Одна беременность на двоих (fb2)


Настройки текста:



Глава первая "Плюсик"

Хотелось крикнуть — дура! Да так громко, чтобы Аманда наконец проснулась и здраво взглянула на мрачную картину, которую рисовать ей придётся с этого дня всю жизнь лишь в сером монохроме без какой-либо надежды выписать последний слой в тёплой палитре. Никогда! Никогда! Никогда!

— Слышишь, никогда жизнь не будет прежней!

Я хотела хлопнуть дверью, пробежать длинный коридор и, не дожидаясь лифта, ринуться вниз по пожарной лестнице и нестись дальше по улице, вдоль безлюдных тротуаров, чтобы в ушах стоял гул проносящихся мимо машин, а не её дурацкий радостный смех. Радоваться нечему! Абсолютно нечему! Она губит свою жизнь на корню. Берёт скальпель и безжалостно срезает цветок!

Но я не двинулась с места и молча смотрела на её крашеную рыжую макушку, не желая спускаться взглядом к рукам. Длинные пальцы с облезающим маникюром третий день сжимали один и тот же предмет — палочку теста на беременность. С плюсиком! Чёрт возьми! Невероятно! Моя подруга беременна!

— Позвони ему. Сообщи о ребёнке.

Аманда мгновенно вскинула на меня большие глаза и будто выплюнула:

— Никогда!

Она вновь взглянула на тест и продолжила абсолютно безразличным тоном:

— Мы расстались давно, сразу после школы, и я не собираюсь пускать его обратно в свою жизнь. Я ещё раз повторю: мы переспали друг с другом, потому что выпили слишком много пива. Я была пьяна, понимаешь?

— Но ведь теперь есть ребёнок. Чёрт возьми, ребёнок!

Я рухнула на пол и принялась судорожно хватать пальцами короткие ворсинки напольного покрытия.

— Сомневаюсь, что он ему нужен. Зато абсолютно уверена, что моему ребёнку… Слышишь, только моему, такой отец не нужен.

— Но как, как ты думаешь растить его? На какие шиши?! У тебя даже страховки нет, чтобы покрыть роды. Ты знаешь, сколько они стоят? Тридцать тысяч! И это только за больницу, а сколько ещё берет врач за свои услуги и лаборатории за тесты! Аманда, открой глаза!

— Я пойду к акушерке, это дешевле.

— Аманда! Какая к чёрту акушерка! На тот свет собралась, да ещё в такой милой компании!

— Я не дура, Кэйти. Я понимаю, на что иду. И не надо рассказывать мне страшилки. Я вчера отослала документы на государственную страховку, она полностью покроет роды. А ребёнок, чтоб ты знала, при рождении получает бесплатную страховку от штата, — добавила Аманда совсем тихо, продолжая одной рукой сжимать палочку теста на беременность, а другой поглаживать ещё абсолютно плоский живот, выглядывавший из-под короткой майки.

Непонятно, отчего я взмокла больше: жары или нервов. Третий день я пыталась понять, как разумная двадцатилетняя девушка могла оказаться в такой идиотской ситуации и как ей можно помочь из неё выпутаться. Третий год мы снимали на двоих квартиру и проводили вместе всё свободное время. Я не могла стоять в стороне и спокойно смотреть, как она принимает самое неправильное в жизни решение — растить ребёнка одной.

Я стащила футболку и обтёрлась ею. Воздух закипал вокруг меня, но я продолжала сидеть на полу полуголой в надежде привлечь внимание Аманды. Она молчала и явно что-то обдумывала. Быть может, она наконец поднимется с дивана и позвонит отцу ребёнка. Она обязана это сделать. Я готова просидеть в позе йога хоть до утра, только бы она позвонила. И плевать, что не закончу домашку по живописи. Я почти не спала все выходные и могу сослаться на плохое самочувствие, мои глаза мне подыграют. А если грымза заартачится, я просто отпишусь от её класса и плевать на деньги. Я хоть в лепёшку расшибусь, но не получу от неё хорошей оценки. Мою работу в классе она разнесла в пух и прах. Впервые я не услышала стандартного — неплохая попытка. Она сказала правду. И мне надо говорить Аманде правду, потому что от ребёнка, как от живописи, не отписаться. Сейчас я выложу последний козырь.

— Допустим, у тебя будет страховка. А жить-то как, на пособие? Ты даже такую комнатуху не снимешь. А еда, одежда? Я уже молчу про кружки и детский сад. Как ты собралась сводить концы с концами?

— Послушай, Кейти, я не собираюсь бросать учёбу. Этот семестр я точно доучусь и даже зимний интенсив. А потом возьму на год академку и стану фрилансером. Я не одна такая! Люди выкручиваются и из худших ситуаций!

— Зачем тебе это, Аманда?! Зачем? Сделай аборт и спокойно учись. Построишь карьеру, встретишь нормального мужчину и родишь ему троих детей, когда придёт время. А сейчас сделай аборт!

— Ты дура!

Аманда смогла произнести это слово. Она схватила с дивана подушку и запустила в меня. Я не стала уворачиваться, спокойно приняв удар в лицо. Подушка упала мне на колени, и я прижала её к животу, прикрыв обнажённую грудь.

— Прости, — тихо извинилась Аманда и прошла на кухню, чтобы налить из кувшина воды. — У меня теперь будут частые перепады настроения. Так что если ты не хочешь усложнять себе жизнь, нам стоит разъехаться.

— Разъехаться?!

Я вскочила на ноги, отбросила к дивану подушку и направилась на кухню, не заботясь о том, что в голом виде ходить туда не принято.

— Вот так просто? Ты выгоняешь меня? А я-то думала, мы подруги!

Я глядела на неё с вызовом. Я ждала ответа, а она спокойно пила воду.

— Мы подруги, — произнесла наконец Аманда, ополоснув стакан. — Именно поэтому я не хочу вешать на тебя свои проблемы. Я хочу, чтобы ты спокойно доучилась, сделала карьеру, встретила парня мечты и родила ему троих детей.

Я раскрыла рот, но даже не сумела выдохнуть.

— А мне дала спокойно родить одного единственного, — продолжила Аманда. — Если бы моя подруга забеременела, я бы поддержала любое её решение. Понимаешь, это моё решение, моя жизнь и мне лучше знать, что делать с моим ребёнком.

— Хорошо, — выдохнула я и, почувствовав дрожь в ногах, ухватилась растопыренными на манер хищной птицы пальцами за выложенную плиткой столешницу. — Я больше не скажу и слова.

— В плане?

— Что в плане? Я буду молчать, потому что ты ставишь мне такое условие. Я всю жизнь мечтала о сестре и нашла её в тебе и потому мне не безразлична твоя судьба и судьба малыша, которого ты обрекаешь на чёрт-те какое существование. Но я буду молчать, потому что ты не желаешь меня слушать.

— Кейти, успокойся. Мне не шестнадцать! Я понимаю, что делаю. Я рожу ребёнка и стану ему хорошей матерью. А сейчас не нервируй меня. Мне это вредно!

Аманда опять наполнила стакан до краёв и осушила одним залпом. Я следила за её этими такими обыденными движениями, словно смотрела красивый черно-белый фильм. Именно черно-белый, потому что на душе оставалось погано и серо. Серо до ужаса, и с каждым днём этот серый ком будет увеличиваться, и скоро никакие майки на него не налезут. Я смотрела, как прозрачная струйка течёт по подбородку Аманды и капает вниз, на напольную плитку, и следила за её падением с совершенно дурацкой улыбкой.

— Ну вот, Кейти, ты снова улыбаешься.

Я вскинула глаза. Аманда шла ко мне, медленно, будто плыла. Руки, словно крылья, обвились вокруг моего обнажённого тела. Я прижалась к её майке, осторожно опустила голову на острое плечо, и мне вдруг стало очень спокойно, словно этот плюсик на тесте был дурацкой шуткой. Нет, Аманда поспешила развеять мои грёзы.

— Я справлюсь, вот увидишь. Ты, главное, верь в меня.

Аманда отстранилась, и я увидела, что на бирюзовых глазах блестят слёзы. Только в них чувствовалась радость, не печаль. Почему она так рада этой беременности? Аманда явно что-то не договаривает.

— Конечно, всё будет хорошо, — ответила я с опозданием. — Я с удовольствием буду подтирать за тобой блевотину.

— А я буду стараться не промахиваться мимо унитаза.

— Договорились! — бросила я уже через плечо, направляясь в ванную комнату.

Я скинула шорты и трусы, такие же мокрые, что и несчастная майка, и, задвинув стеклянные дверцы ванны, с радостью подставила потное тело под холодные струи воды, не дожидаясь, когда та нагреется. Я положила руку на живот, как делала Аманда, втянула его, а затем надула, снова втянула и надула, пока не почувствовала внизу живота тянущую боль. Месячные! Вот я и веду себя, как жуткая истеричка. И вообще у Аманды всего пять недель беременности. Ещё может случиться выкидыш, и все будет, как прежде. Как прежде…

Глава вторая "Кровь"

У меня ныл не только живот. Болела каждая клеточка тела. Ещё никогда во время месячных мне не было так плохо! Я не позволила Аманде собрать диван и второй час комкала простынь, не отнимая от живота коленей. Иногда каталась от края к краю в позе эмбриона и постанывала. Стонала в голос. «Талейнол» не действовал, «Адвил» тоже. Каждый час новая прокладка, а старую хоть выжимай. Откуда только во мне столько крови и что будет, если месячные никогда не прекратятся?

Последний поход в туалет чуть не закончился обмороком. Зашумело в ушах, засветилось в глазах — и почернело, а потом я нащупала плечо Аманды. Она, как кошка, спрыгнула с дивана и подлетела к раковине за мгновение до того, как я чуть не грохнулась головой на плитку, и дотащила меня до дивана. Теперь я лежала и стонала, как последняя идиотка, не в силах сдержаться. Голова раскалывалась, подташнивало, жутко тянуло живот. Даже простое выпрямление ног вело к нестерпимой боли.

— Как ты рожать-то будешь, Аманда…

Я тыкалась носом в бедро беременной подруги, а она гладила меня по холодному лбу. В комнате почти не осталось воздуха. Я потребовала выключить старый кондиционер, шум которого взрывал мой воспалённый мозг, а до вентилятора под потолком было слишком далеко. О, боже, какая же я эгоистичная тварь, что позволяю Аманде обмахивать себя тетрадкой, но мне слишком плохо, чтобы быть хорошей. Другой рукой она держала учебник по истории искусств и читала вслух заданную главу.

— Бесполезно, всё бесполезно… — Стон выходил из груди с хрипом. — Я ничего не понимаю, ничего не запоминаю, да и лекцию всё равно пропущу. Я вообще не доживу до завтра…

Аманда улыбнулась, показав идеально ровные и идеально белые зубы, которые не могли создать никакие ортодонтические скобы и отбеливающие пластины — такие зубы природа выдаёт лишь гетерам, чтобы было с кого ваять богинь. И вот эта богиня сидела рядом и обмахивала меня тетрадкой.

— Почему плохо мне? — я мученически прикрыла глаза; даже слабый свет превращался в моей голове в сотню острых ножей. — Это тебя должно тошнить, это у тебя должна болеть голова… Не у меня! Это я должна сидеть и обмахивать тебя, а не ты меня.

— Да успокойся ты в самом-то деле! — Аманда не со злости, но чувствительно стукнула меня по затылку тетрадкой. — Лучше послушай. Последний абзац я читаю уже в третий раз, а именно из него будут вопросы на тесте.

— Говорю ж — бесполезно. Брось. Учи сама, а мне позволь спокойно умереть.

— Хватит уже жалеть себя! У меня, может, тоже болит, но я не собираюсь умирать!

Я тут же открыла глаза и уставилась в загорелое лицо Аманды.

— Что у тебя болит?

— Ну… — Аманда отвела глаза. — Там же, где и у тебя.

— Ты что, серьёзно?

Я скинула простынь и, отбросив в сторону учебник, схватила Аманду за плечи.

— Где у тебя болит?

Аманда закусила губу и прошептала:

— Там, внизу. И ещё… На трусах красные пятна.

Сердце моё упало. Я с ужасом вспомнила свои недавние мысли о том, как было бы хорошо, если бы Аманда потеряла ребёнка. Меня бросило в жар. Тонкая хлопковая майка сразу прилипла к спине. В горле пересохло, и я не сказала, а проскрипела:

— Ты доктору звонила?

Аманда взяла координаты врача у только что родившей женщины с прошлого курса по живописи и назначила визит через три недели. Тогда у неё будет ровно десять недель с последних месячных.

Аманда кивнула.

— Мне дали поговорить с медсестрой. Она сказала, что это нормально, должно пройти. А если не пройдёт, то это естественный отбор.

— Что такое естественный отбор?

— Ну, — Веко Аманды дрожало. — Это нормально, если до двенадцатой недели происходит выкидыш. Это значит, что с эмбрионом не всё хорошо.

Теперь у неё тряслась и нижняя губа. Я обняла Аманду и прижала к себе, как можно сильнее. Настолько, что даже почувствовала вздрагивающую грудь подруги словно свою собственную. Её острый подбородок врезался мне в плечо, но я игнорировала боль, не думая отстраняться. Я гладила Аманду по спине и шептала всякий бред — благо Аманда всё равно меня не слушала. Она плакала.

Как можно быть настолько слепой, чтобы не видеть, что творится с подругой, которую сама же назвала сестрой? Ты стонешь от обычных месячных, а она даже словом не обмолвилась о настоящей боли и страхе. Аманда! Я выкрикнула её имя, отстранила от себя, сжала мокрое лицо ладонями так, что на щеках появились складочки, и принялась целовать, как ненормальная, покрывая нос, лоб, щеки короткими поцелуями, будто старалась стереть всю горько-солоноватую влагу с прекрасного лица богини. И уже плакала сама, и наши слезы смешались в единый поток, руки сплелись за спинами, и вдруг… Наши губы встретились — и мы обе, испугавшись, отпрянули друг от друга. Аманда даже провела тыльной стороной ладони по своим губам, как бы стирая след моего поцелуя.

— Прости, — сказала она тихо, взяла учебник и ушла за стол.

Я долго глядела на макушку с рыжим конским хвостом, возвышавшуюся над спинкой высокого кресла. Я привыкла видеть Аманду сгорбленной над столом, а сейчас она сидела подобно древнегреческой богине, о которой читала в учебнике. Или же делала вид, что читает. Пять минут мы молчали — она над учебником, а я — вытирая губы о подушку. Хотелось плакать, но теперь я не знала причину слёз. Боль в животе отпустила. Наконец подействовала смертельная доза обезболивающего.

— Послушай, Кейти.

Я услышала шум поворачивающегося кресла, но не оторвалась от подушки.

— Извини, если лезу не в свои дела, — продолжила Аманда, поняв, что я не повернусь. — Почему у тебя нет парня?

Я ожидала любого вопроса, но не этого. Я резко села и обхватила руками колени.

— Можешь не отвечать, — тут же бросила Аманда и крутанула кресло обратно.

— Мне просто никто не нравится, — ответила я с опозданием.

— Даже Мэтью? — Аманда вернула кресло обратно. — Мне кажется, он положил на тебя глаз ещё в прошлом году, когда мы вместе брали введение в дизайн, разве нет?

Я пожала плечами.

— Я не заметила. Да и он мне не нравится.

— А когда у тебя последний раз был секс?

— Позапрошлым летом, — тут же ответила я, будто заученный урок. — Мы отправились компанией в поход, и когда все разбрелись по палаткам, у меня не осталось выбора.

— Как это — не осталось выбора? Тебя принудили?

Лицо Аманды напряглось. Она даже побледнела под глубоким загаром.

— Нет, меня никто не принуждал. Но если все этим занимаются, не могу же я сидеть одна у потушенного костра. Да и парень был ничего.

— И вы что, с ним потом больше не встречались?

— Нет. Правда, он взял номер моего телефона и даже пару раз звонил, но мне как-то… Ну, не было нужно.

— Он был у тебя первым? — продолжала допрашивать Аманда.

Я даже напряглась. Два года она не позволяла себе задавать подобные вопросы. Мы с ней вообще секс не обсуждали. Даже странно как-то, две девчонки живут бок о бок и ни слова не говорят о парнях и главное — не водят их к себе. Да, Аманда тоже ночевала дома каждую ночь. Значит, секс у неё был только на каникулах. Как и в этот раз.

— Не хочешь, не отвечай, — бросила она зло.

— Да нет, я просто… Он не был первым, он был вторым. Я в школе встречалась с парнем, но он уехал учиться в Бостон.

— И ты ждёшь его возвращения?

— Нет, не жду. Думаю, мы расстались насовсем. Говорю же, мне это как-то совсем не нужно.

— Как это, не нужно?

— Ну как, — кажется, у меня пылали не только уши. — Мне даже не хочется кого-то поцеловать…

— Но ты только что поцеловала меня.

Я даже ахнула в голос. Я ведь просто хотела её утешить. Это был порыв души, а не то, о чём она подумала.

— Я хотела тебя успокоить, — озвучила я мысли. — Вот и всё. Ты думаешь, что я… Ты думаешь, мне нравятся девочки, поэтому я не встречаюсь с парнями?

Аманда уткнулась в учебник. Я тоже отвернулась к стене. Меня душили слезы, но я не хотела разреветься, подтверждая мысли Аманды. Я не сделала ничего дурного. Я просто поцеловала её, как поцеловала бы сестру.

Через десять минут Аманда поднялась и прошла на кухню. Я продолжала буравить взглядом спинку дивана.

— Приготовить тебе салат и тост? Ты ничего не ела сегодня. Хочешь, чай заварю?

— Хочу, — быстро ответила я, понимая, что совместная трапеза — лучший способ помириться, если мы всё же поругались из-за этого дурацкого поцелуя.

Я доползла до края дивана и коснулась пальцами ворсинок напольного покрытия, затем попыталась подняться. Поняв, что меня не качает, я сделала шаг по направлению к кухне.

— Зачем встала? Ещё ничего не готово, — остановила меня Аманда.

— Я помогу.

Доковыляв кое-как до вечно пустого холодильника, я достала пластиковый пакет с нашинкованными овощами и сметанную заливку. Аманда включила чайник и поставила на столешницу тарелки.

— Прости меня, Аманда, — начала я первой. — Обещаю больше никогда не целовать тебя, если тебе так противно.

— Мне наоборот не противно.

Я чуть не села мимо стула, но Аманда нисколько не смутилась.

— Я на секунду представила себя парнем, и мне стало так хорошо, а потом вновь стала собой, и мне стало страшно, что ты… — Аманда лишь на секунду замолчала, она не думала останавливаться, и я во все глаза смотрела на неё, ожидая продолжения. — Я испугалась, что ты решишь жить с Мэтью… Я предложила тебе разъехаться, но этого я боюсь больше всего. Боюсь, что ты уйдёшь, и я останусь одна.

Я спрыгнула со стула и обняла Аманду, чувствуя, что она сейчас выронит вилку.

— Я никуда не уйду, слышишь? Я буду с тобой всю беременность. У нас же контракт до мая, а рожать тебе в апреле, так ведь?

Она кивнула.

— А если вернётся твой бывший?

— Да не вернётся он, и вообще… Какая разница?! Мы ведь подруги!

— А если я потеряю ребёнка…

Тут я промолчала, потому что хотела закричать: «Это будет праздник!» Это самое лучшее, что может с тобой случиться. Если тебя предал мозг, то пусть тело примет верное решение и выкинет этот несчастный эмбрион. Но вслух я это не сказала. Я молча заправила салат, а ночью легла спать на самый край и впервые пожалела, что, экономя место, мы спим на одном диване. Если я ненароком коснусь её ноги, а сплю я ужасно неспокойно, она может подумать, что я делаю это нарочно. Я вся сжалась на манер ребёнка, которого впервые оставили засыпать без ночника, и не стала сдерживать набежавшую слезу. Слёзы обиды текут бесшумно, и я была спокойна за безмятежный сон Аманды. Если беременные вообще способны быть безмятежными.

Глава третья "Малинка"

Я нарезала зелёное яблоко мелкими ломтиками и принесла Аманде на диван. Вместо благодарности, она только больше натянула на голову подушку, а когда я отобрала её, зажала нос пальцами и прогнусавила:

— Убери!

— Съешь! Это должно помочь!

Мне даже показалась, что я сказала это голосом мамы. В детстве она постоянно пыталась засунуть в меня очередное противное народное средство вместо сладкого аптечного сиропа от кашля. Аманда вновь завладела подушкой и теперь держала на лице обеими руками.

— Убирайся вместе с яблоком, — провыла она, будто из бункера.

— Я вычитала в интернете, что если съесть, не вставая с постели, зелёное яблоко, тошнить не будет, — продолжила я яблочную атаку.

Аманда тут же запустила в меня подушкой. Я едва успела спасти блюдце от неизбежного падения.

— Попробуй, чего стоит-то? Есть-то надо! И ещё я вычитала…

— Хватит! — завизжала Аманда с закрытыми глазами, заткнув уши пальцами.

— Ну и ладно, — театрально сдалась я. — Тогда не скажу, что твой малыш уже размером с малинку.

— Что?

Аманда отняла от ушей руки. Я с улыбкой протянула ей кусочек яблока.

— Лучше бы таблетку дала, — простонала Аманда, проглотив яблоко.

— Даже не надейся. Ты сейчас полежишь ещё минут десять. А я пока сварю овсянку, а потом мы пойдём гулять, пока ещё не очень жарко.

Уже неделю мы вставали в шесть утра, потому что не могли толком спать. Аманда чуть ли не каждые пять минут бегала в туалет, и я со страхом каждый раз ждала её возвращения, чтобы убедиться в отсутствии крови. И как только засыпала вновь, она тотчас перебиралась через меня, и всё шло по кругу. Аманда хотела лечь с краю, чтобы не тревожить меня. Какое там не тревожить! Она топала, как слон, и спала, выставив перед животом руки, словно тот уже был размером с мяч для фитнеса. Так я могла хотя бы свесить на пол ноги. Но Аманде я сказала, что просто боюсь, что она ненароком свалится с дивана, а падать ей категорически воспрещается.

— Я не буду есть овсянку, я её ненавижу! — противно завизжала Аманда. — Меня мать всю школу ей кормила!

— Овсянка намного полезней и вкуснее хлопьев, которыми из-за вечной спешки пичкала меня моя мать. Были бы они шоколадные, а то выбирала гадость без сахара, красителей и прочей хрени, которую нормальный ребёнок в рот засунуть не мог. После завтрака всегда хотелось бежать в туалет.

— Мне сейчас постоянно этого хочется, особенно после твоей овсянки…

— Не наговаривай на мою овсянку, — притворно разозлилась я. — Ты ешь её третье утро, и тебя ни разу не вырвало. Заметила? Опять же — спасибо любимому интернету.

Я поставила на диван блюдце и пошла на кухню. Все пакетики с овсянкой быстрого приготовления из-за жутких вкусовых добавок отправились в мусор. Теперь мы будем есть только натуральное. Я купила обычные хлопья и измельчила в блендере — они тоже варились всего пять минут. Первый раз Аманда заявила, что зубы у неё ещё на месте, на что я ответила:

— Привыкай. Тебе придётся доедать подобное за ребёнком.

Когда я переставила кастрюльку с готовой кашей на холодную конфорку, Аманда, пошатываясь, дошла до барной стойки, звякнула пустым блюдцем и вскарабкалась на высокий стул. Такая несчастная и совершенно разбитая! Загар пропал, появились мешки под глазами и мимические морщинки в уголках рта. И главное — вот уже неделю она не улыбалась. Я успела соскучиться по её улыбке, такой милой и естественной. Аманда умела улыбаться, а я на всех детских фотографиях была похожа на Чеширского кота, потому теперь старалась держать рот закрытым.

Однако сейчас, проклиная всё на свете, я улыбалась в надежде вызвать у подруги ответную улыбку, но тщетно. Аманде было плохо, и она не могла улыбаться, хотя и понимала, что у этого «плохо» хорошая подоплёка — организм полным ходом перестраивается на беременное состояние. Значит, выкидыша уже можно не бояться. Я, кажется, изучила все сайты о беременности и даже заказала бесплатные журналы для будущих мам, пока Аманда между приступами тошноты пыталась закончить наброски предметов, находившихся в комнате.

Я поражалась её упорству. Имея уважительную причину не делать домашку, она упрямо стремилась стать лучшей в классе. Ладно, старика-историка ничем не проймёшь, но старуха по рисунку всегда по-человечески подходила к проблемам со здоровьем. Только вот Аманда зачем-то решила скрывать беременность, списывая плачевный вид на предменструальное недомогание.

Мне тоже пришлось глотать овсянку. Она комом вставала в горле, но я улыбалась, пытаясь счастливым видом подбодрить Аманду, у которой каждая ложка действительно сопровождалась рвотными позывами. Она собирала кашу к центру тарелки, чтобы визуально уменьшить количество и обмануть несчастный мозг. Я придвинула к ней чашку с ромашковым чаем и предложила запивать кашу маленькими глотками. Она так на меня глянула, что я обязана была рассыпаться в прах. Только я спокойно допила чай, ополоснула тарелку и поставила в посудомойку.

— Я приму душ, пока ты ешь, и пойдём гулять.

Я дождалась, когда вода нагреется, и с блаженством подставила под горячие струи сначала спину, затем лицо. Скрежет стеклянной дверцы заставил меня распахнуть глаза, и я увидела Аманду с обнажённой грудью. Собственно грудь я увидела первой и недоуменно заморгала глазами.

— Можно к тебе в душ? Я боюсь одна, вдруг голова закружится…

Я кивнула, потому что от неожиданности просьбы утратила дар речи, и вжалась в угол, чтобы пропустить Аманду под воду. Однако соприкосновения тел избежать не удалось. Мы спали на одном диване, но никогда не переодевались друг перед другом. Совместный душ разбередил во мне девчачьи комплексы. Я прекрасно помнила, как краснела уже в пять лет, когда отец брал меня в мужскую раздевалку, думая, что я ещё маленькая, чтобы стесняться. У меня аж плечи задрожали, будто я всем телом влезла в коробку с высоким напряжением.

— Тебе холодно? — виновато осведомилась Аманда, заметив мои конвульсии.

— Я в порядке, — тут же выпалила я и покраснела. Впрочем, я уже была вся красная, потому что мылась, как всегда, под кипятком.

Я старалась не смотреть на Аманду. Даже глаза прикрыла, как делала под душем, куда отец запихивал меня вместе с братом. Но даже с закрытыми глазами я отчётливо видела обнажённую фигуру Аманды — я досконально изучила её ещё весной, когда мы позировали друг для друга обнажёнными. Полторы недели, которые прошли с появления злополучного плюсика, я не сводила с неё глаз, ища беременные изменения, хотя и понимала, что живот появится ещё не скоро. Но вот грудь, как было написано в интернете, действительно стала больше — может, потому Аманда перестала носить бюстгальтер. Ещё я отметила то, на чём раньше не заостряла внимания. Пупок у неё впалый, а не выпирающий, как у меня, и второй палец на ноге больше первого, коленки очень острые… И всё равно великий Лисипп на коленях умолял бы её позировать для статуи Афродиты — ну, быть может, попросил немного поправиться. Худоба стала более заметной, и если Аманда будет продолжать ничего не есть, во что она превратится к концу месяца?

Я продолжала жаться в угол, но теперь открыла глаза. Лопатки выступали ещё сильнее и впадины на ягодицах стали заметнее. Сколько она сбросила за неделю токсикоза? Я, кажется, только набрала, потому что пришлось доедать всю еду, что мы брали с собой на учёбу. Если так пойдёт дальше, без утренних пробежек я не влезу к зиме в джинсы. Ужас…

— Передай мне, пожалуйста, мочалку и гель.

Я и не заметила, как Аманда повернулась ко мне лицом. Я, будто проснувшись ото сна, спешно схватила мочалку и тюбик с гелем одной рукой, но не удержала и ощутимо получила по пальцам. Я даже вскрикнула и поджала ногу. Аманда нагнулась за гелем и проехалась бедром по моей ноге. Я шарахнулась в сторону и больно саданула плечо о полочку с шампунями, но сумела не вскрикнуть. Чёрт возьми, да что же со мной происходит, чего я так нервничаю?

— Потрёшь мне спину?

В голосе Аманды не слышалось вопросительной интонации, и, протягивая намыленную мочалку, она не ждала отказа. Дрожащей рукой я прикоснулась к спине Аманды, и мочалка молнией прошлась от шейных позвонков вниз до копчика, а потом вывела круги под лопатками тоже со скоростью света. Я присела к её ногам, и когда Аманда нагнулась, чтобы выхватить у меня мочалку, я приготовилась к упрёкам, но она лишь тихо сказала:

— Спасибо, дальше я сама могу.

Я кивнула — язык прилип к гортани, и я выскользнула из ванны, наплевав на пузырящуюся на теле пену — её сотрёт полотенце! Подо мной образовалась лужа, и после себя я принялась вытирать полотенцем пол. Вода в душе перестала течь, дверца взвизгнула, и показалась Аманда, красная, как и моё отражение в зеркале. Я тут же схватила её руку. Дура, надо было сделать воду прохладней!

— Мне не очень хорошо, — прошептала Аманда.

Я стянула с перекладины второе полотенце, накинула ей на плечи и повела к дивану. Минут пять она сидела прямо с закрытыми глазами, сведя вместе лопатки.

— Это я виновата, — я промокала полотенцем волосы. — Только я могу кипятком мыться.

— И тебе не надо. Это вредно для кожи, — прошептала Аманда, так и не открыв глаз.

— Знаю, но ничего не могу с собой поделать.

Я спустила полотенце на плечи, промокнула спину и замерла, не решаясь дотронуться до груди. Говорят, она у беременных болит. Аманда перехватила полотенце, и я ринулась к шкафу, чтобы натянуть шорты с майкой и избавиться наконец от неловкости. И как я могла спокойно позировать?

— Что тебе дать? — спросила я, не оборачиваясь, перейдя к другой половине шкафа.

— Сарафан. Не хочу, чтобы что-то давило на живот.

Я обернулась и уставилась в её плотно сжатые коленки, потом подняла глаза на пупок и вновь убедилась, что живот как был плоским, так и остался. Но желание беременной — закон. Я вытащила стринги и сняла с вешалки синий сарафан в яркий цветочек, задвинула дверцу шкафа и вернулась к дивану. Аманда взяла стринги — самое то для сегодняшней жары, когда же я научусь их носить, ничего себе не стирая! Сарафан обволакивал тело Аманды, выделяя изгиб бедра и впадину талии. Точно статуя! Но скоро формы расплывутся.

— А ты почему лифчик не надела?

Просто забыла! Схватив первый попавшийся, я принялась возиться с застёжкой.

— Дай помогу!

Я едва сдержалась, чтобы не дёрнуться от тёплых пальцев Аманды, словно от раскалённой сковороды. Быстро щёлкнув застёжкой, Аманда направилась на кухню наполнить водой бутылки. Я быстро натянула майку и стала судорожно заправлять за уши мокрые волосы.

— Ты наконец готова?

Аманда уже стояла в дверях обутая в сандалии. Я бросилась к двери, плюхнулась на пол и стала шнуровать теннисные тапочки. У меня всё не получалось завязать нормальный бантик, и я неприлично выругалась.

— Эй, при ребёнке нельзя, — в шутку нахмурилась Аманда.

Я зло взглянула на неё, отметив, что пора бы подкрасить корни, но промолчала, ведь беременным это нельзя делать! Однако, справившись со шнурками, бросила с опозданием:

— У него ещё ушей нет.

Кажется, я уже всё знала про эмбрионов. Мне бы про беременность тест писать, а не историю искусства Древней Греции. Аманда открыла дверь и протянула ключи, чтобы я убрала их в карман. Даже лёгкое прикосновение её пальцев меня раздражало. Я стыдилась своего стыда и боялась, что Аманда догадается об охвативших меня чувствах. Лишний взгляд, многозначное слово могут подтвердить её странные разговоры о моей тяги к девочкам. Идти на прогулку расхотелось, но грозный внутренний голос напомнил, что Аманде нужен свежий воздух, потому что до позднего вечера мы просидим в помещении под кондиционерами.

Воздух был по-утреннему свеж и даже не верилось, что через два часа он накалится до температуры ада. Сентябрь не принёс облегчения. Жара стояла под девяносто градусов. Мозги плавились даже под кондиционерами от мимолётного взгляда в дрожащее, будто светящееся изнутри, голубое без единого облачка неба. Шла всего третья неделя учёбы, а мне уже все опротивело — хотелось опуститься в воду и не вылезать. Оставалось надеяться, что прогнозы не врут, и через десять дней температура упадёт, и наступит обычный тёплый мягкий сентябрь.

Мы шли по мощёной дорожке, вилявшей меж пальм. Аккуратно подстриженные ярко-зелёные кустики кричали о выпитых галлонах воды, а открывшиеся за ними жёлтые газоны частных домов вопили о засухе. В парке индюки важно выхаживали среди пожухлых кустиков. Мы шли молча, вслушиваясь в далёкий гул трассы, и в унисон здоровались с собачниками. О чём я думала? Я искала ответ на мучивший меня вопрос: почему у Аманды нет парня? Она спросила меня в лоб, но о себе не сказала и слова. Просто так не напиваются с опостылевшим бывшим и не спят без резинки. Она врёт. Если ей нужен секс, то почему не начать встречаться с тем же Мэтью. Она приметила его, я — нет. Так какого чёрта она сделала то, что сделала? И зачем сохранила ребёнка?

— Кейти, а ты права! — вдруг нарушила тишину Аманда, и я чуть слюной не подавилась, решив, что озвучила свои мысли. — Мне действительно стало легче на воздухе. Тошнота почти отступила. Я думаю, что спокойно высижу сегодняшние занятия. Может, пора возвращаться?

Она отхлебнула воды и улыбнулась. Мои губы остались плотно сжатыми. Я чувствовала себя обманутой. Не хотелось слушать ни про вазы, ни про геометрические и морские орнаменты, пилястры, дискоболов, крылатых Ник и прочую чушь, которую она пыталась вдолбить мне в голову перед тестом. Я хотела одного — знать правду о её беременности. Почему она врёт?

Глава четвертая "Кашель"

Ненавижу кондиционеры, ненавижу вентиляторы, ненавижу осеннюю жару. Прогнозы оправдались, духота спала, но Аманду успело продуть. Сколько раз говорила ей, чтобы закрывала окна на трассе, но разве она кого-то слушает. Ещё и оправдание есть — беременная! Жаловалась, что воздуха не хватает, а теперь хоть отбавляй — так и просится наружу! Кашляет уже второй день без остановки — давится кашлем, боясь, что ребёнок вывалится из живота! Это, конечно, моё дурацкое сравнение, но действительно кашель настолько сильный, что складывает её тщедушное тело пополам. Лежать она вообще не может, даже с тремя подушками под головой: своей, диванной и моей. Я сплю без подушки — говорят, так полезнее. Впрочем, я вообще не сплю из-за её вечного кашля и ежеминутных беганий в туалет.

Я тоже начинаю чувствовать себя мамой. Только не малыша, а взрослой дуры! Из-за токсикоза она боится сесть за руль, и это хорошо — теперь мы ездим только на моей машине, и это позволяет контролировать каждый её шаг. Намылилась вчера в аптеку за какой-то дрянью от кашля — начиталась на форумах, что эти таблетки можно беременным! Сегодня силком затащила её в университетский медпункт. Медсестра послушала, осмотрела и констатировала — ни воспаления, ни вируса. Так что пей, говорит, побольше водички и побольше писай. Хотя, куда больше! Теперь я каждый час приношу ей стакан воды или чая. А на завтрак и ужин мы едим овсянку. Если так пойдёт дальше, то к концу токсикоза — только будет ли он, этот конец? — я возненавижу овсянку, а Аманда — меня!

А мне жалко её до слёз. Я отворачиваюсь, лишь только она идёт к раковине, чтобы, скрючившись над ней, выплюнуть из себя этот жуткий кашель. Говорит, будто ком сидит внутри и, подобно пауку, щекочет горло. Она кашляет до рвоты — вот и пойми, токсикоз так её изматывает, или всему причиной открытые окна! Ходит бледная как тень, по стеночке…

В машине, чтобы не мутило, грызёт крекеры. От другой еды, даже напечатанной на обложке журнала, её воротит, потому я наслаждаюсь пустым холодильником, пытаясь убедить себя, что овсянка с яблоком и вынужденное голодание полезно для здоровья. Вот и похудею. После бессонных ночей я и помыслить не могу о пробежке. Но долго на овсянке я не протяну. Благо Аманда хотя бы фрукты не выкидывает и иногда просит отрезать себе кусочек персика. А вчера я её застала с веточкой винограда. Прогресс!

На часах двенадцатый час. На столе огрызок яблока. На ноутбуке открыто два вордовских документа. Я пытаюсь написать об одном и том же только разными словами — за себя и за Аманду. Историк дал задание расписать на целую страницу, как выглядит триумфальная арка в Риме. Говорит, что хочет научить нас смотреть и видеть. Я вот смотрю и ничего не вижу. Аманда лежит в подушках и спит. Она постоянно хочет спать и засыпает мгновенно, как только перестаёт кашлять, хоть на десять минут, хоть на полчаса. Сейчас она спит, кажется, второй час. Я зеваю уже не то что в полный рот, а в полное лицо — буквы на экране расплываются и сливаются в скачущих в неизвестном направлении всадников и топающих за ними следом пехотинцев. Похоже, в плагиате обвинят именно меня, потому что Аманда умница и отличница.

Если бы историк дал нам хотя бы несколько римских достопримечательностей на выбор, тогда я не тратила бы время на поиск в словаре синонимов на слова из первого описания. Мозги уже полностью уснули. Тело ещё сопротивляется. Надо суметь дописать, надо… Завтра сдавать… Кофе сварить не могу — Аманду воротит от запаха, и она точно проснётся. Грызу цельные зерна. Меня тоже тошнит от недосыпания. По рисунку я уже потеряла баллы за забытые наброски. Похоже, беременность Аманды опустит мой средний балл. И что странно, я думаю об этом совершенно спокойно. Мне плевать на всё, кроме жуткого желания уснуть.

Самое страшное, что утром я сяду за руль. Вчера я заново родилась: проехала без остановки два стоп-знака и выехала на перекрёсток на красный свет. Плевать на отсутствие камеры. Господи, там не оказалось других машин! Самое время пересесть на автобус, хотя вообразить трудно, как тащить на себе принадлежности для рисунка и живописи. Да и Аманда не осилит автобус. Она постоянно просит остановить машину, чтобы выйти и подышать выхлопными газами. Ладно, поставлю сейчас будильник на три утра и завалюсь спать…

Я тихо поднялась из кресла и прошла к дивану. Места для меня не осталось — Аманда умудрилась лечь по диагонали. Я тяжело вздохнула и улеглась на пол. Как уставший пёсик, я могу спать даже на циновке. Главное, услышать через три часа вибрацию телефона — звук включать нельзя. Вдруг Аманда проспит всю ночь. Но лишь я закрыла глаза, сон убежал — нагло свалил к другому, показав мне, где находится выход из царства Морфея.

Я решила вернуться к мерцающему экрану, но тело перестало слушаться. Оно налилось стальной тяжестью или даже чугунной. Шевелить пальцами и то получалось с трудом. Ладно, буду считать прыгающих через луну коров — одна, две, три… Только из темноты выступил не образ безрогой коровы, а Аманда, стоящая перед зеркалом с расстёгнутой ширинкой. Третье утро натягивание джинсов занимает у неё десять минут. Она выпячивает перед зеркалом живот, стараясь доказать мне, что джинсы больше не сходятся на талии. Я, как полная дура, встаю рядом и тоже опускаю джинсы, чтобы доказать ей, что могу надуть такой же больший живот.

Не действует! Она продолжает наглаживать свою абсолютно плоскую доску. Какой там живот! У тебя, красотка, уже и задницы не осталось, и ребра просвечивают через футболку! А лицо… Не смею сказать, но за последние две недели ты постарела лет на пять. Интересно, а морщины на лбу разгладятся, когда ты перестанешь морщиться от постоянной головной боли? А я, как выгляжу я?! Мне безумно жалко тебя, но ты ни разу не спросила, каково мне?

Я должна лежать на полу, мучиться бессонницей и вслушиваться в каждый хрип, вылетающий из твоего горла, чтобы вскочить по первому твоему требованию… Теперь я понимаю, почему мама с утра казалась старухой, когда я болела. Я злая от бессонницы. Я не должна злиться. Не должна. Осталось продержаться неделю, а потом доктор что-нибудь придумает.

Глава пятая "Первый визит к доктору"

Я нервно крутила в руках журнал для беременных, пока Аманда заполняла очередной опросник. Судя по количеству клеточек, которые ещё нуждались в галочках, попасть сегодня к врачу нам не светило. Краем глаза я следила за тётками с огромными животами. Почему они все ходят как утки? Да какой бы живот ни был, ноги надо ставить прямо. И что за дурацкая манера поглаживать живот, будто на коленях лежит кошка! Неужели Аманда станет такой же?! Она всё ещё бледная и до жути худая из-за убранных в хвост волос. А эти спортивные штаны — у неё ведь якобы уже есть живот, и джинсы не застёгиваются. Лучше оглядись вокруг, подружка, — вот что такое живот! Никакие резинки не спасут, придётся ходить в этих бесформенных мешках!

— Послушай, — Аманда подняла на меня глаза, и у меня аж ойкнуло сердце, такой напуганной она выглядела. — Тут вот надо перечислить, что у меня было… И я везде галочки поставила, почти везде: и кровотечение было, и жуткая тошнота, и простуда… Только вот флюорографию не делала. Наверное, это плохо всё, да?

Я положила руку ей на плечо и попыталась подбодрить своей дурацкой улыбкой.

— Это всего лишь форма. Вспомни, сколько всякой фигни у дантиста отмечаешь!

— Там я везде «нет» пишу, а тут… Кейти, мне страшно.

Она вновь зарылась в бумаги.

— Ой, слушай, тут про мигрень спрашивают… А то, что у меня постоянно голова болела последнее время, это хроническим считается?

Мне вдруг показалась, что Аманда по уровню развития вернулась в детский сад. Я снова приобняла её за плечи и ткнула пальцем в квадратик рядом со словом «нет». Через десять пунктов она вновь запнулась.

— Про марихуану писать?

Показалась даже, что она покраснела. Я зашептала ей в самое ухо, чуть ли не касаясь мочки губами:

— Мы ж в Калифорнии. Здесь каждый марихуану пробовал. Это не означает, что ты наркоманка. Не надо ничего отмечать.

Наша близость доставляла мне радость, но с какой-то дурацкой подоплёкой. Мне вдруг понравилось видеть сильную Аманду беспомощной. Она будто почувствовала исходящие от меня негативные флюиды и принялась заправлять за ухо вылезшую из хвоста прядь. Пришлось вернуться к рассматриванию беременных. Они мне не нравились, совершенно не нравились. Неужели ребёнка нельзя засунуть в живот поменьше? Такие шары противоречат человеческой природе! И вот Аманда вновь схватила меня за руку.

— Кейти, тут вопрос про краску… Мы же дышим всей этой дрянью. Это ведь нельзя, да?

Пришлось стать серьёзной. Мы наконец перешли от фантастических вопросов к реальным.

— Поставь «да» и спроси у врача, ладно?

Она кивнула, чиркнула в форме ручкой и снова вскинула на меня испуганные глаза.

— Ну что ещё?

— Я не помню, чем болела в детстве. Как быть?

— Может, маме позвонишь?

Аманда даже губы сжала.

— Нет, — ответила она жёстко. — Ты же знаешь, что она потребует аборт.

— Ну давай у доктора спросим, что делать, если мы не знаем… Ты же написала, что не знаешь, кто отец… Думаю, это тоже не так важно, как и тот вопрос про мать. Откуда, например, я могу знать, принимала ли мать гормоны, когда вынашивала меня, если мне спросить не у кого. Папа, наверное, не знает…

Стало не по себе, глаза защипало, и я поняла, что могу разреветься, хотя не плакала уже пять лет, с самих маминых похорон. Я схватила со столика новый журнал и уставилась на открытый разворот ничего не видящими глазами. Мне безумно захотелось, чтобы Аманда сейчас обняла меня так же, как обнимала её я, но она уже вернулась к бумагам и не заметила моего состояния. Ну и ладно, ну и обойдусь… Совсем скоро она, как дура, будет наглаживать свой арбуз и вообще забудет, кто её из токсикоза три недели вытаскивал.

— Кейти, ты что там читаешь? Ты лучше это прочитай! Как мне на это ответить?

Аманда сунула мне в руки очередной лист.

— Ну и в чём проблема? Не можешь ответить счастлива ли ты, что беременна? Пиши — да!

Я чуть не бросила лист ей на колени, но взгляд мой вдруг упал в середину опросника, и по мере прочтения вопросов, мои волосы начали жить собственной жизнью — зашевелились. Неужели кто-то не может нормально функционировать, если мужа нет дома? Или кого-то обижает муж и они не жалуются в полицию? А вопрос, счастливы ли вы в браке, какого хрена вообще должен волновать акушера-гинеколога!

— Ну, если про мужа я могу всё опустить, но что ответить на вопрос, было ли моё детство счастливым?

— Конечно, было! У нас у всех было счастливое детство, потому что тогда эти бумажки заполняли наши мамы! Ты лучше подумай, что ответишь на вопрос о наших финансах.

— Опять? Мы, кажется, голодными не ходим, на бензин денег хватает и вообще… Найдём получше работу. Давай не будем о грустном, а?

Аманда вновь уткнулась в бумаги и вдруг заломила уголок одной из них. Я увидела это краем глаза, когда делала вид, что читаю статью про йогу для беременных.

— Кейти, я ведь пьяна была, когда мы ребёнка сделали… А если ребёнок…

Я похолодела — почему же подобный вопрос до сих пор не пришёл мне в голову?! Я отбросила журнал в сторону и повернулась к Аманде. Она смотрела на меня глазами маленькой девочки. На этот раз я не обняла, а стиснула её плечи со всей силы.

— Всё будет хорошо, всё будет хорошо, всё будет… Слушай, ну ты что, первая такая? Ну не может такого быть, чтобы у всех дети больными рождались… Сейчас вот с доктором поговорим. Ты только не плачь, не надо…

И вот, когда она почти расплакалась, медсестра назвала её имя. Аманда тут же вскочила, смахнув с колен доску с клипсой, и все заполненные бумажки разметались по полу. Я кинулась их подбирать.

— Вы вдвоём идёте?

Я всё ещё была на корточках. Аманда вопросительно смотрела на меня, медсестра тоже.

— А можно?

Медсестра кивнула, и я, прижав к груди собранные листы, шагнула в коридор. Медсестра протянула руку, и я не сразу сообразила, что она хочет забрать заполненные формы. Пока Аманду взвешивали и измеряли ей давление, я стояла, прижавшись к стене, не зная на чём, кроме подруги, остановить взгляд, и при этом боялась, что медсестра заметит моё наглое разглядывание и подумает что-нибудь плохое.

— Ты идёшь?

Я проскользнула в кабинет. Медсестра положила на кресло смотровую рубаху и вышла, прикрыв за собой дверь. Аманда начала раздеваться, а я, чтобы занять себя, принялась развешивать одежду по крючкам.

— Завяжи.

Пальцы не слушались, бантик не получался, и я даже несколько раз царапнула ей шею.

— Прости, — шепнула я, затянула наконец узел и облегчённо выругалась.

— Да брось ты его, сойдёт.

Она шагнула к смотровому креслу, и завязанная только на шее рубаха полностью раскрылась на спине. Я поспешила отвернуться к зеркалу с вешалкой, ругая себя за то, что не осталась в зале ожидания. Аманда уселась на кресло и вытащила из настенного пластикового кармашка журнал.

— Слушай, классная у тётки кофта. Надо такую же купить, когда живот немного подрастёт. Вообще, я тут недавно на одной женщине такой классный сарафан из лоскутков видела — «Дезигуаль» подобное делает. Надо глянуть, налезет ли из их коллекции что-то на беременных.

Я промолчала. Какой «Дизегуаль» к чертовой матери! Радуйся, что тебе дали страховку на беременность, ведь наша студенческая ни фига не покрывает! Как вытянуть беременность, не сообщая родителям? Чокнутая!

Ожидание доктора приводило меня в бешенство. С каждой перевёрнутой журнальной страницей из Аманды безвозвратно утекали мозги. Похоже, у беременных, как и у мужиков, на два органа крови не хватает — вырастет один, опустеет второй. А у некоторых первый прекращает работать ещё до того, как второй начинает расти. Хорошо, что тут в дверь постучали, а то я бы что-нибудь да сказала!

На вид доктору было лет сорок пять. С широченной улыбкой, в голубой униформе, весь такой загорелый калифорнийский парень — он мне не понравился. Но только лишь потому, что собирался вести беременность Аманды. Её беременность вдруг снова начала раздражать меня до дрожи в коленях.

— Присядь пока.

Врач указал на табурет, и я покорно шлёпнулась на него.

— Сестра? — спросил он.

— Подруга, — зло ответила я и отвернулась к зеркалу.

Я и так слышала всё, что он говорил Аманде про мазки, положение матки, сердцебиение… А вот на то, что он делал, я глядеть не желала. Хотя, наверное, всё равно ничего не увидела бы из-за рубахи. Неожиданно в дверь постучали, и медсестра вкатила аппарат для ультразвука. Вот тогда я вся превратилась в зрение, даже ладони вспотели. Врач снова взглянул на меня длинным взглядом и предложил придвинуть мой стул к своему. Он уже смазал абсолютно плоский живот гелем и начал водить по нему датчик. На экране то появлялись непонятные очертания, то снова исчезали, и наконец после очередной манипуляции с датчиком, я увидела чёткую картинку непонятно чего. Если верить словам доктора, это была женская матка, а в ней слой плаценты и маленькое пятнышко, которое и было ребёнком. Врач развернул экран в сторону Аманды, чтобы та тоже могла увидеть, что там живёт у неё внутри.

Я уже не смотрела на экран. Наблюдать за лицом Аманды было куда интереснее. Огромные глаза, подведённые кругами бессонницы, и полуоткрытый рот — наверное, ещё минута, и тот станет размером с половину лица… Но нет, вот рот уже растянулся в глупой улыбке до самых ушей. Я закусила губу и уставилась в экран. За рассматриванием Аманды я пропустила всё, что сказал врач.

— А кто будет? — вдруг спросила я и получила в ответ ослепительную улыбку.

— Через восемь недель узнаем.

Врач протянул мне распечатанные фотографии, и я так и осталась держать их двумя пальцами, боясь смять, пока он помогал Аманде принять вертикальное положение.

— Жду вас обеих в кабинете.

Я осторожно положила распечатку в рюкзак и принялась зубами развязывать завязанный мной узел. Аманда дёргала плечами и хихикала, а потом вдруг заявила:

— Слушай, такое чувство, что ты целуешь меня…

— Сама тогда развязывай!

Я выскочила в коридор и хлопнула дверью. Медсестра, измерявшая давление очередной беременной, с удивлением воззрилась на меня. Я виновато улыбнулась и посеменила в зал. Почему я вдруг так взбесилась? Аманда ведь ничего не сделала, ничего не сказала, ничего… На диван у противоположной стены с придыханием опустилась индуска, которая, похоже, вот-вот должна была родить. И вдруг я поняла, что просто не хочу, чтобы Аманда становилась такой вот толстой, некрасивой и такой… Нет, Аманда не может стать такой, она будет другой. Не выглядела же эта английская герцогиня на беременных фотографиях уткой, ну не выглядела! И вообще, это не навсегда, а всего-то на полгода… И вдруг между мной и индуской выросла сама Аманда.

— А врач? Тебе же к нему в кабинет надо.

Я вскочила с дивана, и Аманда взяла меня за руку.

— Я уже с ним поговорила, и он сказал, что ничего страшного, что я пила. Я ведь не алкоголичка. Он даже сказал, что можно пить немного вина, если мне хочется, и ещё…

Она раскрыла пакетик.

— Там всякие брошюры про обследования, которые мне будут делать, и пробники разных витаминов для беременных. Он сказал, что они от токсикоза помогают. И мне надо кровь сдать и мочу и ещё…

— Пойдём!

Я снова начинала закипать и потому ускорила шаг, когда мы вышли из медицинского офиса в коридор и направились к лифту.

— Да, и ещё они по анализу крови посмотрят, остался ли у меня иммунитет к детским болезням. И ещё писать маслом тоже можно, но лучше акрилом и чаще проветривать комнату. Почему ты меня не слушаешь?

Мне так хотелось сказать правду — да потому что мне это не интересно, но я опустила глаза в пол и сказала:

— Я слушаю, просто… Знаешь, тут можно на новорожденных посмотреть, хочешь?

Я надеялась, что Аманда откажется, но она тут же согласно закивала, и вместо первого этажа, мы вышли на втором, в родильном отделение. Я ожидала услышать крики рожениц. Однако нас обступила гнетущая тишина, не было вообще ни одной живой души. Аманда прилипла к стеклу, за котором выстроились ряды пустых люлек.

— А где все дети? — спросила я вслух, и тут же получила ответ от медсестры, которая тихо, как тень, появилась в коридоре.

— С мамами все в палатах. А у вас кто рожает? Или уже родил? Мама?

Мы уставились на неё обе — я со злостью, Аманда с улыбкой. Вместо ответа Аманда сложила руки у себя на животе. Медсестра улыбнулась:

— Поздравляю. Наслаждайся беременностью.

Я закусила губу в ожидание комментария по поводу возраста будущей мамочки, но медсестра комментировать не собиралась или же зазвучавшая в коридоре весёлая мелодия не дала ей закончить мысль. Она опять заулыбалась, совсем по-дурацки:

— Скоро и вам отыграем.

Мы переглянулись, и она пояснила:

— Мы включаем музыку, когда малыш в первый раз кричит. Ой, девочки, отойдите.

Мимо нас прошли две медсестры. Одна катила перед собой люльку. Следом плёлся растрёпанный небритый мужик с фотоаппаратом на шее.

— Поздравляю! — крикнула ему медсестра.

Мы снова прилипли к стеклу. Медсестры сняли с младенца пелёнки и стали протирать крохотное тельце мочалочками. Папашка только успевал щёлкать затвором фотоаппарата. Аманда улыбалась. А я ловила себя на мысли, что детский крик меня раздражает.

— Послушай, как здорово он плачет, — сказала Аманда.

На миг мне показалось, что она сейчас разревётся от счастья. Будто там, за стеклом был её собственный ребёнок и её собственный… Нет, мужа у неё не будет.

— Ты ведь пойдёшь со мной на роды?

Я чуть не подпрыгнула от её слов.

— Ну пойдёшь ведь, — она глядела с мольбой. — А кто ребёнка тогда сфотографирует…

Я закатила глаза и ответила:

— Пойду, и даже на видео сниму, если тебе так хочется. Только больше я ничего делать не умею…

— Пойдём вместе на курсы, там научат…

Я снова уставилась за стекло. Малыша одели и запеленали. Он плакал. Мне тоже хотелось плакать. В голове была пустота. Во что я ввязалась?

Глава шестая "Бугорок"

Аманда со скрипом поднялась из-за мольберта и поковыляла ко мне, демонстративно поддерживая рукой поясницу. Я и без слов поняла, что мы снова идём гулять по коридорам. Виноватые улыбки не помогут мне дорисовать сегодняшнюю постановку. Я сжала перемазанную углём ладонь Аманды такими же грязными пальцами — можно не идти к раковине, всё равно наша прогулка завершится посещением туалета.

В коридоре мы никого не встретили и даже не сумели заглянуть в аудитории — как назло все позакрывали двери. Аманда медленно переставляла ноги, то и дело выгибая спину на кошачий манер. Я молчала — все возможные слова сочувствия были давно высказаны, но они не лечили. Немного помогал массаж. И сейчас в туалете Аманда вновь облокотилась о стену, а я, присев подле неё на корточки, запустила руки под футболку. Аманда вздрогнула, хотя я долго грела руки горячей водой, но не отстранилась, зная, что лишь мои пальцы способны снять с позвоночника напряжение. Я то прижимала, то наоборот оттягивала от позвонков кожу до тех пор, пока Аманда не выпрямилась, мурлыча слова благодарности.

Я одёрнула её свободную кофту. Теперь даже мой критический взгляд видел маленькую выпуклость. Незнающее око никогда не приняло бы её за беременный живот, скорее за брюшко объевшегося хомячка, но я слишком хорошо знала фигуру Аманды. Идёт только двенадцатая неделя, и в свободных футболках и гаремных штанах она ещё долго может таиться. Хотя смысл скрывать то, что скоро всё равно вылезет наружу? По статистике, которая по мнению Марка Твена является худшим проявлением отъявленной лжи, после двенадцатой недели шансы на прерывание беременности естественным путём очень малы… А я так надеялась…

Ноги затекли и пришлось немного поприседать, чтобы вернуть им гибкость. Аманда вновь скрылась в туалетной кабинке, а я подошла к зеркалу, чтобы умыться и попытаться сбросить с глаз пелену сна. Аманда уже не засыпает там, где садится, и ночью не будит меня каждые пять минут беганьем в туалет. Только спим мы всё равно катастрофически мало, пытаясь наверстать упущенное по учёбе. Особенно тяжело даётся литература — последний общеобразовательный предмет на нашей дизайнерской программе. Увы, мы не сумели найти аудио-версии всех книг, поэтому приходится выкручиваться так: одна читает вслух, пока другая рисует. Многое проходит мимо ушей, но ничего лучше мы пока не придумали.

— Идём!

Аманда крепко сжала мои пальцы в холодной и мокрой ладони. До сих пор она пользовалась только сушилкой для рук, считая использование бумажных полотенец плевком в лицо природы. Теперь же, чтобы избавиться от раздражающего её громкого звука фена, она придумала вытирать руки о волосы. В жару это даже было здорово, но сейчас в конце сентября волосы стали сохнуть медленнее и какое-то время походили на грязные. Но убедить её не портить внешний вид я не могла.

— Мы поесть не успеем, — заторопила меня Аманда.

В этот день у нас был рисунок, дизайн и история искусств. И вот с постными из-за сдачи неоконченных работ рожами мы запихнули планшеты в шкафчики и отправились напрямую в класс дизайна, чтобы успеть перекусить до начала лекции. Токсикоз ещё не сдался, но отступал под натиском яблок и крекеров, которые надо было есть каждый час. Вот уже месяц мы обходим кафетерий за сто миль. Заманчивый прежде запах китайского соуса и жареного в масле чеснока теперь даже у меня вызывает рвотные позывы. В нашей сумке для ланча изо дня в день лежат нарезанные дольками яблоки, виноград, кусочки сыра и солёные крекеры — другие организм Аманды принимать отказывается. С утра мы заливаем в термосы чай с лимоном и спасаемся им до обеда.

Подобная диета вернула Аманде потерянные за последний месяц фунты, а мне помогла сбросить лишние без пробежек. Мы не просто не едим жирной еды, я целый месяц стейка в глаза не видела. Глядя на наш скудный перекус, я с тоской вспоминала славные былые времена, но организм Аманды не давал поблажек. Я придумала варить бульон из куриной грудки, которую потом можно раскрошить на листья салата и, заправив кефирной заливкой, съесть. Хоть что-то!

— Если кто-нибудь притащит на лекцию китайской еды… — рычала сквозь жевание Аманда.

Мы заранее знали, от кого ожидать такой свиньи, поэтому всегда забивались в дальний угол, поближе к открытому окну. Последние две недели нам, полувыспавшимся и полусытым, лекционные часы давались намного легче, хотя порой у меня создавалось впечатление, что Аманда витает мыслями далеко от грешной аудитории. О чем она думала, я не решалась спрашивать.

С нашими отношениями творилось странное. Всегда такая независимая Аманда теперь ластилась ко мне подобно кошке: постоянно во время ходьбы держала за руку, в аудитории подвигала свой стул вплотную к моему и даже чмокала меня в щеку каждое утро, и это после того, как напустилась на меня за искренний поцелуй-утешение. Возможно, она думает, что слов недостаточно, чтобы отблагодарить меня за заботу. Последний месяц я ношусь с ней не то что как с сестрой, а прямо-таки дочкой. Аманде кажется, что она навязалась ко мне со своей беременностью, но меня действительно не напрягает ни готовка, ни уборка, ни утренние прогулки в парке, ни массажи… Меня напрягает недосказанность. Почему она не желает сказать правду про отца ребёнка?

Конечно, ей сейчас не до моих горе-переживаний. Каждое утро она встаёт перед зеркалом и поворачивается то правым, то левым боком, чтобы получше рассмотреть бугорок и появившуюся совсем недавно тёмную полоску. Она пересекает живот от пупка к лобку. В эти минуты Аманда выпадает из реальности, и не напоминай я ей, что пора ехать на учёбу, она простояла бы так до вечера. В пятницу живопись начинается в восемь утра, и мы постоянно опаздываем. Уверена, наши опоздания повлияют на итоговый балл. Я не то чтобы сержусь на Аманду. Мне просто хочется, чтобы она думала немного и обо мне, а не только о том, кто только что в животе научился сосать большой палец.

Глава седьмая "Страхи"

Я вела машину молча и сосредоточенно, пытаясь не думать про Аманду. Вот уже полчаса она держала на торпеде согнутую в локте руку, и я прекрасно видела закрепленный пластырем ватный шарик. Мои руки лежали на руле как каменные и тоже болели, причём обе, хотя никакими иголками меня не кололи. Напряжённое лицо Аманды не выражало боли, или её хорошо скрывали огромные солнцезащитные очки.

Начало октября выдалось до ужаса жарким, и разумнее было залечь в бассейне, а не тащиться под палящее солнце на фестиваль Ренессанса. Мы до последнего ждали прохладного викенда, но дождались только закрытия, потому решили не упускать последнюю возможность блеснуть платьями в стиле эпохи Возрождения. Однако первым делом поехали в лабораторию сдать кровь на какие-то там отклонения в развитии плода. Из Аманды выкачали всего пару пробирок, но выглядела она так, будто дважды за день стала донором Красного Креста.

— Если тебе так плохо, давай вернёмся домой, — выдала я то, что давно крутилось на языке.

— Со мной всё хорошо, это просто так — рефлекс. Мать заставляла меня сидеть так после каждой сдачи крови.

Аманда опустила руку на голые колени и стала смотреть в окно. За стеклом мелькали выжженные солнцем грязно-охровые поля и такие же, с чуть более зеленоватыми подтёками, будто вылепленные из папье-маше, горы — пейзаж соответствовал унылому выражению лица будущей мамочки.

— А если тест будет плохим? — выдала Аманда то ли мне, то ли своему блёклому отражению в стекле.

— Почему он должен быть плохим? В сорок лет рожают здоровых детей, а тебе двадцать! Ты не пьёшь, наркотиками не балуешься, и в семье у тебя все нормальные. Меньше интернет читай, там же какая выборка? Пишут только те, у которых что-то плохо, потому и создаётся впечатление, что их очень много. Просто мамы со здоровыми малышами в интернете не сидят! Вспомни, доктор ведь сказал, что ты можешь вообще не сдавать этот тест.

Аманда ничего не ответила на мою тираду и погладила теперь уже заметный, особенно в сидячем положении, животик.

— Ну, а если вдруг…

— Ты что, теперь неделю спать не будешь, ожидая результата?

Аманда снова ничего не ответила, но поджала губы, будто собралась заплакать. Неужели она думает, что мне наплевать? Нет, ну можно вместе трястись, но в данной ситуации разумнее хоть кому-то оставаться трезвым. Вчера она проревела весь вечер после прочтения долбанной статьи про плохие результаты тройного теста — будто уже похоронила своего малыша. Я думала, что психи первого триместра, когда действительно едет крыша от невозможности съесть что-то нормальное, от жутких головных болей и ноющей спины, остались позади, и вот те на! Подходит к концу пятнадцатая неделя беременности, и Аманда начала оживать физически, но вот мысли, вызванные грядущими обследованиями, превратились в воронов-стервятников.

Я включила альбом с заводными африканскими барабанами, надеясь весёлым мотивчиком разрядить наэлектризованный воздух, но Аманда тут же переключила проигрыватель на радио и выбрала радиостанцию с классической музыкой, в которой мы обе ни черта не смыслили.

— Ты разве не знаешь, что малышу полезнее слушать нормальную музыку?

Я вновь смолчала. Лучше уж буду наслаждаться Моцартом с Бетховеном или кто там у них ещё есть про запас, типа Шопена или Штрауса с Гейне, чем слушать стенания Аманды по поводу всевозможных болезней, которые в обязательном порядке прилипнут к её малышу. Будь я врачом, прописывала бы беременным без-интернетный режим. Иначе фраза «наслаждайтесь беременностью» не более, чем издёвка.

В салоне становилось нестерпимо жарко, но Аманда после кашля не разрешала ни открывать окна, ни включать кондиционер. Я тихо молилась, чтобы мили быстрее закончились, и мы добрались до этого чертового ранчо, превратившегося на целый месяц в старую добрую Англию. Молиться пришлось долго, больше получаса, но вот, наконец, под божественную музыку Баха я заглушила мотор и стала ждать, когда осядет поднятая колёсами пыль. Сняв очки, я помассировала переносицу, стёрла с носа капельки пота и только тогда заметила, что Аманда спит. Спит в совершенно неудобной позе, вывернув плечо и распластав по нему щёку. Рука тоже ушла куда-то за спину. Это надо умудриться отправиться в объятья Морфея в такой акробатической позе! Наверное, такое под силу только беременным. Что ж, пусть спит…

Я опустила все четыре стекла, чтобы впустить в салон хоть и раскалённый, но всё же воздух. От вида скрюченной Аманды у меня самой всё заныло, и я долго прыгала вокруг машины, любуясь разношёрстным мужицким народцем. Они медленно вылезали из машин и так же вальяжно расправляли пиратские или робин-гудовские портки да затягивали потуже кожаные пояса. Любой костюм смотрелся хорошо на любой фигуре, что не скажешь про платья герцогинь, селянок, девушек из харчевен, восточных танцовщиц и блестящих золотой мишурой цыганок. Лишь единиц хотелось зарисовать. Порой я непроизвольно опускала руки на собственную талию, чтобы проверить её наличие. Токсикоз Аманды хорошо отразился на моём животе. Он перестал выпирать над пуговицей джинсовых шортов, и теперь сколько бы я ни выпячивала его перед зеркалом, сравняться с животиком Аманды не удавалось.

— Я что, уснула?

Аманда вылезла из машины и открыла заднюю дверцу, чтобы достать платья, но тут же замерла, издав грудной стон. Она опустила руки на раскалённую крышу машины и выгнула спину.

— Как же всё болит…

Затем сорвала с руки пластырь и принялась стирать слюной чёрные следы от клея.

— Точно будет синяк…

Я только успела взглянуть на фиолетовое пятнышко, как тут же почувствовала жжение в собственной руке. Да что ж такое?! Я что теперь буду перенимать любое её недомогание?! Я прочла, что некоторые мужья набирают вес вместе с беременной женой. Такая перспектива меня вовсе не вдохновляет, мне похудание больше по душе.

Аманда вытащила с заднего сиденья моё платье, и я скользнула в него, аккуратно выудив через ворот майку. Пока Аманда затягивала шнуровку, я расправляла длинные рукава-колокола и радовалась, что сшила платье из хлопка. Я гордилась своим творением, несмотря на кривые и необработанные швы, которые я строчила на чужой швейной машинке. Аманда предпочла купить готовое — бледно-сиреневое, расшитое бисером, с кружевным воротником, но, увы, ткань была синтетической. Как говорится, красота требует жертв. Она выглядела бесподобно — свободно ниспадающие от груди складки полностью скрывали животик.

Ужас, я вновь поймала себя на мысли, что хотела бы, чтобы живот исчез по-настоящему. До появления характерного только для беременности бугорка, её интересное положение, несмотря на весь ужас токсикоза, не воспринималось мной, как неизбежно надвигающиеся роды. До часа «Х», который полностью перевернёт наш мир, оставалось всего полгода. Тогда ничего и никогда не станет прежним. Аманда перестанет быть просто Амандой и навсегда станет мамой-Амандой. Я окончательно осознала это сегодня в лаборатории, когда Аманда протянула медсестре направление, и та сказала с улыбкой «Ну что, мамочка, пойдём?»

— Думаешь, мне будет очень жарко в синтетике?

Я не сразу смогла среагировать на вопрос, потому ляпнула:

— Уйдём, как только скажешь.

Аманда, как всегда, взяла меня за руку, и на фоне шикарного платья, я смотрелась бедной компаньонкой. На входе королевская стража одарила нас лучезарными улыбками:

— Добро пожаловать, миледи.

Аманда томно повела глазами и кивнула, явно позабыв про ноющую спину. Я тоже решила поправить осанку, с трудом превозмогая боль от сведённых лопаток. Глядя на Аманду, я не могла сдержать улыбку восхищения — мне нравилось в ней всё. Не осталось и следа от усталой старухи, которой она была в машине ещё полчаса назад, хотя она не наложила даже теней. Голубой взгляд искрился огнём, волосы пылали на солнце, и даже отросшие корни не бросались в глаза из-за ободка с вуалью. Будь я рыцарем, обязательно сделала бы именно Аманду дамой сердца. Однако рыцарь в доспехах после победы в турнире предпочёл отдать розу трёхлетней девочке — даже конь фыркнул, что уж говорить обо мне. Зато королева, прошествовавшая мимо со свитой, одарила Аманду благосклонной улыбкой, и та присела в реверансе.

Потом мы устроились на скамейке подле деревянной сцены, чтобы послушать средневековую музыку, но я пропустила всё выступление, потому что не могла отвести взгляда от почти вываливающихся из лифов при каждом ударе в бубен грудей селянок и даже вздрогнула от вопроса своей леди:

— Тебе не нравится? А по мне замечательные голоса.

Я кивнула и улыбнулась. Не объяснять же Аманде, что сравнивала её аккуратную грудь с мешками, соперничающими с коровьем выменем. Молочными мешками, как верно! Интересно, как Аманда будет кормить малыша своими прыщиками? О чём я вообще думаю? Просто там, на первом ряду тётка кормит грудью малыша — из-под накидки видны голые ножки.

— Я думаю, что не смогу кормить вот так, в открытую.

Оказалось, что мы обе смотрим в одном направлении.

— Она же прикрыта, — адвокатским тоном заявила я.

Собственно я никогда и не видела, чтобы кормили грудью без накидки. Впрочем, я раньше совсем не обращала внимания на мам с малышами, а сейчас приходила в тихий ужас от количества беременных и младенцев. На ярмарке их тоже было много. Кто привязал младенца к себе, кто толкал коляску.

— В следующем году обменяемся платьями, а то малышу будет неприятно упираться лицом в бисер, — выдала Аманда, когда мы начали пробиваться сквозь торговые шатры к соседней эстраде.

Я промолчала, но от меня и не ждали ответа. Аманда замерла подле прялок и принялась перебирать шерсть, выставленную на продажу в огромных корзинах.

— Кейти, ты же умеешь валять. Сваляешь пинетки?

Я полу-отрицательно, полу-утвердительно кивнула, потому что кроме шарфиков и туник ничего не валяла. Да и вообще я израсходовала на шерсть и шёлк весь бюджет, а продажи в сети не покрыли и половину. Но Аманда уже вытащила двадцатку.

— Зачем розовую берёшь? С чего ты взяла, что родится девочка?

Аманда удивлённо захлопала ресницами и выдала убийственную фразу:

— А как мальчика-то я буду сама воспитывать?

— Бери зелёную, — Не стану же я прилюдно спорить с беременной. — У меня осталось немного рыжей и красной для узора.

Аманда со вздохом положила обратно светло-розовый моток и взяла нежно-зелёный, и вдруг сравнялась с ним лицом. Я едва успела подставить руку, чтобы поймать её голову на плечо. Отогнав всполошившихся тёток, я дотащила Аманду до дерева.

— В ушах шумит, и в глазах чёртики, — Аманда опустилась на траву и взяла у меня из рук бутылку воды, для которой я собственноручно связала мешочек ещё к прошлой ярмарке. — Что такое-то?

Я села рядом и привалилась к стволу.

— Как что? Кровь сдавала? По жаре ходишь в синтетике? Воду когда последний раз пила? Может, домой?

Аманда отрицательно мотнула головой, вернула мне бутылку и, поправляя ободок на волосах, сказала:

— Сейчас купим шерсть, затем посмотрим деда с попугаями и только тогда поедем. Хотя я хотела бы ещё раз посмотреть, как рыцари режут качаны капусты. А сейчас пошли по бублику купим. Умираю как хочу мучного!

Она бодро вскочила на ноги, но тут же ухватилась за ствол.

— Сядь! — приказала я. — И не вставай, пока я не вернусь.

Купив у бабки в белоснежном кружевном чепчике два огромных бублика, я вернулась под дерево. Не обращая внимание на осыпающуюся на платье корицу, Аманда принялась грызть горячий бублик.

— Подожди! — запротестовала я, с трудом удерживая свой в салфетке.

Аманда, может, и хотела что-то сказать, но треть бублика во рту не дала ей возможности ответить. Такой детской радости я давно не видела. Осталось только хлопать в ладоши и визжать, глядя на попугаев.

Глава восьмая "Психопатка"

Я заглянула в тележку и ужаснулась — брокколи, листья салата, апельсиновый сок, цельнозерновой хлеб, крекеры, орехи, семечки, киною, куриные грудки… Интересно, мы будем все полгода питаться только фолиевой кислотой, или же съедим когда-нибудь что-нибудь нормальное? И я решилась добавить к списку коробку мороженого. Что бы ещё такого купить, чтобы не умереть с голоду? Я пробежала глазами по стеллажам и тяжело вздохнула, в очередной раз обнаружив себя в отделе с детским питанием, смесями и подгузниками. Почему каждый приход в магазин заканчивается именно здесь? Похоже, Аманда беременна физически, а я — душевно. Улыбающиеся малыши на упаковках с подгузниками все как один были похожи на Аманду, и на баночках с яблочным пюре тоже. Мне до рези в желудке вдруг захотелось попробовать яблоко с голубикой. Я схватила две баночки — для себя и для Аманды — и поспешила к кассовому аппарату.

Пока сканировала продукты, я задержалась взглядом на стенде с журналами. С одной из обложек на суетливых покупателей взирали обиженные физиономии новоиспечённых британских родителей королевских кровей. Сразу стало грустно, что у Аманды не будет подобной фотографии, и то, что ребёнку некому будет сказать — папа. Во всяком случае на первых порах.

Я быстро провела кредитную карту и раскидала покупки по хозяйственным сумкам. В машине я включила барабаны и, к ужасу, поняла, что они меня раздражают, потому всю дорогу внимала тишине. Сумки нестерпимо оттягивали руки, и я решила, что если только поставлю их на пол, чтобы достать ключи, уже не подниму, потому плечом нажала на дверной звонок. Однако Аманда не открыла. Странно, она вроде никуда не собиралась уходить. Я поехала одна в магазин, чтобы дать ей возможность закончить проект по дизайну и сверстать фраеры для агентства по недвижимости.

Я подождала минуту, потом опустила сумки на пол и достала из рюкзачка связку ключей. В квартире было темно, но прежде чем включить свет, я всё же водрузила сумки на барную стойку. Тогда и заметила отсвет от экрана телефона, который держала в руках Аманда. В неровном синевато-зелёном свете она напоминала привидение — с растрёпанными волосами, жутко бледная, с подтянутыми к животу коленями… И молчащая. В тишине слышалось пиканье нажимаемых клавиш виртуальной клавиатуры.

— Почему ты мне не открыла? — спросила я, вступив в темноту гостиной, позабыв о выключателе.

Ответа я не получила, только пиканье клавиш стало более ритмичным. Аманда не поднимала головы от телефона.

— Ты почему не отвечаешь?

Я шагнула к дивану и не успела присесть, как она рванулась ко мне, обхватила руками и уткнулась в грудь. Тёмную тишину квартиры тотчас прорезали сдавленные рыдания. Я в замешательстве прижала её к себе, позабыв про все вопросы, просто гладила и целовала в макушку, вдыхая дурманящий аромат арбузного шампуня. Вдруг Аманда сама отстранилась, и в темноте заплаканные глаза сверкнули горным хрусталём.

— Можешь не валять пинетки.

— Да брось. Я и проект доделаю, и сваляю. Ещё полгода есть.

Я продолжала удерживать её руки, но на моих последних словах она резко вырвала их и отпрянула от меня, будто я её ударила. Голос тоже прозвучал зло:

— Некому их носить!

У меня отяжелели руки, хотя смысл сказанного продолжал блуждать в голове, не осев окончательно в мозгу.

— Я, как дура, не ответила на звонок, и медсестра оставила сообщение, что они получили результаты анализов, и я должна им позвонить.

— Ну и?

Я попыталась дотронуться до неё, но Аманда, спасаясь от меня, отодвинулась вплотную к подлокотнику дивана.

— Не понимаешь, что ли? — она аж взвизгнула. — Значит, результаты плохие.

— Где сообщение?

Я изловчилась и вырвала телефон из руки Аманды, вызвала голосовой ящик и стала внимать женскому голосу: «Это сообщение для Аманды ОʼКоннер из „Окс Медикал Групп“. Мы получили результаты теста. Перезвоните нам, пожалуйста. Это не срочно».

— Это не срочно, — повторила я, отключая телефон. — С чего ты взяла, что всё плохо?

— Если бы всё было хорошо, они бы так и сказали! И, конечно, что тут может быть срочного, если поправить ничего нельзя, и остаётся только…

Она не договорила, и с рыданием бросилась лицом на диван. Я попыталась прикоснуться к ней, но она прокричала в подушку, чтобы я оставила её в покое. Я покорно поднялась с дивана и приоткрыла немного жалюзи. Свет фонарей загадочно отражался в голубой воде бассейна. Я стояла так минут пять, внутренне сжимаясь от каждого всхлипывания. Инстинктивно я поворачивалась к дивану, пытаясь подыскать слова, которые могли бы успокоить Аманду, но ком стоял в горле, глаза щипало, и я понимала, что разрыдаюсь раньше, чем открою рот. Пальцы нервно гладили палочку, открывающую жалюзи — пластиковые полосы то сходились, то расходились, надрывно хлопая в плачущей тишине квартиры.

Вдруг Аманда вскочила с дивана, и в два прыжка оказалась на кухне. Она включила свет и принялась разбирать сумки. Коробки и пакеты с шумом опускались на облицовку барной стойки, и плечи мои вздрагивали им в такт.

— Зачем ты всё это накупила? Зачем? Пюре зачем ты купила?

— Захотелось, — сказала я тихо и вздрогнула от звука бьющегося стекла — похоже, Аманда швырнула одну из баночек в раковину.

Затем я услышала ещё один хлопок и обернулась. В ту же секунду голова Аманды исчезла за барной стойкой. Я рванула на кухню. Она сидела прямо на плитке, глядя на растекающуюся вокруг тетра-пакета лужу апельсинового сока.

— Я сама!

Она резко вскочила на ноги, когда я попыталась вступить на кухню, схватила с ручки дверцы полотенце и принялась вытирать лужу. Я поставила текущий пакет в раковину, но не ушла. Ноги будто приросли к полу, я не могла оторвать взгляда от рук Аманды, нервно скользящих по плитке. Полотенце давно промокло, но она продолжала размазывать сок по полу. Волосы скрывали лицо, но по характерным звукам я поняла, что она плачет.

— Аманда, — позвала я тихо.

Она среагировала только в третий раз и взглянула мне в лицо покрасневшими глазами.

— Что? — в голосе по-прежнему слышалась злость, и я сжалась от незаслуженного обвинения, будто это я сглазила ребёнка.

— Аманда, а может…

— Ничего не может. Неужели ты не понимаешь?! Я не смогу воспитывать дауна, не смогу… И я не хочу такую жизнь своему малышу. Понимаешь?

— Понимаю.

Я, конечно же, ничего не понимала. Единственное, что мне была ясно, как божий день, что Аманде плохо. А как помочь, я не знала. Я отмотала пару бумажных полотенец и присела на корточки подле апельсинового моря.

— Что ты делаешь? — завизжала Аманда. — Тряпки, что ли нет! Ты, небось, и в школьном саду ни одного дерева не посадила!

Я уже намочила бумагу, но вытирать дальше не решилась и потому кинула мокрый комок в помойное ведро. Спокойнее доразбирать сумки — куриные грудки давно пора сунуть в морозилку. Однако я слишком резко распахнула дверцу, и лёд для заморозки приземлился прямо мне на ногу — я еле сдержала крик. Стиснув зубы, я вернула брусок в морозилку. Затем, стараясь ступать ровно, обошла Аманду, продолжавшую размазывать на полу лужу мокрым до последней нитки полотенцем, и доковыляла до дивана. Шевеление пальцами далось с трудом. В мозгу сверкнула мысль отвлечь Аманду своей болячкой, но я испугалась — вдруг она заорёт, что её проблема намного серьёзнее и мне просто плевать на подругу. Поэтому я молча подтянула к животу ногу и принялась сжимать зашибленные пальцы.

В кране зашумела вода — Аманда споласкивала полотенце, затем ушла в туалет и долго не возвращалась. Мне стало страшно. Я не могла понять, что происходит и что она могла там так долго делать. Пойти к ней? Я вновь заковыляла на полусогнутых и осторожно постучала в дверь ванной комнаты. Ответом стала тишина. Я постучала настойчивее. Аманда открыла, но, ни говоря и слова, прошла мимо меня к дивану голой. Вся одежда валялась на полу, даже трусы. Она забралась под одеяло без пижамы и отвернулась к стене.

— А ужинать?

Она ничего не ответила. Я выдавила на щётку пасту. Есть в одиночку было неловко, да и живот от пережитого испуга перестало крутить от голода. Я потушила свет и, скинув лишь джинсы, примостилась на краю дивана. Спать не хотелось — во-первых, слишком рано, а, во-вторых, какой к чёрту сон, когда Аманда всхлипывает в тишине.

Мне показалось, что у меня поднялась температура, и я даже приложила ко лбу ладонь — наверное, мозг закипал, пытаясь разобраться в абсурдной ситуации. Как могло так получиться, что у малыша нашли отклонения, что ему не дано родиться и что она должна делать аборт? Меня захлёстывало цунами единственной мысли — это я хотела, чтобы живот не рос. Это я виновата, что так получилось… Я зажала рот, боясь разреветься. Ну почему я такая дура? Почему всегда думаю о плохом, накликиваю беду… Почему я не хочу, чтобы Аманда стала матерью? Почему…

— Аманда?

Она тут же повернулась ко мне.

— У тебя записан сотовый врача?

— Нет, — ответила она быстро.

— А может у них есть круглосуточная линия? Ну не может быть всё плохо. Просто не может! Я хочу этого малыша!

Аманда села, одеяло съехало, обнажив грудь и припухший живот. Под моим внимательным взглядом она скрестила на животе руки. Я виновато отвернулась.

— Тебе-то какое дело до моего ребёнка? — сказала Аманда совсем не вопросительно.

Я ничего не ответила, встала с дивана и подошла к невыключенному ноутбуку. Быстро набрав адрес сайта медицинского офиса, я стала искать контакты врачей и зацепилась взглядом за ссылку на личный кабинет пациента. Я крутанула стул к дивану.

— Аманда, ты регистрировалась на сайте? Может, у них результаты анализов есть онлайн?

— Имя с фамилией через точку. Пароль — дата рождения.

Я быстро ввела данные. Всё сработало. О, небо — вот она, ссылка на результаты теста, и не надо ждать девяти утра, когда откроется офис. Соединение с сервером было настолько медленным, что я успела сгрызть ноготь, и вот…

— Отрицательный!

Я крутанула стул и вскочила на ноги.

— Аманда, ты слышишь меня! Отрицательный результат. У тебя всё хорошо!

Она не шелохнулась, продолжая сидеть со скрещёнными на животе руками. В непонятном порыве я бросилась к ней на диван и, скинув руки, поцеловала пупок, а потом прошептала, не отрывая губ от кожи:

— Ну толкни свою маму, чтобы она наконец поняла, что ты здоровый мальчик.

— Мальчик? С чего ты взяла, что мальчик?

Я выпрямилась и пожала плечами.

— Ну девочка. Какая разница! Малыш здоров, а мама его придурошная психопатка. Правда, этой суке медсестре по морде надавать не мешало бы! Не могла просто результат сказать!

— Конфиденциальность… А вдруг не я прослушаю сообщение… Кейти, жрать хочется!

Я бросилась на кухню, схватила с барной стойки вторую баночку детского питания и метнулась обратно к дивану.

— Сдурела?! — только злости в голосе Аманды не было, только нервный смешок.

— Не знаю, — пожала я плечами, — может и сдурела. Мне просто вдруг захотелось попробовать…

— Поверь, мы его ещё наедимся, — улыбнулась Аманда, хотя глаза блестели от слёз, только теперь счастливых.

Хлопок. Крышка в сторону. И полная ложка прыгнула в рот к Аманде. Она облизала губы, выхватила у меня банку и принялась скармливать оставшееся пюре мне ложку за ложкой, пока пустая банка не оказалась на полу. Её руки обвились вокруг моей шеи, и она завалила меня на диван. Я прижала к себе Аманду крепко-крепко, забыв про живот, и мы начали кататься по дивану, радостно визжа, будто девчонки, получившие в подарок новую Барби. И остановились лишь тогда, когда я рукой коснулась ворсинок коврового покрытия, с трудом удержав Аманду наверху.

— Пойду за пижамой.

Аманда перевалилась через меня и шагнула к шкафу, но вдруг остановилась и провела рукой по своим ягодицам.

— Потрогай, — обернулась она ко мне.

— Что?

Она смотрела на меня чистыми голубыми глазами, не понимая моего замешательства.

— Потрогай, какая у меня на заднице корка… Ну просто апельсин! Что делать-то?

— Кремом намажь, — бросила я, отвернувшись.

— Погугли, пожалуйста, что это может означать.

Я аж подскочила с дивана.

— Аманда, ты что, с ума сошла! Теперь будешь искать объяснение каждому прыщику? Меньше на заднице сидеть надо, и корки не будет.

Я поседею с этой дурой за оставшиеся полгода!

Глава девятая "Мы - это я и ты"

Я достала из духовки запечённую рыбу и подняла глаза на Аманду, которая должна была заканчивать на компьютере проект по дизайну. Только вместо этого она развернула кресло от стола и гладила живот, заметно подросший за неделю. Снова пытается угадать шевеления, которые беременные якобы должны чувствовать уже на шестнадцатой неделе.

— Зачем ты приготовила рыбу? Её нельзя беременным.

— Её много нельзя, а я уже не помню, когда мы ели рыбу в последний раз. И потом ты забыла, как я люблю лосось?

— А меня тошнит от его запаха!

— Не ешь.

Я сказала это довольно спокойно. Две пороховые бочки не могут жить в четырёх стенах, и я научилась подавлять в себе все эмоции.

Скрипнул стул, и Аманда направилась ко мне, а вернее — к моей рыбе.

— Что за специи ты использовала? — она чуть ли не тронула рыбу носом.

— Как обычно: соль, перец, укроп и лимон.

— Вкусно пахнет, — она демонстративно повела носом, и я не сдержалась и демонстративно передразнила её голос:

— Тебя же от запаха тошнит…

— Это меня от этих дурацких витаминов тошнит. Может, есть их с утра?

Я пожала плечами. Какой смысл со мной советоваться! Я достала тарелки, положила по приличному куску рыбы и высыпала рядом тушёные овощи. Я, кажется, скоро смогу стать шеф-поваром и забросить дизайн, потому что последний проект еле вытянула на оценку «хорошо». Из-за постоянной готовки у меня ни на что не оставалось времени. Раньше тоже ели не только покупное, и я успевала учиться! Что происходит?

— Кейти, мне очень неловко тебя просить…

Я не донесла вилку до рта. После апельсиновой корки на интересном месте, моя фантазия была готова ко всему.

— Я нашла на Ютюбе видео массажа. Могла бы ты его посмотреть? Я ещё сидеть и стоять могу, но вот спать… Я привыкла спать на животе, на боку у меня не получается, а на спине больно.

— Ты хочешь, чтобы я массировала тебя как-то иначе, чем месяц назад? Я вообще-то боюсь, вдруг чего…

— Хуже уже некуда. И это только восемнадцатая неделя пошла…

Она со страдальческим выражением лица жевала мою потрясающе вкусную рыбу.

— Ну вот, опять!

Аманда вынула изо рта вилку с нетронутым кусочком рыбы и задержала дыхание. Я толкнула к ней свой стакан с минералкой. Она промычала что-то, не разжимая губ, и не взяла его.

— Выпей. Наоборот, газы тебе помогут. Так в твоём журнале для беременных написано. И ещё там есть статья о физических упражнениях. В ней говорится, что во втором триместре надо проходить в день не меньше полутора миль. А мы теперь даже в парк утром не ходим. Лентяйка!

— Сама такая! — Аманда отхлебнула минералки и демонстративно проглотила застрявший в горле ком. — Тебе легко говорить, а у меня после нашей последней прогулки так болело между ног, что я сидеть не могла.

— Так тренировать мышцы надо. Там ещё про аква-йогу было написано…

— Послушай, Кейти, хватит бред читать!

— Бред — это когда ты про болячки читаешь… А там написано, что надо тренировать мышцы, особенно ног, чтобы рожать было легче. Давай собак выгуливать — и деньги на мороженое, и ответственность — нельзя пропустить прогулку. Ну? Я уже написала нескольким хозяевам.

Аманда чуть не съела меня взглядом, но я лишь мило улыбнулась. Если я не вытащу её на улицу, она задницу от стула не оторвёт. Дались ей эти проекты!

— Меня действительно тошнит от твоей рыбы.

— Нет, ты всё-таки доешь, потому как мы заберём собаку на вечернюю прогулку через полчаса. Это у нас, тут, в соседнем здании. Я не писала никому, я просто объявление увидела у почтовых ящиков. Я твою реакцию хотела проверить.

Реакция вылилась в почти часовое молчание. Всю прогулку Аманда провела с наушниками в ушах. Ну и чёрт с ней! А я наслаждалась натянутым, как нервы подруги, поводком, на котором гордо дефилировала серо-белая лайка Лесси. Красавица будто сошла со страниц рассказов Джека Лондона. Впрочем, я жалела собаку и в душе проклинала любовь калифорнийцев к пушистым выходцам с Аляски.

Мы завернули на собачью площадку, и пока собаки бесились друг с другом, я наблюдала за хозяевами. И поражалась тому, как они обращаются к питомцам. Ах, ты мой хороший мальчик! Ах, ты моя девочка, так вести себя некрасиво! Ты чего отнимаешь у него мяч, воспитанные собаки делятся… Ну что ж, случай Аманды не худший, и всего-то на полгода.

— Кейти, пошли отсюда. Собачьим дерьмом воняет, задохнуться можно.

Аманда с вызовом зажала нос двумя пальцами.

— А ты не стой рядом с урной. Сейчас уберу за Лесси и пойдём.

Аманда опять решила меня игнорировать.

— Знаешь, — начала я, стараясь перекричать наушники. — Некоторые заводят собак, чтобы проверить, хватит ли у них терпения и ответственности на детей. Собак ведь можно сдать в приют…

Аманда молча ускорила шаг, и всю дорогу делала вид, что она нас с лайкой не знает. Дома тоже ничего не изменилось. Она вернулась к своему проекту, а я взяла заданную нам по литературе книгу и начала читать вслух. Аманда тут же перебила меня:

— Можешь читать про себя, а?!

— Нам же обеим это задано, — удивилась я.

— Меня твой голос раздражает.

— Тогда сама читай, а я послушаю.

— Я не закончила.

— Нам завтра по этому рассказу эссе писать.

— Ладно, читай, — снизошла Аманда.

Рассказ был про гаитянку, которая за десять лет брака не смогла выносить ни одного ребёнка. Для островитянок это считается большим несчастьем, потому что прерывается связь поколений. Героиня осталась последней женщиной в роду, и чуть ли не каждую ночь к ней являлись души матери, бабушки и даже прабабки с вопросом — ну когда же? Муж героини все десять лет спал с разными женщинами, и у него от них были дети. Терпение героини закончилось, и она уехала из деревни в город, где устроилась в богатый дом уборщицей. И вот она видит на улице маленькую девочку в красивом платье с вышитым именем РОЗА. Она сравнивает ребёнка с куклой вуду, которую ей могли прислать любовницы мужа. Героиня ждёт, не придёт ли кто за девочкой. В её деревне нельзя выкинуть даже пуповину и плаценту, их закапывают во дворе, а тут, в городе, выкидывали на улицу ненужных детей. К вечеру она забирает девочку домой и не может налюбоваться — та похожа на дорогую фарфоровую куклу. Ребёнок всё время молчит и улыбается. Героиня нахваливает девочку, которую стала звать дочкой, за то, что та не плачет, как другие дети, и не мешает ей работать. Ребёнок лежит на кухонном столе и молча внимает жалобам новоиспечённой мамаши на её несчастную жизнь. Каждый вечер после работы она садится с дочкой к бассейну, прижимает к груди и рассказывает совсем нерадостные взрослые истории. Потом начинает происходить что-то странное — ребёнок стал источать неприятный запах, и героиня вынуждена купать дочку по нескольку раз на дню. Но вода не справляется с запахом и тогда героиня берёт у хозяйки духи…

Я оторвалась от чтения и недоуменно посмотрела в склонённую над столом спину Аманды.

— Что за бред написан! Почему ребёнок пахнет? Какие к чёрту духи…

Аманда не ответила, и я заметила, что плечи её как-то странно вздрагивают. Я подалась вперёд и поняла, что Аманда плачет. Отложив книгу, я поднялась с дивана.

— Что случилось?

Она не сразу подняла голову. Глаза действительно покраснели от слёз — похоже, она плакала уже давно. Из-за чего на этот раз?

— Какого хрена ты подобное беременной читаешь?

Я пожала плечами и ответила:

— Что задали, то и читаю. В чем проблема? Ты что, про детей слушать не можешь? Это ж не про собак… Ты мне лучше объясни, чем таким невыносимым может пахнуть ребёнок.

— Ребёнок мёртвый! — закричала на меня Аманда. — Ты что, не поняла?!

— Какой мёртвый? Ты что, с ума сошла!

Я взяла книгу и стала пробегать строчку за строчкой, беззвучно шевеля губами. Через день героиня выбросила ребёнка в мусор и стала думать, как спрятать тело, потому что к нему начали слетаться мухи. Я опустила книгу на колени.

— Так она мёртвого ребёнка с улицы притащила?

— Ну да, — Аманда смотрела на меня зло, будто я была автором этого жуткого рассказа, а не Эдвидж Дантикат. — Она же не могла родить ребёнка, вот и подобрала выкинутого кем-то, чтобы хоть на время почувствовать себя матерью. Не надо читать дальше вслух. Скажи просто, чем закончилось.

Аманда опустила руку на свой бугорок, а я опустила глаза в книгу. Осталось прочитать всего три страницы, но слова путались, внутренний голос пропадал, начинало щипать глаза.

— Ну что там? — нетерпеливо топнула Аманда.

— Садовник, с которым она спала, нашёл ребёнка и вызвал жандармов, обвинив её в похищении и ритуальном убийстве. Героиня не стала оправдываться.

— Вот козёл! — ахнула Аманда. — Как все мужики, впрочем. Я хочу родить дочку. Зараза… Я ж теперь не усну.

— Пошли за почтой, — предложила я, закинув книгу в угол.

На улице было уже по-ночному прохладно. Черно-зелёные силуэты деревьев и аккуратно подстриженных кустов высвечивались солнцами фонарей. На декоративном озерце раздражающе шумел фонтан. Мы молча дошли до почтовых ящиков. Фонарь под навесом светил как-то совсем тускло, и Аманда лишь со второго раза попала ключом в замок. Она подхватила пачку рекламных газет и, выудив пару застрявших меж страниц писем, отправила остальное в бак для бумаги.

— Письмо из лаборатории.

Я почему-то напряглась, хотя мы уже знали результат. Он был отрицательным. Аманда тут же встала под уличный фонарь, вскрыла конверт и выудила бланк.

— Суки! — вскрикнула она. — Страховка ничего не оплатила. Все шестьсот баксов лаборатория мне прислала!

— Шестьсот? А какую предоплату ты вносила?

— Шестьдесят баксов, и те обещали вернуть после оплаты страховки. Я же сама звонила агенту — у них шло стопроцентное покрытие. Охренеть!

— Не нервничай заранее. Завтра позвонишь в страховую и разберёшься.

— Да что за день-то такой! Всё из-за твоей собаки!

— А Лесси-то тут при чём?

Но Аманда уже шла обратно к нашему зданию, нервно размахивая письмами. Я догнала её.

— Ты только не нервничай. Хрен с ними, с деньгами. Как-нибудь выкрутимся. Отец мне сегодня прислал больше обычного. К тому же, подработка была в этом месяце. Может, ещё что из шарфиков продастся, если цену опустить. Это всё мелочи. Главное, что малыш здоров.

Аманда остановилась и обернулась со словами:

— Кейти, у меня иногда создаётся впечатление, что ты отец этого ребёнка.

Я недоуменно посмотрела на неё. Она усмехнулась как-то недобро.

— Ты всё время говоришь «мы»? Это мой ребёнок, это мои счета, это мои деньги, это мои проблемы, которые ты не обязана решать. И уж тем более деньгами твоего отца. На крайний случай у меня есть моя собственная мать.

Я не знала, что сказать. Просто пожала плечами и пошла дальше. Аманда и не подумала меня догонять. Даже, кажется, специально замедлила шаг. Я чувствовала себя паршиво, будто меня только что уличили в присвоении чужой игрушки в песочнице. Сразу вспомнилась гаитянка из рассказа — я ведь не сделала ничего плохого, за что же меня так?

Аманда бросила письма на барную стойку и закрыла за собой дверь ванной комнаты. Под шум льющийся воды я стала просматривать письма. Счёт за воду, рекламное предложения от кредитной компании, предложения по автомобильной страховке и вот он, злосчастный счёт. Я взяла бланк в руки и стала тупо читать буквы, чтобы расслабиться — дочитала аж до мелкого шрифта и подпрыгнула.

— Аманда!

Я забарабанила в дверь ванной комнаты. Через какое-то время послышались мокрые шлепки по плитке, и дверь отворилась. Аманда стояла передо мной голая, мокрая и злая.

— Я могу нормально принять душ? У тебя что, пожар?

Я отступила на шаг и показала письмо:

— Тут написано, что они не посылают запрос в страховку. Ты должна сама зайти на их сайт и ввести все данные со счёта.

Аманда вырвала у меня листок, и на том месте, которого коснулись мокрые пальцы, образовались пятна.

— Вот суки! Я им все данные в анкету переписывала! Эти козлы мне ещё крови попортят!

— Надеюсь, что в этой лаборатории мы больше ничего делать не будем.

Аманда грозно взглянула на меня, и я потупилась.

— Ты опять? Мы с тобой — не мы, а ты и я. Поняла?

Я кивнула.

Глава десятая "Две буки"

Аманда ждала, а я нарочно тянула с ответом в надежде, что подруга испытает ту же боль, что и я давеча, когда она чётко очертила границу наших отношений. Другая на моём месте сняла бы с себя хотя бы половину домашних обязанностей. Но как я могла заставить беременную мыть пол и возиться со специями, если все стойкие запахи были ей неприятны. Я даже сменила дезодорант, чтобы не раздражать Аманду. Короче говоря, ничего не изменилось, если не считать того, что я за неделю не открыла ни одного сайта по беременности и не прикоснулась к журналам.

— Так ты пропустишь занятия, чтобы пойти со мной на УЗИ?

Сколько бы она не делала вид, что ей безразличен мой ответ, я знала, как ей страшно идти одной. Аманда вновь начиталась про различные отклонения и выпросила у врача направление в специализированный центр, потому что там якобы более крутые аппараты. Что скрывать, я тоже сгорала от желания увидеть на экране сосущего палец малыша и первой узнать его пол. Но я никогда больше не дам Аманде понять, насколько сильно за неё переживаю, чтобы не получить новую порцию насмешек.

Всю неделю я стойко сносила её кряхтения. Гордость не позволяла Аманде во второй раз попросить массаж, но и моя собственная не желала капитулировать. Аманда вела себя, как наказанная маленькая девочка, уверенная, что громкий рёв заставит маму первой пойти на примирение и признать ошибку. И пускай руки так и тянулись к спине Аманды, но я мысленно била себя по рукам.

— Ну если тебе так надо, то я, конечно, схожу с тобой, — выдала я наигранно безразличным тоном.

— Ну нет, если тебе так надо пойти на историю искусств, — в тон мне парировала Аманда, — то…

— Ладно, я пойду, — резко согласилась я, чтобы поставить наконец точку в нашем недельном противостоянии.

Аманда встретила меня вопросом про УЗИ, когда я вернулась с прогулки с собакой. Пусть она и дальше игнорирует ходьбу и стонет по поводу ноющих мышц, зато я отлично проветриваю голову, пытаясь разобраться в природе своих чувств к подруге. Всю неделю я задавалась вопросом, почему мне стало так больно, когда Аманда отвергла мою помощь? И отчего заявление подруги о том, что она чётко разделяет наш бюджет привело к недельному сопению с обеих сторон? Она не могла или не хотела скрывать боль. Мы открыто дулись друг на друга, будто маленькие сестры, одной из которых подарили куклу, а другой предложили ждать до следующего дня рождения. Или же за денежным вопросом я увидела нечто другое — нежелание допускать меня в свою жизнь?

С чего я вообще взяла, что моё общество для Аманды нечто большее, нежели просто неудобная реальность, с которой ей придётся мириться ещё два года до получения диплома? Хотя какие два года? Она уедет в мае, как только закончится контракт на съём жилья, или того раньше, как родится ребёнок, ведь она с февраля берёт академку. С чего это я решила, что Аманда допустит меня к малышу? Ну да, она попросила меня присутствовать на родах, но, конечно, лишь потому, что не хочет видеть там мать.

С чего я вообще взяла, что она мне в действительности подруга? За два года мы не стали близки по-настоящему. Не делились детскими воспоминаниями, не говоря уже о том, что творилось у нас в душе. Рассказала бы мне Аманда, что переспала летом с бывшим, если бы не забеременела — нет. В общем-то положительный тест на беременность послужил толчком к разговору с примесью эмоций только с моей стороны. Это я сказала, что я люблю её как сестру, а она даже не подтвердила, что я ей подруга. Она плакала у меня на плече, потому что другого не оказалось рядом. Наверное, я просто однокурсница, с которой выгодно снимать жильё.

Мы даже познакомились не сами. Её мать и мой отец случайно оказались за одним столом на родительском собрании, и это миссис ОʼКоннор предложила поселить нас вместе. Но прилагалась ли к квартире дружба? Аманда сравнила моё поведение с поведением мужа — какие глупости! Я просто хочу помочь, как любой нормальный человек. Так почему она то хватает меня за руку, то воспринимает помощь в штыки? Рядом нет ни мамы, ни отца ребёнка — никого, кроме меня, а ей нужна помощь, что тут отрицать!

Аманда кинула мне короткое спасибо и вернулась на балкон, где ловила последний дневной свет, чтобы дорисовать плюшевого мишку. Даже с акриловыми красками она теперь работала только на свежем воздухе. Я же прошла на кухню и достала из пароварки рис, к которому приготовила итальянский соус из сухофруктов. После прогулки жутко хотелось есть, но я не стала отвлекать Аманду от живописи и приступила к трапезе в одиночестве.

— Ты теперь со мной даже есть не будешь?

Аманда подошла неслышно, включила воду и стала промывать кисти.

— Я думала, что тебе ещё долго, — ответила я с набитым ртом.

— А спросить?

Я пожала плечами и хотела подняться, но Аманда остановила меня.

— Не надо. Я сама положу, ты и так готовишь, стираешь, убираешь… Я же беременная, но не инвалид. К тому же, скоро межсеместровые экзамены, а у тебя по истории доклад не дописан. По рисунку нет достаточно набросков, да и твоя фисташка нарисована очень плохо. Пожалуй, единственный твой нормальный проект за этот семестр — медведь, хотя не понимаю, как ты могла вставать в шесть утра всю неделю, чтобы по часу его рисовать… Так нельзя.

Она положила себе немного риса и задумалась.

— Твой чернослив, конечно, хорош, но…

— Прекрати паниковать. Начнутся проблемы, тогда и исключим рис. Я и так уже не знаю, чем тебя кормить. Иди жуй свою брокколи.

— Не злись, — прошептала Аманда примирительно. — Просто я не знаю, что мне можно есть, а что нельзя. И спасибо тебе большое за всё, что ты делаешь.

— Мне это ничего не стоит, — буркнула я и уткнулась носом в тарелку.

С чего вдруг Аманда рассыпалась в благодарностях? Решила напомнить про массаж? Или ей совестно за своё поведение? Кисло-сладкая еда стала вдруг пресной, потому что фразы звучали книжно-заученно.

— Послушай, это так странно. Я ни разу не почувствовала ещё шевелений. Наверное, потому что живот пучит. Явно ем что-то неправильное.

Я подняла глаза. Аманда тут же виновато отвела свои. Вот, и минуты без упрёка не прошло.

— Составь меню. Буду готовить, что скажешь.

— Ну вот, ты опять обиделась.

Ещё бы не обидеться! Когда ты заговорила со мной только потому, что необходим слушатель для беременных тем. Аманда вновь схватилась за живот.

— Вот и сейчас что-то там дёргается. А может со мной что не так? Написано же, что худые наоборот начинают раньше чувствовать. А вдруг…

Я звонко уронила вилку на пустую тарелку.

— Ты посмотри, как за неделю вырос твой живот!

Она встала и оттянула назад футболку. Живот мягко нависал полусферой над свободной резинкой штанов.

— Ну, а шевеления тогда где?

— Так может это они и есть?

— Знаешь, — в голосе Аманды вновь появилась злость. — Я уж газы от взмахов крылышек бабочки могу отличить!

— Не знаю! Ничего не знаю! Завтра у врача спросишь!

Я ополоснула тарелку и сунула в посудомоечную машину.

— Кейти…

Я приготовилась к очередной просьбе. Аманда не просто так пошла на примирение.

— Посмотри ролик на Ютюбе. Спина болит.

— Завтра, — буркнула я. — Сейчас сяду за доклад.

Спать я легла поздно, уже в первом часу ночи, и думала, что Аманда давно спит, но она выждала какое-то время и, решив, наверное, что я уснула, подползла ко мне и прижалась спиной к моей спине. Я замерла, боясь пошевелиться. Неужели ей так плохо?

Глава одиннадцатая "УЗИ"

Аманда заполняла очередную кипу бумаг, а я разглядывала животы беременных. Такого маленького, как у Аманды, ни у кого не было. Мой взгляд скользнул от плотно сжатых коленей по коротким свободным штанам к загорелым ногам. Аманда зачем-то сняла шлёпки.

— Ты что, ногу натёрла?

Аманда отрицательно мотнула головой.

— Просто ноги вспотели, и вообще я мокрая, как мышь.

Я спрятала её левую ладонь в свою и сжала что есть силы. Она улыбнулась мне и продолжила заполнять медицинские формы. Я разжала пальцы и накрыла её влажную ладонь второй рукой, почувствовав, как у меня тоже учащённо забилось сердце. Аманда вытащила руку, и я не смогла подавить вздох разочарования.

— Спасибо, что переживаешь за меня.

Она потянулась к сумке и вытащила бутылку с водой. Я следила, как пальцы Аманды с коротко подстриженными ногтями отвинчивают крышку и подносят горлышко к бледным, не испорченным помадой, губам. Я не могла отвести взгляда от дёргающейся в такт коротким глоткам шеи, и даже сама непроизвольно сглотнула наполнившую рот слюну.

— Хочешь пить? — спросила Аманда, заметив мои конвульсии, но я лишь отрицательно мотнула головой, будучи не в состоянии отыскать пропавший голос.

Со словами «Я в туалет » Аманда собрала бумаги и направилась к стойке регистрации. Мой взгляд остался прикованным к её фигуре. Аманда не шла, а плыла, гордо откинув назад голову и выпячивая живот, чтобы все видели, что он у неё тоже имеется. Она отдала девушке заполненные формы и спросила, где находится туалет. Прежде чем отправиться в указанном направлении, она обернулась, будто заметила мой изучающий взгляд. Я успела опустить глаза в пол, молясь не покраснеть. И тут заметила, что Аманда босая. Я хотела подхватить шлепки и побежать за ней, но ноги будто вросли в пол, а руки — в подлокотник кресла. Я застыла подобно изваянию сфинкса, только вместо печати вечности, на моем лице лежала печать тупости.

И всё же я справилась со ступором, в который меня ввело непонятно что, и схватила со столика журнал. Первая статья была посвящена грудному вскармливанию. Я пропустила абзац о полезности и замерла на описании изменений, происходящих с грудью будущей матери. Я давно приметила, что ареола у Аманды стала тёмной и соски были постоянно напряжены. И все это видели, ведь она отказалась от бюстгальтеров. Сама же Аманда будто не замечала посторонних взглядов. Я думала, что она натирает соски тканью, но не знала, как сказать об этом. Теперь всё стало ясно.

В следующем абзаце автор предлагал потрогать бугорки, проступившие на ареоле. Я тут же мысленно представила себе аккуратную грудь Аманды — такую, какой я нарисовала её весной. Не такую, какой видела теперь по утрам. Аманда ни с того ни с сего стала чистить зубы в одних трусах. Я невольно приложила руку к груди и даже через два слоя материи почувствовала остриё собственного соска.

— У тебя грудь болит?

Я не заметила, как Аманда вернулась, и, словно нашкодивший ребёнок быстро спрятала руку за спину.

— А у тебя появились на груди бугорки? — спросила я шёпотом и заодно сунула ей под нос журнал, чтобы Аманда не подумала лишнего.

— Ну есть. Дома могу даже дать потрогать, если тебе интересно, — Аманда приложила руку к основанию груди. — У меня временами железа болит. И, похоже, грудь стала ещё больше. Я ощущаю её при ходьбе, такого раньше не было. Тебе так не кажется?

Она натянула ткань, и под футболкой ещё чётче прорисовались соски. И даже бугорки. Она покрутила грудью из стороны в сторону, без тени стеснения, словно в зале ожидания мы были одни. Глаза загорелись в предвкушении ответа, но я отвела взгляд и сухо соврала:

— Не знаю, я не обращала внимания на твою грудь.

Я будто погрузилась в воду. В ушах зашумело, и потому я не услышала вздоха разочарования, даже если тот был. Мой растерянный взгляд блуждал по залу в поисках спасения и замер на соседнем диване. Женщина водила руку мужа по своему беременному шарику. У меня тут же свело живот, и даже начало покалывать в груди.

— Она ему шевеление показывает, — пояснила Аманда.

Наверное, вместо отвращения она прочла в моем взгляде вопрос. Впрочем, так даже лучше, потому как я не могла объяснить природу своих ощущений, и даже если бы смогла, то не желала облачать их в слова. Меня спасла медсестра, позвавшая Аманду. Мы обе подскочили и кинулись к стеклянным дверям.

— Ты забыла шлёпки, — улыбнулась медсестра, и Аманда виновато побежала обратно к креслу.

В этот момент её грудь действительно колыхалась. Я тряхнула головой, отгоняя видение обнажённой груди, отражённой в зеркале ванной комнаты. Надо прекратить читать эти сумасшедшие журналы для беременных, потому что непонятно что в очередной раз родит мой мозг, не посоветовавшись с нервной системой.

Коридор показался нескончаемым, и вот наконец мы очутились в большом и светлом из-за огромного количества ламп дневного света помещении. Узист был внушительных размеров, и я пожалела об его воспитанности, потому что когда тот поднялся со стула, мы трое почувствовали себя лилипутами. Кроме него, аппарата, кушетки, пары стульев и огромного телевизора, подвешенного к потолку, в комнате ничего не было. Впрочем, книжный Гулливер располагал к себе больше, чем этот дядя с лучезарной улыбкой. От неё меня передёрнуло, и я надеялась, что он если и заметил, то списал мои конвульсии на нервы. Из-за беременности Аманды меня воротило от всего мужского населения долины да и всей планеты — от принца Вильяма до того, кто лапал живот жены в зале ожидания. Я опустилась на стул и замерла, глядя на детину в халате, которому больше подошёл бы тромбон, чем аппарат ультразвука.

Аманда осторожно, с помощью медсестры, опустилась на кушетку. Узист не замолкал ни секунду, но я совершенно не улавливала смысла произносимых им слов. Я видела лишь белый тюбик, из которого тёк прозрачный гель на ставший в горизонтальном положении совершенно плоским живот Аманды. Детина щёлкнул пультом, и экран сначала зашипел черно-белой рябью, а потом показал очертания полукруга матки и размытые контуры ребёнка. Изображение то расплывалось, то вновь принимало чёткие очертания, потом опять рябило и сползало вниз, растягивалось в бок, качалось из стороны в сторону и порой увеличивалось до неимоверных размеров, когда даже я видела огромный глаз. Узист без остановки щёлкал по клавиатуре, чертя на экране отрезки и кривые, вводя в пустые поля цифры. Не знаю, что чувствовала в этот момент Аманда, но мне самой хотелось, чтобы всё закончилось, и узист наконец сказал, что ребёнок здоров. Но дядя лишь улыбался, говорил, что сейчас смотрит сердце, а теперь вот лёгкое и желудок, а что видит там — не сообщал.

Аманда ничего не спрашивала, лишь по-идиотски улыбалась, глядя на экран телевизора. Я же чувствовала каждую лицевую мышцу и понимала, что сижу с каменной физиономией без намёка на улыбку. Я не улыбнулась даже тогда, когда на экране высветилась картинка головы и засунутого в рот большого пальца.

— Вы будете узнавать пол?

Я вскинула голову, когда поняла, что вопрос адресован мне. Я ничего не смогла сказать, лишь недоуменно подняла брови одновременно с плечами и махнула в сторону Аманды. Та тоже не смогла раскрыть рта, но всё же кивнула в знак согласия. Картинка на экране снова замерцала, расплылась и сфокусировалась в нечто, что напоминало живот, ноги и…

— Ну что ты видишь?

Я вновь захлопала ресницами, пытаясь подобрать нужное слово и не решаясь вообще произнести его вслух. Почему это я должна разрушить мечту Аманды? Она сама всё прекрасно видит, ведь это была первая чёткая картинка. Лицо Аманды осталось каменно-улыбчивым. Детина понял, что словесного описания изображённого на экране от меня не получит, и сказал:

— Это мальчик.

Я смотрела на Аманду. К лицу намертво приклеилась улыбка, но хлопающие опахала ресниц выдавали замешательство.

— Вы уверены? — озвучила я её вопрос.

— Я не могу сказать на сто процентов, потому что надо допускать возможность ошибки, но на девяносто девять и девять процентов это мальчик. Девочки в основном скромницы. Но мальчики любят демонстрировать свои достоинства. Разве такое спутаешь с пуповиной? Футболистом будет. Как лупит-то!

Аманда немигающим взглядом смотрела на экран.

— Это что, и есть шевеления? — голос был мёртвым.

Узист рассмеялся, но у меня не возникало желания подхватывать его смех.

— А что ты ожидала от сына, который весит всего-то восемь унций?!

Он вынул из принтера несколько фотографий и прикрепил к распечатке данных, а остальные протянул мне и сказал, что отнесёт документы доктору Адамсу, и тот зайдёт к нам и объявит свой вердикт.

Лишь только за ним закрылась дверь, я вскочила со стула, чтобы помочь Аманде слезть с кушетки, но та уже была на ногах и протирала салфеткой уже вытертый узистом живот. Из плоского он вновь стал округлым, и даже, казалось, вырос за время УЗИ. Настолько, что мне впервые захотелось до него дотронуться, но Аманда будто прочитала в моих глазах желание и демонстративно одёрнула футболку.

— Слушай, мальчик — это же здорово, — сказала я весело. — Велики, коньки, скейтборды…

Аманда ничего не ответила. Села на стул и сложила на коленях руки. Я тоже села, оставив между нами лишний стул. Так мы и просидели молча, глядя в пол, пока в дверь не постучали. Вошёл невысокий седеющий мужчина с животом, даже побольше живота Аманды. Мы обе вскочили.

— Я посмотрел данные и хочу сказать, что у тебя будет замечательный здоровый мальчик. Я отправлю подробный отчёт твоему врачу, и ты сможешь обсудить с ним всё, что тебя интересует. Но если у тебя сейчас есть вопросы, я могу ответить.

Вопросов не было, и мы молча покинули кабинет. Лифт ехал вниз намного медленнее, чем час назад вверх. Молчание давило, но я решила, что не нарушу его первой. Я уже попыталась заговорить в кабинете, и меня проигнорировали. Мы в полном молчании покинули здание и почти дошли до машины. Вдруг Аманда остановилась.

— Когда вчера я ехала из библиотеки и стояла на светофоре, на стекло села божья коровка, — сказала она, глядя поверх кустов на дорогу. — Я не видела их уже много лет и была уверена, что у меня будет дочь.

— Ну так будет у тебя ещё и дочь.

Аманда промолчала, но у машины, глядя мне в глаза, чётко произнесла:

— Больше детей у меня не будет.

Я пожала плечами. Что с ней сейчас спорить? К чему повторять, что женщины и с двумя и даже тремя детьми находят себе пару. Потому я только повторила стандартную фразу:

— Главное, что ребёнок здоров.

Аманда с силой рванула дверцу, и я порадовалась, что мы приехали на её машине.

Глава двенадцатая "Экватор"

Я теребила в руках меню в надежде справиться с желанием заказать к блинам ещё и молочный коктейль. Вчера мы взвесились в бассейне, и если Аманду весы порадовали, то меня расстроили, причём жутко! Токсикоз отпустил Аманду четыре недели назад, и она за это время набрала четыре фунта. Фунт в неделю, как и положено. Я бы предпочла терять по фунту в неделю. Жор, вызванный появлением в холодильнике привычных продуктов, сыграл с моей талией злую шутку. Я ела теперь, как и Аманда, за двоих, а вот не бегала даже за одного. Пешие прогулки с Лесси были каплей в море по сравнению с поглощаемыми мною калориями. Аманда теперь честно выгуливала собаку два раза в день, но я не могла вернуться к бегу. Вдруг собака потянет, и Аманда упадёт. Оставалось одно лишь средство — повесить на холодильник записку «пошла вон». Но в темноте я её всё равно не прочту, когда пойду ночью на ощупь к холодильнику.

Аманда стала ужинать рано, потому что жаловалась на тошноту, если съедала что-то перед сном. Я же вторую неделю до полуночи сидела над проектами, потому что на носу были межсеместровые экзамены. Я нервничала, взирая на плачевные труды двух месяцев учёбы, и от осознания своей никчёмности безумно хотелось есть. Я обкладывалась орехами и яблоками, но они лишь подстёгивали и так хорошо подстёгнутый нервами ночной аппетит.

Надо взять себя в руки, потому что если стремительно набираемые Амандой фунты принадлежали водам, плаценте и малышу, то мои были моей личной собственностью и совершенно меня не красили. А вот Аманда наконец-то стала выглядеть нормально: щеки округлились, ребра немного спрятались, и кости на бёдрах выпирали не так сильно. Даже джинсы больше не висели на заднице. Другими словами, по беременной подруге теперь нельзя было изучать строение человеческого тела.

— Возьми уже себе коктейль, — сказала вдруг Аманда, будто прочитала в моих глазах сомнение. — Сегодня можно, у нас ведь праздник.

У нас? Она сказала «у нас»? Да что я цепляюсь к словам — никакого подтекста нет. Это только у неё сегодня так называемый экватор — двадцать недель беременности. Типа, половина пути пройдена. Пузо, конечно, ещё не выглядит беременным и спокойно скрывается под свободными кофтами, но в свои старые джинсы Аманда больше не влезает. Незастёгнутая ширинка выглядит теперь равнобедренным треугольником. На прошлой неделе мы заглянули в «беременный» отдел «ГЭП»-а и купили джинсы с заниженной талией и на резинке. Пока её надо подворачивать наружу, но через пару недель надобность в этом отпадёт. А мои джинсы предательски больно впивались пуговицей в живот, требуя отложить в сторону меню и не доедать третий блин, сливки с которого, впрочем, я уже съела.

— Я тоже буду коктейль и ещё шоколад, — продолжала весело Аманда. — Потом будем вместе худеть. И вообще… Мы будем ходить на занятия аква-йогой, так что ешь спокойно!

Да, в понедельник и среду между курсами вырвемся в фитнес-клуб. Мы уже через стекло наблюдали занятия. В основном там старушки, заботящиеся о здоровье больше, чем о внешнем виде, и пара беременных тёток. Мы, похоже, будем самыми маленькими.

— Так ты будешь коктейль или нет?

— Буду, — выпалила я и помахала официантке. — И даже тортик буду. Праздновать так праздновать!

— Как здорово, что недельки сменяются в субботу. Можно каждую праздновать, — сказала Аманда, когда девушка принесла наш заказ и, пожелав приятного аппетита, положила на стол счёт.

Аманда улыбалась. Боже, Аманда снова улыбалась! Я думала, что после УЗИ её лицо больше никогда не озарится улыбкой. Когда мы вернулись домой, она самолично убрала всю квартиру: расставила книги, расправила одежду в шкафу, разобрала стопочками тарелки в кухонном шкафчике. Всё это она делала молча и с серьёзным видом. Даже можно сказать — с непроницаемым лицом, чтобы я вдруг не подумала, что могу с ней заговорить.

Я молча сидела на балконе с блокнотом и зарисовывала пальмы. Мальчик. Ну и пусть мальчик. Меня вот, можно сказать, отец воспитал, потому что мама работала днём, а он ночью, и всё детство был подле меня: отводил в школу, забирал, развозил по кружкам. Мы даже за покупками с ним ходили, он сам выбирал платья. Почему же Аманда думает, что не в состоянии вырастить сына? И почему она вообще думает, что не встретит мужчину, который примет её ребёнка как своего? Может, она вообще раскроется перед биологическим отцом, ведь не могла же она спать с полным ничтожеством — никогда не поверю! Да и вообще, что рыдать над состоявшимся фактом? У неё будет сын, и надо получать от ситуации максимум удовольствия.

Только я ничего не сказала вслух. Даже на улице воздух казался слишком раскалённым, будто все ещё стояла летняя жара, а на самом деле дул ветерок. Однако голова горела от мыслей и страха, что Аманда начнёт рыдать. За пару дней до УЗИ она потащила меня в магазин в отдел детской одежды и битый час рассматривала розовые комбезики и супер-маленькие платьица в цветочек. Даже в «ГЭП»-е, когда мы уже знали, что максимум, что сможем купить для малыша, это жёлтые штанишки, она минут пять молча стояла перед вешалкой с платьями. А сейчас Аманда улыбалась. Смирилась, что ли?

— Слушай, когда я ем сладкое, он начинает сильнее пинаться. Мне даже кажется, что можно почувствовать и снаружи. Сейчас наемся шоколадного крема и проверим, хочешь?

— Хочу! — чуть ли не закричала я.

Меня снедало любопытство. Я была младшей в семье и жутко завидовала одноклассникам, которые рассказывали, как трогали малышей в мамином животе. Мне даже хотелось подойти к их мамам и попросить потрогать огромный живот, но я так никогда и не решилась на подобную просьбу, пока была в начальной школе. В старших классах желание прошло, вернее — уснуло и вот теперь проснулось с новой силой. Что же это за «пузырьки», «рыбки» и «порхающие бабочки» — какие же дурацкие сравнения!

— Вот, оно! — закричала на всю забегаловку Аманда.

Мирно завтракающие люди обернулись, но покраснела только я. Аманда сидела с абсолютно прямой спиной, замерев античной статуей, и держала руку с растопыренными пальцами на животе.

— Иди сюда, — позвала она, едва пошевелив губами, будто боялась спугнуть малыша.

Я вылезла из-за стола и присела в проходе на корточки, не решаясь протянуть руку. Аманда взяла мою пятерню и положила себе на живот. Он был абсолютно мягким, будто в него запихнули уйму пончиков.

— Жди, — изрекла Аманда голосом дельфийского оракула.

И я стала ждать, не обращая внимания на взгляды окружающих. Ждала долго и успела почувствовать неприятное напряжение в коленях.

— Не хочет он чужую тётку пинать, — вздохнула я, и Аманда скорчила недовольную мину.

Я вернулась на своё место, чтобы запихнуть в рот остаток пирожного, а Аманда продолжала сидеть с рукой на животе.

— Ну вот, опять…

Я подавила вздох разочарования только благодаря набитому рту.

— Не расстраивайся, — успокоила меня подруга. — Я рукой ничего не почувствовала. Наверное, ещё рано. Ты ведь подождёшь?

— Конечно.

Куда я денусь…

Глава тринадцатая "Поправка отношений"

Как же я люблю Хэллоуин… Йа-а-ху! До конца школы я позволяла себе ходить по соседям собирать конфеты, а потом с чистой совестью поедала их. А сейчас люблю наряжаться в разных чудиков и полностью согласна с радио-рекламой, что проблема этого праздника не в количестве пожираемых сладостей, а в панике при выборе костюма. В этом году ломать голову не пришлось. Я отправилась в комиссионный магазин за новой парой старых джинсов, которые не жалко было пачкать краской и углём. Я выбрасывала по паре в месяц, потому что уголь, сколько бы я не тёрла пятна, до конца никогда не сходил. Там я увидела офигенное чёрное платье, которое можно было надеть либо на свадьбу, либо на Хэллоуин, и я решила превратиться в вампиршу! Разноцветный парик имелся с прошлого года, когда я изображала кислотную русалочку. Остались только клыки, и я полночи просидела в ванной комнате, размачивая в горячей воде термопластик уже без всякой надежды, что он когда-нибудь примет форму моих зубов.

— Ты ненормальная, — вынесла вердикт Аманда, когда пошла ночью в туалет.

Я в очередной раз держала размягченный пластик во рту и не смогла возразить. Аманда махнула рукой:

— Можешь не выходить, я тебя не стесняюсь, — и села на унитаз.

Я тут же отвернулась к двери.

— Извини, — сказала Аманда, — не думала, что тебе настолько противно. Но я и секунды не могла больше вытерпеть. Наверное, нельзя на ночь столько пить. Если сначала я пила воду через силу, то теперь постоянно испытываю жажду, будто организм сам знает, что ему нужна жидкость, чтобы обновлять воды семь раз в сутки. Что ты так корчишься? Тебя достала моя беременная физиология? Прости.

Я пыталась отлепить застывший пластик от неба.

— Говори, мне интересно. Пригодится в будущем. Это просто термопластик противный.

Я взяла пилочку для ногтей и принялась подпиливать края, чтобы пластик не впивался в десну.

— Уф, — выдохнула я, — уже не верила, что получится. Пятый раз переделываю.

— И чего мучилась? Надела бы моего чёртика. Я всё равно не пойду на вечеринку.

— Как не пойдёшь? — если бы пластиковая челюсть уже не была у меня в руках, она бы выпала. — С чего вдруг?

— Ребёнку вредна громкая музыка. И толк в вечеринке, если не жрать всю эту разноцветную химию. И как я объясню народу, почему не пью мохито? Типа, вспомнила, что мне ещё двадцать один год не исполнился?

— Скажешь, что антибиотики пьёшь, — тут же сообразила я.

— Нет, не буду врать… Ещё накликаю болезнь… Я гриппа жутко боюсь, ведь мне нельзя делать прививку. Ты, кстати, сделала?

Я отрицательно мотнула головой.

— Как ты могла! — Аманда словно фурия подскочила с горшка. — Ты абсолютно безответственный человек! Ты заболеешь и заразишь меня, и у меня родится больной сын! Да ты…

Я отступила к двери и постаралась перекричать её раньше, чем она наговорит таких грубостей, о которых будет сожалеть оставшуюся часть ночи.

— Я просто забыла! Ну забыла я!

— Да как ты могла забыть, когда второй месяц в каждом магазине предлагают сделать прививку? Тебе просто плевать на меня…

— Аманда! — взмолилась я. — Завтра обязательно сделаю. Мы же вместе ходим за покупками, что ж ты не напомнила?

Аманда хмыкнула и наконец-то подтянула вверх свободные пижамные штаны.

— Мне есть о чем думать. Это ты должна помнить о своей ответственности. Надень клыки.

Я надела пластик.

— Ну как? Выглядят настоящими?

Аманда смотрела на меня как на дебилку.

— Ага, пока держишь рот закрытым и молчишь. Слушай, ну на хрена тебе клыки? Вдруг ты захочешь с Мэтью поцеловаться. Уверена, что он попытается напоить тебя и затащить в спальню. Когда ему ещё представится такой случай!

Я вытащила клыки и вытерла рукой губы.

— Я тебе уже говорила, что он мне не нравится. Да и чего ему вдруг ко мне лезть? В этом семестре у нас нет ни одного общего класса. И он даже не здоровается.

— А… — протянула Аманда коварно. — Значит, всё-таки он тебе нравится!

— Да не нравится он мне, — я, наверное, покраснела. — Это ты сказала, что я ему нравлюсь. Вот я и стала обращать внимание на то, как он себя ведёт. Да я никуда без тебя не пойду. И к чёрту эти дурацкие клыки… Я с ними говорить нормально не могу!

Я со злости бросила вылепленную челюсть в корзину, но Аманда вытащила её и сунула под сильную струю горячей воды.

—- Мне приятна твоя солидарность… И вообще нефиг спать с Мэтью, он того не заслуживает… Но ты ведь так любишь Хэллоуин! И пропускать его из-за моей беременности не надо. Поедем завтра в Сан-Франциско, а? Сто лет на Кастро не была… Будет клёво… Особенно сейчас, когда суд отменил эту чёртову восьмую поправку!

— Какую поправку? — не поняла я.

Аманда вновь посмотрела на меня как на умалишённую.

— Ты чё? Запрет на однополые браки. Эти дебилы проголосовали за аннулирование зарегистрированных в Сан-Франциско браков, потому что в браке надо только плодиться и размножаться, а просто так любить нельзя. Я локти кусала, что не живу в Калифорнии и мне нет восемнадцати! Мать моя против голосовала, когда в Неваде референдум был. Дура, и сейчас уверена, что была права, хотя я ей втолковывала, что каждый имеет право решать, с кем ему жить и о ком заботиться. Государство не в праве лишать социальных благ, которые даются мужу и жене, по половому признаку. А твой отец как голосовал?

Я пожала плечами.

— Мы с ним политику никогда не обсуждали. Да я вообще не знала, что у них там на референдуме. Я даже радио тогда не слушала. Не думаю, что отец проголосовал «за». Ну ты ж знаешь, как мужики к геям относятся.

— Да при чем тут отношение к геям? — Аманда даже раскраснелась от азарта, будто выступала со школьной трибуны. — Тебя что, спать с бабой агитируют? Ханжа чёртова! Люди просто просят равных прав с мужиками и бабами, которые решили жить вместе. Налогов чтобы меньше платить! Чёрт бы побрал всех бюрократов. Свободное общество для тех, кто следует директиве сверху… Эти церковники таким дурам, как моя мать, мозги промыли… Половина ведь вообще не въехала в суть референдума, как будто их спрашивали, хорошо это или плохо жить в однополом браке.

Аманда вышла из ванной комнаты и чуть не шарахнула дверью. Я положила челюсть на стакан просохнуть и, бросив одежду в корзину для грязного белья, вышла в комнату голой. Аманда успела потушить свет, и я стала на ощупь искать в шкафу пижаму.

— Так ложись. Не зима ведь. Тепло.

Я обернулась к Аманде, но в темноте не увидела улыбки и обрадовалась, что она тоже не видит, как я покраснела. А у меня явно пылали уши.

— Только трусы возьму…

— Зачем? Дай телу отдохнуть! Или ты боишься меня? После нашего разговора?

Я наигранно громко рассмеялась и задвинула дверцу шкафа. Ну не выглядеть же мне идиоткой перед подругой! Да и вообще мы спим под разными простынями, и Аманда сейчас в пижаме! Я осторожно прилегла на край дивана и закрутилась в ткань, словно в кокон.

— Послушай, Кейти, у меня спину тянет. Я к тебе прижмусь, ладно?

— Угу…

И тут же у меня защемило сердце и остановилось дыхание, потому что я почувствовала голой спиной руки Аманды. Она что, обнять меня собралась? Аманда всего лишь отбросила в сторону спасительную простынь и прижалась к моей ледяной спине своей тёплой.

— Ужас, — простонала она, сильнее вжимаясь мне в спину, — и это ещё живота нет, что же будет потом…

Я ничего не ответила, только сильнее сжалась. От близости чужого тела меня прошибло электрическим разрядом. С чего вдруг? Мы два года спим на одном диване! Сон ушёл, и я так долго лежала с открытыми глазами, что предметы в комнате стали абсолютно чёткими. Сколько я ещё пролежу без сна, думая… Нет, я ни о чем не думала. Аманда просто рассказала мне про восьмую поправку…

— Ты тоже не спишь? — прорезал тишину голос Аманды.

Я вздрогнула и попыталась отстраниться, но она лишь сильнее прижалась изгибом спины к моим ягодицам.

— Не уходи. Говорю же тебе, мне так легче. Есть специальные подушки для беременных. Надо будет завтра поискать в интернете, а пока… Нет, — тут же добавила она скороговоркой, — не думай, что я тебя с подушкой сравниваю. Просто мне больно, и я не могу уснуть. Третью ночь почти не сплю, лежу и смотрю… Нет, не в потолок, потому что нельзя лежать на спине, кислород ребёнку перекрываешь, да и болеть мышцы начинают. Смотрю в стену и пытаюсь уснуть.

— Ты нервничаешь? Бессонница бывает от нервов, — я почему-то обрадовавшись, что Аманда не уснула.

— Нет, не нервничаю, просто не сплю. Извини, если я была резка. Просто я столько ругалась с матерью по поводу непринятия ей однополых браков, что… Впрочем, я рада, что верховный суд победил людское ханжество и признал, что поправка противоречит конституции. Я счастлива, что живу в свободном штате! Да здравствует Калифорния!

Надо было как-то среагировать на пафосную речь подруги, но не петь же вместе гимн!

— Почему тебя так волнуют однополые браки?

Я не успела даже закончить вопроса, как Аманда зло перебила меня:

— Спрашивай уж прямо, лесбиянка ли я?

— Нет, я…

Я запнулась, хотя надо было сказать, что я даже не думала об этом… Но я промолчала, потому что тогда надо было сказать всю правду. Я думала о собственных странных ощущениях.

— Нет, я не лесбиянка, — ответила Аманда на не заданный мной вопрос. — Я же беременна! Просто ратую за справедливость. Все должны иметь равные права, и раз государство решило, что даёт какие-то привилегии людям, живущим в браке, то никто не должен приравнивать брак к союзу мужчины и женщины. Знаешь, большинство судят о геях по их парадам и не видят человеческих отношений. Представляешь, только благодаря референдуму Бьянка узнала, что их соседи геи! Жили себе два дядьки до шестидесяти лет вместе, и никто не догадывался, что у них что-то не так.

— Ты сказала — не так? Значит…

— Ничего это не значит, — перебила Аманда. — Не придирайся к словам, а слушай! Ну вот выставили они на газоне перед домом знак: поддержите однополые браки. Соседи начали коситься, типа, только сейчас увидели, что те по вечерам собаку вместе выгуливают, на одной машине ездят, да и вообще два посторонних мужика живут вместе! Ну прямо как мы. Но мы же с тобой не лесбиянки, и на нас никто не подумает, даже будь мы ими. А мужики — другое. Сразу что-то не то. А что там в постели не должно никого касаться. Может, и не было у них никакой постели. Я ведь тоже поддерживаю однополые браки, но с тобой живу просто так. И сколько раз они Бьянке машину перепарковывали, когда она ездить училась. И тут всё — стали враги номер один. Её мать, такая же зашоренная, как и моя, старалась не выходить на улицу, если они были перед домом, чтобы не здороваться. Вот как пастор мозги-то промыл! Столько лет замечательные соседи были, а как узнала, кто с кем спит, сразу плохими стали…

— К чему ты про Бьянку рассказала?

Такой разговор начинал раздражать. Почему они обсуждали с Бьянкой лесбиянок? У неё есть парень. Это точно. Сон испарился полностью, и я засомневалась, что вообще усну сегодня. От напряжения у меня даже ноги вспотели.

— К слову история пришлась. Бьянка сказала, что после провального референдума один из них съехал, вместе с собакой. Вот столько лет жил и вдруг съехал. Что у них случилось — кто знает, но может соседи достали. Второй каждый вечер один, уже без собаки, в парк ходил… Бьянка в подушку плакала, так ей было их жалко.

— С чего она решила, что это из-за непринятого закона?

— Да не из-за закона, конечно, а что-то случилось у них, просто совпало… Говорю тебе, что гей-парады идиотами делаются для самовыражения, а нормальные люди живут себе тихо, никого не трогают. А вот все норовят их тронуть.

— Ну что, им в шестьдесят лет свидетельство о браке из мэрии Сан-Франциско так нужно было?

— Слушай, ты тупая или притворяешься? — совсем грубо сказала Аманда. — Я тебе что тут втираю битый час? Права нужны, особенно старикам — пенсия скоро, болячки и так далее. Государство им заботиться друг о друге не давало. Спи уже, бесполезно с такими, как ты, разговаривать. Бьянка вон всё понимает. У меня даже спина прошла.

Вон пусть Бьянка тебе и спину греет, хотелось выкрикнуть мне, но я смолчала, и лишь Аманда отодвинулась к стене, поспешила вернуть спасительный кокон, хотя и знала, что всё равно быстро не усну.

Глава четырнадцатая "Ночные и дневные кошмары"

Всю ночь я просидела над эссе, которое необходимо было сдать завтра или уже сегодня — тридцать первого октября; иначе его не засчитают за межсеместровый экзамен по литературе. Голова шла кругом, мысли цеплялись друг за друга и штабелями валились спать. В итоге я загрузила на сайт файл без последней вычитки, уповая на студенческую удачу. Ох, как обрадовалась Аманда, узнав, что кафедра литературы поддерживает её безбумажную политику — все конспекты вывесили онлайн и перестали требовать распечатанные работы.

Я хлопнула крышкой ноутбука и, как была в спортивных штанах, так и завалилась спать, даже не натянув на нос простыню. Сон выдался беспорядочным, будто учительница ругала меня за то, что я не нарисовала иллюстрацию к эссе… Во сне я пыталась доказать ей, что такого пункта в задание не было, но она пригрозила отчислением с курса по живописи… Я что-то ей доказывала, бешено жестикулируя, и в итоге свалилась с дивана.

Я открыла глаза и огляделась. Аманда уже открыла жалюзи, и сквозь них бил яркий солнечный свет. Я провела рукой по вспотевшему лбу и выдохнула, привалилась спиной к дивану и осталась сидеть на полу — растерянная и растрёпанная, то и дело поправляя волосы… Скрипнула дверь. Вернулась Аманда, а я даже не успела заметить, что одна дома. Расстёгнутая кофта давала свободу животу. Майка задралась выше пупка, и я отметила, что он перестал быть впалым. Аманда стояла в дверях, такая домашняя, тёплая, разгорячённая быстрой ходьбы. Поняв, что беспардонно разглядываю подругу, я прикрыла глаза руками, будто решила откинуть с лица волосы, и пошла к ванной комнате.

— Я выгуляла собаку, чтобы ты могла подольше поспать. Ты дописала вчера?

Я обернулась и, глядя на беременный живот, одёрнула свою майку.

— Слушай, у тебя живот подтянулся, — выдала Аманда. — Я не замечала, чтобы ты пресс качала.

Я проигнорировала сообщение, хмыкнув про себя — ага, а полноту ты успела заметить! Однако потом в пустую после ночного кошмара голову пришла другая мысль: а чего ты вообще на мой живот пялишься? Я плеснула в лицо холодной водой. Аманда стала раздеваться у меня за спиной, и теперь я поймала себя на мысли, что не свожу глаз с зеркального отражения неестественно тёмных сосков Аманды.

— Я в душ, — сообщила она. — Хотела до прогулки принять, но боялась тебя разбудить. Мне опять сегодня кошмар приснился.

— Опять? — я завернула кран и обернулась.

— Ага, — кивнула Аманда, замерев у стеклянной дверцы ванны, совершенно не стесняясь своей наготы. — У меня то бессонница, то кошмары про роды снятся. Вычитала на форуме, что обычно они снятся после тридцатой недели… Неужели все пять месяцев не буду спать! Хочешь, расскажу, что снилось? Только за сумасшедшую меня не принимай, ладно?

Я кивнула, отвечая согласием на оба вопроса.

— Приснилось, будто напали на нашу квартиру летающие тарелки. Смешные в виде танков. Представляешь — танков, настоящих, больших, только с крылышками… А у меня уже живот огромный такой, — она выставила вперёд руки, будто держала надувной мяч для фитнеса. — И вот я оказалась на их планете, и наступил срок рожать. Инопланетяне выглядели совсем как мы, только сказали, что у них так детей никто не рожает, но они попробуют принять роды, как на Земле. Врачом оказалась женщина, и вот уже идут потуги, она решает проверить головку и… Ребёнок идёт ногами! Ужас! У меня внутри всё оборвалось. Врач сразу застопорила процесс и вынесла вердикт — режем! Ну разрезали, достали огромного пацана, но это ещё ничего… На той планете выясняется, что отец ребёнка какой-то там их генерал. Он-то меня и выкрал, чтобы его сын родился в положенном месте. Он все роды стоял рядом в военной форме, держал меня за руку и говорил, что всё будет хорошо…

Аманда схватила меня за запястье с такой силой, что мне сделалось больно.

— Я так боюсь, что будет кесарево. Я не хочу операцию, я хочу, чтобы было всё естественно, я хочу… Ты ведь не разрешишь им меня разрезать?

— Кому? — спросила я, оставив бесполезные попытки освободить руку. — Инопланетянам?

— Тебе смешно! Посмотрю на тебя, когда сама рожать будешь!

Аманда залезла в ванну и с такой силой задвинула дверцу, что аж стекло затряслось. Я вернулась к зеркалу, взяла расчёску и попыталась расчесать колтуны.

— Ничего не получится, пока не вымоешь волосы!

Аманда вылезла обратно, повернула кран и стала ждать, когда прогреется вода. От злости она чуть не устроила себе контрастный душ! Я согласно кивнула. Тоже ведь проснулась в холодном поту от своего кошмара, и ещё оттого, что так плохо учусь в этом семестре. Будет очень стыдно перед отцом, и индюшка станет поперёк горла.

— Аманда, — Та всё ещё проверяла температуру воды. — Куда ты едешь на День Благодарения?

Она на мгновение вытянула губы трубочкой, а потом закусила нижнюю и заправила за уши волосы.

— Мать написала ещё два дня назад. Она собирается к бабушке в Бостон. Спрашивает, на какое число покупать билет, а я… Я игнорирую сообщение. Я боюсь её реакции. Она такая вся правильная. Каждое воскресенье на мессу ходит, еду для нищих собирает, устраивает благотворительные аукционы… А тут я — с ребёнком в двадцать лет и без мужа…

Я тоже скрутила волосы жгутом. Давно хотела спросить, когда же она поговорит с матерью.

— Но она всё равно узнает, — начала я робко. — Может, праздник как раз хороший день рассказать такое? И ты же не в Рино едешь…

Я замолчала. Аманда смотрела мне прямо в глаза.

— Ты думаешь, он догадается, если увидит меня с животом? Впрочем, он увидеть-то меня не должен и всегда можно сказать, что я спала с кем-то ещё… У парней с математикой проблемы, когда дело касается девчонок. Но я не хочу лететь в Бостон. И дело даже не в бабушке и родственниках… Я боюсь самолёта.

— Напиши тогда, что поедешь к моему отцу, — неожиданно для самой себя предложила я. — Скажи, что нам одиноко. Братья не приедут точно, и мы вдвоём на целую индюшку…

Я не закончила фразу. Предательские слёзы подступили к глазам.

— Я в прошлый раз испортила индюшку. Отец два дня размораживал, натирал, а я передержала в духовке.

Слёзы всё-таки потекли из глаз. Аманда вытерла руку о полотенце и шагнула ко мне. Моя голова упала ей на плечо, и я почувствовала носом мягкую грудь. Ладонь, холодная от воды, легла мне на волосы. Я обхватила Аманду руками и стиснула так сильно, как только смогла. Она сжалась, но не отстранилась.

— Я поеду с тобой. Я сейчас же напишу матери. Нет, позвоню и скажу, что не полечу.

Я отступила от Аманды и шмыгнула носом, стирая рукой оставшиеся на щеках слезы.

— Иди в душ, а то замёрзнешь, — всхлипнула я.

Аманда продолжала стоять, сложив руки на животе с мечтательным выражением на лице.

— Неужели ему когда-нибудь так же будет меня не хватать?

Я впилась взглядом в пупок и сказала:

— Хрена с два. Старший брат звонил матери лишь на Рождество и День Рождения. Наверное, в календаре пометка стояла.

Аманда посмотрела на меня с неприкрытой обидой и шагнула в ванну, в которой уже запотело стекло. Она мылась долго и шумно, показывая, что я сказала гадость. А что я сказала? Я сказала правду про моего брата, на которого я сама таю страшную обиду. Нельзя так относиться к матерям, надо им звонить, надо с ними говорить, надо… Аманда не права, потому что не едет с матерью, но я не стану отговаривать её, потому что не хочу сидеть одна с отцом и вспоминать маму. Втроём мы найдём тему для разговора. Я надеюсь, что найдём… А сегодня, сегодня мы должны улыбаться, чтобы отогнать ночных демонов.

— Ты идёшь в душ?

Я так и простояла у раковины, пока Аманда не открыла полностью запотевшую дверцу и не попросила подать полотенце. Я кивнула и начала раздеваться.

— Определённо ты похудела, — повторила серьёзно Аманда. — Только не смей жрать сегодня конфеты.

Я кивнула и выжидающе посмотрела на неё: вылези уже из ванны!

— Сегодня нет литературы, но это не значит, что мы должны весь день проторчать дома! — едва не топнула я босой ногой.

— Поехали в музей Диснея. Мы ни разу там не были. В кой-то веке во Фриско выбираемся… После Белоснежки тебя и геи меньше раздражать будут. Согласна?

Да я на всё согласна! Только пусти в душ!

— Я позвоню матери и приготовлю завтрак.

Через пять минут с закрученными в полотенце волосами я сидела у барной стойки и уплетала тост с сыром «Филадельфия», запивая йогуртом, смешанным с замороженными лесными ягодами. Перспектива провести целый день без лекций и домашней работы была светлая и радостная. Вампирша в разноцветном парике и чёртик с красными рожками будут великолепной парой. И никакой гей с бантиком на причинном месте с нами не сравнится!

Глава пятнадцатая "Дурацкий поцелуй"

Аманда припечаталась к экрану, на котором шли начальные кадры знаменитого диснеевского «Бэмби», а я рассматривала в витринах оригинальные эскизы, пошаговые зарисовки и первые цветные наброски к этому шедевру. Мы уже больше часа находились в музее Уолта Диснея, и мозг мой уже перестал фиксировать информацию. Слишком много всего сразу предлагалось неискушённому зрителю: эскизы к фильмам, афиши, диснеевские фигурки, товары с мультяшными эмблемами, первые фото- и видеокамеры, рабочие места художников, грандиозный фото и видео архив — всё, что сумела собрать дочь художника, даже миниатюрные книжицы, которые коллекционировал Уолт Дисней.

Меня сбивало с ног информационным потоком, но Аманда редко уходила из музея, не изучив его досконально. За два года она не пропустила ни одну привезённую из Европы коллекцию, и даже я научилась прочитывать стенды от корки до корки, надеясь, что хоть треть информации осядет в какой-нибудь клеточке моего мозга. Однако в этом музее я действительно получала удовольствие. Впиваясь глазами в раскадровки, сделанные сангиновыми карандашами, я надеялась впитать хоть крупицу мастерства знаменитых аниматоров. На экране не замечаешь, насколько мастерски прописан задний план — по всем правилам детализированной акварели, тогда как фигуры выдержаны всего в нескольких тонах. В отдельности они выглядят больше плоскими, чем объёмными. Однако контраст с богатой палитрой задника и выписанными деталями, вплоть до сочетания четырёх цветов в одном листочке, придаёт персонажам завораживающую трехмерность. Она завораживает намного сильнее всей современной компьютерной графики.

Аманда пришла в восторг от интерьера, выдержанного в спокойном стиле минимализма, меняющегося от зала к залу в зависимости от экспозиции — и не догадаешься, что музей расположился на берегу залива в бывших военных казармах. Мы с головой погрузились в атмосферу киностудии, творившей бессмертные шедевры, на которых выросло и ещё вырастет не одно поколение детей всех цветов кожи и языков. Уверена, что и сын Аманды будет смотреть то же, что смотрели мы в детстве. Я и сейчас с открытым ртом следила за пробуждением Белоснежки, и радость моя, пожалуй, превосходила ликование гномиков. А сейчас я буду плакать вместе с Амандой, которая уже не видела ни оленёнка, ни других зверюшек, потому что слёзы даже не капали, а лились из её покрасневших глаз. Я осторожно коснулась её плеча, и Аманда заметно вздрогнула.

— А, это ты… — втянула она сопли. — Ну как можно детям такое показывать! Вон ты через пять лет ревёшь при одном упоминании мамы… Помню, нам в школе на психологии рассказывали, что какой-то психолог советовал не водить детей на «Бэмби», потому что самый большой детский страх — это потерять маму.

Аманда вытерла глаза кулаком, но в голосе продолжали стоять слезы. Я сжала ей руку молча, потому что не знала, какие слова она ждёт от меня, и ждёт ли вообще. Она продолжала смотреть на экран, где эпизод пошёл уже по второму кругу.

— Они же и в садике не хотят оставаться, потому что боятся, что мама уйдёт и не вернётся. Нам говорили, что следует приучать ребёнка находиться одному ещё дома, говоря с ним из соседней комнаты так, чтобы он, не видя тебя, слышал твой голос.

— Ты так хорошо всё со школы помнишь, или снова читала что-то? — удивилась я.

— Я волонтерила в детской комнате в спорт-клубе. Мы сдавали тест по детской психологии. Я думала, что всё забыла, а сейчас живо всё вспомнилось. Слушай, я так боюсь, что он останется один, никому не нужный, если со мной что-нибудь случится.

Она положила руки на животик и выглядела такой серьёзной, что я с трудом подавила улыбку и сказала лишь то, что сказала:

— Знаешь ли, умереть сейчас стало немного проблематично. При родах умирают единицы, и тебе это не грозит, да и болезни все лечатся. Раковой наследственности у тебя нет, да ты ещё и грудью собралась кормить, а это уменьшает вероятность рака груди, который у нас, женщин, самый серьёзный. Впрочем, вон, Анджелина Джоли справилась…

Ну зачем я это сказала? Ну зачем! Лицо Аманды покраснело и сравнялось по цвету с заплаканными глазами.

— Ты ничего не понимаешь, — сказала она чуть ли не по слогам. — Ты за себя-то ответственность нести не можешь, поэтому тебе и не понять, что я для себя больше не живу! Что думаешь, я не могу на дороге разбиться? Вон, позавчера какую аварию видели — кирпичное ограждение пробило на крошечной скорости — и всё, конец… А если его или её дома дети ждали?

Я не знала что делать, Аманда опять начала плакать, а я, безответственная, стояла рядом, засунув руки в карманы джинсов, и молчала. Вон, на стенде было написано, что Дисней не советовал водить в кинотеатр на свои мультики детей до восьми лет, потому что у тех психика ещё не устоялась, и они могут испугаться страшных сказок. Похоже, что нынешнем детям смотреть мультики безопаснее, чем некоторым взрослым, хотя он и говорил, что его сказки предназначены для ребёнка, который сидит внутри каждого взрослого.

— Давай кофе купим?

Ну что? В мою голову пришла только эта спасительная мысль! И всё же голова моя не была набита только лишь диснеевскими мультиками, и я добавила:

— Или чай, если кофе тебе нельзя…

— Маленькую чашечку можно, — отозвалась тотчас Аманда. — Да и большую можно, я уже забыла, когда мы с тобой в «Старбакс» ходили.

Она вновь вытерла слезы, уже рукавом, и громко шмыгнула. Мы быстро пробежали зал со всевозможными Микки-Маусами, расположившимися на чашках, пластинках, проигрывателях, значках, магнитах, музыкальных шкатулках — на всём, куда можно его налепить. Верно, эта мышка — символ нашей страны наравне с дядюшкой Сэмом! Остался последний зал, и вот уже коридор и в конце — кафе, о близости которого говорил аромат не только кофе, но и подогретых булок с корицей.

— Эй, гляди, что он дочерям дарил!

Аманда вновь прилипла к стеклянному шкафу и принялась пожирать глазами бусики и другие женские безделушки. Я же вновь скользила глазами по печатным знакам, сообщавшим о том, что папа весь год искал дочерям подарки по лавкам старьёвщиков, чтобы откопать какую-нибудь редчайшую и стариннейшую вещь! Он обожал проводить время с девочками, читал им на ночь сказки, играл в куклы, брал во многие путешествия. Мы снова забыли про кофе и замерли перед экранами с семейной видеохроникой, и у меня в который раз защемило сердце от мысли, что Аманда не будет стоять ни с кем под руку и смотреть на резвящихся в траве детей. На ум непроизвольно пришло множественное число. После УЗИ она сказала, что не будет больше рожать. Почему?

— Ну ты идёшь?

Я бегом бросилась за Амандой и чуть не растянулась на отполированном тысячами посетителей полу. Аманда успела подхватить меня под руку и так и не отпустила, пока мы не дошли до кафе.

— Не смотри на меня так, — почти что зло выпалила Аманда, заказав к кофе две булки. — Можешь не есть.

Я разве откажусь, даже если всю дорогу до Сан-Франциско мы жевали. Аманда запаслась виноградом, клубникой, орехами… И как-то так получилось, что мы подчистили всё за час, и это после нашего, казалось бы, калорийного завтрака. Время ланча давно прошло, и я чувствовала, как живот начинает закипать и скоро начнёт вещать о голоде в голос.

Мы решили вместо столика на террасе облюбовать лужайку. Аманда нервно подёргивала носом, втягивая в себя воздух.

— Что, океаном пахнет? — спросила я. — Давай спустимся к пляжу, посмотрим яхты и серфингистов?

Аманда отрицательно мотнула головой.

— Траву недавно косили, ей и пахнет.

Она жадно откусила от булки чуть ли не половину и стала старательно работать челюстями, хотя вся мимика на лице возмущалась подобным издевательствам. Она попыталась прокомментировать мой взгляд, но я не разобрала слов, потому что в моих ушах тоже стоял скрежет булки, которую я поглощала так же жадно.

— Ну и зачем ты меня копируешь? — полушутливо-полуобидчиво спросила Аманда, когда я наконец дожевала.

Я пожала плечами, потому как сделала это бессознательно — просто взяла и откусила такой кусок, какой залез в рот.

— Я не могу сдержаться, понимаешь? — продолжила Аманда серьёзно. — Мне в понедельник даже пришлось съехать с трассы, чтобы купить пончик, потому что я не могла следить за машинами, ощущая на губах привкус сахара. Ну что улыбаешься? Это ж нормально, это гормоны. Ты не представляешь, каких трудов мне стоило донести его до кассы и не откусить. Я потом бегом к машине неслась, чтобы захлопнуть дверцу и сожрать его. У меня даже воды не оказалось, всю выпила! Странно, но мне хочется только мучного и сладкого сейчас. Фруктов вообще не хочу…

Я кивнула с усмешкой:

— Ага, мы три фунта винограда намыли с утра, где они?

— Это ты всю дорогу его ела. Я ела орехи!

Я не стала спорить, какая разница кто и что съел. Главное, что сейчас мы расправились с булками и кофе… Вернее с его подобием. Нормальный кофе варила только… Нет, я сейчас снова разревусь, как корова.

— Аманда, — я постаралась втянуть в нос то, что должно было политься из глаз, и задала вопрос, который не одну неделю скакал у меня на кончике языка. — Что ты скажешь своей матери про отца ребёнка?

Уф, я спросила. Я спросила! Я спросила? Вопрос слетел с языка подобно сальто, которое я когда-то делала на уроках гимнастики. Чтобы не встречаться с глазами Аманды, я следила за девочкой и мальчиком, которые неподалёку от нас ходили колесом на траве.

— Я ещё не придумала, — просто ответила Аманда и растянулась на спине, закинув руки за голову, как любят спать мужчины. — Хотела бы вытянуть руки и потянуться, как в йоге, но этого делать точно нельзя. А на спине пять минут всё же полежу. На улице больше кислорода, так что совсем плохо малышу не будет. И не смей больше мучить меня подобными вопросами, я и без тебя ими мучаюсь… Но ты дала мне отсрочку приглашением в Салинас. Будем бегать по воде и придумывать замысловатый роман… Я не знаю, что говорить матери. Просто не знаю. Я не хочу, чтобы она пыталась устроить мою личную жизнь. Не хочу. Я не хочу отца этому ребёнку.

— Почему? — я продолжала следить взглядом за девочкой, с которой вдруг свалился обруч с кошачьими ушками.

— Я же сказала, что он не тот отец, который нужен моему ребёнку. Я не буду распространяться почему. Не сейчас, ладно?

Я кивнула, хотя Аманда смотрела в небо — бирюзовое, с мелкими барашками ватных облаков. Было тепло и хорошо — редкость в городе, с трёх сторон омываемом океаном.

— Будем ужинать в городе или до дома дотерпим? — спросила я.

Аманда повернула ко мне голову, а потом и полностью перевалилась на бок, и я отметила, что сначала перевалился животик.

— Ты можешь думать о чем-то, кроме еды?

Я пожала плечами и поднялась. Задала ей нормальный вопрос, ведь не будем же мы есть в какой-нибудь китайской забегаловке, а на Кастро вообще ни черта в такой час не найдём! Ну и чёрт с тобой, сама так решила — голодай. Мне это только на пользу!

Аманда тоже поднялась на ноги и одёрнула теперь вечно задирающуюся футболку.

— Может сейчас в машине переоденемся? — спросила она. — Лучше, чем на Кастро, хотя там можно не прикрываться…

Сказала она это как-то уж больно мечтательно. Я кивнула, и мы направились к машине. Аманда достала свой плащ чертёнка и прикрыла меня, пока я стягивала джинсы с майкой и пыталась втиснуться в платье.

— Брось молнию, я тебе застегну.

Плащ исчез, и руки Аманды опустились на мою голую спину. Во мне всё сжалось, будто я проглотила косточку и теперь пыталась не дышать, чтобы та ненароком не провалилась в живот. Да что со мной происходит? Тогда в душе? И сейчас от одного её прикосновения, словно Аманда не девушка, а…

— Слушай, не дёргайся! Здесь дебильные крючки ещё, я пытаюсь их застегнуть.

Я превратилась в статую и прекратила дышать.

— Свободна!

Аманда похлопала меня по плечу, и я даже отпрыгнула и принялась озираться, будто кто-то мог прочесть что-то на моём лице. Аманда прикрепила к штанам длинный хвост с кисточкой и накинула плащ. Он доходил до колен, и из-под него огненная кисточка выглядывала очень аппетитной… Что? Я использовала эпитет «аппетитная»? Похоже, музей как-то неправильно повлиял на меня. Сейчас бы прогуляться к океану и заглушить мысли криками чаек.

Аманда между тем закрепила заколками ободок с рожками и улыбнулась.

— Ты будешь краситься? Впрочем, — она на секунду задумалась, — ты и так какая-то слишком бледная. У тебя что-то болит? У тебя когда месячные должны быть?

— Они три дня как закончились, — буркнула я и даже обиделась. Можно было заметить прокладки в мусорке, если уж на то пошло. А на что пошло? Какое Аманде дело до моих месячных? И что за дурацкие обиды? Мне-то их на беременные гормоны не списать, ну никак!

— Давай прогуляемся до «Голден Гейта». Скоро огни зажгут. Люблю этот мост в темноте… Помнишь, какая классная сцена там снята в «Интервью с вампиром», когда Лестат кусает этого журналиста?

Аманда посмотрела на меня как-то даже брезгливо:

— О, ещё одна любительница Тома Круза… Хорошо не Бреда Питта.

— Ты фильм-то смотрела?

— Нет, но наслышана от… А, неважно… Не разочаровывай меня больше своим интеллектом.

Мы перегнали машину поближе к пляжу и пошли вдоль набережной к кирпичной крепости, которая по задумке должна была охранять Сан-Франциско с моря, но на город никто так и не напал.

— Как думаешь, мы с сыном только пушки будем ходить смотреть? Или его что-то нормальное будет интересовать?

— Послушай, мальчики — это не только пистолеты и футбол. Это то, что ты в него вложишь. Откуда у тебя такое мерзкое представление о мужчинах?

— Наверное, мне всё не те попадались, начиная с моего отца.

— Послушай, в разводе не всегда мужчина виноват…

— Я знаю, — перебила Аманда. — Моя мать ещё тот подарок, но меня-то почему он забыл? Никогда не звонил, открытку на День Рождения и Рождество присылал и всё. Он даже не просил в суде дни посещений, как будто я вообще не дочь. Ну как, как мне воспитать сына, чтобы он в такое дерьмо не вырос?

Я стиснула пальцы Аманды. За последние месяцы она выдала столько негативных мыслей и эмоций, что хватило бы на десятилетие.

— Ты роди сначала, потом воспитывать будешь. Люби его и всё будет хорошо, и не проецируй свою нелюбовь к мужчинам на того, кто не виноват, что у него между ног случайно выросло.

Мы облокотились о парапет. Рядом чайка деловито крутила головой из стороны в сторону, не обращая на наше соседство никакого внимания.

— Теперь я понимаю, почему Ричард Бах писал про чайку, — сказала вдруг Аманда. — Потому что ей на все пофиг, если не сказать хуже… А мы как муравьи, всякое говно на себе и в себе тащим.

Я снова взяла её руку в свою:

— Надо уметь от этого дерьма абстрагироваться. Я вот ничерта не выучила ещё к тесту по истории искусств, но сегодня не хочу об этом думать, потому что мы приехали развлекаться! Я сейчас надену парик, вставлю клыки и пошли все нафиг — я больше не Кейти, я вампир, а Кейти с её проблемами пусть подождёт до завтра! Наши проблемы никуда не денутся, но если мы решили развлечься, то никакие мысли не должны мешать отдыху, так психологи говорят. Иначе от стресса все тут окочуримся.

Аманда ничего не ответила, и мы начали возвращаться к машине. Вдруг она обернулась и помахала кому-то рукой. Она помахала чайке! Ну, наверное, писатель Ричард Бах тоже был немного не в себе…

Аманда села за руль, аккуратно пристегнула ремень, расправив вокруг животика, и выехала на дорогу. Я включила музыку, чтобы наше молчание перестало быть неловким. За последнее время я разучилась болтать о пустяках. Вернее, обсуждать глупости с Амандой, потому что она теперь встречала их с каменным лицом и смотрела на меня так, будто я была минимум на десять лет младше. Я не могла говорить только об учёбе или беременности, поэтому все разговоры свелись к самому нейтральному и насущному — к еде, за что мне доставалось по полной. Поэтому сейчас, когда поняла, что три-четыре часа не выживу на съеденной булке, я стойко смолчала. Ну в гей-районе хотя бы хот-доги должны продаваться, это же так символично…

— Ты чему там улыбаешься? — спросила Аманда.

И в боковое зеркало я действительно увидела свою улыбку: вот дура-то…

Вечерело. Рабочий день закончился, и теперь можно было только учиться трогаться с места и тормозить. Я предложила бросить машину на первом же крытом паркинге и пойти пешком. Это казалось единственно разумным решением. Пусть я и выросла в маленьком городке, но совершенно не сохла по большому городу. Впрочем, Сан-Франциско мегаполисом не был и в сравнение не шёл с Лос-Анджелесом. Это просто большая деревня, в которой мало того, что всё жутко дорого, так ещё и на холмах нереально припарковаться. Море грязи и нищих — прямо «Двор чудес» из романа Виктора Гюго. Даже без летней жары от мусорных баков, выставленных на узких улочках, которыми мы срезали дорогу до Кастро, воняло так, что можно было задохнуться. Аманда затыкала нос, и я была готова сделать то же самое, хотя моё обоняние и не было обострено беременностью.

Наверное, я навсегда останусь деревенской девочкой и буду с ужасом взирать на спящих на улице нищих, подпирающих спиной мусорные баки, и в нерешительности толкаться подле перегораживающего узкий тротуар вонючего грязного старика… Наверное, старика, хоть его лицо кто-то заботливо прикрыл газетой. И это на людной улице. Господи ты боже мой, насмотришься на такое, и проблемы с отсутствием утренней пробежки кажутся такой глупостью…

Аманда шла медленно и молчала. О чем мы могли говорить? Мы успели обсудить свои финансы, когда при въезде в город дали попрошайке пять баксов. На перекрёстке их собралось несколько человек. Они прохаживались вдоль машин, стоящих на светофоре. Окно мы закрыть не успели, и нам действительно стало страшно. Больше страшно, чем противно. Аманда прошептала, что если мы не дадим им сейчас денег, они проклянут её ребёнка, как делали в средние века нищие старухи… Свихнуться здесь можно и не будучи беременной. Ездим в город за культурой, а в довесок получаем фунт говна!

Наконец мы вышли на перекрёсток Маркета и Кастро, где уже, похоже, несколько минут трамвай вежливо пропускал разряженную галдящую толпу, которая не желала заканчиваться. Костюмы некоторых парней состояли из тёмной футболки с надписью: «Натурал!» Аманда не удержалась и спросила одного, не страшно идти ли в такой футболке в район геев? На что тот со смехом ответил, что только в таких футболках и надо ходить!

Стемнело и стало красиво. Городская грязь исчезла, осталось лишь раскрашенное огнями фонарей и вывесок безумие старого города. Тёмно-жёлтые зебры-переходы особенно ярко выделялись в свете фонарей, который играл в листве деревьев, делая их неестественно зелёными. Я смотрела на народ. Впереди шёл парень без костюма, зато нёс под мышкой чау-чау, украшенную бантом в виде подсолнуха. Перед ним бежала невеста, но когда она обернулась и приподняла фату, я поняла, что то был жених. Вместе с народом увеличилось и количество полицейских. Копы держались стайками и весело улыбались, помогая регулировать движение, когда слишком много народа желало перейти улицу в одном месте.

Народ спешил сфотографироваться с парнями, разодетыми как бляди с Пляс-Пигаль — они были действительно хороши в коротких чёрных платьицах с корсетами, сапогах-ботфортах, париках, с накладными ресницами и ярко-красной помадой. А мне лично захотелось сфотографироваться с такого же вида пятидесятилетними мужиками, костюм которых дополняли их естественные огромные бороды. Но я не посмела достать телефон, чтобы вновь не показаться Аманде ханжой, воспринимающей прогулку по Кастро, как поход в зверинец.

Я старалась вообще не улыбаться. Даже мальчикам, разодетым девочками, хотя они настойчиво махали платочками с балкона. Я уставилась на импровизированную эстраду, где кто-то кривлялся в образе Леди Гаги… Потом нас обошли высокие ребята с круглыми задницами, весь костюм которых составляла надетая на голое тело футбольная защита.

— О, Хот Куки! — завизжала мне в ухо Аманда, и я обалдела от такого сравнения. — Я уже отсюда запах выпечки чувствую. Идём!

Я выдохнула и отругала свой извращённый мозг. Мы протиснулись к витрине, содержание которой хотелось проглотить за раз. Уставшая девушка за прилавком выжидающе поглядела на нас, и Аманда стала тыкать в каждое печенье и набрала целый кулёк. Я же открыто пялилась на висящие за спиной девушки красные бикини мужского размера и на стену, увешенную фотографиями мускулистых парней в этих самых экспонатах.

— Заметила, что девушек на фотках почти нет? — спросила Аманда, когда мы вернулись на улицу. — Просто геи не так стесняются своей ориентации, как лесбиянки.

— А продавщица была девушкой?

К счастью, Аманда успела откусить половину первого печенья, и я воспользовалась естественной паузой, чтобы затушевать свой вопрос:

— Мне кажется, что девушки вообще не выставляют чувства напоказ. Им не надо в парней для этого переодеваться! Да и со времён Ив-Сен Лорана брюки на женщине не вызывают удивления. Я совершенно не понимаю необходимости парней переодеваться в женское платье? Мне не смешно.

— Им самим смешно. У них праздник. Им вообще плевать, что о них думают такие, как ты!

Слишком быстро Аманда справилась с печеньем. Я промолчала. К чему развивать тему дальше? Она уже давно поставила на мне клеймо. И всё же я не пялилась ни на кого с таким ужасом, как случайно забрёдшая сюда пара стариков, в чью молодость такого просто не могло быть.

— Аманда, — я не знала, зачем это сказала. — А ты сама смогла бы поцеловать девушку при всех. Вон как тот парень, подаривший только что другому цветы?

Аманда смахнула с губ крошки от печенья и шагнула ко мне.

— Да спокойно!

Её руки обвились вокруг моей шеи, а сладкие от печенья губы коснулись моих губ. Это не был лёгкий поцелуй приветствия. Это был настоящий поцелуй, на который тело тут же отозвалось, не дожидаясь стимула от мозга, впавшего в ступор. Руки сами легли на талию Аманды, но как только я почувствовала затянутым платьем животом её голый, вылезший из-под футболки, бугорок, захотела отстраниться, но Аманда держала меня слишком крепко. Её пальцы проскользнули под мои искусственные волосы, разрывая их подобно гребешку. В ответ я принялась наглаживать её втянутый позвоночник. Язык Аманды скользнул по термопластику, и это стало концом сказки. Она отстранила лицо, продолжая удерживать меня за шею, и сказала как-то совсем томно:

— Я говорила тебе, что со вставной челюстью противно целоваться.

Я ничего не ответила, да и не смогла бы — ответ потонул бы в шквале аплодисментов, которые были адресованы, оказывается, нам. Громче всех аплодировали выстроившиеся вдоль лимузина диснеевские бородатые феи. Аманда раскланялась на все четыре стороны и потащила меня дальше.

— Если бы не твои дурацкие клыки, мы бы лучше сыграли!

В ушах продолжало звучать слово «противно». Только мне противно не было. Противно было Аманде. Главное, чтобы она не откомментировало моё желание поцеловать её, как ту мою неудачную попытку успокоить её на диване. Я не хотела этого поцелуя. Я ведь просто спросила!

Глава шестнадцатая "Предложение Аманды"

День не задался с самого утра. Аманда напустилась на меня за медлительность: то я слишком долго чистила зубы, то ещё дольше шнуровала кроссовки, в которых посмела усесться на диван… Даже какао я размешивала не так, как того хотела она. Последней каплей стало моё не такое расчесывание волос. Аманда растягивала в стороны широкую кофту, а потом ни с того ни с сего подлетела ко мне и, вырвав из рук расчёску, швырнула в угол. Я так и осталась стоять с поднятой к голове рукой и согнутыми пальцами.

— Только посмотри, как выпирает живот! Вчера такого не было!

Я видела в зеркале её лицо с плотно сжатыми от злости губами. Она повернулась боком. Бугорок действительно стал заметен, но ничем не отличался от того, который я видела вечером, когда мы мерили живот лентой для волос, потому что не купили портновский метр. Мы приложили ленту к лобку и подняли к солнечному сплетению, где заканчивался живот, а потом измерили длину ленты на нашей длинной чертёжной линейке. Намерили ровно двадцать один дюйм, как и следовало быть матке к двадцать первой неделе. Живот действительно теперь выглядел беременным, особенно с боку. Чётко видно, что он поднимается над лобком и округляется выше к груди, которая пока ещё значительно выдавалась вперёд. С боков он пока не выпирал, хотя талия Аманды заметно расплылась, явно вобрав в округление пару-тройку фунтов, набранных из-за булок. Свободные футболки прекрасно скрывали беременность, и та, которую Аманда сейчас надела, не являлась исключением.

— Ничего не видно, — я повернулась от зеркала ко всё ещё злому лицу, поэтому пыталась говорить как можно веселее. — А в чём твоя проблема, даже если и видно? Ты же постоянно наглаживаешь живот, оттягивая ткань, чтобы он был лучше заметен…

— Так это же дома! — оборвала меня Аманда. — Или когда никто не видит, но не в школе, да ещё перед экзаменом!

Она съехала по стене на пол и запустила руки в волосы, безжалостно растормошив шевелюру. Я села рядом, скрестив ноги в позу лотоса, и сомкнула пальцы в замок, но молчала, потому что не понимала причину нынешнего приступа ярости и не желала довести Аманду до слёз очередным неправильным действием. Я вообще уже ничего не понимала в её поведении после того невероятного поцелуя. На обратном пути Аманда спросила, понравилось ли мне? В ответ я покраснела, что было видно даже в темноте машины. Аманда, как хищница, почувствовала мой страх.

— В тебе говорят комплексы, — сказала она совершенно бесстрастно. — Мужские и женские рецепторы ничем не отличаются друг от друга, поэтому без разницы, чьи руки и губы касаются твоих эрогенных зон. Главное, знать, что и как делать. У нас, женщин, всё сложнее мужчин, потому что мы любим головой. То есть, если тебя тошнит от одной только мысли о близости с женщиной, ты ничего не почувствуешь, но если ты позволишь своему мозгу отключиться от стереотипов, то, закрыв глаза, даже не будешь знать, кто с тобой.

— А ты пробовала это с женщиной? — спросила я и тут же испугалась, что она обидится, но мне необходимо было найти хоть какое-то объяснение её поведению.

— Я из Рино, самого большого из самых маленьких городков, — ответила Аманда и включила музыку.

Что она хотела этим сказать, я не поняла, но в ту ночь спала на самом краю дивана. Впрочем, Аманда обзавелась подушкой для беременных и больше не нуждалась в моей спине. Эта мягкая сарделька полностью скрывала от меня её тело. Я видела лишь голову и щиколотки, которые Аманда скрещивала поверх подушки. Наверное, подушка лучше меня поддерживала спину и давала необходимый беременному телу отдых, потому что Аманда перестала демонстративно постанывать. А вот я почти не спала, списывая бессонницу на нервы, потому что зубрила историю искусств перед экзаменом и не могла ничего запомнить, хотя на самом деле… На самом деле я боялась признаться, что мне не хватает тепла Аманды — мне вдруг захотелось прижаться к плюшевому мишке Фуззи, который до сих пор лежал на моей кровати в Салинасе. Пусть между мной и Амандой была лишь тонкая подушка, я чувствовала себя жутко одинокой.

Жаль, что хозяева не разрешают держать в квартире животных, я бы с удовольствием завела кошку и спала с ней в обнимку. Я вытаскивала из-под головы подушку, сминала, прижимала к груди и плакала, потому что третью ночь подряд мне снилась мама. Утром я бежала за Лесси и зарывалась лицом в её мягкую длинную шерсть, крепко смыкая руки на холке, а она довольно тыкалась мокрым носом мне в лицо и даже слизывала ночные слезы тёплым языком.

— Ты не понимаешь, — цедила Аманда, стиснув пальцы на расставленных, чтобы не прижать живот, коленках. — Они обе станут думать о моём животе, а не о моих рисунках и картинах. Они не будут бесстрастны, потому что они бабы, а бабы всегда осуждают других баб — так было и так будет. Собственные неудачи они будут проецировать на кого-то слабого, кто сейчас в их власти. Ненавижу просмотры! Ненавижу, когда не могу доказать, что я права. Вот возьми наш вчерашний тест — машине плевать, беременна я или нет, она будет считывать только правильно заштрихованные коды…

— Да никто не будет смотреть на твой живот. Они давно оценили наше портфолио, а сегодня просто выскажут свою критику — никто не полезет переправлять твои оценки… Да и вообще, с чего ты взяла, что твой живот на что-то там повлияет?

— Да потому что они будут считать, что я безответственная, если не смогла предохраниться. А если я так халтурно отношусь к жизни, то и в учёбе я такая же. Да и зачем меня учить, если я всё равно ухожу в следующем семестре…

— Аманда, — я нашла в себе силы взять её за руку. — Прекрати! Твой живот не видно, поверь мне. Во всяком случае — сейчас, но они всё равно увидят его на итоговом экзамене в декабре, тогда ты его уже не скроешь.

— Я и боюсь этого! Боюсь, понимаешь? — Аманда сжимала мне плечи, глаза у неё блестели от готовых брызнуть слёз. — Я не хочу становиться стереотипной неудачницей, которую беременной бросил парень. Не хочу!

— А причём тут бросил?

— Да при том! Такова наша поп-культура, которая проповедует, что женщина не может решиться родить ребёнка без мужа. Все считают, что она делает это лишь вынужденно, когда мужчина её бросает. Они все будут меня жалеть, понимаешь? А я, я не хочу их жалости, потому что меня никто не бросал, потому что моему ребёнку не нужен отец. Потому что мне не нужен муж! Да потому что мне вообще никто не нужен!

Аманда вскочила на ноги и вдруг схватилась за живот.

— Ой, — второй рукой она оперлась о стену. — Что-то потянула. Ай…

Я уже была на ногах и со страхом смотрела на её перекошенное болью лицо. Я сначала потянулась к ней, но потом опустила руки, не решаясь коснуться. Аманда наконец подняла глаза и, заметив на моём лице растерянное беспокойство, улыбнулась уголком рта.

— Ничего страшного, я просто пережала что-то неправильной позой. Сейчас отпустит. Ой, да он дерётся. Дай сюда руку.

Я даже не успела протянуть ладонь, как она схватила её и приложила к боку живота. Я замерла, боясь спугнуть малыша. После субботнего ресторана Аманда не предлагала мне потрогать живот. Теперь же моя ладонь снова ощутила его податливую пончиковую мягкость, которая вдруг начала пузыриться, будто забродившее тесто. Это не было толчком, это было сравнимо с лопающимся о ладонь пузырём жевательной резинки. Однако от этого лёгкого прикосновения чужого нерожденного ребёнка я вздрогнула, будто бы он жил внутри меня самой. Моё сердце забилось чаще, губы приоткрылись в улыбке, а ресницы увлажнились слезами. Я вдруг поняла, что есть что-то выше нас, что позволяет сперматозоиду и яйцеклетке каким-то чудесным образом превратиться в человека, который потом будет так же гладить собственного ещё не родившегося ребёнка.

— Ты такая красивая сейчас.

Слова Аманды заставили меня вздрогнуть.

— Тебе не стоит убирать волосы, — продолжила она серьёзным тоном. — Сейчас уже не жарко. И вообще, ты не думала отрастить их подлиннее?

Аманда так странно смотрела на меня, будто собиралась писать с меня портрет. Её взгляд заскользил по моим глазам, носу, губам и стал опускаться ниже на грудь и дальше, пока не замер на моих нервно переминающихся кроссовках.

— Почему ты постоянно в штанах? Тебе не нравятся юбки? Сейчас ведь тепло и колготки не нужны, почему бы не одеться более женственно?

Я вновь пожала плечами, сунула руки в карманы джинсов и принялась нервно выстукивать дробь большими пальцами.

— В книгах по психологии написано, — растягивала Аманда, — что, когда большие пальцы наружу, это говорит о сексуальной неудовлетворённости женщины…

Я быстро вынула руки из карманов и сжала пальцы в кулак. Аманда ничего не добавила, собрала кофту на животе складками, чтобы задрапировать бугорок, и пошла к выходу нацепить сандалии. Она не присела, а лишь задрала ногу, прислонившись к стене. Наверное, я должна была ей помочь, но я боялась предложить свою помощь. Я лишь сказала, что сяду за руль, на что она ответила, что хочет повести машину сама, чтобы успокоиться.

Я вновь следила, как она любовно расправляет на животе ремень безопасности, и даже почувствовала укол зависти. Я невольно коснулась собственного живота, но тут же отдёрнула руку и скосила глаза на Аманду в надежде, что та не заметила мой жест. Она завела машину и вырулила из подземного гаража. Из динамиков снова лилась классическая музыка. Аманда даже взяла в библиотеке краткую биографию европейских композиторов и читала её, хотя я не могла понять, как у неё хватает времени на чтение чего-то, кроме заданных по литературе книг. Впрочем, книги большей частью мы продолжали слушать во время прогулок с Лесси. Слушали мы их на одном плейере с помощью одной пары наушников, поэтому шли всегда плечо к плечу, чтобы окончательно не порвать тонкий провод, соединяющий два динамика. Книги были начитаны без музыкального сопровождения, но моим постоянным фоном было учащённое сердцебиение от близости Аманды, с которым я ничего не могла поделать. Что же, что же происходит со мной? Приходивший на ум ответ меня совсем не устраивал…

Мы молча дошли от университетской парковки к корпусу Арта и Дизайна. Впервые с пустыми руками, и я не знала, куда деть руки. Сначала я по привычке сунула их в карман, но обнаружив большие пальцы снаружи, быстро вытащила их и стала нервно размахивать руками, будто марширующий малыш. «Все психологи — дураки! — возмущался мой внутренний голос, — у меня просто слишком узкие джинсы с неимоверно маленькими карманами, в которых вся пятерня не умещается».

Я рассматривала попадавшихся навстречу парней, но так и не отыскала никого, с кем хотелось бы поцеловаться. Тогда я стала смотреть на девушек, но результат оказался тем же. Тогда я принялась с особым интересом всматриваться в восточные лица, пытаясь понять, чем китаянки и японки так привлекают белых мужчин, потому что миф об их покорности в качестве вторых половинок меня не очень удовлетворял. Наверное, всё-таки они знают какие-то секреты от гейш. Сразу вспомнился фильм «Дневники Гейши», загадочные выбеленные лица, ярко-красные губы и сколотые наверху деревянными шпильками волосы… Меня такие девушки не привлекают. В их глазах я ничего не могу прочесть, кроме восточного мрака… Кажется, они прищурены от вечной насмешки… Наверное, я просто не мужчина, поэтому и не понимаю, что те находят в восточных красавицах.

— Ну и почему нет? Что, у вас есть на викэнд какие-то особые планы?

Я вздрогнула, поняв, что отключилась от действительности и даже не заметила, что рядом с нами остановились Мэтью и Джек. Наверное, я даже с ними поздоровалась на автомате, но последующий разговор полностью пропустила.

— Ничего особенного, — обворожительно улыбнулась Аманда. — Всё, как всегда. Если ты до сих пор не заметил, то нам с Кейти хорошо вдвоём и без вашего участия. Так что, извини.

Я замерла, почувствовав руку Аманды на своей талии, там где уже не было футболки. Она скользнула пальцами выше по моей спине прямо к лопаткам, беспардонно задирая ткань. Лица парней остались непроницаемыми. Я же надеялась, что не вспыхнула. Аманда не остановилась. Она, как кошка, скользнула своим плечом по моему и, будто слизывая молоко, прошлась языком по моей щеке.

— Теперь всё более чем понятно, — прозвучал откуда-то издалека голос Мэтью.

Я с трудом смогла его расслышать, потому что сердце раскатами грома стучало в висках. Рука Аманды лежала у меня на плече, и ей пришлось легонько или не очень легонько толкнуть меня в спину, чтобы я сделала шаг вперёд.

— Сволочь, — прошипела она, когда мы перешагнули порог нашего корпуса. — У него же на роже написано, куда он тебя приглашал.

— Прости, — прошептала я. — Я задумалась, и ничего из вашего разговора не слышала.

— О чём же ты думала?

— О гейшах, — призналась я и окончательно покраснела.

— О, ну тогда мы просто обязаны пойти поесть суши. Только после дантиста. Я забыла сказать, что у меня на час назначена чистка. Надеюсь, мы вырвемся с просмотра к этому времени.

Рядом с кафедрой висел список, кто за кем идёт на эшафот. Первой, на удивление, оказалась Аманда. Она сделала серьёзное лицо и толкнула дверь. Я присела на пол, подтянула к подбородку ноги и стала думать о случившемся. Чёрт бы побрал этого Мэтью! Как это меня так выкинуло из реальности. Что ж такого он сказал, чтобы Аманда решила разыграть подобную комедию. Мне, собственно, плевать, что подумают эти двое. Меня волновала Аманда и мои собственные ощущения. Я боялась, что Аманда почувствует мою реакцию и истолкует превратно. Как тогда, на диване…

— Короче, мне надо не бояться жирных линий, поэтому она мне поставила А с минусом.

Я вздрогнула и подняла глаза на Аманду. Она сидела рядом со мной на полу, вытянув ноги и пряча живот за растопыренными пальцами. Да что же опять происходит, куда это мой мозг выносит меня?!

— Серьёзно? — переспросила я. — А мне так нравится твоя тонкая манера рисунка с мягкими переходами на полутона и неподражаемыми растушёвками. Мне кажется, что чёткие линии только всё испортят.

— Ну, я попыталась то же самое ей сказать, на что она ответила, что академия есть академия, и когда я закончу школу, могу рисовать, как мне нравится, а сейчас я должна придерживаться канонов. Вот тебе очередное подтверждение узколобости людей.

— Ну почему же… Если мы все станем тут самовыражаться, как оценивать тогда наши успехи?

— А они всё равно оценивают — нравится, не нравится, и никто не убедит меня в обратном.

Лицо Аманды было серьёзным и даже немного грустным. Я легонько толкнула её в плечо.

— Ты это чего? У тебя ведь всё равно отлично! Ну нарисуешь ей итоговую работу с жирными линиями, чтобы она счастьем расцвела…

— Слушай, пойдём в туалет. Перед тобой ещё трое.

Я вскочила на ноги и протянула ей руку, чтобы помочь подняться, но Аманда не приняла её и сама осторожно вернулась в вертикальное положение.

— Что-то голова начинает кружиться, когда посижу на полу, — сказала она, когда мы отошли от ребят в пустой коридор. — Я тут подумала, а может… Мне даже неловко тебе это предлагать, зная твоё отношение к… В общем, давай сделаем вид, что мы лесби.

Она выпалила последнее предложение на одном дыхание, и когда она его перевела, моё дыхание полностью перехватило, и я даже закашлялась.

— Я так и знала… Не хочешь, не надо… Просто раз Мэтью уже думает, что мы… Ну, это самое… То можно и другим закинуть удочку. Тогда они не станут донимать меня вопросами, почему меня якобы кто-то бросил. Пусть думают, что мы с тобой решили ребёнка так завести…

Я молчала, даже не пытаясь переварить услышанное. Оно до моего мозга ещё не дошло, застряв где-то в ушной раковине.

— Но я ведь не умею вести себя, как они, — прошептала я и с ужасом уставилась на Аманду.

— Как так, как они? А что, они ведут себя как-то иначе? Что, Келли и Триша отличаются от нашей грымзы по рисунку?

— Какая Келли? — не поняла я, потому что единственная Келли, которую я знала, преподавала у нас трёхмерный дизайн, а Триша была её помощницей…

— Та самая, — перебила мои мысли Аманда. — Они с Тришей живут вместе.

— Как вместе? У Триши есть ребёнок. Она постоянно рассказывала о нём в мастерской.

— Ну и что? Может, она замужем была, а может для себя родила, а может они решили общего ребёнка себе сделать…

— С чего ты взяла, что они лесби? Ну да, Келли не замужем, немного мужиковата, но это не означает…

— Просто мы с ней друзья на Фейсбуке, и они постоянно с Тришей приглашают всех к себе в гости.

— И что с того, что они живут вместе?

— Когда две женщины, которым далеко за сорок и с нормальным достатком, живут вдвоём в доме, это значит, что жить вдвоём им нравится. В общем, что мы им кости, кажется, перемываем. Я их упомянула лишь для того, чтобы показать тебе, что целоваться прилюдно не обязательно, хотя если тебе понравилось…

По губам Аманды скользнула коварная улыбка, и я вновь ощутила на лице жар.

— Да ладно тебе смущаться! Я без тебя знаю, что прекрасно целуюсь… Ну, ты согласна?

Я молчала.

— Ну что ты теряешь! У тебя ведь всё равно нет парня, чтобы он тебя ко мне приревновал. И продержаться-то до декабря надо и всё! Я уйду.

— А в январе ты не собираешься идти на интенсив?

— Не знаю даже, — пожала плечами Аманда. — Кто его знает, как буду чувствовать себя после тридцатой недели. Так ты согласна?

— Согласна, — тихо ответила я, хотя до конца не понимала, на что соглашаюсь.

Аманда тут же стиснула меня в объятьях и прошептала:

— Я знала, что ты настоящая подруга. Я люблю тебя. А сейчас возвращайся к кафедре, а я в туалет. Сейчас уписаюсь от радости!

Я покорно развернулась и пошла обратно. В голове шумело от свалившейся на меня информации. Келли и Триша, кто бы мог подумать… Я и Аманда, что другие-то подумают? Я даже не смотрела на разложенные на столе работы, которые украли столько часов от моей жизни.

— Я вот хочу спросить тебя, — обратилась ко мне наша грымза, поправляя съехавшие на нос очки. — Что с тобой происходит? Одна работа у тебя шикарная, хоть на выставку отправляй, а другая — будто не ты рисовала…

— Времени не было, — буркнула я в ответ.

— Что значит «времени не было»? Ты либо работаешь в полную силу, либо вообще ничего не делай. У тебя сейчас есть всё время на свете. Вот обзаведёшься семьёй, тогда уж точно ни на что времени не будет. Даю тебе возможность исправиться — нарисуй, что хочешь, но вложи в рисунок всё, что ты умеешь. Я тебе ставлю «Би» с закрытыми глазами, надеясь на твою сознательность.

Я кивнула и вышла. Аманда стояла в коридоре с бумажным пакетом, в содержание которого сомневаться не приходилось.

— Это тебе заесть обиду, — сказала она. — Я теперь должна заботиться о своей девушке.

Хотелось сказать гадость, но я промолчала — вдруг Аманда просто шутит, а не острит. И так настроение было поганым, зачем портить его ещё больше?! Я взяла булку и начала жевать, сосредоточенно глядя перед собой. Так мы и дошли до машины. Молча. А, быть может, Аманда что-нибудь и говорила, только я не слышала и даже ни о чем не думала.

— Я не пойду с тобой, — сказала я, когда Аманда остановила машину перед медицинским офисом. — Я очень хочу спать, я подремлю здесь.

Она кивнула и вышла. Я смотрела ей вслед, осознавая, что совершенно не понимаю эту женщину. Она уже не была той девочкой, с которой я прожила бок о бок аж целых два года. Я закрыла глаза и попыталась ни о чем не думать, но гадкое воображение рисовало тот страстный поцелуй на Хэллоуин. Прошло уже три дня, а я продолжала ощущать его на своих губах.

— Эй, ты что, серьёзно уснула?

Я открыла глаза и тряхнула головой. Аманда бросила на заднее сиденье пакетик с пастой и новой зубной щёткой и села на водительское сиденье.

— Ты целый час проспала… Мы же со всеми экзаменами расквитались, осталось только выслушать завтра приговор по живописи, так почему ты не спала сегодня?

— Не знаю, — ответила я тихо. — Мне мама снится последние дни…

Аманда поджала губы и сделала серьёзное лицо, а потом сказала:

— Знаешь, папе твоему мы не будем говорить, что мы лесби, ладно?

Я кивнула.

— Да, и твоей маме тоже. Ей одной новости хватит.

— Это уж точно, — вздохнула Аманда. — Слушай, а когда ты нитью зубы чистишь, у тебя кровь идёт?

Я отрицательно мотнула головой.

— А у меня последнее время вся нить в крови. Врач мне сказала, что это гормональное из-за беременности, но всё равно надо бороться. Дала пасту с триклозаном… Так что если хочешь, тоже можешь ей пользоваться, она против бактерий…

— Зачем? У меня и так всё нормально.

Аманда завела машину, пристегнула ремень и выдала:

— Ты знаешь, что автор музыки к балету «Щелкунчик» был геем, но это никак не влияет на то, что каждое Рождество мы ходим на его балет.

— Это ты из своей книги почерпнула? — зло спросила я.

— Да нет, из интернета…

Теперь настал мой черёд включить в машине стерео.

Глава семнадцатая "Филиа"

Я ненавидела субботы за то, что они начинались с уборки. Пока мы пытались создать хоть какое-то подобие порядка в нашем вечном творческом хаосе, в прачечной крутились стиральные и сушильные машины, поэтому после тесного общения с пылесосом и со шваброй нас ждало самое интересное — разбор выстиранной одежды. Стало холодать. К тому же, мы вставали рано, чтобы выгулять собаку, поэтому теперь занимались ещё и поиском пары для носков, что с детства давалось мне с большим трудом.

— Ну что за наказание! — закричала Аманда.

Я подняла голову в полной уверенности, что увижу в её руке одинокий носок. Однако на полу лежала груда купленных на прошлой неделе кофт для беременных. Она подняла одну и ткнула меня носом в жирное пятно, красовавшееся чуть ниже груди.

— Я ведь их только один раз надела, — Аманда плюхнулась на диван, и тот мягко пропружинил под ней. — Я что, теперь всегда буду есть, как свинья?

Она смотрела на меня вопросительно, будто вопрос не был риторическим и требовал от меня немедленного ответа. Я села на пол и принялась рассматривать пятна.

— Ну что ты хочешь, — улыбнулась я, вспомнив, как вчера мы купили багет, и она довольная стряхивала с живота крошки. — Это ведь один из признаков настоящего беременного живота. Дальше будет только хуже. Скоро совсем не сможешь придвинуться к стойке и нагнуться над тарелкой. У меня где-то пятновыводитель был, давай ещё раз постираем.

— Всё-таки дебилы эти дизайнеры. Если знают, что в этом месте все кофты пачкаются, то зачем делать их однотонными? Использовали бы ткань в разводах, чтобы пятна не были заметны!

— Ты купила пока только три футболки. В следующий раз будем искать с какой-нибудь картинкой или же эти покрасим «тай-даем».

— Ага, ну прямо хиппи из меня сделаем! Возвращение к истокам, мать их…

Точно-точно… Я заметила, что Аманда стала более женственной, что ли. Даже с учётом того, что волосы сильно отросли, а рыжая краска так до конца и не смылась, каблуки она забыла в кладовке и не делала больше макияж. Даже походка изменилась. Она будто не шла, а плыла — голова высоко поднята, плечи отведены назад, шаг размеренный, не быстрый, будто цель её затерялась в вечности и спешить нечего.

— Знаешь, — сказала вдруг Аманда, — я хочу пойти в аптеку и купить поддерживающий пояс. Так тяжело ходить, будто живот вдруг стал весить очень много.

— Ещё бы! Ты же одиннадцать фунтов набрала! — воскликнула я, поднимая взгляд от футболки.

— Доктор сказал, что это мало…

Но я её не слушала, я смотрела, как она расчёсывает отросшими ногтями живот. Ногти у неё перестали ломаться — наверное, помогал кальций в витаминах для беременных. Я посмотрела на свои спиленные под корень ногти. Они не то что совсем не росли, но постоянно ломались, потому что я не могла приучить себя рисовать в перчатках. Тяжело вздохнув, я решила лучше смотреть на живот Аманды — благо не надо было даже задирать голову, живот висел ровно против моих глаз. Я впервые заметила, что пупок просвечивает сквозь ткань, и не могла понять, как же это возможно. Да, я прекрасно знала, как он сейчас выглядит. Принимать вместе душ я больше не решалась, но в душевой спортивного клуба могла без зазрения совести рассматривать Аманду. Так здорово наблюдать, как живот надувается подобно шарику. Как только кожа не лопается!

— Ты куда смотришь?

Я тряхнула головой и, кажется, даже покраснела, а потом всё-таки решила сказать правду:

— Пытаюсь понять, что случилось с твоим пупком.

Аманда улыбнулась и задрала кофту, чтобы я увидела линию, идущую от пупка вниз. Настолько яркую, будто её нарисовали тёмной хной, а сам пупок напоминал теперь расплющенный завиток мягкого мороженого. Он полностью вывалился наружу и растянулся в стороны.

— Интересно, что будет дальше? Он что, полностью исчезнет? — спросила я.

Аманда пожала плечами и стала чертить ногтем круги вокруг пупка, а затем ещё сильнее сплющила его подушечками пальцев.

— А я вот думаю, что было бы, будь у меня пирсинг. Дырка бы тоже растянулась?

— Наверное, заросла, — предположила я. — Пару лет назад я сняла серёжки и забыла про них на месяц. Одна дырка заросла, пришлось снова прокалывать… Дома, иголкой отец сделал, брр…

— Не, хорошо, что у меня пирсинга не было. Ой, что это…

Улыбка сползла с лица Аманды, и я придвинулась ближе, чтобы рассмотреть то, что она пыталась мне показать. Какие-то розовые полосочки, расположившиеся ближе к бедру, там где она только что чесала…

— Ты расчесала просто. Смотри, какие у тебя ногти, как у кошки!

— Я чешу, потому что чешется, — прошептала Аманда.

Лицо её оставалось серьёзным, и я тоже перестала улыбаться, пытаясь понять, какую очередную бяку нашла её больная фантазия.

— Погугли, как выглядят растяжки, — почти что приказала Аманда.

— Растяжки? Какие растяжки в двадцать три недели?!

Она так на меня глянула, что поспешила взять со стола телефон. Поиск выдавал страшные картинки, которые мой трезвый ум решил не показывать Аманде. Я прокручивала экран за экраном, не поднимая взгляда на беременную подругу, и старалась придать лицу беззаботное выражение. Найдя наконец более-менее безобидную картинку, я подсела к Аманде на диван, держа фотографию в нижней части экрана, чтобы та полностью не показывалась. Мой палец скользил по тексту:

— Говорят, что первые растяжки можно убрать, если начать мазать кожу специальным кремом. Ещё рекомендуют пить много воды, но ты и так пьёшь. И есть клубнику, голубику, орехи, семечки, брокколи… Мы всё это едим…

— Вот именно, — перебила меня Аманда. — А они появились!

— Мы же кремом не начали мазать. Вот пойдём в аптеку за твоим поясом и крем купим. И прекрати чесать!

— Не могу! Не представляешь, как чешется!

— У меня есть крем от экземы. Я постоянно мажу им руки после краски. Давай…

— Нельзя! — отрезала Аманда.

— Почему нельзя? Он же натуральный, из овса… Зуд сразу снимет. Ну?

Она ничего не ответила, и я прошла в ванную комнату, чтобы вытащить из шкафчика тюбик, но всё же пробежала глазами предупреждение, и удивилась, что не оказалось стандартной фразы, которую помещают на всех лекарственных средствах — беременные и кормящие должны проконсультироваться с врачом перед использованием. Я закрыла браузер от греха подальше и сунула телефон поглубже в карман джинсов. Аманде же дала в руку крем, повернув стороной с мелким текстом. Конечно, она тут же начала его читать.

Она теперь на всех упаковках читала мелкий текст, и наши походы в магазин стали часовыми. Хотя её можно было понять. Пару раз мы обнаружили просроченные молочные продукты. Менеджер дико извинялся и даже отпустил нам йогурты бесплатно, но радость была не полной — слишком много мелкого текста, помимо обычной информации о возможных аллергенах, обнаружилось на привычных нам продуктах. Аманда целую ночь штудировала сайты про здоровую пищу, и наш бюджет теперь трещал по всем возможным швам из-за покупки только биологически чистых продуктов, якобы чистых… Потому что я сразу вспомнила экскурсию по винодельне в Напе. Экскурсовод объяснила, почему их вина не проходят сертификацию — они не пользуются никакими удобрениями, но отпугиватели птиц вкопаны в землю на железных столбах! Только убеждать в чём-то беременную подругу было бесполезно, и я сдалась, даже не начав борьбу.

— Намажь мне сама, — попросила Аманда. — Вдруг я что-то пропущу.

Мои пальцы осторожно скользили по выпуклому животу, не пропуская и миллиметра покраснения.

— Помогает? — спросила я, но вздрогнула, поймав взгляд Аманды.

— Тебе говорили, какие у тебя нежные руки? — прошептала она каким-то не своим голосом.

Я отдёрнула руку и поспешила закрыть тюбик.

— Нет, — буркнула я. — Мои руки никого никогда не интересовали.

— Расскажи о своём первом парне.

Я стиснула крем до боли в пальцах и подняла на Аманду глаза. Она не смотрела на меня, она рассматривала живот, блестящий там, где я втёрла в кожу крем.

— Зачем? Ничего интересного. Он не был капитаном футбольной команды. Он играл на саксофоне в школьном оркестре.

— Вау! — Аманда подняла на меня глаза. — Творческая натура.

— Скорее одинокая. Он всю школу комплексовал из-за акцента. Они приехали из Сербии, когда ему было тринадцать. Говорят, в этом возрасте уже не научиться правильно говорить.

— Глупости! Сравни техасца с жителем Нью-Йорка, диалект на диалекте — правильного американского произношения не существует как такового. Уж тут в Калифорнии нашёл, от чего комплексовать.

— Ну он ещё стеснялся, что мать дома убирает… Там много всего было. Наверное, поэтому он и обратил на меня внимание, я тоже постоянно искала в себе недостатки… Особенно после смерти мамы. Мне почему-то казалось, что я тоже обязательно заболею раком и умру, причём прямо сейчас. Любви между нами не было, мы просто скрасили одиночество друг друга, потому что больше никому не были интересны.

— Знаешь, у греков было несколько типов любви, — изрекла Аманда, забравшись с ногами на диван, чтобы прислониться к стене. — Эрос, филиа, агапэ и сторгэ. Эрос — это восторженная влюблённость, телесная и духовная страсть, тяга к обладанию любимым человеком. Это страсть больше для себя, чем для другого, в ней много я-центризма. Это как бы страсть по мужскому типу, страсть в ключе пылкого юноши или молодого мужчины. Она бывает и у женщин, но гораздо реже. Филиа — любовь-дружба, более духовное и более спокойное чувство. По своему психологическому облику она стоит ближе всего к любви или влюблённости девушки. У греков филиа соединяла не только влюблённых, но и друзей. Агапэ — альтруистическая, духовная любовь. Она полна жертвенности и самоотречения, построена на снисхождении и прощении. Это любовь не ради себя, а ради другого, в отличие от Эроса. Она похожа на материнскую любовь, полную великодушия и самоотверженности. У греков, особенно, во время эллинизма, Агапэ была не только любовным чувством, но и идеалом любви к ближнему. Сторгэ — любовь-нежность, семейная любовь, полная мягкого внимания к любимому. Она росла из естественной привязанности к родным. Ну, и что ты чувствовала к этому сербу? — оборвала она вдруг свою лекцию.

— Говорю же, ничего я не чувствовала к нему.

— Нет, мы ко всем что-то чувствуем. Но когда мы говорим просто «любовь» — это слишком обобщенно. Не просто так умные греки разложили всё по полочкам.

— Тогда, наверное, А… Как её, ну та, будто у матери и ребёнка…

— Агапэ, — подсказала Аманда.

— Ну, да. Мне казалось, что я защищаю его от внешнего мира, как я не смогла защитить свою мать. А может просто гормоны играли…

— И что вдруг случилось с твоими гормонами? Почему ты перестала встречаться с парнями? У вас что-то не так в постели было?

— Да нормально всё было. Наверное, нормально. Ну как у всех… Мне просто никогда это особо не было нужно. Всегда он был инициатором, и никогда — я. Даже радовалась, когда у меня были месячные. Отличная отмазка от секса. Наверное, я обрадовалась, когда он уехал. Вообще я им очень горжусь. Он сумел поступить в хороший колледж, да ещё и грант получил.

— А ко мне ты что испытываешь?

Вопрос был задан простым, будничным тоном, будто Аманда спросила, какая сегодня погода, или какую кофту ей надевать… Ноги мои подкосились, и я была рада, что комната у нас была небольшой, и я смогла сесть в кресло.

— К тебе? — едва слышно переспросила я.

— Ко мне, — спокойно повторила Аманда. — Ты сказала, что любишь меня, когда я только сделала тест, поэтому всю эту беременность пройдёшь со мной. Ты сказала, что любишь, как сестру, но и к сестре любовь может быть разной, если верить грекам. Что ты чувствуешь ко мне? Надеюсь, что не Агапэ… А то иногда мне кажется, что ты мне мать, — это она добавила как-то даже зло.

Я сжала пальцы в замок, не зная, что ответить.

— А, может, я не способна испытывать что-то большее. Может, это моё предназначение…

Я оборвала фразу, потому что не знала, как умно её закончить.

— А вот мне ближе Филиа. Мне хорошо с тобой, спокойно, я могу говорить с тобой на любую тему. Но при этом мне хочется тебя обнять. У меня всю жизнь была повышенная тактильная восприимчивость, а мама никогда этого не понимала. Она не хотела, чтобы я висела на ней прилюдно, а мне просто было необходимо чувствовать её тело рядом. Мне мало говорить. Я, наверное, по темпераменту ближе к южным народам, это у белой расы слишком большое личное пространство. Ты вот тоже дёргаешься, когда я пытаюсь к тебе прижаться, да даже просто взять тебя за руку. Тебе что, противно?

— Нет, просто… Ну это как-то…

— Что? — перебила меня Аманда. — Если бы мы жили среди греков, никто бы не обратил на это внимания, а тут… Ты сразу все переводишь…

— Я перевожу? — я не выдержала и сорвалась на лёгкий крик. — Ты сама назвала это игрой в лесби. Так что, это не игра? Ты действительно…

— А если и да, то что? Если мне хочется тебя обнять. Понимаешь, именно тебя, а не другую женщину. Может, у меня гормоны сейчас зашкаливают…

— У тебя беременные гормоны, а мне что прикажешь делать?

Я вскочила с кресла и стала ходить от входной двери к двери на балкон, нервно обхватив себя руками.

— Ничего не делай. Я постараюсь держать себя в руках. Да и народ в школе не обратил особого внимания на мой живот.

— Ты сказала, что у тебя это было и раньше…

Я остановилась против дивана. Аманда смотрела на меня, но, казалось, что на противоположную стену сквозь меня.

— Ты про то, что меня тянуло на женщин?

Я кивнула, не в силах во второй раз повторить свой вопрос.

— Меня ко всем тянет, кто мне нравится. Говорю же, что не умею выражать свои чувства словами, только руками. А сейчас пошли в аптеку, а то моя спина меня окончательно доконает.

Я с радостью схватила ключи и вылетела в коридор. Меня-то ни на кого никогда не тянуло.

Глава восемнадцатая "Натурщица"

Я оторвалась от чтения и медленно обернулась на очередное «ай» Аманды, на сто процентов уверенная, что та капнула миндальным маслом на выпирающий живот. Она скрючилась, одной рукой схватившись за выступ барной стойки, а другой — за икру, которую тёрла со страдальческим выражением лица. Я подумала, что она ударилась коленкой о шкафчик под столешницей, но почему тогда задрала ногу?

— Ай, как же больно!

— Да что с тобой?

Я перевернула на столешницу учебник, чтобы не потерять страницу, и слезла со стула. Аманда уже опустилась на пол, продолжая держаться за ногу.

— Режущая боль в икре, — сказала она, стянув рот в узел, сделав лицо похожим на мордочку лисёнка. — Третий раз за сегодня. Вчера тоже было, но так сильно первый раз…

— Ногу свело? Тогда разуйся и встань ногой на холодную плитку, — скомандовала я, нервно заводя прядь за ухо.

У самой тут же скрутило ногу, и я бессознательно задёргала пальцами. Меня трясло от чувства беспомощности и невозможности помочь Аманде, потому что после разговора о греческой любви я боялась даже просто подойти к ней.

— Её не свело, а будто сжало в тиски и колет такими вот мелкими иголочками. Когда я сжимаю ногу руками, немного отпускает.

— А у тебя такое раньше было?

Чтобы не возвышаться над Амандой, которая не думала подниматься с ледяного пола, я присела на корточки, и теперь смотрела ей в глаза. Они блестели так, будто Аманда хотела заплакать, но в последний момент передумала.

— Не было ничего раньше, — процедила она сквозь плотно сжатые губы. — Была здорова как кобыла, а теперь разваливаюсь по частям. А ещё даже второй триместр не закончился. Врачи издеваются, когда говорят «наслаждайтесь беременностью».

Я ободряюще подняла брови и выдала очередную глупость:

— Они просто знают, что с рождением ребёнка будет ещё хуже.

Аманда взглянула на меня совсем зло, но при этом голос её звучал совершенно спокойно.

— Знаешь, в учении Будды есть понятие истин. Одна из них — благородная истина о страдании. Он говорит, что рождение — это страдание, расстройство здоровья — страдание, смерть — страдание, скорбь, стенания, горе, несчастье и отчаяние — страдания, союз с нелюбимым — страдание, разлука с любимым — страдание, неполучение страстно желаемого — страдание. Короче говоря, все то, в чем проявляется привязанность к земному, несёт с собой страдание. Буддизм делает страдания сущностью бытия.

— Оптимистично, — вставила я, чтобы не молчать, как полная дура, — и жизнеутверждающе.

— Погоди, у Будды есть другая благородная истина, которая гласит, что прекращение страдания возможно при полном затухании и прекращении всех желаний и страстей, их отбрасывании и отказе от них.

— К чему ты все это?

После введение в древнегреческую теорию любви, я уже спокойно не могла слушать менторский голос Аманды, вещающий о вещах, о нахождение которых в её голове я и не подозревала. Кто там говорит, что мозги женщины во время беременности ссыхаются, у Аманды наблюдался прямо противоположный эффект гормональной перестройки организма.

— К тому, что беременность является расплатой за секс, который, по идее, несёт с собой совершенно ненужное для существования человека удовольствие, поэтому то, что женщина помирает все девять месяцев и потом всю оставшуюся жизнь, закономерно. И вообще…

— А тебе хорошо с ним было?

Я сама не поверила тому, что задала подобный вопрос. Мне казалось, что только Аманда может копаться в моей личной жизни, под которой я, кажется, давно прочертила жирную красную черту.

— Не помню, — улыбнулась Аманда, и я заметила, что она уже не держит руку на икре. — Я же была в стельку пьяна.

— Я никогда не видела тебя пьяной.

— Ну ты меня и с парнем никогда не видела…

Я попыталась сопоставить в голове её ответы, но выводы вырисовывались какие-то совсем странные. Для начала, она не ответила на мой вопрос. Я не спрашивала её про ночь зачатия. Он был её парнем не один день. Он был её парнем в конце концов!

— Кейти, ну что ты ко мне привязалась, а? Тебе так хочется выяснить, спала ли я с женщиной? Нет, не спала, но при этом я знаю много о женских ласках.

— Откуда? — я не спрашивала её про женские ласки. Я желала хоть что-то узнать про отца её ребёнка, но Аманда нарочно уводила разговор в жуткое болото женской любви, чтобы я первой пожелала прекратить его. Но я не сдамся! Почему я должна рассказывать о своей личной жизни, а она только отшучиваться? Это нечестно!

— Я же из Рино, ну что ты хочешь? — вновь эта снисходительная усмешка. — У нас каждой бляди по паре. У нас вообще, кажется, сам воздух сексом пропитан, потому что из вашей пуританской Калифорнии все едут к нам в Неваду пить и трахаться на законной основе.

— И ты… — я не смогла сформулировать вопрос, потому что даже в страшном сне не могла поверить, что ответ мог оказаться положительным.

— Нет, я всё же надеюсь зарабатывать на жизнь другим местом, — Аманда постучала себе по голове. — Ты меня не дослушала. Так вот, одним из самых серьёзных препятствий на пути к спасению буддизм считает женщину. Во-первых, женщина — непосредственная причина воспроизведения жизни, которая полна страданий. Женщина олицетворяет сансару, то есть чувственный мир, и является ближайшим помощником и соратником божества смерти Мара. Мало того, что сама она не может спастись — для спасения женщина сначала должна переродиться мужчиной, — она мешает спастись мужчинам, привязывая их к себе крепкими узами страстей, то есть к этой бренной жизни. Кто-то из их учителей сказал что-то типа того: пока в мужчине не искоренено желание к женщинам, пусть даже самое малое, до тех пор его ум на привязи, подобно телёнку, сосущему молоко у матери.

Я пыталась понять её слова, но, похоже, мозг ссохся у меня, хотя я и не была беременной. Моё воображение рисовало индийские барельефы с обнажёнными телами, и на ум приходила Камасутра, которую я, признаться, в глаза не видела, а только слышала.

— А почему они тогда чуть ли не порнографию на храмах лепили? Если отношения между мужчиной и женщиной для них являются чем-то грязным? — спросила я, хотя продолжения этого разговора мне совершенно не хотелось. Из-за воображения во мне начинали играть странные гормоны, и лёгкое покалывание внизу живота порядком раздражало.

— Да потому что это уже не буддизм, а индуизм, но ты меня о нём не спрашивай, я ни черта не знаю. Ты кого-нибудь из Индии в классе спроси. Впрочем, я слышала, что стены храма служили своеобразным учебником морали и гигиены тела. Знаешь, я как-то болтала с Рупой, так она мне рассказала, что в некоторых штатах среди высшей касты браминов осталась ярмарка женихов. Это когда пятнадцать тысяч парней на выданье с лихо закрученными усами в сопровождении родственников собираются в одной из деревень и, сидя под раскидистыми деревьями, ожидают, когда их выберут в мужья. Отбором занимаются родители невест, которые тщательно, как на базаре, рассматривают претендентов и изучают свитки с генеалогией их родов. У них важно, чтобы по материнской линии не было кровосмешения на протяжении пяти поколений, а по отцовской — семи. Зятя покупают за солидное приданое. Этот обычай насчитывает уже шесть столетий, для жениха это участь не завидная, но приходится мириться, потому что родительская воля в индийских кланах исполняется неукоснительно. Поэтому-то в Индии запрещено на УЗИ говорить пол ребёнка, ведь от девочек стараются избавиться, потому что иметь дочерей, как сама понимаешь, невыгодно.

— Вот бред-то, а ты уверена, что Рупа тебя не разыграла?

— А зачем ей?

Я пожала плечами. Рассказанное действительно казалось мне бредом, но желания лезть в интернет и проверять достоверность сказанного совершенно не возникало. Хотелось просто поговорить о чём-то другом, но Аманда, кажется, не собиралась переводить разговор в другое русло. Она уже поднялась и, осторожно ступая на ногу, будто проверяя её на устойчивость, проковыляла до дивана и прилегла осторожно на бок, положив ладонь под ухо. Как всегда!

— А если жениха не на что купить? — спросила она, задумчиво глядя в потолок. — Что тогда делать несчастным…

— Ну вряд ли, это же высшая каста… В крайнем случае можно из другой взять.

— Смеёшься? — Аманда аж села. — Да посмотри, они даже здесь друг с другом не общаются и детям не разрешают. Не, это другая культура, которую нам не понять. Вот с Востоком всё понятно — гарем, никто не обращает на тебя внимания, но зато вокруг много красивых женщин…

— Аманда, — я решилась поставить точку в разговоре. — Скажи, почему тебя так увлекает тема ээээ… женской любви?

— Это часть мировой культуры, — не раздумывая, ответила Аманда. — Хочешь не хочешь, а ты не можешь от неё абстрагироваться. К тому же, согласись, женское тело намного красивее мужского? Я вот не могу любоваться даже статуями древних греков, а от наших натурщиков хочется только плакать…

— Ты несправедлива. Бывают и женские тела, от которых тошнит. К тому же… Неужели ты испытываешь что-то к модели, когда рисуешь? Я не вижу ничего, кроме обтянутого кожей скелета и игры светотени.

— Конечно, испытываю… А как же иначе передать красоту, если не пропустить её через себя? Поверь, не просто так многие художники спали со своими моделями. Им было необходимо полное единение.

— Да какое там единение! У них просто вставало от вида голого тела. Да и кто раньше был натурщицами… Проститутки, нищенки да танцовщицы. Возьми того же Диего Риверу.

— А отчего не взять Родена и Камиль Клодель? У них на лицо духовное единение, поэтому его работами можно любоваться часами, а Риверой… Слушай, чего ты хочешь доказать? Что нагое тело возбуждает только на физиологическом уровне и не более того?

— Я ничего не хочу доказывать… Нет, всё же хочу. Хочу сказать, что с великими всё понятно. Есть доступное тело, что не взять-то? Но у нас тут школа и всё. Какие чувства, какое возбуждение… У меня наоборот всё опускается, когда рука на бумаге согнулась так, как по анатомии не может гнуться, а я поняла это, когда уже все затонировала! И вообще, почему мы с тобой об этом говорим?

— Что значит «об этом»? Мы говорим об искусстве, и вот я… Кейти, ты можешь не верить, но мне такой сон сегодня приснился…

Лицо Аманды стало розовым, даже мочки ушей вспыхнули, а мои — похолодели: ей явно снились не инопланетяне.

— Мне приснилось, что я тебя рисую.

Я опустилась в кресло и подтянула к носу колени.

— Ты можешь мне попозировать?

Аманда выдала вопрос пулемётной очередью. Голубые глаза умоляюще смотрели на меня, а я… Я отчего-то смотрела на белую стену поверх головы Аманды и думала, почему все квартиры на съём красят этот дурацкой грязной белой краской?

— Так ты мне попозируешь? Ну хоть чуть-чуть… Минут пятнадцать для наброска. Надо было мне вместо живописи брать следующий уровень рисунка с натуры.

— Так вечером по четвергам есть открытые сессии. Десять баксов, кажется…

Спасительная информация сама прыгнула на мой язык из, кажется, мозга или другого места, которое предательски сжалось от одной мысли, что Аманда будет меня рассматривать.

— Куда мне ещё таскаться! Нам же меньше месяца остаётся до конца семестра, успеть бы дорисовать… Кстати, у тебя дома есть мольберты? Или наши возьмём?

— Нет, у меня дома ничего нет. Я только в одиннадцатом классе брала живопись, и мы только в школе рисовали. Давай возьмём наши. Мне ещё свой должок по межсеместровому экзамену надо доделать… О, нам же пейзаж задали по живописи! Можем океан написать…

— Не уходи от ответа. Ты мне попозируешь? Мне это для творческого вдохновения необходимо.

— Аманда, я не могу. Я не могу…

— Что ты не можешь? Первый раз, что ли? Можешь лечь, лежачая поза самая лёгкая.

Не дожидаясь моего ответа, она слезла с дивана и взяла из угла доску с уже прикреплённым листом и пенал с углем.

— Ты что, заранее всё приготовила? Ты была уверена, что я?..

Аманда посмотрела на меня, будто на нашкодившую школьницу. Она выпятила нижнюю губу и опустила уголки губ.

— Я собиралась рисовать стеклянный графин, который нам задан, но после сегодняшнего сна… Да раздевайся уже. Чего ты ждёшь? Сейчас стемнеет, а я хочу дневное освещение.

Аманда отдёрнула жалюзи, и мои глаза расширились от ужаса.

— Ты что делаешь?

— Кейти, у нас третий этаж, никто тебя не увидит! Да если кто-то сидит с биноклем, то пусть завидует. Ну…

Я стала стягивать джинсы, трусы, футболку, а вот лифчик снять побоялась, чтобы не выдать возбуждение, охватившее меня при обсуждении индийских храмов. Я подняла глаза на Аманду, усевшуюся на полу в позу лотоса. На коленях лежала доска, а на полу — раскрытый пенал. Она улыбалась, и взгляд её тоже покоился на моей груди.

— Творчество возбуждает обоих — и модель, и художника. Это нормально, и это красиво, и это будет прекрасно на моем рисунке.

— Аманда, а когда тебе тест на сахар сдавать?

Вопрос про беременность пришёл на ум последним спасением, но Аманда впервые отмахнулась.

— Как вернёмся от твоего отца, сейчас ещё рано. Тебе помочь с застёжкой?

И она почти распрямила ноги.

— Я сама! — едва успела я выкрикнуть.

Откинув в сторону лифчик, я легла на диван. Одну руку согнула в локте и подпёрла ухо, а вторую опустила на бедро, растопырив пальцы поверх выпирающей кости. Правую ногу согнула в колене и широко распахнутыми глазами взглянула на все ещё розовое лицо Аманды, надеясь, что та просто волнуется из-за рисунка. Ещё год назад мы спокойно позировали друг другу… К чёрту эти дурацкие разговоры!

Глава девятнадцатая "Индюшка"

Входная дверь захлопнулась с такой силой, что я вздрогнула и наконец осознала, что снова дома — отец, наверное, уже никогда не научится придерживать дверь.

— Вашей индюшкой на всю улицу пахнет, — сказал он весело, держа в одной руке только что срезанные на переднем дворе розы, а в другой — секатор.

Я следила за ним через кухонное окно, пока набирала воду в вазу. Лужайка идеально подстрижена, вокруг розовых кустов аккуратно насыпаны опилки, дорожка подметена — всё, как прежде, только сам отец жутко постарел, или же я только сейчас заметила, что он стал полностью седым. Хотя, стоит отдать ему должное, стал более подтянут и даже в день нашего приезда не пропустил занятие в спортзале.

— Может, действительно пора вынимать?

Аманда отрицательно покачала головой, продолжая разрезать на половинки собранные во дворе апельсины.

— Это просто сухофрукты так сильно пахнут, а сама индюшка ещё не пропеклась.

Я пожала плечами. Сегодня шеф-поваром была Аманда, а я так, на подсобных работах — сделать пюре с подливкой да поджарить сладкий картофель.

— А вот пирог почти готов!

Аманда решила побаловать нас каким-то одуренным пирогом, поручив мне взбить яйца с сахаром, затем добавить муки с пекарским порошком и залить тестом выложенные в форму клюкву и грецкие орехи. Всё это почти час сидело в духовке и, наверное, тоже вкусно пахло, но запах сухофруктов в брюхе бедной индюшки не победило. В душе я радовалась, что Аманду больше не тошнит, потому что, если верить отцу, и на улице от запахов было бы не спастись. Хотя в День Благодарения спасения искать бесполезно — вся страна пропахла жареной птицей и дурацким тыквенным пирогом, который мы решили заменить клюквенным. Однако отец накануне притащил из пекарни тыквенный хлеб, и нам из вежливости придётся его съесть.

Аманда сполоснула руки, надела прихватку-перчатку и открыла верхнюю духовку, чтобы снять с формы фольгу и увеличить температуру. В который раз я поразилась маминому спокойствию и силе. Уже зная о своей болезни и скрывая от нас отведённые врачом сроки, она затеяла полную перепланировку кухни и косметический ремонт дома, зная, что отец и пальцем не шевельнёт после её смерти. И верно, кухонная утварь оставалась на тех местах, где я оставила её, уехав в университет. Я открыла шкафчик и достала соковыжималку.

— Не могу сидеть и смотреть, как вы тут крутитесь.

Отец встал рядом и принялся выжимать сок из половинок апельсинов. Стало интересно, куда он девает урожай — неужели в мусор? Вот она, проклятая земля обетованная, как литераторы окрестили Калифорнию. Мы не знали, как убить вчерашний день. Аманда стонала после двух часов дороги и отказалась от прогулки к океану, поэтому я не нашла ничего лучше, как отвезти её в центр Стейнбека. Ну что поделать, если мой городок только и славен тем, что был родиной знаменитого писателя и местом действия многих его романов. За два года я так и не пригласила Аманду к себе домой — кому интересна наша деревня, а в винодельни нас всё равно не пускают! На городской печати Салинаса изображено солнце и пашня — больше у нас действительно ничего нет. Кроме апельсинов, конечно. Впрочем, они есть даже в Сан-Франциско. Но когда дерево увешано оранжевыми шарами, его просто необходимо спасти, хотя я и терпеть не могу апельсины.

— Ты только руки поднимать не думай! — закричала я, когда Аманда потянулась к высокой ветке.

Я, наверное, слишком громко кричала, потому что она даже отпрыгнула от дерева.

— Прекрати визжать! — зло отмахнулась Аманда. — Я подумала, что сейчас какая-нибудь дрянь мне на голову свалится. Я ещё спокойно могу поднимать руки, ничего плохого с малышом не произойдёт. Ты там что, тоже стала форумы читать?

В ответ я покраснела и со злостью швырнула в таз очередной апельсин.

— Всё равно не надо. Я сама дособираю. Я лучше понимаю, какие спелые, а какие нет.

Аманда отошла от дерева и, сев в шезлонг, скрестила вытянутые ноги. В руках так и остался сорванный апельсин, и она принялась его чистить.

— Хорошо, что апельсины зимой созревают.

— Почему? — не поняла я.

— Сама подумай, как эти несчастные их собирали. Даже беременная, она ведь тоже работала, да?

— Ты о чём? О «Гроздьях гнева», что ли? Я сюжет смутно помню.

— Я тоже, но вот последняя сцена меня потрясла, забыть такое невозможно. Это когда она мёртвого ребёнка родила, а потом умирающего от голода мужчину грудью кормила.

— Бред, — ответила я тут же. — Я, конечно, старину Джона уважаю, но ему не повезло, что в начале двадцатого века форумов для молодых мамочек не было. Молоко-то только на третий день приходит, а молозива всего чайную ложечку малыш может высосать.

— Слушай, если ты уже всё лучше меня знаешь, то зачем мы на курсы записались?

Аманда с ожесточением вгрызлась в апельсин, и я улыбнулась, заметив, как перекосилось её лицо.

— Сказала же, что лучше тебя понимаю, какой созрел, а какой пусть висит.

— Да как тут поймёшь! Оранжевый и оранжевый!

— У нас для них всё же солнца мало, это не Сан-Диего, поэтому у самого ствола срывать не стоит — кислятина кислятиной. Вот, держи.

Я протянула ей апельсин, она взяла и тихо поблагодарила. Казалось, она о чём-то глубоко задумалась, и я решила вернуться к сбору апельсинов, чтобы не мешать.

— Вот Роза там в книге без курсов родила, даже почти не заметила….

— Это не она родила, — отозвалась я, слезая со стремянки. — Это Стейнбек так написал. Мужики-то тогда при родах не присутствовали, а у женщины поинтересоваться, наверное, было ниже его мужского достоинства. Я не помню, в каком произведении Джейн Остин была фраза — типа, вы не понимаете женскую психологию, потому что все книги про женщин написаны мужчинами. Ну и, как ты думаешь, мне бы хотя бы десять центов заплатили за работу?

Я с тоской посмотрела в таз и сказала:

— Всё-таки какая на хрен земля обетованная… Столько воды выливаем, чтобы вырастить хоть что-то. Вон индейцы веками жрали свои оладьи из желудей и не думали клубнику выращивать!

— Да ладно тебе! Лучше уж апельсины собирать, чем на ферме пахать… В Канзасе. Откуда они там ехали на своём грузовике?

— Из Канзаса Дороти была в «Волшебнике из страны Оз», а эти… Да какая разница, всё равно хрен на редьку сменили. Помнишь, из музея плакаты того времени — улыбающаяся блондинка держит в руке артишок? Люблю я плакаты того времени, не то что сейчас мы фотошопим всё, а там акварель не хуже Тулуз-Лотрека.

— Он не писал акварелью, — скривилась Аманда. — Но ты права — произведение искусства, а не то, что мы с тобой делаем.

— Только правды в рекламе, что сейчас, что тогда не было и не будет. Посмотрела бы я, как эта блондинка заулыбалась бы после двенадцати часов в поле под палящим солнцем или на конвейере консервного завода. Достижения! Консервы научились делать! Похоже, они так и людей в консервы закатывали на таком рабском труде. Впрочем, что изменилось-то? Мексиканцы до сих пор землю обетованную вспахивают за гроши.

— А их никто не звал сюда, сидели бы у себя в Мексике…

— Злая ты, Аманда, — я бросила в таз последний апельсин. — Им же детей надо кормить… К тому же, вот ты ведь не хочешь ни дома убирать, ни клубнику собирать, а кто это будет делать?

— Знаешь, я и налоги не хочу платить, чтобы их содержать!

— Опять ты не права. Ты ничего не изменишь — одного нелегала выкинешь из страны, десять приползут. Так лучше пусть их дети сыты и здоровы будут, да образование получат наравне с нашими, потому что нашим детям с ними бок о бок жить.

— Это тебе отец в голову вбил? — Аманда уже доедала апельсин, и было непонятно, из-за чего перекошено её лицо: из-за кислого сока или моих слов. — Права геям, которые налоги ваши не тратят, вы давать не хотите, а вот всяких нелегалов готовы спонсировать. Ты почитай, сколько наших собственных детей голодает! Ты вот отнесла еду бедным в этом году?

Я кинула ещё пару апельсинов в таз и подняла его.

— Отец каждый год жертвует на благотворительный обед. И вообще, он двадцать лет волонтерил в пожарной команде.

Я прошла в дом, оставив Аманду во дворе одну. Отец на диване читал газету.

— Похоже, в журналистике действительно кризис, и правильно, что газеты закрывают. Читать абсолютно нечего.

— Папа, включи компьютер и читай что угодно. Выброси ты этот местный мусор — чего там могут написать из того, что тебе кассир ещё не рассказал?

— Вот тут статья есть о том, какая смесь лучше. Может, твоей подруге будет интересно?

— Папа, она грудью собралась кормить. Материнское молоко лучше самой дорогой биологически чистой смеси.

— А вы завтра когда собираетесь уехать? — спросил отец, отложив в сторону газету, и я поняла, что все предыдущие реплики были прелюдией к этому вопросу. Он стал вдруг каким-то совсем грустным.

Я поджала губы и ответила:

— Мы утром поедем на океан рисовать. Нам надо на этой неделе сдать пейзаж по живописи.

— Возьмёте меня с собой?

Я поджала губы ещё сильнее, зная, что Аманда не терпит посторонних во время работы, но не могла подобрать нейтральных фраз для отказа. И вдруг услышала голос Аманды и, обернувшись, увидела её стоящей подле балконной двери, как обычно, с рукой на животе.

— Конечно, Джим, поедем все вместе. Кейти хочет побыть вместе, раз на Рождество она едет со мной в Рино.

— А может всё-таки не стоит ей ехать? — спросил отец, будто меня вообще не было рядом. — Ты захочешь побыть с женихом, Кейти будет только мешать.

— Нет, всё нормально. Он только на один день прилетит. У него очень много работы, — не краснея, соврала Аманда.

Это дурацкая ложь пришла на ум обеим одновременно. Все два часа дороги Аманда с каменным лицом смотрела в окно на выжженные горы, с нетерпением ожидавшие зимних дождей. Она то и дело нервно сжимала пальцы, распластанные на заметно выросшем за неделю животе.

— Тебе действительно так важно, что подумает мой отец? — спросила я, не отрывая взгляда от дороги.

— Нет, не важно, — ответила Аманда очень тихо. — Я просто боюсь, что он помешает нашему с тобой общению. Ну типа я такая непутёвая, что буду оказывать на тебя дурное влияние, бла-бла-бла, бла-бла-бла… Ну ты же знаешь, как родители умеют.

— Так давай… — начала я и осеклась, боясь толкать Аманду на вранье, но она сама закончила мою фразу.

— У меня ведь кольца нет, не прокатит помолвка.

— Скажем, что у тебя аллергия. Я вон не могу носить кольца, отец это знает.

— Ага, встретились такие две аллергичные, блин…

— Тогда скажешь, что боишься потерять, а страховку на бриллиант вы не оформили.

— Кейти, тебе романы писать надо…

— Тогда скажи отцу, что он учится на восточном побережье и прилетит только на Рождество, тогда вы и объявите о помолвке или… Ну прямо и поженитесь, у вас же в Рино это все в один день можно сделать, а?

— Не хочу врать.

— Но и правду говорить не хочешь! Ну я тоже не хочу врать отцу, но… Это только на три дня вранье.

Отец снова взял газету и попытался начать читать, а мы пошли на кухню мыть апельсины. Проведя всё утро на кухне, мы не планировали покидать её до обеда. Теперь уже втроём. Было приятно видеть отца при деле, а не сгорбившимся на диване. Отец протянул полный стакан Аманде:

— Ты непроцеженный пьёшь? — Аманда кивнула. — А вот моя жена терпеть не могла мякоть, приходилось дважды процеживать. Получалась прозрачная муть, но ей нравилось.

Аманда приняла из его рук стакан и виновато улыбнулась. Я сжала пальцы. Отец почувствовал напряжение и со вздохом опустился на стул у стола.

— Когда мы родили первого ребёнка, — начал отец, и я наградила его убийственным взглядом, но он его не заметил, потому что изучал рисунок салфетки под вазой с фруктами, — в Сан-Франциско только-только спала волна хиппи, и педиатры стали всех пугать мёдом. Хиппи ведь тоже тогда ратовали за всё натуральное — никакой смеси, только грудное молоко. Однако, дети у них заболевали очень странной болезнью, с судорогами.

— Папа! — не выдержала я. — Не надо страшилок!

— Кейти, дослушай, это вовсе не страшилка, — отец поднял на меня глаза, вынудив меня опустить свои. — Это наша история. Вы все теперь знаете, что детям до года нельзя давать мёд, но каких-то тридцать лет назад никто об этом не знал. Хиппи решили, что сахар — это химия, поэтому воду детишкам подслащивали исключительно мёдом. А в мёде может содержаться ботулотоксин, с которым организм младенца не способен бороться. Врачи зашли в тупик и устроили тогда целое расследование. Они стали пристально изучать, как хиппи за своими детьми ухаживают — так и вышли на медовую воду. Хорошо, что удалось спасти малышей. Ладно, не слушайте меня, вы всё теперь сами со своим интернетом знаете и без врачей.

Аманда сумела не ответить. Но слишком уж шумно открыла духовку, чтобы достать пирог. Отец помог перевернуть его на блюдо клюквой вверх, а потом они вместе достали индюшку, а я зачем-то буркнула:

— Осталось только индейцами вырядиться…

— Помнишь, — оживился отец. — У тебя отличная фотография есть в костюме индейца со спектакля в третьем классе, кажется. Надо поискать…

— Не надо!

Я не понимала, почему у меня вдруг резко испортилось настроение. Даже не хотелось пробовать ароматное чудо — хотелось запереться в комнате, как в детстве. Но тут я почувствовала на плече отцовскую руку. Оказалось, что второй он обнимает Аманду. Мне вновь стало неловко — будто я была в гостях, а не дома. Ну, а потом отец сказал:

— Знаешь, жалко, что мы не родили четвёртого ребёнка. Парни росли вместе, и тебе было бы хорошо с сестрой.

Я искоса взглянула на Аманду, вспомнив свои слова о сестринской любви. Но она не глядела на меня, она смотрела в пол.

Глава двадцатая "Собака"

Аманда просто дура! Ну как можно так поступить за моей спиной?! Если бы я только знала, во что выльется наш пустой ночной разговор, то выпроводила бы её в комнату брата! В центре Стейнбека, кроме консервных банок да грузовичка, смотреть нечего, потому я потащила Аманду в дом, где жил писатель, но тот оказался закрыт, чему я скорее даже обрадовалась, ведь мы сумели попасть в супермаркет не в час-пик и купить всё необходимое для кулинарных изысков Аманды. И всё равно пришлось отстоять приличную очередь, потому что, как бывает перед каждым Днём Благодарения, у всех неожиданно закончились продукты, подчистую — надо, как на случай войны, запастись, ведь завтра магазины не будут работать до самого вечера!

От нечего делать мы решили обследовать гараж, заваленный коробками с вещами братьев, хотя старший брат уже лет так пятнадцать жил отдельно, а другой четыре года назад закончил колледж. Моего ничего не осталось, потому что свои вещи я перед колледжем отвезла в благотворительный магазин. В Древней Греции перед свадьбой невесты приносили свои детские игрушки в дар богине Артемиде. Вот и у меня было такое же своеобразное приобщение к самостоятельной жизни. Рядом не было уже мамы, которая могла меня остановить, сказав, что это память. Впрочем, в отличие от соседей, в наш гараж помещалась хотя бы одна машина. Двух здесь давно не было, а пяти и подавно. Никому не нужный хлам, оставшийся после братьев, отец, наверное, выкинул бы, если б у него хоть до чего-то дошли руки. Хотя, как сказала Аманда, он может и рассматривает вечерами детские вещи. Вырастил троих детей, и в итоге, как все родители, остался один в доме. Умеет же Аманда испортить настроение одной фразой!

Она остановилась около стенки, на которой висели два велосипеда, и опустила руку на одно из седел, будто это был её живот — так же нежно.

— Давай покатаемся по району, пока не стемнело?

— А тебе, разве, можно? — спросила я, хотя и была уверена, что кататься ей ни в коем случае нельзя.

— А чем это отличается от тренажёра? Наоборот мышцы подкачаю. Легче рожать будет. На этой неделе мы пропустили всю аква-йогу. И вообще я хорошо катаюсь, так что не упаду. Я читала в блоге у одной мамы, что она до сороковой недели ездила на велосипеде.

— Слушай, давай не будем экспериментировать, а? Она пусть катается, а тебе не надо.

— Мне надо! — отрезала Аманда и потянулась к велосипеду, чтобы снять с крюка.

— Я сама!

Ну что, если не удаётся убедить не кататься, надо хотя бы уберечь её от поднятия тяжестей. Я позвала отца, в надежде, что он откажется накачивать шины, и мы никуда не поедем. Но вот черт разберёт этих мужчин! Он не только накачал колеса, он ещё её подбодрил.

— Моя жена с первым ребёнком тоже каталась на велосипеде. Мы тогда даже не задумывались, что от этого может быть вред. Молодые были. Вот с Кейти всю беременность тряслись. Все-таки рожать надо рано, а не как сейчас, только к сорока раскачиваются. Даже с Эйданом я ещё в походы ходил, в теннис играл, а с Кейти уже как-то тяжело всё давалось.

— Не ври, пап, ты и со мной в горы ходил, и в теннис играл и ещё много чего делал.

— Да, но ты не знаешь, чего мне это стоило. Ну, хорошо вам покататься.

Мы надели шлемы и отправились осматривать местные достопримечательности, которые составляли припаркованные у домов машины. У нас здесь, признаться, как в автомобильном музее Рино, можно кучу старья на четырёх колёсах увидеть. Не могут люди выкинуть своих динозавров — кто в гараже хранит, кто на улице под навесом, кто укрывает брезентом, а кто выставляет на всеобщее обозрение свою рухлядь. У некоторых эта рухлядь даже заводится каким-то образом и проходит техосмотр. Старики любят собираться на парковках перед каким-нибудь торговым центром и вспоминать, как молоды они были и с ними их кони. Неужели и мы такими будем? И наши дети с интересом будут разглядывать машины, которые управлялись людьми. Хотя уже сегодня я предпочла бы робота!

Я лично не смотрела на машины, которых с прошлого лета ни убыло и ни прибыло. Я не сводила взгляда со спины Аманды. Внутри всё дрожало от одной только мысли, что она может упасть. Я пыталась гнать от себя негатив, зная, что мысль материальна, но ничего не могла с собой поделать, поэтому после пятого блока умоляюще закричала Аманде в спину, что у меня уже болят ноги, и я хочу есть! Впрочем, живот у меня действительно сжался и прилип к позвоночнику, но все же не от голода, а от тревоги за эту совершенно безбашенную особь женского пола. Животные никогда бы не стали так рисковать потомством!

Дома отец встретил нас макаронами с сыром, что сразу напомнило школьные годы. Когда мама слегла окончательно, мы — тогда Эйдан жил ещё с нами — перешли на ужины из микроволновки. У меня взяло год изучить поваренную книгу и начать готовить что-то, что двое моих мужчин могли бы съесть. Я до сих пор вспоминаю еду в доме моего серба, хотя я и уходила оттуда со слезами, ведь у него была мама, а у меня больше не было.

Отец остался смотреть спорт, а мы пошли ко мне. Ложиться спать было рано, хотя относительно свежий воздух нашего городка навевал сон раньше положенного, или же сказалось вечное студенческое недосыпание. Но учёба и тут не дала расслабиться. Мы завалились с ноутбуком на кровать и стали выбирать курс на зимний семестр. В итоге мы остановились на типографии. Имя преподавателя было незнакомым. Однако, перспектива скинуть за три недели обязательный курс, обещающий быть жутко нудным, стоила риска.

Аманда, как всегда, лежала на боку и наглаживала живот.

— Что-то не очень ему макароны понравились, — сказала она то ли мне, то ли себе. — Распинался. Будешь трогать?

Я отрицательно мотнула головой и пробурчала:

— Знаешь, оказывается, существует примета, что если тронуть живот беременной…

— Сама забеременеешь, — закончила за меня Аманда. — Знаю, знаю… А ещё знаю, что беременность воздушно-капельным путём не передаётся.

— Ну это как посмотреть…

Ну и чего я покраснела на смороженную глупость, будто мне десять лет, и я только недавно точно узнала, откуда берутся дети. Последнее время я постоянно краснела под испытующими взглядами Аманды. Я решила перевести разговор в безопасное русло и спросила:

— А мы в Рино полетим или поедем?

Аманда перевалилась на спину и стала изучать вентилятор под потолком.

— Я бы хотела на машине, чтобы от матери не зависеть. Да и вообще я думала, что мы куда-нибудь с тобой смотаемся. Перспектива неделю с лишним торчать с матерью меня не прельщает. Ты в Вирджинии-Сити когда-нибудь была?

— А где это?

— Понятно… Что ты в школе на литературе делала? Или, кроме Стейнбека, ты никого не знаешь?

Опять этот пренебрежительный тон, ну за что? Я попыталась улыбнуться, поощряя Аманду на развитие мысли.

— Это тот город, в котором ничего не происходит. Самюэль Клеменс в нём журналистом работал, и весь город теперь ему принадлежит — вот бы он порадовался при жизни. Они таблички на все здания повесили — типа, салон Марка Твена, банк Марка Твена…

— Ну и? Что там делать?

— Нечего, как и везде у нас на Диком Западе. Но там главная улица выдержана в духе того времени — будто город-призрак. Под ногами все скрипит, не то что в Универсал-Студио, где все картонное.

— И смысл, если в салун нас всё равно не пустят…

— Тебе что, выпить хочется? Так попроси отца вина купить. Даже моя святая мать мне наливала. Неужели…

— Я всё перепробовала в доме серба, там никого не смущало то, что мы несовершеннолетние. Вообще бред какой-то — голосовать можем, а вина купить — нет.

— А ты сможешь сама доехать до Рино? У меня сейчас за два часа все разболелось, а за рулём…

— Доеду, конечно. Так ты бы сказала, что спина болит, мы бы остановилась и походили немного.

— Да в машине ничего ещё было, а вот как вышла. Ну и черт с ним, не сидеть же дома всю беременность. Доктор сказал, что сейчас самое лучшее время для путешествий, а вот в третьем триместре уже тяжело и опасно.

Тут к нам заглянул отец поинтересоваться, когда мы собираемся ложиться спать. Обалдеть — неужели он до сих пор ложится спать в девять вечера! Хотя, что ему ещё делать — так быстрее ночь пробежит, и он пойдёт на работу в свой банк. Наверное, всё ещё не может насладиться счастьем спать ночью. Он лет до десяти со мной нянчился, работая в ночную смену.

— Слушай, мне кажется, он жутко по тебе скучает, — сказала Аманда после ухода отца. — Почему ты никогда не ездишь к нему на выходные? Ну хоть раз в месяц? Два часа ведь, не восемь, как мне. К тому же, моя мать не особо скучает. Она у нас общественница, у неё всегда куча дел — от распродаж барахла всей улицей до выставки биглов.

— У вас собаки?

— Не у нас, у неё. Последний раз я насчитала восемь биглов.

— Сколько?

— Она состоит в обществе по спасению этих вечно тявкающих идиотов. Она их по приютам собирает, чтобы их не усыпили, а потом ищет им новых хозяев. Только они никому не нужны, вот и живут у нас. Признаться, временами меня охватывало желание погрузить клетки в машину и отвезти обратно в приют, чтобы им там вкололи, что и планировали.

— Аманда…

Она смотрела на меня чистыми голубыми глазами и гладила живот.

— Погоди, вот когда они лаем тебя в пять утра разбудят… — и тут же серьёзно спросила: — А почему у твоего отца нет собаки? Ему бы было не так скучно одному.

— Ой, не надо про собак. У нас такая история была…

И я рассказала, как случайно прочитала на форуме сообщение о том, как одной тётке стало тяжело ухаживать и за ребёнком, и за собакой, поэтому она решила отвезти её в общество спасателей овчарок, чтобы те пристроили псину в хороший дом. Однако в обществе сказали, чтобы она везла собаку в приют для животных, и уже оттуда они её заберут. Только в итоге эти сволочи отказались забирать собаку, и приют принял решение по усыплению. Осталось два дня, чтобы найти желающего взять собаку. Такое подросткам, потерявшим маму, читать строго запрещается. Я весь вечер долбала отца этой собаки, и в итоге он согласился позвонить в приют. Ему ответили, что собака не прошла поведенческий тест и не подлежит усыновлению. Её могут взять только люди из того самого сообщества под свою личную ответственность, и через них мы можем забрать собаку, если пожелаем. Времени остаётся на всё про всё до следующего полудня. Отец тут же позвонил в это общество, где милая дамочка сказала, что собака не прошла и их поведенческий тест, потому они её и не забрали. Но тут включилась в разговор я и стала просить их забрать для меня собаку. Тогда дамочка рассказала то, что бывшая хозяйка не пожелала озвучить общественности. Оказалось, что у собаки боязнь разлуки, и когда её оставляли дома, она разносила всё к чертовой бабушке, а в последний раз разбила стекло и сиганула со второго этажа. Такую собаку нельзя ни на минуту оставлять одну, потому что она может в страхе покалечить и себя, и окружающих. Короче, дамочка закатила мне лекцию на полчаса, а в конце разговора на моё очередное «я смогу справиться с этой собакой», выдала — хотя бы посмотри на неё. Что ж, я тут же погнала отца в приют, потому что ещё не сдала тест и могла водить только в присутствии взрослого.

Собака оказалась чудесной — тёмная овчарка в тридцать с небольшим фунтов. Она облизала мне руки и всё время глядела на меня печальными глазами, виляя хвостом. Я поняла, что без собаки не уйду. Я даже не помню, пытался ли отец меня отговорить, но служитель приюта прочитал ту же лекцию, что и представительница общества. Он пытался объяснить, что такую болезнь одной любовью не вылечишь; нужны специальные знания, но от этой собаки уже отказалось трое тренеров, посчитав её случай безнадёжным. Но я упёрлась рогом. Мне казалось, что я дала обещание хозяйке. В тот момент отец подписал бы все, что угодно, только бы я не заплакала. Вся эта затея была изначально провальной, потому что сиделки для собаки у нас не было, и мне бы радоваться, когда позвонила тётка из сообщества сообщить, что собаку всё же забрал их тренер, а я ревела белугой, словно у меня её украли.

— Как думаешь, она тебе наврала? — спросила Аманда, когда я закончила рассказ. — Может, отец её попросил, чтобы ты не переживала?

— Не знаю, — пожала я плечами. — Тогда я свято верила, что собаку увели из-под носа, а сейчас… Наверное, ты права, они и сами не хотели мне её отдавать, беря на себя такую ответственность. Сейчас я понимаю, что вытянуть такое больное животное было бы мне не по силам, но тогда я в себя верила без меры.

— Знаешь, — Аманда откинулась на подушку. — Я иногда думаю, а что если я не справлюсь…

— Ты справишься. Я уверена. К тому же, ты не одна.

— Я совсем не хочу, чтобы мать воспитывала моего сына, — резко оборвала меня Аманда, а я поджала губу, ведь я говорила о себе…

Да что же такое, ну причём тут я и беременность Аманды? В голове продолжали отчётливо звучать её слова о том, что я веду себя так, будто являюсь отцом ребёнка. Нет, при чем тут ребёнок?! Я веду себя так, потому что кто-то там в животе готовится заявить права на мою Аманду! На какую такую твою? Это прямо-таки дежавю с собакой! Вот представь на минуту, что это твой ребёнок и теперь на тебе лежит ответственность на всю жизнь, а? Это не яблоко в постель подать и к доктору подружку отвезти. Нет, всё… Я вообще уже не понимаю, о чем думаю. Мне нужно спать! И я закрыла глаза. Аманда, похоже, заметила это, и сначала приподнялась на подушке, а потом тихо и даже, кажется, с мольбой, сказала:

— Не прогоняй меня в другую комнату, ладно?

Я тут же открыла глаза, чтобы увидеть её лицо над своим.

— Я понимаю, что тебе хочется наконец-то поспать одной в собственной постели, или у тебя с ней связаны более приятные воспоминания, чем я, — продолжила Аманда всё так же тихо. — Просто я боюсь спать одна в чужих домах. Ну, не только у собак фобии бывают. Можно остаться?

Я кивнула, слезла с кровати и начала раздеваться. Почувствовав на себе пристальный взгляд Аманды, я обернулась и была уверена, что за секунду до этого вспыхнула, как помидор.

— Мне кажется, я плохо тебя нарисовала. Вообще тебя надо писать пастелью, чтобы румянец передать, он такой… сексуальный. Я вот совершенно не умею краснеть, а ты делаешь это постоянно.

— Ты будешь раздеваться, потому что я сейчас потушу свет, — оборвала я её, как можно быстрее и, не дожидаясь ответа, дёрнула выключатель ночника.

Аманда в потёмках убрала с кровати ноутбук и стянула с себя брюки.

— Жалко, что твой отец так рано ложится спать. Я хотела в душ. Только не ври, что не чувствуешь запаха этих выделений! Будто рыбой воняет…

— Нет, не чувствую, — честно ответила я. — Это у тебя просто обострено обоняние, так что ложись и спи. Тебе завтра индюшку готовить.

Она залезла под одеяло и прижалась ко мне спиной, как раньше до того, как купила подушку. Это действительно была ночь благодарения, потому что последние недели я мечтала снова спать вот так, ощущая, что я не одна. Может, у меня тоже фобия, как у той собаки.

— Кейти, — тихо сказала Аманда. — Можно я тебе что-то скажу, только обещай, что не будешь плохо обо мне думать?

Всё блаженство сразу испарилось, и даже живот сжался в предвкушение неизвестно чего.

— Ты вот рассказала про собаку. Сейчас же ты рада, что всё так получилось, потому что эта собака была бы подобна младенцу. Так вот, когда у меня кровь шла, я в душе надеялась, что будет выкидыш. Я не могла пойти на аборт сама, а так кто-то за меня решил бы мою проблему.

Мой желудок разлепился, а сердце наоборот сжалось.

— Но, Аманда, ты же так плакала…

— Ну да, мне было и страшно, и… В общем, мне и сейчас страшно — вдруг я много на себя взяла, вдруг я не справлюсь…

Я тут же развернулась к ней и поняла, что порыв был обоюдным — я ли обняла её, или же это она прижала меня к своей груди. Я не решилась её поцеловать, и она не коснулась меня губами даже вскользь. Вот так мы и уснули — обнимая друг друга, сплетая нашими телами тёплое гнёздышко для малыша, который был между нами… Или, чтобы не было двоякого смысла — был с нами, до утра, пока рассвет не заставил нас вновь надеть маски отчуждённости и окунуться в быт.

— Да, я тоже хотела бы, чтобы Кейти была моей сестрой и всегда была рядом, — сказала Аманда на замечание отца про то, что мне не хватает сестры.

Она подняла глаза от пола, но улыбалась не мне, а моему отцу. Я отстранилась от них и пошла доставать тарелки, чтобы сервировать стол. Индюшка вышла великолепной — сочная, не то что моя прошлогодняя. Клюквенный соус Аманда тоже приготовила отличный, а про пирог я вообще молчу. Даже купленный отцом тыквенный хлеб оказался вкусным, или же слова Аманды попали не только на слуховые, но и на мои вкусовые рецепторы. Я бы тоже хотела, чтобы она была всегда рядом… Только я побоялась это сказать. Как всегда…

Вечером Аманда завалилась в ванну, хотя это было глупостью. Горячую ванну беременным принимать нельзя, а от прохладной можно простыть. Но кто переубедит Аманду! Я побоялась зайти к ней в ванну при отце, хотя что тут такого, и всё равно… Я легла на кровать и прикрыла глаза. Воображение у меня, как у любого художника, было великолепным, и я даже вспотела, представляя Аманду в пене подобно Афродите. А потом я уснула, потому что открыла глаза уже утром и поняла, что нахожусь в комнате одна. Я соскребла себя с постели и пошла в душ, поняв, что в таком виде мне нельзя показываться на кухне. Аманда с отцом уже доедали мюсли. Она выглядела странно-возбуждённой, и отец тоже был каким-то не таким. Я поздоровалась и присела на стул.

— Мы сейчас поедем в приют за собакой, — выдал отец, и ложка с мюсли застряла у меня во рту.

Аманда сунула мне под нос айфон. С экрана глядела бордер-колли.

— Или вот эту, — пальцы Аманды сменили страничку. — Не страшила, и уши прикольные… А как тебе эта овчарка?

— С ума сошла, их же надо на площадку каждый день возить! И вообще… Пап, ну зачем тебе собака?! Это такая ответственность, прямо как с детьми…

Отец улыбнулся одними губами и как-то совсем грустно сказал:

— Я привык о ком-то заботиться, а теперь даже ты стала самостоятельной. Вся моя ответственность — положить деньги тебе на дебетку. А так…

— Кейти, это будет здорово, вот увидишь! — Аманда сияла, будто у нее получилось нарисовать шикарную картину.

— А рисовать? Мы же на океан собирались…

— Всё успеем!

Закинув мольберты и краски в багажник папиного джипа, мы залезли на заднее сиденье. Приют располагался за городом, и я попросила отца проехать по главной улице, чтобы заинтересовать Аманду каким-нибудь хорошим зданием и остаться его рисовать. Только отвлечь её от мыслей о собаке не получилось даже на минуту. Собаку, которую они выбрали на сайте, увели на прогулку потенциальные хозяева, и в моей душе разгорелась надежда, что её заберут, и мы уедем из приюта с пустыми руками. Я даже попыталась преподнести происходящее как знак. Папа, тебе не нужна собака! Не нужна! Это же ответственность по меньшей мере на десять лет! Однако отец не желал внимать моим доводам и выглядел возбуждённым не меньше Аманды. Он не может хотеть собаку, он просто не в силах отказать беременной в её прихоти. Только беременная уедет, а отцу придётся два раза в день гулять с собакой!

Выше человеческих сил находиться в зале с клетками, забитыми собаками. Они лают, виляют хвостами и смотрят так грустно, будто моля — спаси… Глаза Аманды с первой секунды были на мокром месте. Поняв, что всё потеряно, я ушла в сторону денников, где ещё недавно отрабатывала часы общественной работы, необходимые для окончания десятого класса. Я не смогла работать с собаками. Лошади не вызывают подобной жалости.

— Кейти, мы собаку выбрали!

Я обернулась. Парень держал на поводке ту жуткую собаку с пятнистыми ушами. Почему они бордер-колли не дождались, вдруг её не возьмут…

— Посмотри, какая она симпатичная, — умилялась Аманда. — Я бы руки фотографу оборвала. Надо снимать её с боку, чтобы морда не плющилась. Такой уродкой она на сайте казалась! А сейчас, гляди…

— Она же дворняга!

— И что? — нетерпеливо перебил меня отец. — Породистых разберут, а эту… Кто она?

— Помесь далматина и… Не знаю. Может, австралийской пастушьей собаки, — пожал плечами парень и погладил поджатые уши псины. — Ну, девочка, будь же умницей… Это твой шанс обрести дом.

Собака только сильнее скуксилась и даже уменьшилась в росте. К тому же, заскулила. Парень потянул за поводок, и бедняга стала упираться всеми лапами.

— Эй, ребята, вы всё ещё хотите бордер-колли? — послышался у нас за спиной голос другого служащего. — Её не взяли.

— Нет, мы эту берём, — сказал отец твёрдо.

— Но, папа, — попыталась запротестовать я, но отец жёстко оборвал мой писк:

— Мы дали этой собаке надежду. Разве мы можем вернуть её обратно в клетку?

Я не нашлась с ответом, да отец и не ждал его от меня. Он быстрым шагом направился в офис, чтобы оформить бумаги и заплатить пошлину. Мы же остались стоять подле моей новой сестрёнки, которая так и не подняла пятнистые уши.

— Знаете, как её зовут? — улыбнулся парень. — Малышка-Надежда. Может, это и не настоящее имя, но она надеялась и дождалась…

Мы с трудом затолкали собаку в машину и усадили между собой. Аманда всю дорогу наглаживала её по голове и морде. Отец иногда поглядывал на нас в зеркало заднего вида и то и дело касался свободной рукой лежащих на пассажирском сиденье документов, будто проверял произошедшее на реальность.

— Придётся самим делать ей стерилизацию. Иначе надо было её ещё на три дня в приюте оставлять. Надо будет назначить операцию на следующую неделю.

— Может, не надо? — начала Аманда. — Конечно, легче, когда у собаки нет течки…

— Выбора нет, это условие в договоре. Они дают месяц, чтобы сделать операцию, и ветеринар должен послать им официальный факс с подтверждением. Конечно, они не хотят, чтобы собаки плодились, и так все приюты забиты. Да, и они ещё дают месяц, чтобы вернуть собаку, будто товар в магазине. Какие же люди жестокие, это же как член семьи. Неужели совсем не прокормить… Детей же не выкидывают.

— Выкидывают, — сказала я тут же. — Ты имеешь право сдать ребёнка в приют.

— Ну это при рождении, — начал было отец, нахмурившись.

— Нет, до восемнадцати лет можешь сдать в любое время. Это при рождении в течение трёх суток ты можешь отвезти ребёнка в пожарное депо анонимно. А потом уже со всеми документами.

В машине повисла тишина. Я скосила глаза на Аманду — её руки продолжали гладить собаку.

— Поехали в «Петко», купим новый поводок, чтобы ничего бедняге о приюте не напоминало, — сказал отец, выезжая с парковки. — И подстилку купим, и еду… Последняя собака у нас была ещё до твоего рождения.

Мы попытались зайти в магазин вместе с собакой, но наша маленькая «надежда» уперлась лапами перед стеклянными дверьми, будто чего-то жутко испугалась, и мы не сумели сдвинуть её с места.

— Наверное, думает, что её опять в приют привезли, — сказала Аманда и предложила мне вернуться в машину.

Я какое-то время простояла перед входом и видела сквозь стекло, как они с отцом ходят между стеллажами, что-то обсуждая, выбирая ошейники, миски, еду… Я даже почувствовала укол ревности — только не поняла, кого приревновала: Аманду или отца. Я ещё подумала, что будь у Аманды отец, то, быть может, она бы сообщила парню, что беременна.

Наконец мы поехали на океан. Отец выгуливал собаку, которую решил назвать маминым именем — Брина, вдоль кромки воды. Та пугалась волн и убегала от растекающейся по песку белой пены. Отец снял сандалии, завернул джинсы и стоял теперь по щиколотку в ледяной воде. Он улыбался.

— Вот видишь, я была права, — сказала Аманда, отрываясь от холста.

Я промолчала и взглянула на её картину. Она почти закончила этюд, и на фоне серого зимнего океана неровными мазками была выведена фигура отца и собаки. Я сглотнула набежавшую слюну и вновь смолчала, потому что… Потому что не знала, что сказать, кроме того, что она очень хорошо выписала воду и небо. Быть может, я права про её тоску по отцу.

— Наши собаки дружелюбны!

Я оторвалась от мольберта. Два высоких парня почти дошли до отца, ведя на коротких поводах гончих.

— Можно дать им поздороваться? — крикнул второй, чтобы отец точно услышал их.

Отец кивнул, но наша Брина вся сжалась при виде холёных, как и их хозяева, больших собак.

— Сколько вашему щенку?

Отец пожал плечами.

— Я только что из приюта её взял. Говорят, полтора года.

— Здорово! Удачи вам!

Они пошли дальше. Гончие тут же забыли о Брине. Я почему-то стала смотреть им вслед и увидела, как рука одного парня легла на талию другого. Отец тоже заметил это, и я сжалась, ожидая комментария, но он ничего не сказал и попытался затащить собаку в воду, но Брина изо всех сил упиралась, и отец вернулся к нам, встал за спиной и стал смотреть на наши шедевры.

— Джим, хотите я пришлю вам картину, когда получу оценку? — спросила Аманда.

Отец кивнул.

— Спасибо, мне будет приятно. Хотя эти парни намного лучше смотрелись бы на твоей картине.

— Папа, ну какая тебе разница! — выкрикнула я, не поняв, зачем вообще это говорю.

Отец поднял брови и улыбнулся.

— Ты это о чем? О том, что они друзья?

Теперь подняла брови я.

— Какие друзья, папа?

— Ты что, не помнишь песню «Отель Калифорния»? — серьёзно спросил отец. — У неё много-много симпатичных мальчиков, которых она зовёт друзьями. Думаешь, в наше время таких не было?

Я молчала, и кисть Аманды замерла. Она во все глаза смотрела на моего отца. Тот улыбался.

— Ну, я неверное слово подобрал… Таких, не таких… Вы меня запутали, — он рассмеялся, но тут же осёкся, пожалев, наверное, что открыл рот. — Наконец-то государство стало понимать, что если мы переняли у греков демократию, то надо принимать и их философию принятия всех видов любви, потому что государство не должно навязывать людям правил в личной жизни. Я очень расстроился, когда поправка не прошла, а теперь доволен, что верховный суд всё же подтвердил однополые браки. Хоть что-то сенат делает полезного. Ну право, у нас больше в Калифорнии проблем нет, как запрещать публиковать интимные фотографии супругов после развода.

— Это вы о чем, Джим? — спросила Аманда.

— Это новая инициатива Джерри Брауна. Похоже, нечем больше отвлечь народ от дефицита бюджета. Строил он всю жизнь мост через залив, вот бы и радовался, что наконец достроил. Похоже, нельзя после семидесяти быть губернатором. Хотя в Калифорнии вообще не губернаторы, один вон матом посылает сенат…

— Это вы о том, что Шварценеггер написал в своём письме? Ну так может это совпадение? Можно же иначе расшифровать первые буквы абзацев…

— Конечно, конечно, — улыбнулся отец. — Терминатор на то и Терминатор, он же на личном сайте пошутил, что других слов у него для них не осталось, если они за столько лет ни о чем не сумели договориться. Хотя, девочки, оставим эту политику до следующих выборов.

— Пап, — вдруг сказала я, набрав в грудь побольше воздуха. — Вот ты спокойно относишься к геям, потому что… Ну вот если бы это было в твоей семье?

— Что? Если бы Эйдан привёл мальчика? Ну, мне пришлось бы принять это, как я принял его индусскую подружку.

— А если бы я?

— Ты? Ты это что, серьёзно?

Улыбка сползла с его лица, и я быстро замахала руками и даже мазнула синим там, где не надо было. Аманда кинулась стирать салфеткой мой мазок.

— Я просто так сказала. Просто все такие терпимые, пока это их не касается.

— Наверное, я бы расстроился, потому что очень хочу внуков. Хотя внуки у меня уже есть, но они на восточном побережье, но даже на Рождество их родители не думают ко мне приезжать.

— Ну у лесби с детьми проще. Усыновлять не надо, — сказала Аманда. — Существуют банки спермы, да и один раз можно стерпеть и с мужчиной.

Отец стоял между нами, подобно каменному изваянию, будто переваривал свалившуюся на него информацию, потом рассмеялся, но как-то не особо весело.

— Девочки, о чём вы только думаете… Мне собаки достаточно на сегодня. Пойду прогуляюсь, а вы тут рисуйте. Главное, чтобы все были счастливы и было меньше одиноких людей.

Он ушёл. Я с плотно сжатыми губами поправляла испорченное место.

— И зачем ты это выдала? — спросила тихо Аманда и даже зло. — Что теперь твой отец подумает?

— Ничего бы он не подумал, если бы ты не встряла, — выкрикнула я и чуть не бросила кисть в песок.

— А ты чего начала? Зачем тебе надо было говорить подобное? Ладно бы ты действительно была лесби, а то… Дура!

Я смолчала и ударила кистью по холсту.

Глава двадцать первая "Жизнь не сахар"

Нигде стрелки часов не двигались так медленно, как в этой лаборатории. Я вдруг подумала, что в общественных местах специально круглые механические часы не заменяют на электронные, чтобы время тянулось ещё дольше, чем на самом деле. Я бестолково перелистывала журнал о звёздных сплетнях, хотя прекрасно понимала, что ничего не прочту, потому что вскидывала голову всякий раз, как медсестра открывала рот, чтобы озвучить фамилию очередного пациента.

— Что ты дёргаешься? — Аманда положила руку мне на колено. — Меня вызовут через пятнадцать минут. Должен пройти ровно час после того, как я выпила глюкозу. Или ты нервничаешь из-за своей операции?

Я быстро кивнула, чтобы не говорить, что нервничаю из-за неё. Из-за того, что она сидит вся бледная и то и дело прикрывает глаза, будто готовясь упасть в обморок. Другая её рука лежала на животе, и я видела, как та высоко поднимается от глубокого медленного дыхания, которым Аманда пыталась унять тошноту. Левой рукой она продолжала сжимать мою коленку, но, похоже, не замечала этого, потому что вся ушла в себя, сосредоточившись на дыхании. Временами Аманда дышала совсем отрывисто, когда, наверное, тошнота становилась особенно невыносимой. Скорее всего она выйдет из этого состояния только после того, как у неё возьмут кровь и позволят съесть хотя бы припасённое мной яблоко.

Голодание было большой глупостью. Если бы Аманда не ограничилась крекером с пустым чаем, её бы так не тошнило от глюкозы. Правда, меня сейчас подташнивало и без неё, ведь я не смогла съесть даже йогурт. Ещё не вынув его из холодильника, я уже ощутила в горле рвотный комок, как случалось лишь в школе во время аттестационных тестов. Дура какая, будто это мне предстояло выпить содержимое бутылки, которую врач дал в прошлый визит. Аманда сдавала первый тест на диабет, при котором нельзя есть лишь сладкое. Однако она вычитала в форумах, что тест может показать ошибочный результат, и тогда врач направит её на трехчасовой тест с абсолютным голоданием, поэтому решила перестраховаться. Кто бы мог подумать, что от напитка со вкусом фанты ей станет так плохо.

— Кейти, — Аманда вцепилась пятерней в мою коленку, и я порадовалась, что мы обе берём художественные курсы и не наращиваем когти. — А, может, это признак того, что у меня повышенный сахар? Ведь не могут же все так страдать перед тестом!

— Успокойся, — я решила отцепить её руку от своей коленки, и с десятой попытки мне это удалось. — Врач предупредил, что будут неприятные ощущения…

— Неприятные? — Аманда сжала мои пальцы намного сильнее, чем до того коленку. — Да у меня воздух дрожит перед глазами. Мне дышать нечем!

— Давай на крыльцо выйдем? Здесь действительно душно и жутко воняет лекарствами.

Я попыталась подняться, но Аманда рванула мою руку вниз, и я покорно уселась обратно и привалилась к стене, потому что и у меня вдруг начала кружиться голова. Никогда не думала, что я так поддаюсь внушению. Или всё же надо было завтракать, ведь ужинали мы в девять вечера, а сейчас противные стрелки лилипутскими шагами приблизились к десяти утра.

Аманда тоже смотрела на часы, дыша ровно в такт отсчитываемым секундам. Медсестра открыла рот, но поднялся старик, что сидел напротив нас и разглядывал живот Аманды.

— Может, мне перенести операцию на январь? — спросила я, чтобы отвлечь Аманду от подсчёта своих вдохов и выдохов.

— Не надо ничего переносить. Вдруг ты ещё простынешь в нашей Неваде. Тогда придётся ждать до февраля, а в феврале мне уже будет тяжело с тобой возиться.

— А что со мной возиться-то! — как-то даже зло сказала я. — Мне понадобится пару часов, чтобы отойти от общего наркоза, и всё. Это всего-навсего зубы мудрости. Но если ты не хочешь со мной мучиться, я пропущу учёбу и поеду на пару дней в Салинес. Отец на полдня уйдёт с работы…

— Слушай, чего ты завелась? — Аманда говорила спокойно, потому что всё её внимание фокусировалось на минутной стрелке. — Я просто боюсь, что ты ненароком упадёшь, и как я тогда подниму тебя с большим животом? Сейчас я снова чувствую себя человеком, если бы не этот чертов анализ! Даже ходить могу без поддерживающего пояса, а потом… В марте я уже могу родить!

— Так может мне вообще не удалять их сейчас? Ну и ладно, что не туда лезет один.

— Тебе дантист сказал не тянуть, вот и не тяни. К тому же, ты хоть представляешь, сколько лет этому хирургу? Он даже ходит с трудом. Вдруг он через пару месяцев практику закроет.

— Другой будет.

— Ага, ещё скажи в вашем Салинасе… Ты же наркоз общий делаешь, тут к кому попало не ложатся в кресло. Тебе посоветовали его, плюс он страховку твоего отца принимает. И потом вдруг тебе придётся кариес лечить в следующем году, и страховка не покроет и операцию, и пломбы, а в этом году ты ничего не лечила и страховых денег хватит на операцию.

— Слушай, как ты разбираться в страховках стала! — ляпнула я, потому что её менторский тон вновь стал выводить меня из себя. Ну не девочка я уже, не девочка! Мне тоже скоро двадцать один будет!

— Конечно, разбираюсь, — сказала Аманда, будто читая мои мысли. — А что ты хочешь? Чтобы я к матери на страховку с беременностью села? Она мне и без финансов мозг вынет! Я точно знаю, что до колледжа моя страховка беременность не покрывала. Даже хорошо, что мать купила мне студенческую страховку. Иначе штат не дал бы мне бесплатное покрытие беременности. Там ведь и с частной несколько тысяч из кармана платят за роды.

— Но, может, всё-таки я перенесу на январь?

— Даже не думай! Говорю же тебе — вирусы, снег, черт те что… Они тебя на операцию не возьмут. Вообще радуйся, что тебя сразу приняли и назначили через неделю. Некоторые месяцами ждут.

— Конечно, кто хочет с распухшей рожей перед Сантой красоваться! Вот никто и не оперируется в декабре.

— Мы в это воскресенье съедим свои оладьи с Сантой, а в понедельник разрежем тебя, и будет у нас две недели до отъезда, чтобы на контрольный визит сходить и всё такое… Да что ты куксишься? Я вон дотянула с курсами до третьего триместра, а если раньше рожу?

— Ты даже не думай рожать! — чуть ли не выкрикнула я, и даже огляделась по сторонам — не смотрят ли люди, но никто не обращал на нас внимания, и я поняла, что переругиваемся мы всё-таки достаточно тихо. — У тебя даже тренировочных схваток нет. Этих, как их там…

— Брекстонов, — подсказала мне Аманда и вскочила со стула, потому что услышала своё имя.

Хорошо, я по инерции вскочила вместе с ней, потому что она тут же покачнулась и упала бы, не окажись моего плеча. Тут же подлетела медсестра справиться о самочувствии Аманды, но та замотала головой, твердя, что с ней всё нормально, и она просто оступилась.

— Я пойду с тобой, — сказала я, как казалось, достаточно твёрдо, но Аманда отстранила мою руку.

— Со мной полный порядок. Сиди здесь.

Я и сидела, опустив руки на колени, словно послушная ученица. После возвращения из Салинаса я чувствовала себя не в своей тарелке. Аманда тихо злилась, завернувшись в подушку, словно в защитный кокон. Даже когда мы гуляли с Лесси и слушали аудио-книги через один наушник, она была далека, будто касалась меня не плечом, а рыцарскими доспехами — таким холодом окатывала меня её близость. И сейчас если бы она просто опустила голову мне на плечо, я уверена, ей стало бы легче. Ещё я злилась на себя, что не проверила свободные даты курсов по подготовке к родам, и теперь мы вынуждены пережидать сезон праздников, а потом кто знает, будет ли Аманде безопасно проделывать все те упражнения, которым нас будут учить. Хотя, признаться, я понятия не имела, что будет на курсах. Просто даже аква-йога стала даваться Аманде с трудом, хоть она и утверждала, что чувствует себя намного лучше, чем месяц назад, но меня-то не обманешь.

Пока эти мысли в сотый раз прокручивались в моей пустой голове, Аманда вернулась с заклеенной рукой. Стул рядом с моим оставался свободным, и прежде чем я успела подняться ей на встречу, она плюхнулась на него со словами:

— Голова кружится. Давай посидим чуть-чуть.

Взглянув в бледное понурое лицо Аманды, я пошла на риск: моя рука скользнула у неё за спиной и легла на плечо. Аманда будто ждала этого и сама опустила голову мне на плечо и прижалась к моему бедру. Я мерными движениями наглаживала ей руку, пока не заметила, что именно из неё брали кровь.

— Ой, прости, я не хотела сделать тебе больно.

Аманда не позволила мне отдёрнуть руку и сама вложила в мою ладонь пальцы правой руки. Они проскользнули между моими, чтобы крепче сжать.

— Почему ты постоянно извиняешься, когда касаешься меня? Почему ты всегда уверена, что твои ласки мне неприятны?

Её лилейный голос мне совершенно не понравился, и я высвободила свои пальцы со словами:

— Это не ласки. Я думала, что так тебе станет легче.

— А мне и легче…

Не дав ей договорить, я встала и пошла к выходу, но задержалась на крыльце, держа дверь открытой. Аманде надо было самостоятельно пройти каких-то десять шагов, но в её состоянии они растянулись на десять миль. Она не могла найти в стене опору, потому что по всему периметру стояли стулья и сидели люди. Моё сердце предательски сжалось, но чёртова гордость не позволила вернуться и предложить руку. Аманда смотрела мне в лицо или же просто на дверь. Мы стали для неё конечным пунктом. Чтобы рука с карандашом не дрогнула и линия вышла прямой, необходимо сфокусироваться на предполагаемом окончании линии, а не её начале. Один шаг, два, три — мне даже показалось, что я считаю вслух, и вот Аманда коснулась рукой двери, а потом и моего плеча. Тогда я позабыла обиду и обхватила её за талию.

— Может, хватит дуться? — проворчала Аманда, опуская здоровую руку мне на талию.

— Это ты злишься на меня, непонятно за что. Вчера даже отсела от меня на истории.

— Я отсела не от тебя, а от Сельмы, которая непонятно чем надушилась.

— А почему мне не сказала?

— А тебя это волнует? Ты, кажется, несказанно рада тому, что не надо в школе притворяться, что мы…

Аманда осеклась, и, кажется, немного краски вернулось к её лицу.

— И из-за этого ты злишься? — спросила я упавшим голосом, не желая получать никакого ответа.

— Я злюсь, потому что для тебя это глупая игра, а для меня… — Аманда уже пылала. — В общем, я нормально отношусь к таким отношениям, и если бы между нами подобное случилось, мне не было бы стыдно, а вот ты считаешь это чем-то постыдным. И перед отцом тебе просто захотелось показаться правильной, потому что человек, которым ты прикрывала своё отрицание однополой любви, вдруг признал её право на существование. Ведь так? Ты хотела, чтобы он сказал, что те мальчики — это нормально, но вот ты — другое дело, потому ни-ни. Ты желала восстановить свою защитную стену, но твой отец оказался умнее тебя!

— В чём это умнее? — отпрыгнула я от Аманды, будто от раскалённого кофейника.

— В том, что каждый имеет право на счастье, и у всех счастье разное, и если мне… И если мне сейчас жутко хочется есть, то какого черта ты ругаешься со мной?

А что, я должна была с улыбкой проглотить все гадости, которые она успела выпалить, ласково обнимая меня за талию? Замечательно! Неужели я всё обязана списывать на её беременные гормоны и прощать?

Я открыла машину и достала из пакета яблоко.

— А ты будешь? Ты ведь тоже ничего не ела.

Я покачала головой, но Аманда вытащила у меня из рук ключи, надрезала ими яблоко и сумела разломить пополам. Мы уселись в машину и, не пристёгиваясь, стали молча грызть яблоко. Сейчас молчание не давило, потому что мы жевали, но что я должна сказать, когда в руке останется огрызок?

— Давай купим по капуччино? — нарушила тишину Аманда, мечтательно откинувшись между кресел.

Её голова оказалась рядом с моей, и я кожей почувствовала горячий взгляд скошенных глаз.

— Хорошо, и по кексу, — добавила я, засовывая ключи в зажигания и глядя прямо перед собой на ствол дерева, под которым стояла машина. — Ещё надо заехать на почту отправить отцу твою картину и мои проданные шарфики. Слушай, а ты уверена, что твоей матери понравится тот, что ты выбрала? Может мне свалять ещё какой-нибудь?

— Забей. Какое тебе дело до моей матери…

Она сказала это как-то очень грубо, и я чуть не выкрикнула: «А тогда какого чёрта ты подлизываешься к моему отцу?!» Но в последний момент я всё-таки сдержалась. И без того наши отношения стали очень сложными за пять месяцев её беременности.

Глава двадцать вторая "Ноющая боль"

Я смотрела на Аманду и не видела её. Более того — даже не слышала: ни её, ни медсестру, но догадалась, что меня просят встать. Только оторвать голову от кушетки не получалось — тело налилось свинцом и вдавилось в матрас. А спустя мгновение я поняла, что уже сижу, и не просто сижу, а в кресле-каталке. Я отчужденно моргала, понимая, что после укола в вену ничего не помню. Я, кажется, собиралась смотреть телевизионные новости. Интересно, я их посмотрела или нет? Врач сказал, что укол успокоительный, чтобы я не дёрнулась в операционной, когда будут давать газ, но похоже для глубокого сна мне хватило успокоительного. Неужели общий наркоз так плющит память? Впрочем, я и сейчас дружила с реальностью очень и очень странно.

Каким-то образом мы оказались в лифте, а потом я открыла глаза, когда медсестра подала мне руку, чтобы пересадить из кресла в машину, где я снова провалилась куда-то и дёрнулась лишь на щелчок ремня. Аманда нависала надо мной, расправляя перекрученный ремень, и я вдруг подумала, что с неё почти полностью сошёл загар. Не могла же кожа всегда быть такой бледной, я бы заметила. Неужели? И рука жутко холодная, отчего бы это?

— Кейти, ты в порядке?

Рука продолжала лежать на моём лбу, и потому лицо с блестящими голубыми глазами было прямо передо мной, и я пыталась понять, как Аманда умудрилась так выгнуться, чтобы дотянуться до меня, и прошло по крайней мере секунд десять, прежде чем я осознала, что сижу в пол-оборота и глажу головой пластик окна. Я кивнула, или хотела кивнуть — только рука с моего лба исчезла, и я услышала, как завелась машина. Я пыталась следить за мелькающими домиками и деревьями, но картинка была слишком расплывчатой, от неё болели глаза, и веки упрямо закрывались.

— Я закажу для тебя пенициллин и обезболивающее, и заодно куплю колы.

Не знаю, сказала ли это Аманда, или мне послышалось, но когда я повернула голову, водительское сиденье было пустым, и в окне её фигуры я тоже не обнаружила. Впрочем, мне было безразлично. Тело настолько отяжелело, что я не могла даже оторвать руку от коленки. Я попыталась пошевелить пальцами, один за другим приподнимая их с джинсов. Никогда не думала, что это может быть так тяжело…

— Пятнадцать минут надо подождать, — снова послышался голос Аманды, но открыть глаз я не смогла. — Ты что, спишь? На, выпей колы. Врач сказал, что это поможет отойти от наркоза. Надо сахара вбухнуть в кровь.

Я даже не поняла, как взяла в руки жестянку, я не чувствовала её тяжести. Наверное, банка осталась в руках Аманды, потому что я чувствовала её руку на своём плече. От беспомощности на глазах наворачивались слёзы. Моё сознание жило отдельно от тела. Рта я тоже не чувствовала, и было ощущение, что сладкая шипучка попадает в горло откуда-то извне. Я скосила глаза и заметила в другой руке Аманды банку с колой, и она с нескрываемым наслаждением осушает её. Какого чёрта! Мы эту дрянь ещё год назад бросили пить, а теперь, когда в животе малыш… Я попыталась оторвать распухшие губы от жестянки, чтобы высказать своё «фи», но банка приросла к губам, а горло утратило способность выдавать звуки и могло лишь сглатывать пузырьки.

— Ты зачем пьёшь эту гадость? — нескоро сумела озвучить я свои мысли.

— Хочется, — виновато улыбнулась Аманда. — Меня аж затрясло в магазине, как с пончиками. Вообще, в одной статье было написано, что если очень хочется газировки, можно выпить и запить потом её двумя стаканами простой воды. Только я попозже, чтобы вкус не перебивать…

— Вкус? Да у меня от сахара зубы сводит.

— У тебя их от наркоза сводит, — попыталась улыбнуться Аманда. — Но после четвёртой банки должно отпустить…

— После которой? Я это больше пить не стану!

— С врачом не спорят. Ты ещё из того мира окончательно не вернулась, а уже возмущаешься. Поверь, мне давно не хотелось всей этой гадости, а сейчас я даже ощущаю на губах вкус картошки-фри. Если бы ты была в состоянии хоть что-нибудь съесть, я бы затащила тебя в Макдональдс, не могу больше терпеть!

— А ты борись с желанием ради высокой цели, — из-за онемения губ я говорила медленно и вымучено-чётко, что придавало речи лекторский тон.

— Я вообще считаю, что с желанием бороться вредно, оно только сильнее от этого становится. Так что уж лучше я воды потом литр выпью, а сейчас мне чертовски хорошо.

Она блаженно откинулась на подголовник и самозабвенно облизала губы. Я попыталась сделать тоже самое, но вместо этого ткнулась языком в залепленные бинтами дырки, в которых ещё пару часов назад росли мои многострадальные зубы мудрости. Наверное, они не зря так названы. Сейчас, без них, я ощущала в голове абсолютную пустоту. Как и в желудке, где с вечера из-за предстоящего наркоза ничего не было. Голова моя непроизвольно повернулась к окну, и я стала бессознательно следить за машиной, подъезжавшими к аптеке, за выходящими из них людьми и обрывками фраз, доносившихся через опущенное стекло. Однако всё это проходило сквозь меня, даже на минуту не задерживаясь в сознании.

— Я пошла за лекарством.

Аманда потянулась к ручке водительской дверцы, а я к пассажирской со словами:

— Я с тобой. Не могу больше сидеть тут, как бревно.

Только я не рассчитала силы и едва успела привалиться к машине, чтобы не упасть. Аманда тут же подскочила ко мне, хотя этот глагол плохо описывает её действие — она двигалась очень медленно, будто плыла, или это моё сознание продолжало раскачиваться на волнах наркоза. Наверное, так ощущают себя в стельку пьяные, хотя я с сербом ни разу не напивалась до подобного состояния.

— Садись-ка обратно в машину, ладно? — Аманда убрала с моего плеча руку, а я даже не заметила, что она обнимала меня. — Я не сумею тебя поймать.

— Ладно, — я покорно вернулась в машину, но оставила дверцу открытой. — Купи заодно коробку растворимого пюре, чтобы тебе с картошкой не возиться.

Я смотрела на асфальт, силясь понять, это обман зрения или действительно парковочные места разлинованы неровно.

— Ты думаешь, с семи утра у меня не было времени бульон с пюре сварить? Ты считаешь меня не способной позаботиться о тебе даже один день, когда ты носишься со мной уже пятый месяц?!

Хорошо, что я не видела глаз Аманды. Мне хватило голоса, чтобы понять степень накала её злости.

— Спасибо, — только и выдавила я из себя.

Подняться из подземного гаража в квартиру оказалось не так сложно, потому что наше парковочное место находилось у самого лифта, но я бы всё равно не дошла до него без посторонней помощи. Вот именно — посторонней, потому что кому понравится возиться с такой клячей. Я, похоже, два часа просидела с ногами на диване и даже успела вздремнуть — во всяком случае, часы на телефоне перескочили на целый час. Аманда принесла стакан воды и таблетку пенициллина.

— Ты уверена, что тебе не больно? Уже можно принять обезболивающие.

Я сначала кивнула, потом мотнула головой и только затем сказала, что я в порядке. Настолько, насколько я могла быть в порядке без зубов мудрости. Кто мог подумать, что общий наркоз такая поганая штука!

— Ты что делаешь?

Я сначала не обратила внимания на телефон в руках Аманды, пока не услышала этот противный звук, имитирующий затвор старого фотоаппарата.

— Не переживай, я не собираюсь постить в Фэйсбук. Это в мою личную коллекцию. Когда в следующий раз ты будешь стонать про свою внешность, я смогу ткнуть тебя носом в это фото.

— Я никогда не хнычу, — заявила я и заправила волосы за уши.

Это Аманда постоянно намекает, что мне надо поменяться. Я действительно довольна своим внешним видом. Может, конечно, не в полную меру, но от отражения в зеркале меня не воротит. А сейчас мне просто до чесотки в руках захотелось взглянуть на себя. Я ощупала мягкие надувшиеся щеки, но для определения размеров трансформации лица этого оказалось недостаточно. Я подползла к краю дивана, подняла с пола наполовину выпитую третью банку колы и, заранее предвкушая сахарную судорогу передних зубов, осушила её до дна, решив бросить на кухне в ведро для бутылок.

— Ты в туалет? — спросила Аманда, сидевшая в кресле у письменного стола.

— Со мной всё в порядке, — тут же ответила я, испугавшись, что она вновь кинется ко мне.

За эти пару часов я начала чувствовать себя недееспособной калекой. Мне было до ужаса противно сознавать свою беспомощность и зависимость от Аманды. Наверное, именно так чувствуют себя двухлетки, когда закатывают истерики — глазами бы всё сделала, а не получается. Но сейчас у меня получилось дойти до кухни, не шатаясь. Спиной я чувствовала взгляд Аманды, и мне стало ещё противнее. Почему я не поехала к отцу? Тогда бы она не увидела меня такой беспомощной и с опухшей рожей. Надо было ехать в Салинас!

Я бросила в ведро жестянку и направилась в ванную комнату. Короткий коридор оказался до безумия длинным, и я успела подумать, как паршиво было Аманде во время токсикоза из-за моего присутствия. Конечно, ей нужна была помощь, и никого, кроме меня, в тот момент рядом не оказалось, но всё равно сознание того, что посторонний видит тебя в неглиже, давит.

Я взглянула в зеркало и с трудом подавила стон. Лицо стало в два раза шире — таких щёк у меня, наверное, не было даже в годовалом возрасте. Глаза, к удивлению, не заплыли, как у свиньи, а наоборот стали огромными, словно меня что-то напугало — наверное, собственный вид. Нижняя губа распухла и потрескалась, в уголках рта запеклась кровь.

— Ничего, — руки Аманды мягко легли мне на плечи. — После родов я буду выглядеть хуже, а во время…

Я с трудом разомкнула опухшие губы, которые снова стали неимоверно тяжёлыми.

— Ну там в передаче про роды мамаши даже с косметикой…

Я долго смотрела на её тонкие длинные пальцы, выстукивающие стаккато на моих плечах. Затем подняла глаза на её отражение в зеркале, пытаясь вспомнить, когда Аманда в последний раз пользовалась хотя бы тушью. Во время летней жары краситься глупо, но сейчас температура днём редко поднимается выше шестидесяти семи по Фаренгейту. Даже я не забывала про тушь — правда, часто забывала вечером умыться. При этом Аманда выглядела шикарно, даже с едва заметными ресницами. Краска, наконец-то, сошла окончательно, и волосы вернули свой русый тон — такими я видела их впервые. Два года я была уверена, что Аманда рыжая, как истинная ирландка.

— Ну что ты так внимательно себя разглядываешь? — хихикнула Аманда, и по тону я не смогла понять, действительно ли она не заметила, что я смотрю вовсе не на себя, или подтрунивает надо мной, как обычно. — С утра будешь выглядеть намного лучше. Завтра у нас всё равно самостоятельная работа, и я уже отписалась преподавателям, что мы с тобой будем работать над проектами дома. Ну улыбнись же!

Она наклонилась ко мне и чмокнула в щеку, будто ребёнка, а меня пронзило током так, словно я сунула палец в розетку.

— Издеваешься?

Я поспешила освободиться от её руки, чтобы Аманда не заметила мою дрожь.

— Выйди, пожалуйста, потому что я хочу попробовать вынуть бинты. Не могу больше выносить тряпки во рту.

Только Аманда и не думала двигаться с места. Она привалилась к стене и мечтательно подняла очи горе.

— Тоже не понимаю, как малыши, когда у них режутся зубки, сосут край одеяла. В одной статье было написано, что обязательно надо купить ребёнку одеяло и только с ним укладывать спать. Оно станет ему лучшим другом и поможет с засыпанием. А я вот не помню, что дружила с одеялом.

Она уже вопросительно смотрела в глаза отражению моей распухшей рожи, и мне пришлось обернуться.

— Я только помню, как в восемь лет Эйдан грыз деревянную спинку кровати. Аманда, ты можешь наконец выйти?

Аманда со вздохом удалилась, но вздыхала она, наверное, по погрызанной деревяшке! Я засунула пальцы в рот и, кривясь от боли, стала отдирать бинты, надеясь не повредить швы. На консультации врач сказал, что они сами отвалятся, но носить эту дрянь во рту стало выше моих сил. Я сплюнула кровь и продезинфицировала рот ополаскивателем, жмурясь от ужасного пощипывания. В тот момент в мою голову пришла первая здравая мысль: родить без анестезии у Аманды не получится, потому что даже зубную боль вынести невозможно.

— Ты можешь послушать, что я написала про Дега?

Ну почему она опять вошла без стука, когда я ещё не смыла кровь?!

— Принести «Адвил»? — спросила Аманда, покосившись на мои судорожные попытки побыстрее привести раковину в порядок.

Я кивнула, чтобы выпроводить её вон, но либо я оставалась жутко медлительной, либо она приготовила таблетки заранее, потому что я столкнулась с протянутым стаканом, едва открыла только что закрывшуюся за ней дверь.

— Запей, — Аманда ловко сунула мне в рот две таблетки, а в руку — стакан с водой. — Иди на кухню, потому что я хочу в туалет. Четвёртый стакан воды был явно лишним.

Я запила таблетки и вернулась на диван, где уже лежал раскрытый планшет, а вскоре и Аманда плюхнулась рядом и начала читать похоронным голосом свой доклад по истории искусств. Или же у меня так болели раны, что мне было совершенно плевать, каким замечательным пастелистом был этот Эдгар.

— Слушай, а ты знала, что он был ещё и скульптором?

Вопрос Аманды выдернул меня из трясины зубной боли, и пришлось виновато улыбнуться.

— Так ты вообще всё прослушала? — от возмущения Аманда стукнула планшетом по своей коленке.

— Нет, только про скульптуры, — солгала я, надеясь не покраснеть.

— Слушай заново, а то так дурой и останешься! Дега никогда не мыслил себя скульптором. Быть может, именно поэтому скульптурные работы не экспонировались при жизни создателя — не считая одной скульптуры — балерины в пачке, да и та была выполнена только из воска с добавлением одежды, но в артистических кругах скульптура произвела фурор. То, что сейчас выставляется, не является работами Дега в чистом виде, потому что мастер работал исключительно с воском, никогда не отливая заготовки в финальный бронзовый вариант. Бронза, считал Дега, материал для вечности, а он не создавал скульптуры, он лепил наброски. «Завершённая работа — это концепция скульпторов, а я художник», — говорил Дега.

Аманда подняла голову от планшета. Я улыбнулась, как пойманная за письмом записки школьница.

— Воск — материал непрочный, — Аманда вернула глаза на экран. — Чтобы поддержать форму поднятой руки, Дега использовал проволоку. Однако, и подобные уловки не спасали творения, и некоторые фигуры приходилось постоянно переделывать, но для мастера эта работа была в удовольствие. После его смерти в мастерской нашли порядка ста пятидесяти работ, но отлить удалось чуть больше семидесяти. Был бы Дега рад увидеть свои работы в бронзе — вряд ли, и вот почему. Искушённый зритель ищет в скульптурах отточенность форм, поэтому первое впечатление от бронзовых работ Дега — отталкивающее. Не знающий процесса создания скульптуры зритель видит лишь неровность форм, создающую эффект незаконченности да безалаберности, а вовсе не импрессии. Стоит, однако, отметить, что Дега никогда не относил себя к импрессионистам — по образованию и манере письма он был академистом, но Академия отвергла его за вольнодумство.

— Аманда, всё хорошо у тебя. Не надо дальше читать, у меня голова болит, — выдавила я из себя, понимая, что ещё пару её великолепных абзацев, и я даже не сяду за собственный доклад.

Аманда прокрутила пару экранов и снова заговорила:

— Не хочешь узнать про Академию, не надо, тебе же хуже. Но послушай, у него, кроме балерин, была ещё страсть к лошадям. И на ипподроме, и в балете главное — движение, поймать которое и было смыслом всего творчества великого француза. К старости Дега ослеп и не мог писать картины, но на ощупь ещё пытался лепить скульптуры. Его последняя работа — лошадь — ничем не уступает предыдущим, потому что руки мастера способны заменить ему глаза. Знаешь, мне вот тоже всегда хочется ощупать модель прежде, чем начать рисовать, будто мои руки могут запомнить формы.

Она осеклась, увидев мои поджатые распухшие губы, и спросила, откладывая планшет в сторону:

— А у тебя что с Уорхолом?

— У меня с Энди всё отлично, осталось только сесть и написать. Я наткнулась на сайт музея в Питсбурге. Там море материала. Завтра напишу, что одна из идей творчества Энди Уорхола была популяризация искусства среди молодёжи. Через дизайн обложек для музыкальных дисков он хотел научить детей ценить искусство. Он рассуждал так: в музей молодёжь не пойдёт, а вот музыку любимого исполнителя будет слушать постоянно — так пусть хотя бы глядя на обложку детки приобщаются к прекрасному.

— А список литературы?

Да откуда у Аманды взялся такой взрослый и противный голос!

— Спишу названия с библиотечного каталога.

— А если проверят?

— Тогда мне не повезло. Но не может же мне не везти во всем.

— А в чём это тебе не везёт?

— Да, так… Ни в чём… Только зубы болят.

Я вдруг заметила, что из-под подушки торчит край поляроидной фотографии, которую мы получили во время завтрака с Сантой. Две улыбающиеся девушки обнимали старика в очках и с белой бородой. Только у одной была искренняя счастливая улыбка, а у другой натянуто-выдавленная, потому что после смерти мамы я разучились улыбаться и на всех фотографиях выходила с приклеенной голливудской улыбкой. Тогда как Аманда, сколько я её знала, всегда светилась изнутри, будто проглотила солнечного зайчика. Только вот уже пять месяцев, как зайчик потух, или же я настолько ушла с головой в беременные проблемы подруги, что перестала замечать её улыбку, но ведь была ж она, и вон сейчас есть на фотографии…

Я исподлобья взглянула на Аманду: лицо оставалось серьёзным, без тени улыбки, словно она готовилась меня отругать. А, может, и не было никогда той счастливой улыбки. Может, она, как и моя, была всего лишь защитой от внешнего мира, чтобы никто не смел ожидать ответа на стандартное «как дела?». Быть может, оладьи, бубенцы и добрый дед — это желание вернуться в детство, где мы были счастливы просто так, а не потому, что что-то или кто-то делал нас счастливыми. Словно этот старик в парике мог вернуть Рождество в скованную вечной зимой Нарнию.

Фотография, дурацкая фотография… Я в очередной раз скосила глаза на Аманду и, поняв, что та не смотрит на меня, быстро потянула подушку за угол, чтобы полностью закрыть снимок. Что же она делает под моей подушкой? Неужели у меня и прошлую память отшибло этим наркозом, ведь не могла же я рассматривать её перед сном? Не до такой же степени я… Постойте, так это же не моя подушка! Я подняла глаза на Аманду. Она копалась в своём телефоне и улыбалась.

— Посмотри, какую классную апликуху я нашла! Можно фотографировать живот каждую неделю, а потом после родов они собирают все фотографии вместе и делают клип, как растёт живот. Чёрт, раньше бы найти! Правда, туда можно загрузить и имеющиеся фотки, я немного фотографировала себя через зеркало. А ты что там ищешь?

Я тоже нашла спасение в телефоне, загрузив Треккер беременности. Вот, у нас же всегда есть отличная безболезненная тема для разговоров!

— Послушай, они тебе каждый день будут показывать информацию о том, как растёт плод. Вот, например, сейчас твой малыш размером с цукини, и у него уже есть брови и ресницы, и даже волосы на голове стали расти. Слушай, а у тебя самой тоже стало больше волос, тебе не кажется?

— Я уже читала, что волосы в беременность перестают выпадать, но потом все посыпятся, так что завидовать нечему.

— Да я не завидую, я просто…

Ну вот, и тут беседы не получилось… Я откинулась на спинку дивана и прикрыла глаза, чтобы не видеть, как Аманда наглаживает свой живот. Мне стало до жути обидно, что его она будет любить только лишь потому, что он есть, а не за то, что он именно такой, каким она хочет его видеть. Зубы ныли, обезболивающее почему-то не действовало. Или это ныли совсем не зубы?

Глава двадцать третья "Материнство"

В этот четверг, уже третий год подряд, мы с университетскими друзьями собирались посетить феерическое рождественское погружение в быт старого города Вифлеема. Его устраивали в середине декабря прихожане баптистской церкви, превращая огромную парковку в картонный город, лучше любых кинодекораций — с каменной стеной, городской площадью, окружённой лавками ремесленников, с гостиницами и пастушьими загонами и главное — с любимыми рождественскими песнями и настоящими героями Нового Завета. Только за пятнадцать минут до выхода из дома Аманда напрочь отказалась идти с ребятами, не объяснив мне толком причину. Сослалась на головную боль, а сама потом полвечера читала Фейсбук и переписывалась с кем-то. Ну и ладно, чего мне лезть туда, куда меня не приглашают, поэтому я покорно проглотила пилюлю недоверия. Конечно, я могла пойти без неё, но в душе успела поверить в её слова и боялась оставить одну — вдруг ей станет совсем плохо.

Середина декабря — зима не только по календарю, но и по погоде, особенно вечерами. Пусть снег у нас выпадает только в горах, но воздух становится очень холодным, и температура опускается аж до сорока градусов по Фаренгейту, а с утра можно даже увидеть на зелёной травке иней. Мы почувствовали приближение зимы во время прогулок с Лесси, когда стали прятать руки в карманы. Пришлось достать из шкафа перчатки, потому что моя многострадальная кожа и без холода начала покрываться коркой. Я из последних сил доделывала итоговые работы по живописи и рисунку, чтобы потом дать пальцам отдохнуть от графита и красок хотя бы до февраля.

Поиск перчаток привёл к ревизии зимнего гардероба, в ходе которой выяснилось, что Аманда не влезла в свои зимние ботинки. Всегда тонкая нога вдруг стала широкой, хотя внешне я не заметила изменений. Однако Аманда сказала, что ботинки стали давить не только в подъёме, но и в пальцах. Мы срочно отправились в спортивный магазин за новыми непромокаемыми ботинками и заодно купили рождественские шапки: она — колпак Санты, а я шапку-снеговика. Каждое Рождество приходится покупать нового, потому что я не могу удержаться от откручивания морковки, которая болтается перед глазами, как бы высоко я не задирала шапку, и всё равно ещё в детстве я решила не менять снеговика на колпак.

Когда Аманда в первый раз надела куртку, та не застегнулась на животе, который за последнюю неделю заметно вырос. Но с третьей попытки молния сошлась, только уж больно смешно топорщилась на пупке.

— Нет, в Неваду я в ней не поеду, — заявила Аманда перед самым выходом на шоу. — С утра пойдём в магазин, и я куплю себе большего размера и подлиннее. А сейчас надену под неё свитер и не буду застёгивать.

Я запрыгнула в угги, захватила перчатки и нацепила на шею шарф, потому что знала, что меня затрясёт от холода при виде полуобнажённых парней, несущих на плечах царские носилки. Насколько же сильна их вера, раз они могут по три часа находиться на улице почти без одежды аж четыре дня представлений! Я же через полчаса начинаю хлюпать носом и не понимаю тех, кто принципиально не носит в Калифорнии шапки — как у них не мёрзнут уши? Или это не принципы, а просто лень бросить в машину куртку? Днём у нас светит солнышко и даже в тонком джемпере тепло, но с заходом солнца начинает трясти и в пуховике! Только дети могут бегать зимой в футболке, не чувствуя холода и не заболевая. А я уже с начала представления мечтала погреться у костра вместе с волхвами. Их замечательная песня не грела, и я окоченела, стоя на одном месте!

После песни про звезду, взошедшую на востоке, под звуки бубнов в пляс пустились обвешанные звенящими монетками восточные женщины. Боже ж ты мой, как красиво они двигались! Я целых три месяца училась танцу живота, но мои движения, как были нервными, так и остались. Я даже прикусила губу от обиды, ведь эти прихожанки, кто старше, а кто и младше меня, явно не танцевали всю жизнь, но сумели вжиться в роли, а я, выходит, полная бестолочь и бездарность, потому что даже в йогическую позу «дерева» не могу встать не шатаясь!

Пока я хлюпала носом от обиды и холода, Аманда получала несказанное удовольствие от зажигательных ритмов. Её живот, словно мячик, перекатывался под свитером в такт бубнам. Я так залюбовалась им, что не заметила, как на смену танцовщицам пришёл обнаженный по пояс жонглёр с зажжёнными факелами.

— Ты чувствуешь первобытную силу огня? — шепнула мне в ухо Аманда.

Я не чувствовала силу огня, мне было холодно и страшно за жонглёра.

— Пойдём к пастухам. Там уже дают горячий шоколад, — сказала Аманда, заметив конвульсии моих плеч.

Я кивнула и первой побежала вперёд, мимо разлёгшегося в ожидании волхва верблюда — за три года я так и не запомнила, какого именно — Каспара, Мельхиора или Балтазара. Я так спешила, что зацепилась за столбик оградительной верёвки, но Аманда успела схватить меня за локоть.

— Гляди, там верблюжонок!

Аманда протащила меня за рукав в первый ряд, чуть ли не расталкивая малышню. Женщина, отвечающая за животных, рассказывала, что верблюжонку всего два месяца, потому пришлось взять его сюда вместе с мамой. Аманда, следом за ребёнком, перегнулась через верёвочное заграждение и потрогала бок верблюжонка. Верблюдица лежала на траве и мерно двигала челюстями, то и дело поворачивая голову в сторону ребят, а я гадала — плюнет или нет. На первом курсе по рисунку у нас был пленэр в зоопарке. Мы делали быстрые наброски животных. Я тогда целый час проторчала перед верблюжьим вольером в надежде увидеть, как корабли пустыни плюются, но не увидела.

— Обалдеть! — обернулась ко мне Аманда. — Как он мог из неё вылезти!

— Как-как, просто, — как-то даже зло ответила я, из-за холода не разделяя её детской радости от близости к верблюду. — Там четыре копыта сначала появляются, а потом остальное тело, и он сразу встаёт на ноги.

— Откуда ты знаешь про роды верблюда?

— А я не знаю, но думаю, что они ничем не отличаются от родов лошади, а их я видела в приюте.

— Бедная…

— Да ничего страшного. Ну, неприятно было немного смотреть, но всё равно интересно.

— Я про верблюдицу! — ударила меня по локтю Аманда. — Как она жива-то после этого остаётся.

— Ну, за тысячи лет не вымерли ни лошади, ни верблюды, ни коровы. Правда, видела я корову через неделю после родов на молочной ферме в Вермонте. Она встать не могла, лежала.

— Хватит всякие мерзости рассказывать!

— Сама начала… К тому же, твой без копыт родится и не ногами вперёд!

— А откуда ты знаешь! Врач сказал, что он ещё не опустился головой в таз.

— Это было месяц назад, а в понедельник он уже нащупает голову. Уверена! — добавила я бодро, чтобы Аманда не впала в очередной ступор из-за своих вечных беременных страхов.

— Уверенная такая! Будто это у тебя в животе ребёнок!

«Да, чёрт тебя дери, Аманда! Что ты опять заводишься на пустом месте!» — чуть не выкрикнула я и продолжила продираться через толпу к палатке с горячим шоколадом. Дорогу нам преградили легионеры. Они пытались бороться с толкучкой у ворот картонного Вифлеема.

— Аманда! — на всякий случай обернулась я, чтобы убедиться, что она идёт следом. — Сфотографируй меня с ними, пожалуйста.

— А как же твои щёки? — то ли издеваясь, то ли серьёзно спросила Аманда, сунув руку в карман за телефоном.

— Да нормальные у меня щёки!

Я даже потрогала лицо пальцами в трикотажных перчатках. Опухлость спала на третий день после операции, но десна временами ныла даже спустя две недели, особенно к вечеру, после целого дня жевания всякой дряни. Я так изголодалась на диете из овсянки, пюре и куриного бульона, что уже неделю не могла остановиться с едой, только в отличие от Аманды меня страшно тянуло на все продукты без исключения, а не только пончики. Поправив помпоны на кистях шапки и вздёрнув морковку, я втиснулась между двумя легионерами и замерла. Прямо перед моим носом под кожаными браслетами вздулись бицепсы, и я чуть не прикусила губу от невозможности до них дотронуться. Почему такие не идут в натурщики!

— Улыбайтесь!

Я растянула губы в улыбке, явив свету великолепную работу детского ортодонта. Мне хотелось, чтобы программа камеры грохнулась, и пришлось перезагружать телефон. Тогда бы я могла подольше постоять между двумя идеальными мужчинами. Конечно, идеальными их делала форма римских легионеров, сверкающий в свете фонарей шлем и копье, которым уже через мгновение они разогнали зевак, чтобы дать проход процессии волхвов. Мы знали, что всё равно пропустили приход в город Иосифа и Марии, потому решили остаться подле овец, чтобы послушать Ангела и спокойно выпить горячий шоколад. И, немного согревшись, войти в город, когда представление пойдёт по второму кругу.

Я смотрела на грубые льняные хитоны пастухов с тонкими головными накидками и начала замерзать по новой.

— Как же им не холодно! Они ещё и на соломе сидят. Я бы на их месте овцу обняла для тепла. Кстати, настоящие пастухи так и спали, затеревшись между двумя овцами.

— Зачем им овцы? — процедила Аманда, не отрывая губ от бумажного стакана. — Их любовь согревает.

— Какая любовь? — переспросила я и тут же пожалела о вопросе, ведь от Аманды можно было ожидать очередных любовных выкладок, теперь уже из истории еврейского народа.

— Любовь к Господу. Она, как и плотская любовь, согревает не только душу, но и тело.

Аманда скомкала влажный стакан и бросила в мусорный бак. Я же не допила обжигающий напиток и до половины, но всё равно выкинула стакан, чтобы последовать за ней сквозь стену великолепных римлян. На городской площади во всю шли танцы, которые устроили спутницы волхвов. Они пытались заманить зрителей в хоровод, но те, как всегда, стеснялись и спешили уйти к лавкам. Аманда, не сказав мне и слова, шагнула вперёд. Я не последовала за ней и теперь издалека следила, как она лихо виляет бёдрами. Мне сделалось страшно за малыша. Она что, обезумела от барабанного боя и бубенчиков? Два дня назад в бассейне Аманда побоялась улечься на спину, чтобы сделать перевороты в воде.

Глаза Аманды горели, словно древние факелы, хоть были высвечены обычными уличными фонарями. Казалось, что все, абсолютно все, смотрят на живот Аманды, хотя я понимала, что его всё ещё можно принять за новомодный фасон свитера. Наверное, на самом деле, в этой толпе никому не было дела до Аманды и её танца, который, к моему счастью, был прерван центурионом, возвестившим под звуки фанфар о начале переписи. Танцовщиц и зевак потеснили легионеры, чтобы дать дорогу Иосифу и восседавшей на осле Марии. В суматохе я потеряла из виду Аманду, но как ни пыталась подняться на цыпочки и взглянуть поверх голов, не смогла увидеть даже осла. Только горожанку с кувшином, стоящую на ступеньках фонтана.

— Вы с ума сошли! — обратилась та к Иосифу. — В городе нет ни одной свободной гостиницы.

В этот момент я прокляла всех пап и всех детей, которым приспичило залезть родителю на плечи.

— Если бы я была беременной, — говорила уже хозяйка гостиницы своему мужу, — ты тоже отправил бы меня в хлев?

Я видела актрису, потому что та вещала со ступеней второго этажа, и теперь пришло время проклясть неторопливость осла. Я осталась стоять на месте в надежде, что толпа не увлечёт Аманду к хлеву, и действительно увидела её у лотков подле пекаря, который раздавал ломтики халы. Руки Аманда, конечно же, держала на животе.

— Зачем ты ушла от меня?

Тревога или даже злость зазвучала в вопросе, игнорируя моё желание скрыть её. Аманда не подняла глаз, но я заметила, что она нервно моргает, и нижняя губа её медленно двигается вперёд-назад.

— Ты это чего так дышишь?

Она схватила мою руку и сунула себе под свитер. Даже через перчатки я почувствовала твёрдый, как камень, живот и вопросительно взглянула на неё. Сейчас Аманда скажет, надо ли мне пугаться. Хотя я испугалась заранее, потому что не отошла ещё от предыдущего страха за танец.

— Началось сразу после хоровода и не отпускает. То есть живот на секунду становится немного мягким, а потом опять. Брекстоны должны быть короткими и без боли, так врач сказал. Этим они и отличаются от настоящих схваток, а мне сейчас жутко больно, словно живот сжат тисками, будто ребёнка там сплющили.

— Давай я тебя в больницу отвезу, — выдала я раньше, чем дослушала фразу. — Вдруг…

— Вдруг что? — Аманда с силой оттолкнула мою руку. — У меня нет полных двадцати шести недель. Ты понимаешь, что это значит?

Голос её дрогнул, губы задрожали сильнее, глаза в миг увлажнились. Аманда только что оттолкнула меня, и я не была уверена, что сейчас разрешит себя обнять, но стоять вот так, напротив, не зная, куда деть трясущиеся руки, было просто наказанием.

— Аманда, — позвала я робко. — Может, всё это из-за танца?

— Из-за танца! — чуть ли не выкрикнула она. — Какое сейчас это имеет значение, когда…

Аманда сама привалилась ко мне, и моя рука инстинктивно легла ей на спину, а вторая почему-то вновь оказалась на животе, словно я могла остановить то, что началось или готово было начаться. Я еле сдерживала слёзы, понимая, что если заплачу, от меня не будет никакого толка. Хотя какой от меня прок! Нет, есть, я сяду за руль… Я читала, что малышей спасают и в двадцать четыре недели, а тут на две недели больше, и вообще врачи умеют останавливать роды… Всё это вспышками фейерверка проносилось в моей голове, но не обрисовывалось в слова, и я обнимала Аманду молча, кусая губы от беспомощности, в который раз вспоминая противные мысли, постоянно владевшие моим сознанием в августе и сентябре. Тогда я хотела, чтобы этот ребёнок не родился и не портил жизнь моей, наверное, единственной подруги.

— Он мягкий! — вдруг закричала мне в ухо Аманда, и я инстинктивно отпрянула от неё. — Он мягкий уже минуту, чувствуешь? И больше не болит. Совсем. Он даже шевелится там. Ты чувствуешь?

Я ничего не чувствовала. Рука с трудом дотягивалась до края куртки. Я шагнула к Аманде и чуть ли не впечатала в живот всю пятерню, начав ощупывать его, как мясник, со всех сторон. Он действительно был абсолютно мягким, как плюшка — самое идиотское, но упрямое сравнение, которое постоянно лезло мне в голову.

— Тише! Ты же ему больно делаешь!

Я отдёрнула руку и шмыгнула носом, не поняв, что это больше: моя аллергия на холод или же еле сдерживаемые слезы — сначала тревоги, а теперь радости.

— Знаешь, я хочу ещё немного постоять, чтобы убедиться, что больше не будет схваток.

— Мы тут замёрзнем, — сказала я, ощутив дрожь во всем теле, закутанном в тёплую куртку и шарф. — Пойдём к хлеву. Там в стороне обычно костёр жгут, погреемся. Или лучше пойдём в церковь, ты хоть посидишь там.

Аманда отрицательно мотнула головой.

— Не хочу пропускать сцену рождения Иисуса.

— Мы уже пропустили. Гляди, волхвы идут! Пошли в тепло, а потом вернёмся на третий круг. Тогда успеем сесть на соломенные топчанчики. Помнишь же, какая там толкучка у сцены.

Аманда согласилась. Фойе церкви украсили венками из ёлки и красными бантами. Аманда тут же удалилась в туалет, а когда вернулась и села на стул рядом со мной, скрестив на полу ноги, я заметила, что лицо её горит смущением, и она то и дело бросает в мою сторону взгляды, будто не может решиться сообщить что-то.

— Ты меня за дуру только не считай, — начала Аманда тихо, чтобы никто не услышал. — Но я чуть не описалась от страха, когда живот схватило. Я уже испугалась, что это воды отошли. Хорошо, что у меня прокладка ежедневная была, но всё равно трусы немного мокрые.

— Пошли домой, — сказала я сразу неестественно громко, но тут же перешла на шёпот. —Ещё цистит заработаешь, пошли. Мы сто раз видели сцену в хлеве. К тому же, на Ютюбе море видео выложено. А хочешь, купим их ДВД?

— Нет, трусы не совсем мокрые, и мне не холодно. Я подложила туалетной бумаги. Я хочу посмотреть сцену, мне надо… Я и с ребятами вчера не пошла, потому что мне кажется, что для меня это сейчас как бы приобщение к тайне материнства, которое они не поймут.

— А я пойму? — спросила я скорее бессознательно, чем вкладывая в вопрос определённый смысл.

— Ты — другое дело, ты…

Аманда как-то странно посмотрела на меня и, не закончив фразу, встала со стула. Я поспешила за ней к выходу. Она не обернулась и даже, кажется, нарочно ускорила шаг, чтобы я с ней не поравнялась. Решив уважить её желание, я пошла медленнее и даже сначала решила не подходить к соломенным сиденьям, но Аманда махнула мне красным колпаком. Я села рядом и спрятала руки в карманы. Она вновь странно посмотрела на меня и, просунув руку сквозь полукруг моей, сомкнула пальцы в замок. На животе растянулись петельки свитера. Я смотрела на их причудливый узор, а Аманда — на сцену, ожидая что вот-вот распахнутся створки декораций хлева, чтобы явить миру Спасителя. Я не могла прекратить думать о том, что из-за дурацкого любительского спектакля она мучается с туалетной бумагой в мокрых трусах.

— Прости, что я не смог найти для вас лучшего крова в такую ночь, — вещал со сцены Иосиф, а Мария отвечала ему, прижимая к груди младенца:

— Здесь сухо и безопасно. Ничто другое сейчас не важно.

Вот именно, а у Аманды там совсем не сухо, и абсолютно не безопасно позволять себе такой идиотизм во время беременности.

— Аманда, пошли домой, — прошептала я ей на ухо, но она только отстранила своё плечо от моего и вытянула руку.

Младенец заплакал. Сначала тихо, а потом завыл в голос. Иосиф с Марией поочерёдно укачивали его, но малыш не успокаивался и только громче орал в закреплённые на актёрах микрофоны. Бедному Иосифу пришлось не шептать, а кричать, чтобы зрители услышали, что он воспитает ребёнка Господа как своего собственного. И действительно, вдруг подумалось мне, ну не Господь же Бог воспитывал Иисуса. Он, как многие мужики, сделал дело и свалил, а Иосиф качал Иисуса по ночам, играл с ним, залечивал разодранные коленки, обучал мастерству плотника… И ещё сносил все эти скандалы переходного возраста просто потому, что так кто-то за него решил… Или же он любил мальчика, потому что это был ребёнок любимой женщины? Что за мысли лезут мне в голову в то время, когда все благоговейно взирают на ребёнка, которому посчастливилось в этот час надеть на себя шкуру Спасителя и орать от холода и из-за колкой соломы в яслях. И ещё, наверное, от вони жующей сено коровы. Ну, корову-то какого чёрта они приволокли! Овцы, коровы, козы, лошади, верблюды… Почувствуй себя стопроцентным вифлеемцем… Чёрт возьми, ну почему я сегодня совершенно не наслаждаюсь представлением, которого ждала весь год?

— Бедный малыш! — Аманда прижала к ушам белый меховой ободок колпака. — Почему им куклой было его не заменить!

— Да, неувязка вышла в этом году. Беспокойный Спаситель попался. Плохо накормили, наверное, перед выступлением, такого ведь в предыдущие разы не было…

Младенец орал как резаный. Ему начали вторить малыши из толпы. Аманда вскочила на ноги и стала бодро пробираться к зданию церкви.

— Бедный малыш, мучители… — процедила Аманда сквозь зубы, когда я сумела поравняться с ней.

— А что они могли сделать? Представление прервать? Да так даже аутентичнее получилось. Думаю, Христос надрывался в яслях похлеще этого, когда волхвы с пастухами припёрлись и разбудили его своими жертвоприношениями. Это только на картинах эпохи Возрождения он улыбается в яслях…

— Слушай, помолчи! Не надоело говорить о том, чего не понимаешь?

От неожиданного выпада Аманды я даже остановилась.

— Чего я не понимаю? Я, кажется, не хуже тебя историю искусств знаю.

Сегодня мы расквитались с последним экзаменом — вернее просмотром по живописи, а вчера написали тест по истории искусств, и пусть оценки мы узнаем только через неделю, если не позже, я была уверена в своих силах, потому что три дня упорно готовилась, и остальные мои работы по курсу, составляющие процент от итоговой оценки, я выполнила на отлично.

— В материнстве ты ничего не понимаешь. Будто ты мужик, а не баба!

Она отвернулась от меня и пошла ещё быстрее мимо припаркованных машин. Я готова была разреветься от очередного плевка в душу, будто я не заботилась и не оберегала её от всего, словно она была моей родной сестрой…

— Слушай, ты чего, машину открыть не можешь? Мне же холодно!

Я сунула руку в карман и нажала на кнопку. Машина пикнула, и Аманда с шумом хлопнула дверцей. Я сжала кулаки и шагнула к машине, чтобы усесться в кресло водителя.

— Знаешь, — выдала Аманда будничным тоном, будто не орала только что на меня. — Во вторник с утра поедем на Тахо на пару дней, а потом только к моей матери.

— Зачем нам в горы? Кататься ты всё равно не можешь.

— Ты покатаешься, а я книжку почитаю. Всяко лучше, чем мамашины нотации выслушивать. Так спасём хотя бы три дня каникул.

— Ты уже и гостиницу заказала? Я понимаю, что ещё не рождественская неделя, но всё равно может всё быть забито или цены зашкаливать…

— Мы к моему другу поедем. У его родителей домик там. Каждый год мы собираемся у него, ещё со старших классов. Будет неплохая компания, тебе понравится… Найдёшь, с кем покататься.

— А может не надо? Это же твоя компания…

— Они мои друзья, ты моя подруга, логически они становятся и твоими друзьями.

Я завела машину, решив, что с беременной логикой воевать бесполезно. Да и от трёх дней в настоящей зиме с заиндевелыми деревьями и снегопадами отказываться грех. Ну, правда, не покусают же они меня, не койоты ведь…

Глава двадцать четвертая "Долгая дорога в зиму"

Мне впервые предстояло вести машину по зимней дороге, поэтому я жутко нервничала. Страха прибавляло и то, что с заснеженной дорогой я встречусь после трёх с половиной часов за рулём по сухой, но всё же скоростной трассе. Мы только пару раз ездили в зимние горы с отцом, потому как мама не жаловала снег. Когда мы с братом подросли, то стали ездить на автобусе, чтобы обратный путь спать. Эйдан с трудом представлял себе, как после целого дня катания на лыжах не сорваться на серпантине в пропасть, уснув или от нещадно бьющего в глаза заходящего солнца. Но Аманда не оставляла мне выбора — перед ней мне не хотелось показывать трусость.

Умные люди выезжают с раннего утра, пока нет пробок. Только у студентов начались каникулы, а остальные спешат на работу. Но Аманда заявила, что хочет выспаться, потому что сомневается, что мы нормально поспим с её сумасшедшим другом, имя которого она мне так и не сообщила. Погрузив вещи в машину, я в сотый раз проверила, что не забыла положить шарфик для мамы Аманды, дополнительные пары тёплых носков, крем от солнца и беременные витамины, и наконец мы выехали в магазин. Я пыталась остановить Аманду с закупкой замороженных фруктов, гранолы, йогуртов без сахара, ведь магазины на озере никто не закрывал, и пусть там всё стоит немного дороже, не надо тащить с собой холодильник! Впрочем, Аманда, как всегда, когда я начинала втолковывать ей, что наши траты на продукты уже не укладываются в бюджет даже с учётом наших подработок, укатила от меня тележку. Но я всё равно её догнала.

— Аманда, твои друзья тоже взяли еду!

— Кейти, — она смотрела на меня, словно была мне мамой. — Вспомни, что ты жрала в школе, а? Пиццу, разогретые в микроволновке буритто, вафли из тостера… Попкорн, что б он провалился! И колу, много колы и спрайта!

Конечно, она была права. Я и на первом курсе ела не лучше, но не станем же мы готовить для себя отдельно, и вообще не будем же мы стоять там у плиты.

— Во всяком случае я куплю натуральные вафли из цельнозерновой муки! И потом, йогурт с ягодами мы можем себе сделать, никого не напрягая. Ну не смотри на меня так! Меня выворачивает от одной только мысли о китайской еде. Но не можем же мы каждый день есть в ресторане блины!

— Аманда, мы всего на два дня едем, или я чего-то пропустила?

— Ну это, как захотим… Они там до Рождества, а матери я сказала, что нас с работы не отпустили.

— Тебе не надоело ей врать?

— Это враньё от безысходности. Ты ещё мою мать не знаешь.

Аманда бросила в тележку две упаковки замороженных вафель с голубикой и заявила, что за фруктами мы поедем в овощную лавку, потому что там их воском не мажут. Мне оставалось лишь вздыхать, потому что лавка открывалась только в девять, и с учётом того, что Аманда станет выбирать каждое яблоко, мы и в десять не выедем из города.

— Кейти, к десяти пробки рассосутся, — сказала Аманда, утрамбовывая пакеты с продуктами в багажник, в который из-за курток и лыжных штанов с ботинками ничего больше физически не могло влезть. Наши сумки с одеждой и так лежали на заднем сиденье. — И мы спокойно доберёмся до города к трём часам, а темнеть в горах начинает в пять…

Это что, она думает, что я боюсь темноты? Ну да, я боюсь — я боюсь всего: что будет пробка, что неожиданно начнётся метель, что потребуется надевать на колеса цепи, а я понятия не имею, как это делать… Но Аманда не должна знать, как мне страшно. Страшно до безумия, точно так же, как в первый раз спуститься на лыжах с горы.

До овощной лавки мы добирались двадцать минут, потому что дорога стояла, и светофоры, как назло, работали в каком-то скоростном режиме. Аманда сидела молча, уткнувшись в телефон, и вдруг выдала:

— На двух сайтах пишут, что снегопада не будет. Вообще у них уже неделю снега не было. А вот на третьем говорят, что будет, но ближе к утру. Впрочем, они всегда ошибаются.

— А что с цепочками?

— Написано, что не нужны.

Мы наконец-то добрались до лавки, и Аманда, как и следовало ожидать, принялась просматривать каждое яблоко на наличие мягких бочков. Я же быстро схватила пару ананасов, мешок апельсинов и коробку с пахлавой.

— А это зачем? — выросла у меня за спиной Аманда.

— Просто вкусно, — сказала я смущённо, не понимая, за что извиняюсь. — А что, у кого-то из твоих друзей аллергия на орехи?

— Да просто никто такое есть не будет. Это мы в Долине хорошо знакомы со сладостями арабов или индусов, а они, кроме китайской и мексиканской еды, ничего не знают. Они даже не притронутся к этому, понимаешь? Попомни мои слова, у них в холодильнике будет чизкейк.

— Мы съедим!

Я намертво вцепилась в коробку. Это была моя персональная борьба с Амандой — не дать ей подчинить меня хотя бы в самом простом — выборе сладкого. Аманда, к моему удивлению, не стала спорить, и мы наконец-то смогли выехать на трассу. Она включила радио, и почти сразу песня сменилась сообщениями о ситуации на дорогах: здесь две машины столкнулись, там аж три, в другом месте в аварии участвовал мотоциклист, и ожидают прибытия машин скорой помощи и пожарных, а другая трасса остаётся перекрытой, потому что до сих пор идёт расследование аварии с летальным исходом. Может, я слишком впечатлительная, но после подобных сводок у меня дрожат на руле руки. Вот и сейчас я жала на педаль тормоза где надо и где не надо, пыталась держать огромнейшую дистанцию. В общем, меня трясло минут пять, как на экзамене по вождению. Аманда спокойно продолжала что-то выискивать в дебрях телефона, пока вдруг не устремила взгляд куда-то в пустоту через лобовое стекло.

— А этого кого-то дома дети, может, ждут. Ужас…

— Кого? — не поняла я.

— Кто там разбился на смерть.

Я только начала приходить в себя и вот опять побоялась перестроиться в другой ряд. Надо просто подумать, что это смерть одна из миллиона, как и рак… Дурацкое сравнение, потому что болезнь нашу семью не миновала, и никто не гарантирует, что это не произойдёт с моей грудью через энное количество лет. Да что же я за пессимистка такая вот уже целых пять лет, словно вместе с мамой той весной я похоронила часть своей души, которая отвечала за способность радоваться жизни. Соседка-мормонка пыталась тогда объяснить мне, что плакать нельзя, потому что мы пришли на эту землю не для того, чтобы взять тут с полна, а чтобы попасть на небо, где не будет ужаса смерти, и все наши любимые люди всегда будут с нами. Только я всё равно плакала и плачу сейчас.

— Давай дослушаем «Дом из песка и тумана»? — предложила Аманда.

Я кивнула, потому что лучше слушать о несчастьях выдуманных героев, чем вновь раздирать душу в кровь собственными воспоминаниями. Несмотря на то, что книга оказалась достаточно тяжёлой, мы получали удовольствие от прослушивания, потому что это произведение было не из программы по литературе. Мы разделались с последним длинным эссе и думали, что набили оскомину литературными трагедиями, потому что ни одного хорошего конца за весь курс мы так и не встретили. Наверное, как и в жизни, в классике литературы нет жизненного счастья. Наверное, только Голливуд ещё кормит зрителей сказками. Пару недель назад мы совершенно случайно наткнулись на фильм десятилетней давности и решили посмотреть только потому, что снято это было в наших краях. Мы так привыкли слушать аудиокниги во время прогулок с Лесси, что после последней книги по программе, Аманда загрузила книгу, по которой был снят фильм. Именно «по которой», а не «на основе», передав всю суть писательской задумки. Сценарий написали слово в слово с книгой, и конец фильма оставили плохим без надежды на катарсис. Великолепная актёрская работа, прекрасные операторские планы, детали нашего местного быта, а какая музыка… Сейчас мы вновь погрузились в мир героев, который рухнул из-за одной бюрократической ошибки и безалаберности разочаровавшейся в жизни женщины. Американка-неудачница, бравый коп и бывший полковник из Ирана, который пытался построить счастье для своей семьи в земле обетованной на несчастье другого.

Мы никуда не спешили, поэтому останавливались каждый час, чтобы Аманда могла размять тело, которое начинало затекать от долгого сидения, хотя она то и дело меняла позу. В конце, вообще наплевав на все приличия, она закинула ноги в носках на торпеду, заявив, что ей так легче, и я промолчала, что её коленки полностью закрыли мне зеркало. Впрочем, я всё равно старалась держаться в правом ряду, чтобы не мешать спешащим машинам. На моём счёту уже один штраф за превышение скорости, за который я получила по ушам от отца не столько за сумму штрафа, сколько за его уверенность в моём небезопасном стиле вождения. На мои слова о том, что полицейский поймал меня при обгоне машины, которая не желала уступить дорогу на съезд с трассы, и что мне просто не повезло, а так я всегда соблюдаю скоростной режим, он заявил:

— Вероятность быть пойманной в тот единственный раз, когда нога втопила педаль газа, намного меньше шанса забеременеть с первого раза.

Это у нормальных людей, а вот у меня да и у Аманды…

— Съезжай в зоне отдыха, — вдруг встрепенулась Аманда, которая, мне показалось, спала под голос чтеца. — Я до следующего туалета не дотяну.

— Слушай, не слишком ли часто? Ты уверена, что не застудила себе тогда в Вифлееме?

— Уверена, я просто лишней воды выпила. В той статье о путешествиях во время беременности было сказано, что надо увеличить количество жидкости.

Я припарковалась, и мы вышли на улицу. Некогда свободная кофта теперь до последней нити натянулась на двадцати-шести-недельном животе, который теперь уже одержал очевидную победу в размерах с грудью. Теперь, если приставить к соскам линейку, та спокойно встанет вторым концом на середину живота. Идиотское сравнение можно было оправдать тем, что всю прошлую неделю мы резали и клеили рабочие версии нашего итогового плаката о полезности овощечистки. Нам уже стало казаться, что своим лезвием она снимала с нас уже десятую кожу.

Аманда ушла в туалет, а я топталась подле машины, разминая затёкшую ногу, потому что, не водя на дальние расстояния, не научилась пользоваться функцией круиза. Да что же это такое — я ничего, абсолютно ничего не умею…

Вокруг народ прогуливал собак и детей, которые тоже дурели от многочасового сидения в автокресле. Я крутила в руках два банана, чтобы Аманда могла поесть стоя, чтобы не было тошноты. Невдалеке остановилась женщина с мальчиком лет четырёх, который нетерпеливо топал ногой. Я было подумала, что он что-то требует от матери, но оказалось, что давит на асфальте жучков.

— Это плохо, — оттягивала его за руку мать. — Мы не убиваем насекомых.

— Но это был паук, — возмущался мальчик.

— Нет, это были муравьи. Мы не убивали насекомых. Ты забыл?

От их воспитательной работы меня отвлекла вернувшаяся Аманда.

— Какая там грязь. Я в первый раз подобное встречаю. Не будь я беременна, ни в жизнь туда бы не зашла. А они ещё младенцам там подгузники меняют.

— А что делать-то, — я протянула Аманде банан. — Менять-то всё равно надо.

— В машине бы поменяли, но не в этом же дерьме?!

Она очистила банан от шкурки с носика, как правильно, а не с ветки, как удобнее, и засунула в рот, чтобы откусить верхушку. Я нервно заправила за уши волосы, устыдившись сравнения, которое пришло на ум, но поспешила списать всё на фильм и книгу.

— Не понимаю, как взрослый мужик может так одуреть от бабы, чтобы в одночасье забыть семью и профессиональный долг. Неужели и после тридцати они только этим местом думают? — выпалила я, чтобы окончательно прогнать из головы образ банана, с которым Аманда почти разделалась.

— А ты что думала, у них вырастает какое-то другое к этому возрасту?

Аманда вопросительно посмотрела на мой целый банан и пошла к мусорному баку, чтобы выбросить шкурку.

— Мне в фильме больше жену иранца жалко. Муж убил её, потому что решил, что раз ему незачем жить без сына, то и ей не надо. Только, кажется, в современном обществе, чтобы там ни кричали феминистки, за женщину так и будет решать мужчина, пока в мозгу у женщин что-то не повернётся, и они сами не перестанут считать, что у них есть предменструальный синдром. У Хилари Клинтон не было никаких шансов стать президентом, как и Мэг Уитмен никогда не стала бы губернатором Калифорнии. Здесь могут править актёры, но не женщины.

Будто подытоживая свою речь, Аманда распахнула дверцу машины и захлопнула за собой. Я покрутила чёртов банан в руке и, поняв, что не голодна, вернулась за руль. Я засунула банан в подстаканник веткой вверх, чтобы было не так похоже на то, что почему-то до сих пор правит миром.

— Дальше слушать будем? — спросила Аманда, присоединяя телефон к колонкам.

— Давай… Красиво ведь живописует, и главное, как он тонко прочувствовал главную героиню. Странно ведь для автора-мужчины…

— Что странного? Все мы в душе от природы одинаково чувствуем — что мужчины, что женщины. Это общество навязывает нам стереотипы, которым мы обязаны следовать, потому что кому-то кажется, что один обязательно должен подчиняться другому. Но ведь если один будет постоянно принижать другого, из таких отношений ничего стоящего не получится…

— Аманда, — остановила я пустую речь, вдруг подумав про нас с ней. — А что мы скажем твоим друзьям про живот?

— А ничего не скажем. Ответим, что не их дело. Тайну личной жизни пока никто не отменил.

— А твоей матери?

— У меня ещё есть время на раздумье. Главное, ты там ничего от себя не фантазируй, ладно?

Я кивнула, не поворачивая в её сторону головы, делая вид, что сосредоточенно смотрю на дорогу. Что, я опять услышала пренебрежительные нотки в её голосе? Или это у меня навязчивая идея такая, что она считает меня, мягко говоря, не совсем умной? Лучше ехать молча и делать вид, что я внимательно слушаю аудио-книгу, потому что иначе наши отношения точно зайдут в тупик, если вообще думать, что они куда-то идут, а не просто болтаются по ветру, подобно подвешенной на верёвке описанной младенцем пелёнке. Да что же за дурацкие сравнения рожает мой мозг? Похоже, в чём-то Аманда права…

Температура не опускалась, дорога оставалась сухой, и даже вселила в Аманду опасение, а в меня надежду, что никакого снега мы в городе не найдём. Отлично, тогда я смогу спокойно вести машину, а кататься будем на курортах, где всё равно снег сделают. Но радовалась я не долго. Температура за бортом стала резко падать, и мы даже включили в машине печку. И вот когда навигационная система показала, что до города остался час, вдоль дороги появились грязные сугробы, но на ёлках не было снега. Как не было и белого цвета, он был серый, с коричневыми разводами дорожной грязи.

Мы заехали на парковку у небольшого кафе ради горячего шоколада и чистого туалета. Дети пытались отыскать на склоне снег, упрямо таща санки по хлюпающей жиже и возвращались к родителям грязными и мокрыми. Сапоги облепило грязью, и, испугавшись, что тоже промочим ноги, мы залезли обратно в машину, чтобы допить сладкую согревающую бурду и сжевать кексы, мимо которых Аманда не смогла пройти, даже понимая, что они холодные и не свежие.

Вдруг на лобовое стекло что-то упало и расплющилось. Дождь? Мокрый снег? Что это?

— Мэрд, — по-французски выругалась Аманда и сунулась в телефон. — Да чтоб синоптикам пусто было! Быстрее выезжай! Может, ещё успеем проскочить хребет без цепей.

Для меня эти слова стали мячиком, брошенным для собаки. За секунду я допила бурду, забыв, что та горячая, и вывела машину на чёртову горную двуколейку, включив дворники на самую большую скорость.

— Какого чёрта, Кейти! — закричала Аманда. — Три дождинки! У меня в глазах рябит от мелькания.

— Прости, Аманда, но иначе я не поведу. Мне спокойнее так, — впервые сказала я твёрдое нет и тут же добавила: — Можем поменяться местами.

Ну зачем я это сказала! Аманда тут же велела съезжать на обочину. Что, очередной беременный каприз? Хотя машина-то её! К тому же, она водила в снегу, а я нет, потому покорно уселась на пассажирское сиденье и наконец съела оставленный банан, отчего-то вспомнив Вифлеемского центуриона, поражавшего всех исполинским ростом. Я так замечталась, что не заметила, как разогналась Аманда. Я знала, что моя черепашья езда раздражала, но лететь на запрещённой скорости по мокрой узкой горной дороге…

— Ты не понимаешь, что такое одевание цепей и езда в них!

Я ведь ничего не сказала. Неужели она боковым зрением что-то читает на моём лице?

С каждым поворотом температура падала, а сугробы росли и белели. Щётки задвигались с шумом, уже не смывая воду, а стряхивая снег. Аманда зашла на скорости в новый поворот и чуть не влетела в бампер машины с горящими стоп-огнями. Тормоза взвизгнули, и Аманда вновь выругалась, ударив рукой по рулю.

— Всё, приехали… Цепи…

Я видела лишь медленно-двигающуюся вереницу машин и стала искать в интернете информацию, но Аманда только махнула рукой.

— Брось! И так всё понятно.

— А вдруг просто авария?

Ну не идиотизм ли, радоваться чужой аварии, но в сравнение со страхом одевания в первый раз цепочек ничего не шло. Вереница поехала чуть быстрее, и в моей душе затеплилась надежда, но уже через пять минут машины начали по одной съезжать на обочину, и вскоре мы увидели электронное табло с сообщением, что проезд без цепей запрещён.

— Чёрт дери этих перестраховщиков! — злилась Аманда, и щеки её медленно начали розоветь. — Это даже не снегопад, и снег только начался… Спокойно можно ещё без цепей ехать…

— Не нервничай, — попросила я, заметив, что одна её рука наглаживает живот.

Ещё через десять минут мы поняли, что пора доставать из багажника заветный чемоданчик. Я вылезла первой, вытащила куртку с шапкой и стала в нерешительности топтаться у переднего колеса, подле которого разложила цепь. Аманда тоже уже одетая стояла рядом.

— Ты должна подложить начало цепей под колеса, чтобы я проехала по ним. Потом надо будет залезть под машину и скрепить концы. Сможешь?

Я пожала плечами и смахнула с носа снежинку. Радости от первого снега не чувствовалось. Высокие ели, уходящие макушками в недавно ещё ярко-синие небеса, будто смеялись надо мной. Тяжело вздохнув, я присела на корточки и попыталась просунуть под колесо начало цепочки.

— Ничего у тебя так не получится. Ляг на спину, — командовала Аманда.

Хотелось ответить — лезь сама, но в сложившейся ситуации это прозвучало бы глупо. Не будь Аманда беременной, она бы давно спокойно одела цепи. Это только у меня, дуры, никогда ничего не получается. Вон, все одевают и порядок, а я почти лежу на снегу, уже чувствую, что джинсы мокрые на заднице, а цепи как звенели непонятно где, так и звенят, не желая подсовываться под колесо.

— Нужна помощь?

Я аж вздрогнула, так неожиданно над ухом раздался мужской голос. Когда только Аманда успела сходить за помощью? Сколько я пролежала под машиной, чтобы она поняла, что на меня нет никакой надежды. Я соскребла себя со снега и отвернулась, чтобы не смотреть на элементарные действия мужчины, которые у меня не получились. Ну какое, к чёрту, равенство, если у меня мозгов на надевание цепей не хватает!

— Ты зачем попросила его о помощи? — прошипела я Аманде в лицо, обдав облаком пара.

— Он сам подошёл. Его машина перед нашей, — и тут же зло добавила: — Наверное, жена его послала, сжалившись над тобой.

Незнакомец позвал меня, и я села за руль, чтобы закрутить на колеса цепи, а потом так и осталась на месте водителя, потому что Аманда уселась рядом, не желая тащиться на скорости тридцать миль в час. А мне это даже нравилось, только резал слух скрежет железа об асфальт. Снегопад прекратился, наверное, через десять минут, как мы отъехали от контрольного пункта. Только снимать цепи мы не решились, оставив это занятие друзьям Аманды. Шёл третий час — бананы и крекеры были все съедены. Есть хотелось даже мне, потому в городе первым делом мы заехали в супермаркет купить по банке горячего супа. Съесть его решили в машине, потому что в супермаркете не возникало желания снять куртки. Ноги устали от непромокаемых сапог на высокой рифлёной подошве, плотно зашнурованных. К их тяжести надо долго привыкать. Мои ноги даже тонкие «угги» знают только месяц в году. Аманда позвонила приятелю, и из разговора я наконец-то узнала, что его зовут Стив.

— Ну всё, выброси банки и поедем. Они собрались на санках кататься, но подождут нас десять минут.

Я покорно вылезла из машины и дошла до входа в супермаркет, где стояли большие мусорные баки. Я ступала очень осторожно, потому что под утрамбованным коричневым снегом прятался тонкий лёд, и поневоле балансировала руками, будто канатоходец. Да, ко льду тоже надо привыкать, чтобы не сломать себе что-нибудь при неудачном падении.

Дорога скользила, но цепи исправно делали своё дело, и машина шла ровно. Мимо прогромыхала цепями фура, и я подумала, что оглохну. Она кинула на лобовое стекло кучу грязного снега, и я машинально выплеснула стеклоочиститель и запустила дворники. Только случилось странное — я перестала вообще что-то видеть.

— Дура! — заорала Аманда, и я поняла, что моргание не поможет.

Я прокатила машину ещё метров сто совершенно в слепую, почти вжав педаль тормоза в пол, пока Аманда не крутанула на себя руль, и я не втопила педаль полностью. Я перевела ручку передач на паркинг и даже подняла ручной тормоз. Аманда смотрела перед собой и тяжело дышала. У меня подмышки промокли, да и спина тоже.

— Дура, — едва слышно повторила она. — Если веришь в Бога, молись. Он тебя только что спас.

— Что случилось? — дрожащим голосом спросила я.

— Жидкость для стёкол замёрзла на морозе! Вылезай теперь и очищай стекло ото льда. Я не могу перегнуться так далеко.

— Чем? — голос мой продолжал дрожать.

— Да чем хочешь! Хоть рукой! У нас нет щётки. Кто же знал, что ты такая идиотка! — Аманда снова набрала приятелю: — Можете идти кататься. Эта дура решила стекло на морозе помыть… Нет, мы ни в кого не влепились, но стекло долго без щётки очищать…. Нет, не надо приезжать. Пусть помучается.

«Эта дура» перегнулась на заднее сиденье, схватила куртку и выскочила на дорогу, даже не посмотрев, едет ли машина. В глазах стояли слезы, но я боялась заплакать, чтобы они вдруг так же не замёрзли на морозе, как и моё сердце в тот момент. Ну за что же она меня так опозорила перед незнакомыми ребятами. За что? Моя голая рука легла на стекло в середине секции водителя. Кожу быстро стало колоть от холода, а корка на стекле всё равно не сходила. Тогда я вытянула из-под куртки шарф, который впопыхах не вынула из рукава, и стала неистово тереть им стекло. Под натиском акриловых ниток льдинки начали сдаваться, а моя белая куртка и так была похожа на белый флаг.

Глава двадцать пятая "С горы вниз"

В городе царило белое спокойствие. Зима прикрыла своё царственное великолепие лёгкой девственно-чистой шалью из только что выпавшего снежного пуха. Снег был похож на лист акварельной бумаги — такой же белый и такой же рыхлый. Сугробы вокруг домов лежали белые, высокие и порой закрывали первые этажи. Тракторы сваливали снег на обочины, и по обе стороны дороги высились кристаллы природных заборов. С крыш свисали прозрачно-мутные сосульки, готовые вот-вот обломиться. Аманда вновь променяла общение со мной на долбанный Фэйсбук, и в тишине моя обида разрасталась, как несущийся с горы снежный ком. Однако зимняя картина радовала глаз, привыкший к серой монотонности калифорнийских долин, в которых зима прорисовывалась лишь дождями и сбросившими листву деревьями.

Аманда молча указала на дом, перед которым стоял перепачканный синий джип-либерти с облепленными грязными комьями снега колёсами. Я усомнилась, что сумею занять расчищенное подле него место, не перекрыв выезд из гаража, потому притормозила на дороге. И лишь тогда заметила высокого черноволосого парня в свитере с медвежьей мордой. Он приглашающе замахал мне и отступил к гаражной двери, держа в руках огромную лопату. Я заехала на дорожку и уже хотела заглушить мотор, но он продолжал сгибать пальцы, приглашая продвинуться дальше, хотя зеркало нашей тойоты уже поравнялось с зеркалом джипа. Наконец он выставил ладони вперёд, и я остановилась. Аманда выскочила из машины, захлопнула дверцу и повисла на шее парня. Я отвела взгляд и стала теребить вынутые из зажигания ключи. Я всегда нервничала в незнакомых компаниях, а после такого заочного представления, мне захотелось оказаться в Салинасе.

Они говорили тихо, и сквозь плотно закрытые двери в салон не проникало и звука, но судя по тому, что парень то и дело оборачивался в мою сторону, говорили они явно обо мне. Я взглянула в зеркало заднего вида, хотя и так знала, какими пунцовыми стали мои щёки. Делая вид, что мне всё равно, я аккуратно прядь за прядью начала засовывать под шапку волосы и пару раз ненароком встретилась с парнем взглядом. Должно быть, от сознания того, что он теперь знает, что я подглядывала, я покраснела ещё больше, и он вдруг как-то очень грубо, судя по жесту, оборвал разговор и сделал шаг в сторону машины.

Сердце бешено заколотилось, словно мне вновь было тринадцать, и я шла на первое свидание. Чёрт, я хотела сунуть правую руку в карман, но так резко убрала её с руля, в который вцепилась мёртвой хваткой, что со всей силы ударилась о поднятый ручной тормоз. Боль электрическим разрядом прошла от локтя до плеча, но я лишь растянула губы в приветливой улыбке и выскочила из машины раньше, чем парень дошёл до водительской двери.

— Привет, я — Стив.

Он протянул руку, и я пожала её, назвав своё имя, хотя Аманда, думаю, уже представила меня. Заодно я обрадовалась, что он избавил меня от своего поцелуя, ведь щека моя температурой соперничала сейчас с раскалённой сковородой.

— Я помогу вам отнести вещи, и тогда мы успеем сходить на озеро.

Я открыла багажник и вытащила наши водонепроницаемые штаны и одну из хозяйственных сумок.

— Вы к нам на месяц? — присвистнул Стив, и я виновато улыбнулась, будто бы это я, а не Аманда, скупила утром полмагазина.

— Ты любишь пахлаву? — выпалила я, чтобы сгладить неловкость, и сунула руку в сумку, чтобы вытащить упаковку восточной сладости.

— А что это?

Ответить я не успела, потому что Аманда вытащила другую сумку и ляпнула:

— Сказала же тебе, что он ничего, кроме чизкейка не ест.

— Ты забыла добавить «этот дурак», — улыбнулся Стив и, схватив четыре сумки, по две в каждую руку, шагнул к крыльцу.

Я оставила упаковку на месте и пошла следом, даже не обернувшись к Аманде, которая вытаскивала из багажника последний пакет с продуктами. Стив прижал сумки коленкой к стене и набрал на замке код. Из дома пахнуло теплом, хотя его явно не топили. Я в нерешительности стала топтаться в прихожей, боясь ступить на кафельный пол кухни, потому что не сумела на крыльце скинуть снег, успевший налипнуть к подошвам. Хозяин, конечно, тоже не разулся, и всё же воспитание не позволяло свинячить в гостях.

— Проходи уже, — толкнула меня в спину Аманда, и я, словно мячик, проскакала с сумками к холодильнику, оставляя за собой снежные следы.

Аманда отправила Стива обратно в машину за сумками с одеждой, а сама, не снимая куртки, начала вынимать из сумок то, что следовало убрать в холодильник. Она поманила меня к себе, чтобы я увидела торт и две упаковки колы. Ну что она хочет этим доказать? Или ей мало принижать меня, надо и по друзьям, радушно пригласившим её в гости, проехаться? Откуда вдруг в ней появилось столько злости, ведь ещё прошлой весной она была улыбчивой весёлой девочкой.

— Девчонки, нас всего пятеро, так что мы спокойно разместились на втором этаже, а вам оставили спальню внизу, только… — мне показалось, что Стив не просто смутился, а даже покраснел. — Там одна кровать.

— Нормально, — бросила Аманда, захлопнув дверцу морозилки. — У нас в студии тоже одна, так что нам не привыкать.

Мне это только показалось, или Стив гаденько усмехнулся, будто знал что-то такое, что было скрыто от меня? Нет, это всё мои расшатанные нервы, пережитый недавно страх и обида, жуткая обида. Да, я бы с удовольствием сегодня спала отдельно от Аманды не то что на другой кровати, но вообще в другой комнате. Только парень уже шагнул дальше по коридору, оставляя за собой всё те же мокрые следы, и занёс обе сумки в небольшую комнату. Здесь с трудом умещалась высокая кровать на деревянных столбиках, явно купленная не в магазине. На тумбочках стояли лампы, ножки которых обнимали два бурых медведя, и на стене тоже висело деревянное пано с ёлками и мишками. Аманда проследила за моим взглядом и по-доброму улыбнулась.

— Ага, заметила… Тут всё в медведях. Ты, наверное, пропустила табличку у входа «Добро пожаловать в медвежью берлогу». Это…

— Это коллекция моей бабушки, — перебил её Стив, открывая створки шкафа. — Тут есть вешалки, так что можете развесить одежду. Впрочем, давайте потом, а то через час стемнеет, и вы покататься не успеете.

Он уже ступил за порог, но Аманда успела бросить ему в спину.

— А я вообще не буду кататься. Я беременна.

Оборачивался Стив, наверное, как в замедленном кино, а лицо его менялось на удивлённо-вытянутое подобно растрированной картинке. Аманда расстегнула куртку и положила руки на живот, чтобы у парня не осталось никаких сомнений в правильности понимания услышанного. Он было раскрыл рот, но лишь виновато отвёл глаза в сторону и задержал взгляд на моем лице, а я покраснела, будто меня застукали за чем-то недозволенным. Аманда присела на высокую кровать, закинула ногу на ногу и принялась спокойно расшнуровывать ботинки.

— Ну, я пойду, — протянул Стив, продолжая стоять в дверях и смотреть отчего-то на мой живот, который я инстинктивно прикрыла на манер Аманды. Я покраснела ещё больше и, не зная, куда спрятать глаза, уставилась на деревянные медвежьи следы, прикреплённые над дверью на манер лошадиной подковы — только бы смотреть поверх головы хозяина и не видеть его совершенно растерянное лицо.

— Замуж я не собираюсь, — продолжала Аманда ровным голосом. — А всё остальное — подробности, тебя не касающиеся. И проследи, пожалуйста, чтобы остальные тоже не задавали мне вопросов, окей?

Стив кивнул и наконец вышел в коридор, хлопнув дверью. Из гостиной донёсся странный шорох, и только спустя мгновение я сообразила, что это звук двигающейся по паркету швабры.

— Переодевайся, чего стоишь?

Аманда уже стянула джинсы на резинке, что держала их приспущенными на бёдрах внизу живота, и натянула непромокаемые штаны на лямках, в которых живот утонул и перестал быть заметен. Я присела на корточки, чтобы расшнуровать сапоги.

— Я тоже кататься не буду, — сказала я. — Просто прогуляемся. Я очень люблю вид на озеро.

— За меня не беспокойся. Я поснимаю виды. Мне кажется, выйдут замечательные акварели. Я в прошлом году пыталась рисовать с натуры, но жутко обморозила руки. В этот раз, может, сделаю наброски карандашом — его смогу держать и в перчатках, и дорисую с фотографий. Надо же будет чем-то занять себя до родов.

Она застегнула куртку, поправила шапку с мордочкой улыбающейся кошки, перекинула через плечо сумку с фотоаппаратом и шагнула за дверь. Пока я впопыхах дошнуровывала сапог, они вышли на улицу. Мне вдруг показалось, что я тут лишняя. Им ничего не стоило дождаться меня у дверей, но они подошли к самой дороге, будто боялись, что я подслушаю их разговор. Поведение Аманды выглядело странным, будто она стесняется меня, словно я чем-то плоха, чтобы выступать в роли подруги. Я захлопнула входную дверь, засунула руки в карманы, чтобы они бестолку не болтались вдоль тела, и пошла вдоль машин, шелестя штанами. Под мышкой у Стива торчали пенопластовые санки. Он поднял на меня глаза и сказал как-то виновато:

— Я не уверен, что тебе такие подойдут, но остальные ребята забрали с собой. Но мы можем с ними поменяться на пластмассовое корыто, если тебе оно больше нравится.

— Мне всё равно, — ответила я и стала смотреть по сторонам, чтобы моё молчание не казалось таким невыносимым.

Я старалась не вслушиваться в их разговор, потому что они обсуждали совершенно незнакомых мне людей — кто и где сейчас, у кого какие успехи, будто бы те не публиковали всё это на своих страницах в Фейсбуке. Впрочем, пусть говорят, о чём хотят, мне-то какое дело. Плевать на их разговоры, даже если они примутся обсуждать меня. Во всяком случае, я пыталась убедить себя в этом.

В конце улицы сквозь редко посаженные приземистые ели синело озеро Тахо. Навстречу попадалась малышня с санками, родители с собаками и редкие машины, зажжённые фары которых походили на блёклые луны. Щеки приятно пощипывало от лёгкого морозца. В носу забулькало, и я, втянув влагу, потёрла нос лыжной перчаткой.

— Замёрзла?

От неожиданного вопроса я вздрогнула больше, чем от зимнего воздуха. Как Стив мог заметить этот мой жест, когда был так увлечён беседой с Амандой? Неужели всё это время он разглядывал меня? Ну да и ладно, всё со мной хорошо. А морозец — это даже для калифорнийца приятно. Так я и ответила:

— В Калифорнии снег такая редкость.

— А ты чего один? — спросила Аманда просто так для продолжения разговора или же, чтобы отвлечь внимание Стива от моей персоны?

Я успела заметить, как его нижняя губа сдвинулась в сторону и на ней появились ровные белые зубы.

— Так получилось, а остальное — подробности, которые тебя не касаются, — переиначил он недавний ответ Аманды, и от моего взгляда не укрылось, что она в свою очередь тоже прикусила губу. Я даже с трудом справилась с улыбкой, будто бы это не Стив, а я брала реванш за сегодняшний день.

К озеру надо было спускаться по длинной железной, а сейчас ледяной, лестнице, перила которой почти полностью утопали в снегу. Стив протянул Аманде руку и, повернувшись к озеру спиной, стал помогать ей спускаться. На пятой ступеньке он вскинул голову и крикнул, чтобы я дождалась его. Ага, сейчас — неужели я спуститься самостоятельно не смогу, тем более он отправил санки своим ходом вниз по лестнице, и у меня были обе руки, чтобы держаться и спускаться бочком, как в горах по склону. Ноги скользили, и было страшно делать каждый последующий шаг, и всё же Стив перехватил меня уже на середине.

— Обязательно быть такой же упрямой, как Аманда? — одна его рука опустилась мне на талию, а второй Стив перехватил запястье моей левой руки, потому что моя правая продолжала сжимать перила. — Я в тринадцать тут так полетел, что сломал руку и получил сотрясение мозга.

Я кивнула и улыбнулась. С его поддержкой стало спокойно, и я без страха преодолела последние ступени нескончаемой ледяной лестницы. Аманду уже окружили друзья: два парня и две девушки, при таком раскладе, скорее всего пары. За поцелуями и приветственными объятиями, никто не заметил моего присутствия, пока Стив громко не представил меня, заставив всех обернуться. Ребята приветливо улыбнулись, тогда как губы Аманды вытянулись в тонкую злую полоску, когда её взгляд упал на наши крепко сцепленные руки, которые в знак приветствия Стив поднял вверх наподобие арки. Я попыталась высвободиться, но парень лишь сильнее сжал мои пальцы, как мне показалось, смотря в упор на Аманду, которая уже вымучено улыбалась окружающим, отпуская шутки о калифорнийской погоде нарочито громким голосом. Да и смех её над собственными шутками звучал как-то больно уж фальшиво.

Стив разжал пальцы, и я тут же спрятала руки в карманы, виновато глядя на Аманду, делающую вид, что меня просто не существует. В висках неистово зазвенели рождественские бубенчики, и я даже не заметила, как подо мной оказались санки, и рассекая снежный океан, жмурясь от летящей в глаза мелкой снежной крошки, я на пузе докатилась почти до самой кромки воды. А потом, наткнувшись на ледяную глыбу, санки выскочили из-под меня, и я осталась лежать на снегу. Грудь немного ныла от удара, и запястьям было горячо и мокро от обжигающего снега, насыпавшегося в перчатки, когда я пыталась затормозить санки руками. Однако вид отсюда открывался великолепный. На проталинах в ярдах пяти от берега чернели голые ветки кустов. Сквозь них, словно через соломенный веер, я видела за перекатывающейся мелкой рябью серо-синей водой полный спектр синей палитры, которой были выписаны на том берегу горы, укрытые снежными шапками. Я даже почувствовала запах медовой акварели и увидела, как тонкой капелькой стекает на влажный акварельный лист голубой кристалл…

— Ты в порядке?

Я удивлённо подняла голову на склонившегося надо мной Стива и стала спешно соскребать себя со снежного ложа.

— Я просто видом любуюсь, — ответила я, принимая протянутую руку.

Что, он посмотрел на меня, как на идиотку? Ну и ладно, мне не привыкать. Кажется, даже преподаватели давно так на меня смотрят. Я отряхнула со штанов снег и огляделась — у Стива не оказалось санок, и это означало, что он сбежал ко мне с горы, где я его оставила. Я сразу почувствовала себя виноватой, но извиняться не стала, потому что это выглядело бы глупо, ведь я не звала его на помощь. Он поднял санки и протянул мне руку.

— Я сама, — ответила я и пошла вперёд.

Я увидела направленный на меня объектив фотоаппарата Аманды и почувствовала, как запылали мои щеки. Она что, рассматривает меня, как в бинокль? Я проклинала в душе эти шикарные горы, санки, Стива и… Ревность Аманды, которая непонятно почему приревновала ко мне своего приятеля. Чёрт, да он как специально злит её, иначе зачем только что подтолкнул меня под мягкое место. Я остановилась на подъёме, ища доходчивые слова, с которыми надо обернуться к нему.

— Ухватись рукой за тот куст, — скомандовал Стив, и я тут же подчинилась. —Будет легче забраться. А в следующий раз иди с другой стороны, там что-то вроде снежных ступенек. Я кричал тебе, но ты не отреагировала. Дай я тебя ещё подсажу, а то так до темноты будем подниматься.

— Улыбайтесь! — услышала я сверху голос Аманды, и губы мои непроизвольно растянулись в улыбке, которая не сошла с лица даже, когда я почувствовала на плече руку Стива.

Я снова не знала, куда деть глаза, потому заскользила взглядом по горизонтали вправо от Аманды. Там стояла женщина с малышом на руках. Его лицо едва выглядывало из пуховой оторочки капюшона. Он смотрел вниз, на горку, где катались, наверное, его братья, и заливисто смеялся — звонко, словно колокольчик.

— Ты можешь себе представить, что скоро Аманда будет так же стоять? — зашептал мне в самое ухо Стив. — Я вот — нет.

— Запросто, — ответила я и бодро рванула вверх, взбираясь по склону чуть ли не на четвереньках, только бы без его помощи. Какое счастье, что Аманда тоже смотрела на смеющегося малыша и не видела ни меня, ни его рук. И ещё, она улыбалась, улыбалась искренно, без фальши. Наверное, она представляла себя на месте этой женщины.

— Поедете паровозиком? — спросил парень, которого звали, кажется, Пол.

Я не успела даже отыскать Аманду взглядом, как Стив схватил меня и запихнул вместе с собой в зелёное корыто. Наш вагон оторвался первым. Не проехав и половины склона, санки свернули влево. Стив натянул верёвку, но та закрутилась на моем ботинке, и мы оба носом угодили в ещё мягкий неутрамбованный снег. Стив расхохотался первым, тыча в меня пальцем, и я тоже не удержалась от смеха, потому что он выглядел не лучше моего. Мы смахнули с лиц и шапок снег и, весело утопая по колено в сугробах, пошли ко второму вагончику, где была сестра Стива — Абигайль со своим парнем Шоном, бывшим одноклассником Аманды.

— Послушай, Кейти, — потянулась ко мне девушка, — почему Аманда не катается?

— Она… — начал Стив, услышав вопрос, но я успела выпалить первой:

— У неё спина болит.

Когда мы отстали от остальных на подъёме, Стив спросил:

— К чему врать, если они дома сами всё увидят?

— Знаешь, — ответила я под мерное постукивание пластиковых санок о подмёрзшие сугробы, — о таких вещах, как беременность, должна рассказывать сама женщина, а не посторонний.

— Ну я ей не совсем посторонний, — как-то слишком сухо и быстро сказал Стив и даже обогнал меня, будто я обидела его ответом.

— В плане не совсем…

— Не важно, — бросил он через плечо и втащил санки наверх.

— Едете ещё? — спросил Пол, уже сидя в головном вагоне.

Стив махнул рукой и пошёл к Аманде, которая переминалась с ноги на ногу. Солнце уже висело низко, нос стало щипать сильнее, промокшие рукава футболки холодили руки, но чтобы не быть третьей лишней, я потянула брошенные парнем санки и прицепилась третьим вагоном. В этот раз мы доехали до кромки воды полным составом. В санки набралось снега, но я из них не вывалилась, лишь ударилась немного головой, когда решила принять горизонтальное положение, чтобы их не развернуло при торможении.

Радость от катания улетучилась, когда я увидела, что Аманда греет руки за пазухой Стива и громко смеётся на его шутки. Я пару раз запнулась на подъёме, но всё же вытащила и себя, и санки. Решили идти домой отогреваться горячим шоколадом. Всю дорогу ребята о чём-то говорили, но я не вслушивалась, потому что видела перед собой лишь руку Аманды, которую она просунула под руку Стива. В висках стучало, и я пыталась не думать о том, зачем Стив мог оказывать мне знаки внимания по пути к озеру.

Мы все долго топтались на крыльце, пытаясь занести в дом поменьше снега, и всё равно в гостиной образовалась лужа от ботинок и санок, которые тащили в гараж через кухню. Пол включил обогрев, и горячий воздух зашумел в трубах. Абигайль поставила на плиту чайник, а вторая девушка, которую звали Терри, потащила куртки в гараж, чтобы сунуть в сушильную машину. Потом все разошлись по комнатам, чтобы снять остальную мокрую одежду. Я слушала, как скрипит лестница под многочисленными шагами, и всё не желала оборачиваться к Аманде, которая переодевалась, о чем я могла судить по шуршанию толстых штанов.

— Снимай мокрое, не то простынешь, — бросила мне в спину Аманда, и я начала раздеваться, но тут же почувствовала ляжкой её холодную руку и замерла. — Слава Богу, показалось, — Аманда отдёрнула руку. — Чёртова лампа так тень на тебя отбросила, что я подумала, у тебя синяк в половину бедра.

Обернувшись, я успела заметить на лице Аманды тень неподдельной тревоги, которая тут же сменилась вечной апатией. Я схватила с кровати джинсы и стала натягивать на покрывшиеся мурашками ноги. Носки тоже были влажными. Я стала рыться в сумке в поисках сухой пары и наткнулась на банку с витаминами.

— Ты принимала сегодня? — спросила я будничным тоном, будто бы внутри всё не кипело от злости, что я стала пешкой в непонятной игре между Амандой и Стивом. В голове рождалась куча предположений, почему мы вдруг приехали сюда, хотя совершенно не планировали. Будто Аманда всё знала заранее, но по какой-то причине не говорила мне… Я бы ещё долго мусолила и сортировала факты в гудящей голове, если бы в дверь не постучали. Мы, кажется, в унисон сказали «войдите». К нам заглянула Абигайль, чтобы узнать, пьём ли мы шоколад с водой или молоком. Она замерла у приоткрытой двери, смотря, конечно, не на мои приспущенные джинсы, а на шикарно обтянутый футболкой живот Аманды.

— К нам можно без стука, — сказала Аманда, лукаво глядя на девушку, которая ничего не могла поделать со своим изумлением, потому продолжала открыто пялиться на Аманду.

— Да, — ответила она на незаданный вопрос и демонстративно одёрнула футболку, — и шоколад я пью с молоком. И Кейти тоже.

Я подпрыгнула, чтобы подтянуть джинсы, и застегнула молнию. Когда мы вошли в кухню, все пятеро молча сидели вокруг стола и смотрели в свои чашки, будто изучали белые пузырьки на коричневатой жидкости. Мы молча сели на оставленные нам два стула и придвинули к себе чашки.

— Я счастлива, — объявила Аманда. — Остальное никого не касается.

Все, как по команде, взяли чашки. Мне хотелось улыбнуться, так глупо эти пятеро выглядели, но их лица были настолько серьёзными, что мои губы просто физически не могли растянуться в улыбку. Вдруг Стив с шумом отодвинул стул и прошёл в гостиную, откуда вернулся с акустической гитарой.

— Продолжаешь играть? — спросила Аманда, но голос её прозвучал презрительно, будто она была совсем невысокого мнения о музыкальном даровании приятеля.

— Да, всё ещё играю и даже больше. Я играю в университетском ансамбле, — он вытащил из кармана телефон и, попросив всех помолчать пару минут, принялся настраивать инструмент.

Я смотрела на Аманду. Её лицо было странно сосредоточенным, и взгляд покоился на подкручивающих колки пальцах Стива, будто она завидовала струнам, которых они касались. Все напряжённо молчали, то и дело вскидывая глаза на Аманду, а та пыталась оживить своё помертвевшее лицо. Тишину прорезал лёгкий перебор железных струн. Взгляд Стива впечатался в деку и в мягко скользящие по струнам пальцы. Запел он тихо и не так чтобы очень красиво, но душевно, в унисон словам:

— You always hurt the one you love, the one you shouldnʼt hurt at all. You always take the sweetest rose and crush it until the petals fall. You always break the kindest heart with a hasty word you canʼt recall. So if I broke your heart last night, itʼs because I love you most of all…

Его пальцы продолжали бегать по струнам, когда голос растворился в мёртвом воздухе, в котором не слышалось и вздоха. Стив поднял голову, и взгляд его отчего-то остановился на моём лице, словно песня эта предназначалась мне, будто я что-то должна была понять, что он не хотел или не мог сказать в простом разговоре.

— Хэнк Томпсон, звезда кантри-вестерн, если кто не в курсе, — сказал Стив с каким-то сарказмом и вновь ударил по струнам, чтобы с первых же аккордов ему завторил бэк-вокал из четырёх наконец-то вынырнувших из заплыва в мёртвую тишину голосов. Ребята начали раскачиваться на стульях в такт музыке. Как только я заметила, что губы Аманды приоткрылись в лёгкой улыбке, я сразу присоединилась к хору остальных, потому что действительно надеялась, что всё, до последней мелочи, будет хорошо… Хотя бы у кого-то…

— Donʼt worry about a thing, 'сause every little thing gonna be all right… Rise up this mornin', smiled with the risin' sun… — Абигайль, мурлыкая под нос песенку Боба Марли, пританцовывала теперь в глубину кухни, чтобы сунуть в духовку две замороженных пиццы.

Аманда заулыбалась ещё больше, а я до того, как сыр расплавился в духовке, начала чувствовать его аромат, заставивший живот сжаться в предвкушении. Стив ещё долго играл Битлов, Бон Джови, даже Роллинг Стоунс. И ребята как-то перестали откровенно пялиться на Аманду, а расслабились и допили шоколад. Дом прогрелся даже больше, чем хотелось. Лица наши загорелись нездоровым румянцем. Мы все то и дело оборачивались к духовке, особенно когда сестра Стива демонстративно отворяла дверцу и с умным видом заглядывала внутрь. А я, глядя на неё, думала, что ей следовало родиться парнем — слишком крупный нос для такого узкого лица, и волосы, в отличие от брата, кудрявились в разные стороны, будто она легла спать с мокрой головой, а тело её молило если не о диете, то хотя бы об отказе от обтягивающих бриджей и узких футболок, подчёркивающих на животе три складки любви, как говорят про лишний жир индусы.

— Прекрати так нагло разглядывать Абби, — шепнула мне Аманда так неожиданно, что я подавилась последней каплей шоколада.

Из-за кашля пришлось выскочить из-за стола и ускакать в комнату, куда тут же не спеша вошла Аманда.

— Абби жрёт противозачаточные, отсюда лишний вес, и она жутко комплексует из-за этого, — сказала Аманда тихо, прикрыв дверь. — Она вообще скандальная особа, так что лучше делать вид, что её вообще не существует.

Аманда присела на кровать. Плечи её сразу поникли, лицо осунулось, и вокруг рта ярко прорисовались мимические морщины.

— Спина невыносимо болит. Я больше сидеть на стуле не могу.

Она скинула тапочки, которые выдал нам Стив, и закинула ноги на кровать.

— Помнишь, я давно просила тебя о массаже. Сегодня я просто умоляю тебя о нём. Почти пять часов в машине, потом час на ногах на озере и выслушивание этих дебильных песен… Стив очень милый, но иногда умеет достать.

Я кивнула, не зная, что подтверждаю, и вышла из комнаты.

— А где Аманда? — встретил меня вопросом Стив.

— Отрежь нам по куску пиццы, и мы пойдём спать. Мы обе мёртвые после дороги.

— Хорошо.

Я взяла две тарелки и вернулась в комнату. Было очень жарко. На Аманде остались лишь лифчик и тонкие бикини. Рука её лежала под животом и уходила пальцами под резинку трусов. Я замерла подле кровати, боясь выронить тарелки. Она подняла на меня невинные глаза и сказала:

— Как врач смог нащупать голову ребёнка? Он просто положил сюда руку и сказал, что ребёнок уже лежит головой вниз в тазу и никуда больше не перевернётся до родов. Я ничего, кроме кости, не чувствую. Попробуй ты.

Это было сказано таким умоляющим тоном, что отказаться не представляло никакой возможности, но у меня отчего-то вдруг затряслись руки, и я еле успела поставить тарелки на покрывало, поверх которого лежала Аманда. Меня бросило в жар, и я подумала, что всё это из-за дурацкого обогрева, труба которого выходила прямо за моей спиной. Я стянула водолазку и кинула прямо на пол. А руки наоборот покрылись коркой льда, и я стала неистово тереть их друг о друга, словно желая выжечь искру. Аманда смотрела на меня в упор, и, набрав в лёгкие побольше воздуха, я залезла с ногами на кровать. Тапки как-то очень шумно полетели на пол, и, чуть ли не зажмурившись, я коснулась чисто выбритого лобка Аманды.

— Ну, чувствуешь что-нибудь?

В её голосе вновь послышались приказные нотки, но я всё равно не могла бы сказать ей то, что почувствовала. Теперь мой живот свело явно не от голода, а ноздри защекотал явно не противный запах жжёного сыра, но я лишь считала до десяти, умоляя сердце не выскочить из груди. Я опустила глаза на свою грудь, уверенная, что смогу увидеть вздымающуюся от его ударов кожу, но увидела лишь топорщащийся белый хлопок. Мне показалось, что Аманда тоже смотрит на мою напряжённую грудь, но когда я подняла глаза, то взгляды наши тут же встретились, и в её голубых глазах блестел всё тот же заданный ранее вопрос. Пальцы мои вжали кожу как можно сильнее, но даже если и нащупали что-то, мозг этого не зафиксировал.

— Ой…

Дверь хлопнула, а за ней и резинка бикини. Я отдёрнула руку, будто ошпарившись. Аманда откинулась на подушки, чуть не шарахнувшись головой о деревянное изголовье, и расхохоталась в голос, совершенно позабыв, что она никогда не ложится на спину. Я тоже не могла сдержать улыбки, а потом и смеха. Мой смех, наверное, был неистовее её, потому что с ним выходил накопившийся за долгий день адреналин, а когда я наконец смогла заставить плечи не вздрагивать, а голос не срываться, то произнесла:

— Ты сама сказала Абигайль, что она может не стучать…

Тут же зазвонил телефон, и Аманда, закусив губу, потому что та продолжала дрожать от смеха, взяла его в руки и, попытавшись надеть на лицо серьёзную маску, ответила:

— Ты что-то хотел?.. Ну, уходите, конечно… Я всё равно не танцую, а Кэйти надо отдохнуть после дня за рулём. Наслаждайтесь вечером. Увидимся утром.

Она отложила на подушку телефон и снова расхохоталась. Я была уверена, что наш смех прекрасно слышен в гостиной.

— Знаешь, Терри биологию сейчас учит, чтобы потом поступить в медицинскую школу, так что сейчас она будет им доказывать, что дети от этого не получаются, — сказала Аманда через смех, а потом вдруг стала очень серьёзной. — У меня в сумке есть крем. Я объясню тебе, на какие точки надо нажать.

Я смущённо опустила глаза и прошептала:

— Я смотрела это видео о массаже для беременных и, думаю, всё помню.

Выдавленный в руку крем был холодным, и я стала дуть на ладони.

— Жаль, что как в фильме нельзя расставить свечи и зажечь благовония, — мечтательно протянула Аманда, откидывая в сторону лифчик и ложась на бок, а потом вдруг схватила телефон и стала что-то бешено нажимать, пока не зазвучала релаксационная мелодия. — Ну вот хоть что-то.

Крем в моих руках согрелся, но вот сердце, похоже, сковал страх, потому что я боялась коснуться кожи Аманды.

— Начни сразу с поясницы, там больше всего тянет и пройдись в стороны по бёдрам.

Я оставила на коже белый бугорок крема и, едва касаясь его подушечками пальцев, начала плавно растирать его в стороны от позвоночника.

— Кейти, — грозно изрекла Аманда. — Помнишь, что сказали в начале фильма? Запомните, что она беременная, но не инвалид… Так что нажми на точки, чтобы мышцы расслабить и… Прости, что прошу это, намажь заодно мою апельсиновую корку. Похоже, я джинсами всё там стёрла.

Я выдавила на пальцы ещё крема и, забыв согреть, быстро проехалась по её ягодицам, в который раз отметив, что впадины пусть не совсем, но всё же округлились.

— И дальше по ногам, — простонала Аманда. — У меня везде кожа стала ужасно сухой.

Я подчинилась, проклиная дурацкую ароматерапию в виде остывшей пиццы, которая доводила меня до бешенства, пока не почувствовала, что крем полностью впитался и руки больше не скользят. Тогда я схватила кусок пиццы, чтобы протянуть Аманде, и только тут увидела, что та мирно спит, подложив ладонь под щёку. Она стала похожа на десятилетнюю девочку. Недавно такие яркие морщинки усталости сейчас разгладились под лаской сна.

— Чёрт, ты же голодная, — выдохнула я и добавила. — И ты тоже.

Я впервые обратилась к её животу, а вот мой живот явно просил есть и был готов принять в своё лоно оба куска пиццы, что я и сделала. Потом залезла под тёплый душ, почистила зубы и вышла голой в коридор, чтобы вернуться в спальню, радуясь, что все свалили. Я осторожно вытянула из-под спящей Аманды одеяло и укрыла нас обеих. Я отвернулась к окну и, прежде чем выключить ночник, заметила, что и на занавесках нарисованы мишки. Бабушка Стива явно была с придурью… Похоже, это стало последней разумной мыслью в тот день. За ней пришла пустота и глубокий спокойный сон, будто не было этого жуткого поведения Аманды, и мы спали дома. Вместо подушки я вновь ощущала холодной спиной её горячую спину.

Глава двадцать шестая "Кофе со льдом"

Я проснулась, потому что ужасно замёрзла. В этот ранний час в комнате оставалось довольно темно из-за залепившего окно снега. Я видела такое впервые и, подчиняясь детскому любопытству, тут же вылезла из-под одеяла и подошла к окну. Стекло выглядело настолько чистым, что, казалось, протяни руку и ощутишь колючий холод подмёрзшего снега. От одной только мысли о соприкосновении со льдом по телу пробежала дрожь, или же воздух был слишком прохладным для принятия воздушных ванн. Странно, что обогрев до сих пор не включился. Я обернулась к кровати: Аманда, к моему удивлению, спала в той же позе, что и уснула. Я бесшумно натянула на себя брошенную вчера водолазку, джинсы и носки. Стало немного теплее. Я накрыла Аманду своей половиной одеяла и вышла в коридор, осторожно притворив дверь.

В доме было тихо. И не мудрено. Если ребята допоздна танцевали, то должны спать без задних ног. Мы вон с Амандой завалились спать в семь вечера, а проснулась я только сейчас. В ванной комнате я прокляла человеческие потребности, потому что холод стульчака пронял ляжки до самых костей. Я смотрела в окно, лишь по ободку закрытое снегом. Полностью белые ветви дерева будто вымазали клеем и облепили ватой. Я умылась холодной водой, не дожидаясь, когда по трубам до крана дойдёт горячая, чтобы шумом льющейся воды не разбудить Аманду. Только выйдя в коридор, я поняла, что забыла включить свет. Впрочем, я бы и в кромешной тьме нашла унитаз, так мне хотелось в туалет. От холода или же от того, что мне снились свечи, о которых мечтала Аманда, и она сама среди них в костюме Евы ещё до этого чертового яблока.

Сейчас я прокрадусь на кухню и попытаюсь отыскать кофе, чтобы согреться. Мне уже приятно защекотал нос воображаемый кофейный запах и грудь заранее ощутила прилив желанного тепла, как вдруг меня обдало волной холода.

— Ты чего не спишь? — спросил Стив шёпотом, затворив входную дверь.

Я пожала плечами и отступила на шаг, потому что от него валили клубы ледяного дыма.

— А ты? — спросила я в свой черёд.

— Я мусорные бочки вывозил и машину откапывал, чтобы за кофе съездить.

— Я тоже кофе хотела. А почему дома не заварить?

Он посмотрел на меня, как на полную идиотку, а я не могла понять, какую очередную глупость сморозила — всего-навсего заикнулись о кофе.

— Ты что, не заметила, как в доме холодно? — спросил Стив, зябко ёжась, но не снимая холодной куртки. — Ночью был жуткий снегопад. Мы еле доехали, благо у меня полный привод. Мело так, что сносило с дороги. Судя по тому, что дом не успел продубеть, электричество отрубило часа в три, наверное. Не знаю, сколько ещё народ продрыхнет, но я хотел бы успеть смотаться за кофе и хотя бы камин протопить. Надевай куртку, поедешь со мной.

А какого черта я должна с тобой куда-то ехать, подумала я, а вслух сказала:

— Я тебя здесь подожду.

— Я ж не просто так зову, а на случай, если застрянем. Замело всё к чертовой матери. Трактор только с мусоровозом приедет, а промёрз я уже сейчас. Не хочешь ехать, пойду Шона разбужу, как и планировал.

В очередной раз я почувствовала себя полной дурой и обругала себя за идиотские мысли, которые не давали мне покоя весь вчерашний вечер. Стив тем временем принёс из гаража мою куртку. Она оказалась ледяной, и я непроизвольно вздрогнула, сунув руки в рукава. За порогом мы погрузились в снежную сказку. Уже полностью рассвело, небо было голубым, но солнце ещё не серебрило снег, и тот лежал вокруг белой пушистой ватой. Деревья укрыло снежным покрывалом. Снеговые шапки покачивались на ветвях и при лёгком дуновении ветра осыпались целыми горстями.

Наша «Тойота» превратилась в сугроб, а синий джип носил лишь белую шапку. Сколько же времени взяло у Стива откопать машину и расчистить путь к дороге? Две лопаты, большая и маленькая, полностью залепленные снегом, были прислонены к гаражной двери. Стив без слов перебежал улицу и оттащил с проезжей части перевёрнутые мусорные баки, вокруг которых валялись разодранные пакеты.

— Какие же тупые бывают люди, — сказал он, когда мы залезли в уже прогретую машину. — В договоре съёма всегда прописан пункт, что бачки можно вывозить только утром, потому что ночью по городу бродят койоты.

Стив осторожно вывел машину на дорогу, но потом пришлось ухватиться за ручку дверцы, чтобы не так трясло на снежных ухабах.

— Я только однажды видела койота у нас в долине. Он был похож на тощую облезлую овчарку. Он подошёл к нам в полдень поклянчить пиццу. У него были такие несчастные глаза, что стоило больших трудов сдержаться и не покормить. А ты видел медведя?

— Один раз, ещё в школе, когда мы со скаутами ходили в поход в Йосемити. К костру пришёл медвежонок, и рейнджер тут же застрелил его. Это, пожалуй, было самым моим большим потрясением в жизни. Сомневаюсь, что кто-то уснул той ночью. Лично меня потом ещё полгода кошмары мучили.

Я следила за его лицом. Сейчас оно ничуть не изменилось. Я отметила для себя, что с тёмной щетиной на щеках Стив выглядел намного старше и серьёзней, чем вчера. Или просто сказалась усталость — скорее всего они вернулись за полночь, а в шесть утра он уже откопал и прогрел машину. Сколько же часов он спал?

— Откуда такая жестокость? — вдруг сказала я полу-утвердительно, не ожидая от парня никакого ответа.

— От идиотов, которые не могут вывести бочки утром, убрать за собой объедки в парке и не оставлять лесные хижины не запертыми. Все глобальные проблемы идут от людской безответственности. Вообще всё, Кейти, от безответственности. А рейнджер не мог иначе поступить. Как только медведи начинает таскать еду, они перестают добывать пропитание в природе и в итоге заболевают. Кейти, почему Аманда не сделала аборт?

Я продолжала рассматривать его профиль с крупным, словно выточенным из мрамора, носом и с не сильно отступающим от шеи, будто срезанным для большей аккуратности, подбородком. Верхняя губа была тонкой, а из-за того, что нижняя припухшая выдавалась немного вперёд, казалось, что он постоянно готовится что-то сказать и не решается. Его мужская красота, сегодня по особенному взрослая, завораживала. В мыслях я уже затонировала углем огромный лист и держала на изготовке у носа ластик, чтобы убрать с лица лишние тени. Только после вопроса пальцы мои разжались, и ластик застрял в горле настолько глубоко, что я никак не могла его выкашлять.

Стив остановил машину, но не заглушил мотор, и его рука мерными ударами прошлась по моей спине. Мы слишком медленно преодолевали снежные заносы на жилых улицах и до сих пор не добрались до магистрали.

— Спроси у Аманды, — еле выдавила я из себя и кашлянула, как надеялась, в последний раз.

— Уже спросил. Она не ответила.

Машина не двигалась с места. Мы стояли посреди пустынной занесённой снегом дороги. Замок его рук лежал на клаксоне, и сам он сосредоточенно смотрел вперёд через залепленное по бокам снегом лобовое стекло.

— Знаешь, когда двое решают залезть в постель, они берут на себя ответственность за последствия. У женщины эта ответственность намного выше, так уж распорядилась природа или кто-то там ещё наверху, потому как самец может оказаться мудаком. Но ты-то ведь понимаешь, что Аманда не должна была оставлять ребёнка. Она абсолютно безответственная особа.

Это была не волна, а целое цунами возмущения, которое сбило мой разум с ног. Давясь снежными комьями несправедливых обвинений, я заорала, кажется, на самой высокой октаве, на которую только был способен мой голос.

— Да кто дал тебе право решать судьбу чужого ребёнка и оценивать материнские качества постороннего человека!

— Остынь!

Я не успела отстраниться. Его пальцы слишком быстро ухватились за мою шапку и рванули вниз на глаза. Он, наверное, рассчитывал, что я рассмеюсь, но я лишь зло стиснула губы и стащила с головы шапку, как только его руки вернулись на руль.

— Я ей не посторонний, — пальцы Стива барабанили по клаксону. — Я знаю Аманду с рождения, мы даже в одни ясли ходили. И в школе каждый второй год оказывались в одном классе. Она мне не безразлична, поэтому я не могу спокойно взирать, как она губит свою жизнь — ни образования, ни денег, ни… В общем, ты меня понимаешь… Ты знаешь, кто отец?

Вопрос был задан так серьёзно, что внутри у меня что-то щёлкнуло. Я закрыла последнее отверстие недостающим кусочком пазла. Боже мой, неужели…

— Я не знаю, — сказала я жёстко, по слогам, чтобы Стив не думал продолжать начатую беседу. — Чего ты жжёшь бензин? Поехали!

— Ты не можешь не знать!

Казалось, он сейчас пробуравит меня своим тёмным взглядом. Да, мне действительно на миг показалось, что его глаза из серых стали чёрными.

— Как давно вы вместе? Откуда у неё вообще мог появиться парень? Она же… Ну, я не знаю, как вас называть, чтобы ненароком не обидеть… В общем я знаю, что вы не просто подруги.

Стив отвёл глаза и дёрнул машину вперёд, но снова затормозил. Только головы в мою сторону не повернул, будто боялся, что я покраснею. А я наоборот побледнела от ведра информации, которую он вылил на мою несчастную голову. Меня охватила паника. Я не знала, что думать, что делать, что говорить…

— Что между вами произошло такого, чтобы она пошла и переспала с парнем? Да ещё и не предохраняясь? Ты хоть понимаешь, что на тебе такая же ответственность за этого ребёнка, что и на ней? Если ты довела до такого свою подругу!

Его взгляд снова был прикован к моим расширившимся от ужаса глазам. У меня не то что запылали от стыда уши, они наоборот побелели, наверное, от холода, который сковал мою голову совсем не из-за отсутствия тёплой шапки, и готовы были отвалиться.

— Стив, мы с Амандой не подруги в том смысле, что ты употребил, — прошептала я, казалось, одними губами. — Мы просто снимаем вместе квартиру. А если тебе что-то вчера сказала сестра, то я просто пыталась почувствовать ребёнка у неё в животе. Я ничего не знаю про личную жизнь Аманды, ничего…

Я старалась не отвести взгляда. Я действительно ничего не знала до нынешнего момента, а то, что сейчас узнала, заморозило меня намного больше утреннего морозца.

— Она ничего не сказала отцу ребёнка, — сказала я тихо, не сводя с его лица взгляда. — Она говорит, что он недостоин быть отцом…

Ни один мускул не дрогнул на лице Стива, но он отпустил мой взгляд и уставился в пустоту заснеженной дороги.

— Глупо, если это правда… Безответственно и глупо…

— А что бы ты сделал, если бы случайно узнал, что… — начала я осторожно, хотя внутренний голос бил меня по языку, требуя замолчать.

— Поверь, Кэйти, мне бы сказали, — Стив чуть повернулся в мою сторону. — И потом, я бы никогда не стал спать с лесбиянкой. Я вот всю ночь сегодня думал, как бы поступил, если бы вдруг моя девушка забеременела и отказалась делать аборт… И знаешь, наверное, я бы принял её решение и взял на себя ответственность. Чёрт побери… Я столько сил отдал учёбе. Я был полным раздолбаем в школе и с трудом вытянул выпускной экзамен. Меня никуда не приняли, лишь каким-то чудом я поступил в «Дэвис». Сейчас у меня две специализации: инженерная и экономика, и я мечтаю через год поступить в «Беркли» на вторую ступень. Меня бросила девушка, потому что сказала, что я променял её на учёбу, но, чёрт побери, я хочу в будущем быть нормальным отцом, а для этого мне надо научиться что-то делать в жизни… Ты посмотри, какая вокруг конкуренция. Китайцы, индусы… Они же зубами выгрызают тут жизнь, и ни мой идеальный английский, ни моя белая кожа мне не помогут…

— Ты зачем мне сейчас всё это говоришь? Чтобы я тебя пожалела и приняла твой выбор?

— Какой выбор? Я просто пытаюсь понять мотивы того парня и причину, по которой Аманда сделала такой выбор.

— Так поговори с ней, если ты такой правильный, и быть может, она изменит своё решение.

— У тебя телефон с собой?

— Хочешь ей позвонить?

— Кейти, я хочу, чтобы ты приняла мою заявку в друзья на Фэйсбуке, которую я ещё вчера послал.

— У меня нет с собой телефона.

— Жаль, а то ты бы смогла не только посмотреть мои фотографии, но и сфотографировать меня в том ракурсе, в котором я тебе больше нравлюсь. Я терпеть не могу, когда меня так беспардонно разглядывают. Тебя только лицо интересует? Или что другое тоже?

— Я повидала достаточно мужского тела, чтобы не найти твоё интересным, — выдавила я упавшим голосом. — Рисовать тебя у меня пропало всякое желание. Кофе весь выпьют, если ты ещё час будешь сидеть тут в машине. Или ты вытащил меня сюда, чтобы допросить?

Стив рванул машину с места, и я даже откинулась назад, хотя крепко сжимала ремень безопасности, настолько крепко, что у меня затекли пальцы. От плавного вождения не осталось и следа, машина подлетала на каждой кочке. Впереди к моей несказанной радости замаячил светофор, хоть и погасший, — значит, скоро будет проезжая расчищенная уже улица и спасительный «Старбакс» или какая у них тут поблизости имеется кофейня. Стив вдавил педаль газа и крутанул руль вправо, чтобы вывернуть на дорогу, только машина повернулась на больший угол и въехала мордой в только что накиданный трактором сугроб.

— Твою мать!

Стив перевёл ручку коробки передач на задний ход, начал выкручивать колеса, чтобы освободиться от снежного плена, что ему почти удалось, но в последнем рывке колесо угодило в припорошённую снегом выбоину и стало безвольно прокручиваться.

— Садись за руль! — скомандовал Стив и выскочил из машины.

Я покорно перелезла на место водителя и положила руки на руль, проклиная себя за отсутствие перчаток. На какой-то миг я даже перестала переваривать сказанное парнем, а лишь думала о том незавидном положении, в которое мы попали из-за его разыгравшихся нервов. В левое зеркало я видела, как он пытается подтолкнуть машину, изо всех сил упираясь ногами в снег, но сколько бы я не газовала, машина не двигалась. Когда Стив, отчаявшись, распахнул дверцу, мне даже показалось, что волосы его прилипли ко лбу сосульками.

— Я оставил лопату дома, а без неё нам не выбраться. Сиди тут. Здесь всего два блока наискосок. Я мигом.

Он стащил куртку и бросил на заднее сиденье. Ноздри щекотнул лёгкий запах пота. Парень был слишком близко, и на мгновение мне показалось, что сейчас он меня поцелует. Быть может, Стив прочёл в моих глазах страх и потому с силой захлопнул дверцу джипа, а я ещё минуту, наверное, сидела в каком-то оцепенении, наблюдая в зеркало заднего вида, как быстро исчезает на горизонте чёрная точка его высокой фигуры. Мне было не по себе от охвативших меня в тот момент чувств, самым ярким из которых было, пожалуй, разочарование от того, что он меня не поцеловал. Ну чем я хуже Аманды? Только бы добраться домой, я тут же заблокирую тебя на Фейсбуке. Жизнь ему портят! Теперь я не сомневаюсь, что она всё тебе сразу сказала, а ты…

Я вздрогнула от стука в стекло дверцы и, повернув голову, увидела мужчину лет сорока в синей шапке и лыжной куртке. Я не могла разобрать его слов из-за того, что в ушах от пережитого потрясения шумно пульсировала кровь. Я потянулась к ручке, и мужчина отступил от машины, давая возможность открыть дверь.

— Нужна помощь?

Я не успела ещё ответить, а рядом притормозили ещё две машины, и желающих помочь теперь стало трое. Мне осталось вдавить газ. Трое мужчин быстро вытолкали джип из ямы, но после короткого «спасибо» меня охватила настоящая паника, потому что я оказалась на дороге, покрытой тонкой корочкой льда, на чужой огромной машине и вдобавок без водительского удостоверения, которое вместе с телефоном осталось дома. Куда ехать, я тоже не имела никакого понятия. Руки на руле тряслись, сердце стучало в горле, я сидела в позе балерины, боясь коснуться спиной спинки сиденья. Я вытягивала ноги до предела, чтобы хотя бы кончиками пальцев касаться педалей, ведь я понятия не имела, как тут регулировались кресла.

Мозг закипал. Я пыталась понять, куда следует съехать, чтобы совсем не заблудиться, и как вообще перестроиться в другой ряд, когда машину носило из стороны в сторону, а я ни черта не видела в зеркалах. Я боялась въехать в кого-нибудь, застрять, попасться на глаза шерифу… Пальцы закостенели, так судорожно я вцепилась в руль, чтобы повернуть его на первом светофоре и попытаться по снежным ухабам жилых улиц добраться куда-нибудь. Ну почему телефон остался дома! Я, кажется, начала шептать непонятную молитву, как вдруг увидела Стива. Наверное, он увидел машину первым, потому что не бежал, а стоял на обочине, уперев руки в бока.

— И как тебе это удалось? — спросил Стив, распахивая дверцу.

— Меня втроём выпихивали, — улыбнулась я, снимая посиневшие руки с руля.

Стив тут же схватил мои пальцы в ладони и попытался отогреть дыханием.

— А теперь скажи мне, что это не сексизм, — парень глядел на меня исподлобья, продолжая греть руки. — Пока я там корячился, никто не остановился.

— А выйти на дорогу и попросить помощи слабо?

— А я не люблю просить.

Стив выпустил мои руки, и я тут же перелезла обратно на пассажирское сиденье, чтобы он смог запрыгнуть в машину.

— Ты уж потерпи чуть-чуть, дома я переоденусь, — сказал он с доброй усмешкой. — А сейчас мне точно нужен горячий кофе.

До кофейни мы доехали молча. Я осталась в машине, а он скоро вернулся с двумя бумажными канистрами кофе — один мокко, а другой без кофеина. Заботится об Аманде, стало быть, и ещё как же она обрадуется кексам, коробку с которыми Стив нёс подмышкой.

— Какие кексы ты любишь? — спросил он, закидывая покупки на заднее сиденье. — Я купил ванильные и шоколадные, но там есть ещё с голубикой.

— Любые, — ответила я, решив побыстрее положить конец этой показной вежливости.

Он усмехнулся и пошёл обратно в кофейню. Я следила за ним через стеклянные двери и гадала, что он ещё заказывает. Наконец Стив принёс два стакана кофе и огромный кекс с голубикой. Я отпила обжигающей жидкости и ощутила долгожданное тепло. Я даже прикрыла глаза от удовольствия, откинувшись на кожаный подголовник. Стакан приятно согревал пальцы, и я начала перебирать ими по картону, как по клавишам фортепьяно. Когда я собралась вновь поднести стакан ко рту, то вместо вкуса кофе вдруг ощутила влажные губы Стива. Вернее ту самую нижнюю, немного припухшую, губу. Поцелуй был лёгким и коротким, и когда я открыла глаза, его лица рядом не оказалось, будто всё мне причудилось. Долгое мгновение я смотрела прямо перед собой, не видя медленно мигающей вывески кофейни, а потом повернула голову, будто скрипучее колесо старой водяной мельницы, в сторону водительского сиденья. Я надеялась, что Стив тоже смотрит на вывеску, но он смотрел на меня, прямо в мои растерянные глаза.

— Спасибо за машину, — сказал он и вставил ключ в зажигание.

Его стакан был вставлен в подстаканник, а свой я судорожно сжимала в руках. Вдруг бумага показалась мне до ужаса горячей, но я не желала ставить стакан рядом с его стаканом. Не знаю, что я испытывала к Стиву, но меня пробила дрожь, хотя в машине работала печка, и физически я не могла замёрзнуть. Меня колотило, будто в плену грудной клетки метался загнанный зверь и раздирал свою тюрьму ногтями, слизывая текущую из рваных ран кровь. Мне хотелось плакать, но я не могла позволить себе разреветься. Да, я уверена, что это была ненависть. Я ни к кому ещё не испытывала подобного чувства. Я ненавидела его, как только можно ненавидеть человека, разрушившего мой маленький мир своим беспардонным цинизмом. Я смотрела вперёд, не видя ничего, даже синего отлива снега, не слыша его хруста под колёсами тяжёлой машины…

Дома уже все проснулись и поняли, что случилось. Когда мы вошли, Пол сидел подле камина и шурудил кочергой. Дверь с заднего двора захлопнулась вместе с передней, и в гостиной появился Шон с охапкой поленьев.

— Все мокрые, — констатировал он.

— Того, что было в камине, хватит, чтобы согреться, — отозвался Пол, поворачиваясь к нам всем корпусом. — А ещё у нас есть кофе. Давайте хором скажем спасибо нашему доброму хозяину.

Не скидывая с ботинок снега, Стив прошёл на кухню и с шумом поставил канистры на стол.

— По дороге я увидел две ремонтные бригады, — сказал Стив. — Похоже, провода оборвало в нескольких местах. Дальше в городе светофоры работают. Значит, отрубило лишь наш блок или дальше на север, куда мы не ездили.

Абигайль поднялась из кресла и начала вынимать из шкафчика чашки. Терри, сидевшая на диване рядом с Амандой, тоже встала. Аманда же осталась сидеть, как-то странно глядя на меня, а я продолжала стоять в дверях, будто провинилась в чём-то, и даже не отстранилась от двери, когда к ней направился Стив.

— Отойди, — сказал он сухо. — Я принесу свой кофе и твой кекс.

Только сейчас я заметила, что в руках у меня всё ещё полный, но уже не такой горячий стакан. Я машинально сделала глоток и привалилась спиной к балясинам, каждой клеточкой тела ощущая покалывания от взгляда Аманды. Ну, почему, почему в это утро мне не спалось…

— Кейти, ты ещё будешь?

Вопрос был задан достаточно громко, и наверное, Абигайль задала его уже не в первый раз.

— Нет, — ответила я тихо и, не надеясь на голос, мотнула головой.

Ребята перебрались за стол. Даже в свитерах они ёжились. Мне же было до безумия жарко в куртке. Стив вернулся, молча протянул мне кекс и прошёл на кухню, чтобы налить в кружку кофе. Взял два кекса и направился к дивану, где продолжала сидеть Аманда, буравя меня взглядом ярко-синих глаз.

— Без кофеина, — сказал он, и Аманда приняла из его рук кружку.

Казалось, она задумалась на минуту, а потом протянула руку за шоколадным кексом.

— Куда поедем завтракать? — крикнула из кухни Абигайль.

Стив отчего-то вопросительно посмотрел на Аманду, а та тут же ответила:

— В блинный дом.

— Она издевается! — бросила сестра Стива и хлопнула дверцей шкафчика. — Мне достаточно кекса. Можем ехать в горы, а там уже пообедаем.

— Езжайте без меня, — ответил тут же Стив. — Я останусь с Амандой. Она в горах со скуки умрёт, а дома замёрзнет. Мы пойдём в парк погулять. Да, Абби, оставь свой сноуборд. У вас, похоже, с Кейти один и тот же размер обуви. Там есть неплохая горка, я её кататься поучу.

— Мы её с собой возьмём, — ответил тут же Пол.

— Она кататься не умеет.

Я не могла разлепить губ, будто их склеили клеем. Так и стояла, молча наблюдая, как обо мне говорят в третьем лице, будто меня нет в комнате. Из последних сил я открыла рот и сказала:

— Я поеду с ними. Я нормально катаюсь на лыжах, а сноуборд мне не нужен.

Они продолжали сидеть на диване плечом к плечу и буравить меня синими и серыми глазами, чтобы потом за неведомое мне прегрешение пригвоздить меня к деревянным перилам гвоздями.

— Я хочу, чтобы ты осталась со мной, — сказала Аманда тихо, и только тут я заметила, что молчала она до того, потому что рот был забит кексом. — Стив инструктором по сноубордам проработал три сезона. Я ещё вчера попросила его поучить тебя. К тому же, сегодня снег мягкий, падать не так больно.

— Не ври ей, Аманда. Падать всегда больно… Короче, не хочет, пусть едет в горы. Я навязываться не собираюсь… Я вообще могу поехать с ребятами, а вы гуляйте, где хотите. Моё общество все равно вам не нужно.

Он резко поднялся с дивана и направился ко мне. У меня внутри всё похолодело, так зло в тот момент он смотрел на меня. Я уже было открыла рот, чтобы сказать… Нет, я просто открыла рот, потому что совершенно не знала, что ответить. Только Стив шёл не ко мне, а к лестнице, к перилам которой я будто приклеилась, и стал скачками подниматься на второй этаж.

— Пойдём в гараж, — пробубнила мне в лицо Абигайль, справляясь с последним кусочком кекса.

Я покорно пошла следом, оставив на кухонной столешнице свой стакан и кекс, и она протянула мне ботинки из тех, что рядком стояли вдоль стены за серой «Тойотой Секвойей».

— У тебя какой размер?

— Восемь с половиной.

— Тогда десятка подойдёт. Послушай, Кейти, ты меня извини, что я вчера без стука… Я больше не буду, и, вообще, я никому и словом не обмолвилась.

— Угу, — буркнула я и села на ступеньку расшнуровывать ботинки.

Не трепалась ты, так я тебе и поверила. Уж с братом точно успела поделиться… Я смотрела на шнурки через слёзную завесу, мерно моргая, чтобы не дать солоноватому потоку владевших мной эмоций прорвать наносную плотину спокойствия. Пальцы не слушались, и если кое-как я ещё справилась со своими ботинками, то зашнуровать те, для сноуборда, никак не получалось.

— А лыжные штаны ты надевать не собираешься?

Я чуть не подскочила со ступеньки, на которой сидела, пытаясь понять, как Абигайль могла уйти обратно в дом, незаметно перешагнув через меня, и как Стив появиться тут уже полностью одетый в чёрно-красный лыжный костюм. Он обогнул меня, чтобы взять свои ботинки.

— У тебя очки есть?

Я кивнула.

— Шлем тебе не нужен… Так, давай джинсы снимай. Я пока обуюсь, а потом тебе зашнурую.

Я скинула ботинок и в носках вернулась в дом в надежде найти в спальне Аманду и поговорить с ней по душам, но та помогала Терри мыть чашки. Закусив губу, я прошла в спальню и стала надевать чёрный лыжный комбинезон. Молнию заело, и я чуть не разревелась. Ну зачем, зачем Аманда притащила меня сюда? Для моральной поддержки, чтобы расставить в отношениях со Стивом все точки над «i». Что же случилось с ними? Они расстались, он потребовал сделать аборт, а она решила пойти наперекор ему и сохранить ребёнка, чтобы явиться к нему, когда уже ничего исправить нельзя и завоевать его обратно? Но зачем я, зачем ей нужна я?

Не знаю, сколько я возилась с молнией, но когда наконец вытянула из неё подкладку и довела до конца, в дверях уже стоял Стив, держа в руках ботинки сестры.

— Ты на бал наряжаешься? Ребята уехали. Я тебя пятнадцать минут жду.

Я смотрела ему в лицо, и мне так хотелось, чтобы он опустил со лба на нос красноватые очки, чтобы я не видела больше его страшных серых глаз.

Глава двадцать седьмая "Проверка на вшивость"

Моя ненависть к Стиву росла в геометрической прогрессии относительно моих падений. Горка была совсем небольшой, дети катались с неё на санках, и мы выбрали склон чуть в стороне. Для начала я совершенно не могла подняться на ноги. Доска сразу начинала ехать, и я падала. Стив сидел рядом на корточках и что-то втолковывал, а я хоть и пыталась слушать, ничего не слышала. Мысли мои были о нём и Аманде. Я вспоминала наш разговор о том, что она опасается ехать в Рино, чтобы тот парень не догадался, что она носит его ребёнка. Так что же случилось, что она решила приехать к нему сама?

Я нервно дёргала ресницами за стёклами очков, стараясь не расплакаться от сознания того, что Аманда даже словом не обмолвилась о своих планах, хотя мне казалось, что, несмотря на её взрывное поведение во время беременности, мы с ней сблизились. Но, наверное, лишь настолько, чтобы делиться со мной, где и что у неё болит, но не настолько, чтобы говорить о решениях, от которых зависит её будущее. И этот засранец тоже хорош. Раз он понял, что я догадалась об их отношениях с Амандой, зачем устроил эту комедию в машине? И ещё… И ещё, зачем он меня тогда поцеловал? Это что, изощрённый способ сказать мне, что я дура.

— Кейти, ты будешь меня слушать?

Рука Стива легла на мои очки и рванула их вверх. Я тут же зажмурилась от яркого солнца, которому в тот момент была благодарна, иначе пришлось бы объяснять этому козлу, почему я плачу. Он отпустил руку, и резинка очков вновь впилась в затылок.

— Прости, не думал, что твои глаза настолько чувствительны к солнцу. Просто я хотел увидеть в них хоть чуть-чуть понимания. Я за два занятия ставил на сноуборд людей, впервые видевших снег, а тебе я уже битый час втолковываю, что ты должна поворачивать только тело, а не ноги. Поверь, ты уже едешь с горы, только неправильно управляешь телом. Уверен, тебе не надо, как ребёнку, на одной ноге по глади кататься. Тебе просто надо прекратить постоянно думать, что ты сейчас упадёшь. Ты ведь не боишься скорости, раз на лыжах каталась…

— Мне страшно, — сказала я правду.

Вернее полуправду, а вторая половина правды была такой, что мне было до безумия противно находиться с ним почти что наедине на вершине горы, когда Аманда сидела на очищенном заборчике внизу горы и что-то там карябала в альбоме.

— Конечно, тебе страшно. Любой экстремальный спорт страшен. Мы и катаемся именно для того, чтобы почувствовать в крови адреналин. Тебе что, никогда не хочется на девяноста милях в час по трассе промчаться, гадая, будет дорожный патруль за поворотом или пронесёт?

— Нет, мне экстрима в жизни совершенно не хочется, — ответила я и попыталась встать самостоятельно.

Мне даже это удалось на какой-то короткий момент. Я почти что выпрямила спину, но вот доска поехала, и я повернулась всем телом в бок и уже готова была пропахать носом снег, когда Стив ловко перехватил меня за талию и затащил обратно на относительно ровную поверхность. Только рук не убрал, а поднял меня вверх, чтобы раскрутить доску, и она, должно быть, довольно больно прошлась по его ногам, но он не отступил и на шаг.

— Поставь меня, пожалуйста, на землю, — сказала я, когда поняла, что он специально для чего-то продолжает держать меня в воздухе.

— Нет, пока ты не поклянёшься, что будешь падать только на спину. Поверь, уж лучше полностью отбить задницу, чем сломать нос и разодрать лицо торчащими из снега ветками. Да пойми ты, что не обязательно падать, чтобы остановиться. Я ведь вижу, что ты боишься уехать далеко, поэтому стараешься упасть, как можно раньше. Это ведь даже не склон, тут и на санках-то кататься плохо. Ты просто скажи себе, что сейчас повернёшь доску и остановишься. Ты ведь даже разогнаться не успеваешь.

Он наконец опустил меня на землю, но я инстинктивно ухватилась за его руку.

— Слушай, Стив, я больше не могу и не хочу. К тому же, Аманда там замёрзла внизу, так что поехали куда-нибудь погреемся.

— Если ты так переживаешь за свою подружку, то начни нормально кататься, и тогда пойдём, куда захочешь, а сейчас, — опять на его лице, скрытом очками, была эта жутко гадкая улыбочка. — Я тебя с горы спущу.

Как я сумела выпрямиться и не завалиться сразу, когда он толкнул меня вниз по склону, я не знала. Я изо всех сил пыталась смотреть вперёд и не мешать себе руками. И ещё, я с ужасом увидела направленный на меня объектив фотоаппарата Аманды. Я уже проскочила то место, где обычно падала, и теперь мне надо было как-то развернуть доску, чтобы остановиться. Рука моя пошла вправо, и, о неужели, доска повернулась в сторону. Я поскользила ещё пару метров, качнулась назад, но удержалась на ногах. Я схватила руками коленки и стала дышать чуть ли не как собачка, так бешено колотилось сердце.

— Кейти! Я видео сняла! — кричала Аманда, прыгая ко мне через снег.

Я обернулась к ней, подняла на лоб очки и улыбнулась. Лицо Аманды в тот момент настолько светилось счастьем, что не улыбнуться в ответ было просто невозможно. К тому же, мой испуг прошёл, и я по-детски радовалась первому сносному спуску на сноуборде.

— Молодец! Я же сказала, что он классный инструктор!

Я обернулась к горе. Стив продолжал стоять наверху — куда ему деться, он же без доски — и махал рукой. Однако я была уверена, что губы его искривлены всё той же противной усмешкой. Да, он классный, раз ты выбрала его… Я быстро рванула на глаза очки, потому что глаза увлажнились против моего желания. Стив махал мне рукой, чтобы я поднималась. Я покрутила головой в ответ, но Аманда подтолкнула меня в плечо:

— У тебя только начало получаться! Иди ещё полчаса покатайся, а потом поднимемся в горы. В этом парке так красиво, мы со Стивом часто там гуляли…

Я кивнула. Ну вот, Аманда, ты и проговорилась. Или просто решила, что не нужно больше ничего скрывать. Ладно, пойду к твоему Стиву, чтобы черти его взяли. Я нагнулась отстегнуть доску. Аманда присела напротив и вновь навела на меня объектив.

— Раз лица твоего не видно, то хоть улыбнись, — сказала она весело.

И я улыбнулась, радуясь, что Аманда не догадывается, что это улыбка сквозь слёзы. Сердце сжималось так, как обычно замирало при прохождении мёртвой петли на аттракционах. С поцелуя в машине в моей душе была пустота с царапающими крошками боли, словно в коробке из-под чипсов, и эта боль то и дело колола меня там, под рёбрами. Доска вдруг стала до ужаса тяжёлой, и такие же тяжёлые ботинки оттягивали ноги. Я очень медленно поднималась по склону, пока не почувствовала на локте руку. Подняв глаза, я увидела Стива, лицо которого выглядело до безобразия счастливым.

— Ты молодец, — сказал он, забирая у меня из рук сноуборд и беря свободной рукой за руку. Его очки были сдвинуты на лоб, но в прищуренных от солнца глазах невозможно было что-либо прочесть. — Давай теперь попробуем подняться чуть выше, чтобы ты смогла хоть немного разогнаться.

— Не надо, — отрезала я, отстраняясь от него и недоуменно следя через очки за его взглядом, который покоился на моих губах. Я даже непроизвольно облизала их, но тут же пожалела об этом, потому что Стив сразу перестал щуриться.

— Послушай, у тебя наконец-то начало получаться. Мы просто обязаны закрепить навык…

— Что значит — мы? — с вызовом спросила я, в который раз радуясь, что мои глаза скрывают очки.

— Знаешь, когда учишь кого-то, становишься с ним одним целым и радуешься его удачам, как своим. Я бы с удовольствием забрал тебя завтра в горы, чтобы ты постоянно не оборачивалась на Аманду, а сосредоточилась на себе.

Он выдержал паузу, будто ожидая, что я сейчас начну городить чушь в оправдание, но я просто сказала, что у меня колит в боку, и я действительно не хочу больше кататься. Я не совсем лгала, у меня действительно кололо, только в голове от мысли, что Стив издевается надо мной, словно насквозь видит боль, которая жгла моё тело от сознания того, что Аманда предала меня своим недоверием.

— Ты знаешь, что такое энтропья? — Стив наступил на сноуборд, чтобы тот не скатился с горы. — Тьфу, ты… энтропия? Просто наш профессор из Квебека, поэтому любит на французский манер все термины переделывать. В общем, не важно. Это что-то типа того, что каждая новая связь понижает степень свободы. В общем-то в жизни немного иначе, чем в физике, потому что первая женщина у нас богиня, а от второй мы уже типа знаем, что ожидать, а с третьей вообще намного проще, потому что уже знаком со всеми вашими уловками…

— Что ты хочешь сказать? — нетерпеливо перебила я.

— Не знаю, — сказал он, как мне показалось, как-то даже потерянно, и вдруг положил мне на плечо руку. — Ты просто ведёшь себя наоборот, как электрон в физике. Когда передаёшь системе энергию, связь между электронами становится меньше, и движение становится хаотичным.

— Стив!

— В общем, фиговый я лектор, но… Чем больше ты восхищаешься человеком, то есть чем больше энергии ты ему передаёшь, тем дальше он от тебя удаляется, и тем больше усилий тебе надо приложить, чтобы вновь сблизиться с ним. Прекрати смотреть Аманде в рот. На самом деле, уж поверь мне, она не настолько классная, чтобы ты так перед ней пресмыкалась.

— Аманда беременна, если ты вдруг забыл, — сказала я зло, до безумия задетая его словами об этой чертовой «Энтропье». Действительно, раньше, до беременности, я не слышала от неё в свой адрес столько грубостей.

— Я понимаю, что возможно ей нужна твоя забота сейчас, — уже обе его руки легли мне на плечи. — Знаешь, когда я думал, что вы с Амандой, ну в общем ты меня поняла, тогда я мог предположить, что это страсть, которая надевает на глаза пелену, но… Чёрт, Кейти, в дружбе не должно быть такого неравноправия, хотя… Очень часто мы ищем кого-то слабого, чтобы потешить себя мыслью о своём превосходстве. Понимаешь, ты вот такой идеальный друг для неё. Ты сейчас пресмыкаешься перед ней, забывая о своих собственных желаниях, и чем больше её причуд ты будешь выполнять, тем больше она начнёт от тебя требовать. А родится ребёнок, ей станет не до тебя, понимаешь? Так что давай катайся и получай удовольствие от своих успехов.

— Да пошёл ты, придурок! — я не закричала, а, увы, пропищала, потому что копившиеся внутри эмоции вдруг вырвались наружу, и если бы я ещё хоть минуту пробыла с ним на горе, то начала бы реветь в голос.

Я молча вырвала из-под его ноги доску, плюхнулась с ней на снег, затянула крепления и, проклиная того, кто изобрёл сноуборд, поехала вниз, поставив себе целью не упасть. Я даже повернула ноги, но в последний момент потеряла равновесие и завалилась на спину, подняв доской ворох снега. Удар оказался не особо сильным, потому что там, куда я свернула, было по щиколотку свежевыпавшего снега. Однако падение оказалось последней каплей, и я почувствовала, что у меня затряслись губы. Я пыталась закусить их и не заплакать, но в груди слишком тянуло, и слёзы брызнули сами собой.

Не знаю, как долго я пролежала на спине, не поднимаясь, но вдруг увидела сквозь слёзы и стекло очков склонившегося надо мной Стива.

— Чем ударилась?

Я попыталась подняться, но он с силой надавил мне на грудь, не дав шевельнуться.

— Что с ней? — рядом с ним сидела Аманда, расставив ноги, чтобы фотоаппарат опустился между коленями и не бил по животу.

— Ноги целы. Сейчас руки проверю.

Но руку я уже вырвала, лишь он тронул меня за локоть, и села, подкинув вверх доску, чтобы поставить на ребро.

— Со мной всё в порядке.

— Какого чёрта ты тогда не вставала?! Синим небом любовалась?!

Стив поднялся на ноги и пошёл в сторону парковки. Аманда тоже поднялась и протянула мне руку.

— Видела бы, как он летел к тебе с горы! Я даже обзавидовалась, — сказала она, улыбаясь, и протянула мне руку. — Вставай. Мы сейчас вернём обратно его обиженное величество.

Она улыбалась, и всё равно в её глазах я видела затаённую боль. И тут ко мне пришло осознание своей миссии — проверка Стива на вшивость, и проверку он явно не прошёл. Зачем он поцеловал меня? Да потому что он просто кобель. Бедная Аманда…

— Кейти, тебе больно? Почему ты плачешь?

Только тут я заметила, что машинально стащила с лица очки и протирала уголки глаз.

— Нет, обидно, что я такая дура и не могу нормально с детской горки съехать, — соврала я, хотя этот факт тоже добавлял лепту к моему самобичеванию.

Я отстегнула крепления, прошлась перчаткой по доске, чтобы скинуть налипший снег, и уже решила подняться, как почувствовала на локте сильную хватку Стива. Он рванул меня вверх так сильно, что для того, чтобы удержаться на ногах, мне пришлось схватить его за куртку, и я оказалась полностью прижатой к его груди.

— Ты сейчас пойдёшь кататься, — было ощущение, что он рычит мне в лицо. — И я отпущу тебя только тогда, когда ты начнёшь нормально съезжать…

— Стив!

Окрик был очень громким. Таким голосом Аманда обычно кричала мне — ты дура! Парень тотчас отпустил мою руку, и я отошла от него к Аманде, и тут же почувствовала её руку на своей талии.

— Слушайте, — сказал Стив совсем непримирительным тоном. — Мне ваши тут девчачьи истерики не нужны. Ты попросила меня научить свою подружку кататься. Какого чёрта я потратил на неё час, когда она даже не пытается научиться. Да лучше бы я с ребятами поехал сам кататься.

— Стив, — Аманда убрала с меня руку и своей всё ещё кошачьей грациозной походкой подошла вплотную к Стиву и сказала елейным голосом. — Ты ведь со мной хотел пообщаться, так что пойдём по старым тропам…

Я думала, он обнимет её, а он наоборот отступил в сторону, как-то совсем странно смотря на её куртку, полностью скрывавшую живот.

— Какие горы, с ума сошла?! Там ведь подъёмы большие, пусть и дорожки расчистили. Тебе ж нельзя. А я с тобой и вечером дома пообщаюсь, если тебе вдруг Фэйсбука стало мало…

Он отвёл от неё взгляд и смотрел теперь прямо на сноуборд, который я уже вертикально держала в руках.

— Мне можно в горы, я не калека. Пройдём сколько сможем. Там такая красота ведь зимой! Я хочу фоток сделать, а потом нарисовать. Тебе ведь понравилась открытка, которую я послала к этому Рождеству? Это моя отсканированная акварель.

— Аманда… Давай не будем начинать… Я ни черта в вашем искусстве не понимаю и, признаться, не хочу понимать. Мне бы так же было приятно, если бы ты просто Холмарковскую открытку прислала с дедом в колпаке…

— Какой же ты приземлённый, — отмахнулась Аманда, а он парировал как-то даже грубо:

— Тебе б тоже, красотка, не мешало на землю с небес спуститься, а то поздно будет…

Стив сделал ко мне два больших шага, вырвал из рук сноуборд и понёс в машину. Аманда тяжело вздохнула и, отступив назад, взяла меня под руку.

— Скажи честно, Кейти, тебе бы хотелось с ним переспать?

Хорошо, что в тот момент я смотрела на его удаляющуюся фигуру, и Аманда не видела моего взгляда. Глаза у меня, наверное, были огромные, как в аниме. В голове сразу загудел рой возможных ответов, но я не знала, что она хочет от меня услышать. Быть может, она ищет для себя оправдание, почему переспала с этим придурком, да ещё с такими последствиями. Поэтому я просто пожала плечами и ответила, что вообще о сексе не задумываюсь.

— Слушай, ну ведь это ненормально.

Её хватка на моей руке стала сильнее, и она вся вжалась в меня, словно заговорщица, и зашептала в самое ухо, как будто лежащий вокруг нас снег мог подслушать. Мы стояли в стороне от горки с визжащими от восторга детьми и от Стива, который сейчас очищал сноуборд, чтобы зашвырнуть в багажник своего джипа.

— Кейти, женщине в почти двадцать один год должно хотеться. Как помнится, последний раз ты спала неизвестно с кем аж два года назад. А ты уверена, что у тебя всё нормально с этим делом? Ну с гормонами и всё такое? Или у тебя какая-то психологическая травма, о которой ты молчишь?

Я скинула её руку и отступила на шаг. Они что, сговорились со Стивом довести меня?

— Знаешь, Аманда, есть люди, которым важны чувства… Вот, у меня ни к кому нет чувств, поэтому мне не хочется.

— Но ведь и два года назад не было никаких чувств, но ты…

— Аманда! Прекрати… Что ты хочешь?

— Ничего, — пожала она плечами. — Неужели ты не видишь, как он на тебя смотрит? Тогда я открою тебе глаза — окей? В общем, если тебе вдруг всё же хочется, то Стив не самый плохой для этого вариант.

— Аманда! — мне казалось, что у меня перед глазами начинает темнеть, меня охватила паника, и я решила сказать то, что не должна была говорить ни при каких обстоятельствах. — Меня пересып на одну ночь, в отличие от некоторых, не интересует в принципе.

— Ну и дура! — пожала плечами Аманда и направилась к парковке, потому что Стив так и не вернулся.

А я действительно чувствовала себя дурой, причём полной, причём несчастной… Ну что же я такого сделала, чтобы меня подкидывали вместо монетки? Ну как же она может вот так топтать меня ногами лишь для того, чтобы проверить этого чертового Стива? Неужели ей настолько наплевать на мои чувства, что можно без зазрения совести пинать меня ногами? За что, Аманда? За что?

Я уже собралась вновь разреветься, как увидела, что они возвращаются от машины, держа в руках одноразовые стаканы с кофе, ведь мы бросили недопитую канистру в машину. Интересно, успели они обсудить меня, или же я не стою того, чтобы тратить на меня свои драгоценные минуты?

— Прости меня, Кейти, — вдруг выдал Стив, протягивая мне стакан. — Едва тёплый, поэтому пей быстрее. Мне просто очень хотелось научить тебя кататься. Это, это перфекционизм… Я, я совершенно не могу проигрывать… Ещё в детстве я жутко ревел, когда кто-то обыгрывал мне в «Уно». Может, мы сейчас погуляем, потом пообедаем и вернёмся хотя бы на час на гору, а?

— Мне хватит экстрима! Хватит!

Я, кажется, сорвалась на крик, но тут же запила его ещё тёплой бурдой. Стив не сводил взгляда с моего лица, и я радовалась, что щёки мои зарозовели от морозца и катания. Аманда взяла его под руку, и они обошли меня, чтобы пойти дальше по дорожке в заснеженный парк. Дорога сначала была пологой, потом стала чуть-чуть подниматься в горы, виляя плавно то вправо, то влево. Многочисленные собачники утрамбовали снег. Мы то и дело останавливались, чтобы быть обнюханными лабрадорами да овчарками. Аманда так мило улыбалась животным и даже просила у хозяев разрешения их погладить, что я не могла поверить, что ещё четверть часа назад она предлагала мне переспать с отцом своего ребёнка просто так, наверное, на спор с самой собой или даже с ним. Она держала его под руку, их плечи соприкасались, и я чувствовала себя абсолютно лишней.

Я не могла понять, как эти двое могут так спокойно идти рядом и говорить о каких-то глупостях, когда непонятно что происходит с их ребёнком, вернее с его будущим. Вдруг мне подумалось, что я мешаю им поговорить, ведь со вчерашнего дня они не оставались наедине и на минуту, если не считать какого-то там краткого разговора на озере. Или же Аманда боится продолжения разговора, поэтому держит меня рядом, как мешающий элемент? Сам Стив то и дело бросал на меня странные взгляды, и я в итоге решила отстать от них шагов на десять. Я и так отключила свой мозг от подслушивания их разговоров, а теперь вообще не слышала ничего, пока моё сознание не подпрыгнуло как резиновый мячик от громкого окрика Стива. Они стояли, разжав руки, обернувшись назад, и ждали, когда же я к ним подойду.

— Кейти, дай мне руку, если тебе тяжело идти в гору, — он так уверенно протянул мне руку, что я тут же вложила свою ладонь в его, хотя внутренний голос жутко сопротивлялся этому. — Послушай, а ты всегда молчишь? Может, расскажешь что-нибудь интересное?

— А я не знаю ничего интересного, — отозвалась я, машинально беря второй рукой руку Аманды. Я с непонятной двойственной радостью почувствовала её крепкое пожатие, такое, каким она одаривала меня во время токсикоза, когда в университете мы постоянно ходили, взявшись за руки. Каким далёким мне казалось это время, хотя прошло-то чуть больше трёх месяцев.

— Тогда я расскажу, — ответил Стив. — Решили мы тут с ребятами в Солт-Лэйк Сити смотаться на викенд у мормонов на лыжах покататься. Приехали посреди дня, в горы не сунешься, клубы ещё закрыты… Пошли гулять по городу, забрели к Капитолию, а напротив было информационное бюро. Решили зайти к ним, может что туристам посоветуют… А у них к двери с той стороны листик из тетрадки школьной вырван и написано: «Закрыто из-за непогоды». Ступеньки, типа, замело…

— Что, смеяться надо? — съязвила Аманда.

— Мне ничего не надо, а вы как пожелаете, — грубо ответил Стив. — На обратном пути, одурев от мелькающих в пустыне гор, тормозим около припаркованной на обочине машины. В ней парень лет шестнадцати с собачкой-таксой. Говорит — бензин закончился, ни одной у вас тут заправки не было. Спрашиваем — а чем помочь-то можем? Отвечает — у него канистра есть, подбросить до первой заправки сможете? А до неё миль десять, не меньше. В дороге рассказал, что едет из Колорадо в Калифорнию к своей девушке на выходные… Кейти, ты в географии сечёшь?

— Да, — буркнула я, понимая, что ехать не меньше суток, а то и дольше.

— Мы хотели его обратно отвезти, но он сказал, что пешком пойдёт, и там уж кто-нибудь его подбросит. Вот, что в вас, калифорнийских девчонках, такого, чтобы ради вас столько рулить, да ещё и таксу в машине мучить?

Я молчала, плотно стиснув зубы, проклиная себя за то, что вообще приехала сюда. Сидела бы сейчас с папой и паковала подарки, сделала бы на них красивые банты, а может быть сходила бы в дом престарелых и нарисовала бы старикам быстрые портреты в подарок.

— Да ты ж сам в Калифорнии учишься, — неискренне рассмеялась Аманда. — Ещё не разобрался в девчонках? Ну так рискни…

Я почувствовала, как Стив сжал мне руку, а я по инерции, как в детской игре, передала пожатие Аманде, пытаясь выбросить выработанное моими нервами электричество.

— Меня теоретический вопрос интересует, — парировал Стив, будто играл в игру, правила которой были известны только ему и Аманде.

Вдруг он начал насвистывать какую-то мелодию, которую я совершенно не знала. Я скосила глаза на Аманду, но та смотрела вперёд, и лицо её ничего не выражало. Вскоре Стив запел:

Well East coast girls are hip

I really dig those styles they wear

And the Southern girls with the way they talk

They knock me out when Iʼm down there

The Mid-West farmerʼs daughters really make you feel alright

And the Northern girls with the way they kiss

They keep their boyfriends warm at night

I wish they all could be California

I wish they all could be California

I wish they all could be California girls

The West coast has the sunshine

And the girls all get so tanned

I dig a french bikini on Hawaii island

Dolls by a palm tree in the sand

I been all around this great big world

And I seen all kinds of girls

Yeah, but I couldnʼt wait to get back in the states

Back to the cutest girls in the world

I wish they all could be California

I wish they all could be California

I wish they all could be California girls

С середины песни мне хотелось взять и закрыть ему рот лыжной перчаткой, потому что глаза мои вновь защипало от подступивших слёз, и я опустила на нос спасительные очки. Не знаю, заметил ли Стив мою реакцию, но он прекратил петь, отпустил мою руку и отпрыгнул в сторону в глубокий снег с криком «давайте лепить снеговика!»

Лицо Аманды тут же озарилось каким-то детским счастьем, и она сама принялась катать снежный ком. Когда тот стал слишком большим и тяжёлым, Стив забрал его. Я отошла в сторону и принялась искать ветки пихты и шишки. Я старалась начать улыбаться, ведь не имело смысла портить себе настроение ещё больше, но находиться рядом с этими двумя, которые решили со мной поиграть, было выше моих сил. Вскоре снеговик был готов. Мы вставили ему маленькие тёмные веточки вместо глаз, сделали из шишки нос, а из лохматых веток пихты — прелестный парик.

— А теперь давайте петь про бубенцы! — закричала Аманда и схватила за одну руку меня, а за другую Стива.

К счастью, снеговик получился огромным, и мне не пришлось держать Стива за руку. Впрочем, у рождественских детских песенок есть одно волшебное качество — в каком бы настроении ты не начинаешь их петь, заканчиваешь всегда с улыбкой. Психологи вообще говорят, что у улыбки есть обратная связь — улыбнёшься и станет весело, даже если до того было грустно. У меня действительно отлегло от сердца. Я смотрела на улыбающуюся Аманду, на ставшего добрым Стива, и мне вдруг стало всё равно — я перестала на них злиться, понимая, что их проблема в виде ребёнка намного важнее моего подпорченного самолюбия. Вернусь домой и тогда начну зализывать раны. Поеду к отцу на выходные и поучусь у собаки, как правильно делать это по-собачьи. Или вообще залезу к ней на подстилку, обниму и обману себя, что не одинока.

— Кейти, хочешь пить?

Я подняла глаза на Аманду. Та наклонила ветку пихты и слизывала с длинных иголок снег.

— Что ты делаешь? — закричала я. — Заболеешь!

И в тот же момент я почувствовала на плечах руки Стива и услышала его голос прямо подле уха:

— Я же тебе сказал — прекрати её опекать.

Я кивнула и отошла в сторону. Отлично, только начни опекать её для начала сам! Но что я могла сказать вслух? Я всё ещё должна была играть в кошки-мышки, делая вид, что ничего не понимаю, не вижу и главное — не хочу знать. Только когда мы стали возвращаться назад, я смогла абстрагироваться от этой сладкой парочки и насладиться зимними красотами.

Я смотрела на ослепительно-голубое небо, уносящиеся к нему заиндевелые деревья и огромные девственно-белые шапки снега. Когда мы проходили мимо валунов, приваленных друг к другу будто рукой какого-то великана, Стив начал рассказывать, как они с Амандой залезали на них в детстве и как им потом доставалось от родителей. Аманда улыбалась его словам, и по выражению её лица, я могла уверенно сказать, что воспоминания были приятными, и я тут же почувствовала укол ревности, с которым совершенно не могла справиться.

Я попыталась сосредоточиться на пустом желудке, ведь кекс с голубикой так и остался лежать на столешнице в кухне. Однако есть не очень хотелось, потому что другие чувства были намного сильнее, и всё же я сказала:

— Аманда, тебе ведь нельзя так долго не есть?

— Ты опять? — только в этот раз сказала это сама Аманда, не Стив. — Когда ты прекратишь говорить о еде!

Но я решила не опустить глаз и не стушеваться, а чётко сказать:

— Просто я тоже хочу есть.

— Поехали к китайцам, — предложил тут же Стив. — Здесь отличный ресторан есть.

Я выжидающе посмотрела на Аманду, которая должна была сейчас высказать своё отношение к китайскому общепиту. Но она смолчала, и мне стало обидно, и я согласилась мысленно со Стивом, что сексизм никто не отменял и не будет этого делать в ближайшем будущем.

— А я всё оставила дома: и телефон, и кредитку, — вспомнила я, но Аманда тут же сказала, что у неё есть в кармане наличные.

— У меня тоже только наличные, — тут же вставил Стив. — Родители заблокировали мою кредитку, потому что я по дурости расплатился ей за спиртное.

— Тебе же можно, — удивлённо сказала Аманда. — Ты же у нас был самым старшим на параллели.

— Ну, покупал-то я для несовершеннолетних и потом… Мы забор сломали. Честно, не знаю как и кто… Но я с трудом вымолил эти каникулы у родителей. Похоже, последние.

— А что, вы уже успели что-то сломать до нашего приезда?

— Нет, родители решили продать дом… Сдача его не покрывает расходов на содержание — это раз, а два — Абби уверена, что поступит в Пасадену.

— Откуда у неё такая уверенность?

— Да у неё она всегда была… В общем, родителям нужны деньги, чтобы оплатить её обучение, и, быть может, я со второй степенью примажусь…

— В «Беркли» всё-таки?

— Да это при хорошем раскладе, не в Стэнфорд же…

— А почему нет? Там же есть какие-то вообще грантовые невостребованные программы. Чёрт, да кто будет смотреть, что именно ты закончил, если просто в резюме будет стоять Стэнфорд. Они же, рекрутеры, по ключевым словам резюме отсеивают.

— Аманда, я знаю свои возможности и вообще… Я работать хочу пойти. Я уже почти договорился на летнюю практику в Гугле, так что…

— Ко мне поближе, да? Кейти, слышишь, или к тебе?

Я промолчала и хотела ускорить шаг, но Стив схватил меня за руку.

— У меня вообще к вам непристойное предложение. Давайте напишем какую-нибудь игру. Ну, вы нарисуйте, а я скрипт напишу, а?

— А что рисовать-то? Напишет каждый дурак, идея нужна…

— Да чем тупее, тем лучше. Давайте лягушек будем на время препарировать. Излюбленная тема Терри… Или, слушай, Аманда, ну ведь у вас у беременных там гормоны зашкаливают, вам всякие глупости интересны…

— Типа?

— Я вот тебя и спрашиваю… Что вам там интересно? Может, пустышки как тетрис раскладывать или найди пару из подгузников с разными картинками?

— Стив, — Аманда даже остановилась. — Беременные — не тупые, чтобы вы, мужики, не думали. Пошли, Кейти.

Она взяла меня за руку и потащила вперёд. Я лишь успела услышать тяжёлый вздох Стива, и он был музыкой для моей израненной души. В ресторанчике мы тоже как-то всё молчали. Оказалось, что мы достаточно долго гуляли, уже было два часа дня. Аманда заказала себе жареный бамбук с говядиной, а мы со Стивом, конечно же, курицу в кисло-сладком соусе. Аманда сидела насупившаяся. Если бы я не понимала, что происходит между этими двумя, то подумала бы, что она злится на предложение сделать вместе игру для беременных. Стив пытался разрядить обстановку логическими задачами, к которым я вообще не знала, с какой стороны подойти. Но такой беспредметный разговор был намного лучше молчания Аманды. Мне уже, честно, хотелось поехать домой и лечь в кровать, потому что только сейчас я почувствовала, как у меня стали ныть ноги от неимоверного напряжения на этом чертовом сноуборде. Светофоры починили, поэтому можно было спокойно заварить какао и почитать что-нибудь на телефоне или поискать книжку в небольшой библиотеке, которую родители Стива держат для постояльцев.

— Девчонки, может, останетесь до двадцать второго? — вдруг спросил Стив. — Жильцы заезжают в сочельник, так что у меня будет время научить Кейти кататься.

Он смотрел не на меня, а на Аманду, и я поняла, что я была лишь предлогом. Что же они решили про своё будущее? Мне было до безумия интересно узнать, что будет делать Аманда. Останется в Рино у матери или же будет ждать, когда Стив приедет в Гугл на лето? И неужели он пропустит роды первенца? Это же глупо! Или… Или он вообще не собирается принимать участие в жизни своего ребёнка?.. Этот вариант только сейчас пришёл мне на ум, и я ужаснулась ему.

— Нет, я хочу всё-таки побыть немного с матерью, потому что сразу после Нового Года у нас с Кейти зимний интенсив начинается. Да и вообще, развлекайся, что тебе с нами возиться. А вообще я благодарна, что ты нас пригласил.

— Мне в сто раз приятней, что ты согласилась. Я, конечно, был в шоке и, признаться, в шоке до сих пор, но… Думаю, твоя мать будет в ещё большем…

— Не надо про мою мать… Не надо… Вообще пошли домой.

— Погоди, а булочки?

Стив взял с подноса одну и протянул Аманде. Та с улыбкой разломила хрустящую корочку и прочла вслух китайское пророчество:

— Время покажет, кто тебе друг, а кто нет… Бред, как всегда…

Она засунула в рот обе половинки булочки, а я так и не разломила свою, а просто сунула в карман. До дома было близко — три блока, и когда мы миновали две жилых улицы, Стив притормозил.

— Я что-то не понял, а что они там всё ещё чинят?

Через улицу стояли две ремонтные машины.

— Ой, только не говорите, что электричества до сих пор нет, — простонала Аманда.

Стив тронул машину. Рождественская иллюминация, которая у некоторых горит даже днём, была погашена, что начало настораживать. И не зря, потому что дом оказался темён и холоден.

— Может, погулять пойдём, — предложил Стив, но Аманда отрицательно мотнула головой.

— У меня ноги отваливаются. Просто не будем снимать куртки, а ты разведёшь огонь. Через час, максимум два, всё починят, ведь потом стемнеет…

— Ну, будем надеяться… Они ж и с фонарями работают…

Мы вошли в дом, и Стив сразу направился к камину, подле которого уже немного просохли принесённые утром дрова. Парень положил их на решётку, сунул бумагу и зажёг спичку.

— Кейти, пойдём принесём ещё дров. Так на всякий случай.

Я вышла с ним во двор. Стив был очень серьёзным. Он нагрузил мне в руки, похоже, целую вязанку, но я сделала вид, что мне не тяжело.

— Послушай, я совсем не хотел обидеть Аманду. Ты там разрули как-нибудь. Ну, чтобы она не дулась.

— А сам? — я старалась сделать голос как можно тверже.

— Я не умею. Мы с ней в детстве могли неделями дуться… Просто сейчас при ребятах мне эти надутые губки не нужны. Кстати, надо позвонить им и сказать, чтобы не спешили.

Он скинул снег со второго ряда дров, и с двумя охапками мы вернулись в гостиную, чтобы разложить рядком перед камином для просушки. Аманда сидела на диване и зябко ёжилась.

— Слушай, у меня есть всё же красное вино. Хочешь, как в старину, над огнём согреем, а?

Стив совсем умоляюще смотрел на Аманду, но та лишь поджала губы и сказала:

— Я беременная, забыл? Мне нельзя.

— Извини.

Он вернулся к камину и стал ворошить дрова, чтобы те лучше занялись. Стало тепло. Во всяком случае у дивана.

— Никто не будет против, если я прилягу? — спросила Аманда.

Мы оба кивнули. Я видела, как она тяжело легла на бок, поправляя в районе поясницы диванную подушку. Я хотела спросить, как помочь, но потом поняла, что помочь нечем. Не стану же я при Стиве делать ей массаж, а он как-то даже не заметил её скуксившуюся физиономию. Он сидел на полу у камина и грел руки. Я села в отдалении, но он поманил меня к себе, и я чуть-чуть подвинулась.

— Чувствуешь первобытную магию огня?

Я вздрогнула от его вопроса, который дежавю отозвался в моем мозгу. Аманда тоже говорила про первобытную силу. Значит, эти двое не такие уж и разные, как могут показаться на первый взгляд.

— Ты опять меня рассматриваешь?

Стив отвернул лицо от огня, и теперь зарево отражалось в серых глазах.

— Извини, привычка, — сказала я и обернулась к дивану, чтобы найти поддержку у Аманды, но чуть не ахнула. Глаза её были закрыты, она спала. Ещё бы! После стольких часов на улице! Мало того, что и так в городе воздух в сто раз чище того, к которому мы привыкли, так ещё мы столько времени провели среди ёлок в парке. И потом, она же беременна, а беременным сонливость свойственна.

— Знаешь, куртки мало, — сказал Стив. — Принеси-ка одеяло.

Я прошла к нам в спальню и, свернув одеяло в четыре раза, вернулась с ним в гостиную. Стив уже расшнуровал Аманде ботинки и, проверив, что носки не мокрые, закинул её ноги обратно на диван. Я укрыла Аманду одеялом, а он заботливо подоткнул его со всех сторон.

— Тебе не холодно?

Я пожала плечами. У камина было тепло, но за минуту в спальне я успела замёрзнуть. Стив между тем набирал на телефоне чей-то номер.

— Абби, слушай, электричество не починили. У нас дубак, но я растопил камин. Вы там не особо спешите домой. Пусть ремонтники закончат работать и… У нас Аманда спит, поэтому не надо шумной толпой вваливаться хотя бы ещё часа два…

Он вопросительно посмотрел на меня. Откуда я могла знать, сколько проспит Аманда, но всё равно утвердительно кивнула. Стив отключил телефон и сказал:

— Пойдём принесём сверху одеяла, что ли. Вижу, что дрожишь.

Мы присели на нижнюю ступеньку и стали расшнуровывать ботинки. Со своими Стив справился быстро, а вот я развязать завязанные им узлы не смогла. Он усмехнулся, и я вновь увидела эту гадкую противную улыбку, с которой он развязал мне шнурки утром.

— Ну… Пошли…

Я размяла пальцы в носках и стала подниматься за ним на второй этаж. Окна здесь были небольшие, поэтому несмотря на то, что солнце даже не начало садиться, в комнате, которую делил Стив непонятно с кем из ребят, было темновато, словно в сумерки. Странно так, они все в паре, только Стив… Вернее и Стив был с парой, но его пара спала по непонятной мне причине внизу со мной… Пока я думала непонятно о чем, Стив прикрыл дверь, и её тихий щелчок откликнулся громовым раскатом в моем мозгу. Его руки легли мне на плечи, и мне показалось, что он положил на них два кирпича. Я с ужасом смотрела в его приближающиеся к моим глаза, но отстраниться от поцелуя не смогла. Он был кратким, подобно тому утреннему. Только губы его остались близко к моим, но я всё равно с трудом разобрала его шёпот:

— Позволишь согреть тебя немного иначе?

Он скинул куртку и стянул с меня мою. Пальцы его скользнули под водолазку и замерли на моей голой груди — впопыхах я забыла надеть бюстгальтер. Я вздрогнула, но не от холода, ведь Стив отогрел руки над огнём, а потому, что не могла ему сопротивляться. Этот разговор с Амандой. Потом они вдвоём ушли к машине и там скорее всего о чём-то договорились… Зачем им обоим это нужно? Зачем? Меня пробила мелкая дрожь.

— Сейчас будет теплее, — прошептал Стив и, стащив полностью водолазку, толкнул меня к кровати. Накинул на меня одеяло и лишь потом принялся стаскивать с меня комбинезон. Казалось, прошла лишь секунда, а он уже полностью голый был со мной под одеялом.

— Стив…

Я не успела задать вопрос, потому что его губы закрыли мне рот, но ответом стал звук рвущегося пластика и жуткий запах резины, который ни в каком роде не мог быть клубничным. Он дал свободу моим губам и прошептал, а вернее сказал и очень даже резко:

— Ты видно не такая дура, как твоя подружка.

Я почувствовала костяшки его пальцев на лобке, когда он принялся расправлять резинку. «Подружка, — стучало тысячей молоточков в моей голове. — Да какая она мне подружка после этого, и какая подружка ей теперь я…»

Глава двадцать восьмая "Сила огня"

В опустившейся на город тьме время, казалось, остановилось. В отсветах камина фигуры ребят двигались словно в заезженном кино, так же медленно и бесшумно. Или же стучащая в висках кровь блокировала все звуки, и лишь один донёсся до меня — хлопок двери. Стив задержался у порога и мял в руках шапку. Все взоры обратились к нему, но он не раскрыл рта. Его ответ озвучил Шон, но тут же получил пинок от стоящей рядом Абигайль.

— А что я такого сказал?! — возмутился парень и пнул ногой чей-то ботинок, который непонятно почему оказался не в гараже.

Чей-то? Это был мой ботинок, и я прекрасно знала, что он делает около лестницы. Я ещё больше закуталась в куртку, боясь смотреть в сторону Аманды, рядом с которой сидела на диване. Она засунула руки под мою куртку, чтобы согреться. Хлопнула дверь во двор, и с новой волной холода в дом вернулся Пол.

— Всё, что было в морозилке, я перенёс в железный ящик. Надеюсь, не придётся отстреливаться от койотов.

Шутку никто не оценил. Терри, сидевшая на кухне на столешнице, пару раз включила и выключила фонарик.

— Они продолжают работать, — сообщил наконец Стив. — Соседний квартал подключили. Остался собственно наш блок и ещё один через улицу.

— А они ещё долго будут работать? — спросила Абигайль, и даже в темноте я увидела, как сверкнули глаза её брата.

— Иди сама спроси.

Стив прошёл на кухню и встал рядом с Терри, а потом полез в нижний шкафчик и выставил на стол три бутылки вина.

— Может, смотаешься за виски или текилой?

Абигайль повезло, что она была у лестницы, а брат — на кухне.

— Стив, успокойся! — рука Терри легла ему на плечо. — Мы тебя больше подставлять не будем. Мы все знаем, какой ты хороший.

— Эй, Пол, тебе тоже уже двадцать один, сгоняй…

— Абби, ты можешь угомониться! — Стив шарахнул вынутой джезвой по столешнице так что, казалось, даже Терри подпрыгнула. — Ты не то эссе на поступление написала! Надо было написать, что самое говняное качество в тебе то, что ты эгоцентричная самовлюблённая стерва и это в тебе неискоренимо!

— Ну да, — отозвалась зло Абигайль, — а ты целеустремлённый дурак, который даже девушку не смог удержать!

— Абби! — теперь уже подал голос Шон. — Прекрати!

— А что прекрати?! Да всем здесь известно, что это она его бросила и почему…

Я смотрела на Стива: он побелел, хотя вернулся с мороза порозовевшим. Казалось, ещё секунда, и горлышко бутылки разлетится к чертовой матери в кольце его пальцев. Я не успела перевести взгляд на Аманду, как услышала её твёрдый резкий голос:

— Абигайль, не могла бы ты заткнуться!

— Что я не могла бы сделать?

Она рванулась к камину, но Шон удержал её за руку.

— Малыш, остынь! — сказал он тихо, проводя свободной рукой по её щеке.

— Мужская солидарность, да? Ему, значит, можно меня обзывать! И мы тут все должны безропотно сносить всё, потому что у него сперма из ушей льётся!

— Абби! — это уже Терри подошла к лестнице. В куртке она казалось больше и выше. — Мы все мешки ген, причём эгоистичных, я тебе как биолог заявляю. Так вот в нас сидят гены, которые желают только плодить себе подобных, не допуская никаких изменений. Поэтому какие мы есть, такие мы есть, и никто и ничто нас не изменит. Никогда! Так что люби брата, какой он есть, и ты, Стив, тоже…

Тот ничего не ответил, лишь резко рванул штопор и облился вином.

— Чёрт!

Терри тут же вернулась на кухню, оторвала бумажное полотенце и стала промокать его лыжные штаны, а потом потянулась за другим, чтобы вытереть пол.

— А как биолог ты не знаешь, сколько лет растут деревья?

После фразы Аманды я не смогла подавить улыбку, хотя на душе было погано-припогано. Когда мы спустились вниз, Аманда продолжала спать. Или умело притворялась, потому до сих пор я не знала, в курсе ли она того, что произошло наверху, или нет. Она встала с дивана только, когда вернулись ребята.

— Аманда, мать твою… Достала уже со своими зелёными! — тут же отозвалась Терри и демонстративно оторвала ещё одно бумажное полотенце. — Уверена, ты ещё и тканевыми подгузниками будешь пользоваться.

— Да, буду! — казалось, даже выкрикнула Аманда и отстранилась от меня, будто готовясь вступить в противоборство с оппоненткой. — И не только ими, я ещё буду высаживать сына.

— Поговори с ней через полгода, — вставила Абигайль, скидывая руку Шона.

Она прошла к камину и забралась с ногами в кресло напротив меня. Я не могла смотреть ей в лицо. Мне казалось, она знает, что я спала с её братом, и ссора была разыграна нарочно, чтобы довести Аманду. Только Аманда оставалась по-королевски спокойна, будто произошедшее её совершенно не волновало. Что если она притворилась спящей, чтобы дать Стиву возможность утащить меня наверх? Ну не может человек засыпать вот так, за минуту, лишь коснувшись головой подушки!

Внутри всё дрожало. Мою дрожь не могла скрыть даже куртка.

— Слушай, Кейти, подвинься к огню, — вдруг сказала Абигайль и крикнула в кухню: — Да где ты там со своим вином?! Можешь взять мою футболку и вытереть, чтобы доставить удовольствие своей Аманде!

Стив никак не отреагировал на выпад сестры, молча прошёл между нами и опустился на корточки перед камином, чтобы удобнее было держать джезву над огнём, благо ручка оказалась достаточно длинной. Гостиную заполнил одуряющий аромат специй.

— Издеваетесь! — пропищала Аманда, стискивая зубы. — Я тоже буду, чуть-чуть… Совратитель чёртов!

Она пнула Стива в спину ногой. Совсем легонько, просто, чтобы дать мне понять, что всё знает и довольна результатом. Вот так… А теперь, похоже, об этом знают и все остальные. Я готова была провалиться сквозь землю. Я не поеду к Аманде в Рино, не поеду… Завтра же уеду отсюда. Куплю билет на автобус и до свидания. А потом… Не знаю, надо будет понять, что мы делаем с жильём, ведь договор официально заканчивается лишь в конце мая.

— Держи!

Я чуть не выронила полную кружку, которую сунула мне в руку Терри. Я и не заметила, когда она принесла на журнальный столик поднос с кружками. При свете двух фонариков Пол нарезал на кухне фрукты. Абигайль опустилась на колени рядом с братом и держала ситечко, пока тот сливал подогретое вино в подставленные Терри кружки.

— Нести ещё? — крикнул Пол и через секунду опустил на столик блюдо с дольками апельсинов, мандаринов, нарезанные ломтики манго и порезанные пополам бананы. — С голоду не умрём. Там ещё куча йогуртов.

Он вытащил из подмышки бутылку и протянул Стиву.

— А штопор?

— Ой, сейчас…

Но Абигайль схватила его за штанину со словами:

— Сам открой, а то у моего брата руки трясутся от…

— Абби! — Аманда дёрнула её за конский хвост, и та даже пискнула.

Стив сидел ко всем спиной и никак не реагировал на разговоры. Смотрит на огонь, пронеслось в голове, набирается его первобытной силы для ещё какой-нибудь подлости. Я кусала губы, чтобы не заплакать. До ужаса хотелось в душ. Липкое тело будто обмазали мёдом. Мне никогда, никогда ещё не было так противно.

— Ты простыла?

Я подняла глаза на Стива. Он отвернулся от камина и смотрел на меня серыми виноватыми пёсьими глазами. Хотя могли ли его глаза по своей природе иметь такое выражение? Скорее всего нет, иначе как бы он мог переспать с подругой, ну хотя бы номинальной, своей беременной девушки. И как, как Аманда могла мне подобное предложить? Зачем? И как я могла оказаться такой дурой, что поднялась с ним наверх! У меня и в мыслях не было, что он… Наверное, Аманда права, и я остановилась в своём развитии ещё в школе… И почему, почему я не смогла сказать ему «нет», ведь мне до ужаса было противно с ним, до ужаса…

Мне не было так плохо даже тогда, в походе… Интересно, он заметил, как сухо было у меня внутри, хотя как он мог заметить в резинке… К тому же, было темно, чтобы увидеть, как я закусила губу и считала овец до того момента, когда он наконец-то остановится. Я даже не пыталась ничего симулировать, как тогда в походе. Я пыталась не показать, что мне просто больно, будто в первый раз… Может, Аманда права, и со мной действительно что-то не так?

— Ты чего носом шмыгаешь? — повторил вопрос Стив.

Я тут же втянула сопли и заморгала, чтобы просушить слезы.

— У меня, похоже, аллергия на специи, — прошептала я, но притянула кружку обратно, когда он попытался её забрать.

— Отдай. Я тебе подогрею без специй.

— Не надо, — сказала я и сделала большой глоток. Спасительная жидкость растеклась по замёрзшей груди, и я даже прикрыла глаза от удовольствия, но тут же распахнула их, испугавшись повторения утреннего поцелуя. Но Стив уже вернулся к камину и забрал у сестры джезву. Дура, отругала я себя, будет он тебя при всех целовать! И ты ему больше не нужна, он уже выиграл спор… О, чёрт! Так может не Аманда меня проверяла, а он, чтобы показать Аманде, что вся моя философия секса с чувствами яйца выеденного не стоит. Конечно, я же почти назвала Аманду блядью, и она явно обиделась, а потом долго сидела с ним в машине. И, похоже, он решил так утешить ее, показав, что я сама ничуть не лучше. Господи, боже мой, ну почему я такая дура… Как я могла так попасться… Папочка, ну почему я не поехала к тебе на Рождество… Это самое поганое Рождество в моей жизни…

— Давайте песни петь, что ли?

Я подняла глаза и поняла, что вновь выпала из времени. Все собрались подле камина с полными или уже пустыми кружками: кто на диване, кто в креслах, а кто просто на полу, отогревая руки на этих самых кружках, а Стив стоял у окна с гитарой.

— Настраивать не буду, а то батарейка на телефоне вконец разрядится!

— Погоди! Мы с Амандой подгузники не дообсуждали, — сказала Терри, присевшая к нам на диван. — Ну ты считаешь, что это всё зависит от физиологии?

— Конечно, ты же естественник, ты же должна понимать! Как раньше-то люди без памперсов обходились — явно не стирали каждую минуту. Это мы всё забыли, потому что с подгузниками легче. Снял, выбросил, надел другой и стирать ничего не надо. А то, что этот наполнитель в подгузниках, портит природу, никто не думает, да и бумага опять же…

— Ну и, ты мне про физиологию лучше расскажи, меня твои бумажные полотенца не особо интересуют.

— Короче, смысл в том, что младенец желает быть сухим и чистым, то есть он контролирует свои потребности. Родителям надо понять, как ребёнок сообщает им о своём желании пописать и покакать. Если всё время держать ребёнка в подгузнике и игнорировать его просьбы, то врождённый инстинкт со временем пропадает, и тогда уже надо будет не поддерживать желание «ходить в туалет», а обучать ему заново. В общем все мы знаем, когда дети хотят писать — обычно после и перед сном, после или перед кормлением. Тогда и надо подлавливать…

— Как? На горшок-то нельзя сажать.

— Держать над раковиной или унитазом.

— А потом с тряпочкой подтирать, — включилась в разговор Абигайль, продолжавшая сидеть у камина. — Помню, как мама чертыхалась, когда Стив попасть не мог.

— Хватит! — послышался голос Шона. — Ты-то под стол тогда ходила, что ты помнить можешь…

— Помню! Он и в семь лет не попадал. Уверена, что ты тоже… У вас физиология неправильная… У вас постоянно что-то да мимо льётся…

Она расхохоталась в голос, хоть и прикрыла рот ладонью. За ней расхохоталась и Терри, Аманда тоже не заставила себя ждать, а потом уже и парни начали смеяться.

Я бы тоже хотела рассмеяться, но не получилось, потому я спрятала лицо в кружку, чтобы не привлекать внимания. Я не стала оборачиваться, чтобы узнать, смеётся ли Стив. Мне было плевать… Главное, что он ничего не пролил три часа назад.

Хохотали долго. Уже просто оттого, что смотрели друг на друга. Аманда даже схватилась за живот.

— Толкается? — спросила Терри.

Аманда кивнула, а Абигайль тут же вставила через смех:

— Он заранее возмущается несправедливости — мама носила подгузники, а ему не разрешит.

— Да, Аманда, откуда такие мысли? — вмешался в разговор Шон. — Ну носили мы подгузники до трёх лет, но сейчас-то все нормально.

— Шон, роди себе сначала ребенка, а потом будешь на нём экспериментировать, — зло сказала Аманда. — Я буду воспитывать своего сына так, как считаю нужным, и никто из вас мне не судья и не авторитет.

— Ладно, Аманда, остынь, — бросила Абигайль. — Ты там не каркай, знаешь… У меня на жизнь много планов… И потом вдруг меня Шон тоже бросит, если…

Лицо Аманды стало каменным, и смех вокруг резко прекратился. Абигайль непонимающе переводила взгляд с одного на другого.

— Меня никто не бросал, — в мёртвой тишине прозвучал ответ Аманды. — Это было моё решение и только моё. А свои стереотипы засунь себе в задницу!

Она резко поднялась и отступила назад, к камину, чтобы обойти диван с другой стороны и уйти в комнату. Абигайль еле успела отдёрнуть ногу, иначе Аманда точно наступила бы на неё. Все молчали, и я тоже. Только Стив перехватил Аманду за диваном. Все обернулись — одной рукой он продолжал держать гитару, а другой обнимал Аманду за плечи.

— Там холодно. Эта дура тебе больше слова не скажет. Слышишь, Абби? Иначе будешь искать на эту ночь гостиницу.

— Да мы не против, — тут же отозвалась его сестра. — Похоже, электричества уже не будет до утра. Поедем, Шон?

— Может, наоборот они поедут? — тут же отозвался парень. — Всё-таки Аманде нельзя простужаться, а мы вспомним походы. Ляжем тут у камина в куртках, под одеялами. Огонь пусть горит, как у викингов в домах…

— А может просто помиримся? — подал голос Пол. — Ты там играть собирался. Так поиграй уж тут. Давай про Рудольфа споем, а?

— Аманда, — голос Стива звучал слишком серьёзно. — Я отвезу тебя в гостиницу. Сейчас не так плохо с местами. Найдём что-нибудь. Кейти, — он повернул голову в мою сторону. — Собирайся.

— Не надо, — оборвала его Аманда. — Не будем устраивать панику. Но если твоя сестра ещё раз откроет рот, я оттаскаю её за волосы. Слышишь, Абби?! Ты знаешь мою руку.

Они с вызовом глядели друг на друга. Стив поспешил вернуться к двери и взял первый аккорд. Все, даже я, Аманда и Абигайль, подпели ему.

— You know Dasher and Dancer, and Prancer and Vixen, Comet and Cupid, and Donner and Blitzen. But do you recall the most famous reindeer of all? Rudolph the red-nosed reindeer had a very shiny nose. And if you ever saw it you would even say it glows. All of the other reindeer used to laugh and call him names. They never let poor Rudolph join in any reindeer games. Then one foggy Christmas Eve Santa came to say: Rudolph with your nose so bright wonʼt you guide my sleigh tonight? Then all the reindeer loved him and they shouted out with glee. Rudolph the red-nosed reindeer youʼll go down in history!

Только радости в душе не было, даже от выпитого вина, ведь я чувствовала себя этим красноносым оленем, только совсем не верила, что ко мне когда-нибудь придёт Санта. Я вцепилась зубами в пустую кружку, чтобы хоть немного спрятать лицо и не заплакать. Пели долго, особенно после того, как Пол ушёл на прогулку и вернулся с сообщением, что ремонтных машин нет. Парни сходили наверх и вернулись с охапками одеял, от одного вида которых меня затрясло. Они принесли ещё один ковёр и постелили поверх того, что уже был в гостиной. В камине пылала новая закладка, но прогреть дом не могла. Температура за окном стремительно падала. Ребята разложили диван, но я не легла вместе с Амандой, сославшись на то, что и одной ей не хватит места. Она удивлённо посмотрела на меня, а я лишь опустила глаза и уселась на пол у её ног, дрожа в куртке и под одеялом.

Ещё не было поздно, но решили не жечь свечи. Да и вино закончилось. Ребята рассчитывали проснуться как можно раньше и умчаться в горы. Стив вновь спросил, хочу ли я поехать на нормальный склон. Я ответила отрицательно, хотя и не сказала, что собираюсь завтра уехать домой, к отцу. Абигайль сначала устроилась в кресле, а потом сползла на пол на плечо Шона. Терри осталась в кресле, хотя ногам там не нашлось места, и пришлось сложить их на Пола, но тот безропотно обнял их руками и закрыл глаза. Я тоже свернулась калачиком, забравшись с головой под одеяло. Где был Стив, я не знала и не желала знать. Сон не шёл, да и не мог идти, когда сердце готово было выскочить из груди. Не знаю, может я и задремала, пока не почувствовала на щеке лёгкий поцелуй Стива и уколы щетины.

— Пойдём наверх.

Он шептал, боясь разбудить остальных. Если те, конечно, спали. Я не могла понять, сколько времени прошло с того момента, когда мы официально пожелали друг другу доброй ночи. У меня она доброй не могла быть, особенно теперь, когда рядом лежал Стив. Я скосила глаза на огонь, он вовсю пылал. Похоже, Стив только что подбросил дров.

— Идём! Будет тепло, обещаю… Там есть ещё пледы… И даже спальник.

Он продолжал шептать мне на ухо, но я ответила громко, или мне показалось, что задрожали стекла.

— Нет!

Он даже отпрянул от меня, но потом вновь схватил за плечи.

— Ты чего? Почему нет? И вообще я всё ещё хочу убедить тебя поехать завтра кататься. У тебя получится, только поверь в себя.

— Убери от меня руки. Мне противно. Ты выиграл спор. Что тебе ещё от меня надо?

— Какой спор? — голос Стива стал тверже и громче. Он лежал сбоку, а я смотрела в потолок и не видела его лица.

— Ты доказал Аманде, что я блядь. Тебе от этого стало легче?

— При чём тут Аманда?

Стив сел, и теперь я полностью видела его лицо. В свете камина оно напоминало кожаную боевую индейскую маску.

— При чём тут Аманда и мы с тобой?

— Мы с тобой?

Я попыталась сесть и отползти к камину. Я уже почувствовала горячее дыхание огня, но Стив поймал меня за руку и рванул наверх.

— Идём поговорим.

Он произнёс это едва слышно, но до ужаса чётко. Я непроизвольно сглотнула ком страха и покорно последовала за ним в гараж. Там было холодно, очень холодно. Я стояла в носках на почти что обледенелом бетонном полу. Стив толкнул ко мне ботинки, и я сунула в них ноги. Он тоже обулся. Оба молчали. Что я могла сказать? Но я была готова слушать.

— Кейти, ты не подумай, что я… Ну легкомысленно ко всему отношусь. Я вообще обычно в первый день девушек в постель не затаскиваю, но сегодня, то есть уже вчера… Я не знаю, на меня что-то нашло. Я… Ну ведь и ты была не против, так что случилось сейчас?

Я молчала. Я не знала, что сказать. Я просто не могла озвучить вслух то, что я по-настоящему сделала: я предала себя в угоду Аманде…

— Кейти, может ты думаешь, что между мной и Амандой что-то было? Нет, мы с ней просто друзья детства и всё… Ты меня у неё точно не отбиваешь. Уж во всяком случае я к Аманде ничего не чувствую, а что у вас там в голове — понять трудно.

Я смотрела на него широко распахнутыми глазами и не могла понять, какого чёрта он сейчас врёт. Неужели так секса не хватает, что он опять хочет затащить меня в постель в качестве резиновой куклы. Я такого второй раз не вынесу, увольте. И ради чего, когда он уже положил последнюю карту и крикнул «Уно».

— Вообще я, быть может, и смог бы полюбить чужого ребёнка, но для этого надо хотя бы любить его мать, а я… Я вообще не понимаю, какого чёрта мы говорим об Аманде. Откуда у тебя такая зависимость от неё? Что в ней такого?

— В ней-то ничего! — выкрикнула я. — А вот в ребёнке, которого ты ей сделал — есть!

В гараже горел фонарь, и в его искусственном ярком свете я не могла не заметить, как побледнел Стив. Его нижняя губа ещё больше приоткрылась, словно он стал рыбой, выброшенной на сушу, а потом он резко сократил между нами расстояние и с силой сжал мои плечи.

— Ты что, дура? Я же сказал, что никогда не спал с Амандой! Я видел её последний раз год назад, когда мы катались здесь с гор. Кто тебе сказал про ребёнка? Она? Она сказала тебе, что он от меня?

Я молчала, потому что мне никто ничего не говорил. Я впервые до всего дошла своим умом. Пусть и с опозданием.

— Слушай, ну может она отмазаться от твоих вопросов хотела или по какой-то причине решила не называть имя отца… Может, это ваш общий знакомый, а может… Ну я не знаю, почему она могла такое про меня выдумать. Но ты-то как могла в это поверить? Думаешь, я был бы таким спокойным, если бы моя девушка была беременной?

Я молчала. Он ещё сильнее сжал мои плечи, будто зажал в испанские сапоги. Его глаза вдруг тоже стали большими, рот приоткрылся и с грязным ругательством он отпустил меня, чтобы отступить назад на три шага.

— Так ты спала со мной, считая, что я отец ребёнка твоей подруги? Как ты могла?! Ты что, совсем не ценишь дружбу и… Как ты могла, Кейти?

До меня всё ещё не доходил смысл его слов. Вернее, я не хотела им верить, потому что получалось, что…

— Я… Я ведь не применял силу… Я ведь, ну просто предложил, и ты согласилась, как мне казалось… Кейти, чёрт, ну ты ведь могла меня остановить, сказав, что я козёл и ничтожество, что сплю с подругой своей беременной девушки. А ты… Ты спокойно переспала со мной… Чёрт!

Он ударил кулаком по машине и приложился лбом к холодному железу, словно пытался унять жар.

— Я думала, что Аманда с помощью меня проверяет тебя, — прошептала я совсем тихо, но он меня расслышал и снова схватил за плечи.

— Ты что, совсем себя не ценишь? А? Или может для тебя такое нормально? И? Тебе что, Аманда сказала переспать со мной? Поэтому ты так нагло заигрывала со мной всё это время? Взглядами, дурацкими подколами? Тебя Аманда попросила?

— Почти, — одними губами прошептала я. — Она… Да, ладно… Какое это имеет значение…

Я даже не сказала это вопросительно, а он так сильно тряханул меня, что моя голова даже откинулась назад. Но испугаться я не успела, он уже отступил к двери, а я привалилась к машине.

— Какое имеет значение? Ты спрашиваешь, какое это имеет для меня значение? Если это так… Если Аманда подложила тебя под меня, то я только что разочаровался в друге детства. Чёрт… А ты… Ты просто… Такую оплеуху мне ещё никто не давал. Неужели я похож на беспринципного циничного мудака, который… Чёрт… И все, все ребята… даже моя сестра… Ты считала, что им так насрать на всё, что они спокойно болтают с Амандой, зная, что я бросил её с ребёнком. Да… Спасибо тебе… Чем больше узнаешь женщин, тем больше начинают нравиться мужики. Может, мне в Сан-Франциско переехать, а? Найду себе мальчика, потому что теперь я вряд ли к женщине смогу подойти… А вдруг она такая, как ты… Сука!

— Стив! — умоляюще прошептала я, понимая, что у меня начала трястись губа, и я на грани нервных рыданий.

— Заткнись!

Его глаза горели злобой. Он не шептал! Он кричал, потеряв над собой контроль! Было бы удивительно, если бы после его крика хоть кто-то в доме остался спящим. Он тяжело дышал, словно бык на арене — вздымалась не только грудь, но даже щеки раздувались.

— Мне теперь даже нравится, что делает с тобой Аманда. Таким, как ты, так и надо. Не жди к себе хорошего отношения, когда сама так плохо думаешь о людях.

Он резко развернулся и направился к боковой двери, ведущей на улицу.

— Ты куда? — уже через первые слёзы выкрикнула я.

— Подальше от тебя! Или ты думаешь, что после такого количества дерьма, которое ты на меня вылила, я смогу спокойно лечь спать?

— Там же холодно…

— А я весь горю!

Он вышел и с силой хлопнул дверью. Я даже не успела вздрогнуть, потому что отворилась дверь из дома. Я быстро вытерла мокрые глаза холодными дрожащими пальцами и обернулась, моля, чтобы то была не Аманда.

— Кейти, ты чего, плачешь?

Аманда сделала шаг в гараж и огляделась.

— Где Стив? Это ведь он орал. Что случилось?

Взгляд был обеспокоенный. Только я не могла понять, за кого она волнуется. Что случилось? А как я могу ответить на этот вопрос? Это будет равносильно второму ведру помоев, только теперь я вылью их на неё.

— Кейти, что произошло? Он обидел тебя?

Она сделала шаг ко мне и взяла мои руки в свои отчего-то тёплые ладони. Я последний раз прикусила губу и с диким всхлипыванием упала Аманде на плечо, зарывшись потёкшим носом в её куртку.

Глава двадцать девятая "Разговор по душам"

Холод гаража не шёл в сравнение с холодом, разлившимся внутри меня от сознания своей полной никчёмности. От сознания непоправимости содеянного, ошибки, за которую, быть может, мне придётся заплатить дорогую цену. Возможно, слишком дорогую. Я не могла больше сдерживать рыданий и, вцепившись в куртку Аманды, подобно карабкающейся на дерево белке, стала перебирать пальцами, сминая болонью на её плечах.

— Да что случилось, Кейти, ты что…

Аманда не отстранила меня, чтобы заглянуть в лицо, а лишь крепче прижала к себе. Я почувствовала выпирающий живот, но мне так не хотелось отпускать её, что я постаралась как можно сильнее втянуть свой живот, чтобы тот прямо-таки прилип к позвоночнику, только бы не вызвать в Аманде желания отпустить меня.

— Успокойся, Кейти… Ты что… Нельзя так реветь… Да что он тебе такого сказал? Я знаю его, он может обидеть, псих неуравновешенный… У него мать итальянка. Они и тарелки на кухне бьют и вообще… Орать друг на друга у них в семье нормально… Ты только на эту идиотку Абби посмотри… Я её в школе один раз так отлупила, что меня на неделю от занятий отстранили, но эта дура малолетняя тогда достала меня из-за… Ну в общем не важно. Так что он тебе сказал?

Я продолжала рыдать, но уже не так громко и не так сильно. Аманда гладила меня по спине, как когда-то давно мама. Совсем давно, в начальной школе после первых проваленных тестов по правописанию. Лет в десять я уже ощетинилась подобно дикобразу и не подпускала её к себе, а потом… А потом меня просто некому стало обнимать, и я научилась не плакать, когда подушки перестали просыхать за день… Ведь плачем мы лишь затем, чтобы нас обняли и пожалели. Разве в детстве вы не запирались в комнате, обидевшись на маму? Все мы ревели в голос, чтобы мамы слышали и чувствовали свою вину, чтобы пришли первыми и пожалели, и не пришлось бы говорить самое трудное на свете слово — «прости».

— Прости меня, Аманда, — сказала я, шмыгая носом. — Я сделала ужасную глупость, я…

Пока я думала, какое слово лучше подобрать, чтобы Аманда поняла, что я не хотела этого, она сама закончила фразу и отступила от меня на шаг, убрав со спины нежные руки.

— Ты переспала со Стивом. Да?

Я молчала, пытаясь понять по её тону, что она почувствовала. Только нервное напряжение лишило меня возможности интерпретировать тональность голоса. Лицо моё из заплаканно-перекошенного сделалось похожим на посмертную маску.

— Как ты догадалась? — едва слышно спросила я.

— Ну, а какую глупость ты ещё могла сделать? — она улыбалась во весь рот, и я сразу вспомнила, что забыла с утра почистить зубы. — Только за что ты просишь у меня прощения? Тебе не понравилось? Да?

Я молчала, но уголки губ опустились, будто к ним привесили грузила, делая лицо похожим на трагическую маску древнегреческого театра.

— Зачем только ты ему это сказала? Глупая, парням нельзя такое говорить. Они либо попытаются тебя переубедить, либо… разнесут дом. Впрочем, в венах его отца течёт немецкая кровь, так что лёгкая пробежка может ещё его успокоить.

Аманда вновь шагнула ко мне, но я больше не видела на её лице улыбки. Оно стало вдруг до ужаса уставшим. А я наоборот почувствовала неимоверную лёгкость, когда с плеч упал груз невысказанного признания. Незачем Аманде знать истинную причину бешенства Стива. Только бы он сам ей не рассказал. Может, сказать? Только времени подумать не было, потому что Аманда приобняла меня за плечи, как вечером обнимал её Стив.

— Пошли спать, — сказала она полу-шёпотом. — У меня поясница жутко болит, так что твоей спины мне очень не хватает.

— А у меня всё болит, — в унисон выдохнула я и заметила на её губах лёгкую, будто вымученную, улыбку.

— Ничего, утром он умотает в горы и мучить сноубордом тебя больше не будет. Хотя жаль, потому что он классный инструктор, и у тебя начало получаться.

— Я бы всё равно не смогла кататься. У меня не икры болят.

Я выдохнула и присела на ступеньку, пряча голые пальцы в рукава куртки. Аманда тоже села рядом, немного расставив ноги, как она теперь почти всегда делала из-за живота, хотя я и не понимала, чем тот ей мешает.

— Он что, был груб?

Я молчала. Я совершенно не хотела принижать мужские достоинства её друга словами о том, что с сербом в первый раз и то было приятнее. Во всяком случае, у меня тогда не пропало желание продолжить. Сейчас я и за счастливую комбинацию цифр в лотерее не позволила бы Стиву дотронуться до меня ещё раз.

Аманда вдруг стала какой-то растерянной и даже начала теребить длинный конец шарфа, свисающий почти до пола. Она скользила взглядом по гаражу, только бы не смотреть мне в лицо.

— Прости, Кейти, я же не знала, каков он в интимном плане. Мне просто казалось, что вы можете подойти друг другу. Он такой весь ответственный, заботливый, целеустремлённый… И красивый, ты ж не станешь отрицать. А ты, ну тебе такой и нужен, чтобы тебя за руку держал.

Я поджала губы и громко шмыгнула от холода и обиды. Хотя что обижаться-то, ведь ищи я парня, Стив был бы то, что надо. Только мне это было не надо. Как-то совсем не надо. Во всяком случае, глядя на Терри с Полом или ту же Абигайль с Шоном, я не испытывала зависти. Но вот когда в горах Аманда взяла под руку Стива…

— Так ты не станешь пытаться с ним ещё раз? — как-то даже больше утвердительно, чем вопросительно сказала Аманда. — Не понимаю, когда вообще вы успели.

— Когда ты спала днём, — сказала я совсем убито.

Аманда даже хохотнула, но только на мгновение, став вновь серьёзной.

— Не ожидала от тебя такой прыти, если честно.

Я вновь закусила губы. Сказать, что я и не думала к нему приставать, тем более в контексте моих тогдашних умозаключений, будет равносильно тому, что назвать себя дурой, которую обманом уложили в постель. Но я дура и есть, если не сказать словами Стива — сука. Только бы он ничего не рассказал Аманде! Она же меня возненавидит. Пойти бы сейчас отыскать Стива и поговорить. Если он такой, каким его описывает Аманда, то он должен войти в моё положение.

Я только решила раскрыть рот, чтобы сказать, что тоже пойду прогуляюсь, как Аманда заговорила, словно за время этой паузы обдумывала продолжение нашего разговора.

— Я, конечно, должна была поговорить с тобой и сказать, что собственно притащила тебя сюда, чтобы познакомить со Стивом. Я его люблю. Я тебя люблю. И мне было бы хорошо от сознания того, что вы вместе. Я не знала, что он уже расстался со своей девушкой. Я хотела с помощью тебя подтолкнуть его к этому шагу. Она ему никогда не подходила. Она его не понимала… Не молчи, Кейти! Я не хочу, чтобы ты подумала, что я использовала тебя.

Она взглянула на меня как-то странно. Её взгляд чем-то напомнил взгляд Стива, которым тот одарил меня наверху. Я даже вздрогнула.

— Ну в общем… Ты бы всё равно рано или поздно нашла бы себе парня, а так был бы шанс остаться в одной компании и хотя бы изредка видеться… Ну сколько ты со мной ещё протянешь? До мая, когда наш съём закончится, а потом… Сколько ты ещё можешь быть одна? Это ненормально, Кейти. Одиночество — это ненормально, это страшно, это… Это то, чего я жутко боюсь…

Она смотрела прямо перед собой, будто считывала текст с номера «Тойоты-Секвойи». А я молчала, я не могла ничего сказать, я не имела права перебивать. Аманда… Она впервые говорила серьёзно, говорила, как взрослая женщина… Как человек, которому жутко плохо.

Вдруг она резко поднялась и даже чуть не оступилась, наступив на длинный конец своего шарфа. Я была в каком-то оцепенении и даже не успела выставить руку, чтобы попытаться её удержать. Она оперлась рукой о бак водогрея и облегчённо перевела дыхание.

— Ночью надо спать, — сказала она. — Пошли, я уже замёрзла, а ты вообще непонятно сколько тут торчишь. Да улыбнись, не расстраивайся так. Ну не у всех, поверь, не у всех с первого раза получается. Тем более в холоде, тем более в таком темпе. Да и Стив нормальный, отходчивый… Завтра самый высокий склон возьмёт, и его отпустит. Он же тебе нравится, да?

Она впилась в меня взглядом так, словно хотела вынуть со дна моих глаз душу. По спине побежали мурашки, и внизу всё сжалось, перекрыв новым ощущением тянущую, словно в первые дни менструации, боль.

— Ну ответь же мне! Иначе какого чёрта ты спала с ним!

Её голос повысился на целую октаву. Она, кажется, сама это поняла и посмотрела поверх моей головы на дверь, не выйдет ли кто нас проведать.

— Ты ведь не пошла с ним спать, потому что я тебе сказала это сделать? Ты что так смотришь на меня? Серьёзно? Кейти, да ты меня не так поняла. Я уже не помню, что говорила тебе, но лишь хотела, чтобы ты обратила на Стива внимание.

Только сейчас я заметила, что жую ворот водолазки. Как же противно ощущать ткань на зубах… И что я её в рот-то засунула? Зубы хотела, что ли, почистить?

— Ты мне сказала, что это ненормально, когда не хочется переспать с парнем, — сказала я, поднимаясь со ступеньки. — Ну я и подумала, а вдруг мне захочется в процессе… Но не захотелось…

Я боялась взглянуть Аманде в глаза. Мне было противно от сказанного. Пусть я не сказала всей правды, но сказанное было истиной, от которой мне самой было жутко неприятно. А главное — стыдно. Говоря Аманде такие вещи, я будто расписывалась в своей несостоятельности как женщина. Я смотрела на губы Аманды, которые та нервно покусывала. Покусывала и молчала, а я думала, вернее вспоминала свои школьные ощущения. Только отчего-то мой мозг заблокировал мне доступ к этим воспоминаниям. Я не могла вспомнить, было ли когда-либо у меня ощущение блаженства, которое принято описывать в бульварных романах.

— Знаешь, — Аманда выдернула меня из самокопания. — Я недавно прочитала, что малыши, когда только вводится прикорм, могут отказываться от новых продуктов, но не потому, что им не нравится, а потому что это новый вкус, новые ощущения. Советуют предлагать им еду по ложечке чуть ли не десять раз подряд. Понимаешь, — она как-то быстро оказалась подле меня и положила руки мне на талию, — у тебя давно не было парня, а говорят, что и после родов больно, как в первый раз. К тому же, я уверена, что в холоде у вас не было никакой прелюдии. Так что ты не расстраивайся заранее. И ещё… У нас, у женщин, всё идёт от головы… Я уверена, что ты в процессе думала, где же мои ощущения, а не раскрылась для них, вот ничего и не получилось.

В гараже было холодно, но насколько, я не знала, потому что меня бросило в жар — от слов ли Аманды, от её рук на моей талии или от пара, который вырывался из её рта с каждым словом. Я не могла двинуться с места, я превратилась в деревянного идола с широко раскрытыми выпученными глазами. Аманда, что ты несёшь? Откуда всё это в твоей голове?

— Кейти, а когда ты последний раз была у гинеколога, тебя на гормоны проверяли? Ну, может у тебя просто дисбаланс или депрессия, ну со всеми этими твоими переживаниями…

— Не помню, когда я вообще была в последний раз.

— Ты что, рехнулась? — будто выплюнула мне в лицо Аманда. — Да из-за мамы точно каждый год надо пробу на рак брать!

Её слова походили на оплеуху, от которой глаза идола наполнились слезами.

— Прости, Кейти, ты… Ну я не говорю, что у тебя обязательно должен быть рак, как у твоей матери, но… Все женщины раз в год делают эту пробу, а ты… Слушай, сходи к моему врачу, как приедем. Он классный дядька, с ним обо всем можно поговорить… И о твоих проблемах с парнями тоже. Ну, может, у тебя это физиологическое. Ты вообще не должна это замалчивать.

— Аманда, — я отступила на шаг, и руки её слетели с моих плеч. — Я не хочу с тобой обсуждать мою интимную жизнь. Я рассказала тебе о Стиве лишь потому, что ты застукала нас. Со мной всё нормально. Просто… Просто я ещё не встретила того, с кем мне захотелось бы…

— Ты обиделась?

Задав вопрос, Аманда выпятила нижнюю губу, будто обиженная девочка.

— Нет, — резко ответила я. — Просто есть границы, которые не стоит переходить. Ты же мне не мать, да и с матерью я бы не смогла обсуждать такое…

— Что такое? — голос Аманды тоже стал злым. — Я хочу тебе помочь, ведь я лучше тебя в этом понимаю…

— В чём лучше? С чего ты взяла, что я ничерта не понимаю в сексе? — я перестала контролировать уровень голоса. — Раз ты такая умная, то как смогла залететь… Тем более от того, кого знать не желаешь? А? Ты мне тыкаешь Стивом, а сама какого черта спала с тем, кто тебе противен? Да ещё и забыла элементарные правила предохранения? А?

Лицо Аманды стало каменным, и голос тоже прозвучал подобно ударам по железу:

— А это вас, Мисс Кэтлин, не касается. Разговоры с тобой почему-то последнее время стали вылечивать мне спину лучше любой подушки. Так что дождись Стива и воспользуйся его плечом, если другие части его тела тебя не интересуют.

Она стояла напротив меня и ждала, когда я отойду от двери, но я не двинулась с места.

— Дай мне пройти, — процедила она сквозь зубы, но я лишь поднялась на ступеньку и сказала:

— Знаешь, Аманда, ты не имеешь права обижаться на меня после того, что только что сама мне наговорила.

— А что я тебе сказала? Лишь то, что ты пытаешься не увидеть проблему там, где она есть? Замечательно! Хочешь жить без секса, живи. Какое вообще мне до тебя дело!

— Конечно, тебе вообще ни до кого, кроме себя, нет дела! Ну или ещё до Стива, раз ты решила так о нём позаботиться… Что ты ему сказала тогда в машине, что через час он затащил меня в постель?!

— Я ничего ему не говорила про тебя. Вообще! В машине мы кофе разливали и ещё… У меня опять сильные Брекстоны были. Я вообще боялась в горы идти, но мне так хотелось показать тебе эту красоту. Спасибо Стиву, что он меня за руку держал всё время, иначе бы я не дошла.

Она сказала это с вызовом, но я-то увидела, как заблестели её глаза, и как напряглось лицо, даже нос заострился как у лисицы от желания не разреветься. Я как-то сразу обмякла и шагнула к ней, и теперь она уткнулась мне в плечо и сквозь рыдания услышала:

— Мне так страшно ехать к матери. Она тоже будет спрашивать то, что только что спросила ты… И как, Кейти, как я ей скажу, что меня напоили и изнасиловали, потому что, чёрт побери, этому кретину было интересно, как это, переспать с лесбиянкой!

Я думала, что сейчас рухну под весом Аманды и ужасом только что произнесённых ею слов, и лишь спасительный хлопок боковой двери вернул мне равновесие.

— Вы чего, девчонки?

Стив замер у двери, не смея сделать шага в нашу сторону, а Аманда, казалось, начала рыдать ещё сильнее, словно поток так долго сдерживаемых эмоций начисто снёс плотину спокойствия.

— Стив, не подходи, — остановила я его лишь поворотом головы, потому что мои руки крепко держали Аманду. — У неё опять был сильный приступ, и это гормоны так выходят… Ты не обращай внимания. Она сейчас успокоится, и мы пойдём спать.

Стив повёл плечами. В глазах светилось недоверие, но голос прозвучал уже ровно:

— А может надо к врачу? Давай я в скорую её отвезу.

— Не надо. Лучше воды принеси.

Он как-то очень громко постучал ботинками, скидывая снег. Когда же с трудом протиснулся за моей спиной в дверь, я поняла, что осталась равнодушна к соприкосновению наших тел. Отвращение исчезло, словно между нами ничего не произошло.

— Спасибо, Кейти, — шептала Аманда через короткие всхлипывания. — Не говори ему ничего. Он его прибьёт. Он, он почти догадался, кто это… И если узнает, что это было против моего желания… Ну в общем, не надо Стиву жизнь портить… Он безбашенный в этом плане. В общем, ну ты молчи… Никому, ладно?

— Конечно, конечно, ты это… Ну, успокойся.

Я гладила её по спине, как только что она меня, и Аманда уже почти перестала всхлипывать, когда Стив вернулся со стаканом ледяной воды.

— Пойду ещё дров в огонь подброшу. Ну вы там скажите, если хуже будет, тогда поедем…

— Со мной всё нормально, — отстранилась от меня Аманда и вытерла глаза рукавом куртки. — Ты прав, мы беременные ненормальные, только в тетрис мы всё равно не играем.

Стив улыбнулся и вдруг протянул к Аманде руки, и та не раздумывая нырнула в его объятья — уже не с рыданиями, как ко мне, а с улыбкой. Сердце моё сжалось ревностью, но объятье их было кратким, и вот я уже держала стакан у её губ. Она, продолжая шмыгать носом, пила воду короткими глотками, а я ловила взглядом стекающие по подбородку капельки, радуясь, что это не слёзы.

Наконец мы вернулись в дом, который после гаража не казался вымерзшим. Я поставила пустой стакан на столешницу и повела Аманду к дивану. Все четверо спали или делали вид, что наши крики их не разбудили. Во всяком случае, никто не поднял головы. Аманда легла первой, а я потянулась к одеялу, но рядом уже стоял Стив, держа его в руках. Он смотрел на меня вопросительно, и в ответ на его немой вопрос, я легла рядом с Амандой и обвила её живот руками, как можно сильнее прижимаясь к её пояснице, чтобы дать отдых напряжённым мышцам её спины. Стив стоял над нами долгое мгновение. Я не поднимала на него глаз, уткнувшись лицом в волосы Аманды — пусть не шелковистые, как после мытья, но всё равно такие приятные. Ещё мгновение, и вот одеяло легло поверх нас, и Стив заботливо заткнул его по обеим сторонам, будто мы были его маленькие сестрёнки. Его рука на долгое мгновение задержалась на моём плече, и я уже внутренне сжалась, ожидая от него какого-то комментария, но он лишь вздохнул и отошёл от дивана, ища себе место между Полом и Шоном, поближе к огню… А мне было тепло и без огня, только сердце бешено колотилось от того, что завтра Аманда может вновь закрыться в себе. А я-то знала, что такое, когда единственный твой слушатель — мокрая от слёз подушка.

Глава тридцатая "Чувство вины"

Я смотрела на мелькающие в руках Пола железки и думала, когда же ему надоест соединять и разъединять звенья. Дом до одурения или даже до тошноты пропах кофе и свеже-вынутыми из тостера вафлями. Я боялась не уснуть ночью, но не только уснула мгновенно, как обняла Аманду, так ещё и открыла глаза последней. Я спала бы и дольше, если б не суета вокруг дивана. Ни ковра, ни одеял на полу, да и сама я спала только в куртке. Камин не горел, но в доме было тепло. В кресле напротив сидел Пол с мокрыми после душа волосами и в одной футболке, кое-где с мокрыми пятнами из-за того, что плохо вытерся. Я не стала спрашивать, ни который сейчас час, ни когда дали электричество, ни какого чёрта они ещё не уехали в горы. Я не до конца сбросила оцепенение сна, и мне совсем не хотелось снимать куртку, да и вставать с дивана тоже. Хотя бы пока Стив не выгребет из камина всю золу и не уйдёт с совком во двор.

— Хочешь попробовать?

Пол протянул мне железки, но я отрицательно мотнула головой. Говорить что-либо было бесполезно, потому что барабанные перепонки готовились лопнуть от визга блендера, в котором Аманда смешивала ягоды с йогуртом. Она осталась на кухне одна, потому что Терри и Абигайль ушли в душ — одна внизу, другая поднялась наверх. Можно, конечно, сказать, что они ретировались, потому что сестру Стива, на беду, заинтересовало отсутствие в йогурте сахара.

— А что, беременным и сахар нельзя?

— Его и небеременным нельзя, — ответила Аманда, не отводя взгляда от стеклянного сосуда, где шла борьба между ягодами и йогуртом.

Я могла себе представить лекцию Аманды, потому что однажды уже выслушала её, но, наверное, она добавила к ней ещё пару комментариев относительно самой Абигайль, которые из-за шума вращающихся лопастей я не расслышала, но увидела на её красном лице, когда Абигайль стремглав пронеслась мимо нас к лестнице.

— Знаешь, — продолжал Пол, хотя у меня не было никакого желания слушать его, — у меня есть один знакомый бартендер. Так он в баре держит эти японские головоломки. Он даёт их клиентам, чтобы отвлечь от стакана. Он разработал для себя систему оценки уровня опьянения, как светофор: зелёный — можно наливать, жёлтый — за клиентом надо наблюдать, красный — пора клиента прогонять. Ты за стихи меня прости, это случайно получилось… Ну так вот, когда уровень опьянения клиента доходит до жёлтого, он крутит перед его носом этими штуками, и тому кажется, что всё так легко входит и выходит, потому клиент соглашается попробовать, когда бартендер предлагает поиграть. Обычно человек спокойно крутит их минут пятнадцать, а уж потом начинает злиться. Но с учётом того, что человек пьян, ему начинает казаться, что он не может решить головоломку именно потому, что перебрал с выпивкой. Обычно адекватные клиенты возвращают бартендеру железки и уходят. Не очень адекватные могут и залепить ей в физиономию бартендера, но тогда приходят вышибалы… Тебе не интересно?

— Прости, Пол, мне действительно неинтересно.

Стив ушёл во двор, но на соседнее кресло присел Шон, и у меня было чувство, что они оба ждут от меня рассказа про нашу ночную истерику. Вообще, я была уверена, что всему дому уже известно, что я спала со Стивом. Я сомневалась, что Стив рассказал им хоть что-то, но, похоже, в мужской компании это передаётся какими-то только им известными мимическими махинациями, флюидами или ещё чёрт знает чем, но ещё вчера они так на меня не смотрели. Ничего, теперь главное не покраснеть и стойко вынести их изучающие взгляды, а лучше подняться и пройти к Аманде на кухню. Только, похоже, они даже моё намерение ретироваться уловили раньше, чем я опустила на диван руки, чтобы помочь себе подняться.

— Послушай, поехали с нами кататься, — сказал Шон. — Не хочешь сноуборд, так давай на снегоходах покатаемся. Ну какого чёрта тебе быть привязанной к Аманде? Это её проблемы, а не твои.

Ах, вот оно что… Мужская солидарность… Они поняли, что у Стива со мной не заладилось и решили прийти на выручку. Ох уж эти мальчики, но ничего, и не таких побеждали… Впрочем, никого я никогда не побеждала, что за глупости! Меня никогда никто ни с кем не пытался свести.

— Вы завтракать идёте?

Оказывается, блендер уже не работал. Аманда поставила наполненные сиреневой жидкостью стаканы на стол, где на блюде уже лежали вафли. Парни подняли на неё глаза, но я не обернулась, потому что и так чувствовала спиной её буравящий взгляд. Ждёт моего ответа, подумала я и сказала:

— Аманду сегодня нельзя оставлять одну. Можете спросить Стива, он подтвердит, что ей ночью было плохо.

Я смотрела им в лица совершенно спокойным взглядом, надеясь, что и лицо моё осталось таким же невозмутимым. Если у меня получилось, то одним выстрелом я убила двух зайцев: отказалась к ним присоединиться и придумала причину ночных криков.

Хлопнула дверь, возвестив о возвращении Стива. Он прошёл на кухню, вымыл руки и первым сел за стол. С того момента, как я проснулась, он не произнёс и слова. Хоть я и сидела к столу спиной, но знала, что он придвинул к себе стакан и откусил кусочек вафли, а потом сказал:

— Аманда, можно я добавлю себе немного сахара?

— Да добавляй, что хочешь, — буркнула она, отодвигая себе стул. — Какое мне вообще дело до того, какой смертью вы все тут помрёте. Вон попроси Кейти принести её чёртову пахлаву.

Просьбы не последовало, но я всё равно прошла на кухню и достала из пакета восточную сладость. Немного согревшись, я сняла куртку и повесила на стул рядом с Амандой, а затем поспешила на него сесть, потому что моя вчерашняя глупость тянущей болью отозвалась внизу живота. К сожалению, я оказалась напротив виновника всего случившегося, но, призвав на помощь все свои навыки актёрского мастерства, которые я получила на вторых ролях в школьных постановках, я с улыбкой протянула ему открытую упаковку:

— Слоёное тесто, мёд, орехи. Ничего страшного.

Он внимательно посмотрел на выпечку, затем на меня и только потом подцепил одну двумя пальцами. Я отвела взгляд, чтобы не мучить его. Ну что поделать, если человек боится отведать чего-то новенького. Я протянула упаковку подсевшим к столу парням, но те в унисон отрицательно мотнули головами.

— А вот я буду, — за стол села Терри, держа во рту резинку, чтобы собрать в хвост не до конца высушенные волосы.

Она запустила пальцы в упаковку, достала себе одну и потянулась за второй.

— Я же сказал, что не буду, — тут же отозвался Пол.

— А с чего ты взял, что это тебе? Я возьму две. Орехи с мёдом должно быть обалденно. К тому же, с первого раза никогда не распробуешь. Правда, Кейти?

Я кивнула и придвинула к себе стакан с йогуртом. Лицо оставалось каменным, а мозг горел от желания вскочить и закричать: да пошли вы все к чёрту! Но я лишь молча откусила хрустящую вафлю, решив стойко вынести нападения со всех фронтов. Ну откуда, откуда им всем известно про нас со Стивом! Тем более я ничего не сказала ему о том, как мне было с ним плохо, и как хреново мне сейчас. Аманда? Неужели она решила обсудить с ним мою проблему, и быть может именно поэтому он и молчит. Наверное, сознание своего поражения в постели намного страшнее факта, что с тобой просто не желали спать. Ну почему же все, чёрт побери, это знают. Если мы и орали вчера со Стивом, то кроме «Заткнись, сука!» они ничего не могли услышать, а наверху мы точно прибрались. Какого чёрта я так долго спала, что эта компания успела перемыть мне кости. Я чувствовала, что заливаюсь краской, и проклинала себя за это.

— Слушай, может тебе футболку надеть? — обратилась ко мне Аманда. — В водолазке действительно жарко.

— Ага, пойду в душ и переоденусь.

Я попыталась встать, но она усадила меня обратно.

— Доешь сначала. Они уедут, и пойдёшь нормально в душ.

За моей спиной хлопнула дверца холодильника и раздался голос Абигайль.

— Так она что, не едет с нами? Даже на снегоходах?

Она села за стол и стала скручивать крышку с банки арахисового масла.

— Ты бы лучше это попробовала, — сказала Терри, дожёвывая второй кусок.

— Что это? — с тенью брезгливости на лице спросила Абигайль.

— Пахлава, — по слогам проговорила Аманда. — Даже Стив съел.

Абигайль фыркнула и, бросив в мою сторону быстрый взгляд, добавила:

— Мой брат вообще известный экспериментатор.

Стив поднял на неё взгляд, но промолчал, плотно стиснув зубы.

— Слушай, Аманда, — тут же вступила в разговор Терри. — Ты вот действительно считаешь, что такая выверенная диета на пользу тебе и ребёнку?

— Что значит выверенная? Меньше соли, меньше сахара, больше овощей и фруктов и почти что отказ от мяса нужен только беременным? Мы с Кейти так едим уже, получается, второй год. И, кстати, она теперь обходится без пробежек, так что я бы на месте Абби всё же задумалась.

— Ты не обманывай их, Аманда, — тут же вставила я, поразившись, с какой лёгкостью она говорит о моем лишнем весе в компании посторонних мне людей. — Ты пончики и кексы ешь.

Она бросила на меня испепеляющий взгляд, который я решила проигнорировать, уставившись на блюдо с вафлями. Вернее, с одной единственно оставшейся, только бы не встречаться ни с чьим взглядом.

— Это у меня гормональное, — ответила Аманда сухо. — До беременности меня на мучное так не тянуло.

Вдруг вафля исчезла с блюда, и я вздрогнула, когда увидела её на своей тарелке и заодно ускользающую руку Абигайль.

— Хватит пожирать её взглядом, — усмехнулась она. — У нас тут Аманда не указ, так что ешь спокойно. Может, и задумаешься, так ли она тебе нужна. Может, пора становиться, как все? Или тебе так важно выделиться, как ей? Конечно, когда больше нечем, то только остаётся…

Стив вскочил со стула и швырнул ложку, которой до того размешал сахар в йогурте, прямо в лицо сестре. Та вскочила на ноги и заорала:

— Да какого чёрта! Я имею право на собственное мнение! И вообще надо хоть немного такт иметь и не устраивать эту содомию в чужом доме. Им же плевать, они ведь даже не запираются, когда этим занимаются!

Над столом повисла тишина, которую через долгое мгновение прорезал спокойный голос Аманды:

— Похоже, Шон, ты её не удовлетворяешь, раз она за мной подглядывает. Или может она тайно завидует? А? Или обо мне мечтает столько лет, потому и вздохнуть мне свободно не даёт!

— Дура! — выкрикнула покрасневшая Абигайль и бросилась наверх.

Шон молча поднялся и пошёл следом.

— Та-да-да-дам, — пропел Пол и щёлкнул пальцем по своему уже пустому стакану.

— Аманда, — продолжила Терри разговор, будто ничего не случилось. — А классическую музыку ты тоже своему животу даёшь послушать?

— Ага, — сказала Аманда, засовывая в рот половину вафли.

На минуту повисло молчание, и мы смогли услышать отзвуки спора, происходившего сейчас там, наверху, между Абигайль и Шоном. Здесь же внизу мы со Стивом молча смотрели в глаза друг другу, но я даже мысленно не просила у него прощения. Плевать, пусть думает, что я дала ему очередную оплеуху, ведь он чётко сказал в машине, что никогда не стал бы спать с лесбиянкой. Но это не я сказала, это твоя сестра, это её какая-то тайная ссора с Амандой — и всё это потому, что вы все только что станцевали канкан на моей обнажённой душе. Мне плевать. Вы научили меня плевать на ваш собачий лай. Спасибо вам огромное, и тебе Стив персональное. Надеюсь, тебе вчера было хорошо, а я выкарабкаюсь вашими общими молитвами.

— Ну ты же понимаешь, что всё это научная спекуляция, даже не научная, а бытовая, — продолжила Терри, не дождавшись, когда Аманда прожуёт. — Ну ты ведь знаешь про этот эксперимент, который назвали «Эффект Моцарта». Студентам перед тестом просто дали послушать музыку, и они лучше ответили на вопросы. Только к музыке это ведь не имеет отношения, потому что параллельно другим студентам было предложено послушать начитанные сказки — результат теста тоже был выше. Сколько не пытались проводить экспериментов, чтобы доказать, что классическая музыка как-то там особо влияет, ничего не вышло. Дело в том, что студенты просто проснулись перед экзаменом, и тут уж без разницы, что послужило стимулом для лучшей мозговой работы.

— Послушай, Терри, плевать мне на твои учебники по психологии. Я слушаю только себя и своё тело. И если моему телу становится хорошо после прослушивания той или иной музыки, значит и ребёнку тоже. Мы тут с Кейти недавно сходили в кино на какой-то бред. Там такие басы были, что ребёнок у меня весь сеанс пинался — типа, мама, выключи эту хрень. Почувствовала разницу? Короче, это обмен эмоциями. Хорошо мне, хорошо ему, и вам будет хорошо, потому что когда вы вернётесь с катания, нас уже здесь не будет. Стив, можешь подняться наверх и сказать это своей сестрёнке.

— Вам совсем не надо уезжать, — сказал тихо Стив и встал из-за стола. — Я её успокою.

— Брось, Стив. Нам надо и вам надо. Давайте не портить друг другу каникулы.

Я поняла, что вместо Аманды все смотрят на меня, но мои эмоции сковало холодом. Одно дело было притворяться лесбиянкой в университете, а другое — перед друзьями Аманды. Меня только что достали из проруби и макнули в неё вновь. Я поднялась из-за стола и, ничего не говоря, удалилась в комнату. Мне вдруг стало жутко холодно, хотя небольшая комната нагрелась до состояния сауны. Скорей бы они уехали, и я смогу в горячем душе смыть с себя все воспоминания об этих двух зимних днях.

Хлопнула дверь. Я подняла голову, ожидая увидеть Аманду, но передо мной стоял Стив, такой же бледный, как вчера вечером.

— Нам не о чем говорить, — сказала я, не поднимаясь с кровати.

— Ты права — не о чем. Если ещё утром я думал извиниться перед тобой, предложить всё забыть и попытаться начать с чистого листа, то сейчас… Мне стыдно перед Амандой. Я ни в коей мере не хотел задеть её чувства. И я не могу понять, как она могла влюбиться в такую стерву, как ты.

Он опустился передо мной на колени и сжал руками мои сведённые коленки так сильно, что мне стало больно.

— Ответь мне, зачем ты врала в машине, когда я прямо спросил тебя, спишь ли ты с Амандой? Зачем? Я бы и не приблизился к тебе. Мы бы нормально пожили тут неделю. Я научил бы тебя кататься на сноуборде. Аманда набралась бы сил перед разговором с матерью. Зачем ты всё испортила? Ты не любишь её?

Я молчала. Я ожидала от него чего угодно, но не подобных разговоров.

— Ты не понимаешь, насколько она ранима. Тем более сейчас, хоть я и ничерта не смыслю в беременных гормонах. Когда она сказала, что приедет с подругой, я засомневался, а надо ли мне это. Но когда увидел вас вдвоём, то даже обрадовался — наконец-то она смогла раскрыться перед кем-то. Она же как зверёк в панцире, и нападает первой, чтобы никто не увидел, как ей плохо и одиноко.

— Стив, — я еле смогла произнести его имя. — Я не врала тебе. Это Аманда сейчас наврала, что она и я… Ну в общем…

Стив тут же убрал руки и отошёл к двери. Он уже взялся за ручку, но замер, будто обдумывал слова, а потом обернулся и выдал скороговоркой:

— Ты когда-нибудь захлебнёшься в своём вранье, но не будет рядом никого, кто бы протянул тебе руку. Пока. Счастливого Рождества.

Он вышел и тихо прикрыл дверь. Я осталась сидеть на кровати. Выходить прощаться с ребятами было лишним. Оставалось только надеяться, что они тоже забудут наше случайное знакомство как кошмарный сон. Они долго возились. Я сидела на кровати с телефоном и просматривала присланные мне рождественские открытки. Среди них была и одна от моего серба. Я даже шмыгнула носом и почувствовала вину за то, что когда рассылала поздравления друзьям, даже не подумала включить его в рассылку. Ещё я с радостью нажала на кнопку, чтобы отклонить заявку в друзья, которую прислал Стив. Теперь он точно не обидится.

Казалось, прошёл целый час, прежде чем ко мне зашла Аманда и сказала, что я могу идти в душ. Я кивнула и стянула водолазку, которую точно надо было отправить прямиком в стиральную машину — слишком много я в ней пережила за последние часы. Аманда, как и Стив час назад, стояла около двери и смотрела в пол, боясь поднять на меня глаза.

— Прости меня, Кейти. Я просто не знала, что ещё им сказать. Абби — дура, но и я не лучше. Впрочем, забудь. Мы всё равно сейчас уезжаем. Только матери звонить не стану. Не хочу, чтобы она знала, что мы были на Тахо. Скажем, что сюрприз хотели сделать. Иди в душ, возьми себе одежду, а всё остальное я пока в машину отнесу.

Она подняла на меня глаза, но заметив, что я уже полностью разделась, отвела взгляд в сторону.

— Аманда, — сказала я, копаясь в шкафу, куда мы успели выложить свои вещи, и радуясь, что можно не смотреть ей в глаза. — Когда я спросила тебя, спала ли ты с женщиной, почему ты мне солгала?

— Я не врала тебе. Я не спала.

— Почему же Стив уверен, что ты… Ну в общем он ещё вчера меня спросил…

— Стив наивный мальчик. Он верит всему, что ему говорят. Он только с виду такой вот мачо, а внутри…

— Но ты сама вчера…

— А вот вчера я не врала, — сухо ответила Аманда. — Только я и слова не сказала тебе о том, что я лесбиянка. Я говорила про него и про то, что он думал, когда решил меня споить.

Я поднялась с корточек и прикрыла себя охапкой одежды прежде, чем обернуться к Аманде.

— Это правда?

— Что? — жёстко спросила она.

Я опустила глаза, понимая, что не смогу произнести этого слова, но всё же я сказала.

— У нас в школе был замечательный психолог. Однажды он собрал всех наших девчонок и поднял эту тему. Он сказал, что это нормально чувствовать себя виноватой в случившемся. Это такая у нас извращённая женская психика, когда мы ищем оправдания всем действиям мужчин. Только это чувство вины губит нас, и надо попытаться его побороть. Вообще он сказал, что важно поговорить с кем-то… В общем, ведь почти все изнасилования совершаются знакомыми мужчинами, но суть-то не меняется. Женщине только ещё хуже оттого, что она боится, что об этом узнают…

— Я ничего не боюсь, — перебила меня Аманда. — Я была дурой, что рассказала тебе.

— А ты мне ничего не рассказала.

— Вот и отлично. Иди уже в душ, или ты передумала уезжать? Я могу остаться. Мне плевать на мнение Абби. Это ты боишься взглянуть всем в глаза. Особенно Стиву. Ты ведь чувствуешь ту же вину, да? Что у тебя с ним ничего не получилось? Это тоже нормально, как говорят психологи. Нас веками приучали к тому, что в постели хорошо должно быть только мужчине. Они быстрее нас привыкли и даже не задумываются, что нам может быть нужно что-то совсем другое. Чёрт побери, а вот когда в Средние века школяры обратились к наследию античности ещё до эпохи Возрождения, они писали, что женщина может зачать только при получении оргазма, и все их учебники по деторождению были сборниками картинок о том, в каких позах лучше всего удовлетворить женщину. Наверное, их все сожгли на кострах вместе с ведьмами и продолжают жечь!

Аманда уже не говорила, а орала, и я была до безумия рада, что в доме мы одни. Это было похлеще индийских храмов, и я решила выскочить в коридор и запереться в душе, чтобы она остыла.

— Так мы уезжаем, или ты ждёшь Стива? — бросила мне в спину Аманда.

Но я лишь со всей дури хлопнула дверью ванной комнаты и, бросив одежду на пол, рухнула на неё, потому что тело сотряс дикий смех, причину которого я не могла себе объяснить. Отсмеявшись, я включила душ и залезла под его обжигающие струи. Господи, шептала я, когда-нибудь она будет говорить со мной прямо, без только ей известного подтекста? Или меня ждёт участь Стива, в голове которого она создала непонятно зачем и непонятно какой образ себя и, похоже, меня тоже. Какого чёрта, Аманда? Какого чёрта!

Глава тридцать первая "Запах корицы"

Я провела рукой по каминной полке, украшенной искусственной еловой веткой, и вдохнула будоражащий запах корицы, смешанной с шоколадом — запах настоящего домашнего Рождества. Жаль, конечно, что он не был дополнен ароматом хвои, но Аманда не допускала и мысли о том, чтобы меньше чем на месяц ставить в дом живое дерево. Поэтому в доме её матери в главной зале стояла пушистая под самый потолок искусственная ёлка, увенчанная фигурой ангела и украшенная красными и серебристыми шарами и бордовыми бантами. Под ней лежали подарочные коробки. Я добавила к ним свои две: одну с шарфом для матери Аманды, другую — с туниками в стиле хиппи, которые любила Аманда. Не имея возможности пойти одной в магазин, я сделала заказ в онлайн магазине на адрес отца — иначе по лейблу на бандероли Аманда сразу бы догадалась, что это для неё, ведь я подобное не носила, мне такое просто не шло. Что же придумала для меня Аманда? Идей никаких не было. В прошлом году она подарила мне набор дорогих пастельных мелков, который, признаться, я так и не открыла.

Я вновь потянула носом запах корицы. Это был настоящий материнский запах. В нашем доме так больше не пахло, даже тогда, когда мы с отцом разогревали в духовке замороженные булочки с корицей. Я взяла в руки один из стеклянных шариков, которые рядком стояли на полке. По ободку зеркала белой зубной пастой при помощи зубной щётки Аманда час назад нарисованы морозные узоры, чтобы хоть немного посидеть к матери спиной, чтобы та не пялилась на выпирающий живот.

Аманда постаралась одеться по-старому, будто и не было никакого живота. Она натянула свою обычную жёлто-зелёную футболку с вышитыми разноцветным мулине растительными индийским орнаментами и поверх неё, чтобы прикрыть живот, над которым ткань, конечно же, собралась гармошкой, надела короткую однотонную серую тунику-сарафанчик, скрывавший резинку вельветовых штанов с заниженной талией. Со спины Аманда совсем не выглядела беременной, только мы-то, я и её мать, знали, что через три месяца на свет появится маленький мальчик.

Как же дурманит голову приторно-горький запах корицы! Я даже ощущала похрустывание сахара на зубах, но вода в чайнике давно остыла, а мать с дочкой как ушли в спальню, так всё и не возвращались. Я встряхнула шарик, и спрятавшийся в нём сказочный город начисто исчез в снежном вихре, а потом начал постепенно вновь проявиться в оседающих на дно блёстках-снежинках. Хорошо, что мы всё же сообщили миссис ОʼКоннер, что приедем к обеду, иначе не было бы этих замечательных плюшек, пусть и скрученных на скорую руку из готового слоёного теста.

Аманда вызвалась вести машину, сославшись на то, что моим черепашьим ходом мы и к ужину не доберёмся. Желание беременной — закон, да я и не жаждала вести машину в снегу. Цепи с колес Стив снял ещё по приезду, когда отгонял нашу машину, чтобы Пол мог вывести свою из гаража. Дорога в городе была скользкой, а знакомства с гололёдом мне хватило и на джипе Стива. Всё-таки Аманде водить в снегу привычнее — из её Рино добраться в зиму намного быстрее, чем из моего Салинаса, и она явно делала это самостоятельно не один раз. Тем более начал идти мелкий снег, а Аманда не позволила бы мне включить щётки на полную мощность.

Мы настроились на радиостанцию с рождественскими песенками, чтобы улучшить настроение и чтобы не создавать атмосферу вынужденного разговора. Я всё ждала, что Аманда расскажет про отца ребёнка, ведь вчера ночью я была уверена, что она устала держать свою боль внутри, но Аманда решила молчать и подпевать песенкам. А я смотрела в окно, мысленно прощаясь со снежными равнинами. Почему-то, когда я сидела на пассажирском сиденье и безучастно глядела на то, как сливаются в одну панорамную картинку ничего не значащие пейзажи, мне казалось, что я вновь маленькая девочка, которую родители опять тащат в какую-то даль, чтобы покорить очередные горные тропы. Сейчас же надо было покорить Эверест — объяснить матери Аманды, каким образом та весной станет бабушкой.

— Ты уже решила, что скажешь про… про свою беременность?

Аманда не отвела взгляда от дороги, но поправила лямку ремня безопасности под животом. Прошло больше минуты, и я уже подумала, что мой вопрос проигнорирован.

— Оставь это мне. Я знаю, что мать станет расспрашивать тебя, но ты молчи.

— Да что мне говорить, если я ничего всё равно не знаю.

— Ты знаешь кое-что, что моей матери знать совсем не нужно.

— Ты бы хотя бы позвонила ей, а то вваливаться вот так, без предупреждения, даже к собственной матери немного не вежливо.

— Хочешь — звони. Я за рулём, мне штрафы не нужны.

— Так остановись вообще… Сколько там штраф-то, двадцатка? Да и шерифов тут в лесу днём с огнём не сыщешь.

— Сто восемьдесят, не хочешь? Со всеми судебными выплатами. Стива в Сакраменто поймали недавно, да и меня почти что тоже пару месяцев назад. Стою на светофоре на выезде с трассы, решила музыку сменить на Айфоне. Выбираю альбом и чувствую, как моё правое ухо гореть начинает. Поднимаю глаза, а на соседней полосе стоит полицейская машина, и шериф уже шею сломал, пытаясь увидеть, что у меня в руках. Слава Богу, у меня телефон на кресле лежал почти у самой дверцы. Я улыбнулась шерифу и вцепилась в руль. Я потом глаза скосила, следя в зеркало, поедет он за мной или нет. Сердце, думала, выскочит. Меня за пять лет ещё ни разу не останавливали.

— Счастливая, значит. Гоняешь, как чокнутая, и хоть бы хны… А меня просто так поймали. Я всё пыталась её уломать отпустить меня, но разве бабу разжалобишь — мы же ненавидим друг друга. Она ещё в довершение всего афроамериканка была.

— Говори — чёрная, к чёрту политкорректность.

— Не, я к ним нормально отношусь. У меня училка по английскому классная была. Потом… Ну их культура даже интересна. Та же Кванза. Жаль, что мы в этом году не сходили послушать их барабаны.

— Сдались тебе эти барабаны! Один раз послушать достаточно. Я тоже к ним нормально отношусь. Я вообще ко всем нормально отношусь. Только дружить я с ними не собираюсь, у меня химии с ними нет и не будет. Они другие, и всё тут, но это, конечно, не повод загонять их вновь в конец автобусов. А праздник их глупый… Ну, может, в шестидесятые, когда чёрные боролись за свои права, его введение и имело смысл, чтобы доказать, что вместе они сила и могут победить предвзятость белых, а сейчас… Даже они сами забыли, что это праздник урожая и, думаю, считают его африканским Рождеством. Наверное, как и еврейские дети здесь свою Хануку. Я вот помню, как меня маленькой мать привела в библиотеку, а там тётка-клоун рождественские гимны пела под бой барабанов и учила детей, как латкес печь… Жаль ещё индусские огоньки для полного салата не зажгли… В Калифорнии, наверное, зажигают.

— А я не согласна с тобой, — перебила я и выдержала паузу, если вдруг Аманда начнёт возмущаться по-привычке, но она молчала и делала вид, что ей интересно моё продолжение. — Знаешь, я беседовала с одной еврейской мамой, так она сказала, что объясняет ребёнку, что здесь многие верят в Иисуса, поэтому у них есть ёлка, и они дарят друг другу подарки. А у нас есть минора, и мы тоже дарим друг другу подарки…

— То есть детям важны материальные ценности? А? Согласна? Остальное — это уже фетишизм взрослых.

— Неужели ты не чувствуешь духа Рождества? — искренне удивилась я. — Я целый год жду его…

— Для чего? — перебила теперь Аманда. — Чтобы ёлку срубить? Чтобы подарки подарить и получить? Для чего? Это ведь у нас в Штатах давно не религиозный праздник, а повод по дешёвке что-нибудь купить на распродажах, содрать с сердобольных пожертвования на полицейских собачек да смотаться куда-нибудь на каникулы втридорога, потому что других каникул ни у кого нет. Хотя мать моя потащится в церковь. Хорошо ещё, что к баптистам, хоть песенки весёлые можно послушать.

— Знаешь, а я католичка, как и все ирландские предки.

— А когда ты последний раз была на мессе?

— В садике. Я в католический садик ходила. Мне так нравилось, когда нам Библейские сказки читали…

— О чёрт! — Аманда нажала на тормоз, и я даже подалась вперёд, почувствовав, как больно врезался в грудь ремень безопасности. — Какого хрена они дорогу этой дрянью посыпали!

Непонятно, откуда на трассе оказалось столько народа — по идее все должны были ехать в противоположном направлении на горнолыжные курорты. Зачем возвращаться в город с утра? Но затор имелся, дорога обледенела, и машины ползли медленной вереницей. Можно было бы порадоваться, ведь скоро исчезнут высоченные ёлки в белых тёплых шапках. Дорожное полотно совсем не было снежным. Из-под колес впереди идущих машин на лобовое стекло летел смешанный с солью песок. Смахнуть щётками это достижение цивилизации было невозможно: щётки скрипели, но толку от них было мало, потому что это «нечто» всё летело и летело из-под чужих колес. Все машины в миг стали черепахами, и даже Аманда не думала идти на обгон.

— Аманда, ты хоть что-то видишь?

Зачем я спросила. Даже через музыку я услышала скрежет её зубов.

— Дай мне перчатку, — вдруг попросила она.

Я перегнулась назад и вытащила из кармана куртки свою лыжную перчатку. Аманда тут же, помогая себе зубами, натянула её на левую руку и, опустив стекло, принялась тереть лобовое стекло. Я молчала, боясь вымолвить слово, потому что толку от её стараний не было никакого — грязь налипла подобно замазке.

— Дура… — простонала Аманда, и я не знала, кого она сейчас имеет в виду. — Надо было залить нормальный стеклоочиститель… Идиотка, Стив же мне сразу сказал сделать это!

Она злилась, и я её не осуждала, потому что видела, как тяжело ей вести машину. Однако, в душе радовалась, что за рулём сейчас нахожусь не я. Веди я машину, мы давно бы либо съехали на обочину, либо влепились в кого-нибудь.

— Как-нибудь дотянем, — протянула Аманда и ударом руки выключила радио.

Повисла тишина, в которой я чувствовала её дыхание, неровное, прерывистое. Так она обычно дышала, когда начинались тренировочные схватки. Вести машину было тяжело, поэтому обе её руки остались на руле, хотя обычно во время схваток она опускала их на живот и коротко и часто дышала. Я молча следила за её вздымающейся под свитером грудью, то и дело поднимая глаза на бледный профиль с приоткрытыми губами. Наверное, она перенервничала, что и спровоцировало начало Брекстонов. Когда я спрашивала её, насколько они болезненные, она всегда отмахивалась от меня со словами «Живот просто каменеет и всё», но я до сих пор не могла забыть её панику на представлении в церкви.

Я взглянула в просветы на лобовом стекле в надежде увидеть приближение города, но днём не было никаких опознавательных знаков, это вечером Рино превращался в калейдоскоп огней.

— Может, всё же позвонишь матери, а? — осторожно спросила я, откидывая голову на подголовник.

— Пошли ей с моего телефона сообщение, — буркнула Аманда. — Мы только что пересекли границу. Можешь обернуться и помахать рукой калифорнийской ёлке.

Может, и надо было это сделать, потому что этот час дороги стоил Аманде море нервов, но я только поправила свой ремень безопасности, потому что сама прекрасно видела знаменитый невадский знак с улыбающимся рисованным ковбоем: «Добро пожаловать в Неваду. Пристегните ремни безопасности». Только Аманда даже не повернула в мою сторону головы. Можно было бы обидеться, но, признаться, с такими узорами на лобовом стекле, мне надо было сидеть подобно мышке и молчать, что я и сделала. Правда, мышка немного пошуршала и вытащила с заднего сиденья коробку с финиками. Всю еду мы оставили ребятам, взяв с собой пару бананов да печенье.

— Я тоже буду, — сказала Аманда раньше, чем я успела открыть коробку. — Он от голода пинается.

Она протянула руку, но я тут же сунула ей финик в рот, чтобы она даже не думала держать руль одной рукой.

— Я буду тебя кормить, а то мне и так страшно, — тут же сказала я, чтобы Аманда не начала возмущаться.

Впрочем, она и не думала сопротивляться. Лицо её выглядело до жути серьёзным, глаза прищурены, руки намертво вцепились в руль. Мы ехали так медленно, что казалось сидим в машине вечность, но часы показали, что мы выехали из города чуть больше часа назад. Я перевела взгляд обратно на Аманду и поняла, что та не знает, куда деть косточку. Не долго думая, я подставила к её рту ладонь, но она отрицательно мотнула головой.

— Аманда, какого чёрта! Выплюни ты её! У меня там пакетик есть.

Она скосила на меня глаза — счастье, что не повернула голову на такой-то дороге! — и я увидела, что губы её виновато сжаты. Тогда я просто сунула ей в рот палец, и ей ничего не оставалось, как разжать зубы. Я бросила косточку в пакетик и протянула ей новый финик, но она будто нарочно долго засасывала его в себя, и когда я уже была готова убрать руку, её губы точно специально коснулись кончиков моих пальцев, и я с ужасом отдёрнула руку. С ужасом, потому что это лёгкое прикосновение дрожью пробежалось по телу, запрятанному в тёплую кофту с капюшоном. Я с минуту боялась поднять на Аманду глаза, сжав пальцами другой финик, но так и не донеся до своего рта.

— Кейти, ты это чего? — сказала Аманда не очень чётко из-за косточки во рту. — Я просто спасибо хотела тебе сказать.

— Ничего, — я быстро вскинула на неё глаза. — Просто задумалась, а что мы так долго до Рино едем? Даже с учётом пробки.

Я увидела, что косточка уже торчит между зубами Аманды, поэтому, затаив дыхание, двумя пальцами вытащила её и быстро бросила в пакетик.

— Мы не в Рино едем. Я хотела показать тебе памятник одному очень хорошему человеку в дыре, которую считают колыбелью Невады и до которой нормальный человек никогда не добирается, а памятник красивый. Во всяком случае, как я его помню. Должны были за полчаса доехать, но с этой дурью на дорогах. Впрочем, вон уже и указатель — можешь увидеть его в боковое стекло.

Я повернула голову и действительно увидела коричневый указатель с надписью: «Генуя. Первое поселения штата Невада. 1851», и ещё поразилась, как за этими чертовыми финиками не заметила, что мы въехали в городишко — правда, даже слово «городишко» звучало слишком громко для домиков, разбросанных вдоль двуколейки. Зато мне вдруг сразу стало приятно от мысли, что я родилась не совсем в деревне. Аманду же порадовало наличие заправочной станции.

— Слушай, попытайся вымыть стекло, — попросила она, вылезая из машины, чтобы в танцевальных движениях афроамериканцев размять спину. — А я пока нам горячий шоколад куплю.

— И кексы не забудь! — бросила я совсем не зло.

Но Аманда ничего не ответила. Не расслышала, что ли, или обиделась? На размышления, впрочем, времени не было. Я нацепила перчатки и вылезла из машины. Было прохладно, но я поняла, что смогу побыть минут пять без куртки. Не знаю, что за химию они тут добавляют в воду для мытья стёкол, но мне даже не потребовалось и двух раз обмакивать щётку, чтобы отодрать налипшую на окно дрянь.

— Представляешь, — сказала Аманда, возвращаясь с двумя стаканами к машине. — Хотела у них стеклоочиститель купить, а у них ни черта нет, даже втридорога… Деревня… Надеюсь, больше мести не будет.

Я взяла протянутый стакан и села в машину.

— Спасибо за стекло, — улыбнулась Аманда, возвращаясь в водительское кресло. — Осторожно, не обожгись. Тут минута до главной площади, если это можно так назвать, а там и памятник почтальону.

— Кому? — переспросила я, пристёгивая ремень безопасности.

Я не стала следовать примеру Аманды и ставить стакан в подстаканник. Холодная щётка проморозила пальцы через перчатки, и теперь я с наслаждением отогревала их теплом стакана.

— Тут почтальон один, имя не помню, на памятнике посмотрим, два раза в месяц целых двадцать лет со стопудовым мешком за плечами совершал почтовый поход между Плэйсвилем, чёрт знает, где такое у вас в Калифорнии, и этой Генуей. Если не ошибаюсь, это порядка девяноста миль через горы, в снег, пешком… А мы тут на машине проехать не можем. Кстати, три дня шёл и жрал лишь сухари да сушёную говядину, запивая топлёным снегом. Ему на могиле монумент поставили в виде скрещённых лыж. Он сам их смастерил — длинные такие, только шёл без палок, балансируя посохом. Двадцать лет, прикинь?

— Угу, — промычала я. — Работы лучше, что ли, найти не мог…

— Ты что, он свято исполнял долг, ведь почте сугробы не помеха, если зимой ты остаёшься единственной связью с внешним миром. Наверное, эта мысль его грела в мороз. Жители зимой никуда не выбирались, да и сейчас то же самое, у них с октября все музеи закрываются, и город вымирает.

Ну да, фермерская деревня… Главная улица, состоящая из загонов для лошадей… Впрочем, чему я удивляюсь, у нас в Калифорнии не лучше. Единственное отличие, что снега нет, поэтому белые заборы с выжженным пейзажем не сливаются.

— А ты откуда всё это знаешь? — я попыталась сделать глоток и чуть не облилась, так резко Аманда затормозила машину.

— Нас сюда в начальной школе возили изучать историю штата. Больше ничего и не помню, а мужик впечатлил, особенно памятник. Вон глянь.

О, мы действительно припарковались на обочине, и на этой же обочине стоял знаменитый дядька. Мы вылезли из машины, нацепили куртки и подошли поближе к памятнику.

— Томпсон его фамилия, — указала Аманда на надпись. — А как зовут-то…

— Ну, Джон, наверное, — усмехнулась я. — Раз тут написано, что он истинный герой Запада, то другого имени и не должно быть.

Я смеялась, но Аманда смотрела на памятник очень серьёзно и явно рылась в памяти.

— А ты права, — вдруг радостно выкрикнула она. — Точно! Джон его зовут. Только жители его «лыжником» звали.

Я смотрела на памятник и жалела, что этого Джона изобразили в осенней одежде, да и заплечная сумка как-то не тянула на стопудовую. Лишь развевающиеся полы куртки указывали на движение, и знаменитый посох способствовал балансу, к которому взывал постамент в виде выкорчеванного дерева. Или это моё больное воображение дорисовало картину, но я бы мужика, который через горы шагал в занесённый снегом город, только в сугробе бы и изображала… Все эти мысли я озвучила Аманде, но та в дискуссию вступать не захотела. Она просто ходила вокруг памятника и изучала его как в первый раз.

— Слушай, обычно, когда смотришь на что-то второй раз, видишь изъяны, а у меня опять то же детское восхищение… Ну красиво ведь, особенно на фоне этого дерьма… Это я про поселение мормонов, — отвлёк меня от создания собственной эстетической концепции голос Аманды.

Прямо за памятником темнел занесенный снегом комплекс из бревенчатых приземистых домиков, между которыми были раскиданы столики для пикника.

— Город военные основали, потому что им нужен был перевалочный пункт для провизии, а поселились здесь мормоны. Поэтому город долго называли просто мормоновской деревней. Терпеть не могу мормонов!

— А чего так? — спросила я, хотя мои представления о вероисповедании и образе жизни мормонов были очень скудными. Они облюбовали Юту и до Калифорнии так и не дошли, хотя у меня учительница по рисованию в школе была мормонка, и у её дочери было трое детей, и все от трёх разных отцов, и ни один из них о детях не заботился. Правда, может, это не имело отношения к мормонам…

— Да потому что я против полигамии. Её придумали мужчины для удовлетворения своей похоти, — сказал Аманда с ненавистью смотря на ни в чём неповинные домики.

— Так там и женщинам разрешается много мужей иметь, — робко вставила я.

— Ну разрешается, только какой мужик это допустит? И потом какого сорокалетней бабе делить своего благоверного с пятнадцатилетней?

— A что тебя история-то волнует? Это, кажется, было в девятнадцатом веке, а сейчас они наоборот за семьи, за верность, здоровый образ жизни без алкоголя и наркотиков. Что плохого-то?

— Да все у них есть, только они не афишируют, и полигамия есть, только не официальная… И алкоголь и секс до брака и… И шизофрения у них на почве обращения себе не подобных. У них в Солт-Лэйк-Сити есть классная библейская экспозиция, действительно качественная. Ну так вот, ты якобы приходишь в музей за эстетическим наслаждением, а к тебе так девушки ненароком подваливают с вопросом: а что вы знаете про Иисуса? Ну типа, чтобы сейчас тебе мозги промывать начать и обращать в свою веру. Так я одной ответила, что я знаю лишь то, что его отец таких, как они, водой затопил. Она не нашлась что ответить — они же как зомбированные, заучили текст и выдают в темпе рекламы, потому с извинениями удалилась. Правда, тут же кого-то другого заловили.

— Я бы тоже не нашла, что ответить, если честно, ведь Бог как бы…

— Ой, не начинай Кейти мне католических проповедей здесь… ладно? Вся деревня, — она махнула рукой на бревенчатые строения, — к чёртовой матери сгорела от гнева божьего, наверное, а все эти дома — реплики… Но какого черта они не просто всё восстановили, но ещё и пикники тут устраивают, я бы жрать здесь не могла.

— Аманда, ну у мормонов есть и много положительного.

— Ничего у них нет положительного! Ничего! Единственное положительное — это то, что жена там какого-то их предводителя стала первой женщиной, ступившей на территорию Невады. Луиза её, кажется, звали. А больше ничего хорошего. Все они — уроды! И дети их уроды!

Аманда перешла на крик. Я стала судорожно оглядываться по сторонам с надеждой, что никого рядом нет. Хотя, похоже, что и наличие толпы не остановило бы сейчас Аманду. Глаза её заблестели и нижняя губа затряслась. Расстёгнутая куртка оставляла открытым живот, который сейчас вздымался так же, как и грудь — слишком быстро, и вдруг я поняла… Чёрт тебя дери, Аманда! Ну почему не рассказать, когда тебе так плохо! Только лишь я шагнула вперёд и даже не успела развести руки, Аманда уже уткнулась мне в плечо. Я не решилась гладить её по спине, просто стиснула в объятьях, выгнув назад спину, чтобы не придавливать её живот. Так сильно, как всегда обнимал меня отец, когда я падала с велосипеда, и ощущение чьей-то превосходящей твою силы всегда успокаивало меня быстрее любых слов.

— У вас всё хорошо?

От мужского голоса Аманда дёрнулась и вырвалась из моих объятий. Как она смогла так быстро высвободиться, когда, казалось, я намертво сцепила свои руки за её спиной? Я обернулась и не сразу поняла, кто с нами говорил: мужчина средних лет или же молодой индеец. Впрочем, какая разница, потому что теперь вместо того, чтобы выплакать свою боль, а, может, наконец-то и выговорить, Аманда вновь втянет в себя слёзы и наденет маску спокойствия. Умеют же люди со своей заботливостью влезать в самый неподходящий момент!

— Всё оʼкей, — ответили мы обе, казалось, в унисон и отошли от памятника, чтобы мужчины не вздумали лезть с расспросами.

— Терпеть не могу местных индейцев, — шёпотом сказала Аманда, не сводя глаз с парня, вернее с его спины, на которой висела плетёная люлька и, скорее всего, с ребёнком внутри.

Вместо того, чтобы спросить, чем ей индейцы-то не угодили, я выдала то, что намного больше интересовало меня в тот момент.

— Я такую люльку в музее видела и была уверена, что они ими уже не пользуются. К тому же, мне казалось, что у них только женщины таскают детей…

— Пользуются, всем они пользуются. Ещё за тысячу четыреста баксов готовы тебе такую же продать, я в резервации их видела. Как не спаивали мы их, так и не споили до конца. Всё равно они остались верны своим истокам без всяких там манифестаций. Но они нас ненавидят.

Аманда продолжала шептать, хотя молодой отец и не смотрел в нашу сторону, а что-то вдохновенно рассказывал белому мужчине, стоя перед памятником. А за что им нас ненавидеть-то? Вон в Неваде да и у нас в Калифорнии им разрешено на своей территории казино строить и не платить налоги с дохода — неужели на жизнь резервации не хватает?

— Когда Стиву машину купили в шестнадцать — первому у нас из класса, — продолжала Аманда, начав двигаться к нашей «тойоте», — мы решили с ним прокатиться и не куда бы там, а на Пирамидное озеро в резервацию. Озеро — фигня, там просто скалы в середине в виде пирамид растут, просто он не имел права ещё с пассажирами ездить, а там дорогая пустая, куда шерифы не суются. Делать там только нечего. Единственное, индейцы сдают лодки моторные, чтобы по озеру покататься. Ну мы взяли лодку, а в ней короткое весло лежит — такое, что они в своих каноэ пользуют. Стив хотел его вынуть, но старый индеец сказал, пусть валяется, вдруг пригодится… Лодка была старая, но мотор как-то завёлся. Только на середине озера у пирамидок мы решили его заглушить и поснимать чудо природы. А потом мотор мы завести не смогли. Я такого набора немецких, итальянских и английских ругательств не слышала. Стив полчаса дёргал за верёвку, а эти уроды втроём сидели на берегу и наблюдали за нами. Ну что, ещё час Стив грёб этим веслом. А на берегу они с ехидной улыбочкой спросили: «Ну как покатались? Понравилось?» Свиньи, слов нет… И дома ещё влетело, потому что Стив меня с собой взял, а я на сестру его совсем не тяну, слава Богу, если бы шериф остановил, и потом добрались мы только к вечеру, а ему ещё нельзя было водить в темноте. Вот так мы все друг друга любим.

Аманда села в машину и пристегнула ремень безопасности.

— Может, матери всё же позвонишь?

— Ты уже послала сообщение. Достаточно.

— Аманда, можно я тебя спрошу…

Я ещё даже не успела начать вопрос, как замерла под гневным взглядом её покрасневших глаз.

— Нет.

Я лишь кивнула и уставилась в чистое лобовое стекло. Не хочешь говорить, не надо. Аманда включила радио, и я поняла, что наши разговоры закончены. Ну что ж, это её боль, это её право. Быть может, я совсем не тот человек, с которым она хочет делиться.

Теперь же я так же безучастно смотрела на собственное отражение в зеркале над камином и думала что, быть может, она сейчас говорит о своей боли с матерью. Иначе, что им так долго сидеть взаперти? Я прошла на кухню, взяла из вазочки хурму и стала грызть, не порезав на куски. Затем, уставившись на след от зубов на оранжевой мякоти, подумала, что словами мы можем кусаться намного сильнее, чем зубами.

Глава тридцать вторая "Стена лжи"

Вкусовые качества булки не уступали её запаху. Я уминала уже третью, хотя какао не отпила и на половину. Я бы съела ещё и четвертую, только бы не открывать рта, потому что, мне казалось, что любой разговор на отвлечённую от беременности Аманды тему сейчас более чем неуместен. Наверное, так думали все, поэтому над столом и нависла грозовая туча тишины. Сама Аманда улыбалась, но лишь уголками рта, не являя миру жемчуг зубов. Мать же её не улыбалась вовсе, и какао в её чашке особо не уменьшалось, а булка так и осталась лежать на блюдце нетронутой.

Я жевала и смотрела на абстрактную картину, аляповатую и совершенно не гармонирующую с желтоватым цветом стены. На ней были изображены непонятные синие цветы или что-то ещё из мира флоры — или же то была абстракция выше моего понимания. Я боялась повернуть голову, чтобы не встретиться взглядом с миссис ОʼКоннер, потому что лбом чувствовала, что та смотрит на меня.

— Тебе нравится?

Я вздрогнула от звука её голоса и недоуменно сощурилась на неё, потому что глаза, долго смотревшие на яркие цвета картины, вдруг начали слезиться.

— Эту картину Аманда нарисовала в десятом классе на первом курсе живописи. Вот уже пять лет она здесь висит.

— Пора снять, — буркнула Аманда.

— Но ведь ты ничего больше не нарисовала для меня.

— Если я завтра нарисую, ты эту наконец выкинешь? — сказала Аманда с вызовом.

Мать её кивнула и, отхлебнув какао, добавила:

— Съешь хотя бы булку. За обедом ты ни к чему не притронулась.

— Понимаешь, мам…

Дальше можно было уже не слушать и спокойно жевать четвёртую булку. Я съела всё, что предложила мать Аманды, потому что, во-первых, была жутко голодной, а, во-вторых, я не верю, что что-то может случиться от одного супа из банки и картофельного пюре из порошка. Да мы всё детство так ели и не умерли! Но то была Аманда. Ещё в прошлом году она стала исключать из нашего меню готовые блюда после курса по правильному питанию, на который она зачем-то записалась в университете, а с беременностью её страсть к истинно домашней еде выросла в геометрической прогрессии. Но ради матери, ради первого дня дома можно было пожертвовать своими принципами или хотя бы не смотреть на меня с осуждением. Но до Аманды это не доходило.

— Я же не знала, что ты… — прервала её растерянная мать и не смогла произнести слово, которое комом стояло у неё в горле вот уже два часа. — И что ты теперь ешь?

— Нормальную домашнюю еду, — грубо ответила дочь.

— Сама готовишь, неужели? И вообще ещё летом моя готовка тебя устраивала.

— Не устраивала, но я терпела, а сейчас есть кто-то поважнее моего терпения. А готовит в основном Кейти.

Мать посмотрела на меня с удивлением, и я поспешила спрятать глаза в чашку. Конечно, я готовлю, потому что Аманда терпеть не может плиту. Все её блюда прекрасно бы вписались в меню по сыроедению. У меня, конечно, имелся трёхгодичный кулинарный опыт, который пришлось приобрести после смерти матери, но всё же последний год я штудировала кулинарные сайты один за другим — наверное, с таким же безумством, как сейчас Аманда читала сайты о беременности. Миссис ОʼKоннер взглянула на меня, как мне показалось, немного даже умоляюще и произнесла, обращаясь то ли ко мне, то ли к дочери:

— Так давай съездим в магазин и купим, что надо.

— Мы сами съездим, — ответила Аманда, пока я решала, от кого ждут ответ.

Мать снова отпила какао и поджала губы. Мне её стало немного жаль. Я не понимала, почему Аманда грубит. Когда мы только подъехали к дому и пошли вдоль украшенной светящимися рождественскими леденцами дорожке к парадной двери, на которой висел еловый венок с посеребренными шишками, мне на мгновение показалось, что Аманда сейчас расплачется от счастья или страха, от всех чувств понемногу, наверное. Она специально нацепила куртку, чтобы мать сразу не увидела живот. Кто первый кого обнял, я не поняла, так быстро обе женщины метнулись друг к другу и замерли чуть ли не на полминуты, после чего хозяйка поздоровалась со мной и пригласила в дом.

Мы слишком долго топтались в холле, и миссис ОʼКоннер начала нервничать, не понимая причины нашего промедления. На ногах Аманды были «угги», так что шнурков, с которыми можно провозиться минут пять, не было, поэтому она стянула сапоги и сделала вид, что на куртке заело молнию. Она стояла лицом к двери, спиной к матери. Я повесила в стенной шкаф свою куртку, которую от машины несла в руках, и поставила свои сапоги на полку для обуви.

— Мама, у меня для тебя небольшой сюрприз, — услышала я за спиной голос Аманды и, захлопнув дверцу шкафа, обернулась к ней.

Она уже держала куртку в руках, и никакие складки на тунике не могли скрыть большой живот. Последовала немая театральная сцена. Мать её просто смотрела на живот и бесшумно шевелила губами, пытаясь справиться с шоком и подобрать нужные для ответа слова.

— Почему ты мне не сообщила? — наконец сказала она, но я знала, что Аманда проигнорирует вопрос, во всяком случае сейчас он выглядел риторическим. — У тебя же нет страховки, как же ты к врачу ходишь?

— У меня есть страховка от штата и прекрасный врач.

Я отступила от шкафа, чтобы дать Аманде возможность повесить куртку. Она с шумом бросила на пол две пары тапок и так же шумно, возя их по полу, обулась. Я тоже сунула ноги в тапки и стала ждать. Хозяйка, нервно прикрывая рот ладонью правой руки, пригласила меня пройти в гостиную движением левой. Я замерла, не зная, что делать — сесть в кресло, на диван или продолжить стоять вот так, у камина.

— Кейти, садись, — увидев мою нерешительность, сказала хозяйка.

Глаза её нервно бегали от моего растерянного лица к спокойно-мрачному лицу Аманды, которая пыталась улыбаться, что ещё больше придавало лицу сходство с трагической маской древне-греческого театра.

— Аманда, а кто… Я его знаю, или ты нас познакомишь?

Похоже, миссис ОʼKоннер наконец сформулировала вопрос, который родился в её голове, конечно же, раньше медицинской страховки.

Аманда опустилась в кресло и сложила руки на коленях, будто прилежная ученица католической школы.

— Мама, я замуж не выхожу, поэтому ни с кем тебя знакомить не буду.

— Что ты хочешь сказать? — хозяйка оперлась о дверной косяк, потому что так и не прошла из залы в гостиную. — Он тебя бросил? Ну почему ты молчишь? Я вообще не понимаю, как ты могла скрыть от меня свою беременность?!

Миссис ОʼKоннер даже хлопнула себя по обтянутому джинсами бедру и вступила наконец в гостиную, но не дошла до кресла, в котором сидела её дочь.

— Ты узнала об этом сейчас… — сказала Аманда, не поднимая на мать глаз. — Какая разница…

— Разницы, быть может, никакой бы и не было, если бы ты приехала сейчас ко мне не с Кейти, а…

— Мам!

Голос миссис ОʼKоннер поднялся на целую октаву, но Аманда сумела перекричать мать, и мне даже показалось, что по тональности её «мам» было сродни «дуре». Я дёрнулась и вжалась в спинку дивана, считая себя здесь абсолютно лишней. Впрочем, они сейчас меня всё равно не замечали, или же моё присутствие не играло роли сдерживающего элемента.

— Аманда, не смей повышать на меня голос. Я задала нормальный вопрос, который любой родитель задал бы, обнаружив дочь, вернувшуюся с учёбы с шестимесячным животом, ведь я права, да? И без какого бы то ни было мужа на горизонте.

— Мам, если тебя волнует финансовый вопрос, то я его постараюсь решить самостоятельно, как я самостоятельно приняла решение относительно моего сына.

— Мальчик! — перебила её мать. — Ты ещё решила одна воспитывать мальчика!

— Да какая разница?! Вон отец Била Клинтона погиб в автокатастрофе за три месяца до его рождения, и что? А родители Джоди Фостер разошлись до её рождения, а Тома Круза вообще отец бил…

— Ты ещё Эрика Клэптона в пример возьми, который считал свою мать сестрой, а бабушку с дедушкой родителями…

— Если тебя волнует, повешу ли я тебе ребёнка на шею, то не переживай. Я сама прекрасно справлюсь с воспитанием своего ребёнка.

— Да? Ты хоть знаешь, сколько стоит страховка на ребёнка? А одежда? Еда? Кружки? Я уже не говорю про…

— У него будет страховка, не переживай, такая же как и у меня сейчас.

— Ну, конечно, может тебе повезло с офисом своего доктора, но ты разве не знаешь, что многие хорошие врачи отказываются принимать государственные страховки? И вообще, по этим страховкам можно месяц ждать визита к специалисту? Ты не представляешь, что такое, когда твой ребёнок плачет, а ты не знаешь, что с ним и как ему помочь.

— Мам, хватит! Меня от твоего пессимизма тошнит! — перешла на крик Аманда и вскочила из кресла, но не отошла от него. — С моим ребёнком и со мной всё будет хорошо!

— Ах, какая уверенность маленькой девочки. Я ведь прекрасно знаю, что такое воспитывать ребёнка одной! Но у меня хотя бы были алименты. Кто отец твоего ребёнка? Даже если вы не желаете быть вместе, он обязан обеспечить малыша. Кто он?

— Мама, — сказала тихо Аманда и замолчала.

В комнате повисло ожидание. Мать засунула руки в карманы джинсов и пыталась совладать с участившимся сердцебиением, дыша глубоко и медленно. Я же превратилась в слух — неужели Аманда скажет правду?

— Мам, я не знаю, кто отец.

О, нет… Аманда… Я даже прикрыла глаза, словно то были уши, чтобы не слышать потока вранья, который сейчас должен был хлынуть из её рта. Только продолжением фразы была тишина, очень длительная тишина, пока миссис ОʼKоннер не спросила:

— Как так — не знаешь?

— А вот так… Бывает… Давайте не портить Рождества. Мы должны все улыбаться, да и мне нервничать нельзя. Вот… Я сейчас схожу в машину, принесу наши вещи. Идём!

Я подскочила, будто меня ошпарили кипятком, и бросилась следом за Амандой, которая чуть ли не бегом пересекла гостиную и зал и выскочила на улицу в тапочках, даже не придержав для меня дверь. Недавний дождь оставил дорожки мокрыми, но я всё равно тоже пошла следом за Амандой в тапочках. Она уже вытащила сумки и поставила на асфальт, чтобы захлопнуть багажник.

— Аманда, ты вообще в своём уме? — спросила я, подхватывая обе сумки, но она схватила свою и вырвала у меня из рук.

— Я в состоянии отнести свою сумку! Почему вы обе думаете, что я совершенно беспомощный человек!

Я не отпустила её сумки, и мы теперь перетягивали ручки, точно канат.

— Она тяжёлая, я отнесу, — говорила я спокойно, хотя внутри всё закипало от осознания того, что сейчас творится в душе у её матери. — Как ты можешь говорить, что не знаешь, с кем спала. Ты ведь не…

— Да, я не шлюха! Но я действительно не знала, с кем спала четыре года назад! Если бы я знала, кто он на самом деле и как мне будет с ним плохо, то я бы никогда, слышишь, никогда не подпустила его к себе. Ни его, ни какого другого парня!

Она рванула на себя сумку и победила.

— Не лезь! Слышишь? Не лезь! — повторила Аманда и пошла к двери.

Не вытирая ноги о коврик, она вошла в дом и хлопнула дверью. Я же задержалась на крыльце, чтобы вытереть подошвы тапочек, и увидела в холле её раскрытую сумку, а сама Аманда сидела на корточках под ёлкой, ища место, куда положить подарки. Миссис ОʼKоннер неожиданно выросла у меня за спиной, но обратилась к дочери.

— Аманда, пойдём поговорим.

Та не повернула головы и принялась расправлять искусственные ветки.

— Пожалуйста, — повторила мать тихо. — Мне это очень нужно.

С тяжёлым театральным вздохом Аманда выпрямилась и обернулась к нам.

— Мам, у нас гостья, и я не собираюсь оставлять её одну через пять минут после приезда.

— Кейти умная девочка. Она нас простит. К тому же, на книжном стеллаже в гостиной есть школьные альбомы Аманды. Можешь просмотреть их… Ну или какую-нибудь книгу взять почитать.

— Фейсбук почитаю, — тут же ответила я, стойко выдержав убийственный взгляд Аманды.

Они ушли в дальнюю спальню, а я взяла со стеллажа первый попавшийся альбом и уселась с ним на диван, поджав под себя ноги. Это оказался альбом за пятый выпускной класс начальной школы. Аманда оказалась в одном классе со Стивом. Я узнала бы его и без подписи, он нисколько не изменился, даже причёска была такой же небрежно-кудрявой, только, конечно, теперь уже не было детского открытого взгляда огромных глаз. Почти на всех общих фотографиях он был рядом с Амандой — даже в параде в честь Хэллоуина — он был в костюме дракона, а она — средневековой принцессы. Замечательная парочка, что тут скажешь, сразу видно, что вместе выбирали костюмы. Наверное, и книги из библиотеки одни и те же брали, потому он всё и знает про Аманду, а я… Я за два года даже не знаю, кто её любимый автор, и какое кино она любит… И ещё Стив точно знает, кто отец её ребёнка… Четыре года назад… Одиннадцатый класс…

Я тут же вскочила с дивана и кинулась к стеллажу. Засунув просмотренный альбом на место, я вытащила новый за предпоследний класс старшей школы. Если она спала с этим парнем, то хоть на одной школьной фотографии она должна быть с ним рядом. Я, стиснув зубы, принялась листать страницу за страницей, найдя всех — Стива, Шона, Пола, Терри, но никого другого рядом с ней не было. «Стив почти догадался…» — вертелась у меня в голове фраза, брошенная Амандой. Быть может, это какой-то его близкий друг? Ну какого черта я не добавила его в друзья на Фейсбуке. Я тут же бросилась к стенному шкафу, вспомнив, что оставила телефон в кармане куртки. Опаньки, три сообщения от Стива! Я открыла последнее: «Какого чёрта вы обе меня игнорируете? Почему у Аманды отключён телефон? Неужели нельзя было хотя бы послать сообщение, что вы нормально добрались? Я ведь просил её написать.» Я стала быстро набирать ответное сообщение: «Извини, я не знала о вашем уговоре. У меня отключены оповещения на телефоне, и я забыла его в куртке. У нас всё хорошо, снегопад пережили. И я случайно отменила твою заявку в друзья». Я отправила сообщение и нажала на кнопку «добавить в друзья». Ну, миленький, будь так же скор, как в постели — открой побыстрее мне свои альбомы!

Минут пять, а то и все десять, я тупо обновляла страницу, но от Стива сообщений не было, тогда я бросила телефон на журнальный столик и пошла доставать подарки из сумки. Ну неужели Аманда будет врать матери о самом святом? Неужели возможно сохранить такое в тайне? Но для Аманды было возможно всё.

После какао с булками она потащила меня в магазин и всю дорогу тараторила без умолку, словно боясь, что сделай она паузу, я сразу задам интересующий меня вопрос: что она сказала матери? И она была права, потому что меня совершенно не интересовали наши планы на завтра. Но Аманда явно не желала откровенничать. Она наоборот, будто назло, опять начала копаться в моей сексуальной жизни.

— А тебе твой серб делал массаж ног?

— Нет, — резко ответила я, но не успела добавить, что не желаю продолжать данный разговор.

— Я никогда не знала, что подушечки пальцев настолько связаны с маткой женщины, что длительный их массаж может вызвать схватки, поэтому беременным не рекомендуют усердствовать с ним, хотя я себе делаю, когда мажу ноги кремом. У меня пальцы жутко скрипеть начали, когда их вращаешь. У тебя такого нет?

— Не знаю, — ответила я, тупо смотря в лобовое стекло на габаритные огни машин и отсветы светофоров на мокром асфальте. — Я не массирую их.

Да, и никто мне не массировал. Стало грустно или даже обидно от этой мысли. Я принялась вспоминать наши школьные ласки. Они были какими-то совсем скудными — может, пару глубоких поцелуев и массаж груди. Мы всегда торопились, будто боялись, что родители вернутся, или же он получал удовольствие только от самого акта, а я как-то и не просила его пофантазировать со мной. Признаться, он и в грудь-то меня редко целовал, не говоря уже… Вот и точно, он никогда этого и не делал.

— А ты хотела бы попробовать?

— Что?

Я так рванулась вперёд от вопроса Аманды, что чуть не вскрикнула от врезавшегося в плечо ремня безопасности.

— Ты чего? — Аманда от неожиданности сбавила скорость.

— Что попробовать? — я почувствовала, как вспыхнули щёки. Неужели я озвучила свои воспоминания? Ужас…

— Как что? Массаж ног? Я умею хорошо его делать. У тебя ведь ноги от сапог устают тоже? Он помогает снять усталость и вообще… Это ведь приятно…

— Не надо, — быстро ответила я и облегчённо выдохнула. — Одно дело, когда я делаю тебе массаж, потому что ты беременна, а другое…

— Великолепно! Когда тётка в салоне педикюр тебе делает, ей ты разрешает массировать свою ногу, а мне, значит, нет? Спасибо!

Аманда во время своей тирады смотрела прямо на дорогу, и я была ей благодарна, потому что чувствовала, что уши всё ещё горят от пережитого страха, что я рассказала о своём скудном сексуальном опыте Аманде, которая и так уже убедилась в моих постельных неудачах. Но и она… Она ведь сказала, что ей было плохо с тем парнем. И тогда, в гараже, она сказала, что прекрасно разбирается в моей проблеме…

— Ты что сидишь? Приехали!

Оказалось, что Аманда уже запарковала машину перед супермаркетом и распахнула свою дверцу, чтобы выйти. Я тряхнула головой и вылезла из машины. Надо сосредоточиться на покупках, чтобы прекратить думать о всяких глупостях. У меня и так ещё немного тянет низ живота, как напоминание о моей глупости.

Звон рождественских бубенцов немного привёл меня в себя, и я сунула руку в задний карман джинсов, где у меня обычно лежали пару долларов. Я протянула их Санта Клаусу, собиравшему деньги на подарки детям из бедных семей — если в детстве не радоваться приближению Рождества, то никогда уже и не сможешь испытать этой светлой радости.

Аманда медленно двигалась между рядами, как всегда прочитывая этикетки на продуктах. Мы как-то привыкли покупать в одном магазине, и в крупные сети супермаркетов не заходили, поэтому со стандартным массовым ассортиментом продуктов были не особо знакомы. Это означало, что мы проведём в магазине минимум час. Это меня не особо напрягало, потому что длинный вечер под одной крышей с её матерью добра не предвещал. Единственное, мне очень хотелось съесть «сникерс» — я даже чувствовала вкус орехов и карамели, но разве Аманда позволит мне купить эту «гадость»? Конечно же, нет!

— Кейти, я в туалет, — взяла меня за плечо Аманда. — Никуда не уходи, потому что мне тяжело будет искать тебя по всему магазину. Меня второй день эти Брекстоны так мучают, что трёх шагов без туалета ступить не могу. И ещё… Возьми мне пока пару сортов газированной минеральной воды. У меня жуткая изжога. Я вообще есть ничего не могу. До сих пор вкус фиников ощущаю.

Я дождалась Аманду, положив в корзину местную воду и итальянскую, которую мы пробовали у кого-то в гостях. Так вот, почему Аманда ничего не ела в обед, даже её любимые булки. Ну почему просто было не сказать, что ей плохо?! Любит же Аманда закрутить клубок, что потом замучаешься распутывать! Поэтому на обратном пути я всё же не выдержала и задала Аманде мучивший меня вопрос. Она с минуту молчала, а потом ответила:

— Ты слышала когда-нибудь о студенческом клубе, в котором ребята анонимно встречаются друг с другом для секса? Нет? Ну да, ты подобным не интересуешься… Ну, философия такая, что отношения парень-девушка отнимают много времени и денег и главное — отвлекают от учёбы, поэтому народ тупо встречается потрахаться и не более того. Редко когда кто-то обменивается реальными телефонами и продолжает отношения вне клуба, потому что это противоречит философии. В общем, у них есть база, то есть какой-то там высший комитет проверяет данные, чтобы маньяки не затесались, и как-то сводит людей вместе…

— Типа встреч вслепую? — переспросила я. Откуда Аманда может знать подобное? Я и не подозревала, до чего доходят мои ровесники.

— Нет, не то. Ну на таких встречах просто друзья сводят пару вместе, заранее ничего не рассказывая им друг о друге… Типа того, что я сделала с тобой и Стивом… Прости, неудачное сравнение… Впрочем, ты не подумай, что я была в этом клубе. Я просто матери сказала, что так получилось, что у нас резинка порвалась…

— Что?

Я еле удержала себя от того, чтобы вновь не влепиться лбом в торпеду.

— Кейти, пойми… Чем бредовее ситуация, тем легче родителям в неё поверить… Ну не смотри на меня так. У меня уши сейчас запылают! Ну, Кейти, милая, ну какой у меня выбор… Ну не могу я сказать, кто отец моего ребёнка, потому что она сразу побежит к его матери, понимаешь?

Нет, я ничего не понимала. Я ничего не желала понимать. Я просто была в шоке от выстраиваемой Амандой стены лжи, с которой можно ох как легко свалиться…

Глава тридцать третья "Материнское чутье"

Я, кажется, изучила всю цветовую градацию красно-жёлтого светового круга на потолке отведённой мне спальни, который оставлял зажжённый на левой тумбочке ночник. Я прикрыла глаза и попыталась расслабиться, но противные молоточки в голове били в набат — как я могу позволять Аманде творить это с моими ногами!

— Я никогда не замечала, какие у тебя холодные ноги, — вдруг сказала Аманда сквозь музыку кельтской арфы, которую она включила на телефоне.

Я открыла глаза и приподнялась на локтях.

— Откинься обратно на подушку, — сказала тихо-тихо Аманда и улыбнулась.

Только я не могла исполнить её просьбы, потому что мне было не отвести от неё взгляда, вернее от улыбки — такой по-детски искренней, которой я давно у неё не видела, довольствуясь саркастическим изломом губ. На Аманде были длинные флисовые пижамные штаны с розовыми кошечками и футболка, которая нагло задралась на животе, обнажая расплющенную кнопку пупка. Светлые волосы спускались с плеч вдоль округлого лица. От улыбки на щеках появились ямочки. Волосы колыхались в такт музыке, словно от лёгкого бриза.

Аманда сидела вдали от ночника, но глаза её блестели собственным внутренним светом, и даже кожа вокруг глаз светилась, делая их ещё больше, чем они были на самом деле. На какую-то долю секунды я почувствовала себя древним царём, который пригласил себе на ложе самую искусную гетеру. Мне даже на миг показалось, что я слышу, как лопаются пузырьки масла на треножниках, но то были всего лишь фоны из-за плохой связи с сервером, с которого Аманда включила музыку. Я тут же пошевелила спрятанной под одеялом ногой, на которую после массажа уже был надет носок — она была тёплой.

— Как себя помню, у меня всегда были холодные ноги, даже после тёплых носков и тапок, — сказала я тихо, хоть и понимала, что мой ответ после такой театральной паузы звучит немного глупо.

Только я не стала добавлять, что каждую ночь грела их прежде, чем коснуться пятками её ног. Интересно, она сама это замечала? Наверное, если бы она меня коснулась своими ногами, я бы её спросила, зачем?

— Аманда, зачем ты делаешь мне этот массаж?

— Чтобы тебе было приятно, — тут же ответила Аманда и с силой провела пальцем по моей ступне от пятки к пальцам.

Я даже дёрнула ногой, но второй рукой Аманда крепко держала её у голени.

— На приятные ощущения это не похоже, а если ты снова начнёшь выкручивать мне пальцы…

— Так приятные ощущения будут потом, — продолжала всё так же тихо Аманда. — Как говорится, сквозь тернии… Ты послушай, как они у тебя скрипят…

Я плотно стиснула зубы, потому что это было не только противно слушать, но и больно.

— Аманда…

— Может, пора вылезти из кроссовок и носить что-то хоть на небольшом каблуке? — ответила Аманда, продолжая растирать мне ступню уже двумя ладонями. — Я давно сказала, что тебе просто необходимы юбки. В джинсах ты продолжаешь выглядеть, как школьница, а ты… Ты очень красивая женщина, если…

Она замолчала, продолжая удерживать мою ногу, и всё внутри у меня сжалось — как же я ненавидела эти «если»! В моей судьбе главенствовало сослагательное наклонение — если бы, да кабы, а в итоге…

— Если ты немного изменишь стиль одежды, походку и вообще… Начнёшь улыбаться! Ты почему не улыбаешься?

— Почему? Разве ты сказала что-то смешное?

Я улыбаюсь, я всегда и всем улыбаюсь — так нас учили, так принято, но только что-то обратная связь «улыбка — хорошее настроение» перестала работать, потому что… Потому что мне больно, но я выберусь из своей боли как-нибудь и когда-нибудь. Я и отец справимся с утратой. «Как твой отец?» — спросила мать Аманды, и я ответила дежурную фразу «Он в порядке», потому что это тоже был дежурный вопрос, и никто никогда не желает знать о твоих проблемах, и пусть все вокруг считают, что у всех всё хорошо, и проблем не существует вообще ни у кого.

— У меня куча шмоток, которые я вряд ли уже надену, — сказала Аманда, натягивая на мою вторую ногу носок. — В них кормить невозможно, а потом… Странно мамашка в них будет смотреться. Давай с утра покопаемся в шкафу и посмотрим, что тебе подойдёт.

— Мне ничего не подойдёт, — ответила я, спешно подтягивая под себя ноги. — У нас с тобой совершенно разные стили.

— У тебя вообще нет никакого стиля, — тут же отрезала Аманда, выгибая спину и проводя левой рукой по пояснице. — Ты одеваешься как школьница, мать которой не знает, что сейчас носят девочки, поэтому ограничивается джинсами и футболками. Или это влияние старших братьев?

— Мне так удобно, — буркнула я, сжимаясь в комок и ощетиниваясь, как ёжик.

Я всё равно никогда не буду выглядеть, как Аманда, хоть нацепи на меня все её вещи. Она женщина, а я так, особь женского пола. Теперь отвернуться к окну и закрыть глаза, ведь Аманда, кажется, передумала спрашивать то, зачем пришла ко мне под предлогом массажа.

— Ты хочешь спать?

Аманда поднялась с кровати и взяла телефон, чтобы выключить музыку.

Я следила за ней — вдруг она всё же спросит, зачем заходила ко мне её мать, но она снова что-то читала в телефоне, и хотя в свете ночника и лёгком отсвете экрана её лица особо было не разглядеть, я заметила, что она напряглась.

— Что за чёрт?! — вырвалось у неё, и она даже мотнула головой.

— Что-нибудь случилось? — я даже села в кровати, откинув одеяло.

— Да ничего, спи… Дурацкий статус какой-то у Стива… Впрочем, он умеет дебильничать… Спи. Хороших снов. Уже почти час ночи. Эти чертовы биглы начнут орать в пять утра.

— Аманда, — остановила я её вопросом у самой двери. — Ты не хочешь спросить, о чем мы говорили с твоей матерью?

— Нет, — она даже не обернулась. — Я знаю, что она спрашивала, и уверена, что ты ей ничего не сказала. Спокойной ночи.

Аманда вышла и тихо прикрыла за собой дверь. Её комната была через стену, но я даже не услышала, как хлопнула дверь. Я откинулась на подушки и уже потянулась к ночнику, но наткнулась рукой на телефон, чуть не скинув его с тумбочки. Что там со статусом Стива и какого чёрта он второй день игнорирует мои сообщения?

День выдался какой-то скомканный, как и вечер нашего приезда. Когда мы вернулись из супермаркета, шёл уже седьмой час. Мы разобрали сумки, быстро сделали на ужин салат и после еды втроём уселись смотреть диснеевский канал с детскими рождественскими фильмами. Было так странно видеть блестящие от слёз глаза Аманды во время дурацких счастливых сцен. Наверное, действительно беременные видят мир через какую-то особенную призму, понять которую нормальному человеку почти невозможно. Меня совершенно не умиляют фильмы о Рождестве, мне просто нравится, что в них никто не стреляет, никто не умирает, и вообще все друг друга любят, но чтобы плакать, даже от счастья? С другой стороны, пусть лучше так, чем с каменными лицами продолжать смотреть друга на друга и ждать, когда Аманда встанет и во всеуслышание назовёт имя отца ребёнка.

У меня было чувство, что мать не поверила в сказку о случайной связи. Я бы на её месте тоже не поверила, поэтому всё ждала, когда миссис ОʼКоннер заглянет в мою спальню, чтобы поговорить без Аманды. Хотя как тут уединишься в доме с картонными стенами!

Но миссис ОʼКоннер не пришла, и я тупо прощёлкала в Фэйсбуке почти час, ожидая сообщения от Стива, потому что видела, что моё сообщение уже было им прочитано. Какого чёрта он не добавляет меня в друзья? В чём дело? Можно, конечно, постучаться к Полу или Шону, в крайнем случае к Терри, но это будет выглядеть как-то глупо, ведь мы даже не сказали друг другу «пока». Но как мне иначе пробраться к их личным фотографиям?! Я уже просмотрела все выставленные на стеллаже альбомы, но не нашла никого, кто бы как-то не так вёл себя на фотографиях, стоя рядом с Амандой. Плохой из меня детектив, никудышный. И тут меня посетила гениальная мысль — спросить миссис ОʼКоннер о мормонах! Вдруг у их семьи есть близкие друзья, которые могли бы рассказать мне о своём мировоззрении. Она должна в первую очередь назвать семью этого парня.

Только что делать с именем? Заявиться к нему и сказать, что через три месяца он станет отцом? Только ведь Аманда не желает, чтобы тот знал, потому что он может попортить ей кровь из-за всяких совместных решений по поводу жизни ребёнка, что перечеркнёт всю пользу алиментов. Но мать-то её права, потому что одной в двадцать один год вытянуть ребёнка если и реально, то очень тяжело. Тем более с гордостью Аманды, которая даже от матери не желает принимать помощь.

Утром мы столкнулись с Амандой в ванной комнате. Она уже приняла душ и сушила перед зеркалом волосы. Я аж вздрогнула от холода. Я старалась убедить себя, что от него, когда взглянула на подругу в бикини и майке, надетой поверх бюстгальтера. Голым животом она касалась края раковины, но это Аманду нисколько не смущало. Тогда я перевела взгляд на босые ноги, которыми она отбивала такт весёлой песенки.

— Ты в душ? — стараясь перекричать шум фена, спросила Аманда.

Я кивнула и стала стягивать пижаму. Мне показалось, что рука с феном перестала двигаться, и Аманда наблюдает за мной через отражение в зеркале. Мне стало до жути неловко. Испугавшись, что она сейчас заметит на моем животе лишнюю складку, я запуталась в штанине и упала бы, не схватись за ручку на стеклянной дверце ванной, которая отозвалась жутким звоном.

— Ты в порядке? — обернулась Аманда.

Я кивнула и отвела от неё взгляд, чувствуя, что стану сейчас пунцовой, как она. Только её румянец был вызван горячим воздухом фена, а мой лицезрением её груди, которая стала ещё больше, чем в середине беременности, или дело было в том, что сейчас я постоянно сравнивала грудь с животом, уже не помня, как Аманда выглядела в прошлой, добеременной жизни.

— Слушай, у меня соски стали такими чувствительными, — сказала вдруг Аманда. — Я дёргаюсь от каждого неловкого движения, будто от прикосновения. Жуть…

— Может, тебе прокладку тканевую положить, чтобы было мягче? Ну те, что во время лактации кладут, — предложила я, вдруг вспомнив статью, которую читала, когда мы ждали приглашения на ультразвук. Именно тогда я заметила изменения в её груди и именно тогда она предложила мне потрогать бугорки на ореолах, но я так и не решилась. И вот сейчас я стояла в ванной полностью раздетая, комкая в руках флисовые штаны, и смотрела, как Аманда оттягивает ворот майки, чтобы вынуть правую грудь из чашечки бюстгальтера. Я не могла оторвать взгляда от её бледно-розовой, а вернее светло-персиковой груди, схожей сейчас в размере с половинкой огромного граната. Аманда поддерживала её снизу и большим пальцем с коротким ногтем коснулась напряжённого соска, кожа на котором по текстуре стала крокодильей и на самом кончике резко светлела.

— Кейти, подойди.

Я не могла двинуться с места. Мне даже показалось, что оставленная у меня на лобке тонкая полоска волос вспотела. Я даже ощущала этот противный женский запах, который сейчас так хотелось заглушить ароматом арбузного геля, которым пропахла ванная комната. Но Аманда смотрела на меня так призывно, что я всё же отлепила руку от стекла, оставив на нём след своей пятерни, и сделала шаг к ней, трясясь из-за её обострённого обоняния.

— Видишь эти светло-жёлтые точки? — Аманда взяла меня за ладонь и приблизила мои пальцы к моему соску, который сейчас тоже был вызывающе крепким. — Чувствуешь, какой мягкий, а теперь мой…

Мои большой и указательный пальцы сжались вокруг её соска и замерли. Я не могла поднять на Аманду глаза, поэтому смотрела только на её грудь, которая стала как-то слишком быстро вздыматься, будто Аманда вдруг занервничала.

— А теперь сожми.

— Что?

Я не смогла отдёрнуть руку, потому что пальцы будто прилипли к соску. Глаза Аманды были прищурены, а губы поджаты. Но вот она отпустила нижнюю губу и повторила:

— Сожми и увидишь, что будет…

Я не знаю, как расслышала её слова за шумом стучащей в ушах крови. К уху будто поднесли огромную ракушку. Что я должна увидеть? Я и так видела узелки на потемневших, будто облитых молочным шоколадом, ореолах, но я совсем не желала проверять их на ощупь, тем более теребить сосок. И всё же я надавила на него, и жёлтые точечки вдруг поползли вверх и обсыпали кончик соска будто крупинки манки.

— Что это? — я отдёрнула руку уже без какой-либо дрожи, но с величайшим любопытством.

Аманда провела пальцем по соску, снимая жёлтую присыпку, спрятала грудь под майку и сказала каким-то странно-растерянным голосом:

— А чёрт его знает. На молозиво ведь не похоже? То должно быть бело-жёлтой жидкостью, а это крупа какая-то, даже суше и плотнее гноя из прыщиков.

— А зачем ты давишь?

Я обхватила себя руками, чтобы спрятать собственную грудь. Аманда пожала плечами и взяла отложенный фен, но прежде чем включить, сказала:

— Мне не нравятся эти пятна. Это как прыщики — знаешь, что давить нельзя, и всё равно давишь. На какое-то время сосок становится чистым, но это неприятная процедура, и потом они снова появляются.

— А как давно? — я задавала вопросы просто так, чтобы не молчать; я как-то не думала, что это повод для беспокойства, а если и надо беспокоиться, то только после разговора с врачом, а не накручивать себя, как постоянно делала Аманда.

— Недели три. По идее может появиться уже молозиво, но не в сухом же виде?

— Ты нервничаешь?

— Да, я боюсь, вдруг у меня молока не будет, а я не хочу кормить ребёнка смесью, потому что это химия.

— Прекрати! В январе у тебя врач, вот и спросишь. А вообще мы все выросли на смесях. И живы, и нынешние разработки, наверное, более приближены к грудному молоку. Да и вообще я тут на Фэйсбуке видела ссылку на какую-то статью, где говорилось, что малыш семимесячный умер, потому что его мать на диете сидела, и в её молоке отсутствовал какой-то там витамин…

— Ты всякий бред не читай, — перебила Аманда. — Небось материал проплачен производителями смесей, которые несут убытки, потому что Америка решила вновь кормить грудью. Я вот больше верю судебному процессу над одним из производителей смеси за то, что они забыли добавить витамин, отвечающий за развитие клеток головного мозга, и сделали дебилами приличное количество детей…

— Аманда, квиты! Прекрати думать о плохом. Мысли — материальны…

— Кто бы говорил… Кстати, ты бритву свою уже принесла в ванную?

Не ожидая такого резкого перехода, я замялась, но потом всё же вспомнила, что вообще не упаковала её дома.

— Ничего, у меня должен быть запасной станок, — Аманда вновь положила на край раковины фен и полезла в ящик, из которого извлекла станок и новую насадку. — Держи. Только острая она, не порежься. Или тебе помочь?

— Знаешь, я как-нибудь уж сама побрею подмышк