КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы  

Ринг «быков» и «медведей» (fb2)


Настройки текста:





ВВЕДЕНИЕ

Сальваторе Лючиано, по прозвищу Счастливчик, занимал в США очень доходное место: был главарем мафии. Контрабанда наркотиков, незаконное производство спиртных напитков, подпольные игорные дома, организованная проституция — все приносило ему доходы. Но терзала сердце гангстера тайная зависть. Мир узнал об этом после того, как Счастливчик был наконец арестован и падкие на сенсацию журналисты взяли у него интервью.

Лючиано рассказал, что однажды для него организовали посещение Нью-Йоркской фондовой биржи. И когда он постиг, как работают биржевики, то пришел в большое расстройство. «Я понял, — сказал он, — что в свое время просчитался и вступил не в ту банду».

Биржевая спекуляция куда как прибыльнее и безопаснее примитивного бандитизма! На бирже расторопные дельцы за считанные дни создают состояния, доведя до финансового краха неудачников. Главная цель капиталистического производства, состоящая в извлечении прибыли, предстает здесь в самом обнаженном виде. Некто Костолани, биржевой спекулянт, написавший восторженную книгу о бирже, без стеснения объясняет, что при выборе жизненного поприща он отдал предпочтение бирже, поскольку хотел «работать как можно меньше, наживаясь как можно больше».

До середины двадцатого столетия на бирже сталкивались интересы только капиталистов и биржевые драмы в конечном счете были «семейным делом» эксплуататоров. Затем в биржевой оборот все больше и больше поступают сбережения сравнительно широких слоев населения. Обладатели микроскопических «пакетов» акций становятся первыми жертвами спекуляций, за их счет ныне формируется значительная часть биржевых барышей.

Однако было бы неправильно думать, что биржа представляет собой раковую опухоль капиталистического общества, вроде гангстерских синдикатов. Фондовая биржа — важное звено экономики капитализма. Прямо не связанная с производством, биржа выполняет такие функции, которые способствуют созданию для него необходимых условий. Отсутствие биржи до крайности затруднило бы централизацию капитала и производства.

Влияя на этот процесс, биржа и сама остро ощущает действие экономических рычагов. Ведь экономические бумы и кризисы проявляются особенно отчетливо на бирже. При этом она не только регистрирует изменения экономической конъюнктуры, но и служит своеобразным барометром капиталистического хозяйства, в движении курсов отражая фазы экономического цикла.

Автор книги предлагает читателю рассказ об устройстве и социально-экономической роли фондовой биржи, истории ее возникновения и развития. Описывая механизм спекуляций, закономерности формирования курсов ценных бумаг, он показывает, каким образом биржа помогает централизации капитала и как она выполняет функции экономического барометра.

РЫНОК ЦЕННЫХ БУМАГ

Фиктивный капитал

В 1972 г. личное состояние одного миллиона самых богатых граждан США оценивалось в 822 млрд. долл. Однако на счетах в банках эти баловни судьбы держали только 8 процентов названной суммы. Земли, жилые и производственные сооружения и прочая недвижимость составляли 18 процентов богатства. Зато 62 процента состояний было заключено в ценных бумагах — акциях корпораций и облигациях. Примерно такая же картина и в других развитых капиталистических странах.

Акции и облигации дают их обладателям такое же бесспорное право на нетрудовые доходы, как железнодорожный билет на проезд в поезде.

Резко выросло значение ценных бумаг в период империализма. Это связано прежде всего с изменением организационной формы капиталистического предприятия. На ранних этапах развития буржуазного общества хозяйственные предприятия находились в единоличной собственности. Большое число таких предприятий существует и в наши дни, но не это определяет характер современного капитализма. На современный завод или магазин требуются такие вложения, которые зачастую превосходят финансовые возможности отдельного капиталиста. Необходимость объединения капиталов привела к возникновению частнокорпоративной собственности.

В зародышевой форме этот вид собственности существовал еще в докапиталистических общественных формациях — в узкой сфере товарно-денежных отношений. Государственный деятель Древнего Рима Марк Порций Катон, который прославился тем, что каждое выступление в сенате начинал и заканчивал требованием разрушить Карфаген, говорил: «Не следует начинать в одиночку морское предприятие. Для того чтобы пустить корабль в плавание, соберите 49 друзей и делайте это все 50 сообща». В средневековой Европе купцы скорее всего не читали Катона, тем не менее для опасной заморской торговли они создавали «товарищества», которые, правда, не были хозяйственными единицами. Здесь действовали временные соглашения, терявшие силу после завершения рейса. Все же и они содержали уже некоторые элементы корпоративной собственности.

Со временем основной формой частнокорпоративной собственности стала акционерная компания, или, что то же самое, корпорация.

Формально акционерная компания — это совместное предприятие капиталистов-акционеров, внесших пай в ее капитал. Прибыли компании частично используются для ее дальнейшего расширения, а частично распределяются среди акционеров в виде дивидендов.

Весь капитал, собранный с акционеров, делится па определенное количество равных долей. На каждую долю оформляется особый документ — акция, т. е. свидетельство о внесении пая, дающее право на дивиденд. Обычно на акции указан ее номинал — размер одной доли. Так, если при учреждении компании с пайщиков был собран 1 млн. долл., то может быть выпущено, например, 10 тыс. акций по 100 долл. каждая. И тот капиталист, который внес 300 тыс. долл., получает 3 тыс. акций, а вложивший 70 тыс. долл. — 700 акций. В некоторых странах, скажем в США, распространены также акции без номинала. В этом случае в уставе корпорации просто записывается, что ее акционерный капитал разделен на такое-то количество равных долей.

По закону корпорация — самостоятельное юридическое лицо. Ее работой руководит правление, избранное на общем собрании акционеров. Сами акционеры не несут никакой ответственности за деятельность корпорации. Конечно, при ее банкротстве акционер может полностью или частично потерять свой пай, но на него не перейдут долги корпорации. С другой стороны, акционер не сможет изъять своих денег до тех пор, пока акционеры большинством голосов не решат ликвидировать корпорацию и распределить между собой ее имущество.

Владелец единоличного предприятия, как правило, сам вел в нем дела. В корпорации паразитизм буржуазии предстал в обнаженном виде. Никакой, хотя бы формальной, связи не существует между дивидендами и личным трудовым вкладом. Крупные капиталисты владеют акциями десятков и сотен компаний в различных городах и странах. Возможно, они и в глаза не видели предприятия, но это не мешает им получать дивиденды. Если же акционер занимает в компании какой-то пост, то за это ему причитается плата помимо дивидендов.

Первыми акционерными предприятиями, оставившими глубокий след в истории, были компании, основанные для колониальной торговли в Англии и Нидерландах — странах, раньше других вступивших на капиталистический путь развития. В 1600 г. в Англии была организована Ост-Индская компания, а в 1602 г. компания с таким же названием возникла и в Нидерландах. Эти корпорации сумели объединить средства широких слоев буржуазии. На третьем году существования капитал английской компании, внесенный 239 акционерами, достиг 63,6 тыс. фунтов стерлингов. По тем временам, когда полностью снаряженное морское судно стоило 1,5–2,5 тыс. фунтов стерлингов, это была крупная сумма. Еще большие богатства (6–6,5 млн. флоринов)[1] накопила голландская Ост-Индская компания.

Обе компании получили от правительств своих стран монопольные права. Англичане монополизировали главным образом торговлю индийскими товарами (тканями, пряжей, опиумом, индиго, селитрой). Голландцы обладали монополией на торговлю и мореплавание на всем пути от мыса Доброй Надежды до Магелланова пролива и торговали в основном пряностями. Очень быстро обе компании приобрели широчайшие политические функции: они располагали своими сухопутными войсками и военным флотом, вели войны, вершили судопроизводство, истребляли туземцев и сыграли решающую роль в создании английской и голландской колониальных империй. В интересах коммерции не брезговали самыми варварскими методами. Например, голландская компания высокие цены на свои товары поддерживала, уничтожая в колониях заросли пряностей.

Неудивительно, что эти военно-торговые организации извлекали огромные прибыли. Голландская Ост-Индская компания в первые годы своего существования выдавала акционерам до 75 процентов дивидендов от вложенного капитала, а среднегодовой дивиденд за всю ее почти двухвековую историю составил 22 процента. Дивиденды английской компании, сильно вовлеченной в военно-политическую деятельность, были поменьше, но все же настолько значительны, что парламент принял специальный закон об их ограничении.

В XVII в. на почве колониальных авантюр молодого капитализма возник ряд других акционерных компаний, грабительские цели которых даже не скрывались. В иных пайщики официально именовались… авантюристами. Это слово и теперь фигурирует в акциях одной из старейших корпораций, уцелевшей до наших дней, — англо-канадской Компании Гудзонова залива (основана в 1670 г., ее деятельность ныне распространяется на ряд отраслей — от нефтедобычи до розничной торговли). Свой отчет на ежегодных собраниях акционеров председатель правления начинает с почтительного обращения: «Уважаемые господа авантюристы!»

Дележ добычи в первых акционерных компаниях иногда производился в натуральной форме. Так, голландская Ост-Индская компания вначале выдавала дивиденды перцем, а Компания Гудзонова залива — шкурками лесных зверей.

Хотя первые акционерные компании родились на самых ранних стадиях капитализма, до второй половины XIX в. главная роль в экономике принадлежала предприятиям, находившимся в единоличном владении. Технология промышленного производства еще не требовала объединения капиталов.

Решительный поворот к корпоративной форме связан с одним из крупнейших технических достижений прошлого века — железнодорожным транспортом. Только акционерные компании могли мобилизовать ресурсы, необходимые для его развития. «Мир до сих пор оставался бы без железных дорог, — писал К. Маркс в „Капитале“, — если бы приходилось дожидаться, пока накопление не доведет некоторые отдельные капиталы до таких размеров, что они могли бы справиться с постройкой железной дороги. Напротив, централизация посредством акционерных обществ осуществила это в один миг»[2]. Растущая тяжелая промышленность тоже с успехом использовала выпуск акций для привлечения капиталов. В скором времени уже почти все крупные предприятия принимают акционерную форму. К началу нашего столетия в США числилось 51 тыс. корпораций (1904 г.), в Англии — 43 тыс., в Германии — 5,1 тыс. (1907 г.)[3] и т. д.

В наши дни частнокорпоративная собственность заняла господствующие позиции во всех сферах капиталистической экономики, кроме сельского хозяйства. Даже сравнительно мелкие предприятия, оставаясь, по существу, единоличными, принимают форму корпораций. Это позволяет их владельцам действовать анонимно, прикрываясь вывеской компании, ограничивает ответственность за дела фирмы и облегчает финансовые махинации. В 1975 г. в Англии существовало свыше полумиллиона, а в США — больше 2 млн. корпораций. Хотя по количеству единоличные предприятия по-прежнему преобладают, заметной роли в экономике они не играют, особенно в промышленности. Так, в том же 1975 г. корпорации произвели 98,8 процента всей продукции американской обрабатывающей промышленности.

Поэтому основные богатства современной крупной и средней буржуазии воплощены в акциях.

Акции бывают двух видов.

Прежде всего любая корпорация выпускает так называемые простые акции. Их обладатели, как и хозяева единоличных предприятий, заранее не знают доходов на свой капитал. Размер дивидендов устанавливает правление по полученной прибыли. Например, па акцию стоимостью в 100 долл. дивиденд в одном году может составить 20, а в другом только 10 долл. Если дела компании пойдут очень плохо, она вообще не будет платить дивидендов по простым акциям.

Помимо простых корпорации зачастую выпускают привилегированные акции. Их владельцам обеспечено первоочередное право на дивиденд, причем в определенном размере — например, ежегодно 8 процентов поминала акции. Корпорация должна использовать свою чистую прибыль прежде всего для расчета по привилегированным акциям, а уж остаток дохода может быть употреблен на выплату дивидендов по простым акциям. Этим, однако, и ограничиваются преимущества владельцев привилегированных акций. В действительности привилегированная акция не только не превосходит простую в ценности, но и значительно уступает ей. Хотя хозяин простой акции и не знает заранее своих доходов, зато дивиденд по ней обычно бывает больше, чем на привилегированную. Увеличение прибылей ведет к росту дивидендов по простым акциям, но никак не отражается на привилегированных[4].

Предположим, что акционерный капитал компании, разделенный на 2 млн. долей, равняется 100 млн. долл. Владельцами 1 млн. простых акций внесено 50 млн. и столько же владельцами привилегированных акций, у которых право на восьмипроцентный ежегодный дивиденд. Номинал каждой акции — 50 долл. Если чистая прибыль компании после пополнения резервов составит 10 млн. долл., то распределена она будет следующим образом:

Вся прибыль 10 млн. долл.
Дивиденд по привилегированным акциям — 8 процентов номинала (50 млн. долл.) 4 млн. долл.
Остаток, подлежащий распределению среди владельцев простых акций 6 млн. долл.

Следовательно, дивиденд на каждую из одного миллиона простых акций будет 6 долл., или 12 процентов номинала.

Если в следующем году корпорация получит чистую прибыль не 10, а 15 млн. долл., то распределится эта сумма так:

Вся прибыль 15 млн. долл.
Дивиденд по привилегированным акциям 4 млн. долл.
Остаток, подлежащий распределению среди владельцев простых акций 11 млн. долл.

Итак, дивиденд по простой акции достигнет 11 долл., или 22 процента номинала, хотя по привилегированным акциям он по-прежнему ограничен 8 процентами.

Руководители корпораций все подчиняют интересам крупнейших владельцев простых акций, которые и являются фактическими хозяевами компании. Как правило, каждая простая акция дает право на один голос на собрании акционеров, а привилегированные являются «безголосыми».

При желании владелец акции может продать ее другому человеку, тот третьему и т. д. Цена, по которой продается акция, называется курсом. В принципе курс определяется по договоренности между продавцом и покупателем без всякой связи с номиналом (подробнее об этом будет рассказано в следующих разделах).

Как простые, так и привилегированные акции могут быть либо предъявительскими, либо именными. Предъявительские свободно переходят от одного владельца к другому, наподобие денег. Именные же акции меняют хозяина, когда на них оформлена передаточная надпись. Вместе с акцией ее новому обладателю достаются и все связанные с нею права.

С юридической точки зрения акционерный капитал, т. е. деньги, собранные с пайщиков при продаже акций, представляет собственные средства корпорации. Кроме того, она пользуется займами. Эти средства на короткие сроки обычно предоставляют банки. Однако возможности банков в многолетних кредитах ограниченны.

Долгосрочные займы делают обычно с помощью облигаций. Облигация — это документ, свидетельствующий о получении корпорацией определенной суммы на 7, 10 или даже на 25 лет с ежегодной уплатой процентов (например, 6).

К выпуску облигаций прибегают только крупнейшие корпорации. Для средних, а тем более мелких предприятий этот источник практически закрыт.

Когда спрос на ссудный капитал большой, выпускаются облигации, предусматривающие выплату высоких процентов. И наоборот, условия займов становятся менее выгодными для вкладчиков, если велико число желающих дать взаймы. Облигации, выпущенные одновременно двумя корпорациями, нередко предусматривают разные процентные ставки. При хорошей репутации фирмы пойдут, скажем, шестипроцентные облигации, тогда как корпорация, чья способность к платежам не столь бесспорна, должна будет предложить 7 процентов в год, чтобы завлечь вкладчиков. Поэтому в обращении находятся облигации с разными процентами платы за ссуду.

Кроме частных предприятий облигации выпускает и государство. Основные доходы ему, как известно, приносят налоги, однако они не обеспечивают бюджета. Верный страж интересов крупного капитала, государство, разумеется, стремится дефицит в финансах покрыть за счет широких слоев населения, усиливая налоговый пресс. Но все имеет пределы. Новое и новое повышение налогов чревато социальным взрывом. И государство вынуждено искать дополнительные источники дохода. Одним из них стала продажа облигаций. Поскольку займы в большинстве случаев бывают добровольными, они не встречают противодействия общественности. Торговля облигациями является основной причиной колоссального государственного долга в империалистических странах. Скажем, в 1978 г. государственный долг в США превышал весь годовой бюджет центрального правительства в 1.5, а в Англии — в 1,2 раза.

Средства, полученные правительствами капиталистических стран от продажи облигаций, используются главным образом непроизводительно. Львиная доля уходит на содержание армий и гонку вооружений, растущую с головокружительной быстротой. На XXVI съезде КПСС отмечалось: «Беспрецедентно растут военные расходы. В США они достигли 150 миллиардов долларов в год. Но и такие астрономические цифры не устраивают американский военно-промышленный комплекс, он требует большего (американское правительство собирается довести военный бюджет до 226,3 млрд. долл. уже в 1982 г. — В. Ф.). Автоматически наращивать военные ассигнования чуть ли не до конца нынешнего столетия обязались, уступая требованиям Вашингтона, и союзники США по НАТО…»[5]

Большая часть заемных средств расходуется также на полицию и органы управления. Следовательно, в отличие от заемных капиталов хозяйственных предприятий средства, позаимствованные государством, безвозвратно исчезают. У государства есть лишь один источник погашения займов и выплаты процентов по ним — государственный бюджет. Исторически государственные облигации — это самый старый вид ценных бумаг, они выпускались еще задолго до того, как на свет появились акции и частные облигации.

Поскольку ценные бумаги дают прибыль, в глазах владельцев они выглядят капиталом. Но капитал этот фиктивный.

Реальный капитал, который был собран при первоначальной продаже акций и частных облигаций, воплотился в заводские здания, машины, сырье и другие средства производства. На предприятии трудом рабочих создается прибавочная стоимость, которую присваивает капиталист, в частности в форме дивидендов и процентов. Прибыль капиталистов не может вырасти из-за того, что у реального капитала появилось бумажное отражение. Ценность акции или облигации лишь в том, что она представляет реальный капитал.

А вот облигации государственных займов — это тень без предмета. За ними не стоит никакого действительного богатства. Поэтому государственные облигации можно назвать вдвойне фиктивным капиталом.

Конечно, владельцев ценных бумаг нисколько не огорчает то обстоятельство, что капитал их фиктивен. Ведь барыши вполне реальны, а это единственное, что впечатляет капиталиста.

«Большой кошелек»

Только что выпущенные ценные бумаги продаются в основном по твердым ценам. Большая часть их расходится по закрытым каналам, среди узкого круга лиц. Если бумаги предназначены для широкой продажи, их размещением занимаются, как правило, банки.

Но вот первый владелец бумаги пожелал перепродать ее. При известных условиях он может сделать это на фондовой бирже, где цены зависят от спроса и предложения. Фондовая биржа — это регулярно функционирующий рынок ценных бумаг с постоянным местом и временем заключения сделок.

В капиталистическом мире существуют и другие биржи, в частности товарные. Они возникли раньше фондовых. Еще в средние века в ряде богатых западноевропейских городов купцы собирались на улице толпами, ведя оптовую торговлю массовыми товарами, такими, как зерно, рыба, лес и пр. Поскольку товар был известен, не требовалось доставлять его к месту сделки. В крайнем случае пользовались образцом. Покупателю оказывалось достаточно потолкаться на этом сборище, чтобы заключить договор. Такие толкучки и представляли собой первые биржи.

Ценные бумаги хорошо вписались в биржевой оборот. Длительное время существовали единые биржи, на которых торговали как товарами, так и ценными бумагами, т. е. «фондами». Лишь позднее произошло отделение фондовых бирж от товарных.

Одна из первых бирж возникла во фландрском городе Брюгге, крупном торговом центре средневековой Европы. Здесь еще в XIII веке купцы взяли за обыкновение собираться на городской площади для своих сделок. На одном из домов, расположенных на площади, красовался герб его владельца с изображением трех кошельков. По этой причине сама площадь называлась площадью Кошелька, а купеческие толкучки на ней — кошельком. Название так хорошо отражало существо дела, что и другие города с восторгом переняли его. И до сих пор в большинстве европейских языков кошелек и биржа выражаются одним словом. Между прочим, и русское слово «биржа» произошло от латинского «bursa», означающего «кошелек».

Крупных масштабов торговля ценными бумагами впервые достигла в Амстердаме после учреждения здесь Ост-Индской компании. Ее капитал был собран по публичной подписке на акции. Желающих вложить свои деньги в предприятие, сулившее баснословные барыши, было предостаточно, и акции разошлись очень быстро. Те же, кого жажда наживы обуяла с опозданием, стали скупать акции на бирже у более проворных сограждан, переплачивая по 14–16 процентов против первоначальной цены. Между прочим, они тоже не прогадали, потому что через 20 лет курс акций поднялся примерно до 400 процентов от номинала, а к 1720 г. — до 1360 процентов. Наряду с акциями Ост-Индской, а несколько позднее Вест-Индской (организована в 1621 г.) и других компаний в Амстердаме шла бойкая торговля облигациями. Ведь в этом богатом городе получали займы многие иностранные монархи. Торговля обычными товарами на Амстердамской бирже имела второстепенное значение.

Биржа в Амстердаме, как и в других городах, представляла собой не что иное, как уличную толкучку. Со временем биржевики решили найти убежище от непогоды, которая иной раз вносила свои коррективы в «биржевую конъюнктуру», но не придумали ничего лучшего, как перенести свои встречи… в церковь. Несколько лет в ней шла спекуляция, чем, вероятно, и объясняется благодать божья, которая снизошла на купечество Нидерландов, вступивших в свой золотой век. Наконец в 1611 г. муниципалитет решил, что бирже пора обзавестись собственной крышей. Союз кошелька с крестом бюргерам казался настолько естественным, что первое в мире здание фондовой биржи было построено в форме монастыря.

Амстердамская биржа особенно знаменита тем, что впервые ввела в широкий оборот акции, определившие в дальнейшем лицо всех фондовых бирж, и создала механизм биржевой спекуляции. На других биржах еще долго торговали главным образом государственными облигациями в самых неподходящих, по нынешним понятиям, местах. Так, вплоть до XIX в. английские биржевики собирались для своих занятий в мрачноватых кофейнях лондонского Сити, среди которых наибольшей популярностью пользовалось заведение некоего Джонатана. За окнами моросил мелкий дождь. Джентльмены с толстыми кошельками сидели за массивными дубовыми столами, наслаждаясь теплом камина, обсуждали свои дела, а официанты разносили чашечки с ароматным кофе и, перебегая от стола к столу, угодливо помогали своим клиентам обмениваться бумагами.

По мере углубления капиталистических отношений, развития акционерной формы собственности и роста богатства обороты фондовых бирж достигли громадных размеров и приняли весьма респектабельную оболочку. Объединенная фондовая биржа Великобритании занимает 26-этажное здание, торжественно открытое королевой в 1972 г. Численность биржевиков, их клерков и обслуживающего персонала биржи достигает 30 тыс. человек. О происхождении этого храма денег напоминает лишь то, что рассыльные на бирже до сих пор называются официантами.

В большинстве стран формирование фондовых бирж происходило значительно позднее, чем в Нидерландах и Англии. В США Нью-Йоркская фондовая биржа появилась в 1792 г. Причем конкурирующая с ней Американская фондовая биржа еще в начале нынешнего столетия действовала под открытым небом. Лишь в 1953 г. из ее официального названия исчезло слово «угловая», напоминавшее о том, что она ведет начало с толпы спекулянтов на перекрестке двух улиц. Больше других стран запоздала в развитии биржевых операций Япония. Хотя Токийская биржа была основана в 1878 г., у нее не было достаточной базы деятельности. Акции всех крупных предприятий принадлежали крайне ограниченному кругу богатейших семей, которые не выпускали из своих рук этих ценных бумаг. Несколько лет после второй мировой войны фондовые биржи в Японии вообще бездействовали. Лишь в 1949 г., после того как правительство приняло меры к резкому расширению круга акционеров, биржевые операции получили простор, и Токийская биржа быстро вышла в число крупнейших в мире.

Фондовая биржа сделалась обязательным элементом хозяйственного механизма во всех странах с развитыми капиталистическими отношениями. К 70-м годам нашего столетия в 46 странах насчитывалось свыше 170 фондовых бирж.

Фондовая биржа, которая, по словам Ф. Энгельса, стала «самой выдающейся представительницей капиталистического производства»[6] сыграла большую роль в развитии капитализма, концентрации и централизации капитала. Она совершила своего рода чудо, стерев для капиталиста различия между долгосрочными и краткосрочными вложениями средств. Создание любого нового производства неизбежно связано с замораживанием средств в зданиях, машинах и других элементах постоянного капитала. Это не зависит от того, принадлежит ли предприятие одному хозяину или акционерам. Опасение омертвить капитал всегда сдерживает предпринимательский пыл капиталиста. Но развитие биржевых операций привело к тому, что для каждого отдельного акционера капитал имеет почти такой же ликвидный характер, как наличные деньги. Действительно, акции в любой момент могут быть проданы на бирже.

Лишь в самом начале своего существования фондовые биржи действовали как общедоступные рынки. Очень скоро выделились группы профессиональных биржевиков, посвятивших себя торговле ценными бумагами. Смысл биржевых операций для них не в том, чтобы продать собственные бумаги или вложить свои средства. Биржевики зарабатывают на перепродаже чужих бумаг. Только эти профессионалы принимают непосредственное участие в работе биржи. Всякий, кто не состоит членом биржи, обязан воспользоваться небескорыстными услугами биржевиков, когда захочет купить или продать бумаги.

Вход на большинство бирж (например, в США, Англии, Японии) открыт только для ее членов, а остальные в лучшем случае могут наблюдать за операциями на отдалении (например, на Токийской бирже — с застекленной галереи). Существуют и такие биржи (во Франции, Италии, Испании), где открыт доступ широкой публике, хотя она присутствует в основном как зритель. Монопольное же право на сделки остается биржевикам. Интересно, что членами «демократической» Парижской биржи являются лишь 90 человек (кроме того, в операциях участвуют их служащие). Зато совершенно закрытая Нью-Йоркская фондовая биржа насчитывает почти 1400, а Объединенная фондовая биржа Великобритании — 4600 членов.

По формальному признаку различают биржи, организованные всецело на принципах частного предпринимательства, и биржи, учрежденные государством в качестве общественных заведений.

Наиболее характерный пример частной биржи — это Объединенная фондовая биржа Великобритании, созданная в 1973 г. на базе Лондонской биржи. Это совместное предприятие биржевиков действует по договору, заключенному между первыми ее членами еще в 1802 г. В Соединенных Штатах биржи тоже находятся в собственности биржевиков.

Во Франции, Италии и некоторых других странах фондовые биржи считаются общественными учреждениями. Однако практически это выражается лишь в том, что государство предоставляет помещение для биржевых операций. Несмотря на то, что биржевики считаются здесь представителями государства, они действуют как частные предприниматели за собственный счет и, как их собратья в США и Англии, весь свой доход получают от перепродажи бумаг.

Независимо от организационно-правовых особенностей национальных бирж, в современных условиях их деятельность повсюду в той или иной степени направляется государством. В эпоху общего кризиса капитализма, спасая всю его систему, буржуазное государство вынуждено принять на себя несвойственные ему ранее функции экономического регулирования. Оно не могло обойти вниманием и рынок ценных бумаг. Особенно отчетливо необходимость государственного регулирования торговли «фондами» проявилась во время мирового кризиса 1929–1933 гг., который потряс сами основы капитализма и, в частности, вызвал катастрофическое обесценение акций, бесчисленные банкротства, грандиозные биржевые крахи и паралич всего рынка капиталов. В 30-е годы и позднее в США и ряде других стран были созданы органы государственного надзора над биржами и приняты законы, регламентирующие их деятельность. Исходя из интересов всего класса капиталистов, и прежде всего его монополистической верхушки, государство стремилось не к искоренению биржевой спекуляции, а к ее упорядочению, к установлению определенных «правил игры».

Государственное вмешательство в деятельность биржи выразилось прежде всего в регламентации выпуска ценных бумаг и торговли ими. На корпорации, выпускающие ценные бумаги, была, например, возложена обязанность регулярно публиковать сведения о своем финансовом положении. Были запрещены отдельные разновидности биржевых сделок рискованного характера. Установлены ограничительные правила для продажи бумаг руководителями корпораций. Это сузило простор для откровенного мошенничества, обеспечило повышенную стабильность и «солидность» операций с «фондами», но спекулятивная сущность биржевой торговли осталась нетронутой.

Мало того, что место на бирже можно приобрести, только выкупив его у биржевика, желающего уйти с биржи. Кандидатура нового члена должна быть к тому же одобрена еще руководством биржи, состоящим из представителей финансовой олигархии. Совершенно ясно, что на биржу попадает только крупная буржуазия. Так, на Нью-Йоркской фондовой бирже преобладают совладельцы инвестиционно-банковских фирм. Если один из них избран в состав биржи, то и вся фирма считается ее членом. Из 1366 членов Нью-Йоркской фондовой биржи 1226 представляют 523 фирмы и лишь 140 действуют от своего имени. Американец Д. Ч. Эллис называет Нью-Йоркскую фондовую биржу клубом избранных. Он пишет: «Наивные люди, которые называют сенат Соединенных Штатов „лучшим клубом в мире“, просто не понимают того, что говорят. Сенат — это очень, очень хороший клуб, но не самый лучший».

На фондовых биржах ФРГ заправляют руководители банков, как и в Нидерландах, Швейцарии, Австрии. Даже во Франции, где биржевиков считают представителями министерства экономики и финансов, они являются владельцами специализированных фирм, и эти фирмы могут продаваться и покупаться.

Ценные бумаги на биржу не поступают, да это было бы и физически невозможно при нынешних размерах биржевого оборота. На Нью-Йоркской фондовой бирже, например, ежедневно продается по несколько десятков миллионов акций, а на Токийской — по 300 млн. штук и более. На бирже происходит лишь купля-продажа, а само оформление и передача бумаг ведутся за ее пределами.

Вкладчик, т. е. лицо, желающее купить или продать бумагу, обращается к специальному посреднику, который передает распоряжение своего клиента на биржу. Часто посредниками выступают сами же биржевики, причем в ряде стран у них на это по закону монополия. Вкладчик уведомляет посредника о цене: разрешает совершить операцию по «наилучшей цене» либо называет максимальную цену, по которой готов купить бумагу (а продающий, напротив, указывает минимальную цену).

На каждой бирже заключение сделок имеет свои особенности. Наиболее типичны, хотя и очень отличаются между собой, методы работы французских, английских и американских бирж. Обычный сеанс Парижской биржи — это незабываемое зрелище. Новичка поражает царящий здесь небывалый ажиотаж. Кажется, что биржевики сгорают от алчности, бесстыдно выставляя ее напоказ. Между тем именно биржи французского типа дают меньше всего оснований для эмоций. Ведь торговля идет не на собственные деньги биржевиков, а по поручению клиентов и за их счет. К тому же, вопреки бытующему представлению, на шумных французских биржах агенты (так официально именуются здесь биржевики) не торгуются в ценах, а лишь констатируют их. На каждом биржевом сеансе все бумаги одного вида (к примеру, акции авиастроительной компании «Дассо») продаются по единому курсу, который складывается как бы автоматически.

Чтобы понять, как это происходит, обратимся к примеру. Допустим, один вкладчик разрешил агенту купить 50 акций по 420 фр. за штуку, а другой — 50 акций по 430 фр. Агент может, если это ему удастся, приобрести все 100 акций по 420 фр.: ведь первый клиент сам назвал такую цену, а второй будет только рад, что цена ниже, чем он рассчитывал. Точно так же агент, выступающий от имени двух продавцов, имеет право продать 200 акций по 390 фр., если ему приказано было сбыть 100 штук по 390 фр. и 100 — по 385 фр.

Теперь предположим, что биржевые агенты получили распоряжение от одних клиентов на покупку 870 акций компании «Дассо», а от других — на продажу 930 акций той же компании. Для простоты расчетов условимся, что все покупатели и продавцы указали предельные цены, т. е. никто не захотел доверяться случаю и совершать сделку по «наилучшей» цене. Разные клиенты указали различные цены — от 380 до 440 фр., и их заявки распределились следующим образом:

Цена акции (фр.) 380 390 400 410 420 430 440
Количество акций, которое покупатели хотят приобрести по этой цене 140 100 120 150 120 90 150
Количество акций, которое продавцы согласны реализовать по этой цене 260 110 150 90 130 190

Само собой разумеется, что удовлетворить всех агенты никак не сумеют, потому что спрос (870 штук) и предложение (930) не уравновешены. Но французская биржа обязана назначить такой курс, по которому можно совершить больше всего сделок. Очевидно, мало кого устроит сумма в 380 фр. Хотя на такую цену согласны абсолютно все покупатели, продать удалось бы только 260 акций. По 440 фр. за акцию готовы были получить все продавцы, ну а покупателей по такой цене нашлось лишь на 150 штук. Тогда останутся нереализованными 780 штук. Курс надо установить где-то между двумя крайними ценами, а именно на уровне 410 фр. По этому курсу и произойдет наибольшее количество сделок — 510 (за 410 фр. покупатели готовы взять 510 акций, хотя им предлагается 520).

В ряде случаев на Парижской бирже для определения курса производятся расчеты, подобные проделанному нами. В основном же курсы устанавливаются в ходе шумной процедуры, носящей название «котировка голосом».

Для этого зал Парижской биржи разделен на пять участков — по определенным видам акций (шестой участок отведен для операций с облигациями). На любом участке присутствует по одному представителю от каждой агентской конторы, получившей в этот день наказы на совершение сделок, т. е. примерно по пятьдесят человек. Они стоят толпой перед возвышением, на котором находится специальный служащий биржи — котировщик.

Биржевой сеанс начинается с того, что котировщик объявляет курс предыдущего дня. Так, если накануне те же самые акции «Дассо» шли по 400 фр. за штуку, то котировщик крикнет: «Дассо — 400!» — и запишет эту цифру мелом на большой черной доске. Вслед за этим происходит нечто невообразимое. Вся толпа элегантныx биржевиков внезапно приходит в возбуждение, начинает размахивать руками и кричать. Кажется, что всех биржевиков охватило непреодолимое желание завладеть объявленной акцией и они стараются криками и жестами привлечь к себе внимание котировщика.

Однако, внимательно присмотревшись, заметишь, что биржевики ведут себя довольно однообразно: кто, подняв руку, кричит: «У меня есть!» — кто, протянув руку горизонтально, отвечает: «Беру!» При этом ни те, ни другие не сходят со своих мест.

Так действовать им предписывают правила. Каждый биржевик объявляет, сколько акций он готов взять по объявленной цене (например: «Беру двадцать пять!»), и, вытягивая шею, ищет глазами желающего продать. Котировщик, которому с его эстрады видно все происходящее, размахивает руками, словно дирижирует этим нестройным хором, а в действительности указывая продавцам и покупателям их возможных контрагентов. Отыскав друг друга, продавец и покупатель обмениваются знаками и, прекратив выкрики, делают пометки в своих записных книжках.

Постепенно шум идет на убыль. Слышатся лишь голоса агентов, желающих купить акции. Котировщик уже понял, что спрос превышает предложение, следовательно, цену надо повысить.

Он предложит сначала 401 фр., потом — 402 и т. д. и, наконец, — 410. Гам возобновляется, но через некоторое время звучит лишь одинокий возглас: «У меня есть десять!» Это наименее расторопный из биржевиков предлагает 10 акций, которые не могут быть проданы по 410 фр., поскольку предложение (520 штук) превышает спрос (510). Таков финал биржевой какофонии. Котировщик видит, что кривые спроса и предложения пересеклись, и объявляет, что курс равняется 410 фр., подчеркивая мелом эту цифру на доске. По этому курсу будут оформлены все сделки. Неисполненными останутся распоряжения о покупке по более низкой и о продаже по более высокой цене, т. е. ни одной акции не будет приобретено за 380–400 фр., и не будет реализовано за 420–440 фр. (кроме того, останутся непроданными 10 акций, за которые продавцы просили по 410 фр.). Распоряжения этих клиентов будут перенесены на следующий биржевой сеанс. На нем, возможно, соотношение между спросом и предложением окажется более благоприятным либо для продавцов, либо для покупателей. Если и после этого сделки не произойдет, агент предложит не в меру экономным клиентам забрать свои распоряжения или назвать более разумную цену.

Такой порядок определения курса, как во Франции, применяется и во многих других странах, например в Италии и Японии (в Стране восходящего солнца, правда, он действует только для некоторых акций).

Куда как меньше шума на Лондонской бирже! Здешние биржевики разделены на две категории. Одни — брокеры — выступают посредниками вкладчиков, подобно французским агентам. Другие — джобберы — торгуют за собственный счет. Брокер, как и французский агент, получает за свои услуги комиссионное вознаграждение от вкладчиков, а джоббер старается купить бумагу подешевле и перепродать ее подороже — разница и составляет его прибыль. Эти две группы биржевиков не конкурируют между собой, а дополняют друг друга. Лишь брокерам дозволено принимать распоряжения от вкладчиков. Зато выполнять их они могут только через джобберов. Джоббер должен обладать очень крупным собственным капиталом, чтобы вести торговлю за собственный счет.

Джобберы как посредники между брокерами появились в Англии очень давно. В 1694 г. член Королевского общества Джон Хугтон так описывал занятия джоббера: «Этот богатей шныряет между брокерами, которые сидят главным образом… в кофейне Джонатана, а иногда в кофейне Гаррэвея и других кофейнях, и спрашивает у них, как складывается рынок. Получив нужные сведения, он может, если пожелает, помочь брокеру продать или купить определенное количество акций… Затем он пытается свести тех, кто обладает акциями, с теми, кто желает их приобрести, и, если может, устраивает сделку».

Занятия джобберов большого уважения не вызывало уже у старинного автора. Непочтительное отношение к ним закрепилось даже в английском языке. Хотя название «джоббер» произошло от слова «джоб» и может переводиться как «работник», но у него есть второй смысл — «аферист». Такая категоричность со стороны народа не мешает джобберам процветать на финансовой ниве уже три столетия.

Каждый английский джоббер занимается торговлей какими-то определенными бумагами (например, акциями машиностроительной промышленности). Поэтому он хорошо знает спрос и предложение на них.

Получив распоряжение вкладчика на покупку акций какой-нибудь «Смит энд компани лимитед», брокер подойдет на бирже к одному из джобберов, специализирующихся на бумагах этой фирмы, и таинственно спросит: «Как насчет Смита?» Таинственность состоит в том, что брокер не поясняет, что он собирается сделать с акциями: купить их или продать и в каком количестве. Джоббер, который и не ожидал другого к себе отношения, назовет две цифры, например 143 и 145. Это означает, что он готов либо купить акции по 143 пенса за штуку, либо продать их по 145 пенсов.

Предполагается, что при таком порядке объявления цен джоббер не может ни завысить их, ни занизить. Геральды английского финансового капитала поэтому изображают Лондонскую биржу как некий совершенный механизм, обеспечивающий справедливые цены в ходе свободной конкуренции. Послушать их, так брокер ведет себя на бирже наподобие бережливой хозяйки на овощном базаре. Как она обойдет все приливки, выбирая пучок петрушки, так, мол, и брокер не примет сразу решения, выспросит цены у всех джобберов и заключит сделку с тем, кто предлагает наиболее выгодные условия.

Однако представление о конкурирующих между собой джобберах безнадежно устарело. Если в 30-х годах нашего столетия на фондовой бирже Лондона действовало свыше 300 джобберских фирм, то к 1971 г. их число сократилось до 36, а к концу 1974 г. лишь шесть джобберских фирм совершали операции в крупных масштабах. Поскольку каждый джоббер торгует не всеми бумагами, а только некоторыми, брокер может выбирать лишь между двумя-тремя джобберами, а иногда у него нет вообще никакого выбора. К тому же джобберы заключают между собой соглашения об операциях за общий счет, т. е. монополизация достигла предела и на бирже.

Наиболее многочисленная категория членов Нью-Йоркской фондовой биржи, как и Лондонской, — это брокеры. В прошлом торговля шла в основном между ними. Получив распоряжение вкладчика, брокер отправлялся в ту часть биржевого здания, где торговали бумагами данного вида и где уже толпились другие брокеры. Брокер-продавец подыскивал подходящего брокера-покупателя и заключал с ним сделку. Такая процедура требовала много времени. Решение случайно нашел в 1879 г. брокер по имени Бояд, кому собственное увечье помогло, как яблоко Ньютону.

Сломав ногу, Бояд, к тому времени уже богатый и известный брокер, не мог больше свободно передвигаться, но и не хотел распроститься со своей денежной профессией. Он устроил себе стойку на бирже и объявил, что будет помогать другим брокерам. Если брокер не находил в операционном зале подходящего покупателя, он оставлял поручение у «специалиста» Бояда. Бояд дожидался выгодного предложения и заключал сделку. Так предприимчивый Бояд действовал как посредник брокеров, а те делились с ним своим комиссионным вознаграждением. Кроме того, если Бояд не мог сравнительно быстро найти покупателя, то приобретал акции сам в расчете перепродать их впоследствии подороже, т. е. стал одновременно действовать подобно английским джобберам.

Примеру Бояда последовали многие брокеры, которые в новом качестве стали называться «специалистами». Из 523 фирм — членов Нью-Йоркской фондовой биржи только 400 имеют дело с вкладчиками, остались брокерами в обычном понимании, остальные действуют как посредники в сделках между брокерами. Необходимо подчеркнуть, что «специалисты» не боятся конкуренции, так как каждым видом бумаг занимается лишь один из них. Совмещение функций брокеров и джобберов, т. е. работы за собственный счет и по поручению других лиц, дает «специалистам» большие возможности для злоупотреблений. К этому мы еще вернемся.

Далеко не все сделки с ценными бумагами осуществляются на фондовой бирже. Руководители каждой биржи определяют, какие из бумаг могут быть на нее допущены. «Фонды» корпораций удостаиваются этого только в тех случаях, когда их бумаги распространены большим тиражом среди широкого круга вкладчиков. Поэтому акции мелких и средних предприятий не имеют доступа на биржу. В некоторых странах, прежде всего в США, на биржу обычно не попадают облигации, даже если они выпущены крупнейшими корпорациями или государством. В значительной мере объясняется это тем, что у облигаций относительно устойчивый курс, что невыгодно бирже, потому что затрудняет спекуляцию.

Во многих странах существует организованная торговля ценными бумагами и за пределами биржи. Внебиржевая торговля ценными бумагами, покинувшими своих первых владельцев, отличается от биржевой тем, что для нее не установлено определенного места сделок. Это, однако, не означает, что она совершенно беспорядочна и не монополизирована. Зачастую куплю-продажу ведут те же самые биржевики, только не на бирже. Например, во Франции у биржевых агентов имеется монопольное право на всю торговлю «фондами», за исключением впервые выпускаемых бумаг.

Мощный внебиржевый рынок развился в США. Его основное звено именуется «рынком из-за прилавка», потому что продажа и покупка ценных бумаг производится здесь так же, как, скажем, прием и выдача вкладов в сберегательных кассах. Как и на бирже, на этом рынке вкладчик имеет дело с брокером (зачастую этот брокер — член биржи). Сам же брокер покупает (или продает) бумаги для своего клиента у дилеров, т. е. у финансовых учреждений, действующих, как джобберы, за собственный счет.

Дилеры конкурируют между собой и могут предлагать разные цены. Однако начиная с 1971 г. на «рынке из-за прилавка» достигнуто большое организационное единство, которое приближает его по характеру к фондовой бирже.

Все брокеры и дилеры США, работающие «из-за прилавка», соединены с компьютером. И как только какой-либо дилер предлагает новую цену, она регистрируется ЭВМ. Брокеру, получившему распоряжение па покупку или продажу бумаги, достаточно нажать у себя в кабинете кнопку, чтобы на экране телевизора получить информацию о ценах, предлагаемых каждым из дилеров. Брокер выбирает подходящую, звонит дилеру и заключает с ним сделку.

Как правило, «из-за прилавка» в США торгуют акциями сравнительно мелких предприятий. Но здесь можно встретить и бумаги отдельных монополий. Некоторые акции обращаются как на бирже, так и на «рынке из-за прилавка». Тут же продается основная часть облигаций, выпущенных корпорациями и государством.

Словом, современная фондовая биржа — это не весь рынок ценных бумаг, но наиболее важное его звено.

Годовые обороты крупнейших бирж измеряются миллиардами долларов. В 1979 г. на всех американских биржах было продано ценных бумаг на 323 млрд. долл. (только на Нью-Йоркской фондовой бирже — на 248 млрд.), на Токийской бирже (1978 г.) — на 127 млрд. долл., а на Объединенной фондовой бирже Великобритании — на 344 млрд. долл.[7]. Для сравнения скажем, что стоимость всей продукции сельского и лесного хозяйства, охоты и рыболовства в том же году была в этих странах соответственно в 5,3 и 45 раз меньше.

СЕКРЕТЫ СПЕКУЛЯЦИИ

Биржевая стихия

Одно время в американских финансовых кругах рассказывали такую нравоучительную сказку. Жил-был банкир, и было у него три сына. На сочельник в 1915 г. отец позвал их к себе и сказал: «Сыновья! Вы уже большие, ученые, в денежных делах поднаторевшие. Даю каждому из вас по тысяче долларов. Постарайтесь их приумножить. Чтобы после моей смерти в грехах нажитое богатство не пошло по ветру, я оставлю его тому из вас, кто лучше всех распорядится отцовскими деньгами. Идите куда глаза глядят, а через 40 лет возвращайтесь и отчитайтесь».

Сыновья сказали «гуд бай!» и разошлись по разным финансовым дорогам. Все они, дети двадцатого века, знали, что деньги надо вкладывать в ценные бумаги.

Старший брат, которого еще в детстве хвалили за осторожность, купил на свою тысячу государственные облигации, так как знал, что правительство никогда не откажется вернуть долг. Безупречный семьянин, он 40 лет жил на жалованье конторского клерка, а на 50 долларов, проценты по облигациям, покупал рождественские подарки жене и детишкам. В 1956 г. он, как было условлено, вернулся к престарелому отцу, который уже с трудом вставлял ключ в замочную скважину сейфа. Сын вручил родителю облигации и с гордостью сказал, что точно такие же теперь стоят на бирже 1220 долл.

— Верно, — согласился банкир, — только учти инфляцию. На 1220 долларов ты купишь столько же товаров, сколько 40 лет назад на 700. Не сохранил ты отцовские деньги, сынок!

В этот момент в комнату вошел средний сын и молча положил перед отцом пачку акций. Второй банкирский наследник тоже был осторожным человеком, но с большим воображением, чем его старший брат. 40 лет назад он купил на тысячу долларов акции 30 самых мощных корпораций США. Теперь эти акции стоили 9100 долл. и, несмотря на инфляцию, отцовский капитал возрос в 5 с лишним раз.

Глава семейства вознамерился было похвалить среднего сына, когда под окнами послышался скрип тормозов. В окно банкир разглядел улыбающегося младшего сына в роскошном «кадиллаке», с длинной вереницей бронированных автомашин, наполненных деньгами. Сын-последыш тоже в свое время на отцовскую тысячу купил акции. Выждав момент, когда цены на них подскочили, он их продал и приобрел другие, которые стоили дешево. И так поступал постоянно. Например, в 1915 г. он покупал акции автомобильных корпораций, в 1916 г. — металлургических, в 1917 г. — вновь автомобильных, в 1919 г. скупал ценные бумаги универсальных магазинов. К 1956 г. у него было 26 млрд. долл.

Сказка сказкой, но совершенно реально в ней то, что перепродажа ценных бумаг способна приносить баснословные барыши. Поэтому вся история фондовой биржи — это история спекуляций.

«Душа биржи — это спекуляция; без спекуляции… биржа не может выполнять своего истинного народно-хозяйственного назначения… и… вследствие сего правительственная и всякая прочая политика, направленная к искоренению спекуляции на бирже, есть плод печального недоразумения, чтобы не сказать большего»[8], — так писал еще в начале столетия русский буржуазный исследователь Ю. Д. Филипов, влюбленный в фондовую биржу. По-своему он прав: ликвидировать спекуляцию, сохранив фондовую биржу, — столь же бесперспективная затея, как упразднить эксплуатацию в капиталистическом обществе.

При посредстве биржевиков современная фондовая биржа обслуживает громадное число вкладчиков. Для многих, если не большинства, вкладчиков смысл покупки и продажи ценных бумаг — в извлечении курсовой разницы, т. е. в спекуляции. С точки зрения капиталистической морали спекуляция не только не считается злом, а рассматривается даже как добродетель, в коей якобы проявляется дух инициативы. В. П. Гамильтон, бывший издатель газеты американских финансовых кругов «Уолл-стрит джорнэл», патетически заявил в своей книге о бирже: «Я надеюсь, что никогда не наступит такой день, когда спекулятивный инстинкт угаснет в американцах… Когда умрет спекуляция, будет мертва и наша страна».

Ценные бумаги представляют собой идеальный объект для спекуляций.

Если для обычного товара сфера торговли — только этап на пути к потребителю, то ценная бумага может десятилетиями оставаться в торговом обороте, переходя из рук в руки без усушки и утруски. При этом курсы ценных бумаг, особенно акций, то и дело меняются, а чертополох спекуляции расцветает как раз на почве нестабильных цен, что даже лучше, чем непрерывный рост цен.

В самом деле, предположим, за год на какой-то товар, стоивший вначале 100 долл., цена все время повышалась и достигла наконец 120 долл. Сколько сможет заработать спекулянт, купив этот товар в январе и продав в декабре? Очевидно, 20 долл. Иное дело с курсом акций. Скажем, он оценивался в 100 долл. в январе, затем ни разу не превысил этой суммы, зато 5 раз в году опускался до 80 долл. и вновь достигал прежнего уровня. Если спекулянт купит акции по самой дешевой и перепродаст по самой высокой цене, то на каждой операции он заработает по 20 долл., с одной акции за год прикарманит 100 долл.

Отчего зависят курсы и почему они меняются? Прежде всего разберемся с тем, почему может измениться курс облигации. На первый взгляд здесь все ясно. Ведь сколько бы владельцев она ни переменила, каждому приносит ежегодно одинаковый доход. Если это, скажем, пятипроцентная облигация в 1000 долл., значит, выплата процентов составит ровно 50 долл. — ни больше ни меньше. Разве не логично, что ее всегда должны перепродавать строго по номиналу? Оказывается, нет.

Когда первоначальный вкладчик приобрел по номиналу новенькую пятипроцентную облигацию, т. е. отдал в ссуду свои 1000 долл. из расчета 5 процентов годовых, то поступил так не по личной прихоти. Такой была норма ссудного процента в стране.

Если к моменту перепродажи облигации норма ссудного процента повысится, например, вдвое, то никто не захочет купить эту облигацию по номиналу. За те же деньги стало возможным обзавестись десятипроцентной облигацией и получать по ней ежегодно уже не 50, а 100 долл. Но это еще не значит, что старая облигация подешевела вдвое ниже номинала. Ведь сохранив ее до погашения, покупатель к процентам получит и ее нарицательную стоимость. При условии, что до погашения остается 12 месяцев, ее курс будет исчисляться в 955 долл. Затратив эту сумму и получив вместо нее через год 1000 долл., владелец «заработает» с учетом процента в 50 долл. 95 долл., т. е. одну десятую часть на вложенный капитал. Если же облигация подлежит погашению не через один, а через три года, она оценивается лишь в 876 долл.

Другой вариант: норма ссудного процента не повысилась, а понизилась, скажем, до 3 процентов. Тогда курс облигации, у которой погашение через год, равнялся бы 1019 долл., а погашаемой через три года — 1056 долл.

Курс акции формируется иначе.

Номинал акции не оказывает никакого влияния на ее курс. Ведь в отличие от облигации она не подлежит погашению. Ценность акции — в ее способности приносить дивиденды. Если номиналы акций у одной компании 1000, а у другой 2500 долл., а годовой дивиденд одинаков — 50 долл., то для их обладателя эти акции совершенно равнозначны и продаются по одной цене. Когда покупатель считает приемлемой нормой прибыли на свой капитал 10 процентов годовых, за каждую из акций он заплатит по 500 долл., потому что 10 процентов от этой суммы и есть 50 долл. Теоретически курс акции должен определяться по формуле: , где а — сумма годового дивиденда, а в — приемлемая для покупателя норма прибыли.

Представление капиталиста о «приемлемой» норме прибыли — не просто плод его воображения. Приобретение акции — лишь один из путей умножения денежного капитала. Чего проще было бы купить облигацию, получая по ней ссудный процент! Если норма ссудного процента в стране держится на уровне 5 процентов, то, по мнению капиталиста, это и есть минимальная норма прибыли. Поэтому он сочтет выгодным вложить свой капитал в акцию, лишь когда норма прибыли составит 10 процентов. Пятипроцентную разницу он считает «платой за страх», так как всегда существует опасность того, что фактический дивиденд по акции окажется гораздо ниже ожидаемого. Приобретая акцию другой корпорации, где меньше риск сокращения дивиденда, капиталист может согласиться на восьмипроцентную норму прибыли. Его устроит и еще более низкий доход, который дает привилегированная акция, потому что дивиденд по ней — почти такая же постоянная величина, как процент по облигации.

Итак, приемлемая для покупателя акции норма прибыли — это все та же норма ссудного процента с надбавкой за риск.

С помощью приведенной формулы легко подсчитать курс привилегированной акции. Но применение этой элементарной формулы для оценки курса простых акций сопряжено с большими трудностями.

Действительно, как узнать размер дивиденда, который должен стоять в числителе дроби? Вкладчику может быть известно, каким был дивиденд по акции в прошлом году, пять или десять лет назад, но извлечь практическую пользу из такой информации почти так же трудно, как утолить голод съеденным вчера обедом. Для большинства вкладчиков сведения о будущем размере дивиденда — это тайна за семью печатями. Истинное положение дел в корпорации и ее перспективы известны только директорам и крупнейшим акционерам.

Остальные вкладчики, пытаясь предугадать размер дивиденда, жадно ловят слухи о корпорациях: динамике прибылей, заказах на продукцию и т. п. Руководствуясь этими «сведениями», все вкладчики одновременно начинают скупать или продавать акции. Это зачастую ведет к изменению курса в гораздо большей степени, чем оправдано самим состоянием дел в корпорации. Французский специалист Гастон Дэфоссэ совершенно справедливо отмечает, что «биржа всегда переоценивает как опасности, так и благоприятные перспективы».

Если корпорация регулярно увеличивает дивиденды, вкладчик это обычно истолковывает как некие гарантии на будущее. И курсы растут быстрее, чем дивиденды (при систематическом сокращении дивидендов курс, разумеется, стремительно падает). Например, с 1962 по 1967 гг. по акциям американской корпорации «Солитрон» дивиденды выросли в 21 раз, а сам курс акций за то же время — в 250 раз. Таким образом, затратив на несколько десятков акций «Солитрона» в 1962 г. всего 4 тыс. долл., через пять лет можно было стать миллионером.

Обогащая одних и разоряя других, цена акций может резко отклониться от обычного уровня всего на несколько дней или даже часов. Но и этого достаточно для гибели неудачников, втянутых в трясину биржевых махинаций. Нередко курсы изменяются совершенно независимо от каких-либо событий в сфере производства.

Однажды, например, резко обесценились акции американской корпорации «Моторола», занимающейся производством цветных телевизоров. Норма ссудного процента в стране не менялась, и дела в корпорации шли даже лучше, чем в прошлом. Что же послужило причиной падения курса акций? Незадолго до случившегося вкладчики составили неоправданно оптимистическое представление о положении дел в корпорации и надеялись, что ее прибыли сильно вырастут, что даст дивиденд по 8 долл. на акцию. Соответственно курс акции достиг 140 долл. Председатель правления «Моторолы» в своем выступлении сообщил, что дела корпорации действительно идут хорошо и ожидается дивиденд по 5,5–6 долл. Тысячи мелких вкладчиков восприняли это сообщение как ушат холодной воды на голову и дружно бросились сбывать акции. Желающих купить акции вообще не нашлось, и биржевой «специалист», начавший свой рабочий день в 10 часов, вскоре был вынужден прекратить операции с акциями «Моторолы». В 15 час. 29 мин. он, как боксер, поднявшийся из нокдауна, возобновил торговлю. Зато теперь эти же акции шли уже по 119 долл. за штуку. За 5 час. 29 мин. биржевая стоимость всех акций «Моторолы» уменьшилась на 114 млн. долл., хотя никаких потрясений в корпорации, а тем более в стране не произошло.

В период экономических потрясений курсовые колебания в общенациональных масштабах порой достигают колоссальных размеров. Так, в Англии с мая 1972 г. до января 1975 г. биржевая стоимость всех акций уменьшилась на три четверти, но затем уже через три недели она выросла на 73 процента, а к июню 1975 г. была уже почти в 2 с половиной раза выше, чем в начале года.

Рыночная стоимость акций, допущенных на Нью-Йоркскую фондовую биржу, сократилась с 872 млрд. долл. в конце 1972 г. до 511 млрд. в декабре 1974 г., а к концу 1976 г. вновь подпрыгнула до 858 млрд.

Когда происходит такое общее падение курсов, обстановку на бирже характеризуют словом «крах». Понятно, что вкладчики, которые по тем или иным причинам продают свои бумаги в этот период, терпят убытки.

До сих пор непревзойденным остается биржевый крах в США во время «великого» кризиса 1929–1933 гг. С сентября 1929 г. по июль 1932 г. курсы основных промышленных акций снизились в среднем в 9,3 раза, а железных дорог — в 14,3 раза. Акции некоторых крупнейших монополий обесценились и того больше. Например, цена акций «Анаконды» (добыча меди) уменьшилась в 47 раз. Говорят, что американцы — большие любители статистики — подсчитали, сколько людей, разоренных тогда на бирже, вынуждены были перейти из лимузинов в метро, сколько отказались от дорогостоящих развлечений, сколько покончили самоубийством. Один англичанин, бывший в те дни в Нью-Йорке, рассказывает, что, когда он попросил гостиничный номер на верхнем этаже небоскреба, служащий вежливо осведомился: «Вам для чего комната: переночевать или выброситься из окна?»

Конечно, деньги на бирже не исчезают бесследно: если один проиграл, выиграл другой. Знаменательно, что, как правило, теряют в биржевой игре одни и те же и находят — тоже.

Крупнейшие капиталисты получают на бирже в виде курсовой разницы громадные барыши, именуемые учредительской прибылью.

Дело в том, что почти любую корпорацию учреждает небольшое число финансистов. Они затем часть своих акций пускают в широкую продажу. Прибыль предприятия, выраженная в процентах к его капиталу, обычно бывает больше, чем по норме прибыли, на которую соглашается большинство вкладчиков. Поэтому учредители могут продавать свои акции дороже номинала.

Предположим, что корпорация выпустила на 50 млн. долл. простых акций. Если годовой дивиденд, выплачиваемый корпорацией, достигнет 20 процентов номинала, а рядовые вкладчики считают нормальной десятипроцентную прибыль, то стоимость акций будет вдвое выше номинала. Если бы учредители решили продать все свои акции, они выручили бы 100 млн. долл., из которых 50 млн. ушли бы на погашение первоначальных затрат, а 50 млн. образовали бы их прибыль. Однако, как правило, учредители не продают всех акций; они пускают на биржу лишь такую часть акций, которая не грозит потерей контрольных позиций в корпорации, и получают учредительскую прибыль только на эту часть. Если бы в данном примере они реализовали половину акций, их учредительская прибыль составила бы 25 млн. долл.

Не всегда эту прибыль получают именно основатели корпораций. Зачастую финансисты приобретают уже действующее предприятие, затем при помощи рекламы или организационных мероприятий добиваются резкого увеличения его оборотов, после чего продают акции на бирже по ценам, обеспечивающим им высокую учредительскую прибыль.

Для получения максимальной учредительской прибыли хозяева корпораций умело провоцируют временный рост курсов акций, распространяя ложную информацию, представляющую положение дел в розовом свете. Так было всегда, с первых дней существования акционерной формы собственности.

Поучителен пример одной из первых французских акционерных компаний — компании «Миссисипи». Эта компания была основана во Франции в 1717 г. для колонизации Луизианы в Северной Америке. Чтобы привлечь капитал, ее основатель французский министр финансов Джон Ло умело организовал и направлял пропаганду в пользу своего предприятия. Во Франции рассказывали чудеса о таинственной, далекой Америке: говорили о несметных сокровищах, об идиллических пейзажах, о туземцах, отдающих золотые трубки за глоток водки и стеклянные бусы. Говорили даже, что где-то на берегу реки Арканзас находится изумрудная скала и что компания объявила награду тому, кто укажет ее точное местонахождение. Под влиянием этих россказней обладатели капиталов буквально сгорали от желания ссудить их компании. Богачам-провинциалам приходилось по нескольку недель ждать очереди на дилижанс, чтобы приехать в Париж для покупки акций. В декабре 1719 г. курс акций компании «Миссисипи» превысил номинал в 36 раз, но через 11 месяцев цены уменьшились в 450 раз, а не в меру изобретательный министр финансов бежал за границу, подальше от разоренных акционеров.

Теперь, конечно, никого не проведешь на историях об изумрудной горе. Для одурачивания публики используются более хитроумные способы.

В 1973 г. американские вкладчики были ошеломлены, узнав, что корпорация «Эквити фандинг», которая с основания в 1960 г. за одно десятилетие выдвинулась в ряд крупнейших финансовых учреждений, в один прекрасный день лопнула как мыльный пузырь. «Эквити фандинг» выпустила свыше 8 млн. акций. Они пользовались огромным спросом, поскольку корпорация платила приличные дивиденды. Биржевая стоимость всех ее акций временами достигала 650 млн. долл. (по 80 долл. за штуку), а между тем их фактическая ценность оказалась близкой к нулю. Среди надутых покупателей акций были не только простые вкладчики, но и ряд финансовых организаций (например, Фонд Форда) и столь искушенный в тонкостях капиталистической экономики Принстонский университет.

Каким же образом руководителям корпорации удавалось 12 лет мистифицировать покупателей акций и даже платить дивиденды?

«Эквити фандинг» проводила операции по страхованию жизни, но действовала фактически в качестве посредника. В соответствии с широко распространенной практикой она передавала взносы с застрахованных людей (а вместе с ними и обязательства перед клиентурой) другим страховым учреждениям в порядке так называемого «перестрахования». Надо сказать, что операции по страхованию жизни очень заманчивы для предпринимателей. Ведь страхование заключается на 10–20 лет, и все это время человек платит взносы. Самое трудное — найти и убедить клиента сделать первый взнос, а уж после этого он сам аккуратно вносит деньги, так как в противном случае договор о страховании с ним расторгается, а у страхового учреждения за здорово живешь остается часть выплаченных им взносов. Чтобы заманить клиента, в первом году страховые фирмы начисляют посредникам комиссионное вознаграждение, превышающее годовой страховой взнос. Так, если клиент вносит 1000, то посредник получает 1500 долл. Зато в последующие годы страховое учреждение не так щедро платит посреднику — по 100 долл., получая по 1000 долл. от заключившего соглашение. Следовательно, за десятилетие всех комиссионных наберется 24 процента.

Учредители «Эквити фандинг» решили, что при существующей системе страхования вообще незачем искать клиентов. Корпорация просто сообщала страховому учреждению, что некто мистер Смит застраховал свою жизнь на 10 лет, заплатил в первом году 1000 долл., переводила эту сумму страховому учреждению и получала от него взамен 1500 долл. В следующем году «Эквити фандинг» уведомляла фирму, что несообразительный Смит отказался от своего намерения и больше не платит денег, но зато заключили договоры о страховании мифические мистер Браун и мистер Уайт, каждый из которых заплатил по 1000 долл., и т. д. Прибыли «Эквити фандинг» росли как снежный ком, а курс ее акций — еще быстрее.

Поскольку акции «Эквити фандинг» пользовались большим спросом на Нью-Йоркской фондовой бирже, руководители корпорации без труда часть их обменяли на акции других, вполне солидных предприятий. Так образовалась целая финансовая группа корпораций во главе с «Эквити фандинг». К 1973 г. в эту группу входили три страховые компании, три инвестиционных фонда и два банка, компании по разведке нефти и разведению скота. В Калифорнии ей принадлежало 20 комплексов жилых домов.

Основная цель махинаций «Эквити фандинг» состояла в том, чтобы ее учредители могли погреть руки на продаже акций, которые им ничего не стоили. Только президент корпорации Голдбум, кстати, ежегодно клавший в свой карман 250–300 тыс. долл. жалованья и премии, успел сбыть на бирже 250 тыс. акций, заработав 10 млн. долл. Его состояние, включая участие в других корпорациях группы «Эквити фандинг», к моменту разоблачения исчислялось в 30 млн. долл.

Простые акции — основной объект биржевой спекуляции. Привилегированные акции, а тем более облигации не дают такого простора для азартной игры, потому что приносят своим владельцам твердые доходы. Обычно их курсы не знают резких изменений. Однако амплитуда колебаний твердопроцентных бумаг может стать очень большой, если пошатнется вера вкладчиков в должника. Такое случается даже с государственными облигациями.

Например, в конце 40-х годов большие возможности для спекулятивной наживы дали итальянские твердопроцентные бумаги. Это были облигации, которые итальянское правительство выпустило в 1947 г. в обмен на облигации многочисленных довоенных займов. В то время политическая обстановка на Апеннинском полуострове была напряженной. Иностранные финансисты боялись, что парламентские выборы в Италии приведут к власти левые партии, и не решались покупать итальянские бумаги. На Нью-Йоркской фондовой бирже курс новых итальянских облигаций равнялся 12–14 процентам номинала. По мере того как становилось ясно, что история дала отсрочку итальянской буржуазии, что ей удалось удержать бразды правления в стране, курс повышался и менее чем за год вырос в 5–6 раз.

Неустойчивость биржевой конъюнктуры после второй мировой войны стала еще более заметной, чем прежде. Это объясняют, в частности, поведением банков, инвестиционных фондов, страховых компаний и других финансовых учреждений. Раньше большинство ценных бумаг находилось в руках частных лиц, каждый из владельцев располагал сравнительно небольшим пакетом. Поэтому на бирже сталкивались многочисленные взаимоуравновешивающие силы. В послевоенную пору хозяевами многих бумаг оказались финансовые учреждения. Продажа или покупка миллионов штук акций какой-нибудь крупной финансовой фирмой очень резко влияет на курсы ценных бумаг.

Не имея возможности разобраться в беспорядочном движении курсов, а тем более повлиять на них, большинство акционеров чувствуют себя в биржевой игре, как на плоту в бушующем океане: то взлетая на гребень, то падая между волнами.

Финансовые хироманты

В странах с большим биржевым оборотом появилась особая профессия финансовых экспертов, которые пытаются предсказывать движение курсов на бирже. В США Федерация финансовых экспертов объединяет 11 тыс. человек. На каждый вид акций, допущенных на американские биржи, приходится, таким образом, по три эксперта. Они осуществляют, так сказать, «научное обеспечение» спекуляции. За соответствующее вознаграждение эксперты сообщают своим клиентам, каким, по их мнению, будет курс на ту или иную бумагу, в какой момент выгоднее купить либо продать.

Однако очень часто пророчества экспертов бывают и ошибочны и противоречивы. Единых методологических принципов биржевого анализа не существует. В основном эксперты разбиты на две группы: фундаменталистов и графологов. Для фундаменталистов графологи — это заблудшие в потемках язычники. Графологи же в свою очередь убеждены, что именно им открыты тайны биржевого мироздания.

Общетеоретические посылки фундаменталистов таковы. Они утверждают, что при исчислении будущего курса акции надо учитывать основополагающие факторы: динамику производства, наличие рынков сбыта, норму ссудного процента и т. п. Однако таким путем определишь скорее идеальный вариант, каким «надлежит» быть курсу, а не каким он окажется в действительности. Фундаменталисты, пользуясь солидным математическим аппаратом, толково объясняют, почему курс менялся в ту или другую сторону в прошлом. Они даже могут иногда довольно хорошо предвидеть эволюцию в ценах на длительную перспективу. Но обычно бессильны предугадывать краткосрочные колебания курсов.

Графологи, отказываясь от исследования глубинных экономических процессов, пытаются предсказывать будущие изменения курса по его эволюции в прошлом. Графологи убеждены, что у курса каждой акции существуют «потолок» и «пол». По их утверждениям, если курс преодолел «потолок», то он взмоет к заоблачным высотам (следовательно, самое время покупать эти акции, чтобы потом с выгодой перепродать). Если цена падает, «валится сквозь пол», то уж это надолго (значит, надо избавляться от таких акций, пока не поздно).

Поверхностность графологической теории очевидна. Но верно и то, что постоянно ошибаться в предсказаниях невозможно. Пусть графолог будет советовать всем спекулянтам только покупать или только продавать бумаги, ему же гарантирован частичный успех — как и человеку, который угадывая, на какую сторону упадет монета, постоянно повторяет «орел!».

Некоторые специалисты утверждают, что на бирже надо именно так себя и вести. По их словам, шансы ошибиться и оказаться правым у вкладчика равны, поэтому надо действовать наугад, полагаясь на математический закон вероятности. В этом случае, по крайней мере, исключается опасность того, что, пользуясь неправильной методологией, вкладчик все время будет ошибаться. В американском конгрессе даже ставился эксперимент для проверки этой теории. Ее защитник Мак-Инайр на заседание сенатской комиссии по ценным бумагам и биржам принес газету «Уоллстрит джорнал» с перечнем акций, а также стрелы, какими развлекаются американские ребятишки, швыряя их в мишень. Прикрепив газету к стене, Мак-Инайр с приличного расстояния стал метать в нее стрелы. Оказалось, что портфель, составленный из акций, в названия которых попали стрелы, был бы лучше, чем у подавляющего большинства инвестиционных фондов.

Впрочем, теория случайного выбора ценных бумаг имеет сторонников главным образом среди университетских профессоров и шутников. Финансовые эксперты не могут с нею согласиться, так как иначе им пришлось бы признать абсурдность своих занятий. Неприемлема она и для самих спекулянтов: какой смысл спекулировать, если нет шансов на выигрыш?

«Быки» против «медведей»

Одной колодой карт можно играть в глуповатое «очко», хитроумный преферанс и доступный немногим картежникам бридж. Обладая пакетом ценных бумаг, тоже можно вести различные «игры» на фондовой бирже. Столетиями операционная техника оттачивалась здесь на потребу спекулянтам, изобретались разнообразные виды сделок купли-продажи.

В биржевых сделках различают кассовые и срочные.

При кассовых ценные бумаги переходят к покупателю немедленно, и он оплачивает их, так сказать, не отходя от кассы. Правда, коль скоро ни бумаги, ни деньги на биржу не доставляются, выполнение обязательств сторонами на практике требует некоторого времени, но совсем непродолжительного — дня-другого.

По условиям срочных сделок продавец передает ценные бумаги, а покупатель оплачивает их не сразу, а спустя определенный срок. Например, на французских биржах расчеты по твердым срочным сделкам (ниже мы объясним отличие твердых сделок от условных) осуществляются 1 раз в месяц, а на Лондонской— дважды. Срочные сделки очень распространены на биржах Франции, Бельгии, Швейцарии. В Англии биржевые сделки вообще бывают только срочными.

Ввиду неустойчивости биржевых курсов вполне может случиться, что в момент выполнения обязательств по срочной сделке курс будет вовсе не тем, что при ее заключении. Это обстоятельство используется спекулянтами.

Предположим, что французский рантье Дюпон, желая выгодно пристроить деньжонки, которые приросли к его капиталу, дал распоряжение биржевому агенту на покупку 1 октября 100 акций компании «Эр ликид» по 200 фр. за штуку. Агент заключил срочную сделку, сообщив своему клиенту, что она подлежит выполнению 30 октября, как и все твердые срочные сделки этого месяца. Представим себе далее, что, просматривая биржевые ведомости, месье Дюпон обнаруживает: акции «Эр ликид» пошли на повышение и 20 октября могут быть проданы уже по 250 фр. за штуку. Если он твердо решил стать акционером «Эр ликид», такое открытие ничего не изменит в его поведении, но если в сердце месье живет жажда быстрой наживы, он попросит агента о второй срочной сделке — на этот раз не на покупку, а на продажу 100 акций. Ведь срок выполнения обеих сделок один и тот же (30 октября). В день расплаты в кармане у предприимчивого рантье окажется (без учета налогов и комиссионного вознаграждения):

Выручка от продажи 100 акций по курсу 250 фр. 25 000 фр.
Минус затраты на приобретение 100 акций по курсу 200 фр. 20 000 фр.
Прибыль 5 000 фр.

Перекачивание воздуха в звонкую монету столь увлекательно, что в следующий раз тот же месье Дюпон выйдет на биржу без всякого капитала с единственным намерением вновь заработать на курсовой разнице. Ну а если фортуна отвернется от него? Если, обязавшись выкупить акции, он не сможет их выгодно перепродать в течение месяца? Скорее всего он попросит своего агента устроить ему репорт.

Операциями репорта на бирже занимаются, как правило, банки. Репорт — это своеобразная кредитная сделка. Она состоит в том, что банк под залог акций, от которых незадачливый спекулянт не смог освободиться с выгодой для себя, дает ему заем, позволяя тем самым расплатиться с продавцом, при условии, что ровно через месяц спекулянт погасит долг перед банком. Банк взимает за репорт плату, как и по другим кредитным операциям (например, 5–6 процентов годовых). Спекулянт получает передышку в виде репорта, но через месяц ему все же придется забирать акции и расплачиваться за них. Если и к этому времени не удастся их перепродать, оформляется репорт еще на один месяц и т. д.

Не обязательно начинать дело с покупки бумаг. Если спекулянт убежден, что бумаги подешевеют, он заключает срочную сделку на их продажу, не имея в наличии ни одной. До дня расчетов еще есть время добыть эти бумаги. Например, спекулянт может пообещать через месяц 100 акций «Эр ликид» по 250 фр., хотя ими не обладает. Он надеется, что через несколько дней курс упадет, и тогда заключает обратную срочную сделку — на покупку акций по 200 фр. Если его расчеты оправдываются, то в день расплаты каждая акция даст ему по 50 фр. прибыли, а всего — 5 тыс. фр. Если же после заключения сделки цены будут расти, спекулянт понесет убыток, так как ему придется покупать акции, скажем, по 300 фр. за штуку, чтобы передать их по 250 фр. Чтобы выйти из положения, спекулянт может воспользоваться депортом — взять на бирже такие же акции на один месяц взаймы. Понятно, через месяц ему все же придется расплатиться за них, если не будет оформлена отсрочка.

Депорт и репорт при счастливом стечении обстоятельств могут, конечно, выручить спекулянта, но весьма вероятно, что все произойдет и наоборот. Повторив подряд несколько раз операцию депорта (или репорта), спекулянт попадает в положение картежника, который знает, что сможет отыграться лишь в случае невообразимого везения.

На биржевом жаргоне англоязычных стран спекулянты, строящие свои планы на падении курса бумаг, называются «медведями». Те же, кто играет на повышении цен, именуются «быками». В свирепости они нисколько не уступают друг другу. Биржевиков, ведущих смертельный бой ради наживы, ничуть не обижают эти клички. В здании Нью-Йоркской фондовой биржи даже была установлена бронзовая скульптура, изображающая схватку быка с медведем.

В своем противоборстве «быки» и «медведи» используют как весь набор хитроумных средств, предоставленных им биржей в законном порядке, так и уголовно наказуемые приемы.

В прошлом веке американский мультимиллионер и железнодорожный магнат Корнелиус Вандербильт разыграл биржевую партию, которая стала хрестоматийной, потому что хорошо иллюстрирует технику спекуляции ценными бумагами и биржевые нравы.

Вандербильт получил от нью-йоркского муниципалитета лицензию на сооружение железной дороги, которая должна была удовлетворить транспортные потребности бурно растущего города. Вандербильт основал корпорацию для строительства дороги и, заручившись контрольным пакетом акций, возглавил предприятие. Остальные акции попали на фондовую биржу и высоко там котировались. Судя по тому, как шли ее дела, корпорации было уготовано блестящее будущее. Тем временем группа аферистов, в которую вошли несколько финансистов и ответственных сотрудников муниципалитета, замыслила коварство. Заговорщики стали продавать акции корпорации Вандербильта. Акций у них фактически не было, но они обещали, что представят бумаги в означенный срок покупателям. Мошенники предполагали добиться того, чтобы муниципалитет аннулировал лицензию на строительство железной дороги. Тогда, рассуждали они, если это произойдет до срока выполнения сделки, то курс акций Вандербильта рухнет, и их удастся приобрести на бирже чуть ли не даром. Им действительно удалось аннулировать лицензию, но, к изумлению мошенников, акции продолжали дорожать. Вандербильт оказался хитрее. Это он, действуя через подставных лиц, покупал на бирже акции. Он знал, что скупил уже весь выпуск и что его противники нигде не найдут в нужный момент ни одной акции. Когда пришло время передавать Вандербильту акции, заговорщики могли купить их только у него самого. Понятно, он назначил совершенно неслыханную цену — тем более несуразную, что корпорация была обречена на гибель. Все заговорщики разорились дотла, и это было для них страшнее уголовного наказания, на котором Вандербильт не настаивал.

В некоторых странах наряду с твердыми, т. е. обязательными для исполнения, срочными сделками заключаются условные. Одна из их разновидностей — срочная сделка с премией. Покупатель может отказаться от ценных бумаг в день исполнения сделки. Такое право он оплачивает продавцу особой премией, размер которой определяется заранее.

Например, оформлена сделка на 100 акций по 200 фр. (из которых 10 фр. — премия). В день исполнения сделки покупатель либо получит 100 акций за 20 тыс. фр., либо откажется от них, уплатив 1000 фр. премии, т. е. по 10 фр. за каждую акцию. Покупатель предпочтет расход на премию, если к моменту расплаты акция за наличный расчет будет стоить 180 фр. Ему выгоднее купить 100 акций в кассе за 18 тыс. фр. Даже с учетом премии он израсходует 19 тыс. фр., т. е. на 1000 фр. меньше, чем потребовалось бы для выкупа акций по 200 фр.

Время с момента заключения до исполнения сделок с премией зависит от соглашения сторон и достигает шести — девяти месяцев. Легко представить себе, как сильно может измениться курс за этот срок.

Сделки с премией привлекают покупателей тем, что позволяют заранее ограничить возможные убытки. Спекулянту-покупателю в качестве первоначального капитала достаточна сумма, равная премии: в худшем случае он потеряет ее, а при везении расплатится за бумаги выручкой от их перепродажи. Миссию продавцов в сделках с премией с удовольствием берут на себя финансисты, обладающие крупными портфелями ценных бумаг. Поскольку такие лица лучше других предвидят динамику курсов, то нормальный исход сделки для них — не продажа бумаг, а получение премии. Следовательно, они собирают два урожая с одного капитала: первый раз в виде дивидендов, а второй — на бирже, в форме премии. Но зачастую «продавцами» по сделкам с премией бывают и спекулянты, не имеющие необходимых бумаг.

Другой разновидностью условных срочных сделок является сделка с опционом, т. е. с правом выбора. Покупатель платит продавцу определенное вознаграждение авансом, чтобы в любой момент в пределах установленного срока (например, девяти месяцев) купить у него такое-то количество акций по заранее обусловленной цене. Воспользуется он этим правом, конечно, только в том случае, если курс акций по кассовым сделкам превысит ту сумму, которая обусловлена сделкой с опционом.

Предположим, что в октябре была заключена сделка с опционом, предусматривающая приобретение 100 акций компании «Эр ликид» по 200 фр. за штуку до мая следующего года. При заключении сделки покупатель (вернее, потенциальный покупатель) уплатит вознаграждение, скажем, по 35 фр. на одну акцию, а затем начнет терпеливо, как кошка перед мышиной норкой, следить за биржевой конъюнктурой. Если он заметит, что цена акций «Эр ликид» по кассовым сделкам поднялась до 250 фр., то сообщает продавцу, что берет свои 100 акций, и тут же продаст их на бирже за наличный расчет. Все эти операции можно представить следующим образом:

Выручка от перепродажи акций (250 фр.×100) 25 000 фр.
Вознаграждение, уплаченное продавцу (35 фр.×100) 3 500 фр.
Расходы по выкупу акций (200 фр.×100) 20 000 фр.
Прибыль 1 500 фр.

Если же за все время действия договора курс по кассовым сделкам ни разу не превзойдет цены, указанной при заключении срочной сделки, покупатель вообще не станет брать акции и попросту потеряет ранее уплаченные 3500 фр.

По сделке с опционом право выбора может приобрести не только покупатель, но и продавец. Например, продавец, заплатив авансом покупателю (а не получив с него) по 35 фр. с акции, приобрел право продать ему в любой момент в пределах девяти месяцев 100 акций по 250 фр. Продавец воспользуется своим правом, только когда сам сможет купить акции дешевле.

Встречаются и такие сделки, которые заранее не определяют, кто в «игре» будет продавцом, а кто покупателем. Это стеллажные сделки. Один из ее участников, уплатив авансом некоторое вознаграждение другому, приобретает право в какой-то период по своему выбору купить или продать бумаги. Абсурд? Только на первый взгляд.

Предположим, что один спекулянт, заплатив другому вознаграждение (для простоты не будем уточнять размер суммы), приобрел на девять месяцев право купить акции компании «Мишлен» по 1260 фр. за штуку или, наоборот, продать их по 1050 фр. Возможно, в этот период курс акций по кассовым биржевым сделкам превысит 1260 фр. Тогда уплатившему аванс выгодно использовать свое право на покупку акций, чтобы тут же их перепродать, например, по 1400 фр. Но, допустим, цена сильно упадет. Прямой резон первому спекулянту по стеллажной сделке продать акции и получить за каждую по 1050 фр., уплатив лишь 1000 или 900 фр.

В стеллажной сделке спекулятивный характер биржевой торговли наиболее очевиден: его участникам наплевать на акции, им совершенно безразлично, что с ними делать, — покупать или продавать, был бы навар!

Во многих странах используются только кассовые сделки. В частности, в США закон запрещает срочные сделки.

Внешне кассовые сделки выглядят совершенно благопристойными, но и они служат спекуляции. Об этом можно судить по коэффициенту оборачиваемости акций, т. е. по отношению курсовой стоимости акций, проданных в течение года на бирже, к курсовой стоимости всех акций, допущенных на эту биржу. Очевидно, что, чем сильнее спекуляция, тем больше коэффициент оборачиваемости. Так, в 1971–1973 гг. коэффициент оборачиваемости на Лондонской бирже оказался сравнительно низким — 0,07, хотя здесь заключаются только срочные сделки. На биржах Бельгии и Франции, которые допускают как срочные, так и кассовые сделки, коэффициент соответственно был выше: 0, 11 и 0,20. В то же время в США, несмотря на официальный запрет срочных сделок, коэффициент оборачиваемости поднялся до 0,20 на Нью-Йоркской фондовой бирже и до 0,35 — на Американской. А в Японии, где срочные сделки хотя и разрешены, но гораздо большее распространение имеют кассовые, этот показатель достиг даже 0,56. Широкий размах спекуляции на биржах, использующих кассовые сделки, объясняется, в частности, тем, что различными уловками биржевики практически превращают их в срочные. Это хорошо видно на примере США.

Американские спекулянты точно следуют требованиям закона, запрещающего срочные операции, и передают покупателям ценные бумаги немедленно — как это положено при кассовых сделках. Правда, зачастую это не собственные бумаги, а полученные взаймы. Поскольку акции, как и деньги, не пахнут, покупателю совершенно безразлично, получает ли он от продавца его акцию № 111111 или взятую взаймы № 111112. Расплата заемными акциями ведет к тому, что кассовая сделка фактически превращается в срочную.

Например, спекулянт, продавший за 25 долл. акцию, которой у него не было, просит ее у владельца таких акций (на практике — биржевого брокера) взаймы. Когда через месяц понадобится возвращать акцию, может статься, что на бирже в это время ей цена 23 долл. Спекулянт зарабатывает 2 долл. Если же курс к моменту расплаты поднимется до 30 долл., спекулянт потеряет 5 долл.

Выгоду из курсовых различий спекулянты извлекают не только во времени, но и в пространстве. Это возможно потому, что торговля некоторыми ценными бумагами ведется сразу в нескольких странах. Причем курсы на разных биржах нередко расходятся. Случается, что акции какой-то международной монополии идут по 5 долл. на биржах Нью-Йорка и по 5,50 долл. на Парижской бирже (здесь курс будет выражен во французской валюте, но пересчитать его в доллары — минутное дело). Осведомленный финансист может воспользоваться разницей в ценах и дать указание биржевикам купить для него 1000 акций в Нью-Йорке и тут же продать их в Париже. Эта предельно простая операция даст прибыли 500 долл. Такие взаимно погашающие сделки называются арбитражными.

Порой заметная курсовая разница между биржами существует сравнительно долго, но иногда — всего несколько часов. Поэтому арбитражер должен действовать молниеносно. Современные средства связи и организация биржевой торговли позволяют это. Так, в США от получения брокером распоряжения клиента до выполнения его на Нью-Йоркской фондовой бирже проходит всего 3 минуты.

Биржевая спекуляция приносит солидные доходы заправилам большого бизнеса. Зная положение дел в своей корпорации, ее руководители почти безошибочно предвидят динамику курсов бумаг и совершают масштабные финансовые операции, не подвергая свой кошелек риску. Так, если они знают, что по годовому балансу корпорации будет выведен убыток, то на бирже они поведут себя «медведями», так как курс акций после публикации баланса обязательно упадет. Наоборот, если предполагается небывалая прибыль, то они смело сыграют на повышении. Ведь цена акций непременно подскочит.

В 1973 г. широкую огласку получили действия одного лондонского финансиста, который, используя служебную информацию, купил акции по 0,62 ф. ст., а продал их по 8,67 ф. ст., т. е. в 14 раз дороже.

Пример жульничества на самом высоком уровне дают события на Нью-Йоркской фондовой бирже в августе 1971 г. Перед этим около четырех месяцев курсы акций непрерывно шли вниз, и среди вкладчиков царил пессимизм. Но внимательный наблюдатель мог бы обнаружить, что в августе, когда курсы упали до самого низкого уровня, крупные кредитно-финансовые учреждения стали скрытно скупать акции, очевидно, уповая на их скорое подорожание. Финансисты не просчитались. Примерно через неделю после этого состоялось выступление президента США Р. Никсона, в котором он объявил о решении администрации «заморозить» заработную плату трудящихся. Атака на трудящихся сулила увеличение прибылей корпораций. Биржа моментально отреагировала на речь президента резким повышением цен на акции. Финансовокредитные учреждения, скупившие перед этим бумаги по низким ценам, оказались в большом выигрыше. Откуда же такая проницательность?

Оказалось, что за неделю до выступления Р. Никсона министр финансов Дж. Коннели провел совершенно секретное совещание с руководством крупнейших корпораций в уединенном, расположенном высоко в горах доме, принадлежащем фирме «Алкоа». Считают, что на этом совершенно секретном совещании министр рассказал о содержании предстоящей речи Р. Никсона. Так финансовые воротилы получили стопроцентную гарантию того, что на бирже будут торжествовать «быки», и присоединились к ним.

Как уже говорилось, на биржах англо-американского типа часть биржевиков (джобберы — в Англии, специалисты — в США) работают за собственный счет и их прибыли целиком складываются из разницы между затратами на покупку бумаг и выручкой от их продажи. Ждать от них непричастности к спекуляции так же бессмысленно, как от волка вегетарианства.

То, что английские джобберы покупают бумаги дешевле, чем продают, известно всем. Но у широкой публики сложились ошибочные представления об их прибыли. Если джоббер соглашается купить акцию за 29, а продать за 30 ф. ст., это вовсе не значит, что его доход равен одному фунту. Джобберы не стремятся уравновесить в течение одного дня все свои покупки и продажи. Они в самых широких масштабах, разумеется избегая огласки, совершают срочные сделки для самих себя. А уж когда несколько джобберов вступят в сговор, то они способны довести курс почти до любого нужного им уровня. Скупив бумаги по искусственно заниженной цене и перепродав их по дутым ценам, джобберы зарабатывают огромные деньги.

В 1964 г. совет Лондонской биржи исключил ряд джобберов, которые провели кампанию такого рода с акциями корпорации «Филипс» (производство электротоваров). За 18 месяцев стоимость ее акций выросла с 20 пенсов до 1,5 ф. ст., т. е. в 18 раз. Подобные меры совету пришлось принимать и в ряде других случаев. Но наказаны бывают только единицы. Причем даже если джоббер изгоняется с биржи, фирма, которой он руководит, сохраняет членство на бирже и может продолжать свое грязное дело. В современных условиях джобберам нередко даже не требуется вступать в сговор, так как операции с рядом ценных бумаг монополизированы одной джобберской фирмой. А конкуренции между специалистами в США вообще не существует.

По правилам американских бирж специалист выступает в двух ипостасях: как представитель вкладчика и как джоббер, перепродающий бумаги для собственной выгоды. Если в первой функции специалист теоретически превыше всего должен ставить интересы вкладчика, то как джоббер он следует принципу: не обманешь — не продашь! Совмещение этих функций одним лицом создает широчайшую основу для злоупотреблений.

При высоких курсах специалисты действуют самым «бескорыстным» образом по отношению к продавцам акций: бумаг для себя они не покупают, а просто помогают сделке, выступая в виде комиссионеров. Какой резон специалистам тратиться на покупку бумаг теперь, когда в недалеком будущем они подешевеют? В этот период специалисты не столько занимаются приобретением, сколько продажей, причем, как правило, бумаг, которых у них еще нет. Как только увеличивается число предложений от специалистов на продажу, так цены на бумаги начинают падать. Вот тут-то специалист держит ухо востро. Курс опустился совсем низко. На подешевевший товар специалист бросается как голавль на мотыля, энергично скупая бумаги. Цены на них снова растут. И все повторяется сначала. В той мере, в какой это не противоречит объективно действующим тенденциям, специалист манипулирует курсом так же легко, как пассажир кнопкой лифта: вверх-вниз, вверх-вниз к нужному этажу.

На Нью-Йоркской фондовой бирже основную часть всех «арендованных» акций продают именно специалисты. Это они раздувают огонь спекуляции. Казалось бы, на биржах французского типа биржевые агенты должны быть безразличны к дурману спекуляции: ведь они продают и покупают бумаги за счет вкладчиков, получая с них комиссионные. Но и тут биржевики активно участвуют в спекулятивных сделках. Известно, что французские биржевики имеют право покупать или продавать бумаги за собственный счет до или после биржевого сеанса. Поэтому лишь несколько часов в сутки агент выступает под личиной беспристрастного арбитра, тогда как остальное время действует как заурядный спекулянт.

КОМУ ЭТО ВЫГОДНО?

На службе монополий

Типично капиталистическая страна Австрия располагает первоклассной промышленностью с развитым машиностроением и металлообработкой, высокоинтенсивным сельским хозяйством. Она получает большие валютные доходы, ежегодно принимая миллионы иностранных туристов, привлеченных неповторимостью красот природы, сокровищами культуры и традиционным гостеприимством. В 1977 г. все произведенные здесь товары и услуги оценивались в 47,9 млрд. долл. Внушительная сумма. Между тем и она меркнет в сравнении с доходами крупных монополий. Так «Дженерал моторз» — американская автомобилестроительная корпорация — от реализации продукции 127 заводов в 46 странах получает свыше 50 млрд. долл., что больше стоимости валового национального продукта Австрии или даже совокупного продукта Греции, Португалии и Ирландии, вместе взятых.

Современный капитализм характеризуется тем, что «исполинские монополии, сосредоточив в своих руках подавляющую часть общественного производства, господствуют над жизнью нации»[9].

Монополии — закономерный продукт свободной конкуренции, действовавшей на ранних этапах капитализма. «Свободная конкуренция, — подчеркивал В. И. Ленин, — порождает концентрацию производства, а эта концентрация на известной ступени своего развития ведет к монополии»[10].

Концентрация производства требует и сосредоточения капитала в монополиях.

Хотя отдельные предприятия монопольного характера возникали уже на заре капитализма, преемственной связи между ними и современными гигантами не существует. Монопольное положение таких образований, как Ост-Индские компании, основывалось на правовых привилегиях и военной силе. В конечном счете в экономике своих стран они играли скромную роль, а хозяйственная деятельность в них ограничивалась главным образом транспортировкой и сбытом товаров. Напротив, могущество современных монополий объясняется не юридическими преимуществами, а тем, что в сфере производства они сконцентрировали такую часть совокупного капитала, которая обеспечивает им господствующие позиции в той или иной отрасли хозяйства.

В капиталистических странах существует громадное число предприятий. Одних только корпораций в США в 1975 г. числилось свыше 2 млн. Однако деятельность большинства из них крайне ограниченна. Только 1,9 тыс. корпораций, менее одной тысячной доли от общего их количества, сосредоточили у себя более 65 процентов всех активов. Именно от этих монополий обычно полностью зависят мелкие предприятия, выполняющие по их заказу отдельные производственные операции (скажем, выпуск деталей к машинам и т. д.). Другая группа некрупных предприятий обосновалась в таких сферах, которые меньше прельщают большой бизнес и где пока отсутствуют объективные потребности в концентрации (ремонт бытовых приборов, например, и т. п.).

Современным монополиям тесно в рамках отдельных отраслей. Американские автомобилестроительные гиганты, к примеру, кроме автомобилей производят сельскохозяйственные и вычислительные машины, электронное оборудование, военную технику. Само представление о предприятии претерпело существенные изменения со времен свободной конкуренции. Тогда это была, как правило, отдельная производственная единица (завод, магазин и т. п.).

Практически только акционерная форма собственности оказалась способной на такую централизацию капитала, которая привела к перерождению капитализма в империализм. Поэтому фондовая биржа, создающая условия для развития корпораций, представляет собой один из главных устоев монополистического капитализма. Еще Ф. Энгельс отмечал, что «биржа изменяет распределение в сторону централизации, в огромной степени ускоряет концентрацию капиталов»[11].

Содействуя непрерывному углублению монополизации, фондовая биржа ставит крупнейшие корпорации в экономически привилегированное положение по сравнению с другими предприятиями.

Достоинство ценных бумаг, как считают их владельцы, в том, что в любой момент их можно обратить в наличные деньги. Эту способность бумаги обретают главным образом на бирже. Но попадают сюда, как указывалось, лишь те из них, которые выпущены супермонополиями и государством. Так, на биржах США могут обращаться в свободной продаже только акции таких корпораций, которые выпускают по крайней мере 1 млн. акций, и то при условии, что прибыль корпорации в предшествующем году превысила 2,5 млн. долл. Только тогда руководство биржи рассмотрит вопрос о том, допускать ли акции на биржу. Особенно трудно определить бумаги на ведущие биржи. К концу 1973 г. на Нью-Йоркской фондовой бирже шла купля-продажа акций 1560 корпораций. Фактически к этому клубу избранных принадлежали только монополии, на чью долю приходилось 40,8 процента всех активов американских корпораций.

Несколько расширяет возможности корпораций внебиржевая торговля. В США «из-за прилавка» продают акции 30–40 тыс. выпусков. Но для хищников помельче закрыта и эта кормушка. Комиссия американского конгресса по ценным бумагам и биржам считает, что не должны иметь доступа ни на какой регулярно действующий рынок акции тех корпораций, где меньше 300 акционеров. Акции 98 процентов корпораций США не обращаются ни на бирже, ни «из-за прилавка». Во Франции в таком положении находится 97 процентов компаний, а в Англии — больше 99 процентов. Человек, желающий продать такие акции, должен самостоятельно найти покупателя.

Доступ на биржу дает монополиям неоценимые преимущества перед мелким и средним капиталом. Если остальные предприятия в финансировании производства должны полагаться на собственные ресурсы и на ограниченные, обремененные различными условиями банковские кредиты, то монополии через биржу получают выход ко всему рынку капиталов. Фактически перед ними, как правило, не стоит проблемы изыскания финансовых ресурсов; задача заключается лишь в их наиболее прибыльном использовании, а это неизбежно ведет к укреплению всевластия монополий.

Транснациональные корпорации на бирже черпают финансовые ресурсы не только из национальных, но и заграничных источников. Их бумаги продаются одновременно на биржах разных стран, что дополнительно усиливает их космополитический характер.

Биржа позволяет в короткие сроки мобилизовать средства для любого самого грязного начинания, если только оно сулит барыши. В частности, биржа играет немалую роль в росте милитаризма. Ведь многим владельцам капитала совершенно безразлично, чем занимается корпорация, акции которой они покупают. Его интересуют только размер дивиденда и возможность выгодной перепродажи бумаг. Между тем военная промышленность — одна из тех отраслей экономики, которая активно поддерживается правящими кругами крупнейших империалистических государств вопреки протестам народов мира. Достаточно сказать, что руководители стран НАТО поклялись увеличивать свои военные бюджеты до конца столетия. Приобретение акций монополий, работающих на войну, становится «надежным» и выгодным способом вложения капитала. Биржевая торговля бумагами производителей оружия расширяет социальную базу военно-промышленного комплекса, приобщая к его интересам весь класс капиталистов.

Мало того, что с развитием корпоративной собственности усиливается эксплуатация трудящихся всем классом капиталистов, — происходит расслоение среди власть имущих. Крайне ограниченная группа крупнейших капиталистов подчиняет своей воле всю жизнь буржуазного общества.

Власть в корпорации принадлежит обладателю контрольного пакета — такой доли акций, которая позволяет полностью контролировать корпорацию и распоряжаться ею. Очевидно, когда один капиталист владеет 51 процентом голосующих акций, он может считать предприятие своим и будет диктовать его политику, назначать директоров, определять размер дивидендов. Обычно же для контроля над монополией не требуется иметь столько акций. Ведь акционеров многие тысячи, подавляющая их часть никогда не присутствует на собраниях. Поэтому можно обойтись значительно меньшим, чем половина, количеством акций, располагая абсолютным большинством голосов на любом собрании.

Заправилы монополий целым рядом приемов искусственно сокращают затраты, необходимые для установления контроля. Например, иногда выпускаются простые акции двух категорий: с правом голоса и без такового. Первые достаются финансистам, а вторые — средней и мелкой буржуазии. На практике бывает достаточно 10–20 процентов акций, чтобы обрести власть над корпорацией, а в некоторых крупнейших американских монополиях для этого довольно и 0,75 процента общего числа акций. Неудивительно, что финансисты, формируя контрольный пакет, готовы при необходимости выложить солидный куш. Такой покупатель подчас для всеобщего сведения объявляет свою цену за акцию. Часто эта сумма значительно превосходит установившийся к этому времени биржевой курс. Так, акционеры фирмы «Луис аллес» в США при скупке их акций корпорацией «Литтон индастриз» получили плату, на 72 процента превышающую биржевой курс.

Затраты на контрольный пакет снижаются благодаря учреждению так называемых холдинговых компаний («холдинг» по-английски означает «держащий»).

Нередко холдинговая компания никакой производственной деятельностью не занимается и существует лишь для того, чтобы держать у себя какую-то часть акций других предприятий. Для контроля над предприятием X с акционерным капиталом в 20 млн. долл. на 51 процент его акций потребуется 10,2 млн. долл. Капиталист может создать холдинговую компанию с капиталом 10,2 млн. долл., но приобрести только 51 процент ее акций, что обойдется ему в 5,2 млн. долл. Остальные акции он продаст другим лицам. Если теперь холдинговая компания израсходует свой капитал на контрольный пакет акций предприятия X, то им фактически будет распоряжаться капиталист, установивший контроль над самой компанией и затративший для этого всего 5,2 млн. долл.

Особенно большую роль холдинговые компании играют в Западной Европе. Так, в Бельгии 24 крупнейшие холдинговые компании владеют 12 процентами совокупного акционерного капитала страны. Кроме того, огромный портфель чужих акций в руках монополий «Юньон миньер» и «Петрофина». Обе они не чисто холдинговые компании — занимаются и промышленным производством. Каждая из холдинговых компаний располагает акциями предприятий самых разных отраслей экономики. Крупнейшая из фирм — «Сосьетэ женераль де Бельжик» хранит ценные бумаги предприятий черной и цветной металлургии, химии, нефтепереработки, электроники, электроэнергетики, горнорудной, бумагоделательной и стекольной промышленности, строительства, сельского хозяйства, транспорта и страхования. Ей принадлежат также другие холдинговые компании и компании, владеющие жилыми домами. Если даже предположить, что для полноты власти над предприятием требуется половина его акций, то под прямым контролем 24 холдинговых компаний оказалась четвертая часть бельгийской экономики.

Таким образом, акционерная форма собственности не только позволяет крупнейшим капиталистам эффективно использовать свои богатства, но и распоряжаться огромной массой чужих капиталов.

Экономическая власть в каждой империалистической стране принадлежит фактически финансовой олигархии — нескольким десяткам богатейших семей.

Буржуазная пропаганда сочинила немало мифов, идеализируя технические или организаторские способности основателей финансовых империй. Однако в действительности колоссальное обогащение, поставившее несколько сот семей над обществом, произошло в основном на фондовой бирже. Ничто не дает столь быстротечного накопления капитала в руках немногих, как операции с ценными бумагами. В курсовой разнице продавец ценных бумаг присваивает авансом ту прибавочную стоимость, которая будет создаваться на предприятии многие годы в будущем.

Предположим, капиталист вложил один миллион в акции какой-то корпорации, которая после этого стала работать настолько успешно, что дает ежегодно до полумиллиона дивидендов. Если норма прибыли, на которую соглашаются вкладчики, равна 5 процентам, то капиталист сможет продать свои акции за 10 млн. Чтобы его капитал достиг такой же величины от приращения к нему дивиденда (без продажи акций), пришлось бы ждать 18 лет.

Деды и отцы нынешних Морганов, Рокфеллеров и других некоронованных монархов Америки свои финансовые империи создали в конце прошлого — первой трети нашего столетия за счет учредительских прибылей от продажи акций по искусственно вздутым ценам. Тогда биржа не знала никакого государственного регулирования. И способ повышения курсов был простым и эффективным, как ограбление банка. Учредитель вступал в сговор с двумя биржевиками и одному из них продавал часть акций своей корпорации. Затем этот биржевик уступал акции другому участнику сговора по более высокой цене. И так они перепродавали акции все дороже и дороже. Акции перелетали от одного к другому, словно мяч на теннисной площадке. У непосвященной публики тем временем складывалось впечатление о небывалом спросе на эти бумаги. Естественно, всем хотелось купить их тоже, курс рос, и тут учредитель сбывал свой пакет.

Одну из крупнейших биржевых махинаций подобного рода провела в начале нашего столетия группа Морганов, когда создала гигантскую металлургическую корпорацию «Юнайтед стейтс стил». Она образовалась от слияния 13 независимых ранее корпораций. Сотни заводов и других предприятий, которые сюда вошли, обеспечили полный производственный цикл — от добычи сырья до изготовления конечной продукции. Капитал «Юнайтед стейтс стил», собранный по подписке на акции и облигации, составил неведомую дотоле величину — 1,4 млрд. долл. Она образовалась путем слияния. Через знаменитого в те времена ловкача брокера Кина группа Морганов продавала на бирже акции до 55 долл. за штуку. Три года спустя, когда ажиотаж улегся и биржевой курс уже примерно отражал фактическую их ценность, акции шли по 8,87 долл. Морганы прикарманили фантастические суммы, настолько большие, что контроль над «Юнайтед стейтс стил» обошелся им почти даром… вернее, всего в 25 млн. долл.

Тот же брокер Кин обеспечил Рокфеллеру и нескольким его партнерам учредительскую прибыль в 20 млн. долл. при создании в 1904 г. корпорации «Амалгамейтед коппер траст». Кусок был настолько жирным, что, когда один из учредителей, полагая, что делает царственный жест, с комиссионными послал брокеру чек на 200 тыс. долл., Кин возвратил подачку, холодно заметив, что он не половой.

На операциях с ценными бумагами нажили богатства и такие более поздние финансовые воротилы, как П. Гетти и Г. Хьюз. Состояние семейства Кеннеди тоже выросло на почве, обильно удобренной биржевыми доходами от спекуляций (отец бывшего президента США Джона Кеннеди был биржевиком и первым руководителем комиссии конгресса по ценным бумагам и биржам).

Хотя с середины 30-х годов биржевые операции подверглись определенной регламентации и некоторые наиболее одиозные проделки стали затруднительны, фондовая биржа остается тем местом, где создаются громадные состояния, обладатели которых теснят старые плутократические династии.

Один из примеров скандального обогащения на бирже — история Чарльза Аллена, чье состояние оценивают в полмиллиарда долларов. В 1956 г. Аллен, еще «рядовой миллионер», прослышал о том, будто владелец малоизвестной корпорации «Синтекс» хочет отделаться от нее по сходной цене. Фирма, казалось, дышала на ладан. Правда, она обладала монополией на добычу в мексиканских джунглях корня, из которого к тому времени только научились готовить противозачаточные таблетки. Аллен, ничего в медицине не смысля, все же смекнул, что это снадобье не залежится в аптеках, спрос на него, вероятно, будет расти. Аллен купил фирму и, чтобы обеспечить себе доступ на биржу в последующем, часть акций «Синтекса» сразу продал, оставив в своем сейфе 500 тыс. бумаг, приобретенных по 2 долл. за штуку. Аллен не ошибся в расчетах. За 16 лет прибыли «Синтекса» выросли в 21 раз, а курс акций — в 300. Продав 350 тыс. акций по такой баснословно высокой цене, Аллен прикарманил многие десятки миллионов долларов. Оставшиеся у него 150 тыс. акций оценивались в 90 млн. долл. Аллен совершил и еще несколько подобных афер.

Операции с ценными бумагами послужили важнейшим средством образования и развития финансового капитала, который, по определению В. И. Ленина, «есть банковский капитал монополистически немногих крупнейших банков, слившийся с капиталом монополистических союзов промышленников»[12]. Банки скупают акции промышленных монополий, те в свою очередь приобретают акции банков. Срастаясь, банковский и промышленный капитал устанавливает общий контроль над экономикой. Взаимное владение акциями — не единственный способ сращивания банковского и промышленного капитала, но это самая проторенная дорога.

Монополизация экономики достигла предела с образованием финансовых групп, в которых переплелись интересы различных олигархических династий. Скажем, в экономике США главные позиции занимают примерно 25 финансовых групп, в Англии и во Франции — 15, в ФРГ и Японии — 10. Всего по три-четыре финансовых союза господствуют в малых высокоразвитых странах Западной Европы — Бельгии, Голландии, Швейцарии, Швеции.

Таким образом, корпоративная форма собственности и порожденная ею фондовая биржа стали важнейшими условиями господства горстки миллиардеров в буржуазном обществе.

За счет трудящихся

Долгое время все ценные бумаги принадлежали крупной и средней буржуазии. Перепродажа, хитроумные биржевые махинации, фантастическое обогащение одних и быстротечное разорение других — все это было уделом капиталистов и не затрагивало непосредственно трудящихся.

В биржевой игре лишь перераспределялись нетрудовые доходы между различными группами капиталистов. Коль скоро трудящиеся не имели никакого отношения к операциям биржи, они не могли ничего потерять на ней в дополнение к тому, что уже отдали капиталисту на производстве. И в ту пору фондовая биржа представляла собой учреждение, в котором капиталисты эксплуатировали «не рабочих, а друг друга»[13]. Однако положение изменилось во второй половине нашего века.

У современного капитализма методы эксплуатации становятся все более изощренными и завуалированными. Вынужденный в ряде случаев идти на частичные уступки трудовому народу, монополистический капитал стремится отобрать у него одной рукой то, что дает другой. По мере роста номинальной заработной платы усиливается эксплуатация трудящихся вне сферы производства, в частности через финансово-кредитную систему. Монополии добрались до сбережений рабочего человека, обратив и их себе на службу.

Корпорации намеренно дробят свой акционерный капитал на микроскопические доли, чтобы приобретение акций стало доступным максимальному числу людей. В США, например, акция стоит в среднем 25–30 долл., а в Японии — всего 300 иен (т. е. примерно 1 долл. США). Это ведет к широкой диффузии акций. Если в 1952 г. в США владели акциями 6,5 млн. человек, то в 1959-м — 12,5, в 1965-м — 20,1 и в 1975-м — 25,3 млн. По разным данным, в начале 70-х годов в Японии числилось 8–10 млн. акционеров, в ФРГ — 5 млн., в Англии — 2–3 млн.

В США тотальное наступление на кошельки трудящихся развернулось через несколько лет после второй мировой войны. Американские газеты были переполнены биржевыми сводками, составленными так, словно они поступают из района боевых действий. Радио и телевидение стали регулярно вести «просветительные» передачи о бирже. Биржевики миллионами тиражировали брошюры и проспекты, обычно распространяя их бесплатно.

Охотясь на рядового вкладчика, финансовая олигархия не только стремится завладеть его сбережениями, но и, втянув в дела монополий, породить у него иллюзию общности интересов с крупной буржуазией, убедить в незыблемости капиталистических порядков, морально узаконить статус рантье.

Жорж Кейт Фанстон, в 1951–1967 гг. президент Нью-Йоркской фондовой биржи, заявил в речи по случаю открытия недели «Инвестируй в Америку»: «Сохранение или падение капитализма прямо зависит от той поддержки, которую он получит от общественности. Такая поддержка придет лишь в том случае, если каждый станет пайщиком капитализма и будет знать, что он пайщик… Цель… состоит в том, чтобы создать нацию акционеров-капиталистов, сделать каждого мужчину и каждую женщину акционером наших крупных корпораций… Нация акционеров — наше сильнейшее оружие против иностранных „измов“, которые иссушали бы наши жизненные силы и в конечном счете отдали бы нас в руки нашего врага, которого мы знаем под именем „коммунизм“. Мы можем до посинения доказывать достоинства капитализма, но одна акция на имя простого человека убедит сильнее, чем все наше ораторское искусство».

Увеличение числа акционеров в империалистических странах дало повод защитникам капиталистического строя выдвинуть теорию о некой «демократизации капитала». По их словам, коль скоро владельцами акций становятся трудящиеся, эксплуатации больше не существует, потому что человек не может эксплуатировать сам себя. Разница между капиталистами и рабочими якобы стирается, потому что рабочие тоже становятся капиталистами — по совместительству, так сказать.

Нужно сразу заметить, что буржуазная пропаганда передергивает факты. В действительности среди акционеров мало и рабочих и крестьян. Даже в самих Соединенных Штатах, представляющих собой образец «демократизации капитала», лишь 2,6 процента рабочих и 0,3 процента фермеров владеют акциями. При этом одному семейству сверхбогачей Дюпонов принадлежит в 10 раз больше акций, чем всем рабочим США. Круг акционеров расширился в послевоенный период главным образом за счет мелкой буржуазии, высокооплачиваемых служащих, интеллигенции. Но независимо от этого, теория «демократизации капитала» несостоятельна в самой своей основе.

Доходы от акций для трудящегося имеют совсем другую природу, чем для капиталиста. В форме дивидендов трудовому человеку возвращается часть стоимости, которая была создана им самим, но не возмещена заработной платой. Поэтому даже если бы все трудящиеся вошли в число акционеров, существо капиталистического строя измениться бы не могло.

Обратим внимание на то соотношение, по какому капитал распределяется среди различных групп акционеров. Если какой-то инженер купит акций на 10 тыс. долл., а капиталист — на 1 млн. долл., то совершенно очевидно, что первый по-прежнему будет жить своим трудом, а второй — доходами на капитал. В подобных пропорциях и распределены на деле акции. Так, в США — той самой стране, где достигнута наибольшая диффузия акций, — в 1972 г. 49,3 процента их находилось у немногочисленной группы семей, составляющих полпроцента всего населения.

Теория «демократизации капитала» основана на ложном постулате, что при огромном числе акционеров никто из них не может установить контроля над корпорацией. В современных условиях власть в корпорации действительно зачастую осуществляют не один, а несколько владельцев акций. Но это свидетельствует лишь о возросших размерах корпораций и общности интересов крупнейшей буржуазии.

В 70-х годах один из комитетов сената США изучал вопрос о концентрации власти в американских корпорациях. Комитет попросил крупнейшие корпорации сообщить ему, какое количество акций находилось в руках 30 главных держателей. Лишь каждая четвертая из опрошенных монополий откликнулась на просьбу высшего законодательного органа страны. Но и те сведения, которые получил сенат, весьма красноречивы. Оказалось, на долю крупнейших 30 акционеров корпорации приходилось, например, 29 процентов акций «Мобил ойл», 32 процента — «Ксерокса», 36 процентов — «Форда мотор», 41 процент — «Крайслера», 49 процентов — «Пан америкэн». Вроде бы незначительной долей 30 этих владельцев распоряжались в акционерном капитале корпорации. «Интернейшнл телеграф энд телефон» — всего 7,5 процента. Но это на первый взгляд. «ИТТ» имела поистине астрономическое число акционеров — 3 009 768. 30 крупных акционеров составляли среди них одну стотысячную часть. И тем не менее их нескольких процентов акций было вполне достаточно для контроля над ИТТ.

Политику диктуют, естественно, основные держатели акций. Рядовой акционер практически здесь бесправен. В первой тысяче американских корпораций 900 председательских или президентских постов (как правило, в каждой корпорации есть председатель и президент) занимают члены семей, у которых акций более чем на 10 млн. долл. А уж если владельцы контрольного пакета акций предпочитают наемного руководителя, значит, он полностью им подотчетен.

То, что значительная часть акций распылена, находится у рядовых акционеров, лишь облегчает финансовой олигархии контроль над корпорациями. Для этого необходим меньший размер капитала. К тому же большинство мелких вкладчиков передают свои акции на хранение в банкитрастовские, т. е. доверительные, отделы). Эти банки собирают для своих клиентов дивиденды и совершают прочие формальности за неискушенных в этом деле вкладчиков. Почти всегда вкладчики доверяют банкам и участие в собраниях акционеров. С точки зрения рядового акционера, банк оказывает ему в этом услугу. Для банков же акции многотысячной клиентуры дают фактическую власть над экономикой без каких-либо собственных затрат.

Скопление акций в трастовских отделах банков временами приводит к самым неожиданным экономическим метаморфозам. Например, в доверительном отделе американского банка «Кливленд траст компани» наряду с акциями других корпораций хранится 35 процентов его собственных акций, принадлежащих мелким акционерам. Руководители банка тем самым получили «карт бланш» акционеров.

Доверительные отделы коммерческих банков США сосредоточили пятую часть всех простых акций, выпущенных в стране. При этом доверительные операции монополизированы небольшим числом банков. Трастовские отделы существуют в 3,1 тыс. банков из 13,5 тыс. Причем половина всех активов сосредоточена в 23 банках, а четвертая часть — в пяти банках. Эти банки, юридически лишь простые поверенные мелких акционеров, повелевают многими корпорациями.

Все более очевидной становится прозорливость В. И. Ленина, который еще в те времена, когда только начиналась диффузия акций, написал: «Профессора, защитники капитализма, болтают об увеличении числа собственников при виде роста числа мелких акционеров. А на деле растет власть (и доход) тузов — миллионеров над капиталом „мелкоты“»[14].

Мало того, что, приобретая ценные бумаги, трудящиеся и мелкая буржуазия предоставляют кредит финансовой олигархии и облегчают ей контроль над экономикой. Зачастую они теряют на бирже свои сбережения, становясь первыми жертвами спекуляции.

При огромных масштабах операций на современной бирже мелкий вкладчик имеет здесь примерно столько же шансов выиграть, сколько по лотерейному билету. Редких удачников буржуазная пропаганда поднимает на щит. На свет появляется очередная книга — сентенция под трафаретным названием «Как стать миллионером». Даже те события, которые по логике должны бы принести одинаковую пользу всем акционерам, порой оборачиваются выгодой для одной финансовой олигархии.

В конце 60-х годов нефтяные монополии Франции «Компани франсэз де петроль» и «Эльф» решили прибрать к рукам компанию «Антар», приобретя контрольный пакет акций этого своего конкурента. Казалось неминуемым, что, когда такие крупные покупатели охотятся за каждой бумагой, надо ждать резкого повышения курса акций «Антар», которая в то время оценивалась в 110 фр. Мелкие акционеры пришли в приятное возбуждение, надеясь хорошо заработать на продаже своих бумаг. Однако сделка совершилась за пределами биржи. Дело в том, что установить власть над «Антаром», скупая ее акции у «мелюзги», было невозможно, так как контрольным пакетом владела холдинговая компания «Сокантар», принадлежавшая банкирам Вормсу, Нахмиасу и Ротшильду. «Компани франсэз де петроль» и «Эльф» договорились с этими банкирами о продаже ими всей компании «Сокантар» с ее имуществом, состоявшим… из акций «Антар». В конечном итоге за каждую акцию «Антар» г-да Ротшильд, Вормс и Нахмиас получили по 190 фр. Однако на бирже акции шли по-прежнему по 110 фр.

Но и без таких хитроумных манипуляций на бирже происходит заметное перераспределение национального богатства в пользу крупной буржуазии.

Рядовым американским вкладчикам большие потери причинил биржевой крах 1974 г. С января 1973 г. по декабрь 1974 г. цена акций на Нью-Йоркской фондовой бирже упала на 40 с лишним процентов. Более чем на 300 млрд. долл. сократилась общая стоимость представленных здесь акций. Те, кто сохранил свои акции, не понесли никаких убытков, так как через некоторое время курс поднялся до прежнего уровня. У других акционеров потери были вполне ощутимыми. Кто пострадал в первую очередь? Разумеется, не морганы и не Рокфеллеры. Подтверждается это тем, что число акционеров в США с 1970 по 1975 г. сократилось на 5,6 млн. человек (с 30,9 до 25,3 млн.). Самый мелкий вкладчик, может быть, потерял при перепродаже акций сравнительно немного, но совокупный убыток измерялся миллиардами; а достались эти суммы богатым покупателям.

Биржевые посредники, которые формально обязаны охранять интересы своих клиентов, подталкивают рядовых вкладчиков к спекуляции, надеясь на высокое комиссионное вознаграждение: ведь они каждый раз получают определенный процент от суммы сделки.

В США средние и мелкие вкладчики зачастую выдают брокерам доверенности на заключение сделок, а уж те стараются провести как можно больше спекулятивных операций за счет клиентуры. В американском законодательстве применяется специальный термин «маслобойка». В самом деле, чрезмерная активность брокера в спекуляциях за счет клиента сродни процедуре сбивания масла. Правда, сколачивая капиталец, усердный брокер часто совершенно забывает об интересах своего клиента.

Ежегодное комиссионное вознаграждение всех американских брокеров на биржах и на «рынке из-за прилавка» доходит до 5–7 млрд. долл. Крупнейшие брокерские фирмы — это мощные финансовые учреждения. В «Меррилл Линч, Пайерс, Феннер энд Бин», самой большой из них, которую какой-то острослов назвал финансовым универмагом, — 20 тыс. служащих. У этой фирмы в США и за границей 247 отделений и полтора миллиона вкладчиков.

Доходы брокеров, конечно же, не ограничиваются комиссионными.

Для своего удобства клиенты на некоторое время оставляют у брокеров выручку от продажи ценных бумаг. Брокеры держат эти средства в банках и на чужие деньги получают проценты. Немногочисленным богатым вкладчикам, но не миллионам рядовых акционеров возвращают брокеры эти проценты. Дополнительные доходы, получаемые в такой форме брокерами, очень значительны. У брокеров — членов Нью-Йоркской фондовой биржи в 1968–1970 гг. постоянно находилось от 3,5 до 5,7 млрд. долл. наличных денег вкладчиков. Только банковские проценты с этих сумм ежегодно достигали нескольких сот миллионов долларов.

При обилии и многообразии доходов брокеров их первоначальные затраты в «дело» сравнительно невелики. Поэтому необходимости в широком объединении капиталов у них практически почти не существует, и большинство брокерских фирм сохраняет единоличный характер. Лишь отдельные из них приняли форму корпораций, но акции таких корпораций не поступают в свободную продажу и находятся у очень узкого круга лиц.

Сколько разбилось надежд, сколько многолетних сбережений отняла биржа у простых людей, отчаянно сражавшихся с нуждой! Офицерская вдова из Калифорнии, которая вместе с двумя своими подругами передала брокеру с трудом накопленные деньги для игры на рынке ценных бумаг, описала свои злоключения автору книги «Банда Уолл-стрита»:

«При этом высылаю Вам вырезки с изложением обстоятельств тяжбы, которую я начала в суде вместе с миссис Смит и миссис Браун. Обе эти дамы стары. Миссис Смит накопила свои деньги, вложенные в ценные бумаги, работая много лет сиделкой в больницах, где получала всего по 50 центов в час. У меня самой рак, а деньги мне оставил на черный день мой муж.

Пока я находилась в больнице, где мне делали операцию, брокер буквально разорял меня. А у меня дети-подростки, и мы живем на пенсию…»

Монополии и буржуазное государство ловко используют народные сбережения трудящихся не только путем продажи им акций и облигаций.

В ряде стран получили большое распространение так называемые инвестиционные фонды. Им мелкие вкладчики, сами не решаясь на биржевую игру, передают свои деньги. А фонды покупают ценные бумаги, полученные дивиденды и проценты распределяя пропорционально вкладам. Только в США клиентами инвестиционных фондов состоят более 9 млн. человек.

В послевоенный период быстро растут взносы у страховых компаний и пенсионных касс. С ними имеют дело большинство граждан многих стран. В обмен на регулярные платежи клиенты получают пенсию или единовременное пособие в старости. Люди рассматривают эти взносы как сбережения, которые им возвратятся в форме пенсии. На страховые и пенсионные взносы уходит внушительная часть всех накоплений трудового человека. Только компании по страхованию жизни аккумулируют в США и Канаде около одной трети, а в Англии — не менее половины всех личных сбережений населения. Эти вынужденные платежи объясняются неуверенностью человека в своем будущем и несовершенством системы социального обеспечения в мире капитала.

Клиенты страховых компаний и пенсионных касс вовсе не предназначают свои взносы на приобретение ценных бумаг. Их деньги хранятся в кредитно-финансовых учреждениях долгие годы, чем и пользуется крупная буржуазия, распоряжаясь народными сбережениями по собственному усмотрению.

На взносы приобретаются прежде всего ценные бумаги. Вложения страховых компаний в ценные бумаги — один из основных источников финансирования американских корпораций. Предприниматели получают от страховых компаний треть всех средств, которые дают им выпуски акций и облигаций. В Англии страховые компании играют еще более заметную роль в финансировании бизнеса.

Так маленькие ручейки народных сбережений, сливаясь в широкий поток, исправно крутят жернова финансового капитала.

В современную эпоху фондовая биржа — один из главных источников личных доходов крупной буржуазии. Барыши от торговли ценными бумагами по размерам не уступают доходам в форме дивидендов и процентов.

По официальным данным, в 1972 г. 1030 человек в США получили личный годовой доход свыше 1 млн. долл. А их совокупный личный доход исчислялся в 2301 млн. долл., т. е. по 2234 тыс. долл. на каждого. Из чего складывались эти суммы? «Заработная плата» составила в среднем 133 тыс. долл. в год. Но это лишь 6 процентов личных доходов. Еще 666 млн. долл., т. е. 28 процентов, поступило на счета этих граждан в форме дивидендов по акциям и процентов по облигациям. А курсовая разница от сделок с ценными бумагами еще дала им сумму, почти вдвое большую — 1277 млн. долл. (Остальные 10 процентов доходов принесли прибыли от перепродажи недвижимости, прибыли единоличных предприятий и пр.) В 1976 г., когда биржевые операции доставили меньше радости финансовым воротилам, курсовая разница от перепродажи ценных бумаг все равно обернулась немалой суммой и составила 31 процент всех личных доходов при 35 процентах средств, полученных в форме дивидендов и процентов. Надо принять во внимание, что и сами дивиденды тоже частично состоят из курсовой разницы. Например, ряд кредитно-финансовых учреждений активно участвует в биржевой спекуляции, получает от этого большие прибыли, а затем распределяет их как дивиденды.

Итак, фондовая биржа служит важнейшим источником обогащения не только отдельных финансовых авантюристов, но и всей крупной буржуазии.

Спекулятивные барыши прельщают финансовых магнатов еще и тем, что на биржевые доходы установлен льготный налоговый режим. Например, в Японии вообще не взимается подоходный налог с прибылей от перепродажи ценных бумаг, а в США он ниже, чем с других доходов.

Экономический барометр

Когда аршинные заголовки газет объявляют об общем падении цен на акции, это становится новостью номер один. О ней говорят на заседаниях правительства и на светских коктейлях. Люди, сроду не видавшие ценных бумаг, обсуждают новость в семейном кругу, в метро со случайными попутчиками и за кружкой пива с приятелями. Иностранные радио- и телекомментаторы спешат рассказать о событии своим слушателям. Такой интерес к сухой биржевой статистике объясняется тем, что по изменению общего курса можно судить о положении дел во всем хозяйстве страны. Если курс каждой отдельной акции зависит от случайных, подчас курьезных событий, то долговременные изменения всех курсов способны вызвать, как правило, лишь глубинные явления в капиталистическом производстве.

Рассматривая курсы всех простых акций, вместе взятые, нетрудно выявить закономерность: цены на них упорно поднимаются вверх, все больше отрываясь от номинала. Так, индекс Доу-Джонса, отражающий общий курс основных акций, в январе 1900 равнялся 100 долл., а в декабре 1979 г. — 836 долл. Для роста курса акций имеется целый ряд причин.

Если номинал отражает первоначальные затраты на одну акцию, то курс олицетворяет, как правило, более значительную сумму капиталовложений. Как уже подчеркивалось, не вся прибыль корпораций распределяется среди акционеров. Большая ее часть остается корпорациям для финансирования прироста производства. Так, в 1976–1978 гг. из чистой прибыли всех американских корпораций в 318 млрд. долл. (за вычетом налогов) акционеры получили в качестве дивидендов 127 млрд., тогда как 191 млрд., т. е. 60 процентов суммы, остался в корпорациях. При неизменных прочих условиях это должно привести к последующему росту дивидендов и курсов простых акций. Ведь они теперь представляют более значительную сумму реального капитала. В корпорациях остается даже больше прибылей, чем показывает официальная статистика, потому что, скрывая их от обложения налогами, капиталистические предприятия зачисляют часть прибылей в амортизационные фонды и различного рода резервы. О такой уловке, широко используемой крупным капиталом, говорил В. И. Ленин: «Именно в так называемый резерв или резервный капитал сплошь да рядом записывают прибыль, чтобы скрыть ее. Если я, миллионер, получил 17 млн. прибыли, из них 5 млн. „резервировал“ (т. е., по-русски, отложил про запас), то мне достаточно записать эти 5 млн. как „резервный капитал“, и дело в шляпе! Все и всякие законы о „государственном контроле“, „государственном обложении прибыли“ и прочее обойдены!!»[15]

Другая постоянная причина повышения курсов — инфляция, которая стала хроническим недугом современного капитализма. С 1950 по 1978 г. розничные цены выросли в США в 2,7 раза, во Франции — в 5,2, в Японии — в 5,3, в Англии — в 5,8 раза и т. д. В условиях инфляции растут, хотя и по-разному, все цены, в том числе и на продукцию, выпускаемую каждой корпорацией. Естественно, что это должно вести к повышению и дивидендов и курсов акций.

Одновременно на биржу действуют и такие силы, которые тянут общий курс вниз, но тенденция к повышению курсов преобладает.

Рост курса не является ни равномерным, ни непрерывным, и общая тенденция к росту складывается из бесчисленных повышений и понижений курса.

Во всех странах со значительным биржевым оборотом ведутся систематические наблюдения за общим курсом простых акций. Обычно при этом в расчет принимаются акции не всех корпораций, а лишь их части. Это облегчает подсчеты.

Наиболее известным показателем общей динамики курсов является индекс Доу-Джонса, который применяют в США. Правда, название «индекс» в данном случае не совсем точно. Как известно, индекс в обычном понимании — величина относительная. Между тем показатель Доу-Джонса рассчитывается в долларах. Было бы правильнее называть его курсом, но приходится считаться с тем, что словосочетание «индекс Доу-Джонса» давно получило гражданство в массовой печати.

Этот индекс впервые ввел Чарльз Доу в 1884 г. С тех пор расчеты регулярно публикует основанная им газета «Уолл стрит джорнэл». Теперь обнародуются, собственно, четыре индекса Доу-Джонса: индекс акций промышленных корпораций, транспортных корпораций, предприятий коммунального обслуживания, а также сводный индекс. Наибольшей популярностью пользуется индекс акций промышленных корпораций («промышленный индекс»). Обычно только его и имеют в виду, когда говорят об индексе Доу-Джонса.

Промышленный индекс Доу-Джонса основан на курсах 30 корпораций[16]. Составители считают выбранные для этого корпорации наиболее типичными для соответствующих отраслей. В их числе такие всемирно известные монополии, как «Дженерал моторз» и «Крайслер» (автомобилестроение), «Стандард ойл оф Калифорния» и «Тексако» (добыча нефти), «Бэтлехем стил» и «Юнайтед стейтс стил» (металлургия), «Дженерал электрик» и «Вестингхауз» (производство электротоваров). Однако среди них есть отдельные корпорации, которые даже не являются промышленными (в частности, торговая монополия «Сир Робэк»).

В принципе индекс Доу-Джонса определяется чрезвычайно просто — сложением курсов акций всех корпораций, принятых в расчет, и последующим делением полученной суммы на количество этих корпораций. Первоначально, когда впервые стал публиковаться индекс 30 промышленных корпораций, сумма стоимости 30 акций действительно делилась на 30. Впоследствии многие корпорации стали дробить свои акции и обменивать их на значительно большее количество новых (например, две новых на одну старую). Если бы при подсчете индекса использовался все тот же делитель 30, то картина получалась бы искаженной. Возникла необходимость в изменении делителя. Поэтому для подсчета промышленного индекса Доу-Джонса сумму курсов 30 акций делят на 1,588.

Время от времени корректируется также и список корпораций, отобранных для расчета индекса Доу-Джонса. В списке осталось лишь две корпорации из тех, что фигурировали в нем с самого начала.

Отметим мимоходом, что включение акций в индекс Доу-Джонса чрезвычайно престижно и выгодно хозяевам монополий. Это своего рода знак отличия, на который ориентируются миллионы акционеров. В результате цены на эти акции устанавливаются выше того уровня, какой был бы оправдан размерами дивидендов. Продавая часть своих акций по завышенному курсу, учредители корпораций получают, разумеется, большие доходы. Поэтому акции, включенные в индекс Доу-Джонса, прозвали уже давно «синими фишками», словно речь идет об азартной карточной игре покер, где среди разноцветных фишек синие имеют наибольшую ценность.

Индекс Доу-Джонса чрезвычайно популярен среди вкладчиков и в мировой печати, но из-за того, что рассчитывается по акциям незначительного числа корпораций, он далеко не точно характеризует долговременные тенденции. В США исчисляются и другие индексы.

Официальная американская статистика отдает предпочтение индексу «Стандард энд Пуар», который около 40 лет публикует одноименная корпорация. Этот индекс представляет собой не абсолютную, а относительную величину. Он основан на акциях 500 корпораций, в том числе 425 промышленных. За точку отсчета взят период 1941–1943 гг. Определяется индекс следующим образом.

Цену акции умножают на общее число акций каждой корпорации. Полученное произведение — это биржевая стоимость акционерного капитала. Сумму биржевых стоимостей акций всех 500 корпораций сравнивают (путем деления) с показателем, который был у тех же корпораций в 1941–1943 гг. Полученный результат умножается на 10, потому что таким произвольно считается индекс в начальной точке отсчета. Следовательно, если в 1941–1943 гг. общая биржевая стоимость акций равнялась, скажем, 50 млрд. долл., а в интересующий вкладчика момент 400 млрд. долл., то индекс на этот день будет равен 80. Поправок на дробление акций не требуется, потому что учитывается общая биржевая стоимость, а не достоинство отдельной акции.

В декабре 1979 г. индекс «Стандард энд Пуар» был 107,78 против 10 в 1941–1943 гг.

Начиная с 1966 г. Нью-Йоркская фондовая биржа исчисляет свой собственный индекс. Он наиболее точен, поскольку учитывает все акции, допущенные на эту биржу.

В Англии подсчетом биржевых индексов занимается газета «Файнэншл тайме». Она публикует два индекса. Один — по курсам 30 компаний, а второй — с учетом акций 500 компаний.

Известно, что капиталистическая экономика развивается циклически. Повторяющиеся через определенные промежутки времени кризисы отбрасывают ее назад. За кризисом следует депрессия, затем оживление и лихорадочный подъем. И в тот самый момент, когда обыватель снова готов поверить в удачу, разражается новый разрушительный кризис.

Нет ничего удивительного в том, что при экономическом подъеме курсы простых акций на фондовой бирже растут, а в пору кризиса падают. Неожиданно другое — последовательность событий на бирже и в производственной сфере. Как правило, и резкий рост и сокращение индекса акций начинается до подъема или, соответственно, кризиса в промышленности. Так, после второй мировой войны США пережили семь экономических кризисов. И в каждом случае спаду в промышленном производстве предшествовал биржевой крах. Низшие точки отмечались в такой последовательности.

На бирже В промышленности
июнь 1949 г. октябрь 1949 г.
сентябрь 1953 г. апрель 1954 г.
декабрь 1957 г. апрель 1958 г.
октябрь 1960 г. декабрь 1960 г.–февраль 1961 г.
сентябрь 1970 г. ноябрь 1970 г.
декабрь 1974 г. март 1975 г.
апрель 1980 г. июль 1980 г.

В предыдущие 75 лет события на фондовой бирже в Нью-Йорке обычно опережали фазы экономических циклов на несколько месяцев. Примерно так же обстоит дело и в других странах с большим биржевым оборотом. По словам одного английского автора, биржа в Лондоне «обладает устрашающим даром предсказывать приблизительно за год вперед повороты хозяйственной жизни».

Отчего же так происходит? Ведь кризис перепроизводства не может начинаться на фондовой бирже. Почему бы акциям не дешеветь после того, как сократились объемы производства, а вместе с ними — прибыли корпораций и дивиденды?

Этот феномен вполне объясним.

Прежде чем спад промышленного производства станет свершившимся фактом, над отдельными предприятиями начинают собираться предгрозовые облака. По сокращению заказов и другим признакам фактические хозяева корпорации, директора и другие лица предчувствуют уменьшение прибылей и дивидендов. Они, конечно, тут же постараются избавиться от своих акций. И сбывают бумаги по высоким ценам. Но шила в мешке не утаишь. Активная распродажа акций становится достоянием гласности. Других акционеров охватывает паника. Они устремляются на биржу и одновременно выбрасывают на рынок принадлежащие им акции. Курс стремительно падает. Однако промышленность еще какое-то время работает в нормальном режиме, выполняя ранее полученные заказы. И к тому моменту, когда начнется фактический спад производства, индекс акций может достигнуть дна. Предприниматели, имея доступ к внутренней информации фирмы, уподобляются крысам, которые, убегая с корабля, первыми предсказывают его гибель.

Большую роль в падении курсов в предкризисный период играют кредитно-финансовые учреждения. Они жизненно заинтересованы в предвидении курсов тех акций, в которые вложили капиталы. Эти учреждения очень внимательно следят за деловой конъюнктурой. Специальным отделам в них поручено прогнозирование курсов. Как сообщает американский автор, только в одной из страховых компаний в таком отделе работает около 100 человек. Главная обязанность этих служащих состоит в том, чтобы в беседах с руководителями промышленных корпораций добывать сведения об экономическом положении на предприятиях. Такая внутренняя информация позволяет финансистам предвосхищать изменения в производстве и своевременно сбывать бумаги с неустойчивым курсом.

После кризиса промышленность не набрала еще даже прежних темпов, но информированные люди уже знают о перспективах той или другой корпорации. Начинается скупка акций, на которые возможен рост цен. И вот уже индекс акций, как стрелка барометра, предвещает наступление солнечной погоды. Поэтому фондовую биржу нередко называют барометром капиталистической экономики.

Эта способность биржи представляет практическую ценность для финансового капитала и буржуазного государства. Не в силах предотвращать кризисы, они тем не менее принимают меры, которые в какой-то степени смягчают экономические, социальные и политические последствия цикличности производства.

Известно, однако, что предсказать погоду, полагаясь только на барометр, нелегко. Биржа тоже не всегда точно указывает направления хозяйственного развития. За период с 1871 по 1953 г. американская экономика прошла 39 поворотных точек; 29 раз биржевой барометр сработал четко — курсы акций менялись до того, как наступал кульминационный момент на производстве, в двух случаях курсы менялись в том же самом месяце, а 8 раз и позднее.

Кроме того, даже специалисту непросто разобраться в показаниях биржевого барометра. Движение индекса вверх перед экономическим бумом и вниз накануне кризиса не равномерно. Оно само состоит из непрерывных спадов и подъемов. Происходят повседневные колебания индекса, вызванные случайными причинами, кратковременным несовпадением между спросом и предложением. При экономических исследованиях эти моменты можно не принимать в расчет. Другое дело — краткосрочные периоды, которые прямо не связаны с общим хозяйственным процессом и развиваются под воздействием собственно биржевых факторов. После того как в результате спекуляции акции подорожали сверх меры, цены на них падают, а вслед за тем опять начинают расти. И все повторяется в том же порядке. Обычно каждый такой краткосрочный биржевой цикл длится от нескольких недель до одного года. Но его значение становится понятным, когда события уже позади.

Осложнения международной обстановки, правительственные кризисы, предвыборные парламентские баталии, политические скандалы — все это тоже воздействует на биржу, вызывая попеременно то восторги, то отчаяние акционеров и искажая долговременную тенденцию индекса.

И все же каким образом догадаться, что несет с собой падение индекса? Будет оно кратковременным или предвещает биржевой крах и кризис перепроизводства?

Разработана целая система показателей, которыми наряду с индексом акций пользуются для предсказания фаз экономического цикла. Установлено, например, что скрытая безработица начинает расти еще до того, как наступает спад производства. Поэтому сокращение продолжительности рабочей недели, как правило, предвещает кризис. Ему предшествуют сокращение прибылей корпораций, капиталовложений, заказов на оборудование, свертывание жилищного строительства и некоторые другие события. При современном уровне развития статистики можно учитывать все эти факторы, не ограничиваясь показателем фондовой биржи.

Более того, выработаны обобщающие индексы, помогающие предсказывать фазы экономического цикла. Эти индексы основаны на различных сведениях, таких, как динамика курсов акций и других, в частности вышеназванных. Все эти показатели именуются опережающими[17]. Некоторые из показателей, напротив, называются отстающими. Они характеризуют изменения в экономике, проявляющиеся с особой силой после того, как производство пройдет низшую точку.

На схеме (с. 108) воспроизведен график из американского статистического сборника. Можно сравнить этот график со своеобразным статистическим спектром, в котором хозяйственный цикл предстает разложенным на отдельные элементы, словно солнечный свет, прошедший через призму.

Руководствуясь графиком, можно сделать вывод, что индекс опережающих показателей — достаточно надежный инструмент прогнозирования экономики. Беда, однако, в том, что для исчисления входящих в него компонентов требуется сравнительно много времени. И к моменту, когда поступит первый сигнал тревоги, кризис может уже разразиться. Тогда экономические эксперты окажутся в положении того врача, который интересовался, потел ли пациент перед смертью.

Индекс акций обладает, по крайней мере, тем преимуществом перед другими опережающими показателями, что определяется очень быстро. Поэтому он до сих пор и привлекает к себе внимание как специалистов, так и массовой печати.

Фондовая биржа не только предвещает перемены фаз экономического цикла, но в определенной мере сама способствует их приближению. На это обращал внимание, в частности, советский исследователь кризисов академик Е. С. Варга[18]. Хотя для страны в целом уменьшение стоимости акций в период биржевого краха совершенно фиктивная потеря, держатели акций обоснованно считают, что они обеднели, и поэтому сокращают свои расходы. А это означает падение спроса на предметы личного потребления. Еще важнее то, что биржевые крахи отпугивают буржуазию от новых производственных вложений, которые на современном этапе совершаются в основном в форме приобретения ценных бумаг. Это ведет к сокращению спроса на товары производственного назначения и усугублению кризиса перепроизводства.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

История знает лишь несколько случаев, когда в отдельных развитых капиталистических странах на короткий период приостанавливались биржевые операции. Это вело к такому расстройству капиталистического хозяйства, что власти незамедлительно принимали меры к возобновлению ее работы. Показательно, что даже во время второй мировой войны почти во всех ведущих капиталистических странах продолжали действовать фондовые биржи. Таким образом, в определенном смысле фондовая биржа представляет собой квинтэссенцию капитализма, выражая в предельно откровенной форме его социально-экономическую природу, прямо противоположную социализму.

С развитием акционерной собственности и биржевой торговли многократно вырос и стал очевидным паразитизм класса капиталистов. Хозяин ценных бумаг получает доходы только потому, что владеет титулом собственности. Это не требует от него никаких усилий. У него нет обязанностей, есть только право — право на получение дивидендов, процентов, курсовой разницы. Он даже не обязан являться на годовые собрания акционеров — дивиденды поступят к нему через банк. Если он не ищет острых ощущений, то может воздержаться и от личного участия в биржевой спекуляции, поручив это дело брокерам. Паразитизм — неотъемлемая черта капитализма на всех этапах его развития, но своей высшей ступени он достиг тогда, когда собственность на капитал отделилась от управления производством. Все возрастающая часть буржуазии уклоняется от выполнения каких-либо, хотя бы формальных, трудовых функций, предпочитая роль рантье, живущих на одни доходы от ценных бумаг. Даже по официальным данным, праздный образ жизни ведет каждый третий из крупных американских капиталистов.

Известный деятель английского и международного коммунистического движения Р. Палм Датт хорошо сказал по этому поводу: «…характер экономики любой страны надо определять по наличию в ней фондовой биржи. Такие биржи имеются в Стокгольме, Лондоне, Париже и Нью-Йорке, но… в странах социализма нет необходимости в фондовой бирже; здесь экономика не основана на акциях и вкладах, представляющих частную собственность на средства производства; здесь доход определяется трудом, а в тех случаях, когда речь идет о социальном обеспечении, — потребностями, а не частной собственностью»[19].

Порождение капитализма, фондовая биржа неминуемо погибнет вместе со всей системой капиталистической эксплуатации.

СОДЕРЖАНИЕ

Информация об издании

65.5

Ф33


Федоров В. П.

Ф33   Ринг «быков» и «медведей». — М.: Политиздат, 1982. — 112 с., ил. — (Экономика капитализма сегодня).


«Быки» и «медведи» — так называются спекулянты, играющие соответственно на повышении и понижении курса ценных бумаг. Фондовая биржа и является тем местом, где скрещивают копья эти спекулянты-профессионалы. Анализируя механизм биржевой спекуляции, закономерности курсов ценных бумаг, кандидат экономических наук В. П. Федоров показывает социально-экономическую роль биржи, обнажает паразитизм биржевиков, царящую там обстановку узаконенного грабежа и прямой преступности.

Работа написана популярно и доступна самому широкому кругу читателей.


 

© ПОЛИТИЗДАТ, 1982 г.



ВАЛЕНТИН ПАНТЕЛЕЙМОНОВИЧ ФЕДОРОВ

РИНГ «БЫКОВ» И «МЕДВЕДЕЙ»

(Экономика капитализма сегодня)


Заведующий редакцией В. Т. Пискунов

Редактор Н. Г. Беляева

Младший редактор О. В. Иванова

Художник В. С. Костин

Художественный редактор С. И. Сергеев

Технический редактор М. И. Токменина


ИБ № 3211


Сдано в набор 18.09.81. Подписано в печать 24.11.81. А00194. Формат 70×1081/32. Бумага типографская № 2. Гарнитура «Литературная». Печать высокая. Условн. печ. л. 4,9. Условн. кр. — отт. 5, 25. Учетно-изд. л. 4,56.

Тираж 100 тыс. экз. Заказ № 1585. Цена 15 коп.

Политиздат. 125811, ГСП, Москва, А-47, Миусская пл., 7.

Ордена Ленина типография «Красный пролетарий».

103473, Москва, И-473, Краснопролетарская, 16.

Примечания

1

См. Каминка А. И. Акционерные компании. С.-П., 1902, с. 177, 195, 202.

(обратно)

2

Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 23, с. 642.

(обратно)

3

Энциклопедический словарь Русского библиографического института Гранат. М., т. 2, с. 38, 42.

(обратно)

4

Бывают и такие привилегированные акции, по которым дивиденд несколько повышается при увеличении прибылей корпораций, но это нетипичное явление.

(обратно)

5

Материалы XXVI съезда КПСС. М., 1981, с. 21.

(обратно)

6

Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 25, ч. II, с. 484.

(обратно)

7

Тот факт, что по размеру биржевых операций Англия превосходит самые мощные империалистические державы, объясняется тем, что на бирже в этой стране торгуют не столько акциями, сколько государственными облигациями. Сумма сделок с акциями в 1978 г. была здесь примерно в 5 раз меньше, чем в США, и в с лишним раза меньше, чем на Токийской бирже.

(обратно)

8

Филипов Ю. Д. Биржа. Ее история, современная организация и функции, с. 5–6.

(обратно)

9

Программа Коммунистической партии Советского Союза. М., 1972, с. 26.

(обратно)

10

Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 27, с. 315.

(обратно)

11

Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 35, с. 359.

(обратно)

12

Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 27, с. 386.

(обратно)

13

Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 39, с. 12.

(обратно)

14

Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 23, с. 186.

(обратно)

15

Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 32, с. 393–394.

(обратно)

16

В первое время индекс Доу-Джонса исчислялся на базе акций 12 корпораций, с 1916 г. — 20, а с 1928 г. — 30.

(обратно)

17

В советской экономической литературе употребляется словосочетание «ведущие индикаторы» — дословный перевод соответствующего английского термина. Однако название «опережающие показатели», на наш взгляд, более точное и понятное.

(обратно)

18

Варга Е. С. Экономические кризисы. М., 1974, с. 317–318.

(обратно)

19

Датт Р. П. Проблемы современной истории. М., 1965, с. 94.

(обратно)

Оглавление

  • ВВЕДЕНИЕ
  • РЫНОК ЦЕННЫХ БУМАГ
  •   Фиктивный капитал
  •   «Большой кошелек»
  • СЕКРЕТЫ СПЕКУЛЯЦИИ
  •   Биржевая стихия
  •   Финансовые хироманты
  •   «Быки» против «медведей»
  • КОМУ ЭТО ВЫГОДНО?
  •   На службе монополий
  •   За счет трудящихся
  •   Экономический барометр
  • ЗАКЛЮЧЕНИЕ
  • СОДЕРЖАНИЕ
  • Информация об издании
  • *** Примечания ***



  • MyBook - читай и слушай по одной подписке