КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы  

Секреты Лос-Анджелеса (fb2)


Настройки текста:



Джеймс Эллрой СЕКРЕТЫ ЛОС-АНДЖЕЛЕСА (Лос-анджелесский квартет – 3)

Посвящается Мэри Доуэрти

Слава, которая стоит всего и не значит ничего.

Стив Эриксон

ПРОЛОГ

21 ФЕВРАЛЯ 1950 ГОДА

Базз Микс появился в заброшенном мотеле в холмах Сан-Берду с девяноста четырьмя тысячами долларов, восемнадцатью фунтами высококачественного героина, помповым дробовиком, револьвером тридцать восьмого калибра, автоматическим пистолетом сорок пятого и кнопарем [1], купленным у пачуко [2] на границе.

Неподалеку была припаркована машина. Она могла принадлежать полиции Лос-Анджелеса, а внутри могли оказаться громилы Микки Коэна [3]. Если так, то часть добычи урвут тихуанские копы, кружащие неподалеку, а труп Микса будет брошен в реку Сан-Исидро.

Он был в бегах уже неделю – и пятьдесят шесть тысяч угрохал на то, чтобы остаться в живых. Машины, ночевки стоимостью четыре-пять штук за ночь – с надбавкой за риск: хозяева квартир знали, что Микки Коэн и полиция Лос-Анджелеса идут по его следу. Копы – потому что Базз Микс пришил одного из их людей. Микки – потому что Базз Микс увел у него партию порошка, а заодно и бабу.

Сделка, которая была на мази, сорвалась, как только прошел слух, что Коэн его заказал. Теперь о том, чтобы толкнуть порошок, и думать было нечего. Мести Коэна боялись. Миксу ничего не оставалось, как отдать товар сыновьям Дока Энгелклинга – Док его придержит, расфасует, продаст, когда все уляжется, и Микс получит свой процент. Док с Коэном когда-то работал, ему хватало ума понимать, что с этим отморозком шутки плохи. За пятнадцать штук братья Энгелклинга организовали Баззу исчезновение. В пустующем мотеле «Эль Серрано» он перекантуется до вечера – а на закате двое торговцев людьми, из тех, что перевозят через границу нелегалов, отвезут его на подпольный аэродром и посадят на самолет, летящий прямиком в Гватемалу. А двадцать с чем-то фунтов белого кайфа останутся в Штатах, и со временем Базз неплохо на нем наварит. Если, конечно, «работорговцы» не кинут сыновей Дока. А Док не кинет его самого.

Базз бросил машину в сосновой рощице, выволок свой чемодан, оценил обстановку.

Мотель был построен в форме подковы: внутри с десяток номеров. Сзади вплотную подступают скалистые уступы гор – не подберешься.

Пустынный двор обильно усеян ветками, обрывками бумаги, пустыми бутылками – дерево и стекло затрещат под колесами, захрустят под ногами.

Остается подход со стороны дороги, по которой приехал он сам. Чтобы занять удобную для стрельбы позицию, преследователям придется продираться через густые заросли.

Или, может, незваные гости уже поджидают его внутри?

Микс вскинул дробовик и принялся пинками распахивать двери комнат. Первая, вторая, третья, четвертая – клочья паутины, крысы, совмещенные санузлы, заплесневелые объедки, мексиканские журналы… Должно быть, работорговцы устроили здесь перевалочный пункт для мокроспинников [4], которые потом окажутся в потогонках в округе Керн. Пятая, шестая, седьмая… Вот и семья мексикашек на матрасах, жмутся друг к другу, завидев белого со стволом наперевес.

– Тихо, тихо, – пробормотал он, чтобы их успокоить.

Последние номера пустые. Микс втащил свой багаж в № 12, плюхнул саквояж на пол: две двери, кровать с пуховым матрасом, разлезшимся по шву, – не так уж плохо для последнего причала на американской территории.

На стене – календарь с девочками. Микс нашел апрель, поискал свой день рождения. Четверг. Зубы у модели плохие, но в общем ничего бабец. Вспомнилась Одри – бывшая стриптизерша, бывшая подруга Микки. Из-за нее Микс пристрелил копа, ради нее увел у Коэна порошок, сорвал его сделку с Джеком Драгной [5].

Перелистал календарь до декабря. Доживет ли до конца года? И вдруг понял, что ему страшно: урчит в кишках, сильно бьется жила на лбу, и весь он обливается потом. А потом начался просто настоящий колотун!

Микс разложил на подоконнике свой арсенал, набил карманы боеприпасами: патроны для револьвера, запасные обоймы для пистолета. Нож сунул за пояс. Окно сзади загородил матрасом. Переднее окно распахнул, впуская в комнату свежий воздух. Прохладный ветерок охладил разгоряченную кожу.

Во дворе кучковались мексиканцы. Черномазая детвора перебрасывалась мячом; взрослые собрались поодаль и о чем-то переговаривались, указывая на солнце, будто определяли по нему время. Ждут не дождутся грузовика. Каторжный труд за гроши и койку.

Солнце клонилось к закату, латиносы залопотали. Микс увидел, как во двор входят двое белых – один жирный, другой костлявый. Приветливо кивают черномазым – те машут в ответ. На копов не походят, на громил Коэна – тоже. Микс шагнул за порог, пряча за спиной ствол.

Те помахали ему руками. Улыбки во весь рот – мол, будь спок, мы свои. Микс бросил взгляд на дорогу: поперек припаркован зеленый седан, а за ним блестит что-то голубое. Ярко-голубое, почти как клочок неба между соснами. На голубом металле сверкнуло солнце. «Бейкерсфилд», – мелькнула у Микса мысль. Встреча с ребятами, которые говорили, что для того, чтобы достать деньги, нужно время. Тот самый седан цвета яйца малиновки, откуда спустя минуту его попытались прижать.

Микс улыбнулся – также широко и безобидно. Палец лег на спусковой крючок. Теперь он узнал костлявого – Мел Лансфорд, легавый из Голливудского участка. Вечно красуется в кафешке «Скривенер», строит глазки официанткам да выпячивает грудь, демонстрируя медали за меткую стрельбу.

– Самолет ждет, – объявил толстяк, подходя.

Микс выхватил из-за спины дробовик и выстрелил. Толстяк получил заряд и отлетел назад, сбив с ног Лансфорда. Мексикашки бросились врассыпную. Микс вбежал в комнату, услышал звон стекла в заднем окне, рванул в сторону матрас. Мишени – не бей лежачего: всего двое. Три-четыре выстрела с близкого расстояния.

Двое рухнули. Еще троих, осторожно пробирающихся вдоль стены, забрызгало кровью и осколками стекла. Микс прыгнул через порог, упал на землю, расстрелял оставшиеся патроны по трем парам ног. Свободной рукой пошарил с собой рядом – нащупал у мертвеца на поясе револьвер.

Со двора – крики, шум бегущих по гравию ног. Микс бросил ненужный ствол, привалился к стене. Вкус крови во рту. Три корчащихся тела в пыли – три выстрела в голову, в упор.

Из комнаты донеслись глухие удары. Рядом, стоит только руку протянуть, две винтовки.

– Мы его достали! – крикнул Микс.

Услышал ответные крики, подождал, пока в оконном проеме не появились руки и ноги, схватив ближайшую к нему винтовку, открыл стрельбу: по телам, по головам, по грязно-белой штукатурке стен, по сухому дереву косяка, по которому тут же побежали язычки пламени.

Теперь – по телам – в комнату. Передняя дверь распахнута, его арсенал так и лежит на подоконнике. Что-то странно стукнуло: обернувшись, Микс увидел, как из-за кровати выпрямляется человек с револьвером в руке.

Микс бросился на пол, попытался пнуть нападавшего ногой – не достал. Пуля просвистела совсем близко. Микс выхватил кнопарь, прыгнул, ударил – раз, другой, в шею, в лицо. Незнакомец заорал, беспорядочно нажимая на спуск: пули с визгом и скрежетом рикошетировали от стен. Микс перерезал ему горло, перекатился через него, ногой захлопнул дверь, схватил свои два ствола – и только тогда осмелился вздохнуть.

Сухие сосновые доски занялись быстро; огонь уже вовсю поджаривал мертвецов. Единственный выход – через переднюю дверь. Сколько их там еще – держит дверь на прицеле и ждет?

Снова выстрелы.

Град пуль со двора вырвал куски стен. Одна засела у Микса в ноге, еще одна чиркнула по спине. Микс упал. Выстрелы не прекращались. Выбили дверь – теперь он попал под перекрестный огонь.

Выстрелы стихли.

Микс лег на живот, сунул оба револьвера себе под грудь и притворился мертвым. Тянулись секунды. Вот в дверях показались четверо с винтовками. Осторожные шепотки:

– Отрыгался!

– Тихо, тихо…

– Ну, волчара!

Четверо входят внутрь: Мела Лансфорда среди них нет. Несколько пинков в бок. Тяжелое дыхание, смешки. Кто-то поддевает его ногой. Голос:

– Жирный, гад!

Микс схватил за ногу и дернул. Человек рухнул навзничь. Микс перевернулся на спину, расстреливая обойму – стрелял в упор, промахов не было. Полегли все четверо. Запрокинув голову, Микс глянул во двор – и успел засечь, как улепетывает Мел Лансфорд.

А потом за спиной у него раздалось:

– Ну, здравствуй, сынок.

Из пламени вышел Дадли Смит в серой шинели пожарного. Микс бросил взгляд в угол, где у матраса валялся его чемодан: почти сто тысяч баксов, не считая героина.

– Дад? Похоже, ты к делу подготовился на совесть.

– Я, как бойскаут, всегда готов. А вот ты, сынок, написал завещание?

Самый надежный способ покончить с собой – сорвать сделку, за которой присматривает Дадли Смит. Микс схватился за оружие. Дадли выстрелил первым. Последняя мысль Микса была о том, что этот заброшенный мотель чем-то похож на Аламо.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ КРОВАВОЕ РОЖДЕСТВО

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Бад Уайт сидит в патрульной машине без опознавательных знаков напротив Сити-холла. На огромной рождественской елке мигают разноцветные цифры: «1951».

На заднем сиденье у Бада – выпивка для сегодняшней вечеринки в участке. Весь день он собирал дань с торговцев спиртным, наплевав на указания Паркера: в сочельник и на Рождество женатые офицеры милуются с женами, так что холостяки должны вкалывать за двоих, а у бригады Центрального участка особое задание: загрести с улиц всех бомжей и до завтра подержать в кутузке, чтобы какой-нибудь местный бычара не вломился на благотворительный утренник в саду у мэра Баурона и не схавал все пирожные.

В прошлом году была история – какой-то чокнутый ниггер подвалил к праздничному столу, растолкал ребятишек, достал из штанов свой шланг и отлил в кувшин лимонада, предназначенный для сироток, а на подоспевшую хозяйку дома рявкнул:

– Захлопни пасть, сука!

С миссис Баурон – припадок, в больницу везти пришлось. А Уильям X. Паркер тогда только-только возглавил полицию Лос-Анджелеса… Неслабое Рождество у него получилось. Вот теперь и старается.

Скорее бы конец смены! Добраться до участка, раздавить бутылочку-другую… Бад подумал о том, какую рожу скривит Эд Эксли, помощник командира бригады, когда учует запах спиртного. И еще о том, что Джонни Стомланато [6] уже на двадцать минут запаздывает.

Бад включил рацию. Сквозь гул помех поступали сообщения: кражи в магазинах, налет на винный магазин в китайском квартале… Пассажирская дверь отворилась, и в машину скользнул Джонни Стомпанато.

Бад включил свет на приборном щитке.

– С праздничком поздравляю! – заговорил Джонни. – Я тут вам подарочки припас… А где Стенсланд?

Бад смерил его взглядом. Телохранитель Микки Коэна уже месяц как сидел без работы: его босс загремел за неуплату налогов. От трех до семи по федеральному кодексу в тюрьме Мак-Нил. Теперь о том, чтобы маникюрить ногти в салоне, Джонни Стомпу и думать ни-ни, брюки – и те гладить самому приходится.

– Сержант Стенсланд прессует бомжей. А на жало кидать все одно столько же.

– Жаль, жаль. С Диком общаться приятнее. Сам знаешь, Венделл.

Красавчик Джонни: смазливая итальянская мордашка, пышные кудри. Говорят, член у него как у жеребца, и Джонни им безумно гордится.

– Выкладывай, что там у тебя.

– Вот я и говорю, офицер [7] Уайт, с Диком беседовать одно удовольствие – не то что с некоторыми!

– Ты что, ко мне неровно дышишь или просто охота поболтать?

– Я неровно дышу к Лане Тернер [8]. А ты – к парням, которые лупят жен. Я слыхал, ты просто шизеешь, когда видишь женщину в беде. А сколько ей лет и какова она собой, тебе плевать. Что ж, у всех свои слабости. Бад хрустнул пальцами.

– Ты закладываешь своих и этим живешь. А твой Микки – наркодилер и сутенер, и таким останется, сколько бы он ни отчислял на благотворительность. Так что мои слабости не вашим чета. Capisce [9], говнюк?

Стомпанато нервно усмехнулся. Бад выглянул в окно: сборщик милостыни из Армии спасения в костюме Санта-Клауса направлялся к винному магазину напротив, на ходу выуживая из своей благотворительной сумы пригоршню мелочи.

– Слушай, тебе нужна информация, а мне – деньги. Микки и Дэви Голдман мотают срок. Пока их нет, всеми делами заправляет Мо Ягелка – а у этого скряги зимой снега не выпросишь! Заладил: нет работы да нет работы. К Джеку Уэйлену толкаться бесполезно – на хрена я ему нужен. И от Микки, черт бы его побрал, нет вестей.

– Микки тебе не платит? Странно, он ведь сел человеком не бедным. Верно, его обокрали – но я слышал, он нашел вора и украденное вернул.

– Слышал, да недослышал, – покачал головой Джонни. – Того козла он нашел, это точно, а вот товар – с концами! И порошок, и сто пятьдесят штук зеленых как сквозь землю. Такие вот дела, офицер Уайт. Так что если за кап-кап у вас там еще платят, готов сдать серьезную масть…

– Ладно, Джонни, алмаз-человек. Мы не в миланской опере, так что кончай песни петь и переходи к делу.

Джонни натянуто захихикал.

– За двадцатку – карманник. За тридцатку – магазинщик и любитель отметелить женушку. Не тяни – решай, я пять минут назад видел этого парня за работой в «Орбахе».

Бад протянул ему двадцать долларов – и еще десять. Джонни схватил деньги.

– Ральфи Киннард. Плотный, белобрысый, лет сорок. Замшевый пиджак, серые фланелевые брюки. Говорят, бьет жену до полусмерти и заставляет работать на панели, чтобы покрывать свои карточные проигрыши.

Бад записал сведения.

– С праздничком, Венделл! – ухмыльнулся Стомпанато.

Бад взял его за галстук и дернул. Стомп приложился лбом о приборную доску.

– И тебя с Новым годом, мудочес.

* * *

В «Орбахе» то еще столпотворение. И у прилавков, и вокруг вешалок народу невпроворот. Раздвигая покупателей локтями, Бад мчится на третий этаж, в отдел ювелирных изделий – любимое место магазинных воришек.

Ряды часов на прилавках, длинные очереди у кассовых аппаратов. Бад с трудом протискивается сквозь гудящие толпы домохозяек с детишками, рыская глазами в поисках блондинов. И вдруг видит в дверях сортира белобрысый затылок и замшевую спину.

Бад разворачивается – и за ним. Возле урыльников – два старых пердуна. Из-под двери кабинки видны спущенные брюки из серой фланели. Бад пригибается, заглядывает в щелку: так и есть, мужик перебирает и рассовывает по карманам драгоценности. С поличным!

Двое старых хрычей застегивают ширинки и выходят. Бад барабанит в дверцу:

Открывай! Архангел за тобой явился.

Дверь распахивается – навстречу ему вылетает кулак. Удар по полной программе: Бад падает на раковину. Киннард швыряет ему в лицо пригоршню запонок и кидается бежать. Бад – за ним.

Покупатели преграждают дорогу. Киннард ловко лавирует между людьми, выскакивает через черный ход. Бад слетает вниз по пожарной лестнице. На стоянке чисто: ни Киннарда, ни поспешно отъезжающих машин. Бад бежит к патрульному автомобилю, включает рацию:

– Четыре-А-три-один запрашивает диспетчера.

Треск помех. Затем:

– Слушаю, четыре-А-три-один.

– Последний известный адрес. Белый мужчина, имя Ральф, фамилия Киннард. Скорее всего, пишется так: К-и-н-н-а-р-д. Глянь, ладно?

Диспетчер подтверждает запрос и отключается. В ожидании ответа Бад наносит серию коротких ударов воображаемому противнику: бам-бам-бам-бам-бам… Снова трещит радио:

– Четыре-А-три-один, получен ответ на ваш запрос.

– Четыре-А-три-один слушает.

– Ответ положительный. Киннард, Ральф Томас, мужчина, белый, дата рождения…

Черт побери, я ж сказал, мне нужен только адрес! Диспетчер, фыркнув:

– Считай это подарком на праздник. Адрес: Эвергрин, 1486. Надеюсь, ты…

Бад выключает передатчик и рвет на восток, к Террасам. При сорока милях в час и с сиреной доберется до Эвергрин за пять минут. Мимо пролетают номера – 1200-е, 1300-е… Вот и 1400-е – сборные домики, в каких селились после войны демобилизованные.

А вот и он, 1486: толстый слой штукатурки, на крыше – сияющий неоновый Сайта на санях с оленем. У крыльца – довоенный «форд». Внутри горит свет. В освещенном окне Ральфи Киннард вправляет мозги женщине в банном халате.

Женщине лет тридцать пять. Лицо красное, вспухшее. Она отшатывается от Киннарда, халат распахивается – Бад видит грудь, багрово-черную от синяков, ребра в ссадинах.

Бад возвращается к машине за наручниками. Здесь его встречает мигающий передатчик.

– Четыре-А-три-один слушает.

– Четыре-А-три-один, срочное сообщение. Нападение на полицейских по адресу Риверсайд, 1990, у бара. Подозреваемых шестеро, задержать пока не удалось. Опознаны по номерному знаку автомобиля. Оповещены все полицейские отряды города.

По спине у Бада пробегает холодок.

– Плохо с ребятами?

– Ответ положительный. Четыре-А-три-один, отправляйтесь по адресу 5314, Пятьдесят третья авеню, Линкольн-Хайтс. Задержите Динардо, Д-и-н-а-р-д-о, Санчеса. Мужчина, мексиканец, двадцать один год.

– Понял. Направь патрульную машину на Эвергрин, 1486. Подозреваемый – белый мужчина. Меня здесь не будет, но ребята его увидят. Пусть возьмут его – задержание я сам потом оформлю.

– Задержание регистрировать в участке Холленбек? Бад говорит «да», хватает наручники – и снова к дому.

Щелкает рубильниками на распределительном щитке у крыльца – дом погружается во тьму, теперь светятся только сани Санта-Клауса. Бад хватает шнур, тянущийся на крышу, и дергает. Неоновая конструкция летит вниз и ударяется о землю, рассыпая искры.

Выскакивает Киннард, спотыкается об останки неонового оленя, падает. Бад прикладывает его физиономией об асфальт и надевает наручники. Ральфи воет и грызет землю, пока Бад зачитывает ему привычный текст:

– Отсидишь года полтора. А когда выйдешь, я буду об этом знать. Выясню, кто твой инспектор по надзору, и поговорю с ним по душам. И тебя буду навещать время от времени. Еще раз пальцем ее тронешь – снова сядешь, и теперь уже по статье за изнасилование несовершеннолетней. А знаешь, что в Квентине делают с теми, кто детей насилует? Знаешь, урод? Пидоров из них делают!

Жена Киннарда возится у щитка – включается свет.

– Можно мне уехать к матери? – спрашивает она. Бад обшаривает карманы Ральфи. Ключи, свернутые в трубочку доллары.

– Берите машину и постарайтесь устроиться. Киннард стонет, выплевывая зубы. Миссис Ральфи берет ключи, вытягивает из трубочки десятку.

– С Рождеством вас, – говорит Бад.

Миссис Ральфи посылает ему воздушный поцелуй и садится в машину. Со двора «форд» выезжает задним ходом, круша колесами Санту с мигающим оленем.

* * *

Пятьдесят третья авеню. Код ситуации: 2 – без сирены. Бада чуть опередила черно-белая патрульная машина. Оттуда вылезли Дик Стенсланд и двое патрульных в форме.

Бад посигналил, и Стенс подошел к его машине.

– Что случилось, напарник?

Стенсланд ткнул пальцем в одноэтажную хибару.

– Вот здесь засел один из тех, что стреляли. По крайней мере, один – может, и больше. Их было шестеро: четверо латиносов, двое белых – а наших всего двое. Браунелл и Хеленовски. У Браунелла вроде черепная травма, а Хеленовски, видимо, лишился глаза.

– Ничего себе «вроде»!

Стенс дохнул на него парами джина и лосьона для освежения полости рта.

– Будешь к словам цепляться? Бад вышел из машины.

– Не буду. Сколько уже арестовано?

– Ноль. Наш первым будет.

– Тогда скажи патрульным, пусть держатся в сторонке.

Стенс покачал головой.

– Они с Браунеллом приятели. Хотят поучаствовать.

– Ну нет, этот наш! Сдадим, подпишем все бумаги – и гуляем! У меня в машине три ящика: «Уокер Блэк», «Джим Бим» и «Катти».

– А Эксли? Сам знаешь, какой он праведник. Спорю на что хочешь, ему не по душе придется, что полицейские пьют на посту.

– Эд Эксли – помощник командира. А командир – Фрилинг, и он-то выпить не дурак, весь в тебя. Так что насчет Эксли не волнуйся. Ладно, пошли, мне сегодня еще один рапорт писать.

Стенс хохотнул.

– Да я уж слышал. Нападение на женщину при отягчающих обстоятельствах. Статья шестьсот двадцать третья, пункт первый калифорнийского УК, верно? Пока другие пьют и гуляют, Бад Уайт спасает прекрасных дам?

– Точно, каждому свое. Ну что, пошли?

Стенс подмигнул. С револьверами наперевес они осторожно, вдоль стены, приблизились к крыльцу. В хибаре было темно. Плотные шторы не пропускали ни единого луча света. Приглушенно работало радио – Бад расслышал обрывок рекламы «шевроле» «Кот Феликс». Дик распахнул дверь ногой.

Мексиканцы – парень и девушка – с воплями бросились наутек по коридору. Стенс прицелился, но Бад не дал ему выстрелить. Они кинулись вдогонку: Бад впереди, Дик – следом, пыхтя и натыкаясь на мебель. Настигли латиносов в кухне, у окна: дальше бежать было некуда.

Мексиканцы повернулись, подняли руки: он – обычный шпаненок, уличный недоросль, она – симпатичная девчонка примерно на шестом месяце.

Парня рожей к стене, руки за голову. Бад обыскал его: удостоверение личности на имя Санчеса Динардо, немного мелочи. Девчонка захлюпала, издалека завыли сирены. Бад развернул Санчеса, врезал по яйцам:

– Это тебе за наших, Санчо. Считай, что легко отделался.

Стенс повернулся к девушке.

– Вали-ка отсюда, милашка, – посоветовал ей Бад, – пока моему другу не вздумалось проверить у тебя регистрацию.

Тут девчонка совсем расклеилась:

– Madre mia! Madre mia! [10]

Стенс подтолкнул ее к дверям. Санчес стонал, свернувшись клубком на полу. За окном неприкаянно торчали салаги-патрульные.

– Ладно, черт с ним, отдадим его дружкам Браунелла.

– Пусть ребята порадуются, – кивнул Стенс и помахал патрульным.

– Наденьте на этого наручники, – приказал Бад, когда новобранцы вошли на кухню, – и оформите задержание.

Нападение на полицейского, сопротивление при задержании.

Салаги поволокли Санчеса к выходу. Стенс усмехнулся:

– Бад Уайт – защитник женщин. Что дальше? Скоро перейдешь на собачек и детишек?

Баду вспомнилась миссис Ральфи – изуродованное лицо, грудь в синяках. Хороший подарок припас ей муж на Рождество.

– Посмотрим. Ладно, пошли наконец, выпивка ждет. Будешь хорошо себя вести – глядишь, тебе достанется целый пузырь!

ГЛАВА ВТОРАЯ

Престон Эксли сдернул покрывало. Гости заахали и заохали, член городского совета захлопал в ладоши, пролив свой яичный коктейль [11] на одну из светских львиц. Не самый типичный сочельник для копа, подумалось Эду Эксли.

Эд глянул на часы – 8:46. В участке надо быть к полуночи. Престон Эксли широким жестом указал на макет.

Он занимал полкомнаты: парк развлечений, полный гор из папье-маше, картонных ракет, ковбойских городков Дикого Запада. У ворот – мультяшные герои: Мучи-Маус, бельчонок Скутер, утенок Дэнни – все потомство Рэймонда Дитерлинга, бессменные герои «Часа фантазий» и несчетного множества мультяшек.

– Леди и джентльмены, представляю вам Фантазиленд – Страну фантазии! Фирма «Эксли Констракшн» возведет этот парк отдыха и развлечений в Помоне, штат Калифорния: дата открытия – апрель 1953 года. По масштабу и изобретательности проекту «Фантазиленд» нет равных в истории: это целая вселенная, сказочная страна Рэймонда Дитерлинга, отца современной анимации, где будут радоваться и наслаждаться жизнью дети всех возрастов. В Фантазиленде они смогут познакомиться со своими любимыми героями, созданными гением Дитерлинга. Фантазиленд станет излюбленным местом для всех, кто молод не только телом, но и душой!

Эд смотрел на отца. Пятьдесять семь лет (выглядит на сорок пять): полицейский бог знает в каком поколении, хозяин особняка в Хенкок-парке. Человек, которому стоит пальцем шевельнуть – й все городские шишки, забыв о своих планах на сочельник, побегут к нему. Гости зааплодировали. Престон указал на высокую, покрытую снежной шапкой гору.

– «Мир Пола», леди и джентльмены. Точная копия горы в Сьерра-Невада. В «Мире Пола» вас ждет захватывающее катание на санях и лыжах, а также представления для всей семьи с участием Мучи, Скутера и Дэнни. Вы спросите, почему «Мир Пола»? Кто такой Пол? Пол – это сын Рэймонда Дитерлинга, мальчик, трагически погибший в 1936 году. Он попал под лавину во время турпохода в горы – на той самой горе, копию которой вы сейчас видите. Но довольно о грустном: добавлю, леди и джентльмены, что десять центов из каждого доллара, потраченного посетителями в «Мире Пола», пойдет в Фонд помощи детям, больным полиомиелитом!

Бурные аплодисменты. Престон кивнул Тимми Валберну – актеру, играющему Мучи-Мауса в «Часе фантазий»: веерозубый Валберн, как всегда, жевал сыр. Валберн легонько подтолкнул стоящего рядом с ним мужчину, тот не остался в долгу.

Пока Валберн пищал и кривлялся, изображая Мучи, взгляд Эда выхватил из толпы Арта Де Спейна. Эд сделал ему знак, и оба вышли в холл.

– Черт возьми, вот так сюрприз!

– Дитерлинг об этом объявил в «Часе фантазий». А что, тебе отец не говорил?

– Нет. Даже не знал, что они с Дитерлингом знакомы. Интересно, где сошлись? Может, на деле Атертона? Тот парнишка, Крошка Вилли Веннерхолм – он ведь, кажется, у Дитерлинга снимался?

Де Спейн улыбается.

– Я ведь состоял при твоем отце. Нет, тогда пути двух великих людей не пересекались. Просто Престон умеет налаживать связи. Кстати, о связях: обратил внимание на этого Мучи-Мышака и его дружка?

Эд кивает.

– А кто это?

Из комнаты доносится взрыв хохота. Де Спейн проводит Эда в кабинет.

– Билли Дитерлинг, сын Рэя. Оператор «Жетона Чести» – сериала, еженедельно прославляющего нашу доблестную полицию на всю страну. Вот и я думаю: интересно, когда Тимми делает Билли минет, сырные крошки в зубах не мешают?

Эд смеется.

– Ну ты и гонишь, Арт!

Де Спейн вальяжно раскидывается в кресле.

– Эдди, скажу тебе, как бывший коп – копу нынешнему: у тебя даже слово «гонишь» звучит словно у профессора из колледжа. И вообще, почему ты все еще Эдди? Пора бы Эдмундом становиться.

Эд поправляет очки.

– Ясно. Сейчас услышу очередной добрый совет. Не уходи из патруля, потому что Паркер в нем досиделся до начальника полиции. Так и продвинешься вверх по административной лестнице, поскольку природных данных Отца-командира у тебя нет.

– С чувством юмора у тебя неважно. А вот мой совет. Избавься от этих стеклышек. Если не считать Тада Грина, никто в Бюро очков не носит.

– Слушай, а ведь ты скучаешь по полиции. Будь у тебя возможность, мне кажется, бросил бы «Эксли Констракшн» вместе с пятью десятками тысяч в год и ушел бы не оглядываясь.

Де Спейн закуривает.

– Только вместе с твоим отцом.

– Вот как?

– Да, так. В полиции я был лейтенантом, а Престон – инспектором. И сейчас я при нем. Хотелось бы в кои-то веки с ним сравняться.

– Никакой «Эксли Констракшн» не было бы, если бы ты не разбирался в стройматериалах.

– Спасибо. И серьезно тебе говорю: избавься от очков.

Эд берет со стола фотографию в рамке. Старший брат Томас – в форме. За день до гибели.

– Будь ты копом, я бы тебе выговор влепил. За несоблюдение субординации.

– Да уж, с тебя станется! Ты какое место занял на лейтенантском экзамене?

– Первое. Из двадцати трех кандидатов. При том что я моложе остальных минимум лет на восемь, меньше всех пробыл сержантом, и вообще в полиции прослужил меньше всех.

– И хочешь попасть в Бюро расследований? Эд ставит фотографию на место.

– Да.

– Ну что ж. Для начала тебе придется годик-другой подождать вакансии. Потом обнаружится, что вакансия эта – в патруле. А потом ты узнаешь: чтобы перевестись из патруля в Бюро, нужно много лет лизать задницу начальству. Тебе сейчас двадцать девять, верно?

– Верно.

– Значит, лейтенантом станешь в тридцать или тридцать один. А молодых да ранних у нас не любят. Шутки в сторону, Эд. Это не для тебя, понимаешь? Те, кто служит в Бюро расследований, – крутые парни. А ты не такой. Да, Паркер открыл патрульным офицерам путь в Бюро – но этот путь не для тебя, Эд. Подумай об этом.

– Арт, – говорит Эд, – я хочу расследовать преступления. У меня есть связи. Я награжден крестом «За выдающиеся заслуги» [12]. Это не круто, как по-твоему? И в Бюро Я пройду.

Де Спейн стряхивает с одежды упавший пепел.

– Будем говорить начистоту. Хорошо, Солнечный Джимми?

Детское прозвище повисает в воздухе.

– Конечно.

– Видишь ли… коп ты неплохой. Со временем, быть может, станешь по-настоящему классным копом. И в том, что ты можешь нажать на спуск, я ни секунды не сомневаюсь. Но твой отец… Когда надо, он умел быть своим в доску, а когда надо – последним сукиным сыном. Его обожали и ненавидели. Ненавидели – но обожали. Ты так не сможешь.

Эд сжимает кулаки.

– Ты собирался дать мне совет, дядя Артур. Совет копа, бросившего службу ради денег, – копу, который никогда не уйдет из полиции.

Де Спейн морщится.

– Хочешь моего совета? Будь по-твоему. Интригуй, наушничай, подпевай начальству, лижи задницу Уильяму X. Паркеру. И моли Бога о том, чтобы оказаться в нужное время в нужном месте.

– Как ты и мой отец?

– В точку, Солнечный Джимми.

Эд переводит взгляд на свою форму, висящую на вешалке. Она сшита на заказ: острые стрелки на брюках, сержантские полоски, одинокая нашивка на рукаве.

– Желаю тебе золотых полосок, Эдди, – говорит Де Спейн. – И тесьмы на фуражке. Не будь ты мне дорог, я бы не капал тебе на мозги.

– Знаю.

– Но ты ведь, черт возьми, у нас герой! Эд чувствует, что пора сменить тему.

– Завтра Рождество, и ты думаешь о Томасе. Де Спейн кивает.

– Все пытаюсь понять, в чем же я прокололся. О чем его не предупредил. Он ведь даже не расстегнул кобуру.

– Откуда ему было знать, что уличный щипач пойдет на дело с пистолетом?

Де Спейн тушит сигару.

– Томас был прирожденный коп, все на лету схватывал… Так мне тогда казалось. Должно быть, поэтому я теперь надоедаю поучениями тебе.

– Его уже двенадцать лет нет в живых. И доищусь до правды.

– Знаешь, считай, я забыл, что ты это сказал.

– Нет, не забывай. Помни об этом, когда я поступлю в Бюро. И когда отец будет пить за Томаса и мать, не вздумай каяться. Отец потом неделю в себя не придет.

В дверях появляется Престон Эксли с бутылкой и бокалами. Де Спейн вскакивает.

– С Рождеством, отец, – говорит Эд. – И мои поздравления.

Престон разливает виски по бокалам.

– Спасибо. Да, заказ на королевство мультяшных грызунов достался «Эксли Констракшн». А к сыру я в жизни больше не притронусь. Тост, джентльмены. За упокой души моего сына Томаса и моей жены Маргарет – и за нас троих.

Все трое пьют, и Де Спейн снова наполняет бокалы. Потом Эд произносит любимый тост отца:

– Пусть преступления, взывающие к правосудию, никогда не остаются нераскрытыми!

За третьей порцией он говорит:

– Отец, я и не знал, что ты знаком с Рэймондом Дитерлингом.

Престон улыбается.

– Мы уже много лет знаем друг друга по бизнесу. Этот контракт мы с Артом держали в секрете по просьбе Рэймонда – он хотел сам о нем объявить в этой своей детской телепередаче.

– Ты с ним познакомился, когда расследовал дело Атертона?

– Нет. Да я тогда и не занимался строительством. Артур, у тебя есть тост?

Де Спейн разливает по бокалам остаток виски.

– За блестящую карьеру нашего будущего лейтенанта в Бюро расследований!

Оба смеются. Престон говорит:

– Кстати, Эдмунд, тут Джоан Морроу интересовалась, есть ли у тебя невеста. Кажется, она к тебе неравнодушна.

– Думаешь, из светской львицы получится хорошая жена для копа?

– Для простого копа – вряд ли, для копа в чинах – Очень может быть.

– Например, для шефа Бюро расследований?

– Скорее, для командира патрульной службы, – поджимает губы, Престон.

– Отец, ты мечтал, что патрульную службу возглавлю я, а Бюро расследований – Томас. Но Томас мертв. Не лишай меня этой возможности! Не заставляй кроить жизнь по твоей мерке!

Престон меряет сына долгим взглядом.

– Ясно. Хорошо, что ты заговорил со мной в открытую, сынок. Ты прав: когда-то я действительно об этом мечтал. Но не в этом дело. Из тебя не выйдет хорошего детектива. Ты не чувствуешь людей, их слабостей.

Эду вспоминается Томас: математический склад ума и страсть к хорошеньким девицам.

– А Томас чувствовал?

– Да.

– Папа, я пристрелил бы этого щипача, едва он в карман полез!

– Черт возьми! – бормочет Де Спейн, но Престон жестом заставляет его замолчать.

– Не надо. Все нормально. Эдмунд, несколько вопросов, прежде чем я вернусь к гостям. Вопрос первый: сможешь ли ты сфабриковать улику, чтобы отправить виновного за решетку?

– Если понадобится…

– Отвечай, да или нет.

– Я… нет.

– Сможешь выстрелить бандиту в спину, если понимаешь, что на суде ловкий адвокат его отмажет?

– Я…

– Да или нет, Эдмунд.

– Нет.

– Сможешь выбить из обвиняемого признание, если знаешь, что он виновен?

– Нет.

– Сможешь подтасовать улики на месте преступления так, чтобы поддержать версию обвинителя?

– Нет.

Престон вздыхает.

– Так не рвись на должность, где тебе придется летать такой выбор. Бог дал тебе хорошие мозги: пользуйся ими.

Эд бросает взгляд на свою форму.

– Я и хочу ими пользоваться: расследовать преступления.

– Одно тебе могу сказать, – усмехается Престон, – у тебя есть упорство, которого Томасу недоставало. В Бюро в патруле – ты нигде не пропадешь. Не зря тебе дали Крест.

Звонит телефон, и Де Спейн снимает трубку. Эду вспоминаются японские траншеи, и он не поднимает глаз.

– Лейтенант Фрилинг из участка, – говорит Де Спейн. – говорит, кутузка уже битком набита. И еще, что час назад подстрелили двоих патрульных. Двое подозреваемых арестованы, четверо еще на свободе. Просит, чтобы ты поторапливался.

Эд поворачивается к отцу – но Престон уже в холле, обемивается шутками с мэром Бауроном в рождественской шляпе с ушами, как у Мучи-Мауса.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

К доске на стене прикноплены журнальные вырезки: «Борец с наркотиками ранен в перестрелке», «Актера Митчума [13] застукали с марихуаной». На столе, в рамочках – статьи из «Строго секретно»: «Наркодилеры дрожат, когда Отдел по борьбе с наркотиками выходит на тропу войны»; «Актеры утверждают: своей достоверностью сериал „Жетон Чести“ обязан консультанту». К статье о «Жетоне Чести» прилагается фото – сержант Джек Винсеннс с главным героем, Бреттом Чейзом. Бретт Чейз – педофил, трижды привлекался за приставание к мальчикам, каждый раз дело заминали. В досье, что хранится у редактора, подробно об этом рассказано. В журнале вы этого не найдете.

Джек Винсеннс оглянулся. Отдел по борьбе с наркотиками опустел, затих – только в его комнатушке горит свет. Без десяти минут полночь. Он обещал Дадли Смиту напечатать за него отчет об организованной преступности для Аналитического отдела. А Фрилингу обещал выпивку для вечеринки в участке – Сид Хадженс из «Строго секретно» должен привезти ром, да вот что-то не звонит. С Дадли Джек договорился по-свойски: отпечатать рапорт несложно – печатает он сотню знаков в минуту, – а за это Дадли завтра устроит ему обед в «Тихом океане» с Эллисом Лоу. Лишний приработок Джеку сейчас не помешает, как и связи в офисе окружного прокурора. Он закурил и начал читать.

Ничего себе рапорт – на одиннадцати страницах! Длинно, нудно, официально, со всякими словесными завитушками, на которые Дадли мастак. Главная тема: растерянность в бандитских рядах после того, как загремел в тюрягу Микки Коэн. Джек дочитал до конца, исправил пару описок и принялся печатать.

Коэн в федеральной тюрьме на острове Мак-Нил. Уклонение от уплаты подоходного налога – от трех до семи лет. Дэви Голдман, его казначей, – там же, тоже от трех до семи, обвинение по шести пунктам: налоговое мошенничество – неуплата в федеральный бюджет. Смит предсказывал возможные разборки между фаворитами Коэна – Моррисом Ягелкой и «Крутым» Джеком Уэйленом: главарь мафии Джек Драгна депортирован, и теперь, судя по всему, именно кому-то из этих двоих предстоит взять под контроль криминальное ростовщичество, проституцию, букмекерство и рэкет. Смит утверждал, что за Ягелкой надзор не требуется – организатор из него никудышный, и что Джон Стомпанато и Эйб Тайтелбаум, доверенные «быки» Коэна, встали на честный путь. А Ли Вакс, киллер Коэна, занялся религиозным мошенничеством – торгует какими-то патентованными пилюлями, будто бы дающими слияние с Космосом.

Джек печатал дальше. Насчет Джонни Стомпа и Паркера Тайтелбаума. Дадли маху дал: на честном пути им делать нечего. Эти ребята – бандиты от рождения.

Он заправил свежий лист. Следующая тема: прошлогоднее февральское дело. Сорвана сделка Коэна и Драгны – двадцать пять фунтов героина и предположительно сто пятьдесят штук баксов украдены. Джек эту историю слышал: бывший коп по имени Базз Микс увел у Коэна мешок порошка и кучу денег, отымел его бабу и смылся. Пристрелили его где-то возле Сан-Бернардино – и, говорят, сделали это по заданию Микки лос-анджелесские копы вместе с громилами Коэна. А ворованное так и не нашли. Версия Дадли: товар и деньги Базз где-то зарыл, а сам погиб от руки «неизвестного лица или лиц». Джек усмехнулся: если эти «лица» и носят жетоны, не такой человек Дадли, чтобы сор из избы выносить – пусть даже во внутреннем рапорте.

Вот наконец и заключение: с тех пор как Микки за решеткой, организованная преступность пребывает в раздрае и замешательстве. Однако стоит держать ухо востро: не сегодня-завтра у Коэна объявятся наследнички и начнется передел власти. Проституция – особо лакомый кусок. И Джек подписал последнюю страницу: «С уважением, лейтенант Д. Л. Смит».

Зазвонил телефон.

– Отдел наркотиков, Винсеннс.

– Это я. Есть хочешь?

Хадженс. Разозлить меня хочет, подумал Джек. Хрен ему.

– Что-то ты припозднился, Сид. Пьянка уже в разгаре.

– У меня для тебя кое-что получше выпивки. Наличные!

– Говори.

– Да и говорить-то особо не о чем. Тамми Рейнолдс – та, что снималась в «Урожае надежды». Завтра фильм начинает идти во всех кинотеатрах города. Один паренек, которого я знаю, только что загнал ей порцию травки – такую, что на уголовное дело хватит и еще останется. Глюки наша крошка ловит по адресу Голливуд-Хиллс, Маравилья, 2245. Ты ее повяжешь, а я об этом напишу. А по случаю Рождества поделюсь информацией с Морти Бендишем из «Миррор», так что твое имя попадет и в ежедневные газеты. Плюс пятьдесят наличными и твой ром. Ну что, похож я на Санта-Клауса?

– Фотки будут?

– На всю полосу! Надень синий пиджак, он идет к твоим глазам.

– Сотня, Сид. А еще – двое патрульных, по двадцатке каждому, и десятка командиру бригады из Голливудского участка. И организуешь все ты.

– Джек! У нас же Рождество!

– У кого Рождество, а у кого задержание по факту незаконного владения наркотиками.

– Черт! Дай мне полчаса, лады?

– Двадцать пять минут.

– Садист ты, Джек!

Джек повесил трубку, перечеркнул в календаре еще один день. Очередной день без выпивки и без дури. Четыре года и два месяца.

* * *

Джек чувствует себя как актер перед тем, как должен подняться занавес: Маравилья перегорожена, у «паккарда» Сида Хадженса тусуются двое патрульных, их черно-белый автомобиль припаркован посреди тротуара. Тихо, темно: Сид уже установил прожектор. Отсюда открывается вид на Бульвар – прямо на китайский театр Граумана [14]. Лучшего общего плана для съемки не придумаешь. Джек остановил машину, вышел.

Сид сунул ему в ладонь деньги.

– Сидит в темноте – видно, кайфует под елочкой. Дверь на вид хлипкая.

Джек вытащил револьвер.

– Скажи своим парням, пусть грузят выпивку ко мне в машину. Хочешь снять на фоне «Граумана»?

– На фоне «Граумана»? Джеки, ты гений!

Джек молча его разглядывал. Худой, как огородное пугало, неопределенного возраста – от тридцати пяти до пятидесяти. В грязи копается и грязью живет. Знает ли о том, что случилось в октябре сорок седьмого, двадцать четвертого числа? Если знает, их с Джеком уговор – на всю жизнь.

– Сид, скажи своему фотографу: когда я выволоку ее на крыльцо, не хочу, чтобы этот чертов прожектор бил мне в глаза.

– Считай, я ему уже сказал.

– Ладно, а теперь считай до двадцати.

Хадженс принялся отсчитывать. Джек шагнул на крыльцо, вышиб дверь плечом. Вспыхнул прожектор, ярко осветив комнату: рождественская елка, а под ней, на ковре прижалась друг к другу парочка в нижнем белье.

– Полиция! – рявкнул Джек, и голубки застыли. Луч света выхватил на диване пухлую сумку, полную травы.

Девица завизжала, парень потянулся за штанами. Джек наступил ногой ему на грудь.

– Руки! Медленно.

Парень свел запястья, и Джек одной рукой защелкнул на нем наручники. Ворвались патрульные и бросились к улике. Вглядевшись в паренька, Джек его узнал – Рок Рокуэлл, подающая надежды кинозвездочка из компании РКО. Девчонка сдуру кинулась бежать, Джек схватил ее. И обоих – на крыльцо, в свет прожектора.

– Повернись, Джек! – завопил Хадженс. – Спиной к «Грауману» повернись!

Джек повернулся и притиснул к себе обоих подозреваемых – смазливые перепуганные мордашки, полуголые тела. Мигнули вспышки.

– Снято! – крикнул Хадженс. – Забирайте!

Орущих влюбленных уволокли к себе в машину патрульные. В соседних домах засветились окна, захлопали двери. Джек повернулся и снова вошел в дом.

Запашок марихуаны – четыре года прошло, а ему все не забыть, как сладко пахнет эта дрянь. Хадженс уже здесь: копается в ящиках, вытаскивает на свет божий искусственные члены, собачьи ошейники с шипами. Джек нашел телефон, перелистнул записную книжку – вдруг найдется телефон наркодилера? Из книги выпала на пол визитная карточка: «„Флер-де-Лис" [15]. Двадцать четыре часа в сутки – все, что пожелаете».

Сид что-то неразборчиво забормотал. Джек сунул карточку обратно.

– Вслух давай. Хадженс, откашлявшись:

– Тихое рождественское утро в Городе Ангелов. Добропорядочные граждане спят сном праведников – а наркоманы рыщут по городу в поисках марихуаны, зловещей травы, корни которой тянутся прямиком из Ада. Тамми Рейнолдс и Рок Рокуэлл, погрязшие в пороке кинозвезды, приобрели порцию наркотика и теперь предаются разврату в роскошном особняке Тамми на Голливудских холмах. Они не знают, что играют с огнем без асбестовых перчаток! Не знают, что по их следу уже идет человек, способный раздуть этот огонь! Не знают, что к ним спешит гроза наркодилеров и бессменный хранитель покоя честных граждан – знаменитый сыщик Джек Винсеннс! А «Винсеннс» значит «Виктория» – Победа с большой буквы! Получив сведения из анонимного источника, сержант Винсеннс… ну и так далее. Как тебе, Джеки?

– Красиво.

– Точно! Такие вот красоты и обеспечивают мне тираж в девятьсот тысяч. И между прочим, продажи все растут! Знаешь что? Добавлю-ка я, пожалуй, что ты два раза разводился, потому что на первое место ставишь борьбу с наркотиками, а жены твои не могли этого пережить. И еще: что вырос ты в приюте города Винсеннс, штат Индиана, и фамилию получил в честь этого местечка. Джек – Победитель с ба-а-альшой буквы!

А в отделе его зовут «Мусорщик Джек» – с тех самых пор, как, поймав Чарли Паркера по кличке Баклан, сунул его головой в мусорный бак у клуба «Замбоанга».

– Лучше про «Жетон Чести» напиши. Как я с Миллером Стентоном пиво пью, как Бретта Чейза учил играть копа. Что без консультанта и сериала бы никакого не было. Что-нибудь в таком роде.

Хадженс фыркнул.

– Бретт небось все по малолеткам бегает?

– А негры все еще умеют плясать?

– Только к югу от бульвара Джефферсона. Спасибо за статью, Джек.

– Не за что.

– Я серьезно. Всегда рад тебя повидать.

Ах ты таракан паршивый! Вот сейчас подмигнешь – потому что знаешь прекрасно: стоит тебе словечко шепнуть Уильяму X. Паркеру, моралисту недоделанному, и мне кранты. Знаешь ты, прекрасно знаешь, что случилось в сорок седьмом году, небось и документы все при тебе, и ничего не стоит подсунуть их кому следует, так, чтобы меня подставить, а самому остаться чистеньким…

Хадженс подмигнул.

Нет, подумал Джек. Может, и многое есть в досье у редактора «Строго секретно». Но не все.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Вечеринка в самом разгаре: участок набит битком.

Бесплатный бар: скотч, бурбон, ром, принесенный Джеком Винсеннсом Мусорщиком. Дик Стенсленд сочинил яичный коктейль под названием «Старая ворона». Кто-то поставил на патефон непристойные рождественские песенки: Санта со своим оленем такое там вытворяют – не перескажешь. В дежурке яблоку некуда упасть, и все идут и идут патрульные с ночной смены, утомленные отловом бродяг и жаждущие выпивки.

Бад оглядел толпу. Фред Турентайн бросает стрелки В портреты разыскиваемых, Майк Крагман и Уолт Дьюкширер играют в «назови нефа» – на пари в четвертак угадывают имена цветных заключенных на снимках из полицейской картотеки. Джек Винсеннс потягивает содовую, лейтенант Фрилинг вырубился, уронив голову на стол. Эд Эксли пытался утихомирить сослуживцев, а когда ничего не вышло, скрылся у себя в кабинетике – регистрирует там арестованных, раскладывает по папкам рапорты о задержаниях.

Пьяны почти все, а кто не пьян, тот усиленно над этим работает.

И почти все говорят о Браунелле и Хеленовски – двоих патрульных, что сегодня попали в неотложку, о задержанных нападавших и о тех двоих, которые по-прежнему в бегах.

Бад стоял у окна. Обрывки слухов метались по комнате, обрастая живописными подробностями: Браунеллу разорвали губу до носа, Хеленовски один из нападавших откусил ухо. А Дик Стенсленд взял ствол и отправился на улицу мексикашек отстреливать. Этому Бад готов был поверить: сам видел, как Стенс прется к автостоянке с помповым наперевес.

Голоса становились громче. Бад вышел на стоянку, прислонился к патрульной машине.

За окном моросило. У дверей тюремного отсека потасовка – Дик Стенсленд впихивает внутрь двоих. Слышны крики. У Стенсленда скоро двадцать лет выслуги, думает Бад. Эх, напарник… Из дежурки Фрэнк Доуэрти слезливым тенорком затягивает «Серебряные колокольчики».

Бад отошел подальше: музыка напомнила о матери. Закурил – не помогло.

Он не смог ее защитить. А ведь ему было уже шестнадцать. Старик пришел домой. Только тронь ее еще раз, сказал Бад, – убью. А потом лег спать – и очнулся скованный по рукам и ногам, притянутый наручниками к кровати. У него на глазах старик забил мать до смерти монтировкой. И ушел. А Бад остался в пустой комнате рядом с трупом. Он кричал, пока не сорвал голос. Неделю он провел там – без воды, в бреду, глядя, как разлагается его мертвая мать. Его нашел школьный инспектор, отлавливавший прогульщиков, а старика – люди из ведомства шерифа Лос-Анджелеса. Потом суд, адвокат, просьба об изменении квалификации – с убийства первой степени на вторую. Пожизненное. Через двенадцать лет старик вышел на поруки. Тогда сын – Венделл Уайт из полицейского управления Лос-Анджелеса – решил его убить.

Но старик исчез.

Сбежал из-под надзора и ни разу не появился ни в одном из привычных мест. Бад не оставлял поиски. Шел на женский крик. Малейший шум – и он был тут как тут. Однажды вломился в дом, где хозяйка обожгла руку у плиты. Другой раз спугнул семейную парочку, занимавшуюся любовью.

Старик как сквозь землю провалился.

Бад поступил в Бюро расследований, стал напарником Дика Стенса. Дик и научил его всем ходам-выходам. А выслушав его историю, сказал: найти его ты не можешь, зато можешь сравнять счет. Прижми к ногтю пару-тройку уродов, которые колотят жен, – глядишь, и кошмарам твоим конец настанет. Скоро и случай представился: в руки Баду попал дебошир, любитель семейно-бытового рукоприкладства, уже три раза отсидевший по уголовке. По дороге в участок Бад остановил машину и предложил драчуну для разнообразия помахаться с мужчиной. Без наручников, голыми руками, один на один. Победит – свободен. Дебошир согласился. Бад сломал ему нос, челюсть, ударом ноги разорвал селезенку. Дик оказался прав: кошмары прекратились.

В полиции Бада начали уважать – и побаиваться.

Он поддерживал свою репутацию. Не забывал о старых клиентах: если адвокат помогал им выпутаться – звонил им домой, если их выпускали на поруки – навещал: Добро пожаловать домой, ребята, еще раз попробуете распустить руки – я с вами иначе поговорю. Порой спасенные жертвы пытались его отблагодарить. Бад не поддавался и находил себе женщин в других местах. Он вел список процессов и отпусков на поруки, посылал своим «подопечным» открытки в тюрьму и стойко выносил дисциплинарные взыскания из-за жалоб на чрезмерное насилие при исполнении законной процедуры. Дик Стенс сделал из Бада хорошего сыщика. Скоро их роли переменились: теперь уже Бад, как нянька, присматривал за своим учителем, следил, чтобы тот не напивался на дежурстве, придерживал, когда Стенсу приходила охота открыть пальбу без серьезных оснований. Бад был постоянно начеку: Стенс съезжал с катушек – раскручивал владельцев баров на бесплатную выпивку, за взятки отпускал грабителей…

Балу показалось, что патефонный певец в дежурке странно зафальшивил, но сразу понял, что музыка тут ни при чем. Из кутузки послышались громкие голоса. Нет, не голоса – хриплые вопли.

Они все усиливались. Беспорядочный говор в коридоре, торопливый топот ног – похоже, вечеринка перемещается из дежурки в обезьянник. Догадка: пьяный Стенс сорвался с цепи. И прочие, подогретые спиртным и злостью за товарищей, сейчас к нему присоединятся. Бад рванулся из своего укрытия, распахнул дверь.

Проход между камерами битком набит. Несколько решетчатых дверей распахнуто. Арестованные жмутся к стенам. Стиснутый в толпе, надрывается Эд Эксли, пытается навести порядок – никто его не слушает. На полу Бад заметил скомканный список задержанных. Шестеро отмечены галочками: Санчес, Динардо; Карбигаль, Хуан; Гарсия, Эзекиель; Часко, Рейес; Райе, Деннис; Валупек, Клинтон. Те, что напали на патрульных.

Алкаши в «аквариуме» криками подливают масла в огонь.

Стенс вламывается в камеру номер четыре. На руке у него – кастет.

Вилли Тристано притиснул Эксли к стене, Крам Крамли сдернул у него с пояса ключи.

Копы переходят из камеры в камеру. Элмер Ленц широко улыбается – одежда в крови. Джек Винсеннс дежурит у кабинета командира бригады – лейтенант Фрилинг храпит, раскинувшись на столе.

Бад бросился вперед.

Работать локтями не приходилось: парни видели, кто идет, и уступали дорогу. Стенс уже в третьей камере – Бад за ним. Дик обрабатывает какого-то тощего парня: лупит по голове; мексиканец упал на колени, держится за челюсть. Бад схватил Дика за шиворот, оттащил. Латинос сплюнул кровью.

– О-о, мистер Уайт! Я тебя знаю, puto [16]! Ты чуть не убил Кальдо, кореша моего, за то, что тот решил поучить свою шлюху-жену! Эта тварь от него гуляла, а ты чего полез? Тоже защитничек нашелся, мать твою!

Бад отпустил Стенса. Мексикашка показал ему палец: Бад ударил его ногой, отчего тот растянулся на полу, потом схватил за шею. Приключений ищешь, мудила? Будет тебе сейчас приключение! Поднял черномазого в воздух – и головой в потолок. Над толпой – голос пай-мальчика Эда Эксли:

– Офицер Уайт, прекратите! Это приказ!

Мексикашка исхитрился и врезал ему по яйцам. Бад выпустил его, отшатнулся к решетке – черномазый кинулся бежать, но наткнулся на Винсеннса. У Мусорщика таза на лоб полезли: дорогой кашемировый пиджак был измазан кровью мексиканца. Винсеннс врезал ему раз, другой – уложил. Эксли рванулся вон из обезьянника.

Крики, вопли, рев – громче тысячи тревожных сирен.

Стенс выдернул из кармана фляжку джина. Все пьяны в стельку. Один Эд Эксли трезв как стеклышко – вон он, Сгружает в кладовку остатки спиртного.

Голоса:

– Молодчина, Большой Бад!

К голосам – лица: перекошенные, страшные. Эксли все возится в кладовке, трезвенник чертов, будет разбирательство – главным свидетелем станет! Недолго думая, Бад бросился по коридору к кладовке, захлопнул дверь и запер на засов.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Заперт в комнатушке два с половиной на два с половиной метра. Ни окон, ни телефона, ни селекторной связи. На полках – щетки, тряпки, ведра. Спиртное Эд выплеснул в раковину: но раковина засорена, и теперь в ней стоит мутное пахучее озеро. Дверь стальная – не выбьешь. От спиртовой вони блевать тянет. Через вентиляционное отверстие доносятся крики и глухие удары.

Эд колотит в дверь – нет ответа. Кричит в вентилятор, и горячий воздух обжигает ему лицо. Он в ловушке! Заперт, связан по рукам и ногам. Парни из Бюро посчитали, что он все равно не станет стучать. Что бы отец сделал на его месте?

Мучительно тянется время. Крики то затихают, то вздымаются волной, опять затихают – и снова… Эд молотит кулаками в дверь – бессмысленно. В кладовке все жарче. От спиртного в воздухе мерзкая вонь: как на Гвадалканале, когда он прятался от японцев под трупами. Форма насквозь мокрая. Сбить засов выстрелом? Пуля может срикошетить от металла и убить его.

Едва ли удастся замять дело: внутреннее расследование, гражданские иски, большое жюри [17]. Полицейские-садисты избивают подозреваемых – у скольких карьера пойдет коту под хвост! А в ответе за все – сержант Эдмунд Дж. Эксли, не сумевший обеспечить порядок в отделении. И Эд принимает решение: бог дал ему хорошие мозги, и сейчас самое время ими воспользоваться.

Эд присаживается на корточки и начинает писать на обороте бланка. Версия первая: правда.

Разнесся слух, что Джон Хеленовски лишился глаза. Слух распустил сержант Ричард Стенсленд, арестовавший Раиса, Денниса и Валупека, Клинтона. С тем же успехом можно было бросить спичку в канистру с бензином. Лейтенант Фрилинг, командир бригады, крепко спал, поскольку в нарушение внутреннего распоряжения за номером 4319 надрался на рабочем месте. Сержант Э. Дж. Эксли, внезапно оказавшийся за старшего, обнаружил пропажу ключей от камер. Толпа полицейских, отмечавших в дежурке Рождество, рванулась в обезьянник. Камеры, где содержались шестеро подозреваемых в нападении, были открыты ключами – теми самыми, которых недосчитался сержант Эксли. Сержант пытался снова запереть камеры, но избиение уже началось. Сержант Виллис Тристано схватил сержанта Эксли за руки, а сержант Уолтер Крамли снял у него с пояса запасные ключи.

Ни с помощью уговоров, ни с помощью силы сержант Эксли вернуть ключи не смог.

Добавим деталей.

Полицейские избивали беззащитных задержанных. Особенно зверствовал Стенсленд. Бад Уайт схватил одного из арестованных за шею и поднял, ударив головой о потолок. Сержант Эксли приказал офицеру Уайту прекратить: офицер Уайт приказу не подчинился. Сержант Эксли не стал повторять приказ, поскольку арестованный освободился, и необходимость в дальнейшей конфронтации отпала.

Эд поморщился и продолжал писать. Поставил дату – 25 декабря 1951 года. Заголовок: избиение заключенных в тюрьме Центрального участка. Большое жюри выносит обвинительный акт, в департаменте начинаются разборки в департаменте, репутация шефа Паркера летит к чертям… Эд взял чистый лист. Начнут опрашивать свидетелей – и тут выяснится, что все офицеры в участке были, что называется, в стельку. Пьяный свидетель – не свидетель. А вот сержант Эксли не пил, к тому же пытался навести порядок – свидетель из него идеальный. Ему нужно сложить с себя ответственность, начальству – сохранить лицо. В департаменте будут благодарны человеку, который поможет им выйти сухими из воды и отвязаться от газетчиков. Но для этого нужен план. А план надо составить заранее.

И Эд начал вторую версию.

Для начала возложим вину на конкретных людей. Стенсленд, Джонни Браунелл – брат раненого патрульного, Бад Уайт и еще несколько работяг, уже дослужившихся или почти дослужившихся до пенсии: Крагман, Такер, Хайнеке, Хафф, Дисброу, Доуэрти. Если прокуратура серьезно возжаждет крови – бросить им стариков. Далее: почему бы не предположить, что подозреваемые в нападении пытались бежать и освободить остальных заключенных? Алконавты из «аквариума» подтвердят. Еще несколько поворотов, и правда превращается в искусную ложь, которую ни один свидетель не сумеет опровергнуть. Эд подписал вторую версию и приложил ухо к вентиляционной трубе – узнать, не родилась ли третья.

Третья версия рождается в муках. За стеной Стенса призывают проснуться и взглянуть, что он, мать его так, натворил. Уайт бормочет что-то неодобрительное и уходит тяжелыми медленными шагами. Крагман и Такер матерят мексиканцев. В ответ – стоны и всхлипы. Уайта и Джонни Браунелла больше не слышно. Ленц, Хафф, Доуэрти, судя по всему, тоже смылись без шума. Надрывный плач, снова и снова повторяемое madre mia.

6:14 утра.

Эд начал третью версию. Ни стонов, ни madre mia. Арестованные за нападение буйствовали и подстрекали других заключенных к бунту. Получили по заслугам. Что бы сказал отец? Вечно твердит о правосудии. А этих шестерых избили за то, что они искалечили двух полицейских – что это, если не правосудие?

Шум затих – уже окончательно. Эд попытался уснуть, но так и не смог.

В замке повернулся ключ. На пороге лейтенант Фрилинг – бледный, трясется. Эд отстранил его, двинулся по коридору.

Двери шести камер распахнуты настежь. Пол скользкий от крови. Хуан Карбигаль лежит на койке, под голову подсунута сложенная рубашка – несколько часов назад белая, теперь красно-бурая. Клинтон Валупек смывает кровь с лица. Рейес Часко – один громадный синяк; Деннис Райс расправляет распухшие сломанные пальцы. Санчес Динардо и Эзекиель Гарсиа прижались друг к другу на грязном полу.

Эд набрал номер скорой помощи. На словах «Центральный полицейский участок» его едва не вырвало.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

– Ты почему не ешь, сынок? – спросил Дадли Смит. – Аппетита нет после вчерашней вечеринки?

Джек покосился на тарелку. Мясо на косточке, спаржа, вареная картошка.

– Когда за еду платит офис окружного, я всегда заказываю больше, чем могу съесть. Так где Лоу? Не хочет взглянуть на свою покупку?

Смит сочно, басовито засмеялся. Этакий комический ирландец из мюзикла: мешковатый пиджак надежно скрывает и револьвер 45-го калибра, и истинную натуру.

– А что у этого Лоу на уме? Дадли взглянул на часы.

– Что ж, будем считать, что Рождество Спасителя нашего мы отпраздновали, и перейдем к делу. Лоу, сынок, хочет стать прокурором нашего славного города. А со временем и губернатором Калифорнии. Он уже восемь лет заместитель окружного прокурора, в сорок восьмом баллотировался и проиграл, а на следующих выборах, в марте пятьдесят третьего, надеется выиграть. Так, по крайней мере, Эллис считает. Он парень ценный: с полицией дружит, криминалу – смертельный враг. И мне нравится, хоть и сын Сиона. По-моему, хороший прокурор из него получится.

А ты, сынок, можешь ему пригодиться в предвыборной кампании. И стать его другом. Очень ценным другом.

Одного мексиканца Джек вчера вырубил. Если дело выйдет на свет… нехорошо получится. Очень нехорошо.

– Что ж, может случиться, что скоро мне понадобится его дружба.

– Влиятельные друзья, сынок, никому еще не мешали.

– Что ему нужно? Деньги?

– К чему же такая грубая прямота, сынок? Скажем так: ему нужны твои услуги. Услуги, за которые он, разумеется, готов отплатить взаимностью. Особенно интересуют его твои связи в артистическом мире. Однако в основе стремлений мистера Лоу действительно лежат деньги, и я погрешу против истины, если стану утверждать обратное.

Джек отодвинул тарелку.

– Хочет, чтобы я потряс ребят из «Жетона Чести». Раскрутил их на пожертвования в фонд кампании.

– Совершенно верно. И держал от него подальше ищеек из этого чертова журнальчика «Строго секретно». А поскольку наш пароль – «взаимность», не сомневайся, в ответ он готов на многое.

– Например?

Смит щелкнул зажигалкой.

– У Макса Пелтца, продюсера сериала, уже много лет Проблемы с налогами. Лоу проследит, чтобы аудиторы к нему больше не являлись. Бретт Чейз, который благодаря твоим советам так натурально играет полицейского, – извращенец, любитель мальчиков. Лоу не станет привлекать его к суду. А сценарист сериала получит в свое распоряжение реальные документы из прокурорского архива. И сам ты, сынок, без награды не останешься. Лейтенант Боб Галлодет из следственного отдела прокуратуры поступает сейчас в юридическую академию. Если хорошо ее окончит, станет прокурором, а ты получишь лейтенантское звание и займешь его место. Ну как, впечатляет тебя такое предложение?

Джек взял у него из пачки сигарету.

– Ты прекрасно знаешь, босс: из Отдела наркотиков я не уйду. И еще прекрасно знаешь, что я отвечу «да». А едва я скажу «да», как появится Эллис Лоу, пожмет мне руку, горячо поблагодарит и снова смоется. Так что я говорю: да.

И действительно, в тот же миг в кабинет проскальзывает Эллис Лоу.

– Джентльмены, прошу прощения за опоздание!

– Я согласен, – говорит Джек.

– Вот как? Лейтенант Смит уже изложил вам суть дела?

– Некоторым долгие объяснения не нужны – все на лету схватывают, – замечает Дадли.

– Благодарю вас, сержант, – говорит Лоу, поглаживая цепочку, выдающую в нем «фибетника» [18]. – Если смогу быть чем-то вам полезен… ну, вы понимаете… не стесняйтесь, звоните в любое время.

– Стесняться не буду. Останетесь на десерт?

– Ох, и рад бы, но столько дел, столько дел… Но мы с вами обязательно должны как-нибудь вместе поужинать!

– Всегда к вашим услугам, мистер Лоу.

Лоу бросает на стол двадцатидолларовую бумажку.

– Еще раз благодарю вас, лейтенант, надеюсь скоро снова с вами увидеться. С Рождеством вас, джентльмены!

Джек кивает. Когда Лоу скрывается, Дадли говорит:

– Есть кое-что еще, сынок.

– Еще работа?

– Вроде того. Если не ошибаюсь, сегодня вечером ты обеспечиваешь охрану на рождественской вечеринке у Уэлтона Морроу?

Ежегодная обязанность Джека, весьма щедро вознаграждаемая. Сто долларов за пригляд за светской тусовкой.

– Да. А что? Лоу мечтает попасть в число приглашенных?

– Нет, не совсем… Ты ведь, кажется, однажды оказал мистеру Морроу большую услугу?

Октябрь сорок седьмого. Большую услугу, это точно.

– Верно.

– И по-прежнему с его семьей на дружеской ноге?

– Вроде того – насколько могут богачи дружить с наемным охранником. А что?

Дадли расплывается в улыбке.

– Видишь ли, сынок, Эллису Лоу нужна жена. Предпочтительно – не еврейка, светская леди из хорошей семьи. Он несколько раз встречал в обществе Джоан Морроу, и она, что называется, запала ему в душу. Не хочешь ли сыграть Купидона и поинтересоваться у прекрасной Джоан, как она на это смотрит?

– Господи, Дад! Хочешь, чтобы я поработал для будущего окружного прокурора свахой?

– Именно. Как тебе кажется, мисс Морроу это предложение заинтересует?

– Попробовать стоит. Она ценит положение в обществе и всегда стремилась удачно выйти замуж. Только вот его национальность… Это может помешать.

– Да, конечно. Но ты с ней поговоришь, сынок?

– Обещаю.

– Значит, договорились. Да, кстати, вчерашняя заваруха в участке – насколько это серьезно?

Вот и дошли до сути.

– Серьезнее некуда.

– Думаешь, дело выйдет наружу?

– Не знаю. А что там с Браунеллом и Хеленовски? Как они?

– Легкие ранения, сынок. Я бы сказал, что наказание оказалось несоразмерно преступлению. Ты в этом участвовал?

– Меня ударили, я ударил в ответ и смылся. Лоу боится расследовать дело?

– Боится поссориться с друзьями.

– Сегодня у него стало одним другом больше. Передай ему, теперь он может быть спокоен.

* * *

Доехав до дому, Джек плюхнулся на кушетку и проспал до полудня. Проснулся от шороха на лестнице – на крыльце лежала «Миррор». На четвертой странице: «Рождественский сюрприз для звезд "Урожая надежды"».

Фоток нет, но намек насчет «В-Виктории» Морти Бендиш уловил. «Получив сведения от одного из своих многочисленных информаторов…» – звучит так, словно по улицам Лос-Анджелеса рыщет целая армия шпионов Винсен-нса – Победителя с Большой Буквы! И платит он им из своего кармана. Пусть все знают, что на борьбу со злом Джек Винсеннс денег не жалеет! Вырезал статью, пролистал остальное в поисках заметок о Браунелле и Хеленовски, о вчерашнем погроме.

Ничего.

Оно и понятно. Двое раненых полицейских – не велика сенсация, а связаться с охочим до скандалов адвока-тишкой мексиканская шпана просто не успела.

Джек вытащил записную книжку.

Страницы разделены на три колонки: дата, номер чека, сумма. Суммы – от сотенной бумажки до двух тысяч. Все чеки выписаны на имя Дональда и Марши Скоггинс, Седар-Рапидс, штат Айова. Внизу третьей колонки подведен итог: 32 350 долларов. Джек достал чековую книжку, быстро подсчитал баланс. Пожалуй, в этот раз сможет послать пятьсот. Пять сотен – недурной рождественский подарок детишкам от дядюшки Джека. Не первый и, конечно, не последний.

Это – до самой смерти. И то не расплатишься.

Каждое Рождество просыпаются воспоминания, ноют, как больной зуб. Для сироты паршивее Рождества времени не найти. Кому и знать, как не Джеку: он ведь вырос Я приюте – а много лет спустя сделал сиротами двоих незнакомых ребят…

Последние числа сентября, 1947 год.

Странно вспомнить, что началась эта история все с той же семейки Морроу. Ему позвонил Уортон, прежний шеф полиции. Сказал, дочка Уэлтона Морроу Карен попалась со школьной компанией на наркоте. Брали дурь у саксофониста по имени Лес Вайскопф. Морроу – адвокат, денег у него куры не клюют, и помочь полиции он никогда не забывает. Он хочет, чтобы Вайскопф получил свое – но без лишнего шума.

Вайскопфа Джек знал: прическа под лабуха, торгует дилаудидом, любит молоденьких. За работу Уортон обещал Джеку сержантские нашивки.

Саксофониста он нашел в постели с пятнадцатилетней девчушкой. Девчонка смылась, Вайскопфа Джек треснул рукоятью револьвера по башке, перетряхнул его сумку, нашел там полный кошель колес и косяков. Дурь припрятал, решив толкнуть Микки Коэну. Уэлтон Морроу предложил ему постоянную работу телохранителя – Джек согласился. Карен Морроу упрятали в заокеанский интернат, от греха подальше. Повышение Джек получил, как и было обещано. Микки К. дурью не заинтересовался – оказалось, он ничего, кроме героина, не признает. И Джек оставил добро незадачливого джазмена у себя. Порой глотал таблетку-другую, чтобы не помереть со скуки на ночном дежурстве. А потом Линда, жена номер два, удрала с одним из его стучевил – тромбонистом, приторговывавшим травой. И тогда Джек подсел всерьез – курил, жрал бензедрин, мешал дурь с виски. Бесстрашный борец с наркотиками, враг богемы №1. И наступило двадцать четвертое октября…

В ту ночь он, скорчившись за рулем, следил за торговцами героином на стоянке у «Малибу Рандеву». Двое «клиентов» сидели в «паккарде». Время приближалось к полуночи: Джек уже хорошо приложился к бутылке, выкурил по дороге косячок, проглотил пару бензедриновых колес. Четверть первого – и наконец-то к «паккарду» подваливает длинный костлявый негритос.

Сделка не состоялась. Едва сверток перешел из рук в руки, Джек распахнул дверцу своей машины, начал вылезать, но споткнулся. Негритос кинулся бежать, пушеры выскочили из «паккарда» со стволами наперевес. Джек вытащил пушку. Ниггер обернулся и выстрелил. Рядом замаячили две темные фигуры: дружки его, подумал Джек и нажал на спуск, расстреляв всю обойму. Две тени рухнули на землю, пушеры открыли пальбу по нему и негритосу, и тот упал у «студебеккера» выпуска 1946-го.

Джек грыз цемент, поминал бога и черта. Одна пуля ударила ему в плечо, другая прошлась по ногам. Он заполз под машину: какое-никакое, а прикрытие. Визг тормозов, чьи-то отчаянные вопли. Наконец появилась скорая помощь и полиция: кобёл – помшерифа погрузила его на носилки. Сирены, больничная кровать, кобёл шепчет Джеку, что при анализах у него в крови обнаружены наркотические вещества. Операция, долгий тяжелый сон под наркозом. Когда очнулся – на одеяле газета: «В перестрелке у "Малибу" погибли трое – герой-полицейский выжил».

Пушеры смылись, и все убийства повесили на них.

Ниггера-покупателя нашли на стоянке мертвым.

А те две тени во тьме оказались вовсе не его дружками, а мистером и миссис Гарольд Дж. Скоггинс, туристами из Седар-Рапидс, штат Айова, счастливыми родителями семнадцатилетнего Дональда и шестнадцатилетней Марши.

Доктора как-то странно на Джека поглядывали. Та баба-кобёл из службы шерифа оказалась Дот Ротштейн, кузиной Пархача Тайтелбаума и сподвижницей легендарного Дадли Смита.

Предстояло вскрытие трупов – и вскрытие с неизбежностью показало бы, что пули, прервавшие жизнь мистера и миссис Скоггинс, были выпушены из револьвера Джека Винсеннса.

Спасли его дети.

Всю неделю в больнице он умирал от страха. Его нарушали Тад Грин и шеф Уортон, заходили и ребята из Отдела наркотиков. Дадли Смит предлагал свою помощь: хотелось бы Джеку знать, много ли ему известно. Сид Хадженс, главный редактор «Строго секретно», явился с ценным предложением: обмен информацией, присутствие журналистов при арестах знаменитостей в обмен на приличные суммы. Джек согласился – и спросил себя, много ли известно Хадженсу.

Дети не потребовали вскрытия. Оказалось, они адвентисты седьмого дня, для них вскрытие – надругательство над мертвыми. Коронер округа никаких сомнений не высказал, и мистер и миссис Скоггинс отправились для кремации назад в Айову.

Имя сержанта Джека Винсеннса склонялось во всех газетах. Разумеется, в самых хвалебных тонах.

Раны его потихоньку затянулись.

Он бросил пить. Завязал с наркотой. Выкинул к чертям свою заначку. Перечеркивал в календаре дни, прожитые без спиртного и наркотиков. Сотрудничал с Сидом Хадженсом, понемногу создавал себе имя. Оказывал кое-какие услуги Дадли Смиту. А по ночам к нему являлись мистер и миссис Гарольд Дж. Скоггинс. Пожалуй, выпивка и дурь могли бы убить их еще раз – уже навсегда. Но вместе с самим Джеком.

Сид устроил его консультантом в «Жетон Чести» – тогда еще радиошоу. Деньги полились рекой. Джек пытался тратиться на шмотки и женщин – но бары и «точки» наркоторговцев властно влекли его к себе. Он яро гонял пушеров: это помогало, но совсем чуть-чуть. И тогда Джек решил выплатить ребятишкам долг.

К первому чеку – на две сотни – приложил короткое письмецо, в котором выражал соболезнования семье погибших и которое подписал: «Неизвестный друг». Неделю спустя позвонил в банк: деньги по чеку получены. С тех пор Джек делал выплаты регулярно – и молился об одном: чтобы не пронюхал Сид Хадженс.

Джек распахнул гардероб, извлек свою парадную амуницию. Пиджак из «Лондон Шоп» куплен на гонорар от Сида за арест Боба Митчума. Мокасины с кисточками и серые фланелевые брюки – за материал о связи джазменов с коммунистами. Эту историю Джек вытряс из одного басиста, пойманного со шприцем, а «Строго секретно» из этого сделала сенсацию на целый разворот.

Он оделся, спрыснулся «Лаки Тайгером» и двинулся в Беверли-Хиллз.

* * *

Гулянка в разгаре. Задний двор площадью в целый акр уставлен тентами. Ребятишки из колледжа паркуют машины. На огромных тарелках – говяжья вырезка, ветчина, индейка. Официанты обносят гостей закусками, посреди двора высится огромная рождественская ель, падает мелкий дождик. Гости едят с бумажных тарелок. Газовые фонари освещают лужайку. Джек приехал вовремя и теперь пробирается сквозь толпу.

А вот и первые слушатели: Уэлтон Морроу подводит его к группе юристов из окружного суда. Джек травит байки: как Чарли Паркер пытался купить его молчание, подложив под него шлюху-мулатку, как он расколол Шапиро – педика из команды Микки Коэна, который толкал амилнитрит стриптизерам-трансвеститам в баре для голубых. Но Джек Винсеннс, Победитель с Большой Буквы, явился туда и в одиночку арестовал целую компанию гомиков, явившихся на конкурс двойников Риты Хейворт [19].

Аплодисменты. Джек кланяется. У елки замечает Джоан Морроу: она одна, кажется, скучает. Подходит к ней.

– С Рождеством тебя, Джек.

Высокая, стройная, тридцать один год, может, тридцать два. Ни мужа, ни работы. На красивом лице – привычная скучливая гримаска.

– Здравствуй, Джоан.

– Привет. Знаешь, о тебе сегодня в газете писали. Как рты арестовал двоих актеров.

– А, пустяки.

– Ка-а-кой скромник! – смеется Джоан. – И что с Ними теперь будет? С этим Роком… как его там… и с девушкой?

– Девчонке – девяносто дней, а вот Рокуэллу может светить до года. Пусть наймут твоего папашу, он их вытащит.

– А тебе их не жалко?

– Мне жалко рабочего дня, потерянного на показания в суде. Так что, надеюсь, они признают свою вину и мне не придется туда тащиться. И еще надеюсь, этот случай заставит их призадуматься.

– Знаешь, а я один раз курила марихуану. В колледже. Потом страшно захотелось есть, и я слопала целую коробку печенья, а потом меня стошнило. Скажи, ты бы меня за это не арестовал?

– Такую красавицу? Ни за что!

– А знаешь, что я тебе скажу? Сейчас я готова попробовать еще раз – так все обрыдло!

Пора закинуть пробный шар.

– Джоан, как на личном фронте?

– Никак. Кстати, знаешь полицейского по имени Эдмунд Эксли? Высокий, в таких симпатичных очечках. Сын Престона Эксли.

Как же! Очкарик Эдди Эксли, герой с шилом в заднице.

– Шапочно знакомы.

– Такой милый, правда? Я с ним познакомилась вчера на вечере у его отца.

– Папенькины сынки – не моя специальность. Зато знаю я одного очень приличного человека, который серьезно тобой интересуется.

– Вот как? И кто это?

– Некто Эллис Лоу. Заместитель окружного прокурора. Джоан улыбается, затем вдруг хмурится.

– Я слышала, он член Ротари-клуба [20]. Еврей?

– Да, но это – с одной стороны. А с другой – он республиканец… и, вообще, далеко пойдет.

– Значит, ты его рекомендуешь?

– Уверяю тебя, не пожалеешь.

Джоан рассеянно трогает еловую ветку, и хлопья искусственного снега валятся на землю.

– Ладно. Скажи ему, чтобы мне позвонил. Передай, что в ближайшие дни у меня все заняты – а дальше посмотрим.

– Спасибо, Джоани.

– Вам спасибо, господин Купидон. Ой, кажется, папа машет мне рукой. Пока, Джеки!

И Джоан упорхнула. Джек смотрел ей вслед; мужественно-роковая манера поведения в стиле Боба Митчума, ну, может быть, чуть помягче, – это то, что нужно. Вдруг сзади послышался мягкий голос:

– Здравствуйте, мистер Винсеннс.

Джек обернулся. Карен Морроу – в зеленом коктейль-ном платье, плечи осыпаны жемчужинами дождя. В последнюю их встречу она – нескладная, несоразмерно вытянувшаяся девчонка-подросток – исподлобья пробурчала «спасибо» полицейскому, уберегшему ее от большой беды. И четыре года спустя Карен была высокой, даже, пожалуй, слишком высокой – но нескладной ее уже никто бы не назвал.

– Карен! Бог ты мой, я вас и не сразу узнал! Карен улыбается.

– Сказал бы, что вы стали настоящей красавицей, – продолжает Джек, – только вы это наверняка уже слышали.

– От вас – нет.

~ Как вам колледж? – смеясь, спрашивает он.

– Долго рассказывать. Сейчас не буду – я совсем закоченела. Говорила же папе, чтобы устроил вечеринку в доме! Хоть я и провела четыре года в Англии, а к холодам так и не привыкла. Кстати, я приготовила для вас благодарственную речь. Не хотите пойти со мной покормить соседских котов?

– Я здесь на службе.

– То-то, я смотрю, вовсю болтаете с моей сестрой!

– Меня просил с ней поговорить один приятель. Он к ней неравнодушен.

– Бедный! Точнее, бедная Джоани. Но, черт возьми, я вообще-то хотела…

– Ладно, Карен. Пойдемте покормим ваших котов. Карен улыбается и трогается с места, соблазнительно покачиваясь на высоких каблуках. Они не проходят и полпути, когда сверкает молния, гремит гром, с неба низвергается поток воды – Карен сбрасывает туфли и бежит по дорожке босиком, а Джек, едва сдерживая смех, – за ней. Нагоняет ее уже у порога.

Карен открывает дверь. В прихожей горит свет. Джек смотрит на девушку: она поеживается, руки покрылись «гусиной кожей». Карен встряхивает головой – с волос летят капли.

– Коты наверху.

Джек скидывает пиджак.

– Нет, сначала я хочу послушать речь.

– Все, что я могу сказать, вы знаете. Вас, наверно, уже столько людей благодарили!

– Но не вы. Карен вздрагивает.

– Простите, я… черт, не думала я, что все так получится…

Джек накидывает свой пиджак ей на плечи.

– Вы в Англии получали лос-анджелесские газеты?

– Да.

– И читали обо мне?

– Да. Вы…

– Карен, газеты часто преувеличивают. Из мухи слона делают.

– Что же, вы хотите сказать, это все неправда?

– Да нет, не все… То есть нет… ну… В общем, все правда.

Карен отворачивается.

– Вот и отлично, я так и думала. А теперь – речь. Только не смотрите на меня, я страшно конфужусь. Значит, так… Во-первых, вы спасли меня от большого несчастья. Во-вторых, посоветовали отцу отправить меня в Англию, где я получила прекрасное образование и познакомилась с целой кучей замечательных людей. В-третьих, арестовали того мерзавца, который тогда продал мне таблетки…

Джек касается ее плеча – она отшатывается.

– Нет, дайте мне договорить! В-четвертых – тогда Я никому об этом не рассказывала, да и сейчас, честно говоря, не собиралась, но Лес Вайскопф давал таблетки бесплатно девушкам, которые соглашались с ним переспать. И если бы не вы с папой, боюсь, рано или поздно дошло бы и до этого. Так что вы, Джек, – только не смейтесь! – спасли мою честь.

– И стал вашим рыцарем? – улыбается Джек.

– Вот именно. А мне уже двадцать два, и я не школьница, которая влюбляется в первых встречных.

– И отлично. Потому что я собирался пригласить вас как-нибудь на ужин.

Карен оборачивается. С искусанных губ стерлась помада, по щекам текут черные ручейки туши.

– Согласна. Правда, у папы с мамой будет сердечный Приступ… Но я согласна!

– Значит, я сделаю глупость, – тихо говорит Джек. – в первый раз за много-много лет.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Ну и месяц выдался!

Бад отрывает от календаря пачку январских листков, подсчитывает аресты. С первого по одиннадцатое – ноль: работал на охране съемочной площадки, отгонял охотников за автографами. Четырнадцатое января: с тех шестерых, что напали на полицейских, снято обвинение. Адвокат мексикашек представил дело так, словно Браунелл и Хеленовски сами начали потасовку. Теперь им грозят гражданские иски. На календарном листке нацарапано: «Нанять адвоката?»

Шестнадцатое, девятнадцатое, двадцать второе: выпущены под честное слово трое любителей помахать кулаками. Добро пожаловать домой, ребята. Не надейтесь, что Бад Уайт про вас забудет. Двадцать третье – двадцать пятое: вместе со Стенсом по наводке Джонни Стомпа берут под наблюдение шайку грабителей. Джонни в криминальном мире – человек свой, знает всех и вся. Хотя в последнее время, надо сказать, оргпреступность как-то притихла: Джонни все жалуется на безработицу. Судя по всему, Мо Ягелка, защищающий интересы Микки К., в отсутствие босса опасается показывать мускулы. В общей сложности семь арестов – неплохо. Однако картину портит предрождественское побоище в участке: газетчики уже обозвали его «Кровавым Рождеством», ходят слухи, что с Паркером связались чины из прокуратуры, что всех, кто был в участке в тот сочельник, ждут допросы в отделе внутренних расследований и большое жюри уже пускает слюну. Заметки на листках календаря: «Поговорить с Диком», «Алвокат», «Адвокат – когда???»

Последняя неделя месяца – передышка. Дик взял отпуск и просыхает в «Двадцати девяти пальмах» – санатории для алкоголиков. Командир бригады уверен, что он в Небраске, хоронит отца – ребята даже скинулись, чтобы «послать цветы» на фальшивые похороны. Двадцать девятое – два ареста: двое нарушили правила условно-досрочного освобождения, взял их по наводке одного из стучевил Джонни Стомпа. Правда, оба – из пригородов: пришлось отделать их до полусмерти и вывезти в город, чтобы ребята из шерифской службы не возникали. Тридцать первое: Чик Нейдел, бармен из бара «Лунный свет», по совместительству скупщик краденого. Во время рейда у него найден целый тайник с ворованными приемниками. Тот, кто стукнул на парней, взявших грузовик с приемниками, окопался в Сан-Диего, тамошняя полиция и будет пенки снимать. А Баду достался барыга: сокрытие краденных вещей плюс судимость за совершение подобного преступления в прошлом. Десять арестов за месяц – неплохо начинается год!

И февраль, похоже, будет урожайным.

Первые шесть февральских дней – Бад надевает форму и патрулирует улицы. Гениальная идея шефа Паркера: Каждый из Бюро расследований должен по неделе в год отработать в патруле. Фамилия Уайт стоит в конце списав кто рано встает, тому бог подает, а кто не успел, тот опоздал. Так оно и оказывается: все шесть дней льет как Из ведра.

На работе – настоящий потоп, а вот в личной жизни – полная засуха.

Бад рассеянно пролистывает записную книжку. Лорин из «Серебряной звезды», Джейн из «Зимбы», Нэнси из бара «Орбита». Все похожи: разбитные бабенки далеко за тридцать, благодарные молодому парню, который обращается с ними по-человечески и помогает вспомнить, что все-таки не все мужики сволочи. Лорин – дамочка габаритная, надо слышать, как под ней скрипят пружины. Джейн вечно ставит «для настроения» какие-то оперные арии: на вкус Бада – настоящий кошачий концерт. Ну а Нэнси – просто пьянь, из тех, что могут всегда составить компанию в баре. Такие все видали и везде бывали, и отношения они рвут в один момент, еще быстрей, чем он.

– Взгляни-ка, Уайт!

Бад поднимает глаза. Элмер Ленц протягивает ему свежий номер «Геральд».

Заголовок: «Полицейские выбивают из задержанных признания».

Подзаголовки: «Большое жюри готово заслушать свидетелей», «Паркер обещает полное сотрудничество полиции».

Ленц говорит:

– Попали мы, Уайт. И что-то мне подсказывает, что попали мы по-крупному.

– Не ссы, Шерлок, – отвечает Бад.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Престон Эксли отложил исписанные листки.

– Эдмунд, все три версии великолепны, но ты должен был сразу же отправиться к Паркеру. Теперь, когда вокруг дела поднят такой шум, твое желание обнародовать правду может навести на мысль, что это вызвано паникой. Ты. готов стать свидетелем?

Эд поправляет очки.

– Готов.

– Готов превратиться в отщепенца-доносчика, всеми презираемого, всем ненавистного?

– Да. И еще готов к благодарности Паркера. В какой $Ы форме она ни выразилась.

Престон снова проглядывает записи Эда.

– Интересно… Переложить большую часть вины на парней, которые уже дослужились до пенсии, – хорошая мысль. А этот офицер Уайт в твоем изложении выглядит человеком опасным.

У Эдда мурашки по спине.

– Он такой и есть. Завтра у меня допрос в Отделе внутренних расследований – и, по совести сказать, мне не улыбается рассказывать, как он бил мексиканца головой о потолок.

– Боишься расправы?

– Да нет, не особенно.

– Не закрывай глаза на свой страх, Эдмунд. Страх – слабость, которую ты должен побороть. Уайт и его приятель Стенсленд проявили вопиющее неуважение к уставу полиции Лос-Анджелеса. Похоже, оба настоящие головорезы. Ты готов к завтрашнему допросу?

– Да.

– Люди из ОВР будут к тебе безжалостны.

– Я знаю, отец.

– Будут подчеркивать, что ты не справился с ситуацией. Что без сопротивления отдал ключи.

– Там черт знает что творилось! Если бы я начал сопротивляться, вышло бы только хуже! – покраснев, отвечает Эд.

– Не повышай голоса и не оправдывайся. Ни со мной, ни на допросе. От этого ты выглядишь…

Дрогнувшим голосом:

– Не надо, отец. Не говори, что я выгляжу слабаком. Я с этой ситуацией справлюсь. И хватит, наконец, сравнивать меня с Томасом!

Престон снимает телефонную трубку.

– Знаю, в грязь лицом ты не ударишь. Но сумеешь ли ты заслужить благодарность Билла Паркера?

– Отец, ты сказал как-то раз, что Томас унаследовал от тебя силу, а я – умение держать нос по ветру. Так почему же теперь в этом сомневаешься?

Престон, улыбнувшись, набирает номер.

– Билл? Привет, это Престон Эксли. Да, прекрасно, спасибо… Нет, ради этого я не стал бы звонить по личному номеру… Нет, Билл. Я насчет своего сына, Эдмунда. В рождественскую ночь он был на дежурстве в Центральном участке. Полагаю, у него есть для тебя важная информация… Что? Сегодня? Конечно сможет… Да, и передавай привет Хелен… Пока, Билл.

Гулко бухает о ребра сердце. Престон кладет трубку.

– Ну вот. Сегодня в восемь встречаешься с Паркером в «Тихом океане». Он закажет отдельный кабинет, и вы сможете спокойно поговорить.

– Какую версию мне ему представить? Престон протягивает ему исписанные листки.

– Такие случаи выпадают не каждый день. У меня было дело Атертона, у тебя – Гвадалканал. Полистай семейный альбом и вспомни.

– Да, но какую версию…

– Решай сам. Приглашение на ужин – хороший знак. И учти: Билл любит, когда его люди едят с аппетитом.

* * *

Эд последовал совету отца. Вернулся домой, достал семейный альбом. Читал, вспоминал. В хронологическом порядке – газетные вырезки. Не все есть в газетах: но то, чего там нет, навеки выжжено у него в памяти.

1934 год – дело Атертона.

Дети: трое мальчиков, две девочки. Все цветные: негры, мексиканцы, китайцы. Они исчезали, а потом изуродованные тела их находили в сточных канавах Лос-Анджелеса. У одного не хватало рук, у другого – ног, у прочих были вырезаны внутренние органы. Газеты окрестили убийцу Доктором Франкенштейном. Расследование было Поручено инспектору Престону Эксли.

Эксли счел, что газетная кличка убийце подходит: на всех местах преступления были обнаружены струны от теннисных ракеток, у одной жертвы в подмышках следы от портняжной иглы. Эксли предположил, что, перекраивая Детские тела, маньяк пытается создать новую жизнь. Начал проверять извращенцев, душевнобольных, пациентов психиатрических клиник. Спрашивал себя, чье лицо даст своему созданию новый Франкенштейн – и через неделю получил ответ.

Крошка Вилли Веннерхолм, мальчик-кинозвезда из труппы Рэймонда Дитерлинга, был похищен из школы при киностудии. На следующий день тело его обнаружили на железнодорожных путях близ Глендейла. Обезглавленным.

И наконец – прорыв: в полицию обращается администрация государственной психиатрической лечебницы Глен-хейвен. Лорен Атертон – мания вампиризма, привлекался за приставания к детям – два месяца назад был освобожден условно-досрочно, но так и не явился к инспектору по надзору.

Исходя из пристрастий Атертона, Эксли легко его нашел: оказалось, работает в банке крови, промывает ампулы. Слежка показала, что Атертон подворовывает кровь и пьет ее, смешивая с дешевым вином. Люди Эксли взяли Атертона в кино – мастурбировал на фильме ужасов. Сам Эксли отправился к нему на квартиру. Нашел связку ключей, и в их числе один – от заброшенного склада. А там его поджидал ад.

Обложенный сухим льдом, на складе хранился «идеальный ребенок»: руки мальчика-негритенка, ноги мальчика-мексиканца, к торсу китайчонка пришиты женские гениталии и голова Крошки Вилли Веннерхолма, к спине приметаны крылья, отрезанные у какой-то пичуги. А вокруг – ролики фильмов ужасов, теннисные ракетки без струн, анатомические чертежи. Фотографии детей на разных стадиях расчленения. Темная комната с проявителями, кюветами и фотобумагой…

Настоящий ад.

Атертон во всем признался, был осужден и повешен в Сан-Квентине. А Престон Эксли снял с фотографий копии и показывал их сыновьям, когда хотел объяснить, что это такое – преступление, взывающее к правосудию.

Эд листает страницы: кончина матери, смерть Томаса. Словно и не было в жизни семьи Эксли ничего, кроме детективных триумфов и смертей. А вот и «Икзэминер»: статья о сыновьях замечательных людей, сражающихся на фронтах мировой войны. Среди прочих – история Эда: если поскрести эту историю, у нее, как и у «Кровавого Рождества», обнаружится второе дно.

Версия «Икзэминера» – та, что обеспечила ему награду: капрал Эдмунд Эксли, единственный из взвода выживший в кровопролитном рукопашном бою, в одиночку прорвался через три траншеи, набитые японской пехотой, уничтожив двадцать девять человек. Окажись при этом хоть один свидетель, Эду светила бы медаль Конгресса.

Версия номер два: во время сражения, видя, что рукопашная неминуема, капрал Эдмунд Эксли вызывается идти в разведку. Несколько часов болтается без дела в ближайшей роще, а вернувшись, видит, что от его взвода ничего не осталось. Приближается японский патруль: Эд прячется под трупами сержанта Питерса и рядового первого класса Вазницки. Японцы пускают очередь по трупам: Эд вцепляется зубами в руку Вазницки, да так, что начисто скусывает у него с руки часы на кожаном ремешке. Сдавленный со всех сторон телами своих товарищей, он задыхается от рыданий, судорожно глотает воздух и ждет сумерек. Едва стемнело, выбирается из-под мертвецов и пускается бежать в штаб – но останавливается как вкопанный, завидев новую кровавую сцену.

Маленькая синтоистская часовенка в роще прикрыта камуфляжной сеткой. У дверей на соломенных ковриках рядами – мертвые японцы, иззелена-желтые, с вывороченными внутренностями. У каждого вспорот живот – от паха до ребер. Возле тел аккуратно положены мечи с резьбой на рукоятях – на них запеклась кровь. Плену или смерти от малярии эти солдаты предпочли самоубийство.

Позади храма вырыты три траншеи. Винтовки и пистолеты ржавеют под тропическим дождем, но огнемет, заботливо укутанный брезентом, – в рабочем состоянии.

Эд берет его в руки, думая об одном: на Гвадалканале он не выживет. Его зачислят в новый взвод. Уходить в разведку перед каждым сражением он не сможет. А если попросится в штаб, отец расценит это как трусость. И коллеги из полиции Лос-Анджелеса – навоевавшиеся досыта, украшенные ранами и медалями – не подадут ему руки…

Да, вот что ему нужно! Медаль! Награда, шум в газетах и почетная отставка. Шанс редчайший…

Эд взял японский пулемет. Затащил мертвых японцев в траншеи, расположил лицом к рощице, вложил им в руки бесполезное оружие. Выпустил в них три очереди – все, что оставались в патронной ленте. Затем огнеметом изуродовал до полной неузнаваемости и людей и храм. И, добравшись до батальонного штаба, рассказал свою историю.

Разведгруппа, осмотрев место, историю подтвердила: в самом деле, капрал Эксли захватил оружие противника и поджарил двадцать девять косоглазых ублюдков.

Крест «За выдающиеся заслуги» – вторая по значению государственная награда. Почетная отставка, тур по стране и почетное возвращение в полицию Лос-Анджелеса.

И – осторожное уважение Престона Эксли.

Полистай семейный альбом и вспомни.

Эд откладывает альбом. Он еще не знает, с чем явится к Паркеру, – но знает, о чем предупредил его отец.

Счастливые случаи легко даются – но потом за них приходится платить.

Знаю, отец. Еще с той поры, когда взял в руки этот огнемет.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

– Если дело дойдет до большого жюри, отвертеться от дачи показаний тебе не удастся. Но мы с прокурором постараемся, чтобы до этого не дошло.

Джек мысленно прикидывает, насколько Эллис Лоу ему обязан. С помощью Миллера Стентона с команды «Жетона Чести» удалось стрясти шестнадцать штук на политкампанию. Бретта Чейза уломали шантажом – пригрозили, что «Строго секретно» обнародует его тайные пристрастия. Макс Пелтц не поскупился – Лоу пообещал, что налоговики его больше не тронут. А помимо этого Джек успешно сыграл роль Купидона – сегодня Лоу впервые встречается с капризной красавицей Джоан Морроу.

– Эллис, я вообще не хочу появляться на суде. Даже в качестве свидетеля. Но завтра меня допрашивают в ОВР, и похоже, что до суда дело все-таки дойдет. Так сделай что-нибудь.

Лоу поигрывает цепочкой:

– Джек, заключенный напал на тебя, а ты защищался. Ты чист. Но, видишь ли, ты – человек известный, публичный, и, по предварительным показаниям, полученным от адвокатов истцов, четверо из пострадавших тебя опознали.

Так что давать показания все-таки придется. Не волнуйся, тебе ничего не грозит.

– Я просто хотел все с тобой обговорить! Но если хочешь, чтобы я стучал на своих, – у меня внезапно откроется полная потеря памяти! Comprende [21], господин заместитель окружного прокурора?

Лоу наклоняется к нему.

– Не будем ссориться, Джек. Не стоит. Нам ведь так хорошо работается вместе! Тебе беспокоиться не о чем: вот Уайт и Стенсленд – дело другое. Кроме того, до меня дошли слухи, что у тебя появилась дама сердца.

– Джоан Морроу рассказала?

– Да. Она, честно говоря, это не одобряет, да и ее родители тоже. Ты на пятнадцать лет старше Карен, да и прошлое у тебя не вполне идеальное.

Мальчик, подносивший мячи на поле для гольфа, лыжный инструктор – приютский выкормыш, виртуозно навострившийся обхаживать богачей.

– И что еще тебе рассказала Джоанн?

– Да, в общем, ничего. Сказала только, что ее сестра от тебя без ума и верит всему, что пишут о тебе в газетах. Я заверил ее, что в газетах все – сущая правда. Карен говорила сестре, что пока ты ведешь себя как джентльмен – чему, признаюсь, трудно поверить.

– Надеюсь, сегодня вечером все будет иначе. После нашей сегодняшней встречи с тобой и Джоан мы с Карен едем на вечеринку «Жетона Чести», а потом…

Лоу вертит в пальцах цепочку.

– Послушай, Джек, Джоан только разыгрывает из себя недотрогу или за ней и вправду охотятся толпы мужчин?

Джек вертит в пальцах нож.

– Она пользуется успехом. Но все эти россказни о кинозвездах, которые будто бы от нее без ума, – вранье. Так что выше голову.

– Что еще за кинозвезды?

– Да чушь это, Эллис. Красивые байки, но не имеют ничего общего с действительностью.

– Джек, спасибо, что согласился прийти. Уверен, что вы с Карен поможете нам с Джоан сдвинуться с мертвой точки.

– Тогда за дело!

* * *

Женщины ждут в «Искателе жемчуга», в отдельном кабинете.

– Эллис Лоу, Карен Морроу, Джоан Морроу – представляет Джек. – Эллис и Джоан – прекрасная пара, верно, Карен?

– Привет, – говорит Карен, не подавая руки. Это уже шестое их свидание, однако до сих пор дальше прощального поцелуя в щечку дело не идет.

Лоу садится рядом с Джоан, та пристально его рассматривает – ищет в облике признаки еврейства.

– Хоть мы с Эллисом и видимся в первый раз, но уже успели подружиться. Перезваниваемся чуть не каждый день, верно, Эллис?

– Совершенно верно, – звучным «судебным» баритоном отвечает Лоу.

Джоан допивает свой бокал.

– Откуда вы с Эллисом друг друга знаете? Никогда бы не подумала, что полиция и прокуратура работают в тесном контакте!

«Все просто, детка, я у этого жида в казначеях хожу», – мысленно отвечает Джек, подавляя усмешку.

– Мы вместе расследуем преступления. Я нахожу улики, Эллис выдвигает обвинение.

Подходит официант. Джоан заказывает пунш «Островитянин», Джек просит кофе, Лоу говорит: «Мартини "Бифитер"», Карен молча накрывает свой бокал ладонью.

– Странно, мне казалось, что «Кровавое Рождество» должно было вас поссорить! Разве нет?

– Разумеется, нет, – быстро отвечает Лоу. – Служащие полиции охотно сотрудничают с прокуратурой и не меньше нашего хотят, чтобы преступники понесли суровое наказание. Верно, Джек?

– Конечно. Такие люди позорят полицию Лос-Анджелеса.

Появляется официант с напитками. Джоан делает три больших глотка.

– А ты ведь там был, правда, Джек? Папа говорит, с тех пор как тебя бросила вторая жена, ты всегда ходишь на рождественские вечеринки в участок!

Карен, громким шепотом:

– Джоанн!

– Да, я там был, – отвечает Джек.

– И наверно, тоже разбил во имя правосудия пару-тройку физиономий?

– Дело того не стоило.

– Не стоило, потому что герой-полицейский не попал бы на первые полосы газет?

– Джоанн, успокойся. Ты пьяна.

Лоу теребит галстук, Карен сжимает пепельницу. Джоан шумно допивает свой пунш.

– Ох уж мне эти трезвенники – и слова не скажи! А правда, сержант, что и после того, как первая жена вас бросила, вы тоже ходили на вечеринки в участок?

– Ах ты стерва! – Карен крепче сжимает пепельницу. Джоан звонко хохочет.

– Если тебе нужен герой-полицейский, рекомендую парня по имени Эксли. Он, по крайней мере, кровь за родину проливал! Джек, конечно, лапочка и душка, но неужели ты не видишь, что он за человек?

Карен швыряет пепельницу. Та, срикошетив об стену, падает на колени Эллису Лоу. Эллис зарывается с головой в меню, стерва Джоани зло щурит глаза. Джек хватает Карен за руку и выволакивает из кабинета.

* * *

По дороге в «Вэрайети Интернэшнл Пикчерз» Карен без перерыва честит Джоан. Джек паркует машину возле съемочной площадки «Жетона Чести». Оттуда гремит музыка кантри.

– Ничего, родители с этим смирятся, – со вздохом говорит Карен.

Джек включает свет в машине, смотрит на нее. Бледная россыпь веснушек, темные волосы уложены локонами. Пожалуй, чуть неправильный прикус.

– С чем «с этим»?

– Ну… что мы с тобой встречаемся.

– Встречаемся – и только?

– Прости, Джек. Это я виновата. Понимаешь, ты рассказываешь такие удивительные истории о своей работе – а потом вдруг замолкаешь, и я спрашиваю себя, в чем Дело? Есть что-то такое, о чем ты не можешь рассказать? Это оттого, что я слишком молода для тебя?

Джек открывает дверь.

– Узнаешь меня получше, год за два пойдет. И знаешь, мне надоело рассказывать о себе. Так что теперь твоя очередь.

– Значит, сегодня после вечеринки моя очередь изливать душу. Договорились?

– Договорились. Кстати, что скажешь о своей сестре и Эллисе Лоу?

– Она за него выйдет, – не моргнув глазом отвечает Карен. – С тем, что он еврей, родители примирятся, потому что он республиканец и делает карьеру. Джоан будет устраивать ему сцены на публике, а он – втихаря ее поколачивать. Бедные их дети!

Джек смеется.

– А теперь пойдем танцевать! Только не нужно пожирать звезд глазами, а то тебя запрезирают!

Рука об руку они входят в зал. Глаза у Карен расширяются, и Джек понимает: сейчас у него на руках козырной туз.

На сцене – Спейд Кули со своими ребятами. Сам Спейд – у микрофона, рядом на ударных – Берт Артур Перкинс по кличке Собачник. Кличку получил за то, что отмотал два года на исправительных работах – за противоестественные акты с собаками. Спейд курит опиум, Собачник предпочитает героин: просто подарочный набор для «Строго секретно». Макс Пелтц рассыпается перед съемочной группой. С ним рядом – Бретт Чейз, болтает с Билли Дитерлингом, главным оператором сериала. Билли не сводит глаз со своего любовника Тимми Валберна, Мучи-Мауса из детской телепередачи «Час фантазий». Столы у задней стены уставлены выпивкой и холодными закусками. Там Джек замечает Пархача Тайтелбаума – должно быть, для устройства банкета Пелтц нанял людей из его ресторана. Рядом – Джонни Стомпанато, еще несколько парней из бывшей команды Микки Коэна. По всему залу – актеры, костюмеры, ассистенты, мелкий студийный персонал и просто завсегдатаи богемных тусовок. Едят, пьют, танцуют.

Джек выводит Карен на середину зала. Вертит ее под быстрые попурри, прижимает-обжимает, когда Спейд переключается на баллады. Карен танцует, закрыв глаза. Джек держит глаза открытыми, отдаваясь сентиментальной патоке мелодии. Вдруг кто-то кладет ему руку на плечо.

Это Миллер Стентон. Карен открывает глаза и ахает: боже милостивый, ее приглашает на танец телезвезда!

– Карен Морроу, Миллер Стентон, – знакомит их Джек.

– Привет! – восторженно вопит Карен, перекрывая музыку. – Я вас видела в старых фильмах Рэймонда Дитерлинга – это что-то потрясающее!

Миллер берет Карен за руки и принимает позу для кадрили.

– У Рэймонда я был ужасен! Джек, подойди к Максу, он хочет с тобой переговорить.

Джек идет вглубь съемочной площадки. Здесь тихо, музыки не слышно. Макс Пелтц протягивает ему два конверта.

– Твоя премия и наш взнос в кампанию мистера Лоу. А это – от Спейда Кули.

Пухлый конверт – Лоу не просчитался.

– Чего хочет Кули?

– Я бы сказал, хочет подстраховаться. Знаешь, у всех есть свои дурные привычки…

Джек закуривает.

– Кули меня не интересует.

– Что, недостаточно знаменит для тебя?

– Не нарывайся, Макс.

Пелтц наклоняется к нему и говорит полушепотом:

– Нет, Джек, нарываешься-то как раз ты. Создаешь себе дурную репутацию. В Индустрии уже поговаривают, что ты как с цепи сорвался, играешь не по правилам. Ты прижал Бретта и удружил мистеру Лоу – хорошо, он – вонючий педрила и поделом ему. Но не надо кусать руку, которая тебя кормит! Ты что, не знаешь, что половина людей в Индустрии время от времени подкуривают? Гоняй себе чернушек из джаза – не прогадаешь!

Джек обводит взглядом зал. Бретт Чейз ведет беседы с Билли Дитерлингом и Тимми Валберном – голубятня на выезде. Пархач Т., Джонни Стомп – и эти чешут языками. А вот к «гонкам» подключаются Собачник Перкинс и Ли Вакс…

– Я серьезно, Джек, – говорит Пелтц. – Раз уж играешь в эти игры, лучше играть по правилам.

– Макс, у меня вся жизнь – игра. Видишь этих ребят? – Джек указывает на крутых парней за сколом с закусками.

– Конечно вижу. И что?

– Макс, у нас в управлении такие вот теплые компании принято называть «преступными сообществами». Перкинс – уголовник-рецидивист, плюс трахает собак. Эйб Тайтелбаум освобожден условно-досрочно. Вон тот высокий, с усиками – Ли Вакс, работал на Микки Коэна – у него за плечами минимум десяток «мокряков». Красавчик-макаронник – Джонни Стомпанато. Ему и тридцати нет, а «послужной список» – отсюда до послезавтра. Полиция Лос-Анджелеса наделила меня властью и вменила мне в обязанность хватать эту сволочь по первому подозрению. А я нарушаю свой долг и этого не делаю. Потому что играю по правилам.

– Вот в таком духе и продолжай, – отвечает Пелтц, взмахивая сигарой. – И не надо изображать из себя крутого парня. Хм, смотри-ка, как Миллер Стентон обихаживает твою девчонку! Что, Джек, на молоденьких потянуло?

Джек вспоминает слухи о том, как Макса застукали со школьницей.

– Для тебя она старовата.

– Ха! Ладно, иди, волчара, иди! Вон твоя красотка оглядывается – тебя ищет!

Карен разглядывает плакат на стене: Бретт Чейз в роли лейтенанта Вэнса Винсента. Подходит Джек. Карен просто светится:

– Боже мой, это просто невероятно! Расскажи мне, кто здесь кто!

Музыка гремит в полную силу, Кули переходит на фальцет, Собачник Перкинс лупит по барабану. Джек приобнимает Карен и ведет ее в танце в дальний угол, забитый дуговыми лампами. Лучше места не придумаешь – тихо и все как на ладони. Джек называет гостей, указывая поочередно на каждого:

– Бретта Чейза ты знаешь. Он голубой, поэтому не танцует. Старикан с сигарой – Макс Пелтц. Продюсер фильма и режиссер почти всех серий. С Миллером ты уже знакома. Двое парней без пиджаков – Огги Люгер и Хэнк Крафт, помощники осветителя. Девушка с планшет-блокнотом – Пенни Фулвейдер – ни минуты отдыха, что бы там ни было, даже сейчас – она помощник режиссера. Знаешь, кто обеспечивает сериалу такие реалистичные декорации? Вон тот блондин, наискосок от сцены, – Дэвид Мертенс, художник-постановщик. Вид у него такой, словно всегда чуть под хмельком, но это не так – просто у него редкая форма эпилепсии, и он живет на таблетках. Говорят, это с ним случилось после того, как попал в автокатастрофу и ударился головой. Очень может быть – я сам видел здоровенный шрам у него на шее. Слева от него Фил Шенкел, помощник режиссера, а слева от Фила – Джерри Марсалас, медбрат Мертенса. Танцует с высокой рыжей девушкой Терри Ригерт, тот, что играет капитана Джеффриза. Возле водоохладителя – операторы: Билли Дитерлинг, Чак Максвелл и Дик Харвелл. Остальные здесь – приглашенные гости.

Карен смотрит ему в глаза.

– Это твой мир. Тебе здесь нравится. И эти люди – твои друзья.

– Да, они мне нравятся. А Миллер и вправду мой друг.

– Ты говоришь правду, Джек?

– Карен, мы в Голливуде, а в Голливуде без обмана не проживешь!

– Не надо, Джек. Сегодня я хочу быть отчаянной. Безрассудной. Не возвращай меня на землю.

Вызов брошен!

Джек склоняет голову, и Карен тянется ему навстречу. Губы их сливаются в поцелуе – но в тот же миг они отстраняются друг от друга. Джек встряхивает головой, прогоняя головокружение.

– Соседи все еще в отпуске, – говорит Карен. Руки ее замерли у Джека на плечах. – Мы могли бы пойти… навестить котов.

– Да… конечно!

– Не хочешь перед уходом угостить меня бренди? Джек идет к столу с выпивкой.

– Классную девку отхватил, Винсеннс, – бросает ему Собачник Перкинс. – У нас с тобой вкусы сходятся.

Костлявый парень под два метра с огромными ручищами, торчащими из рукавов черной с красным кантом ковбойской рубахи.

– Перкинс, от твоих вкусов несет как из выгребной ямы.

– Спейду не понравится, что ты так со мной разговариваешь. Учитывая, что в кармане у тебя пухленький конвертик…

Ли Вакс и Эйб Тайтелбаум прислушиваются к разговору.

– Заткнись, Перкинс!

Собачник, ковыряя в зубах зубочисткой:

– Винсеннс, а твоя кадришка знает о твоих приработках?

– К стене! Ноги расставить, рукава закатать! Перкинс выплевывает зубочистку.

– Эй, ты что, спятил?

Джонни Стомп, Вакс, Тайтелбаум – все обращаются в слух.

– К стене, сволочь!

Перкинс наклоняется над столом, упершись ладонями в стену. Джек закатывает ему рукава – свежие следы уколов. Выворачивает карманы – находит шприц. Вокруг собирается толпа, и Джек начинает играть на публику:

– Уколы и «баян» – все вместе тянет на три года казенных харчей. Скажи, кто поставляет тебе героин, – и свободен.

Собачник молчит и исходит потом.

– Сдай дилера, который продает тебе наркоту, – повторяет Джек. – Сделай это сейчас, на глазах у всех своих друзей – и иди на все четыре стороны.

Перкинс облизывает губы.

– Барни Стинсон. Санитар из «Царицы Ангелов». Точным ударом Джек вышибает из-под него ноги. Перкинс валится лицом в холодные закуски. Стол опрокидывается, еда и выпивка с грохотом летят на пол. Зал ахает.

Джек молча выходит, и гости расступаются перед ним. Карен ждет у машины, она дрожит.

– Это… это было обязательно?

Только теперь Джек чувствует, что рубашка его насквозь мокра от пота.

– Да.

– Я предпочла бы этого не видеть.

– Я тоже предпочел бы, чтобы ты этого не видела.

– Читать о таких вещах – одно дело, но видеть своими глазами… Скажи, а теперь ты…

Джек обнимает ее, привлекает к себе.

– Теперь я хочу, чтобы ты забыла о том, что видела. И никогда больше не вспоминала.

– А как же твои истории? Больше не будешь мне рассказывать?

– Нет… почему же, конечно буду.

– Мне хотелось бы, чтобы сегодняшний вечер длился долго-долго!

– Я тоже. Хочешь, поужинаем где-нибудь?

– Нет. А ты все еще хочешь навестить котов?

* * *

Котов оказалось трое: откормленные и ласковые, они все норовили запрыгнуть на постель, где Джек и Карен занимались любовью. Серого кота Карен называла Асфальтом, полосатого – Тигром, а самого тощего – Эллисом Лоу. Джек поддержал ее игру: ему нравилось, когда Карен смеется. Всегда нравилось, а особенно сейчас – казалось, каждая ее улыбка расширяет временную пропасть между ними и Собачником Перкинсом.

Они любили друг друга, болтали, играли с котами. Карен впервые в жизни попробовала закурить – и едва не погибла от кашля. Потом стала выпрашивать очередную «историю». Джек поделился с ней подвигами офицера Венделла Уайта, а на закуску рассказал о кое-каких собственных делах. Версии для подростков: никакого мордобоя, сплошные цветочки с бантиками и добрый папочка Джек, спасающий малолеток от коварных растлителей со шприцами в руках. Поначалу ложь давалась ему нелегко, но Карен слушала с таким восторгом, так явно верила каждому слову, что скоро дело пошло как по маслу.

Перед рассветом она задремала. Джек не спал, раздраженно прислушиваясь к кошачьей возне. Ему хотелось говорить еще и еще. Бередило смутное беспокойство: он понимал, что чуть позже уже не сможет вспомнить все, что наговорил Карен, и, если придется повторять рассказ, она поймает его на лжи. Карен спала как младенец, ровно и спокойно дыша: Джек прижал к себе ее теплое тело. Минуту спустя спал и он, и в снах его, как в жизни, правда сплеталась в тугой клубок с ложью.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Двенадцатиметровый коридор. Вдоль стен – скамьи, исцарапанные, пыльные, словно только что извлеченные с какого-нибудь заброшенного склада. Скамьи битком набиты людьми в форме и в гражданском. Большинство читает газеты, а в большинстве газетных заголовков так или иначе поминается «Кровавое Рождество». Бад вспоминает, как их со Стенсом вываливали в грязи на первых полосах газет, какой хай подняли мексикашки и их адвокаты. Допрос назначен на четыре утра – обычная для ОВР Тактика запугивания. Напротив на скамье – Дик, нежданно-негаданно выдернутый из своего санатория. Говорят, допросили уже шестерых, пока никто не раскололся. На скамейках – Центральный участок в полном составе: не хватает только Эда Эксли.

Томительно тянется время, шепотком расходятся слухи. Элмер Ленц взрывает бомбу: по радио объявили, что на завтра назначено опознание в суде – все полицейские, присутствовавшие в участке 25 декабря 1951 года, выстроятся в ряд, и пострадавшие опознают среди них рождественских буянов. Наконец дверь кабинета Паркера открывается, появляется Тад Грин.

– Офицер Уайт, пожалуйста.

Бад поднимается со скамьи, и Грин жестом приглашает его внутрь. Кабинетик невелик: стол Паркера, вокруг – несколько стульев. Голые стены. Тусклое зеркало – наверное, одностороннее зеркальное стекло, чтобы за происходящем можно было наблюдать из потайной комнаты. Шеф за столом – в форме, с четырьмя золотыми звездами на плечах. Посредине Дадли Смит, рядом с Паркером – Грин. Баду указывают на «горячий стул» – отсюда он хорошо виден всем присутствующим.

– Офицер, – говорит Паркер, – моего заместителя Грина вы знаете и с лейтенантом Смитом, конечно, тоже знакомы. Здесь лейтенант присутствует в качестве консультанта, с тем чтобы помочь разрешить проблему, из-за которой вы сюда приглашены.

Грин закуривает.

– Мы хотим предоставить вам последний шанс. С вами неоднократно проводились беседы в ОВР, и вы неоднократно отказывались сотрудничать. В обычных обстоятельствах вы были бы уже отстранены от службы. Но вы – прекрасный детектив, и как шеф Паркер, так и я убеждены, что ваши действия в ту ночь не заслуживают порицания. Вас спровоцировали, офицер. В отличие от большинства задержанных по этому делу, вы не отличаетесь склонностью к беспричинному насилию.

Бад открывает рот, но Смит не дает ему заговорить.

– Послушай, сынок, шеф Паркер связан должностной этикой, но мы-то с тобой можем говорить откровенно. Скажу тебе как на духу: если бы этих шестерых ублюдков, которые напали на наших товарищей, пристрелили на месте, все мы вздохнули бы с облегчением. И то, что с ними случилось в сочельник, я бы назвал еще слишком мягким наказанием. Но пойми, сынок, полицейскому, который не способен себя контролировать, в полиции делать нечего. А мерзавцы газетчики только того и ждут, чтобы сделать й3 полиции Лос-Анджелеса посмешище! И мы этого не потерпим. Полетят головы. Репутации полиции Лос-Анджелеса, которая под водительством шефа Паркера стала во многом безупречной, – этой репутации нанесен тяжелый удар; и, чтобы нейтрализовать последствия этого удара, нам нужен подробный и честный рассказ о происшедшем. Мы ждем этого от полицейских. Заместитель окружного прокурора Эллис Лоу обещал сделать все возможное, чтобы не преследовать сотрудников полиции Лос-Анджелеса в судебном порядке – даже если большое жюри признает обвинение обоснованным, – но нужны свидетельские показания. Одно показание у нас уже есть, но этого мало. Просто расскажи нам, сынок. Расскажи обо всем, что там было. Не для того, чтобы кого-то наказать, – для того, чтобы помочь полиции Лос-Анджелеса.

Бад косится на зеркало. Наверняка с той стороны оно прозрачное. А за ним сидят с блокнотиками чины из ОВР.

– Нет, сэр. Я не дам показаний. Паркер шуршит бумагами.

– Нам известно, что вы схватили одного из задержанных за шею и едва не вышибли ему мозги. Как это выглядит – сами понимаете. Да, потерпевший спровоцировал вас вербально – и тем не менее, этот акт насилия выделяется даже на общем фоне. Это говорит против вас. Однако нам известно, что, уходя с места действий, вы пробормотали Себе под нос: «Ну и позорище!» – и это говорит в вашу пользу. Если вы согласитесь стать нашим добровольным свидетелем, мы сможем закрыть глаза на ваше… На то, что со стороны выглядит как незаконное применение силы.

Кто же слышал, черт возьми, кто мог это слышать? Точно, Эксли! Сидел в кладовке! Так вот кто…

– Сэр, я не дам показаний.

Паркер медленно наливается багрянцем. Поспешно встревает Дадли:

– Сынок, будем говорить начистоту. Я уважаю твое нежелание предавать товарищей по Управлению и, прямо скажу, восхищаюсь твоей преданностью напарнику. Так вот, шеф Паркер уполномочил меня предложить тебе сделку. Если ты дашь показания на Дика Стенсленда и суд вынесет ему обвинительный приговор, Стенсленд ни единого дня не проведет в тюрьме. Эллис Лоу дал слово. Правда, из полиции его придется уволить, и без пенсии – но пенсию мы выплатим ему неофициально, через Фонд помощи вдовам и сиротам. Так что же, сынок, будешь давать показания?

– Сэр, я не дам показаний, – отвечает Бад, обращаясь к зеркалу.

Тад Грин указывает ему на дверь.

– Завтра в 9:00 явитесь в сорок третье отделение суда. Пройдете опознание, а затем вас приведут к присяге. Если вы и тогда откажетесь давать показания, получите повестку и будете отстранены от службы вплоть до решения суда. А теперь выметайтесь, Уайт.

Дадли Смит чуть заметно улыбается. На пороге Бад оборачивается и показывает зеркалу палец.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Мутное, в пятнах стекло туманит и уродует лица, не дает заглянуть в глаза. Тад Грин, как всегда, непроницаем. Шефа Паркера разгадать легче легкого – вон как пошел багровыми пятнами! Дадли Смит невозмутимо-благожелателен, ж таким же невозмутимо-благожелательным ирландским ручейком льется его бесконечная речь. А вот с Бадом Уайтом все даже слишком ясно: едва шеф произнес слова: «Ну и позорище!» – на лице его отразилась сперва напряженная работа мысли, а через секунду – этакое озарение: «Так вот кто у нас стукачок – Эд Эксли!» Собственно, прощальный жест уже и не требовался.

Эд стучит пальцем по динамику – треск. В комнатушке жарко. Но по крайней мере, нет такой духоты, как в кладовке Центрального участка. Кладовке, которая последние две недели снится ему по ночам.

С Паркером он играл начистоту: выложил ему все три версии и, не чинясь, согласился стать главным свидетелем. Версии Паркер назвал блестящими, самою Эда – примерным офицером. Ту из версий, что поприличнее, подсунул Эллису Лоу и его любимчику – Бобу Галлодету, молодому следователю из прокуратуры. Всю вину свалили на Ричарда Стенсленда и Бада Уайта (вполне заслуженно), и не столь заслуженно – еще на трех старых служак, которые так и так без пенсии не останутся. А примерный свидетель не останется без награды: его ждет повышение – переход в Бюро расследований. Пройдет год, он сдаст лейтенантские экзамены и станет детективом лейтенантом Эдмундом Дж. Эксли.

Грин вышел, Эллис Лоу и Галлодет вошли. Лоу и Паркер о чем-то вполголоса переговариваются. Галлодет открывает дверь, объявляет:

– Сержант Винсеннс, пожалуйста! – Трещит в динамике.

Мусорщик Джек – прилизанный, костюм в узкую белую полоску. С начальством не церемонится: взглянув на часы, уверенно садится на стул в центре кабинета. Обменивается взглядами с Лоу. Паркер пожирает глазами новую жертву: чувства его прочесть несложно – презрение и ничего больше. Галлодет стоит у двери, курит.

– Сержант, – говорит Лоу, – давайте сразу к делу. Вы с самого начала охотно сотрудничали с ОВР – и это говорит в вашу пользу. Однако девять свидетелей показали, что видели, как вы избиваете Хуана Карбигаля. А еще четверо из задержанных видели, как вы вносите в участок ящик рома. Как видите, слава – пусть и скандальная – бежит впереди вас. Даже алкоголики читают бульварные листки.

К нему склоняется Дадли Смит.

– Слава… о ней-то и речь. Нам нужна твоя слава, сынок. Нужен звездный свидетель, который скажет во всеуслышание большому жюри: да, я ударил задержанного – но он напал на меня, я защищался! И поскольку, скорее всего, так оно и есть, все, что в дальнейшем скажут о тебе свидетели из задержанных, будет тебе только на руку. Но нам нужно, чтобы ты признался: это ты принес в участок выпивку. И люди напились. Признайся в мелком нарушении внутреннего распорядка – и все ограничится взысканием. Мистер Лоу гарантирует, что обвинения тебе не предъявят.

Мусорщик раздумывает. Эд за стеклом читает его мысли: большую часть выпивки принес Уайт, но доносить на него Джек боится.

– Грядут большие перетряски, – говорит Паркер. – Много голов полетит. Дай показания – и, обещаю, ты легко отделаешься. Ни увольнения, ни отстранения от службы– Только и всего, что посидишь с годик в Отделе нравов.

И Винсеннс отвечает – Лоу.

– Эллис, – говорит он, – может быть, есть другой выйдет? Ты ведь знаешь, что для меня значит Отдел наркотиков.

Лоу морщится. Паркер:

– Нет, и хватит об этом. Завтра ты пойдешь на представление, и я хочу, чтобы ты дал показания против офицера Крагмана, сержанта Такера и офицера Пратта. Все трое пенсию себе уже заработали. Насчет всего прочего не беспокойся: наш главный свидетель даст исчерпывающие показания. Если будут спрашивать о других, можешь спокойно отвечать, что ничего не видел и ничего не знаешь. Публика жаждет крови, но, надеюсь, три головы ее удовлетворят.

– До сих пор ты, сынок, не совершал ошибок, – это вкрадчивый, с ирландским акцентом, Дадли Смит. – И мне думается, теперь начинать поздновато.

– Я дам показания, – отвечает Мусорщик Джек. Улыбки на лицах. Галлодет:

– Сержант, нам с вами надо будет обсудить ваши показания. Ужин в «Тихом океане» за счет мистера Лоу.

Винсеннс встает, Лоу провожает его до дверей. Из динамика – шепот:

– … А Кули я пообещал, что больше такого не повторится…

– Как скажете, босс.

Паркер поворачивается к зеркалу, кивает. Эд входит, садится на «горячий стул».

– Ну что, сынок, – это Дадли Смит, – настал твой звездный час?

– Эд, – улыбается Паркер, – я разрешил тебе выслушать показания остальных, потому что жду от тебя максимально полного и точного понимания ситуации. Что скажешь? Есть какие-нибудь идеи?

– Сэр, верно ли я понимаю, что, даже если большое жюри выдвинет какие-либо уголовные обвинения, при подготовке обвинительного акта для суда присяжных мистер Лоу найдет способ отменить их или не дать им ходу?

Лоу скривился – видно, Эд попал в точку.

– Я прав, сэр?

Лоу, покровительственно:

– Сержант, у вас юридическое образование?

– Нет, сэр.

– Значит, ваш многоуважаемый отец дал вам хороший совет.

– Нет, сэр, – внутренне ликуя, отвечает Эд.

– Предположим, что ты прав, сынок, – говорит Смит. – Предположим, мы в самом деле хотим того же, чего и все порядочные полицейские: не отдавать наших братьев-офицеров на позор публичного суда. Предположим, что к этому и клонятся все наши усилия. В таком случае, что бы ты нам посоветовал?

Эту маленькую речь Эд повторял про себя столько раз, что среди ночи разбуди – от зубов отскочит каждое слово:

– Шумиха в газетах, которая окончится пшиком, следствие, отложенное в долгий ящик, громкие обвинения втихомолку отозванные, – все это публику не удовлетворит. Внутренние расследования, отстранения от службы, кадровые перестановки – всего этого недостаточно. Вы сами сказали офицеру Уайту: должны полететь головы. Я с этим согласен. Полагаю, ради сохранения престижа полиции Лос-Анджелеса и ее шефа нам нужен публичный суд, нужны уголовные обвинения и приговоры к тюремному заключению.

– Знаешь, сынок, поражает меня легкость, с какой ты произносишь такие слова…

Эд обращается к Паркеру:

– Сэр, после Хоррела и Уортона ваше появление стадо для полиции Лос-Анджелеса счастьем. Вы исправили ошибки, совершенные вашими предшественниками, и достигли новых высот. И вы не позволите, чтобы все рухнуло из-за какой-то несчастной случайности.

– Выкладывайте, Эксли, – не выдерживает Лоу. – Что же младший офицер посоветует начальнику полиции?

Эд, не отрывая глаз от Паркера:

– Не заводить уголовные дела в отношении тех, кто уже отслужил свои двадцать лет. Обнародовать кадровые перестановки, побольше понижений в должности и отстранений от службы. Предъявите обвинение Джонни Браунеллу, скажите ему, чтобы просил суда без присяжных и пусть судья вынесет ему условный приговор: он – брат пострадавшего офицера. И еще – отдайте под суд Дика Стенсленда и Бада Уайта. И пусть отправляются в тюрьму. В полиции им не место. Стенсленд – пьяница и бандит, Уайт едва не убил человека, а выпивки принес гораздо больше Винсеннса. Пожертвуйте ими. Чтобы защитить Себя. Чтобы защитить полицию Лос-Анджелеса.

Напряженное молчание прервал Смит:

– Джентльмены, совет нашего юного друга представляется мне опрометчивым и чересчур суровым. У Стенсленда есть свои острые углы, но Венделл Уайт – ценный сотрудник.

– Сэр, если Уайт еще никого не убил, то этого недолго ждать.

Смит хотел возразить, но поднял руку Паркер:

– Думаю, совет Эда заслуживает внимания. Завтра на большом жюри, задай им жару, мой мальчик. Оденься попараднее и сделай их.

– Слушаюсь, сэр, – ответил Эд, с трудом подавляя в себе желание завопить и подпрыгнуть до потолка.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Дампы бьют в глаза. Измерение роста: Джек Винсеннс – метр семьдесят восемь, Фрэнк Доуэрти, Дик Стенс, Джонни Браунелл – коротышки, в Уилберте Хаффе и Баде Уайте– не меньше метра восьмидесяти. За стеклом – бывшие узники Центрального участка, сидя бок о бок с копами из офиса окружного прокурора, указывают на погромщиков.

– Левый профиль! – хрипит динамик. Шестеро мужчин поворачиваются. – Правый профиль! Лицом к стене! Лицом к зеркалу! Процедура окончена, джентльмены. – Молчание, затем: – Четырнадцать человек по отдельности опознали Доуэрти, Стенсленда, Винсеннса, Уайта и Браунелла, еще четверо – Хаффа. Черт, микрофон забыли выключить!

У Стенса очумелый вид.

– Пошел на хрен, козел! – бросает Фрэнк Доуэрти динамику.

Бад молчит с каменным лицом – словно он уже в тюрьме и защищает Стенса от ниггеров.

– Сержант Винсеннс в комнату 114, – командует динамик, – офицер Уайт в кабинет шефа Грина. Остальные свободны.

114-я комната – зал заседаний большого жюри.

Джек подходит к дверям 114-й. Здесь многолюдно: истцы с адвокатами, Эд Эксли в пиджаке с иголочки, с висящими нитками по краю рукава. Латиносы щерятся. Джек подходит к Эду.

– Так это ты – главный свидетель?

– Верно.

– Так я и знал! И что за кус швырнул тебе Паркер?

– Кус?

– Именно, Эксли. Сколько он тебе заплатил за работу? Что пообещал? Чем купил? Думаешь, я даю показания бесплатно?

– Я просто выполняю свой долг, – отвечает Эд, старательно протирая очки.

– Под идейного косишь, студентик? – усмехается Джек. – Не верю. Стал бы ты задарма ссориться с братьями-копами. Ведь теперь тебе житья не будет. Не любят у нас стукачей. Может, Паркер обещал тебе переход в Бюро расследований? Так учти: и оттуда ребята тоже погорят, а работать тебе придется с их друзьями.

Эд смотрит в сторону.

– А впрочем, сделка выгодная, ты не прогадал! – продолжает Джек.

– Откуда мне знать? Специалист по сделкам у нас ты, а не я.

– Если так дальше пойдет, скоро ты меня переплюнешь. Так что мне стоит быть с тобой повежливее. Кстати, знаешь, что невеста Эллиса Лоу к тебе неровно дышит?

Дверь распахивается.

– Эдмунд Дж. Эксли, пройдите в зал, – объявляет клерк.

– Вперед, бойскаут, – подмигивает Джек. – Только нитки с рукава оборви: вид у тебя, словно первый раз в жизни костюм надел!

Идя в комнату 114, Эд Эксли торопливо и неловко обрывает нитки с рукава новенького пиджака.

* * *

Джек развлекал себя мыслями о Карен. С того свидания прошло десять дней – и по большому счету все вроде было не так уж плохо. Правда, перед Спейдом Кули придаюсь извиниться. Уэлтон Морроу был, мягко говоря, не в восторге от их с Карен отношений, но то, что происходило у Эллиса Лоу с Джоанн – дело у этой парочки, кается, худо-бедно сладилось, – малость его утешило. Торопливые, какие-то вороватые свидания в отелях: Карен живет дома, Джек – в дешевой квартирке, куда приличную девушку не приведешь. Пропустил регулярный платеж Скоггинсам, чтобы снять для встреч номер в «Амбасадоре». Карен наслаждается запретной любовью, а Джек счастлив тем, что счастлива она. Но Сид Хадженс не звонит, и на героиновом рынке затишье – остается ловить мелую рыбешку. А впереди призраком пострашнее газовой камеры маячит год в Отделе нравов…

Истцы перешептываются, разглядывают его исподлобья. Джек невольно сжимает кулаки. У того, которому он врезал в рождественскую ночь, на носу фиксирующая нашлепка. Наверняка фальшивая – Джек ему нос не ломал, точно помнит. Какой-нибудь жидюга адвокат посоветовал.

Дверь в комнату 114 приоткрыта. Джек заглядывает внутрь. Шестеро членов жюри сидят за столом, лицом к свидетельскому месту. Допрос ведет Эллис Лоу. В клетушке для свидетеля – Эд Эксли.

Только теперь он не теребит очки, не мямлит, не опускает глаз. Голос его звучит твердо – и на октаву ниже обыкновенного. Узкоплечий, худощавый, изящный, на полицейского он не похож, но в нем чувствуется сила и уверенность в себе. И говорит прекрасно. Лоу задает «неожиданные» вопросы: Эксли свою роль, разумеется, отрепетировал заранее, – но так естественно удивляется, так искренне недоумевает и негодует… Черт его знает, кто его натаскивал, но поработал этот тренер на совесть.

Джек прислушивается. Да, перед ним уже не слюнтяй, не папенькин сынок, не пай-мальчик из колледжа: теперь Джек понимает, как Эксли сумел заработать Крест. Лоу сыплет вопросами, и ответы Эда бьют прямо в цель. Да, у него отобрали ключи. Да, его заперли в кладовке. Нет, он не видел ни возможности сопротивляться, ни смысла в сопротивлении. Господа члены жюри, смотрите внимательно: перед вами – настоящий мужчина. Ему нет нужды кому-то что-то доказывать, он прошел войну и слишком хорошо знает цену показного героизма.

Так, и кого же он будет топить? Браунелл, Хафф, Доуэрти – мелкие сошки: основную вину Эд взвалил на Дика Стенсленда, не пощадил и Уайта. Джек усмехнулся: до него дошло, как ловко разыграна эта партия. Крагмана, Такера, Пратта, которым не грозит ничего, кроме ухода на пенсию, отдали Джеку – знали, что подставлять своих по-крупному он не согласится, а назвать козлов отпущения доверили Эду Эксли.

Лоу задает последний вопрос – что-то вроде:

– Ну и что же вы обо всем этом думаете?

Эд произносит прочувствованные слова о правосудии. У жюри едва слезы не капают. Лоу объявляет, что вопросов к свидетелю больше нет, и Эд, прихрамывая, идет к дверям – тесновата свидетельская клетушка! В коридоре его встречает Джек.

– А ты молодец. Паркеру понравится.

– Думаешь, он прочтет стенограмму? – спрашивает Эд, растирая затекшее колено.

– И десяти минут не пройдет, как все бумаги будут у него. А вот Бад Уайт теперь не успокоится, пока тебя с говном не съест. Прямо с опознания его вызвали к Таду Грину, и могу спорить, что от работы Грин его уже отбранил. Моли бога, чтобы Бад выкрутился и остался в полиции – он из тех ребят, что на гражданке становятся куда опаснее.

– Поэтому ты не сказал Лоу, что основную выпивку принес Уайт?

– Джек Винсеннс, готовьтесь! – объявляет клерк.

– Да, я тоже заложил своих, – нехотя говорит Джек. – Только я заложил троих старых пердунов, которые так и так уезжают в Орегон ловить рыбку. Так что, по сравнению с тобой, я поступаю и порядочно и умно.

– Оба мы делаем то, что должны сделать. Только ты себя за это презираешь. А это уже не умно.

В коридоре появляются Эллис Лоу и Карен. Эллис бросается к Джеку.

– Я случайно обмолвился Джоан, что сегодня ты даешь показания, а она рассказала Карен. Прости, я не думал, что так выйдет. Я ведь просил ее никому не говорить! Прости, Джек, в самом деле не знаю, как так вышло… Я умолял Карен не приходить сюда, говорил, что в зал заседаний ее все равно не пустят, и в конце концов мы сошлись на том, что она послушает у репродуктора в моем кабинете… Джек, я очень виноват, ради бога извини…

– Знаешь ты, жидяра, чем гарантировать свидетеля!

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Бад глотнул из стакана. Виски с содовой и со льдом.

Ему досталось худшее место в баре – спиной к телефонам. Надсадно гремел над ухом музыкальный автомат. Ныли старые футбольные шрамы – как ненависть к Эду Эксли. Жетон, оружие – все отобрали, впереди – суд, и рыжая крашеная телка лет сорока с лишним, что давно уже с вожделением косится на его стакан, кажется Баду почти красавицей.

Поймав его взгляд, рыжая телка улыбнулась. Крашеная, конечно, но лицо у нее доброе. Бад улыбнулся в ответ.

– Позволите вас угостить?

– Спасибо. Меня зовут Анджела.

– А меня Бад.

– Разве есть такое имя?

– Когда тебя окрестили Венделлом, приходится изобретать псевдонимы.

Анджела хохочет.

– Чем занимаешься, Бад?

– Сейчас? Ну… можно сказать, безработный.

– А-а… Что же ты такого натворил?

Да что ты лыбишься, дура? Хочешь с мужиком познакомиться или вопросы задавать? Да понимаешь ты, что это такое – когда полицейского отстраняют от работы?

– Не захотел подыгрывать боссу. Послушай, Анджела, что скажешь, если…

– У вас был правовой конфликт? Знаешь, я в этом разбираюсь: сама состою в Объединении учителей, а мой бывший муж – председатель профсоюза водителей автобусов. Если ты расскажешь, что случилось, может быть, я…

Кто-то кладет руку ему на плечо.

– Сынок, можно с тобой перемолвиться парой слов?

Дадли Смит. Следил за ним. Какого черта ему нужно?

– Это срочно, лейтенант?

– Очень срочно. Пожелай своей новой подружке доброй ночи и присоединяйся ко мне за задним столиком. Я попросил бармена сделать музыку потише, пока мы с тобой будем беседовать.

В самом деле, музыка стала тише. Смит двинулся прочь. Бад бросил взгляд на Анджелу – ее уже обихаживает какой-то морячок. Он встал и пошел следом.

В задней части бара – уютные ниши-полукабинетики. Два стула, стол, накрытый газетой, под газетой приподымается холмик неясных очертаний. Бад сел.

– Что, ОВР за мной следит?

– Да. Как и за прочими, кому грозит уголовный суд. Идея твоего дружка Эксли. Паркер теперь к нему прислуживается – вот Эд и наговорил ему, что вы со Стенслендом, мол, способны потерять голову и наделать глупостей. Слышал бы ты, сынок, как этот Эксли на свидетельском кресле чернил и тебя, и многих других достойных людей! правда, тоже не слышал, но стенограмму читал. Сущий двурушник этот Эд Эксли. Его выступление – позор для всех достойных полисменов.

Бад представил, как Стенс уйдет в бесконечный запой.

– Что в газете? Нам уже предъявлено обвинение?

– Не кликай беду, сынок. И не спеши записывать меня во враги. Я ведь твой друг, и кое-какое влияние на Паркера у меня имеется. Не одному же Эксли ходить у него в любимчиках!

– Лейтенант, чего вы хотите?

– Зови меня Дадли, – отвечает Смит.

– Дадли, чего ты хочешь?

– Хо-хо-хо! – звучный округлый тенор. – Ты, сынок, произвел на меня впечатление. Я восхищен тем, что ты отказался предать товарищей, а твоя верность напарнику вообще выше всяких похвал. Я восхищаюсь тобой как полицейским, мне нравится, что ты не боишься проявлять насилие там, где без него, увы, в нашей работе не обойтись. А больше всего мне симпатична твоя борьба с мерзавцами, избивающими жен. Ты их ненавидишь, верно?

Ненависть – блеклое, заезженное слово. У Бада застучало в висках.

– Да, ненавижу.

– И у тебя есть на это причины, если верно то, что мне довелось слышать о твоей юности. Ненависть – что еще ты ненавидешь так же сильно?

Бад крепко, до боли в пальцах, сжимает кулаки.

– Эксли. Эту сволочь Эксли. И Мусорщика Джека – он тоже там отличился. Дик Стенс теперь допьется до чертиков – из-за того, что эти двое нас продали!

Смит качает головой.

– Винсеннса не вини, сынок. Он все сделал как надо. Без увольнений дело бы не обошлось, а он оговорил лишь тех, кто уже отработал двадцать лет и заслужил себе пенсию. И взял на себя вину за ту выпивку, что ты принес в участок. Нет, сынок, Джек не заслужил твоей ненависти.

Бад наклоняется к нему:

– Дадли, чего ты от меня хочешь?

– Хочу, чтобы ты избежал приговора и вернулся на службу. И знаю, как этого добиться.

Бад бросает взгляд на газету.

– И как же?

– Тебе надо работать на меня.

– И что я должен делать?

– Не торопись. Сперва еще несколько вопросов. Скажи, сынок, ты согласен, что наш долг – удерживать преступность в должных рамках, не давать ей расползаться по городу? Что, например, черным бандитам к северу от бульвара Джефферсона не место?

– Конечно.

– А как ты считаешь, можно позволять существовать преступным сообществам, которые действуют только среди своих, мирным гражданам особого вреда не приносят, а полиции иногда бывают полезны?

– Конечно. Всегда так и делается: на что-то мы закрываем глаза… Но какое это имеет…

Смит сдергивает со стола газету. Револьвер 38-го калибра, сверкающий полицейский жетон. По спине у Бада проходят мурашки.

– Я знал, что ты – человек влиятельный. Ты договорился с Грином?

– Не с Грином, сынок. С Паркером. Я же говорил, не одному Эксли ходить у него в советниках. Вот что он сказал: если большое жюри не выдвинет против тебя обвинения, за отказ дать показания ты наказан не будешь. А теперь забирай свои вещички, пока хозяин этого заведения полицию не позвонил.

Сияющий Бад неловко распихивает по карманам свое добро.

– Значит, и обвинения не будет?

Снова сочное «хо-хо-хо» – на этот раз насмешливое.

– Так я и думал, что сегодняшний «Геральд» ты еще не читал!

– Но… как? – восклицает Бад, совершенно ошарашенный.

– Потом расскажу, сынок.

– А с Диком что?

– Дик пропал, сынок. И не спорь – ничего тут не поделаешь. Ему предъявлено обвинение, он будет признан виновным и получит срок. Сам Паркер приказал сделать его козлом отпущения. Это Эксли убедил его патронов не жалеть. Так что… уголовная статья и тюрьма.

Вдруг становится страшно жарко. Невыносимо жарко. Бад ослабляет узел галстука, прикрывает глаза.

– С ним все будет хорошо, сынок, я тебе обещаю. Есть у меня приятельница в системе исправительных заведений – попрошу ее за Стенслендом присмотреть. А когда выйдет, уж я обеспечу ему возможность поучить этого Эксли уму-разуму.

Открыв глаза, Бад видит перед собой развернутую «Геральд». Заголовок: «Полицейским, замешанным в "Кровавом Рождестве", предъявлены обвинения». Дальше – колонка, обведенная карандашом. Сержанту Ричарду Стенсленду предъявлено обвинение по четырем статьям уголовного кодекса. Кроме него в списке трое пенсионеров: Ленц, Браунелл и Хафф; по две статьи на брата. Подчеркнуто: «Офицеру Венделлу Уайту, 33 года, обвинений не предъявлено, хотя, по предварительным сведениям, полученным из источников в окружной прокуратуре, ему должно было быть предъявлено обвинение в нападении первой степени. Председатель жюри заявил, что четверо из жертв нападения изменили свои первоначальные показания, согласно которым офицер Уайт душил Хуана Карбигаля, 19 лет. Новые показания истцов прямо противоречат утверждениям офицера полиции сержанта Эдмунда Дж. Эксли, который заявил под присягой, что Уайт пытался нанести Карбигалю тяжкие телесные повреждения. Однако показания сержанта Эксли, по всей видимости, не подвергаются сомнению: они использованы в обвинительных актах против других семи офицеров. Тем не нее, хотя члены жюри и сомневаются в искренности новых показаний истцов, такие изменения в деле они сочли достаточной причиной, чтобы отозвать обвинения, первоначально выдвинутые против офицера Уайта. Заместитель окружного прокурора Эллис Лоу заявил репортерам: "Произошло нечто внушающее подозрение, но что – я не понимаю. Однако четыре свидетельства, несомненно, перевешивают одно – будь это даже в высшей степени услуживающий доверия голос Эдмунда Эксли, героя прошедшей войны"».

– Почему? Зачем ты это сделал? И как? – спрашивает Бад. Строчки новостей кружатся у него перед глазами.

Смит сминает газету.

– Ты мне нужен, сынок. Будем выполнять новую задачу – уже получено «добро» от Паркера. Создается особое подразделение при Отделе убийств. Оно будет выполнять своего рода функцию сдерживания. Называться будет «Подразделение надзора». Звучит довольно расплывчато, верно? На деле речь идет о работе, для которой годны очень немногие, – но ты, сынок, для нее родился. Придется и драться, и стрелять, и не задавать лишних вопросов. Сынок, ты улавливаешь ход моих мыслей?

– Еще бы.

– Скоро Паркер начнет обещанную перетряску кадров, и из Центрального участка тебе придется уйти. Будешь работать на меня?

– Я же не сумасшедший, чтобы отказаться. Но зачем, Дадли?

– Что зачем, сынок?

– Это ты уговорил Эллиса Лоу меня вытащить. Все знают, что вас с ним водой не разольешь. Зачем?

– Затем, сынок, что мне нравится твой стиль работы. Такой ответ тебя устраивает?

– Нет, но, судя по всему, другого я не дождусь. Тогда следующий вопрос: как?

– Что как, сынок?

– Как ты заставил мексикашек изменить показания?

Смит молча кладет на стол отливающий медью, в металлических заусеницах и в засохшей крови кастет.

КАЛЕНДАРЬ

1952

ВЫДЕРЖКА:

«Лос-Анджелес Миррор Ньюс», 19 марта


Скандал в полиции: прокуратура готовится к суду, а копы наводят порядок у себя дома


Шеф полиции Лос-Анджелеса Уильям X. Паркер торжественно пообещал добиться правды – «куда бы ни привели поиски истины» – в скандальной и запутанной истории, получившей широкую огласку и с легкой руки газетчиков названной «Кровавым Рождеством».

Семи офицерам полиции предъявлены уголовные обвинения в связи с их действиями в Центральном полицейском участке в Рождественскую ночь прошлого года. Вот их имена:

сержант Уорд Такер – обвинен в нападении второй степени,

офицер Майкл Крагман – обвинен в нападении второй степени и нанесении побоев,

офицер Генри Пратт – обвинен в нападении второй степени,

сержант Элмер Ленц – обвинен в нападении первой степени и нанесении побоев,

сержант Уилберт Хафф – обвинен в нападении первой степени и нанесении побоев,

офицер Джон Браунелл – обвинен в нападении первой степени при отягчающих обстоятельствах,

сержант Ричард Стенсленд – обвинен в нападении первой степени при отягчающих обстоятельствах, нанесении побоев первой степени и нанесении увечий.

Паркер не стал останавливаться ни на сущности обвинений, предъявленных офицерам, ни на гражданских исках, которые жертвы насилия – Санчес Динардо, Хуан Карбигаль, Деннис Райе, Эзекиель Гарсия, Клинтон Валупек и Рейес Часко – подали в адрес как отдельных полицейских, так и полиции Лос-Анджелеса в целом. Он заявил только, что полиция провела собственное внутреннее расследование и что, помимо перечисленных, виновными в серьезных дисциплинарных проступках и заслуживающими сурового наказания являются следующие офицеры:

сержант Уолтер Крамли, сержант Уолтер Дьюкширер, сержант Фрэнсис Доуэрти, офицер Чарльз Хайнц, офицер Джозеф Эрнандес, сержант Виллис Тристано, офицер Фредерик Турентин, лейтенант Джеймс Фрилинг, офицер Венделл Уайт, офицер Джон Хайнеке, сержант Джон Винсеннс.

В заключение пресс-конференции Паркер лестно отозвался о сержанте Эдмунде Дж. Эксли, офицере Центральной бригады, решившемся дать показания перед большим жюри.

– Я восхищен поступком Эксли, – заметил шеф полиции. – Этот человек проявил истинное мужество.

ВЫДЕРЖКА:

«Лос-Анджелес Икзэминер», 11 апреля


Пятеро обвиняемых по делу «Кровавого Рождества» оправданы Паркер рассказывает о дисциплинарных репрессиях в полиции


Сегодня окружная прокуратура объявила, что пятеро обвиняемых по скандально известному делу «Кровавого Рождества» не предстанут перед судом. Офицер Майкл Картман, офицер Генри Пратт и сержант Уорд Такер, все принужденные подать в отставку из полиции вследствие того, что оказались под судом, оправданы за недостатком улик. Вот что заявил помощник окружного прокурора Эллис Лоу, курирующий это дело:

– Многих второстепенных свидетелей – задержанных, находившихся в ту ночь в тюрьме Центрального участка – теперь просто невозможно отыскать.

И сегодня же глава полиции Лос-Анджелеса Уильям Х. Паркер рассказал нам о результатах пресловутой «большой чистки» в его ведомстве. Следующие офицеры, как обвиняемые, так и не обвиняемые в уголовных преступлениях, были признаны виновными в различных дисциплинарных проступках и подверглись следующим взысканиям:

сержант Уолтер Крамли: шесть месяцев отстранения от службы без сохранения жалованья, перевод в участок Холленбек;

сержант Уолтер Дьюкширер: шесть месяцев отстранен от службы без сохранения жалованья, перевод в участок Ньютон-стрит;

сержант Фрэнсис Доуэрти: четыре месяца отстранения от службы без сохранения жалованья, перевод в участок Уилшир;

офицер Чарльз Хайнц: шесть месяцев отстранения от службы без сохранения жалованья, перевод в Отдел по борьбе с бродяжничеством;

офицер Джозеф Эрнандес: четыре месяца отстранения от службы без сохранения жалованья, перевод в участок 77-й улицы;

сержант Уилберт Хафф: девять месяцев отстранения от службы без сохранения жалованья, перевод в участок Уилшир;

сержант Виллис Тристано: три месяца отстранения от службы без сохранения жалованья, перевод в участок Ньютон-стрит;

офицер Фредерик Турентин: три месяца отстранения от службы без сохранения жалованья, перевод в участок Ист-Вэлли;

лейтенант Джеймс Фрилинг: шесть месяцев отстранения от службы без сохранения жалованья, перевод в Бюро управления полицейской академии;

офицер Джон Хайнеке: четыре месяца отстранения от службы без сохранения жалованья, перевод в участок Венеция;

сержант Элмер Ленц: девять месяцев отстранения от службы без сохранения жалованья, перевод в участок Голливуд;

офицер Венделл Уайт: без отстранения от службы переведен в Подразделение надзора при Отделе убийств;

сержант Джон Винсеннс: без отстранения от службы переведен в Отдел нравов.

ВЫДЕРЖКА: 

«Лос-Анджелес Таймс», 3 мая


Первый приговор по делу «Кровавого Рождества» – полицейский осужден условно


Офицер полиции Джон Браунелл, 38 лет, первый из полицейских, замешанных в прошлогоднем «рождественском» скандале, представший перед судом, сегодня призвал себя виновным по статье, указанной в обвинительном акте, – нападение первой степени при отягчающих обстоятельствах – и попросил судью Артура Дж. Фицхью немедленно вынести ему приговор.

Браунелл – старший брат Фрэнка Д. Браунелла, одного из двух патрульных полицейских, раненных в Рождественский сочельник прошлого года в драке с шестью молодыми людьми. Судья Фицхью, приняв во внимание, что Браунелл испытывал тяжелейший психологический стресс вследствие ранения брата и что он уже уволен из полиции без пенсии, прислушался к рапорту Отдела по испытательному сроку, где рекомендовалось не приговаривать Браунелла к тюремному заключению, а наказать условно. Он приговорил Браунелла к году заключения условно и отпустил его из-под стражи, приказав явиться за дальнейшими распоряжениями к окружному инспектору по испытательному сроку Рэндаллу Милтиру.

ВЫДЕРЖКА: 

«Лос-Анджелес Икзэмннер», 29 мая


Приговор Стенсленду вынесен: полицейского ждет тюрьма


… Жюри присяжных, состоящее из восьми мужчин и четырех женщин, признало Стенсленда виновным по следующим пунктам обвинительного заключения: нападение первой степени при отягчающих обстоятельствах, нанесете побоев первой степени, нанесение увечий. Все обвинения связаны с активным участием полицейского в скандально известном избиении задержанных в Центральном полицейском участке: в прессе эта история давно получила название «Кровавое Рождество». В своих свидетельских показаниях сержант полиции Лос-Анджелеса Эдмунд Дж. Эксли подробно описал «зверства Стенсленда в отношении беззащитных людей». Адвокат Стенсленда Джейкоб Келлерман подверг сомнению показания свидетеля, заявив, что большую часть ночи, когда имели место эти события, Эксли просидел запертый в кладовой. Однако присяжные поверили сержанту Эксли, и в своей заключительной речи Келлерман, сославшись на решение суда по делу Джона Браунелла (еще одного участника рождественского побоища, которому вынесли условный приговор), просил судью Артура Фицхью проявить милосердие к его клиенту. Однако судья не внял просьбам адвоката. Он приговорил Стенсленда, бывшего офицера полиции Лос-Анджелеса, к году заключения в одной из тюрем округа и передал его офицерам шерифской службы, которые должны сопроводить Стенсленда в исправительное заведение Уэйсайд. Когда Стенсленда выводили из зала, он выкрикивал брань и угрозы в адрес сержанта Эксли. Сержант Эксли от комментариев по этому поводу отказался.

ОЧЕРК: «Кавалькейд Уикенд Мэгэзин»,

воскресное приложение

к «Лос-Анджелес Миррор», 3 июля


Два поколения семьи Эксли на службе Калифорнии


Первое, что поражает в Престоне Эксли и его сыне Эдмунде – они совершенно не похожи на полицейских, хотя Престон четырнадцать лет прослужил в полиции Лос-Анджелеса, а его сын Эд поступил на службу родному городу в 1943 году, незадолго до того, как вступил в действующую армию и в битве на Гвадалканале заслужил крест «3а выдающиеся заслуги». И это еще не все: до того как клан Эксли эмигрировал в Америку, многие его представители служили сыщиками в Скотланд-Ярде. Итак, уважение к закону и правосудию у семьи Эксли в крови. Но с еще большей уверенностью можно сказать, что в крови у этих людей – жажда дела.


Врезка: Престон Эксли получил инженерное образование в Университете Южной Калифорнии. Занимался он по ночам, а днем ловил опасных преступников.

Врезка: Покойный Томас Эксли, старший сын Престона, получил образование в Полицейской академии Лос-Анджелеса и был признан лучшим курсантом за всю ее историю. И сегодня на стене административного корпуса Академии можно увидеть памятную табличку, установленную в его честь. Трагическая гибель настигла Томаса вскоре после выпуска: он был убит уличным бандитом.

Еще одна врезка: Серебряную медаль и диплом Лос-Анджелесского университета с отличием Эд Эксли получил в 1941 году – в девятнадцать лет! Теперь мы понимаем, почему члены семьи Эксли не похожи на «типичных копов»: перед нами прежде всего талантливые и широко образованные люди.


И отец и сын в последнее время часто упоминались в новостях. Престон Эксли, 58 лет, объединил усилия с Всемирно известным аниматором, кинорежиссером и ведущим детских телепередач Рэймондом Дитерлингом для постройки Фантазиленда – колоссального парка развлечений. Первый камень был заложен шесть месяцев назад, а окончание постройки намечено на апрель будущего года. Эксли-старший начал карьеру в строительном бизнесе в 1936 году, когда уволился из полиции вместе со своим Другом и помощником лейтенантом Артуром Де Спейном.

В своем роскошном особняке в Хенкок-парке Престон отвечает на вопросы нашего корреспондента Дика Сент-Джермена.

– У меня был диплом инженера, а Арт отлично разбирался в стройматериалах, – рассказывает он. – Мы объединили свои сбережения и взяли ссуду у независимых инвесторов, сумевших оценить нашу смелость и предприимчивость. Так возникла «Эксли Констракшн». Поначалу мы строили дешевые дома, но постепенно начали повышать свой уровень, перешли к офисным зданиям. Важной вехой для нас стало шоссе Арройо Секо. Пятнадцать лет назад я о таком процветании и мечтать не мог! И Фантазиленд – двести акров земли, где исполнятся заветные желания миллионов людей, – станет достойной вершиной нашей карьеры.

Эксли улыбается.

– Рэй Дитерлинг – мечтатель, – говорит он. – Силой своего воображения он создал множество сказочных миров, и посетители Фантазиленда скоро смогут окунуться в эти миры. Приведу только один пример: гора, названная Рэем «Мир Пола». Пол Дитерлинг, сын Рэя, трагически погиб в горах во время схода лавины в середине тридцатых годов. Гора «Мир Пола» станет памятником юноше и в то же время будет приносить людям радость, а определенный процент доходов от ее коммерческого использования будет отчисляться в детские благотворительные организации. Теперь вы понимаете, что я не преувеличиваю, когда говорю, что Фантазиленд – вершина моей карьеры.

Неужели же, завершив этот труд, Престон Эксли намерен отойти от дел? Эксли снова улыбается.

– На следующей неделе, – говорит он, – я собираюсь обратиться в Окружной совет по реконструкции и развитию, а также в Лос-Анджелесскую легислатуру. Речь пойдет о стоимости массовых перевозок в Южной Калифорнии и о необходимости связать южные города штата новыми шоссе. Честно говоря, я хочу получить заказ на строительство сети шоссейных дорог и намерен предложить правительству штата выгодную сделку. А дальше?

Эксли улыбается и вздыхает.

– Знакомые постоянно надоедают мне просьбами пойти в политику. Уверяют, что из меня получится великолепный мэр, губернатор, сенатор и бог знает кто еще. Хотя я на это всегда отвечаю, что у меня есть друзья – Флетчер Баурон, Дик Никсон и Эрл Уоррен [22].

Означает ли это, что мистер Эксли исключает для себя возможность политической карьеры?

– Я ничего не исключаю, – отвечает Престон Эксли. – И не ставлю себе никаких ограничений. Это не в моей натуре.

И как выяснили наши корреспонденты, его сын Эдмунд, с недавних пор сержант Бюро расследований полиции Лос-Анджелеса (участок Голливуд), относится к жизни так же. После недавней скандальной истории, известной как «Кровавое Рождество», в которой Эд Эксли проявил себя настоящим героем, перед ним открылись самые заманчивые возможности – хотя он и твердо намерен делать карьеру только в полиции. В интервью нашему корреспонденту в летнем коттедже семьи на озере Эрроухед Эксли-младший сказал:

– Единственная моя мечта – стать хорошим детективом и успешно расследовать преступления, угрожающие обществу. Моего отца прославило дело Лорена Атертона (маньяк-детоубийца, в 1934 году казненный за убийство шести детей, в том числе мальчика-кинозвезды Вилли Веннерхолма); мне хотелось бы раскрывать дела такого же масштаба. Для этого очень важно оказываться в нужное время в нужном месте, но, кроме этого, необходима некая внутренняя тяга к распутыванию запутанных ситуаций и созданию порядка из хаоса – то есть то, что, мне кажется, у меня есть.

Эд Эксли, несомненно, оказался в нужное время в нужном месте осенью 1943 года, когда он, единственный выживший в ожесточенной схватке с противником, в одиночку прорвался через три японские траншеи. Он оказался в нужное время в нужном месте, когда, смело возвысив голос, нарушил «заговор молчания» о печальном инциденте, происшедшем в Центральном полицейском участке в Рождественскую ночь. Но сам Эд Эксли говорит об этих двух переломных моментах своей жизни:

– Это в прошлом, а сейчас я смотрю в будущее. Работа в Бюро расследований Голливудского участка дает мне бесценный опыт, но еще более ценные уроки я получаю от отца и его старого друга Арта Де Спейна. Часто по вечерам мы втроем разыгрываем сцены допросов: для отца и Арта это развлечение, для меня – прекрасная тренировка. Мы с отцом похожи и все же очень разные: ему нужен весь мир, мне – только то, что может предложить мне служба в полиции.

Престон и Эд Эксли пережили Томаса, а Маргарит Эксли (урожденная Тиббетс) умерла от рака шесть лет назад. Что сегодня говорят о своих утратах отец и сын Эксли?

– Не проходит ни дня, чтобы я о них не вспомнил, – отвечает Престон. – Мне их очень не хватает!

Его сын не столь лаконичен: он соглашается поделиться с нами своими воспоминаниями.

– Томас – это Томас, – задумчиво говорит он. – Когда он погиб, мне было всего семнадцать: я его, можно сказать, почти не знал. Мама – другое дело. Прекрасная женщина, сильная, великодушная и отважная, но с какой-то постоянной грустью в глазах. Мне очень ее не хватает, и, надеюсь, моя будущая жена будет похожа на нее – только, пожалуй, чуть-чуть жизнерадостней!

Итак, в сегодняшнем «Профиле» нашего журнала вы встретились с отцом и сыном Эксли – настоящими мужчинами, благородными людьми, которые нашли свое место в жизни и, каждый по-своему, верно служат процветанию Калифорнии.

ЗАГОЛОВОК:

«Лос-Анджелес Таймс», 9 июля


Лоу выдвигает свою кандидатуру на пост окружного прокурора

РУБРИКА: Светская хроника,

«Лос-Анджелес Геральд Экспресс», 12 сентября


На свадьбе Эллиса Лоу и Джоан Морроу гулял весь Голливуд

ВЫДЕРЖКА:

«Лос-Анджелес Таймс», 7 ноября


Макферсон и Лоу схлестнутся в борьбе за пост окружного прокурора


Уильям Макферсон, нынешний окружной прокурор Лос-Анджелеса, намерен выставить свою кандидатуру на четвертый срок. При этом ему придется вступить в борьбу с собственным заместителем Эллисом Лоу: оба они с большим отрывом лидируют в списке из восьми кандидатов. Напомним читателям, что выборы окружного прокурора состоятся в марте будущего года.

За 56-летнего Макферсона готовы проголосовать 38% избирателей, за 41 – летнего Лоу – 36%. Их ближайший соперник Дональд Чепмен, бывший глава управления городских парков, набрал всего 14% голосов. Остальные 12% примерно поровну распределены между оставшимися пятью кандидатами – очевидно, что шансы кого-либо из них на победу весьма призрачны.

На своей пресс-конференции Макферсон предположил, что борьба будет нелегкой, и подчеркнул, что он прежде всего верный слуга общества, а политик – уже во вторую очередь. У Лоу мы взяли интервью в домашней обстановке, в обществе его жены Джоан. Он сделал схожие заявления, заметил, что надеется на победу, и поблагодарил всех избирателей и в особенности силы охраны порядка за поддержку, необходимую ему в предвыборной борьбе.

1953

Полиция Лос-Анджелеса

Ежегодный рапорт о служебном соответствии

С пометкой «конфиденциально»

3 января 1953 года

Автор: лейтенант Дадли Смит

Копии: в Отдел кадров и Административный отдел


2/1/1953

ЕЖЕГОДНЫЙ РАПОРТ

О СЛУЖЕБНОМ СООТВЕТСТВИИ

ЗА ПЕРИОД: 4/4/1952– 31/12/1952

СОТРУДНИК: офицер Уайт, Венделл А.,

жетон номер 916

ДОЛЖНОСТЬ: Офицер полиции (детектив) (гос. служ. 4 разряд)

МЕСТО СЛУЖБЫ: Бюро расследований (подразделение надзора при Отделе по расследованию убийств)

КОМАНДИР: Лейтенант Дадли Л. Смит, жетон номер 410


Господа!

Этот меморандум служит как рапортом о профпригодности офицера Уайта, так и отчетом за первые девять месяцев существования подразделения надзора. Из шестнадцати человек, работающих под моим началом, Уайт, по моему мнению, лучший. Он добросовестен, увлечен своей работой и служебный долг ставит превыше всего. Его посещаемость – одна из лучших в подразделении: порой ему случалось две недели подряд работать по восемнадцать часов в сутки, но ни разу я не слышал от него ни слова жалобы. Вы помните, что при переходе Уайта в мое подразделение на нем лежала тень злосчастного рождественского происшествия прошлого года, и, в частности, помощник начальника полиции Грин, ссылаясь на выдвинутые против него обвинения в неоправданном И жестоком применении силы, выражал сомнения в целесообразности этого перевода (он полагал, что склонность Уайта к насилию в сочетании с особыми задачами Нашего подразделения могут создать взрывоопасную комбинацию). Однако время показало, что он ошибался, и я без колебаний выставляю офицеру Уайту высшую оценку А по всем параметрам служебного соответствия. Неоднократно Уайт проявлял замечательное мужество, выходящее за рамки его профессиональных обязанностей. Дабы не быть голословным, приведу несколько примеров действий офицера Уайта в экстремальных ситуациях.

1. 8 мая 1952 года. Ограбление винного магазина. Офицер Уайт (страдающий от старых футбольных травм) на протяжении полумили гнался за вооруженным подозреваемым. Подозреваемый несколько раз стрелял в офицера Уайта; тот не открывал ответный огонь, опасаясь ранить случайных прохожих. Наконец подозреваемый схватил женщину и приставил к ее голове револьвер. Увидев, что преступник взял заложницу, офицеры, прибывшие на помощь Уайту, вступили с подозреваемым в переговоры: тем временем Уайт незаметно удалился со сцены действия и, обойдя преступника, подкрался к нему сзади. Когда преступник отказался отпустить женщину и сдаться, Уайт выстрелил ему в затылок и убил на месте. Женщина не пострадала.

2. Многочисленные случаи. Одна из основных задач нашего подразделения – встречать в Лос-Анджелесе преступников, освободившихся условно-досрочно, и убеждать их в неразумности совершения тяжких преступлений в нашем городе. Эта работа требует большой физической силы и смелости: и, откровенно говоря, офицер Уайт стал ключевой фигурой в решении этих вопросов. Ему легко удается запугать даже самых матерых уголовников и заставить их соблюдать правила условно-досрочного освобождения. Надзором за освобожденными условно-досрочно, особенно теми, кто осужден за тяжкие преступления, он занимается не только на дежурствах, но и по собственной инициативе в нерабочее время. Так, именно он арестовал Джона (Большого Пса) Кассезе, дважды судимого за изнасилование и вооруженный грабеж. 20 июля 1952 года Уайт, наблюдая за Кассезе в баре, услышал, как тот пытается вовлечь несовершеннолетнюю в занятие проституцией. Кассезе пытался воспротивиться аресту, но офицер Уайт заставил его подчиниться, применив физическую силу. Позже Уайт и еще двое сотрудников нашего подразделения (сержант Майкл Брюнинг и офицер Р. Дж. Карлайл) провели интенсивный допрос Кассезе относительно его деятельности после освобождения. Кассезе признался в изнасиловании и убийстве трех женщин. (См. рапорт Отдела по расследованию убийств 168-А от 22/7/52.) Кассезе был судим, приговорен к высшей мере наказания и казнен в Сан-Квентине.

3. 18 октября 1952 года. Офицер Уайт, наблюдая за освобожденным условно-досрочно Перси Хаскинсом, заметил его в обществе двоих известных нарушителей общественного порядка – Роберта Мэкки и Карла Картера Гоффа. Все трое были неоднократно судимы за вооруженные грабежи, и офицер Уайт заподозрил, что они затевают очередное преступление, и начал действовать. Он последовал за Хаскинсом, Мэкки и Гоффом в овощную лавку по адресу: 1683, Сан-Берендо. Трое подозреваемых произвели грабеж лавки и попытались скрыться. Когда они вышли из лавки, офицер Уайт, наблюдавший за ними с улицы, приказал им бросить оружие и сдаться. Грабители отказались. Уайт начал стрелять, убил Гоффа и тяжело ранил Мэкки. Хаскинс сдался. Мэкки позже скончался от ранений, а Хаскинс был судим за вооруженный грабеж, признался еще в нескольких преступлениях и как рецидивист был присужден к пожизненному заключению.

В заключение хочу подчеркнуть, что своим несомненным успехом в первый же год своего существования подразделение надзора обязано, в очень большой степени, именно офицеру Уайту. 15 марта 1953 года я вновь приступаю к обязанностям сотрудника Отдела убийств – И хотел бы видеть, чтобы офицер Уайт перешел туда вместе со мной. По моему мнению, он не только прекрасный полицейский, но и обладает всеми качествами, необходимыми настоящему детективу.


С уважением

Дадли Л. Смит,

жетон номер 410 Лейтенант,

Отдел по расследованию убийств

Полиция Лос-Анджелеса

Ежегодный рапорт о служебном соответствии

С пометкой «конфиденциально»

6 января 1953 года

Автор: капитан Расселл Миллард,

глава Административного отдела

Копии: в Отдел кадров и Административный отдел


6 января 1953 года

ЕЖЕГОДНЫЙ РАПОРТ О СЛУЖЕБНОМ СООТВЕТСТВИИ ЗА ПЕРИОД: 13/4/1952– 31/12/1952

СОТРУДНИК: Винсеннс, Джон,

жетон номер 2302

ДОЛЖНОСТЬ: Сержант полиции, детектив (гос. служ. 5 разряд)

МЕСТО СЛУЖБЫ: Бюро расследований (Отдел нравов)

КОМАНДИР: капитан Рассел А. Миллард,

жетон номер 5009


Господа!

Выставив сержанту Винсеннсу общую оценку D+, считаю необходимым сопроводить ее следующими комментариями.

А. Поскольку Винсеннс не пьет, он весьма полезен в операциях, связанных с пресечением незаконной торговли алкоголем.

Б. Винсеннс склонен преступать границы своих служебных обязанностей, когда речь идет о наркотиках. Так неоднократно случалось, что, обнаружив на месте преступления наркотики, он производил или требовал произвести арест за хранение наркотических веществ.

В. Винсеннс часто помогает в работе своему наставнику, лейтенанту Дадли Л. Смиту из Отдела убийств. Поначалу я опасался, что это скажется на его отношении к своим основным обязанностям в Отделе нравов, – но этого не произошло, что, безусловно, говорит в пользу сержанта Винсеннса.

Г. Свидетельские показания Винсеннса по поводу прошлогодних рождественских событий не вызывают к нему неприязни со стороны товарищей, поскольку он тоже оказался «пострадавшим» (потерял работу в Отделе по борьбе С наркотиками, которая, очевидно, для него очень важна), а также потому, что ни один из офицеров, против которых он дал показания, не подвергся тюремному заключению.

Д. Винсеннс постоянно просит меня об обратном переводе в Отдел по борьбе с наркотиками. Однако я не собираюсь санкционировать его уход, пока он не раскроет какое-либо крупное дело – такова обычная практика нашего Отдела. Винсеннс пытался надавить на меня, используя свои связи с заместителем окружного прокурора Элисом Лоу, но я, как и Лоу, ответил отказом. И буду отказывать и впредь, даже если он станет прокурором.

Е. В Отделе ходят слухи, что Винсеннс является информатором желтого журнала «Строго секретно». Я его предупредил: если хоть что-то из наших внутренних дел выйдет наружу, он за это ответит по всей строгости.

Ж. В заключение хочу отметить, что в целом Винсеннс как офицер Отдела нравов вполне адекватен. У него хорошая посещаемость, его рапорты всегда написаны четко и грамотно (хотя, по-видимому, несколько приукрашены). Особенно хорошо он справляется с делами, связанными с букмекерством и проституцией. Отмечу также, что Винсеннс не пренебрегает своими обязанностями технического консультанта в телесериале «Жетон Чести», что также говорит в его пользу. В последнее время нашим Отделом замечен необычный наплыв порнографических изданий, по этому поводу ведется расследование: возможно, для Винсеннса это расследование станет шансом проявить свои способности детектива и вернуться в Отдел по борьбе с наркотиками. Итак, еще раз, общая оценка его деятельности – D+.


С уважением

Расселл А. Миллард,

жетон номер 5009

Начальник Отдела нравов

Полиция Лос-Анджелеса

Ежегодный рапорт о служебном соответствии

С пометкой «конфиденциально»

Датирован 11 января 1953 года

Автор: лейтенант Арнольд Реддин,

начальник Бюро расследований участка Голливуд

Копии: в Отдел кадров и Административный отдел


11 января 1953 года

ЕЖЕГОДНЫЙ РАПОРТ О СЛУЖЕБНОМ СООТВЕТСТВИИ

ЗА ПЕРИОД: 1/3/1952 – 31/12/1952

СОТРУДНИК: Эксли, Эдмунд Дж., жетон номер 1104

ДОЛЖНОСТЬ: Сержант полиции, детектив (гос. служ. 5 разряд)

МЕСТО СЛУЖБЫ: Бюро расследований участка Голливуд

КОМАНДИР: лейтенант Арнольд Д. Реддин, жетон номер 556


Господа!

Касательно сержанта Эксли:

У этого человека определенно талант к детективной работе, он умен, проницателен, трудоспособен и без остатка посвящает себя работе. Ему всего тридцать лет, и на детективной работе он всего девять месяцев – но за это время успел совершить уже множество арестов, из которых 95% (главным образом мелкие преступления против собственности) повлекли за собой суд и обвинительные приговоры. Рапорты Эксли всегда грамотны, точны и отличаются неизменно глубоким пониманием ситуации.

Эксли плохо работает с напарниками и гораздо лучше – в одиночку, поэтому я разрешил ему проводить допросы одному. Он великолепно выстраивает допросы и в течение этих девяти месяцев получил немало, на мой взгляд, поистине удивительных признаний (все это – без применения физической силы!). Одним словом, по всем параметрам служебного соответствия я ставлю ему твердое А.

Однако своими свидетельскими показаниями по делу о событиях прошлого Рождества Эксли заслужил всеобщую неприязнь, а тот факт, что благодаря этому он продвинулся по службе, заставляет коллег-офицеров смотреть на него с презрением. (О том, что Эксли получил должность детектива благодаря своим показаниям, знают все, и сам он не пытается это скрыть.) Кроме того, большинство моих людей считают Эксли трусом, поскольку при допросах он не прибегает к физической силе.

Эксли с отличием сдал экзамен на лейтенантское звание, и дорога наверх ему теперь открыта. Однако я полагаю, что для лейтенанта в Бюро расследований он, во-первых, слишком молод и неопытен, а во-вторых, такое продвижение неминуемо вызовет еще большую неприязнь к нему со стороны сослуживцев. В качестве начальника он будет вызывать всеобщую ненависть.


С уважением Лейтенант Арнольд Д. Реддин,

жетон номер 556

ВЫДЕРЖКА:

«Лос-Анджелес Дейли Ньюс», 9 февраля


Официальное сообщение: Строительный магнат Эксли получает подряд на строительство сети шоссе в Южной Калифорнии


Сегодня в комиссии по дорожному строительству округа Лос-Анджелес объявлено, что подряд на строительство сети современных шоссейных дорог, которые соединят центральный Лос-Анджелес, Голливуд, Сан-Педро, Помону, Сан-Бернардино, Южный залив и долину Сан-Фернандо, получает Престон Эксли, владелец «Эксли Констракшн» и бывший сотрудник полиции Лос-Анджелеса, начинавший свою карьеру в Сан-Франциско разносчиком газет.

– О деталях вы скоро узнаете, – сказал Эксли по телефону нашему корреспонденту. – На завтра у меня намечена телевизионная пресс-конференция: кроме меня, там будут люди из комиссии по дорожному строительству и легислатуры.

СТАТЬЯ:

журнал «Строго секретно», февраль 1953 года


Знойная черная Африка… или: Где отдыхает от трудов праведных наш окружной прокурор?


СИДНИ ХАДЖЕНС


Билл Макферсон, окружной прокурор нашего славного города, любит молоденьких, длинноногих, грудастых, глазастых – и… черных как сапог. От гарлемского Шугар-Хилла до негритянских кварталов Лос-Анджелеса наш 57-летний семьянин, отец трех дочерей-подростков, известен с той стороны, с какой его едва ли знают избиратели. Здесь он – любитель сладенького, всегда готовый сорить зелеными бумажками в тех тайных уголках, где гремит джаз, стоит густой дым с запахом травки и под надрывные рыдания саксофона завязываются страстные черно-белые романы.

Не верите? А что же тут невероятного? У Макферсона Я так забот по горло, а тут еще избирательная кампания на носу и молодой и прыткий Эллис Лоу наступает ему на пятки. Неудивительно, что прокурора порой тянет расслабиться! Но расслабляться можно по-разному. Поплавать в бассейне клуба «Джонатан»? Нет, для Билла Макферсона это слишком просто. Сводить семью на ужин к Майку Лайману или в «Тихий океан»? Нет, и такому времяпрепровождению не хватает остроты. Куда же направляет стопы наш герой? Вы уже догадались: в негритянские кварталы.

К югу от бульвара Джефферсона все не так, как у нас. Это другой мир. Здесь исполняются самые темные желания и заветные фантазии многих добропорядочных граждан. И стать частью этого мира нетрудно – достаточно завить волосы, облачиться в алый кожаный пиджак и отправиться на поиски приключений. И каждый божий четверг Билл Макферсон так и делает. Марион Макферсон, многострадальная супруга нашего прокурора-шалунишки, воображает, что по четвергам ее супруг ходит в Олимпийский зал посмотреть, как мексиканские боксеры в весе пера вышибают друг другу мозги, – о, как она заблуждается! Нет, вечером в четверг Билли-бой предпочитает заниматься не войной, а самой что ни на есть любовью.

Пусть факты говорят сами за себя. Факт номер раз: Билл Макферсон – регулярный клиент «Салона Минни Роберте», известного веселого дома для цветных на юге Лос-Анджелеса. По слухам – только по слухам, господа, но ведь дыма без огня не бывает! – он обожает какао с молоком – иначе говоря, молочную ванну за тридцать пять долларов с двумя пышными мулатками. Факт номер два: Макферсона видели в заведении Томми Такера – наш герой был на седьмом небе от звуков музыки Чарли Паркера [23] (да-да, Птахи Паркера, известного любителя балдежа) и от фирменного десерта, которым славится веселый дом Такера. Его последняя пассия – Линетт Браун, 18-летняя дева цвета лунного затмения, дважды привлекалась за хранение марихуаны – согласилась дать интервью нашему корреспонденту.

– Билл черных любит, – сказала она. – Он говорит: «Кто раз попробовал черненькую, тот уже беленькую не полюбит». Он любит джаз и любит кочумать помаленьку… Что? Он женат? Как, он взаправду окружной прокурор?!

Взаправду, детка, взаправду. Пока еще прокурор – но долго ли это продлится? До выборов еще много недель, и в каждой неделе по четвергу – сумеет ли наш Билли – любитель шоколадок – удержать в узде свои темные желания?

И помните, дорогой читатель, что обо всем этом вы впервые услышали от нас – без протокола, конфиденциально, СТРОГО СЕКРЕТНО.

ВЫДЕРЖКА:


«Лос-Анджелес Геральд Экспресс», 1 марта


Полицейский, избивавший задержанных в Рождественскую ночь, выходит из тюрьмы


2 апреля Ричард Алекс Стенсленд покидает исправительное заведение Уэйсайд. Осужденный в прошлом году по четырем уголовным статьям (все обвинения связаны с его поведением в памятном скандале «Кровавого Рождества»), теперь выходит на свободу – бывший полицейский с подмоченным прошлым и туманным будущим.

Бывший напарник Стенсленда офицер Венделл Уайт согласился дать интервью нашему корреспонденту:

– Дику просто не повезло, – говорит он. – Я тоже был там в ту ночь и мог оказаться на его месте. Дик сделал из меня хорошего полицейского. Всем, что у меня есть, я обязан ему и не могу примириться с тем, что с ним случилось. Я по-прежнему считаю его своим другом – и, думаю, кроме меня, у него осталось в полиции немало друзей.

И по-видимому, не только в полиции. Стенсленд рассказал нашему корреспонденту, что после освобождения намерен работать на Эйбрахама Тайтелбаума, владельца «Кошерной кухни Эйба» – известного ресторана в Западном Лос-Анджелесе. Мы спросили Стенсленда, в обиде он на тех, благодаря кому оказался в тюрьме.

– Только на одного, – ответил он. – Но пусть спит спокойно, мстить ему я не собираюсь: я уважаю закон.

СТАТЬЯ:

«Лос-Анджелес Дейли Ньюс», 6 марта


Предвыборный скандал


Все ждали, что предвыборная борьба между нынешним окружным прокурором Уильямом Макферсоном и его молодым и честолюбивым заместителем Эллисом Лоу будет нелегкой. Победителю предстояло занять пост главного защитника правосудия в Южной Калифорнии на следующие четыре года. Оба кандидата представили избирателям свои программы по борьбе с преступностью и оптимальным расходованием государственного бюджета; оба, как и следовало ожидать, клянутся положить все силы на защиту закона и порядка. В полиции и среди юристов Лос-Анджелеса Макферсон пользуется репутацией чересчур либерального и мягкосердечного прокурора. В целом они отдают свои симпатии Лоу. Однако прежнего прокурора поддерживали федеральные власти. Кроме того, Макферсон более тонко вел свою предвыборную партию; пылкие заявления Лоу казались театральными и скорее отталкивали, чем привлекали к нему публику. До определенного момента кампания велась хоть и достаточно жестко, но джентльменскими методами; все изменила статья в февральском выпуске журнала «Строго секретно».

Большинство людей не слишком доверяют подобным изданиям, однако в период предвыборной кампании каждое слово об одном из кандидатов приобретает особый вес. В статье утверждалось, что окружной прокурор Макферсон, счастливо женатый уже двадцать шесть лет, предается распутству с юными негритянками. Прокурор не сделал никаких заявлений по поводу статьи, сопровожденной фотографиями, на одной из которых был заснят он сам в обществе девушки-негритянки в одном из ночных клубов Южного Лос-Анджелеса. Миссис Макферсон восприняла статью более чем серьезно – немедленно подала на развод. Однако Эллис Лоу не упоминал об этой статье в своей предвыборной кампании, и положение Макферсона оставалось довольно прочным. Но за три дня до выборов в службу шерифа поступила анонимная информация о том, что в одном из номеров мотеля «Сирень» на Сансет-стрип происходит незаконное любовное свидание. Во время рейда работники службы шерифа задержали прокурора Макферсона, а также его подругу – 14-летнюю негритянку проститутку Марвелл Уилкинс, имеющую два привода в Отдел по делам несовершеннолетних. Макферсон был задержан по обвинению в совращении несовершеннолетней.

Марвелл Уилкинс рассказала, что Макферсон посадил ее к себе в машину на Юго-Западной авеню, предложил двадцать долларов за час ее времени и привез в мотель «Сирень». Макферсон заявил о потере памяти: он сообщил, что выпил «несколько мартини» на деловом ужине в избирателями в «Тихом океане», затем сел в машину… и дальше ничего не помнит. Все остальное – уже история: вслед за службой шерифа мотель «Сирень» наводнили репортеры и фотокорреспонденты, имя Макферсона попало на первые страницы газет, и в следующий вторник Лоу почти без борьбы занял место окружного прокурора.

Однако эта история оставляет мутный осадок. Мы в «Дейли Ньюс» (несмотря на то, что во время избирательной кампании поддерживали Макферсона) не подвергаем сомнению право «Строго секретно» и подобных ему бульварных изданий публиковать любую грязь, какую им удастся откопать, однако считаем порочной практику, когда ход избирательной кампании определяют скандальные газетные публикации. Кроме того, сама история выглядит загадочной. Нам не удалось разыскать Марвелл Уилкинс: после освобождения из-под стражи она как сквозь землю провалилась. Не желая никого обвинять голословно, мы, тем не менее, просим вновь избранного окружного прокурора Эллиса Лоу провести тщательное расследование этого дела – хотя бы для того, чтобы его вступление на пост не было омрачено пересудами и подозрениями.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ БОЙНЯ В «НОЧНОЙ СОВЕ»

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Вся дежурка в его распоряжении.

Внизу кипит вечеринка – провожают товарища на пенсию. Его, разумеется, не пригласили. Надо же кому-то вычитать сводки, составить еженедельный рапорт и прикнопить его к доске объявлений – а у него это получается лучше всех. Газеты трубят об открытии Фантазиленда, и прочие копы не оставляют Эда в покое – от пискливых дразнилок в стиле Мучи-Мауса уже в ушах звенит. Внизу соловьем разливается Спейд Кули, рвет струны извращенец Перкинс. Время подходит к полуночи, но сна у Эда ни в одном глазу – он читает и печатает.

9/4/53: вор-трансвестит обчистил четыре магазина на Голливуд-бульвар. Двоих продавцов, застигших его на месте преступления, вырубил приемами дзюдо. 10/4/53 – двое белых мужчин закололи ножами билетера в «Граумане». Причина: попросил их не курить в зале. Пострадавший умер, подозреваемые не найдены. Лейтенант Реддин заявил, что слишком неопытен и с таким делом не справится, и взял самоотвод. 11/4/53 – целая пачка сводок происшествий: за последние две недели поступило несколько сообщений о молодых неграх, стрелявших в воздух из дробовиков в Гриффит-парке. Личности не установлены, ездят на пурпурном двухдверном «меркури» 48 – 50 года выпуска. 11/4/53 – 13/4/53: пять грабежей, в дневное время, в частных домах к северу от Бульвара, похищены драгоценности. Расследование пока еще никому не поручено. Эд сделал себе пометку: заняться этим делом, пока к нему еще никто не протянул руки. Сегодня четырнадцатое – у него еще есть шанс.

Эд закончил печатать, вздохнул с облегчением. В пустой дежурке он почти счастлив – когда рядом никого, не нужно бояться удара в спину. Столы, шкафы с папками, на стенах пустые бланки – образцы рапортов о задержании и допросных листов. Задержать – это даже не полдела, и даже заставить признаться – еще не главное. Признание тоже может оказаться ложью. Но если правильно поведешь допрос, если влезешь в шкуру противника, если сумеешь нежно его полюбить и страстно возненавидеть (и то и другое – в единственно верной пропорции, стоит чуть перегнуть палку – и все потеряно) – то, может быть, он расскажет тебе то, что ты хочешь услышать. Подробности. Мелкие детали, благодаря которым ты вдруг увидишь, как это было, и поймешь, на какие кнопки давить в разговоре со следующим подозреваемым. Этому научили его отец и Арт Де Спейн. Дома у отца хранились коробки со стенографиями допросов: похитители детей, насильники, убийцы… Человеческое отребье. И все они признавались в содеянном. Арт мог отлупить подозреваемого, но чаще больше угрожал физическим насилием, чем выполнял угрозы. Отец всего раз или два в жизни поднял руку на подозреваемого – и до сих пор говорил об этих случаях, как о своих поражениях. Отец и Арт читали Эду уклончивые ответы и заставляли угадывать вопросы, делились словечками, какие использует опытный сыщик, чтобы разговорить собеседника. Показывали, что у каждого человека есть несколько уровней секретности: одними тайнами он не особо дорожит и готов их выложить, стоит чуть на него нажать, – других стыдится, как позорных слабостей, и не признается в них даже самому себе. Но умелому детективу признается и в этом. Они пестовали в Эде охотничий инстинкт, учили видеть человека насквозь и безошибочно бить в перекрестье его слабостей. И в этом он преуспел – настолько, что порой отворачивался от зеркала, чтобы не видеть своего лица.

Они засиживались допоздна – двое вдовцов и молодой холостяк. Арт был зациклен на маньяках: снова и снова он просил Престона оживить в их памяти историю Лорена Атертона – кошмарные улики, показания свидетелей. Престон подчинялся неохотно, словно боясь, что от частых воспоминаний потускнеет глянец его давнишней славы. Вспоминали и старые дела Арта. Обучение пошло Эду на пользу – почти мгновенные признания, 95-процентная раскрываемость преступлений. Его талант, молчаливо признаваемый всеми товарищами, служил еще одной причиной отчуждения – и ненависти.

Пошатываясь от усталости, Эд спускается вниз, к автостоянке. И вдруг сзади:

– Кря-кря! – Его хватают за плечи и разворачивают.

Детская маска Утенка Дэнни. Удар левой-правой сбивает очки, еще один – по почкам – валит наземь. И – Ногами по ребрам.

Эд сжался в комок. Удар в лицо, вспышка перед глазами. Двое уходят: один смеется, второй все еще крякает. Узнать несложно: неприятно-резкий голос Стенсленда, хромающая походка профессионального футболиста Бада Уайта.

Эд сплюнул кровь, запоздало выматерился им вслед.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Расс Миллард перед четвертой бригадой Отдела нравов толкает речь о порнухе.

– Фотоальбомы, джентльмены. Частенько попадаются в последнее время на местах преступлений. Особенно это касается дел о наркотиках, букмекерстве и проституции. Обычно подобное дерьмо штампуется в Мексике, так что это не наша юрисдикция. Вообще говоря, порнография – организованный криминальный бизнес, этим занимаются крупные шишки, у которых есть и деньги на печать, и связи для распространения. Однако сейчас я таких крупных шишек не вижу. Джек Драгна депортирован. Микки Коэн в тюрьме – да и не станет он порнушкой баловаться, не его стиль, Микки у нас пуританин. У Мо Ягелки проблем по горло – не до того, чтобы открывать новый бизнес. И на Джека Уэйлена непохоже – этому фантазии только на мелкий рэкет и хватает, и все, что заработал, он немедленно спускает в лас-вегасских казино. Кроме того, на известные городские точки не похоже – слишком высокое качество фотографий. Отдел Ньютон-стрит проверил частные типографии, говорит, все чисто – у них просто нет возможности печатать альбомы такого качества. Однако обстановка на снимках указывает, что съемки производились у нас: кое-где в окнах видно что-то очень похожее на Голливудские холмы, да и меблировка типичная для дешевых лос-анджелесских квартирок. Итак, наша задача: найти источник этой грязи и арестовать всех, кто ее производит, для нее позирует и ее распространяет.

Джек мысленно застонал. До чего дожил – за порнушкой охотится! Прочие переглядывались с усмешками. Слышались шепотки и смешки – мужикам явно не терпится посмотреть «веселые картинки». А кто-то, может, мечтает домой принести и в постели с женой полистать.

– Ребята с Ньютон-стрит, – продолжает Миллард, щелкая зажигалкой, – опросили всех подозрительных – результата ноль. Никто ничего не видел, в руках не держал и вообще не знает, какая такая бывает порнография. В типографиях тоже ничего утешительного нам не сказали. Показали журналы всем в Бюро и в городских участках – никто не опознал натурщиков. Так что, джентльмены, вся надежда на вас.

Хендерсон и Кифка протягивают руки; у Стейтиса прямо слюни текут. Миллард раздает журналы.

– В чем дело, Винсеннс? Мечтаешь оказаться где-нибудь в другом месте?

– Да, капитан. В Отделе по борьбе с наркотиками.

– Вот как? Может, где-нибудь еще?

– Пожалуй, во второй бригаде работа поинтереснее – там шлюх трясут.

– Все в твоих руках, сержант. Раскрой серьезное дело – и Я с величайшей охотой от тебя избавлюсь.

По ряду проносятся вздохи, смешки, приглушенные: «Ух ты!» Трое мужчин качают головами – никого не узнали. Журналы переходят к Джеку.

Семь номеров: первосортная глянцевая бумага, простые верно-белые обложки. Шестнадцать страниц фотографий, цветных и черно-белых. Два номера разорваны пополам.

Откровенные снимки. Мужчины с женщинами, мужчины с мужчинами, девушки с девушками. Пенетрация крупным планом: натуралы, педики, лесбиянки с фаллоимитаторами. За окнами – вид на Голливуд. Спаривания на кроватях в убогих комнатушках, подобие лепнины на потолке, джентльменский набор едва ли не всех лос-анджелесских холостяцких меблирашек. Для порноснимков обстановка обыкновенная. Только вот сами «герои» – не такие, как обычно. Не наркоманы с остекленелыми глазами – здоровые, красивые молодые ребята, голые и одетые, иной раз в весьма причудливых костюмах: елизаветинская эпоха, японские кимоно. Джек сложил разорванную страницу – в яблочко: тот, что сосет у парня в корсете из китового уса, – его старый знакомец Бобби Индж, парень-проститутка, как-то раз попавшийся на травке.

– Винсеннс, узнал кого-нибудь? – спрашивает Миллард.

Так я тебе и сказал!

– Нет, капитан. Позвольте спросить, откуда эти, разодранные?

– Найдены в мусорном баке за многоквартирным домом в Беверли-Хиллз. Нашла их управляющая домом, старуха по имени Лоретта Дауни, и вызвала местную полицию. А ребята из отделения Беверли-Хиллз позвонили нам.

– Адрес дома у вас есть? Миллард смотрит в свои бумажки.

– Шарлвиль, 9849. Зачем тебе?

– Просто подумал, что эту часть расследования я могу взять на себя. У меня в Беверли-Хиллз неплохие связи.

– Ладно, не зря же тебя Мусорщиком кличут. Поезжай в Беверли-Хиллз. Хендерсон, вы с Кифкой займитесь задержанными, на квартирах у которых обнаружили эту пакость. Нажмите на них еще разок, пусть объяснят, откуда ее взяли. Пообещайте, если признаются, не заводить дело о хранении порнографии… Сейчас получите копии протоколов. Стейтис, ты отправляешься в пункты проката театральных и маскарадных костюмов. Может быть, они опознают на ком-нибудь из этих… артистов, чтоб их… свои шмотки. А если очень повезет, вспомнят, кто эти шмотки брал. Попробуем сначала пойти таким путем – опознание до фотографиям всяко от нас не уйдет, а затянется минимум на неделю. Все свободны, джентльмены. Шевелись, Винсеннс. И имей в виду – это тебе не Отдел наркотиков, тут шаг вправо, шаг влево – считается побег.

* * *

Джек зашевелился. Для начала – в архив, забрать папку Бобби Инджа, начинающей порнозвезды. Затем отправиться в Беверли-Хиллз, к старой карге, вытрясти из нее подробности и состряпать обвинение, суть которого ему уже прекрасно известна: Бобби Индж – участник преступной группировки, организованной с целью создания и распространения непристойных материалов. Уголовная статья. Бобби в два счета выдаст и режиссера, и фотографа, и своих звездунов-сотоварищей – лишь бы собственную задницу спасти. Так подобные дела и делаются.

День холодный, ветреный. Джек катит по Олимпик прямо на запад. Из приемника доносится имя Эллиса Лоу: рассказывают, что прокуратуре в очередной раз урезали Бюджет, что-то бубнит сам Эллис… Вспомнив Билла Макферсона, Джек поворачивает ручку настройки, ловит веселенькую бродвейскую мелодию. Но мысли о Макферсоне не уходят.

Это ведь он предложил Эллису завязать контакты со «Строго секретно». Проще простого: Макферсон любит черненьких, Сид Хадженс обожает клубничку, а Эллис Лоу хочет стать прокурором. Лоу идею одобрил и услугу Джека оценил. Жена Макферсона подала на развод, а рейтинг Эллиса резко повысился. Но Дадли Смит решил, что этого мало. И захотел подстраховаться.

Хотите знать, как Дадли провернул это дельце?

Была у Дот Ротштейн на примете цветная девчонка, знакомая по колонии для несовершеннолетних. Там-то они и сошлись и с тех пор частенько развлекались вдвоем. Дот шепнула словечко своей подружке, Дадли Смит и его верный адъютант Майк Брюнинг заготовили номер в мотеле «Сирень» – знаменитом сексодроме на Сансет-стрип, вне городской территории, где и окружной прокурор не прокурор, а всего лишь еще один засранец, пойманный со спущенными штанами. Макферсона пригласили на ужин в «Тихом океане». Дадли и Марвелл Уилкинс – черная красотка неполных пятнадцати лет – ждали снаружи. Брюнинг загодя предупредил шерифа Западного Голливуда и прессу, а Джек Винсеннс – Победитель с Большой Буквы – капнул Макферсону в последний мартини чуток хлоралгидрата. Из ресторана господин окружной прокурор вышел пошатываясь, протащился на своем «кадиллаке» милю или две, на пересечении Уилшира и Алворадо свернул к тротуару и вырубился. Брюнинг с наживкой – Марвелл в платье для коктейля – ехал за ним. Он сел за руль Макферсонова «кадди», привез Билла – любителя шоколадок – и девчонку на условленное место… а чем это кончилось, вы уже знаете.

Эллису Лоу так ничего и не сказали – до сих пор думает, что ему просто повезло. Дот отослала Марвелл в Тихуану, все расходы оплатили из бюджета женской исправительной системы. Макферсон потерял жену, работу, и пусть спасибо скажет, что не отправился в казенный дом за совращение малолетней – Марвелл-то так и не нашли.

Джек не хотел ввязываться в эту историю. Но Дот Ротштейн была в больнице в октябре сорок седьмого – если она знает, вполне возможно, знает и Дадли. А если знает Дадли, Джек сделает для него все, что угодно. Лишь бы сохранить эту тайну от мира – и от Карен.

Вот уже год он был для нее героем – порой даже сам начинал верить собственным выдумкам. Перестал посылать деньги ребятишкам Скоггинсов, закрыв счет на сорока тысячах, – роман с Карен требовал денег, а каждая ночь с ней уводила его все дальше от «Малибу Рандеву». Джоан Морроу – Лоу все старалась его куснуть при каждом удобном случае, Уэлтон и мамаша смирились, а Карен любила Джека так, что порой ему не по себе становилось. И еще – он страшно тосковал по Отделу наркотиков. Всякий раз, когда подворачивалось дело с наркотиками, он хватался за него, словно это было последнее дело в его жизни. И Сид Хадженс совсем потерял к нему интерес – неудивительно, ведь бывший герой-коп ушел в тень, и теперь с него материала не стрясешь. Но после истории с Макферсоном Джек начал подозревать, что это и к лучшему.

Джек играл в героя, а Карен – в богатую наследницу, выпускницу престижной школы с домом на побережье, за. Который заплатил папа. Долго это не продлится: ему тридцать восемь, ей двадцать три, рано или поздно она об этом задумается. Она уже намекала на свадьбу, Джек переводил разговор на другое – заполучив в свояки Эллиса Доу, он до самой смерти не избавится от своих казначейских обязанностей. Карен стала для Джека идеальной слушательницей, воплощением той самой публики, о которой ей всегда мечтал. Он инстинктивно чувствовал, что из его работы она способна понять и принять, а что лучше оставить при себе. Ее любовь так отточила его мастерство, что теперь ему даже лгать не приходилось – достаточно было лишь кое о чем умалчивать.

Пробка на шоссе. Джек свернул к северу, на Дохини, затем к западу – на Шарлвиль. Дом 9849 – двухэтажное тюдорианское здание в квартале от Уилшира. Джек припарковался, осмотрел почтовые ящики.

Всего шесть. Один принадлежит Лоретте Дауни: из прочих – три семейные пары, один мужчина, одна женщина. Джек переписал все имена, дошел пешком до Уилшира, нашел телефон. Звонки в архив и в дорожную полицию. Ни у одного из жильцов – ни предыдущих судимостей, ни уголовного прошлого. Только Кристина Бергерон, одинокая дама, четыре раза привлекалась за неосторожную езду. Права не отбирались. Задав клерку несколько вопросов, Джек получил еще кое-какую информацию: Кристине тридцать семь лет, род занятий – актриса/официантка, по данным на июль пятьдесят второго трудится в драйв-ин «У Стэна» в Голливуде.

Официантки обычно в Беверли-Хиллз не живут. Может, Кристина Бергерон подрабатывает на стороне? Джек вернулся к дому 9849, постучал в дверь с табличкой «Управляющий».

Открыла старуха.

– Да, молодой человек?

Джек сверкнул жетоном.

– Полиция Лос-Анджелеса, мэм. Я по поводу тех журналов, что вы обнаружили.

Старуха щурит водянистые глаза за толстыми стеклами очков.

– Хорошо, что мой покойный муж, мистер Гарольд Дауни, не дожил до такого позора. В нашем доме… Он бы такой мерзости не потерпел.

– Мэм, вы сами нашли эти журналы?

– Нет, молодой человек, нашла их моя горничная. Она их разорвала и выбросила в мусорное ведро, а там уже их нашла я. Позвонила в полицию Беверли-Хиллз, а потом хорошенько расспросила Юлу.

– И где Юла их обнаружила?

– Ну… гм… не знаю, стоит ли мне…

Пора сменить тему.

– Расскажите о Кристине Бергерон.

Старуха негодующе фыркает.

– Ох уж эта Бергерон! И сынок ее – не знаю, кто из них хуже!

– Неприятная жиличка?

– И не говорите! Беспрерывно водит к себе мужчин! Раскатывает по дому на роликах – все полы исцарапала! Всюду разгуливает в этой коротенькой официантской юбочке – срам смотреть! А по сыну ее просто тюрьма плачет! Он, по-моему, и в школу-то никогда не ходил! Семнадцать лет парню, ни учиться, ни работать не желает, только шляется невесть где и компанию водит невесть с кем!

Джек вытаскивает из кармана снимок Бобби Инджа, старуха смотрит поверх очков.

– Точно, один из дружков Дэрила. Раз десять здесь появлялся, не меньше. А кто он такой?

– Скажите, мэм, Юла нашла журналы в квартире Берлеронов?

– Ну…

– Мэм, Кристина Бергерон или ее сын сейчас дома?

– Нет. Несколько часов назад ушли, я слышала. Зрение меня подводит, приходится полагаться на слух.

– Мэм, если вы проводите меня в их квартиру и я обнаружу там другие такие же журналы, вас будет ждать вознаграждение.

– Но…

– Ведь у вас есть ключи, мэм?

– Разумеется, есть, я ведь управляющая. Ну если вы пообещаете ничего там не трогать… и если с моего вознаграждения не возьмут налог…

Джек сует фотографию в карман.

– Как скажете, мэм.

Старуха тащится на второй этаж, Джек за ней. Она отпирает третью дверь направо.

– Пять минут, молодой человек. И пожалуйста, ничего не трогайте. Этот дом принадлежит моему зятю, и неприятности мне ни к чему.

Джек входит. Аккуратная жилая комнатка. Пол и в самом деле исцарапан – роликами, должно быть. Мебель недурна, но старая, потрепанная, видно, что о ней не заботятся. Голые стены. Телевизора нет. На столе в углу две фотографии.

Джек подошел ближе, взял снимки. Старуха Дауни смотрит ему через плечо. В одинаковых серебристых рамках – хорошенькая женщина и симпатичный парнишка.

У женщины светлые волосы, стрижка «паж», заученный дешевый блеск в глазах. Парень очень на нее похож: смазливый блондинчик с большими глупыми гляделками.

– Это Кристина и ее сын?

– Они самые. Красивая парочка, верно? Да, этого у них не отнять. Молодой человек, а сколько мне причитается?

Не обращая на нее внимания, Джек входит в спальню. Быстро просматривает полки, ящики гардероба, смотрит под матрасом. Ни наркоты, ни порнухи. Вообще ничего интересного, если не считать кружевного женского белья.

– Молодой человек, пять минут прошло. И дайте, пожалуйста, расписку в том, что выплатите мне вознаграждение…

Джек с улыбкой обернулся к ней.

– По почте пришлю. И дайте мне еще минуту – надо просмотреть их телефонную книжку.

– Нет, нет! Уходите немедленно! Они могут в любой момент вернуться!

– Еще минуту, мэм…

– Ни секунды! Немедленно!

Уже в спину ему старая карга замечает:

– Вы очень похожи на того полицейского из сериала, что по телевизору показывают.

Джек оборачивается:

– Всему, что умеет этот парень, научил его я.

* * *

Подведем промежуточные итоги.

Бобби Индж выдает торговцев порнухой, соглашается свидетельствовать. Вешаем аморалку на него и Дэрила Бергерона, правда, парень – несовершеннолетний. Зато за Бобби – целый список обвинений в гомосексуальной проституции. Признания, аресты подозреваемых, канцелярская рутина для Милларда – и вот пожалуйста: Джек Победитель раскапывает большую вонючую кучу дерьма и возвращается в Отдел наркотиков героем.

По дороге в Голливуд Джек делает крюк, заезжает в драйв-ин «У Стэна». Здесь, ловко жонглируя подносами, раскатывает на роликах Кристина Бергерон: смазливая мордашка, постреливает глазками. Станет такая позировать с членом во рту? Пожалуй, станет.

Джек припарковался, чтобы перелистать папку Бобби Инджа. Два ордера на арест: неоплата штрафного талона неявка в суд. Последний известный адрес: 1824, Норт-Кэмел в Западном Голливуде – в самом сердце Лавандового Ущелья. Три бара для голубых: «Берлога Лео», «Рыцарь в доспехах» и «Игровой зал Би-Джея» – все на бульваре Санта-Моника, совсем неподалеку. Джек приготовил наручники и поехал на Норт-Хэмел.

Бунгало на задворках Стрип. Дворик выложен дерном, на одном из почтовых ящиков надпись: «Индж – номер шесть». Джек находит нужную дверь, стучит – нет ответа.

Зовет фальцетом: «Бобби, солнышко!» – нет, не клюет. Дверь заперта, шторы спущены – похоже, и вправду никого. Джек возвращается в машину и поворачивает на юг.

Путешествие по пидор-барам: все они расположены на территории в два квартала. «Берлога Лео» закрыта до четырех утра. «Рыцарь в доспехах» пуст, бармен ворчит: «Какой еще там Бобби?» – и смотрит так, словно и вправду не знает. Джек отправляется в «Игровой зал Би-Джея».

Внутри стены, потолок, кабинки, даже крошечная сцена для музыкантов – все в искусственной коже. У стойки кучкуются педики. Бармен копа вычисляет сразу. Джек подходит и выкладывает на стойку фотографии.

– Вот этот, – бармен тычет пальцем в фотку, – Бобби, не знаю фамилии. Частенько сюда наведывается.

– Как часто?

– Ну, два-три раза в неделю точно.

– Днем или вечером?

– По-разному.

– Когда был здесь последний раз?

– Вчера. Да, вчера, как раз в это время. А вы…

– Я сяду в кабинку и его подожду. Если он появится, обо мне ни слова. Все понял?

– Да пожалуйста… Только, слушайте, вы и так мне всю клиентуру распугали…

– Убытки тебе из налогов вычтут.

Бармен хихикает. Джек садится в кабинке у сцены. Хорошая позиция: видна и парадная дверь, и задняя, а сам он спрятан в полумраке. Ждет, наблюдает ритуалы ухаживания у гомиков: обмениваются взглядами, перекидываются парой слов и скрываются за дверью. Над стойкой – зеркало: гомосеки оглядывают друг друга, встречаются взглядами, строят друг другу глазки, обмирают. Два часа, полпачки сигарет – а Бобби Инджа так и нет.

У Джека уже в животе урчит и в горле пересохло. Бутылки за стойкой нагло ему подмигивают. Подохнешь от скуки. Ладно, посидит до четырех – и в «Берлогу Лео».

В 3:53 появляется Бобби Индж.

Залезает на табурет, бармен наливает ему выпить. Джек встает.

Бармен перепуган: руки дрожат, глаза бегают. Бобби резко оборачивается.

– Полиция, – говорит Джек. – Руки за голову. Индж выплескивает стакан ему в лицо.

Вкус скотча на языке; скотч жжет глаза, туманит зрение. Джек отчаянно моргает, спотыкается, грохается на пол. Поднимается, кашляя и протирая глаза, оглядывается кругом – Бобби Инджа и след простыл.

Джек выбегает на улицу. Бобби не видно – зато видно, как отчаливает от бара седан. А машина Джека отсюда р. двух кварталах.

Черт бы побрал этот скотч – под веками, в горле, в носоглотке!

Перебежав через улицу, Джек находит бензоколонку, видается прямиком в сортир. Срывает с себя благоухающий выпивкой пиджак, бросает в мусорное ведро. Смывает виски с лица, трет мылом пятна на рубашке. Хочет проблеваться, чтобы избавиться от мерзкого вкуса, – не идет. В раковине плещется мыльная вода: Джек зачерпывает ее горстями, глотает, и его наконец-то выворачивает наизнанку.

Наконец прекращается дрожь в ногах, успокаивается бешено колотящееся сердце. Джек снимает кобуру, оборачивает ее бумажным полотенцем, возвращается к машине. Увидев по дороге телефон-автомат, инстинктивно останавливается и набирает знакомый номер.

– Сид Хадженс слушает. «Строго секретно», конфиденциально, без протокола…

– Сид, это Винсеннс.

– Джеки, как делишки? Вернулся в наркоотдел?

– Нет, нарыл кое-что интересное у себя в Отделе нравов.

– Насколько интересное? Знаменитости фигурируют?

– Насколько это интересно само по себе, пока не знаю, но не сомневаюсь, что у тебя в руках заиграет всеми красками.

– А что ты так тяжело дышишь, Джеки? Бегом бежал? Джек кашляет, выдувая мыльные пузыри.

– Сид, я сейчас расследую дело о порнографии. Непристойные фотоснимки. Причем ребята на снимках очень прилично выглядят и наряжены в дорогие театральные костюмы. Первоклассная, профессиональная работа. Я подумал, может быть, ты что-нибудь об этом знаешь?

– Первый раз слышу, Джеки.

Слишком быстро. Ни на секунду не задумавшись.

– А как насчет парня-проститутки по имени Бобби Индж? Или женщины по имени Кристина Бергерон? Работает официанткой, возможно, подрабатывает проституцией.

– Никогда о них не слышал.

– Черт! Ну, а каких-нибудь независимых порнодилеров ты знаешь, Сид? Что…

– Послушай, Джек, я знаю одно: о таких делах лучше вслух не болтать. Но я о них и не знаю. У всех нас есть свои секреты, Джек. Кстати, ты не исключение. Поговорим позже, Джек. Позвони мне из участка.

Щелчок – Сид вешает трубку.

У ВСЕХ НАС ЕСТЬ СВОИ СЕКРЕТЫ, ДЖЕК. КСТАТИ, ТЫ НЕ ИСКЛЮЧЕНИЕ.

Сид как-то странно с ним разговаривал. Непохоже на себя. И что означают его последние слова? Угроза? Предупреждение?

ЧТО, ЧЕРТ ПОБЕРИ, ЕМУ ИЗВЕСТНО?

Открыв все окна, чтобы выветрить запах мыла, трясущийся Джек подъезжает к драйв-ин «У Стэна». Кристины Фергерон не видать. Назад на Шарлвиль, в дом 9849. Тук-тук У дверей – нет ответа. Между дверью и косяком – широкая щель. Джек наваливается плечом – дверь поддана полу в гостиной разбросана одежда. Исчезли фотографии.

Крадется к дверям спальни. Черт, нехорошо – револьвер остался в машине.

Пустые полки и ящики, голая кровать. Теперь в ванную.

На полу – растоптанный тюбик зубной пасты и рассыпанные гигиенические тампоны. Стеклянная полочка разбита, осколки в раковине.

В общем, собирались второпях.

Джек гонит машину обратно в Западный Голливуд. Дверь квартиры Бобби поддается легче. Джек входит с револьвером наготове.

И здесь никого.

В отличие от Бергеронов, Бобби оказался аккуратистом. Чистенькая гостиная, безупречная ванная, распахнутый гардероб зияет пустыми полками. В холодильнике – банка сардин. Мусорное ведро на кухне пусто, в нем – свежий бумажный пакет.

Джек перетряхивает квартиру вверх дном: гостиную, спальню, ванную, кухню; переворачивает полки, перетряхивает ковры, распатронивает туалет. Внезапно его осеняет: переполненные мусорные баки по обеим сторонам улицы…

Последняя надежда.

С его столкновения с Инджем прошло не меньше часа. А пожалуй, и больше. Едва ли этот урод поскакал прямиком домой. Небось возвращался кружным путем, переулками, путая след. Соображал, за что же его чуть не взяли. За то, что не явился по вызову, – или раскопали насчет порнушки? Так или иначе, нельзя, чтобы его застукали с порнографией. И в машине ее возить нельзя – слишком велик риск обыска. А мусорный бак перед домом – самое подходящее для нее место.

Что ж, Джеку не впервой рыться в отходах. Не зря его Мусорщиком прозвали. Может, повезет.

Джек выходит на тротуар – и к бакам. Какие-то ребятишки показывают на него пальцами, хихикают. Джек считает баки: один, два, три, четыре, пять и еще два за углом. На последнем нет крышки, и из мусора торчит, трепеща на ветру, край черного глянцевого листа.

Джек рванул туда.

Три журнала, целых три гребаных журнала – на самом верху! Джек хватает их, мчится в машину – ребятишки разрисовали ветровое стекло, – торопливо листает. Все те же голливудские пейзажи на заднем плане, Бобби Индж с парнями и девушками, неизвестные красотули – все лица Джек видит в первый раз.

Чем дальше, тем разнузданней становятся снимки: к середине третьего журнала начинаются настоящие оргии, игра в «ромашку», десятки натурщиков на ковре. Дальше – хуже: расчлененные тела, потоки крови из отрубленных рук и ног. Джек всматривается, морщась, и замечает, что кровь подрисована красными чернилами, а сами снимки явно подретушированы – судя по всему, увечья фальшивые. Достаточно взглянуть, какими изящными алыми завитушками ложится на пол чернильная кровь.

Шокирующие сцены заставляют Джека на мгновение забыть о своей цели: опомнившись, он принимается снова просматривать журнал, разыскивая среди бледного человеческого мяса и чернильной крови знакомые лица. И находит их на последней странице: Кристина Бергерон и ее сын трахаются, стоя на роликах на исцарапанном дощатом полу.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Фотография в почтовом ящике: сержант Эд Эксли, дрожащий и жалкий, стирает кровь с разбитых губ. Подписи обороте нет – и не нужно, и без того все ясно. Негатив остался у Стенсленда и Уайта – страховка на случай, если Эд вздумает их заложить.

Эд один в дежурке, на часах – шесть утра. Чешется на подбородке. Урчит в желудке – из-за расшатанных зубов он не может есть. Тридцать с чем-то часов прошло, но все еще трясутся руки.

Счастливые случаи легко даются… но за них приходится платить.

Отцу он не сказал ни слова – не хотел рисковать. Если история дойдет до ушей Паркера или ОВР, Бад Уайт начтен мстить по-крупному – парой зуботычин дело не обойдется. А с Бадом сейчас связываться не стоит: ему покровительствует Дадли Смит, перевел его к себе в Одтел по расследованию убийств и, судя по всему, хочет сделать из него свою правую руку. Вот Стенсленд куда более уязвим: освобожден условно, работает на Эйба Тайтелбаума, бывшего дружка Микки Коэна. К тому же горький пьяница. И рано или поздно ему придется вернуться в тюрьму.

Что ж, поможем ему.

Эд нанял двоих парней из службы шерифа. Деньги – из доверительного фонда матери. Эти двое глаз с Дика Стенсленда не спускают: пусть попробует нарушить хоть малейшее правило условно-досрочников…

Он свое получит.

Эд шуршит бумагами. Внутри все сжимается от голода, кобура жалко болтается на обвисшем ремне. Вдруг из динамика гремит голос:

– Внимание всем постам! Кафе «Ночная сова», один-восемь-два-четыре по Чероки! Массовое убийство! Код три!

Эд вскакивает, оттолкнув стул. Он единственный из детективов на посту – значит, это его шанс.

* * *

На углу Голливуд и Чероки сгрудились патрульные автомобили, со всех сторон перегородив дорогу к месту преступления. Группки копов в форме. Штатских нет – похоже, он и вправду успел первым.

Эд выключает сирену, выходит из машины. К нему сразу подбегает патрульный.

– Перебили кучу народу. Кажется, есть несколько женщин. Это я их нашел. Подъехал выпить чашку кофе – и вижу на дверях вывеску «Закрыто из-за болезни». Какого черта, думаю, «Ночная сова» никогда не закрывается! Внутри темно. Что-то подозрительно, думаю я. Захожу… Слушай, Эксли, вообще-то участок не твой, так что…

Эксли молча отодвигает его и толкает дверь. На ней и вправду болтается табличка: «Зокрыто по болезни». Эд входит, оглядывается крутом, мысленно фиксируя все детали.

Длинный прямоугольный зал. Направо – столики, по четыре стула вокруг каждого. Стены оклеены веселенькими обоями: подмигивающие совы на дорожных знаках. На полу – клетчатый линолеум. Слева – стойка и дюжина табуретов. За стойкой проход для бармена, дальше кухня: по стенам блестящие сковородки, столик на колесах для грязной посуды. Слева от стойки – касса.

Открыта, пуста. На коврике на полу – россыпь мелкой монеты.

Три столика в беспорядке: скатерти сбились, посуда перевернута и побита, еда раскидана. Осколки на полу. Один стул кверху ножками и рядом – туфля-лодочка. Грязные следы на полу – в кухню кого-то тащили.

Эд входит. Недожаренная еда, битая посуда, сковородки разбросаны по полу. Под разделочным столом сейф, вмурованный в стену, распахнут, пуст, на полу россыпь монет. Здесь следов становится больше, они путаются и пересекаются. Жирные четкие полосы от каблуков тянутся к прикрытой двери в холодную подсобку.

Провод выдернут из сети, и в подсобку не поступает холодный воздух. Эд рывком распахивает дверь.

Тела здесь – кучей, в лужах крови. На стенах брызги крови и мозгов, черные следы пороха. В сточном желобе – кровавое озеро в полметра глубиной. Десятки стреляных гильз плавают в крови.

«За последние две недели поступило несколько сообщений о молодых неграх, стреляющих в воздух из дробовиков в Гриффит-парке. Личности не установлены, ездят пурпурном „меркури" 48 – 50 года выпуска…»

К горлу подступает едкая рвота. Эд судорожно сглатывает, пытается подсчитать тела.

Лиц не различить. Кажется, пятеро. Пять человек отдали жизнь за кассу и сейф с несколькими сотнями баксов, плюс собственные кошельки…

– Господи ты боже мой!!

Еще один патрульный. Новичок. Бледный, аж с прозеленью. Эд спрашивает:

– Сколько людей снаружи?

– Не… не знаю. Целая толпа…

– Проблеваться еще успеешь. Собери всех, и начинайте класть тела в мешки. Мне нужно знать, какие машины здесь останавливались в эту ночь.

– Сэр, вас хочет видеть человек из Детективного бюро. Эд выходит на улицу. Занимается рассвет, и утреннее солнце освещает толпу зрителей. Патрульные оттесняют репортеров, в задних рядах толкаются зеваки. Гудят сирены, ревут, прорываясь сквозь толпу, мотоциклы, расчищая подъезды для труповозок. Эд оглядывается: не появился ли кто-нибудь из высших чинов. К нему бросаются журналисты, на ходу выкрикивая вопросы.

Его сталкивают с тротуара, прижимают к патрульной машине. Щелк-щелк-щелк – вспышки. Эд поворачивается так, чтобы не были видны синяки. Сильная рука Дадли Смита сжимает его плечо:

– Поезжай домой, сынок. Теперь этим займусь я.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Первый в истории общий сбор Бюро. Кабинет шефа набит под завязку: здесь собрались все детективы Лос-Анджелеса.

У микрофона – Тад Грин и Дадли Смит. Детективы смотрят на них, переминаясь с ноги на ногу. Бад оглядывается поисках Эда Эксли – как там его синяки? Но не видать. Хотя, по слухам, в «Ночной сове» он оказался первым.

Дадли Смит разворачивает микрофон к себе.

– Ребятишки, все вы знаете, зачем мы собрали вас здесь. Журналисты уже окрестили происшедшее «бойней в ”Ночной сове"». «Бойня» – пожалуй, сильно сказано, но очевидно, что совершено чудовищное преступление, которое мы должны раскрыть как можно скорее. Этого требуют публика, этого требует пресса. И мы это сделаем – улики у нас есть.

В подсобке кафе найдены шесть трупов – трое мужчин и три женщины. Владелец «Ночной совы» сообщил, трое из убитых, по всей видимости, Пэтти Чезимард и Донна Де Лука, белые женщины, официантка и кассир из ночной смены, и Гилберт Эскобар, мужчина, мексиканец, повар и посудомойщик. Три другие жертвы – женщина и двое мужчин, – по-видимому, посетители. Касса и сейф пусты, карманы и сумочки жертв обчищены: это указывает на ограбление как на самый очевидный мотив. Криминалисты пока не обнаружили ничего, кроме следов пальцев в резиновых перчатках на кассе и на двери подсобки. Точного времени смерти жертв у нас тоже пока нет, но малое число посетителей указывает на глубокую ночь, предположительно около трех часов. На полу подсобки найдены в общей сложности сорок пять гильз от «ремингтона» двенадцатого калибра. Таким образом, можно предположить, что нападавших было трое, у каждого – пятизарядный дробовик, все трое перезаряжали свои пушки дважды. Нет нужды говорить вам, ребята, что но меньшей мере тридцать пять выстрелов были сделаны уже по трупам. Мы имеем дело со зверьми – бешеными, безжалостными зверьми.

Бад снова оглядывается. Эксли по-прежнему нет. Детективы строчат в блокнотах. В углу у стены, без блокнота – Джек Винсеннс. Смита у микрофона сменяет Тад Грин.

– Следов крови, ведущих на улицу, нет. Следы подошв также отсутствуют, а мы на это очень надеялись. Рэй Линкер из отдела криминалистики говорит, что первые результаты сможет предоставить не раньше чем через сорок восемь часов. По словам коронера [24], опознание жертв чрезвычайно затруднено из-за состояния тел. Однако один горячий след у нас уже есть.

За последние две недели Голливудский участок получил четыре сообщения об однотипных нарушениях общественного порядка. Слушайте внимательно, джентльмены: четыре раза за последние пятнадцать дней трое молодых негров ездили на автомобиле по Гриффит-парку и стреляли в воздух из дробовиков. Хулиганы не опознаны, но мы имеем четкое описание машины: «меркури» 1948 – 1950 года выпуска, цвет пурпурный. А час назад один из людей лейтенанта Смита нашел свидетеля: продавец газет показал, что сегодня ночью около трех часов видел на стоянке возле «Ночной совы» пурпурный «меркури» 48-50 года.

Комната гудит, и Тад поднимает руку, призывая к молчанию. Он еще не закончил.

– Слушайте дальше, джентльмены. В списках угнанных машин пурпурные «меркури» 48 – 50 года не значатся, следовательно, мы, по всей видимости, имеем дело с законно приобретенным автомобилем. Мы подняли регистрацию автомобилей по всему штату. Пурпурный «меркури» 48– 50 года – модель, среди негров особенно популярная. В штате Калифорния обнаружено более тысячи шестисот таких машин, зарегистрированных на негров, и лишь несколько десятков – на белых. В частности, в Лос-Анджелесе пурпурных «меркури», находящихся во владении негров, сто пятьдесят шесть. И вас здесь немногим больше ста. Мы составили список: фамилии, место работы, домашние адреса. Сейчас просматриваем наши досье на предмет прошлых привлечений к суду. Я хочу, чтобы вы (разделились на пятьдесят две команды, по двое в каждой, и пусть каждая команда возьмет на себя троих. В участке Голливуд установлена горячая телефонная линия: если понадобится информация о прошлых адресах, известных сообщниках или о чем-то еще звоните туда. Найдете подозреваемых – везите прямо сюда. Комнаты для допросов и следователя мы подготовим заранее. Задания распределите с лейтенантом Смитом, а перед этим шеф Паркер скажет вам пару слов. Вопросы есть?

– Сэр, кто будет вести допрос? – кричит кто-то из Дальнего ула.

– Сержант Эд Эксли, участок Голливуд, – отвечает Грин.

Шум и недовольные возгласы в толпе. К микрофону подходит Паркер.

– Довольно, джентльмены. Идите и возьмите тех, кто это сделал. Если понадобится, применяйте силу.

Бад улыбается. Он понимает, что это значит: если пристукнешь подонков при задержании, шеф на тебя в обиде не будет.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Список Джека:

Джордж (без среднего инициала) Йелбертон, мужчина, щегр, 9781, Саут-Бич; Леонард Тимоти Бидвелл, мужчина, негр, 10062, Саут-Дюкен; Дейл Уильям Питч-форд, мужчина, негр, 8211, Саут-Нормандия.

Временный напарник Джека: сержант Кэл Дентон, округ Банко, бывший надзиратель в тюрьме штата Техас.

На машине Дентона они едут в Черный город. По радио джаза перемежаются репортажами о «Ночной сове», бормотание Дентона: этот Леонард Бидвелл выступал во втором полусреднем весе. Дентон видел его бой с Малышом Гейвиланом – силен мужик! Джек молчит, мрачно размышляя об упущенном шансе попасть домой, в Отдел наркотиков. Бобби Индж и Кристина Бергерон смылись. По горячим следам он еще мог бы их найти, если бы каким-то долбаным психам не вздумалось нежданно-негаданно пристрелить шесть человек ради нескольких сотен долларов… Во рту у него еще стоит вкус виски, а в ушах звучат слова Сида Хадженса: «У всех у нас свои секреты, Джеки».

Для начала отправляются по информаторам. И у него, и У Дентона в Черном Лос-Анджелесе есть свои люди. Лотки и бильярдные, парикмахерские, церкви – информаторам дают на лапу, на них надавливают, с ними беседуют. Четыре часа – никакого результата: да, говорят, какие-то парни на пурпурном «меркури» где-то дебоширили – смутные, перевранные, ничего не дающие слухи. Приходится вернуться к именам в списке.

9781, Саут-Бич – лачуга с крышей из толя, пурпурный «меркури» стоит на лужайке перед домом. Стоит без колес, ржавый мост тонет в траве. Дентон останавливает машину:

– Смотри-ка! Может, это уловка? Сделали дело в «Ночной сове», а потом сняли с тачки колеса, чтобы их никто не заподозрил.

Джек качает головой.

– Видишь, тормозные накладки оплела трава? На этой развалюхе уже года два никто не ездил.

– Точно?

– Точно.

– Ты уверен?

– Уверен.

Саут-Дюкен – еще одна лачуга с толевой крышей. У дома стоит пурпурный «меркури» – мечта негритоса, блестящие продольные выпуклости продолжают крылья, модные брызговики, на капоте – декоративная табличка с надписью: «ПУРПУРНЫЕ ЯЗЫЧНИКИ».

– А это твой боксер, – говорит Джек.

Дентон улыбается. Джек поднимается на крыльцо, звонит в дверь. Изнутри взрывается лаем собака – настоящий монстр, судя по голосу. Дентон держится позади, цепким глазом оглядывает двор и подходы к дому.

Дверь открывает мускулистый негр, за ошейник держит здоровенного мастифа. Собака рычит.

– Полиция? – удивляется хозяин. – Это что, из-за того, что я алименты не заплатил?

– Вы Леонард Тимоти Бидвелл?

– Ну да.

– И машина во дворе ваша?

– Ну да, моя. Так вы что, на банк подрабатываете? Хотите изъять машину за неуплату? Так я свою ласточку оплатил полностью – прямо из кармана, после боя с Джонни Секстоном.

– Убери собаку и закрой дверь, – говорит Джек, – лотом выходи сюда и повернись спиной, руки на стену.

Бидвелл все выполняет без единого слова – разве что очень медленно. Джек ощупывает его карманы – ничего. Подходит Дентон.

– Бой, дробовики двенадцатого калибра любишь?

– Чего? – выкатывает глаза Бидвелл.

– Где ты был сегодня около трех часов ночи? – бросает свою реплику Джек.

– Дома, в кровати.

– Один? Если с подружкой, значит, тебе очень повезло. Не тяни, Бидвелл, выкладывай, пока мой друг не разозлился.

– На этой неделе я забрал к себе детишек. Ночью они были здесь.

– А сейчас?

– И сейчас здесь. Спят уже.

Дентон упирает Бидвеллу в ребра ствол.

– Бой, ты знаешь, что случилось прошлой ночью? Кроме шуток, произошла чертовски неприятная история. И очень возможно, что ты в ней замешан. Так как насчет дробовика?

– Да нет у меня дробовика, на хрена он мне нужен?!

Дентон сильнее нажимает стволом.

– А вот материться не надо, парень. Говори быстро, пока мы не выволокли сюда твоих спиногрызов, кому ты прошлой ночью одалживал машину?

– Никому! Щас, буду я кому-то давать свою тачку!

– А кому одолжил дробовик двенадцатого калибра? Выкладывай, бой, не тяни.

– Да нет у меня никакого дробовика!

– Кто такие «Пурпурные язычники»? – перехватывает инициативу Джек. – Ребята, которым нравятся пурпурные автомобили?

– Да просто клуб наш так называется. У меня пурпурный «меркури», еще у нескольких чуваков тоже – ну, мы и устроили клуб. Да в чем дело, скажете или нет!

Джек разворачивает список из автотранспортного управления – все черные владельцы пурпурных «меркури».

– Леонард, ты сегодня утром газеты читал?

– Нет. Да что…

– Тихо. Телевизор смотрел? Радио слушал?

– Да нет у меня ни радио, ни телевизора! Что за…

– Тихо. Леонард, мы ищем троих цветных парней, которые разъезжают на машине, очень похожей на твою. На пурпурном «мерке» сорок восьмого, сорок девятого или пятидесятого года. Любят стрелять из дробовиков. Я знаю, ты не тот, кто нам нужен. Я видел твой бой с Гейвиланом – ты классный боксер. А мы ищем троих подонков. Подонков, которые ездят на машине, похожей на твою. И могут быть членами этого вашего клуба.

– А с какой радости я стану вам помогать? – пожимает плечами Бидвелл.

– Если не станешь, мой партнер очень рассердится. Ты этого хочешь?

– Я стукачом в жизнь не бывал – и не буду!

– Да не станешь ты стукачом. Тебе даже ничего говорить не придется. Просто посмотри список и покажи пальцем. Давай, прочти список.

Бидвелл трясет головой.

– Ладно, мужики, я вам и так скажу. Правильных людей не стал бы закладывать – но эти трое и вправду подонки. Рэй Коутс, Сахарный Рэй. Водит «меркури» сорок девятого года – классная тачка! И двое его дружков, Лерой и Тайрон. Сахарок Рэй тащится от стрельбы. Говорят, он любит стрелять по собакам. Кайф от этого ловит. Хотел вступить в наш клуб, но мы его завернули – нам такие отморозки ни к чему.

Джек просматривает список: так и есть! Коутс, Рэймонд (среднего инициала нет), 9611, Южный Централ, номер 114. Дентон разворачивает свою копию.

– Две минуты отсюда. Пошли, живо!

– Возьмем их за задницу! – отвечает Джек. И чувствует себя Победителем с Большой Буквы.

* * *

Мотель «Тевир» – заведеньице на втором этаже над прачечной. Дентон медленно въезжает на парковку. Джек «окидывает взглядом лестницу, широко открытую дверь, 'ведущую к номерам.

Наверх. Короткий коридор, хлипкие двери. Джек достает револьвер. В руках у Дентона табельное оружие и пистолет тридцать восьмого калибра, который он извлек из кобуры на лодыжке. Вот и номер 114. Оба подаются назад – и в следующий миг одновременно бьют ногами в дверь. Дверь слетает с петель, с кровати вскакивает Цветной парнишка.

Цветной поднимает руки вверх. Дентон, ухмыляясь, берет его на мушку. Джек отодвигает напарника, два выстрела бьют в потолок. Джек одним прыжком оказывается в комнате. Парень пытается бежать, но Джек бьет его рукояткой револьвера по голове. Ниггер больше не дергается. Дентон заводит ему руки за спину и защелкивает наручники. Джек надевает кастет и, поигрывая им, подступает к парню.

– Лерой, Тайрон. Где они?

Крошатся зубы, окровавленный рот складывает цифры «Один-два-один». Дентон хватает его за волосы.

– Только смотри, не убей его ненароком, – говорил Джек.

Дентон плюет парню в лицо. За стеной уже слышатся крики. Джек выбегает в коридор, сворачивает за угол – останавливается у двери под номером 121.

Дверь закрыта. Шум вокруг стоит уже такой, что понять, есть ли кто-то в сто двадцать первом, невозможно. Джек бьет в дверь ногой: щепки летят во все стороны, дверь, скрипнув, открывается. В номере – двое цветных: один спит на раскладушке, другой храпит на матрасе.

Джек входит. Где-то близко завывают сирены. Парень на матрасе шевелится, и Джек утихомиривает его ударом дубинки, потом бьет второго, пока тот не очухался. Сирены за окном, взвыв, стихают. Джек оглядывается кругом, видит на тумбочке коробку с патронами.

Патроны для «ремингтона» двенадцатого калибра. Коробка на пятьдесят ячеек – и большая часть из них пуста.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Эд листает рапорт Джека Винсеннса. Тад Грин наблюдает за ним, не обращая внимания на надрывающийся за спиной телефон.

Коротко, четко, ясно – писать рапорты Мусорщик умеет.

Трое задержанных: Рэймонд (Сахарный Рэй) Коутс, Лерой Фонтейн, Тайрон Джонс. Все трое – негры. Оказали сопротивление при аресте, получены легкие телесные повреждения, оказана первая медицинская помощь. Взяты по наводке еще одного негра: он описал Коутса как психопата, помешанного на оружии и обожающего стрелять в собак. Коутс значится в списке владельцев «меркури»: информатор сообщил, что он вместе с двумя дружками, Лероем и Тайроном, проживает в мотеле «Тевир». Все трое взяты в одном белье. Задержанных сержант Винсеннс передал патрульным, которые услышав пальбу, незамедлительно прибыли к мотелю «Тевир». Обыскав номера задержанных в поисках улик, Винсеннс обнаружил коробку Для патронов «ремингтона» двенадцатого калибра – пятьдесят ячеек, сорока с чем-то патронов не хватает. Однако ни самих дробовиков, ни резиновых перчаток, ни пятен крови, ни больших сумм денег при подозреваемых не обнаружено. Из одежды в комнатах подозреваемых обнаружены грязные футболки, боксерские трусы и аккуратно сложенные вещи в фирменном целлофане химчистки. Винсеннс проверил мусоросжигатель на задах мотеля: там что-то горело. Администратор мотеля сообщил, что видел, как около семи часов утра Сахарок Коутс выбрасывал в мусоросжигатель груды одежды. Далее Винсеннс сообщал, что Фонтейн и Джонс, по всей видимости, находились под воздействием алкоголя или наркотиков – не проснулись ни от стрельбы, ни от шума при аресте Коутса. Автомобиль Коутса на стоянке не обнаружен: с опозданием прибывшие на место происшествия патрульные по приказу Винсеннса обыскали в поисках пурпурного «меркури» три соседних квартала, но машину так и не нашли. По радиосвязи разослана ориентировка с описанием. И в заключение: проведение парафинового геста невозможно, поскольку руки у всех троих буквально провоняли духами. Дочитав, Эд кладет рапорт на стол Грина.

– Удивительно, что он их сразу не пристукнул. Снова звонит телефон, но Грин не обращает на него внимания.

– Так больше шуму в газетах. Даром, что Винсеннс живет со свояченицей Эллиса Лоу. И за то, что черномазые вылили на себя по три литра духов, чтобы избежать парафинового теста, мы тоже должны благодарить Джека: он поведал об этой маленькой хитрости сценаристам «Жетона Чести». Эд, ты готов?

– Да, сэр, готов, – отвечает Эд. Внутри у него что-то сжимается.

– Шеф хотел, чтобы вместе с тобой работал Дадли Смит, но я его отговорил. Смит первоклассный полицейский, но у него предубеждение против цветных.

– Сэр, я знаю, как важно для нас это дело… Грин закуривает.

– Эд, мне нужно полное признание. Пятнадцать патронов из найденных в «Ночной сове» имеют характерную метку. Найдем оружие – у нас есть готовое дело. Мне нужно признание, нужно знать, где они спрятали дробовики и машину. И все это нужно знать до того, как мы предъявим им обвинение. Через семьдесят один час они предстанут перед судьей. Я хочу, чтобы к этому времени мы узнали все. Законными методами.

Для начала – подробности.

– Детишки уже привлекались к ответственности?

– Да, – отвечает Грин. – Все трое – угон автомашин из хулиганских побуждений и кражи со взломом. Коутс и Фонтейн – подглядывание в окна жилых домов. И они все уже далеко не детишки: Коутсу двадцать два, остальным по двадцать. За «Ночную сову» им светит газовая камера.

– Есть какая-то связь с происшествиями в Гриффит-парке? Сравнили гильзы? Что говорят свидетели?

– Образцы гильз – хорошая улика, если цветные не признаются. Только их еще надо найти. Смотритель парка, который подавал заявления, уже едет сюда, чтобы их опознать. Эд, Арни Реддин говорил мне, что ты мастерски ведешь допросы, но с таким делом ты еще никогда не сталкивался…

Эд встает.

– Я справлюсь.

– Если справишься, сынок, в один прекрасный день займешь мое место.

Эд улыбается, не обращая внимание на боль в челюсти.

– Что у тебя с лицом? – спрашивает Тад.

– Упал, когда преследовал магазинного вора. Сэр, с подозреваемыми уже кто-нибудь разговаривал?

– Кроме доктора – никто. Дадли хотел напустить на них Бада Уайта, но…

– Сэр, боюсь, что…

– Не перебивай. Я как раз хотел сказать, что совершенно с тобой согласен. Мне нужны добровольные признания, так что Бад отпадает. Ты сделаешь первый ход. Мы будем в соседней комнате – наблюдать за тобой через зеркальное стекло. Если тебе понадобится партнер, чтобы сыграть в «доброго и злого полицейского», – дотронься до галстука. Мы будем слушать и записывать на магнитофон. Все трое в разных комнатах, но, если захочешь, чтобы они друг друга слышали, ты знаешь, на какие кнопки нажимать.

– Я их расколю, – говорит Эд.

* * *

Сцена для его бенефиса – три комнаты для допросов при Отделе убийств. Крохотные комнатушки, оборудованные по всем правилам: окна наблюдения, замаскированные под зеркала, вмонтированные микрофоны, переключатели, чтобы подозреваемые в соседних камерах могли послушать, как их закладывают подельники. Два на два метра, приваренные к полу столы, привинченные к полу стулья. Номера 1, 2, 3: Сахарный Рэй Коутс, Лерой Фонтейн, Тайрон Джонс. На Стене коридора вывешены сведения о приводах в полицию: Эд читает внимательно, запоминает даты, места, известных сообщников. Глубокий вздох, чтобы унять страх перед выступлением – и вперед, в комнату № 1.

Сахарный Рэй Коутс в мешковатых джинсах пристегнут наручниками к стулу. Высокий, светлокожий – скорее мулат, чем негр. Губы разбиты, нос расквашен, один глаз заплыл.

– Похоже, нам обоим недавно досталось, – улыбается Эд.

Коутс мрачно косится на него одним глазом. Эд снимает с него наручники, выкладывает на стол сигареты и спички. Коутс растирает запястья.

– Тебя Сахарным Рэем прозвали в честь Рэя Робинсона [25]? – спрашивает Эд.

Молчание.

Эд садится напротив.

– Говорят, Рэй Робинсон может за секунду провести серию из четырех ударов. Но мне, честно говоря, не верится.

Коутс поднимает руки – видно, что они его не слушаются. Эд открывает пачку сигарет.

– Да, знаю, эти штуки нарушают кровообращение. Тебе двадцать два года, верно, Рэй?

– И что, если так? – хрипло отвечает Коутс. На горле у него синяки, следы пальцев.

– Смотрю, кто-то из офицеров слегка перекрыл тебе кислород?

Молчание.

– Сержант Винсеннс? – спрашивает Эд. – Любит одеваться по последней моде?

Молчание.

– Не он? Значит, Дентон? Жирдяй с техасским выговором, как у Спейда Кули по телеку?

У Коутса подергивается здоровый глаз.

– Что ж, сочувствую, – говорит Эд. – Этот Дентон настоящий зверюга. Видишь, какие у меня синяки? Это я с ним провел пару раундов.

Молчание. Выстрел в молоко.

– Ну и пошел он к черту, этот Дентон. Как считаешь. Сахарный Рэй, похожи мы с тобой на Робинсона и Ла Мотту после их последнего боя?

Опять мимо.

– Значит, тебе двадцать два?

– Ну и чего?

Эд пожимает плечами.

– Да ничего, просто размышляю вслух. Лерой и Тайрон – несовершеннолетние, высшая мера им не грозит. Знаешь, Рэй, надо было тебе провернуть это дельце года два назад. Получил бы пожизненное, отсидел пару лет в колонии, в Фолсом перешел бы уважаемым человеком. Жил бы в тюрьме как сыр в масле, «сестренку» бы себе завел…

«Сестренка» попадает в цель: Коутс торопливо зажигает сигарету, подносит к губам, кашляет. Губы у него дрожат.

– Я с мужиками не пилюсь!

– Знаю, сынок, – улыбается Эд.

– Какой я тебе сынок, ты, гнида, коп позорный! Сам ты «сестренка»!

Эд смеется.

– Ну конечно! Ты человек опытный: в колонии уже бывал и знаешь, как эти дела делаются. Я – добрый полицейский, болтаю с тобой о том о сем и пытаюсь тебя разговорить. Ты крутой парень, Рэй. Черт побери этого Тайрона – я ведь совсем было ему поверил! Должно быть, Дентон мне все мозги отбил. Как я мог на такое купиться?

– Чего это? На что купиться?

– Да ни на что, Рэй. Давай сменим тему. Что ты сделал со стволами?

Коутс потирает шею. Руки у него дрожат.

– С какими еще стволами?

Эд наклоняется к нему.

– Да теми самыми, из которых ты с друзьями стрелял в Гриффит-парке.

– Не знаю я никаких стволов!

– Правда? А откуда у Лероя и Тайрона в номере коробка из-под патронов?

– Это их дела.

Эд качает головой.

– Какая же мразь этот Тайрон! Ты с ним вместе сидел в Казитасе, верно?

– И что, если так? – пожимает плечами Коутс.

– Да ничего, Рэй. Просто рассуждаю вслух.

– Чего ты все о Тайроне базаришь? Его дела – это его дела.

Под столом Эд кладет палеи на кнопку громкой связи. Нажатие кнопки – и обитатель комнаты № 3 услышит все, что здесь происходит.

– Знаешь, Сахарок, мне Тайрон сказал, будто бы тебя в Казитасе опетушили. Будто ты не сумел за себя постоять – ну и стал «сестренкой» у какого-то белого. Он сказал, тебя и Сахарком прозвали за то, что уж очень сладко сосешь.

Коутс грохает кулаком по столу. Эд нажимает на кнопку.

– Врет, сука! Я у нас в камере паханом был! Это Тайрон у всех сосал! Тайрон жопу подставлял за конфетки! Он по жизни пидор, он от этого кайф ловит!

Эд выключает передатчик.

– Хорошо, Рэй. Давай сменим тему. Как ты думаешь, за что вы попали под арест?

Коутс нащупывает на столе сигареты.

– А хрен его знает. За фигню какую-нибудь. Может, за то, что стреляли в городской черте, или еще какая хрень. Тайрон что говорит?

– Рэй, Тайрон много чего мне наговорил, но давай перейдем к делу. Где ты был прошлой ночью, около трех часов?

Коутс закуривает.

– Дома был. Спал.

– Под кайфом? Тайрон и Лерой, судя по всему, хорошо оттянулись – даже не проснулись, когда вас пришли арестовывать. Хороши подельники: Тайрон тебя педиком обзывает, и оба они спят как младенцы, пока тебя какой-то чокнутый коп колотит головой об стену. Я-то думал, вы, цветные, держитесь друг за дружку. Так ты кайф ловил, Рэй? Не мог вспоминать о том, что сделал, поэтому на дозу сел…

– Чего я сделал? Ты о чем? Какая доза! Это Тайрон с Лероем колеса жрут, а не я!

Эд нажимает кнопки два и три.

– Рэй в Казитасе ты защищал Тайрона и Лероя. верно?

Коутс с надрывом кашляет, выхаркивает большой клуб дыма.

– Да они бы без меня там вообще подохли! Тайрон всем задницу подставлял, Лерой вообще сыкун, самоделку жрал не просыхая, с крыши хотел прыгнуть. Мизеры, пальцем деланные, у обоих мозгов, как у паршивого пса!

Эд выключает динамики.

– Рэй, говорят, тебе нравится убивать бродячих собак.

Коутс пожимает плечами.

– Им все равно жить незачем.

– Вот как? А о людях ты тоже так думаешь?

– В смысле? О ком это? Динамики включены.

– Например, о Лерое и Тайроне.

– Ну да, иногда и о них тоже. Чего таким тормозам жить?

Динамики выключены.

– Рэй, где дробовики, из которых вы стреляли в Гриффит-парке?

– Они… Да не знаю я ни про какие дробовики!

– А где «меркури» сорок девятого года?

– Я его… В надежном месте.

– Давай, Рэй, выкладывай, не стесняйся. Где «меркури»? Ведь за такой классной тачкой нужен глаз да глаз!

– Я ж сказал, в надежном месте!

Эд хлопает обеими ладонями по столу.

– Ты его продал? Утопил? Рэй, эта машина фигурирует в уголовном деле, не думаешь же ты…

– Каком еще деле? Я в уголовшине не замешан!

– Черта лысого! Где тачка?

– Не скажу!

– Где стволы?

– Не… не знаю!

– Где тачка?

– Не скажу!

Эд грохает кулаком по столу.

– Почему, Рэй? Почему ты избавился от машины? Спрятал в багажнике стволы и резиновые перчатки? Сумоочки, бумажники? А на обивке пятна крови? Слушай меня, ты, тупой говнюк, я твою шкуру спасаю! Дружкам твоим ничего не грозит, они несовершеннолетние, а вот тебе светит газовая камера, потому что кого-то по этому делу непременно прищучат, и ты…

– Да что за дело, не понимаю!

Эд шумно вздыхает.

– Хорошо, Рэй, давай сменим тему.

Коутс закуривает новую сигарету.

– Не нравятся мне эти темы.

– Рэй, зачем ты сегодня в семь утра жег одежду?

– Чего? – Коутс явственно вздрагивает.

– Того. Тебя, Лероя и Тайрона арестовали сегодня утром. Вчерашних шмоток при вас не нашли. Менеджер мотеля видел, как ты около семи утра жег одежду. Тачку, на которой вы с Лероем и Тайроном разъезжали прошлой ночью, ты куда-то спрятал. Картина хреновая, Рэй. Так что советую рассказать мне что-нибудь такое, чтобы я передал это окружному прокурору, и чтоб он сказал (а я бы подтвердил): «Да, Рэй Коутс – хороший малый, не чета этим подонкам-пидорам, дружкам его». Говори, Рэй.

– Да чего говорить-то? Не знаю, что за хрень вы на меня вешаете. Я ничего не делал.

Эд включает оба динамика.

– Ну вот, ты уже много наговорил про Лероя и Тайрона. Сказал, например, что они наркоманы. Не хочешь рассказать, где они берут наркоту?

Коутс смотрит в пол.

– Новый окружной прокурор, – продолжает Эд, – наркодилеров ненавидит. А с Джеком Винсеннсом. грозой наркоманов, ты уже и сам встречался.

– Псих стебанутый!

– Это точно, у Джека не все дома, – смеется Эд. – На мой взгляд, глупо сажать за наркотики. Если какой-то ненормальный хочет себя убить таким образом, почему бы и нет? В конце концов, у нас свободная страна. Но Джек думает иначе. И окружной прокурор тоже. Они, кстати, друзья – водой не разольешь. Расскажи мне что-нибудь, Рэй. Что-нибудь такое, что понравится прокурору.

Коутс манит его пальцем поближе. Эд выключает динамики и пододвигается к нему.

– Роланд Наваретте, живет на Банкер-Хилл. Держит блатхату для тех, кто винта из тюряги нарезал. Торгует «красными дьяволами» [26]. И клал я на прокурора, просто не хочу, чтобы Тайрон, говно, на меня свою вонючую пасть разевал.

Эд включает динамики.

– Хорошо, Рэй. Ты рассказал, что барбитураты Лерою и Тайрону поставляет Роланд Наваретте. Для начала неплохо. Но еще, Рэй, я вижу, что ты насмерть перепуган. Я сказал, что тебе грозит газовая камера, а ты даже не спросил, за что. Рэй, у тебя на лбу большими буквами написано: «Виновен».

Коутс молчит, хрустя пальцами, взгляд его здорового глаза беспокойно мечется по комнате. Эд выключает передатчик.

– Ладно, Рэй, давай сменим тему.

– Ну чё, может, о бейсболе поговорим, гребанный в рот?

– Нет, лучше о бабах. Ты с кем-то спал прошлой ночью? Или вылил на себя ведро духов, чтобы обойти парафиновый тест?

Коутс молчит. Его колотит крупная дрожь. Так обычно ломает наркоманов.

– Где ты был вчера в три часа ночи? – спрашивает Эд.

Коутс дрожит все сильнее.

– Нервишки шалят, Сахарок? Так что там с духами и Женщинами? Даже у такого говнюка, как ты, должны быть Женщины, которых он любит. У тебя есть мать? Сестры?

– Слово о моей матери скажешь – изувечу!

– Рэй, если бы я тебя не знал, подумал бы, что ты защищаешь честь какой-нибудь красотки. Ну, типа она – твое алиби, и все это время вы провели вместе. Но я тебя знаю, и мне трудно в это поверить. Тем более что от Тайрона и Лероя воняет теми же самыми духами. И пахнет все это групповухой. И сдается мне, что в колонии вы узнали о том, что такое парафиновый тест и как его обойти, и сдается также, что какие-то остатки совести у тебя еще сохранились, и тебе тяжело вспоминать о том, как ты убил трех ни в чем не повинных женщин…

– НИКОГО Я НЕ УБИВАЛ! Эд достает утренний «Геральд».

– Пэтти Чезимард, Донна Де Лука и еще одна, неопознанная. Почитай, пока я передохну. А потом я вернусь, и ты получишь шанс заключить сделку, которая, может быть, спасет тебе жизнь.

Коутс трясется так, что едва не падает со стула. От него разит потом. Эд швыряет газету ему в лицо и выходит.

В холле его ждут Тад Грин и Дадли Смит, в стороне стоит Бад Уайт.

– Смотритель парка их опознал, – говорит Грин, – это те самые. А ты был великолепен.

Эд чувствует запах собственного пота.

– Сэр, на упоминании о женщинах Коутс готов был сломаться. Я это почувствовал.

– Я тоже. Продолжай разрабатывать эту тему.

– Нашли машину или оружие?

– Нет. Но найдем. Ребята из 77-го участка сейчас трясут их родственников и друзей.

– Следующим я хотел бы обработать Джонса. Можете кое-что для меня сделать?

– Что именно?

– Подготовьте Фонтейна. Снимите с него наручники и дайте утреннюю газету.

Грин указывает на окно в комнату № 3.

– Этот скоро расколется. Уже в штаны наложил. Тайрон Джонс всхлипывает, сжавшись в комок, на полу у ножек его стула – лужа мочи. Эд отворачивается.

– Сэр, не мог бы лейтенант Смит громко и внятно прочитать в его динамик статью из утренней газеты? Особенно подчеркнуть абзац о машине, которую видели возле «Ночной совы». Я хочу, чтобы этот парень дозрел.

– Договорились, – отвечает Грин.

Эд снова смотрит на Тайрона. Тот рыдает: скованный наручниками, скрючившийся на стуле – чернокожий, рыхлый, нескладный, лицо в серых отметинах оспин.

Сигнал. Дадли Смит подходит к динамику, начинает говорить в микрофон. Беззвучно шевелятся губы. Эд следит за Джонсом.

Слушая статью, парень трясется и дергается, словно казнимый на электрическом стуле из учебного фильма, который им показывали в Академии: неполадки в механизме – прежде чем поджариться, преступник получил разрядов пятнадцать. Смит закончил. Джонс совсем сползает со стула, голова его опускается на грудь.

Эд входит в комнату № 3.

– Тайрон, Рэй Коутс дал на тебя показания. Сказал, что «Ночная сова» – твоя идея. Что ты это придумал, когда вы втроем развлекались в Гриффит-парке. Тайрон, расскажи мне, как было дело. Мне кажется, зачинщиком все-таки был Коутс. Я думаю, он тебя заставил. Расскажи, где тачка и стволы, – и останешься жив.

Молчит.

– Тайрон, тебе светит вышка. Если не заговоришь, не проживешь и полугода.

Молчит и не поднимает головы.

– Сынок, все, что от тебя требуется, – сказать, где Сахарный Рэй спрятал тачку и дробовики.

Молчит.

– Послушай, сынок, это дело одной минуты. Ты говоришь, где стволы и тачка, и тебя переводят в Отдел зашиты свидетелей. Ни Рэй, ни Лерой до тебя не доберутся.

Окружной прокурор обеспечит тебе охрану. И ты не попадешь в газовую камеру. Нет ответа.

– Сынок, убиты шесть человек. Кто-то должен за это ответить. Либо ты, либо Рэй.

Нет ответа.

– Тайрон, он назвал тебя пидором. Сказал, что ты подставляешь жопу и тебе это нравится. Что ты берешь в ро…

– Я НИКОГО НЕ УБИВАЛ!

Эд едва не подпрыгнул от этого неожиданного вопля.

– Сынок, у нас есть свидетели. Есть доказательства. Коутс уже во всем признался. Сказал, что зачинщиком был ты. Спаси свою жизнь, сынок. Это очень просто. Тачка, стволы. Где они?

– Я никого не убивал!

– Тише, Тайрон. Знаешь, что говорил о тебе Рэй Коутс?

Джонс, вздернув голову:

– Брехня все это!

– Вот и я думаю, что брехня. Нет, ты не пидор. Скорее уж это он пидор – он ведь женщин ненавидит. Небось, ему понравилось убивать тех женщин. А вот тебе нет, верно?

– Не убивали мы никаких женщин!

– Тайрон, где ты был вчера в три часа ночи? Молчит.

– Тайрон. почему Сахарный Рэй спрятал машину? Молчит.

– Тайрон, почему вы спрятали стволы, из которых стреляли в Гриффит-парке? У нас есть свидетель, он вас опознал.

Молчит, качая головой, и из его зажмуренных глаз текут слезы.

– Скажи, сынок, зачем Рэй сжег одежду, в которой вы были прошлой ночью?

Джонс уже рыдает в голос, по-собачьи подвывая.

– На ней была кровь, верно? Черт возьми, как не быть крови, вы же застрелили шестерых! Рэй спрятал все концу в воду. Это он избавился от стволов и машины, он придумал сжечь одежду. Главарем был он, верно? Он у вас всегда был главным, он говорил вам с Лероем, что делать, всегда, с тех самых пор как ты стал пидором в Казитасе, верно? Говори, сволочь!

– МЫ НИКОГО НЕ УБИВАЛИ! Я НЕ ПИДОР НИКАКОЙ!

Эд обходит стол, приближается к нему. Говорит медленно, раздумчиво.

– Знаешь, как мне кажется, все это было? Сахарный Рэй в вашей компании главный. Лидер. Лерой у него на побегушках. А ты – просто жирный клоун, над которым все смеются. Ты к ним прибился, чтобы почувствовать себя человеком, верно? А Сахарный Рэй тебя терпит, потому что ему нравится над тобой прикалываться. Вы с ним вместе сидели в Казитасе, потом вместе сеанса набирались. Сахарку нравилось подглядывать за девками, тебе – за парнями. И вам обоим нравилось смотреть на белых, потому что белые для цветного – запретный плод. И в ту Ночь вы сели в шикарный «меркури» сорок девятого года, захватили с собой помповики, нажрались «красных дьяволов», которые вам продает Роланд Наваретте, и поехали в Голливуд, в город белых. Сахарок все тебя дразнил – говорил, что ты голубой. Ты отвечал: неправда, это только потому, что в колонии девок не было. А Сахарок говорит: докажи. Вы ехали и заглядывали в окна. Но время было уже позднее, белые задернули занавески и легли спать, а ты накачался наркотой и тебя просто распирало изнутри, хотелось сделать что-то такое – ты сам не понимал что. А потом вы подъехали к «Ночной сове». Заведение открыто, внутри одни белые… И тут ты не выдержал. Бедный Тайрон, бедный жирный педик Тайрон – он сорвался. Ты ведешь парней в «Ночную сову». Там шестеро: трое мужчин и три женщины. Вы запираете всех в подсобке, взламываете кассу, заставляете повара сказать вам код сейфа и все выгребаете оттуда. Вытряхиваете сумочки и бумажники, спрыскиваете руки женскими духами. И тут Сахарок говорит: «Эй, Тайрон, трахни вон ту бабу. Докажи, что ты не пидор». Но этого ты сделать не можешь. И тогда ты начинаешь стрелять, а следом за тобой и остальные, и тебе это нравится, потому что в этот миг ты перестаешь быть несчастным, жирным, черномазым, дрисливым пидором…

– НЕТ! НЕТ! НЕТ! НЕТ! НЕТ!

– Да! Где стволы, мразь? Или ты сознаешься и начнешь давать свидетельские показания, или отправишься в газовую камеру!

– Нет! Я никого не убивал!

Эд грохает кулаком по столу.

– Зачем вы избавились от машины?

Джонс мотает головой, разбрасывая вокруг капельки пота.

– Зачем сожгли одежду?

Молчит.

– Почему от вас несет духами?

Молчит.

– Сахарок и Лерой изнасиловали тех женщин?

– Нет!

– Вот как! Значит, вы их насиловали втроем?

– Мы никого не трогали! Нас там вообще не было!

– А где же вы были?

Молчит.

– Тайрон, где ты был прошлой ночью?

Джонс молча рыдает. Эд кладет руки ему на плечи.

– Сынок, ты знаешь, что будет, если ты не заговоришь? Если ты это сделал, признайся и спаси свою шкуру.

– Мы этого не делали! Мы никого не убивали! Нас вообще там не было!

– Нет, сынок, это вы и были.

– Нет!

– Вы были там, сынок, вы это сделали. Так что признавайся.

– Это не мы!

– А теперь успокойся. Вздохни поглубже. И выкладывай все.

Джонс лепечет что-то невнятное. Эд опускается на колени перед его стулом и весь обращается в слух.

Он различает: «Господи, пожалуйста, мне просто надоело целкой быть!» И еще: «Мы же не хотели ее убивать! Мы ее не убили, так что нас не казнят, правда?» И еще: «Если она не умрет, нас не отправят в газовую камеру, правда? Господи, пожалуйста, только бы она не умерла! Тогда и я не умру, потому что я не пидор!»

Дальше что-то про Иисуса, Отца небесного – но это Эд уже не слушает. Он бросается в комнату № 2.

Запахи пота и сигаретного дыма. Лерой Фонтейн – крупный, мускулистый – сидит закинув ноги на стол. Эд Говорит:

– Надеюсь, ты окажешься умнее своих дружков. Даже если вы убили ту женщину – это не то, что прикончить Шестерых.

Фонтейн трогает разбитый нос – бинты закрывают пол лица.

– То, что в газетах пишут, – брехня.

Он прикрывает за собой дверь.

– Лерой, если в момент их смерти ты был с той женщиной, это твое спасение. Молись, чтоб так и было.

Молчание.

– Кто она такая? Шлюха?

Молчание.

– Вы ее убили?

Молчание.

– Хотели помочь Тайрону целину вспахать, потом увлеклись… Я прав?

Молчание.

– Лерой, даже если вы ее убили и она цветная, ты можешь просить о помиловании. Даже если она белая, у тебя еще остается шанс. Но пока что все улики указывают, что ты был в «Ночной сове». И если не докажешь, что ты пакостил где-то в другом месте, тебе пришьют то, чем пишут в газетах. Понимашь, что это значит?

Фонтейн молчит, вертя в руках спичечный коробок.

– Если вы ее похитили, но она еще жива, вышака избежите. Под закон Линдберга это не подпадает [27]. – Это, конечно, ложь.

Молчание.

– Лерой, где стволы и тачка? Молчание.

– Лерой, она еще жива?

Фонтейн усмехается, и от этой усмешки по спине у Эда проходит холодок.

– Если она жива, она – твое алиби. Не буду тебя обманывать, ничего особо хорошего тебя не ждет. Нападение, похищение, изнасилование – статьи серьезные. Но если ты докажешь, что непричастен к делу «Ночной совы», то сбережешь нам много времени, и окружной прокурор будет тебе благодарен. Не надо запираться, Лерой. Помоги нам, помоги себе.

Молчание.

– Лерой, подумай сам. Вы похитили женщину, угрожая ей оружием. От машины пришлось избавиться, потоку что на обивке была ее кровь. Видимо, она запачкала бровью и ваши шмотки, так что их пришлось сжечь. Вы вылили на себя ее духи. Зачем спрятали стволы, я не совсем понимаю, видимо, боялись, что она может их опознать. Сынок, если эта женщина жива, она – твой единственный шанс.

– Я так думаю, что жива, – говорит Фонтейн.

Эд садится.

– Ты думаешь?

– Ну да.

– Кто она такая? Где она?

Молчит.

– Цветная?

– Мексиканка.

– Как ее зовут?

– Не знаю. Чистенькая такая сучка, вроде как из колледжа.

– Где вы на нее напали?

– Не знаю… в Истсайде.

– Куда вы ее затащили?

– Не знаю… заброшенный дом где-то в Данкерке.

– Где тачка и стволы?

– Не знаю… Сахарок о них позаботился.

– Если вы ее не убивали, зачем Коутс спрятал стволы?

Молчит.

– Зачем, Лерой?

Молчит.

– Зачем? Скажи мне, сынок.

Молчит.

Эд ударяет по столу:

– Говори, придурок!

Фонтейн грохает по столу еще сильнее.

– Это все Сахарок! Он стволы ей в пизду совал! Л потом сказал, что теперь от них надо избавиться!

Эд прикрывает глаза.

– Где она сейчас?

Молчит.

– Вы оставили ее в том доме?

Молчит.

Эд открывает глаза.

– Оставили где-то еще?

Молчит.

Внезапная мысль. Когда их взяли, наличных у них не нашли. Может, они припрятали деньги, когда Сахарок жег одежду?

– Лерой, что вы с ней сделали? Кому-то продали? С друзьями поделились?

– Мы… ну, мы ее сначала по кругу пустили. А потом отвезли к знакомым ребятам.

– В Голливуд?

– Мы не стреляли в тех белых!

– Докажи, Лерой. Где вы были в три часа ночи?

– Не скажу!

Эд хлопает ладонью по столу.

– Значит, отправишься в газовую камеру за дело «Ночной совы»!

– Мы этого не делали!

– Кому вы отдали девушку?

Молчит.

– Где она сейчас?

Молчит.

– Ты что, боишься? Где ты ее оставил? С кем? Ты ведь где-то ее оставил? Пойми, Лерой, эта девушка – твой единственный шанс выжить! Иначе сдохнешь на хрен!

– Блин, меня Сахарок убьет, если скажу!

– Лерой, где она?

Молчит.

– Лерой, если дашь показания, выйдешь на свободу гораздо раньше Сахарка и Тайрона.

Молчит.

– Лерой, я тебе обеспечу отдельную камеру. Никто до тебя не доберется.

Молчит.

– Расскажи мне все как есть, сынок. Я здесь – твой единственный друг.

Молчит.

– Лерой, ты боишься человека, у которого оставил девушку?

Молчит.

– Послушай, сынок, может, он и страшный тип, но газовая камера страшнее. Скажи, где девушка.

В этот миг с грохотом распахивается дверь. В комнату влетает Бад Уайт, хватает Фонтейна, шваркает о стену. Эд застывает на месте.

Уайт выхватывает свой 38-й, крутит барабан, высыпает на пол патроны. Фонтейн дрожит крупной дрожью; Эд не может шевельнуться. Оставив одну пулю, Уайт захлопывает барабан и сует дуло револьвера Фонтейну меж зубов.

– Один из шести. Где женщина?

Фонтейн трясется и молчит. Бад дважды щелкает курком – выстрела нет. Фонтейн начинает сползать на пол. Бад убирает револьвер, хватает его за волосы:

– Где женщина?

Эд все не может двинуться с места. Бад снова хватает револьвер, щелкает еще раз – снова пусто. Фонтейн, с безумными глазами:

– С-с-сильвестр Ф-фитч, один-ноль-девять, Авалон, серый дом на углу, только, пожалуйста, не убивайте меня, не надо, не…

Уайт вылетает за дверь.

Фонтейн оседает на пол. Он в обмороке.

В коридоре шум. Эд пытается встать – и понимает, что ноги ему не повинуются.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

По городу мчится колонна из четырех машин: две черно-белые, две без опознавательных знаков. Надсадный вой сирен слышен за милю. Вверх по набережной – до серого дома на углу.

За рулем в переднем автомобиле Дадли Смит, рядом – Бад с дробовиком. Перед домом разделяются: черно-белые – на аллею, вторая, без опознавательных знаков, с Майком Брюнингом и Диком Карлайлом, останавливается на улице. Майк и Дик расчехляют винтовки, берут дверь на прицел.

– Босс, он мой, – говорит Бад. Дадли подмигивает:

– Действуй, сынок.

Бад обходит дом, перепрыгивает через забор. Крыльцо, Дверь с проволочной сеткой, заперта на крючок. Бад поддевает крючок перочинным ножом, входит на цыпочках.

Темные очертания: стиральная машина, дверь-жалюзи – сквозь щели сочатся полоски слабого света.

Бад толкнул дверь – не заперта. Выход в коридор, свет – из двух приоткрытых комнат. Ковер на полу и музыка обеспечат ему прикрытие. На цыпочках Бад приближается к первой двери, осторожно заглядывает внутрь.

На кровати распростерта обнаженная женщина – привязана галстуками за руки и за ноги, еще один галстук во рту. Следующую дверь Бад распахивает ногой.

Голый жирный мулат перед телевизором жрет рисовые хлопья «Келлог». Завидев Бада, роняет ложку, поднимает руки:

– Сдаюсь, сэр, мне неприятности с полицией ни к чему…

Бад стреляет ему в лицо, потом достает запасной пистолет и делает несколько выстрелов с того места, где только что стоял мулат.

Мулат мешком валится на пол. Из дыры, оставленной пулей Бада, сочится кровь. Бад сует запасной пистолет в руку мертвеца. Входная дверь уже трещит под ударами полицейских. Бад опрокидывает на тело мулата хлопья и набирает номер скорой помощи.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Карен заснула, утомленная ссорой. Джек не спит и смотрит на нее.

Все началось из-за снимка в газете: Джек Победитель и Кэл Дентон тащат за шкирки троих цветных ублюдков – подозреваемых по делу «Ночной совы». У ниггеров расквашены физиономии. Карен сказала, что все это напоминает дело парней из Скоттсборо [28]. Не думала она, что Джек способен избить до полусмерти человека, вина которого не установлена. Джек ответил:

– Черт возьми, да он им жизнь спас. Знал бы, что они похитили и всю ночь насиловали мексиканскую девушку, – позволил бы Дентону их прикончить.

Слово за слово – и они поссорились.

Теперь Карен спит к нему спиной, сжавшись в комочек, словно запуганный зверек, даже во сне ждущий пинка. Джек одевается и смотрит на нее.

Хватит с него «Ночной совы», пора уже возвращаться к своим прямым обязанностям. Эд Эксли установил, что по этому делу трое ниггеров, скорее всего, чисты. Подтвердить это или опровергнуть должны показания женщины, которую они едва не прикончили. Молодчина этот Бад – придумал сыграть с Фонтейном в «русскую рулетку», чем очень помог делу. Можно, конечно, предположить, что черные бросили девушку, поехали в «Ночную сову», повеселились там, потом вернулись, – но как-то не верится. А может быть, Коутс и Фонтейн оставили при девушке Джонса, а сами устроили мочилово в «Ночной сове» с другими подельниками? Дробовиков так и не нашли, пропал и «меркури» Коутса. В комнатах подозреваемых улик не найдено. Остатки одежды, найденные в мусорном баке, так обгорели, что сделать анализ крови невозможно. Парфюм на руках у черножопых не позволяет провести парафиновый тест. А если дело повиснет, пресса полицию Лос-Анджелеса просто на британский флаг порвет.

Коронер пока что пытается установить личность убитых: снял зубные карты, исследовал физическое состояние, сравнивает со списками пропавших без вести. Повар, кассирша, официантка установлены стопроцентно, с тремя посетителями – пока глухо. Вскрытие показало, что женщины не изнасилованы. Нет, пожалуй, не Коутс с Джонсом и Фонтейном – эти бы своего не упустили! Дело взял на контроль Дадли Смит: теперь его ребята прочесывают судимых за вооруженные ограбления, отпущенные на поруки из психлечебниц – всех известных полиции опасных уродов. Допросили разносчика газет, который видел на стоянке возле «Ночной совы» пурпурный «меркури», – теперь он уверяет, что это мог быть и «форд» «шеви». Что ж – проверяем зарегистрированные «форды» и «шеви». Кстати, тот смотритель из Гриффит-парка, что опознавал ниггеров, теперь уже не так уверен. Эд Экс объявил Грину и Паркеру, что, по его мнению, «меркури» мог быть оставлен у «Ночной совы» нарочно, чтобы подставить черных. Дадли эту теорию высмеял – по его мнению, это просто совпадение. Версия, казавшаяся ясной как день, рассыпается на глазах.

Газетчики с ума сходят. Уже звонил Сид Хадженс – ни слова о порнографии, ничего похожего на «у всех свои декреты», вежлив, даже почтителен. Поместил на разворот восторженный рапорт о Джековых подвигах в мотеле «Тенвир».

«Ночная сова» стоила ему дня расследования по основному делу. Но Джек просмотрел рапорты – ничего нового не обнаружено. Если верить братьям-копам. Сам он состряпал туфтовое донесение – ничего о Бобби Индже и Кристине Бергерон, ни слова о найденных новых журналах. Ни слова о том, что в мозгу его постоянно прокручиваются самые грязные сцены с глянцевых страниц. И в главных ролях – его милая, чистая Карен.

Джек поцеловал Карен в затылок, надеясь, что она проснется и улыбнется ему.

Не повезло.

* * *

Для начала пробежимся по знакомым адресам.

Шарлвиль-драйв: вопросы без ответов. Никто из жильцов не знает, куда переехали Кристина Бергерон и ее сынок, никто ничего не может сказать о мужчинах, которых водила к себе. В соседних домах – тоже никакого результата. Позвонив в среднюю школу в Беверли-Хиллз, Джек выяснил, что Дэрил – хронический прогульщик, в школе не появляется неделями, но смирный, не хулиган (еще бы – учителя-то его просто не видят). Джек не стал уточнять, что Дэрилу не до мальчишеских проделок: трахаться с собственной матерью перед камерой, да еще на роликах – должно быть, уйму энергии отнимает.

Следующий пункт – драйв-ин «У Стэна». Менеджер рассказывает, что два дня назад Крис Бергерон кто-то позвонил на работу, и она тут же сорвалась как оглашенная. С тех пор не показывалась. Нет, ума не приложит, кто бы это мог быть. Да, непременно сообщит сержанту Винсеннсу, если она вдруг появится. Нет, с клиентами Крис не заигрывала, и дружков среди постоянных посетителей у нее не было.

Теперь в Западный Голливуд.

Беседы с соседями Бобби Инджа. Тихий приличный молодой человек, квартплату не задерживал. Нет, никто не видел, как он выехал. Гомик из соседней квартиры: «Нет, постоянных дружков у него не было – он этим просто себе на жизнь зарабатывает». Джек кидает наживки: «порнуха», «Крис Бергерон», «парнишка по имени Дэрил» – педик не реагирует. Может, и вправду ничего не знает.

Экскурсия по голубым барам Западного Голливуда. Бессмысленная, для проформы – ясное дело, после истории в «Игровом зале Би-Джи» Бобби и близко к пидор-бару не подойдет. Торопливо жуя гамбургер, Джек листает папку Бобби – никаких зацепок. Снова просматривает свою личную порноколлекцию, задумывается над противоречиями в снимках.

Привлекательные натурщики – и бедная, дешевая обстановка. Роскошные костюмы притягивают взор к отвратительным гомосексуальным сценам. Тщательно срежиссированные сцены оргий: чернильная кровь, сплетенные тела на лоскутных одеялах, тонкая недоговоренность – самое интересное всегда остается прикрытым. Грязные картинки, сварганенные ради наживы, – но делал их настоящий мастер.

Надо подумать.

Припарковавшись у мелочной лавки, Джек покупает ножницы, клейкую ленту, блокнот. Он работает в машине: вырезает лица «актеров», наклеивает в блокнот – мужчины отдельно, женщины отдельно, повторы вместе, чтобы легче было опознать. Едет в Бюро, просматривает конфискованные за последнее время порножурналы с белыми моделями. Четыре часа за просмотром порнухи – глаза слезятся от напряжения, результат нулевой. Архив Голливудского участка – ни хрена. Участок шерифа Западного Голливуда – опять ни хрена. Если не считать Бобби, все натурщики чисты как первый снег – ни одного привода.

16:30 – Джек сидит в машине и ломает голову, что делать дальше. Может, посмотреть, нет ли чего на Бобби в архивах дорожной полиции? А заодно еще раз пробежаться по документам Крис Бергерон.

Звонит из автомата. По дорожным делам Бобби Индж чист: ни штрафов, ни вызовов в суд. Просит еще раз зачитать ему документы на Бергерон: даты дорожно-транспортных нарушений, имена поручителей. Повесив трубку, с горя принимается снова листать папку Бобби. И вдруг – Удача! Вот она, первая зацепка! Связь между Бобби и Бергерон – весомая, грубая, зримая.

Год назад Бобби арестован за проституцию. Отпущен под залог. Поручителем выступила Шерон Костенца, 1649, Норт-Хейвенхерст. Та же Шерон Костенца, что платила штраф за Кристину Бергерон – создание аварийной обстановки на дороге.

Джек снова звонит в архив, запрашивает данные на Шерон Костенца. Ничего. В штате Калифорния приводов в полицию не имеет. Просит клерка просмотреть сведения по всем сорока восьми штатам: на это уходит полных десять минут.

– Извините, сержант, ничего нет.

Еще один звонок в дорожную полицию. И здесь поджидает сюрприз: автовладелицы по имени Шерон Костенца в Калифорнии нет и никогда не было. Джек мчится в Норт-Хейвенхерст – и обнаруживает, что дома за номером 1649 там нет.

Все в одну точку. Бобби привлекался за проституцию, по этой телеге Костенца внесла за него залог, проститутки пользуются фальшивыми именами, проститутки снимаются для порножурналов. Кстати, нет ли в Норт-Хейвенхерсте борделей?

И Джек идет по домам.

Десяток коротких интервью – и он получает адреса двух местных притонов: 1611 и 1654. 18:10.

Хозяйка дома 1611 при виде полицейского делает морду ящиком. Шерон Костенца, Бобби Индж, Бергероны – нет, никого не знает. Джек показывает фотографии в блокноте – результат нулевой. Девушки тоже ничего сказать не могут. Бандерша в доме 1654 рассыпается в любезностях и готова сотрудничать – но и для нее, и для ее шлюх имена и лица подозреваемых что китайская грамота.

Еще один бургер – и снова в Западный Голливуд. Проверка кличек и прозвищ в полицейской картотеке тоже ничего не дает. Еще один тупик.

19:20. Проверять больше нечего. Джек едет на Норт-Хэмел и припарковывается наискосок от входа в квартиру Бобби Инджа.

На улице тихо: прохожих нет, редко-редко проедет машина. Шумно и оживленно здесь станет ближе к ночи. Джек прокручивает в голове порнокартинки, курит, ждет.

В 20:46 мимо проезжает автомобиль – едет медленно, жмется к тротуару. Джек ждет. Через двадцать минут незнакомец появляется снова. Должно быть, ждет, когда в окнах загорится свет. Если ему нужен Бобби, то Джек ему поможет.

Он торопливо проходит через двор, оглядывается в поисках свидетелей – слава богу, никого. Зубчатым концом наручника поддевает дверь: дерево крошится и легко поддается. Джек нащупывает на стене выключатель, включает свет.

Та же чистенькая комнатка, та же неубранная постель. Джек садится у двери и ждет.

Тоскливо тянется время: четверть часа, полчаса, час. Наконец – осторожный стук в окно.

Пригнувшись, чтобы посетитель его не увидел, Джек отвечает жеманным пидорским голоском:

– Входите, открыто!

На пороге появляется элегантный красавчик.

– Вот черт! – вырывается у Джека.

Тимми Валберн, известный также как Мучи-Маус, – любимый мужчина Билли Дитерлинга.

– Тимми! А ты какого хрена здесь делаешь?! Валберн прислоняется к стене, кокетливо выдвинув бедро. Страха не чувствуется.

– Пришел в гости к другу. Бобби не употребляет наркотиков, так что ты беспокоился понапрасну. И кстати, разве это территория городской полиции?

Джек закрывает дверь.

– Кристина Бергерон. Дэрил Бергерон. Шерон Костенца. Тоже твои друзья?

– Не знаю таких. В чем дело, Джек?

– Вопросы здесь задаю я. Начнем с самого простого: где Бобби?

– Не знаю. Неужели я пришел бы сюда, если бы знал, что…

– Ты спишь с Бобби? У вас роман?

– Мы просто друзья.

– А Билли об этом знает?

– Джек, ты становишься бестактным. Мы с Бобби просто друзья. Не уверен, что Билли об этом знает, но мы дружим, и не более того.

Джек достает блокнот.

– Что ж, тогда у вас должны быть общие знакомые.

– Ошибаешься. Бобби меня со своими друзьями не знакомит.

– Ладно. Тогда – где вы познакомились?

– В баре.

– В каком?

– «Берлога Лео».

– А Билли знает, что ты у него за спиной бегаешь по барам для голубых?

– Ты бестактен, Джек. Кажется, ты забыл, что я не какой-нибудь бандит из тех, которых ты лупишь по физиономиям на радость желтой прессе. Я законопослушный гражданин, плачу налоги и могу подать на тебя жалобу за незаконное проникновение в частную квартиру…

Пора сменить тему.

– Порнуха. Роскошные глянцевые альбомы с фотографиями. Есть натуралы. А есть и гомосексуальная тематика. Любишь такие штучки, Тимми?

У актера чуть дергается веко – словно хочет и не решается подмигнуть.

– Ты от этого кайф ловишь? Вы с Билли берете такие журналы с собой в постель?

Но Тимми уже вполне овладел собой.

– Не надо быть таким гадким, Джек. Постарайся быть повежливее, хоть это и не в твоем стиле. Вспомни, что я значу для Билли и что значит Билли для сериала, который дал тебе возможность прославиться. Вспомни, с какими людьми знаком Билли и что он может сделать…

Тем временем Джек неторопливо раскладывает на столе журналы и папки подозреваемых. Поворачивает лампу, чтобы было лучше видно.

– Взгляни на эти снимки. Если кого-нибудь узнаешь, скажи. Больше мне от тебя ничего не нужно.

Валберн театрально закатывает глаза к потолку и принимается за осмотр. В фотографии вглядывается с любопытством, костюмированные сцены изучает подняв брови, с видом знатока. Джек стоит напротив, впившись глазами ему в лицо.

Последней идет книжка с оргиями. Взгляд Тимми отмечает чернильную кровь на фото, но его лицо по-прежнему спокойно, только на шее вздувается и дергается жила. От Джека это не ускользает.

Наконец Валберн пожимает плечами.

– Извини, Джек. Ничего не могу тебе сказать. Актер он и вправду хороший. Не зря его держат на телевидении.

– Никого не узнал?

– Никого.

– А Бобби?

– Бобби узнал, разумеется, ведь он мой друг.

– И больше никого из них не знаешь?

– Никого, Джек.

– Может быть, какие-то знакомые лица? Видел их в барах, где тусуются парни вроде тебя?

– Парни вроде меня? Джек, ты не первый год в Индустрии. Пора бы уже научиться называть кошку кошкой и не париться по этому поводу.

Ладно, пропустим.

– Тимми, ты со мной неоткровенен, и мне это не нравится. Не надо со мной играть. Здесь ведь не Фантазиленд, и я тебе не Утенок Дэнни.

– Джек, я актер, а не телепат. Хотя бы намекни, каких признаний ты от меня ждешь.

– Не признаний, Тимми. Реакции. Я пятнадцать лет служу в полиции и такого дерьма еще не видел – а ты на него смотришь глазом не моргнув. Как будто оргии по десять человек, чернильная кровь и прочие прелести – это для тебя обычное дело.

Валберн элегантно пожимает плечами.

– Дорогой мой Джек, я живу и работаю в Голливуде. Я одеваюсь в костюм грызуна на потеху детишкам. Не думаю, что что-то в этом городе способно меня удивить.

– Не уверен, что дело в этом.

– Я говорю правду. Никогда раньше не видел этих журналов и не знаю никого из натурщиков.

– У таких парней, как ты, обширные связи. Знаком же ты с Бобби Инджем – а он явно этих ребят знает. Я хочу посмотреть твою записную книжку.

– Нет, – быстро отвечает Тимми.

– Да, – отвечает Джек. – Иначе в «Строго секретно» появляется статья о твоей сердечной дружбе с Билли. «Педерасты в полицейских сериалах и детских мультиках» – как тебе такой заголовок?

Тимми улыбается.

– Тогда ты вылетишь из Индустрии. Макс Пелтц ждет от тебя такта и деликатности. Не стоит его разочаровывать, Джек.

– Так записная книжка у тебя с собой?

– Нет. Джек, вспомни, чей сын Билли. Вспомни, сколько ты сможешь зарабатывать в Индустрии, когда уйдешь в отставку…

– Давай сюда бумажник, – тихо и раздельно говорит Джек. Он с трудом сдерживается. – Быстро. Пока я тебе личико не попортил.

Пожав плечами, Валберн достает бумажник. В нем Джек находит то, что искал: визитки, имена и телефоны, нацарапанные на клочках бумаги.

– Хотелось бы получить все это назад.

– Держи, Тимми. – Джек протягивает ему опустевший бумажник.

– Знаешь, Джек, в один прекрасный день ты крупно вляпаешься. Очень крупно.

– Я уже крупно вляпался – и не прогадал. Вспомни об этом, если надумашь стукнуть на меня Максу.

Тимми усмехается и выходит изящной, чуть разболтанной походкой.

* * *

И снова по пидор-барам: имена (без фамилий), номера телефонов. Никто ничего не знает. Одна визитка: «Флер-де-Лис. 24 часа в сутки – все, что пожелаете. ГО – 01239» вызывает у Джека смутные воспоминания. Никаких приписок от руки на визитке нет. И все же… Джек пытается припомнить – нет, не вспоминается.

Ему приходит новая идея: обзвонить всех приятелей Тимми под видом Бобби Инджа. Если повезет, закинуть Удочку насчет порнографии и посмотреть, кто на это клюнет. Сомнительно, конечно…

Тед, ДУ – 6831 – занято. Джеф, СР – 9640. «Приветик, это Бобби Индж» – шепеляво, с придыханием – промах. Бинг, АКС – 6005 – не отвечает. Снова к Теду. «Какой Бобби? Простите, боюсь, вы ошиблись». Джим, Нат, Отто – Не отвечают. Бесполезная затея. Ладно, зайдем с другого Конца. Джек набирает номер телефонной компании «Пасифик – Коуст Белл».

Дзи-и-инь… Дзи-и-инь…

– Мисс Сазерленд слушает.

– Это сержант Винсеннс, полиция Лос-Анджелеса. Мне нужно узнать имя и адрес по телефонному номеру.

– Полиция обычно располагает подобными телефонными справочниками, сержант.

– Слушайте, я стою в телефонной будке, и у меня на руках – ничего, кроме номера. Голливуд – 01239.

– Хорошо, подождите, пожалуйста.

Джек ждет. Наконец – снова голос телефонной барышни:

– Такой номер не зарегистрирован. Мы только недавно начали переход на пятизначные номера, и такого точно еще нет. Возможно, и не будет. Смена номеров – долгое дело.

– Вы уверены?

– Конечно уверена.

Джек вешает трубку. Первая мысль: нелегальный номер. Букмекеры так делают: дают на лапу парням из телефонной компании и получают номер, который по всем документам значится несуществующим. Можно не платить за телефон и не бояться прослушивания.

Вот что: надо еще раз звякнуть в дорожную полицию.

– Да? Кто производит запрос?

– Сержант Винсеннс, полиция Лос-Анджелеса. Запрос на адрес Тимоти Валберна, В-А-Л-Б-Е-Р-Н, мужчина, белый, 27 – 28 лет. Живет где-то в Уилшире.

– Записываю, не вешайте трубку. Джек ждет. Наконец клерк возвращается.

– Верно, в Уилшире. 432, Саут-Люцерн. Скажите, а этот Валберн – не тот, что Мучи-Мауса играет в шоу Дитерлинга?

– Тот самый.

– Гм… надо же… за что это вы его, если не секрет?

– За контрабанду сыра.

* * *

Старинный особняк во французском провинциальном стиле, с приметами нового богатства – фигурно подстриженные кусты, фонари у крыльца. В таких-то уютных особнячках и живет паства Дитерлинга. У крыльца две машины: та, что Джек уже видел у дома Бобби, и «Паккард-кариббеан» Билли, часто появляющийся на экране «Жетона Чести».

Что делать, размышляет Джек, заглушив мотор. Что делать? Информатора по такому делу хрен найдешь: педики горой стоят друг за дружку. Потолковать начистоту с Тимми и Билли, нажать на них, вытряхнуть информацию из их дружков: вдруг они знают кого-нибудь, кто знает Бобби Инджа, который знает, кто снимает это дерьмо… Тихо играет радио, звуки лирических баллад помогают мозгам работать.

Он должен раскрыть это дело. Не только для того, чтобы вернуться в Отдел наркотиков, – для себя. Потому что эти глянцевые фотографии не дают ему покоя. Потому что он хочет понять, как может такая мерзость быть настоящим искусством. Или искусство – такой мерзостью.

И еще потому, что от этих картинок у него встает.

В машине вдруг становится невыносимо душно. Хрипловатое чувственное сопрано певицы дразнит его и гонит прочь.

Джек выходит из машины, крадется к дому, огибая фонари. Окна закрыты, но не занавешены.

Последнее окно – спальня. Ага, вот и они – птички в любовном гнездышке. Взволнованно шушукаются.

Джек прикладывает ухо к стеклу, но не слышит ничего, кроме неразборчивого бормотания. С другой стороны ДОма хлопает дверь машины, тренькает звонок. Билли встает и идет открывать.

Джек, прильнув к окну, видит, как Тимми горделиво прохаживается по комнате, руки на бедрах. Входит Билли с каким-то накачанным парнем. Качок вываливает на стол свое добро: флаконы с таблетками, полиэтиленовый пакет с травкой… Джек бросается назад, на улицу.

У тротуара припаркован «Бьюик-седан». Номера спереди и сзади заляпаны грязью. Двери заперты – придется вышибать стекло, другого пути нет.

Джек бьет ногой в стекло со стороны водителя. Серебристые осколки падают на сиденье, осыпают пухлый сверток в коричневой оберточной бумаге.

Джек хватает сверток, бежит к своей машине.

Позади распахивается дверь.

Джек вскакивает в машину, жмет на газ. На восток по Пятой, зигзагами вниз по Западной – к сияющему знаку парковки. Остановившись, разрывает коричневую обертку.

Абсент – вязкая зеленая жидкость. На горлышке ярлычок: 190.

Гашиш.

Черно-белые глянцевые страницы: женщины в театральных масках сосут у жеребцов. «Все, что пожелаете».

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

– Эд, – говорит Паркер, – ты проявил себя великолепно. Выходкой офицера Уайта я недоволен, но на результаты пожаловаться не могу. Мне нужны башковитые парни вроде тебя… и прямые парни вроде Бада. И мне хотелось бы, чтобы над делом «Ночной совы» работали вы оба.

– Сэр, боюсь, ыс Уайтом не сможем работать вместе.

– Тебе не придется с ним работать. Расследование возглавляет Дадли Смит, и Бад будет отчитываться непосредственно перед ним. С ним будут работать еще двое, тоже из ребят Дадли – Майк Брюнинг и Дик Карлайл. Ребята из Голливудского участка, которые ведут это дело, докладывают лейтенанту Реддину, а тот – Дадли. Мы задействуем и другие отделы, а также имеющихся информаторов. Офицер Грин говорит, что Расс Миллард тоже хочет участвовать в этом деле. Так что, как видишь, на раскрытие «Ночной совы» брошено в общей сложности двадцать четыре офицера.

– Что конкретно я должен делать?

– Во-первых, мы так и не нашли ни дробовики, ни Машину Коутса. Пока девушка, над которой надругались эти ублюдки, не дала показаний, они остаются подозреваемыми номер один. После вмешательства Уайта они отказываются говорить. Пока им предъявлены обвинения только в похищении и изнасиловании. Полагаю…

– Сэр, я бы хотел провести еще один допрос.

– Дай мне закончить. Во-вторых, трое убитых так и не установлены. Док Лэйман трудится денно и нощно, каждый день мы принимаем по четыреста звонков от родственников пропавших без вести. Видишь ли, остается шанс – хоть это и очень маловероятно, – что ограбление кафе было лишь инсценировкой, а настоящей целью убийц был кто-то из этих троих. Если это так, мне хотелось бы, чтобы ты узнал об этом первым. Как офицер связи взаимодействия ты будешь получать все рапорты по этому делу от криминалистов, офиса окружного прокурора и наших отделов. Я хочу, чтобы ты прочитывал их и делился со мной своими соображениями. Мне нужны письменные донесения, с копией шефу Грину – ежедневно.

Эд с трудом сдерживает улыбку. В этом помогают швы на подбородке.

– Сэр, можно задать вам несколько вопросов?

– Разумеется, – откидывается на стуле Паркер. Эд начинает загибать пальцы.

– Во-первых, почему бы нам не поискать в Гриффит-парке стреляные гильзы? Во-вторых, если показания девушки подтвердят, что пурпурный автомобиль возле «Ночной совы» не принадлежал Коутсу, перед нами встанет вопрос, что же это за автомобиль и откуда он там взялся? В-третьих, насколько вероятно, что мы обнаружим дробовики и «меркури»? В-четвертых, подозреваемые утверждают, что отвезли девушку в заброшенный дом в Дюнкерке. Найдены ли там улики?

– Хорошие вопросы. Отвечаю по порядку. Первый: поискать гильзы можно, но вероятность их найти небольшая. Прежде всего, гильзы могли отскакивать назад, в машину этих ублюдков. Далее, сведения о том, где именно они стреляли, очень расплывчаты, а Гриффит-парк – это сплошные ямы и овраги. Последние две недели были дождливыми, и теперь там все развезло. Наконец, наш единственный свидетель уже не уверен, что видел именно подозреваемых. Второй вопрос: продавец газет, заметивший машину, теперь утверждает, что это мог быть не «меркури», а «форд» или «шеви». Сейчас мы проверяем регистрации «фордов» и «шеви», но ты понимаешь, что это за работенка. Знаю, ты предполагаешь, что машину могли оставить там специально, чтобы подставить наших ниггеров. Извини, но, по-моему, это чушь собачья. Кому бы такое пришло в голову? Далее: ребята из 77-го участка сейчас перерывают весь Южный город в поисках машины и дробовиков. Если эти чертовы улики не растаяли в воздухе, их найдут. И последнее: в заброшенном доме в Дюнкерке найден матрас, пропитанный кровью и спермой.

– Итак, все упирается в девушку, – говорит Эд. Паркер берет со стола какую-то бумагу.

– Инес Сото, двадцать один год. Студентка. Сейчас она в «Царице ангелов». Ее держали на успокоительных. Очнулась только сегодня утром.

– С ней уже кто-нибудь разговаривал?

– В больницу ее отвез Бад Уайт. Нет, в последние тридцать шесть часов с ней никто не говорил. Это предстоит тебе, и, по совести, Эд, я тебе не завидую.

– Сэр, можно мне поговорить с ней наедине?

– Нет. Эллис Лоу хочет предъявить нашим неграм обвинение в похищении и изнасиловании. Хочет отправить их в газовую камеру – за это, или за «Ночную сову», или за все вместе. Он просил, чтобы при беседе с потерпевшей присутствовали следователь из прокуратуры и офицер-женщина. Через час в «Царице ангелов» ты встретишься с Бобом Галлодетом и помощницей шерифа. Думаю, не стоит тебе напоминать, что от показаний мисс Сото зависит ход дальнейшего расследования. Эд встает.

– А ты-то сам как думаешь, – вдруг спрашивает Паркер, – они это или не они?

– Пока не знаю, сэр.

– Ты усложнил нашу задачу. Но неужели ты думаешь, что я на тебя в обиде?

– Сэр, оба мы стремимся к абсолютной справедливости. Но вы обо мне слишком высокого мнения.

Паркер улыбается.

– Молодец. А об Уайте не думай. Ты стоишь десятка таких, как он. На его счету, конечно, три убитых бандита, но это не идет ни в какое сравнение с тем, что ты сделал на войне. Помни об этом, Эдмунд. Помни.

* * *

Галлодета он видит перед дверями палаты. Все здесь пропитано дезинфектантами. Знакомый запах – этажом ниже умерла его мать.

– Здравствуйте, сержант.

– Зови меня Боб. Эллис Лоу просил тебя поблагодарить. Он боялся, что подозреваемых забьют до смерти и некого будет привлекать к суду.

Эд смеется.

– Может оказаться, что в «Ночной сове» действовали не они.

– Лоу это неважно, да и мне тоже. Похищение и изнасилование с особой жестокостью – это тянет на высшую меру. Лоу хочет их закопать, я тоже – поймешь почему, когда поговоришь с девушкой. А теперь вопрос на шестьдесят четыре доллара: как полагаешь, это они?

Эд качает головой.

– Судя по их реакциям – скорее нет. Но Фонтейн сказал, что они провели с девушкой не всю ночь. По его словам, они кому-то ее продали. Возможно, это был Коутс и еще двое, кого мы не знаем. Может быть, двое из тех, кому он продал девушку. Так или иначе, денег при них не обнаружено. Возможно, деньги были испачканы кровью, и Коутс их где-то спрятан – так же, как сжег окровавленную одежду.

– Значит, вдобавок к проверке алиби нам придется устанавливать личности еще двоих насильников, – присвистнув, замечает Галлодет.

– Точно. Причем наши подозреваемые молчат как убитые, а Уайт пристрелил единственного свидетеля, который мог нам помочь.

– Уайт – еще тот тип! Ты, похоже, его побаиваешься? И правильно делаешь: не боятся Уайта только сумасшедшие. Ладно, пойдем побеседуем с юной леди.

Они входят в палату. Перед постелью девушки стоит помощница шерифа – здоровенная бабища с прилизанними черными волосами.

– Эд Эксли, Дот Ротштейн, – знакомит их Галлодет. Дот кивает и отходит в сторону.

Инес Сото.

Черные заплывшие глаза на изуродованном лице. Голова выбрита, видны швы. Капельница, под одеяло уходит катетер. Разбитые костяшки пальцев, сломанные ногти – она сопротивлялась. Эду вспоминается мать, какой она была перед смертью: облысевшая, худая как скелет, подключенная к аппарату искусственного дыхания.

– Мисс Сото, – говорит Галлодет, – это сержант Эксли., Эд подходит ближе, опирается о стенку кровати.

– Простите, что беспокоим вас в такое тяжелое время. Мы постараемся не задерживаться здесь, дольше, чем нужно.

Инес Сото поднимает на него черные, налитые кровью глаза. Хриплый, сорванный голос:

– Не надо больше… фотографий.

– Мисс Сото идентифицировала по фотографиям Коутса, Джонса и Фонтейна, – вполголоса объясняет Галлодет. – Я сказал ей, что нам, возможно, понадобится опознать по снимкам еще нескольких подозреваемых.

Эд качает головой.

– Мы пришли не для этого. Мисс Сото, я хочу, чтобы вы припомнили хронологию событий – то, что случилось с вами два дня назад. Мы будем двигаться очень медленно, не останавливаясь на деталях. Попозже, когда вы оправитесь, снимем с вас показания по всей форме. Но сейчас нам нужна только общая картина. Начнем с того, когда эти трое мужчин схватили вас.

– Они не мужчины! – с трудом приподняв голову, выплевывает Инес.

Эд крепче сжимает металлический поручень кровати.

– Знаю. Они будут наказаны за то, что с вами сделали. Но сейчас нам необходимо выяснить, виновны ли они в другом преступлении.

– Я слышала… по радио… я хочу, чтобы их отправили в газовую камеру! Пусть они сдохнут!

– За то, что эти негодяи сделали с вами, они ответят по всей строгости закона, но мы не можем наказывать их за чужое преступление. Ведь тогда на свободе останутся другие негодяи, убийцы шести невинных людей. Мы сделаем все по закону.

Хриплый шепот.

– Просто шестеро белых для вас важнее какой-то мексиканки! Эти звери мочились мне в рот, насиловали меня стволами дробовиков. На мне живого места нет. А когда вернусь домой, родители скажут, что я сама во всем виновата – надо было в шестнадцать лет выйти замуж за какого-нибудь идиота-cholo [29]! Ничего я тебе не скажу, cabron [30]!

– Мисс Сото, – говорит Галлодет, – сержант Эксли спас вам жизнь.

– Какую жизнь! Офицер Уайт сказал, это он доказал, что те negritos невиновны в убийстве! Офицер Уайт убил того puto, который трахал меня в задницу! Офицер Уайт – вот кто настоящий герой!

Инес захлебывается в рыданиях. Галлодет незаметно кивает в сторону двери: пора уходить. Эд спускается на первый этаж, в цветочную лавку – сюда он приходил после дежурства у постели умирающей матери. Цветы в палату 875 – большие яркие букеты, каждый день.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Придя с утра на работу, Бад обнаруживает у себя на столе записку.

19/04/53

Сынок! Знаю, что работа с бумагами – не самая сильная твоя сторона, но мне нужно, чтобы ты проверил двоих потерпевших. (Док Лэйман опознал всех троих.) Делай все по порядку, как я тебя учил: сначала просмотри бюллетень 11 на доске в участке и выясни, как продвигается расследование и что сделано на сегодняшний день другими офицерами, чтобы не брать на себя лишнюю и ненужную работу.

1. Сьюзен Нэнси Леффертс, женщина, белая, дата рождения 29/1/22, судимостей и приводов в полицию не имеет. Уроженка Сан-Бернардино, в Лос-Анджелес переехала недавно. Работала продавщицей в универмаге «Баллок» в Уилшире (проверка поручена сержанту Эксли).

2. Делберт Мелвин Каткарт, прозвище Дюк, мужчина, белый, дата рождения 14/11/14. Две судимости за совращение несовершеннолетних, три года в Сан-Квентине. Три ареста за сутенерство, обвинения не предъявлены. (Опознали его чудом: помогли метки на белье и тюремная медицинская карта.) Место работы неизвестно, последний известный адрес – 9819, Вандом, округ Силверлейк.

3. Малколм Роберт Лансфорд, прозвище Мел, мужчина, белый, дата рождения 02/6/12. Последний адрес неизвестен, работал охранником в агентстве «Настоящий мужчина», адрес 1680, Норт-Кахуэнга. Бывший офицер полиции Лос-Анджелеса (патрульный), одиннадцать лет в Голливудском участке. Уволен за служебное несоответствие в июне 1950-го. Известно, что часто посещал «Ночную сову». Судя по его личному делу, офицер был никудышный – в рапортах о служебном соответствии из года в год твердое D. Поезжай в Голливудский участок и просмотри там оставшиеся после него бумаги: сведения о произведенных арестах, рапорты. Брюнинг и Карлайл тоже подъедут туда и тебе помогут.

Мои выводы: думаю, убийцы все-таки негры, однако криминальное прошлое Каткарта и служба в полиции Лансфорда заставляют нас подойти к проверке потерпевших со всей ответственностью. Хотелось бы, чтобы для тебя это задание стало своего рода боевым крещением на посту детектива в Отделе убийств. Встретимся сегодня вечером (21:30) в «Тихом океане» и обсудим это дело и все с ним связанное.


Д. С.

Бад идет к доске объявлений. Почти все здесь – рапорты детективов, протоколы вскрытий – посвящено «Ночной сове». А вот и бюллетень 11.

Шесть служащих из Архивного отдела брошены на проверку регистрации автомобилей. Ребята из 77-го участка прочесывают Южный город в поисках «меркури» и дробовиков. Брюнинг и Карлайл проверяют известных налетчиков – безрезультатно. Окрестности «Ночной совы» девять раз прочесывали в поисках новых свидетелей – никто ничего не видел и не слышал. Подозреваемые отказываются говорить и с полицией, и со следователями из прокуратуры, и даже с самим Эллисом Лоу. Отказалась от дачи показаний и Инес Сото. Можно было бы на нее надавить, но Эд Эксли воспротивился.

Ниже на доске прикноплено личное дело Мела Лансфорда. Судя по всему, коп из него и вправду был хуже некуда. Хапуга и халявщик. Работу свою выполнял спустя рукава. Несколько раз, не разобравшись, арестовывал явно невиновных – для квоты. Три выговора за пренебрежение служебными обязанностями. Дальше – сведения от четырех офицеров, работавших вместе с Лансфордом: взяточник и никчемушник, выходил на работу пьяным, принуждал проституток к оральному сексу, а когда ею выгнали из квартиры за неуплату арендной платы, попытался «крышевать» мелких голливудских торговцев. Наконец у начальства лопнуло терпение, и в июне 1950-го, после очередной жалобы, Лансфорда из полиции попросили. Все четверо старых знакомых Лансфорда подтверждают, что он был завсегдатаем ночных кафе – пользуясь тем, что он полицейский, питался за счет заведения. Его пребывание в «Ночной сове» в 3 часа ночи вполне оправдано – там он мог выпить и скоротать холодную ночь.

По дороге в участок Голливуд Бад думал об Инес Сото. И еще о Дадли и Дике Стенсе. О том, как, когда Инес на каталке провозили мимо мертвого Сильвестра Фитча, она попыталась спрыгнуть и вцепиться ему в горло. Как кричала: «Пусть сдохнет! Пусть они все сдохнут!» В больнице Бад незаметно взял со столика шприц с морфием и, пока никто не видел, сделал ей укол. Медсестры вокруг говорили, что теперь-то для бедняжки худшее позади – но он знал: худшее только начинается.

Теперь ее будет допрашивать Эксли. Снова и снова показывать ей фотографии насильников, выпытывать детали. Эллис Лоу хочет, чтобы в деле комар носа не подточил, – значит, предстоят очные ставки, свидетельство в суде. Говорят, прокурор уже навещал ее в больнице – еще бы, она ведь главный свидетель в деле, которое обещает стать процессом века. Эд Эксли получил по заслугам – молодец, девушка, хорошо его отбрила!

От Инес мысли его перешли к Стенсу. Здорово они тогда придумали с маской Утенка Дэнни. А как Эксли выл и хныкал, размазывая кровь по лицу! Хорошо, что догадались его щелкнуть – снимок послужит им страховкой. Дик до сих пор с восторгом об этом вспоминает: нравится думать, что он снова на коне. Хотя на самом деле это неправда. Дик работает на Пархача Тайтелбаума, тусуется с подонками, играет и пьет без просыпу. Тюрьма вконец его испортила.

Бад сворачивает на север. Солнце золотит его отражение в зеркале заднего вида. На галстуке вышит щит – эмблема полиции Лос-Анджелеса – и цифра 2. Это число преступников, убитых при задержании. Теперь к ним добавился Сильвестр Фитч – надо будет заказать галстук с цифрой 3. Эту штуку с галстуками придумал Дадли Смит – он на такие вещи мастак. Как он говорил? «Воплощение духа нашего отдела», что-то в таком роде. И попал в точку: парни свои форменные галстуки даже по ночам не снимают. Бабы от них просто кипятком писают.

Дадли Смиту Бад обязан даже больше, чем Дику Стенсу, – этот человек спас его от суда за «Кровавое Рождество», взял к себе в Отдел надзора, потом перетащил за собой в Отдел по расследованию убийств. Но кто работает с Дадли Смитом, тот ему принадлежит. Он умен. Дадли Смит, чертовски умен и чертовски красиво болтает, и в хитросплетениях его гладкой речи черта с два разберешь, чего же он от тебя хочет и как тебя использует. Пальцем ткнуть не во что, но нутром чуешь: что-то не так. И порой страшно становится смотреть на Майка Брюнинга и Дика Карлайла: они уже продали ему души – теперь твоя очередь. Дадли способен тебя согнуть, сломать, скрутить, отыметь, растоптать, стереть в порошок – а ты и не поймешь, что тебя уже нет. Будешь только балдеть от своего гениального шефа, который тебя знает лучше, чем ты сам себя знаешь.

У полицейского участка не припаркуешься – все забито. Бад оставляет машину в трех кварталах и идет пешком. Эксли в участке нет. Дым коромыслом: все столы заняты, кто говорит по телефону, кто перебирает какие-то бумаги или что-то лихорадочно строчит. На доске висит громадный бюллетень по делу «Ночной совы» – дюймов шесть толщиной. За отдельным столиком две женщины, за ними – коммутатор, перед ними табличка: «Запросы в архив и дорожную полицию». Бад подходит к ним, голос его без труда перекрывает гул голосов и дребезг телефонов:

– Я проверяю Каткарта. Нужно все, что о нем известно, – места работы, друзья, знакомые. Этот урод дважды сидел за совращение малолетних. Мне нужны подробности преступлений, нынешние адреса потерпевших. Три раза привлекался за сутенерство, дела в суд не передавались. Запросите все участки, выясните, не сохранились ли рапорты об этих арестах. Если сохранились, мне нужны имена проституток. Если найдете имена, уточните даты рождения и поищите этих девушек в нашем архиве, архиве дорожной полиции, архивах системы поручительства и женской исправительной системы. Мне нужно все, что сумеете найти. Ясно?

Девушки садятся за коммутатор, а Бад идет к доске объявлений, посмотреть, нет ли чего нового. Прибавилось сведений о Лансфорде – офицер из участка Голливуд поговорил с боссом «настоящего мужчины». Факты: Лансфорд посещал «Ночную сову» почти ежедневно. В два часа ночи, после окончания своей смены в книжном магазине «Пиквик», отправлялся туда и сидел часов до шести утра. По отзыву начальника агентства, Лансфорд – алкаш, типичный секьюрити низшего разряда, из тех, кому не дают разрешения на оружие. Ни врагов, ни друзей, ни подруг. С товарищами по агентству близко не сходился. После того как его выгнали из дома за неуплату, жил в палатке в Голливудской долине. Палатку уже нашли и обыскали: четыре комплекта униформы, спальный мешок, шесть бутылок муската «Олд-Монтеррей».

Adios [31], придурок, – злым ветром занесло тебя в самое пекло. Бад просматривает рапорты об арестах, произведенных Лансфордом. Девятнадцать за одиннадцать лет службы – негусто. Причем все за мелкие правонарушения. Возможно ли, чтобы кто-то из арестованных затаил на него злобу и прикончил много лет спустя, да еще и пятерых невинных людей расстрелял за компанию? Все возможно, конечно, но крайне маловероятно.

Эксли все еще нет, Карлайла и Брюнинга тоже. Что-то еще было в записке Дадли: ах да, просмотреть отчеты Лансфорда.

Отчеты в архиве Голливудскою участка расставлены в алфавитном порядке, по фамилиям офицеров. Хорошо Придумано. Только вот офицера Малколма Лансфорда нет. Бад просматривает папки от А до Я, на это уходит целый час – нет Лансфорда. Странно. Неужели этот раздолбай и алкаш и отчетов не писал?

Уже почти полдень, надо перекусить. За бутербродом Бад звонит Дику. Тем временем появляются Карлайл и Брюнинг, пока они глотают кофе и включаются в работу, Бад садится на телефон и начинает обзванивать своих информаторов.


Змей Такер – ничего не знает. Жирдяй Райс, Джонни Стомп – тоже ноль. Джерри Катценбах сообщает, что всех заказали супруги Розенберг – прямо из камеры смертников. И они же снова подсадили Джерри на иглу.

Подходит архивная девица, протягивает Баду листок бумаги.

– Узнать удалось немного. О судимостях Каткарта – только то, что обеим потерпевшим было по четырнадцать лет, блондинки, во время войны работали в «Локхиде». Уверена, что не местные. В Административном отделе службы шерифа нашлось дело Каткарта с именами девяти проституток, которым он покровительствовал. Я проверила всех. Две умерли от сифилиса, три – несовершеннолетние, высланы из штата по месту жительства под надзор, еще двух найти не смогла, данные об оставшихся двух – здесь. Это вам поможет?

– Конечно, спасибо, – отвечает Бад и машет Брюнингу и Карлайлу.

Два имени в списке обведены карандашом: Джейн Ройко, прозвище Пушинка, и Синтия Бенавидес, прозвище Сладкая Синди. Последние известные адреса – Пойнсеттия и Юкка. Часто посещаемые заведения – коктейль-бары в этих районах.

Подходят подручные Дадли Смита.

– Здесь два имени, – говорит Бад. – Надо найти и допросить этих девчонок.

– Все эти проверки вероятных подозреваемых – бесполезнеж и мудянка, – говорит Карлайл. – Это – черножопые.

– Дадли сказал: надо, – значит, надо, – отвечает Брюнинг.

Бад смотрит на их галстуки. На их счету вместе – пятеро убитых. Толстяк Брюнинг, тощий Карлайл – иногда они кажутся похожими как близнецы.

– Что ж, раз Дадли сказал, значит, сделаем. 

* * *

У «Кошерной кухни Эйба» парковки нет. Бад делает круг. У крыльца «Кухни» потрепанный «шеви» Дика: салон захламлен пустыми бутылками. Для условно-досрочника – нарушение номер один.

Бад находит свободное место. Доходит до «Кухни», заглядывает в окно – Стенс тянет «Манишевиц» и треплется с тремя братскими чувырлами: Ли Вакс, Собачник Перкинс, Джонни Стомп. За стойкой сгорбился коп в штатском, что-то заглатывает, а сам как заводной зыркает глазами на «преступное сообщество».

Черт, достало Бада все это! Сколько ж можно со Стен-сом нянчиться?! Плюнул, поехал назад в Голливуд.

В участке уже поджидают его – в застекленной клетушке для задержанных – Брюнинг и две уличные шмары, блондинка и рыжая. Из клетушки доносится ржание. Бад постучал по стеклу, Брюнинг вышел.

– Кто из них кто? – спрашивает Бад.

– Блондинка – Ройко. Слушай, ты, кстати, слыхал шут-про слона с большим членом?

– Что ты им сказал?

– Сказал, что это простая формальность: проверяем личность погибшего Дюка Каткарта. Они газеты читают, так что не удивились. Бад, по-моему, мы зря теряем времени. Точно тебе говорю: это ниггеры. Да им так и так вышка светит за эту мексиканскую шлюшку. Просто этот мудак Эксли хочет выслужиться, вот и нашептывает Паркеру, что дело тут нечисто, а Паркер давит на Дадли, а тот…

Бад упирается твердыми, как мрамор, пальцами в грудь Брюнинга.

– Инес Сото – не шлюха. Ниггеры это или не ниггеры – пока неизвестно. А теперь, может, вы с Карлайлом пойдете займетесь делом?

Брюнинг испаряется, на ходу поправляя галстук.

Бад заходит в клетушку. Выглядят девицы хреново: перекисная блондинка и рыжуха, крашенная хной, кричащий макияж на истасканных физиономиях.

– Значит, газеты вы сегодня читали, – говорит Бал.

– Ага, – отвечает Пушинка Ройко. – Бедный Дюк.

– По-моему, вы не слишком по нему убиваетесь.

– А чего убиваться-то? Дюки – он и есть Дюки. Ну, был то есть. Платил – с гулькин нос, но хоть не бил. Еще обожал бургеры с чили. Из-за них-то и помер, бедняга: всегда говорил, лучше чилибургеров, чем в «Ночной сове», не найти. Не повезло Дюку.

– Значит, вы верите, что это было ограбление? Синди Бенавидес кивает.

– Конечно, – отвечает Пушинка. – А что ж еще? Или вы думаете, это подстава?

– Мы пока ничего не думаем. Враги у Дюка были?

– Враги? У Дюки? Да нет, какие там враги!

– Сколько девушек у него было?

– Раньше много, а теперь только мы две и остались.

– Я слышал, раньше у него было девять девиц. Что стряслось? Конкуренты подгадили?

– Мистер, Дюки сам себе подгадил. Размазня он был. вот кто. Сам любил молоденьких, ну и вообразил, что сможет на них нажиться. А у молодых-то, известно, ветер в голове. С ними нужно построже. А Дюк построже не умел. На мужика-то мог и прикрикнуть, и кулаки в ход пустить, а вот с девчонками таял. Да теперь уж чего…

– На двух девушках много не заработаешь. Он занимался чем-то еще?

Пушинка ковыряет облупившийся лак на нолях.

– Да ничем он не занимался, болтовня одна! Носился тут с каким-то планом… У него вечно были какие-то грандиозные планы, у нашего Дюка. Сам себе голову морочил разными фантазиями. Видать, чтоб не было так обидно жить на те крохи, что мы с Синди ему добывали.

– Что за план? Он тебе что-нибудь рассказывал?

– Не-а.

Синди вытаскивает помаду – ее размазалась.

– А тебе, Синди? – поворачивается к ней Бад.

– Нет, – пищит она.

– А о врагах? Никто на него обиду не таил?

– Нет.

– А девушки? Были у него в последнее время молоденькие подружки?

– Н-нет. – Синди хватает носовой платок, промакивает губы.

– Пушинка, а ты что скажешь? Похоже это на правду?

– Слушайте, Дюки ни о чем таком не распространялся. Может, мы пойдем? А то…

– Идите. Дальше по улице есть стоянка такси.

Девиц как ветром сдувает, Бад бежит к своей машине, мчится вверх по Сансет и тормозит напротив стоянки такси. Две минуты ожидания – вот и они, Пушинка и Синди.

Садятся в разные машины и разъезжаются в разные стороны. Бад – следом за Синди. Она направляется в северный Уилкокс: должно быть, домой – адрес 5814, Юкка. Бад срезает дорогу и оказывается на месте как раз вовремя. У дверей дома Синди отпускает таксиста, пересаживается в зеленый «де сото» и отчаливает в западном направлении. Мысленно досчитав до десяти, Бад едет за ней.

Вверх на Хайленд, по Кахуэнга-пасс к Долине, затем на запад по бульвару Вентура. Едет быстро, по центральной полосе. Бад держится к ней вплотную. Внезапно Синди сворачивает к неприметному мотелю – номера расположены полукругом вокруг бассейна с мутноватой водой.

Бад тормозит, разворачивается, ждет, что будет дальше.

Синди стучит 13 дверь номера по левую руку. Открывает девчонка лет пятнадцати – худенькая, блондинка. Как раз того типа, что нравились Дюку.

Десять минут спустя вылетает Синди. Садится в «де сото», разворачивается и уезжает в сторону Голливуда.

Над выходит из машины, стучит в дверь.

Открывает все та же девчушка – только теперь глаза у нее красны от слез. Из комнаты пронзительно орет приемник: «Бойня в "Ночной сове"!», «Преступление века!»

– Вы из полиции?

Бад кивает.

– Сколько тебе лет, детка?

Девчонка шмыгает носом, глядя в сторону.

– Детка, как тебя зовут?

– Кэти Джануэй.

Бад прикрывает за собой дверь.

– Сколько тебе лет?

– Четырнадцать. Интересно, почему мужики всегда об этом спрашивают?

Выговор у нее не местный.

– Откуда ты?

– Из Северной Дакоты. Если отошлете домой – все равно убегу!

– Почему?

– Вам в подробностях или как? Дюк говорит, многим нравятся такие истории. Они от этого кайф ловят.

– Не ершись, детка. Я на твоей стороне.

– Ага, так и поверила!

Быстрым цепким взглядом Бад осматривает комнату. Обыкновенная девичья комнатка: повсюду разбросаны журналы с киноактерами, в открытом гардеробе – скромные девчачьи платьица, на диване – несколько плюшевых мишек с глазами-пуговками. Ни выпивки, ни шприцев, ни таблеток. На берлогу шлюхи явно не тянет.

– Дюк тебя не обижал?

– Он меня не заставлял делать это с мужиками, если вы об этом.

– Значит, ты «делала это» только с ним?

– Чего вы привязались? Сначала со мной это делал мой папаша, а потом был еще один, который меня заставлял это делать с мужиками за деньги. А Дюк меня у него выкупил.

Может быть, это след?

– Как его звали?

– Не скажу! И вы меня не заставите! И вообще, не помню я, как его звали!

– Которого из них, детка?

– И ничего я вам не скажу!

– Тише. Значит, Дюк тебя не обижал?

– Дюк мне ничего плохого не делал! Совсем ничего! Просто говорил, что он мой плюшевый мишка и хочет спать со мной в одной кроватке. А еще научил меня играть в безик. Вот и все, и больше ничего не было! Что в этом плохого?

– Детка…

– Мой папаша был хуже Дюка! И дядя Артур – он был гораздо хуже!

– Ну, тише, тише, не надо…

– И вы меня не заставите!… Бад осторожно берет ее за руки.

– Зачем приезжала Синди?

– Рассказать, что Дюка убили. Я говорю: «Как убили?», а она: «Ты совсем дура, что ли, уже весь город знает, включи радио и послушай». А потом сказала, что Дюк просил ее обо мне позаботиться, если с ним что-то случится. И дала мне десять долларов. Сказала, что уже в полиции Разговор имела… Я говорю, это очень мало, десять долларов, а она разозлилась и давай на меня орать. А вы откуда знаете, что Синди здесь была?

– Неважно.

– Я только за комнату плачу девять долларов в неделю, и…

– Послушай, я тебе одолжу денег, если ты…

– А Дюк был не такой! Он никогда не жадничал!

– Кэти, пожалуйста, успокойся и послушай меня. Я хочу задать тебе несколько вопросов. Если ты мне поможешь, может быть, нам удастся поймать тех подонков, что убили Дюка. Хорошо?

Кэти громко хлюпает носом.

– Ладно. Спрашивайте.

– Значит, Синди сказана, что Дюк просил ее за 106011 присмотреть, если с ним что-то случится, – мягко начинает Бад. – Как ты думаешь, почему он считал, что что-то может случиться? Он чего-то боялся?

– Не знаю. Может быть.

– Почему ты так думаешь?

– Он последнее время стал какой-то нервный.

– А почему он нервничал?

– Не знаю.

– Ты его не спрашивала?

– Он говорил: «Ничего страшного, просто дела». Может быть, тот «новый грандиозный план», о котором говорила Пушинка?

– Кэти, ты не знаешь, что за новое дело затевал Дюк?

– Не знаю. Он со мной никогда не говорил о делах. Всегда повторял, что с девушками дела не обсуждает. И я знаю, он мне оставил больше каких-то паршивых десяти долларов!

Бад протягивает ей свою визитку.

– Здесь мой рабочий телефон. Позвони мне, ладно?

– А еще Синди сказана, он был размазня и неудачник, – горячо продолжает Кэти, сдергивая с дивана ни в чем не повинного плюшевого мишку. – Ну неудачник. л что? Он все равно был классный! У него был такой красивый шрам на груди, и такая добрая улыбка, и сам он был веселый и добрый, и всегда разговаривал со мной по-человечески, никогда не бил и не орал на меня, как папаша или дядя Артур! Он был лучше всех!

Бад молча сжимает ее руку и выходит. Вслед ему из приоткрытой двери слышится тонкий, захлебывающийся плач. 

* * *

Вернувшись в машину, Бад обдумывает перспективы. «Грандиозный план» Дюка, возможный конфликт с парнем, у которого он выкупил Кэти, – зацепки, конечно, но очень уж слабые. Девяносто девять из ста, что смертным приговором для сутенера-неудачника стала любовь к чилибургерам. Еще меньше Дюка подходит на роль жертвы Мел Лансфорд, отставной коп. Но может быть, Синди припрятала про запас не только денежки Кэти? Что ж, Бад ее навестит, вытрясет деньги и информацию, закончит проверку Каткарта и попросится у Дадли обратно в Черный город.

Кстати: а ведь в бюллетене расследования, вывешенном в участке, было одно упущение. Похоже, никто не осмотрел квартиру Дюка. А вот это стоит сделать. Там Наверняка найдется записная книжка, а в ней, возможно, й имя бывшего хозяина Кэти, и какие-нибудь намеки на этот пресловутый «план».

Бад едет по Кахуэнге. На полпути замечает за собой красный седан – кажется, видел его у мотеля. Он прибавляет скорость, проезжает мимо дома Синди, отметив, что зеленого «де сото» не видать. Не видно больше и седана. По дороге к Силверлейк Бад то и дело поглядывает в зеркало заднего вида, – но хвоста нет. Значит, почудилось.

Дом 9819, Вандом – квартирка над гаражом – чист как первый снег: ни журналистов, ни веревок, огораживающих место преступления, ни загорающих зевак. Бад аккуратно высаживает дверь и входит.

Типичная холостяцкая берлога: одна комната – сразу и гостиная и спальня, ванная, крохотная кухонька. Включив свет, Бад обыскивает дом – быстро и тщательно, как учил его Дадли.

Разложенная складная кровать. Дешевые морские пейзажи на стенах. Гардероб, стенной шкаф. С косяков ванной и кухни сняты двери. Везде стерильная чистота, все веши на своих местах. Станет «размазня и неудачник» поддерживать в квартире такой порядок? Едва ли. Обращать особое внимание на мелкие несоответствия – этому его тоже научил Дадли.

На столе телефон, несколько карандашей. Записной книжки нет. Нет и обычной тетрадки с нехитрой сутенерской бухгалтерией. Вообще ничего, кроме стопки желтых страниц – округ Лос-Анджелес, округ Риверсайд, округ Сан-Бернардино, округ Вентура. «Сан-Берду» выглядит потрепанным: похоже, им часто пользовались. Бад быстро его просматривает. Особенно захватанным выглядит раздел «Типографии» – загнутые уголки, следы пальцев на полях. Никаких пометок. Другая жертва, Сьюзен Леффертс. родом из Сан-Берду – но это, скорее всего, ничего не значит.

Бад продолжает осмотр. Белоснежная ванная, безукоризненная кухня, стопка чистых, аккуратно сложенных рубашек в стенном шкафу. Ковер тоже чистый, ну, может, самую малость грязноват по углам. Не вяжется эта чистота и аккуратность с образом Дюка Каткарта. Определенно не вяжется. Кто-то здесь побывал – и, похоже, этот «кто-то» свое дело знает.

В шкафу свисают с вешалок пиджаки и брюки. Вот здесь – никакой аккуратности и в помине, все развешано как попало. Кто-то рылся в карманах? Или неведомый визитер просто не позаботился привести в порядок шкаф, и здесь все осталось, как было при хозяине?

Бад осмотрел все карманы: носовые платки, мелочь, больше ничего. Вот что: отпечатки пальцев! Спускается в машину, приносит чемоданчик с оборудованием, посыпает ручки гардероба и вешалки специальным порошком. Шкаф – такое место: какие-то отпечатки здесь всегда остаются…

А вот хрен. Не осталось. Отпечатки тщательно стерты – все до единого.

Сидя в машине, Бад размышляет, что бы это значило. Всплывает и тут же лопается версия конкурентов: чепуха, Дюк – сентиментальный педофил, которому не хватило духу отправить малолетнюю подружку на панель, – и вправду сущий неудачник, коллегам-сутенерам с ним делить нечего. В квартире Карткарта не было ничего, что могло бы хотя бы косвенно намекнуть на связь с «Ночной совой». Значит, негры…

С другой стороны, если кто-то обыскал квартиру Дюка – а похоже, что так оно и есть, – это может быть связано только с «грандиозным планом», о котором говорила Пушинка Ройко.

Сама она, похоже, чиста – а вот Сладкая Синди определенно знает больше, чем говорит. К тому же зажилила деньги Кэти. Пора к ней наведаться.

К дому Синди подъехал уже в сумерках. Зеленый «де сото» у дверей, из приоткрытого окна с треснутым стеклом доносятся недвусмысленные стоны. Бад нажал плечом на дверь, ввалился внутрь.

Темная прихожая, из-за двери: «О-о! О-о!» и кроватный скрип. Бад заглянул внутрь. Синди в постели зажигает с каким-то толстяком: кровать под ними едва не трещит. На толстяке – носки с веселыми ромбиками. Брюки Толстяка висят на дверной ручке. Бад вытащил из кармана бумажник, переложил его содержимое к себе в карман, затем с грохотом распахнул дверь.

Синди завизжала благим матом, мужик, ничего не замечая, продолжал свое дело.

– А НУ ОТВАЛИ ОТ МОЕЙ БАБЫ, КОЗЕЛ! – страшным голосом заорал Бад.

Жирдяй выскочил за дверь как был, придерживая рукой член, – еле успел брюки подхватить. Синди забилась под одеяло с головой. Бад взял со стола ее сумочку, неторопливо ее распотрошил. Синди завопила как резаная.

Бад пнул кровать ногой.

– Враги Дюка. Выкладывай, если не хочешь сесть за проституцию.

Синди вынырнула из-под одеяла.

– Не… не знаю.

– Хрена с два ты не знаешь! Ладно, давай так: кто-то обшарил хату Дюка. Кто это мог быть?

– Н-не знаю.

– Синди, это твой последний шанс. В участке вы обе сказали, что ничего не знаете о подружках Каткарта. А потом Пушинка поехала домой, а ты – к Кэти Джануэй. сунуть ей для отмазки бумажку в десять баксов. О чем ты еще умолчала, Синди?

– Послушайте…

– Рассказывай.

– Чего рассказывать-то?

– Что за план был у Дюка. Кто его враги. Как звали того парня, у которого он выкупил Кэти.

– А я почем знаю!

– Ну хоть что-то ты знаешь?

Синди вытерла лицо уголком одеяла. Вид у нее еще тот: помада размазалась, тушь течет.

– Вот что: недели две назад нарисовался какой-то странный тип. С девушками в барах заговаривал – и все под Дюка косил. Тима тоже немногословный и деловой. Я слыхала, он хотел, чтобы девушки на нею стали работать – по вызову. Но это все – новинки старины, было уж недели две как… А к нам с Пушинкой он не подкатывал…

Может быть, этот «странный тип» и рылся в Дюковом шкафу и примерял его одежду?

– Дальше.

– Да я больше ничего и не знаю. Вот все, что слышала.

– Опиши его.

– Да я его в глаза не видела.

– Кто тебе о нем рассказал?

– Да не помню я. Девки в баре болтали.

– Ладно, с этим разобрались. Теперь рассказывай про план Дюка.

– Слушайте, мистер, да какой там план! Обычный треп. Дюк был трепло еще то.

– Почему же ты раньше мне не рассказала?

– Знаете поговорку: «О покойниках или хорошо, или ничего»?

– Ясно. А ты знаешь, какие условия в женской тюрьме? Синди, со вздохом:

– Ну ладно, ладно! Дюку взбрело в голову зарабатывать распространением порнухи. Можете себе такое представить? Толкать порнуху для извращенцев! Гадость! Да мы и не говорили про это, а только Дюк сказал, что да, это – серьезное дело, и все. А я больше эту тему не поднимала, потому что треп – он и есть треп. А теперь, может, вы отсюда свалите?

В Бюро что-то говорили о порнографии, соображает Бад. Вроде бы Отдел нравов над этим работает.

– Какая именно порнуха?

– Мистер, я же вам сказана: не знаю. Разговор был секунды на две, не больше.

– Ты отдашь Кэти деньги, которые тебе оставил Дюк?

– Вот еще добрый самаритянин нашелся! Отдам, отдам. Если б я сразу ей все деньги отдала, эта соплюшка сразу бы все угрохала на журнальчики с кинозвездами.

– Учти, я к тебе еще загляну.

– Вот обрадовали так обрадовали! 

* * *

В первом же почтовом отделении Бад отправил всю наличность специальной посылкой в мотель «Орхидея», Кэти Джануэй, вместе с набором марок и дружеской запиской. Больше четырех сотен – для девчушки целое состояние.

Только семь часов. Надо как-то убить время, оставшееся до встречи с Дадли. Можно заглянуть в Бюро, зайти в Отдел нравов, посмотреть, не появилось ли чего нового на доске объявлений.

Порнухой занимается четвертый отдел. Кифка, Хендерсон, Винсеннс, Стейтис. Все докладывают: никаких следов. Подробный просмотр можно отложить на завтра – все равно, скорее всего, ниточка тупиковая. Бад зашел в Отдел по расследованию убийств, набрал номер «Кухни Эйба».

– «Кошерная кухня Эйба», – голос Стенса.

– Дик, это я.

– А-а… Проверяете меня, офицер?

– Кончай паясничать, Дик.

– Нет, Бад, это ты кончай придуриваться! Ты больше себе не хозяин. Теперь ты человек Дадли. Что ему от меня нужно, а? Не нравится, с кем я вожу компанию? Или хочет из меня стукача сделать, надеется, что я размякну и тебе проболтаюсь?

– Ты опять напился, напарник.

– Ис-клю-чительно кошерная выпивка! Слышь, передай Эксли: Утенок Дэнни хочет сплясать с ним еще раз. Я читал в газетах про его старика, про этот его долбаный Фантазиленд. Скажи ему, я приду на открытие. Скажи, утенок Дэнни приглашает сержанта Эда Эксли, говнососа гребаного, на первый танец!

– Дик, пойди проспись!

– Да иди ты! Скажи, Утенок Дэнни сперва собьет с него очки, а потом свернет ему ше…

– Дик, черт тебя дери!…

– Да заткнись ты, Бад! Я читал газеты, смотрел списки – кто работает над делом «Ночной совы». Ты, Дадли Смит, Эксли и вся Смитова гоп-компания. Ты, зараза, работаешь вместе с говнососом, который меня оттуда выкинул, делаешь с ним одно дело и думаешь…

Бад швырнул телефон в окно. Вышел на улицу большими шагами, зло пиная подвернувшиеся стулья.

После «Кровавого Рождества» его должны были вышвырнуть из полиции вместе с Диком.

Его спас Дадли.

А теперь Дадли продвигает в герои Эда Эксли. Требует, чтобы тот допросил Инес Сото и раскрыл дело «Ночной совы». Для Инес допрос – возвращение в ад; но кого это волнует?

«Ты больше себе не хозяин, – так сказал Дик. – Ты больше себе не хозяин. Теперь ты человек Дадли».

С этим Каткартом явно что-то нечисто. А значит, есть Шанс – пусть всего один из ста, – что бойня в «Ночной сове» не просто дело рук отмороженных грабителей. Если Бад раскроет это дело, то сможет оттеснить Эксли. И быть может, помочь Стенсу.

А это значит: если что-то узнает о порнухе – не делиться этим с Отелом нравов; скрывать найденные улики от Дадли.

ХВАТИТ МАХАТЬ КУЛАКАМИ. ПОРА ТЕБЕ, БАД УАЙТ. СТАТЬ НАСТОЯЩИМ ДЕТЕКТИВОМ. НАЧИНАЙ РАБОТАТЬ В ОДИНОЧКУ.

Страшное это дело. И темное. Ведь Дадли он обязан очень многим.

Дадли человек опасный. Опаснее самого Бада, хоть нет человека на земле, которого бы Бад боялся. Чертовски опасный. Особенно для тех, кто встает у него на пути.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Рэй Линкер ведет Эда Эксли по «Ночной сове», реконструирует ход событий.

– В общем, думаю, было все так. Эти трое входят и показывают стволы. Один человек берет на мушку официантку, поваренка и кассиршу. Бьет Донну Де Лука прикладом обреза по голове – вот здесь, возле кассы, мы нашли кусочек кожи с ее волосами. Она отдает ему деньги из кассы и из сумочки. Он заталкивает ее и Пэтти Чезимард в кладовку, по пути захватывает из кухни Гилберта Эскобара. Гилберт без боя не сдается – вот следы, тут его тащили, плюс обрати внимание на разбросанные по полу кастрюли и сковородки. Вот его бьют прикладом по голове: видишь, лужица крови обведена мелом? Сейф у них находится под стойкой. Одна из жертв его открывает – заметь монеты на полу. Гилберт продолжает сопротивляться, его снова бьют прикладом. Видишь круг на полу, где написано «1-А»? Здесь мы нашли три золотых зуба. Идентифицировали – всё точно, зубы принадлежали Гилберту Луису Эскобару. Здесь начинаются характерные следы, как будто тащили тело: старина Гил вырубился. Итак, подозреваемый номер один загоняет в подсобку жертвы номер один, два и три.

Они возвращаются в зал. Сегодня, три дня спустя, ресторан все еще опечатан, и возле окон по-прежнему толпятся любопытствующие. Пинкер не умолкает:

– Тем временем начетчики номер два и три обрабатывают жертв номер четыре, пять и шесть. Следы отсюда тоже ведут в подсобку, а битая посуда и остатки еды на полу говорят сами за себя. Невооруженным глазом не видно – линолеум очень темный, но под двумя столиками найдены лужицы крови: Лансфорд и Каткарт тоже получили прикладами по голове. Кто есть кто, мы выяснили по группе крови. Каткарт сидел за столом номер два, Лансфорд – за столом номер один. А теперь…

– Отпечатки пальцев с посуды снимали? – вклинивается Эд.

Пинкер кивает.

– В основном все смазано, только на тарелке Лансфорда остались два четких отпечатка. По ним его и идентифицировали – сравнили с отпечатками, сохранившимися в картотеке полиции Лос-Анджелеса. У Каткарта и Сьюзен Леффертс от рук ничего не осталось, по отпечаткам ничего не разобрать. Личность Каткарта установили отчасти по зубам, отчасти но тюремной медицинской карте, где описаны его приметы. Леффертс – только по зубам. А теперь смотри: видишь туфлю на полу?

– Вижу.

– Судя по всему, Леффертс рванулась за помощью к Каткарту, сидевшему за соседним столиком. Непохоже, чтобы они были знакомы или еще что – видимо, просто запаниковала. Начала кричать, и один из налетчиков заткнул ей рот пачкой салфеток, которые взял вот из этого ящика. Док Лэйман при вскрытии нашел эти салфетки у нее в горле: говорит, к тому времени, как началась стрельба, она, скорее всего, уже задохнулась. Итак, Каткарта и Леффертс тащат в ту же кладовку. Лансфорд идет сам: бедняга, должно быть, еще надеялся остаться в живых. В кладовке всех обыскивают, отбирают сумочки и бумажники – мы нашли в луже крови обрывок водительских прав Эскобара, а также шесть использованных берушей. у налетчиков хватило ума защитить уши.

Вот это в картину не укладывается, думает Эд. Такая предусмотрительность его цветным не по зубам.

– И все это сделали всего три человека?

– Как видишь, – пожимает плечами Пинкер. – А ты что, думаешь, кто-то из жертв знал кого-то из убийц?

– Понимаю, это очень маловероятно.

– Хочешь осмотреть подсобку? Если хочешь, пойдем сейчас: я обещал владельцу к завтрашнему дню освободить помещение.

– Я той ночью все осмотрел.

– А я видел фотографии. Господи Иисусе, никогда и не скажешь, что это были люди! Ты сейчас проверяешь Леффертс, верно?

К стеклу с той стороны прильнула молодая мексиканочка, похожая на Инес Сото. Эд встретился с ней взглядом, и девушка улыбнулась ему.

– Верно.

– Ну и как?

– Никак. Целый день проторчал в Сан-Бернардино и ничего не добился. Она жила с матерью. Мать сейчас на успокоительных, допрашивать ее нельзя. Расспросил соседей – узнал только, что Сьюзен страдала бессонницей и ночами напролет слушала радио. Дружков ее никто не припомнит, о врагах тоже никто не слыхивал. Проверил ее квартиру в Лос-Анджелесе – самая обычная квартира самой обычной тридцатилетней продавщицы. Кто-то из соседей упомянул, что она, мол, была девушка с огоньком – Как-то раз на пари исполнила в греческом ресторане танец живота. Но и в этом нет ровно ничего подозрительного.

– Выходит, мы снова возвращаемся к нашим неграм.

– Похоже, что так.

– А что с машиной? С оружием?

– Пока ничего. Парни из 77-го обыскивают мусорные баки и сточные трубы в поисках сумочек и бумажников. Но и знаю, что может продвинуть расследование вперед.

– Поиск стреляных гильз в Гриффит-парке? – усмехается Пинкер.

Эд поворачивается к окну – но мексиканочки, похожей на Инес, уже не видно.

– Если найдем гильзы, станет ясно, наши негры стреляли или какие-то другие.

– Сержант, работенка будет еще та!

– Знаю. Я вам помогу. Пинкер смотрит на часы.

– Сейчас половина одиннадцатого. Я просмотрю рапорты о стрельбе, постараюсь понять, где именно это происходило. Встречаемся завтра на рассвете. Захвачу с собой взвод саперов. Знаешь парковку у Обсерватории?

– Договорились.

– Разрешение у лейтенанта Смита спрашивать?

– Распорядись от моего имени, ладно? Я доложу прямо Паркеру.

– Значит, в парке на рассвете. И надень что-нибудь похуже: работа предстоит грязная.

* * *

Поужинал Эд в китайском ресторане на Альварадо. Он знал, почему поехал в эту сторону: «Царица ангелов» недалеко, а Инес Сото, скорее всего, еще не спит. Сегодня он звонил в больницу: Инес поправляется, родители ее не навещают. Звонила сестра, сказала, что отец и мать во всем винят ее саму – мол, «напросилась»: одевалась вызывающе и пела себя чересчур свободно. Узнав, что Инес любит мягкие игрушки, Эд отправился в магазин и накурил ей плюшевых зверей. Отчасти чтобы облегчить свою совесть, отчасти с расчетом: она нужна ему, чертовски нужна – основная свидетельница в его первом серьезном деле.

Но на самом деле и это не главное. Он хочет ей понравиться. Хочет стереть из ее мыслей и из своей памяти эти шесть слов, не дающих ему покоя: «Офицер Уайт – вот кто настоящий герой!»

Последнюю чашку чая Эд пил не спеша. Швы быстро заживали, и дантист свою работу выполнил на совесть. От парней из службы шерифа он сегодня получил донесение: Дик Стенс общается с уголовниками, отсидевшими за вооруженный грабеж, играет на скачках через букмекеров, получает зарплату наличными и часто наведывается в веселые дома. Остается застигнуть его на месте нарушения и звякнуть в Управление наказаний – и Стенса ждет тюрьма.

Это хорошо.

И все же Инес назвала героем Бада Уайта. А когда смотрела ему, Эду, в лицо, в глазах ее полыхала ненависть.

Расплатившись. Эд направился в «Царицу ангелов».

* * *

Здесь ему встретился Бад Уайт.

Они столкнулись у лифта. Уайт заговорил первым.

– Эксли, карьера твоя никуда не убежит. Дай ей поспать.

– А ты что здесь делаешь?

– Всяко не принуждаю ее дать показания. Оставь ее в покое, Эксли. еще успеешь свое взять.

– Я просто зашел ее навестить.

– Она тебя насквозь видит, Эксли. И плюшевыми мишками ты ее не купишь.

– Не понимаю тебя, Уайт. Ты не хочешь, чтобы дело раскрылось? Или просто злишься оттого, что пристрелить больше некого?

– Во всяком случае, я никогда своих не продавал и начальству жопу не лизал!

– Так, все же что ты тут делаешь? Может, адресом ошибся – бордель в другой стороне.

– При других обстоятельствах я бы тебя по стенке размазал.

– Я до вас со Стенслендом еще доберусь. Оба вы получите, что заслужили!

– Попробуй! Ссыкло ты, а не герой войны! В войну он с японцами играл! «Падай, ты убит!»

Эд вздрогнул, а Бад насмешливо ему подмигнул.

Всю дорогу до палаты Инес Эда трясло. У дверей остановился, осторожно заглянул внутрь, а потом уже постучал.

Инес, лежа в постели, читает журнал. Плюшевые зверушки разбросаны по полу. В постели рядом с девушкой лежит Бельчонок Скутер.

Подняла голову, встретилась с ним взглядом. Спокойно и твердо:

– Нет.

Эд заметил, что синяки ее побледнели, но выражение лица по-прежнему суровое.

– Что «нет», мисс Сото?

– Нет, я не стану давать показания.

– Даже на несколько вопросов не ответите?

– Ни на один.

Эд выдвинул стул и сел у кровати.

– Вы, кажется, не удивлены моим поздним визитом?

Насмешливо:

– Нет, сержант Эксли, ваш поздний визит меня ни капельки не удивил. – Кивнула в сторону игрушек на полу: – Кто за это заплатил? Окружной прокурор?

– Нет, я. Эллис Лоу был у вас?

– Да, и ему я тоже ответила «нет». Сказала: трое negritos putas [32] схватили меня, пустили по кругу, потом взяли деньги у других putos и оставили с тем puto, которого застрелил офицер Уайт. А никаких подробностей я не помню, не хочу вспоминать и не буду вспоминать. Вот и все. Absolutamente.

– Мисс Сото, я просто зашел вас проведать…

Она смеется ему в лицо.

– А хотите знать, что было дальше? Через час после того, как меня привезли, звонит мой братец Хуан и говорит, что домой я могу не возвращаться, потому что опозорила семью. Потом появляется puto мистер Лоу и обещает устроить меня в отель, если я соглашусь сотрудничать с полицией. А под конец мне привозят из магазина этих puto зверей и говорят, что это подарок от такого симпатичного полицейского в очках. Я в колледже учусь, сержант. Думали, я не смогу два умножить на два?

– А этого вы не выбросили, – замечает Эд, указав на Бельчонка Скутера.

– Да, его не выбросила.

– Любите мультфильмы Дитерлинга?

– И что, если так?

– Просто спрашиваю. А какое место в вашей таблице Умножения занимает Бад Уайт?

Инес отворачивается, начинает взбивать подушку.

– Он убил этого подонка. Ради меня.

– Не ради вас. Уайту просто нравится убивать.

– А мне плевать! Главное, что этот puto мертв. Офицер Уайт зашел меня навестить. Предупредил, что вы с Лоу меня в покое не оставите. Сказал, что лучше было бы дать показания, но не давил на меня. И еще – знаете что, господин тихоня? Он вас ненавидит!

– А вы умная девушка, Инес.

– Для мексиканки, вы хотите сказать?

– Нет. Просто умная. И еще вам сейчас очень одиноко. Настолько, что вы рады любому обществу – даже моему. Иначе давно попросили бы меня уйти.

– И что, если так? – спрашивает Инес, швырнув журнал на пол.

Эд поднимает его. Загнутые страницы со статьей о строительстве Фантазиленда.

– Я попрошу окружного прокурора, чтобы он дал вам время поправиться и прийти в себя. И еще порекомендую, чтобы, когда дело дойдет до суда, вам разрешили ограничиться письменными показаниями. Если у нас будет достаточно других улик по делу «Ночной совы», то, возможно, ваши показания вообще не понадобятся. А если вы не хотите больше меня видеть, скажите – я уйду и никогда не вернусь.

Долгое молчание.

– Все равно мне теперь идти некуда, – говорит наконец Инес.

– Вы читали статью о Фантазиленде?

– Да.

– Видели там имя: Престон Эксли?

– Да.

– Это мой отец.

– И что? Я уже поняла, что вы богатенький, раз столько денег швыряете на игрушки. И что с того? Куда же мне теперь идти?

Эд встает, опершись на поручни больничной кровати.

– У меня есть охотничий ломик на озере Эрроухед. Можете пожить там. Обещаю, я пальцем к вам не притронусь. И еще: я возьму вас с собой на открытие Фантазиленда.

– Как же я пойду… с такими волосами? – Инес проводит ладонью по своей обритой голове.

– Я куплю вам самую красивую шляпку.

И тут Инес ломается: прижав к себе Бельчонка Скутера, начинает рыдать так, словно у нее разрывается сердце.

* * *

Всю ночь Эду снилась Инес: лицо ее сливалось с лицами других женщин, а порой – с образом матери. Сонный и усталый, встретился он на рассвете с Рэем Линкером и его саперами. Рэй все обеспечил: фонари, лопаты, металлоискатели. По его просьбе Отдел по связям с общественностью распространил воззвание ко всем свидетелям стрельбы в Гриффит-парке с просьбой помочь в опознании подозреваемых в хулиганских действиях. Разделил на квадраты местность – все крутые склоны холмов, покрытые густым слоем грязи. Люди водили над землей металлоискателями. Там, где прибор начинал тикать, принимались копать. Находили монеты, банки из-под пива, один раз откопали револьвер тридцать второго калибра. Текли часы, солнце перевалило за полдень. Эд работал не Щадя себя – с непокрытой головой, рискуя получить солнечный удар, дыша пылью. Мысли его крутились вокруг женщин, которых он когда-то знал, и неизменно возвращались к Инес.

Энн из школы Мальборо. С ней он познакомился на Школьном балу, а потом занимайся любовью в «додже» тридцать восьмого года, упираясь ногами в дверцу при каждом толчке. Пенни – однокурсница: ромовый пунш в общежитии, торопливое соитие на заднем дворе. Война, турне по стране: череда пламенных патриоток, только и мечтающих лечь в постель с героем. Одна ночь с женщиной старше его – диспетчером Центрального отдела. Он уже не помнил их лиц: о ком бы ни подумал – перед глазами вставало лицо Инес. Он представлял ее без синяков и без больничной одежды. Его шатало от усталости, жара и разгоряченное воображение кружили голову – но Эд был счастлив.

Потом наступило время, когда он уже не мог думать ни об Инес, ни о чем-нибудь другом – просто тупо, как автомат, выполнял свою работу. А потом в отдалении послышались радостные возгласы, и кто-то положил руку ему на плечо.

Эд поднял глаза. Перед ним стоял Рэй Пинкер: в одной руке – две стреляные гильзы, в другой – увеличенная фотография гильзы, найденной в «Ночной сове». Не требовалось экспертизы, чтобы заметить: следы от бойка ударника на гильзах абсолютно совпадают.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

Уже два дня Джек идет по следу «Флер-де-Лис» – и большую часть времени потратил впустую.

За два дня – всего один подозреваемый: Ламар Хинтон, двадцать шесть лет, арестован за вооруженное нападение, отсидел два года в Чино, выпущен досрочно 3/1/1951. Последнее место работы – установщик телефонных аппаратов в «Пасифик – Коуст Беллз». Инспектор по надзору подозревает, что Хинтон подрабатывает установкой «жучков» на телефонных линиях букмекеров. По фотографии Джек узнал того качка, что приезжал к Тимми Валберну.

Два дня, и пока ситуация патовая: дело о порнографии может стать для него вожделенным билетом обратно в Отдел наркотиков – но в этом деле замешаны Тимми Валберн и Билли Дитерлинг, гомики с большими связями, способные растереть в порошок всю его голливудскую карьеру.

Два дня муторной кабинетной работы, заходы с разных сторон. Просмотр отчетов о недавних арестах, беседы с арестованными. Нет, никто не покупал порнуху – а если и покупал, не признается. Первый день прошел совершенно впустую. Одно утешает: соперники – Кифка, Хендерсон,

Стейтис – тоже ничего не добились. А Расс Миллард рвется участвовать в расследовании «Ночной совы», так что до порнографии ему дела нет.

Только в середине второго дня Джек попал в цель – набрел на Ламара Хинтона, качка-телефониста.

И все два дня без устали копался в памяти, пытаясь вспомнить, почему же таким знакомым кажется это название – «Флер-де-Лис».

И вдруг озарило.

Сочельник пятьдесят первого, как раз перед «Кровавым Рождеством». Сил Хадженс подкинул информацию о двух актерах-наркоманах – и как раз в квартире у влюбленной парочки Джек нашел визитку «Флер-де-Лис». Посмотрел и забыл.

Голос Сила: «У всех у нас свои секреты, Джек».

И все же Джек одержимо рвался вперед, словно его волокло течением. Он должен узнать, кто выпускает эту порнуху. Должен. Хотя бы для того, чтобы вновь научиться спокойно спать по ночам.

Вечер второго дня провел в компании «П. К. Беллз». Просматривал списки служащих, сравнивал с полицейскими досье. Так и вышел на Ламара Хинтона.

В дежурке все разговоры – о «Ночной сове». О порнухе все забыли. И только он, Победитель с Большой Буквы…

Перед глазами – оргии с чернильной кровью.

Не думать. Не вспоминать. Действовать.

* * *

Сегодняшний маршрут Хинтона: Говер, Ла Брейа. Франклин. Голливуд Резервуар. Установка телефонов в Крестон-драйв и Норт-Ивар. На автомобильной карте Джек нашел Крестон: Голливуд-Хиллз, крутая, извилистая дорога вверх по холму, а там – тупик.

У псевдофранцузского «шато» притулился грузовичок с эмблемой телефонной компании. Напротив, через улицу, прикручивает провода к столбу Ламар Хинтон. Огромный неуклюжий мужик на столбе в ярком свете дня – что-то абсурдное, почти пугающее в этой картине.

Дверь фургона распахнута. Джек заглядывает внутрь – инструменты, телефонные книги, пара альбомов Спейда Кули. Никаких подозрительных коричневых пакетов. Ламар таращится на него со столба – Джек демонстрирует ему полицейский жетон.

Хинтон соскальзывает по столбу вниз: рост – порядка шести с половиной футов, светлые волосы, мускул на мускуле.

– Вы из Д-досрочного отдела?

– Полиция Лос-Анджелеса.

– Т-так вы не проверять меня пришли?

– Нет. Я пришел помочь тебе не загреметь обратно в тюрягу.

– А ч-что…

– Твой инспектор недоволен твоей работой, Ламар. Считает, ты используешь ее как прикрытие, чтобы заниматься незаконной прослушкой.

Хинтон тяжело задумывается. Мускулы ходят ходуном, на гладком лбу обозначаются тектонические сдвиги.

– «Флер-де-Лис», – говорит Джек. – «Все, что пожелаете». Ты ведь не желаешь снова оказаться за решеткой? Выкладывай все, что знаешь, или вернешься в Чино.

– Т-так это вы вломились в м-мою машину! – соображает Ламар.

– Ну ты прямо Эйнштейн! А теперь используй свои гениальные мозги и подумай, что для тебя выгоднее – дать информацию или промолчать и угодить в тюрьму.

Хинтон тяжело переступает с ноги на ногу, и Джек Демонстративно кладет руку на рукоять револьвера.

– «Флер-де-Лис». Кто владелец, как устроен бизнес, что ты продаешь. Дитерлинг и Валберн. Рассказываешь все – и мы расстаемся навсегда.

Хинтон снова погружается в раздумье. Думает он всем телом: под футболкой напиваются и ходят волнами могучие мышечные бугры. Джек вытаскивает порножурнал, тычет ему в лицо красочной оргией.

– Участие в преступном сообществе, созданном с целью распространения порнографии, а также хранение и распространение наркотических веществ. Если сядешь – сидеть будешь, мать твою, до двухтысячного года! А теперь выкладывай: ты развозишь это дерьмо для «Флер-де-Лис»?

Хинтон кивает.

– Ага.

– Умница. Кто его выпускает?

– Н-не знаю. П-правда, чес-слово, не знаю!

– Кто для него позирует?

– Н-не знаю, я т-только развожу.

– Билли Дитерлинг и Тимми Валберн. Что про них скажешь?

– П-просто клиенты. Г-гомики. Знаете, они любят т-такие фотки с голубыми…

– Гомики любят фотки с голубыми! Ламар, я потрясен твоим интеллектом. А теперь, внимание, вопрос на миллион баксов: кто…

– Офицер, п-пожалуйста, не надо!

Джек выразительно встряхивает револьвером.

– Хочешь отправиться в Чино следующим поездом?

– Н-нет.

– Тогда отвечай.

Хинтон хватается за столб, словно утопающий за соломинку.

– П-пире Пэтчетт. У него вроде какой-то легальный б-бизнес. Вот он в-всем и заправляет.

– Описание, номер телефона, адрес.

– Лет п-пятьдссят с чем-то. Живет вроде в Брентвуде. Т-телефона не знаю – он мне п-платит почтовыми переводами.

– Что еще знаешь? Давай-давай, не жмись.

– Ну он… это… п-поставляет девок, к-которые к-ко-сят под к-кинозвезд. Богатый. Я сам-то его видел в-все го один раз.

– Кто тебя с ним свел?

– Один п-парень, Честер. На «Берегу Мускулов» познакомились [33].

– Как фамилия Честера?

– Н-не знаю.

– Кто еще работает на Пэтчетта?

– Н-не знаю.

– Что предлагает клиентам «Флер-де-Лис»?

– Все, что п-пожелаете.

– Рекламные слоганы меня не интересуют. Конкретнее.

Страх у Хинтона понемногу проходит, на смену ему подступает гнев.

– Д-да все, что угодно! Д-девки, п-парни, выпивка, наркота, журналы с к-картинками, ошейники, хлысты всякие…

– Хорошо, ясно. Кто еще занимается доставкой?

– Т-только мы с Честером. Он работает днем, а я по вечерам. Но я Честера закладывать н-не…

– Где живет Честер?

– Н-не знаю!

– Хорошо-хорошо, верю. Услугами «Флер-де-Лис» пользуются богатые и знаменитые, верно?

– Т-точно.

Пластинки у него в багажнике.

– Спейд Кули – ваш клиент?

– Н-нет, это мне его басист подарил, Берт Перкинс. Мы с ним… ну, т-типа знакомы.

– Ясно, клиент. Имена других клиентов. Колись.

Мощные ручищи Хинтона судорожно сжимают столб. Джек понимает: великан готов сорваться с цепи – и тогда даже револьвер его не спасет.

– Ты сегодня работаешь?

– Д-да.

– Адрес, откуда забираешь товар?

– Н-не надо… п-пожалуйста!

Джек быстро обыскивает его карманы: бумажник, мелочь, какая-то мазь для качков, чтоб тело блестело, ключ. Поднимает ключ, показывает Хинтону. Тот неожиданно бьется головой о столб – бам-бам. Кровь на столбе.

– Адрес, быстро. И я уйду.

Бам-бам – кровь на лбу амбала.

– Черамойя, п-пятьдесят два шестьдесят один б-бэ.

Джек швыряет бумажник, мелочь и мазь на землю.

– Сегодня ты там не появишься. Позвонишь своему инспектору, передашь, что ты мне помог, но теперь тебе надо на какое-то время убраться из города. Формально пусть возьмут тебя за нарушение режима условно-досрочного освобождения. По этому делу ты чист. Когда дойдет дело до Пэтчетта. я дам ему понять, что продал его кто-то из натурщиков. И учти: попытаешься вынести товар – остаток жизни проведешь в Чино.

– Н-но в-вы же обещали…

Джек прыгает в машину, жмет на газ. Хинтон лупит пудовыми кулачищами по столбу.

* * *

Пирс Пэтчетт, лет пятьдесят с чем-то, «вроде у него какой-то легальный бизнес».

Из автомата Джек звонит в архив и в дорожную полицию. Имя: Пирс Морхаус Пэтчегг. Дата рождения: 30/6/1902; место рождения: Гросс-Пойнт, Мичиган. Приводов в полицию не имеет. Адрес: 1184, Гретна-Грин, Брентвуд. С 1931 года – три штрафа за мелкие нарушения правил дорожного движения.

Негусто. Теперь попробуем разговорить Сида Хадженса – он явно что-то знает, но помалкивает. У Сида занято. Джек звонит Морти Бендишу в «Миррор».

– Отдел городской жизни, Бендиш.

– Морти, это Джек Винсеннс.

– О, Победитель с Большой Буквы! Джек, когда же вернешься в команду борцов с наркотой? Мои читатели по тебе соскучились!

Морти не терпится получить что-нибудь жареное.

– Как только наш чистоплюй Миллард сподобится меня отпустить. А это случится, если я раскрою для него какое-нибудь интересное дельце. И ты мне можешь в этом помочь.

– Продолжай. Я весь внимание.

– Пирс Пэтчетг. Тебе это имя о чем-нибудь говорит? Бендиш присвистнул.

– И что у тебя на него?

– Пока не могу сказать. Но, если все подтвердится, тебя ждет эксклюзив.

– Раньше, чем Сида?

– Именно. А теперь я весь внимание. Морти снова присвистывает.

– У меня о нем информации немного – но кое-что интересное найдется. Пэтчетт – мужчина видный, настоящий красавец. Лет пятидесяти, но выглядит, как будто ему нет и сорока. Приехал в Лос-Анджелес лет тридцать пять назад. Специалист по дзюдо или джиу-джитсу – что-то в этом роде. По образованию вроде как химик, как будто занимался фармацевтикой. Стоит кучу баксов. Говорят, держит ссудную кассу – одалживает деньги бизнесменам под тридцать процентов и залог доли в деле. Еще я точно знаю, что он голливудский завсегдатай, со многими в Индустрии на короткой ноге, сам профинансировал несколько фильмов. Любопытно, а? А теперь слушай дальше: ходят слухи, что он нюхает порошок и время от времени отдыхает в клинике у Терри Лакса. Правда или нет, не знаю. Но, судя по всему, этот Пэтчетт – из тех ключевых фигур, которые стараются держаться в тени.

Терри Лаке – пластический хирург, работающий с кинозвездами. Говорят, в лечебнице у него происходит много интересного: подпольные аборты, тайный вывод из запоя, снятие героиновой ломки… с помощью героина. Впрочем, Терри бесплатно пользует лос-анджелесских политиканов, так что копы к нему в клинику и не заглядывают.

– Морти, это все, что у тебя есть?

– А тебе мало? Что ж, чего не знаю я, наверняка знает Сид. Позвони ему, только помни: эксклюзив ты обещал мне.

Джек вешает трубку и набирает номер Сида Хадженса.

– «Строго секретно», конфиденциально, без протокола…

– Это Винсеннс.

– Джеки! Что, хочешь рассказать старику Сидстеру. кто перестрелял посетителей в «Ночной сове»?

– Пока нет, но держу ухо востро.

– Тогда, может, что-нибудь про наркоту? Давно хочу написать большую обзорную статью о наркоманах – черные джазовые музыканты, кинозвезды… еще постараюсь связать это дело с коммунистами – сам понимаешь, после дела Розенбергов публика от одного слова «коммуняка» пятком писает. Как думаешь, интересно выйдет?

– Звучит многообещающе. Сид, ты слышал о человеке по имени Пирс Пэтчетт?

Молчание – на несколько секунд дольше, чем нужно, д потом – слишком уж бодро и энергично, слишком по-сидовски:

– Джеки, все, что я о нем знаю, – что этот парень очень богат. Он из тех, кого я называю бесцветными: не красный, не голубой, даже не связан ни с кем из персонажей, способных обеспечить хороший смачный скандальчик. А от кого ты о нем услышал?

Врет. Джек нутром чувствовал: врет.

– От распространителя порнушки.

В трубке – треск помех и тяжелое дыхание.

– Джек, порнухой интересуются недоделки, которым не дают живые бабы. Оставь ты эти дела. А когда что-нибудь нарисуется, связанное с твоей работой, звони.

Щелчок и короткие гудки. Вам! Словно захлопнулась дверь, навсегда отрезавшая Джека от мира. Не подобрать отмычку, не вышибить плечом. И на двери этой – огненными буквами – «МАЛИБУ РАНДЕВУ».

* * *

В Отделе нравов пусто, только в гардеробной переговариваются Расс Миллард и Тад Грин. Джек проверяет Доску объявлений – никаких новостей. Из гардеробной до него доносятся голоса: разумеется, речь идет о «Ночной сове».

– Расс, я знаю, ты хочешь заняться этим делом. Но Маркер хочет, чтобы им занимался Дадли.

– Шеф, Дадли чересчур самоуверен. Рано он успокоился на этих неграх. Ты сам понимаешь, что рано.

– Ты, капитан, называешь меня «шефом», когда тебе что-то от меня надо.

Миллард смеется.

– Тад, саперы нашли в Гриффит-парке стреляные гильзы. А недавно я слышал, что ребята из 77-го обнаружили сумочки и бумажники. Это правда?

– Да, час назад, в канализации. Все в запекшейся крови, отпечатки пальцев стерты. Экспертиза определила, что кровь на вещдоках соответствует группе крови жертв. Это цветные, Расс. Точно.

– Может, и цветные. Но не те, что у нас сидят. Подумай сам: похищают девушку, насилуют, продают друзьям, а после этого тащатся через весь город в Голливуд и устраивают стрельбу в «Ночной сове». При том что двое из них нажрались барбитуратов. Как ты себе это представляешь?

– Согласен, такое представить трудно. Очевидно, Инес Сото изнасиловали не они. И нам надо выяснить кто. К сожалению, она не хочет говорить, – но над ней работает Эд Эксли, а Эд в своем деле мастер.

– Тад, я не буду вламываться в амбицию. Я капитан, Дад – лейтенант. Мы можем работать над делом вместе.

– Меня беспокоит твое сердце.

– По-твоему, из-за ерундового инфаркта пятилетнем давности я стал инвалидом!

– Так и быть, – смеется Грин, – поговорю с Паркером. Господи Иисусе, ты и Дадли – ну и парочка!

Тем временем Джек находит в кладовке то, что хотел: магнитофон для записи с телефона и наушники. Не желая привлекать к себе внимание, выходит крадучись, чере» боковую дверь.

* * *

На Черамойя-авеню – Голливуд, в квартале от Франклин, – Джек подъезжает уже в сумерках. Двухэтажный тюдоровский дом под номером 5261: две квартиры внизу, две наверху. Свет не горит, должно быть, Честер свою смену уже отработал. Джек нажимает звонок В – нет ответа. Прикладывает ухо к двери, ждет – ни звука. Осторожно отпирает дверь ключом.

В яблочко! С первого взгляда ясно, что Хинтон его не подвел. Настоящая мечта извращенца: от пола до потолка – полки, забитые специфическим добром.

Первосортная марихуана. Таблетки – бензедрин, амфетамины, «красные дьяволы», «желтые пиджаки», «синие небеса». Цивильные препараты: лауданум, кодеин. Звучные наименования: «Дорога к мечте», «Голливудский восход», «Марсианская луна». Абсент, чистый спирт – пинтами, квартами, полугаллонами. Эфир, расфасованный кокаин и героин. Катушки и катушки фильмов с выразительными названиями: «Мистер Большой Член», «Анальная любовь», «Сломанная целка», «Групповуха», «Насильник в женской школе», «Клуб насильников», «Минетчица-девственница», «Горячая негритянская любовь», «Трахни меня сегодня ночью», «Горячая попка Сьюзи», «Мужская страсть», «Любовь в раздевалке», «Высоси досуха», «Иисус натягивает Папу», «Минет в раю», «В Роттердам через Поппенгаген», «Распутный ротвейлер Рекс». Альбомы с картинками – не такие, за какими охотится Джек, самые банальные: все у всех сосут, торчащие члены, разверстые щели, воздетые задницы. То тут то там на полках виднеются пустоты. Может, тут и лежала его порнуха? Может, Ламар нарушил уговор и кое-что припрятал? Но какой смысл? И прочего дерьма хватит, чтобы упечь его за решетку лет на пятьдесят. Смотрим дальше. Реальные фото голых кинозвезд, сделанные скрытой камерой: Лупе Велес. Гэри Купер, Джонни Вайсмюллер, Кэрол Лэндис, Кларк Гейбл, Таллула Банкхед. Трупы в морге, уложенные в позу 69. Цветное фото: Джоан Кроуфорд трахается со статистом-самоанцем по прозвищу Окей Фредди, широко известным внушительными размерами его члена. Фаллоимитаторы, собачьи ошейники, цепи, хлысты, трусики с прорезями, кружевные чулки, кольца на член, катетеры, клизмы, высокие сапоги из черной кожи с шестидюймовыми каблуками. Кукла-манекен с резиновыми губами и настоящими волосами, наклеенными на пластмассовый лобок, шахна из садового шланга.

Джек вышел в туалет, чтобы отлить. Собственное лицо в зеркале показалось ему чужим: старое, изможденное, с нездоровым блеском в глазах. Пора за работу: установить, магнитофон, просмотреть порнуху в поисках знакомых лиц.

Порнуха дешевая, должно быть, мексиканского производства: изможденные натурщики с идиотическими физиономиями и «дорожками» на руках. У Джека кружится голова, будто он принял на грудь. То и дело взгляд его обращается в сторону полок с наркотой, но Джек мысленно дает себе пинка и продолжает работу. О кайфе он думать не станет. И постарается не представлять на месте порнонатурщиц Карен.

Отложив журналы, Джек встает, прохаживается по комнате, прислушиваясь к звуку своих шагов. Так и есть – в одном месте звук особый. Пустота под полом. Откидывает ковер – точно: в пол вделано металлическое кольцо. под ним – небольшой пустой подвал.

Звонит телефон.

Джек включает магнитофон, хватает трубку. – Алло! Флер-де-Лис – все, что п-пожелаете! – косит под Ламара.

Щелчок и короткие гудки. Ответ неверный. Полчаса спустя – новый звонок.

– Алло, это Ламар. Щелчок, гудки.

Ждет, курит. От сигарет уже першит в горле. еще один звонок. Попробуем наудачу:

– Д-да?

– Привет, это Сет из Бел-Эйр. Ну что, Ламар, привезешь мне что-нибудь сегодня?

– К-конечно, п-привезу.

– Возьму бутылочку абсента. Поторопишься – получишь очень приличные чаевые.

– Э-э… м-можст, адресок напомните?

– Дырявая же у тебя память! 941, Роскомир, и смотри не опаздывай!

Джек вешает трубку. Почти сразу – новый звонок:

– Д-да?

– Ламар, скажи Пирсу, мне нужно… Ламар, это ты?

СИД ХАДЖЕНС.

– Д-да, к-кто это? – теперь он заикается, почти не притворяясь.

Щелчок, гудки.

Джек нажимает перемотку. Сомнений нет: голос Хадженса.

СИД ЗНАЕТ ПЭТЧЕТТА. СИД ЗНАЕТ ЛАМАРА. СИД ЗНАЕТ, ЧТО ТАКОЕ «ФЛЕР-ДЕ-ЛИС».

Телефон звонит снова, но теперь Джек не берет трубку. Торопливо отключает магнитофон, раскладывает по местам порножурналы. Выходит за дверь – свежий ночной воздух щекочет ему нервы.

Рев автомобильного мотора.

Первый выстрел разбивает стекло, еще две пули врезаются в дверь.

Джек пригибается, стреляет по машине.

Автомобиль с потушенными фарами. Еще два выстрела – пули попадают в дерево, на землю летят щепки. еще три – все промахи. Визжат тормоза, машину заносит, она разворачивается и исчезает.

Слышатся голоса, у соседей распахиваются двери – свидетели. Джек прыгает к себе в машину, не зажигая фар, петляя и ошибаясь, мчится на Франклин и там вливается в поток машин. Врага уже не догнать – да и как его узнаешь? В темноте все автомобили одинаково черны и зловещи. Джек закуривает. Сигарета помогает собраться с мыслями. Теперь – в Бел-Эйр.

Вот и Роскомир-роуд – извилистая лента, поднимающаяся вверх по холму. По сторонам – роскошные особняки с пальмами у дверей. Джек подъезжает к дому 941.

Строение в псевдоиспанском стиле: одноэтажное, полукруглое, с черепичной крышей. У дверей выстроились в ряд машины: «ягуар», «паккард», два «кадиллака», «роллс-ройс». Джек выходит: никто не подбегает к нему и не спрашивает, что он здесь делает, – хорошо. Пригнувшись, переписывает номера автомобилей.

Все пять – новенькие дорогие машины. Знакомых коричневых пакетов ни в одном салоне не видать. Окна в доме ярко освещены, колышутся шелковые занавески. Джек подходит, осторожно заглядывает внутрь.

То, что предстает его глазам, он никогда уже не забудет.

Одна из женщин – вылитая Рита Хейворт в «Гильде». Вторая, в изумрудно-зеленом платье, – ни дать ни взять Ава Гарднер [34]. В купальнике с блестками и чулках в сеточку – очень похожа на Бетти Грэйбл [35]. Даже не верится, что все они двойники.

Мужчины в смокингах расплываются, отходят на задний план. Джек не может отвести глаз от женщин.

Потрясающе. Хинтон о Пэтчетте: «Поставляет девок, которые косят под кинозвезд». «Косят»? Нет, природа не могла создать такого сходства. И одними прическами и макияжем его не подделаешь. Эти женщины – создания мастера. Гениального мастера.

В полосу света выходит еще одна – Вероника Лейк [36]. Эта не так похожа на свой прототип: сходство не столько в лице, сколько в плавной кошачьей грации движений. Но она прекраснее всех, и мужчины в смокингах устремляются к ней.

Джек прижимается к стеклу. У него кружится голова.

Как добрался до дома – Джек не помнит. Л дома, на двери, ждет его визитная карточка «Строго секретно», и на обратной ее стороне – два слова:

«МАЛИБУ РАНДЕВУ».

В мозгу – кричащие заголовки газет:

БОРЕЦ С НАРКОТИКАМИ ПОД КАЙФОМ РАССТРЕЛЯЛ СЛУЧАЙНЫХ ПРОХОЖИХ!

ЗНАМЕНИТЫЙ ПОЛИЦЕЙСКИЙ ОБВИНЯЕТСЯ В УБИЙСТВЕ!

ПОБЕДИТЕЛЬ С БОЛЬШОЙ БУКВЫ ОКОНЧИТ ЖИЗНЬ В ГАЗОВОЙ КАМЕРЕ! СОСТОЯТЕЛЬНАЯ ПОДРУГА ВИНСЕННСА ПРОЩАЕТСЯ С НИМ В КАМЕРЕ СМЕРТНИКОВ!

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

На территорию Фантазиленда они входят рука об руку. На Инес – выходное платье, шляпка с вуалью, скрывающей синяки. Служители выстраивают посетителей рядами, но полицейский жетон Эда помогает им пройти без очереди.

Вуаль Инес вздымается от частого, взволнованного дыхания. Эд с интересом смотрит по сторонам: каждый аттракцион – новый штрих к портрету отца.

Центральная аллея – США, год 1920: патефоны-автоматы, фонтанчики с содовой. Костюмированные фигуры: мальчишка – разносчик газет жонглирует яблоками, полицейский обходит квартал, красотки с мальчишеской стрижкой танцуют чарльстон. По левую руку – Амазонка: механические крокодилы, экскурсии на каноэ. По правую – снеговые шапки миниатюрных гор. Продавцы сладостей в шапочках с мышиными ушами. Монорельсовая дорога, тропические острова – несколько сотен квадратных акров фантазии и беззаботного веселья.

Для начала прокатились на монорельсе – первый вагон, первый рейс. Вверх-вниз, вверх-вниз. На самых крутых виражах Инес невольно взвизгивала. Потом – катания на санях в «Мире Пола». Перекусили: хот-доги, мороженое и фирменные сырные шарики от Мучи-Мауса.

После ланча – «Пустынная Идиллия», «Дом развлечений Дэнни», выставка, посвященная межпланетным путешествиям. На выставке Инес начала заметно скучать: восхищение тоже утомляет. Да и сам Эд после бессонной ночи клевал носом.

Поздно вечером в участок пришло сообщение: перестрелка на Черамойя-авеню, все подозреваемые скрылись. Ехать на место пришлось Эду. Стреляли по первому этажу четырехквартирного дома. У крыльца – брошенные револьверы, тридцать восьмого и сорок пятого калибра. Квартира выглядит странно: что-то вроде склада, все полки пусты, лишь в углу валяется ошейник с шипами. Садо-мазо. Телефона нет. Личность арендатора выяснить не удалось: хозяин дома рассказан, что платили ему по почте, ежемесячными чеками на сумму сто долларов в конвертах. Он был доволен и не задавал вопросов – так что даже имени нанимателя назвать не может. Судя по состоянию квартирки, очищали ее второпях – но никто из соседей ничего не видел. Итого – четыре часа, которыми пришлось пожертвовать в ущерб делу «Ночной совы».

После межпланетной выставки (пафосной и тоскливой); Инес направилась в дамскую комнату. Эд вышел на воздух.

Мимо прошла группа важных шишек под водительством Тимми Валберна. Еще бы: открытие Фантазиленда – самое главное событие месяца, что подтверждает статья на первой странице сегодняшней «Геральд». И нет ничего важнее.

На втором допросе Коутс, Джонс и Фонтейн не сказали ни слова. Опознание троицы как хулиганов, стрелявших в воздух в Гриффит-парке, провалилось – свидетели в один голос твердят: «Вроде похожи, но они или нет, точно не скажем». Машину так и не нашли – что неудивительно, ибо теперь список расширился до «фордов» и «шеви» 48 – 50 годов. Идет подковерная борьба за руководство расследованием: шеф Паркер поддерживает Дадли Смита, Тад Грин продвигает Расса Милларда. Стволы не найдены. Кошельки и сумочки жертв обнаружены в коллекторе в нескольких кварталах от отеля «Тевир». Вместе со стреляными гильзами из Гриффит-парка – улика весомая. Но, увы, все эти улики косвенные. Вот почему Эллис Лоу не оставляет в покое Паркера, требуя, чтобы Паркер не оставлял в покое Эда:

– Скажи ему, нам нужны свидетельские показания, пусть надавит на эту девчонку, он вроде с ней сошелся, пусть уговорит ее пройти допрос под пентоталом, нам нужны подробности – сочные подробности, как в деле Крошки Линдберга, нам нужно, черт побери, раскрыть это дело так, чтобы все было как на ладони!

Подошла Инес, присела рядом. Перед ними открывался вид: слева – Амазонка, справа – гипсовые горы.

– Как ты? – спросил Эд. – Домой пока не хочешь?

– Хочу сигарету. Хотя вообще-то не курю.

– И не начинай. Инес…

– Да, я перееду к тебе в охотничий домик.

– И что же помогло тебе решиться? – улыбается Эд. Инес поднимает вуаль, заправляет ее под поля шляпы.

– Увидела в туалете газету. Эллис Лоу распинается перед журналистами о моих нечеловеческих страданиях. Вот и хочу скрыться куда-нибудь от него подальше. Да, я ведь еще не поблагодарила тебя за шляпку.

– Не стоит.

– Стоит. Я вообще-то девушка воспитанная. Просто с подозрением отношусь к anglos [37], которые оказывают мне любезности.

– Думаешь, я и сейчас пытаюсь на тебя надавить? Нет.

– Пытаешься, Эксли. И еще раз, для протокола: я ничего не скажу, я не буду смотреть на фотографии, я не дам показаний.

– Я подписал рекомендацию, чтобы пока тебя оставили в покое.

– Ах, «пока»! И это, по-твоему, не давление? А то, что ты за мной ухлестываешь? Впрочем, это мне даже нравится. Сам понимаешь, ни один мексиканский мачо на улице не покажется рядом с девушкой, которая прошла через банду negritos putos. Впрочем, я мексиканских мачо всегда терпеть не могла. И знаешь, что самое страшное, Эксли?

– Эд, я же говорил.

Инес возводит глаза к небу.

– У меня есть младший брат по имени Эдуардо – редкостный гаденыш. Так что тебя я буду звать Эксли. Так вот, знаешь, что самое страшное? Что мне сейчас хорошо. Так хорошо – как в сказке. Но сказки рано или поздно кончаются. Это – сказка, а то, что со мной случилось, – реальность. Понимаешь?

– Понимаю. Инес, попробовала бы ты все-таки мне поверить.

– Не могу, Эксли. «Пока» – не могу. Может быть, не смогу никогда.

– Я единственный, кому ты можешь доверять. Инес резко опускает вуаль.

– Нет. Тебе – не могу. Ты не ненавидишь их за то, что они со мной сделали. Тебе кажется, что ненавидишь, но на самом деле для тебя это просто случай продвинуться по службе. А вот офицер Уайт – он их ненавидит. Он убил мерзавца, который надо мной измывался. И ему я верю. Он не такой умный, как ты, не умеет красиво говорить и дарить дорогие подарки, но ему – верю.

Эд протягивает к ней руку, но она резко отстраняется.

– Я хочу, чтобы они сдохли. Absolutamento muerte. Comprende? [38]

– Я-то comprende. А ты comprende, что твой ненаглядный офицер Уайт – громила и садист?

– Только если ты comprende, что к нему ревнуешь… Ой! Боже мой, ты только посмотри!

Рэй Дитерлинг и его отец. Эд встает. Встает и Инес, глаза у нее округляются от восторга.

– Рэймонд Дитерлинг, мой сын Эдмунд, – представляет Престон. – Эдмунд, познакомь нас с юной дамой.

– Сэр, я так рада с вами познакомиться! – выпаливает Инес Дитерлингу. – Обожаю ваши мультфильмы!

Дитерлинг пожимает ей руку.

– Благодарю вас, дорогая. Позвольте узнать ваше имя?

– Инес Сото. Я… я ваша самая большая поклонница! Дитерлинг улыбается. Грустно улыбается – ее имя обошло все газеты. Поворачивается к Эду.

– Очень приятно, сержант. Крепко жмут друг другу руки.

– Сэр, для меня большая честь. Поздравляю вас.

– Благодарю вас, но поздравления мне лучше разделить с вашим отцом. Престон, а у твоего сына отличный вкус, тебе не кажется?

Престон смеется в ответ.

– Мисс Сото, должен вам заметить, мой сын редко проявляет такой прекрасный вкус, как сегодня. – Протягивает Эду какую-то бумажку. – Звонил офицер из службы шерифа, искал тебя. Я принял сообщение. Вам понравился Фантазиленд, мисс Сото?

– Ой, конечно! еще как понравился!

– Очень рал. Если пожелаете, могу предложить вам здесь хорошую работу. Надумаете – скажите.

– Спасибо, спасибо, сэр! – лепечет Инес. Эд, поддерживая ее под руку, разворачивает записку:


Стенсленд нюхает кокс в баре «Визит», 3871, Вест-Гейдж, в обществе преступных элементов. Нарушение условий досрочного освобождения. Жду. Кифер.


Престон и Дитерлинг откланиваются и идут дальше. Инес машет им рукой на прощание.

– Я отвезу тебя назад в больницу, – говорит Эд Инес, – только по дороге заедем на пять минут в одно место.

* * *

Они едут в Лос-Анджелес. Включено радио. Инес барабанит пальцами по приборной доске. Эд упивается мечтами о мести Стенсу. Через час добираются до «Визита». Через улицу напротив – машина без опознавательных знаков. Эд паркуется прямо за ней.

– Вернусь через несколько минут. Посиди здесь, хорошо?

Инес кивает. Из бара выходит Пэт Кифер: Эд свистит ему. Кифер подходит, и Эд отводит его в сторонку.

– Ну что? Он здесь?

– Здесь. Под кайфом и пьяный как свинья. Я уж думал – не дождусь вас.

За зданием бара есть темная аллея.

– Где инспектор по надзору?

– Я ему позвонил, он велел мне произвести арест самому. Это ведь наша территория. Дружки его смылись, он один.

Эд указывает на аллею.

– Тащи его туда. В наручниках.

Кифер возвращается в бар. Эд ждет его у выхода на аллею. Из бара слышатся вопли, звуки ударов. Наконец Кифер выволакивает через заднюю дверь Стенсленда – в растерзанном виде, благоухающего выпивкой. Кифер держит его за волосы, оттянув голову назад, а Эд бьет – по зубам, под дых, бьет, пока не отказывают руки. Дик падает наземь, со стонами извергая из себя спиртное. Эд пинает его ногой в лицо и шатаясь отходит прочь.

На тротуаре он видит Инес. Она смотрит на него, и в глазах у нее – вопрос: «Так значит, офицер Уайт – громила и садист?»

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Утром Бад напоил женщину кофе. Хотелось поскорее ее выставить и поехать к Стенсу.

Кэролин-как-ее-там. В «Орбите» выглядела ничего: дневной свет прибавил ей лет десять. Бад подобрал ее, когда услышал о Дике, – и понял, что, если сейчас не найдет себе женщину, пойдет и убьет Эксли. В постели она была недурна, но, чтобы разогреться, он думал об Инес – и от этого ощущал себя последним подонком. Один шанс из миллиона на то, что Инес когда-нибудь захочет заняться этим по любви. Бад бросил о ней думать, и остаток ночи они с Кэролин провели за бренди и вымученными разговорами.

– Ладно, – сказала наконец Кэролин, – наверное, мне пора.

– Я тебе позвоню.

И в эту минуту раздался звонок в дверь.

Бад открыл. Кэролин выглядывала у него из-за плеча. На пороге – Дадли Смит и Джо Ди Ченцо из участка Вест-Вэлли.

Дадли улыбнулся. Ди Ченцо кивнул. Кэролин, видно, сообразила, что ей здесь делать нечего – бочком проскользнула мимо Бада и растворилась. Бад молча пропустил гостей в комнату: неубранная складная кровать, бутылка из-под бренди, два стакана.

– А вот и алиби, – заметил Ди Ченцо, указав на смятую постель. – Да я и не думал, что это он.

Бад захлопнул дверь.

– Босс, что случилось?

– Сынок, – со вздохом начат Дадли, – боюсь, я принес дурную весть. Прошлой ночью девушку по имени Кэти Джануэй нашли в ее номере в мотеле мертвой. Ее изнасиловали и забили до смерти. В сумочке у нее обнаружена твоя визитка. Дело расследует сержант Ди Ченцо: он знал, что ты мой протеже, поэтому сообщил мне. Я побывал на месте преступления, нашел там конверт, адресованный мисс Джануэй, и немедленно узнает твой не слишком изящный почерк. Объяснись, пожатуйста, сынок. Сержанту Ди Ченцо нужно исключить тебя из списка подозреваемых.

Кэти Джануэй…

Бад глубоко вздохнул, приготовившись лгать.

– Я проверял связи Каткарта. Одна из тех шлюх, что на него работами, рассказала, что у него была молоденькая подружка. Я поговорил с девушкой, но ничего важного она не сообщила. Сказала только, что эта проститутка присвоила деньги, которые оставил ей Каткарт. Я ее потряс малость, получил деньги и отослан их девочке по почте.

Ди Ченцо покачал головой.

– И часто ты трясешь шлюх? Дадли снова вздыхает.

– Несмотря на свою зловещую внешность, Бад в душе сентиментален. У него слабость к женщинам в беде. Так что мне его объяснение представляется вполне удовлетворительным. Кстати, сынок, как зовут эту шлюху?

– Синтия Бенавидес, кличка Сладкая Синди.

– Сынок, это имя в твоих рапортах не встречаюсь. И должен заметить, это большое упущение с твоей стороны.

Верно. В рапортах не было не только этого. О том, что Каткарт собирался заняться порнографией, Бад тоже не сообщил. И о том, что кто-то побывал у него дома, – тоже.

– Ну я подумал, что это неважно.

– Сынок, неужели ты не понимал, что она может оказаться свидетельницей? Разве я тебя не учил обращать внимание на каждую мелочь?

Кэти Джануэй – голая, на холодном столе в морге. Взгляд застилает красная пелена.

– Да, учил.

– Тогда будь добр объяснить, чем ты занимался со времени нашей встречи за ужином – той самой встречи, на которой ты должен был сообщить мне и о мисс Джануэй, и о мисс Бенавидес?

– Пока проверяю связи Лансфорда и Каткарта.

– Сынок, неужели ты еще не сообразил, что связи Лансфорда никакого отношения к делу не имеют? Что нового тебе удалось узнать о Каткарте?

– Ничего.

Дадли, обернувшись к Ди Ченцо:

– Ну что, сынок, теперь видишь, что Бад не тот, кто тебе нужен?

Ди Ченцо вытаскивает сигару.

– Вижу. И вижу, что он – не ума палата. Ну так что, Уайт, сам ты-то как думаешь, кто пришил девчонку?

Красный седан, что он видел у мотеля, – и потом, на Кахуэнге.

– Не знаю.

– Коротко и ясно. Джо, я с твоего разрешения переговорю со своим другом наедине, хорошо?

Ди Ченцо выходит, на ходу закуривая сигару. Дадли прислоняется к двери.

– Извини меня, сынок, но вымогать деньги у проститутки, чтобы обеспечить чью-то несовершеннолетнюю любовницу. – это уж слишком. Я понимаю и уважаю твои рыцарские чувства, и в полицейской работе – это большой плюс, но ты переступаешь границы профессиональных обязанностей, а это недопустимо. Так что с этого момента ты отстраняешься от проверки Каткарта и Лансфорда и снова начинаешь прорабатывать Черный город. Мы с шефом Паркером теперь уже абсолютно уверены, что бойня в «Ночной сове» – дело рук наших задержанных или, в самом крайнем случае, какой-то другой банды цветных. Однако у нас еще нет ни оружия, ни машины подозреваемых, а Эллису Лоу необходим полный набор улик, чтобы у присяжных не возникло никаких сомнений. А наша дорогая мисс Сото говорить отказывается, и, боюсь, дело кончится тем, что придется устроить ей допрос с применением пентотала. Твоя задача – проверить и допросить негров, ранее осужденных за преступления на сексуальной почве. Необходимо найти людей, которым наша несвятая троица продала мисс Сото, и, полагаю, эта работа тебе по плечу. Сделаешь это для меня? Каждое его слово – словно удар ножом.

– Конечно, Дад.

– Вот и молодец. Наведывайся время от времени в 77-й участок. А будешь писать рапорты – пиши как можно подробнее.

– Конечно, босс. Смит открывает дверь.

– Не обижайся на меня, сынок. Я ведь добра тебе желаю. Ты это понимаешь?

– Конечно.

– Вот и хорошо. Я постоянно о тебе думаю, сынок. Шеф Паркер предложил мне назвать кандидатуры для повышения: я уже назвал Брюнинга и Карлайла, и, как только закроем дело «Ночной совы», думаю, к ним присоединишься и ты.

– Спасибо, босс.

– Хорошо. Да, сынок, вот еще что. Ты, конечно, уже слышал, что Дик Стенсленд арестован и что произошло это с участием Эда Эксли. Так вот: мстить ты не будешь. Надеюсь, ты хорошо меня понял.

* * *

Красный седан – то или не то?

Кто-то побывал в квартире Каткарта, обыскал, рылся у него в карманах -???

Сладкая Синди: «Дюк мечтал торговать порнухой».

Пушинка Ройко: «Носился с каким-то грандиозным планом».

Какой-то парень, похожий на Дюка, вербовал девушек по вызову. Дело о порнографии в Отделе нравов застопорилось. Мусорщик Джек, виртуоз в деле писания отчетов, махнул рукой на это дело и просится в команду «Ночной совы». И сам Расс Миллард считает, что дело – висяк.

А Бад обманул Дадли. Человека, которому обязан почти всем. И ни капли об этом не жалеет.

Если бы он сообщил о Кэти кому следует – сейчас она была бы жива. В приемнике-распределителе, перепуганная, несчастная, злая на весь свет и на него, Бада, особенно. Но живая. Читала бы журналы о жизни кинозвезд…

Тот сутенер, что продал ее Дюку. «Он заставлял меня делать это с мужиками…»

ЭКСЛИ, ЭКСЛИ, ЭКСЛИ, ЭКСЛИ, ЭКСЛИ, ЭКСЛИ, ЭКСЛИ…

* * *

В досье Сладкой Синди перечислены четыре бара, где обычно тусуются проститутки. Сперва к ней домой – там Синди нет. «Гнездышко Хэла», «Лунный туман», «Светлячок», «Киноварь» на Рузвельт-авеню – нет Синди. Ребята из Отдела нравов как-то говорили, что шлюхи собираются в драйв-ин «Мальчик с пальчик» – тамошние официанты подыскивают им клиентов. Едет туда. У окошка раздачи – зеленый «де сото» Синди, к окну приторочен подносик.

Бад паркуется рядом. Заметив его, Синди опрокидывает поднос и захлопывает окно. «Де сото» срывается с места задним ходом. Выскочив из машины, Бад откидывает капот «де сото», выдергивает распределитель – автомобиль замирает как вкопанный.

– Сначала ты у меня бабки спер, – открыв окно, начинает скандалить Синди, – а теперь и пообедать не даешь!

Бад бросает ей на колени пятерку.

– За мой счет пообедаешь.

– Ой, какие мы щедрые и благородные!

– Кэти Джануэй изнасиловали и забили до смерти. Мне нужно знать ее сутенера и клиентов.

Синди роняет голову на руль – раздается пронзительный вопль гудка. Несколько секунд спустя она поднимает голову. Лицо бледное, но слез нет.

– Дуайт Жилетт. Парень с негритянской примесью. Насчет клиентов ничего не знаю.

– Машина у Жилетта красная?

– Не знаю.

– Адрес?

– Где-то в Игл-Рок. Это белый город, так что он ведет себя как белый. Только это не он.

– Почему ты так думаешь?

– Он педик. И никогда не бьет женщин – бережет руки.

– Еще что о нем знаешь?

– Носит с собой нож. Девушки его прозвали Бритвой – из-за фамилии.

– Ты, похоже, не удивлена, что Кэти так кончила. Синди притрагивается пальцем к сухим векам. Слез так и нет.

– А чем еще она могла кончить? Дюк ее избаловал, приучил не бояться мужиков. Бедный дуралей Дюк. Черт, а я-то на нее наорала как раз перед… Теперь жалею.

– Я тоже теперь о многом жалею.

* * *

Прежде чем ехать в Игл-Рок, звонит в архив. Дуайт Жилетт, известный так же, как Бритва или Лезвие, 3245, Гибискус, поселок Орлиное гнездо. Шесть арестов, ни одного приговора. В досье значится как белый мужчина – выходит, если и есть черная примесь, он ее напоказ не выставляет. Бад находит нужную улицу: ряды аккуратных беленых домиков, отличный вид с холма на окутанный смогом город.

3245: стены нежно-персикового окраса, стальные фламинго на лужайке, у крыльца – голубой седан. Бад нажимает на кнопку звонка, и колокольчики в глубине дома отзываются мелодичными переливами.

Человеку, открывшему дверь, на вид лет тридцать: коротенький, пухлый, в брюках и рубашке с отложным воротничком. О негритянской крови говорит лишь курчавость и легкая желтизна кожи.

– Я слышал новости по радио и ждал вас. По радио говорили, что несчастье произошло в полночь. Так вот, У меня алиби. Этот человек живет в квартале отсюда, и вчера ночью мы были вместе. Он может подъехать и подтвердить. Кэти была очень милая девочка, понятия не имею, кто мог такое с ней сотворить. Кстати, я думал, Полицейские всегда ходят парами.

– Закончил?

– Нет еще. Человек, с которым я провел прошлую ночь. – мой адвокат. И занимает важное положение в Американской лиге гражданских свобод.

Отодвинув ее плечом, Бад вошел в дом. Присвистнул.

Настоящий рай для педерастов: ковры, в которых тонут ноги, статуи греческих богов, на стенах – полотна с обнаженной мужской натурой, словно по бархату расписано.

– Мило, – проговорил Бад.

Жилетт, указывая на телефон:

– У вас две секунды. После этого я звоню адвокату. Не любит ходить вокруг да около? Что ж, и Бад лишних слов тратить не будет.

– Дюк Каткарт. Ты ему продал Кэти, верно?

– Кэти была упрямая девчонка, я не жалел, что от нее избавился. А Дюка убили во время этой ужасной истории в «Ночной сове», и надеюсь, что в этом вы меня подозревать не станете.

Промах.

– Я слышал, Дюк пытался толкать порнуху. Об этом что знаешь?

– Порнография – удел примитивных и лишенных вкуса людей. Нет, я ничего об этом не знаю.

Очередной промах.

– Что скажешь о делах Дюка?

Жилетт прислоняется к стене, кокетливо выпятив бедро.

– В последнее время им интересовался какой-то парень, с виду на него очень похожий. Возможно, хотел перебить у него девушек – хотя девушек-то у Дюка осталось всего ничего. А теперь, офицер, может быть, вы меня оставите? Не вынуждайте меня звонить моему другу.

Зазвонил телефон: Жилетт вышел на кухню взять отводную трубку. Бад неторопливо направился за ним. Кухня у Жилетта роскошная: огромный холодильник, на электрической плите булькает закипающая вода, варятся яйца, тушится мясо.

Жилетт прощается, чмокает трубку. Оборачивается.

– Вы еще здесь?

– Симпатичная у тебя квартирка, Дуайт. Наверно, бизнес идет успешно.

– Замечательно идет, благодарю за заботу.

– Рад за тебя. А теперь выкладывай свою бухгалтерию. Мне нужен список клиентов Кэти.

Жилетт поворачивается к раковине, нажимает кнопку на стене. С ревом включается измельчитель мусора. Бад выключает машину.

– Твоя записная книжка.

– Вы что, по-английски не понимаете? Non, nein, nyet. Дошло?

Бад бьет его в живот. Жилетт, ловко извернувшись, выхватывает нож и замахивается. Бад уходит от удара в сторону, бьет его ногой по яйцам. Жилетт сгибается вдвое: Бад включает измельчитель – ревет мотор, хватает педика за руку, сжимающую нож, и сует в желоб.

Мотор бешено взревывает. Из желоба летят брызги крови, белые обломки кости. Бад выдергивает руку – нескольких пальцев на ней не хватает. Рев мотора переходит в визг. Бад хватает Жилетта за руку и тычет обрубками пальцев в раскаленную спираль плиты, а потом в ледник.

– ГДЕ КНИЖКА, УРОД? – вопит Бад, перекрывая истерический вой машины.

Жилетт, закатив глаза:

– В ящике… под телевизором… скорую помощь… скорее…

Бад бросается в гостиную. Ящики тумбочки под телевизором пусты. Бежит обратно – и вовремя: Жилетт, скорчившись на полу, торопливо жует бумагу.

Бал хватает его за горло. Сутенер давится, выплевывает изжеванный лист. Схватив бумажку, Бад бежит к выходу, задыхаясь от смрада горелой плоти. В машине разворачивает, пытается прочесть. Большая часть имен и телефонов расплылась до нечитаемости, но два имени видны четко: Линн Брэкен, Пирс Пэтчетт.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Джек за столом в участке подсчитывает, сколько раз сегодня соврал.

В первый раз – на работе. Подсунул Милларду очередную фальшивку. Впрочем, старина Расс только рад: он уж не знает, как отвязаться от этого безнадежного дела. Весь день Джек провел в безрезультатных поисках: побывал в модельном агентстве, специализирующемся на двойниках кинозвезд – напрасно, тамошние девицы с его красотками и рядом не стояли. Но Джек не намерен бросать поиски. Не ради возвращения в Отдел наркотиков – об этом он уже и не думает. Не останавливают его и угрозы Сида. Ему просто нужно увидеть этих женщин еще раз.

Вот и еще один обман – предательство Карен.

Сегодня утром они встретились на частном пляже Морроу. Карен хотела заняться любовью, Джек отговорился какой-то ерундой – мол, не до того сейчас, голова забита мыслями о «Ночной сове». Когда она попыталась расстегнуть на нем рубашку, сказал, что растянул спину. Промолчал, что боится спать с ней. Боится себя, своих Желаний. Ему хочется увидеть Карен с другими женщинами, хочется унизить ее, использовать, разыграть с ней каждый сценарий из этих гребаных журнальчиков. И еще одного он ей не сказал – самого главного. Что вляпался в историю, из которой ему, похоже, не выбраться. Что заигрался в игры, способные довести до газовой камеры. Что Отдел наркотиков ему точно не светит. Потому что 24 октября 1947 года он, ее герой, ее Победитель с Большой Буквы, застрелил двоих ни в чем не повинных людей.

И о том, что напуган до смерти, он ей тоже не сказал. Сама она пока ничего не замечала: с чем-чем, а с самоконтролем у Джека все в порядке.

Жаль, нельзя с той же легкостью контролировать все остальное.

Сид больше не звонил. Очередной номер «Строго секретно» вышел в срок: ничего тревожного – обычные скандальные репортажи из жизни знаменитостей, игривые намеки на Макса Пелтца с его школьницами – все как раньше. Джек просмотрел рапорт о перестрелке на складе «Флер-де-Лис», написанный вундеркиндом Эдом Эксли. Эксли ломает голову: на след съемщиков квартиры выйти не удалось, ничего не обнаружено, пустые полки, лишь в углу найден забытый ошейник с шипами. Очевидно, весь товар упрятали в подпол. Ламар Хинтон, поганец, предупредил хозяев. Что ж, с Ламаром он еще разберется. Но не сейчас. Сейчас его ждет новая задача – как раз для Победителя с Большой Буквы.

Сид Хадженс знает Пирса Пэтчетта и «Флер-де-Лис». Сид Хадженс знает о «Малибу Рандеву». Сид где-то прячет свой архив – архив, в котором среди прочих хранится и досье на Джека. Задача: найти и уничтожить.

Джек просмотрел архив дорожной полиции, сравнивая имена своих фигурантов с фотографиями.

Сет Дэвид Кругляк, владелец особняка в Бел-Эйр, юрист, работающий с киноактерами, – жирный, маслянистые глазки. Пирс Морхаус Пэтчетт, хозяин «Флер-де-Лис», – красивое чеканное лицо, выглядит намного моложе своих лет. Чарльз Уокер Чемплен, банкир, – бритая голова и козлиная бородка. Линн Маргарет Брэкен, двадцать девять лет, – Вероника Лейк. Приводов в полицию нет ни у кого.

– Здравствуй, сынок. Джек резко обернулся.

– Привет, Дал. Зачем к нам пожаловал?

– Хочу перекинуться словечком-другим с Рассом Миллардом – мы ведь с ним теперь вместе работаем по «Ночной сове». Кстати, о «Ночной сове»: я слышал, ты хотел бы к нам присоединиться.

– Верно, хотел бы. Можешь это устроить? Смит протянул ему сложенную карту.

– Уже устроил, сынок. Ты займешься поисками машины Коутса. Проверишь все гаражи в кварталах, отмеченных карандашом. С согласия или без согласия владельцев – безразлично. Начинай немедленно.

Джек разворачивает карту, углубляется в путаницу улочек и переулков Южного города.

– Послушай, сынок, хочу попросить тебя о личном одолжении.

– Слушаю.

– Пригляди за Бадом Уайтом. На нею, видишь ли, сильно подействовало одно недавнее несчастье – зверское убийство малолетней проститутки. Принял близко к сердцу. Боюсь, как бы он не сорвался и не натворил глупостей. А следить ты умеешь как никто, я-то знаю. Посмотри, чем он занимается во внерабочее время.

Гроза Бад, громила с пудовыми кулаками и добрым сердцем.

– Конечно, Дал. Где он сейчас работает?

– В 77-м участке. Я его отправил проверять черномазых насильников. Дежурства у него дневные. Так что ты за ним там поглядывай, хорошо?

– Дад, ты мне просто жизнь спасаешь!

– Вот как? Не хочешь развить эту тему, сынок?

– Не хочу.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

Служебная записка от шефа Паркера:

Вниманию зам. нач. ПУ Грина, кап. Р. Милларда, лт. Д. Смита, серж. Эксли. Место и время совещания: кабинет Паркера, 16:00 24/4/1953. Тема: вопрос о показаниях Инес Сото.

Записка от отца:

Очень симпатичная девушка. Рэй Дитерлинг от нее просто в восторге. Но не забывай, что она мексиканка и основная свидетельница по уголовному делу. Очень тебе советую не слишком к ней привязываться, и, разумеется, ни при каких обстоятельствах не ложись с ней в постель. Связь со свидетельницей – нарушение устава, а связь с мексиканкой может серьезно повредить твоей карьере.

Паркер начинает без предисловий:

– Эд, круг подозреваемых в деле «Ночной совы» определился: либо это наши негры, либо какая-то другая банда цветных. Говорят, ты близко сошелся с мисс Сото. Лейтенант Смит и я считаем необходимым подвергнуть ее допросу, дабы прояснить наконец вопрос об алиби троих задержанных и точно установить личности тех, кто на нее напал. По нашему мнению, лучше всего будет провести допрос с пентоталом. Но известно, что пентотал дает оптимальные результаты, когда человек спокоен и не сопротивляется его воздействию. Мы хотим, чтобы ты убедил мисс Сото сотрудничать со следствием. Тебе она, по-видимому, доверяет, так что у тебя это получится лучше, чем у кого-либо из нас.

После истории со Стенслендом Инес замкнулась. Настояла на том, чтобы как можно скорее уехать на Эрроухед.

– Сэр, мне кажется, собранные на сегодня улики недостаточны. Все они косвенные: прежде чем требовать сотрудничества от мисс Сото, мне хотелось бы еще раз допросить Коутса, Фонтейна и Джонса.

Громкий смех Дадли.

– Послушай, сынок, они уже вчера ясно дали поднять, что ни единого слова больше не скажут. А теперь, когда гуманист адвокат советует им молчать, и вовсе будут немы как рыбы. Эллис Лоу хочет провести показательный процесс в духе «Крошки Линдберга», и от тебя требуется облегчить ему задачу. Как видишь, ласковое обращение с нашей дорогой мисс Сото ни к чему не ведет. Может быть, хватит ходить вокруг нее на цыпочках?

Расс Миллард:

– Лейтенант, я согласен с сержантом Эксли. Необходимо продолжать поиски в Южном городе: возможно, нам удастся обнаружить машину Коутса, орудия убийства, а также свидетелей изнасилования. Чутье мне подсказывает, что воспоминания девушки о той ночи вряд ли нам помогут – скорее всего, они будут путаными и отрывочными. Заставив ее вспоминать об этом кошмаре, мы только навредим ей и ничего не добьемся. И что дальше? Ей придется повторять свой рассказ в суде, перед полным залом любопытных? А Эллис Лоу будет вытягивать из нее подробности? За что же так наказывать девушку, которая и без того жестоко пострадала?

Смит хохочет ему в лицо:

– Капитан, для того ли вы всеми правдами и неправдами пробивались ко мне в напарники, чтобы теперь изображать тут сестру милосердия? У нас на руках жестокое массовое убийство: оно требует быстрого, четкого, жесткого решения, а не сентиментальных разглагольствований. Что же до Эллиса Лоу – он прекрасный юрист и великодушный человек. Не сомневаюсь, он не станет причинять мисс Сото лишних страданий.

Миллард порылся в карманах, проглотил таблетку, запил водой из графина на столе.

– Эллис Лоу – бездушный и бессовестный карьерист. Он не полицейский, и в нашем расследовании ему делать нечего, не говоря уже о том, чтобы влиять на его ход.

– Дорогой мой капитан, ваше замечание представляется мне вызывающим, поскольку…

Паркер, подняв руку:

– Достаточно, джентльмены. Тад, будь добр, спустись вниз вместе с капитаном Миллардом и лейтенантом Смитом и угости их кофе. А мы с сержантом пока побеседуем здесь.

Грин выводит обоих противников из кабинета.

– Эд, – говорит Паркер, когда они остаются вдвоем, – Дадли прав.

Эд молчит. Паркер, указывая на стоику свежих газет:

– Пресса и публика требуют справедливости. Если мы не раскроем это дело и не раскроем его быстро, то долго не отмоемся.

– Знаю, сэр.

– Тебе действительно нравится эта девушка?

– Да.

– Но ты понимаешь, что рано или поздно ей придется дать показания?

– Сэр, вы ее недооцениваете. У нее стальная воля.

Паркер, улыбнувшись:

– Ну что ж, настало время проверить, сколько стали в тебе. Убеди ее сотрудничать с нами. Если ее показания удовлетворят Эллиса Лоу, обещаю тебе повышение. Ты немедленно станешь лейтенантом-детективом.

– В каком участке?

– Арни Реддин в следующем месяце уходит на покой. Я отдам под твое начало команду детективов участка Голливуд.

Эд чувствует, как по спине пробегает холодок.

– Эд, тебе тридцать один год. Твой отец стал лейтенантом только в тридцать три.

– Я вас не подведу.

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

Проверка половых террористов:

Клеотис Джонсон, привлекался за преступления сексуального характера. Пастор Методистской епископальной церкви Сионской «Новый Вефиль». В ночь, когда похитили Инес Сото, у него алиби: был в вытрезвителе на 77-й улице. Дэвис Уолтер Буш, привлекался за преступления сексуального характера – алиби подтверждают полдюжины свидетелей: ночь напролет сдавал карты в комнате отдыха при Методистской епископальной церкви Сионской «Новый Вефиль». Флеминг Питер Хенли, привлекался за преступления сексуального характера, провел эту ночь на центральной станции скорой помощи – трансвестит, перестаравшись, едва не откусил ему член. Доктора спасли драгоценный орган лишь для того, чтобы Флеминг вместе со своим мужским достоинством в очередной раз отправился в тюрьму по обвинению в содомии – теперь вкупе с нанесением увечья.

В перерыве между двумя извращенцами Бад улучил минутку, звякнул в больницу Игл-Рок. Дуайт Жилетт выжил, ему оказана помощь. Вздохнул с облегчением: еще одной смерти на его совести не будет.

Еше четверо секс-преступников, еще четыре алиби. Заглянул в тюрьму предварительного заключения – к Стенсу. Дик плох, совсем плох: охранник пронес ему бутыль самогона. Болтает сам не зная что: только и слышны имена Эда Эксли, Эллиса Лоу, Утенка Дэнни да семиэтажный мат.

Домой. Душ. Запрос досье на Пирса Пэтчетта и Линн Брэкен. Звонок знакомому из Отдела внутренних расследований Вест-Вэлли. Все в порядке: от Дуайта Жилетта жалоб не поступало, убийство Кэти расследуют трое.

Снова в душ – смыть вонь минувшего дня.

* * *

Бад едет в Брентвуд – пощупать Пирса Пэтчетга. Ни единого привода в полицию – необычно для человека, чье имя значится в записной книжке сутенера. 1184, Гретна-Грин: особняк в испанском стиле, сплошной розовый камень и черепица.

Бад паркуется, входит в ворота. На крыльце включается свет, мягко освещает мужчину в кресле. Выглядит Пэтчетт еще моложе, чем на фотографии, – неестественно молодо для человека пятидесяти с лишним лет.

– Вы из полиции?

Разумеется, на поясе у него наручники.

– Да. А вы – Пирс Пэтчетт?

– Он самый. Собираете благотворительные взносы? В прошлый раз ваши коллеги звонили мне в офис.

Зрачки как булавочные головки – наркоман? Облегающая рубашка подчеркивает рельефные мускулы. Голос глубокий и звучный, интонации непринужденные – словно Пэтчетт, сидя в темноте, ждал, что к нему заглянет коп.

– Я детектив из Отдела убийств.

– Вот как? Кого же убили и почему вы думаете, что я смогу вам помочь?

– Девушку по имени Кэти Джануэй.

– Это только половина ответа, мистер…

– Офицер Уайт.

– Очень приятно, мистер Уайт. Так почему же вы считаете, что я смогу вам помочь?

Бад пододвигает себе кресло.

– Вы знали Кэти Джануэй?

– Не имел удовольствия. А что, она утверждала, что меня знает?

– Нет. Где вы были вчера в полночь?

– Здесь, принимал гостей. Если дело дойдет до выдвижения обвинений – чего, надеюсь, не случится, – я представлю вам список. Но почему…

– Делберт Каткарт по прозвищу Дюк, – прерывает его Бад.

Пэтчетт, со вздохом:

– И его не знаю. Мистер Уайт…

– Дуайт Жилетт. Линн Брэкен. Широкая улыбка:

– Этих, разумеется, знаю.

– Вот как? Ну продолжайте.

– Позвольте, я вас перебью. Вы узнали мое имя от кого-то из них?

– Я забрал у Жилетта его записную книжку. Страницу, на которой были ваш телефон и телефон этой Брэкен, он вырвал и попытался съесть. Пэтчетт, откуда у мелкого сутенера ваш телефон?

Пэтчетт, наклонясь к нему:

– Вас интересует только убийство Джануэй?

– Да.

– Следует ли из этого, что о других преступлениях, всплывающих в ходе расследования, вы сообщать не обязаны?

А этот сукин сын определенно умеет смотреть в корень.

– Верно.

– Тогда слушайте внимательно, потому что два раза я повторять не стану, а если вы попытаетесь сослаться на меня, буду все отрицать. Я руковожу небольшим предприятием. Сфера моих интересов – проституция по вызову. Линн Брэкен – одна из моих девушек. Несколько лет назад я выкупил ее у Жилетта. Он попытался проглотить мои координаты, потому что знает, как я ненавижу полицию, и предполагает – совершенно справедливо, – что я его раздавлю как таракана, если он меня продаст. Теперь добавлю еще кое-что. Я со своими девушками обращаюсь достойно. У меня у самого взрослые дочери, и еще одна дочь умерла совсем малюткой. Мне не нравятся люди, которые обижают женщин, а денег у меня достаточно, чтобы тратить их на свои прихоти. Как умерла эта Кэти Джануэй?

Забита насмерть. Сперма во влагалище, во рту, в заднем проходе…

– Страшно умерла.

– Так найдите ее убийцу, мистер Уайт. Найдите его – и получите достойное вознаграждение. Если получение денег от подозреваемых нарушает ваши принципы, я могу перечислить ту же сумму в благотворительный фонд полиции Лос-Анджелеса.

– Спасибо, не надо.

– Это против ваших правил?

– У меня нет правил. Расскажите о Линн Брэкен. Она работает на улице?

– Нет, по вызову. Жилетт едва ее не погубил, заставлял сходиться с кем попало. Кстати, сам я очень тщательно подбираю девушкам клиентов.

– Значит, вы выкупили ее у Жилетта.

– Совершенно верно.

– Зачем?

Пэтчетт, с улыбкой:

– Линн очень похожа на актрису Веронику Лейк. Она была мне нужна для коллекции, чтобы пополнить мою студию.

– Что за студия? Пэтчетт качает головой:

– Мне нравится ваш напор, я вижу, что вы сдерживаете свои чувства, и ценю это – но больше вы от меня ничего не узнаете. Все, что может помочь вам в расследовании, я сообщил. Если будете настаивать, мне придется позвонить своему адвокату. Теперь вы, возможно, хотите узнать адрес Линн Брэкен? Сомневаюсь, что ей что-то известно о покойной мисс Джануэй, однако, если желаете, я позвоню ей и попрошу ответить на все ваши вопросы.

– Ее адрес у меня есть. А на этот домик вы тоже сутенерством заработали?

– Я финансист. Имею ученую степень химика, несколько лет проработал фармацевтом. Делал разумные вложения. Думаю, слово «предприниматель» лучше всего описывает крут моих интересов. И пожалуйста, мистер Уайт, не пытайтесь смутить или запугать меня грубостью. Не заставляйте меня жалеть, что я разговаривал с вами как с равным.

«Разговаривал как с равным…» Люди вроде Пэтчетта так и смотрят на полицейских: как на докучных насекомых, с которыми, впрочем, иногда, для пользы дела приходится «разговаривать как с равными».

– Ладно, давайте подытожим.

– Пожалуйста.

Бад. доставая блокнот:

– Вы говорите, Дуайт Жилетт был сутенером Линн Брэкен?

– Мне не нравится слово «сутенер», но да, так и было.

– Прочие ваши девушки прежде работали на сутенеров – на улице или по вызову?

– Нет. Все мои девушки – модели либо неудавшиеся актрисы, которых я спас от крушения всех надежд.

Сменим тему.

– Вы не часто читаете газеты, верно?

– Верно. Стараюсь избегать дурных новостей.

– Но о бойне в «Ночной сове» слышали.

– Разумеется, я ведь не в пустыне живу.

– Одной из жертв стал этот парень, Дюк Каткарт. Он был сутенером, и известно, что в последнее время какой-то человек, искавший девушек для работы по вызову, о нем расспрашивал. Жилетта, работавшего с уличными проститутками, вы знаете. Может быть, сталкивались по работе с другими людьми того же сорта, которые могли бы дать мне наводку на этого типа?

Пэтчетт, вытянув и скрестив длинные ноги:

– Вы полагаете, «этот тип» мог убить Кэти Джануэй?

– Вряд ли.

– Или считаете, что он стоит за делом «Ночной совы»? Мне казалось, в убийстве обвиняют какую-то негритянскую шайку. Так какое из преступлений вы расследуете, мистер Уайт?

Бад впивается ногтями в подлокотники так, что трещит материя. Пэтчетт, разведя руками:

– А ответ на ваш вопрос – нет. Из людей этой породы я не знаком ни с кем, кроме Дуайта Жилетта. Уличная проституция в крут моих интересов не входит.

– А что скажете насчет двух В?

– Двух В?

– Вторжение со взломом. Кто-то побывал в квартире Каткарта и стер все отпечатки пальцев.

Пэтчетт пожимает плечами.

– Мистер Уайт, просто не понимаю, о чем вы говорите. Для меня все это – китайская грамота.

– Правда? А как насчет порнухи? Вы знаете Жилетта. Жилетт продал вам Линн Брэкен. Тот же Жилетт продал Кэти Джануэй Каткарту. Говорят, что Каткарт пытался начать новое дело – торговать порнографией.

При слове «порнография» в глазах у Пэтчетта что-то блеснуло – и тут же погасло.

– Это для вас уже не китайская грамота, а? Пэтчетт поднял бокал, неторопливо помешал соломинкой кубики льда.

– По-прежнему не понимаю, о чем вы. Кроме того, ваши вопросы все сильнее отклоняются от изначальной темы. Я терплю вас, потому что ваша манера беседы для меня в новинку: однако терпение мое на исходе, а главное, меня смущает запутанность ваших мотивов.

Черт бы его побрал – скользкий, как угорь! Бад встал, кипя от гнева.

– Верно ли я понимаю, что кто-то из фигурантов этого дела вам небезразличен? – задал вопрос Пэтчетт.

– Верно.

– Если это та девушка, Джануэй, – имейте в виду, что мое предложение остается в силе. Возможно, я и вовлекаю женщин в незаконную деятельность, но они получают достойную компенсацию за свой труд, я хорошо с ними обращаюсь и слежу, чтобы мужчины, с которыми они имеют дело, относились к ним с подобающим уважением. Всего доброго, мистер Уайт.

* * *

По дороге Бад размышляет о том, что скрыл от него Пэтчетт. Потом мысли переходят на Дадли – скоро ли он заподозрит, что Бад прячет улики? Он уже косится на Бада, но пока что по другой причине – боится, что тот изувечит Эксли.

Линн Брэкен живет в Ноттингеме, неподалеку от Лос-Фелис: дом он нашел легко – вычурное современное здание. Из окон сочатся разноцветные лучи света: прежде чем звонить, Бад туда заглянул.

В многоцветном тумане – красном, желтом, голубом – разворачиваюсь перед ним эротическое шоу для одного.

Обнаженная женщина, как две капли воды похожая на Веронику Лейк – тонкая, гибкая, белокурые локоны, идеальная стрижка «паж», – стоит, приподнявшись на цыпочки. Позади нее пристроился мужчина, и полная грудь красавицы покачивается в такт движениям.

Уличный шум уплыл куда-то в дальнюю даль. Мужчину Бад не видел, не замечал – смотрел только на женщину, и каждый изгиб ее тела, подсвеченного волшебным разноцветным сиянием, навеки врезался ему в память.

Домой ехал как в тумане, не думая ни о чем, кроме нее.

На пороге его ждала Инес Сото.

– Я была у Эксли на озере Эрроухед, – заговорила она. – Он обещал, что не будет на меня давить, что вообще там не появится. А теперь приезжает и говорит, что я должна пройти допрос под этим лекарством, которое заставит меня все вспомнить. Я отказалась. Я тебя легко нашла – других Венделлов Уайтов в телефонном справочнике нет.

Бад поправляет на ней шляпку, заправляет под поля выбившуюся вуаль.

– Как ты сюда добралась?

– На такси. У меня осталась еще сотня долларов из денег Эксли – кое-какая польза от него все-таки есть. Бад, я не хочу об этом вспоминать!

– И не нужно, милая. А теперь давай подыщем тебе какой-нибудь ночлег.

– Я хочу остаться с тобой!

– Но у меня кровать всего одна, да и та складная.

– Ну и хорошо! Пусть будет как будто снова в первый раз!

– Не надо, Инес. Подожди немного. Придет время, найдешь себе какого-нибудь парня из колледжа…

– А я-то уже начала ему доверять! – не слушая его, восклицает Инес.

Бад распахивает дверь. Первое, что бросается в глаза, – кровать с неубранными смятыми простынями, следы Кэрол и н как-ее-там. Инес падает на кровать и мгновенно проваливается в сон. Бад укрывает ее одеялом, а сам устраивается в прихожей, подложив под голову пиджак. Сон приходит не сразу: в голове прокручиваются события сегодняшнего долгого дня. Наконец он засыпает с мыслями о Линн Брэкен – а на рассвете, проснувшись, обнаруживает, что рядом с ним свернулась клубочком Инес.

И Бад не гонит ее прочь.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Эд понимает, что это сон, но не может проснуться и только вздрагивает.

Во сне снова и снова повторяется то, что весь вчерашний день мучило его наяву. Слова Инес: «Трус! Предатель! Используешь меня ради своей драгоценной карьеры!» И последнее, уже в дверях: «Может, офицер Уайт и не такой умный, и не такой талантливый, и богатого папочки у него нет – но он в десять раз больше мужчина, чем ты!»

Теперь он винит себя за то, что дал ей уйти. Опомнившись, бросился в город, в лачугу семейства Сото. Трое братьев Инес – бандитского вида латиносы – смотрели на него волками. Старик Сото подытожил: «У меня больше нет дочери».

Зазвонил телефон. Эд, вырванный из тяжелого сна, перевернулся на бок, снял трубку:

– Эксли слушает.

– Это Боб Галлодет. Можешь меня поздравить.

– С чем? – бормочет Эд, стряхивая остатки сна.

– Сдал все экзамены. Теперь я полноправный юрист и следователь Бюро окружного прокурора. Впечатляет?

– Поздравляю. Ты только ради этого позвонил в восемь утра?

– Нет, не только. Слушай внимательно. Вчера вечером Эллису Лоу позвонил адвокат по имени Джейк Келлерман. Он представляет двух свидетелей, родных братьев, которые заявляют, что могут указать связь между Каткартом и Микки Коэном и тем помочь раскрытию дела «Ночной совы». Им предъявлено обвинение в торговле бензедрином, но Эллис обещает им освобождение от уголовной ответственности и по этому, и по любым другим делам, которые могут всплыть при расследовании. Встреча назначена через час в отеле «Миримар» – сами братья, Келлерман, ты, я, Лоу и Расс Миллард. Дадли Смита не будет. Распоряжение Тада Грина: он считает, что Миллард больше подходит для такой работы.

Эд спрыгивает с кровати.

– Кто они такие, эти братья?

– Питер и Бакстер Энгелклинги. Слыхал о таких?

– Нет. Допрос будет?

– А что, хочется? – смеется Галлодет. – Нет, Келлерман зачитает подготовленное заявление, и мы с Лоу решим, стоит ли тащить их показания на процесс. Я тебя встречу. Стоянка при отеле «Миримар», через сорок пять минут – идет?

– Договорились.

* * *

Ровно через сорок пять минут Галлодет вводит его в холл отеля. Ни приветствий, ни рукопожатий – переходит прямо к делу.

– Хочешь знать, что нам уже известно?

– Выкладывай.

Галлодет рассказывает на ходу.

– Все в сборе, ждут только нас. Эллис захватил стенографистку. Наши братья – Пит и Бакс Энгелклинги, тридцати шести и тридцати двух лет, из Сан-Бернардино. Такие, я бы сказал, гангстеры невысокого полета, приблатненные. Оба еще в начале сороковых отсидели в колонии за торговлю травкой, с тех пор в поле зрения прокуратуры не попадали, если не считать нескольких арестов за таблетки. Есть у них и легальный бизнес – типография в Сан-Берду. Ребята себе на уме, но рядом со своим покойным папашей – щенки. Вот старик Энгелклинг – это было нечто! Прикинь: преподаватель химии в колледже, фармацевт-изобретатель, разрабатывал средства для лечения психозов. Впечатляет, а? И при этом тот же самый старик Энгелклинг, откинувший копыта летом пятидесятого, создавал новые наркотики и продавал свой марафет старой мафиозной гвардии. Да что там – сам Микки Коэн в дни своей телохранительской службы прикрывал спину Доку Энгелклингу!

– Вижу, скучать нам не придется. Но как ты свяжешь Коэна с «Ночной совой»? Начать с того, что он сидит.

– Эксли, «Ночную сову» я намерен связывать исключительно с нашими цветными. Гангстеры никогда не убивают невинных граждан. Просто Лоу загорелся идеей придать делу новый поворот. Ладно, пошли, все ждут.

Встреча назначена в гостиной номера 309. За длинным столом сидят Лоу и Миллард, напротив них – трое: пожилой адвокат и братья в комбинезонах, похожие как близнецы, – лысеющие, с гнилыми зубами и блестящими глазками-бусинками. У дверей спальни расположилась стенографистка со своей машинкой.

Галлодет выдвигает два стула. Эд кивает всем, садится рядом с Миллардом. Адвокат шуршит бумагами, братья закуривают.

– Для протокола, – начинает Лоу, – сейчас 8 часов 53 минуты 24 апреля 1953 года. Присутствуют: я, Эллис Лоу, окружной прокурор города Лос-Анджелеса, сержант

Боб Галлодет из Бюро окружного прокурора, капитан Расс Миллард и сержант Эд Эксли из полиции Лос-Анджелеса. Джейкоб Келлерман представляет интересы Питера Энгелклинга и Бакстера Энгелклинга, потенциальных свидетелей по делу о массовом убийстве в кафе «Ночная сова», совершенном 14 апреля сего года. Мистер Келлерман зачитает заявление, подготовленное его клиентами, затем они подпишут стенографическую транскрипцию. В обмен на это добровольное заявление прокуратура снимает обвинение против Питера и Бакстера Энгелклингов, номер 16114, датированное 8 июня 1951 года. Если это заявление приведет к задержанию преступников, совершивших упомянутое массовое убийство, Питеру и Бакстеру Энгелклингам гарантируется судебный иммунитет во всех вопросах, относящихся к указанному заявлению, включая обвинения в совершении уголовных преступлений, соучастии в уголовных преступлениях, в организации преступных сообществ и в любых других нарушениях действующего законодательства. Мистер Келлерман, понимают ли ваши клиенты все вышесказанное?

– Да, мистер Лоу, понимают.

– Понимают ли они, что после того, как будет зачитано заявление, нам, возможно, придется задать им некоторые вопросы?

– Понимают.

– Попрошу вас зачитать заявление, советник. Келлерман, неторопливо нацепляя на нос очки:

– Я позволил себе несколько поправить стилистику и синтаксис моих клиентов, а также исключить наиболее… гм… красочные выражения.

Лоу, теребя жилет:

– В этом мы разберемся. Читайте, пожалуйста. Келлерман начинает:

– Мы. Питер Энгелклинг и Бакстер Энгелклинг, клянемся, что все сообщаемое нами в этом заявлении – абсолютная правда. В конце марта нынешнего года, приблизительно за три недели до убийств в «Ночной сове», в нашу легальную и зарегистрированную типографию «Быстрая печать», расположенную в Сан-Бернардино, обратился клиент. Этот человек назвался Делбертом (Дюком) Каткартом и сообщил, что узнал наши имена от мистера XV, нашего знакомого по колонии для несовершеннолетних. Мистер XV сообщил Каткарту, что мы владеем типографией, оборудованной печатным станком нашего собственного изобретения, отличающимся высокой скоростью и качеством печати, – что является правдой. Кроме этого, мистер XV сообщил Каткарту, что нас всегда интересовали – кавычки открываются – быстрые баксы – кавычки закрываются, – что также является правдой.

По комнате пробегают смешки. Эд, на листке бумаги: «Убитая Сьюзен Леффертс из Сан-Берду – связь?»

– Продолжайте, мистер Келлерман, – просит Лоу. – Мы вполне способны смеяться и слушать одновременно.

Келлерман продолжает:

– Каткарт продемонстрировал нам фотоснимки людей в причудливых костюмах, предающихся разнообразным и откровенным сексуальным действиям, в том числе гомосексуального характера. Некоторые из фотографий были – кавычки открываются – подмалеваны – кавычки закрываются. А именно: на некоторых фотоснимках персонажам пририсованы от руки ранения и текущая кровь. Каткарт сказал, что слышал, будто бы мы можем оперативно выпускать высококачественные брошюры журнального типа, мы сказали, что это правда. Каткарт заявил также, что ознакомился с обычной стоимостью выпуска журналов, в которых используются непристойные снимки, и назвал нам эту стоимость. Мы ответили, что могли бы работать за одну восьмую этой цены.

Эд передает Милларду записку: «Дело о порнухе в Отделе нравов?» Лоу перешептывается с Галлодетом, братья ухмыляются одинаковыми глупыми ухмылками. Миллард пишет в ответ: «Да – работают четверо, никаких следов. "Причудливые костюмы" – это оно. Но дело висяк, мы его почти забросили. И никаких связей Каткарта с порнографией».

Келлерман наливает себе воды из графина и, промочив горло, продолжает:

– Затем Каткарт заявил, что слышал, будто наш покойный отец, Франц (Док) Энгелклинг, являлся другом Мейера Харриса Козна, более известного как Микки, лос-анджелесского гангстера, в настоящее время отбывающего заключение в тюрьме на острове Мак-Нил. Мы ответили, что это правда. Тогда Каткарт выдвинул свое предложение. Для начала он заметил, что распространение порнографии должно производиться – кавычки открываются – втихую – кавычки закрываются, – поскольку те – кавычки открываются – чокнутые – кавычки закрываются, – которые создают эти фотографии, производят впечатление людей, которым есть что скрывать. Об этом предмете он далее не распространялся. Затем он сказал, что имеет доступ к списку – кавычки открываются – богатых извращенцев – кавычки закрываются, – которые согласны платить за подобную продукцию значительные суммы, и предложил нам заняться производством – кавычки открываются – всей этой ебли с пляской – кавычки закрываются – в значительных объемах. Каткарт заявил также, что не только имеет доступ к – кавычки открываются – списку извращенцев – кавычки закрываются, – но и знает немало – кавычки открываются – наркашей и шлюх – кавычки закрываются, – которые готовы служить для этих снимков моделями, а также нескольких – кавычки открываются – первосортных девчонок по вызову – кавычки закрываются, – которые, возможно, тоже согласятся сниматься в порнографических сценах, если им позволит их – кавычки открываются – сладкий папик – кавычки закрываются. Обо всех этих темах Каткарт далее не распространялся, не называл имен и не давал никаких иных указаний, позволяющих установить личности.

Келлерман перелистнул страницу.

– Далее Каткарт сказал нам, что хочет взять на себя роль организатора предприятия, вербовщика и посредника. Мы должны только выпускать журналы. Кроме того, он предложил нам посетить Микки Коэна на острове Мак-Нил и попросить у него кредит для обеспечения предприятия на начальном этапе работы. Помимо этого мы должны были попросить у него рекомендации относительно распространения товара. В обмен на все вышеуказанное Коэну предлагались – кавычки открываются – охрененные – кавычки закрываются – проценты.

Эд пишет новую записку: «Никаких имен, не зацепишься – очень удобно». Миллард шепчет в ответ: «"Ночная сова" – не Микки, не его стиль». Бакс Энгелклинг ухмыляется, Пит Энгелклинг ковыряет в ухе карандашом.

Келлерман читает дальше:

– Приблизительно за две недели до убийств в «Ночной сове» мы посетили Микки Коэна в тюрьме Мак-Нил и изложили ему эту идею. Он отказался участвовать в этом деле и пришел в крайнее раздражение, узнав, что идея исходит от Каткарта, этого, по его словам, – кавычки открываются – педофила поганого, каких стрелять надо – кавычки закрываются. В заключение заявляем: мы полагаем, что убийства в «Ночной Сове» совершены боевиками Микки Коэна. Целью убийц был Дюк Каткарт, к которому Коэн, очевидно, питает личную неприязнь, а остальные пятеро убитых были устранены как нежелательные свидетели. Есть и другое предположение: возможно, Коэн рассказал о плане Каткарта кому-то из заключенных, и известие об этом дошло до его соперника, Джека Уэйлена, известного также как Крутой Джек. Уэйлен мог убить Каткарта, увидев в нем возможного конкурента своему бизнесу, а остальных пятерых – по указанной выше причине. Мы полагаем, что, если убийства связаны с планом Каткарта по распространению порнографии, следующими жертвами можем стать мы. Мы клянемся, что все вышеизложенное – абсолютная правда и что это заявление было сделано нами свободно, без какого-либо физического или психического давления.

Братья дружно хлопают в ладоши.

– А теперь, господа, мои клиенты готовы ответить на ваши вопросы, – объявляет Келлерман.

Лоу, указывая в сторону спальни:

– Сперва я хотел бы переговорить с коллегами. Все выходят в спальню; Лоу прикрывает дверь.

– Ваши заключения. Боб, ты первый. Галлодет закуривает.

– Микки Коэн при всех своих грехах сгоряча людей не убивает, а Джек Уэйлен ничем, кроме игорного бизнеса, не интересуется. Думаю, братья говорят правду. Однако все, что нам известно о Каткарте, характеризует его как дурака и неудачника. Такое дело он просто не потянул бы. Нет, не думаю, что его убили из-за порнухи. Я по-прежнему склоняюсь к тому, что это – дело рук негров.

– Согласен. Ваше мнение, капитан. Миллард:

– Мне кажется вероятным следующий расклад, хотя и тут не все гладко. Если Микки Коэн действительно проболтался кому-то в тюрьме, информация могла выйти наружу, и кто-то мог ею воспользоваться. Однако есть одно «но»: если бы убийство Каткарта было связано с порнухой, братьев Энгелклингов тоже давно в живых бы не было. Или, по крайней мере, кто-нибудь бы их потревожил. Дело об этой порнографии мы в Отделе нравов расследуем уже две недели и пока ни к чему не пришли. По всем направлениям – тупик. Думаю, Эду и Бобу следует поговорить с Уэйленом, затем слетать в Мак-Нил и побеседовать с Микки. Я допрошу это отребье в соседней комнате и поговорю с ребятами из своего отдела. Кстати, я читал все рапорты о «Ночной сове» – порнография нигде даже не упоминается. Так что я согласен с Бобом. Эта история к нашему делу отношения не имеет.

– Согласен. Боб, вы с Эксли разговариваете с Уэйленом и Коэном. Капитан, кто у вас расследует дело о порнографии? Способные люди?

– Трое – стоящие ребята, четвертый – Мусорщик Джек Винсеннс, – усмехается Миллард. – Извините, Эллис. Я знаю, он вам вроде как родственником приходится.

Лоу розовеет.

– Эксли, хотите что-нибудь добавить?

– По существу я согласен с Бобом и капитаном, однако хотел бы отметить еще два момента. Первый: Сьюзен Леффертс тоже родом из Сан-Берду. И второй: если убийцы – не задержанные негры или какая-то другая негритянская банда, значит, машина у кафе была оставлена специально, чтобы бросить подозрение на негров, и, следовательно, мы имеем дело с грандиозным и хорошо продуманным заговором.

– Думаю, все же убийцы – те, что уже сидят. Да, кстати, как продвигаются дела с мисс Сото?

– Я над этим работаю.

– Удвойте усилия. Это школьникам достаточно стараний, а от вас мне требуется результат. Благодарю вас, джентльмены.

* * *

Эд заезжает домой, чтобы переодеться. На двери находит записку.

Эксли!

Не надейся, я тебя не простила. Просто позвонила домой, и сестра рассказала мне, что ты заезжал туда и, кажется, действительно обо мне беспокоился. Меня это тронуло. И еще я подумала: ведь и я сама, когда связалась с тобой, предала себя. И тоже пользуюсь тобой для своих целей (ведь жить мне пока негде и не на что, а ты ни в чем мне не отказываешь, и вообще ты очень милый, когда не давишь на меня и никого не избиваешь до полусмерти, и я жду, когда я поправлюсь и смогу принять предложение мистера Дитерлинга). Как говорится, не смейся, братец, чужой сестрице – своя в девицах. Можешь считать, что это извинение, потому что других извинений ты не дождешься. И сотрудничать с полицией я не буду. Все ясно? Как ты думаешь, мистер Дитерлинг говорил серьезно, когда обещал мне работу в Фантазиленде? Я сегодня хочу отвлечься – пройдусь по магазинам на те деньги, что у меня еще остались. Приду вечером. Не выключай свет.

Инес

Эд переоделся. Клейкой лентой приклеил к дверной ручке запасной ключ. И не выключил свет.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

Джек в машине поджидает Бада Уайта, за которым должен следить.

Голова у него гудит: кровоточащие руки, спецодежда – бригады взламывают двери гаражей, взбудораженные ниггеры подстерегают поисковые группы в засаде, нападают исподтишка и тут же смываются. А «меркури» Коутса так и не нашли.

Но не в этом дело. Дело в том, что сказал ему по телефону Миллард. Хорошо, что по телефону, – не заметил, что Джек едва штаны не намочил от страха.

– Винсеннс, с Эллисом Лоу связались двое свидетелей. Сообщили, что Дюк Каткарт строил планы по продаже той самой порнухи, за которой мы охотимся. Не думаю, что это связано с «Ночной совой», но на всякий случай: есть у тебя что-нибудь новенькое?

– Ничего, – ответил Джек.

В свою очередь спросил, не раскопали ли чего остальные трое.

– Ничего, – ответил Миллард.

Миллард не знает, что все последние рапорты Джека – фальшивка. И тем более не знает, что уже три дня Джеку плевать и на порнуху, и на «Ночную сову», что он не успокоится, пока досье Сида Хадженса не перейдет в его руки, а ниггеры не отправятся в газовую камеру. И плевать, виновны они или нет.

Дверь камеры: копы волокут шестерых половых террористов. Бад Уайт внутри – обрабатывает задержанных куском резинового шланга, чтобы не оставалось следов на теле. Вчера вечером Джек упустил Уайта. Дадли был очень недоволен. Сегодня Джек не проколется, а потом нанесет визит Сиду Хадженсу.

Наконец выходит Уайт. Улица ярко освещена, и Джек хорошо видит, что на рубахе у него – кровь.

Джек заводит машину.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

На этот раз нет цветных огней: из-за задернутых штор льется ровный белый свет. Бад нажимает кнопку звонка.

Открывается дверь. На пороге, в лучах света – темный силуэт Линн Брэкен.

– Вы – тот полицейский, о котором предупреждал Пирс?

– Он самый. Пэтчетт объяснил, что мне нужно? Она распахивает дверь.

– Пирс сказал, что вы, кажется, и сами этого толком не знаете. Однако я должна быть с вами честной и ответить на все ваши вопросы.

– А вы всегда делаете то, что он вам говорит?

– Всегда.

Бад входит в дом.

– Предвосхищая ваши вопросы: да, я проститутка, и да, все картины на стенах – подлинники. Нет, никогда не слышала о Кэти… как там ее фамилия. Нет, Дуайт Жилетт никогда не бьет и не насилует женщин. Если бы он захотел кого-то убить, скорее всего, воспользовался бы ножом. Нет, Дюка Каткарта я лично не знала, а слышала о нем очень немного – только то, что он неудачник и жалеет своих девушек. Вот и все новости для печали.

– Закончили?

– Нет еще. О других девушках Дуайта мне ничего не известно, а о «Ночной сове» знаю только то, что читала в газетах. Удовлетворены?

Бад едва не рассмеялся.

– Вижу, вы с Пэтчеттом все обсудили. Он вчера вам звонил?

– Нет, сегодня утром. Л что?

– Да ничего.

– Вы офицер Уайт, верно?

– Бад.

Линн смеется.

– Хорошо, Бад: вы верите тому, что говорим мы с Пирсом?

– Да, в целом верю.

– И знаете, почему мы оказываем вам любезность.

– Оказываете любезность? Осторожнее, я от таких слов и разозлиться могу.

– Да, конечно. Но вы ведь понимаете, в чем дело.

– Понимаю. Пэтчетт – сутенер, может, и еще что-нибудь за ним есть. Ни он, ни вы не хотите, чтобы об этом узнали в полиции.

– Вот именно. Наши мотивы эгоистичны, так что нам можно доверять.

– Хотите совет, мисс Брэкен?

– Зовите меня Линн.

– Так вот вам, мисс Брэкен, мой совет. Будьте со мной честной, отвечайте на все мои вопросы и не пытайтесь, черт побери, меня подкупить или запугать – иначе вместе с Пэтчеттом окажетесь по уши в дерьме!

В ответ Линн улыбается. Улыбка Вероники Лейк. Бад даже помнит, из какого фильма: где Алан Лэдд возвращается с войны и узнает, что сука-жена изменяла ему направо и налево.

– Бад, хотите выпить?

– Хочу. Скотч без содовой.

Линн исчезает на кухне, возвращается с двумя бокалами.

– Как с убийством той девушки? Что-нибудь прояснилось?

Бад прислоняется к стене.

– Делом занимаются трое. Преступление на сексуальной почве, так что проверяют всех известных насильников. Недели две побегают, потом бросят.

– Но вы не бросите?

– Может, брошу. А может, и нет.

– Почему вы приняли эту историю так близко к сердцу?

– Долгая история.

– Что-то личное?

– Да.

Линн подносит бокал в губам.

– Я просто спросила. А что с делом «Ночной совы»?

– Судя по всему, ниг… то есть цветные. В общем, так все запутано, что хер разберешься.

– Вам нравится употреблять такие слова, Бад?

– А вам не нравится? Вы ведь трахаетесь за деньги.

– У вас на рубашке кровь. Часть вашей работы?

– Да.

– И вам это тоже нравится?

– Да, когда они того заслуживают.

– Они – это мужчины, которые обижают женщин?

– Умница!

– А сегодняшний – он это заслужил?

– Нет.

– Но вы все равно это сделали?

– Сделал. Ну а вас сегодня, к примеру, перетрахало полдесятка мужиков.

– Всего двое, – улыбается Линн. – А теперь вопрос не для протокола: вы избили Дуайта Жилетта?

– Ответ не для протокола. Я его не бил. Просто сунул его руку в измельчитель мусора.

Линн не ахает, не переспрашивает. Спокойно:

– И вам это понравилось?

– Ну… в общем, нет.

– Я совсем забыла о вежливости, – спохватывается Линн. – Присаживайтесь, пожалуйста.

Бад садится на диван, Линн – рядом, на расстоянии вытянутой руки.

– Похоже, детективы из Отдела убийств сильно отличаются от прочих людей. Вы – первый мужчина за пять лет, не поведавший мне в первую же минуту знакомства, что я поразительно похожа на Веронику Лейк.

– Вы красивее. Линн закуривает.

– Спасибо. Обещаю не передавать это вашей подружке.

– С чего вы взяли, что у меня есть подружка?

– У вас пиджак измят и пахнет духами.

– Она мне не подружка. Она… ну… честно говоря, она просто мне подвернулась.

– Думаю, такое с вами не часто случается.

– Да, черт побери, не часто. А теперь, может, вернемся к делу? Мисс Брэкен, расскажите мне о Пирсе Пэтчетте и его бизнесе.

Линн выпускает клуб дыма, отпивает скотч.

– Что ж, даже если не касаться того, что Пирс для меня сделал, он – человек необыкновенный. Такие люди жили в эпоху Возрождения. Дипломированный химик, специалист по дзюдо, настоящий спортсмен. Любит окружать себя красивыми женщинами. Брак его распался, любимая дочь умерла совсем маленькой. Со своими девушками он всегда честен, прекрасно с нами обращается и позволяет встречаться только с приличными и состоятельными людьми. Можно сказать, что у него комплекс спасителя. Пирс любит своих женщин. Да, он нас использует и на нас наживается – но, кроме этого, в нем есть и искреннее чувство. При первой нашей встрече я рассказала Пирсу, что мою младшую сестренку задавил пьяный водитель, – так вот, он, слушая меня, заплакал. По-настоящему заплакал. В бизнесе Пирс Пэтчетт – человек жесткий. И да, он сутенер. И все же хороший человек.

Похоже, не врет.

– Чем еще занимается Пэтчетт?

– Остальной его бизнес вполне легален. Организует финансирование фильмов, дает деловые консультации своим бывшим девушкам.

– А порнуха?

– Что вы! Пирс и порнография… Он любит этим заниматься, а не любоваться.

– А торговать?

– И торговать не любит.

А вот здесь, кажется, врет. Иначе почему так блеснули глаза у Пэтчетта, когда Бад заговорил о порнографии?

– По-моему, вы мне пудрите мозги. Хорошее обращение сутенера с девушками – ну допустим, но вас послушать, так Пэтчетт – просто Иисус Христос с двенадцатью апостолами. Сдается мне, не все так гладко. Расскажите-ка, что там у него за «студия».

Линн тушит сигарету.

– Предположим, я не хочу об этом говорить.

– Предположим, я сдам вас обоих в Отдел нравов. Линн задумчиво качает головой.

– Пирс считает, что вы сводите какие-то личные счеты, так что в ваших интересах вычеркнуть его из списка подозреваемых, а о прочих его делах помалкивать. Он думает, вы не станете о нем сообщать. Это было бы глупо с вашей стороны.

– А я вообще часто делаю глупости. А что еще думает Пэтчетт?

– Ждет, когда вы заговорите о деньгах.

– Я вымогательством не занимаюсь.

– Зачем же тогда…

– Ну, может, мне просто любопытно!

– Ну что ж… Знаете, кто такой Терри Лаке?

– Помойный тип. У него в Малибу санаторий для наркоманов.

– И то и другое совершенно верно. А еще он пластический хирург.

– Так это он Пэтчетту физиономию разгладил? Я и подумал, не может пятидесятилетний мужик так молодо выглядеть!

– Об этом я ничего не знаю. Но Терри Лаке создает девушек для студии Пирса. У нас есть Ава и Кейт, Рита и Бетти. Гарднер, Хепберн, Хейворт и Грэйбл, разумеется. Пирс подбирает девушек, похожих на кинозвезд, а Терри с помощью пластической хирургии добивается идеального сходства. Этих девушек можно назвать наложницами Пирса. Они спят с ним и с избранными клиентами – партнерами, которые помогают ему финансировать фильмы. Извращение? Быть может. Но Пирс о своих девушках заботится. Отчисляет от заработка каждой определенный процент и вкладывает в различные предприятия. Все работают только до тридцати лет – без исключений. Пирс не позволяет девушкам употреблять наркотики, никогда ни одну пальцем не тронул. Я ему очень многим обязана. Ну что, способен ваш полицейский рассудок воспринять такую противоречивую картину?

– Вот черт! – говорит Бад.

– Нет, мистер Уайт. Пирс Морхаус Пэтчетт.

– И ты тоже легла под нож Лакса?

– Нет. Я отказалась, и Пирс уважает меня за это. От природы я брюнетка, – она касается своих золотистых волос, – но все остальное – мое, настоящее.

– И сколько тебе лет?

– Через месяц исполнится тридцать. Я собираюсь открыть магазин одежды. Видите, как меняет людей время? Случись нам познакомиться через месяц – я была бы уже не проституткой, а добропорядочной гражданкой. И брюнеткой. Так что никто не твердил бы мне: «Лх, как вы похожи на Веронику Лейк!»

– Вот черт!

– Нет. Линн Маргарет Брэкен.

– Я хочу еще раз с тобой встретиться. – не раздумывая, выпаливает он.

– Приглашаешь меня на свидание?

– Да, заплатить я не смогу.

– Тогда подожди месяц. Всего один месяц.

– Я не могу ждать!

– Хорошо. Но с одним условием: больше никаких допросов. Не хочу ходить у тебя в подозреваемых.

Бад рисует в воздухе крест, перечеркивая свои подозрения насчет Пэтчетта.

– Договорились.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Камера Микки Коэна.

Впрочем, камерой ее назвать сложно. Комфортабельная, роскошно обставленная комната: кровать, стул, полки – все обтянуто бархатом. Из вентиляционного отверстия в стене струится теплый воздух – в штате Вашингтон в апреле еще стоят холода. Эд подавляет зевок: сегодня они несколько часов беседовали с Крутым Джеком Уэйленом, исключили его из списка подозреваемых, пролетели тысячу миль – и теперь, в час ночи, сидят и ждут, когда этот ненормальный гангстер закончит позднюю партию в безик. У ног Галл одета устроился Микки Коэн-младший – жирный бульдог в бархатной жилетке. Галлодет треплет его по голове. Эд просматривает записи, сделанные во время разговора с Уэйленом.

Вытягивать из Уэйлена показания не пришлось – он заговорил сам, да так разболтался, что они уж и не знали, как его остановить. Теорию Энгелклингов он просто высмеял, а затем принялся жаловаться на упадок организованной преступности в родном Лос-Анджелесе.

С тех пор как Микки угодил за решетку, старые порядки, можно сказать, совсем сошли на нет. Власть Микки уже не та. Деньги из швейцарских банков припрятаны – для возрождения в будущем криминальной империи нужна наличка. Размещение капитала было поручено заместителю Микки Моррису Ягелке, он вкладывал деньги куда попало и в результате спустил всю наличность. Нечем стало платить людям. А дела Уэйлена идут совсем неплохо. Впрочем, как и дела Микки: Уэйлен изложил полицейским собственную теорию.

Коэн не так прост: дураку Ягелке он оставил крохи, а основные свои сбережения раздробил межту несколькими надежными людьми и мелкими частями вложил в надежные предприятия – букмекерство, ссуды под людоедские проценты, наркоту, проституцию. Выйдя из тюрьмы, он вернет себе деньги с прибылью и восстановит свою империю. Назвал Уэйлен и тех, кто, по его мнению, продолжает втихаря работать на Микки: Ли Вакс, его бывший киллер, теперь вроде бы перешедший на легальное положение, и неразлучная парочка – Эйб Тайтелбаум и Джонни Стомпанато, не способные прожить честно ни единого дня. Все трое по-прежнему занимаются старым бизнесом – и, вполне возможно, охраняют интересы Микки. И шеф Паркер на это смотрит сквозь пальцы: по-настоящему он боится только появления в городе итальянской мафии. Поэтому, когда какие-нибудь чужаки являются в Лос-Анджелес и пытаются установить в городе свои порядки, Дадли Смит со своими ребятами устраивает им засаду в мотеле неподалеку от Гардены: чужакам дают хорошую взбучку, все, что у них с собой, отбирают и передают в полицейский благотворительный фонд, а самих сажают на автобус, на поезд, на самолет – на чем они там явились – и отправляют восвояси. И все – без лишнего шума.

И заключение Уэйлена:

Ему самому позволяют действовать только потому, что игровой бизнес в Лос-Анджелесе нуждается в присмотре. Если совершенно обезглавить организованную преступность в городе начнется беспредел. Однако он играет по правилам – или, если выражаться стилем Дадли Смита, держится в рамках. Чтобы он или тот же Микки перестреляли пятерых ни в чем не повинных людей из-за каких-то поганых журнальчиков… Такого и вообразить себе нельзя.

Однако то, что происходит сейчас в городе, ему не нравится. Точнее, не нравится то, что ничего не происходит. Слишком уж тихо. Такое бывает, когда готовится какой-то крупный хипеж.

Микки Коэн-младший радостно взвизгивает: подняв глаза, Эд видит, как в камеру входит Микки Коэн-старший с коробкой собачьего печенья.

– Никогда в своей жизни, – торжественно, нараспев начинает Коэн прямо от дверей, – никогда в своей жизни Микки Коэн не убивал человека, который, по нашим понятиям, не заслужил бы смерть. Никогда в своей жизни Микки Коэн не торговал грязными журнальчиками для онанистов. Пита и Бакса Энгелклингов я принял только из уважения к их покойному отцу, упокой господь его душу, хоть и был он паршивый фриц. Я вообще не убиваю невинных: это грешно, а я человек верующий и строго исполняю иудейские законы и заповеди Божьи, если только они не вредят бизнесу. Надзиратель Хопкинс рассказал мне, зачем вы приехали, и я нарочно заставил вас ждать. Почему, спросите вы? Да потому, что только люди, которых Господь в неисповедимой мудрости своей начисто лишил мозгов, могли хоть на секунду меня – меня, Микки Коэна! – заподозрить в этом подлом и идиотском налете на кафе, наверняка деле рук тупиц-шварцес [39]. Но, я вижу, Микки-младшему вы понравились, так что я уделю вам пять минут своего времени. Иди к папочке, бубеле [40]!

Галлодет возводит глаза к небу. Коэн опускается на колени у двери, сует в рот собачье печенье. Пес подбегает, виляя хвостом, берет печенье, обслюнявив хозяина толстыми мокрыми брылями. Микки обнимает собаку, и Микки-младший скулит от восторга. За окном камеры, во дворе, Эд замечает одинокую фигуру и узнает в ней Дэви Голдмана – казначея Микки, попавшего в тюрьму за собственные махинации с налогами. Голдман косится на окно и проходит мимо.

– Микки, – начинает Галлодет, – братья Энгелклинги говорят, что вы очень разозлились, услышав, что их идея исходит от Дюка Каткарта.

Коэн сплевывает крошки собачьего печенья.

– Знаете выражение «выпустить пар»?

– Знаем, – вступает Эд. – Энгелклинги называли какие-нибудь имена, кроме Каткарта?

– Ни единого. Да и этого Каткарта я не знаю – слышал только, что он сидел за совращение малолетних, по этому и сужу. В Писании сказано: «Не судите, да не судимы будете», – но я никакого суда не боюсь, так что говорю себе: «Суди на здоровье, Микстер!»

– Вы не давали братьям советов по созданию сети распространения товара?

– Разумеется, нет! Господь Бог и любезный моему сердцу Микки-младший мне свидетели!

Снова Галлодет:

– Мик, а теперь главный вопрос. Кому вы рассказывали об этом проекте? Может, кому-нибудь в тюрьме?

– Ни единой живой душе! Еще чего не хватало – болтать о грязных книжонках, которые я и в руки-то не возьму! Дэви – мои глаза и уши, но я даже Дэви выставил за дверь, когда ко мне явились эти двое мешугене [41]. Почему, спросите вы? А потому, что высоко ценю такую добродетель, как умение хранить секреты! Галлодет:

– Эд, пока ты говорил с охранником, я позвонил Рас-су Милларду. Он сказал, что расспросил своих ребят – они ничего не нашли. Никаких следов, никаких связей с Каткартом. Расс просмотрел все рапорты по «Ночной сове» и тоже не заметил ничего, что было бы хоть как-то связано с порнографией. Бад Уайт проверял связи Каткарта – тоже ничего не нашел. Эд, похоже, то, что Сьюзи Леффертс родом из Сан-Берду, – чистое совпадение. А Каткарт просто трепался. Он ни для кого не представлял опасности – ничего бы у него не вышло и не могло выйти. Похоже, Энгелклинги попросту купились на его красочную трепотню да на упоминание старого приятеля.

Эд кивает.

– Вечная тема – отцы и дети, – говорит Микки Коэн-старший, гладя Микки Коэна-младшего. – Пир духа. Есть над чем поразмыслить, не правда ли? Взгляните хоть на меня и на Микки-младшего. А что сказать о старине Франце и его диких болванах-отпрысках? Ведь Франц был человек гениальный, вы это знаете? Какие-то такие лекарства изобретал, что теперь сумасшедшие на него молиться должны. Когда несколько лет назад у меня увели крупную партию белого – скажу вам по совести, первым делом я подумал о Доке. «Микки, – сказал я себе, – представь себя на его месте. Представь, что дар слова тебе заменили его несравненные мозги. Где ты спрячешь героин, Мик-стер, и, главное, кому и как постараешься его загнать?» Поезжайте домой, мальчики. Вы взяли ложный след. Порнография вас ни к чему не приведет. Тех шестерых убили шварцес – Богом проклятые психопаты шварцес.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ

Бутылки: виски, джин, бренди. Мигающие вывески: «Шлиц», «Голубая лента». Морячки опрокидывают в рот холодное пиво, люди погружаются в счастливое забытье. Берлога Хадженса в квартале отсюда: Джек тянет время, надеясь, что вид спиртного придаст ему храбрости.

– Последний звонок! – кричит бармен. Джек осушает свой стакан содовой, прикладывает холодное стекло к шее. На сердце лежит тяжелый камень, и снова и снова проплывают в мозгу события сегодняшнего дня.

Миллард сказал, что Дюк Каткарт перед смертью пытался продавать порнуху. Его порнуху.

Бад Уайт ходит в гости к Линн Брэкен, одной из тех шлюх, что выглядят точь-в-точь как кинозвезды. Сегодня он провел у нее два часа, а потом шлюха проводила его до машины. Джек «довел» его до дома, складывая в уме детали головоломки: Уайт знает Брэкен, Брэкен знает Пирса Пэтчетта, Пирс Пэтчетт знает Хадженса. Сид знает о «Малибу Рандеву», возможно, знает и Дадли Смит. Зачем Даду следить за Уайтом? Только потому, что тот разнервничался из-за убийства той проститутки?

Пульсируют кружки пива в руках неоновых чудовищ. В машине у Джека кастет. Обработать Сидстера – слегка, только чтобы отдал досье…

Вот и дом Хадженса: темные окна, у дверей – Сидов «паккард». Джек стучит в дверь массивным бронзовым молотком.

Ждет с полминуты – нет ответа. Пробует дверь – не поддается. Налегает плечом – дверь, затрещав, распахивается.

Темно, как в погребе. И запах…

Джек достает носовой платок и револьвер. Медленно, очень медленно, локтем нащупывая выключатель. Рука с носовым платком включает свет – чтобы не оставить отпечатков.

Сид Хадженс распростерт на полу. Ковер вокруг него до черноты пропитался кровью, пол скользкий от крови.

Руки и ноги отпилены от туловища, переломаны, изогнуты под странными углами.

Тело вспорото от горла до паха: сквозь красное белеют кости.

Позади него несколько канцелярских шкафов: все ящики открыты, папки свалены кучей на ковре – там, где нет крови.

Джек кусает себе руки, чтобы не закричать.

Кровавых следов на полу не видно – значит, убийца вышел через заднюю дверь. Хадженс обнажен, черно-красное тело. Оторванные, словно у куклы, руки и ноги, зияющие раны, лужи крови…

Все – как на тех гребаных порноснимках.

Джек бросился бежать.

Прочь отсюда. Вокруг дома к задней двери. Дверь распахнута настежь, виден свет. Влажно блестит недавно вымытый пол: ни крови, ни отпечатков. Джек входит, находит под раковиной в кухне несколько бумажных пакетов, нетвердыми шагами направляется в гостиную. Папки, папки, папки с компроматом: один, два, три, четыре, пять пакетов, два забега к машине и обратно.

2:20, на улице никого.

– Спокойно, спокойно, – твердит Джек как заклинание.

Врагов у Сида – весь Лос-Анджелес. У кого были мотивы? Легче спросить, у кого их не было. И посмертные увечья, скорее всего, ничего не значат. Ведь никто не знает о том, что тот журнал – у Джека. Просто работал какой-то псих-садист.

А у тебя одна задача – найти свое досье.

Джек выключил свет, поцарапал дверь снятыми с пояса наручниками – пусть думают, что здесь побывал грабитель. Нажал на газ и рванулся прочь – сам не зная куда.

* * *

Бесцельно кружа по городу, наткнулся на дешевый мотельчик под названием «Приют Оскара».

Заплатил за неделю, втащил в номер свой багаж, принял душ, натянул на себя благоухающий потом костюм. Номер – тараканий рай: жирное пятно над кроватью, в щелях – шевеление усов. В нос бьет едкий запах собственного пота, не пота – смрада. Грязь – на нем, грязь – вокруг него, но грязнее всего – та грязь, что он привез с собой.

Заперев дверь, Джек начал раскопки в грязи.

Старые статьи «Строго секретно», вырезки из других газет, документы, стянутые из полиции. Досье: у Монтгомери Клифта [42] самый маленький член в Голливуде, Эррол Флинн [43] – нацистский агент. Свежая тема: Эррол Флинн и какой-то писатель-гомик, Трумен Капоте [44]. Красные, розовые, голубые. Постельные тайны знаменитостей – от Джоан Кроуфорд [45] до бывшего окружного прокурора Билла Макферсона. Галерея наркоманов: компромат на Чарли Паркера, Аниту О'Дэй, Арта Пеппера, Тома Нила, Барбару Пейтон. Гейл Рассел. Статьи для следующего номера: «Связи мафии ведут в Ватикан?!», «Необычные пристрастия Рока Хадсона» [46], «Опасная травка: чаепитие по-голливудски». И досье, досье, досье. Коммунисты, гомосеки, лесбушки, наркаши, педофилы, нимфоманки, женоненавистники, коррумпированные политиканы…

О сержанте Джеке Винсеннсе – ничего.

Как и о «Жетоне Чести» – а ведь Сид весьма интересовался этим сериалом и всем с ним связанным. Досье на Бретта Чейза у него точно было.

Странно.

Еще более странно – ничего на Макса Пелтца. При том, что его «Строго секретно» макает в грязь едва ли не в каждом номере.

Ничего – о Пирсе Пэтчетте, о Линн Брэкен, о Ламаре Хинтонс, о «Флер-де-Лис».

Но папок много. Высоченная стопка дерьма. В канцелярские шкафы Сида столько едва-едва влезет. Если убийца что-то украл – то две-три папки, не больше.

АЛИБИ.

Джек сложил папки в платяной шкаф, повесил на дверь табличку «НЕ БЕСПОКОИТЬ» и, выйдя через заднюю дверь, полетел домой.


5:10.

За дверной молоток заткнуты записки: «Джек, милый, ты не забыл про четверг?» «Джек, ты что, в спячку впал? Целую, целую, целую. К.» Джек входит, снимает телефонную трубку, набирает 888.

– Полиция, дежурный по городу слушает.

– Эй, – гнусаво говорит Джек, – короче, гут чувака пришили. Приезжайте.

– Сэр, вы хотите сообщить об убийстве?

– Еще каком убийстве, гадом бу…

– Ваш адрес, сэр.

– Адрес мой вам ни к чему. Я только высадил дверь в эту хату, смотрю – а на полу трупак лежит…

– Сэр…

– 421, Южная Александрия, понял?

– Сэр, где вы…

Джек повесил трубку, разделся, бросился в постель. Двадцать минут на приезд патрульных, десять – на опознание Хадженса. Патрульные звонят в Отдел по расследованию убийств. Дежурный соображает, что дело серьезное, и вытаскивает из кровати начальство. Тад Грин, Расс Миллард, Дадли Смит – все они немедленно вспомнят о Победителе с Большой Буквы. И какой-нибудь час спустя его телефон начнет разрываться от звонков.

Джек ворочается в кровати, пропитывая потом свежие простыни. Телефон звонит в 6:58.

Джек, зевая:

– Алло!

– Винсеннс, это Расс Миллард.

– Да, кэп. Сколько времени? Что слу…

– Неважно. Знаешь, где живет Сид Хадженс?

– Да, где-то в Чепмен-парке. Кэп, что за…

– 421, Южная Александрия. Немедленно, Винсеннс.

* * *

Бритье, душ, свежее белье. Сорок минут на дорогу. На лужайке перед домом Сида Хадженса – чертова прорва полицейских машин. Бегают с озабоченными лицами и пластиковыми мешками ребята из морга.

Джек припарковался на лужайке. Из дома выкатывают каталку, прикрытую окровавленной простыней. У дверей Расс Миллард, подальше от дома – двое новичков, Дон Клекнер и Дуэйн Фиск. Патрульные отгоняют зевак, на тротуаре толпятся репортеры. Джек выходит из машины, идет к Милларду.

– Хадженс? – спокойно, тоном профессионала.

– Да, твой приятель. Правда, узнать его теперь трудновато. Сообщил грабитель: вломился в дом и увидел тело. Похоже, так и было: на косяке отметки. Если ты завтракал, лучше внутрь не ходи.

Джек, разумеется, вошел. Подсохшая кровь, меловые отметки на полу – здесь лежало туловище, здесь рука, здесь нога… Миллард, сзади:

– Видно, кто-то очень сильно невзлюбил покойника. Видишь пустые шкафы? Похоже, Хадженса убили из-за архива. Клекнер уже звонил издателю «Строго секретно», потребовал открыть офис и выдать нам копии материалов, над которыми работал Хадженс в последнее время.

Старина Расс ждет ответа. Джек перекрестился – впервые с приютских времен. Чудеса, да и только!

– Винсеннс, ты вроде у него в друзьях ходил. Что скажешь?

– Он был настоящая мразь! Ненавидели его все! И врагов у него – целый Лос-Анджелес!

– Легче, Винсеннс, легче. Мне прекрасно известно, что вы с Хадженсом заключили сделку, что ты сливал ему информацию. Если не раскроем дело за несколько дней, я потребую от тебя заявления.

Дуэйн Фиск что-то впаривает Морти Бендишу: жареные подробности для «Миррор».

– Мне нечего скрывать, – отвечает Джек. – Сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь следствию.

– Я потрясен твоим чувством долга. Что ж, поговорим о Хадженсе. Что он любил – девочек, мальчиков?

Джек закуривает.

– Хадженс любил грязь. И только грязь. Дегенерат чертов. Не удивлюсь, если узнаю, что он кончал от собственных статеек.

Подходит Дон Клекнер. В руках – новый номер «Строго секретно» с огромным заголовком: «ТВ-магнат любит смотреть на девочек-подростков – И НЕ ТОЛЬКО СМОТРЕТь!»

– Капитан, это я купил в киоске на углу. Издатель сказал, что Хадженс был помешан на «Жетоне Чести».

– Хорошо, Дон, молодец. Начинай опрос свидетелей. Винсеннс, иди сюда.

Они идут к газону. Миллард:

– Как видишь, ниточки ведут к людям, которых ты знаешь.

– Я коп и работаю в Голливуде. Знаю уйму людей. Знаю и то, что Макс Пелтц неравнодушен к молоденьким. Ну и что? Ему шестьдесят лет, и он не убийца.

– Об этом позже поговорим. Ты сейчас работаешь над «Ночной совой», верно? Ищешь «меркури» Коутса?

– Да.

– Тогда возвращайся к работе, а в 14:00 явишься в Бюро Для рапорта. Я приглашу нескольких ключевых персон из «Жетона Чести» прийти в Бюро и ответить на несколько вопросов. Ты поможешь мне вести разговор.

«Люди, которых он знает». Билли Дитерлинг, Тимми Валберн.

– Хорошо, приду. Подбегает Морти Бендиш:

– Джеки, поверить не могу! Неужели теперь все эксклюзивы будут доставаться мне?!

* * *

И снова гаражи и вопящие ниггеры… А настоящая работа ждет не дождется его в мотеле.

По дороге из Черного города на Джека накатило – впервые за пять лет.

Он свернул на восток, припарковался у «Королевского флеша». Рядом стоит «бьюик» Клода Дайнина – а сам он наверняка накачивается гревом в сортире.

Джек вошел. Все замерли – знают: от Победителя с Большой Буквы жди беды. Бармен налил двойного «олд-форрестера»: Джек осушил стакан одним глотком – к черту пятилетнее воздержание! От выпивки по жилам разлилось приятное тепло. Джек зашел в сортир, ногой вышиб дверь единственной кабинки.

Так и есть: Клод Дайнин заправляется марафетом.

Джек укладывает его на пол, вырывает из руки шприц. Быстро обыскивает. Клод не сопротивляется – он уже на седьмом небе. Вот и он – бензедрин в фольге. Джек глотает таблетки всухую, спускает шприц в унитаз.

– Я вернулся.

* * *

В мотель он возвращается под кайфом. Бензедрин ускоряет мысли, помогает увидеть связи там, где связей, казалось, нет.

Инстинкт подсказывает ему, что важные досье Хадженс дома не держал. Если бы убийца искал какую-то конкретную папку, то для начала стал бы пытать Сида, чтобы выяснить, где тайник. Если он что-то забрал, то немного. Предположим, среди похищенных была папка Джека Победителя: убийца мог ее выбросить, а мог оставить у себя.

Новая мысль: связь – Хадженс/Пэтчетт, порнография/ шантаж. Каткарт/«Ночная сова» – нет, это пока откладываем. Миллард/Эксли уверяют, что их разговоры с Уэйленом и Микки ничего не дали. Каткарт просто трепался: не смог бы он организовать такое дело. Отчет Милларда: братья Энгелклинги не знают, кто изготовлял фотографии, очевидно, Каткарт набрел на них случайно, все остальное – плод его фантазии. Значит, Каткарта отставим. Что остается?

Бобби Индж, Кристина и Дэрил Бергероны – с концами. Ламар Хинтон (возможно, стрелял в него на складе «Флер-де-Лис») – тоже с концами, можно и не искать. Тимми Валберн, клиент «Флер-де-Лис», которого допрашивал Джек, – связь с Билли Дитерлингом, оператором «Жетона Чести». С ними обоими сегодня придется встретиться на глазах у Милларда… Спокойно, Джек, главное – спокойно. Предположим, Тимми рассказал Билли о допросе; предположим, Билли сообразил, кто залез в машину Хинтона… спокойнее, Джек… этим пидорам есть что терять, они на все пойдут, чтобы не признавать своей связи с «Флер-де-Лис» – фирмой, о существовании которой Расс Миллард и не подозревает…

Думай, думай, думай… В пепельнице растет гора окурков.

Увечья Хадженса – как в журналах, которые он нашел в мусорке у дома Бобби Инджа. Больше никто из копов этих журналов не видел. Никто, кроме него, не видит связи. В том числе и сам Миллард.

Хадженс предупредил его держаться подальше от «Флер-де-Лис». Линн Брэкен, шлюха Пэтчетта, – может, она знала Сида?

А вот и неожиданный джокер в колоде: Дад Смит попросил его «присмотреть» за Бадом Уайтом. Причина: Бад переживает из-за убийства какой-то проститутки, может сорваться. Брэкен тоже проститутка, Пэтчетт – сутенер. Но: Дадли не упоминал ни о каких связях с «Ночной совой» или с порнографией – может быть, понятия не имеет обо всем этом (Пэтчетт/Брэкен/порнуха/«Флер-де-Лис»)? Братьев Энгелклинг/Каткарта в сторону. Порнуха/ Пэтчетт/Брэкен/«Флер-де-Лис»/Хадженс – эта связка уж точно никак не попала в тонны бумаг, исписанных полицией Лос-Анджелеса в связи с убийствами в «Ночной сове».

Голова работает как часы: еще бы, бензедрин, помноженный на полицейский опыт и чутье. На часах 11:20. Как убить время до встречи с шефом? Реально козырных карт у него две: Пирс Пэтчетт и Линн Брэкен.

Брэкен ближе.

* * *

Джек остановился у ее дома, поудобнее устроился в машине. Подождет ее час – если она ушла, будет действовать по обстоятельствам.

Шло время, бензедрин выветривался из крови, дом оставался глухим и немым. 12:33 – появился разносчик, швырнул на крыльцо газету. Если это «Миррор» и если Морти Бендиш успел вставить в сегодняшний номер эту историю…

Дверь открылась: Линн Брэкен подобрала газету и, зевнув, скрылась. Газетчик на велосипеде проехал обратно: на этот раз Джек разглядел заголовок – «Лос-Анджелес Миррор Ньюс». Ну, Морти, не подведи.

Бам! Распахнулась дверь. Брэкен вылетела на улицу, бегом к машине. На запад, в сторону Лос-Фелиса. Выждав две секунды, Джек последовал за ней.

Путь на юго-запад: Лос-Фелис, Вестерн, Сансет. Пролетает Сансет: превышение скорости миль на десять. Очевидно, запаниковала и мчится к Пэтчетту – звонить боится.

Джек свернул на юг, срезав дорогу, появился у 1184 по Гретна-Грин раньше нее. Огромный особняк в испанском стиле, просторная лужайка перед домом. Линн Брэкен не видать.

Сердце колотится, как сумасшедшее: он уже и забыл, какой отходняк бывает от бензедрина. Припарковался, проверил дом снаружи – никого. Пригнувшись, обогнул дом, скорее к окнам.

Все закрыто. На заднем дворе работает садовник – не проскользнешь, непременно заметит. Хлопнула дверца машины: Джек бросился к ближайшему окну – закрыто, но сквозь щель в шторах кое-что можно разглядеть.

Звякнул дверной звонок. Джек припал к окну. Пэтчетт открыл дверь. Ворвалась Линн Брэкен, швырнула ему газету. Разговор на повышенных тонах – округленные глаза, быстрые движения губ, нескрываемый страх на обоих лицах. Джек прижался ухом к стеклу, но не услышал ничего, кроме стука собственного сердца. Но и так понятно: они не знали о смерти Сида и теперь очень напуганы. Убили его не они.

Пэтчетт и Брэкен вышли в соседнюю комнату с плотно занавешенным окном – ничего не услышать и не увидеть. Джек бросился к машине.

* * *

В Бюро он опоздал минут на десять. Приемная Отдела Убийств забита народом из «Жетона Чести»: Бретт Чейз, Миллер Стентон, декоратор Дэвид Мертенс, его «сиделка» Джерри Марсалас сидят впритирку на длинной скамье. Стоят: Билли Дитерлинг, операторы и с полдесятка людей с портфелями – не иначе, адвокаты. Все явно нервничают. Дон Клекнер и Дуэйн Фиск расхаживают с планшет-блокнотами. Макса Пелтца не видно, Расса Милларда – тоже.

Джеку голливудцы машут и улыбаются, как доброму приятелю, – все, кроме Билли Дитерлинга. Джек машет в ответ. Его подзывает Клекнер:

– С вами хочет поговорить Эллис Лоу. Шестой номер. Джек спускается вниз. В кабинете номер шесть Лоу замер у тайного окошка: по ту сторону зеркального стекла установлен детектор лжи. В кресле – Макс Пелтц, вопросы задает Расс Миллард, Рэй Пинкер следит за показаниями машины.

Лоу оборачивается к Джеку.

– Как неприятно, что Максу приходится проходить через такое. Джек, может быть, ты можешь что-то сделать?

Защищает своего спонсора.

– Вряд ли, Эллис. Мы с Миллардом не ладим. Если адвокат Макса согласен, значит, придется через это пройти.

– А Дадли? Что, если он…

– Дадли тоже не ладит с Миллардом. Этот праведник со всем департаментом на ножах. Да, предвосхищая твой вопрос: не знаю, кто убил Сида, и, честно говоря, знать не хочу. Алиби у Макса есть?

– Есть, но такое, что им лучше не пользоваться.

– И сколько ей лет?

– Мало. Скажи, если он…

– Да, Расс заведет дело.

– Господи боже! Сколько проблем из-за этого вонючки Хадженса!

– Советник, если бы не этот вонючка, не быть бы вам окружным прокурором, – смеется Джек.

– Что поделать – политика вообще дело грязное. Но очень сомневаюсь, что по Хадженсу кто-нибудь заплачет. Пока у нас ничего. Я уже поговорил с адвокатами – у всех их клиентов крепкие алиби. Они сделают заявления и разойдутся по домам. После чего придется проверять весь Голливуд.

Джек, доверительно:

– Эллис, хочешь совет?

– Конечно. Мне нравится циничный взгляд на веши, столь присущий тебе, Джек.

– Спусти это дело на тормозах. Публику сейчас интересует «Ночная сова», и именно от «Ночной совы» зависит твоя карьера. А убийца Хадженса никому на хрен не нужен. Покойник коллекционировал дерьмо, и, если ты начнешь серьезно расследовать дело, всплывет такая куча дерьма, что ты в жизни не отмоешься. А убийцу так и не найдем. Поэтому спусти на тормозах.

Открывается дверь – на пороге стоит Дуэйн Фиск. Физиономия у него разочарованная.

– Ничего, мистер Лоу. У всех алиби и, похоже, крепкие. Коронер оценивает время смерти Хадженса между полуночью и часом ночи, и все эти люди в это время были где-то еще, где их видели. Конечно, можно проверить, но, судя по всему, это будет пустая трата времени.

Лоу кивает, и Фиск исчезает за дверью.

– Поверь мне, – говорит Джек, – лучше бросить это дело.

– А как у тебя с алиби? – улыбается Лоу. – Спал с моей свояченицей?

– Спал. Один.

– Меня это не удивляет – Карен рассказывала, что ты в последнее время сделался мрачным и раздражительным. И видит она тебя не часто. Да и сейчас, правду сказать, вид у тебя не из лучших. Что случилось, Джек? Боишься, Что всплывет твой договор с Хадженсом?

– Миллард требует показаний под присягой. Что ж, он их получит. А ты поверишь, что я делился информацией с Сидом просто по-приятельски?

– Конечно. Все мы друг другу просто приятели – и ты, и я, и Дадли Смит. А насчет Хадженса ты прав, Джек. Озвучу твое предложение Паркеру.

Джек подавляет зевок – наваливается усталость, отходняк от бензедрина.

– Дерьмовое это дело, Эллис. Не дело, а выгребная яма. И лучшее, что мы можем сделать, – засыпать эту яму.

– Вот именно. Теперь вот что, Джек: поскольку Хадженс помог мне выиграть выборы и поскольку в его бумагах могут найтись указания на то, что именно ты шепнул ему о так называемых африканских страстях мистера Макферсона…

– Да, буду держать нос по ветру. Если где-то всплывет твое имя – немедленно уничтожу документ.

– Договорились. И если…

– И к тебе просьба, Эллис: просматривай отчеты о расследовании. У Сида где-то был тайник с самыми горячими материалами, твое имя, скорее всего, там. Как только выясню, где эти бумаги, побегу туда со спичками.

Лицо у Лоу бледное.

– Спасибо, Джек. И сегодня же поговорю с Паркером.

С той стороны по зеркалу стучит Рэй Пинкер, прижимает к стеклу результаты проверки – две тонкие ровные линии, никаких острых пиков. Говорит в микрофон:

– Невиновен, но не хочет называть свое алиби. Оставить на подозрении?

Лоу улыбается. В динамике – голос Расса Милларда:

– Продолжай работу, Винсеннс. Если помнишь, твоя задача – найти машину Коутса. От твоих приятелей с телевидения мы ничего не добились, а от тебя я жду письменного заявления о твоих отношениях с Хадженсом. Завтра, к восьми уфа.

Снова в Черный город.

* * *

От 77-го участка – на юг. Джек бросает в рот еще таблетку, разворачивает карту. Дежурный в участке сказал ему, что ниггеры волнуются: красные агитаторы морочат им голову болтовней о гражданских правах, было уже несколько случаев сопротивления обыску. Теперь полицейские ходят по трое: детектив и двое патрульных, по две команды на улицу, чтобы держать друг друга в поле зрения. В одной команде человека не хватает – туда, на 116-ю, и направили Джека.

Бензедрин действует, и жить становится чуть веселее. Джек едет на угол 116-й и Уиллс: шлакоблочные лачуги, окна заткнуты картоном. Грязные улочки, велосипеды: цветные ребятишки грузят фрукты в коробки. Слева по тротуару – двое патрульных, справа – патрульные в форме и детектив в гражданском. Вооружены: ножницы по металлу, винтовки за плечами. Джек паркует машину, присоединяется к тем, что слева.

Поганая работенка.

Дом за домом, дверь за дверью. Стук в дверь: разрешите осмотреть ваш гараж. Три четверти местных прикидываются шлангами. Снова в гараж, режешь замок и внутрь. Та команда, что справа, не церемонится: без лишних слов срезают замки, поводят винтовками в сторону черномазых пацанят. Кто-то из мальчишек запускает в них помидором – патрульные выпускают очередь поверх его головы: сносят голубятню, верхушку пальмы как ножом срезает. Гаражи, гаражи, гаражи – никаких следов «мерка» 1949 года, лицензия DG114.

Уже в сумерках подходят к кварталу брошенных хибар – разбитые окна, заросшие лужайки. У Джека ноют зубы, покалывает в груди – чертов бензедрин. Вдруг с другой стороны тротуара раздаются радостные вопли и стрельба в воздух. Джек переглядывается с напарниками – и все трое бросаются туда.

Вот он, их святой Грааль: в грязном, загаженном крысами гараже – пурпурный «меркури» сорок девятого года. Наша тачка! Лицензия DG114, выдана в Калифорнии, зарегистрирован на имя Рэймонда Коутса, он же Сахарный Рэй.

Оглушительные вопли: мужчины обнимаются, звонко хлопают друг друга по спинам. Кто-то откупоривает бутылочку. Пара черных ребятишек робко подходит поближе. Кто-то из патрульных на радостях дает отхлебнуть и им. Негритята болтают, что машину красил настоящий профи, из местных.

Джек заглядывает в окно машины. На полу между сиденьями – три дробовика. Большие, судя по всему, двенадцатизарядные.

Джек делает большой глоток из бутылки. Разряжает табельное оружие, последней пулей разбивает уличный фонарь. Дает подержать свою пушку черным пацанятам. Еще глоток. Мысли о Сиде Хадженсе оставляют Джека в покое – хотя бы ненадолго.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Отдельный кабинет в «Тихом океане». За столом Дадли Смит, Эллис Лоу, напротив – Бад, ошалевший от трехдневного марафона: ноют костяшки пальцев, в голове крутятся имена и перепуганные лица половых преступников.

– Сынок, – говорит Дадли, – час назад мы обнаружили машину и дробовики. Отпечатков пальцев нет, но эксперты установили, что боек на одном из стволов стопроцентно совпадает с отметкой на гильзах, найденных в «Ночной сове». Сумочки и бумажники жертв найдены в коллекторе неподалеку от мотеля «Тевир». Как видишь, улик у нас предостаточно, и, казалось бы, дело можно передавать в суд. Однако мы с мистером Лоу считаем, что этого мало. Нам нужна полная очевидность. Нужны признания.

Бад отодвигает тарелку – у него пропал аппетит. Все указывает на троих черных подонков – значит, не выйдет у него оттереть Эксли и выручить Стенса.

– И что? Опять напустите на ниггеров нашего умника?

Лоу качает головой.

– Нет, для такой работы Эксли чересчур мягок. Я хочу, чтобы вы с Дадли допросили их завтра утром, прямо в тюрьме. Рэй Коутс лежал в госпитале с ушной инфекцией, но сегодня утром его перевели обратно в камеру. Я хочу, чтобы вы с Дадли подъехали туда как можно раньше. Скажем, к семи часам.

– Может, возьмете лучше Карлайла или Брюнинга? Дадли, смеясь:

– Сынок, ты будешь пострашнее Карлайла и Брюнинга, вместе взятых! Эта работа просто создана для Венделла Уайта! Кстати, исключительно для тебя у меня будет еще одно задание. Уверен, это тебя заинтересует.

Лоу:

– Офицер, до сих пор это дело вел Эд Эксли, но теперь ему придется разделить славу с вами. А в обмен на эту услугу я готов кое-что сделать для вас.

– Вот как?

– Да. Дик Стенсленд обвинен в нарушении правил условного освобождения по шести пунктам. Добейтесь признания – и я сниму с него четыре пункта и поручу рассмотрение дела снисходительному судье. Больше трех месяцев он не получит.

Бад встает.

– Договорились, мистер Лоу. Спасибо за ужин.

– До завтра, сынок, – сияет улыбкой Дад. – Куда торопишься – на свидание?

– Да, с Вероникой Лейк.

* * *

Вероника Лейк открывает ему дверь: длинное платье в блестках, пушистые белокурые локоны закрывают один глаз.

– Извини за этот дурацкий наряд. Если бы ты позвонил, я бы переоделась.

Вид у нее усталый, отросшие волосы почернели у корней.

– Что, клиент попался поганый?

– Вроде того. Банкир, с которым Пирс налаживает отношения.

– А ты притворялась, что без ума от него?

– Он был так поглощен собой, что мне и притворяться не пришлось.

Бад смеется.

– Ничего, еще месяц – и ты начнешь заниматься любовью только для собственного удовольствия.

Линн смеется в ответ, но в смехе чувствуется напряжение. Кажется, она не знает, куда девать руки. Тронь меня, думает Бад.

– Если не играть в Алана Лэдда, тогда и Вероника Лейк превратится в Линн Маргарет.

– А превращение того стоит?

– Конечно. Да ты и сам это знаешь. И еще – ты думаешь, наверно, не Пирс ли велел мне быть с тобой поласковее.

Бад не знает, что ответить. Линн берет его за руку.

– Мне нравится, что ты и об этом подумал. И ты мне нравишься. Подождешь меня немного в спальне? Мне нужно смыть с себя и Веронику, и этого банкира.

* * *

Она входит в спальню обнаженной, в волосах блестит влага. Бад заставляет себя не спешить, гладить и целовать ее медленно, как единственную до гроба любовь, но ответные поцелуи и касания Линн испытывают его терпение.

Поначалу его не оставляют сомнения: что, если она и сейчас играет роль? Но вот Линн берет его за руки, кладет его огромные ладони себе на грудь, задает ритм его пальцам: следуя ее молчаливым указаниям, Бад видит, как расширяются ее зрачки, слышит прерывистые полувздохи-полувсхлипы, чувствует, как содрогается ее тело… нет, так играть нельзя! Их любовь реальна – настолько реальна, что он забывает о себе, забывает обо всем.

– Возьми меня, – шепчет она. – Пожалуйста, возьми меня.

Он опрокидывает ее на постель и входит в Линн, не переставая ласкать ее грудь так, как она его научила. Линн обвивает его ногами, вздымает бедра. Они кончают вместе, тесно сплетясь в объятиях, словно слившись в единое целое, он утыкается лицом в ее мокрые волосы.

Потом они разговаривают в постели. Линн рассказывает о своей юности в городишке Бисби, в Аризоне. Бад в ответ – о «Ночной сове», о том, как три дня подряд выбивал алиби из насильников. Говорит, что осточертела ему такая работа.

– Так брось ее, – отвечает Линн.

Бад не знает, что ответить, поэтому просто продолжает говорить. Рассказывает о Дадли, об изнасилованной девушке, которая, похоже, в него влюбилась, о том, как мечтал раскрыть дело «Ночной совы», чтобы утереть нос одному своему врагу. Линн отвечает не словами – ласковыми прикосновениями. Еще Бад говорит, что решил бросить дело Кэти. Если не насовсем, то хоть на какое-то время. Он боится себя – начал бояться после того, что сделал с Дуайтом Жилеттом. Линн спрашивает о его семье, он коротко отвечает: «У меня нет семьи».

Постепенно Бад выбалтывает ей все, что скрыл от Дадли: Каткарт, обыск у него в квартире, его грандиозные планы, телефонный справочник Сан-Берду, захватанные страницы раздела «Типографии». Заявление братьев Энгелклингов. Большие надежды Бада – и разочарование, когда выяснилось, что все улики указывают на негров.

Бад знал, что Линн понимает его с полуслова – понимает, как ему осточертело быть «громилой Бадом», пугалом для подозреваемых, как хочется стать настоящим детективом.

Какое-то время спустя темы для разговора иссякают, и Бад начинает злиться на себя – с чего это он так разоткровенничался? Должно быть, Линн это чувствует: она молча склоняется над ним и губами возносит его на седьмое небо. Бад гладит ее волосы, еще чуть влажные после душа. Он знает: с ним она – настоящая.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Улики: личные веши жертв, обнаруженные в коллекторе поблизости от отеля «Тевир», найденный «меркури» Коутса, оружие, экспертиза, установившая соответствие ствола и стреляных гильз из «Ночной совы». Ни один самый придирчивый присяжный не усомнится, что трое цветных виновны в убийстве первой степени. Дело «Ночной совы» закончено.

Эд за столом на кухне пишет для Паркера последний отчет по делу. Инес – в спальне: теперь это ее спальня. Пожалуй, он мог бы сказать: «Не будем загадывать на будущее, позволь мне просто спать с тобой», – но духу не хватает. Инес обложилась книжками о Рэймонде Дитерлинге – набирается храбрости, чтобы попроситься к нему на работу. В последнее время она мрачна и задумчива, даже известие о найденном оружии ее не обрадовало – а ведь это значит, что ее показания не понадобятся. Раны ее зажили, волосы отрастают, от синяков не осталось и следа. Душевные раны затягиваются куда медленнее.

Звонит телефон, и Эд берет трубку. Слышен щелчок – это в спальне сняла вторую трубку Инес.

– Алло!

– Здравствуй, Эд, это Расс Миллард.

– Как поживаете, капитан?

– Мальчик мой, для сержантов и выше я Расс.

– Расс, слышали о машине и стволах? Дело «Ночной совы» закончено.

– Не совсем: поэтому я и звоню. Мне только что позвонил знакомый из службы шерифа, он работает в Отделе тюрем. Сказал, что до него дошел слух: Дадли Смит с Бадом Уайтом хотят выбить из наших парней признание. Завтра утром, рано. Я распорядился перевести их в другой корпус, чтобы Смит с Уайтом до них не добрались.

– Господи!

– Вот именно. У меня есть план, сынок. Приедем туда как можно раньше, представим им новые улики и попробуем добиться признания законным путем. Ты будешь «злым» полицейским, я – «добрым».

Эд поправляет очки.

– Когда?

– Давай к семи.

– Ладно.

– Но учти, сынок, этим ты наживешь врага в лице Дадли.

Щелчок – Инес повесила трубку.

– Ну и черт с ним. Увидимся завтра, Расс.

– Выспись хорошенько, сынок. Отдохни и наберись сил перед завтрашним.

Эд кладет трубку. В дверях Инес: полы халата Эда волочатся по полу.

– Как ты смеешь… как смеешь так со мной поступать?!

– Тебя никто не просил подслушивать.

– Я жду звонка от сестры. Эксли, как ты можешь?!

– Ты хотела, чтобы они попали в газовую камеру? Туда они и отправятся. Не хотела давать показания? Теперь и не придется.

– Я хочу, чтобы они страдали, черт побери! Чтобы им было больно! Так же больно, как мне!

– Не надо, Инес. Так нельзя. Это дело требует абсолютной справедливости.

Она смеется ему в лицо:

– Разговоры о справедливости тебе подходят, как мне – твой халат, pendejo [47].

– Инес, ты получила то, что хотела. Успокойся. Забудь об этом. У тебя своя жизнь.

– Какая жизнь? С тобой? Ты никогда на мне не женишься. Обращаешься со мной, словно я стеклянная, – но всякий раз, когда я уже готова тебе поверить, что-нибудь такое выкидываешь, что я говорю себе: «Marde mia, да как же можно быть такой дурой?» А теперь отказываешь мне даже в этом? В такой малости?

– Инес. – Эд указывает на свой отчет, – над этим делом работай и несколько десятков людей. И дело раскрыто. К Рождеству эти животные будут уже мертвы. Todos [48], Инес. Absolutomende. Тебе этого мало?

– Конечно мало! А ты как думаешь? Шесть часов они били меня, насиловали, совали в меня стволы – и что за это получат? Какие-то десять секунд – и вечный сон? Да, мне этого мало!

Эд встает.

– И поэтому ты позволишь Баду Уайту развалить дело. Инес, я уверен, что все это – дело рук Эллиса Лоу. Он хочет превратить суд в спектакль, в собственное шоу и ради этого готов подставить под удар все, чего мы добились! Подумай головой, Инес!

– Нет, это ты подумай головой. И пойми: все давно решено. Меня жалели, мной интересовались, пока я была важной свидетельницей, – сейчас мои показания не требуются, и я сама никому не нужна. Да, negritos умрут – но не за то, что они сделали со мной. Я тоже хочу справедливости, Эд, но справедливость у нас с тобой разная. Если правосудие не может отомстить за меня – пусть это сделает офицер Уайт. Эд сжимает кулаки.

– Твой Уайт – тупой садист и мерзавец, который только и знает, что бегать за юбками! Такие, как он, позорят полицию!

– Нет. Уайт – человек, который говорит, что думает, делает, что считает нужным, и плевать ему на то, как это отразится на его драгоценной карьере.

– Он – дерьмо! Mierda!

– Значит, я предпочитаю дерьмо. Эксли, тебя я знаю. На справедливость тебе плевать, ты думаешь только о себе. И завтра чуть свет ты поскачешь в тюрьму не для того, чтобы защищать закон, а только для того, чтобы подложить свинью офицеру Уайту. Ты его ненавидишь – и знаешь за что? За то, что он видит тебя насквозь. И за то, что таким, как он, ты никогда не станешь. Ты боишься рисковать, Эксли. Ведешь себя так, словно любишь меня, может быть, и сам в это веришь – но даже ради меня рисковать не станешь. Ты осыпаешь меня деньгами, знакомишь с замечательными людьми – только все это тебе ничего не стоит. Когда я поправлюсь, ты постараешься затащить меня в постель, но жить со мной не будешь. Боже упаси, как можно – жить с мексиканкой! Появляться в обществе с мексиканкой! Если бы ты знал, как мне все это мерзко!… А офицер Уайт ради меня рисковал жизнью. И не думал о последствиях. Тупой, говоришь? Estupido. Но этот estupido офицер Уайт мне дороже тебя – хотя бы потому, что он давно тебя раскусил. Понял, кто ты такой.

Эд подходит к ней вплотную.

– И кто же я, по-твоему?

– Обыкновенный трус.

Эд поднимает кулак; Инес отшатывается, халат падает на пол. Эд, опомнившись, оглядывается кругом. На стене – его армейские медали в рамке. Удар – награды разлетаются по комнате. Но этого мало. Кулак летит в оконное стекло: однако в последний миг Эд отдергивает руку, и толстые мягкие шторы гасят удар.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Джек уснул за рулем у дома Линн Брэкен.

Ему снилась Карен в постели с Вероникой Лейк. Кровь и сперма, мертвецы в развратных позах, прекрасные женщины, истекающие красными чернилами. Солнце заставило его разлепить веки, и первое, что он увидел, была машина Бада у подъезда Линн.

Губы пересохли и потрескались, все тело ломит. Джек проглотил последние две таблетки и в ожидании «прихода» перебрал в памяти события прошедшего дня.

В папках Сида – ничего. Значит, единственные его ниточки к Хадженсу – Пэтчетт и Брэкен. У Пэтчетта в доме ночуют слуги; Брэкен живет одна. Как только Уайт вылезет из ее постели, Джек с этой шлюхой потолкует по-свойски.

Джек уже составлял в уме туфтовый отчет для Дадли Смита, когда хлопнула дверь – звук прогремел в ушах ружейным выстрелом. Вышел Бад Уайт, направился к своему автомобилю.

Джек скорчился на сиденье. Удаляющийся рев мотора. Секунды две-три – и снова оглушительно хлопает дверь. Линн Брэкен. теперь – брюнетка, садится в машину, срывается с места.

На восток, в сторону Лос-Фелиса. Джек – за ней: по правой полосе, на приличном расстоянии. В этот ранний час машин на улице почти нет, но женщина за рулем его не замечает – должно быть, слишком занята своими мыслями.

На восток, в Глендейл. К северу по Брэнд. Остановка перед закрытыми дверями банка. Джек заворачивает за угол, отыскивает удобный наблюдательный пункт – из-за пустых коробок, сложенных перед дверью бакалеи на углу, все отлично видно.

Присев за коробками, Джек наблюдает за сценой у дверей банка. Линн Б. беседует с каким-то коротышкой. Тот явно нервничает, аж трясется весь. Наконец открывает банк и почти вталкивает ее внутрь. Чуть дальше по улице припаркованы «форд» и «додж»: Джек вглядывается в номера – бесполезно, отсюда не разобрать. Двери банка распахиваются: с крыльца сходит старый знакомый – Ламар Хинтон с огромной коробкой в могучих ручищах.

Что там? Десять к одному – папки.

Появляются Брэкен и банковский служащий, тоже с коробками, торопливо загружают их в «додж» и «паккард» Линн. Нервный человечек запирает двери банка, садится в «форд» и, развернувшись, направляется на юг. Хинтон и Брэкен тоже садятся в машины и едут на север – не сразу друг за другом, выдержав паузу.

Тик-так, тик-так – тянутся секунды. Джек отсчитывает десять секунд и бросается в погоню.

После упорного преследования он настигает их милю спустя, в центре Глендейла. Его птички летят на север, к подножию холмов. Машин на дороге становится все меньше: Джек находит место, откуда хорошо видна дорога, змеящаяся по холму вверх, паркуется у обочины, ждет. Вот и его голубки – все ближе к вершине, исчезают за поворотом, появляются снова…

Джек мчится за ними. Дорога выводит его на ухоженную поляну, оборудованную для пикников: деревянные столы, угольные ямы для жарки барбекю. Обе машины стоят рядышком за соснами. Брэкен и Хинтон выгружают из багажника коробки. Хинтон небрежно цепляет мизинцем канистру с бензином.

Оставив автомобиль поодаль, Джек подкрадывается поближе. Брэкен и Хинтон складывают коробки в самую большую яму, полную древесного угля. Спиной к нему, его не видят. Джек пригибается, прячется за низкорослыми сосенками, передвигается короткими перебежками – от одного дерева к другому.

Парочка возвращается к машинам: Брэкен берет коробку полегче, Хинтон ухватил сразу две. На полпути ею перехватывает Джек. Ногой по яйцам, рукоятью револьвера по морде – раз, раз, раз! Хинтон падает, роняя свою ношу, Джек склоняется над ним, точными ударами револьверной рукояти дробит коленные чашечки, плющит запястья.

Хинтон белеет и закатывает глаза – шок.

Брэкен уже стоит над ямой с канистрой бензина и зажигалкой в руке.

Одним прыжком Джек оказывается по другую сторону ямы, выхватывает револьвер.

Стоп-кадр.

Канистра открыта, сочится едкий запах бензина. Линн Щелкает зажигалкой. Джек направляет револьвер ей в лицо. Стоп-кадр.

Сзади стонет и ворочается Хинтон. Револьвер в руке У Джека начинает дрожать.

– Сид Хадженс, Пэтчетт, «Флер-де-Лис». Либо я, либо Бад Уайт. Меня купить можно, его – нельзя.

Линн опускает зажигалку, ставит на землю канистру.

– Что с Ламаром?

Хинтон корчится в пыли, плюется кровью. Джек опускает револьвер.

– Жить будет. Он в меня стрелял, так что теперь мы квиты.

– Он не стрелял в вас. Пирс… в общем, Ламар этого не делал.

– Тогда кто?

– Не знаю. Правда не знаю. И кто убил Хадженса, мы с Пирсом тоже не представляем. Узнали об этом вчера из газет.

Одна из коробок в яме раскрыта – видна стопка папок.

– Секретные материалы Хадженса?

– Они самые.

– Продолжайте, я слушаю.

– Давайте лучше обсудим цену. Ламар рассказал о вас Пирсу, и Пирс сообразил, что вы – тот самый полицейский, имя которого постоянно мелькает в бульварных листках. Вы сами сказали, что вас можно купить. Какова цена?

– То, что мне нужно, в этих папках.

– И что вы можете…

– Я знаю о том, что Пэтчетт – сутенер. И о вас, и о других девушках. Знаю все о «Флер-де-Лис» и о том, чем торгует Пэтчетт, включая и порнографию.

Эти новости Линн Брэкен приняла не моргнув глазом.

– В нескольких ваших журналах изображаются искалеченные люди: увечья и кровь подрисованы красными чернилами. Я видел фотографии тела Хадженса: он изувечен точь-в-точь как на этих снимках.

Линн по-прежнему с каменным лицом:

– И теперь вы хотите расспросить меня о Пирсе и Хадженсе?

– Да, и о том, кто рисовал кровь на фотках. Линн качает головой.

– Не знаю, кто делает эти фотографии. И Пирс тоже не знает. Он покупает их партиями у одного богатою мексиканца.

– Что-то мне не верится.

– Мне все равно, верите вы мне или нет. Хотите что-то, кроме этого? Деньги?

– Нет. Держу пари, Хадженса убил тот, кто сделал снимки.

– А может быть, тот, кого эти снимки возбуждают. Но вам-то какая разница? Я тоже готова держать пари: весь этот шум – из-за того, что у Хадженса что-то было и на вас.

– Умница. А я пари держу, что Хадженс и Пэтчетт не за игрой в гольф познакомились, и…

– Пирс и Сид собирались работать вместе, – прерывает его Линн. – А больше я вам ничего не скажу.

Очевидно, шантаж.

– И эти папки предназначались для вашего общего дела?

– Без комментариев. Я в них не заглядывала и не собираюсь.

– Тогда объясните, что произошло в банке.

Линн бросает взгляд на Хинтона – великан корчится на земле, словно раздавленная лягушка.

– Пирс знал, что свои секретные досье Сид хранит на депозите в сейфе банка. Когда мы прочли в газете, что Сид убит, Пирс сообразил, что рано или поздно полиция доберется до папок. Видите ли, у Сила были материалы и на Пирса – документальные свидетельства о таких его способах заработка, которые полиция не одобряет. Пирс подкупил менеджера банка, тот впустил нас и позволил забрать документы. Остальное вы видели.

Из ямы поднимается густой запах древесного угля.

– Что у вас с Бадом Уайтом?

Лицо Линн остается безмятежным, но он замечает, что руки ее, прижатые к бокам, сжимаются в кулаки.

– Он к этому не имеет никакого отношения.

– И все же ответьте.

– Зачем?

– Никогда не поверю, что вы просто встретились на улице и влюбились с первого взгляда.

Линн вдруг улыбается – так открыто и заразительно, что Джек с трудом удерживается от ответной улыбки.

– Мы с вами заключаем сделку, верно? Перемирие?

– Точно. Пакт о ненападении.

– Тогда объясню. Бад вышел на Пирса, расследуя убийство молодой девушки по имени Кэти Джануэй. Имя Пирса и мое он получил от человека, который знал эту Кэти. Разумеется, мы ее не убивали, и Пирсу вовсе не хотелось, чтобы вокруг шнырял полицейский. Он попросил меня быть с Балом поласковее… А теперь он, кажется, действительно начинает мне нравиться. И я очень прошу вас не рассказывать ему обо всем этом. Пожалуйста.

Что за женщина – даже умоляя, умудряется не терять достоинства!

– Договорились. Можете передать Пэтчетту: окружной прокурор намерен отложить дело Хадженса в долгий ящик. А теперь я найду то, что мне нужно, мы распрощаемся и забудем о сегодняшнем дне.

Линн снова одаривает его улыбкой, и на этот раз Джек улыбается в ответ.

– Посмотрите, что там с Хинтоном.

Линн отходит. Джек спрыгивает в яму, распечатывает верхнюю коробку, начинает копаться в папках. Папки сложены по алфавиту: А, А, Б, Б, Б… А вот и В: «Винсеннс, Джон».

Показания свидетелей, оказавшихся рядом той ночью. Какие-то добропорядочные граждане Города Ангелов видели, как пули из револьвера Джека прошили насквозь мистера и миссис Гарольд Дж. Скоггинс. Эти добропорядочные граждане ничего не сообщили властям, опасаясь, «как бы чего не вышло», зато отправились прямиком к Сиду и все ему выложили – разумеется, не бесплатно. А вот и результаты анализа крови: Победитель с Большой Буквы накачан марихуаной, бензедрином и выпивкой. За солидное вознаграждение от Сила врач согласился продать ему этот анализ, а взамен состряпать фальшивый. Запись ею собственной болтовни в больнице, в полубреду – признания, которых хватило бы на двадцать лет за решеткой. Убедительное доказательство того, что 24 октября 1947 года у отеля «Матибу Рандеву» Джек В. пристрелил двоих ни в чем не повинных граждан.

– Я помогла Ламару забраться в машину. Отвезу его в больницу.

Джек оборачивается.

– Слишком уж все гладко, чтобы быть похожим на правду. У Пэтчетта есть копии, верно?

Снова та же подкупающая улыбка.

– Конечно. Сид предоставил ему копии всех документов, кроме досье на самого Пэтчетта. Эти копии он сохранил как страховку. Пирс не доверял Сиду. Здесь все досье Хадженса, а значит, и досье на Пирса тоже здесь.

– И значит, копия моею досье у вас тоже есть.

– Есть, мистер Винсеннс.

Джек попытался повторить ее улыбку. Не вышло.

– Все, что я знаю о вас. о Пэтчетте, о его делах и о Силе Хадженсе, немедленно отправится на депозит. Несколькими копиями, в нескольких сейфах нескольких разных банков. Если со мной или с кем-то из моих близких что-то случится, мои признания попадут в полицию Лос-Анджелеса, в офис окружного прокурора и в «Лос-Анджелес Миррор».

– В шахматах это называется пат. Что ж. договорились. Хотите разжечь огонь?

Джек склонил голову. Линн протянула ему канистру. Джек плеснул на папки бензином, бросил спичку – бумаги запылали сразу, вверх полетели черно-огненные лохмотья. Джек смотрел на костер, пока не заслезились глаза.

– Езжайте домой, сержант. Вам нужно выспаться. Выглядите вы просто ужасно.

* * *

Он и поехал домой. Только не к себе – к Карен.

Эта мысль пришла к нему внезапно. Накатило – точь-в-точь как вчера с Клодом Дайнином и его колесами. Он не знал, что скажет, не хотел придумывать слова. Чтобы отвлечься, включил радио.

По-военному суровый голос диктора:

– … Вся полиция поднята по тревоге: южная часть Лос-Анджелеса превратилась в поле охоты на людей. Повторяем: полтора часа назад Рэймонд Коутс, Тайрон Джонс и Лерой Фонтейн, обвиняемые в массовом убийстве, известном как бойня в «Ночной сове», совершили побег из тюрьмы в центре Лос-Анджелеса. Накануне побега все трое были переведены для допроса в другой, не столь строго охраняемый корпус тюрьмы. Побег был совершен при помощи связанных простыней: обвиняемые спустились на высоту второго этажа, после чего спрыгнули на землю. Представляем вам комментарий Рассела Милларда, капитана полиции Лос-Анджелеса, одного из руководителей расследования, сделанный немедленно после обнаружения побега.

– Я… я полностью принимаю ответственность на себя. Это я приказал перевести подозреваемых в другое отделение. Я… будут приняты все меры к скорейшему задержанию. Я…

Джек щелкнул тумблером. Вот и конец карьере Милларда со всеми его старорежимными принципами. Карен открыла ему дверь.

– Боже мой, милый, где ты был?!

– Карен, ты выйдешь за меня замуж?

– Да, – отвечает она.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

Эд в машине на перекрестке Первой и Олив. Рядом лежит отцовский дробовик. Снова и снова Эд прокручивает в мозгу план действий, прислушивается к собственной интуиции.

Сахарный Рэй Коутс: «Роланд Наваретте, живет на Банкер-Хилл. Держит блатхату для тех, кто винта из тюряги нарезал».

Признание, сделанное шепотом: микрофоны его не уловили, и сам Рэй, должно быть, уже о нем не помнит. Досье Наваретте в архиве – фотография, адрес: меблирашка на Олив, в полумиле от тюрьмы, из которой он бежал. Уже светло – днем они затаятся, подождут ночи, чтобы пробраться в Черный город. Возможно, все четверо вооружены.

Черт побери, как его трясет! Совсем как в сорок третьем, на Гвадалканале.

Нарушил правила – никому не сказав, отправился сюда в одиночку.

Вот и он. Дом в викторианском стиле: четыре этажа, облупившаяся краска. Эд взбегает на крыльцо, проверяет фамилии на почтовых ящиках: Р. Наваретте, 408.

Входит, пряча дробовик под плащом. Просторный холл, стеклянные двери лифта, лестница. Вверх по лестнице, не чуя под собой ног. Четвертый этаж – никого. Сбрасывает плат: вперед, к дверям квартиры 408. У дверей останавливается, чувствуя, что не сможет сделать больше ни шагу: вспоминает, как, услышав новости, рыдала Инес – это придает ему сил. Эд вышибает дверь ногой.

За дверью – четверо едят бутерброды.

Джонс и Наваретте – за столом, Фонтейн – на полу. Сахарок Коутс у окна ковыряет спичкой в зубах.

Оружия не видно. При появлении Эда все замирают.

– Вы арестованы! – Он пытается произнести эти слова, но из горла вырывается какое-то сипение.

Джонс вздергивает руки вверх. Поднимает руки и Наваретте. Фонтейн закладывает руки за голову. Сахарный Рэй – нагло, не двигаясь с места:

– Чего хрипишь, гнида легавая? Обоссался со страху? И тогда Эд нажимает на спуск. Раз, другой – Коутс падает на пол. Отдача отбрасывает Эда к дверям. Фонтейн и Наваретте вскакивают, вопя как резаные. Эд снова жмет на спусковой крючок, давит, прошивает обоих одним выстрелом. Кровь хлещет фонтаном. Эд, шатаясь, протирает глаза – и замечает, что Джонса нет.

Джонс ухитрился проскочить мимо него и бежит к лифту. Эд бросается за ним. Джонс уже в лифте: отчаянно жмет на все кнопки подряд, срывающимся голосом: «Господи Иисусе, пожалуйста… Господи Иисусе…» Стеклянные двери сдвигаются: Эд стреляет в упор, не целясь, и стекло осыпается, на лету окрашиваясь кровью – заряд картечи снес Джонсу голову.

Вопят благим матом за спиной какие-то гражданские. Но Эду плевать. У него больше не дрожат колени: твердым шагом он сходит вниз.

Внизу уже собралась толпа: патрульные в форме, детективы в гражданском. Кто-то хлопает его по спине, кто-то выкрикивает его имя. Чей-то голос над ухом:

– Миллард умер. Сердечный приступ. Прямо в Бюро.

ГЛАВА СОРОКОВАЯ

Дождь поливает открытую могилу. После прочувствованной речи Дадли Смита берет слово священник.

По распоряжению Тада Грина на похороны собралось все Бюро. Паркер пригласил прессу: после того как Расса Милларда предадут земле, предстоит небольшая церемония, что-то вроде поминок. Рядом с вдовой стоит Эд Эксли, и фотографы ловят в объектив его красивый тонкий профиль. Бад Уайт не сводит с него глаз.

Всю неделю надрываются заголовки газет: Эд Эксли, «величайший герой Лос-Анджелеса», первый свой подвиг совершил на войне, второй – когда пристрелил троих опасных убийц и их сообщника. Эллис Лоу заявил прессе, что перед побегом все трое обвиняемых признались. О том, что ниггеры были безоружны, никто не упоминал.

Эд Эксли добился своего.

– Прах к праху, – произносит священник.

Вдова начинает рыдать, и Эксли приобнимает ее за плечи. Бад разворачивается и идет прочь.

Сверкает молния, дождь усиливается, и Бад прячется в часовне. Здесь все готово для вечеринки: к аналою и стульям добавился длинный стол и тарелки с бутербродами. Снова молния, оглушительно гремит гром. Бад подходит к окну и смотрит, как гроб опускают в землю.

Прах к праху.

Стенс получил полгода. А Эксли получил Инес – за убийство четырех подонков она ему все простила.

Могильщики принимаются за работу, а скорбящие гуськом тянутся к часовне. Эллис Лоу поскальзывается и хлопается на задницу.

Бад гонит от себя дурные мысли. Думай о чем-нибудь хорошем, приказывает он себе. Например, о Линн. Или о том, что убийцу Кэти Джануэй он рано или поздно найдет. Обязательно найдет. Пусть даже через двадцать лет.

Скорбящие входят в часовню, расставляют по углам зонтики, снимают плащи, рассаживаются кто куда. Бад тоже садится в дальний конец стола. Паркер и Эксли становятся за аналой.

Репортеры, блокноты. Во главе стола Лоу, вдова Милларда, Престон Эксли, прославленный строитель Фантазиленда.

Паркер, в микрофон:

– Дамы и господа, нас собрало здесь печальное событие. Сегодня мы проводили в последний путь замечательного человека и преданного служителя закона. Все мы глубоко скорбим о его безвременной кончине. Смерть капитана Рассела А. Милларда стала огромной потерей не только для миссис Миллард, не только для семьи Миллардов, но и для всех нас. Мне вспоминается фраза, прочитанная много лет назад в какой-то книге, сейчас уже не припомню в какой. Фраза такая: «Если Бога нет, какой же я после этого капитан?» Так вот: есть Бог, ведущий нас сквозь скорби и беды, и капитан Расс Миллард был капитаном у Него на службе.

Паркер достает из кармана коробочку, обтянутую бархатом.

Однако, несмотря на нашу скорбь, жизнь продолжается. Одновременно с потерей одного блестящего полицейского мы стали свидетелями подвига другого. Эдмунд Дж. Эксли, сержант-детектив, безупречно служит в полиции Лос-Анджелеса на протяжении уже десяти лет, из которых три года отдал защите отечества в армии Соединенных Штатов. За мужество, проявленное в бою на тихоокеанском театре военных действий, сержант Эксли награжден крестом «За выдающиеся заслуги». А несколько дней назад он снова проявил поразительную отвагу: на сей раз в борьбе не с внешним, а, если можно так выразиться, с внутренним врагом. Поэтому я считаю за честь для себя вручить сержанту Эксли нашу высшую награду – медаль «За доблесть».

Эксли выходит вперед, и Паркер надевает ему на шею медаль на голубой ленте. Мужчины пожимают друг другу руки; у Эксли слезы на глазах. Сверкают вспышки, скрипят перья репортеров. Никто не аплодирует.

– Однако, – продолжает Паркер в микрофон, – каково бы ни было высокое значение этой награды, это поощрение морального, а не практического свойства. Поэтому сегодня я хочу воспользоваться редко используемым правом начальника городской полиции и наградить Эда Эксли повышением по службе. Я повышаю его в звании на два ранга, то есть делаю капитаном, и назначаю на должность командира-контролера с широкими полномочиями, который по мере необходимости будет исполнять обязанности начальника различных отделов, то есть ту должность, которую прежде занимал наш дорогой коллега Расс Миллард.

Престон Эксли встает. Встают все гражданские; по знаку Тада Грина встают и копы. Недружные, жидкие аплодисменты. Эд Эксли стоит прямо, словно аршин проглотил.

Бад сидит развалясь. Он демонстративно достает свой револьвер, целует его и делает вид, что сдувает с дула пороховой дым.

ГЛАВА СОРОК ПЕРВАЯ

Пресвитерианский священник обвенчал их в саду перед домом Морроу. Старик Уэлтон разослал приглашения и оплатил банкет. Шафером был Миллер Стентон, подружкой невесты Джоанн Лоу-Морроу (еще до начала церемонии она изрядно угостилась шампанским и теперь нетвердо стояла на ногах). Дадли Смит потешал публику анекдотами и звучным тенором пел ирландские песни. По просьбе Эллиса Лоу пришли Паркер и Грин, а с ними капитан-вундеркинд Эд Эксли, один, без своей мексиканки. Прочие гости – друзья семьи Морроу, богатые и знаменитые. На огромном заднем дворе величественного особняка Морроу яблоку было негде упасть.

Впервые за много лет Джек без страха смотрел в будущее. Хадженс мертв и похоронен; расследование убийства прекращено «за недостатком улик». Копии «страховки» Джека разбросаны по депозитным сейфам четырнадцати банков. Пэтчетт и Брэкен будут молчать.

Дадли проглотил его лживые отчеты об Уайте (ни слова о Линн, Уайт ночи напролет шлялся по барам). На всякий случай Джек еще несколько дней следил за домом Линн, но ничего интересного не увидел. Разве только то, что Бад приезжает к ней каждый вечер и, похоже, у них все ладится. Что ж, он всегда подозревал, что страшный Громила Бад в глубине души слюнтяй, мечтающий о семейном уюте и готовый растаять от женской ласки. Как и сам Джек.

Священник задал положенные вопросы, они с Карен произнесли положенные ответы. «А теперь поцелуйте невесту». Объятия, поцелуи, хлопки по спине – поздравители оттеснили молодых друг от друга. Даже Паркер улыбался так, словно всю жизнь мечтал побывать на их свадьбе.

Вокруг Эда Эксли уже собралась толпа поклонников. Кажется, им гости интересуются больше, чем женихом с невестой. Еще бы: какими только прозвищами не награждают его газеты! «Герой Лос-Анджелеса», «Храбрец Эд», «Эдди – меткий стрелок»… Что ж, он это заслужил: сумел воспользоваться случаем, прикрыл дело, грозившее зайти в тупик, помог полиции Лос-Анджелеса сохранить лицо. Сам Джек, наверное, так бы не смог. Духу не достало бы.

Эксли. Уайт. Он сам.

У всех у нас свои секреты.

Секреты Джека там, в мутной глубине: порнография, мертвый торговец сплетнями и «Ночная сова».

К Богу Джек не обращался уже лет тридцать; но сейчас на него вдруг нашла охота помолиться. О том, чтобы все секреты остались позади. Чтобы Бад нашел счастье с Линн, Эксли со своей мексиканочкой, он сам – с Карен. Чтобы будущее было к ним благосклоннее прошлого.

КАЛЕНДАРЬ

1954

ВЫДЕРЖКА:

«Лос-Анджелес Геральд Экспресс», 16 июня


Бывший полицейский арестован за грабежи и убийства


Ричард Алекс Стенсленд, 40 лет, бывший детектив полиции Лос-Анджелеса, уволенный в 1951 году после громкого скандала, известного как «Кровавое Рождество», арестован сегодня утром. Ему предъявлено обвинение в шести вооруженных ограблениях и двух убийствах первой степени. Вместе с ним на квартире в Пакойме, где скрывался Стенсленд, арестованы Деннис Берне, кличка Хорек, 43 года, и Лестер Джон Мишак, 37 лет. Берне и Мишак обвиняются в четырех вооруженных ограблениях и двух убийствах первой степени.

Арест произведен капитаном Эдмундом Дж. Эксли, командиром-контролером полиции Лос-Анджелеса (в настоящее время Эксли исполняет обязанности руководителя Отдела по борьбе с ограблениями), а также сержантами Дуэйном Фиском и Дональдом Клекнером. Эксли, чьи показания по делу «Кровавого Рождества» в 1952 году привели к увольнению и тюремному заключению Стенсленда, сообщил репортерам: «Свидетели опознали всех троих по фотографиям. У нас достаточно фактов, доказывающих, что именно эти люди несут ответственность за ограбления шести винных магазинов в центре Лос-Анджелеса, в том числе и ограбления "Винной лавки Сола" в районе Силверлейк 9 июня сею года, во время которого были застрелены хозяин магазина и его сын. Свидетели подтверждают, что видели Стенсленда и Бернса на месте преступления. Мы собираемся немедленно начать интенсивные допросы подозреваемых и надеемся, что сможем раскрыть и другие случаи аналогичных ограблений».

Стенсленд, Берне и Мишак не оказали сопротивлении при аресте. Позже, по прибытии в здание тюрьмы, Стенсленд попытался напасть на капитана Эксли, но охранники тюрьмы предотвратили нападение.

ЗАГОЛОВОК: «Лос-Анджелес Миррор Ньюс»,

21 июня


Стенсленд признается в ограблениях и убийствах

ЗАГОЛОВОК:

«Лос-Анджелес Геральд Экспресс», 23 сентября


Приговор грабителям винных магазинов: Бывший полицейский приговорен к смерти

ВЫДЕРЖКА: «Лос-Анджелес Таймс».

11 ноября


Стенсленд, бывший полицейский, ставший бандитом, умирает в газовой камере

В 10:03 вчерашнего дня в тюрьме Сан-Квентин приведен в исполнение смертный приговор Ричарду Стенсленду, 41 год. приговоренному к высшей мере наказания за убийство Соломона и Давида Абрамовичей, совершенное 9 июня сего года. Убийство произошло во время ограбления винного магазина. Приговор был вынесен 11 сентября; Стенсленд отказался подавать апелляцию.

Исполнение приговора прошло без происшествий, хотя свидетели отметили, что Стенсленд выглядел нетрезвым. Помимо официальных лиц и прессы, присутствовали двое детективов из полиции Лос-Анджелеса: капитан Эдмунд Дж. Эксли, арестовавший Стенсленда, и офицер Венделл Уайт, бывший напарник приговоренного. Накануне казни офицер Уайт навестил Стенсленда в камере смертников и провел с ним всю ночь. Помощник начальника тюрьмы Б. Д. Тервилиджер отрицает как то, что офицер Уайт снабдил осужденного спиртными напитками, так и то, что сам Уайт во время исполнения приговора был пьян. Стенсленд отказался от исповеди и словесно оскорбил тюремного капеллана; последними его словами была непристойная брань по адресу капитана Эксли.

1955

Журнал «Строго секретно», май 1955 года


Кто убил Сила Хадженса?


Правосудие в Городе Падших Ангелов напоминает нам цитату из прогремевшего на всю страну мюзикла «Порги и Бесс». Помните: «Мужчина, он непостоянен»? Так вот: если убьют кого-нибудь из закадычных друзей (и, возможно, спонсоров) нашего доблестного окружного прокурора – берегитесь, убийцы! – шеф полиции Уильям X. Паркер небо и землю перевернет, но найдет мерзавца, который посмел отправить добропорядочного гражданина к праотцам. Когда же убивают (и не просто убивают – шинкуют в капусту в собственной квартире!) одинокого журналиста, посвятившего жизнь обличению порока на страницах нашей газеты, – радуйтесь, убийцы! – шеф Паркер и его подручные с мозолистыми задницами будут преспокойно попивать чаек и насвистывать на мотив из «Порги и Бесс»: «Правосудие, оно непостоянно!»

Два года прошло с той ночи, когда Сид Хадженс погиб страшной смертью в собственной гостиной в Чепмен-парке. В те дни вся полиция Лос-Анджелеса буквально на ушах стояла из-за «Ночной совы» – сенсации, прогремевшей на всю страну: увы, полицейским было не до бедняги Сида. Дело «Ночной совы», как вы помните, закончилось тем, что один из полицейских взял правосудие в свои руки (по мотивам, весьма далеким от защиты справедливости – честолюбие и беспринципность этого человека хорошо нам известны) и несколькими точными выстрелами отправил бандитов в преисподнюю, где их, несомненно, с нетерпением ждали. А что же Сид Хадженс? Его дело поручили двум детективам-новичкам, не раскрывшим еще ни одного (ни одного!) убийства. Мы хорошо помним, как эти парни целыми днями торчали у нас в офисе, листали старые выпуски нашего журнала, в неимоверных количествах поглощали кофе с пирожными, с вожделением поглядывали на наших секретарш… и, разумеется, ровно ничего не нашли.

Мы, журналисты «Строго секретно», знаем жизнь Города Падших Ангелов не только с парадной стороны; поэтому мы предприняли самостоятельное расследование смерти нашего Сидстера. Но и наши поиски ни к чему не привели. Вот почему сегодня мы хотим задать полиции Лос-Анджелеса несколько вопросов.

Известно, что дом Сида ограбили. Что случилось с сверхконфиденциальными и наистрожайше секретными материалами, которые даже мы считали чересчур скандальными для публикации материалами, которые Сид хранил у себя дома?

Почему окружной прокурор Эллис Лоу, обязанный своей нынешней должностью прежде всего смелости «Строго секретно», разоблачившей порочные постельные пристрастия его соперника, забыл об элементарной благодарности и не желает употребить свое влияние для того, чтобы напомнить полиции Лос-Анджелеса о ее обязанностях?

Коп Джон (он же Джек) Винсеннс, Победитель с Большой Буквы, знаменитый борец с наркотиками, был близким другом Сида. Наш Сидстер оказал ему немало услуг. Почему же Джек (тесно связанный с Эллисом Лоу не только родственными, но и деловыми отношениями, хотя, заметьте, в нашей статье вы не найдете слова «казначей»), так вот, почему же Джек не начал собственного расследования, как поступил бы на его месте любой порядочный человек?

Мы не в первый раз задаем эти вопросы, но, увы, они до сих пор остаются без ответа. Ждите продолжения темы в следующих выпусках и помните, все это вы узнали первыми: конфиденциально, без протокола, строго секретно.

Журнал «Строго секретно», декабрь 1955 года


Лоу и Винсеннс – мы требуем правосудия!


Довольно мы, дорогой читатель, ходили вокруг да около: настала пора заговорить в полный голос. В нашем майском выпуске мы отметили двухлетнюю годовщину зверского убийства нашего ведущего автора Сида Хадженса. Мы с горечью заметили, что убийство так и осталось нераскрытым, призвали полицию Лос-Анджелеса, окружного прокурора Эллиса Лоу и его свояка сержанта полиции Джека Винсеннса проявить инициативу в расследовании, задали несколько очевидных вопросов, но так и не получили ответа. Семь месяцев мы ждали правосудия, и ждали напрасно. Так что сегодня нам придется задать новые вопросы, и не наша вина, что они могут кое-кому прийтись не по вкусу.

Где сенсационные «секретные материалы» Сида Хадженса, материалы столь скандальные, что Сид не решался опубликовать их даже в нашем журнале?

Верно ли, что окружной прокурор Лоу замял расследование убийства, поскольку в последнем номере «Строго секретно» наш отважный Сидстер опубликовал неопровержимые доказательства извращенных наклонностей Макса Пелтца, продюсера и режиссера сериала «Жетон Чести», того самого Пелтца. который (какое совпадение!) щедро финансировал избирательную кампанию Лоу?

Не потому ли Лоу игнорирует наши мольбы о справедливости, что слишком занят подготовкой к следующим выборам? Правду ли говорят, будто бы Джек Винсеннс (заметьте, в этой статье вы не найдете слова «казначей») вымогает у голливудских знаменитостей «добровольные» взносы в поддержку своего влиятельного родственника?

И еще немного о Победителе с Большой Буквы.

До нас доходят слухи, что в семье у прославленного борца с наркомафией тоже не все ладно. Его жена (дочка богатых родителей, к тому же моложе Джека почти на двадцать лет), в свое время убедившая его покинуть опасный Отдел наркотиков, теперь недовольна тем, что он служит в не менее опасном подразделении надзора. Наши источники сообщают, что Джек и прелестная Карен скандалят чуть ли не каждый божий день. Интересно, правда ли это и вся ли это правда?

Есть над чем подумать, не так ли, дорогой читатель? Но мы не оставляем надежды на то, что правосудие наконец восторжествует, и продолжаем свой крестовый поход в память и во имя покойного Сида Хадженса. Помни, читатель: обо всем этом ты узнал первым без протокола, конфиденциально, строго секретно.

1956

Журнал «Строго секретно»,

рубрика «Окно п преступный мир», октябрь 1956 года


Приближается срок освобождения Коэна: Что ждет Микстера в родном городе?


От вас, дорогие наши читатели, разумеется, странно ожидать осведомленности в хитросплетениях лос-анджелесского криминального бизнеса. Не сомневаемся, что большинство из вас – законопослушные граждане, знакомые с темной стороной жизни исключительно по публикациям нашего журнала. Нас не раз обвиняли в цинизме; однако, как говорится, кто предупрежден, тот вооружен, и наша единственная цель – держать вас в курсе всего, что происходит рядом с нами. Вот почему мы открыли рубрику «Окно в преступный мир», посвященную организованной преступности в нашем родном Лос-Анджелесе. И нынешняя наша публикация будет посвящена фигуре во всех отношениях выдающейся – Мейеру Харрису Коэну, 43 лет, известному также как Мизантроп Микстер или Страшный Микки К.

Было время, когда Мик держал в страхе весь криминальный Лос-Анджелес! Теперь он за решеткой: сел в ноябре 1951 года по обвинению в неуплате налогов. Однако ходят слухи, что довольно скоро, возможно в конце 1957 года, он выйдет на свободу досрочно.

Репутация Микки хорошо известна: с 1945 по 1951 год, пока Дядя Сэм не взял его за жабры, не было в нашем городе человека могущественнее и страшнее его. О нем рассказывали в новостях, ему посвящались целые газетные полосы; словом, Микки заслуженно пользовался всеобщим вниманием. Но сколько веревочке ни виться, а конец будет; вот и главе лос-анджелесских гангстеров пришлось уйти в продолжительный отпуск не по собственному желанию. И вот, пока он наслаждается отдыхом в комфортабельной одноместной камере, чешет за ушком любимого бульдога Микки-младшею и ведет благочестивые беседы со своим помощником Дэви Голдманом (тоже сидящим в Мак-Ниле по аналогичному обвинению), криминальная активность в Лос-Анджелесе странным образом почти сошла на нет. У нашего журнала немало добровольных корреспондентов в самых разных слоях общества: получив кое-какую эксклюзивную информацию, мы разработали теорию о том, что происходит в городе, и эту теорию, дорогие читатели, представляем вам. Слушайте внимательно и помните: все это вы узнаете первыми, без протокола, конфиденциально, строго секретно.

Ноябрь пятьдесят первого: до свиданья, Микки, не горюй, не грусти, не забудь зубную щетку, пиши почаще. Перед тем как отправиться в дальние холодные края, Микки сообщает своему заместителю Моррису Ягелке, что он (Мо) теперь становится главой империи Коэна; и еще сообщает, что предвидел такую неприятность и потому вложил большую часть своего сказочною состояния в легальный бизнес, принадлежащий людям, которым он доверяет. Как видим, гангстер Микки К. может выкидывать любые антраша, но сынок еврейской мамочки хорошо знает, с какой стороны у бутерброда масло.

Вы еще на нашей волне, дорогой читатель? Отлично. Теперь слушайте еще внимательнее.

Пока Микки прохлаждается в своем зарешеченном чертоге, время идет. От держателей своих вкладов Мик получает проценты и переводит их прямиком в швейцарский банк. Выйдя на свободу, он получит свою Империю Зла назад на тарелочке с голубой каемкой. И настанут тогда счастья райские дни, по крайней мере для Микки и его присных.

Итак, королевство Коэна впало в летаргический сон. И такова власть вездесущего Микки К., что, хотя он уже пять лет как в казенном доме, ни один, даже самый нахальный, гангстер не пытается перехватить бразды правления его империей. Даже Крутой Джек Уэйлен, известный громила и игрок, о котором говорят, что он никого и ничего на свете не боится, занимается своим игорным бизнесом, а в дела Микки не лезет.

А что же, спросите вы, случилось с приближенными нашего Микстера? Такое впечатление, что почти все они встали на честный путь. Мо Ягелка играет на бирже, и кажется, не слишком удачно. Дэви Голдман, арестованный вместе с боссом, выгуливает на тюремном дворе Микки Коэна-младшего. Эйб Тайтелбаум, один из боевиков Коэна, открыл деликатесный ресторанчик «Кошерная кухня Эйба»: ах, какие там сэндвичи! Другой боевик, Ли Вакс, торгует лекарствами, причем, заметьте, по официальной лицензии. Что же до любимчика Микки, красавчика итальянца Джонни Стомпанато (прозванного Оскаром за достойный первого места на конкурсе Киноакадемии размер… не будем уточнять, какого органа), – так вот, Джонни, судя по всему, вернулся к своей прежней профессии, освоенной еще до знакомства с Коэном, – шантажу и мелкому вымогательству, а в свободное от этих милых занятий время вздыхает по Лане Тернер.

Что же это получается? Никто ни в кого не палит, в городе тишь да благодать, между гангстерами сплошной мир и благоволение? Тоскливое зрелище, даже жалкое какое-то – вам не кажется, дорогие читатели?

Но может быть, не все так уж безоблачно.

Случай номер раз: август 1954 года. Джон Фишер Дискант, предположительно один из «акционеров» Коэна, найден застреленным в мотеле в Калвер-сити. Ни подозреваемых, ни арестов; дело так и не раскрыто.

Случай номер два: май 1955 года. Натан Янклов и Джордж Палевски, приближенные Коэна, курировавшие проституцию, и предположительно также «акционеры», найдены застреленными в мотеле «Мелодия любви» в Риверсайде. Ни подозреваемых, ни арестов; шериф округа Риверсайд объявил, что закрывает дело за отсутствием улик.

Случай номер три: июль 1956 года. Уокер Тед Туроу, известный наркоторговец, в последнее время неоднократно выражавший желание «прибрать к рукам лос-анджелесский бизнес», найден застреленным в собственном доме в Сан-Педро. Уже догадались, верно? Ни ключей к разгадке, ни подозреваемых, ни арестов. Дело ведет лос-анджелесская полиция, участок Харбор; оно еще не закрыто, но, честно говоря, мы не надеемся на результаты.

А теперь внимание, детки: все четверо гангстеров (или, по крайней мере, людей, связанных с гангстерами) приняли смерть от команды киллеров, состоящей из трех человек. Ни одно убийство не расследовалось как следует; должно быть, наши уважаемые служители правопорядка сочли жертв отребьем, не заслуживающим справедливости. Так что мы при всем желании не можем сказать, идентичны ли гильзы во всех трех случаях. – известно лишь, что все убийства совершались из оружия одного калибра. Насколько нам известно, мы первые додумались сопоставить эти убийства между собой. Что же дальше? Нам известно, что у Джека Уэйлена и его подручных во всех трех случаях безусловное алиби. Микки К. и Дэви Г. сидят за решеткой и понятия не имеют, кто расстреливает их деловых партнеров поодиночке. Любопытно, не правда ли, дорогой читатель? Итак, не верьте глазам своим: хотя на поверхности все тихо, в глубине зарождается шторм и у нас уже есть сведения из самых достоверных источников, что любимец Микки Моррис Ягелка собрал пожитки и укатил во Флориду, напуганный до смерти.

А скоро выходит на свободу сам Микстер. Что же тут начнется???

Помни, дорогой читатель, обо всем этом ты узнал первым. Без протокола, конфиденциально, строго секретно.

1957

Полиция Лос-Анджелеса

Конфиденциальный отчет

Дата: 10/2/57

Составлен: Отдел внутренних расследований,

серж. Д -У. Фиск

жетон 6129, ОВР

По запросу: заместителя начальника полиции Лос-Анджелеса, шефа-детектива Тада Грина

Тема: Уайт, Венделл А.,

Отдел по расследованию убийств


Сэр!

Поручая мне это расследование, вы заметили, что успех офицера Уайта в сдаче экзаменов на звание сержанта после двух неудачных попыток и девяти лет службы в Бюро удивил вас, особенно в свете недавнего повышения в звании лейтенанта (ныне капитана) Дадли Смита. Наводя справки об офицере Уайте, я установил несколько любопытных и неоднозначных фактов, которые, полагаю, должны вас заинтересовать. Поскольку доступ к досье офицера Уайта и к записям о произведенных им арестах у вас имеется, перейду сразу к тому, что не отражено в досье.

1. В течение уже нескольких лет Уайт, неженатый и не имеющий близких родственников, поддерживает интимные отношения с некоей Линн Маргарет Брэкен, 33 лет, владелицей магазина одежды «Вероника» в Санта-Монике. Есть информация (не подтвержденная документально), что в прошлом упомянутая Брэкен занималась проституцией.

2. Уайт, приведенный в Отдел по расследованию убийств лейтенантом Смитом в 1953 году, далеко не сразу зарекомендовал себя высоким профессионалом, каковым он представлялся капитану (б. лейтенанту) Смиту. еще в 1952 – 1953 гг., работая под руководством лейтенанта Смита в подразделении надзора, он использовал не столько интеллект, сколько физическую силу и, в частности, при исполнении служебных обязанностей убил троих подозреваемых. Однако после убийства подозреваемого Сильвестра Фитча, произошедшего в апреле 1953 года при расследовании дела «Ночной совы», поведение Уайта резко изменилось. На него перестали поступать жалобы, связанные с применением физического насилия (это поражает, если просмотреть личное дело Уайта за 1948 – 1951 гг. и посмотреть, сколько жалоб поступало на него тогда). В частности, известно, что вплоть до весны 1953 года Уайт регулярно посещал граждан, осужденных за насилие в семье и освобожденных условно-досрочно, запугивал их. оскорблял словесно и в некоторых случаях избивал. Однако все указывает на то, что в апреле 1953-го эта незаконная деятельность прекратилась и с тех пор не возобновлялась. По характеру Уайт все так же вспыльчив и склонен к насилию (возможно, вы помните, что при известии о смертном приговоре своему бывшему напарнику, сержанту Р.-А. Стенсленду, он выбил несколько оконных стекол в помещении Отдела убийств, за что получил выговор с занесением); однако начиная с 1953 года он несколько раз отказывался от совместной работы с лейтенантом/ капитаном Смитом в Отделе организованной преступности, несмотря даже на то, что эти отказы могли осложнить его отношения со Смитом, которого Уайт считает своим наставником. Мне передавали, в частности, что во время одного из таких разговоров Уайт, указывая на то, что предлагаемое поручение связано с применением насилия, сказал буквально следующее: «Осточертела мне такая работа, уже воротит от нее». Что весьма любопытно, учитывая его прошлое и установившуюся за ним репутацию.

3. Весной 1956 года, когда капитан Э. Дж. Эксли занял должность и. о. руководителя Отдела убийств, Уайт впервые за время службы взял отпуск за все прошедшие годы в общей сложности девять месяцев. (Известно, что между Уайтом и капитаном Эксли существует сильнейшая обоюдная неприязнь, восходящая к известному делу «Кровавого Рождества» в 1951 году.) Во время отпуска Уайт (чьи баллы в Академии указывали на средний интеллект и уровень образования ниже среднего) посещал занятия по криминологии и судебной медицине в институте повышения квалификации полицейских, а также прошел (за собственный счет) курс ФБР «Теория и практика расследования преступлений» в Квантико, Вирджиния. До посещения этих занятий Уайт дважды пытался сдать экзамен на звание сержанта и оба раза проваливался; с третьей попытки он сдал экзамен с общим баллом 89 и теперь должен получить звание сержанта до конца 1957 календарного года.

4. В ноябре 1954 года в тюрьме Сан-Квентин был приведен в исполнение смертный приговор Р.-А. Стенсленду.

Уайт попросил разрешения присутствовать при экзекуции и получил его. Ночь перед казнью он провел в камере Стенсленда; они пили вместе и разговаривали. (Помощник начальника тюрьмы сообщил мне, что закрыл глаза на такое нарушение правил из уважения к полицейскому прошлому Стенсленда.) Капитан Эксли также присутствовал при экзекуции; состоялся ли при этом между ним и Уайтом какой-либо разговор, неизвестно.

5. Самое интересное я приберег напоследок. Интересно это прежде всего потому, что указывает на стойкий (возможно, даже усиливающийся) интерес Уайта к делам, связанным с избиением и (в последнее время) убийствами женщин. А именно: Уайт проявляет большой интерес к нескольким однотипным убийствам проституток, совершенным в последние несколько лет в Калифорнии и Аризоне, расследование которых не входит в круг его служебных обязанностей. Он полагает, что эти убийства связаны между собой. Приведу имена жертв, даты и места убийств:

Джейн Милдред Хемшер, 8/3/51. Сан-Диего,

Кэти (второго имени нет) Джануэй, 19/4/53, Лос-Анджелес,

Шерон Сьюзен Пэлвик, 29/8/53, Бейкерсфилд, Калифорния,

Салли (второго имени нет) Де Уэйн, 2/11/55, Нидлз, Аризона,

Крисси Вирджиния Ренфро, 16/7/56, Сан-Франциско.

Уайт неоднократно говорил своим коллегам из Отдела убийств, что все улики указывают на одного убийцу, и даже посещал (за свой счет) города, где совершались преступления. Детективы, с которыми разговаривал Уайт, естественно, полагают, что он лезет не в свое дело, и неохотно делятся с ним информацией. Неизвестно, достиг ли он какого-либо прогресса в раскрытии этих дел. Лейтенант Дж. С. Ди Ченцо, начальник участка Вест-Вэлли, высказывает предположение, что интерес Уайта к убийствам проституток связан со второй из жертв в списке, несовершеннолетней Кэти Джануэй, с которой Уайт был знаком и тяжело переживал ее гибель.

6. Как видите, выяснилось много любопытных фактов. Добавлю, что лично я восхищаюсь упорством и настойчивостью, с которой Уайт работает над собой на протяжении последних лет, а его интерес к вышеуказанной серии нераскрытых убийств кажется мне многообещающим. Список своих информаторов прилагаю на отдельном листе.

С уважением сержант Д -У. Фиск, 6129, ОВР

Полиция Лос-Анджелеса Конфиденциальный отчет

Дата: 11/3/57

Составлен: Отдел внутренних расследований,

серж. Дональд Клекнер

жетон 688, ОВР

По запросу: шефа полиции Уильяма X. Паркера

Тема: Винсеннс, Джон, сержант, Подразделение надзора


Сэр!


В связи с ухудшением качества служебной деятельности серж. Винсеннса вы поручили мне провести проверку его деятельности и рассмотреть вопрос о досрочном увольнении его на пенсию. Должен заметить, что такая мера кажется мне несвоевременной. Безусловно, Винсеннс – явный алкоголик; верно и то, что алкоголизм стоил ему работы в «Жетоне Чести», что дурно отразилось на имидже Полиции Лос-Анджелеса. Верно и то, что ему 42 года, и для такой напряженной и рискованной работы, как служба в Подразделении надзора, он попросту староват. Однако я пришел к выводу, что ухудшение, о котором идет речь, не критично, поскольку заметно прежде всего по сравнению со службой Винсеннса в Отделе наркотиков, где он заслуженно пользовался репутацией отважного и инициативного полицейского. В ходе расследования у меня сложилось четкое впечатление, что в служебное время Винсеннс не пьет; что же касается исполнения им своих служебных обязанностей, то первые слова, которые приходят на ум. – «вялость» и «замедленность реакции». Кроме того, если Винсеннс откажется от досрочного увольнения, боюсь, что пенсионный фонд его поддержит.

Сэр, я знаю, что вы считаете Винсеннса никчемным полицейским, и, честно говоря, я с вами совершенно согласен. Однако хотелось бы напомнить вам о тесной связи Винсеннса с окружным прокурором Лоу. человеком, хорошие рабочие отношения с которым нам совершенно необходимы, что подтвердит ваш новый первый заместитель капитан Смит. Винсеннс по-прежнему собирает взносы в фонд Лоу и выполняет для него разнообразные поручения, и, если Лоу, как ожидается, на следующей неделе будет избран на второй срок, он, скорее всего, использует свое влияние, чтобы помешать вам уволить Винсеннса. Поэтому мои рекомендации следующие: оставить Винсеннса в подразделении надзора до марта 1958 года, когда по расписанию командование подразделением примет новый руководитель со своими офицерами, а затем придать Винсеннса какой-либо бригаде патрульных вплоть до официальной даты его увольнения на пенсию (15/5/58). Такое очевидное понижение в статусе Винсеннс воспримет как унижение и, скорее всего, добровольно уйдет сам.

С уважением Дональд Дж. Клекнер, ОВР

ЗАГОЛОВОК: «Лос-Анджелес Таймс», 15 мая


Лоу избран на следующий срок

ВЫДЕРЖКА: «Лос-Анджелес Таймс», 8 июля


Микки Коэн ранен в результате нападения


Руководство федеральной тюрьмы Мак-Нил заявило, что вчера в результате дерзкого нападения были ранены известные гангстеры Мейер Харрис (Микки) Коэн и Дэвид (Дэви) Голдман.

Коэн и Голдман, ожидающие досрочного освобождения в сентябре, наблюдали за игрой в софтбол на тюремном дворе, когда на них набросились трое заключенных в самодельных масках, с обрезками труб и самодельными заточками в руках. Голдман получил два удара заточкой в плечо и сильную травму головы; Коэн отделался поверхностными ранениями. Тюремные врачи утверждают, что травма Голдмана очень серьезна и, возможно, приведет к необратимому повреждению мозга. Нападавшие скрылись; в настоящее время ведется усиленное расследование с целью установления их личностей. Администратор тюрьмы Мак-Нил Р. Дж. Вулф заявил: «Мы полагаем, что речь идет о так называемом заказном убийстве. Кто-то из заключенных получил с воли "заказ" на Коэна и Голдмана. Мы сделаем все, чтобы докопаться до правды».

Журнал «Строго секретно», октябрь 1957 года


Микки Коэн возвращается: Вернутся ли старые добрые времена?


Среди падших ангелов нашего доброго юрода он, без сомнения, был самым колоритным. Весь Лос-Анджелес сбегался посмотреть, как Микки Коэн гуляет в «Мокамбо» или «Трокадеро»: зрелище это захватывало не меньше, чем если бы вы своими глазами увидели, как папаша Страдивари вырезает из колоды скрипку. Помните, как Микки отпускал шуточки, придуманные его спичрайтером и правой рукой Дэви Голдманом? Как вручал своим казначеям из службы шерифа пухлые конверты? Как обжимался за столиком с Одри Андерс и другими камелиями, состоящими у него на содержании? Стоило ему войти в ресторан, все взгляды обращались в его сторону: впрочем, дамы по большей части не сводили глаз с его телохранителя, красавчика Джонни Стомпанато, и шепотом спрашивали друг дружку: «Интересно, у него и вправду такой большой?» Карманники, грабители, шантажисты, сутенеры, наемные стрелки – весь этот сброд роился у столика Микки в надежде, что он поощрит их шуткой, рукопожатием или дружеским хлопком по плечу. Мик жалел больных детей и бездомных собак, состоял членом Еврейской лиги и делал щедрые взносы в Армию спасения. А еще он курировал игорный бизнес, букмекерство, наркоторговлю, проституцию, давал деньги в рост под безумные проценты и убивал в среднем по дюжине людей в год. У всех нас есть свои недостатки, не правда ли, дорогой читатель? Кто-то оставляет обрезки ногтей на полу в ванной, а кто-то регулярно отправляет своих неприятелей в лучший из миров.

Но что же вы думаете, дорогие наши читатели? Нашлись люди, для которых нет ничего святого! Кто-то попытался отправить к праотцам самого Микки!! «Невозможно!» – скажете вы? Увы, еще как возможно! Однако у Микки жизней явно больше, чем у кошки из пословицы: его не берут ни пули, ни бомбы, ни динамит. Его не сломили шесть лет в Мак-Ниле; его не прикончили неизвестные убийцы, вооруженные заточками и обрезками труб. И воз он снова с нами! Портные из «Сай Девор» [49]. закупайте материал на новые пиджаки; официантки из «Мокамбо» и «Трока», готовьтесь принимать щедрые чаевые. Скоро Микки во всей славе своей вновь ступит на асфальт Сансет-стрип. Но, милые дамы, вы напрасно ахаете и прижимаете руку к сердцу, надеясь вновь увидеть его красавца-телохранителя! Шепнем вам строго секретно: да, у Джонни действительно такой большой, но, увы, уже много лет Джонни даже не смотрит ни на одну женщину, кроме божественной Ланы Тернер, и, говорят, это чувство взаимно…

Однако вернемся к Микки К. Наши внимательные читатели, конечно, помнят статью годичной давности, в которой мы излагали кое-какие свои соображения относительно перспектив преступного мира в нашем любимом городе? Несколько видных гангстеров убиты, и убийства эти гак и остались нераскрытыми. На самого Микки напали в тюрьме; сам он почти не пострадал, но его верный помощник Дэви Голдман, получив железной трубой по голове, превратился в овощ. И опять-таки убийц так и не нашли…

Что ж, детки, подождем и поглядим, что будет дальше. В одном сомнений нет: теперь, когда Микки, великий и ужасный, вернулся в город, много лет бывший свидетелем его подвигов и злодеяний, скучать нам не придется. И вы, дорогой читатель, когда сидите в ресторане или просто прогуливаетесь по Сансет-стрип, не забывайте надевать бронежилет на случай, если Мейер Харрис Коэн где-то поблизости.

ВЫДЕРЖКА:

«Лос-Анджелес Геральд Экспресс», 10 ноябри


Новое покушение на гангстера Коэна


Сегодня ранним утром в доме известного гангстера Микки Коэна, недавно освобожденного из тюрьмы Мак-Нил, произошел взрыв. Сам Коэн и его жена Лавонн не пострадали. Взрывом совершенно уничтожена гардеробная, в которой хранились более грех сотен костюмов Коэна; кроме того, легкое ранение получил любимый пес гангстера, спавший в соседней комнате. Собаке оказана помощь в ветеринарной клинике Вестсайд. Комментариев от самого Коэна нам получить не удалось.

Конфиденциальное письмо, вложенное в папку с результатами проверок всех офицеров, готовящихся занять должность начальника Отдела внутренних расследований полиции Лос-Анджелеса.

29/11/1957


Дорогой Билл!

Бог ты мой, сколько лет прошло с тех пор, как мы с тобой вместе служили сержантами! И верно, когда ты предложил мне вспомнить прошлое и немножко поиграть в детектива, я не мог упустить такой шанс. Должен признаться, мне было неловко расспрашивать офицеров за спиной у Эда и Престона; однако, полагаю, и сама твоя идея, и выбор человека, который справится с такой задачей, был верен. Мы с тобой оба любим Эда, так что я с особенным удовольствием сообщаю, что результат моего «расследования» стопроцентно положительный.

Я разговаривал со множеством офицеров полиции, как патрульных, так и детективов, и все они относятся к Эду Эксли с глубочайшим уважением. Правда, некоторые полагают, что в деле «Ночной совы» остались кое-какие неясности; но все согласны в том, что Эд проявил отвагу и мужество, а некоторые даже именуют его поступок «подвигом». Кажется, эта история в глазах наших братьев-копов затмила все предыдущие впечатления и совершенно изгладила ту неприязнь, которую многие питали к Эду после его показаний в деле «Кровавого Рождества». Поначалу некоторых возмущало стремительное повышение Эда по службе из сержантов в капитаны, да еще и с должностью командира-контролера; однако, по общему мнению, он прекрасно проявил себя на новом месте службы. За неполные пять лет службы Эд возглавлял семь отделов, завязал множество полезных знакомств и, в общем, заслужил уважение всех, кто работал под его началом. Твое главное опасение, то, что Эд, будучи одиночкой по натуре, не сможет стать для других офицеров «своим», по-видимому, не оправдалось. В полиции уже разнесся слух, что в начале 1958 года Эд должен занять место руководителя ОВР, и общее мнение гласит, что это место ему вполне подходит. Полагаю, сама репутация Эда Эксли способна будет многих отвратить от нарушений устава.

Известно также, что Эд сдал экзамены на звание инспектора и получил высший балл по всем предметам. Однако здесь начинаются некоторые разногласия. Известно, что Тад Грин в ближайшие несколько лет намерен уйти в отставку: предполагается, что место шефа детективов займет либо Эд, либо капитан Дадли Смит. Так вот, большинство офицеров, с которыми мне довелось беседовать, полагают, что Дадли старше, намного опытнее, наделен более выраженными задатками лидера и потому более достоин этой должности.

В заключение добавлю несколько личных замечаний.

1. Уже несколько лет Эд находится в очень близких отношениях с Инес Сото, однако, помня об уставе и о своей репутации, не живет с ней вместе и жить не собирается. Кстати сказать. Инес чудесная девушка. Она очень подружилась с Престоном, с Рэем Дитерлингом, да и мы с ней стали друзьями. Работает она у Дитерлинга в Отделе связей с прессой, и работает блестяще. Да, она мексиканка, ну и что с того?

2. Я разговаривал об Эде с сержантами Фиском и Клекнером из ОВР. Оба они пришли в полицию недавно, работали под началом у Эда в Отделе ограблений; оба его просто обожают и в восторге от того, что снова смогут работать вместе со своим героем.

3. Как бывший полицейский и как человек, знающий Эда Эксли с детства, ответственно заявляю: он ничем не уступает своему отцу. Если ты дашь ему шанс, готов держать пари, он раскроет больше дел, чем любой детектив за всю историю полиции Лос-Анджелеса. И еще держу пари, что о нашем «расследовании» ему прекрасно известно; у хороших копов везде свои люди.

В заключение хочу попросить тебя об одном одолжении. Я подумываю написать мемуары о своей службе в полиции. Не одолжишь ли ты мне материалы по делу Лорена Атертона? Только, пожалуйста, ни Престону, ни Эду ничего не говори а то еще, пожалуй, вообразят, что я на старости лет сделался тщеславен.

Надеюсь, мои изыскания сослужат тебе добрую службу. Передавай Хелен мои наилучшие пожелания. Спасибо, что дал мне «поиграть в полицейского» и тем позволил воскресить в памяти старые добрые времена.

Искренне твой Арт Де Спейн.

Бюллетень служебных перемещений полиции Лос-Анджелеса

1. Офицер Венделл А. Уайт, из Отдела убийств в Бюро расследований участка Голливуд (по получении звания сержанта). Вступает в силу 2/1/58.

2. Сержант Джек Винсеннс, из подразделения надзора в патрульный отряд Уилшир. Вступает в силу по освобождении соответствующей вакансии, но не позднее 15/3/58.

3. Капитан Эдмунд Дж. Эксли на постоянную должность руководителя Отдела внутренних расследований. Вступает в силу 2/1/58.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ ВНУТРЕННИЕ РАССЛЕДОВАНИЯ

ГЛАВА СОРОК ВТОРАЯ

В «Тихом океане» обычная новогодняя суматоха: отовсюду свисает серпантин, с огромных цифр «1958» на стенах осыпаются блестки. Эд в своей любимой открытой кабинке, с видом на зал, напротив большого зеркала, чтобы видеть свое лицо. Взгляд на часы – 15:24, дата 2 января 1958 года. Боб Галлодет что-то задерживается. Что ж, пусть не спешит, сейчас Эд готов сказать: «Остановись, мгновенье!»

Через час начнется церемония: капитан Э. Дж. Эксли получает постоянное назначение: руководитель Отдела внутренних расследований. Галлодет уже сообщил результаты проверки: Бюро окружного прокурора рассмотрело его личную жизнь под микроскопом и ровно ничего не нашло. И не могло найти: Эд чист как стекло. И коллеги его уважают: блеск «Ночной совы» затмил для них грязь «Кровавого Рождества».

Эд потягивает кофе, не отрывая глаз от зеркала. В зеркале тридцатишестилетний мужчина, который выглядит на все сорок пять. Светлые волосы подернулись сединой, на лбу прорезались морщины. Инес как-то сказала, что взгляд У него стал холоднее, а глаза как будто меньше; и еще что очки в стальной оправе придают его лицу жесткость. Жесткость как раз то, что нужно сопляку, сделавшемуся капитаном в тридцать один год, ответил Эд, и Инес рассмеялась. В то время они еще смеялись в обществе друг друга.

Когда же был этот разговор? Ах да, в конце пятьдесят четвертого. Тогда Инес спросила, зачем он присутствовал на казни Стенсленда: «Хотел полюбоваться, как умрет твой враг»? Умница Инес. Тогда, пять лет назад, он верил или, может, просто хотел верить, что у них что-то получится…

Его «подвиг» заставил ее забыть Бада Уайта: четыре трупа перевесили один. Эд доказал, что ее достоин, и первые месяцы пролетели как во сне. Он купил ей домик в квартале от своего дома, занимался с ней любовью неторопливо и нежно, так, как ей нравилось. Нравилась ей и работа у Рэя Дитерлинга. Дитерлинг принял Инес как дочь, ее нелегкая судьба нашла в нем отклик – его и самою жизнь немало потрепала: одна жена умерла, вторая его бросила, сын Пол погиб в горах, сын Билли оказался гомосексуалистом. Престон Эксли и Арт Де Спейн тоже полюбили Инес; общение с ней напоминало этим суровым, безжалостным людям, что в мире есть место радости и нежности, и за это они были ей благодарны.

Подружилась Инес и со многими из королевства фантазий. Как ни странно, легко нашла общий язык с Билли Дитерлингом и Тимми Валберном. Двое гомосексуалистов делились с ней последними голливудскими сплетнями и вместе потешались над «этими мужчинами»: одно слово «мужчина» вызывало у всех троих приступы хохота. Они смеялись над полицией и играли в шарады в доме, который купил для Инес капитан Эд Эксли…

О чем бы он ни думал, все сводится к Инес.

Убитые негры являлись ему по ночам: что, если они невиновны? Бессильная ярость, его рукой нажимавшая на спусковой крючок, в полицейских отчетах и газетных статьях обернулась мужеством; опасного слова «безоружны» не произносил никто. Инес успокоила его страхи, сделав заявление: около полуночи насильники привезли ее в дом к Сильвестру Фитчу и оставили там. Она отказывалась дать показания, потому что не желала вспоминать, что проделывал с ней Фитч. Эд вздохнул с облегчением: правосудие свершилось, его пули настигли виновных. Инес.

Шло время, рассеивался розовый туман и все яснее становилось, что ни на ее восхищении, ни на его сострадании отношений не построишь. Инес знала, что Эд никогда на ней не женится: жена-мексиканка для кона с амбициями – конец карьеры. Эд чувствован, что она все более отдаляется от него; единственное, что их еще связывало – общие воспоминания, дело «Ночной совы».

В «зеленой комнате», где глотал газ Дик Стенсленд, они с Бадом Уайтом встретились взглядами. Всего один взгляд – слов не требовалось. А когда Эда Эксли назначили главой Отдела убийств, Бад впервые за одиннадцать лет взял отпуск – тоже не требуется комментариев.

Но если не считать Инес и Бата, у Эда все отлично. Он превзошел брата – это признал даже отец. Количество раскрытых им дел потрясает; в мае он станет инспектором, а через несколько лет бросит вызов Дадли Смиту в борьбе за место шефа детективов. Смит, самый страшный человек в полиции Лос-Анджелеса, уже смотрит на него с осторожным уважением, под которым ясно чувствуется опасливая неприязнь. Знает ли его соперник, что единственный страх Эда – страх перед копом-громилой с птичьими мозгами, не способным на изощренную месть, и именно поэтому непредсказуемым и опасным?

Бар постепенно наполняется: народ из Бюро прокурора, несколько женщин. В последний раз с Инес было совсем нехорошо: лежала неподвижно, глядя в потолок, словно шлюха, купленная на ночь. Эд улыбается высокой женщине, та отворачивается.

– Поздравляю, кэп. Ты у нас настоящий бойскаут. Галлодет присаживается за его столик. Смотрит в сторону.

– Боб, что случилось? Выкладывай, мы же с гобой партнеры.

– Две недели назад наша служба надзора наблюдала за Инес – ничего особенного, рутинная проверка… Черт, Эд, она спит с Бадом Уайтом.

* * *

Церемония как в тумане.

Паркер толкает речь: полицейские подвержены тем же соблазнам, что и гражданские, однако обязаны куда строже следить за собственными низменными инстинктами, ибо должны служить нравственным примером обществу, все глубже погрязающему в коммунизме, преступности, либерализме и общей моральной распущенности. Во главе Отдела, отвечающего за нравственность полицейских, должен стоять человек безупречный по своим моральным качествам, и этот человек перед нами: капитан Э. Дж. Эксли, наш прославленный герой!

Эд в ответной речи тоже что-то болтает о морали. Дуэйн Фиск и Дон Клекнер подходят пожелать ему удачи; сквозь туман, окутывающий рассудок, Эд читает их мысли – мечтают попасть к нему в помощники. Дадли Смит подмигивает, в его глазах читается: «А все-таки следующим шефом детективов буду я!» Бесконечные извинения за ранний уход – и к Инес.

По дороге туман рассеивается: наступает безжалостная ясность.

Шесть часов. Инес приходит с работы около семи. Эд входит, не зажигая света, садится ждать.

Тянется время. Без десяти семь – в дверях поворачивается ключ.

– Эксли! Ты что там прячешься? Я видела твою машину у дома.

– Не зажигай свет. Я не хочу тебя видеть. Звенят ключи, падает на пол сумочка.

– И не хочу видеть эти пидорские плакаты с Мучи-Маусом на стенах.

– На стенах дома, за который ты заплатил? Это ты хочешь сказать?

– Ты это сказала, не я.

По звуку он догадывается, что Инес прислонилась к дверям.

– Кто тебе сказал?

– Неважно.

– Будешь ему мстить?

– Ему? Если попытаюсь, буду выглядеть еще большим идиотом, чем сейчас. И не стесняйся называть его по имени.

Молчание.

– Это ты помогла ему сдать экзамен? У него самого мозгов бы не хватило.

Молчание.

– И долго вы трахались у меня за спиной? Молчание.

– Долго? Отвечай, puta [50]!

Инес, со вздохом:

– Началось это года четыре назад. Время от времени. Нечасто. Когда нам обоим нужен был друг.

Хочешь сказать, когда тебе не нужен был я?

– Когда я уставала от того, что во мне видят жертву изнасилования. Когда приходила в ужас от мыслей о том, на что ты еще способен, чтобы произвести на меня впечатление.

– Я вытащил тебя из ада! – говорит Эд. – Я дал тебе новую жизнь!

– Ты начал меня пугать, Эксли, – отвечает Инес. – И когда мне хотелось почувствовать себя обычной девушкой, которая встречается с обычным парнем, – я шла к Баду.

– Не смей произносить его имя в этом доме!

– В доме, который купил мне ты?

– Я тебе дал достойную жизнь! Где бы ты была сейчас без меня? На панели?

– Как легко ты превращаешься в мерзавца, querido [51].

– В чем еще ты мне врала? Говори!

– Эксли, может, хватит на сегодня?

– Нет уж, говори! Молчание.

– Сколько еще у тебя было любовников? В чем еще ты меня обманывала?

Молчание.

– Говори, шлюха чертова! После всего, что я для тебя сделал… Говори, мать твою!

Молчание.

– Я тебя познакомил со своим отцом. Понимаешь, что это значит? Сам Престон Эксли стал твоим другом благодаря мне. С кем еще ты трахалась у меня за спиной? В чем еще соврала после всего, что я для тебя сделал?

Инес, очень тихо:

– Не нужно тебе этого знать.

– А это не тебе решать! Говори, тварь!

Инес делает шаг вперед.

– Я солгала еще только один раз. Ради тебя. Об этом никто не знает – даже мой милый Бад. И сейчас узнаешь ты. Надеюсь, ты польщен?

Эд, вскакивая на ноги:

– Хватит болтать, выкладывай! Я не боюсь твоего вранья!

Инес смеется ему в лицо:

– Да ты всего на свете боишься, Эксли. Молчание.

Инес, спокойно:

– Те negritos, что надо мной измывались, не убивали людей в «Ночной сове». Всю ту ночь до утра они были со мной. Я солгала ради тебя, чтобы ты не мучался совестью из-за того, что убил их ради меня. А теперь хочешь знать, что такое настоящая ложь? Ты, Эксли, и твоя драгоценная справедливость. Абсолютное правосудие.

Зажав уши ладонями, Эксли выбегает из дома. Холод и мрак, и во мраке перед ним искаженное мертвое лицо Дика Стенса.

ГЛАВА СОРОК ТРЕТЬЯ

На месте многолетнего жетона «Полицейский» красуется новенький жетон сержанта. Бад в кресле, закинув ноги на стол, прощается с Отделом убийств.

В кабинете у него сущий бардак: пять лет бумажной работы. Дадли говорит, перевод в Голливудский участок дело временное, на несколько месяцев. Мол, Тад Грин решил проучить новоиспеченного сержанта – все еще злится за то разбитое окно: «зеленая комната», Дик Стене, хук справа, хук слева по стеклу. Что ж, это справедливо. Шерлока Холмса, щелкающего серьезные дела как орешки, из него не вышло. Быть может, потому, что серьезные дела всегда доставались другим.

Одно плохо: теперь у него не будет доступа к рапортам о мертвых телах. Значит, труднее станет держаться в курсе дел маньяка, прикончившего Кэти Джануэй и не ее одну.

Что взять с собой?

Со стола: именную табличку «Сержант Венделл Уайт». Фотографию Линн – здесь она брюнетка, уже совсем не похожая на Веронику Лейк; еще один снимок: они с Дадом в мотеле «Виктория». Кастет и дубинку, которыми он по заданию Дада выбивал признания из гангстерских шестерок, Бад оставит здесь.

Из стола: дипломы по криминалистике. Наследство Дика Стенса: шесть штук зеленых, «заработанных» грабежом винных лавок. Его последнее письмо: эту записку передал Баду охранник.

Здравствуй, напарник.

Я теперь жалею обо всем, что сделал. О том, как порой зазря мочалил людей, когда был полицейским. О тех ребятах в участке под Рождество. О том, что пристрелил этих двоих в винной лавке. Но что толку жалеть, все равно уже ничего не исправишь. И кому здесь нужны мои извинения?

Постараюсь принять наказание как мужчина. Знаешь, о чем я теперь думаю, Бад? Ведь на моем месте мог оказаться ты. Тебе просто повезло – иначе ты прошел бы тот же путь, что и я. Наверно, ты и сам иногда об этом задумываешься.

И еще я думаю об Эксли. Конечно, я свой путь выбрал сам но, если бы не он, быть может, мне удалось бы вовремя свернуть с кривой дорожки. Так что вот тебе мое последнее желание: пусть он получит, что заслужил. Только, Бад, не торопись и не делай глупостей, вроде тех, какие непременно сделал бы я сам. Используй мозги и те деньги, что я тебе оставил, ты знаешь, где их найти. И покажи этому ублюдку, где раки зимуют, – пусть помнит сержанта Дика Стенса!

Удачи тебе, напарник. Самому не верится, но, когда ты это прочтешь, меня уже не будет.


Дик

Из нижнего, всегда запертого, ящика стола: две папки его личных досье: по убийствам проституток и по делу «Ночной совы». Записывал все по порядку, разборчиво, не упуская ни одной мелочи, как его учили на курсах; настоящий детектив. Видел бы его сейчас Дик Стене, был бы доволен. Л Эд Эксли, сволочь, позеленел бы от злости. Бад вытащил папки, решил перечитать напоследок;

дело Джануэй.

Первые несколько месяцев с Линн прошли как в тумане; но всему приходит конец, и со временем Бад заскучал. С другими женщинами он не встречался, если не считать редких случайных свиданий с Инес. Пытался сдать сержантский экзамен и дважды его провалил; на деньги Дика прошел курсы по криминалистике. Подрабатывал у Дада в Отделе организованной преступности: встречал в аэропортах и на вокзалах подозрительных личностей, привозил в уединенный мотель «Виктория», выбивал из них дерьмо и отправлял обратно в аэропорт или на вокзал. Дад такие мероприятия называл «удерживанием организованной преступности в должных рамках»; а Баду после этого тошно бываю смотреться в зеркало. Интересные дела в Отделе убийств обходили его стороной: Тад Грин всегда находил, кому поручить расследование. На курсах Бад узнал немало интересного о психологии преступников и методах расследования и решил применить полученные знания к старому делу, которое до сих пор не давало ему покоя – делу Кэти Джануэй.

Для начала перечитал отчеты Джо Ди Ченцо: ни улик, ни подозреваемых, случайное преступление на сексуальной почве. Закрыто и списано н архив. Перечитал протокол вскрытия: Кэти Джануэй забита до смерти, вместо лица кровавое месиво; у убийцы перстни на обеих руках. Во влагалище, во рту, в заднем проходе сперма группы В+; три отдельные эякуляции – ублюдок развлекся на славу. Курсы по психологии преступников подтвердили догадку Бада: это маньяк, такие на одном преступлении не останавливаются, он будет убивать снова и снова.

И, забыв о прежней ненависти к бумажной работе, он начал копаться в архивах.

В полиции Лос-Анджелеса и в департаменте шерифа подобных дел, раскрытых или нераскрытых, не зарегистрировано, на проверку ушло восемь месяцев. Наследство Стенса помогло начать поиски по соседству. Округ Орандж, округ Сан-Бернардино – ничего; четыре месяца бесплодных поисков – наконец удача в Сан-Диего: Джейн Милдред Хемшер, 19 лет, проститутка, дата смерти 8/3/51. Тот же почерк; так же ни улик, ни следов.

Материалы лос-анджелесской полиции и полиции Сан-Диего ни к чему не вели. Бад помнил, как Дад уговаривал его забыть о Кэти Джануэй, как потешались прочие над его «слюнтяйством», но не желал бросать дело. Скоро обнаружился и третий случай: Шерон Сьюзен Пэлвик, 20 лет, проститутка, дата смерти 29/8/53, Бейкерсфилд, Калифорния. Все то же: ни улик, ни подозреваемых, дело закрыто. Дад, если о чем-то и знал, не говорил ни слова.

Он съездил в Диего и в Бейкерсфилд: читал материалы, надоедал расспросами следователям, ведущим дело. Пытался реконструировать картину времени и места: кто был в том и другом городе во время убийств. Проверял архивы аэрокомпаний, железной дороги, автовокзалов, искал совпадения имен – ничего. С годами всплыли еще три покойницы: Салли (второго имени нет) Де Уэйн, 17 лет, проститутка, Нидлз. Аризона, 2/11/55; Крисси Вирджиния Ренфро, 21 год, проститутка, Сан-Франциско, 14/7/56; и два месяца назад Мария (второго имени нет) Уолдо, 20 лет, проститутка, Сиэтл, 28/1 1/57. Никаких следов. Бад сопоставлял дела и так и этак, применял разные хитрые приемы, о которых рассказывали на курсах, – все бесполезно. Кэти Джануэй и еще пять девушек изнасилованы и забиты до смерти – и убийца неуловим, как призрак.

Сто шестнадцать страниц, ведущих в тупик, отправятся с ним в Голливудский участок.

А вот и другое дело – дело его жизни, страницы, которые он не устает перечитывать снова и снова. Спи спокойно, Дик Стене: каждая страница в этой папке – гвоздь в гроб Эда Эксли. Два слова, от которых у него до сих пор мурашки по коже…

«Ночная сова».

Эти два дела в его сознании тесно переплелись: Кэти Джануэй, Каткарт, порнография. Побочная линия расследования, след, который Лоу поспешно счел ведущим в никуда. А потом Эксли расстрелял сбежавших ниггеров, дело закрыли, и все, что в нем было странного и неясного, забылось. Для всех, кроме Бада. «Ночная сова» напоминала ему о Кэти Джануэй, Кэти Джануэй – о «Ночной сове».

Шевели мозгами, Бад.

Тогда, в пятьдесят третьем, двое знакомых Кэти Джануэй, Дуайт Жилетт и Синди Бенавидес, рассказали ему, что какой-то парень, похожий на Дюка Каткарта, расспрашивал о Дюке и его привычках. Оба сделали естественный вывод: хочет перебить его бизнес. Но какой, к черту, бизнес? На Дюка к тому времени пахали лишь две заезженные клячи. Может быть, речь шла не о сутенерстве? А о том, что все друзья-приятели Дюка считали пустой болтовней, – о его «грандиозном плане»? Не такая уж пустая болтовня, как видно, если братьям Энгелклингам Дюк принес полностью разработанный план, со всеми деталями, даже о том, где взять стартовый капитал, подумал.

Вернемся к фактам.

После «Ночной совы» Бад побывал у Дюка дома. В квартире было прибрано, все отпечатки пальцев исчезли. В шкафу у Дюка кто-то покопался. Телефонный справочник Сан-Бернардино измусолен, особенно в разделе «Типографии». Пит и Бакс Энгелклинги владели типографией в Сан-Берду; оттуда же родом и еще одна жертва, Сьюзен Нэнси Леффертс. Теперь к рапорту коронера.

Идентификация тела Каткарта была произведена по двум признакам: 1) сравнение фрагментов зубных протезов с тюремной картой стоматолога; 2) спортивная куртка с монограммой «Д.К.». Протезы стандартные: такие может получить любой калифорнийский зек с плохими зубами.

Противоречия.

Кэти Джануэй упоминала, что у Дюка на груди «красивый шрам». В протоколе вскрытия, подписанном доком Лэйманом, о шрамах нет ни слова, при том что грудь Каткарта осталась не изуродованной выстрелами. И последний штрих: рост убитого в «Ночной сове» пять футов восемь дюймов, рост Каткарта. согласно тюремной карте, пять футов и девять с четвертью дюймов.

Вывод.

В «Ночной сове» убили не Каткарта, а его двойника.

Причина?

Порнография.

Бад прочел рапорты всех четверых из Отдела нравов, работавших по порнухе. Никаких следов. А потом умер Расс Миллард, и о грязных книжонках и вовсе все забыли. Забыли, несмотря даже на историю братьев Энгелклингов, историю, если вдуматься, очень любопытную. Особенно в той части, когда они изложили свой план Микки Коэну, а тот отказался финансировать дело. Будто бы из отвращения к порнографии. Так мы и поверили… а что, если Микки каким-то боком причастен к делу? Эксли и Боб Галлодет начали проверку этой версии; но тут трое Цветных сбежали, и все повесили на них.

Куда теперь?

К теории Бада.

Что, если Коэн или его помощник Дэви Голдман сболтнули о плане Каткарта/Энгелклингов кому-то из заключенных? Что, если этот заключенный, освободившись, под видом конкурента-сутенера собрал о Дюке достаточно сведений? Что, если он убил Дюка, украл его одежду, начал выдавать себя за него, а в «Ночной сове» погиб случайно, потому что знал, что Дюк часто там бывает? Или, быть может, не случайно? Может быть, у него была назначена там встреча: что-то пошло не так, убийцы уехали, вернулись с дробовиками и пристрелили самозванца, а заодно и пятерых ни в чем не повинных людей, чтобы замаскировать убийство под ограбление?

Ищем проколы.

Бад проверил списки освобожденных из тюрьмы Мак-Нил: в период между встречей Энгелклингов с Козном и стрельбой в «Ночной сове» ни одного белого, подходящего по росту и комплекции. Но возможно, двойник Каткарта и не сидел в тюрьме? Может быть, о плане Каткарта он узнал через вторые, третьи, четвертые руки?

Бад думал дальше, напрягая все силы, думал так, что чуть пар из ушей не валил: черт побери, он докажет, что он настоящий детектив!

Предположим, убийства в «Ночной сове» связаны с порнухой. Тогда выходит, что ниггеры тут ни при чем. Значит, настоящие убийцы подбросили дробовики в машину Рэя Коутса. А это значит, что пурпурный «мерк», появившийся у «Ночной совы» в ночь убийства, совпадение: убийцы не могли знать, что первым делом подозрение падет на хулиганов, разряжавших стволы в Гриффит-парке. Значит, убийцы каким-то образом нашли автомобиль раньше полицейских и подбросили туда дробовики, стерев отпечатки пальцев. Как им это удалось? Да мало ли способов.

1. Коутс, уже сидя в тюрьме, мог рассказать о том, где спрятал машину, своему адвокату. Убийцы могли прийти к адвокату (или подослать своего человека), подкупить его и получить нужную информацию. Или же сговориться с ним заранее, чтобы он «разговорил» Коутса.

2. Бандиты могли проболтаться кому-то из сокамерников, возможно «наседке».

3. Самая симпатичная версия – потому что самая простая: убийцы просто оказались умнее полиции, начали розыски первыми и, пока копы собачились с ниггерами, быстренько обыскали брошенные гаражи.

К сожалению, проверить все это невозможно, архивы тюрьмы за 1935 – 1955 гг. уничтожены.

Есть и еще одна версия: что, если убили действительно негры?

Не обязательно эти. Может быть, и какая-то другая троица, решившая перейти от стрельбы в воздух к стрельбе по живым мишеням. В конце концов, пресловутый «меркури» не обязательно сошел с конвейера пурпурным, покрасить его можно и вручную.

Думай, Бад, думай.

В середине пятьдесят четвертого братья Энгелклинги продали типографию и исчезли с лица земли. Два года назад он попытался их разыскать, рассылал запросы – ни следа. Как ни искал, не нашел и тело настоящего Дюка Каткарта. Но вот полгода назад появилась ниточка.

Один парень из Сан-Берду за две недели до «Ночной совы» видел Сьюзен Нэнси Леффертс в компании человека, по описанию очень похожего на Дюка Каткарта. Бад показал ему снимки Дюка; парень ответил: «Похож, это точно, но не он». В отчетах по «Ночной сове» говорится, что Сьюзен Нэнси «в панике» бросилась к мужчине, сидевшему за соседним столом, двойнику Дюка, якобы ей незнакомому. Почему же они сели за разные столики? Бад кинулся за ответом к матери Сью Леффертс – напрасно: та даже не открыла ему дверь. Почему?

Бад собрал сумку, взвалил на плечо. Десять фунтов бумаги, и все дороги ведут в тупик. Прочь из кабинета, к лифту – прощай. Отдел убийств.

В коридоре он столкнулся с Эдом Эксли.

И по его глазам понял: «Он знает о нас с Инес».

ГЛАВА СОРОК ЧЕТВЕРТАЯ

Засада у лавчонки «Ранчо Хэнка» на углу 52-й и Центральной. Над дверью вывеска: «Обналичиваем чеки социального обеспечения». Третье января: день получения пособий – любители обналички околачивают груши на тротуаре. Подразделение надзора получило наводку: какая-то анонимная чува стукнула, что ее парень со своим приятелем хотят грабануть лавку. Парень, мол, оказался подонком, затащил в постель ее сестру, так пусть теперь попляшет! Джек в машине на другой стороне улицы следит за дверью. Сержант Джон Петьевич припарковался на 52-й: наблюдает за тротуаром, скорчив такую рожу, словно чертовски хочет кого-нибудь убить.

За обедом Джек запивал фритос неразбавленой водкой. Теперь Джек зевает и потягивается. Судебное дело, Арагон против Пиментеля, все, как хотел Эллис Лоу. Впереди ужин с Эллисом на какой-то политической тусовке. Водка жжет желудок, и зверски хочется ссать.

Длинный гудок – сигнал. Петьевич указывает на тротуар. В магазин входят двое белых.

Джек выскакивает из машины, бежит через улицу. Подбегает и Петьевич. Вместе заглядывают внутрь. Двое грабителей у кассы, спиной к двери, набивают карманы зеленью; стволы у них наготове.

Хозяина не видно. Посетителей тоже. Взгляд в сторону: у дальнего конца прилавка разбрызгано по полу что-то красное и серое. ЕЩЕ ОДИН ГРАБИТЕЛЬ У ЗАДНЕЙ ДВЕРИ, И У НЕГО РЕВОЛЬВЕР С ГЛУШИТЕЛЕМ. Джек распахнул дверь, дважды выстрелил ублюдкам в спину.

«Берегись!» – орет Петьевич. Шаги со стороны задней двери: Джек пригибается, стреляет не глядя, наугад. Над его головой со звоном разлетаются бутылки. Верно, глушитель: вместо грома выстрелов – глухое чваканье. Джек бежит вдоль прилавка, перепрыгивает через двоих мертвецов. Задняя дверь захлопывается у него перед носом; подоспевший Петьевич стреляет в дверь и выносит ее плечом. Грабитель бежит от магазина; Джек расстреливает оставшиеся патроны. Беглец перепрыгивает через забор. С тротуара слышится базлание зевак. Перезаряжая револьвер на ходу, Джек бежит за бандитом, перепрыгивает через забор, оказывается на чьем-то заднем дворе. Здесь на него бросается доберман, рычит, целя зубами в лицо, – Джек стреляет в упор, и пес падает, окрашивая траву своей кровью.

Слышатся выстрелы; от забора во все стороны летят щепки. На двор бегом врываются двое патрульных в форме. Джек бросает оружие. Патрульные палят как очумелые, снося верхушки заборных перекладин. Джек поднимает руки.

– Офицер полиции! Офицер полиции! Эй, я полицейский!

Сосунки осторожно подходят, обыскивают его. Тот, что повыше, смотрит на его жетон:

– Винсеннс? Так это ты тот самый Винсеннс, что лет десять назад был круче всех?

Джек молча бьет его коленом по яйцам. Сосунок падает; его товарищ смотрит на Джека, разинув рот.

Джек отворачивается от них и уходит. Ему нужно выпить.

* * *

Найдя кафешку, садится за стойку, заказывает порцию за порцией. После двух первых рюмок прекращается дрожь в руках; еще две – и в голову начинают лезть тосты.

За тех, кою я только что убил. Извиняйте, ребята, в невинных Джек Винсеннс стреляет метче. В мае кончается двадцатилетний срок моей службы, и что-то мне подсказывает, что Паркер не захочет держать меня в полиции ни единого лишнего дня.

За мою жену. Детка, ты думала, что вышла замуж за героя, а потом повзрослела и поняла, что ошиблась. Теперь хочешь окончить юридический колледж и работать адвокатом, как папа и Эллис. О деньгах не беспокойся: папочка организовал тебе свадьбу, папочка купил тебе дом, папочка заплатит и за учебу. Узнав из вечерней газеты, что твой муж застрелил двоих вооруженных грабителей, ты решишь, что это первые зарубки на стволе моего револьвера. И ошибешься. В сорок седьмом году, детка, твой герой пристрелил двоих ни в чем не повинных людей. Не веришь? Это правда, мой ангел, и, будь я проклят, порой мне хочется швырнуть эту правду тебе в лицо. Быть может, тогда в нашем браке появится больше жизни.

Джек опрокидывает еще три рюмки, и мысли его плывут туда, куда они всегда возвращаются после того, как приметна грудь: в пятьдесят третий год. к проклятой порнухе.

Шантажа Джек не боится: он застраховался надежно. Убийство Хадженса похоронено; журналюги из «Строго секретно» пытались что-то раскопать сами, да ничего не добились. У Пэтчетта и Брэкен есть копия папки Сида, но за прошедшие годы они не побеспокоили Джека ни разу – честно соблюдали уговор. Говорят, Линн и Бад Уайт все еще вместе; что ж, пожелаем им удачи. Для него самого и Пэтчетт, и эта шлюха с повадками королевы давно стали историей. И не это лишает Джека сна и покоя, совсем не это…

Чертова порнуха.

Год или два она спокойно пролежала на депозите в сейфе. Джек старался о ней не думать, не вспоминать, чувствуя, что эта штука может погубить его брак. В семейную жизнь он бросился очертя голову, надеясь, что Карен и домашнее тепло помогут ему забыть о той безумной весне. И поначалу это помогало. Семья, дом, обет трезвости. А потом… нет, он не изменился – изменилась Карен.

Она видела, как Джек лупит Собачника Перкинса; слышала, как произносит при ее родителях слово «ниггер». Видела его пьяным, злым, измотанным до полусмерти. Постепенно начала понимать, что газетные россказни о его подвигах – вранье. Ее друзей и подруг Джек терпеть не мог, а его единственный друг Миллер Стентон исчез с горизонта, когда Джека выперли из «Жетона Чести». И когда с Карен ему стало тяжело и скучно, Джек вернулся к тому единственному, что у него остаюсь, – к порнухе.

Снова попытался опознать натурщиков – не вышло. Ездил в Тихуану, покупал там порножурналы пачками – не то. Искал Кристину Бергерон, не нашел даже через телетайп. Реальность не давалась ему в руки, и Джек решил создать подделку.

Покупал шлюх, и дешевых, уличных, и высококлассных девушек по вызову. Раскладывал их на ковре, словно девиц из журналов, по три, по четыре, в самых причудливых позах. Наряжал в театральные костюмы, заставлял повторять все движения со снимков, делал собственные фотографии. Порой задумывался о крови и увечьях, но тут же гнал от себя эти мысли.

Ни одна реальная женщина не возбуждала его так, как эти картинки. Лишь двух вещей не понимал Джек. Первая: что за страх мешает ему обратиться напрямую к их источнику, во «Флер-де-Лис». И вторая: почему Карен до сих пор его не бросила.

Последняя рюмка – дурные мысл