ли была легкомысленной настолько, чтобы завести сразу двух женихов из разных кланов. Фотография Юрия в её любимой книге красноречиво говорила, что выбор был сделан в пользу Рысьиных, если даже вдруг представитель Волковых ранее проявлял к ней интерес, в чём я сильно сомневаюсь.

— Потому что мы с ней разучили, — воодушевлённо пояснила Строгова. — А так она ничегошеньки не помнила.

— А вы, Анна, — обезоруживающе улыбнулся Александр. — Возможно, вы столь же прекрасно музицируете, как и танцуете?

Оленька прикусила губу. Комплимент был сомнительный, поскольку Строгова двигалась тяжеловесно и не всегда попадала в такт, но Анна приняла его за чистую монету и неожиданно зарделась, потупив глаза. Уверенность её куда-то пропала, и единственное, что моя одноклассница сумела из себя выдавить, было не слишком внятное:

— Что вы, я не умею совсем.

— Мне кажется несправедливым, если Тамаре придётся просидеть весь вечер за пианино, — пояснил Волков. — Но если выбора нет…

— Мне совсем не тяжело. Я люблю музыку, — пискнула Тамара, чуть сдвигаясь так, чтобы оказаться за надёжной строговской спиной. Мужское внимание было ей в новинку и в тягость. — Я с удовольствием и дальше поиграю.

Она шмыгнула к пианино, а Волков предложил мне руку. Строгова явно вознамерилась вытащить Оленьку второй парой, а я внезапно поняла, что танцевать с Волковым не хочу и вообще не хочу находиться рядом с ним. Оставалось найти подходящий предлог, и тут я удачно вспомнила, что нужно ещё готовиться к завтрашнему дню.

— Наверное, уже достаточно? — предложила я. — В конце концов, я обещала только одну мазурку, и всё. На мазурке я не опозорюсь благодаря вашим стараниям.

И дело было отнюдь не в усталости. Как ни странно, после танцев я чувствовала себя даже отдохнувшей, наверное, сошло напряжение после занятия у Шитова. Но напряжение от подслушанного разговора только усилилось.

— Разве бывает достаточно танцев? — удивилась Оленька, покрутилась на месте и лихо притопнула ногой.

— Бывает, если не сделаны уроки, — намекнула я.

Оленька посмотрела на меня как на предательницу, надулась и недовольно сказала:

— У меня почти всё сделано.

— У меня тоже, — с готовностью поддержала её Строгова. — Мы с Тамарой занимались до того, как пойти к Ольге.

— У меня пока не сделано ничего. И есть ещё задание по магии.

— По магии? — небрежно спросил Волков. — Разве учителя в гимназии столь суровы к не сделанным заданиям по магии?

Я не стала уточнять, что как раз в гимназии магией я не занимаюсь, поскольку освобождена от занятий целителем, лишь сказала:

— Я занимаюсь дополнительно.

— В этом есть необходимость? — Его удивление выглядело естественным, но я-то слышала разговор, из которого следовало, что Волков знает о моём настоящем уровне, если подозревал, что я смогу пробить защиту. — При небольшом уровне достаточно бытовых заклинаний, которые вам дают в гимназии.

Он явно рассчитывал развести меня на признание, но просчитался. Я не собиралась ему выдавать ни одну из своих тайн.

— Мне недостаточно. Так что я, пожалуй, пойду.

— Я вас провожу, — неожиданно выдал Волков.

Своими словами он вызвал гримасу разочарования на лице Строговой. По всей видимости, та была бы вполне довольна, уйди я и останься он. Собственно, уверена, она бы и без Оленьки прекрасно обошлась бы, вон как посмотрела, размышляя, не захочет ли та отправиться провожать подругу.

— Спасибо, но в этом нет необходимости. Я прекрасно дойду одна. К чему вам утруждаться?

— Что вы, Лиза, мне в радость с вами пройтись, — воодушевлённо сказал он. — Я давно не видел Ильинска, а он так красив под снегом.

— Если вы собрались оставаться до нашего Благотворительного бала, вам хватит времени любоваться красотами Ильинска, — чуть насмешливо заметила я. — для этого совершенно необязательно обременяться мной. К тому же вы собирались танцевать.

— Действительно, — поддержала меня Строгова. — Тамара уже за пианино. Не заставлять же её ждать.

— И всё же я вас провожу, Лиза, — чуть хищно улыбнулся Волков. — Вы живёте у Звягинцева, а у меня есть к нему небольшая просьба. Я бы с удовольствием с вами ещё потанцевал, барышни. — Вежливая улыбка моим одноклассницам. — Но когда ещё у меня выдастся возможность поговорить с целителем, не согласовывая заранее визита?

Вот теперь я ни за что не поверю, что Волков не интересовался мной, если в курсе таких тонкостей. О покушении, к примеру, он мог узнать случайно: от Анны Васильевны, написавшей родственникам письмо о трагическом происшествии, или вовсе из газет. Но не о том, где я сейчас живу. О таком можно узнать, только если намеренно интересоваться мной. Или Владимиром Викентьевичем.

— Его может не быть дома, — мрачно сказала Строгова. — Целителей надёжнее искать в лечебницах, у них нет чётких часов работы.

— И всё же я попытаюсь сначала застать его дома. Так что мы с Лизой, пожалуй, пойдём. Барышни, надеюсь, все помните, что вы обещали мне по танцу?

Последняя фраза немного смягчила горькую пилюлю разочарования для Строговой, Оленька же состроила гримасу долженствующую означать, что танец с родственником для неё — отнюдь не предел мечтаний. Впрочем, на неё эта просьба могла и не распространяться, потому что когда и Строгова, и Яцкевич вытащили блокнотики и записали кавалера на танец, Оленька же лишь снисходительно на них посмотрела. Что характерно, сам Волков ничего записывать не стал. Наверное, мужчины должны полагаться не на нестойкие записи, а на свою прекрасную память и помнить назубок, что когда и кому обещали. Во избежание неприятных казусов, разумеется. А то попросишь один и тот же танец у двух девиц, так они потом глаза выцарапают, и ладно бы друг другу — кавалеру.

Отделаться от Волкова не получилось, так что вышли мы вместе. Я не просто не могла расслабиться в его присутствии, я была напряжена, как натянутая леска, которая может в любой момент порваться. Про себя я повторяла мантрой, что маг должен уметь держать себя в руках, во избежание неприятных случаев для города и для конкретных граждан. Или гостей города. Вот этого конкретного гостя, у которого огонёк во лбу смотрелся бы ничуть не хуже, чем у Юрия, а возможно, даже гораздо лучше. Лицу моего спутника не помешала бы дополнительная одухотворённость, которую огонь, несомненно, придал бы.

— Лиза, за что вы на меня злитесь? — неожиданно обезоруживающе спросил Волков.

— Я на вас не злюсь. Я просто не нуждаюсь в сопровождающем.

— Вы собирались с кем-то встретиться, и вам не нужны свидетели?

— С чего вы взяли? — опешила я. — С кем я, по-вашему, могу встречаться?

— Не поверю, что у столь красивой девушки нет поклонников, — пошёл на грубую лесть Волков.

— Поклонники и тайные встречи не всегда связаны.

— Но часто. И мне почему-то кажется, сейчас именно из-за этого вы нервничаете.

И надо же такому случиться, что из-за угла вывернул Юрий, увидел меня, аж просиял и быстрым шагом направился к нам. Возможно, не будь он в форме, и побежал бы, но офицеры бегать не должны. С Волковым они обменялись приветственными жестами, после чего Юрий поздоровался со мной, выразив в длинной витиеватой фразе радость от встречи, и заявил моему спутнику:

— Я вам весьма благодарен, что вы проводили Лизаньку, но дальше я беру ответственность за неё на себя. Вы можете быть свободны.

Фраза была на грани приличия, особенно если учесть, что по званию Рысьин был младше, а значит, сейчас нагло нарушал субординацию.

— Я всегда довожу начатое до конца, — возразил Волков, добавив в голос рычащих ноток, не иначе как для устрашения соперника. — В данном случае: Лизу до дома господина Звягинцева, к которому я меня дело.

— Вы можете подойти к нему в другое время, сейчас уже довольно поздно для визита, — прошипел Рысьин, обнажая зубы в угрожающей ухмылке и при этом забавно приподнимая усы.

— Это решать не вам, поручик, — отрезал Волков. — Идёмте же, Лиза, а то пока мы будем выяснять, кто достоин вас провожать, вы не попадёте домой.

Я сделала пару шагов, но Рысьин не отступился, он пристроился слева от меня и недовольно сказал:

— Я не говорил, что вы недостойны. Я говорил, что вы можете ответственность за Лизу переложить на меня.

— Полноте, поручик, для меня честь проводить девушку до дома. И кроме того, я никогда не перекладываю свою ответственность на других.

— Девушку есть кому провожать.

— В самом деле? Не заметил.

— Возможно, вам стоит тренировать наблюдательность?

Они перебрасывались через меня репликами, словно я была не человеком, а забором с металлическими прутьями, который является преградой для силового решения разногласий, но не для оскорблений. Правда, оскорблений пока не было, но оба противника подходили к этой черте всё ближе и ближе, а у меня слишком сильно ещё было впечатление о недавней дуэли Рысьина и Хомякова. Дуэли и статье в газете о ней. Ещё одна статья, в которой могло появиться упоминание о «гимназистке Р.», мне казалась явно лишней.

— Господа офицеры, если уж вы оба хотите меня проводить, давайте поговорим на тему, которая интересна не только вам, — прервала я их милую беседу.

— Я считаю, что представители одного клана прекрасно могут пройтись без сопровождающего из другого клана, — довольно грубо ответил Юрий. — Волков здесь лишний.

— Значит, всё-таки тайное свидание? — спросил у меня Волков.

— Не выдумывайте! — вспыхнула я.

— К чему тайное свидание тем, у кого до официальной помолвки осталось лишь объявление в газете? — выдал Юрий. — У нас есть согласия клана на брак.

— Но нет моего! — отрезала я, уже не скрывая злости. — У вас нет ни малейшего права говорить подобные вещи, Юрий Александрович.

— Разве? Ты же говорила, что если я выполню твою маленькую просьбу…

— Вы её не выполнили.

Добавлять, что обещала лишь подумать, я не стала: это плохо сказывается на розыскном энтузиазме, а мне учебники были жизненно необходимы. Пока все новые знания приходили довольно хаотично и были отнюдь не первостепенной важности. Нужна была система, а систему мог дать только хороший учебник, поисками которого сейчас как раз и занимался Юрий. Точнее, наверняка не он, а его отец.

— Это не так просто, но я над этим работаю, — гордо ответил Юрий. — И уже добился определённых результатов.

— Вот когда эти результаты можно будет подержать в руках, тогда и поговорим, — проворчала я.

Волков насмешливо хмыкнул, а Рысьин уставился на него, побелев от злости. Ситуация всё больше походила на дешёвую мелодраму. Так и тянуло жеманно проворковать: «Не ссорьтесь, мальчики, вы мне оба не нравитесь» и манерно стукнуть сложенным веером. Но увы, веера не было, да и был бы — хоть я с удовольствием стукнула бы обоих, такое действие могло послужить как раз спусковым крючком для дуэли. Особенно если бить не до потери сознания. Их, разумеется, а не моего. Но скорее сломается веер, чем я нанесу хоть сколько-то серьёзный ущерб. Поэтому я попыталась увести разговор с неприятной темы.

— Мне так неловко вас спрашивать, но меня извиняет то, что я совершенно ничего не помню, — защебетала я, одновременно всё быстрее двигаясь вперёд, к спасительному дому Владимира Викентьевича. Если бы мои кавалеры за мной не последовали, я бы рванула со всей возможной скоростью, лишь бы никто не связал их драку со мной. Но увы, шаги послышались тут же и оба кавалера, словно почётный эскорт, выросли по бокам. Это получилось настолько неожиданно, что я спросила совсем не то, что собиралась: — Насколько мне прилично вообще находиться на улице в вашей компании?

— В моей не только прилично, но и безопасно, — заявил Рысьин.

Усы у него воинственно распушились. и наверняка на кончиках ушей проявились кисточки. Частичная трансформация? Не может себя сдерживать или пытается устрашить противника? Волков устрашённым не выглядел, да и в его внешности изменений не наблюдалось.

— На улице вам прилично находиться в любой компании, — заметил Волков. Потом поправился: — Почти в любой, от некоторых компаний лучше держаться подальше не только на улице.

Они опять скрестили взгляды, протыкая ими меня, как спицами протыкают неоконченное вязание. Это было неприятно до болезненности.

— Вот именно. Рысьины всегда держались в стороне от Волковых и их интриг, — досадливо зашипел Юрий. — Лизанька, не позволяй себя втянуть в дела этих…

Думаю, только присутствие одного из «этих» не позволило Юрию сказать нечто вроде «этих блохастых шавок», хотя по его виду было очень заметно, что оскорбить соперника хотелось. Но если уж он с Хомяковым не справился, то на Волкова не стоит и рот раскрывать: вобьют оскорбления по самый куцый хвост. Юрий это прекрасно понимал, но что-то не давало ему пойти на попятный.

— Поручик, я всего лишь провожаю Лизу в дом, в котором живёт интересующий меня целитель, — лениво рыкнул Волков. — А что касается того, что Рысьины всегда сторонились Волковых… За вами долг, и вы это прекрасно знаете, вот и беситесь, что стребуем.

— Стребовать вы можете только с Фаины Алексеевны, — фыркнул Юрий. — Пусть она и боится. Мне лично бояться нечего, ко мне её долги не переходят.

— Так вы и не глава клана.

Слова Волкова были безобидными. Слова, но не тон — в нём столько пренебрежения, что Рысьин невольно зашипел и явно собрался выдать ответную гадость. Поэтому я выпалила первое, что пришло в голову, лишь бы отвлечь их друг от друга.

— Надеюсь, на меня долги Фаины Алексеевны не переходят.

— Как знать…

Пожалуй, эти слова разозлили Юрия куда сильнее, чем все предыдущие. Кажется, он даже начал примеряться к перчатке, но тут я сделал последний рывок и ухватилась за ручку двери звягинского дома.

— Господа, я вам так благодарна, что вы меня проводили, тем самым помогли избежать страшных опасностей, поджидающих несчастную одинокую девушку на каждом углу.

Я собиралась быстро пройти в дом и захлопнуть дверь перед носами наглых офицеров, но увы, я слишком долго говорила, поэтому приметившая нас горничная открыла дверь, а Волков тут же ей сообщил, дружелюбно оскалившись:

— Штабс-капитан Волков к господину Звягинцеву.

Теперь оставить их на улице не было никакой возможности, пришлось их просто оставить, холодно кивнув на прощание. Рысьин тоже вошёл, и я ещё услышала слова Волкова, прежде чем уйти к себе:

— Поручик, мне кажется, вы слишком навязчивы, девушка явно тяготится вашим обществом, а целитель будет занят со мной. Не лучше ли вам покинуть дом, пока вы в добром здравии? — «Пока» он протянул столь выразительно, словно намекал, что в его силах исправить здравие на болезнь. — Вы здесь лишний, как бы это не привело к печальным для вас последствиям.

Вот теперь я забеспокоилась. Нет, не за Юрия, разумеется, за Николая. Конечно, они с Волковым родственники, но тот ясно давал понять, что пройдётся по любому, кто встанет у него на пути. Казалось бы, Волкову нет до меня никакого дела, но зачем тогда угрожать тому, кто пытается выдать себя за моего жениха?

Глава 29

Пусть у меня почти не оставалось свободного времени, но тоненький учебник по плетениям, щедро выделенный княгиней, я изучила от корки до корки. Плетения были разделены на несколько типов, каждому из которых отводилось большое количество описаний, с указанием незначительных модификаций и сопутствующих им изменений. И все эти плетения были до отвращения бытовыми: что характерно, даже было специально указано, что на живое существо не подействует ни одно из них. А ведь я поначалу подумывала, как можно использовать хотя бы заклинание экстренной глажки для самозащиты. По всей видимости, во все эти плетения был встроен запрет на причинение вреда, но сколько я ни рассматривала, ничего общего не находила. Конечно, можно было попробовать удалять отдельные блоки и экспериментировать уже с видоизменённым плетением, но увы, подопытных всё равно не было. Да и опасно менять, если не знаешь, к чему приведёт изменение. Второй княгинин учебник, как раз на этом и делал акцент: на рисках, возникающих при вольном комбинировании. Там писали о появлении нестабильности, о перемешивании плетений с выхлопом большого количества энергии и о высокой смертности магов, занимающимися непродуманными экспериментами. Уверена, именно с целью отвратить меня от экспериментов Рысьина и подбирала литературу. Формально она мою просьбу выполнила, но фактически нет. От обоих же целителей я тоже ничего серьёзного не получила. Шитов утверждал, что у меня проблема с концентрацией, причины которой он не понимает, и пока эта проблема решена не будет, двигаться дальше отработки уже изученного нельзя. Правда, варианты отработки он предлагал довольно элегантные.

Вот и сейчас над искусственными цветами моего шатра порхала иллюзорная бабочка. При всей внешней сложности плетение было простейшее, причём на нём Шитов указал модификаторы цвета и размера, так что при желании я могла бы сотворить иллюзию хоть с весь зал гимназии, в котором сейчас проходил Благотворительный вечер. Но поскольку такого желания у меня не было, а для отработки контроля требовалось только постоянно поддерживать как внешний вид, так и поведение насекомого, бабочка была крошечная и невзрачно-серая. Почти моль, только другого фасона. Но менять форму крыльев я пока не умела, увы, хотя наверняка в этом плетении была заложена и такая возможность.

С мороженым получилась накладка, и его не доставили, но Строгова подсуетилась, видно, испугавшись, что я уйду раньше времени с Благотворительного вечера, на который у неё было множество планов. Поэтому я продавала чай, кипяток для которого постоянно подносили с гимназической столовой, и всякие сопутствующие вкусности. В том числе печенье «хворост», который мы делали сами на рукоделии. Рукоделие — это один из предметов гимназии, руководство которой было уверено, что умение готовить для учениц куда важней, чем умение решать системы уравнений. Поэтому если к проблемам с математикой булочка могла отнестись снисходительно, то рукоделие все должны были знать как Отче наш. Печенье, кстати, оказалось очень вкусным, я даже сомневалась, что в прошлой жизни, обрывки которой продолжали изредка всплывать в памяти, пробовала такое. Я бы и сейчас с удовольствием попила чай, хрустя тонюсенькими хворостинками, но желание сразу пропадало, стоило взглянуть на ценник.

— Лизанька, ты сегодня необыкновенно хороша, — в который раз повторил Рысьин, пользующийся любой возможностью постоять рядом со мной.

К слову, такая возможность ему выпадала нечасто. Оказалось, что офицер не может отказать даме, если та просит его о танце. Какая прекрасная традиция! Жаль, что девочки в нашей гимназии слишком скромные. И всё же ни Рысьин, ни Волков почти не простаивали. Вот и сейчас Волков уверенно вёл Строгову, которая сияла счастливой улыбкой во все стороны, двигаясь почти безукоризненно, поскольку её ошибки в движениях нивелировались опытным партнером сразу.

— Может быть, ещё чашечку по такому случаю, Юрий Александрович? — коварно предложила я.

По моим прикидкам, выпитое скоро польётся из ушей Рысьина, настолько мужественно он финансово поддерживал наше начинание. Наверняка уже спустил всё или почти всё, выданное отцом для ухаживания за мной, но это офицерский пыл не остудило. Наверное, чай был слишком горячим, и для моего поклонника было бы лучше, продавай я мороженое.

— Лизанька, скоро мазурка, — радостно заявил Юрий. — Поэтому я никак не могу отвлекаться.

— Возможно, нам лучше не отвлекаться как раз на мазурку, — пробурчала я, пытаясь вернуть на искусственные цветы фантомную бабочку, которая внезапно опустилась на голову Юрия, поскольку я отвлеклась и перестала контролировать её в должной степени. — Мне кажется, вы должны понимать, что танцы для меня сейчас не слишком приличны.

На удивление, как раз танцевать хотелось. Но не с Юрием, а с кем-то… совсем другим, на которого хотелось смотреть и улыбаться, радуясь тому, что он рядом. Как назло, отвлечься получалось только от бабочки, но не от танцев. Мимо в вальсе проносились пары. Совсем рядом с нами вильнула юбкой Аничкова в компании симпатичного реалиста с зелёными глазами. Наверняка этот тот самый, из-за которого случились разногласия на прошлом балу, после чего одноклассница возненавидела меня, хотя должна была его, как слабое звено в их связке. Он и сейчас нет-нет, да и посматривал в мою сторону, норовя встретиться глазами, но подходить не торопился. Кто знает, что было тому причиной: отсутствие денег, которые он должен был бы оставить за чай, присутствие рядом грозного офицера, а иной раз и двух, или Аничкова, придирчиво следящая за каждым его движением — но юноша предпочитал восхищаться мной на расстоянии. И хорошо. Ещё одного поклонника рядом я бы уже не выдержала. И без того казалось, что внутри всё туже сворачивается пружина и когда она развернётся, никому мало не покажется. В последние дни я даже оборачиваться боялась: вдруг в зверином обличии полностью потеряю над собой контроль и кого-нибудь покусаю? И без того хотелось беспрестанно шипеть и рычать на окружающих, и сдерживалась я только потому, что беспрестанно твердила про себя: магу необходимо тренировать контроль. Контроль! Проклятая бабочка опять спустилась на Рысьина и нежно зарозовела. Мех чует, не иначе. Значит, всё-таки моль под прикрытием. Ничего, она у меня научится есть нектар, добывая его из бумажных цветов.

Укрощённая бабочка поползла по пыльной розе, всем своим видом выказывая отвращение, даже усики у неё неодобрительно подёргивались. С одной стороны, я её понимаю: мне бы тоже не хотелось проводить отпущенное мне время, летая над вытащенными из чулана мятыми украшениями или ползая по ним же. С другой стороны, желание поползать по Рысьину я никак не могла поддержать. Моя иллюзия должна меня слушаться, а не выбирать плацдарм для приземления самостоятельно.

— Почему, Лизанька? — удивился Юрий. — Напротив, ты сейчас принята в клан, поэтому все трауры остаются за его рамками. Ты обрела новую семью, от старой отказалась.

— Вообще-то, я не отказывалась, — зло бросила я. — И в клан меня княгиня обманом завлекла. Понять бы ещё, как из него выйти.

Оленька кружила с реалистом, которого наверняка прекрасно знала, судя по тому, что оживлённо болтала и с трудом удерживалась от смеха. В компании малознакомых людей подруга вела себя куда скованней. Её брат уже успел написать родным письмо, о чём она сегодня проговорилась. О самом письме, а не о содержимом. Что Коля писал родителям, так и осталось для меня тайной. А мне он не написал ровным счётом ничего. Стоило про это подумать, как на глаза попытались навернуться слёзы, а рычать захотелось куда сильнее. И не только рычать, но и кусаться. Обернуться, что ли, сегодня ночью и погрызть какое-нибудь дерево в саду Владимира Викентьевича? Нужно же куда-то стравливать агрессию. Юрий же точно не придёт, хотя его я покусала бы с куда большим энтузиазмом, чем мёрзлую деревяшку.

— Зачем тебе отказываться? — опешил Юрий. — Лиза, на твоё благо будет работать целый клан.

— Неужели? Что-то я этого не заметила, — едко ответила я. — Пока даже простейшую просьбу не торопятся выполнять.

Я опять вернула бабочку на место, подправила её цвет с почти чёрного на неприметно-серый и подумала, что пора её развеивать. Следить становится всё сложнее, а если придётся танцевать с Юрием, я точно опять отвлекусь. И ладно если бабочка просто переползёт на неподходящее место, а если увеличится в размерах и перекрасится? Получится ужас, летящий на крыльях ночи, Благотворительный вечер сорвётся, и Строгова мне этого не простит.

— Лиза, учебники уже почти доставили в Ильинск, — правильно понял меня Юрий. — Такую просьбу главе клана выполнить куда проще, нам же приходится идти обходными путями, что влияет на скорость.

— «Почти» может длиться бесконечно, — заметила я, размышляя, могу ли я под этим предлогом отказаться от танца с Рысьиным.

— Обижаешь, дорогая, — огорчённо ответил Юрий. — Мы делаем всё от нас зависящее.

Прозвучали последние такты вальса, и Волков подвёл запыхавшуюся Строгову к моему шатру. Выглядела она довольной донельзя. Ещё бы: у неё все танцы оказались расписанными, кроме той мазурки, на которой она обещала меня подменить на продаже. В борьбе за интересы общества себя она настолько не забывала, что возникали сомнения, так ли уж ей важны эти интересы.

— Какой сегодня удачный вечер, — с чувством сказала она, кивнув на коробочку с деньгами. — На прошлом Благотворительном вечере сборы были куда скромнее. А сегодня у нас столько жаждущих помочь.

Она кокетливо повела глазами на Волкова, на котором внезапно обнаружилась моя моль. Наверное, тот показался вкуснее Рысьина. Сейчас как станет материальной и примется есть всё, до чего дотянется. Лысый Волков будет выглядеть не столь представительно и куда меньше нравиться моим одноклассницам. Я помотала головой и развеяла иллюзию. Всё, натренировалась, контроля теперь хватало только на себя. Меня и один оборотень раздражал неимоверно, а когда они собирались вдвоём, раздражение увеличивалось не в два раза, а раз в десять. И казалось бы, были они вежливы и предупредительны, а мне хотелось шипеть в ответ на любой вопрос. Причём на вопрос именно от этих двоих, Оленька у меня отрицательных чувств не вызывала, как и Николай. Хотя с Николаем я поторопилась, пусть его здесь и не было, на него я тоже злилась, хотя и не так. Почему, почему он тогда просто ушёл?

— Нам в радость поддержать столь благое начинание, — заявил Юрий. — Анна, вы не забыли обещание подменить Лизу? Сейчас будет мазурка.

— Конечно, я всегда выполняю обещанное. — Она нырнула ко мне и гордо бросила: — Лиза может идти танцевать, я присмотрю. Саша, вам налить чай? — обратилась она уже к Волкову, надеясь, что тот составит ей компанию.

— Благодарю вас, Анна, — манерно склонил он голову. — Но я очень люблю мазурку и никак не могу её пропустить. Лиза, вы же составите мне пару?

Он прищурился, ожидая моего ответа, не обращая внимания более ни на кого.

— Лиза обещала мазурку мне, — встопорщил усы Рысьин. — Вам бы, штабс-капитан, пригласить кого-нибудь другого, если уж вы жить не можете без мазурки.

Например, Тамару, которая старательно избегала сегодня танцев, и возможно, дело было даже не в том, что она не хотела выполнять данное Волкову обещание, а в том, что танцы ей не так уж и нравились. Мне кажется, она с удовольствием постояла бы со мной или даже вместо меня. Восторга, испытываемого Строговой по отношению к военным, она не разделяла и вообще была весьма здравомыслящей девицей.

Волков посмотрел на Рысьина так, словно был грозным охранным псом, которому достаточно гавкнуть — и облезлый кот взлетал на дерево, как на крыльях. Но Рысьин себя облезлым котом не считал, в чём я его могла только поддержать: наши когти — это вам не тоненькие ломкие иголочки, это практически набор боевых кинжалов. Вкупе с острыми зубами и общей вёрткостью рыси я бы поставила на одноклановца, случись этой паре схлестнуться в зверином облике. Ставить было самое время: офицеры смотрели друг на друга, так словно примерялись к горлу противника, разве что не рычали. Но это пока.

— Лиза, вмешайся, они же сейчас до дуэли доглядятся, — громко прошептала Строгова. — Решай скорее, с кем будешь танцевать.

Настолько громко, что услышала на только я, но и оба офицера, которые перестали сверлить взглядами друг друга и повернулись ко мне.

— Мазурку я обещала Юрию Александровичу, — твёрдо сказала я.

— Мне кажется, этот танец не доставит вам радости, — нахально заявил Волков, даже не обернувшись к зашипевшему после его слов Рысьину.

— Танец с вами мне тем более не доставит радости, — отрезала я.

Строгова сделала большие глаза и дёрнула меня за рукав, намекая, что я веду себя неприлично. Но я не прониклась. Волков тоже сейчас хамил, причём хамил откровенно. Да даже не хами он, политесы разводить с ним я не обязана. Юрий какой-никакой, а родственник, а этот вообще наглый посторонний тип.

— Хорошо, мазурку вы обещали поручику, — неожиданно согласился Волков. — Но мне вы тоже обещали танец.

— Когда?

— Когда я согласился взять билет на ваш вечер.

— Разве?

— Лиза, не отказывайся, — сурово заявила Строгова. — Мы все обещали. Обещания надо выполнять.

— Я ничего не обещала, — отрезала я.

— Но ты и не сказала нет, — напомнила Строгова. — Значит, штабс-капитан вправе рассчитывать на один танец. Тем более что ты всё равно не танцуешь. Жалко тебе, что ли? — очень тихо и непривычно горестно закончила она.

И я поняла, что Строгова ужасно боится, что если эта пара сцепится, то про прошедший благотворительный бал будут вспоминать не как про прекрасно организованный вечер, а как про весьма скандальное мероприятие, привёдшее как минимум к одной дуэли.

— Мне не жалко, — скрепя сердце согласилась я. — Но меня некому здесь подменить. С Анной мы договаривались только на мазурку, остальные танцы у неё все расписаны. А просто так прилавок я оставить не имею права.

— Я решу этот вопрос, — заявил Волков.

Тут как раз объявили мазурку, и я удачно избежала продолжения беседы. Я сильно сомневалась, что Волков найдёт хоть кого-нибудь. Кто согласится столь бездарно проводить время, которое можно протанцевать? Но вскоре от меня сбежали не только сомнения, но и вообще все размышления на темы, не относящиеся к мазурке, потребовавшей полной самоотдачи. Больше всего я боялась сделать что-то не так и опозориться. Ах, почему я не пообещала Юрию вальс? Он куда проще, и там не так заметно, если ошибаешься.

— Лизанька, ты зря согласилась на столь наглое предложение Волкова, — заявил Рысьин.

— Мне не оставили особого выбора. Не доводить же до скандала?

— Ты могла не согласиться, не доводя до скандала.

Как раз в этот момент он плюхнулся на колено передо мной, и я, проходясь вокруг него в фигуре танца, ответила:

— Что сделано, то сделано. Если Волков найдёт мне замену, следующий танец — его. Но и только.

— Не знаю, найдёт или нет, — мстительно сузил глаза подскочивший Рысьин, — но я завтра же закажу для тебя меховой коврик при кровати.

Про мех я уточнять не стала. И так понятно, что волчий. Что ж, у каждого свои развлечения, и это — не самое плохое. Если Юрия будет греть мысль, что я топчусь почти по противнику, то меня будет греть коврик. Равноценная замена, я считаю.

— Лиза, не позволяй втягивать себя в дела Фаины Алексеевны. Они плохо пахнут, — неожиданно серьёзно сказал Юрий.

— Это вы сейчас про Волковых?

— Именно про них. Княгиня влезла в их дела по самые уши, ещё немного — и захлестнёт весь клан.

— И какие именно дела?

— Тебе стоит знать только, что опасные, — уклончиво ответил Юрий. — Когда во главе клана маг, это ни к чему хорошему не приводит, пусть им и легче договариваться друг с другом. Маги должны быть только в подчинении.

— В самом деле?

— Лизанька, да я сейчас не о тебе, — спохватился он. — Ты же не претендуешь на роль главы клана?

— Как знать…

Он натужно рассмеялся, а мне вдруг пришло в голову, что мои дни заполнены, но заполнены всякой ерундой. С одной стороны, я всё время что-то учу, с другой, если оглянуться, то почти ничего полезного не знаю, а времени, чтобы подумать, у меня не остаётся. И делается это намеренно. Вместо того чтобы учить контролировать бабочек, тот же Шитов мог пояснить, как отличается оборотень от не-оборотня, а маг от не-мага. Не по принципу же: бесит или не бесит, и чем сильнее бесит, тем сильнее оборотень? Та же Оленька сразу поняла происшедшие со мной изменения, значит, это не так и сложно. А ведь я даже у неё не спросила.

Глава 30

Вальс с Волковым мне всё же пришлось танцевать, и это неимоверно взбесило Рысьина. Заменить в этот раз вызвалась Тамара и даже сказала, что готова простоять на моём месте до конца вечера. Я поймала её на слове, но не для того, чтобы использовать это время для развлечений, а чтобы сбежать домой сразу после вальса. Говорить я этого не стала, решила улизнуть как можно более незаметней. Сразу, как только закончится танец и Волков наконец от меня отступится. Пока же мы кружили в вальсе среди других пар.

— Вы прекрасно танцуете, — сказал Волков, увернувшись от почти врезавшейся в нас Аничковой с кавалером. Кавалер был другой, злость на меня — всё та же. — Такие грация и чувство музыки редко встречается.

— Возможно, вы нечасто танцуете? — предположила я.

— Хотите сказать, что я делаю это плохо?

— Не хочу.

Волков напрашивался на комплимент, но я была не настроена говорить приятные слова, зато очень настроена против него. Казалось бы, штабс-капитан не позволял себе лишнего, но то, как он на меня смотрел, выдавая при это довольно двусмысленные фразы, должно было ввергнуть в краску любую девушку моего возраста. Мне же если и было стыдно, то лишь за него. Наверное, плохо в клане Волковых с учителями этикета, если воспитывается вот такое. С другой стороны, я знакома лишь с одним представителем, может, он просто паршивый волк в стае?

— Я вам не нравлюсь? — спросил он.

— Какая разница, нравитесь вы мне или нет? — вопросом на вопрос ответила я. — Нам с вами детей не крестить.

— В каком смысле? — опешил он. — Что значит «крестить детей»?

— Таинство такое в христианской церкви, — пояснила я, недоумевая, как вообще эта идиома сорвалась с языка. Этак я и себя выдам, и Владимира Викентьевича подведу. — Я имела в виду, что близкими людьми нам всё равно не стать, поэтому и не стоит беспокоиться о впечатлении, которое производим друг на друга.

— Интересуетесь вопросами чужой веры? — Волков сделал вид, что второй фразы не было. — Странное увлечение в вашем возрасте. И неправильное, поскольку мы с вами для христиан даже не люди, а существа, подлежащие уничтожению.

Вопросами веры я так до сих пор и не озаботилась, поэтому пришлось поверить Волкову на слово. В конце концов, мне же вспоминается инквизиция, сжигавшая ведьм? А я умею не только колдовать, пусть и ущербно, ещё и превращаюсь в рысь. Замечательную пушистую когтистую рысь. Да, у меня есть свой Зверь.

— А мы люди?

— Хороший вопрос, Лиза. Я думаю, что люди. Но не просто люди, мы нечто большее. Люди, отмеченные богами. Кто больше, кто меньше, но все мы стоим над толпой уже одним фактом своей фамилии.

Вспомнилось Оленькино «Коля отмечен Велесом», но она явно что-то другое имела в виду, поскольку в противном случае было бы всё равно, кто попросит за меня в их святилище. Подруга же делала упор на то, что важна именно Колина просьба. Зря я вообще вспомнила про Хомяковых, потому что Волков показался ещё гаже, чем раньше, и желание уйти стало невыносимым.

— Уже не люди, но ещё не боги, — не удержалась я.

— С богами соперничать — увольте, — оскалился он. — Нам бы в своих земных делах разобраться.

— И в Ильинск вы за этим приехали? В делах разбираться? Слишком запустили? — насмешливо уточнила я.

Вёл Волков так, что, танцуя с ним, о самом танце можно было не думать: в случае чего он просто приподнимет и продолжит двигаться так, словно ничего не случилось. Невозмутимо, как ледокол в Северном Ледовитом океане. Во всяком случае, чувствовала я себя не партнёршей в танце, а веточкой, влекомой бурным потоком. Веточкой, чьего мнения не спрашивают и от которой ничего не зависит. Чувство было неприятным, и от него хотелось избавиться как можно быстрее.

— Я никогда ничего не запускаю. Всё происходит так, как я этого хочу.

— Неужели? Всё и всегда? Никогда не ошибаетесь?

— Ошибаюсь. И всё же рано или поздно я получаю то, на что нацелился. Это в характере моего зверя. Волки — загонщики, знаете ли, Лиза.

Он навис надо мной, сверкнув желтовато-зелёными глазами, явно подразумевая, что загоняемая дичь — я. Но не всякая дичь считает себя добычей. Некоторая вполне может потягаться с загонщиком. Особенно один на один: когти против когтей, а зубы против зубов.

— Если мир крутится вокруг вас, то что же вы забыли в Ильинске? — холодно спросила я, отстраняясь, насколько это было возможно в вальсе.

— Я приехал в отпуск, Лиза. Просто в отпуск. И сейчас я просто отдыхаю.

Крутанулся в этот раз он особенно резко, словно ставя точку в разговоре. Наверное, затронула я что-то, не подлежащее разглашению. Но и к лучшему: до конца танца Волков промолчал, боясь то ли что-то выдать, то ли окончательно меня напугать. Но там и оставалось совсем чуть-чуть: вскоре прозвучали последние такты, и Волков галантно подвёл меня к Тамаре, которую развлекал беседой Рысьин. Физиономии у них обоих были настолько недовольными, что становилось сразу понятно: беседа не удалась.

— Лизанька, ты же подаришь мне следующий танец? — сразу пошёл в наступление Юрий, едва меня заметил.

— Лиза уже обещала следующий танец мне, — угрожающе выдвинулся к нему Волков.

Хотела я бросить, что ничего никому не обещала и вообще танцевать не собираюсь, но тут же поняла, что потеряю прекрасную возможность покинуть зал: пока оба «поклонника» увлечены друг другом, на меня их внимания не хватает. А если дело закончится дуэлью, то никто не сможет сказать, что я её спровоцировала, поскольку меня попросту не будет рядом. Но дуэлью закончится вряд ли: к нам со встревоженным лицом двигалась Строгова, которой наверняка удастся остудить пыл спорщиков. В конце концов, гимназический Благотворительный бал — не место для скандала.

В зале я двигалась быстро, но так, чтобы поменьше привлекать внимания. К гардеробу почти бежала, а когда выскочила на улицу, понеслась так, что дала бы сто очков вперёд даже гепарду. Остановилась я только через две улицы, чтобы перевести дыхание и подумать.

Прохладный воздух быстро остудил голову, и пришло понимание: пока я владею неким загадочным артефактом, вокруг меня странности будут только копиться. Появилось сильное желание срочно его найти и избавиться. Отдать княгине? Что-то внутри встопорщилось и зашипело при одной только мысли, хотя это было бы лучшим решением. В любом случае сначала надо найти, а уж потом думать. Вдруг там нечто, что смогу использовать и я? Мне, конечно, все вокруг упорно твердят, что это собственность клана, но поскольку меня в этот клан завлекли, пусть насильственно, получается, что теперь собственность в том числе и моя. А значит, я могу решить, что с ней делать. Главное — найти.

Стремление покончить разом со всеми проблемами стало невыносимым, и я повернула к квартире Седых, благо ключи в кармане лежали с последнего посещения. Конечно, тогда я была не одна и сейчас идти было страшновато, поддерживала лишь убеждённость, что злоумышленники вряд ли вернутся, поскольку перерыли там всё и, если могли бы найти нужное, то нашли бы. Княгиня утверждала, что найти могу только я, вот я и решила проверить, вдруг что получится, если я приду одна, без наблюдателей. Если правда то, что некий тайник с артефактом настроен на меня.

Бдительности я не теряла: пару раз резко обернулась, сворачивала в переулки и резко выскакивала из них, запутывая тех, кто мог бы за мной следить. Но на улицах было пустынно и людей не было вовсе. И хотя пару раз казалось, что я чувствовала чей-то взгляд, списала на разыгравшуюся паранойю, поскольку спрятаться следившему было бы негде.

Прежде чем зайти, я недолго постояла в подъезде, но ничего подозрительного не услышала ни снаружи, ни внутри квартиры, поэтому всё-таки рискнула открыть дверь и войти в прихожую, где было темно. Как включать свет, я понятия не имела, да это мне было и не надо — наверняка для поисков тайника не имеет значения, виден он или нет обычным зрением. Я прикрыла дверь, провернула в замке ключ и прошла в комнату, в которую попадал свет с улицы. Немного, но достаточно, чтобы не спотыкаться на каждом шагу.

Бардак, разумеется, так никуда и не делся. К общему беспорядку наверняка прибавилась ещё и пыль, её я не видела, но и без того появилось острое желание убраться, только пока не совсем ясное: убраться в квартире или убраться из неё.

Я прикрыла глаза, чтобы ничего не мешало, и попыталась поймать хоть самый слабый магический отклик, настроиться на тайник, если он действительно здесь. Простояла я довольно долго, но безрезультатно. Возможно, существовали какие-то методы поиска тайников, зачарованных на конкретное лицо, но я их не знала, а просто так тайники проявляться не желали. Возможно, княгиня не права и артефакт всё-таки лежит в ячейке банка?

Я открыла глаза и вздохнула.

— Не получилось?

Хриплый голос прозвучал неожиданно и казался незнакомым, но когда я испуганно обернулась, света, проникающего с улицы, было достаточно, чтобы опознать Волкова, который как раз должен был ругаться с Юрием, но тем не менее находился в моей квартире.

— Что вы здесь делаете, штабс-капитан?

— Вас провожаю, Лиза, — нахально ответил он. — Не мог же я позволить, чтобы вы столь поздно возвращались домой одна. А вы к тому же ещё и не домой пришли. Заблудились.

— Я-то как раз пришла домой, — не согласилась я. — Поэтому встаёт вопрос, как попали сюда вы.

— Зашёл. Дверь была открыта.

— Дверь была закрыта. Точно помню, что ключ в замке провернула дважды.

— И всё же дверь была открыта. — В уличном свете его лицо выглядело очень бледным, почти белым, и чёрный провал рта казался особенно пугающим. — Даже немного приоткрыта, поэтому я и зашёл: проверить, не случилось ли с вами что-нибудь.

— Проверили? Можете уходить.

Ситуация была пугающая, но я старалась не показывать, что боюсь. Да, колени тряслись, но голос был пока твёрдым и мысли не путались.

— Что здесь случилось, Лиза? — Волков и не подумал меня оставить.

— Вам-то что за беспокойство?

— Считаете, что я должен был пройти мимо?

— Вас здесь вообще не должно было быть, — резко сказала я. — Как вы вообще меня нашли? За мной никто не шёл.

— Вы в этом так уверены, Лиза? Не так давно вы утверждали, что проворачивали ключ в замке, но когда я сюда подошёл, дверь была открыта.

— Как вы меня нашли? — повторила я вопрос, весьма сомневаясь, что он говорит правду про дверь.

— Видите ли, Лиза, — чуть фамильярно сказал он, плавно шагнув ко мне. Я отошла на пару шагов, уперевшись спиной в некстати подвернувшееся пианино, и расстояние между нами сохранилось. — Оборотню не обязательно идти следом, чтобы найти того, в ком заинтересован.

Фраза выглядела двусмысленной, но, возможно, мне она только казалась таковой?

— Частичная трансформация? — проявила догадливость я.

— Именно. Ваш запах невозможно спутать с другим.

— В таком случае вы наверняка знаете, есть здесь посторонние или нет. И заходить для этого в квартиру было необязательно.

— Увы, — не смутился он. — В подъезде слишком много посторонних запахов, а здесь всё засыпано какой-то дрянью, напрочь перебивающей обоняние.

Это он так про мамину пудру? Нужно посмотреть изготовителя и обсыпать ею всё для отпугивания Волковых. Я попыталась вспомнить, куда Оленька пристроила коробочку после использования, но не смогла. Возможно, мешало слабое освещение, а возможно — посторонний в квартире. Посторонний мешал даже больше.

— Я не мог не проверить лично, — между тем продолжал Волков. — И, видимо, не зря. Квартира выглядит как после погрома. Так всё-таки, что здесь случилось?

Похоже, он из тех, кто не отстанет, пока не получит ответ на вопрос. Я сдвинулась чуть в сторону, намереваясь его обойти и выскочить из квартиры, но штабс-капитан перетёк, перегораживая путь и давая понять, что выйти просто так не получится. На кой чёрт я вообще сюда потащилась одна? Я же собиралась возвращаться к Владимиру Викентьевичу?

— Здесь убили мою маму и меня, а потом пытались что-то найти, — зло бросила я.

— Для мёртвой вы подозрительно живо выглядите.

— Если бы не Владимир Викентьевич, я бы уже никак не выглядела. Меня пытались именно убить, пусть и не совсем традиционным способом, — не приняла я его шутки.

— Положим, вы говорите правду, — кивнул он. — Что именно здесь искали?

Казалось, Волков одновременно не выпускает меня из виду и осматривается. Глаза его чуть светились, так что наверняка он видел куда больше, чем я сейчас. И было очень похоже, что увиденное ему не слишком нравится. Ещё бы: мне и при свете здесь было неуютно, а без света вообще казалось, что я на древнем разрушенном кладбище.

— Я не знаю. После нападения я потеряла память. Целители говорят, это необратимо, — ответила я сразу на все могущие возникнуть у него вопросы.

— И зачем вы сюда пошли в одиночку? Лиза, вы не маленькая девочка, должны были понимать, что это опасно.

Теперь я и сама недоумевала, почему меня вдруг понесло в разгромленную квартиру. Не иначе как силой постороннего внушения. Внушения? Если есть ментальная магия, то некоторые индивидуумы наверняка в ней преуспели. И вполне возможно, один из таких стоит сейчас передо мной и притворяется, что не имеет ни малейшего отношения к моему решению сюда наведаться. Не зря же первым его вопросом было: «Не получилось?», значит, он как минимум думает, что я что-то собиралась делать. Но почему я не почувствовала магию, ни когда вскрывали замки, ни когда на меня воздействовали? Я же настраивалась именно на магические проявления рядом.

— Хорошо, что я догадался за вами пойти, а если бы нет? Заканчивайте, что вы тут собирались делать, и я вас провожу.

— Что собиралась, я уже сделала.

— То есть вы собирались здесь просто постоять? — язвительно спросил он. — Замечательное времяпрепровождение. Намного лучше танцев, правда?

— Если они с вами, то да.

— Неужели танцевать с Рысьиным вам понравилось больше? — рыкнул он.

Поневоле я обеспокоилась судьбой родственника. Здесь его не было, не значит ли это, что с ним случилась какая-нибудь неприятность?

— Вы с ним сильно разругались?

— Что вы, Лизанька, — спародировал он тон Юрия, — ему со мной княгиня не позволит разругаться. Поручик может только жалко потявкивать из-за угла. — Он протянул ко мне руку. — Если вас здесь больше ничего не держит, тогда пойдёмте.

Меня действительно больше здесь ничего не держало, но посторонняя рука мне тоже была без надобности. Я огибала Волкова, стараясь двигаться от него подальше и совсем не смотря под ноги, поэтому неэстетично споткнулась о сломанный стул и чуть было не приземлилась рядом. Поймал меня в последний момент нежеланный спутник. Ухватил за локоть, чуть его не вывернув, и бросил:

— Вы поосторожней, Лиза, а то сломаете ещё что-нибудь.

— Не страшно, — храбро ответила я, пытаясь освободить локоть, но тот словно в железные тиски попал. — В случае такого несчастья мне придёт на помощь Владимир Викентьевич.

— Да, я помню, что у вас целитель под боком, но переломы бесследно не проходят. Даже после целительского вмешательства.

— Вам-то что за печаль?

— Я лицо заинтересованное.

— В чём? — спросила я, уже понимая, что ответ мне не понравится совершенно.

— Подумываю, не взять ли долг с Фаины Алексеевны вами, — любезно пояснил он. — Хотя бы частично.

— Боюсь, что вам потребуется столько доплатить, что разорите свой клан, — оскорблённо выпалила я и вырвала наконец свой локоть. — Советую поискать другие варианты взыскания долга. Я в этот пакет не вхожу.

Глава 31

Злость на Волкова полностью глаза не застила, поэтому я хоть и выскочила из квартиры, но остановилась за дверью дождаться, пока он выйдет. Конечно, замок — не такая уж преграда для посторонних, как показали недавние события, но от проходящего мимо нечистого на руку господина — вполне себе защита. Внезапно я обнаружила на двери плетения. Точнее даже не плетения, а только следы от них, почти выветрившиеся со временем. Странно, что я не заметила их раньше. Возможно, не позволял уровень магии? Владимир Викентьевич говорил, что он у меня растёт, чему способствуют постоянные упражнения, пусть даже и на контроль. Плетений было штук десять, часть из них соединялись связками, часть были независимыми. А ведь это, скорее всего, работа какого-то артефакта, отключённого к этому времени. Защитного? Или, напротив, использованного преступниками? Этого я сказать не могла, но постаралась отложить картину в памяти, чтобы дома перерисовать и попытаться разобраться. Конечно, вполне может быть, что для меня это будет, как для первоклашки — тригонометрические уравнения, но вдруг я смогу понять хоть что-то? Память у меня теперь тренированная, но если вдруг забуду какой-либо фрагмент, всегда можно подойти сюда и освежить.

— Заметили что-то интересное, Лиза? — спросил Волков, неторопливо выходя из моей квартиры.

— Где?

— На двери. Вы так внимательно на неё смотрите.

— А на что здесь смотреть? На вас? Дверь куда интереснее, — неприветливо бросила я.

Он насмешливы хмыкнул.

— Намекаете, что вам не пришлось по сердцу моё предложение?

— Предложение не прозвучало и, надеюсь, не прозвучит. — Я дважды провернула ключ в замке и подёргала за ручку дверь, чтобы никто потом не мог сказать, что я её не закрыла. — Клан Рысьиных надо мной не властен, что бы там ни думали они или вы.

Я прошла мимо Волкова и стала спускаться. Он пристроился сбоку и невозмутимо сказал:

— Ошибаетесь, Лиза, ещё как властен.

— Княгиня очень хотела получить с меня клятву полного подчинения, но обломалась, увы, — насмешливо бросила я.

— Обломалась? — удивлённо переспросил он.

Опять я выразилась не так, как принято. Ситуацию нужно было исправлять, и срочно.

— Зубы у неё оказались недостаточно крепкими, — пояснила я и скосила глаза, чтобы понять, принял ли Волков моё объяснение или уже нужно паниковать. — Вот и…

Внезапно оказалось, что если смотреть вот так, непрямо, Волков светится ровным красноватым светом. От неожиданности я остановилась и повернулась к нему. Свечение исчезло, оставив меня в неопределённости: было ли оно вообще или только почудилось.

— Что-то случилось? — спросил Волков. — У вас такие глаза, словно вы увидели что-то страшное.

— Скорее, вспомнила, — уклончиво ответила я, решив не посвящать посторонних в особенности моего периферийного зрения, поскольку обычным я никакого свечения не замечала, сколько ни вглядывалась в волковскую шинель.

— И ваше страшное связано с военной формой?

— С чего вы взяли?

— С того, что вы смотрите на мою грудь, как давеча на собственную дверь. Неожиданно нашли во мне что-то привлекательное? Или вспомнили что-то из прошлого?

Вопрос был опасным со всех сторон. Появились подозрения, что Волков завуалированно пытается выяснить, что я знаю о нападавших. Конечно, этому могли быть разные причины: от участия в преступлении его клана до желания узнать, удалось ли нападавшим заполучить то, за чем охотились. В конце концов, если клану Рысьиных этот артефакт настолько нужен, то Волковым он вряд ли будет безразличен.

— Меня осматривал военный целитель, — как можно независимей ответила я. — Если бы что-то можно было подцепить, он бы вытащил. Но и он, как все остальные, утверждает, что моё прошлое полностью стёрто и строить свою жизнь мне придётся с чистого листа. Если и были у меня какие-нибудь неприятности, связанные с вами, то я этого не помню.

— Неприятности? — Он улыбнулся одними кончиками губ, словно лишь вежливо обозначал эмоцию, которую не испытывал вовсе. — Вы думаете, я способен доставить барышне неприятности?

— Я в этом уверена, — твёрдо ответила я. — Если мы были с вами знакомы раньше, то вы точно принесли мне неприятности. Вы не производите впечатление благоразумной личности.

— Если уж на то пошло, Лиза, вы тоже. Но первое впечатление не всегда верное. Может, дадим друг другу второй шанс?

— Зачем?

Тут я поняла, что мы слишком долго стоим на лестнице, резко отвернулась и шагнула вниз, поэтому Волкову пришлось говорить мне в спину:

— Затем, что наши кланы всегда были союзниками. И мы, как их представители, не должны враждовать.

— Мы и не враждуем, — чуть дёрнула я плечом. — Хотя, честно говоря, мне нет дела до дел клана Рысьиных.

На улицу я выскочила с превеликим облегчением и с наслаждением втянула морозный воздух. Холод всегда помогал мне мыслить трезво, остужая разгорячённую голову, отгоняя страх. Не останавливаясь, я поймала на ладонь большую причудливую снежинку. Снег падал мягкими красивыми хлопьями, кружащимися в свете газовых фонарей, и ложился на крыши, деревья, тротуар мягким искрящимся покрывалом. На миг мне показалось, что я внутри рождественской открытки. Не хватало только весёлых улыбающихся человечков. Увы, мы с Волковым, на эту роль никак не подходили.

— Зато им есть дело до вас, — с явным намёком сказал Волков, который опять шёл рядом, и опять, стоило скосить глаза, как я увидела это странное красное свечение, исходящее от моего попутчика. — И будет, пока…

Он замолчал, я повернулась к нему, уже спокойно отметив, что свечение опять пропало, и прямо спросила:

— Пока что? Если вы хотите помочь избавиться от опеки княгини, самое время доказать, что вы мне не враг, господин штабс-капитан.

— С превеликим удовольствием, Лиза. — Он положил мою руку на свой локоть и склонился к самому моему уху. — Более того, наш клан готов оказать вам полную поддержку и всестороннюю помощь в обмен на то, что вам и так не принадлежит.

— Вы сейчас о чём, господин штабс-капитан? — Руку я выдернула и вставила в муфту, которую раньше полагала исключительно декоративным элементом. Так вот, оказывается, для чего она нужна — прятать руки от навязчивых ухажёров. — Боюсь, мне сейчас не принадлежит ровным счётом ничего. Извольте говорить прямо, без экивоков.

Нет, я, конечно, понимала, о чём речь, но хотелось бы услышать подтверждение. Убедиться, что у меня не паранойя, а развивающееся быстрыми темпами предвидение.

От руки Волкова, чуть пошевелившего пальцами, разошлось окутавшее нас плетение против прослушки. Значит, этот тип в артефактах не нуждается, в отличие от Юрия. Более того, похоже, он чувствует, когда тревожат поддерживаемые им плетения, не зря же насторожился у Хомяковых. Но проверять это я не стала, лишь вопросительно посмотрела.

— Всё-то вы понимаете, Лиза, — недовольно сказал Волков. — Хотите прямо? Извольте. Мне нужен артефакт. Цену определяете вы. В пределах разумного, разумеется.

— А разумное — это сколько? — невольно заинтересовалась я.

Не то чтобы я собиралась продавать непонятно что, но узнать, сколько это непонятно что стоит — почему бы и нет? Может, удастся хоть приблизительно определить ценность того, чем я якобы владею.

— Особняк в Царсколевске. Банковский счёт. Бриллианты. Более того, вы можете рассчитывать занять… весьма высокое положение, — он выразительно прищурился, намекая непонятно на что.

Всё это было столь же обтекаемо-невнятно, как и его просьба.

— А если я откажусь? — осторожно спросила я.

— То я всё равно получу то, что считаю нужным, — чуть лениво ответил Волков и оскалился в хищной улыбке. — Только вы в этом случае ничего не получите.

Окутывавшая нас сфера чуть бликовала, когда мы проходили рядом с фонарями. Но уверена — лишь для меня, посторонние ничего не замечали. Редкие прохожие не обращали внимания не только на сферу, но и на нас. Я чуть прищурилась: точно, здесь двойное плетение, второе наверняка делает нас незаметными для возможных зрителей. На Волкова я теперь посмотрела с куда большим интересом: наверняка он знает и другие, куда более нужные мне плетения. Впрочем, и от этого я не откажусь. Я в который раз с благодарностью вспомнила Шитова, показавшего плетение для лучшего запоминания, незаметно его воспроизвела и постаралась уложить в памяти то, что невольно показывал мне штабс-капитан.

— Так мы договорились, Лиза? — неправильно понял мой интерес Волков.

— Увы, — огорчила я его. — Когда я говорю, что ничего не помню, это включает в себя и интересующий вас артефакт.

— Это можно обойти.

Его лицо дышало рыцарской готовностью прийти на помощь страдающей деве. Но к его несчастью, я уже знала, как именно это обходится.

— Княгиня уже предлагала клятву полного подчинения, — насмешливо уточнила я. — Увы, этот вариант мне не подходит. Артефакт ещё неизвестно, найдётся ли, а свободу я точно потеряю. Кстати, а как он выглядит?

— Кто?

— Артефакт.

— Увидите — сразу поймёте, — недовольно ответил Волков, не пожелав удовлетворить мою девичью любознательность. — Возможно, мы ошибаемся, и его действительно у вас нет.

— Мы — это кто?

— Curiosity killed the cat*, — неожиданно ответил Волков. — Знаете, что это значит?

— Разумеется, — удивлённо ответила я. — Известная английская пословица.

— Вы кладезь неожиданностей, Лиза, — усмехнулся он. — Знаете английские пословицы, в то время как в вашей гимназии преподают языки французский и немецкий.

Нет, я понимала, что Волков — не случайное лицо в моём окружении, и всё же такая осведомлённость оказалась неожиданной и довольно пугающей. Ситуацию нужно было исправлять, и срочно, поэтому я улыбнулась и заявила:

— Можно знать выражения, не зная языка. Они весьма выигрышно встраиваются в разговор, когда совсем нечего сказать. Например, латинские поговорки. Memento mori**. Прекрасно звучит, правда?

Сказала и тут же поняла, что совсем не прекрасно, а напротив — зловеще. Ничего более неподходящего или, напротив, подходящего, к данной ситуации выдать я не могла. Намёк Волкова на мой второй облик был довольно прямолинеен, но что мне стоило вспомнить что-нибудь на английском, и не про смерть, а про собак? The dogs bark, but the caravan goes on***. Великолепнейше же подходило. «Вы лайте, лайте, а я всё равно буду делать то, что считаю нужным». В конце концов, именно кошка может смотреть на короля, собаки там и рядом не пробегало. Даже если собака не совсем собака, а целый волк. Так и рысь — не домашняя мурлыка.

— Правда, — согласился Волков, настороженность из взгляда которого никуда не ушла. — И что же это значит?

— Не помню. — Я наморщила лоб, словно пыталась выцепить из глубин памяти то, что туда не опускалось. — Кажется, моментально в море.

В этот раз Волков с трудом сдержал смех и галантно сказал:

— Глубина ваших знаний потрясает.

— Не зря же я учусь в лучшей гимназии Ильинска, — гордо ответила я, надеясь, что удалось сгладить невольную оплошность и она не будет иметь для меня фатальных последствий.

— А вы сильно изменились, Лиза, — неожиданно сказал Волков.

— Да, мне все говорят, что я очень похудела, — я сделала вид, что не поняла его намёка.

— Я про ваш характер, — продолжил он.

— А мы были знакомы раньше?

— Были. — Он опять доверительно ко мне склонился. — И очень близко.

— Только не говорите, что я вам тоже обещала выйти за вас замуж, — торопливо прервала его я, стремясь уйти с одной опасной темы, но сдуру перескакивая на другую.

— Что вы, Лиза, — усмехнулся он. — Я бы никогда не стал действовать за спиной главы вашего клана, поэтому обещай вы мне такое, вам бы уже про это сказали. Собственно…

— Собственно, вам нужна не я, а артефакт, который гипотетически у меня есть, — невежливо перебила я его, поскольку ни тон, ни выражения, в которых был составлен ответ, не принесли мне спокойствия. — Именно гипотетически. Потому что, скорее всего, ничего у меня нет и ваши хлопоты окажутся совершенно пустыми.

— Почему же пустыми, — протянул Волков.

Как-то так протянул, что появилось желание дать ему по физиономии. Причём не просто так, а с частичной трансформацией, превращающей хрупкие девичьи ногти в полноценные рысьи когти. Пара царапин Волкову точно бы не повредила. Но поскольку частичной трансформацией я не владела, да и формально он не сказал ничего оскорбительного, я просто отвернулась и продолжила изучать стык плетений, пользуясь моментом. Интересно, а плетение отвода глаз и должно выглядеть столь незаметно или это результат того, что оно объединено с другим вот этой странной связкой, которую я раньше не встречала? Похожая связка была в плетении иллюзорной бабочки, которое выдал мне Шитов для отработки, но именно похожая, не такая. А в магии, как я поняла, важны нюансы, иногда жизненно важны.

Волков завёл совершенно пустой разговор о погоде, что позволило мне не отрываться от столь интересных размышлений. Думал ли он том, что говорил? Вряд ли, поскольку вскоре я ощутила слабое касание магией, лёгкое, похожее на сканирование, которое проводил Владимир Викентьевич, желая выяснить состояние пациента. Но штабс-капитан целителем был вряд ли. Я бы скорее поверила в то, что он некромант. Лечить меня он не собирался, значит, целью его было совсем другое. Я резко остановилась и прошипела:

— Прекратите.

— Прекратить что? — удивился прервавший на полуслове сравнительный анализ этого и прошлого годов Волков.

— Вы прекрасно знаете что.

Он состроил совершенно невинную физиономию, больше подходящую какому-нибудь реалисту, ещё не испорченному жизнью, но никак не боевому офицеру. Я почувствовала, как внутри меня зарождается злость. Даже не злость, а дикая звериная ярость. Зубы оскалились совсем не в улыбке. Руки подрагивали от желания вонзить когти в противника. Было ли это следствием магии Волкова? Нет, скорее, продолжение того странного состояния неудовлетворённости, в котором я находилась в последнее время.

Сдерживаться становилось всё сложнее. Побоявшись, что сорвусь, перекинусь прямо сейчас и начну рвать Волкова зубами и когтями, я развернулась и побежала по улице, благо до дома Владимира Викентьевича было уже недалеко. Надеюсь, Волкову достанет такта не заходить за мной, а просто убедиться, что я уже дошла, а то, боюсь, он сегодня всё-таки пострадает.

Остановилась я, только прислонившись к двери целительского дома с внутренней стороны. Пожалуй, я сама с этим не справлюсь. Здесь мне точно нужна помощь или хотя бы совет. Вдруг это тело таким образом отвергает мою душу и ещё немного — и я сойду с ума и начну кидаться на людей? Волкова было бы не жалко, но вдруг я на нём не остановлюсь и начну рвать вообще всех, кто попадётся навстречу?

Почти спокойно уточнив у вышедшей ко мне горничной, где сейчас целитель, и выяснив, что Волков ломиться за мной не стал, я опрометью бросилась в кабинет, надеясь, что моего контроля хватит удержать себя в руках хотя бы во время разговора. Правда, горничную грызть не хотелось, но вдруг это только пока?

— Владимир Викентьевич, мне срочно нужна ваша помощь, — с порога выпалила я. — Со мной происходит что-то ненормальное.

— Что именно происходит? — встревожился он.

— Я перестаю себя контролировать! — Я невольно всхлипнула. — Мне кажется, что моя звериная часть берёт надо мной верх.

— И когда вы человек, и когда вы рысь? — нахмурился он.

— Я не знаю. Я давно не перекидывалась.

— Елизавета Дмитриевна, да как же это! — возмутился он. — Вы же только что обрели второй облик. Чтобы получить над ним контроль, нужно перекидываться почаще.

— Но я, напротив, боялась, что совсем не смогу себя удерживать, — растерялась я.

— Не будете перекидываться — не сможете удерживать, когда перекинетесь невзначай, — довольно жёстко сказал он. — Все ваши нынешние проблемы с контролем как раз из-за этого. Фаина Алексеевна должна была вам объяснить эту опасность.

— Фаина Алексеевна не слишком щедра на объяснения, — я начала успокаиваться, поняв, что ничего непоправимого пока не произошло. — Так что же мне теперь делать? Достаточно будет, если я пару часов побегаю в вашем саду под вашим присмотром?

Всё же гулять рысью в одиночестве я не хотела. Мне самой будет спокойнее, если в случае неприятных неожиданностей ко мне придёт на помощь квалифицированный маг.

— Я свяжусь с Фаиной Алексеевной, — неожиданно ответил целитель. — Мне кажется, Елизавета Дмитриевна, что в вашей ситуации моего сада будет недостаточно. Вам нужен лес.


* Любопытство сгубило кошку (англ)

** Помни о смерти (лат)

*** Собаки лают, караван идёт (англ)

Глава 32

В сад Владимир Викентьевич, уж не знаю из каких соображений, категорически запретил мне спускаться, но от смены облика не отговаривал, поэтому в своей комнате я всё же перекинулась, предварительно заперев двери. Почему-то я всё же опасалась, что моя агрессия никуда не денется и обратится против первого же вошедшего.

На удивление, спокойствие снизошло сразу, как я перетекла в рысь. Раздражение на всё и вся схлынуло, оставив лишь небольшую неудовлетворённость. Пришла сонная расслабленность, которой я поддалась, решив, что моему организму лучше знать, чего именно мне сейчас не хватает. Я ещё подошла к окну, подумала, что если Владимир Викентьевич опасался за свои деревья, то зря, а потом легко запрыгнула на кровать, свернулась в плотный пушистый комок и сразу уснула, погрузившись в сон, как в толстую уютную пуховую перину.

И снилось мне, будто я вместе с Хомяковым делаю в саду Владимира Викентьевича огромную снежную бабу. Причём ни я, ни Николай не люди: я рысь, а он хомяк, но не такой, какого я видела при последней нашей встрече, а огромный, раза в два больше меня, и с шерстью, почему-то не пушистой, а торчащей железными иголками, совсем как у ёжика. Или нет, скорее, как у дикобраза: такую иголку отстрелишь — и намертво пришпилишь противника к дереву, как бабочку к альбомному листу. Но сейчас этот огромный хомяк ни на кого не рычал, а занимался весьма мирным делом: катал не такими уж маленькими лапками снежные шары. Пока я сделала голову, он успел прикатить два нижних, собрать их вместе и даже воткнуть ветки-палочки вместо ручек. Мой маленький шар встал на своё место, и вскоре снеговик мрачно смотрел на нас глазками-угольками.

— Мы забыли про нос! — сообразила я, огорчённо поворачиваясь к Николаю и стукая лапой по его розовому носу, большому, как кофейное блюдце.

Он фыркнул, молча сел на задние лапы, достал из защёчного мешка морковку и пристроил снежной бабе на верхний шар, а под неё — кривую веточку, из-за чего баба сразу стала выглядеть на редкость счастливой. И всё же чего-то ей не хватало, какого-то маленького завершающего штриха.

— Ведро. Принесите ведро с ледяной водой, — неожиданно раздался голос Рысьиной.

И был он настолько раздражающим, что я подскочила на кровати и только потом раскрыла глаза и с удивлением обнаружила в своей комнате как княгиню, так и Владимира Викентьевича. А ведь я точно помню, что запирала дверь.

— Что вы здесь делаете? — спросила я, сообразила, что говорю в звериной форме, и испугалась, вспомнив слова княгини о том, что могу застрять в частичной трансформации.

Но почти тут же поняла, что незначительные изменения я свободно убираю и восстанавливаю одним желанием. И пусть голос получался пока искажённым, но визитёры всё равно должны были понять и что я сказала, и как я отношусь к вторжению в мою спальню и в мой сон. Нет, замечание про ведро было своевременным, но мы же не успели его поставить.

— Вы не отзывались, Елизавета Дмитриевна, — безо всякого стеснения пояснил Владимир Викентьевич. — Мы вскрыли дверь в вашу комнату и пытались будить, долго и безуспешно, поскольку просыпаться вы не хотели.

— Мне снился хороший сон, — мрачно ответила я. — И если бы не вы со своим ведром… Зачем вам вообще понадобилось ведро с водой? Да ещё с ледяной?

Я села на кровати и вызывающе посмотрела на гостей, чуть приподняв верхнюю губу, обнажая резцы и тем самым показывая своё недовольство. Шипеть я не стала, хотя хотелось. В конце концов, существуют же элементарные правила вежливости. Мне, например, даже в голову не придёт вламываться в чужую комнату в то время, когда владелец сладко спит.

— Чтобы вывести тебя из того состояния, в котором ты застряла, — чуть раздражённо ответила княгиня. — Магией это делать было нежелательно, решили сначала опробовать обычные средства. А чем вода холоднее, тем лучше.

— Думаете, я бы обрадовалась, очнувшись в луже?

— Думаю, мы бы обрадовались, что ты вообще очнулась, — сухо сказала Рысьина. — Мы тебя уже минут пятнадцать тормошим, а ты висишь как видавший лучшие времена меховой палантин на плечах оперной дивы, даже лапами не сучишь.

Сравнение меня покоробило. Сравнить мою прекрасную блестящую пушистую меховую шубку с побитой жизнью и молью накидкой!

— Я просто не хотела просыпаться, — раздражённо фыркнула я.

— Уверена? — ехидно прищурилась княгиня. — Когда не хотят просыпаться, обычно говорят сквозь сон что-нибудь этакое: «Уйдите, я не выспалась» или «Не трогайте меня, я спать хочу».

— Уйдите, я не выспалась. — Я зевнула, намеренно показав острые белые зубы. — И хочу доспать.

И досмотреть сон, узнать, нашлось ли ведро для снеговика. А ещё тряхнуть так удачно наклонившуюся над Хомяковым ветку, чтобы весь снег с неё полетел прямо на него. Чтоб его снегом засыпало. Нет, конечно, в реальной жизни, снега с той ветки хватило бы, чтобы возвести над хомяком курган, а во сне лишь присыпало бы немного, зато отвлёкся бы от снежной бабы и посмотрел бы на меня. И перестал бы недовольно молчать и фыркать.

— Фаина Алексеевна, я же вам больше не нужен? — влез в нашу милую семейную беседу Владимир Викентьевич. — Тогда я, пожалуй, пойду, а то в гостиной Юрий Александрович места себе не находит.

— Было бы странно, если бы Юрий Александрович нашёл себе место хоть где-то, — презрительно скривилась княгиня. — Идите уж, мы тут сами разберёмся.

Владимир Викентьевич задерживаться не стал, вышел тут же, старательно прикрыв за собой дверь, а Рысьина скомандовала:

— Перекидывайся.

— Мне и так хорошо. — Я переступила лапами, а потом демонстративно легла и зевнула. — Я прекрасно спала до вашего прихода и с удовольствием продолжу это делать дальше после вашего ухода.

— Лиза, мне нужно с тобой поговорить. Глядя глаза в глаза.

— Это можно будет сделать завтра, — упёрлась я. — После того, как я отдохну и приду в себя.

— Я бы не рекомендовала тебе пока спать в виде рыси, — недовольно заметила княгиня. — Сначала ты должна показать своему зверю, кто у вас главный, иначе возможны серьёзные проблемы.

— Неужели?

Я даже пожалела, что не перекинулась, поскольку мои нынешние голосовые связки не позволяли передать все испытываемые эмоции. А их было ой как много! Похоже, зверя мне выдали, а про пользовательскую инструкцию к нему забыли.

— Чем ты меня слушала? — удивилась правильно понявшая меня Рысьина. — Я тебе сразу сказала, что первой задачей у тебя должно быть обуздание собственного зверя. А ты позволяешь ему делать то, что он хочет.

— Ей, — капризно фыркнула я.

— Ему, ей — дела не меняет, — с явным раздражением ответила Рысьина. — Продолжишь в том же духе — и я положительно отнесусь к предложению Волкова.

— Что он предложил? — заинтересовалась я, всей пушистой попой чувствуя, что ничего хорошего и что неприятное предложение связано со мной.

Не отвечая, княгиня прошла к окну и уставилась, словно вид был необычайно вдохновляющий. Понятно, намекает, что дальше разговор пойдёт только на её условиях. Можно было покапризничать и дальше, но я уже окончательно проснулась и поняла, что вернуться к досмотру увлекательного сна не получится, зато стало любопытно узнать, ради чего княгиня примчалась с такой скоростью. А примчалась она наверняка сразу после визита Волкова: судя по часам проспала я всего ничего. Так что я оделась со скоростью, достойной армии: во всяком случае в нормативы уложилась бы точно, если здесь таковые вдруг есть.

— Итак, что хочет Волков? — спросила я, пристраиваясь рядом с Рысьиной, и на всякий случай выглянула в окно: мало ли, вдруг там действительно происходит что-то интересное.

— О чём вы с ним сегодня разговаривали? — вместо ответа спросила она, не отрываясь от статичной картины сада Владимира Викентьевича, в котором, увы, никакой снежной бабы не было.

— О том, что Рысьины задолжали Волковым и что он хочет меня в счёт погашения долга, — вспомнила я. — Но предупреждаю сразу: задолжали вы, пусть он вами и берёт.

Княгиня насмешливо фыркнула, наверняка представив волковскую физиономию при таком встречном предложении. С другой стороны, возможно, при всестороннем обдумывании этот вариант Волковых устроил бы намного больше: вдруг получится слить два клана и тем самым добиться значительных преимуществ? В конце концов, личной жизнью отдельного волковского представителя можно пренебречь ради глобальной цели.

— Строго говоря, задолжала не я, а твой отец, — внезапно помрачнев, ответила Рысьина. — Как ты понимаешь, он при всём желании вернуть долг не сможет, так что долг переходит на тебя.

Говорила она, не отрывая взгляда от целительского сада, в котором не происходило ровным счётом ничего. Наверное, стыдно было смотреть мне в глаза.

— Легко внушить нужное тому, кто ничего не помнит, правда? Но Волков чётко сказал: долг клана, а не моего отца, так что переложить ответственность у вас не получится. Расплачивайтесь за свои долги сами!

Чуть было не бросила, что могли бы подобрать другого жениха Волковой, если уж мой отец так сильно влюбился в мою маму, что никого больше не хотел видеть рядом с собой. Нет, не могли. Тогда бы не было Оленьки. И Николая. И даже Пети, хоть он и вредный молодой человек, но всё же не заслуживает того, чтобы его не было. Нет, что случилось, то случилось.

Княгиня повернулась ко мне. Рот её зло искривился, а глаза зажглись зеленью, не сулящей ничего хорошего собеседнику.

— Ты словно нарочно выводишь меня из себя! — выпалила она. — Волковы считают это долгом клана, с чем я согласилась, хотя твой отец действовал на свой страх и риск, не согласовывая со мной.

— А если бы согласовывал, вы бы его отговорили?

— Я бы помогла провернуть так, что Волковы никогда не догадались бы. Мали иметь нужную информацию, надо ещё уметь ею воспользоваться. Не стоит действовать в одиночку, если можно задействовать силы клана. Но Дмитрий хотел доказать… Впрочем, неважно.

Она недовольно посмотрела, словно я всеми правдами и неправдами пыталась выспросить у неё клановые тайны, лезть в которые у меня не было ни малейшего желания, пусть к ним меня подпихивали, чуть ли не тыкая носом. Пока я успешно уворачивалась, но стоит только проявить заинтересованность или показать слабину — увязну по самые кончики ушей. Вместе с кисточками увязну и уже не вылезу, поскольку Рысьина в плетении паутины куда более натренирована, чем я — в выпутывании из оной. Сейчас явно прозвучал намёк, что дело вовсе не в неудачной помолвке отца и Анны Васильевны, Оленькиной мамы. Но Рысьина зря рассчитывала, что я начну расспрашивать.

— В любом случае долги моего отца — не мои долги. Да вы и сами сказали, что приняли их на себя.

— О боги! — она возвела очи гору. — Что за несносная девчонка? Разве я говорила, что собираюсь заставить тебя выплачивать долги Дмитрия?

— Вы пытаетесь надавить на мою сознательность.

— Нельзя надавить на то, чего нет, — усмехнулась княгиня. — Я просто проясняю ситуацию. Да, у Волковых есть обоснованные требования к нашему роду, но не факт, что мы согласимся с запрашиваемой ценой.

— Я точно не соглашусь. — Я вызывающе прищурилась. — Мне не нравится Волков. Да и хочет он наложить лапу не столько на меня, сколько на артефакт.

— Положим, хотеть он может много чего, — поморщилась княгиня. — И наша задача, чтобы его желания остались при нём.

— Лучше, чтобы он начал желать чего-нибудь другого. Или кого-нибудь, — предложила я.

— Увы, это точно не в моих силах. — Она постучала пальцами по подоконнику, на котором остался ряд неглубоких дырочек. А ведь княгиня взвинчена до предела, если не обращает внимания на такие мелочи. — Видишь ли, Лиза, если я отвечу отказом на поступившее от него предложение, то он вправе тебя похитить и никто его за это не осудит.

— Что? — вытаращилась я на неё. — Я несовершеннолетняя. Я учусь в гимназии. Похищение детей карается по закону.

— Ой, боги, деточка нашлась, — медово протянула княгиня. — То-то в клан женихи зачастили. Одного ты сама успешно за нос водишь, от второго еле избавились, так третий сразу с туза пошёл.

— Третий — это Волков, а второй кто? — напряглась я.

Спрашивать, кто первый, я не собиралась: и без того было понятно, что это Юрий, самоназначивший себя моим женихом.

— Я же сказала: избавились. Так какая теперь разница? Не стоит тебе в наши клановые дрязги лезть, целее будешь. Так вот. Возвращаясь к Волкову. Он потребовал встречу в зверином облике.

— Так-таки потребовал? — уточнила я, размышляя, чем это мне грозит.

— Так-таки потребовал, — подтвердила княгиня. — Здесь он в своём праве. Если девица-оборотень выбор не сделала, то при условии, что она достаточно взрослая, сделает. Отказать я не могла. Но.

Она сделала выразительную паузу, намекая, что как-то меня обезопасила. Или хотя бы попыталась.

— Но что?

— Но на этой встрече оборотень может быть не один. От нас будет Юрий. — Видно, я скривилась, поскольку княгиня довольно жёстко продолжила: — Если сможешь что-то противопоставить Волкову, выбери лучше Юрия. В конце концов, помолвку с ним можно будет разорвать, а помолвку с Волковым нет.

— Юрий внизу, — вдруг вспомнила я.

— После требования Волкова я не могу объявить о помолвке без испытания, — мрачно сказала княгиня, не подозревая, что я всё равно на такую глупость не согласилась бы. — Это будет оскорблением, которое можно компенсировать похищением. Не в интересах нашего клана.

— Я могу отказаться встречаться с Волковым в таком виде, — оживилась я. — В конце концов, с вашей стороны неприлично подсовывать мне двух голых мужчин в надежде, что я выберу правильного.

— Не можешь, — отрезала она. — Мужчина в звериной шкуре голым не считается по определению.

— Эту шкуру снять — вопрос пары мгновений. А без неё он голый. Смотреть на голых мужчин неприлично. Да я вообще буду сидеть с зажмуренными глазами, если не получится отказаться.

— Вряд ли это у тебя получится, — хмыкнула княгиня. — Нет, отказаться ты не можешь, если не хочешь стать женой Волкова завтра-послезавтра. Отказом только приблизишь нежеланную развязку. А вот если сможешь ему что-то противопоставить… — Она с сомнением на меня посмотрела. — Да, я помню, что Юрий тебе по сердцу не пришёлся и ты его выбросила из окна. Но ты его уже видела, значит, легче будет склониться к нему.

— Могу я никого не выбирать? — уточнила я.

— Разумеется. — Княгиня усмехнулась. — Так в себе уверена? Ты — юный, плохо управляющий звериной частью оборотень, а они — матёрые хищники, знающие на чём сыграть и куда надавить…

Я фыркнула, невольно вспомнив, как один из матёрых хищников по команде отползал по-пластунски. Думаю, если меня припрут к стенке, то и Волков по команде научится лежать. Захотел невесту с артефактом? Не получит ни того, ни другого. Я почувствовала, как меня наполняет злой азарт.

— И когда мы встречаемся?

— Завтра утром, — огорошила меня Рысьина. — С первыми лучами солнца. У нас в поместье. — Я дёрнулась, она усмехнулась углом рта и добавила: — Даю своё княжеское слово, что ты туда всегда можешь войти и оттуда выйти по собственному желанию.

С её руки взвилась красная искорка и впиталась в потолок. Вверху что-то громыхнуло, принимая клятву. Как я ни крутила её слова, подвоха не видела. Казалось только немного странным нежелание отделаться от меня, передав Волкову и решив тем самым проблему с клановым долгом. Наверное, это рушило какие-то княгинины планы, в которых была отведена значительная роль мне. Или, скорее, артефакту, ключом к которому я являлась.

— Тогда мне надо выспаться перед столь знаменательным событием, — намекнула я.

— И плотно позавтракать, — добавила княгиня. — Но перед тем, как ты ляжешь спать, и непременно в человеческом облике, поговори всё-таки с Юрием. Вдруг это поможет тебе сделать правильный выбор завтра.

В гостиную я спустилась, но не потому, что признала доводы княгини вескими, а потому, что поняла, что больше хочу есть, чем спать. Сон в облике рыси был короток, но оставил после себя ощущение бодрости и желания жить.

В гостиной Юрий торжественно вручил мне увесистый свёрток в красочной упаковочной бумаге с розочками. Вскрыв его, я невольно рассмеялась, поскольку обнаружила обещанный коврик из волчьей шкуры. Коврик серебристо-серого меха был не слишком велик, но увесист, приятно оттягивая руки.

— Лизанька, непременно постелите его при кровати, — мстительно сузив глаза, заявил Юрий. — Мне будет приятно думать, что ваши ножки не замёрзнут, когда опустятся на пол.

А ещё ему наверняка приятно будет думать, что я топчусь почти по сопернику, и испытывать моральное удовлетворение от этого.

— Спасибо, Юрий Александрович, вы такой заботливый, — проворковала я, заслужив одобрительный взгляд княгини.

— Чего не сделаешь для столь прекрасной девушки, как вы, Лизанька, на благосклонность которой я рассчитываю завтра.

Он галантно склонился к моей руке, а я подумала, что если что и может сейчас рассчитывать на мою благосклонность, то только один из тех восхитительных пирогов, которые создавала кухарка Владимира Викентьевича. Настроение, несмотря на то, что меня, казалось бы, загоняли в безвыходную ситуацию, всё равно неудержимо стремилось вверх. Возможно, причиной этого была оговорка княгини о том, что кто-то просил моей руки до Волкова. И кажется, я догадываюсь, кого это так срочно пришлось убирать из Ильинска.

Глава 33

Рысьина настаивала, чтобы я поехала с ней и с Юрием и досыпала уже почти на месте действия, но я отказалась, заметив, что в чужом месте всегда плохо сплю и не высыпаюсь. Рысьинские дома для меня однозначно являлись чужими, а вот дом Владимира Викентьевича пусть и не был родным, но я к нему уже как-то привыкла, хотя иногда словно тоска находила по тому, чего я не помнила, но что когда-то было моим. И это я не про квартиру Седых.

Сейчас я жила жизнью Лизы, но ведь у меня была совсем другая жизнь, а в ней некий договор, по которому моя душа отправилась сюда. Что я должна сделать или уже сделала? У меня не было ни малейших догадок, память представляла из себя мозаику, в которой не хватало огромных фрагментов, поэтому даже предположить было нечего. Но в любом случае, по словам Велеса, выходило: вернётся ко мне память или нет, но я навсегда останусь в этом мире и в этом теле. А значит, нужно планировать свою дальнейшую жизнь исходя из этого. И Рысьины в мои планы не входили.

Сами они так не считали. Княгиня отпускала туманные замечания, из которых следовало, что у неё на меня серьёзные виды, и отнюдь не как на процент по задолженности Волковым. Юрий исходил на комплименты и описывал свой маленький холостяцкий домик, прямо говоря, что единственное, чего тому не хватает, — прекрасной хозяйки в моём лице. Всё это было настолько раздражающе, что я специально несколько раз зевнула, показывая, насколько устала, и сделала вид, что чуть ли не засыпаю на стуле. Это подействовало, и княгиня с представителем собственной оппозиции наконец отбыла. Странная какая оппозиция, проявляющая полную солидарность с нужной главе линией. Прикормленная, наверное…

— Вам нужно выучить плетение против ментального внушения, — неожиданно сказал Звягинцев, стоило только уйти Рысьиным.

— Вы так уверены, что ваша нанимательница подтолкнёт меня к нужному решению?

— Фаина Алексеевна? Несомненно, но не магией. Знаете ли, Елизавета Дмитриевна, она умеет убеждать.

— Тогда вы сейчас о…

— О Волкове, разумеется, — пояснил Владимир Викентьевич. — Очень разносторонний молодой человек.

Одобрения в словах целителя не было. Видимо, это не такая разносторонность, которой восхищаются. Опять появилось подозрение, что именно Волков был причиной того, что я побежала в квартиру Седых, никому ничего не сказав. Интересно, что сделал бы бравый штабс-капитан, найди я то, к чему стремилась? Просто отобрал бы? Попытался бы купить, используя навыки ментальной магии? Или решил бы, что дешевле и надёжнее взять нужное с трупа?

— А вы меня ничему не учите, — с обидой напомнила я.

— Елизавета Дмитриевна, вам бы совладать для начала с потоком магии, который вы через себя пропускаете, — недовольно ответил Владимир Викентьевич. — Для вас сейчас наиглавнейшее дело — контроль. Контроль своей магии. Контроль своего Зверя. Контроль своего поведения, чтобы не выдать ни себя, ни меня. А вы ведёте себя иной раз так, что я начинаю сомневаться, действительно ли притянулась другая душа, а не вернулась Лизанькина.

— Вы её любили? — зачем-то спросила я.

— До трагедии вы были милой девочкой, непосредственной, но несколько… наивной, — уклончиво ответил Владимир Викентьевич.

Пауза перед «наивной» намекала, что целитель хотел использовать другое слово. Глупенькой. Доверчивой. Счастливой в своём незнании людей. А её убили. Жестоко, не дав даже шанса вернуться. Велес говорил, что душа ушла на перерождение. Пусть её новая жизнь сложится лучше, чем старая, и бедная девочка получит то счастье, которое недополучила в этой жизни. Может, тогда я перестану чувствовать себя виноватой в том, что хоть невольно, но забрала принадлежащую ей жизнь.

— А Ольга Станиславовна? Рысьина говорила о ней неприятные вещи.

— Ваша мама, Елизавета Дмитриевна, была очень красивой женщиной, — уклончиво ответил Владимир Викентьевич, — но для вашего батюшки было бы лучше никогда с ней не встречаться. И жив был бы, и проблем столько на клан не навлёк бы. Пусть простят меня боги, но она была не только редкой красавицей, но и редкостной дурой.

Мне показалось, что в глазах обычно спокойного Владимира Викентьевича вспыхнул злой огонёк. Вспыхнул и погас. Связано ли это с клятвой, данной отцу Ольги Станиславовны, или сейчас целителю вспомнилось нечто весьма неприятное?

— То есть Рысьиным со всех сторон было удобно, что она умерла? — прямо спросила я.

— Рысьины к её смерти не имеют отношения, — ответил Владимир Викентьевич.

— Как тогда получилось, что меня успели к вам доставить? Заклинание, насколько я понимаю, было смертельным и практически мгновенного действия.

— Не совсем мгновенного, — оживлённо возразил целитель, сев на любимого конька. — Я бы сравнил это с тем, как распускают вязание: связи души и тела обрываются по одному и…

— Владимир Викентьевич, — невежливо перебила я. — Я сейчас не про это. Если там не присутствовали Рысьины, то как они успели попасть в квартиру и доставить меня к вам, пока связи окончательно не разорвались?

Восхищённое лицо Владимира Викентьевича словно говорило: «Правильный вопрос», но ответил он совсем не то, что я ожидала услышать:

— У Ольги Станиславовны был сигнальный артефакт, с помощью которого можно было вызвать бойцов клана, — ответил целитель. — Елизавета Дмитриевна, Рысьины вашу маму не убивали и не планировали этой смерти. Более того, она им невыгодна, потому что сейчас шансы вернуть артефакт резко устремились к нулю.

Мне показалось, что, задай я вопрос по-другому, получила бы более полный ответ, позволивший бы встроить несколько кусков мозаики не в мою прошлую жизнь, но в прошлую жизнь Лизы, ставшую моей. Я чувствовала что-то не то в ответе, но чувства чувствами, а предположений, что можно было бы уточнить, не было ни одного.

— Рысьины думают, что получили нового оборотня и сильного мага, — всё же попыталась я ткнуться наугад.

— Боги мои, Елизавета Дмитриевна, да сколько там у вас этой силы? — усмехнулся Звягинцев. — Вы переоцениваете свою значимость. Поверьте мне, Рысьины не глядя обменяли бы вас на потерянный артефакт. Только вот не предложит никто. Даже Волков хочет получить не вас, а артефакт или доступ к нему, если вы не поняли.

— Разумеется, поняла, — оскорбилась я. — Я лишь высказала предположение, что нападение было совершено, чтобы получить управляемую меня и убрать мою маму.

— Елизавета Дмитриевна, я вас еле вытащил, — уже с раздражением сказал Владимир Викентьевич. — Там речь шла даже не о секундах, а о долях секунды. Фаина Алексеевна никогда не стала бы планировать столь маловероятное событие. В то, что в вас проснутся спящие возможности, никто не верил. Даже ваш дедушка. А теперь давайте займёмся делом, если вы не хотите уйти к Волковым вместе со своими тайнами.

К Волковым уходить я не хотела, как и оставаться у Рысьиных, так почему бы и не поучиться ментальной защите? Оставалось только удивляться, почему её не дали раньше. Не считали необходимым, пока в городе не было того, кто владеет этим разделом магии? Или хотели беспрепятственно влиять на меня сами? И почему Рысьины так уверены, что Волков будет что-то из этого арсенала использовать, это же наверняка запрещённая магия?

Но вопросы я оставила при себе: чем дольше мы сейчас будем говорить, тем меньше времени останется на отработку. Спросить можно и потом, а вот вытащить что-то дополнительное по защите вряд ли представится возможность в ближайшее время. Так что следующие полчаса были посвящены изучению и отработке. И опять изучению и отработке. Владимир Викентьевич не удовлетворился одним типом защиты, почти сразу предложил второй, а затем комбинацию этих методов. В комбинации использовался тот же тип связки, что и у Волкова на пологе. При этом присоединяемое плетение также было едва заметным и тонким. Но, по словам Владимира Викентьевича, на эффективность это никак не влияло. Правда, я не стала сообщать, что вижу разницу плетений, просто уточнила, какое действие оказывает связка на результат.

— Вы очень быстро усваиваете новое, — внезапно сказал Владимир Викентьевич. — Поразительно.

Похвала была приятна, и всё же я полностью не могла отнести её на свой счёт.

— Константин Филиппович показал плетение, способствующее запоминанию.

— Запомнить — это одно, а использовать, да ещё и не механически, а с фантазией — совсем другое, — возразил целитель. — Вы, Елизавета Дмитриевна, именно понимаете, что как и когда использовать, а не просто помните нужное. Для мага это очень ценное качество. Нет, не зря Фаина Алексеевна…

Он замолчал, прервавшись на полуслове, но настолько интересном полуслове, что я не выдержала:

— Что Фаина Алексеевна не зря?

— Не зря не хочет отдавать вас в другой клан, — ответил целитель. — Думаю, её устроит вариант, приведи вы кого-нибудь посильнее к Рысьиным.

— Неужели? Мне кажется, она была бы счастлива, если бы никогда меня больше не видела.

— Вы не правы, Елизавета Дмитриевна, — с укором сказал Владимир Викентьевич. — Фаина Алексеевна держится сейчас от вас подальше, поскольку опасается, что вы на неё сорвётесь, а она, дав вам отпор, покалечит. Знаете ли, травмы, нанесённые оборотнями, очень плохо исцеляются. Именно поэтому столь редки дуэли в звериной ипостаси.

— Но они есть? — удивилась я.

— Конечно.

— И даже между представителями разных кланов?

— Да. Но для таких дуэлей должна быть веская причина, а не просто желание одной из сторон показать превосходство.

— Да уж, — пробурчала я, — особенно если одна из сторон — Волков, а другая — Зайцев.

— И волки, и зайцы бывают разные, — заметил Владимир Викентьевич. — Иногда сила духа может сыграть решающую роль. — Он усмехнулся. — Сила духа и суровые когти на задних заячьих лапах, разрывающие в клочья мягкие ткани неосторожно приблизившегося хищника. Зайцы не так уж и безобидны, Елизавета Дмитриевна.