КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы  

Сколько нами пройдено... (fb2)


Настройки текста:



А. И. Шебунин СКОЛЬКО НАМИ ПРОЙДЕНО…

Литературная запись В. Г. Александрова

Под красным знаменем

Перед грозой

Состав из красных товарных вагонов, набитых призывниками, шел в Ярославль. Колеса ритмично считали стыки, гремели на стрелках, со скрипом тормозили у железнодорожных станций или прямо в поле, если семафор закрывал путь. Тогда наш закопченный старенький паровоз сипло ревел, стреляя вверх струей пара. Этот рев сразу подхватывал весь эшелон — от головы до хвоста: сотни молодых глоток орали, свистели, улюлюкали. Парни выскакивали из теплушек и мчались к соседним вагонам — распить с дружками-приятелями еще бутылку самогона.

Половина новобранцев была пьяна. Многие уже несколько дней подряд прикладывались к бутылке, пока нас, стриженных наголо рекрутов, везли из Архангельской губернии пароходом в Котлас, а затем — в Вятку (ныне Киров). Теперь продолжалось то же.

Новобранцы — почти сплошь из деревень — были юнцы еще непризывного возраста, лет девятнадцати-двадцати (в солдаты брали тогда двадцати одного года). Мне исполнилось девятнадцать. На западных границах России почти год шла война, солдат не хватало, и царское правительство стало призывать в армию наряду с запасниками и парней младших возрастов.

Погода стояла не по-майски сухая, жаркая. Небо было чистое, синее. Солнце накаляло железные крыши, и в вагонах стояла духота. На нарах храпели, лениво перекидывались в карты, порой хрипло затягивали песню. И вдруг где-то негромко перекатился гром. Потянуло свежестью. Край сизой, почти черной тучи поднялся над горизонтом. Туча медленно росла, все больше заволакивая небо.

Поезд стал притормаживать — впереди была станция, но короткий палец семафора категорически требовал остановиться. Несколько раз провернувшись, скрипнули и замерли вагонные колеса.

Мобилизованные высыпали из теплушек размяться, почувствовать под ногами земную твердь. А черная туча незаметно заволокла уже полнеба, закрыла солнце. Над землей повисла томительная тишина, как это всегда бывает перед грозой. Потом тишину разорвал порыв ветра. Ветер рванул пыль из-под колес, понес ее тучей вдоль железнодорожной насыпи, погнал в поле клочья паровозного дыма. На спинах призывников пузырями вздулись рубахи.

Ветер крепчал, посвистывал в телеграфных проводах, в щелях вагонов. Тьма закрыла небо и поле. Было что-то зловещее в этой черно-сизой громаде, погасившей солнце. Духота, томившая людей, исчезла, стало прохладно. Даже самые неугомонные озорники притихли, многие залезли обратно в красные теплушки, настороженно поглядывая на небо; некоторые крестились.

Раза два у горизонта полыхнуло ярким светом, но прошло немало времени, пока докатились тяжелые раскаты. И тотчас вверху, прямо над головой, бесшумно вспыхнула широкая синяя молния. Распоров сизую тучу до самого низа, она осветила поле таинственным светом. Вслед за этим так грохнуло и встряхнуло землю, что кое-кто из спавших свалился с нар.

Дождь хлынул стеной. Это был не просто ливень — дождевой шквал с ураганным ветром. Парни мгновенно забрались обратно в теплушки. Закрываясь, загремели на роликах двери.

А гроза не стихала. Ливень оглушительно бил по железным крышам. Только синие чистые молнии на миг высвечивали в пелене дождя окрестность, и тогда смутно виднелось поле, расплывчато проступал дальний контур леса, видны были вагоны на путях и мокрый блеск рельсов.

Эшелон двинулся и шел еще с полчаса под шум ливня и треск грозовых разрядов. А нам, сидящим на нарах, притихшим, мокрым, как бы протрезвевшим от угара деревенских проводов и бесшабашных дней, проведенных в пути, впервые вспомнилось, кто мы такие и куда едем так далеко от родных мест. Понимали только одно — не каждому суждено вернуться домой. Мы — солдаты, нас ждала одна судьба: служба, война, которая идет вот уже почти год и рычит где-то на западе так же грозно, как страшная гроза над нашей головой.

В Ярославле нас поместили в карантин, находившийся в бывшем манеже. Там мы пробыли почти весь июнь 1915 года. Потом нас разбили на группы и разогнали в разные края Российской империи.

* * *

Меня и еще нескольких новобранцев направили в 1-ю артиллерийскую запасную бригаду в Москву, в Николаевские казармы. Молодым солдатам предстояло обучаться здесь артиллерийскому делу. В пятнадцатом году бригада послала на фронт три обученных состава артиллеристов, на следующий год — еще шесть составов офицеров и рядовых.

Солдаты изучали закон божий, материальную часть пушки и приемы стрельбы. Учили еще верховой езде, ну и, конечно, непрерывно шли строевые занятия. Дисциплина была строжайшая, держалась на страхе. Существовала даже поговорка: «Что такое солдат? Солдат это кусок сырого мяса, завернутый в шинель и наученный говорить: „Так точно!“, „Никак нет!“» Среди рядовых насаждалась круговая порука, за проступок одного солдата наказывался весь взвод.

Особенно измывались в учебной команде, где готовили младших командиров и куда вскоре попал я. Там действительно была палочная дисциплина.

Конной езде в учебной команде обучал подпрапорщик Модейкин, присадистый, плечистый, на кривых ногах, всегда аккуратно затянутый в мундир. Этот очень любил потешиться над солдатами. Чуть что не по нему, орал:

— Куда морду воротишь, скотина! — И со всего плеча — плетью по спине. До крови простегивал гимнастерку.

Начальник учебной команды полковник Филатов наказывал нас «гуманно»: на два или десять часов под ранец — смотря по настроению. Благодаря его стараниям и в жару, и в мороз на плацу перед казармами всегда неподвижно стояли фигуры в серых шинелях с ранцами за спиной. В ранец насыпалось 72 фунта песка. Стоять с этим грузом надо было по стойке «смирно». Многие падали в обморок, нередко заболевали, и тогда их отчисляли из учебной команды. Мне, к счастью, пришлось отстоять с ранцем только два часа; курс закончил с отличием, получил звание младшего фейерверкера и серебряные часы за стрельбу.

Единственной светлой личностью среди офицеров в учебной команде был поручик Бутусов. Он был молод, образован и любил показать солдатам свой демократизм. Сухощавый, стройный, всегда гладко выбритый, он запросто приходил в казарму, садился на стул и, щедро раздавая папиросы, заводил непринужденный разговор о житье-бытье.

Мы любили взводного за простоту и человеческое обращение, ценили его искреннее желание научить нас всему, что требовалось в артиллерийском деле. В учебных классах Бутусов объяснял нам устройство разных орудийных систем, дотошно растолковывал, как надо работать с артиллерийской буссолью, прицелом и угломером. Но обычных часов занятий поручику казалось недостаточно, и он ежедневно давал солдатам взвода уроки арифметики. Бутусов учил нас решать задачи с простыми и десятичными дробями, без знания которых не может быть ни хорошего наводчика, ни хорошего наблюдателя.

Видя такое участливое отношение к себе, курсанты старались, и взвод наш был всегда первым. Позже Бутусова назначили начальником команды вольноопределяющихся. Это совпало с окончанием нами курсов фейерверкеров, и Бутусов забрал нескольких человек, в том числе Дмитрия Родичева, Андрея Ануфриева, меня и еще кое-кого из тех, кто успешно усвоил программу, в свою команду, дабы мы теперь сами обучали новичков.

Вольноопределяющиеся жили не в казармах, а у себя дома. Занятия начинались в восемь утра. Занимались вольноопределяющиеся плохо, отсиживали лекции только для проформы, а к нам, новоиспеченным учителям из крестьян и рабочих, относились с плохо скрытым пренебрежением.

Закончив шестимесячный курс обучения, вольноопределяющиеся становились чиновниками интендантской или финансовой службы.

…Наступил 1917 год.

28 февраля в бригаде творилось что-то невероятное. С самого раннего утра солдаты были на ногах, шумели, спорили. Откуда-то появились ораторы и в штатском, и в военной форме.

Спустя некоторое время бригада собралась на плацу на митинг. Выступали все, кто хотел: офицеры, рядовые, какие-то интеллигентного вида люди в пальто с меховыми воротниками. Говорили и спорили долго, кричали: «Долой царя Николая!», «Долой войну!»; некоторые требовали сейчас же присоединиться к народу и всеми силами поддержать Временное правительство. Кто-то предложил разоружить жандармские части, стоявшие недалеко от нас, возле ипподрома. В стихийном азарте, взвинченные речами, артиллеристы бросились разоружать жандармов, к которым, надо сказать, всегда испытывали неприязнь. Забрали лошадей, оружие, а сами блюстители порядка разбежались кто куда.

Наутро на плацу собрался митинг, организованный командованием. Нам официально объявили, что Государственная дума передала власть Временному правительству, которое несколько позже проведет демократические выборы в Учредительное собрание. Митинг прошел спокойно, под наблюдением офицеров.

В бригаде восстановился обычный порядок. Но перемены чувствовались разительные. По приказу начальника бригады солдаты разучивали «Марсельезу» — на случай участия в демонстрации. Это было так непривычно, что вначале многих пугало.

На демонстрацию артиллеристы вышли начищенные, отутюженные. Лица солдат сияли. Офицеры же, хотя и надели парадные мундиры, были сдержанно строги и заметно удручены.

Демонстрация двигалась по Тверской, мимо площади Скобелева (ныне Советской) и дальше к городской думе, на Воскресенскую площадь (ныне площадь Революции). Возвращались в казармы тоже строем — через Никитскую улицу и Пресню. Толпы восторженно приветствовали солдат. Глядя на ликующих людей, мы думали, что теперь действительно наступит настоящая свобода для простого народа, в том числе и для солдат, хотя многое было нам непонятно.

Февральские события произвели на солдат очень сильное впечатление. Слова «революция», «свобода для народа», «братство трудящихся» возбуждали и опьяняли, рождали надежды на лучшее будущее. Солдаты из крестьян толковали о разделе барской земли, а фабричные с жаром рассуждали о восьмичасовом рабочем дне, об отмене штрафов, о заводских столовых и о других своих насущных делах. Ни строгие дисциплинарные кары, ни стены казарм уже не в состоянии были помешать общению между солдатами и пролетариатом Москвы. Артиллеристы, получая увольнительные, ходили на собрания и митинги рабочих, а те появлялись в казармах.

Произошли изменения в армейском быту. Отменялись пышные величания: «ваше благородие», «ваше высокоблагородие», «ваше превосходительство». Вместо них было введено «господин офицер» и «господин генерал». Да и взаимоотношения офицеров с рядовыми стали демократичнее. Стушевались, притихли любители мордобоя и палочной дисциплины. Солдаты впервые вздохнули свободнее.

Демократические новшества очень не нравились офицерам. Но нарушить постановление буржуазного правительства они не решались.

Солдатская масса в Москве была еще недостаточно активна. У нас, например, в 1-й запасной артиллерийской бригаде многие долго не могли привыкнуть к новым порядкам, тянулись перед офицерами, забывшись, называли их «ваше благородие». Люди боялись, что в какой-то день все опять переменится, вернется к старому, и тогда офицеры отомстят с лихвой: будет и карцер, и ранец с песком, и еще что-нибудь похуже.

Однако бурные события тех дней излечивали от робости самых забитых солдат. Интерес к политике, естественное желание разобраться, что, в сущности, происходит и какая будет от того польза народу, постепенно захватили всех.

По вечерам в казармах спорили главным образом о земле: надо ли отбирать ее у помещиков и как отбирать. Я тогда в политике не разбирался, к тому же у нас, в Архангельской губернии, вообще не было помещиков, вся земля принадлежала общине, которая решала, сколько дать земли на едока. Нравы в нашем крае были патриархальные. О том, что такое «помещик», я, например, впервые услыхал в Москве. И все-таки, несмотря на полную неосведомленность в политических делах, я поддерживал революционно настроенных солдат и тех беседчиков (как я потом узнал, большевиков), которые призывали отнять землю у помещиков, а фабрики у хозяев и передать все это в руки трудового народа. Это для меня было совершенно ясно, поскольку было справедливо. Но в других вопросах я путался.

* * *

Я уже упоминал о фейерверкере Дмитрии Родичеве. Мы с ним крепко подружились. Это был крупный, с руками молотобойца парень, всегда уравновешенный, неторопливый; думал он также неторопливо, серьезно, а когда говорил, чуточку улыбался. Мы были земляки: Дмитрий до армии работал в Архангельских судоремонтных мастерских. Отличный был солдат: отменно знал пушку, прекрасно стрелял. А человек — душа.

Как-то Родичев говорит мне:

— Хочешь, Сашка, послушать интересных беседчиков из рабочих?

— Хочу, — говорю. — А где?

— Да недалеко. За Ваганьковским кладбищем, в лесу собираются. Очень хорошие беседы бывают.

— Коли интересно, пошли, — отвечаю, и мы с Родичевым и еще тремя солдатами отправились в лес.

Теперь это место за Красной Пресней застроено домами, а тогда прямо от пресненского трамвайного кольца начинался сплошной лес. Не было, конечно, и электричества. На улицах, как и в наших казармах, по ночам горели газовые фонари.

Перейдя трамвайное кольцо, мы по тропинке углубились в лес и вскоре наткнулись на людей, расположившихся кружком на поляне. Тут были и солдаты, и рабочие, главным образом с Прохоровской мануфактуры. Собрание уже началось. Беседчики рассказывали о событиях в стране и за границей, о том, какая партия что собой представляет и чего добивается. Люди слушали, задавали вопросы, агитаторы отвечали. Нас очень заинтересовали эти беседы, и потом мы много раз ходили на собрания. Дмитрий Родичев был явно доволен. Он похлопывал меня крепкой ручищей по спине и повторял: «Скоро, Сашка, ты любого министра за пояс заткнешь в политике!» — И на его крупном добром лице расплывалась улыбка.

Однажды Родичев вызвал меня из казармы во двор, отвел в сторонку и, оглядевшись, сказал:

— У нас создается политический кружок для солдат. Хочешь заниматься в нем?

У меня было большое желание учиться, и я с радостью согласился.

В кружке подобрался десяток молодых солдат. Занятия с нами вел сначала врач Гарденин, а потом — старый член РСДРП большевичка Розалия Самойловна Самойлова (Землячка). Изучали Коммунистический манифест, статьи Ленина, читали большевистские газеты.

В Москве в это время, как и в других городах, шла подготовка к выборам в Учредительное собрание. Каждая партия старалась привлечь на свою сторону как можно больше избирателей из народа — крестьян, рабочих, солдат. Офицеры нашей бригады были, конечно, за кадетов и эсеров. Их сторону приняли фельдфебели и фейерверкеры сверхсрочной службы. Основная масса солдат колебалась, не зная, какую партию ей поддерживать.

Нам, кружковцам, Р. С. Самойлова поручила разъяснять в казармах программу большевиков и призывать солдат голосовать за список № 5, в котором были кандидаты от РСДРП (б). Мы с охотой взялись за дело. Больше всего солдатам нравились два пункта в программе большевиков: о прекращении войны и безвозмездной передаче помещичьих земель крестьянам.

Большое влияние на солдат оказывали рабочие Прохоровской мануфактуры, расположенной неподалеку от наших казарм. Многие солдаты и рабочие были знакомы друг с другом: частенько вместе выпивали, гуляли в Пресненском лесу, ухаживали за девушками. Так что агитаторов от рабочих встречали как хороших друзей.

И все-таки, несмотря на усилия агитаторов, широкой поддержки программы большевиков добиться среди солдатской массы пока не удавалось. Одной из причин было то, что в нашем солдатском комитете главенствовали эсеры. В комитет входили несколько офицеров, и солдаты, члены комитета, подпали под влияние этих демагогов.

Человеку со стороны могло показаться, что все в нашей артиллерийской бригаде обстоит нормально, согласно уставу: батареи маршировали на плацу; в классах шли занятия; офицеры были на своих местах; дисциплина нисколько не упала; требовательность к солдатам даже повысилась. Но на самом деле все обстояло иначе.

С каждым днем солдаты все смелее открыто выражали свое недоверие офицерам.

Как-то пришел к нам во взвод прапорщик Погудо. Зашел в казарму, подсел к нам, стал расспрашивать, что мы думаем о событиях в России и с какой партией солидарны в политике. Солдаты отшучивались.

— Может, вам нравится программа большевиков? — спросил прапорщик.

Солдаты не ответили.

— Ну все-таки чего вы хотите?

Тогда Дмитрий Родичев говорит:

— Мира хотим, вот чего.

И сразу — несколько голосов:

— Чтоб войне конец!

— Надо землю крестьянам дать!

— Землю и мир!

Погудо встрепенулся, живо оглядел нас:

— Выходит, вы за большевиков?

— Нет, мы не большевики, — отозвался кто-то.

Прапорщик вроде бы успокоился, пригладил ладонью белокурый вихор, подумал немного.

— Ну, смотрите, — предупредил он. — Наш долг — поддерживать правительство, блюсти порядок, а дальше во всем разберется Учредительное собрание.

Разговор на этом закончился. Солдаты явно не желали откровенничать с офицером.

Раскол среди солдат произошел после июльского расстрела в Петрограде. Эсеры и те, кто разделял их взгляды, ругали большевиков за то, что они-де разлагают армию, мешают нормальной работе органов власти. А солдаты, которые поддерживали программу РСДРП (б), спорили с ними.

Командование бригады приняло меры против неблагонадежных: из большевистски настроенных солдат срочно сколотили маршевые роты и без задержек отправили на фронт. В штрафники попали почти все, кто занимался у Р. С. Самойловой в марксистском кружке. Остались только Родичев, Ануфриев и я. Очевидно, случайно.

Очистив таким путем бригаду от большевистских «подстрекателей», командование на короткое время пресекло крамолу в солдатской среде. Но этот выигрыш был временным. Отправляя неблагонадежные полки на боевые позиции, подальше от столичных смут, буржуазные правители помимо своей воли способствовали накапливанию на передовой того политического динамита, который в дальнейшем взорвал изнутри старую армию.

Бой с юнкерами

Наступил октябрь. Рабочая Москва бурлила. В казармах 1-й запасной артиллерийской бригады упорно ходили слухи, что в городе готовится восстание против правительства Керенского. Командование приказало выделить специальные орудийные расчеты якобы для отправки в Петроград. В расчеты отбирали особо вымуштрованных, политически пассивных солдат. В бригаде ввели пропуска, строго запретили появляться на территории части гражданским лицам. Проводить беседы среди солдат могли теперь только те, кто имел пропуск и разрешение бригадного комитета. Хозяевами положения стали у нас эсеры, они отсекли солдатскую массу от пролетариата Москвы.

Революционный взрыв произошел внезапно — по крайней мере, так казалось нам, отрезанным от мира стенами казармы.

25 октября после побудки разнесся слух, что в Питере восстание, Временное правительство арестовано и власть захватили большевики. На плацу стихийно собралась толпа солдат, появились люди в штатском, начался митинг. Ораторов в гражданской одежде сменяли свои, бригадные. По речам сразу можно было отличить большевика от эсера, кадета от меньшевика. Митинговали несколько часов, спорили ожесточенно, в конце концов всем миром постановили: не выступать ни за Керенского, ни за питерцев, держать нейтралитет.

Но тут вдруг в толпе послышались крики. Оказалось, убиты дежурный по конюшне и часовой в артиллерийском парке. Нападение, видимо, было совершено ночью, но трупы обнаружили только что. Кроме того, пропала одна пушка.

Это известие подействовало как удар молнии. Секунду весь плац молчал, затем сотни глоток заорали, заголосили: брань, возгласы удивления, угрозы по адресу офицеров, ярость — все смешалось в могучем реве. Солдаты бросились в парк, к орудиям. Выяснилось, что из всех пушечных замков вынуты ударники. Кто это сделал? Для чего? Кто-то сказал, что это, наверное, подстроили офицеры, чтобы разоружить бригаду. Солдат охватило бешеное желание расправиться с заклятыми обидчиками, предавшими их в решительный час. Кинулись ловить офицеров, но почти никого из них в расположении части не оказалось. Тех, кого нашли, сразу арестовали и посадили на гауптвахту. Был взят под стражу и командир 2-го дивизиона полковник Шахов. Все так возмутились бандитским убийством часовых и кражей ударников от орудийных замков, что готовы были разнести казармы. Обнаружилось также, что пропали ключи от складов запчастей и вывезены снаряды: зарядные ящики при орудиях оказались пустыми.

Командование и эсеры успели проделать все это за ночь, как только поступило известие о восстании в Питере. Бригада стала небоеспособной. Но контрреволюционеры не приняли в расчет главного: настроения солдатской массы. А оно резко переменилось. Если на митинге солдаты еще колебались, хотели остаться в стороне от событий, то теперь просто рвались в бой.

Вооружившись тяжелыми бревнами как таранами, солдаты разбили железные двери складов, вытащили снаряды, нашли ударники.

На следующий день, к вечеру, батареи были в полной боевой готовности. Поставили караульных, в город послали разведчиков. Власть взял в руки бригадный солдатский комитет, который беспрерывно заседал. Хотя там уже не было офицеров, эсеры пытались направить стихийное возмущение солдат против рабочих, агитируя за восстановление власти Керенского.

О нейтралитете никто не помышлял. Участие в революционной стычке предрешалось ходом событий. Главное, о чем шел спор в бригадном комитете, — с кем идти артиллеристам, на чью сторону встать. Эсеры убеждали присоединиться к юнкерским пехотным училищам, но солдаты решительно отказывались.

Пока шли ожесточенные споры, из города вернулись разведчики. Они сообщили, что на домах расклеен приказ командующего Московским округом о введении военного положения (об этом в комитете уже знали), что на Пресне и в других рабочих районах власть в руках Военно-революционного комитета большевиков, который тоже расклеил свой приказ. В приказе ВРК подтверждалось известие о вооруженном восстании в Петрограде и содержался призыв к московским рабочим и солдатам захватить власть и тем самым поддержать питерцев. Перестрелка, которую все мы слышали, была, оказывается, на Красной площади — там юнкера атаковали отряд солдат и захватили Кремль. Узнали мы еще, что повсюду строятся баррикады и что в городе много вооруженных рабочих.

* * *

В нашем районе основной опорой контрреволюции было Александровское военное училище, помещавшееся на Арбате. На Тверской стоял жандармский кавалерийский эскадрон. Против этих частей и повели наступление рабочие отряды. Но им пришлось туго: противник имел несколько пулеметов, и атака захлебнулась. В бригаду прибежали посыльные из Пресненского красногвардейского отряда, спросили, где найти фейерверкера Дмитрия Родичева. Мы повели рабочих в бригадный комитет. После изгнания офицеров был избран новый состав комитета, и Родичев, имевший авторитет среди солдат, вошел туда. Он был связан с Пресненским Советом. Посыльные сообщили Родичеву, что отряд прохоровских ткачей наткнулся у Никитских ворот на сильную заставу Александровского училища; отряд не может двигаться дальше, к Кремлю, поскольку выход на трамвайное кольцо «А» перекрыт пулеметами, установленными юнкерами в трехэтажном доме. Без артиллерии эту заставу сбить невозможно. Командир Пресненского отряда просит у нас помощи.

Родичеву не удалось получить согласия бригадного комитета на поддержку восставших, и тогда мы решили действовать самовольно. Сначала двинулась в город наша 5-я батарея из двух пушек; я командовал первым орудием. Позже вышли 4-я и 6-я батареи.

Отстранив часового у ворот, мы выкатили пушки на четверках сильных лошадей и двинулись по направлению к Никитским воротам, где засели юнкера. Наш путь лежал мимо Ваганьковского кладбища и Пресненской заставы.

На улицах было много рабочих с винтовками и красными повязками на рукавах пальто и курток. У Пресненской заставы строилась баррикада. Мужчины, женщины, даже дети подносили бревна, мешки с песком, какие-то бочки, ящики, ссыпали с носилок булыжник. Ребятишки с озорными криками шныряли повсюду. Они окружили нашу батарею и шли следом за ней, подняв такой гам и свист, что закладывало уши. Появление артиллерии вызвало ликование среди восставших.

— Ура артиллеристам!

— Теперь юнкерам крышка!

— Долбаните их, ребята, как следует!

Радостный подъем, уверенность в победе передались и нам. Мы готовы были разгромить всех юнкеров и жандармов в Москве, если те не сложат оружия.

* * *

Уже смеркалось, когда мы достигли Никитских ворот. Оттуда доносились стихающая винтовочная пальба и перестук пулеметов. Я доложил командиру красногвардейцев о прибытии двух орудий. Нам выделили отряд в полтораста штыков. Для стрельбы было уже темновато, и мы заночевали в магазине возле Никитских ворот, выставив возле орудий охрану. Юнкера до утра тоже затихли.

На рассвете провели разведку. Выяснилось, что из трехэтажного углового дома в конце Никитского бульвара (сейчас там стоит памятник Тимирязеву) пулеметы юнкеров простреливают всю улицу, за исключением тротуара с левой стороны. По нему-то и решили подкатить орудие на прямую наводку.

Когда посветлело; я приказал расчету первого орудия начать подкат. Восемь сильных солдат легко передвинули пушку по тротуару. Юнкера сразу открыли бешеный огонь из пулеметов и винтовок. У нас убило двух ездовых, двоих из отряда прикрытия ранило.

Рабочие контролировали Большую и Малую Никитские улицы, Спиридоновку, но выход на бульвар был закрыт. Стоило высунуться из-за дома — пулеметная очередь тотчас хлестала в угол, выкрошивая кирпичную кладку.

Орудие мы подкатили к дому юнкеров метров на двести. Первым же снарядом заставили замолчать пулемет на втором этаже, следующим снарядом подавили тот, что бил с нижнего этажа. Но тут заговорил еще один пулемет, с третьего этажа. Этот оказался на удивление живучим. Мы стреляли и стреляли, а уничтожить его не удавалось. Пришлось подкатить с Малой Никитской второе орудие.

Бой шел несколько часов. К вечеру трехэтажный особняк, в котором сидели юнкера, загорелся. Вспыхнуло пламя и в соседнем шестиэтажном доме (ныне там размещается ТАСС). Красногвардейцы опять двинулись на штурм и на этот раз почти без потерь овладели всем районом Никитских ворот, Тверским и Пречистенским бульварами.

Так была уничтожена застава Александровского военного училища. Юнкера потеряли здесь около ста человек убитыми, многие сдались. Это был самый упорный бой в нашем районе. Потом рабочий отряд разделился и двинулся по трем направлениям: на Тверскую, на штурм Александровского училища, где еще находились остатки юнкеров, и к Кремлю, в котором тоже сидели и ожесточенно отстреливались юнкера.

Наша 5-я батарея поддерживала отряд на Тверской улице, а подошедшие к этому времени 4-я и 6-я батареи навели орудия на Александровское училище. С этим очагом контрреволюции разделались быстро.

2 ноября солдаты и рабочие отряды, очистив от белогвардейцев весь центр Москвы, прорвались на Красную площадь и осадили Кремль. Вечером Военно-революционный комитет объявил о победе московского пролетариата и переходе власти в руки Советов.

Засевшие в Кремле юнкера, поняв бесполезность дальнейшей борьбы, прекратили сопротивление и сдались в три часа утра 3 ноября.

Мои товарищи, Родичев и Ануфриев, сражались во главе артиллерийских батарей в других местах — вышибали офицеров и юнкеров из Александровского училища, дрались в Лефортове и Замоскворечье. Артиллеристы нашей бригады и там оказали большую помощь.

Так закончилась наша первая схватка с врагом.

Родное село

После уличных боев власть в Москве прочно перешла к Военно-революционному комитету и Советам. Стал устанавливаться новый, социалистический порядок.

В войсках Московского гарнизона началась первая демобилизация. Солдаты разъезжались по домам. Особенно торопилась в родные деревни крестьянская масса, получившая по ленинскому декрету право на раздел помещичьих земель.

Из нашей бригады отбыла в родные края большая партия демобилизованных. Сначала отпускали тех, кто жил подальше, кому труднее добираться до дому, потом тех, кто родом из ближних мест.

Пришел день расставания и для нашей закадычной троицы: Дмитрий Родичев и Андрей Ануфриев пока оставались в бригаде, ожидая очереди, а я уезжал в Архангельскую губернию, в свою деревню, где не был больше двух с половиной лет.

Прощаясь, мы не знали, увидимся ли еще когда-нибудь. Бывший батрак Андрей Ануфриев, сухой, жилистый, мечтавший о своем клочке земли, в который раз заговорил о земельном декрете. На эту тему он, горячий спорщик, мог толковать часами.

Для нас с Родичевым земельного вопроса не существовало: Дмитрий был слесарем и собирался опять работать на судоремонтном заводе, а у нас, архангельских мужиков, в отличие от других губерний России, вся земля и лес были общинными. Но мы оба очень сочувствовали безземельному Андрею и были рады, что теперь он наконец получит землю. Родичев иной раз даже посмеивался над собственническими, как он говорил, замашками Андрея. Тогда вспыльчивый Ануфриев с криком наскакивал грудью на приятеля, но спокойный Дмитрий, улыбаясь, неторопливо сгребал в охапку верткого, жилистого дружка и устраивал ему в шутку «салазки». Все оканчивалось миром.

Расцеловавшись на перроне с друзьями, морозным декабрьским вечером я выехал из Москвы в Вятку.

Поезда еще ходили нормально, по расписанию. Вагоны были набиты демобилизованными, даже на багажных полках в неудобных позах лежали люди. Было смрадно от табачного дыма, душно, но солдаты непрестанно шутили, радость была огромная — ехали не на фронт, не в часть, а домой, к матерям и женам. Разговоры вращались вокруг мира, земли, свободы.

Настроение у меня было отличное. Еще бы! Возвращаюсь в родные края цел-невредим, не темным пареньком, а зрелым мужчиной, солдатом, которому выпало драться с оружием в руках за Советскую власть. В те дни я был уверен, что революция окончательно победила и теперь начнется счастливая свободная жизнь для всего народа: трудись, заводи семью, детишек, учись, если есть желание. А желание учиться у меня было огромное. Кроме гостинцев отцу, матери и сестренке я вез полный вещевой мешок книг. Себе я не стал покупать в Москве ничего из одежды. Остался в форме: добротная шинель, сапоги со скрипом, папаха. А наган сам прихватил. Хотелось, не скрою, покрасоваться перед отцом с матерью и деревенскими девчатами.

До Котласа ехал поездом, а дальше, верст пятьдесят, добирался как придется: где пешком, где на попутных санях — железной дороги в тех краях не было. Стояли крепкие декабрьские морозы, проселки сильно перемело, и я решил оставить в одной из деревень тяжелый вещмешок с книгами, рассчитывая, что летом приеду на пароходе и заберу их домой. Однако вернуться не пришлось, и эти первые дорогие для меня книги так и пропали. Но даже если бы и забрал я книги, думаю, вряд ли нашлось бы время прочитать их: начались жестокие бои гражданской войны и мне уже было не до учебы.

Через несколько дней, как раз к рождеству, добрался я до своей родной деревни с немного странным названием: Вторая Борисовская.

Места наши глухие, лесные. Ближайшая железнодорожная станция Котлас находилась в двухстах пятидесяти верстах, а до Архангельска — все четыреста. Но и здесь уже многое знали о революции в России: рассказали солдаты, вернувшиеся из Москвы, Петрограда и других городов. Однако порядки на моей родине остались прежние: здесь еще верховодили волостные старшины, старосты и деревенские сотские, избранные в царское время. Надо было менять их, создавать новые органы власти.

* * *

Отгуляв рождественские праздники, мы собрались в селе Вознесенском на волостной сход. Из двадцати окрестных деревень народу наехало много. Тон собранию задавали демобилизованные солдаты. Общим голосованием сместили волостного старшину и избрали Афанасьевский Совет крестьянских и солдатских депутатов, который разместился в здании бывшего волостного управления. Выбрали исполком. Председателем стал Петр Водовозов, секретарем — Михаил Вежливцев, а заместителем председателя избрали меня. Конечно, я был горд и удивлен доверием земляков: ведь мне было только двадцать один год. Должно быть, на мое избрание повлияло то, что я был единственный, кто участвовал в московских октябрьских боях, и это придало какой-то вес моей кандидатуре в глазах односельчан, особенно солдатской братии.

Переход к советским порядкам, основанным на революционных законах, прошел у нас очень спокойно. Поскольку в архангельских деревнях никогда не было ни помещиков, ни кулаков, эксплуатирующих чужой труд, экспроприировать было нечего. Чтобы читателю все было понятно, расскажу о некоторых особенностях моих родных мест в ту пору.

Архангельская губерния, хотя и суровая по климату, была очень богата лесом, пушниной, рыбой.

Край был очень мало освоен — тайга, глушь, зимой снега почти в человеческий рост и никаких дорог. Единственная железная дорога Архангельск — Вологда была построена перед первой мировой войной. Летом сообщение между деревнями шло главным образом по Северной Двине — пароходом или на лодках.

Хлебопашество никогда не было у нас основой крестьянского хозяйства: земли не хватало и родила она не каждый год. Принадлежала земля уделу, то есть императорскому двору. На каждого едока выделялось всего полдесятины; за эту землю крестьянин ежегодно платил в казну оброк, но в любой миг мог лишиться своего надела. Прокормить семью при коротком северном лете эта скудная землица, конечно, не могла, поэтому хлебопашество являлось у нас подсобной отраслью.

Таежная архангельская деревня занималась главным образом лесным промыслом: гнали смолу, деготь; валили и сплавляли по рекам купеческий лес; били пушного зверя, рыбачили. По этим видам промысла создавалось в деревнях нечто вроде артелей, где была сильно развита товарищеская взаимопомощь.

Имел наш уклад жизни еще одну особенность — почти безденежный, натуральный обмен товарами. Выглядело это так. Купец, тоже выходец из мужиков, заключал с крестьянами сделки на вывоз леса, поставку смолы, дегтя, мяса, пушнины, рыбы. В обмен на это добро он привозил товары — ткани, одежду, керосин, муку, чай, сахар, спички и т. п. На каждого, с кем заключалась сделка, была заведена заборная книга, в которую записывалось, что мужик сдал. А осенью, в покров день, происходил окончательный расчет — кто кому и что должен, затем начинались новые записи в заборной книге, уже на следующий год.

При таких сделках купцы, конечно, обдирали мужиков как липку. Бочку смолы, например, обменивали на товары из расчета два рубля с полтиной. А в Архангельске купец продавал эту же бочку смолы английской конторе за двадцать рублей. Так же наживался он и на других товарах — дегте, скипидаре, дичи, пушнине. Купцы сколачивали огромные состояния. Но даже при таком разбойном торгашестве мужики жили неплохо: выручали неисчислимые богатства тайги. Кто не ленился, у того в семье всегда был достаток.

У моих отца с матерью было двое детей: я и сестра. Дед мой занимался ловом рыбы. А в молодости, рассказывали, ходил строить Питер. Каждую зиму, восемнадцать лет подряд, он работал в городе пильщиком — резал из бревен доски. Осенью вместе со своим подручным отправлялся в столицу. Весной дед подрабатывал на другом деле: сплавлял по Двине из Вологды в Архангельск барки с хлебом.

Скитаясь по городам, дед выучился читать и писать. А вот отец мой, Иван Титович Шебунин, не знал ни одной буквы, даже не умел расписаться. Зато его считали знаменитым специалистом по дегтекурению. Отец ездил по всей округе и помогал мужикам строить смолокурни.

В двенадцать лет я закончил земское начальное училище и стал помогать отцу. Занимались мы в основном дегтекурением. Все лето жили в лесу, заготавливали смолье и березовую кору. По первому снегу вывозили смолье вместе с берестой к дегтекуренному заводу. Строили мы его сами, из глины.

Дегтекурение — довольно сложное и тонкое ремесло. Не каждый мужик мог приготовить деготь высокого качества. Это было своего рода искусство: немного недоварил или переварил — и деготь уже не тот. Но нелегкий этот труд приносил хозяевам хороший заработок.

В четырнадцать-пятнадцать лет я уже хорошо разбирался в процессе дегтеварения. Самое плохое для меня, мальчишки, в этой работе было не физическое переутомление, хотя уставал изрядно, а то, что выгонка дегтя начисто перечеркивала воскресные дни и праздники. Перерыв в работе означал остывание печей, и весь процесс приходилось начинать сызнова.

Кроме своеобразных экономических условий в наших местах издревле сохранялся и особый нравственно-бытовой уклад.

Никаких чиновников в деревнях не было, судебных процессов у нас также не устраивалось. Все дела решались на деревенских сходах. А охрана порядка возлагалась на сотского, обязанности которого поочередно исполняли все мужики. Иной власти в деревне не было.

* * *

После избрания Совета крестьянских и солдатских депутатов мы, исполкомовцы, облеченные народным доверием и властью, начали устанавливать порядки в соответствии с революционными законами. В Афанасьевской волости решено было создать артели, занимающиеся теми ремеслами или промыслами, что давно сложились в здешних селах и деревнях. Сами крестьяне избирали правления артелей: на должность председателей выдвигали своих же мужиков, большей частью грамотных парней-солдат, хлебнувших лиха на фронте и имевших некоторый политический кругозор.

На купцов и богатеев волисполком наложил «контрибуцию», как называли мы подоходный налог. Кто был побогаче, тот и платил больше — мужики досконально знали, у кого из своих «буржуев» сколько и какого награбленного добра. Тех, кто отказывался платить налог, отправляли в лес заготавливать дрова для пароходов к летней навигации по Северной Двине.

Купцы — народ хитрый. Иные так ловко прятали деньги, что нужно было хорошенько поискать, чтобы найти их.

Так было с нашим самым богатым купцом Синцовым. После конфискации у него пароходов и каменного дома Синцов жил тихо, смирно, мы его и не трогали больше.

Но прибежала в Совет прислуга Синцовых и сообщила, что старик хозяин что-то прячет под полом в избе.

По распоряжению председателя исполкома взял я двоих активистов и пошел к Синцовым. Сделав обыск, мы нашли большую жестяную банку, а в ней с полпуда старых золотых монет. Мы их тут же пересчитали, выдали хозяину расписку и отправили потом это золото с вооруженной охраной в Архангельский банк.

Все шло у нас вроде как полагается, по закону: защищали бедных, заставляли работать захребетников-богатеев. Те, конечно, были обозлены, пытались жаловаться на исполкомовцев, писали бумаги в губернский Совет и даже в Петроград.

И вот однажды произошел у нас смешной казус.

В конце января или начале февраля восемнадцатого года в наши места из Москвы прибыл представитель центра, чтобы ознакомиться с работой органов Советской власти в Архангельской губернии. Забегу вперед, скажу, что представителем этим оказалась Р. С. Самойлова (Землячка) и что разговор с ней повлиял на мою дальнейшую судьбу.

По пути в Вознесенск, где находился Афанасьевский волисполком, она встретила в лесу бригаду заготовщиков дров. Это были местные купцы, отбывавшие по распоряжению Афанасьевского Совета трудовую повинность. Смекнув, что в такую глухую зимнюю пору на почтовых лошадях может ехать по тракту только большое начальство, они стали жаловаться, что Совет эксплуатирует крестьян, денег лесорубам не платит, а кормиться заставляет своими харчами.

Добравшись до Вознесенска, Самойлова попросила немедленно собрать всех членов исполкома и начала нас распекать за нарушение советских законов.

— Прошу прощения, товарищ Самойлова, — поднимаясь, перебил один из членов исполкома. — Тут явно вышла ошибка. Где вы встретили лесорубов, о которых нам рассказали?

— Как где? — удивилась Розалия Самойловна. — В лесу, верстах в пяти-шести отсюда.

— Тогда все ясно! Там как раз купцы наши, афанасьевские, лес валят…

Когда мы объяснили, что всех купцов, отказавшихся платить контрибуцию, Совет послал на заготовку дров, товарищ Самойлова рассмеялась и сказала:

— Ну и шельмецы! Провели меня за нос!

Инцидент, к общему удовольствию, был исчерпан.

— А теперь, — сказала Розалия Самойловна, — давайте знакомиться, и простите мне незаслуженную оргпроработку. Как говорится, и на старуху бывает проруха.

Самойлова стала беседовать с членами волисполкома и, разговаривая, время от времени пристально посматривала на меня. Я понял, что она силится припомнить, где меня видела. Я же сразу узнал Розалию Самойловну, как только увидел перед собой невысокую женщину средних лет, с гладко уложенными русыми волосами, стянутыми на затылке в узел.

Самойлова совсем не изменилась с тех пор, когда мы, несколько артиллеристов, ходили тайком на Пресню заниматься в марксистском кружке, которым она руководила. Женщина она была волевая, настойчивая, могла и обругать, по, когда надо, умела заступиться за человека. С солдатами Самойлова быстро нашла общий язык: о политике, о социализме, о мире и войне она рассказывала просто и понятно. Кружковцы любили Розалию Самойловну.

Когда подошла моя очередь знакомиться, Розалия Самойловна, прищурившись, спросила:

— А ты, случайно, не был в кружке Родичева, на Пресне?

Тут я, радуясь, что она узнала, заулыбался во весь рот:

— Конечно был. Вы же с нами и занимались!

— Вот, вот, — усмехнулась Самойлова. — Я сразу поняла, что видела тебя где-то. А где — никак не вспомню! Память у меня на людей хорошая. Только тебя трудно узнать: вишь, какую бороду отрастил! Очень, очень рада тебя видеть!

Я спросил, где сейчас Дмитрий Родичев. Оказалось, он по-прежнему служит в бригаде и работает в Пресненском Совете. Мы еще немного побеседовали, а под конец Самойлова сказала:

— Это хорошо, что тебя избрали в волисполком. Работа в Советах — отличная школа. Но ты, пожалуй, больше нужен сейчас в армии. Не хватает кадровых командиров-артиллеристов. Ну да мы еще потолкуем об этом.

Потом началась общая беседа. Самойлова расспрашивала, как Афанасьевский Совет строит свою работу среди населения, особенно интересовалась настроением крестьян. Мы рассказали, что народ стоит за Советы, мужики довольны декретами о земле и мире.

По нашей просьбе Розалия Самойловна объяснила, как надо оформить ячейку коммунистов при волисполкоме. В партию вступили все члены исполкома: Водовозов, Вежливцев, Рухлов, Копытов, я и два моих однофамильца — односельчане Василий Шебунин и Степан Шебунин. Секретарем ячейки выбрали Водовозова — он был старше других и политически более развит.

Так появились в нашем Совете первые большевики.

Перед тем как отправиться дальше, Самойлова настойчиво убеждала меня ехать с ней в Архангельск, чтобы заняться там организацией артиллерийской части. Сначала я колебался: надоела, не по душе была мне солдатская лямка — то ли дело вольготная жизнь в наших лесах! Но я верил Розалии Самойловне, да и сам понимал, что нашей молодой стране очень нужна Красная Армия, потому что еще могут быть тяжелые бои с буржуазией. К тому же я стал коммунистом, и мое место было теперь там, где это необходимо партии.

Для себя я решил, что поеду в Архангельск, а все же хотелось навестить отца и получить его согласие. Отца я очень любил: он был справедливый, добрый и умный человек. В деревне все относились к нему с большим уважением.

Путь Самойловой в Архангельск лежал через мою родную Вторую Борисовскую. Она предложила подвезти меня, и я с удовольствием согласился.

Отец с матерью встретили нас радушно, поставили на стол угощение. Розалия Самойловна долго беседовала с отцом, а перед отъездом призналась, что Иван Титович ей очень понравился.

Когда я сказал отцу, что мне предлагают снова служить в армии, и спросил его совета, он, помолчав по обыкновению, ответил:

— Гляди сам, Александр. Если имеешь желание, иди. Только учти: надо выбрать для себя на всю жизнь одну работу — ту, которая больше по душе. Тогда толк выйдет.

Прожив две недели дома, я распрощался с родными и выехал в Архангельск. Позднее туда же прибыли мои товарищи из Афанасьевского волисполкома: Самойловой удалось сагитировать не только меня.

В Архангельске

В конце февраля после долгого пути добрался я наконец до Архангельска.

По тем временам это был крупный торговый порт с судоремонтными мастерскими и несколькими лесопильными заводами. Лес, деготь, скипидар, пушнина экспортировались отсюда во многие страны Европы. До революции хозяевами в Архангельске были крупные промышленники и купцы; они ворочали миллионами, выгодно сбывая за границу свои товары. Кроме того, это был город мореходов и рыбаков.

Прежде я не бывал в Архангельске. Меня, лесного жителя, поразило, что всюду здесь ощущался запах свежей рыбы. Казалось, весь город: дома, лавки, улицы, — все пропахло треской. Рыбный дух шел из порта, куда причаливали парусные шхуны поморов. Весь улов вываливали на плоты. Прямо на плотах бабы и мужики мыли треску, солили ее, укладывали в бочки и отправляли на склады.

По сравнению с огромной белокаменной Москвой этот пропитанный запахом рыбы город показался мне жалким и грязным: убогие одно-, двухэтажные домишки, деревянные торцовые мостовые, дощатые тротуары, черные дымы из труб лесопильных заводов и стоящих в порту кораблей. Зимой, в долгую полярную ночь, улицы освещались бледным желтым светом керосиновых фонарей. Таким был Архангельск в те годы.

Большинство жителей составляли купцы, промышленники, служащие многочисленных контор и фирм. Кроме местных богачей в Архангельск, спасаясь от возмездия, набежало к тому времени много буржуев, помещиков, купцов из Москвы, Петрограда и центральных губерний России. Некоторые отплыли за границу на судах иностранных компаний, а большая часть осталась на месте, выжидая, как обернутся события.

Пролетарский слой населения Архангельска — основная опора революции — был невелик: рабочие судоремонтных мастерских, лесопильных заводов, портовики. Были еще так называемые повременщики — крестьяне, пришедшие на сезонные, временные, заработки. Но на этих людей в случае какой-либо заварухи надежды было мало. И партийные работники, в том числе Самойлова-Землячка, занимавшиеся вместе с городским Советом организацией отрядов Красной Армии, не принимали повременных рабочих в расчет: сегодня они в городе, а завтра — поминай как звали.

В политической жизни города царила полнейшая неразбериха. Беспрерывно шли заседания и совещания, люди ожесточенно спорили, но не было ни элементарного порядка, ни дисциплины. На первый взгляд могло показаться, что все ораторы и спорщики выступают в защиту социалистической революции и Советской власти. Разногласия начинались лишь там, где заходила речь, как строить новую власть. Тут сразу чувствовалось, что верховодят всем эсеры и меньшевики. Они задавали тон на заседаниях и навязывали решения, выражавшие их политическую программу.

Поначалу я старался не пропускать ни одного крупного митинга, слушал всех ораторов, чтоб разобраться в обстановке, настроении людей и получить представление о соотношении сил. Как и в Москве, местные эсеры и меньшевики предлагали не торопиться, ждать созыва Учредительного собрания, которое должно затем определить форму нового управления страной. В городском Совете они выступали против решительных насильственных мер, что было на руку архангельским промышленникам и купцам. Большевики (их было мало) настаивали на передаче всей законодательной власти в руки Советов и полной экспроприации флота, банков, судоремонтных мастерских, лесозаводов и т. п.

В такой сложной, накаленной политическими страстями обстановке представители центра, энергично действуя от имени Советского правительства, сумели добиться некоторого перелома в работе горсовета, губернского исполкома и военного комиссариата.

К сожалению, эти представители пробыли недолго и были отозваны в Москву. Но они успели сделать главное — начать формирование частей Красной Армии. Эти части и приняли на себя вскоре первый удар англо-американских интервентов. Кроме красноармейских подразделений были созданы также милиция и отряды самообороны из горожан-добровольцев.

Формированием красноармейских частей руководил губернский военный комиссар Андрей Зенькович. Самойлова-Землячка представила меня ему.

Зенькович, полный, очень спокойный, уравновешенный человек, неторопливо побеседовал со мной и поручил заняться организацией артиллерии — подобрать кадровых солдат, найти пушки.

Красноармейский батальон формировался в казармах бывшего запасного полка. Кадровых солдат в городе оказалось немного: большинство после революции демобилизовались, разъехались по домам. Офицеры же откалывались принимать какое-либо участие в создании красноармейских частей. Пришлось назначать командирами взводов и рот бывалых, понюхавших пороху солдат и матросов.

Более трудной задачей была подготовка к эвакуации из Архангельска речного флота на случай интервенции. Это мероприятие требовало долгих переговоров с моряками, а кое-когда и насильственных мер, так как некоторые капитаны судов категорически отказывались подчиниться органам Советской власти. Архангельские капитаны обычно сами набирали команду и были полными хозяевами на кораблях. Одни пользовались большим авторитетом у матросов, другие держали экипажи в покорности своей деспотической властью. И тех, и других было трудно сместить с должностей. Иногда это приходилось делать под угрозой ареста.

Работы у нас оказалось много, но меры, предпринятые губвоенкоматом и губисполкомом, как показали дальнейшие события, были правильными.

Не совсем удачно сложилось у нас с созданием артиллерийских батарей. Орудийную прислугу мне после долгих поисков удалось подобрать, но во всем городе едва нашлось несколько пушек.

Если бы мы занялись этим раньше, то имели бы хорошее артиллерийское вооружение, так как на левом берегу Двины, в предместье Архангельска, находился большой склад военного имущества, созданный в период мировой войны. Сюда доставлялись кораблями союзников оружие, боеприпасы и снаряжение для нужд царской армии. На складе хранились также и пушки разных калибров. Но пока в Архангельске спорили и митинговали, склад был взорван. Эта диверсия лишила нас оружия.

* * *

В Архангельск прибыл из Петрограда чрезвычайный комиссар Павлин Федорович Виноградов. У него был мандат Наркомпрода, в котором указывалось, что Виноградов уполномочен наладить продовольственную помощь Петрограду. Губкому предписывалось исполнять все распоряжения уполномоченного Наркомпрода. Вместе с Виноградовым прибыл смешанный отряд красноармейцев и балтийских матросов. Виноградов рассчитывал закончить дела недели за две и возвратиться в Петроград. Он успел отправить в Питер 10 тысяч пудов хлеба. А дальше все сложилось иначе.

На июнь были назначены новые выборы в Архангельский городской Совет рабочих и солдатских депутатов. В старом Совете подавляющее большинство депутатских мест принадлежало эсерам и меньшевикам. Большевикам, чтобы одержать верх, нужно было провести широкую разъяснительную работу, доказать рабочим, солдатам, рыбакам и крестьянам, что эсеры и меньшевики ведут подрывную, контрреволюционную политику и потому их необходимо отстранить от руководства в Советах.

П. Ф. Виноградова избрали в состав городского Совета как депутата от Соломбалы, рабочего предместья Архангельска. На очередном заседании Совета он был избран заместителем председателя губисполкома.

Павлину Федоровичу Виноградову было в то время лет двадцать восемь. Энергия в нем била через край, темпераментная натура обнаруживалась в каждом движении, слове. Во время выступлений этот горячий, вспыльчивый человек резко жестикулировал. Ходил он тоже порывисто, казалось, вот-вот побежит.

Архангельский губисполком начал работу по большевизации Советов. Эсеры и меньшевики, битые на рабочих и солдатских собраниях, несколько попритихли, хотя явно что-то замышляли. Отступив в открытой политической дискуссии, они готовили новый, теперь уже тайный маневр.

Подозрения укрепились после того, как телеграф принес весть об измене из Мурманска. Тамошние меньшевики сдали без какого-либо сопротивления и порт, и город английскому морскому десанту. Это сообщение вызвало большую тревогу в Архангельске: стало очевидным, что интервенции не миновать.

Виноградов и губвоенком Зенькович созвали экстренное совещание. На повестке дня был один вопрос — защита Архангельска от военного нападения. На этом первом совещании многие командиры и руководители выглядели растерянными. Мало кто верил в возможность создать крепкую оборону против объединенных сил интервентов.

Павлин Виноградов горячился, говорил резко, стараясь растормошить приунывших товарищей. Андрей Зенькович, в отличие от Виноградова неторопливый, сдержанный, по косточкам разобрал проблему обороны города, взвешивая все «за» и «против». В конце он спокойно заявил, что при умелой организации даже имеющимися небольшими силами можно дать отпор заморским пришельцам. Хладнокровие военного комиссара, его твердая речь подействовали на слушателей успокаивающе, вселили уверенность.

Зеньковича знали как стойкого, надежного товарища. Родом он был со Смоленщины. За революционную деятельность был сослан царским правительством в Сибирь. В 1914 году призван в армию, затем окончил школу прапорщиков. После ранения на фронте прямо из госпиталя приехал в Архангельск, где его назначили военным комиссаром губернии.

Экстренное совещание было кратким. Сделали общую прикидку. Решено было Архангельск оборонять. Линии укреплений предполагалось создать на побережье, так как со стороны моря город был беззащитен. Ни о каком сражении на море не могло быть и речи — Северная флотилия имела лишь несколько мелких боевых судов и три старых ледокола. Противостоять мощным крейсерам и эсминцам флотилия не могла. На случай если бы Архангельск не удалось отстоять от вторжения, ставилась задача увести весь речной флот вверх по Двине, дабы он не попал в руки врага.

Вскоре Павлин Виноградов отправился со своим питерским отрядом в Шенкурск на подавление вспыхнувшего там белогвардейского мятежа. Очаг контрреволюции надо было погасить немедля, до начала вторжения интервентов.

Интервенция

В то время как Виноградов со своим отрядом усмирял мятежников на юге губернии, в самом Архангельске события разворачивались с драматической быстротой.

Оказалось, что в шесть часов утра 1 августа боевые корабли Антанты вошли в советские пограничные воды в районе острова Мудьюг (в 60 верстах от Архангельска), захватив при этом плавучий маяк возле острова и два наших дозорных тральщика. Английские крейсеры «Кокрен» и «Аттентив», американский авианосец «Найрами» и транспорт с морской пехотой обложили Мудьюг со всех сторон. Матросам крепости было предложено сдаться. С островных батарей флажками передали на корабли: «Убирайтесь восвояси! В противном случае откроем огонь!»

В ответ на это с авианосца «Найрами» спустили на воду четыре гидроплана. Они полетели к острову. Батарейцам удалось ружейно-пулеметным огнем отогнать самолеты. Тогда интервенты двинулись на штурм крепости. Один из крейсеров приблизился к острову и в десять утра открыл огонь из всех орудий. Одновременно с транспорта высадилась на лодках морская пехота. Несколько гидропланов атаковали островные батареи с воздуха.

Защитники Мудьюга могли отвечать на огонь неприятеля только из двух орудий, остальные пушки в результате диверсии при стрельбе отказали.

Гарнизон крепости сражался мужественно, но участь его была решена. Под сильным корабельным огнем и бомбежкой, атакуемые высадившимся десантом, оставшиеся в живых артиллеристы и матросы взорвали орудия, пороховые погреба и отступили на юг острова. Здесь стояли небольшой баркас и шлюпка. Горстке храбрецов удалось под обстрелом гидросамолетов выйти в море и добраться до Архангельска.

Так пала крепость Мудьюг. Началось вторжение англо-американских интервентов.

…Военком Зенькович срочно собрал актив партийцев, чтобы дать товарищам последние распоряжения, еще раз напомнить, кто за что отвечает.

Открыв стальной шкаф-сейф, он выложил на стол наганы, маузеры и предложил каждому выбрать себе оружие.

— Я отправляюсь на левый берег Двины, — сказал военком. — Буду проталкивать на Вологду эшелоны с имуществом. Если что, я на станции.

У одного из товарищей Зенькович спросил подготовлены ли явочные квартиры для подпольной работы, второго послал проверить, как идет дело с угоном речных судов.

Секретарю партячейки Соломбалы Потылихину поручалось сдерживать силами рабочего вооруженного отряда десант врага до тех пор, пока не закончится эвакуация эшелонов и пароходов.

— Завтра, очевидно, будет высажен десант, — сказал Зенькович, прощаясь с друзьями. — Можно ожидать, что нынче ночью белое подполье захватит власть в городе. Но мы все равно должны выполнить свой революционный долг. Буржуазия и обыватели встретят интервентов хлебом-солью. Мы встретим непрошеных гостей пулями. Мы дадим им бой!

* * *

Речная флотилия готовилась к отплытию. У причалов под парами стояли десятки судов — буксиры, катера, пассажирские пароходы. На пристанях колыхались толпы беженцев. С погрузкой приходилось торопиться: в устье Двины вот-вот могли войти крейсеры Антанты, а оттуда до Архангельска всего несколько десятков верст.

Эвакуацией руководил коммунист Брандт. Латыш по национальности, он являлся командиром красногвардейского отряда, сформированного по приказу военкома Зеньковича из матросов, солдат-отпускников и рабочих. Отряд Брандта должен был погрузиться на суда и двигаться в верховье Двины, чтобы соединиться там с отрядом Виноградова.

Я с командой артиллеристов находился в подчинении Брандта. Еще весной, выполняя решение особого совещания, мы оснастили несколько пароходов артиллерийским вооружением. Трехдюймовые пушки поставили на буксиры «Могучий» и «Богатырь», у которых были просторные, открытые палубы, удобные для стрельбы из орудий, мощные двигатели. Эти быстроходные буксиры могли тянуть против течения по шесть-семь барж.

После вскрытия льда на Двине с первым пароходом в Архангельск прибыли Водовозов, Вежливцев, Пулов и три Шебунина — Василий, Степан, Федор, члены нашей волостной ячейки. Они вступили в добровольческий отряд Брандта. Как коммунистов их послали на разные суда для укрепления дисциплины. Я к тому времени был командиром батареи на флагмане «Могучий» и тоже остался с Брандтом.

Главная наша задача состояла теперь в том, чтобы угнать речной флот. Мы хорошо понимали, что морские корабли с глубокой осадкой не смогут пройти далеко по Двине и, если удастся лишить неприятеля речных судов, это сильно затруднит продвижение его войск в лесной бездорожной местности.

Однако увести из Архангельска все пароходы оказалось не так-то просто. И все же наши агитаторы убедили многих капитанов в том, что нельзя оставлять пароходы англичанам. Большинство судов покинуло Архангельск.

Как только пронесся слух, что английские крейсеры вошли в горло Двины, в порту началась паника. Часть еще не ушедших судов, подняв пары, полным ходом двинулась вверх по реке, а некоторые поспешили к морю, навстречу неприятелю. Тут-то и пришлось применить силу. Быстроходные буксиры «Могучий» и «Богатырь» догоняли беглецов и, сделав предупредительный выстрел из орудий, заставляли капитанов поворачивать назад.

Часа в три пополудни на Архангельском рейде появился английский крейсер «Аттентив» с расчехленными орудиями. Однако наша флотилия уже покинула пределы порта и шла полным ходом вверх по реке. Интервенты организовали погоню только на вторые сутки, когда с моря подошли их канонерки, но мы уже оторвались от них почти на сотню миль и благополучно достигли таежного села Орлецы.

Брандт приказал капитанам двигаться днем и ночью. Остановки делали, лишь когда требовалось пополнить запас дров для топок. Пароходы шли кильватерной колонной мимо лесных берегов, где пока не было ни красных, ни белых. Над таежной глухоманью разносились только гудки да слышалось шлепанье по воде пароходных колес.

Мы уводили суда от интервентов, а вниз по Двине плыло множество лодок и баркасов с купцами и их семьями: эти бежали от Советской власти к чужеземным захватчикам. У нас не было ни времени, ни охоты задерживать этих мироедов.

Мы спешили на соединение с отрядом Виноградова.

* * *

В ночь накануне прихода англо-американских войск в Архангельске произошел контрреволюционный переворот, подготовленный белогвардейским подпольем. Подробности о перевороте и трагической гибели многих наших товарищей стали известны позднее из документов и рассказов тех, кто остался в живых.

В доме для иностранных миссий, в Немецкой слободе, сошлись дипломаты англичанин Линдлей, американец Френсис и француз Нуланс. Прежде чем подать своим войскам сигнал о вторжении, послы договаривались о совместных действиях.

Одновременно там же, в Немецкой слободе, собрались главари белого подполья. Руководителем заговора был капитан второго ранга Чаплин — агент английской разведки по кличке Томпсон. Он служил в Британском посольстве и считался английским подданным. Другой офицер, прапорщик Ларский, был законспирированным осведомителем: работая конторщиком на станции Исакогорка, он передавал сведения о перевозках по железной дороге Архангельск — Вологда и знал многих коммунистов города. На совещании присутствовал также командир Беломорского конного эскадрона ротмистр Берс, служивший до революции в Дикой дивизии. Были еще несколько офицеров. Все они прибыли в Архангельск вместе с иностранными миссиями из Петрограда или бежали из Москвы.

Чаплин сообщил, что англичане высадятся завтра днем, что уже создано «правительство» во главе с народным социалистом Чайковским с участием эсеров и кадетов в качестве министров.

Переворот произошел в течение нескольких часов. При пособничестве эсеров и меньшевиков белогвардейцы легко захватили власть в городе. Внезапным налетом отряд прапорщика Ларского занял ранним утром железнодорожный вокзал и станцию Исакогорка. Зенькович, руководивший на станции эвакуацией, был убит выстрелом из нагана. Произошло это 2 августа 1918 года.

Белогвардейцы вылавливали в городе большевиков и активистов. У речки Маймакса, отделяющей Архангельск от рабочего предместья Соломбалы, они настигли и ранили Потылихина. Вместе с ним схватили еще нескольких рабочих.

Днем были арестованы почти все коммунисты: их списки имелись у заговорщиков. А около трех часов дня на Двине появился английский крейсер «Аттентив». На берег под приветственные вопли питерской, московской и местной буржуазии, купечества и офицерья сошла первая рота иноземных солдат.

Мы отошли от Архангельска верст на триста пятьдесят. Возле села Двинский Березняк наша флотилия соединилась с отрядом Павлина Федоровича Виноградова, который на «Мурмане» спустился вниз по реке Вага, вышел на Северную Двину и двигался нам навстречу.

У Двинского Березняка буксир «Мурман» и пассажирский пароход «Гоголь», на котором находились губ-исполкомовцы, сошлись бортами. Состоялось совещание. Виноградов сообщил, что белый мятеж в Шенкурске подавлен, там восстановлена Советская власть. Мы рассказали подробности о нападении интервентов на Архангельск.

Было решено, что Виноградов отправится в Вологду, в штаб Северо-Восточного участка завесы, доложит обстановку, получит указания, а заодно, может быть, добьется подкреплений. Мы остались его ждать.

В первых числах августа Павлин Федорович привез директиву из штаба завесы. Мы в это время были уже под Троицей. Виноградову удалось пополнить свой отряд матросами и добровольцами. Но силы наши по-прежнему были невелики. Отряды на судах насчитывали не более трехсот штыков. Было несколько пулеметов. Артиллерия же имелась только на «Мурмане», «Могучем» и «Богатыре» (по три орудия на судно).

На Северной Двине решено было вести активную оборону.

Вскоре стало известно, что отряды англичан, продвигаясь на канонерках и захваченных пароходах, дошли до села Двинский Березняк. Туда послали на разведку буксир «Могучий», на котором я командовал артиллерийской батареей.

Двинский Березняк находился уже в руках противника. С берега и канонерок нас встретили сильным артиллерийско-пулеметным огнем. Отстреливаясь из орудий, «Могучий» отошел назад. Канонерки не стали преследовать нас, должно быть опасались ловушки.

На командирском совещании по предложению Виноградова было решено попытаться выбить интервентов из Березняка. Операцию провели ночью.

В самый глухой час светлой северной ночи «Могучий» и «Богатырь» с десантом на борту двинулись без сигнальных огней вниз по реке. На подходе к Двинскому Березняку мы разглядели силуэты четырех или пяти судов, стоявших у пристани с погашенными огнями. Хотя ночь была светлой, мы подошли поближе, чтобы бить наверняка. Береговой дозор, заметив нас, открыл огонь из пулеметов. В ответ ударили орудия «Могучего» и «Богатыря». Первые же снаряды подожгли пристань и один пассажирский пароход.

У противника начался переполох. Воспользовавшись этим, неподалеку от Березняка высадился десант под командой Виноградова и атаковал неприятеля со стороны деревни Шидрово. Не выдержав штыкового удара, англичане начали отходить. В этот момент пуля насмерть сразила Павлина Федоровича Виноградова. Красногвардейцы замешкались. Атака захлебнулась. Десантники возвратились на пароходы с телом погибшего командира.

А огонь врага усиливался. С берега начали бить по нашим судам орудия. Из-за изгиба реки выскочила английская канонерка и тоже вступила в перестрелку. Мы потеряли убитыми и ранеными несколько человек из орудийных расчетов. К тому же от интенсивной стрельбы сильно расшатались деревянные упоры, крепившие наши пушки к палубам. Пришлось отступить. Канонерка, которая представляла главную опасность для пароходов, не рискнула нас преследовать.

У села Троица мы привели в порядок разбитые палубы, закрепили орудия, перевязали раненых. Сказали последние слова прощания чрезвычайному комиссару Павлину Федоровичу Виноградову. Прах его был отправлен в Петроград и захоронен там в парке Политехнического института.

* * *

Пройдя еще верст сто вверх по Двине, флотилия встретилась возле села Нижняя Тойма с частями Красной Армии, которые продвигались на Архангельск двумя путями — по железной дороге и по реке. Наш отряд влился в 1-й Вологодский полк. Это была регулярная пехотная часть с артиллерийской батареей.

Полком командовал бывший штабс-капитан Афонский, среднего роста человек, с не сгибающейся после ранения левой рукой. С красноармейцами он держался просто, но порядок ввел в полку строгий. Афонский проявил себя в гражданскую войну талантливым военачальником, преданным делу революции.

Построив наш отряд, Афонский объявил, что отныне мы — бойцы Рабоче-Крестьянской Красной Армии, что мы обязаны быть беспощадными к врагам Советской власти и свято беречь честь солдата революции.

В состав полка зачислили не всех архангельских красногвардейцев — взяли главным образом артиллеристов и пулеметчиков, служивших в царской армии. Узнав, что я кадровик, старший фейерверкер, Афонский пригласил меня в штаб и стал расспрашивать, как нам удалось приспособить пушки для стрельбы с речных пароходов.

— А нельзя ли поставить на какое-либо судно нашу шестидюймовку? — поинтересовался он.

— Орудие тяжелое, — ответил я. — Удастся ли поставить его на палубу, не уверен. Но попытаться можно.

Афонский велел написать приказ о назначении меня командиром артбатареи на пароходе «Богатырь».

Шестидюймовую пушку установить на пароходе не удалось. Тогда мы отыскали нефтеналивную баржу с металлическим корпусом, укрепили палубу и борта настилом и уже на него вкатили тяжелое орудие. Баржу с шестидюймовкой водил сильный буксир «Мурман», имевший, кроме того, на носу и на корме еще два орудия. Эта плавучая артиллерийская батарея оказалась очень эффективной в боях на Двине.

Пока подтягивались советские части, войска интервентов продолжали продвигаться по Северной Двине, оставляя в деревнях небольшие гарнизоны.

А между тем передовые части англо-американцев достигли деревень Фалики и Пучуга, а основные силы закрепились в селах Городок и Борок, у впадения реки Тёда в Двину. Дальнейшее продвижение неприятеля приостановил 1-й Вологодский полк, который выгрузился с пароходов в селе Каменный Прилук и начал готовить наступление по правому берегу — в направлении на Борок. Попытка интервентов продвинуться вперед была пресечена мощным артиллерийским налетом с наших судов.

Несколько дней обе стороны готовили позиции для боя.

Сразу за поймой Двины, которая тянулась довольно широкой полосой по левую сторону реки, начинались неоглядные хвойные леса. Правый берег Двины высокий, левый — низкий, с болотами. И всюду глушь, никакого жилья до самой железной дороги Вологда — Архангельск, которая ниточкой вилась в тайге по левому берегу.

Развернуть войска широким фронтом на такой местности невозможно. Поэтому наступательные операции советских войск планировались только вдоль железной дороги и в бассейне Двины. Переброска войск и их снабжение осуществлялись также только этими двумя путями, так как грунтовых дорог в лесу было мало, да и проехать по ним можно было главным образом летом.

1-й Вологодский полк, в который влился наш архангельский отряд, занял позиции на высоком берегу, возле деревни Каменный Прилук, а 2-й Вологодский полк выгрузился на левом берегу, у Пучуги, занятой противником.

К Борку и Пучуге интервенты подтянули кроме пехоты и канонерок артиллерию. Главная задача состояла в том, чтобы выбить из Борка англичан. Тогда занимавшие Пучугу американцы поспешили бы эвакуироваться сами, поскольку с высокого берега Борка простреливались все их позиции в Пучуге, на низком левобережье. Каких-либо белогвардейских войск на Двине в это время не было.

Я со своими артиллеристами находился в распоряжении Афонского. Надо сказать, что наша артиллерия на судах по огневой мощи была сильнее, чем у противника. Особенно много неприятностей доставляла интервентам шестидюймовка, которую мы поставили на баржу. Но батареи врага были все-таки очень опасны для речных пароходов.

Бой завязался возле деревни Каменный Прилук. 1-й Вологодский полк атаковал позиции англичан. Самым слабым местом их обороны был правый фланг: там кончались пойменные луга и начинался сплошной лес. Решено было обходным маневром с левого фланга ударить частью сил англичанам в спину.

Афонский выделил для этой цели роту. Показать дорогу в лесу вызвались местные жители. Ночью проводники глухими тропами вывели красноармейцев в тыл неприятелю, и на рассвете рота неожиданно атаковала. Интервенты отступили, оставив траншеи в деревне Борок, но потом, наведя порядок в своих рядах, закрепились на возвышенности перед Городком. Это село взять с ходу нам не удалось. Позиция у противника была очень выгодная: с холма отлично просматривалась и простреливалась местность, по которой наступали красноармейские батальоны. Бой продолжался весь день.

В одной из атак меня ранило в ногу. Ходить я не мог, и меня на носилках отправили на пассажирский пароход «Гоголь», оборудованный под плавучий госпиталь. Там я нежданно-негаданно увидел Розалию Самойловну Самойлову. Эта встреча снова внесла изменения в мою жизнь.

Спустя две недели после операции я уже передвигался с помощью костылей и чувствовал себя здоровым, полным сил. Мне шел тогда двадцать третий год, а в таком возрасте раны заживают быстро.

Бродя однажды по палубе, я столкнулся лицом к лицу с Розалией Самойловной. Из разговора с ней я узнал, что она прибыла к нам по командировке ЦК партии. Розалия Самойловна, оказывается, искала меня, так как знала, что я ранен и нахожусь в госпитале.

— Ты, я вижу, уже гуляешь, — с шутливой иронией сказала она. — Гипс сияли? Отлично! Ну а голова цела — значит, можешь работать!

— Голова цела, и работать могу.

— Тогда вот что. Председатель ЧК товарищ Педа набирает сотрудников. Поезжай к нему. Там можно работать и с костылями.

Предложение было неожиданным. Я любил свое дело и вовсе не собирался расставаться с полком.

— Но я ведь артиллерист, а не писарь…

Иронические огоньки в глазах Самойловой погасли, голос стал жестким, как бывало, когда она сердилась.

— Брось, Шебунин! Педа тебя научит, что надо делать. Ему предстоит организовать прифронтовую ЧК, нужны надежные люди. Понимаешь? Вот тебе записка, отдашь товарищу Педе. ЧК — на пароходе «Светлана». Поезжай, поезжай, дружок!

Очень не хотелось мне покидать свой полк в разгар боев, но пришлось подчиниться.

Губчека

В тот же день я разыскал пассажирский пароход «Светлана», где располагалась Архангельская ЧК.

Председатель ЧК Педа оказался высоким, костлявым человеком, с длинными жилистыми руками и совершенно белыми волосами. Взяв у меня записку Самойловой, он быстро прочитал ее и некоторое время молча разглядывал меня. Потом скупо улыбнулся.

— Отлишно! — сказал председатель ЧК с сильным латышским акцептом. — Ездить на операции на костылях ты, конешно, не можешь. Бутешь работать секретариат коллегии, пока высторовеешь, а там витно бутет.

Смекнув, что такая неопределенность мне на руку, я поспешил сказать:

— Я у вас временно, товарищ Педа. Как заживет нога, вернусь в свой полк. Я же артиллерист, мое место на фронте.

Педа положил на мое плечо сухощавую руку.

— Голубшик, — мягко сказал он, — мы тоже делаем очшень нужное дело. Боремся с контрреволюцией, с врагами Советской власти. Где важнее работать, сам решишь потом.

«Светлана» была двухпалубным пассажирским пароходом с пятнадцатью каютами. В каютах жили сотрудники ЧК, а салон и ресторан были превращены в общежитие для бойцов охраны.

Нас, чекистов, было всего пятнадцать человек, включая самого Педу. Работать учились на ходу. Во многом полагались на чутье и смекалку. О тонкостях дела контрразведки никто из нас не имел даже понятия: губчека только создавалась.

ЧК действовала в условиях фронтовой обстановки и в соответствии с этим строила свою оперативную работу. Главная задача состояла в том, чтобы не дать возможности буржуазным элементам в прифронтовой полосе шпионить в пользу интервентов и перехватывать связных различных тайных контрреволюционных групп, окопавшихся в Москве и Петрограде. Таких связных пробиралось в Архангельск множество, особенно из Питера.

В Архангельской ЧК были созданы три отдела: оперативный, следственный и особый следственный. Первый занимался раскрытием и вылавливанием вражеской агентуры, второй — допросами и содержанием арестованных, а третий, особый, — наиболее опасными преступниками, которых, как правило, приговаривали к высшей мере наказания. Имелась еще хозяйственная часть. Высшей инстанцией являлась коллегия ЧК, принимавшая окончательное решение по всем вопросам. Членами коллегии были все начальники отделов.

Наш руководитель Педа был настоящим чекистом Дзержинского. Суровый, принципиальный, он не терпел скоропалительных выводов и решений.

Чтобы успешно работать, нам необходимо было наладить тесное сотрудничество с местными жителями. Без их активной помощи, без знания людей в деревнях и таежных троп нечего было и думать о поимке белогвардейских агентов. Пришлось потратить много сил, прежде чем крестьяне перестали бояться «чеку» и превратились в наших надежных помощников.

В прифронтовых деревнях одной какой-то власти практически не было. Менялась линия фронта, менялась и власть. Крестьяне, в массе, держались пассивно, явно выжидая, чья возьмет. Советскую власть поддерживали, но и к интервентам относились терпимо. Хлебом, лаской и посулами оккупанты поначалу опутали таежного мужичка. Но идиллия продолжалась недолго. Запасы муки на складах иссякли. Солдаты Антанты занялись массовым жульничеством: забирали у населения лес, смолу, пушнину, а расплачивались ничего не стоившими банкнотами «Северного правительства». На протесты завоеватели не обращали внимания — сила была на их стороне. Крестьяне зароптали, и подавляющая часть населения стала на сторону Красной Армии, что очень облегчило и нашу работу.

* * *

Обстановка в стране осенью 1918 года была очень тяжелая. Буржуазия ликовала: вот-вот, по ее мнению, должна была пасть Республика рабочих и крестьян.

Пролетариат в тылу, а Красная Армия на фронтах напрягали все силы.

На Северной Двине 1-я Вологодская дивизия сдерживала натиск англо-американцев в районе Городка и Пучуги. Белое подполье засылало к нам своих лазутчиков — местных купцов, подкупленных крестьян, офицеров и даже женщин.

Чекисты с помощью местных жителей сумели выловить многих вражеских шпионов и связников.

…Для связи с представителями Антанты в Архангельске из Петрограда по заданию тайной офицерской организации пробирался на север лейб-гвардии капитан Куропаткин. Сначала он довольно спокойно плыл вниз по Двине на лодке. Но возле наших позиций ему пришлось выйти на берег, иначе бы задержали.

Чтобы попасть к англичанам, капитану Куропаткину надо было обойти линию фронта, сделав солидный крюк по тайге. Целую неделю ходил он по лесу, заблудился, но тропы так и не нашел. Голодный, обросший, едва держась на ногах, лейб-гвардеец набрел наконец на мужиков-смолокуров и признался им, кто он такой. «И так и этак мне смерть, — сказал Куропаткин. — Не убивайте меня, ведите в ЧК, я ценный для них человек». Примерно так рассказал нам крестьянин Иван Остапин, который привел незадачливого шпиона в ЧК в деревню Каменный Прилук. Мы посмеялись. Однако капитан действительно оказался ценной находкой. После допроса его срочно отправили в Москву. А спустя некоторое время благодаря сведениям, которые Куропаткин сообщил ВЧК, в Питере была раскрыта крупная подпольная офицерская организация.

Второго вражеского лазутчика довелось брать мне самому, причем в моей родной деревне Вторая Борисовка. Им оказался крестьянин Григорий Шумков.

Никто в моей деревне, конечно, и не догадывался, что я работаю в ЧК. Появлялся я там в гражданской одежде, наган носил в кармане.

Шумкова я знал давно. Это был плотный, лысый, еще не старый мужичок с окладистой бородой. Они с братом вели торговлю лесом, жили хорошо, всего вдосталь. Да, видно, слишком жаден был Шумков. Жадность и сгубила: купили его интервенты. И стал он под видом торговых сделок ходить через линию фронта: то на нашу сторону, то в деревню, где стояли англичане. Пройдет позиции 1-го Вологодского полка, приметит, где что, какие силы, огневые точки, и все эти сведения противнику несет.

После ареста Шумков признался, что англичане за эти сведения всякий раз давали ему по тысяче рублей. Шпиона приговорили к расстрелу. И крестьяне, надо сказать, одобрили этот строгий приговор.

Однажды к командиру 2-го Вологодского полка пришла красивая молодая женщина и попросила принять ее на работу в качестве телефонистки. По документам фамилия ее была Викторова, жительница деревни Заблудье.

Подозрений женщина не вызывала, и ее направили в штаб телефонисткой.

Но в это время к нам на пароход «Светлана» приплыл на лодке Иван Копылов и сказал, что у него есть секретное сообщение. В разговоре с Копыловым выяснилось, что накануне он видел трех незнакомцев у реки Кодима: двух мужчин и молодую женщину. Копылова никто не заметил, и он, крадучись, пошел следом. Он видел, как мужчины затаились в кустах, а женщина, обойдя передовые красноармейские посты, пропала из виду. После этого ее провожатые повернули назад и двинулись лесом в сторону английских позиций.

Я спросил, как выглядела женщина и сумеет ли Копылов опознать ее. Когда он описал внешность незнакомки, возникло подозрение, что речь идет о той самой девице, которую только что приняли в штаб телефонисткой. Копылову показали Викторову, и он без труда опознал ее…

* * *

Зима в Приполяръе приходит рано и внезапно. С наступлением заморозков наша ЧК перебазировалась со «Светланы» на берег: по Двине шла шуга, начинался ледостав. В эту пору пришло распоряжение о слиянии Архангельской и Северодвинской ЧК, поскольку мы уже находились на территории Северодвинской губернии. Выполняя указания центра, наши работники переехали в Великий Устюг.

Осенняя распутица приостановила боевые действия на фронте. Весь октябрь, пока шли дожди вперемежку с мокрым снегом и на Двине становился лед, мы почти не имели связи с деревнями. Лишь изредка ребята из оперативного отдела с большим трудом добирались до позиций Вологодской дивизии, знакомились там с обстановкой, навещали уполномоченных в ближайших селах.

В конце октября нашего начальника Педу отозвали в Москву. А спустя некоторое время туда же на работу уехали еще несколько архангельских чекистов, в том числе и я.

Однако еще до отъезда мы провели очень важную операцию по розыску и конфискации хлебных излишков в Великом Устюге.

Особое значение этой операции станет понятным, если учесть сложившуюся в ту пору критическую обстановку. Колчак взял город Глазов и подошел к Вятке, угрожая перерезать железную дорогу Москва — Вятка. Удайся ему сделать это, мы лишились бы возможности снабжать свои войска хлебом. Мало того, весь советский Север был бы обречен на голодную смерть, так как своего хлеба здесь не было.

Учитывая все это, пришлось пойти на чрезвычайные меры. Губчека решила устроить обыск по всему Великому Устюгу. Операцию следовало провести быстро, чтобы обыватели и купцы, у которых имелись мука или зерно, не успели их спрятать.

Кроме батальона чекистов был мобилизован партийный актив пехотного полка. И в одну из декабрьских ночей все купеческие дома в Устюге были осмотрены от подвалов до чердаков. Наши предположения подтвердились — запасы муки и зерна, особенно у купцов, оказались огромные. В общей сложности мы конфисковали более шести тысяч пудов ржаного и ячменного хлеба. При ежедневной норме в двести граммов хлеба на человека этого запаса хватило Северодвинскому фронту почти на месяц!

Контрреволюция наступает

20 декабря 1918 года десять чекистов выехали из Великого Устюга на работу в Москву. Пятеро из них — Семенов, Щукин, Водовозов, Рухлов, Вежливцев — были отозваны в аппарат ВЧК, а четверых моих однофамильцев Шебуниных (в том числе меня) и Викторова зачислили в 12-й Московский полк ВЧК. Почти все командированные были мои земляки.

Так я опять покинул родные места, на этот раз надолго.

Полк размещался в Покровских казармах (возле Покровских ворот), а его штаб — в угловом доме по Трехсвятительскому переулку и Покровскому бульвару.

В апреле 1919 года вспыхнул эсеровский мятеж в Брянске. Местным чекистам сразу ликвидировать восстание не удалось. На подавление очага контрреволюции был брошен один из батальонов 12-го полка.

Батальон незадолго до этого прибыл в Москву из Великого Устюга. Командовал им тот самый латыш Брандт, с которым мы вместе отступали на пароходах из Архангельска и который потом был членом коллегии Северодвинской губчека. В Брянской операции мы снова оказались вместе.

Часов в десять утра наш эшелон подкатил на всех парах к Брянску. Из раскрытых дверей теплушек торчали стволы пулеметов, наведенные для предосторожности на здание вокзала и перрон.

Посланные вперед разведчики доложили, что в городе все спокойно и что восстание будто бы уже подавлено. Так оно и оказалось. Местные чекисты сумели обойтись без нашей помощи: верные Советской власти войска блокировали, а потом разоружили мятежников. Вожакам, правда, удалось скрыться.

Делать нам в Брянске было нечего. Однако батальон по-прежнему оставался наготове, в вагонах. Все с нетерпением ждали, когда возвратятся командир и комиссар, отправившиеся на экстренное заседание губкома.

Наш эшелон загнали в тупик. Мы расставили часовых у теплушек и возле пассажирского вагона, который занимало командование батальона.

Совещание в губкоме закончилось только к вечеру. Брандта все не было. Стали беспокоиться. Обычно с комбатом всегда находился ординарец — для связи. Но в тот раз Брандт отпустил ординарца, когда остался на совещании. Начались поиски.

Вскоре красноармейцы наткнулись на труп своего командира. Он лежал между двумя составами порожняка, стоявшими перед нашим эшелоном. Брандт был убит выстрелами в спину. Странно, что наши часовые не слышали выстрелов.

Злодейское убийство нашего командира совершили, конечно, эсеры, успевшие уйти в подполье.

Чекисты Брянска и наш батальон были подняты на ноги. В течение суток мы облазали весь город в надежде найти террористов, но тщетно.

На третий день батальон вернулся в Москву. Красноармейцы поклялись, что не простят контре убийства Брандта. Многие воевали в отряде этого храброго командира еще на Двине, его любили и уважали.

Всероссийской Чрезвычайной Комиссии по борьбе с контрреволюцией, саботажем и спекуляцией сначала был передан один батальон Красной Армии. Затем такие же подразделения начали создавать в каждой губернской ЧК. Но по мере нарастания классовой борьбы, по мере того, как против молодой, неокрепшей республики стали подниматься все силы старого мира, пришлось усиливать органы ВЧК войсками.

После одного из самых крупных и опасных восстаний — восстания эсеров в Москве летом 1918 года — был сформирован 12-й Московский полк. Его задачей было оказывать вооруженную помощь губернским ЧК, если к этому вынуждали обстоятельства.

В 1919 году при ВЧК были созданы специальные войска внутренней охраны (ВОХР). Главкомом был назначен Волобуев, начальником штаба — Рейнер, начальником политуправления — Мехоношин. Под руководством Дзержинского войска ВОХР успешно провели целый ряд боевых операций. Наш 12-й Московский полк также принимал в них участие.

Полк имел две с половиной тысячи бойцов и командиров. Семьсот из них были коммунистами. Партийную организацию возглавлял Андрей Комлев. Он-то и выдвинул мою кандидатуру на должность политкомиссара полка вместо уходившего от нас после ранения А. Нечаева.

В феврале 1919 года меня назначили политическим комиссаром 12-го полка. Я был очень смущен таким доверием, боялся, что не справлюсь: ведь мне шел только двадцать третий год. Но слушать мои доводы никто не стал. Велели принимать у Нечаева хозяйство. А хозяйство составляла одна-единственная полковая печать. Однако она имела большую силу: ни одна служебная бумага без этой печати и подписи политического комиссара не была действительна.

Работа предстояла сложная и большая, а опыта, конечно, не было. На мое счастье, полком командовал знавший свое дело бывший капитан старой армии Кикодзе. Это был безгранично преданный революции человек, исключительно храбрый и честный. Кикодзе хорошо проявил себя при подавлении эсеровского мятежа в Москве. Его знал и ценил Дзержинский.

Черноголовый, маленький, сухопарый, Кикодзе ходил в гимнастерке, перетянутой тонким кавказским ремешком, и легких сапогах из козьей кожи. По натуре он был горяч и вспыльчив. Но, несмотря на это, работали мы дружно, полностью доверяли во всем друг другу. И что самое главное — Кикодзе считал должность комиссара равнозначной должности командира полка, он постоянно советовался не только по политическим, но и по оперативно-боевым вопросам.

* * *

В мае — июне 1919 года наш полк участвовал в ликвидации банд атамана Григорьева, которые в диком разгуле громили под Одессой местные Советы, ревкомы, расстреливали коммунистов и рабочих.

После ликвидации григорьевщины нас перебросили на станцию Лозовая для борьбы против войск Деникина.

Полк занял позиции вдоль железной дороги Славянок — Лозовая, мы вырыли окопы, соорудили пулеметные гнезда. Солнечным утром 25 июня наступавшая дроздовская дивизия с ходу ударила по нашим позициям. Полк выстоял и отбросил противника. Начался ожесточенный бой. Враг значительно превосходил нас в силах, но взломать нашу оборону в первый день ему не удалось.

Дроздовцы несколько раз кидались в атаку, все поле перед нашими окопами было усеяно трупами. На штурм ходили офицеры всех званий, вплоть до подполковников. Наши бойцы дрались яростно, переходя в штыковые контратаки. Но наступательный порыв дроздовцев не угасал. Даже пленные упорно твердили, что армия Деникина разобьет красных и через месяц будет праздновать победу в Москве.

Трудным был первый день. Белые получили сильный отпор. Но и мы недосчитались около половины состава полка.

На вторые сутки положение для нас резко ухудшилось. Нанеся сильные удары по нашим флангам, дроздовцы потеснили червонных казаков. Создалась угроза окружения.

Я приехал на левый фланг взглянуть, как дерется батальон Бегутова, поговорить с красноармейцами, подбодрить, если нужно. Приказа отходить командир полка Кикодзе не давал.

Бегутов, молодой, рослый парень из унтеров, повел меня по позициям батальона. Я с удовлетворением отметил, что бойцы сделали надежные, в полный рост окопы и что никакой паники в их рядах не чувствуется. Мы с комбатом побывали в двух ротах, побеседовали с людьми, а когда затишье кончилось и снова началась артиллерийская подготовка, устроились на горке, на наблюдательном пункте. Отсюда хорошо было видно поле, по которому вот-вот двинутся в наступление офицерские цепи.

Комбат не отрывал глаз от бинокля, я лежал рядом на охапке соломы и тоже глядел в сторону противника. В это время впереди нас разорвался снаряд, осколки со свистом прошли над нами. Бегутов, выронив бинокль, уткнулся лицом в солому. Я почувствовал страшный удар в голову и потерял сознание.

Очнулся только на другой день, уже в санитарном поезде. Очень болела забинтованная голова. Подошла медсестра. От нее я узнал, что комбат Бегутов не убит, но тяжело ранен в грудь и тоже находится в этом поезде. Эшелон с ранеными направлялся в Москву.

— Слава богу, жив! — послышался знакомый голос, и с верхней полки купе свесилась черная голова Кикодзе. — Ну как, Александр Иванович, себя чувствуешь?

Я удивился, что командир полка здесь, подумал, не сон ли это. А потом сообразил, что он, наверное, тоже ранен.

— Ничего, только вот голова раскалывается, — ответил я.

— Благодари бога, что жив остался! — рассмеялся Кикодзе. — У тебя осколок навылет прошел возле правого глаза.

— А что с полком? Кто командует?

От Кикодзе я и узнал, что после трехсуточных боев из 1500 бойцов в строю осталось немногим более трехсот. Раненых насчитывалось около тысячи человек. Полк отправили в Москву на пополнение и отдых…

Войска Деникина заняли Харьков, Лозовую и тучей двигались дальше на север. Республика собирала силы для отпора. Южный фронт стал решающим. ЦК партии, Совнарком и Реввоенсовет послали против Деникина лучших пролетарских командиров и наиболее стойкие дивизии Красной Армии. Рабочие многих городов отправляли вооруженные отряды.

* * *

В конце июля я выписался из госпиталя и сразу был назначен комиссаром 1-й запасной бригады войск ВЧК, которую сформировали на базе нашего полка. Очень я обрадовался, узнав, что комбригом утвержден Кикодзе: приятно служить с человеком, которого хорошо знаешь и на которого можешь целиком положиться.

Бригада стояла в Москве и являлась частью войск внутренней охраны, созданных при ВЧК.

1-я запасная бригада имела два пехотных полка, один батальон командного состава и кавалерийский эскадрон. Главная задача заключалась в том, чтобы готовить для фронта надежные боевые части. Деникин уже угрожал Туле. Красная Армия очень нуждалась в свежем пополнении, и нам приходилось торопиться: маршевые батальоны формировались в течение суток и сразу отправлялись на передовую позицию. Готовили мы также пополнение и для войск губернских ЧК.

В тех же Покровских казармах, где прежде стоял наш 12-й полк, теперь расквартировалась запасная бригада. Сюда прибывало пополнение, необходимое для формирования маршевых батальонов. Выгрузившись из эшелонов на московских вокзалах, мобилизованные колоннами шли к Покровским казармам и располагались бивуаком (благо стояли теплые летние ночи) на большом бригадном плацу.

Как комиссар бригады я жил в маленьком домике при казарме на втором этаже. Окна комнаты выходили на плац. А потому по утрам я каждый день видел одну и ту же картину: огромный, утоптанный до каменной твердости плац, и на нем сотни спящих вповалку людей. Если под головою у спящих были мешки с сухарями, это означало, что ночью прибыли новые эшелоны мобилизованных.

Командный состав — бывших офицеров, унтер-офицеров, фельдфебелей — сводили в отдельный батальон. Из них подбирали будущих комбатов, помощников комбатов, адъютантов, командиров рот и взводов. Каждое утро эти командиры приходили на плац, будили новое пополнение, строили людей и в тот же день формировали подразделения.

Самое трудное состояло в том, чтобы за сутки хоть как-то разобраться в людях, понять, кто чем дышит, стоек ли будет в бою. Занимались этим политотдел бригады и комиссар, одновременно являвшийся начальником политотдела. По моей рекомендации политуправление ВОХР направило на работу в политотдел бывших сотрудников Северодвинской ЧК Федора Рухлова, Ефима Вежливцева, Степана, Василия и Федора Шебуниных. Они стали хорошими помощниками в проведении политико-воспитательной работы среди новобранцев.

В каждом полку, кроме того, насчитывалось по 30–40 членов партии, имелись секретарь парторганизации и политкомиссары. В полках это были Н. И. Колычев и С. И. Модейкии, в батальоне комсостава — И. З. Солда-тов, в эскадроне — Г. И. Новиков. Все мы, комиссары и коммунисты бригады, были очень молоды и неопытны для такого серьезного дела. В сложных ситуациях нас обычно выручало классовое чутье, неколебимая вера в идеалы революции. Очень помогала и большая поддержка старших товарищей из политуправления ВОХР, руководимого профессиональным революционером большевиком К. А. Мехоношиным.

Воинские части, которые у нас формировались, должны были быть не только хорошо обмундированы и вооружены, но и преданы Советской власти, готовы на любые испытания в бою. Однако ввиду острого положения на фронтах маршевые батальоны формировались в спешке. Из-за этого к нам могли попасть и попадали агенты белогвардейского подполья.

Чтобы пресечь подрывную деятельность вражеской разведки, партийный актив бригады после прибытия очередного пополнения занимался выявлением подозрительных лиц. Тех, кто не вызывал доверия, посылали в полк комиссара Колычева. Там окончательно решали, кого отправить на хозяйственные работы, кого, в особых маршевых подразделениях, — на фронт.

Командный состав изучали в батальоне комиссара Солдатова. С каждым бывшим офицером или унтер-офицером беседовала комиссия под председательством командира или комиссара батальона.

Подготовленное нашей бригадой пополнение хорошо показало себя, особенно в боях под Тулой, за что командующий 14-й армией И. П. Уборевич несколько раз письменно благодарил нас.

* * *

В двадцатом году на Тамбовщине вспыхнуло крупное антисоветское восстание, поднятое эсером Антоновым. Используя трудности в сельском хозяйстве и недовольство крестьян продразверсткой, кулачество подбило мужицкие массы на вооруженное выступление.

Антонову удалось собрать на Тамбовщине до 30 тысяч человек. Они были сведены в две армии, структура которых полностью повторяла структуру Красной Армии. Крестьянское «партизанское» войско, как называли себя антоновцы, захватило в свои руки пять уездов. Там чинился дикий самосуд над коммунистами и работниками продовольственных учреждений, процветал грабеж только что созданных коммун, кооперативов, складов.

Реввоенсовет Республики двинул против бандитских войск регулярные части Красной Армии и ВОХР.

Командование нашей запасной бригады получило приказ срочно сформировать соединение для борьбы с антоновщиной. Весной вновь созданная 83-я пехотная бригада с приданными ей артдивизионом и кавалерией отправилась из Москвы в район Старобельска Тамбовской губернии. Командовать бригадой поручили Кикодзе, меня назначили комиссаром. С нами поехали все работники политотдела и штаба.

Прибыв на место, мы узнали, что здесь уже действуют войска под командованием М. Н. Тухачевского. Они гонялись за бандами по всей губернии: страшась решительного сражения с Красной Армией, Антонов изменил тактику, разбив свое большое войско на множество мелких отрядов.

Партизанская тактика, к которой прибегнул враг, очень затруднила борьбу с ним. Отряды распылялись по уездам. Бандиты или скрывались в лесах или расходились с оружием по своим хатам, выжидая ухода советских войск.

Разыскать бандитов в их родных деревнях было почти невозможно: боясь мести, односельчане не желали выдавать преступников.

С антоновскими бандами на Тамбовщине было покончено в 1921 году. После подавления антоновского мятежа нашу 83-ю бригаду тут же расформировали. Возвратившись в Москву, я вскоре получил новое назначение.

Между войнами

С коня — на танк

Несмотря на разруху в стране, вызванную гражданской войной, Красная Армия с первых дней своего существования оснащалась самым необходимым вооружением, в том числе бронеавтомобилями, бронепоездами, а затем и танками.

Производство первых советских танков было организовано в конце 1919 года на заводе «Красное Сормово». Первый штат танкового отряда был введен в действие приказом Реввоенсовета от 28 мая 1920 года. Первый бой танки Красной Армии провели 4 июля 1920 года в районе Полоцка.

В 1921 году был сформирован танковый дивизион в Москве. Меня назначили комиссаром этого дивизиона, а командовал им Сергей Михайлович Тимофеев[1]. Потом дивизион стал бригадой. Комбригом был утвержден Стоянов.

В бригаду входили тяжелые и средние английские танки типа «Рикардо» и «Тейлор», а также легкие французские танки типа «Рено». Кроме того, бригада имела дивизион бронеавтомобилей.

На этой трофейной иностранной технике стали обучать первых советских танкистов.

Тяжелый танк «Рикардо» был вооружен 57-миллиметровой пушкой и пулеметом системы Гочкиса. На шоссе «Рикардо» мог развить скорость только до четырех километров в час. Другие, более легкие, бронированные машины имели соответственно полегче вооружение, зато передвигались они быстрее. По сравнению с современными танками эти машины кажутся черепахами. Однако тогда английские и французские танки, выпущенные в конце первой мировой войны, являлись шедевром боевой техники.

В двадцать первом году бригада располагалась в Лефортово, в так называемых Красных казармах. Главная наша задача заключалась в том, чтобы готовить для будущих бронетанковых частей Красной Армии водителей и заводных, пулеметчиков и артиллеристов. Командиров танков выпускала особая школа.

Экипаж тяжелого «Рикардо», называвшийся в то время командой, состоял из восьми человек: командира, водителя, заместителя водителя, двух заводных, двух артиллеристов и пулеметчика. Броня танка защищала только от пуль. Любой снаряд ее пробивал.

Своих специалистов-преподавателей мы тогда не имели. В качестве преподавателей были приглашены полковники старой армии Марганадзе, Голубков и Пешков, получившие техническую подготовку в Англии.

Комплектовались учебные танковые части из рабочих, главным образом из металлистов. Это были грамотные, смекалистые ребята, быстро осваивавшие трофейные машины и мечтавшие иметь свои, отечественные танки. Все мы мечтали о том же, но эта мечта претворилась в жизнь не так скоро, как того хотелось. Впереди были годы напряженного труда по созданию тяжелой индустрии. Стране предстояло построить заводы, научиться варить броневую сталь, вырастить своих инженеров и конструкторов, прежде чем на вооружение Красной Армии стали поступать первые образцы советских танков. Теперь всему миру известно, какой огромной мощью обладают наши механизированные войска. В Отечественной войне советские танковые армии нанесли сокрушительное поражение немецко-фашистским войскам и их хваленым бронетанковым силам, а наши танкисты в боях за Родину покрыли себя неувядаемой славой.

Начало же всему этому было положено в двадцатых годах. Хотя мы почти не имели тогда своих танков, желающих овладеть новой боевой техникой было хоть отбавляй. Выбирали, конечно, лучших, наиболее подготовленных. Многие курсанты приходили из кавалерии. Кстати сказать, бывшие рубаки очень быстро становились отличными водителями танков.

Так, не имея еще своей техники, мы приступили к подготовке кадров будущих советских механизированных войск.

Армейские будни

В 84-й дивизии я работал комиссаром 250-го полка. Как раз тогда, после пленума РВС СССР в ноябре — декабре 1924 года было решено постепенно вводить в армии единоначалие. На первых порах оно осуществлялось в двух формах. В тех случаях, когда командир части или соединения был коммунистом, он являлся одновременно командиром и комиссаром. В остальных случаях при командире части или соединения сохранялся военный комиссар. Так было, например, и у нас в 250-м полку[2].

Командиром полка был у нас бывший прапорщик Пекутовский, человек прекрасный, честный, хорошо знавший военное дело, но излишне мягкий. Больше, чем строевые занятия или полковые учения, Пекутовского привлекала тихая канцелярская работа. Обычно он часами просиживал в штабе, что-то планировал, писал статьи в газету. Из-за этого пристрастия командира полка все прочие заботы ложились либо на меня, либо на его заместителя по строевой части.

Дело у нас ладилось, но выходило так, что трудно было понять, кто же фактически командует полком. В то время когда Пекутовский сидел в штабе, комиссар и заместитель командира полка проводили занятия в учебных классах, на плацу или в поле. Вместо того чтобы целиком сосредоточиться на работе по политическому воспитанию бойцов, я был вынужден выступать еще в роли командира-строевика. От этого страдали, конечно, мои непосредственные обязанности.

О таком странном положении в полку стало известно командиру 2-го Московского стрелкового корпуса Ивану Панфиловичу Белову.

Белов был замечательным военачальником и отлично проявил себя, командуя красноармейскими частями при подавлении белобандитского восстания в Фергане, описанного затем Д. Фурмановым в повести «Мятеж».

Это был небольшого роста, плотный, присадистый человек с выправкой спортсмена. Вспыльчивый по натуре, он быстро остывал, был строг, но никогда не обидел кого-либо зря.

Как-то, приехав в нашу часть, Белов, усмехаясь в рыжие усы, сказал мне и Пекутовскому:

— Хорошие вы оба мужики, как я погляжу. Дело знаете, работаете дружно, но кто все-таки у вас командир полка? Ты? — обратился он к Пекутовскому. ~ Или ты? — повернулся ко мне.

Нам, конечно, стало неловко. А комкор спокойно заключил:

— Непорядок это, комполка. Непорядок.

— Так точно, товарищ комкор, непорядок, — тихо соглашается Пекутовский. — Учту, товарищ комкор.

— А тебе, Шебунин, следует, мне кажется, подучиться. Хочешь учиться?

Я, разумеется, с радостью согласился. Через некоторое время пришел приказ откомандировать меня на Высшие стрелково-тактические курсы «Выстрел». С этого момента кончилась моя «комиссарская» работа в армии.

Меня зачислили на старший, последний курс. Тогда, в двадцать шестом году, начальником «Выстрела» был Г. Д. Хаханьян. Преподавали на курсах отличные военные специалисты Н. М. Филатов, В. К. Головкин, В. И. Волков, В. И. Вострухов, П. И. Мишуточкин и другие.

Занятия были организованы очень продуманно, толково. Проводили их и в классах, и на местности. Однако дисциплины, порядка явно не хватало. Курсы не имели никакого транспорта. Если, например, объявлялось, что завтра в девять утра полевая учеба по тактике состоится в Химках, то на такие сборы слушатели отправлялись самостоятельно на извозчиках или по железной дороге. А у кого кончились деньги, то и пешочком. В Химки к девяти попадали далеко не все. С тех, кто опаздывал, не взыскивали: что спросишь с человека, который уже отмерил десятка полтора километров!

И все же, несмотря на неурядицы, учеба на курсах дала мне немало полезного, что удалось использовать в практической работе. Так, например, на новом месте службы я успешно опробовал один из стрелково-тактических приемов, которым нас обучали в «Выстреле». Было это в ту пору, когда я командовал батальоном в 95-й стрелковой дивизии, расквартированной в Балте, под Одессой. Во время проводившихся маневров мы в батальоне впервые осуществили пулеметные стрельбы через голову своих войск. За эту инициативу и отличную боевую подготовку подразделения присутствовавший на учениях командир нашего 6-го корпуса наградил меня серебряным портсигаром — такие подарки были тогда обычны в армии.

Потом я служил на разных командирских должностях. А в 1932 году поступил на заочный факультет Академии имени М. В. Фрунзе. В то время я уже работал на строительстве укрепленного района. Дело считалось важным и срочным, хлопот у меня хватало с излишком. Но оказалось, и при такой нагрузке можно учиться, если хочешь этого по-настоящему.

В январе тридцать четвертого года меня отозвали со строительства укрепрайона и назначили начальником хозяйственной части Главного автобронетанкового управления РККА. Однако работа в аппарате Наркомата обороны меня тяготила: тянуло в войска. Мою просьбу учли, и года через полтора меня перевели на должность интенданта 5-го механизированного корпуса.

Корпус входил в состав Московского военного округа. Это было отлично сколоченное и прекрасно обученное соединение. Командовал им Николай Васильевич Ракитин, в прошлом боевой комдив из кавалеристов.

На вооружении 5-го мехкорпуса были танки БТ, быстроходные, очень маневренные машины. Правда, это их ценное свойство достигалось за счет легкости броневой защиты: стальные листы были так тонки, что их пробивали даже осколки снарядов. К тому же БТ были очень не стойки к огню, так как на них стояли бензиновые моторы. Однако крупные танковые соединения даже с такой техникой, находившейся в умелых руках, представляли собой грозную силу.

К сожалению, танковые корпуса в 1939 году были расформированы. Танкисты, воевавшие в Испании, порекомендовали ликвидировать крупные соединения. В соответствии с этим сохранялись танковые полки и бригады; кроме того, создавались моторизованные дивизии. Однако начавшаяся в Европе вторая мировая война существенно изменила представление о роли и оперативном применении танковых войск. Проанализировав успешные операции крупных моторизованных сил гитлеровского вермахта против англо-французских армий, Центральный Комитет отменил прежнее, необоснованное распоряжение. Снова началось формирование механизированных корпусов: каждый корпус имел две танковые и одну моторизованную дивизии. Одновременно велось их перевооружение. Этот важный процесс не был завершен к моменту нападения на нашу страну фашистских агрессоров. Замечательных по качеству Т-34 в сорок первом году насчитывалось в войсках очень немного, а боеготовность танковых соединений была еще невысока.

Жизнь в 5-м мехкорпусе, где я служил, текла по обычным армейским законам мирного времени. Учились сами, учили военному делу бойцов. Никаких исключительных событий не происходило, но разного рода конфликты время от времени случались.

Даже на таком, казалось бы, тихом поприще, как хозяйственная работа, которой я занимался в качестве интенданта корпуса, и то возникали конфликты.

Командир наш, Николай Васильевич Ракитин, был по натуре человеком властным, строптивым, и вместе с тем у рядовых бойцов и вольнонаемных рабочих комкор пользовался репутацией добряка, щедрого на подарки. Вот из-за этой щедрости у нас с командиром корпуса не раз возникали острые споры.

Как-то вызывает меня Ракитин. Являюсь. У комкора в кабинете сидит мужчина в ватнике — прораб, ведающий строительством дорог в нашем гарнизоне.

— Смотри, Александр Иванович, — обращается ко мне Ракитин, — в каких рваных сапогах ходит прораб! На дворе осень, грязища, а он чуть ли не босой. Выпиши со склада сапоги.

— Не могу, товарищ комкор, не имею права. Вы же знаете директиву Наркомата.

— Э, брось, — говорит Ракитин. — При чем здесь директива! Ничего ты не понял в ней. Эта директива не для нас с тобой, а для комбатов. Дай человеку сапоги!

Я опять повторил, что не дам. Мы крепко поругались.

В те дни у нас как раз собралась районная партийная конференция. Для участия в ней приехал командующий Московским военным округом комдив А. И. Корк, и Ракитин решил пожаловаться, что начальник тыла не выполняет его приказаний.

Разбор жалобы состоялся на квартире у нашего замполита, куда заехал командующий.

Я увидел невысокого военного в очках, с приятным, одухотворенным лицом.

— Как же так, товарищ Шебунин? Почему вы не выполняете приказов своего командира? — с упреком спросил Корк. — Разве есть такие права в армии у подчиненного?

Я ответил, что хозяйственники имеют особые права, узаконенные приказом Наркома обороны, и подал Корку соответствующую директиву. Командующий округом внимательно прочитал ее и повернулся к Ракитину:

— А вы, Николай Васильевич, знаете эту директиву?

— Да, — смущенно подтвердил Ракитин, — Шебунин мне показывал…

— Зачем же тогда ставите меня в неловкое положение? — с огорчением сказал командующий. — Шебунин ведь прав.

На этом, собственно, спор по поводу сапог был исчерпан. Но эта пустяковая, по сути дела, распря наложила заметный отпечаток на наши с Ракитиным отношения.

Я рассказал об этом незначительном на первый взгляд случае, чтобы показать, как в армейских условиях неправильно отданные приказы могут порой создать нежелательное напряжение между начальником и подчиненным, а значит, нанести ущерб боевому товариществу, которым сильна наша армия.

* * *

Вернемся на несколько лет назад, к весне 1931 года. Мне хочется коротко рассказать о том периоде своей службы, который окончательно определил для меня выбор военной специальности. Этот период был связан с работой в инженерно-строительных войсках, а именно — на строительстве Проскуровского укрепленного района, руководил которым Ю. Саблин.

Ю. Саблин возглавлял 52-е УНР (управление начальника работ), меня назначили его заместителем по организационно-хозяйственной части. Я полюбил эту работу, важную и специфичную в условиях военного быта, и находил в ней немало привлекательного. Во всяком случае, мне она приносила большое душевное удовлетворение на протяжении всей жизни. Искренне сожалею, что встречаются иногда люди, которые не прочь посмеяться над хозяйственниками, подчеркнуть их якобы второстепенную роль в армии. Очень и очень заблуждаются те, кто так рассуждает. Разве можно, например, без цемента и гравия построить дот или бомбоубежище? А можно ли без снарядов и горючего победить врага? Минувшая война показала, что самый талантливый полководец не добьется успеха, если его армия не имеет хорошо налаженного снабжения. Те, кто были на фронте, прекрасно знают: крепкий тыл — это половина победы.

Строительство Проскуровского укрепрайона явилось для меня начальной школой армейского хозяйственника.

На мою долю приходилась организация снабжения всего этого большого хозяйства с многотысячным коллективом. Дел было невпроворот. Постепенно я освоился с новой работой, и тогда удалось наладить какой-то ритм в снабжении стройки необходимыми материалами, а также вполне сносно кормить и одевать людей. Этот опыт очень пригодился в годы Великой Отечественной войны, когда мне довелось руководить тыловым обеспечением ряда фронтов.

Хочется отметить, что, занимаясь строительством оборонительных рубежей, мы не забывали о хозяйственной пользе. Водные преграды, специально созданные перед дотами и капонирами, были превращены в пруды для разведения рыбы. В эти искусственные водоемы запустили для откорма шестьсот тысяч мальков зеркального карпа. Получилось крупное рыбное хозяйство, которое уже через два года давало солидный доход. Кроме того, мы всю зиму могли кормить свежей рыбой не только своих рабочих, но и близстоящие воинские части.

В течение трех лет наше 52-е УНР построило между Ялтушковым и Каменец-Подольском мощную линию обороны, в которой насчитывалось более тысячи различных боевых укреплений. Многие объекты были так тщательно замаскированы, что даже вблизи трудно было догадаться об их подлинном назначении.

Такие укрепрайоны, или оборонительные полосы, создавались в середине тридцатых годов на Украине вдоль всей западной границы. Эта работа являлась частью общего стратегического плана по защите рубежей нашей Родины в случае военного нападения. Инициаторами строительства укрепрайонов были известные и авторитетные военачальники, такие, как М. Н. Тухачевский, А. И. Егоров, С. С. Каменев, командующий Киевским военным округом И. Э. Якир и начальник инженерного управления РККА Петин. Укрепрайоны создавались под их непосредственным руководством.

Мне не раз доводилось встречаться с этими военными руководителями не только на совещаниях, но и в период их пребывания на наших стройках. От общения с ними у меня сохранилось на всю жизнь светлое чувство.

В течение трех лет 52-му УНР удалось не только построить мощный Проскуровский укрепленный район, но и хорошо обучить его войска.

Когда в 1934 году я уезжал в Москву за новым назначением, части Проскуровского укрепрайона продолжали успешно вести боевую подготовку[3].

В Московском военном округе

Весной тридцать пятого года меня перевели на работу в Москву и назначили заместителем начальника продовольственного отдела Московского военного округа (отдел возглавлял Л. Г. Пейрос).

Новая работа заинтересовала и увлекла меня с первых же дней. Вопреки сидевшей тогда во мне предубежденности к «аппаратчикам» высших штабов, находившимся далеко от войск и, как мне представлялось, скучавшим в своих кабинетах, дело оказалось очень живым. Оно потребовало большого напряжения, поворотливости и, я бы даже сказал, творческой выдумки. Вообще у армейских хозяйственников и в мирное, и в военное время все реально, все конкретно: заготовь, подвези, подай. А это порой не так просто, как кажется со стороны. По существу, ни одно мероприятие в войсках невозможно толково провести без хорошо организованного снабжения. Но, чтобы управлять хозяйством, человек должен отлично знать армейский быт, его правила и законы, а в смысле военной подготовки стоять не ниже любого штабного командира. Только при этом условии офицер-хозяйственник справится со своими сложными задачами.

В середине тридцатых годов Московский военный округ был очень большим. Хозяйственникам работы хватало с избытком. Особенно много хлопот доставляли военные парады 1 мая и 7 ноября, которые устраивались с обязательным привлечением авиации. Именно на обеспечение летного состава уходило много времени и сил.

Работая в аппарате округа, я занимался продовольственными вопросами. Так продолжалось до тех пор, пока случай не внес поправку в дальнейшую мою службу на этом поприще.

Однажды меня назначили председателем комиссии, которой предстояло проверить деятельность хозяйственников кавалерийской дивизии. При проверке обнаружилась недостача шестисот тонн сена. Такой большой перерасход фуража мог списать только Нарком обороны, недостачу же до трехсот тонн имел право списать командующий Московским округом.

Меня как председателя комиссии вызвал мой непосредственный начальник интендант 1-го ранга Л. Г. Пейрос. Он предложил составить два акта обследования, указав в каждом недостачу по триста тонн сена. Я счел своим долгом заявить, что два акта составлять не буду, так как это явный подлог. На сем наш разговор окончился.

Однако через несколько дней меня пригласил к себе помощник командующего округом по снабжению комдив А. А. Ошлей.

— Товарищ Шебунин, вы, кажется, учитесь на втором курсе вечернего факультета Академии имени Фрунзе, — сказал Ошлей. — Переходите-ка, дорогой, на основное отделение… Я дам записку к товарищу Корку, он прикажет оформить перевод, сможете больше заниматься и спокойно окончите академию.

Посвятить все свое время учебе было заманчиво, и я согласился. Перевод с вечернего на дневное отделение не вызвал затруднений: начальник академии комдив А. И. Корк, оказывается, запомнил меня еще с той встречи, когда у нас с комкором Ракитиным вышла распря из-за сапог.

Академия имени М. В. Фрунзе дала мне хорошую теоретическую подготовку по различным военным дисциплинам. Позднее, уже в годы Великой Отечественной войны, знания, полученные в академии помогли мне более грамотно управлять тыловым хозяйством в очень сложных условиях в периоды отхода и наступления наших войск.

В мае 1937 года я окончил академию и снова был направлен за назначением в штаб Московского округа. Командовавший им в то время Семен Михайлович Буденный принял меня приветливо. Он знал, что на учебу в академию я ушел из окружного продотдела, что имею кое-какой хозяйственный опыт, и предложил мне быть главным интендантом — так тогда называлась должность заместителя командующего по снабжению. Поблагодарив за доверие, я честно признался, что мечтаю уехать в строевые части, и попросил дать хотя бы полк — я имел тогда звание комбрига. Но командующий округом не стал меня даже слушать. Пришлось принимать дела.

В подчинение главного интенданта МВО в то время входило несколько служб: вещевой, продовольственный, коммунально-эксплуатационный отделы и строительство. Первым серьезным испытанием для интендантской службы Московского военного округа явилась война с Финляндией, развязанная реакционным правительством Рюти.

Зима 1939/40 года выдалась на редкость морозной. Потребовалось заготовить большое количество теплых вещей, чтобы одеть наши войска, сражавшиеся в заснеженных лесах Карельского перешейка. Вся страна посылала тогда на фронт теплые вещи — подарки для красноармейцев. Мы, хозяйственники Московского военного округа, тоже участвовали в снабжении Северо-Западного фронта. Кроме того, на интендантство возлагалось обеспечение лыжных батальонов, которым предстояло действовать в качестве десантников в тылу противника. Ежедневно на фронт отправлялся один полностью экипированный батальон лыжников. В январе и феврале 1940 года на фронт ушло около шестидесяти таких подразделений. Все они отлично проявили себя в период боевых действий и оказали серьезную помощь фронтовым частям своими внезапными ударами по тылам врага.

Снабженческий аппарат Московского военного округа под руководством первого заместителя командующего округом комдива Ивана Григорьевича Захаркина много сделал, чтобы обеспечить десантные войска обмундированием и провизией в виде сухих пайков.

Период боевых действий на Карельском перешейке явился для хозяйственников МВО серьезной школой. В это время выявились и наши большие возможности, и серьезные недостатки в организации интендантского дела. Изменить коренным образом что-либо в интендантской службе нам, к сожалению, так и не удалось: страна и армия стояли на пороге войны с гитлеровскими захватчиками.

* * *

С наступлением летней жары семьи работников управленческого аппарата округа обычно переезжали из Москвы на дачу в Серебряный бор, считавшийся тогда пригородом.

В субботу 21 июня многие мои сотрудники, как всегда, собрались на дачу. Работа в штабе округа по субботам оканчивалась часов в пять, затем там оставались только оперативные дежурные. Так было и в тот субботний день.

Прямо с работы я уехал в Серебряный бор. Вечером мы с женой отправились на дачу к И. Г. Захаркину, с семьей которого у нас давно установились теплые дружеские отношения. Супруга комдива — Лидия Михайловна — была доброй, гостеприимной хозяйкой, и у Захаркиных частенько собиралась наши общие знакомые и сослуживцы.

В тот вечер, я хорошо запомнил это, все выглядело как-то необычно, начиная с того, что не было никого из товарищей. Настроение у меня и у Ивана Григорьевича было далеко не радужное. Жены заметили нашу озабоченность и удалились в другую комнату, не желая мешать беседе.

Разговор у нас зашел о войне. Все мы чувствовали, что отношения с фашистской Германией в последнее время стали напряженными до предела. Знали мы и то, что к нашим границам стягиваются большие массы немецких войск. Все это заставляло строить предположения о надвигающейся военной угрозе.

Комдив Захаркин в тот день был в Генеральном штабе Красной Армии, откуда и приехал на дачу. По его словам, я понял, что атмосфера в Генштабе показалась ему неспокойной.

Обменявшись мнениями, мы с Иваном Григорьевичем сошлись на том, что имеются самые реальные основания для тревоги.

Тревожно было у меня на сердце, когда поздно вечером покинул гостеприимную дачу комдива. И все же я был далек от мысли, что всего несколько часов отделяют нас от начала грозных событий, которым суждено потрясти мир.

Фронтовой тыл

Первые дни

В шесть утра 22 июня 1941 года командный состав Московского военного округа, живший на дачах в Серебряном бору, был вызван по тревоге в штаб округа. Здесь нам официально сообщили о начале войны с Германией.

Начальник штаба генерал-майор Г. Д. Шишенин объявил собравшимся приказ Наркома обороны, согласно которому МВО должен был срочно выделить часть высшего командного состава для формирования управления Южного фронта в городе Винница. Начальникам управлений и членам Военного совета предстояло выехать в Винницу в тот же день специальным поездом. Остальные командиры и все штабное имущество должны были следовать к месту назначения эшелонами. В Москве оставались заместители начальников управлений. Аппарат округа пополнялся за счет командиров, призванных из запаса.

Вместе, с руководящим командным составом МВО я тоже отбыл 22 июня в Винницу.

В Киеве мы должны были получить в штабе округа данные о размещении складов и запасов для Южного фронта. Но в день прибытия первого эшелона МВО город бомбили немецкие самолеты, поэтому, не задерживаясь, мы проследовали прямо в Винницу. Туда нам обещали прислать необходимые документы по тыловому обеспечению и мобилизации. Однако никаких исходных данных для развертывания работы штаба Южного фронта мы так и не получили.

Все документы было поручено подготовить Киевскому и частично Одесскому военным округам, но там были заняты решением своих задач. Положение в Киевском округе к тому же осложнялось с каждым часом. Наши войска с тяжелыми боями отступали от границы, и украинским штабистам было явно не до нас. Пришлось во всем разбираться на месте самим.

* * *

В Винницу наш московский эшелон прибыл на рассвете 23 июня. Выгрузились в лесу. Штаб фронта разместили в специальном командном пункте и в военном городке. Оба эти объекта входили в зону бывшего Проскуровского укрепрайона, того самого укрепрайона, в строительстве которого я участвовал в начале тридцатых годов и о котором уже коротко рассказывал в этой книге.

Штаб Южного фронта получил хорошее, вполне приспособленное для работы в боевой обстановке помещение. А органам тылового снабжения пришлось располагаться в бывших казармах на окраине города. Поэтому штабные и хозяйственные работники сразу оказались обособленными друг от друга, что, конечно, несколько затрудняло оперативную координацию. Однако иных подходящих зданий для службы тыла в городе не оказалось.

Командующим войсками Южного фронта был назначен генерал И. В. Тюленев. Начальником штаба к нему назначили генерала Г. Д. Шишенина, членом Военного совета — армейского комиссара 1 ранга — А. И. Запорожца.

В начале войны структура тыловых органов строилась так, что каждый руководитель вспомогательных служб подчинялся непосредственно командующему фронтом и отчитывался тоже перед ним. Должности начальника тыла тогда не существовало. Все планы и разработки тыловых органов — интендантства, артснабжения, автоотдела, санитарной службы и т. п. — рассматривались и уточнялись в пятом отделе фронтовых штабов, на который возлагалась эта задача.

У нас пятый отдел возглавлял генерал-майор В. И. Караваев — замечательный командир и душевный человек, которому практически никто не подчинялся: приказывать начальникам тыловых служб мог лишь командующий фронтом или начштаба. Однако и Тюленев, и Шишенин настолько были загружены в эти дни оперативным руководством войсками, что не могли уделить достаточно времени начальнику пятого отдела.

Шишенин поручил Караваеву до прибытия остальных эшелонов из Москвы самому разобраться в делах тыла и определить, кто чем будет заниматься в первую очередь. Генерал Караваев собрал командиров вспомогательных служб. Вместе с ними он разобрался во всех неясных вопросах, а также определил, кому и чем предстоит заниматься после подхода основных эшелонов.

Подчиненному мне интендантству наряду со множеством других дел предстояло уточнить запасы продовольствия и фуража в войсках и выяснить состояние вещевого и обозно-кухонного имущества. Эту задачу мы возложили на продовольственный и вещевой отделы, которыми руководили Андрей Павлович Дмитриев и Иван Григорьевич Пулов. Кроме того, нам предстояло срочно узнать, где в полосе Южного фронта находятся армейские склады, каковы запасы в них и с каких именно складов Главное интендантское управление Красной Армии будет нас снабжать. В нашу обязанность входил также учет ресурсов, которыми располагали прилегавшие к фронту районы и которые в случае необходимости разрешалось использовать для обеспечения сражающихся войск.

В районе Южного фронта мобилизация и формирование новых частей, как это предписывалось уставными положениями, были нарушены с первых дней. Новые подразделения приходилось сколачивать наспех и с ходу вводить в бой даже с недоукомплектованным личным составом.

Нас, снабженцев, особенно терзала проблема транспорта. В войну Красная Армия вступила в основном на конной тяге. Многое, в том числе большая часть артиллерии, перевозилось лошадьми. В распоряжении Южного фронта имелись лишь полуторатонные автомобили ГАЗ, но их было совершенно недостаточно.

Враг же располагал огромным количеством машин. Гитлеровцы были способны перебросить к фронту на автомобилях одновременно не одну пехотную дивизию. Соревноваться с ними в оперативности перегруппировок войск и в маневренности в тот период не представлялось возможным. Враг всюду поспевал раньше нас, с ходу прощупывал нашу оборону, бил по ее самым уязвимым местам, а чаще всего, пользуясь превосходством в маневренности, обходил наши позиции с флангов.

В результате получалось, что, пока наши стрелковые части с обозами медленно отходили на новые оборонительные рубежи, немцы уже охватывали их с флангов или отрезали пути движения. Тыл в прифронтовой полосе оказался дезорганизованным. Армейским хозяйственникам работать в такой обстановке было чрезвычайно трудно.

Положение усугублялось еще тем, что вместе с войсками уходило на восток огромное количество гражданского населения. Дороги были забиты людьми, колясками, подводами. Расчистить дороги для пропуска войск стоило неимоверных усилий.

Не лучшее положение с тыловыми службами складывалось и у наших соседей на Юго-Западном фронте, после того как противник в первые дни войны сильно расстроил их оборону.

Интендантство у соседей возглавлял генерал-майор И. В. Ковалев. Чтобы постоянно поддерживать контакт, он прислал ко мне своего связного. Я ответил тем же. Это была полезная мера.

Управление Южного фронта еще находилось в Виннице, но облисполком уже принял решение об эвакуации города. На интендантство Южного фронта возложили задачу помочь гражданским властям отправить в тыл государственное имущество. И дел в связи с этим было невпроворот. Мы, работники тыла, еще питали надежду, что фронт в конце концов стабилизируется. Но боевая обстановка и на нашем участке, и в полосе соседнего Юго-Западного фронта не давала оснований для оптимистических прогнозов.

Командование Южного фронта приказало всем руководителям тыловых служб выехать в войска и навести порядок в прифронтовом хозяйстве.

Через день-другой я установил, что по интендантскому снабжению взаимодействие с Одесским военным округом у нас складывается нормально, зато с Киевским округом наладить его так и не удалось. Тыловое имущество этого округа, как выяснилось, застряло где-то между Киевом и Житомиром. Только на второй или третий день войны вагоны с продовольствием стали прибывать в город Жмеринку, который входил в полосу нашего Южного фронта. Нам пришлось поэтому распоряжаться по своему усмотрению этими грузами. Выходило, что мы вроде бы присваиваем себе чужое добро. Тогда впервые возник вопрос о том, что для наведения порядка необходима единая организация тыловых служб.

Не успели мы как следует разобраться с делами в прифронтовом хозяйстве, как пришлось перемещать тыловые службы дальше на восток, переводить их на другие коммуникации снабжения. Теперь обеспечение осуществлялось по рокадным железным дорогам Киев — Одесса и Харьков — Донбасс — Крым.

* * *

В начале июля штаб был вынужден оставить Винницу. Управление Южного фронта перебазировалось в город Вознесенск, неподалеку от Умани. Вновь стали подсчитывать, что у нас осталось на складах для снабжения войск. Обстановка по-прежнему оставалась настолько неустойчивой, что кое-какие запасы продовольствия приходилось держать на колесах, в железнодорожных вагонах. Частые бомбежки нанесли большой урон нашему и без того малочисленному транспорту; оставшиеся грузовики всецело были заняты подвозом к фронту боеприпасов. Поэтому интендантство пользовалось только конным транспортом.

Войска мы снабжали в основном за счет местных ресурсов: на мельницах имелось много муки, мясо тоже было под рукой — получали скот, огромные стада которого двигались на восток.

Железные дороги работали с огромными перегрузками. Поезда шли медленно, так как станции были забиты тысячами вагонов с самыми различными грузами. Нужны были нечеловеческие усилия, чтобы расчистить пути от подвижного состава и срочно пропустить к фронту воинские эшелоны.

А противник продолжал теснить части Южного фронта. Тяжелая обстановка сложилась под Уманью, где оказались в окружении 6-я и 12-я армии.

Действия наступавших гитлеровцев на нашем участке сводились к тому, чтобы рассечь общую линию обороны Южного и Юго-Западного фронтов. Настойчиво заходя с севера, немцы нависали над правым флангом Южного фронта и стремились прижать нас к Черному морю, чтобы отрезать пути отхода.

Тревожное положение создавалось и на южном крыле фронта, в районе Одессы. В конце июля возникла прямая угроза захвата города противником. На заседании Военного совета было решено: Одессу не сдавать, а, если враг отсечет здесь наши войска, продолжать борьбу в условиях осады. Для этого тыловые службы должны были обеспечить защитников города в дополнение к тем запасам, которые уже имелись, большим количеством боеприпасов, военного имущества и продовольствия.

В первых числах августа немцам удалось прижать часть войск Южного фронта в районе Одессы к морю. Началась героическая оборона города. Наше командование сумело подготовиться к ней заранее. Однако в период отхода тылов фронта в Одессе скопилось слишком много военного имущества. Отправить его дальше по железной дороге уже не представлялось возможным. Излишки запасов мы вынуждены были вывозить морем. Эвакуация оставшегося населения и раненых, как и переброска подкреплений защитникам Одессы, также осуществлялась транспортными и боевыми судами Черноморского флота.

Тем временем армии Южного фронта, испытывая сильнейший нажим противника, с тяжелыми боями отходили к Днепру, в направлении Днепропетровска, Никополя, Николаева, Херсона, Каховки. По распоряжению штаба фронта тыловым службам предстояло расквартироваться в Николаеве, но от этого пришлось отказаться: когда мы прибыли в город, до него уже доносились отзвуки близкого боя. Чтобы обсудить положение, тотчас собрались начальники тыловых служб. Решено было, не теряя ни часу, двигать транспорт с грузами к Каховке, чтобы потом перегнать их за Днепр. Мы прибыли вовремя: переправа еще действовала, несмотря на то что ее бомбили не первый день.

С рассветом начали перевозить имущество. Как только поднялось солнце, в небе появилась немецкая авиация. А переброска людей и грузов на другой берег Днепра еще продолжалась. В это время на барже, буксируемой сильным катером, находился со своими людьми и хозяйством главный хирург фронтового санитарного управления генерал Федор Федорович Березкин. Человек этот отличался удивительной деликатностью и большой внутренней культурой. Никто и никогда не слышал от профессора грубого слова. Но в тот день… Случилось так, что в разгар бомбежки у капитана катера сдали нервы и он приказал обрубить буксирный трос. Было это на самой середине реки. Вода вокруг баржи, казалось, вот-вот закипит от осколков. В ту самую минуту вслед удалявшемуся катеру полетели отборные ругательства. Это профессор Березкин, стоя у борта баржи и грозя кулаком, крыл на чем свет стоит сдрейфившую команду катера. Все, кто находились рядом с Березкиным, с трудом могли поверить своим глазам и ушам. И надо сказать, «выступление» профессора не прошло бесследно. То ли ему удалось пристыдить речников, то ли капитан катера сумел взять себя в руки, но катер вскоре вернулся и благополучно перетащил баржу через Днепр.

Переправа в районе Каховки прошла без значительных потерь с нашей стороны. Но мы не стали задерживаться в Каховке. Службам тыла было приказано следовать в Запорожье.

На второй день после прибытия управления тыла в Запорожье авангардные части немцев подошли к Днепру. Здесь враг был временно остановлен. Наши войска заняли оборону на левом берегу реки, но боевая обстановка на юге Украины по-прежнему оставалась чрезвычайно напряженной.

В день нашего прибытия в обкоме обсуждался вопрос об эвакуации промышленных предприятий. Совещание проводил секретарь Запорожского обкома партии. На совещании присутствовал специально прибывший председатель Совнаркома Украины Л. Р. Корниец. Были приглашены и мы как представители штаба Южного фронта.

Обсуждались мероприятия по вывозу оборудования Днепровской гидроэлектростанции и уничтожению бетонной плотины. Эвакуация крупных сталелитейных заводов «Электросталь» в то время шла уже полным ходом. Однако темпы демонтажа оборудования, главным образом заводского, сдерживала железная дорога: не хватало подвижного состава. По просьбе обкома партии этим делом занялся наш отдел военных сообщений (ВОСО). Специалисты из ВОСО довольно быстро подсчитали и собрали имевшиеся паровозы, пригодный для использования порожняк, запасы топлива. Вывоз заводского оборудования был успешно налажен.

Эвакуацию пришлось проводить под непрерывным артиллерийским огнем и бомбежками. С днепровского острова Хортица гитлеровцы к тому же обстреливали город из минометов.

Стойко обороняясь, наши части с неделю сдерживали противника на правобережном плацдарме. За это время удалось отправить на восток наиболее ценные станки, различное заводское оборудование и уничтожить то, что не успели вывезти из Запорожья. В эти же дни были сделаны необходимые приготовления для вывода из строя Днепрогэса. Электропроводку гидростанции сожгли с помощью короткого замыкания, а бетонную плотину частично взорвали перед самым вступлением гитлеровцев в Запорожье.

В обороне

Первую военную зиму мы встретили в обороне на рубеже рек Миус и Северный Донец. После многих неудач войска Южного фронта остановили наконец продвижение неприятеля. Этому способствовало в первую очередь то, что главные силы немцев оказались втянутыми в грандиозное сражение под Москвой. Подобно тому, как летом сорок первого стойкая борьба советских армий под Киевом вынудила врага перебросить на юг большую танковую группу с московского направления и тем самым способствовала срыву его планов на быстрый захват столицы, так теперь героическое сопротивление наших войск на подступах к Москве заставило противника прекратить активные действия на юге.

Используя полученную передышку, мы хорошо укрепили свой участок фронта.

В эту пору произошли важные перемены в организации тыловой работы. Впервые в Красной Армии была создана единая структура тыла, сверху донизу, с высшим руководством, получившим широкие административные полномочия.

Чтобы помочь читателю лучше представить существо дела, позволю себе в нескольких штрихах совершить небольшой экскурс в военную историю. Впервые тыловая служба появилась во французской армии Наполеона в результате проведенных им военных реформ. Офицеры, занимавшиеся вопросами тылового обеспечения, назывались интендантами, что по-русски означает управляющий. На должностях интендантов нередко служили весьма образованные люди. Например, одним из помощников главного интенданта наполеоновской армии генерала Дюма был молодой Анри Бейль, ставший впоследствии известным всему миру как писатель Стендаль.

Военное интендантство той поры занималось довольно широким кругом вопросов. В армии Наполеона эти офицеры ведали не только провиантным, вещевым и денежным довольствием войск, но также реквизицией, сбором контрибуций, комплектованием конского состава и т. п. Такая же служба тылового обеспечения была затем введена и в русской царской армии. Кадры готовила открытая в Петербурге интендантская академия, где обучались отобранные в войсках строевые офицеры. Прослушав академический курс, они становились специалистами, умевшими грамотно организовать в армии тыловое хозяйство.

После революции старое и по многим причинам опошленное слово «интендант» было исключено из употребления. Появилась должность так называемого военного хозяйственника, а при штабе РККА было создано военно-хозяйственное управление. И только в тридцатых годах в Красной Армии снова были восстановлены интенданты, но их права и обязанности стали довольно ограниченными.

В Великую Отечественную войну мы фактически вступили, не добившись надлежащей готовности общеармейских тыловых служб, не успев реорганизовать их в соответствии с уровнем развития техники и боевыми нуждами войск. А между тем оснащение Красной Армии самолетами и танками, насыщение ее артиллерийским и автоматическим оружием увеличивалось с каждым днем. Это резко повысило требования, предъявлявшиеся войсками ко всей тыловой службе.

1 августа 1941 года Государственный Комитет Обороны, исходя из опыта сражений, перестроил старую, довоенную систему тыловых служб Красной Армии по принципу фронтового тыла. Начальником единого тыла Красной Армии был назначен генерал армии А. В. Хрулев, штаб тыла возглавил генерал-лейтенант М. П. Миловский. Тылу Красной Армии был наконец передан в подчинение весь железнодорожный и автомобильный транспорт. Это позволило заранее планировать и составлять графики воинских перевозок с учетом оперативных нужд армии.

Аппарат тыла Красной Армии был разделен на управления, каждое из которых выполняло строго определенную задачу: автотранспортное, например, ведало всеми автоперевозками, дорожное занималось строительством и ремонтом грунтовых дорог и мостов. Существовали также интендантское управление с включенными в него продовольственным и вещевым управлениями (одно время имелось даже обозное управление), санитарное, появившееся позднее трофейное управление и некоторые другие управления, возникавшие или упразднявшиеся по мере необходимости. В штабе тыла Красной Армии эти управления возглавляли опытные хозяйственники, знатоки своего дела В. Ф. Белоусов, Н. Н. Карпинский, З. И. Кондратьев.

Такие же отделы и управления с точно очерченным кругом обязанностей были созданы на всех фронтах, в том числе на нашем, Южном. Теперь вспомогательные службы подчинялись только одному лицу — начальнику тыла фронта.

Введение единоначалия коренным образом улучшило всю хозяйственную деятельность. Впервые мы стали работать по единому утвержденному плану.

На должность начальника тыла Южного фронта был назначен генерал-лейтенант И. К. Смирнов, до этого занимавший пост начальника управления вузов Красной Армии, а еще ранее командовавший Харьковским военным округом. Илья Корнилович был человек мягкий, обходительный, задушевный товарищ. Работалось с ним легко, но хозяйственная деятельность была ему не по душе.

Командующим фронтом у нас стал генерал-лейтенант Родион Яковлевич Малиновский. Я познакомился с ним в конце декабря 1941 года, накануне Барвенково-Лозовской наступательной операции.

Эта операция была задумана с целью отвлечь часть немецких сил с центрального участка советско-германского фронта. Для подготовки наступления в районе Барвенково в село Александровка, что восточнее Славянска, занятого противником, выехала оперативная группа штаба фронта. Генерала Смирнова и меня тоже включили в эту группу. Как только прибыли на место, нас вызвал Малиновский. Начался разговор по поводу обеспечения войск в предстоящей операции.

Я внимательно приглядывался к новому командующему, уже четвертому с той поры, как войска Южного фронта приняли на себя первый удар гитлеровцев. Это был рослый, широкогрудый и, по-видимому, физически сильный человек. Я знал, что Малиновский из старых красногвардейцев, что он сражался в Испании; армия, которой он командовал до приезда к нам, неплохо дралась с противником.

— Записывайте, генерал-майор, все, что нужно сделать по тылу, — спокойно сказал мне Малиновский. — Главное, что и куда подвезти.

— Товарищ командующий, я ведь только интендант, всем тылом ведает генерал-лейтенант Смирнов…

— Знаю. Но Смирнов прибыл недавно, с фронтом еще не знаком, ему надо помочь. Вот вы и будете помогать. А интендантство передайте другому товарищу.

Возражать было неудобно. Да и сам Смирнов добавил, что неважно знает тыловую работу, а потому просит меня быть поинициативнее.

— Ты, Илья Корнилович, надеюсь, разрешишь Шебунину докладывать о делах одновременно и тебе, и мне, — дипломатично заметил Малиновский.

Начальник тыла охотно согласился. На этом уточнение обязанностей было закончено. Командующий фронтом стал давать указания по обеспечению будущей операции. Перечислив части, которым предстояло в ней участвовать, Малиновский приказал подсчитать, что и кому из командиров частей потребуется, обратив особое внимание на подвоз боеприпасов и горючего. Он напомнил также, что бойцов и командиров необходимо обеспечить теплым обмундированием: зима выдалась ранняя и студеная. На подготовку нам было отпущено десять дней.

С Родионом Яковлевичем Малиновским мне довелось работать, с небольшими перерывами, не только на фронте, но и после войны. В тот период, когда он, уже будучи маршалом, возглавлял Министерство обороны, я был его заместителем по строительству и расквартированию войск. За долгие годы общения я хорошо изучил характер Малиновского, вполне оценил его полководческий дар, который особенно ярко проявился в период общего стратегического наступления Красной Армии. Нрав у Родиона Яковлевича был довольно крутой. Иногда он мог даже вспылить. Но дела обычно решал вдумчиво и основательно. Навсегда запомнилось мне еще одно его ценное качество: если Малиновский убеждался, что его подчиненный может самостоятельно решать серьезные вопросы, то предоставлял ему большую свободу действий, не сковывал инициативу.

Получив задание командующего фронтом, мы со Смирновым собрали начальников тыловых служб — интендантства, артснабжения, автодорожного и санитарного управлений — и четко определили их роль в обеспечении предстоящего наступления. С этого момента фактически и началась подлинно организованная работа тыла Южного фронта, объединившего отныне все вспомогательные службы.

Барвенково-Лозовская наступательная операция была проведена успешно. Этому в известной степени способствовало хорошо продуманное снабжение. Войска нашего фронта продвинулись вперед до тридцати километров и овладели городами Барвенково и Лозовая. Были взяты пленные, захвачено много снаряжения и продовольствия.

Легко понять, какую огромную радость испытывали все мы, как сильно поднялся боевой дух в частях. За победу под Барвенково большую группу бойцов и командиров Южного фронта наградили орденами и медалями. Мне был вручен орден Красного Знамени.

В тот же день мы узнали, что генерал-лейтенант И. К. Смирнов назначен командующим формируемой в Луганске 18-й армией. Илья Корнилович сиял от счастья. Прямо из Сватово он направился в Луганск, а мне объявили, что я назначен начальником тыла Южного фронта.

* * *

Началось планомерное налаживание фронтового тыла. Боевая обстановка способствовала этому. Мы прочно держали оборону, а немецкое командование не предпринимало попыток прорвать ее ни в районе потерянного им Барвенково, ни на других участках. В зимние месяцы 1941/42 года все внимание гитлеровцев было сосредоточено на том, чтобы остановить наступление советских войск под Москвой.

Относительное затишье на Южном фронте позволило нам как следует разобраться в хозяйственных делах. Мы полностью развернули в полосе фронта армейские тылы, разместили склады, наладили систематический подвоз боеприпасов. Было взято на учет все продовольствие не только в боевых частях и на фронтовых базах, но также запасы, находившиеся в распоряжении гражданских властей (по существовавшему тогда порядку эти резервы тоже предназначались для войсковых нужд). Однако вскоре остро встал вопрос, как кормить рабочих и служащих? Ведь из прифронтовых районов были эвакуированы далеко не все предприятия. Оставались электростанции, некоторые небольшие заводы, фабрики, мастерские, в которых изготовлялись, например, автоматы, гранаты и даже артиллерийские снаряды. Не прекращали работу многие учреждения. Армейские снабженцы не могли заниматься вопросом питания гражданских лиц. Поэтому мы передали часть продовольственных складов местным властям, а себе оставили трехмесячный запас продуктов. Такое разделение сохранилось и в дальнейшем: военные власти имели свои продовольственные базы, гражданская администрация — свои.

Добрым словом хочется помянуть начальника продовольственного управления фронта полковника Николая Ивановича Красавина и начальника вещевого управления фронта полковника Ивана Андреевича Приходько. Благодаря их энергичным действиям войска были хорошо обеспечены продовольствием и вещевым имуществом.

Занимаясь налаживанием фронтового тыла, мы уделяли много внимания организации работы железнодорожного транспорта и ремонту подвижного состава. Эшелоны стали идти строго по графику. Поезда с горючим и боеприпасами пропускались к линии фронта только в ночное время; днем их задерживали на разъездах и тщательно маскировали от воздушных налетов.

Было строжайше запрещено скапливать эшелоны на крупных станциях или использовать узловые станции для сортировок. Воинские поезда чаще всего обходили их стороной. Если же это не удавалось сделать, то стоянки на крупных станциях были всегда очень недолгими. Боеприпасы и горючее в прифронтовой полосе выгружались только ночью и только на разъездах.

Такой порядок был установлен для всех узловых станций. А на Лихой, где однажды гитлеровцам удалось разбомбить наш эшелон с грузом, мы, кроме того, проложили отдельный обходной путь и устроили приманку для вражеской авиации. На путях специально находился состав из разбитых вагонов и двух-трех вышедших из строя паровозов. Паровозные котлы регулярно подтапливали. Создавалась видимость действующей железнодорожной станции. Немцы клюнули на приманку и стали ежедневно бомбить Лихую. Так продолжалось до тех пор, пока они не разгадали нашу хитрость.

Эти маскировочные и защитные меры принесли отличные результаты: в течение зимы 1941/42 года служба нашего тыла не потеряла от воздушных налетов ни одного вагона из подвижного состава и ни одного паровоза.

* * *

Летом 1942 года противник начал большое стратегическое наступление на южном крыле советско-германского фронта. Замысел гитлеровцев состоял в том, чтобы разгромить здесь наши армии, выйти к Волге в ее среднем течении и захватить нефтяные районы Северного Кавказа.

После неудачного сражения под Харьковом войска Юго-Западного и Южного фронтов, теснимые гитлеровцами, начали отходить на юго-восток. В донских степях разыгрались упорные, кровопролитные бои, но сдержать наступление превосходящих сил врага не удалось. Обстановка все больше обострялась.

Ударом со стороны Воронежа на юг, вдоль правого берега Дона, фашисты поставили в очень тяжелое положение войска Юго-Западного и Южного фронтов. После выхода немецких танковых корпусов в район Каменска-Шахтинского все тыловые коммуникации Южного фронта оказались нарушенными.

Над армиями Южного фронта, глубоко охваченными противником с северо-востока и востока, нависла угроза окружения. В связи с этим Ставка Верховного Главнокомандования приказала нам покинуть Донбасс и отойти на левый берег Дона в районе Ростова. Здесь во взаимодействии с частями Северо-Кавказского фронта на подготовленных оборонительных рубежах мы должны были остановить гитлеровцев.

Отход и переправа через Дон стоили нам немалых потерь военного имущества. Прорыв противника в направлении Сталинграда и Ростова-на-Дону лишил нас возможности эвакуировать тыловые базы (на железнодорожной ветке Лихая — Сталинград находились склады интендантского имущества, на станции Тацинская — продовольственный и вещевой склады).

После того как немцы перерезали коммуникации на Сталинград, у нас осталась единственная железнодорожная магистраль через Ростов на Кавказ. Эта линия была буквально забита эшелонами с беженцами и ранеными, различным имуществом, хлебом. Поезда по обоим путям шли только в одном направлении — на Кавказ.

Для армейских хозяйственников снова начались тяжелые времена.

Очень большие потери понесли тыловые службы при отходе из Ростова в двадцатых числах июля сорок второго года.

Мы пользовались переправами в самом Ростове и выше по течению Дона, у поселка Аксай. А над переправами тучей висела немецкая авиация. Переправа через Дон осуществлялась на катерах, баржах, лодках и всех других доступных плавучих средствах. Но большая часть войск, тяжелые и ценные грузы шли в основном по мостам в Ростове и Аксае, которые подвергались непрерывной бомбежке.

В этой сложной обстановке тыловикам Южного фронта приходилось переправлять за Дон обозы и автоколонны с грузами, подвижный железнодорожный состав, транспорты с ранеными. Мало того, что мы несли большие потери из-за бомбежек, мы к тому же лишились складов с продовольствием и обмундированием. Вопрос, что с ними делать, встал в тот момент, когда противник, двигавшийся на Сталинград, перерезал железную дорогу в районе Калача-на-Дону. А наши фронтовые базы располагались как раз на этой железнодорожной магистрали. Вывезти запасы в глубокий тыл мы уже не имели ни времени, ни возможности. Но было бы преступлением оставить их врагу. Поэтому я как начальник тыла принял решение сжечь все склады. Приказ выполнили командиры, которым это было поручено.

Позднее меня и тех, кто исполнял приказ, пытались обвинить в преступлении. Военный прокурор, занимавшийся расследованием, твердил, что мы должны были не уничтожать склады, а раздать строевым частям хранившиеся на складах запасы, в особенности обмундирование. Но в высших инстанциях наши действия расценили не как преступление, а как горькую, тяжелую необходимость, и следствие было прекращено.

После отхода за Дон войска Южного фронта разделились на две группы. Преследуемые противником, три наши армии вместе с управлением тыла двигались на Майкоп, а две со штабом фронта — на Грозный. Вскоре по приказу Ставки управление Южного фронта было расформировано. Наши армии влились в войска Северо-Кавказского фронта. В подчинение нового командования передали также все тыловые службы Южного фронта.

* * *

Штаб Северо-Кавказского фронта находился в то время в Краснодаре. Члену Военного совета Южного фронта Л. Р. Корнийцу, бывшему председателю Совнаркома Украины, и мне тоже было приказано явиться туда с докладом.

Командующий фронтом маршал С. М. Буденный принял нас очень доброжелательно. Он уже знал, что Управление Южного фронта расформировано. Знал и о том, что четыре армии этого фронта и все тыловые службы передаются в его подчинение.

— Много ли привез добра? — покручивая ус, спросил меня Буденный.

Я ответил, что, хотя нам крепко досталось от фашистов, особенно от их авиации, мы сумели многое сохранить; привезли боеприпасы, продовольствие, вещевое имущество, пригнали тысячи железнодорожных вагонов.

— Добро, — заключил маршал, выслушав мой доклад. — Потом, подумав, сказал: — Раз у вас четыре армии, а у нас одна, ты и будешь начальником тыла! Знаю тебя неплохо, еще со времен службы в Московском округе. Думаю, генерал Хрулев не будет возражать против твоей кандидатуры. А нашему начальнику тыла Петру Николаевичу Анисимову тоже найдется дело.

Буденный тут же позвонил в Москву начальнику тыла Красной Армии А. В. Хрулеву. Андрей Васильевич согласился с предложением маршала:

— Пусть Анисимов сдает дела Шебунину, а сам вылетает на Сталинградский фронт. Там примет тыловое хозяйство…

Мой старый хороший друг Петр Николаевич Анисимов был опытным тыловым работником. До войны он руководил интендантством Дальневосточного особого округа. Волевой, уравновешенный, до тонкостей изучивший механику армейского снабжения, он сочетал в себе качества, необходимые руководителю на этом нелегком посту. В управлении тыла Красной Армии Анисимов был на самом лучшем счету.

Когда я пришел от Буденного к Анисимову, он еще не знал о перестановке, которая была предпринята по инициативе командования фронта. Мы обнялись, расцеловались, и Анисимов сразу спросил:

— Знаешь, куда тебя назначили?

— Да, — отвечаю, — только что получил назначение.

— Так вот, Александр Иванович, тебе нужно немедленно отправляться на Сталинградский фронт. Мне звонили из Москвы…

— Лететь-то придется тебе, Петр Николаевич, а я остаюсь здесь. Ты уж не обижайся, дорогой. Велено дела у тебя принимать…

— Как так? — удивился Анисимов. — Приказ отменен, что ли?

Я объяснил, как все произошло. Петр Николаевич не поверил, пошел к Буденному. Вернулся явно расстроенный.

Я сочувствовал другу, понимал его состояние, хотя он уезжал на такую же должность, причем на фронт не менее важный в боевом отношении, чем Северо-Кавказский. Само назначение туда говорило о большом доверии к Анисимову руководства Красной Армии и Ставки. И все же ему было обидно, что решение о перестановке было принято заочно, без его согласия. В ту минуту я здорово ругал себя, что принял предложение маршала, не переговорив предварительно с Петром Николаевичем.

Обстоятельно познакомив меня с тыловым хозяйством фронта, Анисимов уже на следующий день выехал кружным путем через Тбилиси, Баку и Астрахань к месту нового назначения: напрямую из Краснодара в Сталинград транспортные самолеты уже не курсировали.

Как только я принял у П. Н. Анисимова тыл Северо-Кавказского фронта, мы приступили к решению самых неотложных задач. В первую очередь нужно было навести порядок на коммуникациях. Все железные дороги Северного Кавказа, от Краснодара до Минеральных Вод, были забиты эшелонами с грузами. По обеим колеям движение шло только в сторону Кавказа и Закавказья. Обдумав с начальником ВОСО генералом П. И. Румянцевым, с чего начать, мы решили сперва расчистить пути до створа двух магистралей Кропоткин — Армавир, так как к этим городам уже рвались танковые части врага, а там находилось много поездов с боеприпасами и ранеными. Затем предстояло «расшить» железнодорожную линию на Минеральные Воды.

В конце июля 1942 года положение на нашем фронте продолжало оставаться тяжелым. Враг лез напролом, не считаясь с огромными потерями, стремясь любой ценой пробиться на Кавказ. Его авиация господствовала в воздухе и очень затрудняла нам работу по налаживанию транспортного сообщения. Много возни было с исправлением поврежденных путей. Стоило нам заменить рельсы и шпалы новыми, как тут же налетали немецкие бомбардировщики, и все требовалось делать сначала.

Мне и генералу Румянцеву приходилось много ездить, занимаясь «расшивкой» узких мест на железных дорогах. В Армавире, где в эту пору размещалось управление тыла Северо-Кавказского фронта, мы почти не бывали. Однажды, в первых числах августа, когда мы вернулись из очередной поездки, город подвергся особенно ожесточенной бомбежке. Возникло много пожаров, прервалась телефонная связь между штабом тыла и оперативным штабом фронта, который находился в двадцати шести километрах севернее Армавира, в совхозе.

Вскоре пронесся слух, будто возле этого совхоза появились немецкие танки. Я сначала не поверил — ведь там вместе с оперативной группой штаба находился командующий фронтом. Связь с оперативной группой штаба по-прежнему отсутствовала. Нужно было срочно принимать решение, и я приказал погрузить людей, а также управленческое имущество на автомашины и двигаться к станице Белореченской, на нашу запасную базу. А сам с начальником штаба тыла, двумя автоматчиками и шофером помчался на легковом ЗИСе в совхоз, чтобы узнать, что там случилось. В пути мы повстречали члена Военного совета фронта адмирала И. С. Исакова. Он ехал в Белореченскую, но не был в курсе последних событий.

Уже подъезжая к совхозу, мы остановили на шоссе пожилого мужчину, который рассказал, что видел за пригорком, у речки, немецкие танки. В нашем штабе, по его словам, никого не осталось. Самое высокое начальство улетело на самолетах У-2, а остальные отбыли на машинах.

Ехать дальше, чтобы убедиться, правду ли говорит местный житель, было безрассудно: совхозные дома и постройки лежали примерно в двух километрах. Оттуда, безусловно, хорошо просматривались поле, шоссе и одинокий ЗИС.

Поразмыслив, мы с начальником штаба решили, что прежде всего следует разыскать Буденного и его оперативную группу. Они, по всей видимости, передислоцировались в Белореченскую. Мы повернули туда же.

Едва отъехали от совхоза, нашему взору предстала картина, поразившая и даже немного напугавшая нас. В стороне от шоссе, на огромном массиве убранного пшеничного поля стояли немецкие танки. К ним подходили другие и строились в ряды, как на параде. Слышался непрерывный гул сильных моторов. Поле лежало чуть ниже шоссе и простиралось до самого горизонта. Стоял солнечный августовский день, и видимость была отличная. Свернув с дороги, шофер укрыл машину в придорожной лесозащитной полосе. Немецкие танкисты, занятые своим делом, не замечали нас. А мы, притаившись за стволами старых тополей, наблюдали за их непонятными маневрами.

Около двухсот танков, построившись в каре, образовали на ровном поле большой правильный прямоугольник и замерли. Через четверть часа в середину этого прямоугольника, как на естественный аэродром, один за другим стали садиться грузовые «юнкерсы». Люди в комбинезонах потащили от них к танкам толстые шланги. Стало понятно: самолеты привезли горючее. Перекачка его в танковые баки производилась очень быстро. Опорожнившись, самолеты взлетали, освобождая место следующим. Заправка шла без задержек, как на конвейере. Эти «юнкерсы», очевидно, были специально приспособлены для посадки на мягком грунте.

Такой метод заправки танков мы видели впервые (впоследствии я использовал этот опыт во время сражения под Сталинградом).

Понаблюдав немного за этим зрелищем, мы поспешили дальше. Нужно было скорее добраться до штаба. Теперь уже было совершенно очевидным, что фронт прорван на широком участке. Вскоре нам стали встречаться арьергарды отходящих по направлению к Майкопу частей. Расспросив командиров, мы немного сориентировались в обстановке. Оказалось, что передовые подразделения, сдерживая натиск противника, уже переходят на другой берег Кубани. Мы свернули к переправе, чтобы посмотреть, как там идут дела. Боевые части переправлялись довольно организованно, но почему-то никто не пытался закрепиться на левом берегу. Не найдя поблизости строевых командиров и не тратя времени на поиски, мы с начальником штаба своей властью остановили стрелковый батальон и дивизион артиллерии и приказали командирам батарей и рот занять оборонительные позиции. Таким образом, переправа оказалась прикрытой на тот случай, если бы гитлеровцы вздумали форсировать Кубань с ходу.

В станицу Белореченскую мы благополучно добрались в тот же день. Здесь я получил более полную информацию об обстановке, сложившейся на нашем фронте. Накопив силы, противник начал новый этап наступления. Используя большое превосходство в танках и авиации, он оттеснил наши дивизии за Кубань, а затем прорвал фронт в двух местах. Один удар враг наносил из района Армавира на Майкоп — Туапсе, другой — на противоположном фланге Северо-Кавказского фронта, в направлении Краснодара и Новороссийска. Синие, сходящиеся под углом стрелы на штабных картах указывали цель и намерения гитлеровцев. Глубокими, рассекающими ударами они, очевидно, рассчитывали отрезать нашим частям пути отхода, а затем окружить их и уничтожить в районе Новороссийска — Краснодара — Туапсе. Если бы немцам удалось осуществить этот замысел, для них открывался выход на Кавказ вдоль побережья Черного моря.

Понимая серьезность нависшей угрозы, Ставка Верховного Главнокомандования приказала командованию Северо-Кавказского фронта сосредоточить все силы на обороне этих главных участков. В первой половине августа на майкопском и новороссийском направлениях разгорелись жестокие бои. Темп немецкого наступления заметно снизился. Наши дивизии, отходя от рубежа к рубежу, оказывали врагу упорное сопротивление, наносили ему большие потери. Невзирая на это, противник продолжал бешено атаковать. Он овладел Краснодаром, Майкопом, рвался к Новороссийску.

Чтобы ликвидировать возникшую опасность окружения, командование фронта решило сократить линию обороны. Получив одобрение Ставки, оно отвело войска к предгорьям Главного Кавказского хребта. Это позволило более надежно прикрыть туапсинское и новороссийское направления. 17 августа немецкое наступление на этих рубежах было остановлено. Таким образом, рухнули планы гитлеровского командования, рассчитанные на окружение и разгром советских войск на подступах к Северному Кавказу.

В этот период чрезвычайно осложнилась работа тыловых организаций фронта. И не удивительно: враг почти прижал нас к морю. На Главный Кавказский хребет отходили четыре армии. Правда, они были обескровлены непрерывными тяжелыми боями и не имели полного состава, но все же это была огромная масса войск! А за спиной у них оставалась только узкая полоса приморья от Новороссийска до Адлера. Далее, смыкаясь с нашим правым флангом, оборону держали соединения Закавказского фронта.

В дальнейшем, учтя сложившуюся обстановку, Ставка произвела определенные изменения. Северо-Кавказский фронт, оказавшийся разорванным надвое и прижатым к юрам, фактически уже не отвечал своему назначению и наименованию и был упразднен. Из него образовали Черноморскую группу войск[4], подчинив ее Закавказскому фронту, штаб которого находился в Тбилиси.

В составе нашей Черноморской группы остались 47, 56 и 18-я армии. С 1 сентября 1942 года командование группой принял генерал-лейтенант Я. Т. Черевиченко. Я остался начальником тыла, а начальником штаба тыла был назначен генерал-лейтенант А. М. Крупников. Однако все эти перемены произошли несколько позже, когда войска на нашем участке фронта уже закрепились на перевалах Кавказского хребта.

С первыми большими трудностями в специфических горных условиях тыловые службы столкнулись еще в начале августа, когда понадобилось эвакуировать базы снабжения из Майкопа и Белореченской. Несмотря на непрерывные бомбежки, нам удалось наладить движение и отправку грузов в Закавказье по единственному железнодорожному пути Майкоп — Туапсе — Адлер. Мы старались отправить по этой ветке как можно больше запасов снаряжения и продовольствия для войск, так как знали, что дороги на перевалах и в ущельях слишком узки и малопригодны для прохождения громоздких обозов. И нам удалось переправить по железной дороге на побережье основные фронтовые склады.

Некоторое количество грузов пришлось транспортировать на автомашинах и лошадях. Путь из Майкопа на Туапсе лежал через высокие горы и глубокие ущелья Кавказского хребта. Грунтовая дорога вилась по кручам, а на отдельных участках становилась такой узкой, что по ней не могли разъехаться встречные машины. Как только к Туапсе потекла главная масса войск и обозов, на дороге все чаще стали возникать заторы. Нужно было, не медля, принять действенные меры.

За состояние безрельсовых коммуникаций в прифронтовой полосе отвечал у нас начальник автодорожного управления полковник Николай Васильевич Страхов, опытный, хорошо подготовленный специалист, ныне генерал-лейтенант инженерной службы. Страхов приказал начальнику дороги Майкоп — Туапсе в кратчайший срок организовать непрерывное движение через перевалы Кавказского хребта и отремонтировать разбитые участки дороги. Тот послал выполнять поручение специалиста дорожника с ротой бойцов, но сделать они ничего не смогли.

На следующий день выяснилось, что заторов и пробок в узких местах стало еще больше. Дорога Майкоп — Туапсе оказалась совершенно забитой войсками, штабными эшелонами, различным транспортом и толпами беженцев. Всякое движение по ней прекратилось. Положение создалось критическое. Нельзя было терять ни минуты. Вместе со Страховым я выехал на трассу Майкоп — Туапсе, захватив с собой роту пограничников для наведения порядка. В пути мы повсюду расклеивали специальный приказ. В нем указывался строгий график движения по дороге: ночью пропускался только автотранспорт, все остальное отступало к обочине; с шести утра до шести вечера автомашины останавливались, а на дорогу вступали тракторы, повозки, воинские части и уходящее население; с наступлением темноты роли снова менялись. В течение пяти дней движение должно было осуществляться только в одну сторону — на Туапсе. Мы могли себе это позволить: наши передовые соединения еще дрались у Майкопа. Они были обеспечены боеприпасами и продовольствием и в их подвозе со стороны Туапсе пока не нуждались.

Навести порядок на забитой людьми и техникой дороге было не так-то просто, но за двое суток мы с начальником автодорожного управления добились многого. Всю неисправную технику и поломавшиеся повозки сбросили в ущелья, расчистив путь через Главный Кавказский хребет. Тронулись и пошли, уже больше не останавливаясь, нескончаемые колонны от Майкопа до Туапсе. Расставленные на трассе регулировщики днем и ночью следили за тем, чтобы не образовывались пробки.

В период организации тыловой работы в горных условиях Кавказа именно пути сообщения стали для нас тем камнем преткновения, над которым пришлось изрядно попотеть, чтобы сдвинуть его с места. С камнем мы столкнулись не в переносном, образном смысле слова, а в его прямом значении: дороги приходилось прокладывать через скалы и высокие горы. Если бы мы не занялись этим в первую очередь, бросив сюда все строительные и саперные части, то не смогли бы в течение довольно длительной обороны оперативно питать войска боеприпасами и продовольствием на стесненных коммуникациях в полосе фронта Черноморской группы.

Грунтовое шоссе от Туапсе к горным перевалам, на которых занимали позиции наши войска, не могло обеспечить их снабжение в полной мере. Решено было прокладывать новую дорогу от железнодорожной станции Ходыженской к Алексеевской на Черноморском побережье. Здесь работало огромное количество людей — две дивизии. Трасса оказалась очень трудной. Главным был фактор времени. Чтобы предельно сократить сроки, трассу вели по ущельям и руслам пересохших речушек. Эту дорогу с великим трудом удалось пробить за сорок пять дней.

Кроме того, было выполнено еще одно большое строительство: проложено 60 километров железнодорожных путей между Сухуми и Адлером, имевших исключительно важное значение. Дело в том, что на побережье существовал разрыв между Закавказской железной дорогой, что вела к Баку, и той частью магистрали, которая шла на Туапсе, а затем на Майкоп. Снабжение Черноморской группы всем необходимым обеспечивалось только через Закавказье и Баку. Соединив рельсовым путем Сухуми и Адлер, мы смогли бы подвозить грузы по железной дороге почти к самым позициям своих войск, а не заниматься в Сухуми перевалкой грузов из вагонов на автотранспорт, в котором, кстати сказать, испытывали острую нужду.

Изыскания на участке Адлер — Сухуми проводились еще до войны, кое-где были построены каменно-бетонные основания мостов, проложены трубы для водостоков, укреплены берега речек. Трудность заключалась в том, что в Новом Афоне и некоторых других местах на этой трассе к морю вплотную подступали мощные скалы, у подножия которых змейкой вилось грунтовое шоссе. В скалах предстояло пробивать довольно длинные туннели. Работа в общей сложности заняла бы год. О таком сроке, конечно, не могло быть и речи. Дорога нужна была сейчас, немедленно.

Для разработки рекомендаций по ускорению строительства была создана спецкомиссия, в которую вошли заместитель наркома путей сообщения В. П. Калабухов, начальник фронтового ВОСО Румянцев и инженеры-специалисты. Комиссия пришла к выводу, что работы можно выполнить за шесть месяцев.

Такой срок тоже не устраивал командование, а потому мы в управлении тыла решили взять дело в свои руки. После всех прикидок мы взяли за основу план, предложенный железнодорожным мастером Иваном Григорьевичем Разумовым. К рекомендациям спецкомиссии были сделаны следующие поправки: лес для строительства не подвозить, а брать на месте; бетонные мосты заменить деревянными — временными; туннели не пробивать, а прокладывать рельсы по берегу, огибая скалы; привлечь к работе как можно больше войск. По нашим расчетам, на строительство требовалось два-три месяца. Это предложение и было принято. Расчеты оказались верными. Работы велись круглосуточно. Железная дорога между Сухуми и Адлером была проложена за два месяца!

Перевод тыловых служб на прибрежные коммуникации начался еще в первых числах августа. Здесь, на узкой полосе земли, тянувшейся вдоль моря, сосредоточились базы снабжения всех трех армий[5] Черноморской группы войск. Наши части держали оборону на перевалах и в ущельях Главного Кавказского хребта, а глубина их тылов от линии фронта до моря составляла от 40 до 2 километров (у Туапсе). Перевозки осуществлялись по железной и грунтовой дорогам Новороссийск — Туапсе — Сочи — Адлер — Сухуми. В Сухуми располагалась и наша центральная база.

Осенью сорок второго года снабжение армий Закавказского фронта, в первую очередь Черноморской группы войск, целиком переключилось на коммуникации, проходившие через Баку на восток и далее в Среднюю Азию. Прежде чем попасть к нам, продовольствие, боеприпасы и прочие грузы совершали очень долгий путь. Маршрут был такой: Ташкент — Красноводск, затем пароходами по Каспийскому морю, перевалка в Баку, а оттуда опять по железной дороге через Тбилиси на нашу тыловую базу в Сухуми. Дороги, естественно, испытывали при этом предельное напряжение, грузы двигались медленно.

Аппарату тыла работать в столь сложных условиях было неимоверно трудно. Меньше всего забот доставляла нам авиация, поскольку все самолеты располагались на нескольких аэродромах в прибрежной полосе. Подвоз всего необходимого для них нетрудно было обеспечить по грунтовым шоссе. А вот снабжение сухопутных частей — пехоты и артиллерии — требовало больших усилий. Войска занимали позиции высоко в горах, куда и пешком добраться было не просто. Однако хозяйственникам хочешь не хочешь приходилось изыскивать всякие способы, чтобы доставить в горы не только боеприпасы и пищу, но и воду, которой не хватало во многих местах. Кроме того, огромную массу людей пришлось переодеть в теплое обмундирование. С приближением осени на высоких перевалах стало холодно, часто выпадал снег, хотя внизу, на берегу моря, было еще жарко.

Необычные условия работы потребовали от армейских снабженцев большой изворотливости и практической сметки. Можно сказать, что тыловики прошли здесь хорошую школу. Запасами продовольствия, правда, мы в общем-то были обеспечены благодаря мерам, предпринятым ранее. Еще в то время, когда войска отходили за Дон, а немцы перерезали наши коммуникации к Волге и Сталинграду, мы двинули все фронтовые склады на Кавказ, главным образом по железной дороге на Туапсе и Сочи. Такая предусмотрительность позволила накопить определенное количество продовольственных запасов на побережье Черного моря. Три-четыре месяца мы кормили войска, не ведая особых забот. Удалось использовать даже ту свинину, которую когда-то при отходе заготавливали в Виннице. Открыв вагоны, прибывшие в Туапсе, мы обнаружили, что, несмотря на жаркое лето, часть хорошо просоленной свинины сохранилась. Мясо пустили на армейские кухни.

Очень помогли нам в обеспечении войск мясом руководители Краснодарского края, передавшие в наше распоряжение стада, которые паслись на высокогорных пастбищах.

Хлебом войска снабжались в разное время по-разному: то у нас имелись полные закрома, то приходилось выдавать лишь часть дневной нормы. Объяснялось это перебоями в подвозе муки. Дороги были плохи и слишком перегружены, автотранспорта не хватало. Попробовали возить муку морем, однако и этот путь оказался малонадежным.

Перебои с хлебом кончились, как только мы ввели в действие рельсовый путь между Сухуми и Адлером. А пока дорога еще строилась, главным организатором этого жизненно важного дела являлся начальник продовольственного управления генерал-майор Л. М. Кара-Мурза. Этот энергичный, смекалистый человек, большой любитель спорта, можно сказать, дневал и ночевал в горах. Подняв на ноги весь фронтовой аппарат хозяйственников, Кара-Мурза с его помощью наладил в очень сложных условиях питание войсковых частей на передовых позициях. Инициативно работал также руководитель военторга подполковник Александр Иванович Струев, ныне министр торговли СССР. Те, кто знали его в ту пору, ценили в нем добросовестность, честность, заразительную жизнерадостность. Работники военторга придумали остроумный способ подачи пищи в горы для командного состава. Термосы с горячей едой они переправляли по системе блоков и тросов, которую использовали санитары для транспортировки раненых. Благодаря таким системам можно было поднимать и спускать легкие грузы с самых высоких перевалов или переносить их через ущелья.

Работа санитаров была, безусловно, наиболее ответственной. Ведь они имели дело с людьми, жизнь которых, нередко зависела от очень бережной и быстрой доставки в госпиталь. Вынести тяжелораненого и на ровном поле стоит немалых трудов, а здесь были горы. Условия ни с чем не сравнимые. Мы иной раз поражались отваге и терпению наших санитаров. На какие только ухищрения они не пускались! Изготавливали специальные волокуши и подвесные люльки, спускали раненых на тросах и блоках, приспосабливали на спинах попарно поставленных осликов нечто вроде гамаков, в которые укладывали раненых.

Вообще ослики сослужили нам в эту трудную пору неоценимую службу. Эти сильные животные, способные взбираться на любые кручи по самой узкой тропе, отлично заменили лошадей. В каждой армии были созданы транспортные роты, а всего в горах Кавказа работало три тысячи осликов, и они нас крепко выручили.

Постепенно мы приспособились к непривычным горным условиям. Тыловые службы сумели перестроиться, наладить связи и неплохо снабжали фронт всем необходимым. На Кавказе наши командиры и политработники получили хорошую закалку, приобрели навыки организации армейского тыла в специфической обстановке. Этот опыт оказался очень полезным впоследствии, когда советским войскам пришлось преодолевать горные преграды в Болгарии, Югославии, Румынии и в Австрии.

Новое назначение

На Кавказе я работал сравнительно недолго. Настал день, когда пришлось расставаться с хорошими боевыми товарищами, с которыми пережил горечь и тяготы первого, трудного года войны. 30 сентября 1942 года я получил телеграмму от начальника тыла Красной Армии А. В. Хрулева с указанием передать дела начальнику штаба тыла Черноморской группы войск генералу Кирпичникову, а самому прибыть в Москву.

Лететь в Москву можно было только кружным путем, огибая Кавказ и Волгу с востока. В самолете оказалось 19 человек, среди них было шесть генералов.

Я устроился в левом кресле у иллюминатора, ближе к крылу. Рядом сидел бортмеханик, с которым мы о чем-то беседовали. Когда под нами проплыл сказочно-красивый скалистый пейзаж Клухорского перевала, я снова взглянул в иллюминатор и вдруг увидел на левом крыле косую струю золотистого пламени. Присмотревшись, понял: да, огонь. Молча дотронувшись до руки бортмеханика, я указал на крыло. Едва взглянув на струящееся пламя, мой сосед тотчас скрылся в кабине пилотов.

Мы подходили к Гори. Погода стояла ясная, внизу уже виднелись городские постройки, сады, убранные кукурузные поля. Командир корабля, выключив левый мотор, стал маневрировать, пытаясь сбить пламя. Когда до земли оставалось около тысячи метров, пламя исчезло. Самолет благополучно приземлился на убранное кукурузное поле возле Гори.

Причиной чуть было не возникшей аварии являлась небрежно затянутая контргайка бензопровода. Наше счастье, что огонь вспыхнул после того, как миновали высокий Клухорский перевал, иначе дело было бы худо. Устранение неисправности заняло немного времени. К вечеру мы прилетели в Тбилиси.

После тщательного обследования самолета на аэродроме экипаж получил разрешение продолжать путь. Было предложено лететь по маршруту Тбилиси — Баку — Красноводск — Гурьев — Энгельс — Москва. В это время немцы уже подошли к Сталинграду, и полет через Астрахань вдоль Волги был сопряжен с риском из-за большой активности истребительной авиации врага. Избранная нами трасса была более безопасной.

На третий день пути прибыли в Москву и сели на Центральном аэродроме.

Я отсутствовал в Москве длительное время. И хотя был наслышан о минувшей тяжелой осаде сорок первого года, вид столицы поразил меня. Куда девались ее оживленная суета и безмятежность? Город, ощетинившийся противотанковыми стальными ежами и бетонными надолбами, перегородившими шоссейные магистрали на окраинах, выглядел суровым, нахмуренным.

Начальник тыла Красной Армии генерал армии Андрей Васильевич Хрулев принял меня радушно, однако спервоначалу ни словом не обмолвился, зачем вызвал. Расспрашивал о положении в Черноморской группе войск, допытывался, сумеют ли, по моему мнению, наши армии сдержать противника на рубежах Кавказского хребта и в чем особенно остро нуждаются тыловые организации фронта. Отвечая на мои вопросы, он рассказал, как обстоят дела под Сталинградом, где сражение уже достигло высокого накала.

Я хорошо знал Хрулева: служил под его началом в течение всей Великой Отечественной войны и несколько лет после нее. На мой взгляд, это был прекрасный армейский организатор. В молодости, до революции, Андрей Васильевич работал ювелиром. Потом жизнь окунула его в огненную купель первой империалистической, а затем гражданской войны. Пришло время — и партия доверила Хрулеву большой, ответственный пост начальника тыла Красной Армии. Здесь-то и развернулись его незаурядные организаторские способности. Андрей Васильевич подобрал и сколотил прекрасный аппарат армейских специалистов-хозяйственников, вместе с которыми нес трудную ношу по организации обслуживания огромного фронта, протянувшегося от Баренцева до Черного моря. И если учитывать сложность этой работы, то можно прямо сказать, что тыл Красной Армии успешно справился с ней.

Сидя в кресле перед письменным столом, я с интересом слушал Андрея Васильевича. Новостей было много. Естественно, что касались они главным образом снабжения войск.

Хрулев держался просто и непринужденно. Плотный блондин невысокого роста, он был от природы очень горячим, веселым, дружелюбным человеком и никогда не пытался подчеркнуть свое высокое служебное положение.

Размашисто жестикулируя, Андрей Васильевич спорым шажком ходил по просторному кабинету, возвращался к столу, к большой карте на стене и опять принимался ходить. Карандаш в его руке все чаще замирал у глубокого изгиба линии фронта в районе Сталинграда. Из сдержанных пояснений Хрулева я сделал вывод, что на этом участке, по-видимому, следует ожидать каких-то больших перемен.

Мы беседовали минут двадцать. Потом Хрулев внезапно говорит:

— Кстати, Александр Иванович. Тебе придется объяснение писать по одному делу. В Тацинской, при отступлении, по твоему приказу сожгли фронтовые склады. Военная прокуратура интересуется, законно ли это было сделано.

«Вот оно что, — подумал я. — Вот, значит, зачем меня вызвали в Москву!»

— Склады сожжены не по моему указанию, а согласно решению Военного совета фронта…

— Ладно, — сказал после долгой паузы Андрей Васильевич. — К прокурору ты все же зайди, а там будет видно…

К прокурору я не пошел, а решил позвонить А. И. Микояну, который по линии ЦК партии контролировал работу тыла Красной Армии. Анастас Иванович в тот же день принял меня в своем кремлевском кабинете. Я рассказал все.

— Напрасно волнуетесь, — сказал Микоян. — Мы вызвали вас не по этому делу, а для того, чтобы назначить начальником тыла нового, Юго-Западного фронта, который сейчас создается. Об этом решении я сообщу Андрею Васильевичу Хрулеву. У него получите необходимые указания. А с прокуратурой свяжусь сам. Идите к товарищу Хрулеву и поскорее отправляйтесь на фронт.

Перед отъездом я еще дважды побывал у А. В. Хрулева и получил много ценных советов. По его рекомендации обошел всех руководителей тыловых служб Наркомата обороны. Побеседовав с этими командирами, я еще раз убедился, что начальник тыла Красной Армии подобрал себе толковых помощников и аппарат управления работает, как хорошо отлаженный механизм. Во главе штаба тыла Красной Армии стоял тогда М. П. Миловский, опытнейший армейский хозяйственник. Он познакомил меня с задачами, которые ставились перед новым. Юго-Западным фронтом, создаваемым по приказу Ставки из части войск Донского фронта и резервных соединений. От Миловского я узнал, что комплектование фронтового управления только началось и на место выехала лишь часть аппарата. Мне предстояло прибыть в станицу Ново-Анненскую Сталинградской области и представиться там начальнику штаба Юго-Западного фронта генерал-майору Г. Д. Стельмаху.

Никаких других дел в столице у меня не было. Семейных забот — также. Жена находилась в эвакуации в Новосибирске, детей мы тогда не имели. Мне выделили новенькую эмку, дали шофера, и мы с адъютантом майором Розановым двинулись в путь. Стоял конец октября, дорогу уже подморозило, но снег едва прикрывал землю. Автомобиль быстро мчался и по шоссе, и по затвердевшим деревенским проселкам. На второй или третий день мы благополучно добрались до большой степной станицы Ново-Анненской.

На направлении главного удара

В начале ноября управление Юго-Западного фронта было сформировано полностью. Прибыл командующий генерал-лейтенант Н. Ф. Ватутин. Штаб фронта и оперативный отдел штаба тыла были переведены в город Калач Воронежской области, а управление тыла и его штаб остались в Ново-Анненской. Базы и склады снабжения мы развернули в самой станице и по рокадным железным дорогам.

С приездом командующего фронтом наступило изменение и в моей судьбе. Ватутин привез на должность начальника тыла генерала Н. А. Кузнецова, своего старого товарища, который до войны возглавлял в Генеральном штабе Красной Армии оперативное управление тыла.

Таким образом, у командующего Юго-Западным фронтом оказалось два начальника тыла. Очевидно, уже после моего отъезда из Москвы произошла какая-то неувязка. Я понял это из разговора с генералом Ватутиным. Вызвав меня, он сказал:

— Хрулев просил меня отправить вас, товарищ Шебунин, начальником тыла на Брянский фронт. Я вас не знаю, но Микоян и Хрулев о вас хорошего мнения, и я, признаться, боюсь прогадать, если отпущу вас. Вы имеете годовой опыт работы на фронте, руководили тылом в период тяжелого отступления… У нашего фронта большие задачи — фронт, как вы знаете, будет ударным. Мне нужны хорошие помощники, поэтому очень прошу вас остаться на пару месяцев заместителем у Кузнецова. Как только мы добьемся успеха, я вас отпущу, если пожелаете. Ну как, согласны?

Искренность и прямота Ватутина мне понравились, да и обижаться в той ситуации было нелепо. Я согласился, и командующий предложил мне возглавить оперативную группу тыла при штабе нашего фронта в Калаче Воронежском.

Ватутин в общих чертах познакомил меня с боевыми задачами, которые предстояло решать Юго-Западному фронту по окружению немецко-фашистских войск в районе Сталинграда. Командование в то время как раз готовило свои предложения для Ставки, исходя из общего замысла планируемой операции, который позднее был изложен советскими военными исследователями следующим образом: «Контрнаступление мыслилось как стратегическая операция трех фронтов: Юго-Западного, Донского и Сталинградского. Оно развертывалось одновременно на 400-километровом фронте. Советские войска брали в клещи силы противника на территории радиусом около 100 километров. При этом создавалось одновременно два фронта окружения — внутренний и внешний.

Советским войскам предстояло прорвать оборону врага, разгромить его войска южнее Серафимовича, а также западнее Сарпинских озер и затем, наступая по сходящимся направлениям, выйти в район Калач-Советский, окружить и уничтожить всю прорвавшуюся в междуречье Дона и Волги ударную группировку. Разгром здесь основных сил немецко-фашистских войск создавал условия для развертывания общего наступления Красной Армии на всем советско-германском фронте.

По плану контрнаступления советские войска, прорывая оборону на флангах ударной группировки противника, выходили кратчайшими путями в ее тыл и тем самым отрезали ее от основных баз снабжения и значительной части резервов…»[6]

По утвержденному плану Юго-Западный и Донской фронты переходили в наступление 19 ноября, а Сталинградский — 20 ноября. Мы и войска соседа — Донского фронта под командованием генерал-лейтенанта К. К. Рокоссовского сообща наносили с севера один из главных ударов по вражеской группировке.

Войска нашего фронта в составе 1-й гвардейской, 5-й танковой и 21-й армий развернулись на рубеже Верхний Мамон — Клетская протяженностью свыше двухсот пятидесяти километров. В своей директиве от 8 ноября генерал Ватутин поставил ударным соединениям задачу прорвать в районах Серафимовича и Клетской оборону гитлеровцев и разгромить их на участке Рыбный — Клетская; развивая далее наступление на Перелазовский — Калач-на-Дону, разгромить здесь оперативные резервы врага, выйти во фланг и на коммуникации его группировки под Сталинградом и совместно с войсками Сталинградского фронта окружить ее.

На оперативную группу тыла, которую возглавлял я, возлагалось снабжение ударной подвижной группировки, сосредоточенной для прорыва фронта. В нее входило несколько танковых соединений и стрелковых дивизий. Главной и самой трудной заботой было обеспечить подвоз боеприпасов и топлива танковым корпусам, которым предстояло развивать наступление в глубине обороны врага.

Времени у нас оставалось мало. Наступление, как уже сказано, намечалось на 19 ноября. Пришлось составить жесткий график подготовки. За исполнение каждого мероприятия отвечали персонально начальники соответствующих тыловых управлений и служб. Особо строгий контроль был установлен за использованием всего механического и гужевого транспорта на подвозе снарядов и горючего к передовым позициям.

Не могу не отдать должное тылу Красной Армии. Выполняя указания Ставки, он старался всемерно обеспечить Юго-Западный фронт материально-техническими средствами. В Ново-Анненскую начали переброску двух новых автомобильных полков из резерва. Несмотря на то что они были укомплектованы машинами старого образца — маломощными полуторками, это было солидное подкрепления для фронтового хозяйства. Однако погода испортила нам все дело. Мороз достиг 30 градусов, непрерывно мела пурга. Степные дороги так заносило снегом, что расчистить их не было никаких сил. Колонны автомашин с грузами застревали все чаще и наконец совсем стали не в силах пробиться через наметенные сугробы. Положение создалось катастрофическое: войскам вот-вот наступать, а у них нет в достатке горючего и снарядов. Что делать, на чем возить грузы по этой проклятой бездорожной равнине?

Изрядно поломав голову в поисках выхода, работники оперативной группы тыла решили попытаться возить топливо и боеприпасы на деревенских волах. Этим спокойным могучим животным нипочем морозы и снежная буря. Привычные к степной непогоде, они чутьем угадывают дорогу.

В станицах прифронтовой полосы волов оказалось великое множество. Разослав уполномоченных по колхозам, мы собрали около двух тысяч голов скота в придонских районах. Местные жители впрягают волов попарно, используя на вспашке полей или перевозке тяжестей. А на санях эти быки способны тянуть до тонны груза. У нас была почти тысяча пар волов. Значит, мы имели возможность транспортировать сразу тысячу тонн различных грузов. Именно это выручило наших снабженцев. Все быки были поставлены на перевозку горючего и снарядов. Двигались они медленно, зато обязательно доставляли поклажу в назначенное место и нигде не застревали. В отличие от автотранспорта волы не требовали особых забот. Каждую пару сопровождали девушки-погонщицы, присланные нам в помощь из окрестных станиц.

А на исходных рубежах продолжали тем временем накапливаться войска. Командование производило перегруппировку сил, принимало свежие подкрепления, выделенные Ставкой из стратегического резерва. К передовым позициям через заснеженную степь походным порядком двигались нескончаемые колонны: на марше находились дивизии и корпуса. Следом за ними тыловые службы тащили всеми доступными способами — тракторами, танками, волами и лошадьми — необходимые запасы снаряжения: столько-то боекомплектов на каждое орудие, столько-то топлива на машину. Снаряды складывали прямо на огневых позициях батарей, чтобы их можно было сразу забрать с собой, когда войска прорвут фронт и двинутся в глубину вражеской обороны.

Лютая вьюга, переметавшая степные дороги, тормозила не только подвоз боеприпасов и горючего, но и затрудняла подчас организацию питания войск на марше. Вот один из примеров. В тыловом подвозе 1-й гвардейской армии имелось всего 30 грузовых автомашин. Мало, конечно, однако и этот колесный транспорт при хороших дорогах можно было употребить с большой пользой. Но автомобили практически вышли из строя и простаивали, ожидая, пока окончится пурга.

В это время в 1-ю гвардейскую армию вливалось свежее пополнение. На железнодорожной станции в Ново-Анненской выгрузился 4-й гвардейский стрелковый корпус, которым командовал генерал-майор Н. А. Гаген. Солдаты были одеты на славу: все в валенках, ватных брюках, белых дубленых полушубках и шапках-ушанках. Бравые, румяные, один к одному, как богатыри в сказке! Я невольно залюбовался.

Корпус походным маршем двинулся к фронту, чтобы развернуться на позициях юго-западнее Калача-Воронежского. Солдаты шагали споро, не обращая внимания на тридцатиградусный мороз и метель, — в таком теплом обмундировании им была нипочем любая вьюга! Головной полк я догнал на привале в одном из сел. Решил побеседовать с бойцами, спросил, хорошо ли кормят, каков был завтрак и где для них будет приготовлен обед. Гвардейцы дружно отвечают, что, мол, с этим делом все в порядке, позавтракали-де хорошо и обед будет вовремя. Но, гляжу, странно как-то усмехаются, переглядываются друг с другом. Спрашиваю напрямик:

— В чем дело, почему мнетесь? Плохо кормят, что ли?

Солдаты отводят глаза, молчат. Подходит ко мне замполит роты и говорит:

— Разрешите доложить, товарищ генерал?

— Слушаю.

— Бойцы сегодня не завтракали. Обозы где-то застряли из-за пурги. Сухих пайков пока не подвезли. А молчат потому, что не хотят подводить командиров…

«Молодцы ребята», — подумал я, но ничего не сказал, а стал разбираться, в чем дело. Оказалось, весь полк с утра ничего не ел. Автомашины с продуктами и кухни застряли километрах в двадцати. Подвезти пищу теперь можно было только часов через десять, если послать за кухнями тракторы или танки. За это время солдаты совсем изголодаются. Я предложил накормить людей в станице Владимирской, которая находилась неподалеку. Мы поехали туда с помощником командира полка по хозяйственной части и обо всем договорились в правлении колхоза. Станичники оказались гостеприимными: в каждой хате хозяева приготовили обед на десять бойцов. Благодаря этому станица сумела накормить целую дивизию, а управление тыла вскоре возместило хлеб и другие продукты, израсходованные жителями, из своих запасов.

Впоследствии, когда развернулось большое наступление и армейские кухни далеко отрывались от частей, а обозы с продовольствием застревали в пути, население не раз помогало нам кормить войска и даже военнопленных.

Контрнаступление советских войск под Сталинградом началось в точно назначенный срок. 19 ноября войска Юго-Западного и Донского фронтов одновременно атаковали вражеские позиции. Ударные группировки нашего фронта прорвали оборону стоявшей перед ними 3-й румынской армии на двух участках: в районе Серафимовича силами 5-й танковой армии под командованием генерал-лейтенанта П. Л. Романенко и у Клетской силами 21-й армии под командованием генерал-лейтенанта И. М. Чистякова. Сломив сопротивление противника, танковые корпуса быстро устремились на юг. Сражение развернулось на огромной территории в глубине вражеской обороны.

За одни только сутки ударные части Юго-Западного фронта прошли до тридцати и более километров и продолжали с боями продвигаться дальше. Главной заботой тыловых организаций было теперь поспеть за наступавшими танковыми соединениями, своевременно подвезти топливо и боеприпасы. Перебой в снабжении мог отразиться на темпе продвижения войск, что в свою очередь могло поставить под угрозу успех всей задуманной операции. Поэтому оперативная группа тыла по моему указанию с особым вниманием следила за подвозом горючего, снарядов и патронов авангардным частям. Причем продвижение грузов контролировали на всем пути, от складов до боевых позиций.

Дело шло более или менее ладно. И вдруг доносят: в таком-то месте танки остановились. Не успел я еще разобраться, в чем причина заминки, меня вызвали к командующему фронтом.

— Почему не обеспечили горючим двадцать шестой танковый корпус? — спрашивает Ватутин. — Корпус остановился по вине ваших снабженцев.

— Думаю, снабженцы здесь ни при чем. Танки этого корпуса были заправлены, как мне докладывали, вчера вечером. Корпус прошел километров двадцать, у них еще полные баки. Что случилось, мне пока непонятно. В корпусе — мой связной, он ничего не сообщал о горючем…

Ватутин пристально посмотрел на меня и негромко сказал:

— Командирам полагается контролировать своих связных… Можете идти.

С тревогой и недоумением покинул я кабинет командующего. Я был уверен, что дело не в горючем. Но ведь что-то произошло? То ли ввели в заблуждение Ватутина, то ли меня обманули мои подчиненные? Решил выяснить все сам, немедля. Махнул на аэродром, сел в У-2. Самолет шел низко. Заснеженная степь хорошо просматривалась до самого горизонта. Среди двигавшихся к фронту цепочек стрелковых полков, танков, санных обозов я разглядел множество воловьих упряжек, медленно тащивших железные бочки; рядом с ними шагали девушки-погонщицы. То был наш главный топливный конвейер. Быки шли безостановочно, как заведенные. Пара волов везла столько газойля, что его хватало на полную заправку двух Т-34. Белое поле параллельно пересекали из конца в конец черные пунктирные линии: это двигались навстречу друг другу две колонны саней. Одна — с дизельным топливом, а другая — с порожними бочками. Вид этого непрерывного живого конвейера еще раз подкрепил мою уверенность в том, что транспортировка горючего налажена нормально.

Облетев на У-2 все бригады 26-го корпуса, я убедился, что танки заправлены и топливные баки почти полны.

Только собрался в обратный путь, как в корпус прибыл сам командующий фронтом.

— Вы зачем здесь? — спросил меня Ватутин.

— Проверял на месте то, о чем вам докладывал.

— Ну и как?

— С горючим все в порядке, товарищ командующий. Вас ввели в заблуждение.

— Доложите, в чем дело, — повернулся Ватутин к командиру корпуса.

Тот смутился, начал говорить об отсутствии связи с бригадами.

— Сдавайте корпус заместителю и поезжайте в штаб фронта. — не дослушав, перебил его Ватутин. — Там решим, что с вами делать.

Командующий был очень зол, но говорил спокойно. Он вообще никогда не повышал голоса на подчиненных. Гнев его выдавали только глаза да лицо, как бы темневшее в минуту сильного волнения.

Новому командиру, принявшему корпус, Ватутин тут же поставил боевую задачу вести танки к станице Тацинской, овладеть ею и наступать дальше. А мне предложил возвратиться в штаб вместе с ним.

* * *

Прошло около месяца с начала нашего наступления. Армия генерал-фельдмаршала Паулюса была уже с 23 ноября полностью отсечена от основных немецко-фашистских войск. Стягивая петлю все туже, ее добивали в окружении армии Донского и Сталинградского фронтов.

В один из дней второй половины декабря я получил приказ Хрулева отправиться в распоряжение командующего Брянским фронтом на должность начальника тыла.

Вечером я сходил в баню, с наслаждением попарился и сразу лег спать. Утром намеревался зайти в штаб, попрощаться с Ватутиным, Кузнецовым и остальными товарищами.

Спал я очень крепко. Но часа в три ночи меня растолкал посыльный из штаба фронта: «Товарищ генерал, вас требует к себе командующий». Делать нечего — оделся, пошел.

В кабинете перед большой оперативной картой, прикрепленной к стене, сидели начальник штаба фронта генерал-майор С. П. Иванов, заменивший трагически погибшего генерал-майора Г. Д. Стельмаха, командующий фронтом генерал-полковник Н. Ф. Ватутин и член Военного совета генерал-лейтенант А. С. Желтов. В ту ночь я словно впервые увидел, как крепок и плечист Николай Федорович Ватутин, какое у него моложавое, волевое лицо, каким свежим он выглядит, несмотря на постоянное недосыпание.

Судя по всему, никто из троих еще не ложился: сообща подводили итоги боев за истекшие сутки. Я доложил командующему, что явился по его вызову. Ватутин прорвал беседу со своими помощниками:

— Уезжаешь на Брянский?

— Да, товарищ генерал. Сегодня должен выехать.

— А горючим всех обеспечил?

— Так точно, товарищ командующий. Сутки можете не беспокоиться, а потом опять подавать надо.

— Вот мы и решили не отпускать вас, оставить начальником тыла на нашем фронте.

Такого предложения я, признаться, никак не ожидал.

— А как же Кузнецов? — вырвалось у меня.

Ватутин ладонями крепко потер лицо, как бы снимая усталость, поднялся, медленно зашагал по комнате.

— Николай Александрович Кузнецов очень грамотный командир. Но по натуре он штабист, его призвание — кабинетная работа: все отлично распишет, продумает, доложит. Здесь он — король. А вот в оперативности вы сильнее. Сейчас, когда войска наступают, нужно отдать предпочтение оперативным качествам командира. Вот почему я и предлагаю вам пост начальника тыла фронта. Теперь согласны?

Приятно было услышать похвалу из уст такого сдержанного и требовательного человека, каким был Ватутин. Прельщало меня также предложение остаться на одном из решающих в тот момент участков советско-германского фронта. Я с удовольствием согласился.

— Вот и хорошо, — с удовлетворением произнес Ватутин. — Коль согласен, приступай, Александр Иванович, с семи утра к работе. Согласие Хрулева я уже получил. Можешь не беспокоиться. А с Кузнецовым мы обо всем договоримся.

Мне не потребовалось тратить время на прием дел у генерала Кузнецова — я и так уже хорошо знал тыловое хозяйство фронта и людей, которые занимались им. Поэтому, приняв аппарат управления, сразу занялся организацией оперативного снабжения, являвшейся важнейшей работой в условиях наступления. Фронт не стоял на месте, наши войска продолжали громить и гнать противника. В эту пору мы столкнулись с двумя вопросами, заниматься которыми прежде не приходилось: с обеспечением танковых соединений воздушным путем и с организацией питания большой массы военнопленных.

Танкисты 24-го корпуса под командованием генерал-майора В. М. Баданова, действовавшие в составе 1-й гвардейской армии, вырвались далеко вперед. В двадцатых числах декабря они вышли на коммуникации 8-й итальянской армии и начали громить ее тылы. Овладев станцией Тацинская, танкисты перерезали важнейшую для врага железнодорожную линию Лихая — Сталинград. Благодаря внезапному удару был захвачен расположенный в этом районе аэродром; находившиеся на нем 350 самолетов противника даже не успели подняться в воздух.

Станция Тацинская являлась «ахиллесовой пятой» врага. Как только корпус Баданова овладел Тацинской, создалась угроза охвата левого фланга армейской группы «ГОТ» нашими войсками. Немецкое командование немедленно бросило против бадановцев значительные силы (11-ю танковую, 306-ю пехотную дивизии и другие подразделения). Это позволило противнику замкнуть кольцо вокруг Тацинской. 24-му корпусу пришлось драться в окружении. Тяжелые бои шли несколько дней. Наши танкисты героически отражали натиск превосходящих сил, удерживая за собой станцию. Когда у бадановцев стали иссякать запасы горючего и снарядов, мы организовали их доставку по воздуху.

На мысль использовать авиацию для снабжения окруженного корпуса меня натолкнул случай, который я наблюдал еще под Армавиром, когда «юнкерсы», груженные горючим, заправляли немецкие танки, прорвавшие нашу оборону. Правда, там заправка происходила на земле, а у нас такой возможности не было. Но мы могли сбрасывать топливо и боеприпасы на парашютах. И летчики транспортных самолетов Ли-2 успешно справились с этим делом.

«Баданов сегодня прислал мне восемь телеграмм… — докладывал 28 декабря по прямому проводу командующий фронтом Н. Ф. Ватутин в Ставку Верховного Главнокомандования. — Сейчас он ведет бои в Тацинской, имея круговую оборону… Корпус имеет 39 танков Т-34 и 15 танков Т-70… Сейчас в районе Тацинской работает наша ночная авиация, а с утра… вся авиация фронта будет уничтожать противника в районе Тацинская, Скосырская… От Баданова я потребовал удерживаться в Тацинской, но все же передал ему, что лишь в крайнем случае он может принять другое решение»[7].

На топливе и боеприпасах, сброшенных советской авиацией, танкистам Баданова удалось продержаться еще некоторое время, а затем по приказу командования фронта корпус прорвал вражеское кольцо и соединился с другими наступающими частями. За стойкость и отвагу многие солдаты и командиры этого соединения были награждены орденами и медалями, а генерал Баданов стал первым в Красной Армии кавалером ордена Суворова. 24-й танковый корпус переименовали во 2-й гвардейский Тацинский корпус.

Действия бадановцев в глубоком тылу противника в сочетании с мощными ударами других танковых и механизированных соединений Юго-Западного фронта помогли предотвратить прорыв группировки генерал-фельдмаршала Манштейна на выручку блокированной в Сталинграде армии Паулюса.

Тыловым службам нашего фронта пришлось поработать с предельной нагрузкой, чтобы обеспечить маневренность танковых частей. Собрав все имевшиеся автомашины, мы сформировали несколько специальных батальонов. Фактически они сыграли роль подвижных складов, обеспечивших подвоз боеприпасов, горючего и продовольствия наступающим соединениям. Обратным рейсом автобатальоны забирали раненых из полевых госпиталей и освобожденных населенных пунктов. А при разгроме рвавшихся к Сталинграду мобильных дивизий Манштейна, когда наши танковые и стрелковые соединения совершали быстрые маневры в разных направлениях, эти подвижные склады явились очень хорошим подспорьем в снабжении.

Именно в тот период, впервые с начала войны, фронтовой тыл столкнулся с еще одной новой для него проблемой питания и размещения огромной массы военнопленных. В разоренной прифронтовой полосе, где были сожжены и разрушены сотни и тысячи домов, это оказалось очень нелегкой задачей. Да и продовольственные запасы у нас были строго рассчитаны только на свои войска. Между тем выпадали дни, когда румынские и итальянские солдаты сдавались целыми дивизиями, а значит, количество едоков сразу увеличивалось на несколько тысяч человек. Поневоле голову поломаешь, что делать?

При организации питания пленных пришлось применить метод, использованный нами в 4-м гвардейском стрелковом корпусе, когда у него на марше застряли походные кухни. Как и тогда, мы раздали по хатам муку и другие продукты и попросили хозяек печь хлеб и варить обед для пленных. Настрадавшиеся женщины отнеслись к нашей просьбе, прямо скажу, без восторга. А многие без обиняков наотрез отказывались готовить пищу бывшим фашистским солдатам. Лишь после настоятельных уговоров, долгих бесед, проведенных нашими политработниками, жители шли нам навстречу и выполняли эту необычную просьбу.

Нам, тыловикам, пленные вообще доставляли много хлопот, особенно зимой. Кроме того, что их нужно было накормить и разместить на ночлег, приходилось серьезно думать о том, как уберечь пленных от обморожения: они были очень легко одеты.

Что касается трофеев, то все, что можно было, мы использовали для нужд войск; оставшееся же имущество и продовольствие свозили на склады, а затем передавали гражданским властям. Советские и партийные учреждения начинали действовать тотчас после освобождения территории от врага. Под их руководством население принималось восстанавливать колхозное хозяйство, городской жилищный фонд, промышленные предприятия. С востока в родные места постепенно возвращались местные жители.

В наступлении

Могучее наступление Красной Армии, развернувшееся на юге после победы в Сталинградском сражении, развалило всю оборону немецко-фашистских войск на огромном пространстве от Воронежа до предгорий Кавказа. Благоприятная боевая обстановка позволила приступить к освобождению восточных районов Украины. Наступление здесь осуществлялось силами Воронежского, Юго-Западного и Южного (бывшего Сталинградского) фронтов.

Ставка Верховного Главнокомандования четко определила задачи каждого из этих фронтов. Войска Воронежского фронта после успешного разгрома врага на Верхнем Дону нацеливались теперь на освобождение в первую очередь Харьковского промышленного района. Армии фронта наносили главный удар на Харьков и два вспомогательных — на Курск и Обоянь. Операции же по овладению Донбассом — важнейшей угольно-металлургической базой страны — осуществляли Южный и Юго-Западный фронты, причем основная роль отводилась последнему.

Замысел был таков. Командованию Юго-Западного фронта (командующий — генерал-полковник Н. Ф. Ватутин, член Военного совета — генерал-лейтенант А. С. Желтов, начальник штаба — генерал-лейтенант С. П. Иванов) предстояло главными ударными силами в составе 6-й и 1-й гвардейской армий и подвижной группы войск развернуть наступление из района Старобельска через Славянск на Мариуполь, имея цель обойти с запада донбасскую группировку противника и затем прижать ее к Азовскому морю. А Южный фронт, способствуя операции, должен был в это время наступать вдоль моря на запад.

Операции по освобождению восточных областей Украины зимой 1943 года начались успешно. В первых числах февраля войска Воронежского фронта овладели Курском и Белгородом, а спустя несколько дней, сломив ожесточенное сопротивление врага, выбили гитлеровцев из Харькова и продолжали успешное продвижение. В это же время ударные соединения Южного фронта, освободив Ростов, преследовали противника, отходившего вдоль побережья Азовского моря к заранее подготовленному мощному оборонительному рубежу на реке Миус. Армии нашего фронта овладели Ворошиловградом, Балаклеей, Изюмом, Славянском и рядом других городов, перерезали железную дорогу Харьков — Лозовая и двигались все дальше и дальше.

Это наступление, охватившее все южное крыло советско-германского фронта, грозило немецко-фашистским войскам чрезвычайно серьезными последствиями. Во второй половине февраля передовые соединения Юго-Западного фронта уже рвались к переправам через Днепр, возле Запорожья и Днепропетровска, отрезая пути отступления южной группировке противника. Воронежский фронт подходил к Полтаве, нарушая связи группы армий «Дон» с группой армий «Центр». Выходя на широком участке к Днепру, наши войска таким образом рассекали надвое линию немецкого восточного фронта. Для врага возникла опасность потери всей Левобережной Украины.

Ставка Гитлера приняла энергичные и быстрые меры, чтобы восстановить положение на южном крыле фронта. Она произвела перегруппировку войск, бросила на Украину большие подкрепления с Запада и наличные резервы. Создав значительное превосходство в силах, германское командование начало во второй половине февраля широкое контрнаступление против Воронежского и Юго-Западного фронтов. По целому ряду причин оно было успешным для противника. Нам пришлось временно отойти, оставив Харьков и другие города, и закрепиться в обороне на новых рубежах. Частям Юго-Западного фронта удалось окончательно остановить немцев на Северном Донце.

О сражениях, которые велись в тот период, многое уже рассказали в своих мемуарах наши полководцы. Кроме того, накопилась обширная военно-историческая литература, освещающая с достаточной полнотой различные этапы вооруженной борьбы на советско-германском фронте.

В чем состояло коренное отличие 1943 года от предшествующего периода войны? В общем смысле в том, что от обороны и отступления мы перешли к наступательным действиям широкого масштаба. После Сталинграда линия фронта стала неуклонно отодвигаться на запад. Новая стратегическая обстановка чрезвычайно благотворно отразилась на работе тыловых служб. Теперь одновременно с планом наступления, подготавливаемым штабом Юго-Западного фронта, мы в управлении тыла, как правило, составляли свой план, который всесторонне обеспечивал ту или иную боевую операцию. Главный упор делался на быстрейший подвоз грузов всеми доступными путями и видами транспорта: по железным, шоссейным и грунтовым дорогам, а там, где были водные артерии, — речными судами. Характер тыловой работы сильно изменился. В сорок первом — сорок втором годах, когда мы были вынуждены отходить, ни о каком подобном планировании работы служб тыла не могло быть речи. Теперь, когда мы шли вперед, положение складывалось совсем иначе.

Помогало еще и то обстоятельство, что войска Юго-Западного фронта продвигались на запад той же дорогой, по которой в сорок первом отступал Южный фронт. Этот путь хорошо был знаком Родиону Яковлевичу Малиновскому, который заменил Н. Ф. Ватутина, получившего новое назначение. Тогда, в сорок первом, Малиновский командовал Южным фронтом, а я был у него начальником тыла. И вот судьба опять свела нас. Хорошее знание территории, безусловно, очень облегчило выполнение боевых задач.

Итак, в наступлении главной заботой для снабженцев Юго-Западного фронта стали коммуникации и средства подвоза. Самый оперативный транспорт, как известно, автомобильный. Но зимой и весной сорок третьего года машин у нас было еще мало, они не удовлетворяли потребностей тыла. Правда, ближе к лету начали поступать американские грузовики форд и шевроле — машины в общем-то хорошие, но малоподъемные и с невысокой проходимостью. Не только весной, но даже в сухое время, после дождей, эти машины бессильно буксовали на степных проселках.

А вот студебеккеры — те действительно сыграли на фронте положительную роль. Эти мощные, многотонные грузовики с ведущими передними и задними осями, сильным мотором и высокой проходимостью по тяжелым дорогам можно было использовать и как транспортные машины, и как артиллерийские тягачи.

Из транспортного пополнения, прибывшего на Юго-Западный фронт, мы создали отдельные автомобильные батальоны по 200–300 машин в каждом. Сначала они находились в распоряжении только командования фронта и выполняли лишь срочные перевозки боеприпасов и горючего или использовались для оперативной переброски стрелковых частей на большие расстояния. Однако по мере пополнения машинами фронтового автопарка автобатальоны были созданы в каждой армии Юго-Западного фронта, и командующие использовали их для достижения своих оперативных целей.

С насыщением Юго-Западного фронта колесными машинами возникла необходимость разделить автодорожное управление тыла на два управления — автомобильное и дорожное. Первым руководил генерал-майор Н. В. Страхов, вторым — генерал-майор В. С. Мичурин. В распоряжении Страхова имелись два автополка (по шестьсот машин в каждом) и отдельные автобатальоны, занятые только подвозом горючего. Они обеспечивали тылу фронта необходимую подвижность. Развитие транспорта потребовало, конечно, перестройки и улучшения дорожной службы. Наличие большого количества автомобилей, особенно тяжелых студебеккеров, заставляло нас заботиться о постройке мостов повышенной прочности и грузоподъемности, а также о своевременном ремонте дорог.

Для нормального питания войск снаряжением и продовольствием необходимо, чтобы из тыла к линии фронта подходило не менее трех шоссейных дорог, не считая рельсовых путей. Еще лучше, если каждая армия располагает своей хорошей дорогой. За порядком на магистралях следят дорожные комендатуры. Всем этим хлопотным хозяйством, от состояния которого на фронте зависит многое, занималось управление генерала Мичурина.

Важнейшей задачей в период наступления было снабжение танковых и механизированных частей. У Юго-Западного фронта к лету сорок третьего года имелось шесть отдельных танковых корпусов. Снабжение этих соединений возлагалось на оперативную группу тыла при штабе фронта. Мы выделили для перевозок специальные автотранспортные батальоны. На колесах, в постоянной готовности, всегда находилось по одной заправке топлива и одному полному боекомплекту снарядов для каждого танкового корпуса. Отдельно в головном фронтовом складе, кроме того, обязательно хранился дополнительный запас — по одному боекомплекту и по две нормы продовольствия на корпус. Это надежно обеспечивало боевую готовность ударных танковых соединений.

Хотя снабжение войск было сопряжено с известными трудностями, продвижение линии фронта на запад значительно облегчило работу всех тыловых служб. Улучшились транспортные связи, так как освобождались районы с развитой сетью железных и шоссейных дорог. Большое значение имели коммуникации, проходящие вдоль линии фронта с юга на север. Такой важной рокадной дорогой для тыла Юго-Западного фронта была железнодорожная линия Ростов-на-Дону — Воронеж. Выход наших войск на этот рубеж и дальше зимой сорок третьего года обеспечил хороший маневр для перевозок в прифронтовой полосе. Неизмеримо облегчилась подача к тыловым складам боеприпасов и особенно горючего.

В условиях наступления более нормально функционировала санитарная служба. Стала ритмичней и спокойней деятельность армейских, фронтовых и тыловых госпиталей. Армия шла вперед, а следом за ней продвигался весь аппарат санитарной службы. И лечение раненых протекало как полагается: людей, получивших тяжелые увечья, отправляли в глубокий тыл, а те, кто выздоравливал, возвращались из госпиталей в строй. Но были, конечно, у медиков свои трудности и в наступлении. Особенно зимой. Раненые, как известно, тяжело переносят холод и потому нуждаются зимой в немедленной помощи. А при прорыве вражеской обороны госпитали в полосе фронта, как правило, переполнены. Пришлось принимать неотложные меры, чтобы создать хотя бы временные прибежища для раненых. С этой целью в только что отбитых у врага селах, куда еще не успели вернуться местные жители, устраивались лазареты, действовавшие наполовину по принципу самообслуживания. Ходячие раненые ухаживали за тяжелоранеными, а всех их обслуживал медицинский персонал из тех госпиталей, которые еще не успели развернуться. Так первое время и работали. Как только госпитали вступали в строй, они тут же начинали двигаться следом за наступавшими войсками и все входило в нормальное русло.

Конечно, выражение «вошло в нормальное русло» следует в данном случае понимать условно, с учетом фронтовой специфики. О какой вообще «нормальной» работе медиков можно говорить в период сильных боев, особенно при наступлении?! Кто был на войне, прекрасно знает, что это такое! Силы медицинского персонала всех полевых госпиталей — врачей, сестер, санитаров — в такое время напряжены до предела. Больше других достается хирургам: операции идут днем и ночью, от усталости они едва держатся на ногах. И сейчас каждый бывший фронтовик, думается мне, с благодарностью вспоминает самоотверженных людей в белых халатах, спасших жизнь стольким советским солдатам и офицерам.

Большая заслуга в том, что медицинская помощь на нашем фронте была поставлена хорошо, принадлежит начальнику санитарного управления тыла генералу Ивану Александровичу Клюсу, опытнейшему военному врачу. Надежным помощником у него был главный терапевт фронта полковник Михаил Федорович Рябов. Этот крупный специалист, являвшийся в мирное время профессором Воронежского медицинского института, стал в дни войны хорошим организатором госпитального дела. Вместе со своими коллегами он очень многое сделал, чтобы наладить правильное лечение раненых и уход за ними.

* * *

По мере освобождения территории Донбасса и восточных областей Украины тылу Юго-Западного фронта пришлось решать некоторые новые задачи. Нужно было кормить не только свои войска, но и помочь продовольствием украинскому трудовому люду, так как враг, уходивший из оккупированных районов, старался вывезти все подчистую.

Однако благодаря быстрому продвижению советских войск гитлеровцы не успевали отправлять в Германию многое из награбленного добра. К нам в руки попадали большие запасы хлеба и продовольствия, а также крупные склады, предназначавшиеся для нужд немецкой армии.

Все захваченные трофеи предстояло подсчитать и надежно сберечь. Этим занимались специальные агенты продовольственной службы, которые шли с передовыми частями и брали на учет в освобожденных районах все ресурсы продовольствия. Потом тыл фронта решал, кто воспользуется теми или иными трофейными запасами — войска или гражданское население. В первую очередь, разумеется, удовлетворялись потребности боевых частей, в особенности танковых и механизированных, — тех, что находились на ударных участках наступления. Однако забота о рабочем классе и сельских тружениках составляла не менее важную часть деятельности тыловых организаций Юго-Западного фронта, ибо подвезти хлеб в освобожденные районы было неоткуда.

Вообще фронты юго-западного направления в 1943–1944 годах сыграли большую роль в снабжении не только местного населения, но и других областей страны. Советские люди жили тогда на скудном военном пайке, но отдавали все силы святому делу борьбы с фашистскими захватчиками. Государство испытывало огромное напряжение: народ нужно было кормить, а продовольственные ресурсы приходилось расходовать в значительной мере на огромную воюющую армию. На переломе же решающих сражений наступило наконец время, когда фронт из ненасытного потребителя стал сам помогать кое в чем своему кормильцу — тылу. Когда, например, прорвавшись за Днепр, советские войска начали освобождать Правобережную Украину, нас посетил Анастас Иванович Микоян. Оказалось, он по поручению ЦК партии специально ездил по фронтам в поисках излишков хлеба. Управление тыла Юго-Западного фронта имело в то время на базах и складах солидные запасы отбитого у врага хлеба. О количестве его можно судить хотя бы по тому, что мы сумели выделить для нужд страны 100 000 тонн зерна! Это зерно было отправлено эшелонами в Москву, Тулу, Иваново и другие крупные промышленные города. В дальнейшем такие посылки стали довольно частыми.

В военном деле есть правило: чтобы солдат хорошо воевал, он должен быть сыт и обут. Насчет сытости на фронте бывало по-всякому. Обычно бойцы на передовой питались по полновесной норме, но иногда приходилось потуже затягивать ремень, чтобы потерпеть, дождаться, пока кашевары подвезут свои походные кухни, или, на худой конец, покормиться скудным сухим пайком. С одеждой и обувью положение было совершенно иное. Я не помню во время войны момента, чтобы мы испытывали нехватку в вещевом имуществе. Если бывали перебои или недоразумения, то они происходили лишь в периоды переодевания войск из зимнего обмундирования в летнее и наоборот. Тут иногда случались небольшие задержки при перевозках обмундирования со складов и распределении его по воинским частям. Вообще же страна прекрасно обеспечивала Красную Армию одеждой и обувью.

Очень большое значение имела ремонтная служба фронтового тыла. От исправности боевой техники во многом зависели маневренность, степень вооруженности войск и, в конечном счете, успех наступательных операций. Чтобы скорее возвращать в строй поврежденные в боях автомашины, танки и самолеты, нужно было поставить это важное дело на солидную техническую базу. С этой целью управление тыла Юго-Западного фронта организовало и ввело в действие ремонтные мастерские различного профиля. Наиболее крупные, обслуживавшие все армии нашего фронта, создавались в освобожденных городах. Для ремонтных работ приспосабливались здания и цехи эвакуированных на восток промышленных предприятий. Здесь, как правило, мы находили остатки невывезенного оборудования или какое-то количество станков, установленных оккупантами для своих нужд.

Из месяца в месяц, из года в год техники в войсках становилось все больше, а удельный вес конно-транспортной тяги снижался. К концу войны лошадей на фронте почти не осталось, они использовались лишь кое-где в госпиталях. Поэтому ремонт тележно-обозного инвентаря доставлял мало хлопот. Зато техническая служба выросла до огромных размеров. Пришлось создавать отдельные автомобильные, танковые и авиационные мастерские. Некоторые из них порой превращались в ремонтные заводы.

Это была важная и сложная работа. Важность ее состояла в том, что отремонтированные и возвращенные в строй машины значительно восполняли те боевые потери, которые несли наши войска при прорыве вражеской обороны и дальнейшем наступлении. Отремонтированные танки, самолеты, автомобили нередко заменяли нам новую технику, а трудность технического обслуживания заключалась в самой организации мастерских и в транспортировке поврежденной боевой техники. При этом, как правило, использовались автотягачи по принципу «вертушки». Такой рациональный способ перевозок состоял в следующем. Поврежденную технику, в том числе машины и танки, которые не могли сами добраться до ремонтных баз, эвакуировали в тыл с помощью автотягачей. Выделенные для этой цели грузовики ходили взад-вперед по одному и тому же маршруту, работая на так называемом «мелком плече» (длина рейсов не превышала 20–30 километров от передовых позиций). На сборных пунктах тягачи забирали битую технику и везли на ремонтные заводы, обратным рейсом они доставляли на фронт исправные танки и автомобили. Кроме всего прочего, транспортная «вертушка» позволяла экономить не только моторесурсы, но и немалое количество топлива.

Так был организован ремонт боевой техники в границах фронтового тыла.

Но возвратимся назад, к тому времени, когда войска Юго-Западного фронта после зимнего наступления, сдержав яростное контрнаступление врага, закрепились в обороне на левом берегу Северного Донца. В марте 1943 года линия фронта здесь стабилизировалась. В наших руках осталась часть Донбасса с крупным областным центром Ворошиловградом.

Создав на новых рубежах прочную оборону, командование фронта занялось приведением в порядок боевых частей и тыловых служб. Опять началось накапливание необходимых запасов для предстоящих наступательных операций. Подготовка войск весной сорок третьего года завершилась затем, как известно, крупнейшим решительным сражением на Курской дуге, в котором из состава Юго-Западного фронта приняла участие 57-я армия, действовавшая на харьковском направлении.

В период подготовки к летним сражениям Управление тыла Красной Армии провело ряд организационных мероприятий. В Москву были вызваны начальники тыловых служб тех фронтов, где предполагались активные действия летом 1943 года. По указанию А. В. Хрулева специалисты Генерального штаба вместе с начальниками тылов изучили, как наилучшим образом строить работу тыла во всех возможных вариантах боя. Предусматривались любые случайности. Действия тылов отработали по каждому фронту в отдельности. Было подсчитано, сколько понадобится эшелонов боеприпасов, горючего и продовольствия на ту или иную операцию, куда и в какое время они будут поданы, какое количество автотранспорта будет действовать во фронтовом тылу.

На совещании начальников тылов в Москве рассматривались также многие другие вопросы обеспечения войск. При этом учитывался полезный опыт, накопленный армейскими хозяйственниками более чем за полтора года войны. Представителям фронтов было рекомендовано, в частности, организовать и использовать в период наступления такие подвижные склады боеприпасов и горючего, какие создавали мы на Юго-Западном фронте в период окружения сталинградской группировки врага. Впоследствии руководители тыловых управлений, с которыми я беседовал, отзывались о таком способе снабжения с большой похвалой.

Детально были разработаны вопросы, связанные с ремонтом автомобильного транспорта, начиная от фронтовых мастерских и кончая крупными ремонтными заводами в глубоком тылу, находившимися в ведении тыла Красной Армии. Обсуждались мероприятия по восстановлению железнодорожных путей и их полноценному использованию в интересах фронта. Очень содержательный доклад сделал начальник продовольственного управления Красной Армии генерал-лейтенант В. Ф. Белоусов. Он подробно разъяснил представителям фронтов, с каких центральных баз будет снабжать их тыл Красной Армии, на что они могут рассчитывать и что из продовольственных ресурсов следует брать на месте, в границах фронтового тыла.

Московское совещание начальников тылов накануне летних сражений принесло очень большую пользу. Оно разрешило многие не ясные для нас проблемы. Возвратившись на фронт, мы приступили к практическому осуществлению полученных указаний.

Верховное Главнокомандование придавало исключительное значение всесторонней подготовке тех фронтов, которым предстояло наступать. С целью контроля, а также для координации действий войск Ставка присылала своих представителей.

К нам на Юго-Западный фронт приехал из Москвы маршал Г. К. Жуков. Постоянным представителем Ставки на нашем фронте был А. М. Василевский, но в то время он выполнял другое поручение Верховного Главнокомандующего, и Жуков заменил его. Руководители основных управлений штаба должны были подробно доложить ему о проведенной работе, каждый по своему ведомству. Мне предстояло докладывать о состоянии тыла. Свои доклады мы подготовили самым тщательным образом: никто не хотел попасть впросак перед заместителем Верховного Главнокомандующего.

Сначала Жуков выслушал сообщение генерала Р. Я. Малиновского о готовности Юго-Западного фронта в целом к наступательным действиям. Потом подошел наш черед. В штаб, размещавшийся в просторной крестьянской хате, нас вызывали по одному. Первым докладывал начальник разведки фронта генерал А. С. Рогов. Затем пригласили меня. Кроме Жукова и Малиновского, в кабинете никого не было. Родион Яковлевич, нахмурившись, сидел у стола: очевидно, был недоволен неудачным докладом генерала Рогова.

Развернув карту, я стал докладывать, где и какие созданы запасы на армейских и фронтовых складах, а также непосредственно в войсках; какими дорогами мы располагаем в прифронтовой полосе и какова их пропускная способность; сколько имеем автотранспорта, железнодорожного состава и т. п. Рассказываю обо всем, а сам гляжу только на карту, блокнот с записями не открываю. Георгий Константинович смотрел, слушал и вдруг сказал:

— Все сведения, которые вы нам сообщили, вы держите в голове. А что, если вас убьют? Кто тогда будет выполнять задуманное вами?

— У нас, товарищ маршал, имеется подробный план, утвержденный командующим фронтом.

— Это верно, — подтвердил Малиновский.

Жуков, помолчав, взглянул еще раз на мою карту и сказал:

— У вас хорошая память, товарищ Шебунин. Забирайте свои бумаги и можете быть свободны.

На этом и закончилась моя первая встреча с маршалом Жуковым. Второй раз я увидел его перед проведением Ясско-Кишиневской операции в 1944 году. Я по-прежнему был начальником тыла 3-го Украинского (бывшего Юго-Западного) фронта, командовал им также Р. Я. Малиновский. Георгий Константинович не стал слушать моего доклада о подготовке тыла.

— Знаю, у тебя все в порядке, — сказал он, — Родион Яковлевич мне уже сообщил…

Потом судьба свела меня с Г. К. Жуковым в поверженном Берлине. Маршала тогда назначили Главнокомандующим советскими оккупационными войсками в Германии, я являлся в 1945–1946 годах его заместителем по тылу.

Курская битва, в которой участвовала 57-я армия нашего фронта, была блестяще завершена, и Красная Армия успешно продвигалась все дальше на запад.

В августе сорок третьего года главные силы нашего фронта были привлечены для разгрома совместно с войсками Южного фронта крупной вражеской группировки в Донбассе. Операции по освобождению этого важнейшего экономического района, который оккупанты старались удержать любой ценой, являлись частью общего наступательного плана Ставки на летне-осенний период.

В соответствии с замыслом Верховного Главнокомандования армии двух фронтов — Юго-Западного и Южного — почти одновременно, с паузой в несколько дней, нанесли удары по левому и правому флангам немецкой группировки в Донбассе. Форсировав Северный Донец, наши части 18 августа выбили противника из города Змиева и ряда других населенных пунктов, но полностью прорвать крепкую оборону врага, подтянувшего большие силы танков и авиации, не смогли. Развернулись исключительно напряженные и кровопролитные затяжные бои. Успехи первых дней были весьма скромными. И все же наступление Юго-Западного фронта имело важное значение: оно помогло Степному фронту разбить харьковскую группировку немцев, а войскам нашего соседа с юга облегчило прорыв мощной обороны противника на реке Миус.

Дальнейшее наступление развивалось более стремительно, хотя немецко-фашистское командование приняло поспешные меры, чтобы парировать наши удары в Донбассе. Дивизии Южного фронта, штурмом взяв Таганрог, полностью освободили Ростовскую область, разгромив здесь вражеские войска. Тем самым была пробита брешь в оборонительной линии немцев на Миусе. А наступавшие советские армии на севере Украины, прорвавшие фронт и устремившиеся к Днепру, создавали угрозу тылам всей донбасской группировки врага.

Под объединенными ударами Южного и Юго-Западного фронтов гитлеровцы оставили Сталино, Макеевку, Мариуполь, Ворошиловск, Краматорск… К концу сентября весь промышленный Донбасс был уже в наших руках. А войска Юго-Западного фронта, преследуя противника, вышли правым своим крылом на рубеж Днепра, от Днепропетровска почти до Запорожья.

На этом и завершились боевые действия нашего фронта по освобождению территории Донбасса.

Экзамен на зрелость

Очень трудной не только для войск, а и для всех вспомогательных фронтовых служб были осень и зима 1943/44 года. В этот период Красная Армия наступала на многих участках советско-германского фронта. Наибольшего успеха добилось наше командование на юге страны. Преодолев сильные укрепления так называемого Восточного вала немцев по Днепру и Южному Бугу, войска 1, 2 и 3-го Украинских фронтов к весне сорок четвертого года освободили от оккупантов почти всю территорию Украины, часть Молдавии, вступили в Румынию и подошли к границам Польши и Чехословакии. В апреле части 4-го Украинского фронта завязали решительные бои с противником на Крымском полуострове.

В войсках царил небывалый подъем. Солдаты рвались в наступление и способны были, казалось, драться без устали день и ночь, лишь бы продвигаться все дальше на запад. Но наше наступление чрезвычайно осложняла скверная погода. Если зима сорок третьего года, отличавшаяся лютыми морозами, причинила немало хлопот тыловикам во время Сталинградской операции, то новая военная зима выдалась на Украине необычайно теплой, снежной и слякотной. Земля совсем не промерзла. Вязкий чернозем размок на глубину до метра. Все проселочные дороги, лишенные твердых покрытий, стали совершенно непроезжими. В густой грязи тонула техника, с трудом передвигались люди.

Отступая, гитлеровцы бросали на дорогах тяжелые орудия, автомобили и даже тракторы. Но и войскам 3-го Украинского фронта преследование противника стоило неимоверных усилий. Нужно было безостановочно преследовать его по пятам, не давая закрепиться, чтобы не платить за успех наступления большой кровью.

Двигаться безостановочно по раскисшим дорогам было далеко не просто. Несмотря на высокий боевой порыв всего личного состава, войска шли медленно, утопая по колено в грязи. На автотранспорт пришлось махнуть рукой: застревали даже вездеходы. Поэтому солдаты без лишних слов отцепляли пушки от машин и тащили их по-бурлацки на себе.

Связь между штабами и армиями осуществлялась главным образом по радио и с помощью самолетов У-2. Управлять фронтовым тылом при таком бездорожье в условиях широкого наступления было неимоверно трудно. Особые осложнения возникали с транспортировкой грузов. Там, где имелись железные дороги, грузы перевозили в вагонах. На грунтовых дорогах — гусеничными тягачами. Танкисты обеспечивали себя горючим сами: цепляли к танкам бензозаправщики или бортовые машины, груженные бочками с соляркой, и таким образом тянули необходимый запас топлива следом за ушедшими вперед механизированными соединениями.

В эту слякотную зиму нам очень помог гужевой транспорт, та самая конная тяга, которая широко применялась в нашей армии в начале войны из-за недостатка автомобилей и на которую было столько нареканий в период отхода. Правда, грузы на лошадях перевозились только вьючным способом, поскольку телеги буквально тонули в грязи. Поклажа, которую поднимала одна лошадь, была не велика, но зато лошади проходили повсюду, где отказывали машины. На них навьючивали снаряды, патроны, продовольствие. Однако на передовых позициях не всегда выручали и кони — они были слишком крупной мишенью для вражеских снайперов. Здесь снаряды к орудиям подносили уже солдаты. В помощь им нередко привлекались добровольцы из гражданского населения. Вызволенные из неволи, советские люди помогали своей родной армии всем, чем могли: подносили боеприпасы, кормили бойцов, расчищали дороги в селах, где располагались наши воинские части.

С питанием войск было в основном благополучно. Гораздо сложнее обстояло с боеприпасами и горючим. И все упиралось, конечно, в дороги, в несусветную хлябь, разлившуюся морем по степям Украины.

С приходом весны тыловым службам стало еще труднее. Особенно тяжелым был март, когда наши войска, преследуя противника, завязали бои за Николаев.

В это время Ставка Верховного Главнокомандования осуществляла большую стратегическую операцию на всем южном крыле советско-германского фронта. Мощные удары по противнику наносились на огромном пространстве от Полесья до устья Днепра. Для взламывания вражеской обороны привлекались силы трех Украинских фронтов. Наш, 3-й Украинский, должен был наступать на николаевско-одесском направлении.

Командующий фронтом Р. Я. Малиновский намеревался осуществить главный удар силами 46-й и 8-й гвардейской армий, конно-механизированной группы генерал-лейтенанта И. А. Плиева и 23-го танкового корпуса.

Предстояло расколоть фронт 6-й немецкой армии, а затем подвижные войска должны были ударить по тылам вражеских частей восточнее Николаева. Успех операции во многом решала быстрота действий танкистов и группы Плиева, в которую входили 4-й гвардейский кавалерийский и 4-й гвардейский механизированный корпуса. А действия подвижных частей, в свою очередь, целиком зависели от своевременной доставки им боеприпасов и топлива.

Запасы фронтового горючего находились на складах в Днепропетровске. Сложность заключалась в перевозке. Железная дорога Кривой Рог — Николаев, поврежденная гитлеровцами при отступлении, еще не вошла в строй. Топливо для механизированных частей, нацеленных на Николаев, приходилось подвозить по шоссейным и грунтовым дорогам. Особенно плох был участок между Криворожским шоссе и Николаевом протяженностью примерно в пятьдесят километров. В этом месте весеннее половодье превратило проселочные дороги в непроходимое болото.

Наступление назначалось на 6 марта.

Накануне в Днепропетровск была отправлена за топливом автоколонна. Рейс был чрезвычайно ответственный, поэтому мы с начальником автотранспортного управления генералом Н. В. Страховым отобрали для выполнения этого задания лучших людей и лучшие машины. За руль сели самые опытные водители. Десять многотонных грузовиков должны были привезти достаточный запас горючего для группы генерал-лейтенанта И. А. Плиева. Старшим по колонне был назначен капитан И. В. Пшеничный, очень расторопный командир, неоднократно выходивший из всяческих переделок. Он получил в распоряжение гусеничный тягач и один танк, которые могли в случае необходимости служить буксировщиками.

Колонна грузовиков ушла в Днепропетровск и пропала. Известия из частей о доставке горючего также не поступали. Я и теперь почти физически ощущаю напряженную атмосферу в штабе фронта, которая возникла в те часы, когда мы ждали возвращения капитана Пшеничного. Положение, надо сказать, складывалось драматическое. Времени до намеченного срока наступления оставалось мало. Если бы Плиев не получил горючего, его механизированные и танковые соединения оказались небоеспособными и операцию по овладению Николаевом пришлось бы отложить.

Вечером 5 марта на ужин в столовой Военного совета сошлись, как обычно, Родион Яковлевич Малиновский, начштаба фронта генерал-лейтенант Ф. К. Корженевич, члены Военного совета А. С. Желтов и В. М. Лайок, а также я, начальник тыла. Настроение у всех было прескверное. Разговор за столом не клеился. Я чувствовал себя главным виновником случившегося: сведений о доставке топлива по-прежнему не поступало.

Командующий фронтом, очевидно, понимал мое состояние. Он знал, что снабженцы сделали все, что было в их силах, и потому не стал учинять разноса.

Ужин закончили молча, и также молча стали расходиться. Перед уходом из столовой Корженевич извлек из кармана кителя радиограмму, в которой группе Плиева приказывалось овладеть городом Николаевом и назначался день и часы атаки. Медлить с отправкой этого приказа дальше было нельзя. Малиновский подписал радиограмму только после некоторого раздумья.

Я уехал в тыловое управление. Еще раз попытался по радио и телефону заполучить хоть какую-нибудь информацию о нашей автоколонне с горючим. Увы, все было безрезультатно.

Под утро решил вздремнуть, но сна не было ни в одном глазу. И вдруг часа в четыре за дверью моего кабинета торопливо прогрохотали сапоги, затем послышался резкий стук. Распахнув дверь, я увидел на пороге капитана Пшеничного.

Шагнув в кабинет, он вскинул руку к фуражке:

— Товарищ генерал-майор!..

— Подробности потом. Привез или нет?

— Так точно, товарищ генерал. Все в порядке.

— Ну, слава богу! Молодец! — У меня будто гора свалилась с плеч. — Садись, рассказывай.

От усталости Пшеничный едва держался на ногах. Оказалось, автоколонна добралась до района дислокации механизированных соединений генерала Плиева еще в 18 часов вчера вечером. Горючее было доставлено в полном порядке, и сразу началась заправка боевой техники. Но из-за отсутствия связи Пшеничный не мог доложить о выполнении задания и решил срочно ехать в штаб тыла. Этот путь он преодолел с огромным трудом. Сперва летел на У-2, но пришлось сесть где-то в степи, у дороги, так как ближайшие к нам аэродромы были совершенно размыты весенним половодьем. Потом ехал на попутном виллисе. Не доехал — застряла машина. Затем пересел на лошадь, но и та, бедная, пристала. Последний десяток километров капитан протопал пешком и вот появился в штабе за четыре часа до наступления.

Связавшись по телефону с командующим фронтом, я сообщил, что горючее конно-механизированной группе Плиева доставлено еще вчера, и услышал в трубке, как облегченно вздохнул Родион Яковлевич.

— Спасибо, Александр Иванович. Не забудь объявить благодарность шоферам и капитану Пшеничному от командования фронта…

Самоотверженные водители транспортной автоколонны заслужили благодарность командующего фронтом. Они воистину совершили подвиг. По рассказу капитана Пшеничного, они хлебнули беды, когда свернули с Криворожского шоссе на проселочную дорогу. Машины сразу начали увязать, особенно часто застревали в низинах и на разъезженных участках у деревень. Только благодаря упорству и опыту бывалых шоферов, благодаря настойчивости и энергии Пшеничного колонне удалось преодолеть этот тяжелый путь к району сосредоточения ударных механизированных соединений.

Самой высокой похвалы был достоин и капитан Пшеничный. Мы не случайно послали в этот рейс именно его, а не кого-то другого. Этот человек не только обладал недюжинной силой воли, но и отличался редкостной исполнительностью. Мы знали, Пшеничный скорее ляжет костьми, чем вернется, не выполнив задания. Упрямый характер капитана оказался тут как нельзя кстати. В этом рейсе молодой командир проявил высокое чувство воинского долга, находчивость, умение мобилизовать людей. Впоследствии управление тыла не раз поручало капитану Пшеничному самые трудные задания, и он всегда блестяще с ними справлялся.

Подготовка 3-го Украинского фронта к наступлению завершилась вполне успешно. Конно-механизированная группа Плиева атаковала противника в намеченный срок и, взломав оборону 6-й немецкой армии, нанесла стремительный удар по тылам вражеских войск. Операция развивалась так, как было предначертано советским командованием. 28 марта наши части овладели Николаевом. Перед нами открылся путь на Одессу и Тирасполь.

Дальнейшее продвижение войск фронта вплоть до границы с Румынией тоже проходило в чрезвычайно неблагоприятных условиях погоды. На всем пути от Днепропетровска до Тирасполя нас сопровождали сначала небывало слякотная зима, а затем бурное весеннее половодье.

Фронтовой тыл работал на грани невозможного. Чтобы обеспечить наступление, личный состав тыловых служб и их руководители делали все, что было в человеческих силах. Потребовался не только огромный повседневный труд, но и большая выдумка, изобретательность военных инженеров. Хорошо организовал работу по восстановлению железных дорог начальник ВОСО генерал-майор В. И. Скляров. Когда не хватало рельсов и шпал, путейцы тянули дорогу в одну нитку, с тем чтобы в первую очередь обеспечить подвоз грузов к передовой, а уже потом прокладывали вторую колею. Для подвоза использовали рокадные дороги, ветки, даже внутризаводские пути. Если не было паровозов, грузы отправляли дрезинами. Кто-то предложил пустить по рельсам автомобили, сняв с них резиновые скаты. Предложение оказалось удачным: грузовики на стальных ободах отлично шли своим ходом по железнодорожной колее.

Много разных приспособлений применяли специалисты автомобильного и дорожного управлений, возглавляемых генералами Страховым и Мичуриным. В наиболее гиблых местах на. раскисших грунтовых дорогах выстилали гати из хвороста и досок, грязь засыпали шлаком. В Донбассе, например, для этой цели употребляли угольную пыль — вперемешку с глиной она хорошо уплотняла проезжую часть дорог. В безлесных степях Украины в дело шел камыш, его нарезали по берегам рек, в плавнях и лиманах, а затем плели толстые маты и раздавали шоферам.

Самую большую трудность представляло, конечно, обеспечение артиллерийских, танковых, механизированных частей и авиации. Эти войска потребляли огромное количество боеприпасов и топлива, запасы которых требовалось непрерывно пополнять. Приходилось четко планировать маршруты и график движения тягачей с цистернами. Такие колонны машин, или, как их называли, автопоезда, обязательно сопровождали танки, которые использовались как буксировщики. Если автопоезда не могли пробиться по заболоченным проселкам, дальнейшую перевозку горючего и боеприпасов осуществляли танки. Для этого на броню боевых машин перегружали с автомобилей бочки с бензином, ящики со снарядами, патронами и даже авиабомбы. Все это доставлялось на аэродромы, на позиции батарей, на войсковые склады механизированных соединений.

Но, бывало, что и могучие гусеничные машины не могли осилить дорогу. Я до сих пор помню тяжелейший участок между Кривым Рогом и станцией Бирзулой на железной дороге Винница — Одесса. Эти места изобиловали глубокими балками с крутыми склонами, из которых в распутицу не могли выбраться даже танки. Здесь приходилось прокладывать на косогорах извилистые дороги в виде серпантина. Только по ним могла двигаться техника.

Стараясь использовать любые средства и способы перевозок, мы, случалось, перебрасывали боеприпасы даже на малых транспортных самолетах У-2, которые способны были садиться и взлетать с небольших площадок.

Самой высокой похвалы заслуживает доблестный труд работников всех звеньев тыла — войскового, армейского и фронтового, которые с честью справились со своими задачами в весьма сложной обстановке. Для аппарата тыла это был во всех отношениях исключительно напряженный период. Пожалуй, за всю войну мы не испытали ничего похожего. Кто пережил на Украине зиму и весну 1944 года и сумел справиться с порученным делом, тот, можно смело сказать, выдержал суровый экзамен на воинскую зрелость. Во всяком случае, это полностью относилось к фронтовым хозяйственникам, которые прошли здесь подлинную академию военного искусства. Отлично проявили себя в тот период политработники фронтового тыла, и в первую очередь заместитель начальника тыла по политической части полковник Петр Васильевич Таран.

Взяв Одессу, а затем Тирасполь, армии 3-го Украинского фронта вышли на Днестр. Захватив плацдармы на правом берегу реки, войска начали подготовку к летнему наступлению. Боевые действия теперь предстояло перенести на территорию Румынии.

В сражениях на южном крыле советско-германского фронта наступила пауза. Одержав крупные победы и выполнив поставленные задачи, 1, 2 и 3-й Украинские фронты перешли по указанию Ставки к обороне. Как и соседям справа, нашему фронту требовалось время, чтобы привести в порядок войска, подтянуть тылы, восстановить коммуникации, чтобы после этого снова ударить по врагу. Наши части встали на рубеже Одесса — Тирасполь — Дубоссары, далее на северо-запад позиции занимали войска 2-го Украинского фронта. Здесь мы отдыхали и готовились к предстоящему наступлению больше трех месяцев. В это время по приказу Верховного Главнокомандования Родион Яковлевич Малиновский возглавил 2-й Украинский фронт, а на его место пришел генерал армии Федор Иванович Толбухин, полководец с большим боевым опытом, ранее командовавший 4-м Украинским фронтом.

На должность начальника штаба фронта был назначен генерал-полковник С. С. Бирюзов, а члены Военного совета остались прежние — А. С. Желтов и В. М. Лайок. Последний отвечал за деятельность тыловых учреждений, поэтому мы очень тесно соприкасались по работе. Когда-то Владимир Макарович руководил областной комсомольской организацией, затем служил на флоте. Вначале он слабо знал специфику работы фронтового тыла. Зато не стеснялся учиться, расспрашивал, что не ясно, внимательно приглядывался ко всему и довольно быстро полностью разобрался в особенностях управления этим огромным воинским хозяйством. Работали мы с ним дружно. Как член Военного совета В. М. Лайок занимался главным образом политико-воспитательной работой, и, надо сказать, руководители управления тыла всегда получали от него большую помощь, когда нужно было поднять партийные и комсомольские организации тыловых служб на выполнение поставленных задач.

Накануне каждой наступательной операции генерал Лайок, как правило, собирал широкое совещание руководящего состава тыла совместно с партийным активом. На такие совещания съезжались все, кто занимался партийно-политической работой в тыловых организациях, от членов военных советов всех армий нашего фронта до заместителей по политической части начальников армейских тыловых управлений. В центре внимания находились вопросы обеспечения предстоящей операции со стороны партийных организаций. Здесь выявлялось, достаточно ли хорошо знают коммунисты порученный им участок работы и свои деловые обязанности, будь то снабжение войск горючим и боеприпасами или, скажем, ремонт техники и дорог. Здесь же определялось с предельной конкретностью, кто за что отвечает и как намерен выполнить задание.

Член Военного совета фронта В. М. Лайок на подобных совещаниях политработников тыла не уставал напоминать об авангардной роли коммунистов в каждом коллективе. При этом Владимир Макарович не ограничивался общими призывами. Речь его всегда была деловой и конкретной. По его требованию мы взяли себе за правило перед каждой серьезной операцией посылать на базы и склады снабжения, а также в транспортные подразделения наиболее опытных товарищей для контроля и помощи на местах. Эта практика всегда оправдывала себя.

Могучим средством политико-воспитательной работы среди войск была наша фронтовая печать. Армейские и дивизионные газеты, боевые листки и листовки доходили до каждого солдата. Тысячи политруков, парторгов во взводах и ротах устраивали коллективные читки, вели с бойцами беседы по душам. Так было не только в строевых частях, на передовой, так было и во всех тыловых службах. Печать в руках политработников поистине являлась коллективным агитатором и боевым организатором. Она поднимала воинский дух и была незаменимым помощником партийных организаций в их массово-воспитательной работе на фронте.

За границей

Начало освободительного похода

Несмотря на то что советские войска уже подошли вплотную к рубежам Румынии и дальнейшее развитие событий нетрудно было предвидеть, прогитлеровское правительство Антонеску все-таки отказалось от переговоров о перемирии на условиях, предложенных правительством СССР 12 апреля 1944 года.

Советское правительство требовало, чтобы Румыния решительно разорвала с немецкими фашистами и вместе с Красной Армией повела борьбу против Германии в целях восстановления независимости и суверенитета своей страны; чтобы советско-румынская граница была восстановлена по договору 1940 года; чтобы были возмещены убытки, причиненные Советскому Союзу военными действиями на территории нашей страны румынскими войсками и румынской оккупацией. Эти и ряд других условий, предъявленных Румынии, были продиктованы соображениями военной политики и справедливостью[8]. Однако генерал Антонеску не пожелал принять их, не захотел считаться с доводами совести и рассудка.

Вассалы рейха еще надеялись остановить продвижение Красной Армии с помощью немецких дивизий и сохранить в стране фашистский режим. Нашему Верховному Главнокомандованию не оставалось ничего иного, как приступить к осуществлению стратегической операции с целью вывода Румынии из войны и освобождения еще занятой неприятелем территории Советской Молдавии.

В августе сорок четвертого года началось и блестяще было проведено наступление, получившее в военной истории название Ясско-Кишиневской операции. В этой операции одновременно участвовали силы 2-го и 3-го Украинских фронтов, а также Черноморского флота. В Ставке Верховного Главнокомандования при участии командующих фронтами Р. Я. Малиновского и Ф. И. Толбухина был разработан план боевых действий по разгрому группы армий «Южная Украина», в которой насчитывалось 47 германских и румынских дивизий.

Замыслом операции предусматривалось прорвать оборону противника войсками 2-го и 3-го Украинских фронтов на двух далеко отстоявших друг от друга участках (северо-западнее г. Яссы и южнее Тирасполя), а затем развить наступление на сходящихся к району Хуши — Васлуй направлениях, чтобы окружить и уничтожить основные силы группы армий «Южная Украина». Войска фронтов должны были овладеть районом Фокшанских Ворот и участком устья Дуная и выйти примерно на линию отроги Восточных Карпат — дельта Дуная, то есть продвинуться на глубину 220–230 километров. Черноморскому флоту ставилась задача содействовать 3-му Украинскому фронту в освобождении Советской Молдавии и в период наступления в Румынии.

Как известно, сражение в районе Яссы — Кишинев закончилось окружением и ликвидацией главных сил группы армий «Южная Украина». Попав в котел, сложила оружие 3-я румынская армия. Наши удары полностью развалили самое южное крыло вражеской обороны, прикрывавшее Балканы. Войска 3-го Украинского фронта вступили на территорию Румынии, тесня остатки разбитых немецких и румынских дивизий.

Наш сосед справа, 2-й Украинский фронт под командованием Р. Я. Малиновского, стремительно развивая наступление на главном направлении, 30 августа вывел танковые и стрелковые соединения на ближние подступы к Бухаресту. В те же дни войска нашего фронта во взаимодействии с Дунайской флотилией под командованием контр-адмирала С. Г. Горшкова овладели нижним течением Дуная, захватили крупный черноморский порт Констанцу, а затем вышли на границу с Болгарией.

Быстрое продвижение советских армий в глубину Румынии предрешило судьбу ее марионеточного правительства. 23 августа в Бухаресте вспыхнуло вооруженное восстание против фашистской диктатуры, которое вылилось в народно-демократическую революцию. Режим Антонеску был свергнут, он сам и его министры арестованы и переданы советскому командованию. Новое румынское правительство генерала К. Санатеску, реакционное по своему составу, вынуждено было заявить о прекращении военных действий против государств антигитлеровской коалиции, заключило перемирие с СССР и 24 августа объявило войну фашистской Германии, хотя на деле пыталось всячески нарушать условия заключенного с СССР перемирия. Впоследствии, как известно, румынские регулярные части плечом к плечу с Красной Армией активно участвовали в разгроме немецко-фашистских войск на территории своей страны и в Венгрии. А борьба народных масс под руководством Коммунистической партии Румынии против реакционных сил в стране за политическую власть завершилась образованием в марте 1945 года правительства Национально-демократического фронта во главе с Петру Гроза. С этим первым в стране демократическим правительством мы работали в полном согласии и получали от кабинета министров П. Грозу необходимую помощь.

Едва наша армия изгнала оккупантов за пределы родной страны и оказалась на земле чужого государства, мы сразу столкнулись со своеобразной военно-политической обстановкой. Советские войска вступили в соседнюю страну, не имея намерения приобрести какую-либо часть румынской территории или как-либо ущемить независимость Румынии, а для того, чтобы вызволить румынский народ из-под ярма гитлеровской Германии. Таков был смысл Заявления правительства СССР от 2 апреля 1944 года. События показали, что широкие народные массы правильно поняли политику нашего правительства и с доверием восприняли приход Красной Армии.

Командование 3-го Украинского фронта в своих действиях на территории Румынии, как впоследствии и в других странах, освобождаемых от гитлеровской оккупации, неукоснительно придерживалось принципов своей священной освободительной миссии. Тыл фронта также решал свои задачи исходя из особенностей внутриполитической обстановки, с учетом интересов трудящихся масс.

Особенность заключалась в том, что мы столкнулись с капиталистической системой хозяйства. Экономика Румынии находилась в руках промышленников, помещиков и кулаков. Даже наши старшие по возрасту офицеры и солдаты, помнившие царскую Россию, уже успели забыть этот мир частной собственности и наживы, а молодежь вообще увидела его впервые. Не удивительно поэтому, что буржуазные порядки, существовавшие в Румынии, поставили в затруднение многих наших армейских хозяйственников, особенно на первых порах.

Крестьяне здесь жили очень бедно. От зари до зари они работали на господ, но с трудом могли прокормить свою собственную семью.

В тяжелом состоянии находилась экономика не только Румынии, но и ее соседки Болгарии, которая по воле своих правителей тоже являлась союзницей фашистской Германии.

Хорошим подспорьем в пополнении резервов было отбитое у гитлеровцев продовольствие, награбленное ими в оккупированных районах, в том числе и на территории Советского Союза. Особенно большие запасы мы захватили на Дунае, где в руки к нам попала целая армада барж, груженных сельскохозяйственными продуктами. И хотя весь самоходный флот гитлеровцы успели угнать в верховья Дуная, катера нашей Дунайской военной флотилии, которая поддерживала операции 3-го Украинского фронта, отбуксировали баржи в нужные нам пункты.

С выходом советских армий к границам Болгарии организация тыла претерпела изменения. Бои почти прекратились. Вражеская авиация перестала бомбить порты и дороги. Огневой вал сражений перекатился на запад, по направлению к Венгрии и Чехословакии. Туда устремились войска 2-го и 4-го Украинских фронтов. Мы получили некоторую передышку, стало легче управлять тыловым хозяйством. Однако перевозка грузов усложнилась, поскольку железнодорожные магистрали, которые вели на Запад, пришлось передать в распоряжение тыла 2-го Украинского фронта. Снабжение же нашего фронта осуществлялось главным образом морским и речным путем.

К братьям-болгарам

Освободительный поход Красной Армии в Болгарию начался при следующих обстоятельствах.

Выйдя на румыно-болгарскую границу, войска 3-го Украинского фронта ожидали здесь приказа Ставки о дальнейших действиях. Командование фронта располагало тремя общевойсковыми и одной воздушной армиями, а также двумя механизированными корпусами. Кроме того, нашему фронту оперативно подчинялись Черноморский флот и Дунайская военная флотилия.

Болгарская армия насчитывала три десятка дивизий и бригад общей численностью 450 тысяч человек. Основная часть болгарских соединений дислоцировалась в центральных и западных районах страны. Гитлеровское же командование ничего не могло предпринять, так как разбитые войска группы армий «Южная Украина» были отброшены в Восточные Карпаты и Трансильванию, а группы немецких армий «Ф» и «Е» вели упорные бои в Югославии, Албании, Греции. В самой Болгарии непосредственно 3-му Украинскому фронту противостояли только несколько пехотных дивизий и бригад. Они, конечно, не в состоянии были оказать сколько-нибудь серьезного сопротивления нашим закаленным в сражениях войскам. На Черном море к тому же безраздельно господствовал Советский Военно-Морской Флот, а в воздухе — наша авиация.

Таким образом, исход борьбы на болгарской земле был предрешен. Однако монархо-фашистское правительство, желая сохранить власть, медлило принимать решение о разрыве с Германией.

Царская династия и болгарская буржуазия были давними сторонниками пронемецкой ориентации. До 1944 года страна три десятка лет фактически находилась под ярмом германских монополий. В первой мировой войне это братское России славянское государство участвовало на стороне кайзеровской Германии, теперь же ему пришлось стать союзником фашистского рейха. Немцы захватили в свои руки всю экономику Болгарии и беззастенчиво грабили народ. Политически страна полностью подчинялась диктату Гитлера. После смерти в августе сорок третьего года царя Бориса и возведения на престол его малолетнего сына Симеона Болгарией управляли регентский совет и буржуазное правительство. Но это была только видимость, фактически же эти правители являлись марионетками в руках фюрера. На заседании болгарского совета министров тон задавал германский посол в Софии.

Формально Болгария не объявляла войны Советскому Союзу. Однако в распоряжении гитлеровского командования находились все важнейшие аэродромы страны, ее первоклассные морские порты Варна и Бургас. Болгарские части несли оккупационную службу в Югославии и Греции, высвобождая тем самым германские дивизии для борьбы на Восточном фронте. Даже после разгрома группы армий «Южная Украина» и выхода 3-го Украинского фронта к болгарским границам антинародное монархическое правительство не изменило своей политики. Остатки разбитых немецких дивизий, отходившие из Румынии в Болгарию, здесь не разоружались и не интернировались, а спокойно уходили дальше за кордон, в соседние страны.

Советское правительство неоднократно обращалось к правительствам Божилова — Багрянова с требованием прекратить помощь гитлеровской Германии, но монархо-фашистская клика не желала изменить свой внешний и внутренний политический курс. В связи с этим правительство СССР было вынуждено в своей последней поте от 5 сентября 1944 года уведомить болгарское правительство, что отныне Советский Союз будет находиться в состоянии войны с Болгарией.

Если монархисты и буржуазия в надежде продлить свои дни еще цеплялись за союз с Гитлером, то свободолюбивый народ не желал выступать в роли защитника своих угнетателей и вел решительную борьбу против германского господства. Под руководством болгарской Рабочей партии был создан Отечественный фронт, в который объединились все антифашистские организации. Своей главной задачей он ставил освобождение страны от немецких захватчиков, свержение монархического режима и образование народно-демократического правительства, которое должно было способствовать Советскому Союзу в окончательном разгроме фашистской Германии. Подпольные комитеты Отечественного фронта действовали по всей Болгарии. В августе 1944 года в партизанских отрядах уже насчитывалось около двадцати тысяч бойцов. Эти отряды объединились затем в народно-освободительную армию. Назревал момент вооруженного восстания по всей стране.

Учитывая сложившуюся в Болгарии обстановку, советское Верховное Главнокомандование приняло решение начать боевые действия, с тем чтобы принудить болгарскую верхушку капитулировать и помочь народу взять власть. Войскам 3-го Украинского фронта была поставлена задача достичь рубежа Русе — Палатица — Карнобат — Бургас и здесь приостановить продвижение. Вопрос о дальнейшем наступлении наше командование ставило в зависимость от успеха народного восстания.

Командование 3-го Украинского фронта считало, что наши войска не встретят здесь серьезного вооруженного сопротивления. Но все же воинские части, штаб фронта и все тыловые службы были полностью подготовлены к тому, чтобы в случае нужды развернуть широкие боевые операции. Управление тыла заблаговременно обеспечило войска всем необходимым, подготовило к маршу подвижные головные склады с топливом и боеприпасами.

8 сентября 3-й Украинский фронт получил приказ о наступлении. Передовые отряды механизированных корпусов пересекли болгаро-румынскую границу. Болгарские пограничные заставы, не приняв боя, отступили. Так начался великий освободительный поход Красной Армии на Балканах.

В тот же день Военный совет фронта обратился к болгарскому населению с воззванием, в котором говорилось, что Красная Армия не имеет цели захвата какой-либо части болгарской земли… Ее единственная цель — окончательно добить фашистскую армию и уничтожить господство немецко-фашистских захватчиков в порабощенных ими странах Европы. Ее цель — помочь болгарскому народу навсегда освободиться от немецкого ига, а также принести справедливый и прочный мир Болгарии и всем балканским народам.

Первые истинные чувства болгарского народа к Красной Армии и понимание ее освободительной миссии выразились в таком примечательном эпизоде. 7 сентября, то есть накануне вступления наших войск в Болгарию, большая группа граждан приграничного города Силистра с красными флагами и плакатами подошла к румыно-болгарской границе и радостными возгласами приветствовала от имени населения солдат одного из наших соединений.

9 сентября войска фронта, по-прежнему не встречая никакого сопротивления, продолжали движение и к исходу дня достигли рубежа, указанного Ставкой Верховного Главнокомандования. В 22 часа из Москвы поступил телеграфный приказ прекратить дальнейшие военные действия. За два истекших дня в Болгарии произошли коренные внутриполитические изменения.

В ночь на 9 сентября восставший народ сверг в Софии профашистскую верхушку и взял власть. Было образовано первое болгарское правительство Отечественного фронта во главе с К. Георгиевым. С тех пор дата 9 сентября отмечается в Болгарии как праздник освобождения.

Население Софии с ликованием встретило вступившие в город советские части. Дома были по-праздничному украшены флагами, на улицы высыпали толпы радостно возбужденных людей. Мы видели вокруг себя улыбающиеся лица, плакаты с приветственными надписями, поднятые над головой руки, сжатые в кулак в интернациональном боевом приветствии «Рот фронт», и яркое море осенних цветов.

Дружбу к Советскому Союзу болгары доказали на деле: в дальнейшем их солдаты с оружием в руках сражались бок о бок с нашими войсками на Балканах против иноземных поработителей.

Выход Болгарии из войны сильно ухудшил положение гитлеровцев на Балканах. Над коммуникациями германских войск, находившихся в Греции и юго-восточных районах Югославии, нависла серьезная опасность. В Югославии немцы начали разоружать болгарские соединения, которые несли там оккупационную службу. Возникла угроза оккупации фашистскими войсками западной части Болгарии.

Ставка Верховного Главнокомандования отдала директиву произвести перегруппировку войск 3-го Украинского фронта. 57-я армия выдвинулась к северо-западным границам Болгарии, с тем чтобы потом вместе с Народно-освободительной армией Югославии начать боевые действия по освобождению этой страны. А 37-я армия и 4-й гвардейский механизированный корпус надежно прикрыли южную границу Болгарии. Болгарские же войска, переданные болгарским правительством в оперативное подчинение маршалу Толбухину, разворачивались вдоль болгаро-югославской границы.

Перегруппировка была произведена четко и своевременно. Это поставило перед управлением тыла новые сложные задачи. Потребовалось перестроить работу многих вспомогательных организаций, и в первую очередь дорожной и продовольственной служб. Дорожникам предстояло освоить не известные им дороги страны, которые тогда никем не обслуживались, привлечь к их ремонту болгарские учреждения, воинские части и население. Необходимо было также быстро перебросить на другие оперативные направления базы снабжения и склады.

В тяжелом положении находилась в тот период экономика Болгарии. Гитлеровские «союзники» форменным образом разграбили страну. Нам предстояло обеспечивать снабжение не только своих войск, но и позаботиться о питании наших друзей и союзников. На снабжение фронтового тыла отныне становились 1-я и 4-я болгарские армии, перешедшие к нам в оперативное подчинение. Их надо было принять на все виды довольствия, а также организовать транспортировку грузов к частям, поскольку болгары почти не имели автомашин. Решая вопросы снабжения войск, мы не имели права забывать и о населении страны. Поэтому управление тыла в первую очередь занялось распределением отбитого у гитлеровцев продовольствия и другого имущества, награбленного ими в период оккупации. Часть запасов немедленно направлялась для удовлетворения нужд советских и болгарских войск, часть передавалась гражданским властям для продажи жителям через торговую сеть.

Наряду с помощью населению продуктами мы выделяли из фронтовых резервов все, что могли, для нужд местной промышленности. По просьбе хозяйственного отдела ЦК БРП(к) мы передали сахарному заводу в Русе буксир и баржи для перевозки из портов Дуная сахарной свеклы. Во время осеннего сева тыловое управление нашего фронта выделило министерству сельского хозяйства более тысячи тонн горюче-смазочных материалов для тракторов и автомобилей. А болгарские железнодорожники получили с советских складов шестнадцать тысяч тонн угля.

Политработники, офицеры, рядовые хозяйственники сделали очень много для обеспечения жителей Болгарии продовольствием и различными товарами. В этом важном деле с самой лучшей стороны проявили себя наши опытные организаторы фронтового тыла член Военного совета генерал-лейтенант В. М. Лайок, генерал-майоры Ф. И. Субботин и А. П. Дмитриев.

Но, конечно, главное наше внимание было обращено на организацию и перестройку тылов двух болгарских армий и в целом всего фронта. Маршал Толбухин дал очень короткий срок на передислокацию войск, нужно было как можно быстрее перестроить и привести в порядок тыловые службы. С этой целью мы разослали в части офицеров — представителей управления тыла, которые возглавили на местах хозяйственную работу. Большую помощь оказали они и болгарским соединениям. Много усилий потребовало также перебазирование 17-й воздушной армии генерала В. А. Судец, входившей в состав 3-го Украинского фронта, которая переводилась из районов Измаила и Констанцы на аэродромы Софии, Пловдива, Лома.

Перегруппировка всех войск фронта закончилась в конце сентября.

В эти дни советское командование оказало большую помощь молодой болгарской армии в повышении боеспособности. В ее соединения были откомандированы опытные военные советники. А тыл фронта полностью взял на себя материально-техническое снабжение. Мы передали болгарам четыреста грузовых автомобилей, обучили шоферов и механиков правильной эксплуатации этой техники. Генерал-майор Н. В. Страхов организовал авторемонтные мастерские в Софии, Русе, Пловдиве.

В период пребывания советских войск на территории Болгарии наши специальные службы и подразделения провели большие строительные работы: они прокладывали новые дороги, ремонтировали старые, сооружали мосты. Эти мосты в городах Силистра, Горна-Ореховца и других местах остались после ухода наших войск как символ дружбы двух народов и армий.

В боях против немецко-фашистских захватчиков в Югославии и Венгрии бойцы болгарских частей сражались плечом к плечу с советскими воинами, они стреляли из автоматов, изготовленных в Советском Союзе, по-братски делились патронами и махоркой, получали хлеб из одних пекарен. Так складывалось наше братское, скрепленное кровью интернациональное содружество.

В свою очередь различные болгарские учреждения и предприятия помогали тыловому управлению фронта в подготовке к боевым операциям осенью и зимой 1944–1945 гг. Так, министерство благоустройства дало распоряжение окружным инженерствам изготовить снегозащитные ограждения, а дорожный департамент позаботился о ремонте снегоочистительных механизмов. Надо сказать, что зима 1944/45 гг. выдалась в Болгарии необычно снежной, и нашим дорожникам во главе с генерал-майором Мичуриным пришлось изрядно потрудиться совместно с болгарскими дорожниками. В места крутых спусков и подъемов дорог они завезли более двух тысяч кубометров песка, изготовили почти три тысячи саней и лыжных повозок; автомобилисты смастерили четыре тысячи комплектов цепей противоскольжения.

Эти дорожные приспособления очень пригодились советским и болгарским войскам для преодоления Западно-Балканских и Восточно-Сербских гор в период Белградской наступательной операции. Наши дивизии вели через горы проводники-болгары. Они отлично знали не только дороги и перевалы, но и все тропы, проходы, не отмеченные ни на каких картах…

Итак, еще до начала операций в Югославии мы успели привести в порядок тыловое хозяйство и подготовить его к работе в горных условиях. Особое внимание уделялось фронтовым коммуникациям. Главными из них были полноводная артерия Дуная и железная дорога Варна — София. На Дунае хорошо потрудились моряки военной флотилии вице-адмирала С. Г. Горшкова. Они довольно быстро организовали пароходное сообщение, используя самоходные баржи и трофейные плавучие средства.

Тыловым подразделениям пришлось обеспечивать два направления — софийское и белградское, так как войска 3-го Украинского фронта разделились на две самостоятельные группы. По решению Ставки, в Болгарии оставалась 37-я армия, а остальные армии двинулись на Белград. В соответствии с этими оперативными задачами мы создали две базы фронтового снабжения. Одна находилась в городе Рощук на Дунае, другая — в румынском порту Констанца.

Боевое товарищество

В 1944 году Народно-освободительная армия Югославии сумела очистить от оккупантов значительную часть своей страны. Но многие районы и города, в том числе и Белград, находились еще в руках гитлеровских захватчиков. Партизанская война, которую непрерывно вели в Югославии патриоты, создавала дополнительные трудности для немцев. Проигрывая сражение за сражением, германское командование пыталось всеми мерами укрепить хотя бы свои тылы. Особенно его беспокоила чрезмерно обострившаяся к тому времени обстановка в Венгрии и на Балканах. Чтобы обезопасить стратегический тыл южного крыла фронта, немцы развернули решительное наступление против югославских партизан.

Части Народно-освободительной армии, не имевшие танков и другого тяжелого вооружения, не в состоянии были противостоять новому натиску крупных германских сил. Поэтому в первых числах сентября сорок четвертого года Иосип Броз Тито обратился к правительству СССР с просьбой о вступлении Красной Армии в Югославию, дабы разбить находившиеся там вражеские войска. Советское правительство немедленно оказало Народно-освободительной армии Югославии свою помощь.

20 сентября Ставка Верховного Главнокомандования приказала командующему 3-м Украинским фронтом маршалу Толбухину выдвинуть 57-ю армию в район города Видин для последующих боевых действий на территории Югославии. Перед советскими войсками ставилась цель разгромить немецко-фашистскую армейскую группу «Сербия» и освободить Белград. К этой операции привлекались также 17-я воздушная армия, 4-й гвардейский механизированный корпус, Дунайская военная флотилия и некоторые другие соединения из состава 2-го и 3-го Украинских фронтов. В общем наступлении участвовали, кроме того, 1, 2 и 4-я болгарские армии, находившиеся в оперативном подчинении маршала Толбухина. Удары по вражеской группировке с тыла наносила югославская армия в составе четырех стрелковых корпусов.

У югославских солдат не хватало оружия. Несколько крупных партий нам удалось переправить до начала и во время Белградской операции. Несмотря на то что партизанские соединения находились далеко от линии фронта, в горах, наши представители сумели доставить и передать им большое количество орудий, минометов, противотанковых ружей, пулеметов и автоматов, а также тысячи винтовок и карабинов. После взятия Белграда мы снова щедро поделились с югославскими братьями оружием, военным снаряжением и продовольствием. Управление тыла черпало эти запасы как из собственных складов, так и с захваченных нами немецких баз, где хранилось продовольствие и имущество, награбленное гитлеровцами на территории различных стран в период оккупации.

Планируя боевые действия в восточных районах Югославии, получившие в истории Великой Отечественной войны название Белградской операции, командование 3-го Украинского фронта учитывало все особенности оперативно-стратегической обстановки, и в частности рельеф местности, где предстояло наступление. Перед нами на пути к Белграду возвышались труднопроходимые Западные Балканы, а за ними — Восточно-Сербские горы. Первое препятствие решено было обойти с севера, а горы Сербии преодолеть напрямую, при неизбежной, конечно, тактической разобщенности корпусов, а в иных местах и дивизий. Затем после выхода всех общевойсковых соединений в Моравскую долину предполагалось ввести в сражение подвижные силы фронта.

Оперативный замысел наступления был таков. Главный удар наносили 57-я армия и 4-й гвардейский мехкорпус из района Радуевац — Кула — Видин в направлении на Белград. До подхода мехкорпуса 57-я армия должна была сломить сопротивление противника в Восточно-Сербских горах, захватить перевалы и выйти в долину реки Морава. В дальнейшем овладение Белградом возлагалось в основном на 4-й гвардейский механизированный корпус, часть сил 57-й армии и 10-й гвардейский стрелковый корпус из состава 46-й армии 2-го Украинского фронта, который имел задачу выйти к столице Югославии в районе Панчево, на правом фланге 57-й армии, действия которой с юга обеспечивала 2-я болгарская армия. Эта армия должна была перерезать железнодорожную магистраль Соло-пики — Ниш — Белград и тем самым лишить врага возможности перебрасывать подкрепления из Греции.

17-я воздушная армия нашего фронта нацеливалась на поддержку сухопутных войск — ей предстояло уничтожать живую силу и технику противника на поле боя и сорвать его передвижение по дорогам. Бронекатера Дунайской флотилии, помогая действиям правофланговых соединений 57-й армии, должны были самостоятельно продвигаться по Дунаю к Белграду. На флотилию возлагались также оперативные перевозки войск, разминирование и борьба с вражескими судами.

Задача Народно-освободительной армии Югославии заключалась в том, чтобы нанести удары немцам с тыла в соответствии с общим планом операции.

Наступление на Белград началось 28 сентября. Как только передовые соединения 57-й армии, которой командовал генерал Н. А. Гаген, пересекли болгаро-югославскую границу, политуправление 3-го Украинского фронта обратилось к бойцам, сержантам и офицерам с воззванием. «Ты вступил на территорию родной по духу и крови нам Югославии… — говорилось в воззвании. — Твоя задача, товарищ, состоит в том, чтобы перехватить отступающие по югославским дорогам немецко-фашистские войска… Всегда и везде помни, что ты пришел в Югославию не для того, чтобы навязывать Югославии свои законы и порядки, а для того, чтобы настичь и уничтожить бегущих под твоими ударами гитлеровских разбойников»[9].

На следующий день, после того как части 3-го Украинского фронта перешли югославскую границу, в Москве было опубликовано сообщение Верховного Главнокомандования, в котором говорилось, что Красная Армия вступает на территорию Югославии с согласия Национального I комитета освобождения этой страны и по выполнении своих задач будет оттуда выведена.

Население встречало советских солдат с горячим энтузиазмом. Приведу лишь несколько документальных свидетельств.

Радиостанция «Слободна Югославия» 15 октября передавала: «Каждый день приходят письма из Сербии и Воеводины, описывающие небывалое воодушевление нашего народа, который восторженно встречает Красную Армию с цветами и подарками. Стар и млад — все стараются помочь прославленным героям Красной Армии, которые вместе с бойцами Народно-освободительной армии Югославии очищают нашу страну от немецких захватчиков»[10].

В дни Белградского сражения политотдел 57-й армии докладывал Военному совету 3-го Украинского фронта, что жители Неготина, первого освобожденного сербского города, «преподносили цветы, угощали бойцов и командиров виноградом, белым хлебом, приглашали к себе на обед… Все главные улицы были заполнены народом, приветствующим Красную Армию»[11].

С великими почестями хоронили югославы павших в боях советских солдат. На собраниях и митингах в городах и селах принимались решения о сооружении памятников погибшим. В одном из донесений политуправления 3-го Украинского фронта, например, говорилось: «Население ухаживает за могилами наших бойцов, осыпает их цветами, на многих могилах круглые сутки горят свечи»[12].

Серьезное препятствие представляли собой Восточно-Сербские горы, через которые нужно было пройти нашим дивизиям, чтобы затем, спустившись в долину реки Морава, продолжить наступление на Белград. Высокие перевалы, узкие дороги, петляющие по отвесным обрывам, крутые подъемы и спуски, взорванные противником мосты через ущелья — все это создавало исключительные трудности для продвижения войск. Пушки зачастую приходилось тащить на руках, танки и автомобили шли черепашьим шагом.

Особенно трудно пришлось здесь автомобильному и дорожному управлениям нашего тыла. У многих молодых шоферов не было опыта вождения машин в горах, поэтому при виде глубоких пропастей и крутых спусков у них нередко кружилась голова, а из-за недостатка кислорода появлялись признаки горной болезни. Чтобы избежать несчастных случаев, было принято решение: пока водители не привыкнут к новым условиям, проходить наиболее крутые перевалы только по ночам, как мы практиковали это во время боев на Кавказе. Большинство шоферов очень скоро освоились с необычной обстановкой, и дело пошло — автоколонны стали двигаться через горы непрерывно, круглые сутки.

Поход в Югославию потребовал передвижки фронтовых запасов в тылах боевых соединений. А запасы эти были велики: ведь их должно было хватить для огромной массы советских и болгарских войск. Снабжение частей можно было осуществить либо по горным дорогам, либо по Дунаю. Главная тяжесть перевозок ложилась на автотранспорт; в первую очередь отправляли, конечно, боеприпасы и горючее для механизированных войск. Затем подавалось все, что требовалось пехотным дивизиям и второму эшелону наступающих армий. Прочие грузы шли водным путем по Дунаю. Тут нас выручали быстроходные бронекатера Дунайской флотилии вице-адмирала С. Г. Горшкова. Моряки вообще отлично поддерживали все операции фронта в Болгарии, Югославии и Венгрии.

На белградском направлении были плохие коммуникации. Это прибавило забот работникам тыла. Командиры и штабы вынуждены были призвать на помощь весь накопленный опыт, а от тыловых подразделений потребовалась полная отдача сил, чтобы не допустить срывов в организации снабжения. Нужно отдать должное всем нашим управлениям и вспомогательным службам — они с честью справились с поставленными задачами.

Утром 14 октября соединения 4-го гвардейского механизированного корпуса и 1-го корпуса югославской армии, сломив сопротивление гитлеровцев, вышли к Белграду и завязали бои на его южной окраине. А спустя шесть дней после напряженного сражения, столица Югославии была освобождена. Однако ряд районов страны еще долгое время находился в руках немецко-фашистских захватчиков. Оккупанты полностью были изгнаны из Югославии только тогда, когда пал Берлин и германские генералы подписали капитуляцию.

Белград оказался сильно разрушенным в результате ожесточенных боев. Население голодало. Прежде чем заняться восстановительными работами, необходимо было накормить людей, срочно доставить в город большую партию хлеба. На сей счет командование 3-го Украинского фронта получило специальное указание Ставки. А выполнить его предстояло работникам тылового управления.

В этой связи у меня впервые произошел разговор с И. В. Сталиным по прямому проводу.

Верховный Главнокомандующий предоставил нам самим практически решить вопрос о хлебе, сообразуясь с условиями на месте. Теперь следовало быстрее отправить хлеб голодающим жителям Белграда и других городов. Но как перевезти 50 тысяч тонн муки, если почти все железные дороги Югославии разрушены, а путь через горы так труден, что эта задача вряд ли посильна для автотранспорта? Оставалось одно — сплавить хлеб на судах по Тиссе и Дунаю. С этим делом прекрасно справились моряки Краснознаменной Дунайской флотилии и наше продовольственное управление под руководством А. П. Дмитриева.

Личный состав флотилии в течение недели переправил в Белград самоходными баржами и буксирами 17 тысяч тонн муки. А снабженцы Дмитриева быстро организовали выпечку и продажу хлеба населению. Сотни тысяч жителей югославской столицы были накормлены. Завезенных запасов городу хватило более чем на шесть месяцев. Остальные 33 тысячи тонн хлеба были распределены по другим районам страны. Кроме того, тыл фронта взял на себя обеспечение Белграда топливом на зимний период.

Такова была конкретная помощь советских войск народам освобожденных стран.

В те дни маршал Иосип Броз Тито писал: «Освобождение Белграда для наших народов имеет историческое значение, особенно потому, что страна этих измученных народов является той ареной, где совместно проливали кровь сыны Великого Советского Союза с достойными сынами Югославии. Этим еще раз крепко запечатлено кровное братство народов Югославии с народами Советского Союза»[13].

Советское правительство высоко оценило действия 3-го Украинского фронта на территории Югославии. Отличившиеся части и соединения получили почетное наименование Белградских. Только в 4-м гвардейском механизированном корпусе двадцать человек были удостоены звания Героя Советского Союза. Медалью «За освобождение Белграда» Советское правительство отметило всех участников этой операции. Правительство Югославии наградило орденами и медалями две тысячи солдат и офицеров Красной Армии. Тринадцати советским воинам было присвоено звание Народный Герой Югославии.

Сражение у Балатона

Осенью сорок четвертого года советское Верховное командование сосредоточило основные усилия на разгроме немецко-фашистских войск в Венгрии. Бои в Венгрии затянулись почти на полгода. Враг собрал здесь крупные силы и с ожесточением защищал этот очень важный для себя стратегический район: от западных границ Венгрии открывался путь в промышленные области Чехословакии, Австрии и в южную часть самой Германии.

Наступление на территории Венгрии в отличие от многих стратегических сражений того периода началось без оперативной паузы, поэтому подготовка к нему была сопряжена с большими организационными трудностями. Командованию фронтов пришлось пополнить войска, создать новые мощные ударные кулаки, накопить необходимое количество материальных запасов, отремонтировать поврежденную боевую технику, наладить в чужой стране работу путей сообщения, правильно решить вопросы гражданской администрации в освобожденных районах и т. п.

Войска 3-го и 2-го Украинских фронтов (командующие — Ф. И. Толбухин и Р. Я. Малиновский) получили задачу овладеть Будапештом и вывести Венгрию из войны.

Основные силы нашего фронта, завершившие Белградскую операцию, начали перегруппировку на будапештское направление. Для этого войска должны были опять переправиться на левый берег Дуная, предварительно захватив там оперативный плацдарм. Я говорю «опять», потому что мы уже форсировали Дунай во время боев в Румынии и Болгарии, и вот теперь снова предстояло преодолеть эту серьезную водную преграду. Переправа под огнем противника отняла много времени. Пока наши передовые части предпринимали этот сложный маневр, 2-й Украинский фронт уже втянулся в трудные бои под Будапештом.

Отступая, гитлеровцы взорвали все мосты на Дунае, от его устья до Вены. Чтобы поднять и восстановить эти огромные мосты, потребовались бы специальные механизмы и уйма времени. В тот период это было для нас неприемлемо. Мы пользовались единственным сохранившимся железнодорожным мостом через Дунай в Черноводе. Войска и тыловые подразделения приходилось переправлять только по наплавным мостам, собранным саперами и дорожниками.

Поскольку уцелевший железнодорожный мост находился в Черноводе, нам пришлось все громоздкое хозяйство фронтовых складов и баз переводить из Югославии на румынское левобережье Дуная. Там же, в Тимишоаре, обосновался штаб тыла. Этот железнодорожный узел соединялся магистралью с черноморским портом Констанца и был удобен для организации снабжения фронта. Тыловым службам пришлось в этот период один раз перейти Дунай, зато войскам предстояло форсировать его дважды в разных местах. В процессе перегруппировки на будапештское направление армии и дивизии переправлялись из района Белграда на левый берег реки, а затем, развивая наступление, опять на правый берег.

В ночь на 7 ноября в районе Апатина и в ночь на 9 ноября в районе Батины наши головные подразделения, используя подручные средства, внезапно для противника форсировали Дунай и захватили два небольших плацдарма на правом берегу. Развернулись ожесточенные бои. Враг стремился сбросить наших солдат в реку. Обстановка требовала немедленной переброски к месту сражения свежих подкреплений.

Большую службу сослужили здесь инженерно-дорожные батальоны тыла, которые навели на реке понтонный мост и паромные переправы. Правда, пользоваться переправами можно было только ночью: днем противник непрестанно обстреливал и бомбил их. Но все же за десять дней на правый берег Дуная удалось перебросить 75-й и 64-й стрелковые корпуса. Этих войск хватило, чтобы объединить оба захваченных плацдарма и прочно закрепиться на них.

После того как авангардные соединения обеспечили плацдармы, маршал Толбухин ввел в бой крупные силы 57 и и 4-й гвардейской армий, а также механизированную бригаду. Переломив ход сражения в свою пользу, войска фронта развернули наступление в сторону Будапешта. В начале декабря они вышли в район южнее озер Веленце и Балатон, поставив под угрозу удара тыл вражеской группировки, оборонявшей венгерскую столицу.

Продвижение вперед линии фронта позволило лучше организовать работы по оборудованию переправ через Дунай. Для этого мы выбрали три пункта: возле городов Байя и Мохач и у острова Опель, южнее Будапешта. Навести мосты было поручено дорожному управлению. Наши понтонные средства в это время еще находились ниже по течению, в излучине реки между Белградом и Байя. Дунай в этом районе довольно широк и глубок, течение быстрое, да и берега не удобны для устройства переправ. И все-таки мы сумели в сжатые сроки перебросить временные мосты на другой берег.

Для этого потребовалось перегнать в район Байи специальные катера с понтонными баржами, находившиеся под Белградом. Чтобы сэкономить время, мы решили провести катера и наплавные средства по Царьградскому каналу. Канал сокращал путь по излучине Дуная и был судоходным. Однако немцы заминировали его русло и вывели из строя несколько мостов. Здесь уже работали саперы и моряки Дунайской военной флотилии. Как только они очистили канал от мин и исправили шлюзы, мы пустили по нему катера с понтонными мостами. Все суда прошли благополучно, кроме двух катеров, наскочивших на невыловленную мину. Взрыв разбил в щепы оба катера с установленным на них мостовым пролетом. Погибло пять солдат.

В связи с этим ЧП, случившимся по недосмотру наших саперов, меня вызвал Федор Иванович Толбухин. Добрый, приветливый человек, с которым все мы, старшие офицеры, работали в большом согласии, маршал встретил меня на сей раз довольно сурово.

— Как же так, Александр Иванович, вы губите солдат? На катерах взорвалось пять человек! — сказал Толбухин.

Чем было оправдываться? Командующий и сам понимал, что не все можно предусмотреть в боевых условиях. И все-таки за перегон катеров отвечал я — с меня и спрос.

— В пехоте тоже, бывает, солдаты рвутся на минах… Война ведь, Федор Иванович.

Толбухин продолжал хмуриться.

— Война войной, а людей беречь надо, — произнес он тихо. — Солдаты — они же нам путь прокладывают своими телами. И это должен помнить каждый командир, большой он или малый.

Человек исключительных душевных качеств. Ф. И. Толбухин по-настоящему любил солдат, гордился ими и считал большой для себя честью, что наши чудо-богатыри, как он говаривал, сражаются под его началом…

Самоходные катера с понтонами и баржи удалось своевременно собрать в районах переправ. По составленным из них наплавным мостам была организована подача грузов для дравшихся на плацдармах частей, а затем на противоположный берег хлынули соединения главных сил.

Основная переправа у нас находилась возле города Байя. Здесь мы перекинули через Дунай три моста. Один, сооруженный дорожниками тыла, был просто замечательный и очень напоминал стационарный. На нем уложили рельсы, соединявшиеся с железнодорожными путями на обоих берегах. Наплавными опорами служили шестидесятитонные баржи. Эта понтонная система обладала очень большой грузоподъемностью, она пропускала любой автотранспорт: тяжелые танки и железнодорожные эшелоны по сорок вагонов. Второй, тоже довольно прочный мост, состоял из нескольких барж с дощатым настилом. Третий, опять-таки понтонный, но легкий мост предназначался для эвакуации раненых.

Переправы около Байи действовали безотказно, но в первых числах февраля стихия едва не разрушила все наши наплавные сооружения. Неожиданно резко потеплело, стал быстро таять снег, дороги превратились в сплошное месиво, Дунай быстро вскрылся. Последнее было особенно опасно. К счастью, накануне паводка нам удалось оборудовать подвесную канатную дорогу. Она-то и выручила нас, когда внезапно прекратилось грузовое сообщение между берегами.

На мысль использовать такое устройство меня натолкнула канатная дорога в городе Печ. Я обратил на нее внимание во время поездки по тылам войск, развивавших наступление на правобережье. С помощью подвесной системы к тепловой электростанции транспортировался с горных разработок уголь. Я посоветовал начальнику дорожного управления генералу В. С. Мичурину попытаться построить такую же канатную дорогу через Дунай для наших нужд. Сделав необходимые прикидки, он согласился с моим предложением. В качестве опор подвесной системы использовались бетонные быки, сохранившиеся от взорванного немцами железнодорожного моста.

Канатную дорогу мы начали сооружать, как только стала река. Однако лед был еще тонок, и люди работали с опаской. Глубина здесь достигала 18 метров, скорость течения была большой, к тому же нельзя было не учитывать норовистый, непостоянный характер Дуная: уровень воды в нем резко колеблется — может очень быстро подняться метра на три и так же быстро упасть. В таких условиях любая оплошность при работе на тонком льду может обернуться катастрофой.

Плотники и монтажники старались изо всех сил и завершили все работы до внезапно начавшегося ледохода, Тут нам просто повезло. На бетонных быках были укреплены бревенчатые опоры десятиметровой высоты, к ним прицепили тросы с люльками — и канатная дорога начала действовать. Люльки оборудовали деревянными ящиками с таким расчетом, чтобы использовать их не только для грузов, но и для перевозки через реку раненых. Такая предусмотрительность оказалась нелишней: обстановка, сложившаяся на фронте, и ледоход, сорвавший переправы у Байи, вынудили нас использовать подвесную дорогу и в качестве санитарного транспорта.

«Канатка» оказалась самой надежной, самой устойчивой из всех систем мостов через Дунай. Разрушить этот транспортный конвейер могло только прямое попадание бомбы или снаряда. Этого, к счастью, не случилось. Производительность «канатки» тоже была довольно высокой: за сутки по ней перевозилось более девятисот тонн грузов, что примерно соответствует весу железнодорожного состава. Кроме того, в самые трудные дни Балатонского сражения «канатка» помогла обеспечить горючим находившуюся на правом берегу боевую технику. Топливо подавалось туда по мягкому шлангу, уложенному на стропила опор подвесной дороги. За сутки по трубопроводу перекачивали таким способом до шестисот тонн автомобильного и танкового горючего.

Но особенно мы оценили воздушную дорогу, когда буквально на второй день после ее сооружения на Дунае тронулся лед. Понтонные мосты возле Байи сразу снесло. Дело спасли лишь смекалка и предусмотрительность наших строителей. Они знали, что эта могучая река способна преподнести самые невероятные сюрпризы. Знали и о том, что в половодье напор ледовой массы обязательно потянет мосты к левому берегу, где была быстрина, поэтому крепления на левом берегу сделали специально слабее, чем на правом. Благодаря этому, когда тронувшийся лед начал давить на понтоны всех трех мостов, он срезал только причалы у левого берега, а сами мосты отнес и положил вдоль правого берега. Точный инженерный расчет помог нам сохранить столь необходимые наплавные средства, иначе ледоход утащил бы их за собой. Потом мы опять восстановили мосты, заведя катерами понтоны и баржи на свои места. Но сделано это было спустя недели две. А до тех пор в нашем распоряжении оставалась только канатная дорога — единственная транспортная артерия, связывавшая тыл фронта с войсками на правом берегу.

Между тем боевая обстановка резко изменилась не в нашу пользу.

Правящая верхушка гитлеровского рейха придавала огромное значение Венгрии и Австрии. Противник не жалел сил, чтобы удержать эти страны. Кроме того, что они занимали ключевое положение для защиты южных рубежей Германии, с Венгрией и Австрией у немецко-фашистского командования была связана последняя надежда на дефицитное стратегическое сырье — немецкая промышленность в тот период удовлетворяла свои потребности в горюче-смазочных материалах в основном за счет нефтедобычи в этих двух странах.

Чтобы спасти нефтяные месторождения в окрестностях озера Балатон, немецкое командование решило предпринять здесь широкое контрнаступление против 2-го и 3-го Украинских фронтов. По приказу Гитлера в Венгрию были переброшены с Западного фронта крупные воинские соединения.

Германский генеральный штаб надеялся получить от задуманной операции большой стратегический выигрыш. Он рассчитывал нанести ряд мощных контрударов по 2-му и 3-му Украинским фронтам севернее Дуная и в районе озера Балатон, разгромить наши войска и вытеснить их с плацдарма на правом берегу Дуная. Это должно было приостановить наступление Красной Армии в Юго-Восточной Европе, что в свою очередь, по мысли немецких генштабистов, вынудило бы советское командование оттянуть на Юг значительные силы с берлинского направления. Вслед за этим гитлеровцы предполагали быстро перебросить танковые дивизии из Венгрии на центральный участок Восточного фронта, с тем чтобы укрепить свои позиции на берлинском направлении.

Нет необходимости подробно рассматривать ход сражения в районе озера Балатон. Оно детально описано в военно-исторической литературе. Ограничусь лишь теми вехами операции, которые относились главным образом к работе органов тыла.

Основной удар по войскам 3-го Украинского фронта враг наносил в юго-восточном направлении между озерами Веленце и Балатон. 6-я немецкая полевая армия и 6 я танковая армия СС имели задачу выйти к Дунаю на участке Дунапентеле — Сексард и тем самым рассечь надвое нашу оборону. Затем этим гитлеровским армиям надлежало продвигаться на север и на юг вдоль правого берега реки. Второй удар возлагался на 2-ю танковую армию, которая наступала из района Надьканижа на Капошвар. Немецкая армия «Е», входившая в группу армий «Ф», наносила третий удар с правого берега реки Дравы на север, навстречу 6-й танковой армии СС. Фашистское командование надеялось, что в результате этих ударов армии нашего фронта будут разбиты, прижаты к Дунаю и уничтожены, а немецкие войска вновь овладеют всем западным побережьем Дуная и переправятся на его левый берег.

Удар между озерами Веленце и Балатон немцы нанесли утром 6 марта. Разгорелись упорные бои. Имея большое превосходство в танках, противник за несколько дней прорвал первую и вторую оборонительные полосы 3-го Украинского фронта и медленно продвигался дальше, с трудом преодолевая нарастающее сопротивление наших войск.

В это время строительные и дорожные части тыла все еще продолжали заниматься ликвидацией последствий половодья на Дунае. Наводили мосты, устраняли разрушения на переправах. Возле города Дунапентеле мы потеряли понтонный мост грузоподъемностью шестьдесят тонн, приспособленный для пропуска железнодорожных эшелонов и тяжелой техники. Наши инженеры собрали его и уже начали монтаж рельсовых путей с выводом их на оба берега реки. Линию железной дороги предполагалось протянуть на Секешфехервар. Но осуществить эту работу не пришлось — во время подвижки льда затонули понтоны, намертво закрепленные якорями. Поднять мост с восьмиметровой глубины нам не удалось; это было сделало лишь после окончания войны.

Прорвав второй оборонительный рубеж, немецкие танки устремились в наши тылы по двум направлениям — к городам Байя и Дунапентеле с целью захватить переправы через Дунай. Фронт был рассечен надвое. Создалось угрожающее положение для наших войск на правом берегу. Маршал Толбухин ввел в сражение все имевшиеся резервы, но остановить противника пока не удавалось.

Учитывая чрезвычайно острую обстановку, командующий фронтом обратился в Ставку с просьбой разрешить ему укрепить оборону на угрожаемых направлениях резервной 9-й гвардейской армией, которую предназначали для наступления на Вену и потому держали в запасе. Однако Ставка отклонила просьбу Толбухина, так как считала, что немцы напрягают последние усилия и войска 3-го Украинского фронта в состоянии воспрепятствовать продвижению противника, не вводя в бой свежие соединения.

Таким образом, ответственность за удержание фронта на западном берегу Дуная целиком ложилась на маршала Толбухина, а Федор Иванович как раз в эти дни испытывал серьезное недомогание из-за приступов старой болезни. Плохое самочувствие усугублялось естественным волнением командующего за исход сражения, от которого зависело многое. Толбухин нервничал — положение действительно было сложное: фронт расколот, встал вопрос об отводе армий за Дунай.

Нелегко бывает любому человеку в минуту испытаний. Очень нужна ему товарищеская помощь, тепло дружеских сердец. Вдвоем, втроем легче, нежели одному, выдержать удары судьбы. Для полководца огромным испытанием его духовных и человеческих качеств является час решительной битвы. Если он находит в такие минуты твердую поддержку у своих офицеров, это большое счастье, в этом залог успеха. В самые ответственные минуты, когда принимались важные оперативные решения, рядом с Толбухиным были его верные друзья: член Военного совета А. С. Желтов, начальник штаба фронта С. П. Иванов, начальник артиллерии М. И. Неделин, командующий 17-й воздушной армией В. А. Судец и другие боевые соратники. Они помогали Федору Ивановичу советом и делом, укрепляли в нем веру в правильность принятых решений.

Несмотря на то что обстановка создалась угрожающая и отвод войск на левый берег Дуная был санкционирован Ставкой, маршал Толбухин приказал организовать жесткую оборону на правом берегу. Это было хотя и рискованное, по абсолютно правильное решение. На войне, как известно, считаться с риском не приходится. А правильным это решение командующего было по двум причинам. Во-первых, в условиях мощного контрнаступления противника преодоление широкой водной преграды было сопряжено с крупными потерями в живой силе и технике. Во-вторых, последующее форсирование Дуная значительно осложнило бы войскам задачу по восстановлению положения на участке вражеского прорыва. К этому следует добавить, что по реке все еще шел лед и поставить наплавные мосты на переправах не было никакой возможности.

Чтобы не дать повода иным командирам частей для отступления, Толбухин распорядился оставить свой командный пункт на прежнем месте, на правом берегу реки. Однако тыловому управлению было приказано эвакуироваться за Дунай, в город Байю. Хочется подчеркнуть, что, несмотря на прорыв нашей обороны в районе Дунапентеле и выход вражеских танков к Дунаю, это не вызвало переполоха и не причинило особых неприятностей нашим тылам. Работа тыла шла организованно потому, что главная линия снабжения фронта через Байю, на которой были сосредоточены основные базы и склады, а также действовавшая канатная дорога, не подверглись непосредственному вражескому удару. Маневр грузами мы осуществляли свободно по всей полосе фронта, поскольку весь левый берег Дуная находился в наших руках.

Прорыв гитлеровцев у Дунапентеле не причинил нашим тылам сколько-нибудь серьезного ущерба. Что касается других участков, где противник предпринял контрнаступление (в районе Надьканижа против 57-й армии генерал-полковника М. Н. Шарохина, в районе реки Дравы против 1-й болгарской и 3-й югославской армий), то здесь немцы добились совсем незначительных результатов, и то лишь на короткое время. Серьезный успех сопутствовал им, правда, на направлении главного удара южнее озера Веленце, где действовала 6-я танковая армия СС. Однако и тут к исходу 15 марта дивизии врага были измотаны, обескровлены в ожесточенных боях, а затем и остановлены.

Как же все-таки произошло, что противник несколько суток продвигался в глубину нашей обороны и вместе с тем не причинил вреда тыловому обеспечению войск? Дело в том, что главной целью гитлеровцев был захват переправ через Дунай. На эти пункты и нацеливались их танковые клинья. Враг стремился любой ценой овладеть мостами возле Дунапентеле и Байи. В случае успеха немцы могли бы по ним с ходу форсировать Дунай и создать плацдармы на левом берегу. Однако до города Байя противник вообще не дошел. А переправу у Дунапентеле, куда проникли его передовые танковые подразделения, использовать ему не удалось.

В январе и феврале, когда мы возились с наводкой шестидесятитонного понтонного моста, готовя его для пропуска автомобильного и железнодорожного транспорта, противник нам совершенно не мешал. Немцы не бомбили переправу, а только наблюдали за ней, посылая в район Дунапентеле самолеты-разведчики: с воздуха была видна вся картина монтажа понтонов. Лишь в дни Балатонского сражения мы поняли, почему германская авиация не трогала нас: противник приберегал этот мост, способный выдержать самые тяжелые танки, для себя, чтобы использовать его для переброски техники на левый берег Дуная. Но нам по-особому повезло: внезапный ледоход и половодье залили понтоны водой и погрузили весь мост на дно реки. И когда однажды на рассвете отдельные немецкие танки вышли к Дунаю, никакой переправы перед ними не оказалось.

Участники боев у Дунапентеле рассказывали, что противник совершил здесь прорыв исключительно танковыми силами. Его пехота либо отстала, либо была отсечена огнем нашей артиллерии. На танках, прорвавшихся к Дунаю, находились только автоматчики. Они должны были удержать переправу и мост до подхода головных соединений, но такая задача оказалась не по плечу вражескому десанту, далеко оторвавшемуся от основных сил. По этой же причине сохранились в целости и наши армейские тылы: немецкие танкисты, выполняя приказ, стремились как можно скорее достигнуть переправы, а закреплять успех и очищать наш тыл на пути прорыва было некому — пехота застряла в нашей обороне. К тому же прорыв вообще удалось ликвидировать в тот же день.

Наши части, отступив, не ушли за Дунай, а развернулись вправо и влево, образовав узкий коридор. Маршал Толбухин очень оперативно произвел перегруппировку войск, направив в район прорыва крупные мотомеханизированные силы. В сражение под Дунапентеле вступили 250 артиллерийских самоходных установок. Одну партию 152-миллиметровых орудий мы переправили на катерных паромах возле города Байя. Другую — перевезли тем же способом у острова Опель, ниже Будапешта. Самоходки, мощно ударившие по флангам немецкого клина, быстро расправились с вражескими танками и восстановили линию фронта.

В результате того что прорыв нашей обороны произошел внезапно и ликвидирован был так же внезапно и четко, все тыловые учреждения и базы — от фронтовых до дивизионных — оставались в течение этого короткого времени на своих местах. Не успели свернуться даже полевые госпитали. И как только фронт был восстановлен, тылы опять соединились с войсками, а вернее сказать, части возвратились на свои исходные позиции, примкнув к тылам.

Хочется еще раз подчеркнуть ту исключительную роль, какую сыграла канатная дорога возле города Байя во время тяжелых боев на западном берегу Дуная. После утраты из-за ледохода всех других переправ, кроме понтонного моста у острова Опель, «канатка» оставалась единственной транспортной нитью через реку. При таких слабых коммуникациях снабжения, казалось бы, следовало ожидать, что наши армии, которые вели ожесточенное сражение и были отрезаны от главных тыловых баз, быстро истощат запасы горючего и снарядов. Но этого не произошло.

Как только в Генеральном штабе стало известно о бедственном положении, в которое попала служба тыла 3-го Украинского фронта, лишившись мостов через Дунай, мне позвонил начальник штаба тыла Красной Армии генерал В. И. Виноградов. Желая как-то помочь (а срочная помощь в тот момент могла быть очень полезной), он предложил прислать нам для переброски грузов пять транспортных самолетов Ли-2. Поблагодарив, я отказался от использования самолетов. Разве можно было обеспечить нужды целого фронта пусть даже самыми оперативными пятью машинами? К тому же Ли-2 брали на борт не более двух тонн горюче-смазочных материалов и летали сравнительно недалеко.

Я доложил Виноградову, что у нас есть канатная переправа через Дунай производительностью до 1000 тонн груза в сутки и мы благодаря ей сумеем выйти из положения. Так и произошло. Наши снабженцы прекрасно использовали этот воздушный мост. Работал он безотказно. Груженные боеприпасами люльки непрерывно скользили по тросам «канатки» с левого берега на правый, опорожненные возвращались назад и здесь загружались снова. Транспортировка шла конвейерным способом: железнодорожные составы подгонялись на том и другом берегу к погрузочным площадкам, затем в действие вступала подвесная дорога. Таким образом, патроны и снаряды фактически перекладывались из вагона в вагон. Тем же методом по топливному коллектору, уложенному на опорах «канатки», подавалось горючее. Бензин по резиновым шлангам перекачивали прямо из цистерны в цистерну.

Без преувеличения можно сказать, что подвесная дорога, построенная коллективом управления генерал-майора В. С. Мичурина, спасла положение на нашем фронте в дни мартовского контрнаступления противника. Она позволила обеспечить боеприпасами и топливом армии, сражавшиеся на левом фланге, в то время как по понтонному опельскому мосту, наведенному южнее Будапешта, шло снабжение всех войск правого фланга. И хотя многие переправы через Дунай вышли из строя, это не внесло существенных перебоев в работу тыловых служб. Нормальное же боепитание войск позволило командованию фронта организовать крепкую оборону и отразить все удары врага, а затем перейти в наступление.

Отражение мощных атак немецко-фашистских войск в районе озера Балатон было последней крупной оборонительной операцией Красной Армии в ходе Отечественной войны. Наступление сильной группировки противника, преследовавшее далеко идущие цели, завершилось полным крахом. Вот что писал по этому поводу бывший начальник штаба немецкой армии «Е» Эрих Шмидт-Рихберг в своей книге «Заключительная битва на Балканах», изданной в пятидесятых годах: «Это была… последняя отчаянная попытка спасения германского Юго-Востока. Если бы наступление имело хотя бы частичный успех, то это могло бы повлечь за собой временную разрядку обстановки и в Югославии»[14]. Для пояснения хочу напомнить, что армия «Е», дислоцировавшаяся в Югославии, нанесла удар по левому флангу нашего фронта, против 1-й болгарской и 3-й югославской армий, но все ее атаки были отбиты.

Частичное представление о том, какую большую работу проделали тыловые службы и подразделения нашего фронта накануне и в период Балатонского сражения, могут дать такие конкретные факты и цифры. С 1 января по 20 февраля сорок пятого года только на катерах и паромах через Дунай было переправлено более 300 тысяч человек, около 500 танков и самоходных орудий, свыше 230 бронетранспортеров, бронемашин и реактивных установок («катюши»), почти 8500 автомобилей, 42,5 тысячи тонн боеприпасов и других грузов. Были перевезены все боевые части 1-й болгарской и 3-й югославской армий. Обратными рейсами паромы и катера доставили на левый берег свыше 11 тысяч пленных. Большая заслуга принадлежит тут личному составу Дунайской Краснознаменной военной флотилии.

Надо иметь в виду, что вся эта масса людей переправлялась в основном, когда наплавные мосты на Дунае уже были сорваны, а по реке шел лед. В этих сложных условиях отличились все тыловые организации фронта. Продовольственники генерала Дмитриева наладили нормальное питание войск на правом берегу за счет местных ресурсов, дабы не загружать перевозкой продуктов дунайские переправы. Автомобилисты генерала Н. В. Страхова позаботились о том, чтобы своевременно перебросить на западный берег достаточное количество колесных машин, которые обеспечили подвоз на передовые позиции необходимого снаряжения и боеприпасов. Особенно хочется отметить коллектив дорожников во главе с генералом В. С. Мичуриным, проявивший в эти трудные дни исключительную самоотверженность и трудоспособность.

Дорожные части хорошо поработали при восстановлении дунайских переправ. В Байе они за двое суток заново собрали смещенный понтонный мост на катерах, и по нему сразу были пущены железнодорожные эшелоны и автомобильный транспорт. Второй тяжелый мост, на баржах, пригодный для движения техники, удалось восстановить, правда, только через неделю, так как часть барж снесло ледоходом по течению. Сперва их необходимо было собрать и отбуксировать к месту переправы. Сделать это можно было лишь после очистки реки ото льда.

Возле Дунафёльдвара немцы разбомбили двухпутный железнодорожный мост. Однако фермы его упали в воду так, что один конец прочно держался на быках. И саперы все-таки сумели приспособить мост для переправы. С разрушенной фермы они перекинули на уцелевшую часть конструкции горбатый деревянный настил с прочными подпорками. Грузоподъемность этого сооружения оказалась достаточной для проезда тяжелых машин. Мост у Дунафёльдвара мы использовали для переброски автобатов с боеприпасами и для прохода войск 26-й армии. Кроме того, как уже сказано, перевозка войск через Дунай была организована на бронекатерах и паромах.

Все многочисленные и сложные вопросы тылового обеспечения решались нами по мере сил своевременно и оперативно. Это подтверждается хотя бы тем, что со стороны командующего фронтом маршала Ф. И. Толбухина в адрес тылового управления не было ни одного упрека или замечания. Наш Военный совет также остался доволен работой вспомогательных служб в период Балатонского сражения.

Будапештская операция в целом, в которой пришлось не только прорывать сильно укрепленную линию Маргариты (между озерами Балатон и Веленце), окружать врага в районе Будапешта, но и отражать его мощное контрнаступление, потребовала от войск 3-го Украинского фронта колоссальной затраты моральных и физических сил. Органы тыла работали также с величайшей нагрузкой.

Вот что сказано об этом в четвертом томе «Истории Великой Отечественной войны Советского Союза»: «Во всех операциях на территории Венгрии организованно действовали органы войскового тыла. Несмотря на громадные трудности снабжения войск, связанные с растяжкой коммуникаций и разницей в ширине железнодорожной колеи, тыловые учреждения и части оказались на высоте стоявших перед ними задач. Они освоили доставку грузов по железным дорогам западноевропейской колеи, восстановили много шоссейных дорог, хорошо наладили работу автотранспорта… Самоотверженный труд работников войскового тыла обеспечил наступавшие войска необходимыми материальными средствами для ведения боевых действий»[15].

Если перевести эти слова в конкретное, цифровое выражение, то оно будет выглядеть следующим образом. За первый квартал 1945 года управление тыла Красной Армии выделило для 3-го Украинского фронта 60100 вагонов различных грузов; кроме того, наш фронтовой тыл отправил войскам 18 тысяч вагонов. Это — итог труда прекрасного, сплоченного коллектива ВОСО. Дорожные подразделения проложили 12 тысяч километров новых дорог и отремонтировали две с половиной тысячи километров старых, построили 244 моста, исключая понтонные через Дунай, а кроме того, ввели в действие большое количество поврежденных и малотоннажных мостов. Дорожники оказали техническую помощь трем с половиной тысячам машин. Они же пропустили через питательные пункты 300 тысяч военнопленных, отправили в тыл страны 50 тысяч репатриированных.

Автомобилисты управления тыла за тот же период перевезли 420 тысяч тонн боеприпасов, 190 тысяч тонн продовольствия, 41 тысячу тонн горючего, а также 400 тысяч тонн прочих грузов. Всего они переработали до 1 миллиона тонн грузов. Так как транспорт сильно поизносился, среднему и капитальному ремонту было подвергнуто шестнадцать с половиной тысяч автомашин.

Большие заслуги — на счету фронтового интендантства. Оно заготовило около 80 тысяч тонн хлеба, более 45 тысяч тонн фуража для кавалерийских корпусов, много тысяч тонн мяса, овощей, картофеля, крупы и т. п. Интендантское управление организовало и взяло под контроль производство горючего на нефтеперегонных заводах Путфюрда, Чепеля, Кёрста и Шихода. Оттуда мы получили 9,5 тысячи тонн бензина, 2.5 тысячи тонн керосина, 3 тысячи тонн дизельного топлива. Уголь же поступал из венгерского города Печ, шахты которого вырабатывали до двух тысяч тонн угля в сутки.

Много сделала санитарная служба фронта, руководимая генерал-лейтенантом И. А. Клюсом. За первый квартал сорок пятого года в госпитали всех ступеней поступило на излечение 180 тысяч раненых и больных. Наши славные медики сумели вернуть в строй 140 тысяч солдат и офицеров.

Можно бы продолжить этот говорящий сам за себя отчет о выполненной работе, но я боюсь утомить читателя. Полагаю, что из сказанного и так ясно, какой поистине титанический труд вложили тыловики в подготовку и осуществление Будапештской операции, решившей исход боевых действий в Венгрии.

Гитлеровцы понесли значительные потери, в особенности при контрнаступлении под Балатоном, где было уничтожено много живой силы и техники врага. Самое же существенное, пожалуй, было то, что поражение полностью деморализовало противника, подорвало боевой дух немецких и венгерских солдат. Израсходовав накопленные резервы в ожесточенном Балатонском сражении, враг уже не смог оказать серьезного сопротивления на всем остальном нашем пути к Вене.

В Австрии

Наступление на австрийскую столицу началось 16 марта. Главные задачи в этой операции возлагались на 3-й Украинский фронт. Наш сосед справа — 2-й Украинский фронт наносил вспомогательный удар силами 46-й армии. Все остальные его войска были заняты освобождением южных областей Чехословакии. В общем наступлении принимали также участие стотысячная 1-я болгарская и 3-я югославская армии, действовавшие на левом фланге нашего фронта.

Кроме того, из состава 2-го Украинского фронта нам была передана 6-я гвардейская танковая армия, которая сосредоточилась западнее Будапешта. Вместе с 9-й и 4-й гвардейскими армиями она включалась маршалом Толбухиным в ударную группировку, имевшую целью уничтожение войск противника в районе озер Веленце и Балатон. Эту ударную группировку поддерживала и наша 17-я воздушная армия.

По плану наступления, разработанному командованием и штабом 3-го Украинского фронта, главный удар в полосе нашего фронта решено было нанести правым крылом — силами 9-й и 4-й гвардейских армий в направлении Варпалота — Верспрем, прорвать оборону врага севернее венгерского города Секешфехервара, а затем окружить и вместе с 27-й и 26-й армиями уничтожить танковую группировку немцев, вклинившуюся ранее в нашу оборону между озерами Веленце и Балатон. В дальнейшем войскам было приказано продвигаться в направлении Папа — Шопрон, с тем чтобы выйти к австро-венгерской границе и создать условия для наступления на Вену.

После разгрома противника на центральном участке нашего фронта и выхода главных сил в район западнее Балатона в наступление должны были перейти войска левого фланга — 57-я и 1-я болгарская армии, нацеленные на город Надьканижа. Что касается 6-й гвардейской танковой армии, переданной нам по указанию Ставки 2-м Украинским фронтом, то ей в начальный период наступления была поставлена задача окружить основные силы 6-й танковой армии СС, действовавшей юго-восточнее и юго-западнее Секешфехервара.

Для начала сражения командованию нашего фронта удалось создать на направлении главного удара четырехкратное превосходство в живой силе и девятикратное — в артиллерии. Число танков у нас и у немцев было почти равным. Это создавало предпосылки для успеха общего наступления, хотя положение с боеприпасами, в особенности с орудийными снарядами, оставляло желать лучшего.

На снабжении тыла 3-го Украинского фронта в период Венской операции находились семь общевойсковых армий (9-я и 4-я гвардейские, 26, 27 и 57-я, 1-я болгарская и 3-я югославская), одна танковая и одна воздушная армии. Обеспечить такую массу войск всеми необходимыми материальными и техническими средствами было, безусловно, непросто: накопление этих средств требовало определенного времени, поэтому подготовка тылов к наступательной операции началась заранее, еще во время Балатонского оборонительного сражения. Тылом 2-го Украинского фронта руководил генерал-лейтенант В. И. Вострухов. Мы поддерживали постоянный контакт и по-соседски помогали друг другу чем могли.

Наше внимание в первую очередь было обращено, конечно, на обеспечение ударной группировки фронта. Предстояло заготовить побольше снарядов, патронов и горючего, чтобы войска не испытывали в них недостатка.

С горюче-смазочными материалами для авиационных, танковых и механизированных частей, которые играли решающую роль в успехе операции, дело обстояло более чем удовлетворительно. Мы давно имели в своем тылу такую мощную нефтяную базу, как румынское Плоешти. Она полностью удовлетворяла потребности фронта. А после взятия города Надьканижа юго-западнее Балатона наши сырьевые ресурсы значительно увеличились. По договоренности с местными властями нефть из этого богатого нефтеносного района перегонялась по трубопроводам на заводы Будапешта. В городе Надьканиж также имелось перерабатывающее предприятие по изготовлению горюче-смазочных материалов. Это было хорошим подспорьем к нашим топливным резервам, поскольку находилось под рукой, тогда как румынские источники отстояли теперь довольно далеко от линии фронта и эшелонам с бензиновыми цистернами приходилось проделывать от заводов Плоешти большой путь.

Перед отступлением гитлеровцы намеревались разрушить оборудование нефтяных промыслов в Надька-ниже, но не успели ни взорвать, ни повредить добывающих механизмов. В последний момент, удирая под ударами наших войск, фашисты и их прислужники приказали венгерским рабочим разобрать и уничтожить помпы на нефтяных вышках. Но рабочие и не собирались выполнять такой приказ. Они полностью сохранили оборудование и буквально через день нефтедобыча была с их помощью возобновлена. Вскоре, правда, обнаружилась одна неприятность: трубопровод, проложенный по дну Балатона, оказался пробит снарядом и, когда стали качать по нему нефть, она ушла в озеро. К счастью, повреждение удалось быстро отыскать, трубу заварили, и нефть опять потекла на заводы Будапешта.

Таким образом, топливом фронт был обеспечен хорошо. Но в боеприпасах, как уже упоминалось, войска ощущали нехватку. Ударные соединения 4, 6 и 9-й гвардейских армий, наступавшие на главном направлении, имели лишь по одному-полтора боекомплекта снарядов и патронов. Остальные же войска на правом и левом флангах не располагали даже таким запасом. Какое-то время все они находились на довольно скудном пайке; один полный боекомплект выдавался только передовым частям.

Такое положение объяснялось медленными темпами движения поездов с боеприпасами из-за чрезмерно растянутых тыловых коммуникаций и малой пропускной способности железных дорог Румынии и Венгрии. Нужно также учитывать, что железнодорожная сеть в южных областях Советского Союза была тогда частично разрушена и там в большом масштабе велись восстановительные работы. А именно по этим магистралям тыл Красной Армии поставлял нам снаряды, патроны, бомбы. К тому же, как уже говорилось, мы пользовались только одним железнодорожным мостом через Дунай, находившимся в Черноводе. Требовались время и гигантские усилия, чтобы привести все в порядок. А пока приходилось довольствоваться тем, что имелось, и мы делали все от нас зависевшее, чтобы максимально удовлетворить нужды войск, двигавшихся к Вене.

В армиях царил необычайно высокий моральный подъем, они энергично атаковали и стремительно настигали отступавшего врага. Победный путь войск 3-го Украинского фронта от берегов Балатона к австрийской столице сопровождался громом московских салютов. Чуть ли не каждый вечер радио передавало приказы Верховного Главнокомандующего, в которых, наряду с другими отличившимися при взятии городов фронтами и соединениями, отмечались также войска маршала Толбухина.

Армии 2-го и 3-го Украинских фронтов, ломая на отдельных участках яростное сопротивление гитлеровцев и не давая им закрепиться на промежуточных рубежах, быстро продвигались к австрийской границе. В отдельные дни темп наступления достигал 25–30 километров в сутки. Разбитые войска немецкой группы армий «Юг» откатывались к Вене. Порой их отход превращался в паническое бегство. 4 апреля было завершено изгнание фашистских захватчиков с территории Венгрии. Этот день стал национальным праздником освобождения венгерского народа.

На овладение Веной Ставка нацелила несколько армий и корпусов двух Украинских фронтов. Нанося мощные, охватывающие удары, советские дивизии прорвались 6 апреля на южную окраину австрийской столицы и завязали уличные бои.

Желая сохранить Вену, ее памятники культуры и искусства от разрушения, маршал Ф. И. Толбухин от имени Советского правительства обратился к жителям города с воззванием, в котором призывал помогать Красной Армии в освобождении столицы Австрии.

В эти же дни правительство СССР сочло необходимым выступить перед мировой общественностью с политическим заявлением об Австрии. Оно было опубликовано 9 апреля 1945 года в разгар боев за Вену. «Советское Правительство, — говорилось в заявлении, — не преследует цели приобретения какой-либо части австрийской территории или изменения социального строя Австрии. Советское Правительство стоит на точке зрения Московской декларации союзников о независимости Австрии. Оно будет проводить в жизнь эту декларацию. Оно будет содействовать ликвидации режима немецко-фашистских оккупантов и восстановлению в Австрии демократических порядков и учреждений.

Верховным Главнокомандованием Красной Армии дан приказ советским войскам оказать свое содействие в этом деле австрийскому населению»[16].

Оба эти документа произвели огромное впечатление на австрийское население. Люди охотно соглашались на все советские предложения, они не только не оказывали сопротивления нашим войскам, но даже участвовали в борьбе против гитлеровских оккупантов.

Целую неделю пришлось потратить нашим штурмовым частям, чтобы очистить улицы австрийской столицы от германских войск. 13 апреля 1945 года Вена была освобождена полностью. Враг потерял стратегически важный узел обороны, прикрывавший пути к южным областям Германии. Крепость на юге, как называли Вену гитлеровцы, рухнула. Дальнейшие попытки немецкого командования организовать сопротивление на территории Австрии также провалились.

В городе царила атмосфера взаимного доверия, созданная дружелюбием советских воинов по отношению к жителям австрийской столицы, с одной стороны, и лояльным отношением к нам венцев — с другой. Это очень помогало нашей администрации, в частности учреждениям тыла, навести порядок и быстро вернуть к жизни Вену после изгнания гитлеровцев.

Продвигаясь на запад, соединения центра и левого крыла 3-го Украинского фронта к середине апреля достигли горных склонов Восточных Альп и овладели рядом австрийских городов, в том числе Грацем. На этом рубеже наши войска по приказу Верховного Главнокомандования временно перешли к обороне. С выходом советских армий на стык границ Венгрии, Австрии и Югославии германские дивизии в Югославии и Италии попали в исключительно тяжелое положение. Многие важнейшие коммуникации и линии связи противника были прерваны. Это создало предпосылки для успешного наступления англо-американских войск в Северной Италии. Зажатая здесь в тисках союзников, немецкая оборона катастрофически разваливалась. Соединения 3-го Украинского фронта, возобновив наступление в Австрии, вышли в начале мая на рубеж Линц — Гифлец — Клагенфурт, где встретились с американскими армиями. Так закончились последние боевые действия в полосе нашего фронта.

В период освобождения Австрии службы тылового обеспечения войск, несмотря на трудности, о которых было рассказано, работали вполне удовлетворительно. «В ходе наступления советских войск на венском направлении органы тыла с большим напряжением обеспечивали войска материальными средствами и эвакуацию раненых, — свидетельствует „История Великой Отечественной войны Советского Союза“. — Железнодорожные войска и спецформирования 3-го Украинского фронта за время операции восстановили 4250 километров главных и станционных железнодорожных путей, а также 210 железнодорожных мостов общим протяжением 4940 погонных метров. По железным дорогам фронта за время операции было перевезено 31720 вагонов с войсками и грузами. Автомобильный транспорт 3-го Украинского фронта и его армий в марте и первой половине апреля 1945 г. перевез свыше 1140 тыс. тонн грузов. С 6 марта по 13 апреля 1945 г. войска 3-го Украинского фронта израсходовали 1,3 млн. минометных и артиллерийских выстрелов и около 63 млн. патронов. Хорошо была организована медицинская служба. Благодаря самоотверженной работе медицинского персонала около 50 процентов раненых доставлялись на полковые медицинские пункты через один-два часа после ранения, а остальные не позднее чем через 6 часов»[17].

После встречи союзнических войск на австрийской земле, когда уже отгремели последние выстрелы и над бывшим фронтом установилась непривычная, благодатная тишина, произошла одна весьма любопытная история.

В окрестностях австрийского города Граца американские части разоружили и пленили конный корпус, сформированный в основном из русских эмигрантов и бывших белогвардейцев, бежавших из России во время революции и гражданской войны. До нас и раньше доходили сведения, будто германское командование использует против партизан в Югославии русский кавалерийский корпус под началом бывших контрреволюционных генералов Краснова и Шкуро. Верилось в это с трудом. Мы, в особенности те, кто сражались в гражданскую войну, думали, грешным делом, что эти недобитые душители свободы давно отдали богу душу или навечно отверженные Отчизной проводят свою беззубую старость где-нибудь в Париже, живя на подачки своих буржуазных благодетелей. А они, гляди-ка, живы! По-прежнему машут саблями да еще помышляют о возвращении в Россию! Как тут не удивиться?

И вот наши пути пересеклись. Теснимый с двух сторон наступающими советскими и американскими армиями, кавалерийский корпус Краснова и Шкуро был загнан на альпийские перевалы возле Граца. Новые хозяева — гитлеровцы уже ничем не могли помочь кавалеристам: могущественный рейх разваливался на куски, и его правителям приходилось думать только о собственной шкуре. Белым генералам и их воинству не оставалось ничего, кроме сдачи в плен. Краснов и Шкуро двинули свой корпус навстречу американцам и сложили к их ногам оружие.

Эти предатели твердо верили, что союзники их защитят. Но советское командование настойчиво потребовало выдачи военных преступников в соответствии с правительственными соглашениями держав-союзниц. Американской стороне пришлось уступить. Передача пленных командованию 3-го Украинского фронта состоялась в городе Граце.

Управлению тыла было приказано организовать отправку военнопленных — выделить для них вагоны и сухой паек. Краснова, Шкуро и других главарей банды везли под особым надзором: эти волки могли решиться на любую самую отчаянную авантюру, ибо их лютая ненависть к Советской власти не знала предела.

К слову, перед военным трибуналом в Москве надлежало предстать сразу двум Красновым — дяде и племяннику. Старик Краснов, облаченный в генеральский мундир царской армии, выглядел очень дряхлым: ему было далеко за восемьдесят, но, когда на него смотрели советские офицеры и генералы, старец пытался приосаниться, придать своему изможденному лицу выражение холодного равнодушия. Краснов-племянник, высокий генерал-лейтенант, был бравым и еще не старым мужчиной.

Бывший командир белоказачьего корпуса, чьи «летучие» сотни устраивали дикую резню на Кубани и Северном Кавказе, генерал Шкуро оказался до удивления невзрачной личностью. Этот щуплый, жалкий старикашка изо всех сил старался создать впечатление, будто ничуть не страшится уготованной ему кары. Не знаю, как вели себя на суде старик Краснов и Шкуро, но возмездие они получили по заслугам. Военная коллегия Верховного Суда СССР приговорила обоих к смертной казни.

Примерно в то же время к нам в руки угодила еще одна «историческая» личность — бывший член Государственной думы, крупный русский помещик В. В. Шульгин, принимавший отречение Николая II от престола. Шульгина нашли в одной из австрийских деревень неподалеку от Вены. Это был старый, но еще крепкий человек, плотного телосложения. Во время разговора он держался спокойно, я бы даже сказал, с достоинством. За свою контрреволюционную и антисоветскую деятельность и причиненный нашему государству вред В. В. Шульгин также был судим, отбыл положенное наказание и последние свои годы доживал во Владимире.

Вот какие необычные, поистине символические встречи случались на исходе великой войны, когда Красная Армия добивала фашистского зверя в его собственном логове.

* * *

После прекращения боев в Австрии Советское правительство и Верховное командование сразу предприняли ряд практических мер, чтобы возродить государственную и политическую жизнь этой страны на демократической основе, которая была растоптана гитлеровцами при аншлюссе. На пост главы австрийского правительства выдвигался национальный лидер правых социал-демократов Карл Реннер. В прошлом этот политический деятель занимал посты канцлера и министра иностранных дел Австрийской республики и имел большое влияние на своих соотечественников. У Советского правительства не было возражений против этой кандидатуры. В первых числах апреля Военный совет 3-го Украинского фронта получил распоряжение из Москвы сообщить Реннеру, что Ставка Верховного Главнокомандования выражает ему свое доверие и поддержит его в благородном деле установления в Австрии демократического строя. Полное освобождение страны от немецко-фашистских оккупантов создало предпосылки для образования свободной и независимой Австрийской республики. 27 апреля 1945 года было создано Временное правительство во главе с Карлом Реннером. В него вошли представители коммунистической, социалистической и народной партий.

Мне довелось познакомиться с Карлом Реннером и неоднократно встречаться с ним по служебным делам. Штаб фронта вместе с управлением тыла находился тогда в Вене, и президент республики часто приезжал к маршалу Толбухину с какой-нибудь просьбой или же за советом по той или иной проблеме. Реннер неизменно получал любую помощь. Если это касалось хозяйственных забот, командующий предлагал разобраться в них мне как начальнику тыла. Вместе с президентом мы обдумывали и решали все неотложные экономические вопросы: рекомендации опытного политического лидера, прекрасно осведомленного о настроениях и нуждах австрийского населения, были для нас очень ценны.

Несмотря на преклонный возраст, Карл Реннер был очень бодр и жизнедеятелен, обладал хорошей памятью, почти не источенной временем. Мы провели много часов в совместных беседах. И естественно, как это часто бывает, разговор наш не удерживался в строго официальном русле. Случалось, президент вспоминал отдельные эпизоды из своей бурной политической жизни, называл имена известных политических деятелей, с которыми встречался или в судьбе которых принимал участие.

Однажды Реннер рассказал, как он и его единомышленники помогли советскому командованию приблизить час освобождения австрийской столицы, облегчить взятие города. Когда наши войска дрались на подступах к Вене, Реннер, по его словам, послал своих доверенных лиц за линию фронта. Эти люди встретились с маршалом Толбухиным и сообщили ему, что намерены предпринять подпольные организации Сопротивления для подрыва немецкой обороны. Как говорил Реннер, главную надежду они возлагали на австрийское кавалерийское училище, которое тоже было брошено немцами на защиту города. С офицерами училища, в большинстве своем настроенными антигитлеровски, имелась договоренность в том, что по условленному сигналу они откроют фронт на своем участке, с тем чтобы пропустить в Вену советские танки.

Сейчас я уже не помню, какие именно обстоятельства по объяснению Карла Реннера помешали подпольщикам осуществить задуманное, но такой план действительно был. Вот что можно прочитать по этому поводу в «Истории Великой Отечественной войны Советского Союза»: «Когда Красная Армия подошла к границам Австрии, в некоторых группах австрийского движения Сопротивления зародилась идея восстания в Вене. Однако осуществить восстание не удалось. Задуманный ими военный путч был раскрыт. Гитлер приказал расправиться с повстанцами „самыми жесточайшими средствами“. Многие из организаторов заговора были схвачены и повешены. Австрийское движение Сопротивления не было массовым и вследствие своей слабости не смогло активно содействовать Красной Армии в освобождении Австрии. Тем не менее оно оказало некоторую помощь советским войскам. Так, например, в ходе боев за Вену участники движения Сопротивления сообщили советскому командованию немецкий план обороны столицы. Это ускорило освобождение Вены и позволило избежать больших разрушений в городе»[18].

После взятия австрийской столицы сразу со всей остротой встал вопрос, чем кормить население огромного города? В Вене насчитывалось два с половиной миллиона жителей. Небезынтересно отметить, что миллион из них составляли чехи, поляки, французы, югославы, русские, украинцы, насильно вывезенные гитлеровцами из своих родных стран. Их использовали на самых тяжелых работах…

Кормить в военное время два с половиной миллиона человек — дело весьма сложное. Мне, например, не приходилось заниматься обеспечением такого количества населения. Сначала следовало выяснить, где брать хлеб. С этой целью мы подсчитали запасы, сохранившиеся в городе на немецких складах, а также количество зерна, заготовленное самими венскими властями в сельских районах. Для перевозок управление тыла выделило автомобильный транспорт.

Работали в тесном контакте с гражданскими властями Вены. Я уже говорил, что между советской военной администрацией, нашими офицерами и солдатами, с одной стороны, и австрийцами — с другой, быстро возникла атмосфера доверия и дружелюбия. С президентом страны Реннером сразу установились хорошие отношения. Удалось найти общий язык и с представителями столичного муниципалитета. Среди них наиболее видной фигурой был генерал-полковник Кёрнер, пользовавшийся большим авторитетом в австрийском правительстве и назначенный бургомистром Вены. На бургомистра возлагались гражданские функции, военная же власть в городе находилась в руках советского коменданта генерал-лейтенанта А. В. Благодатова.

Генерал-полковник Кёрнер был патриотом своей родины. До аншлюсса он возглавлял австрийский генеральный штаб и всеми силами противился присоединению Австрии к Германии. С приходом немцев его уволили в отставку. Но фашистам этого показалось мало — они арестовали своего политического противника и упрятали его в тюрьму. Генерал вышел на свободу только после того, как наши войска вошли в Вену.

Вместе с Кёрнером мы приступили к организации снабжения столицы. Для начала я предложил ему собрать всех районных бургомистров, с тем чтобы разъяснить им, как советское командование намерено обеспечить питанием жителей Вены. В тогдашних условиях единственно возможными для этой цели каналами были прежние торговые точки, находившиеся в руках частных лавочников и поставщиков.

Собрание представителей местных властей устроили в городской ратуше. Отрекомендовав меня, Кёрнер предоставил мне слово. Выступление было коротким. Я сообщил, что советское командование решило некоторое время кормить население Вены из наших армейских резервов, пока австрийское правительство не наведет порядка в столице. Мы дадим хлебозаводам и пекарням муку, а распределение хлеба по карточкам и его продажу в магазинах возьмут на себя муниципальные власти, однако право контроля останется за нами.

Казалось бы, ничего особенного я не сообщил — сделал обычную деловую информацию, не более. Но какова была реакция аудитории! Присутствующие, все, как один, вдруг поднялись с места и запели «Интернационал»! Боевой пролетарский гимн пели не рабочие, не наши классовые единомышленники, а люди, весьма далекие от нас по своим убеждениям. Смущенный происходящим, я повернулся к Кёрнеру.

— Видите, они сразу стали большевиками, раз вы даете хлеб, — иронически заметил он.

Я рассмеялся:

— Не думаю, господин бургомистр, что ваши сограждане хотят стать большевиками. Социал-демократы, если мне не изменяет память, тоже поют «Интернационал». Спросите об этом у Реннера. Вы ведь, кажется, тоже считаете себя социал-демократом. Не так ли?

— Пожалуй, так, — помедлив, сказал Кёрнер. — Хотя, по правде говоря, из меня не вышло хорошего социал-демократа. Я им сочувствовал, но никакого участия в партийной работе не принимал… А «Интернационал» мои сограждане запели от радости, от благодарности: вы с боем взяли город да еще собираетесь кормить население! Это же неслыханно! Во все времена победители только грабили побежденных…

Полагаю, нет нужды пространно комментировать слова бургомистра Вены. Да, у нашей армии, у советских людей совсем иная мораль, совсем другие взгляды на отношения победителей и побежденных. А о гуманном обращении советских солдат с мирными жителями освобожденных стран известно всему миру. Когда в 1945 году меня откомандировали на работу в Берлин, мы точно так же спасали от голода немецкое население…

После собрания в ратуше Кёрнер пригласил к себе венских купцов, владельцев хлебопекарен, магазинов, лавочников и дал им соответствующие указания. Он предупредил, что за сохранность муки, полученной с советских воинских складов, отвечает каждый хозяин персонально, кроме того, в случае пропажи стоимость муки будет погашаться за счет его имущества. В заключение бургомистр Вены приказал завтра же начать в магазинах продажу хлеба, а районным властям немедленно произвести переучет населения и выдать новые карточки.

Мы предполагали кормить по карточным нормам два с половиной миллиона человек, включая огромную массу иностранных рабочих. Из этого расчета заготовлялось и продовольствие. Однако жизнь внесла поправки. Произошло то, чего следовало ожидать: никто из репатриированных (а их насчитывалось более миллиона) не пожелал даже лишнего часу оставаться на чужбине. Разноязыкие скопища людей осаждали наши армейские штабы, с восхода солнца до темноты длинные очереди стояли у здания советской комендатуры в Вене. Всех этих людей интересовал только один вопрос: скоро ли их отправят по домам, повезут ли организованно или можно уходить самим? Многие же вовсе ничего не спрашивали, а просто валом валили из города. Каждый мечтал лишь о том счастливом мгновении, когда ступит на родную землю и встретится со своими отцом, матерью, женой, детьми.

Понять нетерпение обездоленных и несчастных людей было нетрудно. Мы им сочувствовали и не удерживали: ведь у тысяч и тысяч советских воинов родственники тоже были угнаны фашистами в неволю и теперь, наверное, вот так же толпами возвращались по дорогам Европы в родные места. Воистину это походило на великое переселение народов.

Наступил день, и из Вены тронулась основная масса репатриантов. Нескончаемые колонны сразу запрудили все дороги Австрии. Живые человеческие реки текли на север и юг, на запад и восток. Это были французы, поляки, югославы, греки, болгары, чехи и словаки, украинцы, белорусы и русские. Кое-кто позабирал у помещиков и фабрикантов, на которых они прежде работали, конные повозки и даже грузовики и ехал с комфортом. Там, где сохранилось железнодорожное движение, битком заполнялись поезда. Словом, использовались любые средства передвижения. За несколько дней из Вены ушло более миллиона человек. Бесплатное питание репатриированных в пути мы организовали через наши комендатуры.

Число жителей в столице Австрии сократилось почти вдвое. Это было большим облегчением для наших продовольственных ресурсов. Но сразу же возникло затруднение другого свойства. Встала проблема уборки развалин, ремонта домов и улиц, поврежденных в результате боев.

В целом же уход из Вены репатриантов не вызвал никаких неудобств или нежелательных последствий для нашего фронтового тыла.

В июне сорок пятого года возвратившийся из Москвы после Парада Победы маршал Толбухин сообщил офицерам штаба новости, касавшиеся всех нас. Решением Ставки Верховного Главнокомандования фронты как таковые упразднялись. Вместо них в некоторых странах, в том числе в Австрии, создавались отдельные группы войск. По договоренности правительств четырех держав — СССР, США, Англии и Франции — Австрия разделялась на четыре оккупационные зоны; в каждую из них вводились союзнические войска. В Вену назначались четыре коменданта, которые осуществляли военный контроль, каждый в своей части города.

После того как Верховное Главнокомандование упразднило действующие фронты, войска бывшего 3-го Украинского фронта перемещались в Болгарию и Румынию. Они составили Южную группу войск, в которую включались 37-я армия генерал-полковника С. С. Бирюзова, 46-я армия генерал-лейтенанта А. В. Петрушевского, 57-я армия генерал-полковника М. Н. Шарохина и 17-я воздушная армия генерал-полковника авиации В. А. Судец. Штаб группы войск и тыловое управление переехали из Вены в большой черноморский порт Констанцу. Здесь был прекрасный пляж, много солнца и фруктов, а у ног плескалось теплое лазурное море. Действительно можно было хорошо отдохнуть после долгих военных походов.

Правда, нежиться под южным солнцем почти не пришлось. Я получил направление в Группу советских оккупационных войск в Германии и уехал в Берлин. В то время Группой командовал маршал Г. К. Жуков. Я, как и в Австрии, принял должность начальника тыла войск. Но это была уже работа мирного периода, несравнимая с изнурительным трудом военной поры.

Прослужив в Берлине четыре года, я был отозван в Москву, в аппарат Главного управления тыла Советской Армии. В 1958 году меня назначили заместителем Министра обороны СССР по строительству и расквартированию войск. Этот пост я занимал почти семь лет…

Мысленно окидывая сейчас пройденный путь, я с особым удовлетворением вспоминаю годы, отданные службе в наших Вооруженных Силах. Эти пятьдесят с лишним лет вместили в себя всю мою сознательную жизнь. Я счастлив, что судьба моя сложилась именно так. И хочется верить, что мне удалось внести свою скромную лепту в дело, которому я преданно служил и служу сейчас.

Иллюстрации

С. М. Тимофеев и А. И. Шебунин (снимок двадцатых годов)

Н. И. Красавин

И. А. Приходько

Командование 3-го Украинского фронта с группой генералов. Первый ряд (слева направо): В. Д. Шабанов, И. С. Аношин, В. М. Лайок, Ф. И. Толбухин, А. С. Желтов, Л. П. Бочаров, Ф. Е. Боков; второй ряд: Г. М. Молчанов, П. Т. Анкудинов, В. Н. Толмачев, А. И. Шебунин. П. Г. Коновалов, В. Я. Клоков, П. И. Ивашутин

П. В. Таран

И. И. Пронин

С. П. Иванов

И. Ф. Королев

А. С. Желтов и Р. Я. Малиновский

Группа генералов с Маршалом Советского Союза В. Д. Соколовским. Слева направо: Н. Е. Чуваков, М. X. Калешник, В. И. Казаков, В. И. Чуйков, Д. В. Семенов, В. Д. Соколовский, И. П. Петров, М. Б. Катуков, А. И. Шебунин (Потсдам, 1949 год)

Примечания

1

Ныне С. М. Тимофеев — генерал-майор танковых войск в отставке. — Прим. авт.

(обратно)

2

Приказ РВС СССР «О введении единоначалия в армии» был подписан М. В. Фрунзе 2 марта 1925 года. — Прим. ред.

(обратно)

3

К сожалению, в период войны Проскуровский укрепрайон, как и некоторые другие укрепрайоны, созданные на Украине вдоль старой границы, не сыграл той роли, которая ему отводилась. Дело в том, что незадолго до войны началось строительство укрепленных районов на новой государственной границе. В связи с этим ряд старых укрепрайонов был в 1940 году законсервирован. — Прим. авт.

(обратно)

4

Еще раньше (9 августа 1942 года) в составе этого же Закавказского фронта была создана Северная группа войск. — Прим. ред.

(обратно)

5

В конце сентября в состав 18-й армии были включены и войска 12-й армии. — Прим. ред.

(обратно)

6

История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945. Т. 3, М., Воениздат, 1964, стр. 18.

(обратно)

7

История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945, т, 3, стр. 48.

(обратно)

8

См. История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945. Т. 4, М., Воениздат, 1964, стр. 83–84.

(обратно)

9

История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945, т. 4, стр. 424.

(обратно)

10

Там же, стр. 429.

(обратно)

11

История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945, т. 4, стр. 429.

(обратно)

12

Там же, стр. 429–430.

(обратно)

13

История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945, т. 4, стр. 430.

(обратно)

14

История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945. Т. 5, М., Воениздат, 1963, стр. 202.

(обратно)

15

История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945, т. 4, стр. 406.

(обратно)

16

История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945, т. 5, стр. 214.

(обратно)

17

История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945, т. 5, стр. 216.

(обратно)

18

История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945, т. 5, стр. 212–213.

(обратно)

Оглавление

  • Под красным знаменем
  •   Перед грозой
  •   Бой с юнкерами
  •   Родное село
  •   В Архангельске
  •   Интервенция
  •   Губчека
  •   Контрреволюция наступает
  • Между войнами
  •   С коня — на танк
  •   Армейские будни
  •   В Московском военном округе
  • Фронтовой тыл
  •   Первые дни
  •   В обороне
  •   Новое назначение
  •   На направлении главного удара
  •   В наступлении
  •   Экзамен на зрелость
  • За границей
  •   Начало освободительного похода
  •   К братьям-болгарам
  •   Боевое товарищество
  •   Сражение у Балатона
  •   В Австрии
  • Иллюстрации
  • *** Примечания ***



  • MyBook - читай и слушай по одной подписке