КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы  

Бретонские баллады (fb2)


Настройки текста:



Бретонские народные баллады: «Барзаз Брейз»

Пророчество Гвенхлана[1]

I
Закат горит, прибой шумит,
А я пою, во тьме сокрыт.
Я с песней прожил жизнь свою,
Теперь я стар, но все пою.
Звучат напевы день и ночь,
Но песней зла не превозмочь.
Я не утешусь никогда,
Так велика моя беда.
Нет, надо мной не властен страх:
Я пожил, я уже в годах.
Нет, надо мной не властен страх:
Не страшен мне могильный прах.
Кто не искал меня — найдет,
Кто ищет — ввек не сыщет тот.
Так будь что будет: все равно
Свершится то, что суждено.
Тремя смертями все умрем,
Пока навеки не уснем.
II
Вот вижу — из лесу кабан
Идет, шатается от ран.
На нем живого места нет.
Он слаб от старости и сед.
Ведет он малых кабанят,
Они от голода вопят.
Ему навстречу конь морской
Несется вихрем над волной.
Он бел как снег, а надо лбом
Рога сверкают серебром.
Огонь летит из-под копыт
Так, что морская гладь кипит.
Толпа коней за ним видна —
Стеснились возле кабана.
— А ну-ка, силы не жалей!
Кабанью голову разбей!
(Уже ступни скользят в крови...)
Врага копытом раздави!
(Я вижу, кровь течет рекой...)
Бей! Бей сильнее, конь морской!
(Вот по колено плещет кровь...)
Бей без промашки вновь и вновь!
Бей, не жалей! Чего ты ждешь?
Устал? Наутро отдохнешь!
Еще сильней! Да не робей!
Кабанью голову разбей!
III
В могильной тьме я крепко спал
И крик орлиный услыхал.
Своих орлят в полночный дол
На вольный пир зовет орел:
— Слетайтесь, птицы, сей же час,
Не падаль поджидает вас,
Кругом полег крещеный люд,
Ужо полакомимся тут.
— Что тащишь, ворон, в темный дол?
— Я голову вождя нашел.
Он заточил тебя, певец,
Он ослепил тебя, слепец,
Лечу теперь в лесную тьму,
Чтоб очи выклевать ему.
— Лисица, что ты тащишь прочь,
Чем поживилась в эту ночь?
— Я сердце изверга несу,
Чтоб растерзать его в лесу.
Он был, как я, хитер, жесток,
На гибель он тебя обрек.
— Чего ты, жаба, чутко ждешь?
Зачем к устам злодейским льнешь?
— Исторгнет душу мертвый рот,
Пускай она в меня войдет.
Вождю такой сужден конец
За то, что не придет певец
Уж ни в Рокх-Аллас, ни в Порзгвенн —
За то злодею смерть и тлен!

Затонувший город Ис[2]

I
Кто не слыхал с былых времен:
Был город Ис богат, силен
И правил в нем король Градлон.
Сказал ему святой мудрец:
"Любовь погубит ваш венец,
Пиры разрушат ваш дворец.
Кто рыбой лакомится, тот
На дне пристанище найдет
И в пищу рыбам попадет.
А тот, кто пьет и пьет вино,
Тому набраться суждено
Воды, когда пойдет на дно".
II
И вновь у присных пир горой,
Король качает головой:
— Я удаляюсь на покой.
— Неужто вечеру пропасть?
Вы утром отоспитесь всласть,
А впрочем, сударь, ваша власть.
Дружок принцессы тут как тут,
Покуда все едят и пьют:
— Достань заветный ключ, Дахут!
— Что? Ключ? Ах, если дело в нем,
Мы ключ тихонько умыкнем
И вмиг колодец отомкнем!
III
Кто 6 видел, как король Градлон
Спит, сединою осенен,
Тот, верно, был бы восхищен.
Пурпурной мантией покрыт,
Король могучий крепко спит,
Цепь на груди огнем горит.
А был бы в спальне часовой,
Он увидал бы в час ночной,
Как дочь вошла в его покой.
Скользнула к ложу босиком
И, наклонившись над отцом,
С него снимает цепь с ключом.
IV
Все спит да спит король Градлон,
А над равниной взвился стон:
— Потоп! Вода со всех сторон!
Проснись, король! Беда, разор!
В седло! Скачи во весь опор!
Пучина рвется на простор!
— Лесник, лесник, поведай мне,
Видал ты в этой стороне
Градлона на лихом коне?
— Нет, я не видел короля,
Я слышал, как дрожит земля
И стук копыт летит в поля.
— Рыбак, всю правду мне открой,
Ты девы не видал морской,
Златоволосой, над водой?
— Была здесь девушка одна,
Как пела жалобно она!
И песне вторила волна...

Мерлин[3]

1. Мерлин в колыбели
Тринадцать месяцев я сплю,
В лесу тенистом я дремлю.
Спи, дитя родное мое,
Спи, дитя, усни!
Соловушка слетел ко мне,
Я сплю и слушаю во сне.
Спи, дитя...
Так сладко, тоненько поет,
Так нежно, как ручей течет.
Спи, дитя...
Я чарам песен поддалась
И вдаль за ними подалась.
Спи, дитя...
Спешу, не ведая куда, —
Ах, как была я молода!
Спи, дитя...
Спел соловей: "Твоя краса
Свежа, как вешняя роса.
Спи, дитя...
Тобой любуется рассвет,
Тебя, принцесса, краше нет.
Спи, дитя...
Чарует всех краса твоя —
Кого ты выберешь в мужья?"
Спи, дитя...
"Молчи, бесстыжий соловей,
Не слушаю твоих речей,
Спи, дитя...
Ты про рассвет щебечешь зря:
Я жду Небесного царя.
Спи, дитя...
Пускай я всем подряд мила,
Мне не нужна ничья хвала.
Спи, дитя...
Сосватай лучше, говорю,
Меня Небесному царю!.."
Спи, дитя...
Напев меня все дальше влек,
Я шла вперед, не чуя ног.
Спи, дитя...
Я в лес пустынный забрела,
Поспать под дубом прилегла.
Спи, дитя...
И крепкий сон меня сморил,
Тот сон всю душу мне смутил.
Спи, дитя...
Мне снится, что попала я
В дом корригана у ручья.
Спи, дитя...
Ушел хозяин, я одна,
Гляжу беспечно из окна.
Спи, дитя...
И невзначай издалека
Я вижу в небе голубка.
Спи, дитя...
Он просится в хрустальный грот
И клювиком в окошко бьет.
Спи, дитя...
Стучится грудью о хрусталь...
Мне голубочка стало жаль.
Спи, дитя...
И я его впустила в дом.
Он вьется, носится кругом.
Спи, дитя...
И все-то норовит спорхнуть
То на плечо мне, то на грудь.
Спи, дитя...
Ушко три раза клюнул мне,
Взлетел и скрылся в вышине.
Спи, дитя...
Ему-то смех, а мне-то стон:
Будь проклят мой волшебный сон!
Спи, дитя...
Я со слезами и тоской
Качаю зыбку день-деньской.
Спи, дитя...
Желаю нечисти лесной
Томиться в бездне ледяной!
Спи, дитя...
Недобрый глаз меня сгубил,
А сон лукавый в руку был!
Спи, дитя...
И тут, смеясь, младенчик мой
Мне слово молвил, как большой.
Спи, дитя...
"Ты слезы, матушка, не лей,
Себя и сына пожалей.
Спи, дитя...
При мне отца не проклинай
И нечистью не называй.
Спи, дитя...
Как ясный месяц, мой отец
Сияет из конца в конец.
Спи, дитя...
Отец мой любит бедняков,
Он им помочь всегда готов.
Спи, дитя...
Храни, о Боже всеблагой,
Отца от бездны ледяной!
Спи, дитя...
Зла никому не сделал он:
Я для добра на свет рожден,
Спи, дитя...
На благо всей моей стране,
Дай, Боже, сил и ей, и мне!"
Спи, дитя...
Мать в восхищеньи замерла
И чудо сердцем приняла.
Спи, дитя родное мое,
Спи, дитя, усни!
2. Мерлин-кудесник
— Мерлин, куда ты, мальчик мой?
И черный пес бежит с тобой!
Йо-йо-йо! Йо-йо-йо!
— Вчера я у прибрежных скал
Яйцо морской змеи искал.
И нынче побегу опять
Яичко красное искать.
А после на лугу сорву
Заветную разрыв-траву,
Поглубже в чащу забреду,
Омелу на дубу найду.
— Мерлин! Мерлин! Остановись,
Душою к Богу обратись.
Омелы не ищи в листве,
Не торопись к разрыв-траве,
На побережье под скалой
Оставь яйцо змеи морской.
Мерлин, узри Господен свет,
Иного света в мире нет!
Йо-йо-йо! Ио-йо-йо!
3. Мерлин-бард I
— Пойти мне, бабушка, позволь
На праздник, что дает король.
Там будет рыцарский турнир
И для гостей веселый пир.
— Не только нынче — никогда
Я не пущу тебя туда.
Нет, путь туда тебе закрыт:
Всю ночь проплакал ты навзрыд.
Нет, не ходи, сиди при мне:
Всю ночь проплакал ты во сне.
— Дозволь мне, матушка, пойти,
На праздник сына отпусти!
— Ты с песнями покинешь дом —
Смотри, наплачешься потом.
II
И вот гнедого жеребца
Он подковал у кузнеца,
Взнуздал его и снарядил,
Попоной легкою покрыл,
Хомут, седло ему нашел,
А в хвост цветные ленты вплел
И поскакал во весь опор
В то место, где назначен сбор.
На поле выезжает он —
Рога трубят со всех сторон.
Гарцуют кони там и тут,
А зрители начала ждут.
Ограда поля высока.
— Чей конь, не сбросив седока,
Ее в прыжке перемахнет —
Возьмет принцессу в жены тот.
Гнедой конек лишь услыхал —
И загорелся, и заржал,
И разогнался побыстрей,
Дохнуло пламя из ноздрей,
Земля летит из-под копыт,
Сторожкий глаз огнем горит, —
И вот он, вырвавшись вперед,
Преграду трудную берет.
— Король, ты помнишь уговор?
Отдай мне дочку Альенор.
— Тебе принцессы не видать,
И мне такой не нужен зять.
Тебе отказываю я:
Не нужен мне колдун в зятья!..
Там был один седой старик,
Он к уху короля приник;
Бела седая борода,
Глаза как синих два пруда;
Плащ шерстяной на старце том
Расшит донизу серебром;
Он рядом с королем сидит
И тихо что-то говорит.
Король послушал, а потом
Три раза стукнул в стол жезлом.
Он трижды стукнул в стол жезлом,
И приумолкли все кругом.
Сказал король: — Уж так и быть,
Попробуй арфу мне добыть,
Что у Мерлина в головах
Висит на четырех цепях,
Сними ее да принеси,
Тогда о свадьбе и проси.
III
— Подай мне, бабушка, совет,
Без Альенор мне счастья нет.
Скажи, родная, как мне быть,
Чтоб арфу дивную добыть.
— Эх, понапрасну ты, внучок,
Советом бабки пренебрег.
Но не горюй и слез не лей —
Ты снимешь арфу с тех цепей.
Не плачь, внучок любимый мой,
Вот видишь — молот золотой:
Не устоит ничто пред ним,
Все разлетится в прах и в дым.
IV
И в скором времени юнец
Вернулся с арфой во дворец.
Он арфу вносит напоказ:
— Король, я выполнил приказ!
Но королевский сын хитер:
С отцом затеял разговор,
Кивнул король и храбреца
Вновь отсылает из дворца:
— Мне перстень барда раздобудь,
Желаю на него взглянуть.
Сумей тот перстень мне достать,
И будешь мне желанный зять!
Заплакал юноша, и вот
Он снова к бабушке идет:
— Меня властитель обманул,
Он не исполнил свой посул!
— Ну ничего, не плачь, внучок:
Заглянем в бабкин сундучок.
В нем ветку я приберегла,
Семь лет назад ее нашла,
В лесу искала семь ночей,
Двенадцать листиков на ней.
Чуть в полночь пропоет петух,
Скачи к пещере во весь дух,
Припрячь лишь ветку на груди
И смело к спящему входи...
Едва петух в ночи пропел,
В седло садится наш пострел.
Петух еще не откричал,
А парень с перстнем прочь умчал.
V
Вот он на утренней заре
Вновь появился при дворе.
Король смущен и поражен,
Глазам не смеет верить он,
Ему придворных вторит хор.
— Да, ты достоин Альенор! —
Изрек и вышел в тот же миг,
С ним вместе принц и тот старик.
Затем вернулись в тронный зал,
И юноше король сказал:
— Я соблюду наш уговор:
Да, ты достоин Альенор.
Но просьба есть еще у нас,
И это уж в последний раз.
Коль просьбу выполнишь мою,
На равных ты войдешь в семью
И будешь властью облечен
Над всей провинцией Леон!
Доставь на свадьбу поутру
Мерлина-барда ко двору!
VI
— Скажи, откуда, бард Мерлин,
Ты в рубище бредешь один?
Куда собрался ты босой
И с непокрытой головой?
Из остролиста посошок
Подспорье ли для старых ног?
— Я арфу милую ищу,
Я сердцем без нее грущу.
Пропала арфа на беду,
И перстня тоже не найду.
— Мерлин, все это не беда,
Твой перстень взят не навсегда,
Ты перстень снова обретешь
И арфу дивную найдешь.
Мерлин, не нужно горевать,
Войди в мой дом, к столу присядь.
— О нет, с пути я не сверну
И в дом к тебе не загляну.
И не могу я сесть за стол,
Покуда арфы не нашел.
— Мерлин, послушайся меня
И все найдешь к исходу дня.
Мерлин поверил, входит в дом,
Садится перед очагом.
Вот ввечеру приходит внук
И озирается вокруг.
Едва он глянул на очаг,
Так и попятился на шаг:
Объятый непробудным сном,
Сидит Мерлин перед огнем.
Юнец в испуге был бы рад
Бежать куда глаза глядят.
— Не бойся, милый, проходи,
Он спит, смотри не разбуди.
Три яблочка я испекла
И гостю нашему дала.
Он съел все яблоки — и вот
Теперь за нами он пойдет.
VII
Проснулась королева-мать,
Ей шум и крик мешают спать.
— Что там творится за окном?
Весь город ходит ходуном!
Скажите, почему с утра
Несутся крики со двора?
Что там за празднество чуть свет?
А камеристка ей в ответ:
— Не зря ликует весь народ,
К нам во дворец Мерлин идет,
Старуха в белом рядом с ним
И зять ваш, цел и невредим...
Король выходит из дворца,
Все видит и зовет гонца:
— Проснись, глашатай, не зевай,
Скорей беги из края в край
И разгласи на все края:
Выходит замуж дочь моя!
Через неделю на весь мир
Я свадебный устрою пир.
Зову на свадьбу всю Бретань,
Да прекратит вражду и брань,
Пусть рыцари на пир придут,
Судейский и церковный люд,
И графы, свет моих очей,
Жду бедных я и богачей.
Скорее из конца в конец
Лети, надежный мой гонец!
VIII
— Эй, расступись, честной народ,
Я королевский скороход!
Король до каждого из вас
Доводит ныне свой указ.
Идет принцесса под венец,
Все поспешайте во дворец.
Через неделю наш король
На праздник ждет всю знать и голь,
Он призывает всю Бретань
Раздоры позабыть и брань;
Пусть рыцари на пир придут,
Судейский и церковный люд,
И графы, свет его очей;
Он бедных ждет и богачей
И вдоволь всем сулит добра,
И золота, и серебра,
И вдоволь хлеба и вина,
И меда сладкого сполна;
Всем хватит места у стола,
Проворным слугам нет числа,
Свиней заколют сто голов
И сто откормленных коров,
И нетелей пятьсот голов,
По сотне коз из всех лесов,
Заколют белых сто быков
И черных столько же голов,
А шкуры тут же раздадут,
И всех гостей подарки ждут:
Священникам сулит указ
Сто белоснежных новых ряс,
Всем кавалерам — по кольцу,
Накидки — барышням к лицу,
А уж для самых бедняков —
Полтыщи новых пар штанов.
Ста музыкантам день и ночь
Играть прикажут во всю мочь,
Придет Мерлин на свадьбу ту
Восславить юную чету —
Ну, словом, это будет пир,
Каких еще не видел мир.
IX
— Эй, повар, что притих дворец?
Неужто пиршеству конец?
— Все яства съедены давно,
До капли выпито вино.
Пятнадцать дней была гульба —
Веселье, пляски, похвальба.
Король гостей благословил,
Всех на прощанье одарил,
А молодых супругов он
С почетом отпустил в Леон.
Все рады, все благодарят,
И только сам король не рад:
Мерлин неведомо куда
Ушел — и сгинул без следа.

Вран в плену[4]

I
Скорби, Леон, плачь, Керлоан:
В сраженьи ранен храбрый Вран,
Сын Врана-старшего; и вот
Его противник в плен берет.
Тесним врага и там и тут —
А Врана за море везут,
А Врана за море свезли,
В темницу на краю земли.
Скорбит он в башне: "Милый дом,
Ты полон светом и теплом!
Кто смог бы матушке моей
Письмо доставить поскорей?"
Нашелся вестник в добрый час,
И Вран дает ему наказ:
— Надень тряпье, как нищеброд,
И так ступай себе вперед,
А доберешься в отчий край,
Мой перстень матушке отдай.
Скажи, что сын в плену — и мать
Он умоляет выкуп дать.
Захочет — в знак ее любви
Под белым парусом плыви,
А нет — Господь ее прости! —
Ты черный парус распусти.
II
Вот прибыл вестовщик в Леон —
Находит в замке даму он:
Она сидит со всей родней,
Играют арфы, пир горой.
— Меня послал ваш сын тайком
Вот с этим перстнем и письмом,
Вот этот перстень, вот письмо —
Все скажет вам оно само!
— Пускай арфисты замолчат,
Печаль и горе к нам стучат,
Печаль и горе входят в дом,
А мы не ведаем о том.
Мой сын пленен врагом лихим
Я поутру плыву за ним!
III
Наутро, ослабев от ран,
С постели спрашивает Вран:
— Взгляни-ка, стражник, по волнам
Не следует ли судно к нам?
— Нет, не видны мне паруса,
Всё океан да небеса.
И в полдень, ослабев от ран,
С постели спрашивает Вран:
— Взгляни-ка, стражник, по волнам
Не следует ли судно к нам?
— Нет, вижу на небе одних
Сюда летящих птиц морских.
И вновь, без сил от смертных ран,
Под вечер спрашивает Вран:
— Взгляни-ка, стражник, по волнам
Не следует ли судно к нам?
В ответ коварный часовой
Проговорил с ухмылкой злой:
— Да, вдалеке, по краю вод,
Корабль под парусом плывет.
— Какой ты парус разглядел?
Скажи, он черен или бел?
Могу поклясться, сударь: он
Черней, чем ночью небосклон!
Ни слова узник не сказал,
А сам бледнее смерти стал
И на тюремном топчане
Затих, оборотясь к стене.
IV
Вот дама на берег сошла
И слышит: бьют колокола.
— С чего, скажи мне, добрый люд,
Колокола так громко бьют?
Прохожий старец ей в ответ:
— Сегодня поутру, чуть свет,
В тюремной башне городской
Скончался пленник молодой...
Едва умолк седой старик,
Как дама к башне в тот же миг
Пустилась, плача на ходу,
Всем сердцем чувствуя беду.
Ей ветер волосы встрепал,
Дивились все, и стар и мал,
На чужестранку, что с тоской
Бежала к башне городской.
Была толпа удивлена:
Откуда гостья? Кто она?
А дама громко в дверь стучит,
В слезах привратнику кричит:
— Скорее открывай замок!
Мой сын! Мой сын! Где мой сынок?..
Открыта дверь, и к сыну мать
Бежит, чтоб мертвого обнять,
Спешит, чтоб мертвого обнять,
Чтобы самой уже не встать.
Под Керлоаном, в месте том,
Где встретился Эвен с врагом,
Где он саксонцев разгромил,
Поднялся дуб — и даль затмил.
На ветви дуба, под луной,
Садятся птицы в час ночной,
Их грудь бела, крыло черно,
Над клювом алое пятно.
Летит ворона сквозь туман,
С ней вороненок, юный вран.
Летят, усталые, они
Над морем, тьме ночной сродни.
Запели птицы — громко, в лад,
Лишь вран с вороною молчат.
Но молвил ворон молодой
— Свистите, пойте в час ночной,
Как ни свистеть вам, как ни петь —
Дано вам дома умереть!

Возвращение из Англии[5]

Везде — в приходе Плуарет,
в приходе Пулдеграт,
Копыта бьют, мечи звенят,
полным-полно солдат.
Их юный герцог в бой зовет —
сынов и их отцов
Со всей Бретани он собрал,
со всех ее концов.
Зовет их герцог на войну
в заморскую страну,
И оставляет Сильвестик,
мой сын, меня одну.
Спешит единственный мой сын
за герцогом вослед,
Копыта бьют, мечи звенят —
и вот их нет как нет.
Я спать легла, да мысли мне
покоя не дают.
Вдруг слышу: дочери Керлаз
под окнами поют.
Не про тебя ли, Сильвестик?
Тоски не побороть.
Где ты теперь, в каком краю?
Храни тебя Господь!
Быть может, ты за сотни лье
в чужой земле погиб,
А может быть, на дне морском
ты стал добычей рыб.
Когда б остался ты при нас,
при матери с отцом,
Уже ты был бы обручен,
ходил бы ты с кольцом,
Уже ты был бы, Сильвестик,
давным-давно женат
На несравненной Маннаик
из замка Пулдеграт.
Ты жил бы с нами и с детьми,
и шум от их проказ
Уже стоял бы день-деньской
под крышею у нас...
Живет голубка у меня
который год подряд,
И на холме среди камней
выводит голубят.
Я лентой свадебной своей
ей шейку обвяжу
И в эту ленту письмецо
тебе, сынок, вложу.
— Лети, голубка, улетай,
лети, голубка, ввысь,
Лети, лети в далекий край,
над морем поднимись,
Лети, лети на край земли,
сквозь тучи, напрямик,
Лети, голубка, и узнай,
где сын мой Сильвестик?
Быть может, встретишь ты его
там, где мечи звенят;
Быть может, весточку о нем
ты принесешь назад?
— Голубка матери моей,
скажи: не ты ли там
Над нашей мачтою кружишь,
летишь вослед волнам?
— Да, это я, я много дней
летела вам вослед,
А здесь, под лентой, вам письмо,
и дома ждут ответ.
— Три года минет, день пройдет,
поход свершится мой,
Три года минет, день пройдет —
и я вернусь домой!..
Два года минуло, и три —
ждет не дождется мать:
— Прощай, мой мальчик, Сильвестик,
тебя мне не видать!
Когда б я косточки твои
на берегу нашла,
Я их прижала бы к груди,
слезами облила...
Едва промолвила она —
вдруг видит, вся в слезах:
Бретонский парусник плывет,
качаясь на волнах.
Разбиты мачты у него,
и палуба пуста,
И бьются волны то в корму,
то в мертвые борта.
Корабль был полон мертвецов,
и кто сказать бы мог,
Откуда он приплыл — и как
был путь его далек.
И среди них был Сильвестик...
Но ни отец, ни мать,
Никто уже не мог его
к своей груди прижать.

Жена крестоносца[6]

— Мне надобно идти
на долгую войну,
Но как покинуть мне
любовь мою одну?
— Брат, посели жену
под кровлею моей,
В покое девичьем
найдется место ей.
В покое девичьем
найдется место ей,
Иль нет, у знатных дам
ей будет веселей.
В той зале, где они,
пускай себе живет,
И что сготовят им,
то с ними ест и пьет.
И вот уже сигнал
по всей округе дан —
В именье Фауэ
сеньер собрал дворян,
Все со знаменами
сошлись из разных мест,
И правое плечо
им алый метит крест.
Еще недалеко
успел уйти отряд,
А платье алое
уже ей снять велят:
— Вот белый балахон —
его теперь надень!
Господский скот пасти
ты будешь целый день!
— Какую я вам, брат,
обиду нанесла?
Доныне отроду
овец я не пасла!
— Ну, если до сих пор
ты не пасла овец,
Тебя копье мое
научит, наконец!
Вот за семь лет она
слезами изошла,
А после стала петь,
как прежде, весела,
И рыцарь, что с войны
скакал во весь опор,
Услышал голосок,
звеневший среди гор.
— Помедли, юный паж,
попридержи коня:
Хрустальный голосок
донесся до меня,
Тот нежный голосок
меня очаровал,
Семь лет прошло — день в день, —
как я его слыхал.
— Пастушка, в добрый час!
Ты весело поешь,
Наверно, оттого,
что сладко ешь и пьешь?
— Да, слава Господу! —
она ему в ответ. —
Краюшка черствая —
чем плох такой обед?
— Пастушка милая,
ты здешняя, видать,
Вон в том имении
нельзя ль заночевать?
— Да, сударь, на ночь там
найдете вы приют,
А ваших лошадей
в конюшню отведут.
И пухом, и пером
вам выстелют кровать —
При муже-то и мне
там было мягко спать!
Не ночевала я
в хлеву среди скота,
Не ела хлебова
с собаками тогда.
— Где муж твой? На тебе,
красавица моя,
Не обручальное ль
колечко вижу я?
— Мой муж давным-давно
в поход ушел, увы,
Он белокурый был,
совсем такой, как вы.
— Ты говоришь, как я,
был белокур твой друг?
Ну, приглядись, дитя:
не я ли твой супруг?
— Да, сударь, вы мой муж,
мой друг и рыцарь мой,
В именье Фауэ
я вам была женой.
— Оставим здесь овец!
В именье поспешим:
Я брата навещу
и потолкую с ним.
— Привет, любезный брат!
Ну, где моя жена?
Не загрустила ли?
Здорова ли она?
— Здорова и бодра!
Присядьте, милый брат.
Зазвали в Кемперле
ее два дня назад.
На свадьбу в Кемперле
уехала — и вот
Вернется, а ее
в именье радость ждет.
— Ты лжешь! Не ты ли сам
послал семь лет назад
Ее, как нищенку,
со стадом в горы, брат?
Ты лжешь! Ты лжешь! И глаз
не прячешь, лиходей:
Здесь, в двух шагах, она
рыдает у дверей.
Сгинь с глаз моих долой!
Ступай, проклятый брат,
Бесчестьем славен ты
и подлостью богат.
Будь здесь не отчий дом,
не родовой чертог —
Уже в твоей крови
омыл бы я клинок!

Соловей[7]

За окнами светлым-светло,
Рыдает дама в Сен-Мало,
Рыдает, бедная, навзрыд:
— Увы! Мой соловей убит!..
— Ты, благоверная жена,
Со мной делить постель должна,
Но почему-то что ни ночь
Ее покинуть ты не прочь,
И исчезаешь без конца,
Босая, не надев чепца.
— Супруг мой, уверяю вас,
Я просыпаюсь в поздней час.
Чтобы увидеть, как сюда
Плывут заморские суда
— Постой жена, зачем ты лжешь?
Нет в этом правды ни на грош:
Одна соседская стена
Видна из нашего окна;
Стена да небо над стеной,
Луна да звезды под луной.
Нет в этом правды ни на грош —
А ну жена, зачем встаешь?
— Да, покидаю я кровать,
Чтобы ребенка укачать!
— Ребенок мирно по ночам
Лежит — не то, что вы, мадам.
Довольно сказок! Вот беда:
Зачем встаешь ты и куда?
— Супруг мой, вас не обхитрить —
Скажу я правду, так и быть.
Да, покидаю ложе я,
Чтобы послушать соловья.
Не сплю я ночи напролет —
Уснуть мне песня не дает.
Молчит прибой, а соловей
Поэт — и нет его звучней!..
Послушал женушку старик
И призадумался на миг.
И призадумался на миг,
И так себе сказал старик:
— Ну, птичка, правда или ложь,
Но больше ты не запоешь!
Он в сад спустился в ранний час,
А там садовник был как раз.
— Поди-ка, мой дружок, сюда:
есть у меня в тебе нужда.
Завелся соловей в саду —
Поет, проклятый, на беду,
Поет все ночи напролет,
Уснуть хозяйке не дает.
Поймай его — получишь су.
Садовник молвил: — Принесу! —
И в тот же миг расставил сеть —
За деньги можно порадеть!
Он соловья поймал — и вот
Сеньору пленника несет.
А тот певца за горло — хвать!
И ну от счастья хохотать!
И, задушив беднягу, он
Отвесил женушке поклон:
— Вот вам, сударыня, певец,
Он мне попался наконец.
Он больше не принудит вас
Вставать с постели в поздний час!...
На улице темным-темно —
Нет, не откроется окно.
— Прощай! Прощай! — вздыхает тот,
Кто милую напрасно ждет. —
Не будет больше соловей
Нам петь двоим в тиши ночей...

Бледнолицая Азенор[8]

I
Невестой стала Азенор,
В супруги взял ее сеньер;
Нет, не избраннику она
Навеки в жены отдана.
II
Пришла однажды Азенор
Собрать букет в тенистый бор.
Звенел ручей у самых ног,
Она рвала душистый дрок:
Ей сердцем в суженые дан
Причетник в замке Мезлеан.
Как желтый шелк на ней красив!..
Но ехал мимо знатный Ив,
Сеньер из рода Керморван,
Скакал, гордыней обуян.
Пустил коня во весь опор
Да глянул вскользь на Азенор:
— Не жить отныне мне и дня,
Коль ты не выйдешь за меня!
III
А в Мезлеане той порой
Грустил причетник молодой:
— Где взять гонца, чтоб с ним я смог
Послать любимой пару строк?
— Гонец найдется, — говорят, —
Да вот поспеет ли навряд.
— Служанка, что в письме, ответь?
— Самой вам лучше посмотреть.
Вот вам письмо — а я сама
Не знаю чтенья и письма.
Вот вам письмо — на нем печать,
Самой вам лучше прочитать...
Вот Азенор письмо взяла,
Читает, вся белым-бела,
Не может буквы разобрать —
Мешают слезы ей читать.
— Коль эта весточка не лжет,
Избранник мой вот-вот умрет!
IV
Вслед за служанкою она
Спустилась вниз, как смерть бледна.
— Скажи, кого мы нынче ждем?
Ты видишь вертел над огнем?
Ты видишь вертел над огнем,
Большой, и маленький при нем?
Кого мы ждем? Зачем толпой
Спешат арфисты к нам домой?
Зачем стекаются, скажи,
К нам Керморвановы пажи?
— Затем спешат они к крыльцу,
Что вам с утра идти к венцу.
— А коль с утра идти к венцу,
Мне будет белое к лицу,
Мне будет саван в самый раз:
Проснусь — чтоб умереть тотчас...
Вот солнце осветило двор —
Служанка входит к Азенор.
Служанка входит к Азенор
И за окно бросает взор:
— Клубится пыль из-под копыт,
К нам туча всадников летит.
Ив Керморван их всех собрал —
Чтоб шею он себе сломал!
За ним из замка Керморван
Спешит сюда толпа дворян.
Под ним танцует белый конь,
Сверкает сбруя как огонь,
Сверкает сбруя, легок шаг,
Алеет бархатный чепрак.
— Будь проклят день и час, когда
Ив Керморван пришел сюда!
Проклятье вам, отец и мать, —
Мне счастья из-за вас не знать!
V
Из замка путь до церкви скор —
В слезах увозят Азенор.
Вот Мезлеан — и у ворот
Невеста пуще слезы льет:
— Позвольте, сударь, по пути
Хотя б на миг сюда зайти!
— Нет, не сегодня; в этот дом
Зайдете как-нибудь потом!
Рыдает Азенор навзрыд —
Никто ее не утишит.
Никто ее не утишит —
Одна служанка к ней спешит:
— Не плачьте, милосерден Бог,
Он вас утешит, дайте срок.
Рыдает в полдень, ясным днем,
Невеста перед алтарем.
Так сердце бедное стучит,
Как будто колокол звучит.
— Подайте руку, дочь моя,
И вам кольцо надену я.
— Нет, назовет меня женой
Один на свете милый мой!
— Вот кто на свете вам один
Отныне муж и господин:
Богат и славен Керморван,
Не то что нищий Мезлеан!
— Пусть беден тот, кто мной любим,
Я буду нищей вместе с ним!
VI
А в Керморване у ворот
Уже свекровь невестку ждет.
— Позвольте сразу мне узнать,
Где буду я сегодня спать?
— Вот в этой спальне спит сеньер,
А рядом — ваша, Азенор.
Осталась в комнате она
Перед распятием, одна,
Простоволоса, вся в огне: —
Господь, будь милостив ко мне!
VII
— Где, матушка, моя жена?
Она с гостями быть должна!
— Осталась в комнате своей,
Советую подняться к ней.
Едва к жене вошел супруг —
Вдовец! Вдовец! — он слышит вдруг.
— С чего, едва из-под венца,
Вы видите во мне вдовца?
— Да, вы мне муж, но пробил час,
И как вдовца помянут вас.
Вот платье, — молвила она, —
Ему немалая цена,
Я в нем венчалась нынче днем —
Пускай служанка ходит в нем:
Из Мезлеана письма ей
Пришлось носить немало дней!
Тот плащ, что мне соткала мать,
Кюре велите передать:
Пускай помолится Творцу
За ту, что он склонил к венцу.
А вам — нательный крестик той,
Что вы желали звать женой,
Чтоб не забыть вам с этих пор
О вашей свадьбе с Азенор!
VIII
— Что там стряслось? О чем звонят
Колокола весь день подряд?
— Жена сеньера умерла,
Та, что была лицом светла...
В Энане, в замке родовом,
Мы сядем за большим столом;
В Энане, за большим столом,
Мы вам балладу пропоем:
Пусть барышня, со слов певца,
Ее запишет до конца.

Женевьева из Рюстефана[9]

I
Янник-пастушок
овец охранял —
Он пастырем стать
вовек не мечтал.
— Монахом, кюре
вовек мне не быть:
Пригожих подруг
хочу я любить!
Но молвила мать:
— Оставь-ка овец,
Я вижу, сынок,
ты просто хитрец,
Я вижу, тебе
свобода не в прок —
Поедешь в Кемпер
учиться, сынок.
Ты выучишь там
немало наук
И выкинешь вон
из сердца подруг!
II
В округе не счесть
девиц молодых,
Но дочки Фау
красивей других.
И в нашем краю,
и в дальнем краю
Не сыщешь милей
гордячек Фау.
Да, были они
милее подруг —
Так ярче луна,
чем звезды вокруг.
Когда в Порт-Авен
к обедне они
На белых конях
скакали одни,
На белых конях
по праздничным дням —
Звенела земля
вослед их коням.
Искрящийся шелк,
зеленый наряд,
Цепочки огнем
на шеях горят,
А младшая дочь
прелестней принцесс —
С ней ходит Янник
из замка Керблез.
— Четыре дружка
ходили в наш дом,
Стал каждый из них
духовным лицом.
Янник ар Флешер
им всем не в пример —
Мне сердце разбил
Янник ар Флешер.
III
Вот сан принимать
пора настает —
Дружка Женевьева
ждет у ворот,
Дружка Женевьева
ждет у ворот,
Свои кружева
печально плетет.
В них нить, серебром
сверкая, кружит
(Покров на потир
искусно расшит!).
— Поверьте же мне,
Янник ар Флешер, —
Не нужен вам сан,
к чему вам Кемпер?
Не нужен вам сан,
кюре вам не стать,
Упущенных лет
вам не наверстать.
— Но я не могу
вернуться назад —
Меня проклянут
за это стократ!
— Неужто же вы
забыли о том,
Как мы, не таясь,
шептались вдвоем?
Неужто же вы
забыли тот миг,
Когда я кольцо
Дала вам, Янник?
— Расстаться пришлось
мне с вашим кольцом:
Он в церкви, ваш дар, —
он взыскан Творцом.
— Янник ар Флешер,
вернитесь домой,
Немало добра
возьмете за мной.
Янник, мой дружок,
вернитесь домой,
Я стану навек
вам верной женой.
Вернитесь назад,
молю вас опять,
Чтоб вам не пришлось
меня отпевать.
— Увы, я собой
не властен владеть:
Я предан Творцу
отныне и впредь.
Ведет меня Бог
стезею своей,
Мне сан принимать
пора поскорей.
IV
Срок минул — и вот
кюре молодой,
Покинув Кемпер,
вернулся домой.
— Поклон вам, сеньер,
поклон вам и мир!
Приветствую вас,
и паства, и клир!
Да выпадет всем,
кто стар и кто мал,
То счастье, что я
навек потерял!
Кто стар и кто мал —
всех в нашем краю
Прошу я прийти
на мессу мою.
— Отец мой, придет
к вам весь Рюстефан,
Я первым войду
среди прихожан,
И двадцать экю
на церковь я дам,
А десять экю
подарит мадам,
Супруга моя,
вам — крестная мать,
Чтоб впредь вам нужды
и горя не знать!
V
И я, услыхав
о новом кюре,
Отправился в путь
еще на заре.
Пройдя Пенн-аль-Ленн,
сошел я с тропы,
Завидев поток
шумящей толпы.
— Эй, матушка, что
за гомон и крик?
Что, мессу уже
закончил Янник?
— Нет, мессу свою
он начал, сынок,
Да только ее
продолжить не смог,
Ни слова не смог
он больше сказать —
По милой своей
он начал рыдать...
Рыдал и стенал
кюре молодой,
И слезы из глаз
катились рекой.
А дочка Фау
стояла, бледна,
И в ноги ему
упала она.
— О Боже, Янник,
постойте, молю:
Вы губите жизнь
и душу мою!
VI
Мессир Ян Флешер
имеет приход —
В Низоне ему
внимает народ.
А я, что сложил
балладу о нем,
Я слышал не раз,
как ночью и днем,
Я слышал не раз,
как плачет старик
Там, где схоронил
невесту Янник.

Наследница из Керула[10]

I
Наследница из Керула
Была юна и весела,
Съезжались гости ввечеру
И в кости с ней вели игру.
Но той игре пришел конец:
Скончался девушкин отец,
И вот родня заводит речь,
Что деньги надобно беречь.
— С отцовской стороны родня
Сжила бы со свету меня:
Они семейному добру
Наследники, коль я умру.
II
— Уж то-то нынче весела
Наследница из Керула!
Вся в белом с головы до ног,
А в косах золотой цветок.
Обычных башмаков, небось,
И мерить ей не привелось:
Она на праздник в Керула
В атласных туфельках пришла! —
Так в зале говорит народ,
А девушка плясать идет.
Маркиз де Мель явился в дом,
С ним мать, и рыцари при нем.
— Когда б голубкой я была
Под крышей замка Керула,
Мне удалось бы разобрать,
О чем маркизу шепчет мать.
Ох, гости не к добру в дому,
Где дочь — наследница всему!
Из Корнуайля путь далек...
Чем замок наш гостей привлек?
Маркиз и знатен, и богат,
Но мне другой милей стократ:
Я в Кертомаса влюблена,
Ему навек я предана...
И Кертомас, гостям не рад,
Вперил в маркиза хмурый взгляд.
Давно в наследницу влюблен,
Давно твердит украдкой он:
— Я стать хотел бы соловьем
И петь всю ночь в саду твоем:
Как выйдешь собирать цветы,
Так на меня посмотришь ты.
Нырком я стал бы у пруда,
Где ты стираешь иногда,
Чтоб там в волне плескаться, где
Ты шла босая по воде.
III
А ближе к ночи, в тот же день,
Когда легла на землю тень,
На вороном своем коньке
Примчал Салаун налегке.
Он постучался у ворот
И видит — нищим хлеб несет
Наследница из Керула;
Она ворота отперла.
— Я думал, здесь гостей, родни
Полно у вас... Но где они?
— Псов повели поить на пруд.
Спешите следом: вас там ждут.
— Нет, чтобы ваших псов поить,
Не стал бы я сюда спешить:
Я езжу ради вас одной —
Ах, будьте ласковей со мной!
IV
Девица матери твердит:
— С тех пор, как здесь маркиз гостит,
Сударыня, с того же дня
Разбито сердце у меня.
Мне должен вскорости ужель
Супругом стать маркиз де Мель?
Коль жить со мною вам невмочь,
Отдайте за другого дочь!
Иль Пеннарен бедней других?
А чем Салаун не жених?
Но всех милей мне Кертомас,
И любит он бывать у нас...
— Как в Шатогале вы без нас
Гостили, милый Кертомас?
— Что ж, погостил, и очень жаль:
Не по душе мне Шатогаль.
В прибежище семьи де Мель
Ворота сорваны с петель,
Везде гуляют сквозняки,
Черны от сажи потолки,
А у разбитого окна
Служанка дряхлая одна
Заместо зерен каплунам
Крошила сено — стыд и срам!
— Зачем вы лжете? Все подряд
Вам скажут, что маркиз богат.
Дом у него набит добром,
Горят ворота серебром,
А окна золотом горят.
Жених подобный — сущий клад!
— Пускай он, матушка, богат, —
Не льщусь я на подобный клад!
— Не спорьте больше, дочь моя,
С маркизом сговорилась я,
Ему вы станете женой,
Так будет лучше вам самой.
Вот так хозяйка Керула
Отпор наследнице дала,
В надежде: дочь долой, мол, с глаз —
Самой желанен Кертомас.
— Доверил мне в недобрый час
Цепочку с перстнем Кертомас;
Сперва с улыбкой их брала,
Потом — слезами облила...
Я вас прошу назад принять
Цепочку, перстень и печать —
К чему мне дольше их держать?
Ведь нашей свадьбе не бывать!
V
Все горько плакали окрест,
Когда приспел ее отъезд,
Когда, белее полотна,
Поцеловала дверь она:
— Прощай, именье Керула,
Просторный дом, где я росла,
И все соседи и друзья, —
К вам не вернусь вовеки я!
Взглянув на нищих бедолаг,
Она их утешала так:
— Умерьте все свою печаль,
Я жду вас в замок Шатогаль.
Я буду бедным помогать:
В неделю трижды получать
Все будут вдоволь от меня
Овса, пшеницы, ячменя.
Маркиз де Мель, ее супруг,
Ей возражает: — Нет, мой друг,
Не смейте — я не так богат,
Чтоб оделять нам всех подряд.
— Я ничего у вас в дому,
Мессир, для бедных не возьму;
Но если не творить щедрот,
Кто нас в молитве помянет?
VI
Прошло два месяца, и вот
Наследница пажа зовет:
— Я к матушке хочу писать,
Но с кем письмо мне переслать?
Ей отвечает юный паж:
— Я сам приказ исполню ваш,
Домчусь быстрее, чем стрела,
Из Шатогаля в Керула.
Письмо готово — госпожа
Торопит юного пажа:
— Скорее в Керула скачи
И матушке письмо вручи.
Гонец явился в Керула,
Хозяйка в зале, у стола,
Пирует, потчует гостей,
И Кертомас сидит при ней.
Прочла письмо и в тот же час
Вскричала дама: — Кертомас!
Седлать велите! Нынче в ночь
Поедем мы проведать дочь!
Въезжают в замок Шатогаль,
А в замке горе и печаль,
И видят: въезд в господский дом
Обтянут черным полотном.
И слышат: — Ночью умерла
Наследница из Керула...
— О, если умерла она,
Я знаю, то моя вина.
Твердила бедная не мне ль,
Что ей не люб маркиз де Мель,
Не говорила ль мне она,
Что в Кертомаса влюблена?..
Ушел в монахи Кертомас,
И мать от мира отреклась.
Ударом сломлены, они
В монастыре скончали дни.

Маркиз де Геран[11]

I
— Мир дому вашему и свет!
А Аннаик, я вижу, нет?
— Эй, не шумите под окном!
Спит наша дочка сладким сном,
Спит Аннаик, и вам не след
Ее теперь будить, сосед...
Но юный клирик в тот же миг
Уже поднялся к Аннаик,
Поднялся быстро прямо к ней,
Сел подле суженой своей:
— Эй, Аннаик, довольно спать,
Пошли в Эр-Нёв потанцевать!
— Нет, не хочу идти в Эр-Нёв:
Сеньер там грозен и суров,
Меня преследует, злодей, —
Подлей не сыщется людей!
Пусть так, но нам, в конце концов,
Стыд опасаться наглецов,
И даже сотня наглецов
Не преградит нам путь в Эр-Нёв!
Нам нет запрета танцевать
В местах, где веселится знать...
Она оделась — и с дружком
В Эр-Нёв отправилась пешком.
II
У постоялого двора
Маркиз кричит уже с утра:
— Хозяин!.. Слышишь?.. Не могу
Я нынче отыскать слугу!
— Прошу прощения, сеньер,
О ком ведете разговор?
— О ком?.. Черт побери!.. О ком!..
Да речь о клирике моем!
— Его я видел! Налегке,
Он шел в Эр-Нёв рука в руке
С подружкой славною своей —
Не сыщешь парочки милей!
Он в шляпе был с большим пером,
Цепочка белым серебром
Сверкала на груди его —
Ей-ей, он шел на торжество!
На ней наряд — услада глаз:
Расшитый бархат да атлас.
Ей-богу, шли они вдвоем
Точь-в-точь невеста с женихом!
III
Покинув постоялый двор,
Маркиз помчал во весь опор
В Эр-Нёв на рыжем скакуне.
— Что, женишок, попался мне?
Ты, клирик, парень боевой, —
Давай поборемся с тобой!
Давай снимай камзол скорей —
Посмотрим, кто кого сильней!
— Ваш вызов не могу принять,
Сеньер маркиз: я — смерд, вы — знать,
Вы рода знатного Геран,
А я всего лишь сын крестьян.
— Да, ты, конечно, нищ и гол,
А вот красавицу нашел!
— Пускай сеньер простит меня,
Но Аннаик нашел не я,
Не я, сеньер маркиз, но Бог
Мне отыскать ее помог...
Она стояла чуть жива
И вслушивалась в их слова:
— Пойдем, не будем возражать,
Иначе нам несдобровать!
— А не желаешь ли со мной
Пофехтовать разок-другой?
— Сеньер, я шпагу не ношу,
Я только с посохом хожу.
— Мне говорили, ты храбрец —
Ну, где ж твой посох, наконец?
— Сеньер маркиз, но посох мой —
Ничто пред шпагою стальной.
В грязи мой посох, как ни жаль, —
Зачем вам пачкать вашу сталь?
— А если так — ее верней
Ты кровью вымоешь своей!..
И, увидав, как острие
Пронзило милого ее,
В полубезумьи Аннаик
К маркизу бросилась — и вмиг
Злодею в волосы впилась
И, уровнив убийцу в грязь,
Поволокла его, крича:
— Сгуби, о Боже, палача!..
IV
Вернулась Аннаик домой,
Ее глаза полны тоской.
— Для дочки, матушка, своей
Постель стелите поскорей.
Пусть будет мягкою кровать,
Чтоб мягче было умирать.
— Вам надо меньше танцевать,
Чтоб с устали не умирать!
— Нет, матушка, не в том беда —
Прощаюсь с вами навсегда:
Злодей-маркиз нас погубил,
Он моего дружка убил!
Когда могильщики придут —
Пусть, им скажите, подождут:
Пришел и мой последний час,
Пусть вместе похоронят нас.
Еще не спали мы вдвоем —
Теперь навек вдвоем уснем.
В миру нас не венчал кюре —
Бог обвенчает нас горé.

Сиротка из Ланьона[12]

Случилось это в шестьсот
девяносто третьем году —
Никто у нас в городке
не ждал такую беду.
На постоялом дворе,
известном на весь Ланьон,
Служанкой была сиротка
Перинаик Миньон.
— Хозяйка, пора к столу!
Неси нам сюда скорей
Баранину да рубцы,
да в кружки вина подлей!
И каждый выпил вина
и съел свой сытный обед,
И каждый кинул на стол
десяток-другой монет.
— Считай, хозяйка, денье —
сполна мы оплатим счет,
И пусть служанка с огнем
проводит нас до ворот!
Когда за служанкой вслед
пошли они от крыльца,
То стали между собой
шушукаться без конца.
— Дитя, — сказали они, —
как зубки твои ровны,
А кожа твоя бела,
как пена речной волны!
— Увы, я в ваших словах
нескромный слышу намек.
Но я родилась такой,
какой меня создал Бог.
Да будь я краше стократ,
стократ милее, чем есть,
Казалась бы и тогда
вам вздором девичья честь.
— Ты так говоришь, дитя,
как будто умных речей
Наслушалась в городке
у клириков-ловкачей;
Ты так говоришь, дитя,
как будто в монастыре
Тебя обучал монах,
иль в Божьем храме — кюре.
— Ни в школу, ни в монастырь
я не ходила, и там,
Поверьте, мне не пришлось
учиться мудрым речам.
Однако у очага,
в родимом доме моем,
Частенько случалось мне
подумать о том о сем.
— Поставь-ка лампу, дитя,
нам вовсе не нужен свет,
Да вот тебе кошелек:
проверь — он полон монет!
— Нет, я не из тех девиц,
которые по углам
За восемнадцать денье
готовы отдаться вам!
К тому же мой брат — кюре:
когда бы он слышал вас,
От горя сердце его
разорвалось бы тотчас!
Не опозорьте меня!
Я вас молю об одном:
Уж лучше сразу, месье,
лежать мне на дне морском!
Не опозорьте меня!
Я вас молю об одном:
Уж лучше сразу, месье,
заройте меня живьем!
Была у Перинаик
хозяйка сердцем добра —
Она служанку ждала
и спать не шла до утра.
Она служанку ждала,
а Перинаик все нет.
И час пробило, и два —
уже за окном рассвет...
— Вставайте же, сенешаль!
Проснись, беспечный народ!
Там девушка вся в крови —
она лежит у ворот!
Ее нашли у креста,
на улице, в ранний час,
А в лампе ее огонь
горел — и не гас, не гас...

Мельничиха из Понтаро[13]

В приходе Банналек — закон:
Крадет невесту, кто влюблен.
К мельнице иди,
Дига-дига-ди,
Где шумит вода,
Дига-дига-да.
Среди лесов и на полях
Там парни скачут на конях.
У них на шляпах — перья птиц:
Чем не приманка для девиц?
Горбатый Гвиллуик сражен:
Пропала дочь его Фаншон.
— Да не кручиньтесь вы, портной, —
Вернете вашу дочь домой!
А как — разведайте хитро
У мельника из Понтаро.
— Эй! Открывай скорей, наглец,
Верни мне дочку наконец!
— Я видел милую Фаншон
Всего лишь раз, как дивный сон,
Там, у запруды, впереди,
С пунцовой розой на груди.
А чепчик был на ней такой,
Что вам не снился, мой портной,
И черный бархатный корсаж,
Небось, подарок, — да не ваш.
Ах, как была она мила —
Корзинку с фруктами несла,
Такие фрукты — их не счесть! —
Лишь у барона в замке есть.
Гляделась в воду, не дыша, —
И в самом деле, хороша!
И пела, наклонясь к ручью:
— Я жить на мельнице хочу!
Хочу, чтоб из моей муки
Пекли барону пирожки!..
— Не смейся, мельник, надо мной,
Пускай вернется дочь домой!
— Платите мне пятьсот монет —
И порешим! А нет — так нет.
А нет — так нет. Пускай барон
Порукой будет, что Фаншон
Мне станет славною женой:
Мы с ней обручены, портной!
Все знает мой сеньер Гевин —
Он праведный христианин!..
Уж эти парни! Вот народ!
Мошенник мельник знай поет,
Поет — ему и горя нет:
— Горбушка с маслом! Вот обед!
Горбушка с маслом! Вот обед!
Да в кошельке чуть-чуть монет!
Чуть-чуть монет — и стол с вином!
А уж девиц — полно кругом!
К мельнице иди,
Дига-дига-ди,
Где шумит вода,
Дига-дига-да.

Серебряные зеркала[14]

Недавно песню я слыхал —
Послушайте и стар и мал.
Все, что бывали в Керглюйяре,
Все Маргериту восхваляли.
Она — всех девушек милей,
Утеха матери своей.
— Ах, матушка! Что красота мне,
Коль сердце ваше тверже камня?
Вот у подружки мать так мать —
И замуж дочь спешит отдать.
Как только яблоко созрело,
Его с ветвей срывают смело.
— Дитя, утешься! Через год,
Глядишь, и твой черед придет.
— А если я умру до срока?
Как сердце матери жестоко!
Но если вправду я умру —
Меня оплачьте поутру
И положите над могилой
Охапку роз и лавр унылый.
Пусть их три юноши возьмут,
Когда к могиле подойдут,
И скажут с грустью и тоскою:
— Она могла бы стать женою,
Но смерть у бедной отняла
Серебряные зеркала...
Они уйдут путем окольным —
Колокола по колокольням
Не зазвонят за упокой,
И ангел не слетит за мной.

Крест у дороги[15]

Щебечет пташка меж ветвей,
Головка синяя у ней,
А крылышки желтым-желты,
Щебечет пташка с высоты.
С утра молился я, и вдруг
Она в окошко стук да стук
И в дом влетела сей же час.
— Что ищешь, пташечка, у нас?
Она мне спела сладких слов
Поболе, чем в саду цветов:
— Мой друг, подружка вам нужна,
Утешит сердце вам она!
Я в понедельник неспроста
Шел по дороге близ креста:
Я встретил там свою любовь
И не дождусь увидеть вновь!
Я в воскресенье в божий храм
Схожу, найду ее хоть там;
Она похожа на святых
И краше всех подруг своих.
Небес прозрачней синий взгляд,
А зубы перлами блестят,
Ее лицо, ее рука
Белей и чище молока.
Будь я маркиз де Понкалек
И денег не считай весь век —
Без этой девушки, друзья,
Все ж бедняком останусь я.
Пускай бы прямо из земли
Златые цветики росли,
Будь у меня их полный двор —
Все б отдал я за милый взор.
Всему на свете свой закон,
Вода стекает под уклон,
Ложится на траву роса,
А пламя рвется в небеса.
Голубка страждет без гнезда,
Мертвец — без гроба и креста,
Душа — без райского житья,
Я — без тебя, любовь моя.
Я на коленях побреду
Вновь к придорожному кресту,
И я по слову твоему
Какой угодно крест приму.

Ласточки[16]

Тропинка узкая бела —
Она в деревню к нам вела,
Вела из замка прямо в дол,
Боярышник вдоль тропки цвел,
Был бел боярышник и был
Сеньеру молодому мил.
Была бы я цветку под стать —
Сеньер бы мог меня сорвать
Своей рукой, что так легка,
Рукою, что белей цветка.
Была бы я цветок лесной —
Меня бы он унес с собой,
Унес, пока идет зима,
Пока стучится к нам в дома.
А он во Францию спешит,
Так ласточка на юг летит:
Но возвращается весна,
И возвращается она.
Взошел овес; приходит срок —
И зацветает василек,
И коноплянка все звучней,
А вот и зяблик вторит ей.
К весенним праздникам домой
Спешит сеньер наш молодой.
Я с ним хотела бы смотреть
На луг, что начал зеленеть,
На праздники, что нас манят,
На ласточек, что к нам летят.
Хочу я видеть их полет
В конце пути, в конце невзгод.

Рай[17]

Исус! Вот дней венец —
В любви к Тебе, Творец,
Перед Тобой предстать.
Вот Божья благодать!
Чтó для меня беда,
Чтó тяготы — когда
Представлю, как в раю
Блаженство познаю;
Когда подъемлю взор
В заоблачный простор:
Взлетел бы я в зенит,
Как голубок летит...
Когда мой час пробьет,
Взойду на небосвод,
Покинув эту плоть,
Ничтожную, Господь.
О мой последний путь —
Скорей бы мне взглянуть
На ту обитель грез,
Где ждет меня Христос!
Едва в юдоли сей
Избавлюсь от цепей, —
Горé, вослед лучу,
Как ласточка взлечу.
Все горние пути
Смогу пешком пройти,
Куда б меня ни вел
Господний ореол.
Но, будучи вдали
От горестной земли,
С небес увижу я
Тебя, Бретань моя!
Скажу: "Прощай, мой край,
Мой тяжкий крест, прощай,
Прощай, страна скорбей,
Печаль души моей!
Прощай, моя нужда,
Прощай, моя беда,
Прощай, мой страх, мой грех, —
Я покидаю всех!
И мне дается впредь
Лишь святость лицезреть,
Дается благодать
Себя не потерять.
Доселе плоть моя,
Как судно без руля,
Вела меня равно
Сквозь дождь и ветер — но
Стук похоронных дрог,
Как стук у врат в чертог:
Снаружи волны бьют,
Здесь — гавань, здесь — приют".
Прощайте, скорбь и грусть!
Куда ни обернусь,
Везде — во мне, со мной —
Блаженство и покой.
Ко мне от райских врат
Архангелы слетят,
Святые в вышине
Придут навстречу мне.
И вот войду я в храм
И буду принят там
Всей Троицей — во всем
Величии своем.
Я встречусь наконец
С Тобою, Бог-отец,
С Тобой, Бог-сын, с Тобой,
Пресветлый Дух Святой.
Исполненный щедрот,
Исус ко мне сойдет —
Короною в огне
Чело украсит мне
И скажет: "Поспеши
Сокровища души,
Цены которым нет,
Как клад, явить на свет.
Вы все в моем саду,
Как лилии в цвету,
Как стебли белых роз, —
Так скажет мне Христос. —
Вы все в моем Раю,
Как розы, что свою
Теряют красоту,
Чтоб снова быть в цвету".
За легкий смертный час,
За то, что принял нас,
Хвала Тебе, Творец,
Наш истинный отец.
Исполнен красотой
Вид Девы Пресвятой:
Двенадцать звезд подряд
В ее венце горят.
И с арфами в руках,
Спускаясь на крылах,
Сонм ангелов споет
Хвалы Творцу щедрот.
И будет свет и смех,
И мы увидим всех
Отцов и матерей,
Сынов земли моей;
И мы увидим их,
Всех дев и всех святых,
Всех жен и вдов — с челом,
Украшенным венцом.
И хоры горних чад
Над нами зазвучат,
И ангелочков рой
Взлетит над головой,
Взлетит над головой,
Как мелодичный рой
Благоуханных пчел,
Весной летящих в дол.
О Божья благодать,
Лишь ты способна дать
Покой душе моей
Среди земных скорбей!

Е. В. Бaевская, М. Д. Яснов. Поэтическая история Бретани

Среди старых французских провинций, может быть, самая своеобразная и легендарная — Бретань. Здесь живет тихий и замкнутый народ; одна из черт бретонского характера — неулыбчивость при знакомстве, — оборачивается нередко крайним дружелюбием. В прежние времена о бретонцах говорили как о людях скрытных, но чувствительных, суровых, но не лишенных воображения. Бретонцы славились как отважные мореплаватели, бесстрашные воины, гордецы, свято преданные своему прошлому. Этот народ на протяжении многих веков сохранял свои кельтские корни, свой особый язык и традиции, плохо вписывающиеся в собственно французскую культуру.

Зрители кинофильма "Иможен", который не так давно прошел по нашим телеэкранам, возможно, смогли понять, что бретонцы любят приложиться к рюмочке, что они простоваты, а то и нелепы в обиходе и к тому же готовы отчаянно постоять за честь своей нации. Но в то же время за нелепостью героев угадывается их деликатность и доброта, а за обостренным национальным чувством — человеческое достоинство.

Эти черты так или иначе отразились и в бретонской литературе, особенно в поэзии, которой гордится и славится Бретань, и прежде всего — в ее удивительном поэтическом фольклоре. И сегодня в Бретани все пронизано подлинным народным творчеством — может быть, более всего в ее культовых постройках, в многочисленных церквах и часовнях, разбросанных по всей стране; многие из них остались со времен раннего Средневековья, когда христианство победоносно подавляло язычество, но еще не могло совладать с его отдельными островками. Таким своеобразным островком была и Бретань; в любом ее местечке почитали своих собственных святых — католическая церковь их не признавала, но каждому из них была посвящена своя статуя, своя легенда; и вот так, в поэтических легендах и статуях из камня или раскрашенного дерева, они и дожили до наших дней.

Древности оживают в Бретани на каждом шагу — в названиях старых земель, воскрешающих в памяти легенды о короле Артуре и рыцарях Круглого Стола, в сказках и песнях, популярных по всей стране, в городках-мифах, оживляющих неистребимый дух Средневековья. С Бретанью связано имя легендарного Роланда — героя прославленного французского эпоса. То франки, то саксы, то нормандцы завоевывали этот загадочный и многострадальный край на северо-западе Франции; здесь находили приют знаменитые пираты и бунтовщики, а междоусобные войны нет-нет да и вспыхивали в этой далекой провинции, одна из земель которой так и называется: Финистер — Край Света...

Кажется, нет писателя, который так или иначе не был бы приобщен к Бретани: одни здесь родились — Шатобриан, Вилье де Лиль-Адан, Поль Феваль, Тристан Корбьер, Макс Жакоб; другие жили здесь или часто сюда приезжали; и неспроста история, природа и люди Бретани стали достоянием всей французской литературы. Может быть, именно благодаря тому, что в самом бытии бретонцев и была скрыта эта трагическая "двойственность", разрывающая их между национальным самосознанием и причастностью к общему дому, Франции.

...Мы путешествовали по Бретани в обществе Франсуазы Морван — фольклориста, знатока ее истории и литературы. Франсуаза родилась в городке Ростренен, в самом центре Бретани; неподалеку — руины, оставшиеся от часовни времен Карла Великого; кругом — замки и дольмены, и совсем рядом — деревушка Плуарет, а в ней появился на свет выдающийся бретонский фольклорист Франсуа-Мари Люзель. Во второй половине прошлого века он собрал и опубликовал три тома бретонских сказок, ставших национальным достоянием французской культуры. О Люзеле нам еще предстоит вспомнить, но пока послушаем Франсуазу Морван, которая снова возвращает нас к бретонской "двойственности".

Дело в том, что испокон веку жители Бретани носят по два имени — бретонское и французское. Да и сама Бретань разделена на две части — Нижнюю и Верхнюю. Верхняя — та, что ближе к Франции, жители ее говорят на диалекте, который называется "галло". Вот и выходит, замечает Франсуаза, что по-французски ниже то, что дальше от Франции, а выше то, что к ней приближается.

В самом деле, Нижняя Бретань немыслимо далека от Франции, хотя и примкнула к ней в середине XVI века. Договор о присоединении превратил Бретань во французскую провинцию; правда, у нее был свой парламент — провинциальные штаты, решавшие, платить ли налоги, которые требовал французский король. В 1789 году, после ночи 4 августа, когда якобинцы проголосовали за "отмену прав, привилегий и льгот провинций", Бретань превратилась в часть Франции: теперь для нее были обязательны те же налоги, те же законы и тот же язык, что и для остального государства. Бретань разделили на четыре департамента, границы которых были установлены произвольно, с целью заменить ими прежние "земли", совпадавшие с епископствами, — Трегор, Леон, Корнуайль и Ваннетэ. Каждая из этих "земель" обладала своим диалектом и своими обычаями. Теперь все это было обречено на постепенное исчезновение.

Однако, продолжает Франсуаза Морван, жизнь в Бретани всегда поддерживало то, что ускользало от официальной культуры, — ее напевы, сказки, пословицы, печальные народные песни, в которых говорилось о давно минувших событиях, и фантастические истории, которые звучали на посиделках. Каким-то чудом эта народная культура уцелела и, отовсюду изгнанная, до сих пор бытует среди школьников точно так же, как среди рыбаков, крестьян, ремесленников, передававших ее от поколения к поколению с самого Средневековья.

Итак, вспомним Мари-Франсуа Люзеля. В 1868 году он издал свой первый сборник собранных им народных песен "Gwerziou" ("Жалобные песни"). Этой публикацией он бросил вызов главной книге бретонского поэтического фольклора, которая существовала к тому времени, — книге фундаментальной и во многом способствовавшей формированию самого Люзеля. Речь идет о "Barzaz Breiz", о народных балладах и песнях Бретани, записанных и опубликованых виконтом Теодором Эрсаром де Ла Вильмарке.

Ко времени появления "Gwerziou" книга Ла Вильмарке выдержала уже три издания — в 1839, 1841 и 1867 годах, и основная полемика развернулась вокруг аутентичности текстов, собранных в этом объемистом и подробно прокомментированном томе. Исследовав собрание Ла Вильмарке, Люзель пришел к выводу, что оно представляет собой, по большей части, великолепную литературную мистификацию, наподобие "Песен Оссиана" Макферсона, хотя не исключено, что древнейшие из баллад восходят к подлинным текстам бретонского Средневековья.

Эта полемика не утихает и поныне. Свои аргументы выдвигают то защитники, то ниспровергатели "Barzaz Breiz". Однако никто не оспаривает высоких художественных достоинств и поэтического мастерства безвестных авторов — или автора — этой уникальной книги.

Виконт Теодор Эрсар де Ла Вильмарке посвятил ее своей матери, а в предисловии рассказал историю, объясняющую это посвящение. Дело в том, что его мать была усердной благотворительницей, и вот как-то раз она приютила и вылечила бродячую нищенку-певицу из прихода Мельгвен. Благодарная женщина так горевала, что ничем не может отплатить своей спасительнице — вот разве только песнями, — что графиня де Ла Вильмарке, желая ее успокоить, изъявила готовность выслушать одну песню: песня до того ей понравилась, что с тех пор графиня постоянно взимала с бедняков, которым давала пристанище, эту нехитрую дань (надо думать, к обоюдному удовольствию!) и записывала песни в ту же книжку, где у нее были собраны медицинские рецепты.

Вот это собрание и взялся пополнить ее сын.

"Я не жалел никаких усилий, — пишет он, — чтобы сделать сборник более полным и в то же время по-настоящему интересным в литературном и философском смысле. Немало лет я из конца в конец ездил по тем местностям Нижней Бретани, где более всего сохранилась память о старине, из Корнуайля следуя в Леон, из Трегье в Гоэло и Ванн, посещая народные празднества и вечеринки в частных домах, крестные ходы, ярмарки, свадьбы, земледельческие "великие дни", праздники льна — "линьеры", ночные посиделки, прядильни; особенно усердно я выискивал нищих, бродячих старьевщиков, ткачей, мельников, портных, мастеров, изготовлявших деревянные башмаки, весь бродячий и поющий люд, населяющий страну; я расспрашивал старух, кормилиц, девушек и стариков, особенно горцев, которые в минувшем столетии примыкали к разбойничьим бандам и чья память, если удастся ее расшевелить, оказывается бесценным хранилищем народных песен. Даже дети во время игр познакомили меня с несколькими сокровищами".

Действительно ли баллады, изданные Эрсаром де Ла Вильмарке, плод народного творчества, или по крайней мере некоторые из них являются литературными обработками фольклорных сюжетов — в любом случае они остаются для нас "поэтической историей Бретани", как назвал их сам Ла Вильмарке; его книга, несомненно, полна того литературного и философского смысла, о котором он так заботился, и пронизана поэтическими ассоциациями, близкими внимательному читателю, в том числе и русскому. Назовем хотя бы "Затонувший город Ис" — текст, лежащий в основе драмы Александра Блока "Роза и Крест". Попутно заметим, что отдельные баллады, собранные Ла Вильмарке, вошли в круг нашего чтения благодаря их франкоязычным вариантам. Например, баллада "Сеньер Нанн и фея", популярная с XVI в. во Франции под названием "Рено", была переведена на русский язык и опубликована И.Эренбургом.

Ла Вильмарке разбил свое собрание на три раздела, объединив "мифологические, героические, исторические песни и баллады", особо — "праздничные и любовные песни" и, наконец, "религиозные песни и легенды"; бретонские тексты сопровождаются французским переводом и, что придает сборнику особое очарование, в конце его приведены ноты каждой песни и баллады.

Мы постарались представить в нашей книжке, по возможности, образцы из всех разделов оригинального издания, сохранив и те прозаические пояснения автора, которыми он предваряет поэтические тексты. Имена известных героев и простых крестьян, названия деревушек и замков, анекдоты и сценки, которые он запечатлевает, привносят аромат подлинности в эту запись далеких голосов, как эхо, долетевших до наших дней.

Сказки, собранные Люзелем, и баллады, записанные или придуманные Ла Вильмарке, открывают двери в еще мало изведанную нами область древнего бретонского фольклора. Оба собирателя скончались в один год — произошло это ровно столетие назад, в 1895 году. Целая эпоха, отделяющая нас от того времени, сгладила полемику, оставив непревзойденные образцы поэзии, становящиеся достоянием разных языков и культур.

Знаменитая бретонская поэтесса и сказочница Анжела Дюваль, хранительница народной поэзии, любила сравнивать себя с лесным источником, являющим на свет чистоту и свежесть сокрытых до времени вод. В этом непритязательном образе вновь мерцает тот самый бретонский характер, неброский внешне, но полный тайных глубин, который, мы надеемся, вы смогли узнать, а может, и полюбить, прочитав избранные страницы из поэтической истории Бретани.

Примечания

1

Эту бретонскую народную песню приписывают барду по имени Гвенкхлан, жившему в V веке. Из письменных источников о нем ничего более не известно. Но вот что сообщает о певце предание.

Гвенкхлана долго преследовал чужеземный правитель. Захватив барда в плен, он велел выколоть ему глаза, бросил его в каменный мешок на медленную смерть, но вскоре после этого сам пал в битве с бретонцами. Поэт своим пророческим проклятием обрек правителя на смерть.

Это предание полностью согласуется с песней, записанной в Мельгвене: Гвенкхлан якобы сочинил ее в темнице за несколько дней до смерти. Поэт верил в переселение душ и в то, что каждому человеку суждено пройти три круга существования. Чужеземного правителя он представляет в обличье кабана, а бретонского военачальника — в образе морского коня.

Перевод Е. Баевской

(обратно)

2

В Арморике, одной из областей Бретани, во времена раннего христианства был город, ныне разрушенный, звавшийся не то Крис, не то Керис. В те времена, то есть в V веке, краем правил Градлон по прозвищу Меур, что значит "Великий". Градлон состоял в почтительной дружбе со святым человеком, Гвенноле, основателем и первым аббатом первого в Арморике монастыря. Вот все, что история сохранила об этом городе, этом властителе и этом монахе.

Однако народные певцы сообщают и другие сведения. По их версии, Кер-ис, или город Ис, столица владений короля Градлона, был защищен от морских наводнений огромным колодцем или водоемом, куда во время сильных приливов поступал излишек воды. Колодец этот закрывался потайной дверью, а ключ от нее король всегда хранил при себе, чтобы отпирать и запирать ее когда нужно.

И вот однажды принцесса Дахут, его дочь, желая напоследок потешить своего любовника, с которым пировала всю ночь, выкрала у отца заветный ключ, отперла колодец, и город оказался затоплен. Святой Гвенноле якобы предсказал это бедствие, которое и легло в основу следующей баллады.

Перевод Е. Баевской

(обратно)

3

Цикл баллад о Мерлине дошел до нас лишь в отрывках. Считается, что бард по имени Мерлин жил в V веке, он был сыном монахини-христианки и римского консула и слыл первым прорицателем своего времени.

Перевод Е. Баевской

(обратно)

4

Эта баллада напоминает о сражении, которое в X веке произошло между бретонцами и северянами неподалеку от Керлоана, небольшого городка на морском побережье провинции Леон. Эвен ле Гран, Великий Эвен, прославленный бретонский военачальник, заставил врагов бежать, но, прежде чем отплыть, они успели захватить пленных; в числе последних был и воин по имени Вран, младший сын графа Врана, который часто упоминается в исторических хрониках. На берегу моря находится деревушка, где, скорей всего, и томился пленник, поскольку и сегодня это место называется по-бретонски Кер-Вран, "Вранов хутор". В церкви городка Гульвен, основатель которой содействовал победе Эвена ле Грана, можно увидеть старую картину — на ней изображено, как корабли противника удаляются от берега. Но если обратиться к поэзии, следует заметить, что она берет верх над живописью.

Перевод М. Яснова

(обратно)

5

Эта песня донесла до нас один из отзвуков покорения Англии нормандцами, которое произошло в XI веке, когда нормандский герцог Вильгельм II Завоеватель отправился с флотом в Англию и в 1066 году при Гастингсе победил короля англосаксов Гаральда. Под свои знамена Вильгельм собрал большое воинство со всех уголков Франции, в том числе и из Бретани. История сохранила, в частности, имена двух молодых графов, Бриана и Алена: многие видели, как они возвращались домой с войны, сопровождая тело своего погибшего товарища. Возможно, этот случай и послужил толчком к написанию трогательной баллады.

Текст ее, кстати, содержит любопытный эпизод, связанный со свадебной лентой матери Сильвестика. В старой Бретани, в знатных семьях, был такой обычай: в день свадьбы, перед тем, как отправиться в церковь, невеста, жених, их родители и все приглашенные собирались в почетной зале замка и в их присутствии наиболее знатный из отвергнутых ухажеров повязывал невесте ее свадебную ленту. Лента должна была быть белой, как целомудрие юной девушки, розовой, как ее красота, и черной, как печаль отвергнутого воздыхателя. После свадьбы лента тщательно хранилась в шкатулке с семейными драгоценностями, и ее доставали оттуда только в дни больших праздников. То, что мать Сильвестика посылает ему письмо, завязанное в ее свадебную ленту, свидетельствует о силе ее чувств, о той надежде, которая еще оставалась у нее, — как последней драгоценности прошлого.

Перевод М. Яснова

(обратно)

6

В нескольких лье к северу от очаровательного городка Кемперле, который словно плавает по водам Изола и Элле наподобие корзинки с листвой и цветами, расположено большое село Фауэ. Прежние сеньеры, носившие имя Фауэ, младшая ветвь благородного и древнего рода Гуленн, занимают весьма значительное место в истории Бретани, и народ сложил о них песни. По одной из этих песен, сеньер из рода Гуленн, отправляясь в Святую землю, доверил молодую жену заботам своего родственника. Тот обещал обходиться с нею со всем почтением, какое подобает даме ее ранга, но как только крестоносцы покинули родные края, попытался ее соблазнить. Ничего не добившись, он выгнал женщину из дому и послал ее пасти стадо. Память об этом сохранилась в балладе, которая хорошо известна в окрестностях Фауэ и по всему Корнуайлю.

Красные кресты, которые нашиты на правом плече у каждого рыцаря, помогают установить время создания баллады, поскольку такие кресты носили только во время первого крестового похода. Из истории известно, что Ален и другие бретонские вожди вернулись из Палестины через пять лет, но народный поэт увеличивает срок до семи лет. Существуют каталанский и провансальский романсы, сходные с бретонской балладой, и можно предположить, что все три произведения восходят к общему источнику.

Перевод Е. Баевской

(обратно)

7

Некая дама из Сен-Мало полюбила молодого человека; он отвечал ей взаимностью. Часто по ночам она подходила к окну, чтобы перемолвиться с ним словечком. Улицы городка были такими узкими, что влюбленным волей-неволей приходилось говорить вполголоса. Однако старый муж заподозрил неладное и однажды подстерег жену после свидания. Та отвечала, что встает по ночам слушать соловья. Тогда ревнивец приказал слуге расставить силки, и, на его удачу, в них попалась птица. Он принес соловья жене и задушил его на ее глазах — с тем чтобы у молодой женщины не было больше повода вставать по ночам. Этот трогательный сюжет стал знаменит в средние века, когда его обработала выдающаяся поэтесса XIII века Мария Французская.

Перевод М. Яснова

(обратно)

8

Генеалогические документы рода Керморванов повествуют о том, что в 1400 году один сеньер из этого рода, по имени Ив, взял в жены Азенор, единственную дочь из семьи Кергроадез; однако документы не входят в подробности этого брачного союза. По словам барда из Корнуайля, Азенор, которую он называет Бледнолицей, любила младшего сына из замка Мезлеан и хотела выйти за него замуж. Но тот готовился получить сан священника, к тому же ее родители искали более выгодной партии и насильно выдали ее за Ива Керморвана. О том, к чему это привело, и говорится в балладе.

Перевод М. Яснова

(обратно)

9

В Корнуайле, около Порт-Авена, в том месте, что принадлежало церковному приходу Низона, и сегодня можно увидеть руины замка Рюстефан. Замок этот упоминается во многих легендах. Говорят, что некогда у местных жителей был обычай танцевать допоздна на холме перед замком, но что танцы прекращались, едва танцоры замечали в темноте старого священника; лысый, с горящими глазами, он возникал в слуховом окне донжона, откуда разглядывал танцующих. К этому добавляют, что в полночь в самой большой зале замка можно было увидеть гроб, покрытый саваном; по его углам горели четыре белые свечи, какие зажигают в память юной усопшей дворянки; а еще рассказывают о барышне в зеленом атласном платье, расшитом золотыми цветами, которая прогуливалась под луной по стенам замка, иногда напевая, но чаще плача. Какая таинственная связь могла существовать между этими двумя туманными образами — священником и юной девушкой? Об этом повествует нижеследующая баллада.

Перевод М. Яснова

(обратно)

10

История Мари де Керула, единственной дочери шевалье Франсуа де Керула, владельца имения Керула в Нижнем Леоне, и дамы Катрин де Ланнюзуарн, послужила источником многих легенд, близких к легендам о Бледнолицей Азенор. В 1565 году мать заставила ее выйти замуж за Франсуа де Шателя, маркиза де Меля, отвергнув при этом двух местных дворян, Керто-маса и Салауна, которые гораздо больше нравились самой девушке. Наследница умерла с горя.

Маркиз де Мель играет в истории Бретани весьма неприглядную роль. Во времена Лиги, когда католики заключили союз против гугенотов, при осаде Кемперле, где маркиз был тогда губернатором, он чуть не нагишом бежал из города ночью, с женщинами, переправился через реку и, добравшись до своего имения Шатогаль, укрылся там. К этой истории, свидетельствующей о его трусости, народные предания добавляют другие, изобличающие маркиза в отвратительной жадности. Всего этого было более чем достаточно, чтобы оттолкнуть от него наследницу из Керула. Статую маркиза де Меля и в наши дни можно видеть в реликварии селения Ландело, в нескольких лье от города Карэ: маркиз был мал ростом, толст и безобразен. Он изображен с пышной шевелюрой и в доспехах, какие носили сеньеры времен Людовика XIII. Руины его замка находятся неподалеку.

Повествуя о несчастьях Мари де Керула, народная молва несколько ускорила ее конец: она успела родить мужу, Франсуа де Шателю, троих детей. Зато всем памятна трусость и скупость ее мужа. Кертомаса же и Салауна вспоминают добром.

Перевод Е. Баевской

(обратно)

11

Луи-Франсуа де Геран был сыном Клод де Неве и Жана де Порка; его полный титул — кавалер, сеньер де Локмариа, маркиз де Геран. Отец его принимал участие в осаде Ла Рошели и войнах с германцами, руководил выборами бретонских генеральных штатов и скончался в 1670 году.

К тому времени юный маркиз, богатый, необузданный и предающийся бесчинствам, стал грозой всего прихода и приводил в отчаяние свою мать, слезы и мольбы которой не оказывали на него никакого воздействия; рассказывают, что, когда он выезжал со двора, добрая женщина тут же сама звонила в колокол, оповещая всех в округе об опасности.

Каждый день приносил новые беды и новые жалобы окрестных жителей; дело кончилось тем, что мать вынудила своего сына покинуть Бретань, — последней каплей, переполнившей чашу ее терпения, стал случай, о котором повествует эта баллада.

Перевод М. Яснова

(обратно)

12

В одном старинном бретонском изречении говорится так: "Есть три сорта людей, которые, как бы они того ни добивались, никогда не попадут в рай. Во-первых, это портные (даже если вы пользуетесь их услугами) — они настолько мелочны, что нужно их не меньше девяти, чтобы составить одного человека; во-вторых, колдуны — у них дурной глаз, они наводят порчу и заключают договор с дьяволом; и в-третьих, сборщики налогов, что подобны слепым насекомым, которые сосут кровь у животных".

В народном сознании сборщик налогов — это, как правило, человек вздорный, с потугами на остроумие, краснобай и пустослов, а то и фигляр, охотно уснащающий солеными словечками свои узаконенные поборы. Рассказывают, что как-то раз приехал на ярмарку торговец сидром с двумя бочками оного в своей телеге; является сборщик налогов и требует свое, торговец же отказывается платить пошлину. — "Несчастный! — говорит ему сборщик. — И как ты только осмеливаешься роптать? Разве не был святой Матфей нашим покровителем? Разве в Иудее не взимали что ни день подати с каждого, кто торговал вином и табаком?" Имя святого Матфея вконец смутило бедного крестьянина.

Однако далеко не все истории про сборщиков налогов столь же комичны; некоторые из них просто ужасны. Вот одна из подобных историй, которую спела мне прачка в Ланьоне, где, собственно, все и случилось.

Перевод М. Яснова

(обратно)

13

Гевин, барон из Кимерка, в 1420 году владел фамильным замком и мельницей в Понтаро. Это был славный уголок в небольшой низине, полузатерянный среди ольховых и ивовых зарослей прихода Банналек, в старой бретонской провинции Корнуайль. Настоящая баллада — одна из тех редких песен, дату которых можно установить достаточно точно. Сюжетом ее стала история мельника из Понтаро, который злонамеренно похитил дочь маленького горбуна-портного, отвез ее к себе на мельницу, где и оставил, пользуясь покровительством своего сеньера.

Перевод М. Яснова

(обратно)

14

В Нижней Бретани был обычай: невеста украшала свадебный головной убор крохотными зеркалами в серебряной оправе. Страх никогда не увидеть на себе эти зеркальца совершенно истерзал юную Маргериту. И тогда, немного кокетничая сквозь слезы, она обратилась к своей матери с горьким предостережением.

Перевод М. Яснова

(обратно)

15

Крест, о котором поется в этой балладе, стоит у дороги из Кемперле в Риек. Автор и герой песни, юноша Клоарек, жил в Риеке; он был сыном мельника, чья мельница была расположена неподалеку от сеньериального поместья маркиза де Понкалека. Юноша отказался от духовного звания, которое ему прочили, работал на отцовой мельнице и сочинял свои баллады.

Перевод Е. Баевской

(обратно)

16

Эту простенькую элегию приписывают двум сестрам, двум крестьянкам. Говорят, что они написали ее сообща. Хотя, может быть, и не стоит излишне восхищаться невинностью этих стихов; возможно, в них выражены не столько девичья стыдливость и целомудрие, сколько откровенный упрек, обращенный к юному повесе, который ищет удовольствия "на стороне", отправляясь ради них в чужие края.

Перевод М. Яснова

(обратно)

17

"Рай" — один из религиозных гимнов, которые были весьма популярны в старой Бретани. Его авторство обычно приписывают Мишелю де Ноблецу из Керодерна, бретонскому миссионеру, жившему в XVI веке, однако народные поэты вкладывали этот гимн в уста своего покровителя святого Эрве. Они воскрешали в памяти легенду, записанную на латыни еще в XI веке, согласно которой святой Эрве вознесся в рай, где и сложил эту бретонскую песнь.

Перевод М. Яснова

(обратно)

Оглавление

  • Пророчество Гвенхлана[1]
  • Затонувший город Ис[2]
  • Мерлин[3]
  • Вран в плену[4]
  • Возвращение из Англии[5]
  • Жена крестоносца[6]
  • Соловей[7]
  • Бледнолицая Азенор[8]
  • Женевьева из Рюстефана[9]
  • Наследница из Керула[10]
  • Маркиз де Геран[11]
  • Сиротка из Ланьона[12]
  • Мельничиха из Понтаро[13]
  • Серебряные зеркала[14]
  • Крест у дороги[15]
  • Ласточки[16]
  • Рай[17]
  • Е. В. Бaевская, М. Д. Яснов. Поэтическая история Бретани
  • *** Примечания ***



  • «Призрачные миры» - интернет-магазин современной литературы в жанре любовного романа, фэнтези, мистики