Сердце запада (fb2)


Настройки текста:



Денис Миллер Сердце запада

Часть 1

Глава 1

Как это там в детском стишке?

Кто на лавочке сидел,
Кто на улицу глядел,
Толя пел, Борис молчал,
Николай ногой качал.
Дело было вечером,
Делать было нечего.
Галка села на заборе,
Кот забрался на чердак…

Вот и у нас на Пото-авеню было примерно так: дело было вечером, и мы с доктором Николсоном играли в нарды на веранде магазина Макферсона, паромщик Джон Лефлор вдумчиво подбирал себе новые сапоги из полудюжины предоставленных ему пар, Саймон Ванн тренировал раненую руку, отрабатывая карточные фокусы, Келли на несколько минуток покинул свой салун, чтобы подышать свежим воздухом, а сам Джейми агитировал нас вступать в Ку-клукс-клан.

Названия такого, понятное дело, он не говорил, да и не знал он, что это называется так, и никто еще на целом Юге про ККК не слыхал, а вот всякого рода «белые братства» под разными названиями начали появляться.

В чем-то Макферсон был прав: негры определенно начали мешать жить. Некоторые.

В начале нашей Пото-авеню, там, где на выезде из Форт-Смита стоит кузня, на юго-восток идет дорога. До войны вдоль дороги было поле, а в войну, когда северяне город заняли, там образовался лагерь для «контрабандных» негров – ну то есть, освобожденных и изъятых у хозяев-конфедератов. Будто бы собирались организовать черный полк, но до этого дело не дошло, война раньше кончилась, а после войны к нам перевели 57-й цветной пехотный полк.

После войны лагерь не сильно уменьшился – обратно на плантации негры не очень торопились, да и плантаторы не очень были готовы их обратно принимать: теперь работникам надлежало платить, а это удовольствие мог позволить себе не каждый. Переезжать в северные штаты, где на заводах и фабриках требовались рабочие руки, негры тоже не могли: во многих северных штатах действовали законы, ограничивающие проживание свободных негров, да к тому же еще были законы о бродяжничестве, в которые малоимущие цветные очень хорошо вписывались, так что неосторожным неграм была прямая дорога на каторжные работы, и уж можете поверить, судьи обычно на сроки не скупились. Да и не так уж сильно негры стремились работать: привычки думать о будущем обычно у них не имелось, если случалось заработать немного денег – работу они бросали, пока все деньги не потратят.

Юнионистским властям негры особо и не нужны были: ну разве что как избиратели. Сейчас, когда белые мужчины, воевавшие за Конфедерацию, были поражены в правах, цветные избиратели были особенно мощной силой. У нас, на Среднем Юге, бывших рабов выходило около четверти населения, а еще южнее – половина, а то и больше, и небрезгливый политик легко мог повернуть эту в массе неграмотную и невежественную толпу в любую сторону, лишь бы выгоды было побольше. И вроде бы Закон о гражданских правах, принятый несколько недель назад, право голоса черным давал. Были еще, правда, всякие заморочки, но их вроде бы должна была решить Четырнадцатая поправка. Я, впрочем, детально в эти вопросы не вникал, они все равно меня не касались.

В общем, около каждого более-менее значительного южного города образовались поселки «контрабандных» негров, народу там было много, работы мало; а таких случаях, какого бы цвета кожи население ни было, неизбежно заводятся банды всякой шпаны.

Вот и у нас завелась шпана около кузни: сидели на груде камней, оставшихся от разрушенного в войну дома, поплевывали, покуривали, глазели, кто там по Пото-авеню идет и едет.

Последнее время Мэгги Браун, прачка-мулатка с нашей улицы, перестала одна ходить в город, напрашивалась к кому-нибудь в попутчики, а сегодня и миссис Макферсон зацепили, когда она со своей негритянкой Фебой поехала в город к знакомым. Миссис Макферсон, конечно, вроде как не белая, метиска, – но это что же? Шпана начала цеплять не только своих?

– Они что делали? – Уточнил Келли. – Дорогу загородили, приставали?

– Если б приставали, разве б я тут так сейчас сидел? – резонно возразил Джейми. – А просто Фебе всякие гадости говорили, не стесняясь. Моей миссис пришлось им напомнить, что свобода – свободой, а безобразничать никому нельзя. А в городе пожаловалась лейтенанту Ричардсону – так тот янки сказал, что негры, мол, ничего плохого не делали, а просто шутили с девушкой. Хороши шуточки! Моя миссис сказала: таких слов наслушалась – в жизни такой грязи не слыхала, а уж молоденькой девушке такое говорить… нет, давно пора приструнить это отребье. Они чего хотят – чтобы у нас как в Мемфисе началось?

– Как в Мемфисе не начнется, – рассудительно сказал Саймон Ванн, не переставая тасовать колоду. – У нас и негров столько нет, и ирландцев куда меньше.

– А что ирландцы? – возразил Келли. – Жизнь припрет – и без ирландцев прекрасно обойдетесь.

– Ну а я о чем? – подхватил Джейми. – Надо собраться да разогнать эту черномазую шваль. Только чтобы эти клятые янки не мешали – надо все тайком сделать.

Точно – Ку-Клукс-клан, – подумал я и сказал:

– Не нравится мне эта идея. То есть, порядок на улице навести бы надо, но вот тайное общество под эту идею заводить…

– А если не тайно – ничего не сделать, – сказал Джейми. – Эти чертовы янки сейчас с негров пылинки сдувают. Вот моя миссис на негров пожаловалась – кто-нибудь из янки шевельнулся? А если какой негр на меня пожалуется – меня тут же в каталажку закатают, да будут там неделями мариновать. Это ваш Фокс легко отделался, потому что Железную клятву еще год назад принес, и молокосос он, в армию по призыву попал, да и янки в том году на радостях были помягче. А я янки на верность присягать не собираюсь, и на войну добровольцем пошел – с меня спрашивать по полной будут.

– Все равно, – сказал я. – На нашей улице не только негры сквернословят – вон, Каллахэн вчера так выражался, что стены домов краснели…

– Ну так Каллахэна заткнуть просто, он не негр.

– Билли ЛеФлор к миссис Шульц приставал… – продолжил я.

– У меня в салуне ему не наливали! – поспешно заявил Келли.

– Никто и не думает, – утешил его Джон. – Знаю я, где он набирается.

– В общем, народу на нашей улочке уже много, а полиция не заглядывает, и порядок приходится наводить собственными силами…

– То есть надо потребовать, чтобы полицейские патрули тут у нас ходили? – уточнил доктор Николсон. – Это вы хорошо придумали, Миллер: стравить ирландцев с неграми, а мы тут вроде ни при чем.

– Опять вы про ирландцев!.. – кисло воскликнул Келли.

* * *

Автор заглянул в англовики и кивнул: да, это ирландцы виноваты в Мемфисских беспорядках 1866 года, черным же по белому написано!

Ирландцы хлынули в США мощным потоком во время Великого голода в 1840х годах, и к началу войны их в Мемфисе, штат Теннесси, было около четверти жителей, то есть около шести тысяч человек, и сразу скажем, это был не самый богатый слой населения. Ирландцы шли на тяжелые и низкооплачиваемые работы, на каких здесь разве что негров раньше занимали, и грузчики, ломовые возчики, землекопы, тому подобное – это все были негры да ирландцы. Разве что в полицию негров не брали, так что там, как и вообще в американской полиции конца 19 века, образовалось что-то вроде ирландского землячества: мы говорим полицейский, подразумеваем – ирландец, как-то так.

Жили ирландцы в основном в южных районах Мемфиса, а чуть южнее находился форт Пикеринг, в котором, когда город завоевали северяне, они начали создавать «цветные» полки. Тут же рядом образовались лагеря для «контрабандных» негров. Тут же селились и беглые негры, причем рабы бежали и от хозяев, которые были известны юнионистскими взглядами (и соответственно, их рабы освобождению и изъятию не подлежали). К концу войны 39 процентов всех чернокожих Теннесси в возрасте от 18 до 45 лет служили в армии Союза. К форту Пикеринг подтягивались и семьи темнокожих солдат.

За счет этих негров население Мемфиса вспухло как на дрожжах – только по переписи 1865 года в городе было 11 тысяч цветных, да в пригородах еще около пяти тысяч, и черный люд продолжал прибывать из сельских округов Теннесси и севера штата Миссисипи. Всё лето 1865 года в городе прямо по центральным улицам слонялись негры, для них устраивали митинги, шествия, вечеринки – и белых жителей это, естественно, не радовало. У черных наконец законным способом завелось огнестрельное оружие, и одним из развлечений на вечеринках стала стрельба в воздух. А вдруг они не только в воздух начнут палить?

Не очень-то такое положение дел радовало и военных-северян: политика – это, конечно, благородно, но ведь эту ораву кормить надо? Да и хлопок сам не соберется, ведь верно? А хлопок, надо сказать, был очень важным звеном в коррупционных схемах северных офицеров.

Негры, однако, на плантации возвращаться не собирались, потому что хозяева плантаций продолжали относиться к ним как к рабам, а к неграм, которые что-то там толковали о правах и свободе – как к бунтовщикам. Платить работникам плантаторы тоже были не готовы. Бюро вольных людей Мемфиса (начальство которого тоже участвовало в коррупции) пыталось заставить негров работать по очень низким расценкам, но негры уклонялись. Дошло до того, что цветных начали отлавливать на улицах полицейские, судить за бродяжничество и уже в качестве заключенных отправлять на хлопковые поля.

Деньги, однако, неграм все равно были нужны, а солдатам жалование часто задерживали, так что, скорее всего, обвинения в воровстве и проституции напраслиной не были. Сами солдаты потихоньку растаскивали военное имущество, и очень скоро в синей форме по Мемфису ходили уже не только настоящие солдаты.

Обстановка в городе накалялась, так что в декабре 1865 года жители были уверены, что вот-вот начнется резня, причем черные будут резать белых. В город срочно были переброшено несколько регулярных частей, однако зима прошла сравнительно спокойно. Само собой, черные солдаты продолжали вести себя развязно, задевали белых, сталкивали их с тротуаров и нецензурно выражались во всеуслышание. Полицейские-ирландцы, в свою очередь, отлавливали одиноких черных солдат и избивали.

30 апреля 1866 года полицейские попробовали арестовать негра за хулиганство, однако поблизости оказались черные солдаты и арестованного отбили. Полицейские удалились за подкреплением и вернулись, арестовали двух солдат, однако тут началась стрельба. Как утверждают, поначалу стреляли в воздух, но потом как-то так получилось, что один из полицейских был убит, а другой сам себе прострелил ногу.

Полицейские снова отправились за подкреплением, да еще гражданский отряд созвали, распространяя слух, что черные солдаты восстали. Вооруженная толпа (нет, не только ирландцы, их была примерно половина) устремилась к форту Пикеринг, куда после небольшой перестрелки отступили черные солдаты. Капитан Аллин, командующий гарнизоном, солдат разоружил и выслал регулярные патрули в город – задерживать черных солдат и возвращать в форт. Толпу белых патрульные разогнали, но разоружать не стали, и она вскоре снова собралась и двинулась по улицам под руководством полицейских – якобы разоружать черных.

Начался погром.

Погромщики стреляли негров в синей униформе, грабили, поджигали дома, выбирая в основном те, где жили солдаты и их семьи. Сгорел 91 жилой дом, 4 негритянские церкви и 12 негритянских школ. Убили как минимум 46 негров; тех, кто демонстрировал смирение и покорность, будто бы щадили.

Как говорят, генеральный прокурор штата Теннесси Уильям Уоллес возглавлял отряд из сорока человек, которых призывал убивать и сжигать. Городской регистратор Джон Крейтон подстрекал толпу вооружаться и идти изгонять черных из города.

Мэр города никак себя не проявил: как говорят, в это время был в запое.

Генерал Ранкл, глава Бюро вольных людей, счел, что ничем не может помочь, и самоустранился.

Генерал Джордж Стоунман, командующий федеральными оккупационными войсками в Мемфисе, нерешительно пытался подавить начальные этапы беспорядков. Его бездействие привело к увеличению масштаба ущерба. Он объявил военное положение днем 3 мая и восстановил порядок силой.

Не было возбуждено никаких уголовных дел против подстрекателей или участников Мемфисских беспорядков. Комитет Конгресса провел свое расследование и собрал свидетельские показания – однако все это имело только политические последствия, вроде усиления позиций радикалов.

Несмотря на то, что генерал Стоунман подвергся критике за свое бездействие, он был оправдан комитетом Конгресса. Он показал, что изначально не хотел вмешиваться, так как жители Мемфиса сказали, что они могут сами контролировать ситуацию, а просьбы от мэра он не дождался.

И что-то вроде постскриптума.

Среди свидетелей, опрошенных комитетом Конгресса, была некая Фрэнсис Томпсон. Она свидетельствовала, что 1 мая к ней в дом зашли семеро погромщиков и потребовали накормить их. Фрэнсис и ее соседка Люси Смит приготовили ужин, после чего мужчины их изнасиловали: трое – Люси, остальные – Френсис. Люси Смит вспоминала, что в доме были фотографии генерала Хукера и других северных офицеров: мужчины сказали, что если б не эти фотографии, они бы женщин не тронули.

А теперь сюрприз: десять лет спустя Фрэнсис Томпсон была арестована как мужчина, носящий женскую одежду. Когда она спустя несколько месяцев умерла, коронер засвидетельствовал, что анатомически она была мужчиной.

Поэтому весь отчет комитета Конгресса, посвященный Мемфисским беспорядкам, белые консерваторы склонны считать сфабрикованной пропагандой.

Глава 2

После возвращения из Канзас-сити я зажил жизнью образцового городского сумасшедшего: меня не обижали, со мной вежливо разговаривали, но, полагаю, издали показывали пальцами и рассказывали приезжим про чудака, который уволился с очень хорошего места (а «Вестерн Континентал» была очень хорошим местом, особенно для Арканзаса) для того, чтобы в неопределенном будущем получать гипотетические прибыли за изобретения.

Я понемногу доводил до ума велосипед. С резиной я решил не связываться, мне не под силу было налаживать здесь шинный заводик, я только начертил очень красивый эскиз и отправил копию Фицджеральду. Там было всё: и камера, и покрышка, и даже ниппеля. Сам же я, поразмыслив о прелестях катания на голых ободах, затеял авантюру с пружинами. Когда-то давно, когда в моем распоряжении были еще все сокровища Интернета, на одном форуме подвернулась мне статейка про велосипедный пружинный обод, и теперь я эту мысль обдумывал, проводя много времени на заводике Джонса и Шиллера.

Джонс и Шиллер, надо сказать, сейчас не бедствовали. По договоренности с Фицджеральдом (я в тонкости не вникал) они делали вентиляторы для Арканзаса, деревянный вариант конструктора, а кроме того, у них сейчас и прочей работы хватало, так что они понемногу выплачивали задолженности и расширяли производство. Джонс посматривал на мою возню с велосипедными колесами, но этот транспорт ему сразу не понравился, если смотреть на него с точки зрения «изготовить и продать», а потому он скептически покачивал головой и ронял замечания насчет того, что я время зря трачу.

Зато Шейн Келли был в восторге: в то время, когда велосипед не требовался мне лично, он поступал в его полное распоряжение. В уговор входило давать бесплатно кататься ребятне с нашей улицы, и Шейн уговор честно выполнял, не делая различий по расовому или гендерному признаку. Я, однако, знал, что с мальчишек, которые приходили покататься из города, Шейн взимал плату: редко деньгами, а чаще всякими предметами, которые не имели ценности в глазах взрослого, но высоко котировались в глазах подростков.

Он же взял на себя демонстрацию анимаскопических фильмов: ходил с проектором по салунам и за небольшую денежку демонстрировал «Приключения червяка» и еще несколько лент, нарисованных за последние месяцы мисс Мелори. Прибыль делилась на три части: Шейну, мне и мисс Мэлори. Его младший дядя по секрету мне донес, что Шейн подумывает о создании более пикантной анимации, но поскольку способностями к рисованию не владеет, фильм с девушками, которые танцуют канкан, показывая в танце аж коленки, отложен до того времени, когда Шейн найдет художника, способного нарисовать такие картинки на крошечной ленте кальки.

Тем временем Фицджеральд прислал мне образцы пленки из паркезита. Пленка пока была толстовата, а потому мутновата и при попытке сворачивания в рулончик ломалась, однако мы с мистером Борном, местным фотографом, которого весьма интересовала тема «движущихся фотографий», начали опыты со съемкой на паркезитовую пленку. Ну как – начали… Я-то всей этой фотохимией и не интересовался никогда, в век Инстаграма оно вроде как никому и не нужно, но я туманно представлял, как должна выглядеть фото- и кинопленка, и вроде как руководил изысканиями мистера Борна. К тому времени, когда пленка станет тонкой и прозрачной, глядишь, какую-то технологию мистер Борн и наработает.

Параллельно я писал Фицджеральцу настоящие эссе на тему пластмасс, нефтехимии и грядущего электрического века. Он отвечал мне более лаконично, но, кажется, мне удалось задеть его за живое. Разумеется, бросить все и заниматься инновациями он не собирался, однако начал собирать информацию о том, что творится в промышленности, и, похоже, собирался налаживать собственное нитроорганическое производство. Кажется, мне удалось заронить в нем уверенность, что тринитротолуол – это отличная взрывчатка, и, хотя точной технологии этой взрывчатки у Фицджеральда еще не было, он явно нацеливался на ее производство. Я, в принципе, и не возражал, если побочным направлением этого производства станет выпуск пластмасс.

Совершенно внезапно прибыл пакет, в котором я обнаружил, к большому своему удивлению, чертежи пивной пробки и станочка, которым эту пробку предполагалось на бутылке обжимать. Аукнулся разговор в клубе в Канзас-сити, когда я, расслабившись, обрисовал преимущества бутылочного пива перед бочковым, набросал эскизик пробки, а когда мне возразили, что пиво консервировать нельзя – это что ж, кипятить? Да что ж это за пиво! – изложил концепцию пастеризации, как я ее себе представлял. Кажется, мы под тот разговор вовсе не пиво употребляли, потому что в трезвом виде я как раз предпочитаю бочковое. Но вот как-то так разговор повернулся…

В чертеже пробка называлась не пивной, а «для консервирования», авторами назывались я и Фицджеральд, станочек был чисто фицджеральдовский (я, впрочем, и не претендовал), на все это дело надо было брать патент, с Барнеттом все согласовано. Пивовары были пока не в курсе, какое счастье на них свалилось, потому что консервировать пиво пока никто не пробовал. Во всяком случае, в тех работах Пастера, которые Фицджеральду удалось разыскать в библиотеках и книжных магазинах восточных штатов, ничего о пастеризации пива не было, да и вообще никто ничего о пастеризации чего бы то ни было не писал. Фицджеральд написал письмо французскому ученому, который сейчас занимал пост директора по научной работе в Эколь Нормаль, но ответа пока не получил.

* * *

Автор хихикнул: и, похоже, еще не скоро получит. Пастер к этому времени уже был довольно известным ученым, и, кстати, уже изобрел процесс пастеризации вина, но никто этот процесс в то время пастеризацией не называл. У него как раз готовилась к печати монография 1866 года – «Исследование о вине». Пастер выдвинул следующие теоретические и практические постулаты: для улучшения качества вина необходимо регулировать жизнедеятельность микробов, ибо нет болезней вина, возникающих без участия микроорганизмов. Пастер доказал, что различные заболевания вызываются разными микроорганизмами; следовательно, если вино и бутылки нагреть до 50–60 °C, то вино не будет портиться и выдержит продолжительную транспортировку. В пиве, естественно, шли аналогичные процессы, однако пивом Пастер пока не занимался. Его монография «Исследование о пиве» в нашей реальности вышла только десять лет спустя, в 1876 году. И только после этого началась история пастеризованного пива.

Однако растревоженные болтовней Дэна миссурийские пивовары начали опыты с консервацией пива: их поджимала конкуренция с пивоварами из Висконсина и Иллинойса – на Запад продвигались железные дороги, и от того, кто успеет перехватить снабжение пивом растущих как грибы новых городков, зависели живые деньги. Нет, в первую очередь на Запад пошло пиво в бочках, но бутылки – это же дополнительный ресурс, разве нет? Так что в реальности Дэна бутылочное пиво появилось в начале 1870х годов, а научная база в виде монографии Пастера подоспела позже.

И, заметит Автор, пивная пробка в нашей реальности была запатентована только в 1892 году.

Вот такие дела.

Глава 3

– Мистер Миллер, я должна с вами серьезно поговорить! – миссис де Туар была настроена решительно.

– Что такое? Не хватает денег на какие-нибудь туфли?

Совершенно неожиданно для себя я оказался отцом почти взрослой дочери. Нет, ну о чем я думал, когда увозил из Иллинойса Эмили Хокинс? Что главное – увезти ее от миссис Уоллис, а дальше само наладится? Угу-угу. Мы в ответе за тех, кого приручили. Нет, прокормить лишний рот не проблема – но это ж девочка! Ей платьица нужны, туфельки, шляпка… А кто будет ей это покупать? Не миссис же де Туар, у нее денег мало, только-только Сильвию прилично приодеть.

За год, проведенный вместе под сенью миссис Уоллис, девочки сдружились так, что совсем сроднились. И теперь смотрели на жизнь так: если у Сильвии ленточка – то и у Эмили ленточка. Если у Эмили платочек – то и у Сильвии платочек. То есть все обновки надо было покупать в двойном количестве и желательно одинаковое. Поэтому мы с миссис де Туар рассудили так: она присматривает за девочками, покупает им, что нужно, половину стоимости покупок оплачиваю я.

И если вы желаете возразить, что Эмили уже достаточно взрослая, чтобы пойти работать… ну, теоретически – да. Практически – тоже да. Ни закон, ни обычай не запрещали Эмили работать и зарабатывать, беда только в том, что условия работы и заработок для девочки-подростка у нас в Форт-Смите не сильно отличались от жизни у миссис Уоллис. Неквалифицированный женский труд вообще в это время по всем Соединенным Штатам оплачивался очень скудно, так что в лучшем случае Эмили могла рассчитывать на 2 доллара в месяц плюс жилье плюс кормежка, рабочий день ненормированный. Фабрик, где требовался женский труд, в Форт-Смите пока не завелось, а домашняя прислуга оплачивалась весьма скудно. Хорошо зарабатывали у нас в городе разве что прачки, но вот эта тяжелая работа точно была не для подростка, а для физически сильной женщины из той породы, что коня на скаку остановят, да и занимались стиркой у нас в основном негритянки.

Форт-Смит, надо сказать, во многом был городом не столько западным (читай «вестерн» в русском значении этого слова), сколько южным – хлопок, табак и всякое, – и потому у жителей существовали кое-какие предрассудки насчет того, чем не может заниматься белый человек, и особенно – белая девушка. И работать по найму для белой девушки – нет, ни за что, лучше смерть! На том миссис де Туар стояла твердо.

Эмили вообще-то мечтала стать кухаркой – научиться готовить и всегда быть при еде, а если выучиться готовить очень хорошо – так хозяйки такую кухарку переманивать друг у дружки будут, и жалованье платить будут большое. Однако миссис де Туар полагала, что кухарками могут быть только негритянки, и когда мы пытались рассказать ей, что на Севере всё не так, она в такие невероятные ужасы не то чтобы не верила… но воспринять как нормальное положение дел просто не могла.

Если уж жизнь повернулась так, что остается жить только на собственный заработок, полагала миссис де Туар, то можно сдавать комнаты, брать на дом работу вроде шитья или вышивки, преподавать музыку, на худой конец стать приживалкой-компаньонкой – но наниматься прислугой в чужую семью? Нет! Можно получать жалованье, работая в госпитале – это мало чем отличается от благотворительности и вполне благопристойное занятие, однако ходить в какую-нибудь контору и получать жалованье за переписывание там бумаг – нет, это неприлично!

– А еще есть древнейшая профессия, – однажды буркнул я, когда меня достали эти рассуждения. – Тоже можно дамам зарабатывать. Не выходя из дома.

Миссис де Туар осеклась, оглянулась на детей (нет, они далеко были, я же не дурак такие высказывания при детях делать), но с тех пор как-то остерегалась мне противоречить, когда я агитировал наших девочек за освоение профессий телеграфисток или машинисток. Потому что в местах подальше от нас на запад, где-нибудь в Колорадо или Неваде, небрезгливая дама могла заработать много больше, чем среднестатистический мужчина, незатейливо добывающий из земли серебро или золото. Много, много больше. Правда, и спивались такие дамы гораздо быстрее мужчин, поэтому и разбогатевших на Западе женщин было гораздо меньше, чем выбившихся в миллионеры старателей.

Надо ли говорить, что такой профессии мы нашим девочкам не желали. Нет. уж, пусть ходят в школу и учатся чему-нибудь путному, а я буду отстегивать свои небогатые сбережения на платья и тетрадки для Эмили, раз уж оказался такой жалостливой тряпкой.

Итак, что там у нас сегодня за проблемы? Платье, передник, туфли?..

– Ваш велосипед! – с содроганием в голосе заявила миссис де Туар. – Вы сказали, что девочки могут на нем кататься.

– Ну да, – не понял я проблему. – Конечно, могут.

– Это совершенно неприемлемо! – выдохнула миссис де Туар. – Слава богу, они догадались кататься не на улице, а на нашем дворе, но это совершенно недопустимое занятие! Девочки!

– И? – все еще не понял я.

– Поднимают ноги самым неприличным образом! Когда садятся! Когда едут! Это какой-то канкан, а не игрушка для девочек.

– А вы видали канкан? – спросил я с интересом.

– Нет! Но мне рассказывали, какая это непристойность!

Я вот канкан видал. И тот, который танцуют длинноногие практически неодетые танцовщицы будущего, и тот, который танцуют сейчас: в юбках, из-под которых при смелом замахе ноги видно дай бог немножко кружевных дамских подштанников длиной по колено. Мы с Фицджеральдом ходили посмотреть на это жутко непристойное действо, когда в Канзас-Сити гастролировала труппа «парижского балета». Зрелище было, несмотря на подштанники, убогое, и «парижские балерины», как предположил Фицджеральд, скорее всего, приехали из Парижа, штат Миссисипи. Я же предполагал, что этот самый «Париж» – не больше не меньше как бордель где-нибудь в Нью-Йорке, да и, надо признаться, эта самая труппа очень сильно бордель на выезде и напоминала. Покорить Канзас-сити искусством танца у нее не получилось, и она откочевала куда-то в сторону Небраски, покорять строителей железной дороги.

Детская мода, надо сказать, сейчас сильно от взрослой не отличается. Юбки у девочек покороче, а так и панталоны, и нижние юбки, и корсеты всякие – это все как у взрослых… ну, у меня во всяком случае такое впечатление, так-то я, понятное дело, девочек не раздевал. И да, чтобы на велосипед сесть, мах ногой надо не хуже, чем в канкане делать, рама у моего велосипеда высоковата. Так что точно, приличия нарушаются.

Я вынул из кармана записную книжку и сделал пометку про дамскую раму, а потом припомнил:

– На днях миссис Рейс мимо нас проезжала. На ней такой костюм был… не знаю, как называется. Юбка по колено и под ними штаны.

– Блумеры, – неодобрительно сказала миссис де Туар. – Такое только северянка могла надеть!

– Какая ж миссис Рейс северянка? – удивился я. – Ее муж, конечно, служит в армии юнионистов, но они оба из Миссури, я с их родственниками в Канзас-сити знаком. Ее дед из Вирджинии, а его – вроде откуда-то из-под Чарлстона… уж из Каролины – точно. Очень удобная одежда для конных прогулок, – вернул я разговор на прежние рельсы.

– Леди ездят верхом бочком, в женском седле, – возразила миссис де Туар.

– Так это же неудобно!

– Зато прилично и красиво.

– И без посторонней помощи, я думаю, в седло не сесть.

– Леди не должны никуда ездить без сопровождения, – возразила миссис де Туар.

– Да? В наших краях иногда приходится и без сопровождения. Вон, если Сара Бишоп не села б на лошадь да не прискакала в город, так бандиты и лошадь бы увели, и с Сарой невесть что сделали б. Нет уж, пусть лучше наши девочки штаны носят да по-мужски в седле сидят! И, кстати, когда Фокс домой вернется, надо его попросить, чтобы девочек поучил нормально в седле держаться. И стрелять, – добавил я. – Так что, мэм, не возражайте и начинайте шить штаны. И штаны для Сильвии тоже за мой счет, – сказал я, поняв заминку миссис де Туар. Все-таки на нашей улице богачей пока не было, и пошив новых штанов мог вызвать серьезный финансовый кризис в любой семье. Я тоже богачом не был, но мой карман грели присланные из Миссури проценты. А если на две пары штанов их не хватит, попрошу Джемми Макферсона записать в кредит. Продержусь как-нибудь до следующей получки. На самый худой случай можно одолжить пару-тройку баксов у Келли – вот человек, которого пошив штанов на край финансовой бездны не поставит… если, разумеется, он не будет жалеть розог для младшего отпрыска – у того штаны требовали ремонта практически каждый день, даром что их сшили из самой прочной мешковины.

Штаны всей округе, надо заметить, шились именно в нашем доме и именно силами миссис де Туар. Джемми Макферсон, выкупив наш дом, устроил в бывшем операционном зале магазин одежды, тканей и всякой прочей галантереи, но денег на новую одежду в округе обычно не хватало, так что тут же поместились рядом сэконд-хэнд, ателье и мастерская по ремонту одежды – все силами миссис де Туар. От зари до зари эта женщина что-то делала: шила, штопала, пришивала пуговицы, да еще и по пансиону распорядиться успевала. Еды она, правда, не готовила, все питались в столовой рядом, и стирку с глажкой мы отдавали Мэгги Браун, но и помимо этого работы хватало. Понятное дело, одна немолодая женщина такое хозяйство не потянула бы, но мы подключались, если работы было много: девочки подрубали швы и штопали, а я навострился раскраивать детские штаны и платьица из старых отцовских брюк и материнских юбок… ну, выкройка – это тоже чертеж, как оказалось. Джемми для ателье купил в кредит швейную машинку, а доходы были грошовые, поэтому все существование ателье пока было убыточным, но мы питали надежды на лучшую жизнь, особенно если за эту лучшую жизнь мы сейчас сражались не в одиночку.

Купив машинку, Джемми завел привычку хоть раз в день приходить и задумчиво смотреть на нее: ценное оборудование простаивало. Разумеется, без машинки ателье было и вовсе не конкурентоспособным, но однако то, что машинкой пользовались час-два в сутки, терзало нашего домовладельца.

– Что страдаешь? – Спросил я его однажды. – Купи денима, найми швею, нашей рабочих штанов для техасских скотогонов – они не залежатся.

– Вот и взялся бы, – буркнул он неприветливо. Мысль между тем в его голове явно укоренилась.

– У меня денег нет.

– У тебе никогда денег нет, – согласился он, задумчиво глядя на приближающуюся от города почтовую карету. – Э, вроде останавливается… Приехал кто?

В самом деле, почтовая карета обычно притормаживала дальше, у парома через речку Пото, а если вдруг останавливалась около салуна или около нас – значит, высаживали пассажира или оставляли посылку. Вот и сегодня карета остановилась перед нашим крыльцом, и кондуктор, обращаясь к даме внутри кареты, провозгласил:

– Вот Уайрхауз, мэм, как вам и нужно!

То, что наш дом называют Уайрхауз – от слова wire, то есть проволока, я уже не первый раз слыхал. Проволокой в наших краях называли телеграф. Дорога, вдоль которой телеграф несколько лет назад уже пришел в Форт-Смит из Миссури, тоже именовалась уже не Тропой осейджей, Осейдж-трэйл (кто и когда на ней последний раз индейцев видал?), а Уайр-роуд, Проволочной дорогой. Так что все логично: дом для телеграфистов – Уайрхауз.

Кондуктор выставил багаж дамы в дорожную пыль, карета покатила дальше, а дама стояла и рассматривала нас с Джемми, стоящих на крыльце, и несмело улыбалась. Лет ей было около тридцати и для Форт-Смита она выглядела слишком нарядно, хотя и малость помято. Ну да, дорога, карета, далекая от комфортабельности и всякое такое.

– Добрый день, мэм, – проявил я инициативу. – Вы кого-то ищете?

– Здравствуйте, – улыбнулась она. – Я ищу мистера Келли…

«Понятное дело, – мелькнуло у меня в голове, – не может же дама зайти в салун…»

Однако тут же дама добавила:

– … здешнего телеграфиста.

Мы с Джейми переглянулись. Может быть, дама имеет в виду кого-то из новых телеграфистов, принятых на работу уже после того, как я уволился? Ну так теперь штаб-квартира в Форт-Гибсоне, там надо спрашивать.

– Э-э-э… – протянул я. – Вы уверены, что он здесь?

– Да, – подтвердила дама. – Мистер Келли, телеграфист из Риверсайда, линия Форт-Смит – Техас. – Она встревожилась: – На этой линии есть еще один Риверсайд?

– Других Риверсайдов нет, – ответил я. В этом я был уверен твердо. – Но Келли у нас только один, салунщик.

– Почему один? – возразил Джейми. – Еще племянники и сыновья его. Но они тоже – не телеграфисты.

– Сыновья… – протянул я. – Точно!

И я пошел в салун, а Джемми пригласил даму присесть на веранде «Тут у нас тенёчек, мэм!…» и перенес с дороги ее багаж, а то мало ли кто по дороге проедет.

– Шейн из города вернулся? – спросил я у Келли. Тот мотнул головой в сторону задней комнаты. – Келли, ты бы подошел к нам на пару минут. Разобраться надо…

Келли оглянулся на младшего племянника, кивнул ему в смысле «Присмотри тут» и пошел за мной.

– Кто это? – вполголоса спросил он, увидев на нашей веранде приезжую даму.

– Леди приехала к телеграфисту по фамилии Келли, – тихо доложил я.

Салунщик крякнул и оглянулся на салун: надо полагать, его мысли приняли то же самое, что и у меня направление.

– Миссис Додд, позвольте вам представить мистера Келли, он у нас салунщик, – Макферсон уже успел познакомиться с приезжей дамой и на правах знакомца представлял нас. – А это мистер Миллер, он раньше работал в телеграфной конторе.

– Не могли бы вы поподробнее рассказать о телеграфисте Келли, которого вы разыскиваете? – вкрадчиво попросил я.

История оказалась проста и незатейлива. Дама работала телеграфисткой в небольшом пенсильванском городке, практически деревне, расположенной около железнодорожной линии, ведущей к шахте. Шахту недавно признали нерентабельной, поэтому всякое движение по железной дороге к ней отменили, и в телеграфистке тоже отпала необходимость. Но! Незадолго до увольнения дама познакомилась по телеграфу с одним джентльменом из Риверсайда, мистером Келли.

«О, ну вы знаете, как телеграфисты переговариваются, пока работы нет?» Я знал. Средства у телеграфа были по сравнению с Интернетом ограниченные, но среди телеграфистов очень быстро нашлись любители «зависнуть в сети». Начальство вроде и пыталось с этим бороться, но как-то не очень у него получалось.

И вот этот мистер Келли намекнул на то, что здесь в Риверсайде с невестами плоховато, а сам он вдовец и давно мечтает познакомиться с какой-нибудь вдовой-ирландкой цветущего возраста. Никто никому никаких обещаний и брачных клятв не давал, но миссис Додд настроилась так: даже если мистер Келли при ближайшем рассмотрении окажется человеком неприятным, все же на Западе у нее больше шансов найти себе мужа, чем в пенсильванской деревне. И она отважно двинулась в путь.

И надо сказать, что в чем-то миссис Додд была права: среднестатистический американец не склонен сидеть на месте и легок на подъем. Поэтому люди более-менее предприимчивые обычно в родной деревне не задерживались. Мужчины уезжали, а у женщин, которые оставались, шансы на замужество стремительно уменьшались, если они не были готовы двинуться вслед за мужчинами – или хотя бы в те края, где мужчины встречались почаще. В стране был явный демографический перекос – на восточном побережье своеобразное бабье царство, к западу от Форт-Смита и Канзас-Сити – практически сплошь мужское. Добавьте еще кровопролитную войну, которая проредила мужскую популяцию в восточных штатах – и вы поймете, почему в газетах все чаще начали появляться разделы с брачными объявлениями. Однако бросаться в неизвестность решится не всякая женщина. Правда, миссис Додд поддерживало то, что у нее есть современная профессия. Вероятно, в здешних местах от квалифицированной телеграфистки не откажутся?

– Откажутся, – проинформировал я. – Начальство арканзасского отделения отказывается держать на службе женщин, а отделение Индийских территорий если и не откажется, то направит в такое место, где ни одной женщине служить не пожелаешь.

– Миссис Уильямс и мисс Мелори служат, – напомнил Макферсон.

– Да, в самых цивилизованных городах чокто, рядом наезженной техасской дорогой. Но и то, если б не Фокс, я бы сильно на них тревожился. Как-то там после войны не очень спокойно. На землях чикасо команчи как у себя дома ходят, вдобавок…

– К чокто команчи почти не заходят, – возразил Джемми.

– В войну у Блю-ривер лагерь был – заходили же.

– Так то в войну. И тогда они мирные были.

– Команчи – и мирные? Это они нечаянно, – сказал я.

– Но кто же этот мистер Келли, с которым я переписывалась? – прервала наш разговор о команчах миссис Додд.

– Думаю, я знаю, – вздохнул салунщик и пошел в салун.

Я тоже догадывался. После того, как отделение телеграфа из нашего дома перенесли, все же без пункта связи мы не остались. Теоретически считалось, что в Уайрхаузе живет Фокс, монтер техасской линии, однако практически он предпочитал околачиваться где-нибудь в Скалливилле, неподалеку от своей ненаглядной миссис Уильямс. Я телеграфную связь поддерживал редко, трепаться с Норманом Ирвингом и Джейком поводов было мало. Так что с телеграфным ключом развлекался в основном малолетний Шейн Келли. Правда, у меня и подозрения не было, что развлекается он разговорами с цветущими вдовушками из Пенсильвании. Однако ж!..

Келли выволок из-за салуна упирающегося Шейна.

– А что!.. – орал Шейн. – Сам же говорил: надо жениться! И чтоб ирландка! Чтобы в доме порядок был! И чтобы штаны не леди из Уайрхайза относить, а дома подшивать, бесплатно!

– Вожжи принести? – деловито спросил Джемми.

– Да! – решительно ответил Келли.

Однако приступить к воспитательным мерам мы не смогли: Шейн выдрался из отцовских рук и понесся к речке Пото.

– К индейцам уйду! К бушвакерам! – кричал Шейн, где бегом, где вплавь форсируя Пото-ривер. На том берегу он остановился и, потрясая кулаками, высказывал отцу и нам заодно что-то явно нелестное, но доносящееся до нас лишь отдельными словами. Шагах в тридцати от него к нелестным речам с интересом прислушивался паромщик Джон ЛеФлор. Шейн с опаской оглянулся на него и шмыгнул в кусты.

– Ничего, – флегматично заметил Джемми. – Я поговорю со свояком – найдут и притащат обратно.

– Мне, право, очень неловко, – обратился Келли к миссис Додд.

– О, я понимаю, – сочувственно начала она.

– Через три дня должна приехать моя невеста, – обескуражено продолжил Келли. – Из Ирландии.

– Оплатил-таки проезд? – восхитился Джемми. – Большие расходы!

– Да… – почти без сил пробормотал Келли. – Мне так неловко, миссис Додд!

* * *

Надо сказать, «телеграфный интернет» тех времен вполне неплохо выполнял функции современного интернета. Конечно, на Ютуб не зайдешь и селфи в Инстаграм не запостишь, но пообщаться в чате с кем-нибудь очень удаленным – вполне. И знакомства заводили с дальнейшей матримониальной целью, и женились даже – прямо в сети. Первая телеграфная свадьба была проведена в 1883 году. Сара Ортен из Питтсбурга и Томас Уэлш из Цинцинатти познакомились в чате, понравились друг другу и решили так же в чате и повенчаться. Пригласили священника, и все телеграфисты США следили за церемонией. Увы, реал все опошлил: при личной встрече молодоженов выяснилось, что новобрачный мало того, что беден и имеет непрестижную профессию цирюльника, так и вовсе цветной. Какой удар для образованной девушки из почтенной семьи!

Глава 4

Мы с Джонсом мрачно посмотрели друг на друга.

– Ну вот примерно так, – сказал я. – Могу переделать так, чтобы крутить ногами, вроде как в велосипеде, но большого толку в том не вижу.

– Да переделать и я могу… – промолвил Джонс, оглядывая результаты нашей совместной конструкторской мысли.

После того, как из Техаса по направлению к Седалии, штат Миссури мимо нас пошли стада, в округе резко повысилась потребность в надежном и в то же время дешевом материале для заборов и оград. Коров и раньше из Техаса гоняли, но не в таких количествах. А теперь в Чикаго открыли бойни, в Канзас-сити Фицджеральд уже начинал тоже строить бойни, и сдерживало его только то, что мост через Миссури построен не был и он пока не мог грузить мясо прямо в железнодорожные вагоны. Но мост достроить – это дело нескольких месяцев, и среди скотогонов уже вели работу люди Фицджеральда, агитируя следующее стадо гнать не на Седалию, а в восточный Канзас, там как раз спешно тянули железнодорожную линию к городку Абилин. Пока ковбои со следующим стадом подоспеют – там уже настоящая станция будет. К тому же миссурийским фермерам нашествие техасских коров не очень-то нравится – мало того, что цены сбивают, так еще клещевую лихорадку притащили: сами техасские коровы этой лихорадкой не болеют, а миссурийские мрут. Не, ну кто такое терпеть будет?

Однако пока стада шли на Миссури и сильно беспокоили окрестных фермеров, нарушая границы и вытаптывая поля. У нас тут привыкли каменные заборы ставить или огораживать чем-то вроде плетня… ну, плетень все-таки не самое подходящее слово, но я другого подобрать не могу: ветки, палки, тонкие бревна, абы держалось. Однако большие поля камнем огораживать никаких сил не хватит, а придумать что-то надо было очень срочно, потому что скотина чувствовала себя на полях как дома. Пробовали просто проволокой огораживать, но коровам проволока не сильно мешала: Как говорится, у носорога слабое зрение, но при его массе это уже не его проблемы. Вот и с коровами как-то так получалось, по-носорожьи. Придумали на проволоку дощечки с набитыми гвоздями цеплять – но это как-то дюже хлопотно выходило. И тогда я вспомнил о колючей проволоке. Переговорил с Джонсом – и мы быстренько слепили на его заводе приспособу: не то мясорубка, не то кофемолка, через нее пропускается проволока, а мы вставляем в боковое отверстие кусочки проволоки, вертим ручку – и опа! Из нашей «мясокрутки» вместо фарша выползает вполне приличная колючая проволока.

– Что тебе не нравится? – спросил Джонс. – Зачем ножной привод городить?

– Ну так если этой проволоки погонные мили нужны – наверное, ногами крутить будет не так утомительно, как руками.

– Это уже не наша проблема, – отмахнулся Джонс.

– Как не наша?

Тут же выяснилось, что Джонс видит себе в будущем производство машинок для «обколючивания» проволоки, а не производство самой проволоки.

– … но наверное, ты прав, – поразмыслив, признал он, – Надо сперва посмотреть, как проволока пойдет.

– Хорошо пойдет, – сказал я уверенно.

– У меня вот сомнения, – он показал на колючку. – Они сдвигаться не будут? Сдвинутся в одно место, а остальная проволока оголится…

– А для этого мы берем вторую проволоку и скручиваем ее с первой, – сказал я. – И все, сдвигаться колючке уже не так просто.

– Скручивающую машинку еще надо, значит, – пробормотал Джонс.

– В общем, надо оформлять патент, – заключил я. – И на проволоку, и на нашу машинку. Я пойду чертежи делать.

– Патент, патент, – передразнил меня Джонс. – Патент – дело хорошее, только денег у нас нету. Пойду Шиллера трясти. Он у кого-нибудь раздобудет, у него знакомых много. Тебе как, проценты от Фицджеральда капают?

– Угу, капают, – пробормотал я. – Я еще аванс не отработал. То одно, то другое… в общем, надежды заработать есть, денег нету.

– Ничего, жизнь наладится, – ободрил меня Джонс.

– Кто ж спорит… – меланхолично протянул я.

– Там у вас, говорят, Келли аж на двух дамах жениться надумал? – поинтересовался Джонс.

– На одной. Другая приехала по недоразумению.

Заказанная из Ирландии невеста прибыла в Новый Орлеан, а потом на речном пароходе «Рок-сити» поднялась до Форт-Смита и первые несколько дней после приезда помалкивала, застенчиво постреливая глазками в жениха. Лет ей было двадцать семь, по-английски понимала плохо, а Келли, в свою очередь, уже плохо помнил гэльский, но они быстро нашли общий язык, и уже в следующее же воскресенье в ирландской церкви было оглашение помолвки. Я, конечно, при том не присутствовал, но все на нашей улице были о том поставлены в известность.

До свадьбы невеста пока жила в Уайрхаузе, присматривалась к новой стране, привыкала. Без дела она сидеть не хотела, и мало-помалу навещала с заднего хода салун, потихоньку осваиваясь с ролью будущей хозяйки дома. В жилых комнатах салуна что-то менялось, мелко ремонтировалось, Келли купил два кресла и обеденный стол-раскладку, а наши дамы у нас в галантерейной лавке затеяли какой-то рукодельный кружок и постоянно шушукались. Кстати сказать, между делом они нашили рабочих штанов из купленной Джейми упаковочной ткани, но по образцу моих старых джинсов. Самое сложное было втолковать швеям, что нужны именно такие швы, но я с этим справился. Правда, Джейми купил не деним, а упаковочную ткань, что-то вроде плащовки, так что заявлять, что мы тут наладили производство джинсов, я бы пока не стал. К тому же, насчет «наладили» – это было бы явным преувеличением. Джейми, получив на руки партию штанов, парочку оставил в нашей лавке, а остальное разослал знакомым лавочникам на территории чокто: посмотреть, как разойдется. Ну почему бы им не разойтись? За всю страну к западу от Миссисипи я, конечно, ручаться бы не стал, но что на территории чокто дешевле рабочих штанов не найти – это точно.

Честно говоря, со штанами на Индейской территории дело обстояло – просто швах, хуже, чем по всему Югу, где, надо признаться, все порядком пообносились. И это несмотря на то, что хлопка в стране было – завались. Однако в довоенные времена хлопок на Юге не задерживался: его тоннами отправляли на заводы, главным образом в Англию, где из хлопка делали нити, из нитей – ткани. И только потом хлопок в виде тканей возвращался на Юг. Война эту товарную цепочку нарушила.

В таких слегка отодвинутых от цивилизации краях, как Арканзас и Индейская территория, вскоре после начала войны обнаружилось, что ткани на униформы для солдат попросту нет. Перекрасили в серый цвет все, что было – все равно не хватило. И тогда женщины в патриотическом порыве сели за прялки и ткацкие станки, вспомнив слегка забытое за прошлые десятилетия ремесло, поднапряглись – и таки обеспечили армию одеждой! Понятное дело, что на снабжение одеждой невоюющей части населения патриотического порыва уже не хватало. Шили из того, что каким-то чудом могли раздобыть, но больше штопали и заплаты накладывали. А индейцы, пусть даже и цивилизованные, вспомнили опыт предков и ходили голышом.

После окончания войны, ясное дело, ткани и одежда начали появляться, но тут уже вопрос упирался в деньги. Поэтому торговцы тащили сюда в основном что подешевле, и чаще всего это был всякого рода секонд-хэнд, который скупали в больших восточных городах. Джемми и сам таким барахлом торговал, но, посмотрев на товары, я все равно оставался при своем мнении: лучше купить новенькие «джинсы» из упаковочной ткани, чем за ту же цену б/у штаны из пристойного на вид материала. Ну не рассчитаны эти буржуйские штаны на ковбойскую работу!

Глава 5

После того, как мисс Мелори и миссис Уильямс уехали на Индейскую территорию, я занял их комнату (которая до того считалась комнатой Нормана) на первом этаже. В комнате напротив жила миссис де Туар с внуком. Комнатушки на нашем втором этаже считались сдаваемыми в наем пансионерам, но на самом деле Уайрхаус до гордого звания пансиона не дотягивал: столовались и мы, и прочие постояльцы все равно в столовой по соседству, которую держало немецкое семейство Шварц. До столовой было десять метров от силы, а кормили там вполне достойно и за небольшие деньги.

Сейчас в комнатах второго, получердачного, этажа, жили обе невесты нашего салунщика, Саймон Ванн, чероки-полукровка и одновременно профессиональный карточный игрок на покое, а четвертая теоретически считалась свободной и готовой для сдачи, но за неимением других постояльцев в ней пока устроились Сильвия и Эмили.

По ту сторону от столовой располагались парикмахерская, бани и прачечная Браунов. Через улицу от Браунов располагалась теперь платная конюшня. Дальше от нашей Пото-авеню шел перпендикуляром не то переулок, не то улица, которая пока никакого официального названия не получила, хоть была ничуть не уже самой Пото-авеню. У нас это называли просто Проездом. Вел Проезд на луг, порядком уже пострадавший от постоя фургонов с переселенцами.

За Проездом, выходя окнами на Пото-авеню, а крыльцом на Проезд, стоял домик доктора Николсона с вывеской, обозначающей еще, что здесь еще и аптека. Обязанности аптекаря исполнял тоже доктор. В аптеке вы могли приобрести два или три вида микстур, несколько видов порошков и таблеток и два типа мази, одна из которых называлась в просторечии «та самая» и применялась обычно при лечении радикулитов, артритов, невралгий и тому подобных заболеваний. Применение «той самой мази» обычно сопровождалась восторженным «ох, дерет, так дерет!». Считалось, чем больше мазь жжет, тем лучше. Вторая мазь, которая называлась «та, другая» такого эффекта не имела, но тоже была хороша для разного рода травм, и продавалась гораздо в больших количествах, чем «та самая», потому что покупали ее не только для людей, но и для скота. Микстуры доктор обычно готовил, заливая смеси трав и порошков обычным виски. Смесь обычно подбиралась из того, что имелось в наличии и приблизительно подходило по требуемому действию, самыми популярными были запросы «от простуды» и «от поноса».

Я бы сказал, что понос является национальным бедствием в Штатах, если бы не был уверен, что и в остальном мире наблюдается то же самое: мало того, что снова откуда-то из Азии нагрянула холера, так еще и своя родная дизентерия никуда не делась. Большинство людей, которые в 1848 году двинулись через весь континент за золотом и так до Калифорнии не добрались, погибли в дороге вовсе не от стрел индейцев, не от клыков и когтей диких животных, не от пуль бандитов, а от совсем не героических кишечных инфекций. И в первый год войны армии и южан, и северян косили большей частью не пули и снаряды, а вирус кори и холерный вибрион, – ну и еще всякие разные микроорганизмы, названий которым я не знаю. Правда, ни про вирус, ни про вибрионы доктора пока не знали, а о роли микроорганизмов вообще не догадывались, и списывали все болезни на действие миазмов, но я-то из будущего, я знаю, отчего болезни бывают. И хотя в прежней жизни я особенным чистюлей и не был, теперь правила гигиены соблюдать пытался, насколько это было возможно, потому что заболеть брюшным тифом или чем-то вроде того мне не очень хотелось: левомицетин изобретут еще не скоро, а лучшим средством от поноса считается опиум.

С доктором Николсоном мы не то чтобы сдружились, но начали приятельствовать, по вечерам играя в нарды (по-здешнему backgammon) и ведя интеллектуальные беседы. Ну как – интеллектуальные? Просто хоть слегка подымающиеся над уровнем разговоров о видах на урожай, ценах на продукты и сплетен о знакомых. Больше и поговорить в округе было не с кем: Джемми и Келли предпочитали местные темы, Норман был далеко, а Дуглас так с зимы здесь и не появлялся.

Саймон Ванн иной раз рассказывал что-нибудь интересное, но избегал разговоров о войне. Играть с ним в карты у меня не получилось: даже без шулерских трюков, чисто на наблюдательности и психологии, Саймон обыгрывал меня вчистую. Несколько шулерских приемов он мне продемонстрировал, и я понял, что в Саймоне пропадает великий фокусник-престидижитатор. А может быть, и не пропадает. Он неплохо зарабатывал своей профессией на миссисипских пароходах до войны, вряд ли цирковой фокусник заработал бы столько. Война его состояние изрядно проредила, так что после войны пришлось вернуться к прежней профессии. Но пароходов стало намного меньше, да и несколько недель назад нервный пассажир, огорченный проигрышем, прострелил Саймону руку. В военное время, говорил Саймон, руку с таким ранением без разговоров ампутировали бы, но в мирное время врача удалось уговорить. Когда миновала угроза гангрены, появилось опасение, что пальцы скрючит, но тоже вроде обошлось, и сейчас Саймон восстанавливал подвижность и силу кисти. Я ему простенький эспандер смастерил из подходящей пружины, так доктор Николсон посмотрел на тот эспандер и посоветовал мне его запатентовать – пришлось снова рисовать эскизы, да. А, казалось бы, простейшая штука, как ее раньше не изобрели?

Мой «прогрессорский» блокнот сильно разбух и иногда я его просматривал: вот это сделать можно… вот это… вот это вроде никто еще не изобрел, надо бы проверить… но мало было начертить эскиз, надо было это сделать, а вот тут я буксовал. За последний год я, конечно, много чего научился делать, что раньше мне и в голову не приходило, но все ж таки руки у меня не мастеровитые, для многих операций других людей надо было нанимать, а с финансами у меня по-прежнему было негусто. Иногда приходили деньги за вентиляторы, Джейми подкидывал кое-какую мелочевку за раскрой партии штанов, но все деньги мигом куда-то исчезали, потому что я уже давно жил в стиле анекдота: «Вот выиграешь в лотерею мильен – как тратить будешь? – Раздам долги. – А остальные? – А остальные подождут!». До миллиона баксов мои долги пока не дотягивали, но и накоплений пока еще не заводилось. А думать широко, как предлагал Дуглас, я так и не научился.

По Дугласу я скучал. Вот человек, который сумел вычислить мое фантастическое попадание, принять его как должное и даже не сильно воодушевиться, чтобы выпытывать у меня подробности. А может, он очень бережно относится к собственной психике… черт, изобрели уже понятие психология или нет?.. и привык мелкими перебежками продвигаться вглубь неизвестной территории? Ох, не знаю. Но мне не хватало человека, с которым можно говорить, не пытаясь обходить мои невероятные жизненные обстоятельства, и хотя он не все понимал, и очень многое понимал неправильно из нашей будущей жизни, все же это была свобода – свобода выговориться. Но он все не приезжал, хотя писал мне какие-то шутливые письма о дорожных происшествиях и вдруг прислал стопку книг – свой новый роман, продолжение романа про Лиса из Кентукки.

В этом романе Лис получил от Доктора Миллера металлического человека на паровом ходу и вместе с Джейком они верхом на этом человеке двинулись в путь из Форт-Смита по Индейской территории – до Ред-ривер прокладывали телеграфную линию, а потом от Ред-ривер двинулись на разведку. Я представал в этом романе как типичный мэд-сайентист – не то док Эммет Браун, не то Кью, у которого всегда наготове какое-нибудь экстравагантное до предела изобретение. Кстати, беспроволочный телеграф у меня в этом романе был изобретен, но для массового его применения требовался в больших количествах металл минервий – весьма скудное количество которого я нашел в упавшем прямо перед моим носом в Теннесси метеорите. Так что радио в романе было только для моих друзей.

* * *

Идея механизма в виде человека вовсе не такая уж фантастическая для середины 19 века, – это уже со своим авторитетным мнением вторгается бесцеремонный Автор. Не знаю, как оно там в Китае и прочих Индиях, а в Европе о людях из металла начали говорить по крайней мере еще в древней Греции. То, понимаете ли, Гефест медного великана Талоса для охраны Крита изобретет, то Дедал, папа злополучного Икара, создает в Афинах такие статуи, которые надо непременно привязывать, чтобы они не разбредались по городу. Ну, это все можно обозвать мифами древней Греции, однако факт тот, что люди практически всю свою историю что-то в таком духе выдумывали – если не реальное, то фантастическое: в форме человека, но сделанное руками человека. Тут можно припомнить еще и Голема, которого якобы слепил из глины праведный пражский раввин Лёв, но в то время, когда раввин Лёв принялся за работу, в Европе уже вовсю начали изготавливать вполне рабочие модели механических людей. Сравнительно недавно нашли чертежи Леонардо да Винчи, который спроектировал механического рыцаря. Построил ли он его неизвестно, Леонардо вообще славен тем, что много чего напридумывал, но мало что до ума довел, но вообще производство фигурок, которые автоматически двигали руками, ногами и головами, такое впечатление, в те времена начинал осваивать каждый более менее толковый часовой мастер. И называли эти фигуры автоматами, а в русском языке, чтобы не путать с другими, более полезными механизмами, такие игрушки обычно называют автоматонами. Само слово «автомат» – это латинизация греческого «автоматон», «действующий по собственной воле». Это слово было впервые использовано Гомером для описания автоматического открывания двери или автоматического перемещения штативов на колесах.

В восемнадцатом веке изготовление автоматонов как раз достигло самого что ни на есть расцвета. Они были восхитительно умелыми. В одном из музеев Швейцарии сейчас демонстрируют три автоматона, которые сохранились в рабочем состоянии до наших дней.

Один из них изготовлен в виде девушки: она играет на клавесине, нажимая клавиши пальцами, ее глаза как бы следят за движением рук, ее грудь имитирует дыхание.

Музыкантша и Писатель

Рядом демонстрируют Рисовальщика: он способен нарисовать четыре картинки, при этом не только водит рукой с карандашом по листу бумаги, но даже «сдувает» крошки грифеля с карандаша и ерзает на стуле.

Рисовальщик

Самый сложный автоматон из этих трех – Писатель. Он способен написать текст размером до сорока символов гусиным пером… вы, кстати, сумели бы писать гусиным пером?.. он макает перо в чернильницу и излишек чернил стряхивает. Текст по желанию зрителей можно программировать на специальном устройстве.

Понятное дело, насмотревшись на подобных кукол, европейцы уже не удивлялись, когда очередной изобретатель представлял их вниманию механического шахматиста, который вполне сносно играл… и вот тут уже было мошенничество. Увы, но в 18, да и в 19 веке запрограммировать шахматную партию было невозможно. Поэтому в стол Шахматиста помещался настоящий игрок и с помощью довольно изощренных приспособлений управлял куклой.

Шахматная машина «Турок».

Перед сеансом для зрителей открывали дверки стола и показывали сложный механизм, а потом на свободное от механизмов место втискивался шахматист и управлял куклой.

Идея как-нибудь снабдить механического человека паровым приводом в начале 19 века уже практически витала в ноосфере, и рано или поздно кто-нибудь да попробовал бы воплотить эту идею в жизнь.

И вот – свершилось!

23 января 1868 года в газете Полуостровный Курьер и Семейный Посетитель (Peninsular Courier and Family Visitant), которая издавалась в штате Нью-Джерси, появилась статья «Паровой человек».

В ней рассказывалось, что некий мистер Деддрик, машинист из Ньюарка, изобрел парового человека, который может тянуть за собой повозку с силой трех ломовых лошадей.

Стоимость этого парового человека была 2000 долларов, но изобретатель полагал, что следующие экземпляры будут стоить всего 300.

Статья, собственно, и была рекламой, в которой изобретатель пытался привлечь покупателей. Судя по всему, попытка оказалась безрезультатной, ибо никакого распространения в качестве транспортного средства паровые люди не получили.

Все, что осталось – статья, фотография парового человека и патент, который изобретатель получил 24 марта 1868 года. В патенте, кстати, фамилия изобретателя была обозначена как Drederick, и, скорее всего, это и есть настоящая фамилия машиниста. Впрочем, в англовики его называют Zadoc P. Dederick, и для этого, вероятно, тоже есть какие-то основания.

В 1868 году Дредерик был еще очень молод – ему было всего двадцать два года, однако работу над своим изобретением он начал за шесть лет до того. Вероятно, одному ему расходы на изготовление было не потянуть, так что, хотя в газете изобретателем называется только Деддрик, производителями парового человека называются уже господа Деддрик и Грасс (в патенте, соответственно, Дредерик и Грасс).

Паровой человек был ростом семь футов и девять дюймов (2,36 м) и весом в 500 фунтов (почти 227 кг). Небольшая паровая машина находилась в туловище, трубой служила шляпа-цилинр из жести. Для того, чтобы не пугать лошадей, механизм предполагалось обрядить в штаны, жилет и сюртук. Паровые краны и датчики, размещенные за спиной парового человека, предполагалось замаскировать рюкзаком. Довершала все голова из белой эмалированной жести, на которой нарисовали темные волосы и лицо с усами.

Уголь для двигателя советовали возить под задним сидением повозки, а воду – под передним. Рассчитывали, что запаса должно хватить на полдня. Каждые два-три часа водитель должен был расстегивать жилет парового человека, открывать дверцу топки, добавлять уголь, застегивать жилет.

Впрочем, как уже говорилось, это транспортное средство покупать никто не спешил. Однако, возможно, эта заметка попалась на глаза писателю Эдварду Эллису, который полгода спустя опубликовал первый американский фантастический бульварный роман «Паровой человек в прериях»

А может, просто так совпало. В том же 1868 году другая американская газета, из другого штата, тоже сообщила о паровом механическом человеке. изготовленном другим умельцем. Правда, об этом до наших дней дошло лишь несколько газетных фраз, и неизвестно, как этот паровой человек выглядел и насколько был работоспособен.

Глава 6

Ночами у нас чаще всего было тихо и мирно: не война же. Цивилизованные индейцы больше воевать не хотели, дикие до наших краев не доходили, не угомонившиеся бушвакеры и джейхоукеры всех рас все здешние делишки старались обделывать по возможности без шума: все-таки в городе стоял большой армейский гарнизон, а потому и в округе количество военных слегка повышено и с ними задираться не с руки. Излишне вооруженные люди заглядывали, конечно, и в салун, и в аптеку, и в магазин, и в бани, стесняясь почему-то проехать дальше в Форт-Смит, но все дружно делали вид, что никто ни о чем не догадывается, с чего это наши гости такие стеснительные. Все равно гости такого типа в округе редко задерживались: одни держали путь из Техаса в Миссури, другие из Миссури в Техас.

Негры, которые жили в поселке за кузней, ночной активности в районе Пото-авеню тоже не проявляли: воровать у нас было нечего, а вероятность получить заряд дроби от пробужденного невовремя домохозяина была довольно большой. Они и в дневное-то время к нам не очень-то наведывались, разве что женщины-поденщицы приходили стайкой, отрабатывали и уходили такой же пестрой стайкой. Ку-клукс-клана мы на нашей Пото-авеню так и не создали, поленились, но было похоже, что в Арканзасе не все были такие ленивые, как мы: поговаривали, в штате за последние месяца три найдено с полсотни убитых негров из тех, кому больше всех надо. И если вы полагаете, что в масштабе штата 15–20 покойников в месяц – это ничего особенного, то ошибаетесь. У нас тут, конечно, Дикий Запад и бандитская вольница в наличии (да и вообще арканзасцы славятся буйным нравом), однако убийство все равно воспринимается как ЧП, пусть даже убили какого-то негра. Учитывайте, что тут у нас идиллическая сельская местность, а не беззаконные золотые прииски.

Тем не менее, несмотря на безмятежные ночи, привычка запирать двери на ночь у нас все-таки была: не в городе живем, а у нас на выселках всякое может случиться.

К нам в Уайрхауз по ночам стучались редко: это чаще всего нездешние путались в поисках доктора («Первый дом у Проезда – это разве не вы?»), и чаще всего доктора звали к роженицам из накапливающегося на лугу табора переселенцев, хотя однажды среди ночи мне довелось помочь дотащить до доктора укушенного змеей парня, а потом еще ассистировать доктору при ампутации… ну, не буду уверять, что от меня такая уж большая помощь была, я старательно отворачивался и в обморок не свалился только благодаря нашатырному спирту. Все-таки смотреть, как от живого человека кусок отпиливают – это здоровенный шмат цинизма в душе должен быть. Правда, и зрелище будто обугленной от яда руки – это тоже не для слабонервных.

В общем, когда однажды в грозовую полночь кто-то начал стучать мне в окно, я сперва подумал, что это дерево по крыше стучит, качаемое сильным ветром, потом – что муж какой-то роженицы опять ошибся домом, и только потом я встал и выглянул в щель ставни:

– Кого там черт принес?

– Мистер Миллер? – окликнул меня непонятно кто. Я попробовал всмотреться, ни фига не увидел и пошел отпирать двери. Раз по фамилии называют – значит, кто-то свой.

За дверью обнаружился майор Бивер – грязный и мокрый с ног до головы, будто только что переплыл речку, а потом еще на берегу пару раз поскользнулся… оказалось, примерно так и было. Бивер, направляясь с Индейской территории, решил, что успеет добраться до Пото-авеню до ночи (и заодно до дождя), спрямил наугад путь, заехал в какие-то кусты на болоте и потратил уйму времени, выбираясь обратно на почтовую дорогу. Добравшись до реки, он решил, что не стоит напрашиваться на ночлег к паромщику, а можно просто речку форсировать – и быть уже в гнездышке знакомых телеграфистов, тем более, что все равно ливень пошел и Бивер уже изрядно вымок. Река Пото, обычно довольно скромная (летом ее лошадь вброд перейдет), внесла коррективы в этот безупречный замысел: она изрядно вспухла от дождя и тащила с собой всякий мусор. Лошадь Бивера решила, что ей со всадником в такой бурной воде плавать не нравится и где-то на середине реки своего седока сбросила. Бивер выбрался на берег чуть ли не у самого кладбища и в потемках тащился через чьи-то огороды и сад Макферсона, несколько раз падал в лужи – но все-таки дошел.

Я критически посмотрел на облепленного грязью гостя и не торопился приглашать его в дом. Нет, негостеприимством я не страдал, но пускать в дом вот это – это миссис де Туар не уважать.

– Давайте вы ополоснетесь вон в той бочке, а я вам одеяло вынесу? – предложил я.

Бивер опустил взгляд на свой костюм и безропотно начал раздеваться, направляясь к бочке, которая наполнялась из ливневки. Я подождал его под навесом, держа наготове одеяло. Где-то за моей спиной шуршала разбуженная миссис де Туар; когда я привел обернутого одеялом Бивера к себе в комнату, на столе уже было собрано что-то вроде перекуса, а на стуле лежала стопка одеял.

– И вот, – деликатно проговорила наша хозяйка, неся крохотную рюмочку. – От простуды…

Ну не держим мы в доме запасов виски, у нас салун через дорогу – но не пойду же я среди ночи будить Келли? Да Бивер же вроде трезвенник, разве нет? Ему его индейская генетика пить не позволяет.

Пока Бивер согревался глоточком спиртосодержащей лечебной настойки, я собрал в большое ведро его разбросанные по крыльцу одежки и занес в дом. Потом разложил для Бивера раскладушку, застелил одеялами и переправил сонного усталого гостя баиньки. И сам лег спать, потому что утро вечера мудренее.

Утро было душным, но Бивер старательно заматывался в одеяло – похоже, таки ночью простудился. Я не стал его будить, а вышел на улицу обозреть окрестности – в основном с целью посмотреть, не гуляет ли где лошадь без хозяина. Но лошадей не было, кроме тех, что были запряжены в почтовую карету: Джон ЛеФлор как раз переправил ее на наш берег. Еще вчера карета могла спокойно обойтись и без парома, но сейчас при переправе вброд пассажирам наверняка было бы неуютно: в лучшем случае по колено.

Я подошел поздороваться с паромщиком, и сразу же узнал, что сейчас-то что – пустяки уже, а вот перед рассветом воды в реке было больше – видать, в горах настоящий ливень прошел, какие не так часто бывают. Затопило луг на низкой индейской стороне, и сейчас там настоящее озеро. А на озере остров, а на острове – оседланная лошадь…

– Так что надо бы съездить посмотреть, – добавил Джон меланхолично, – не лежит ли в кустах перед впадением в Арканзас-ривер утопленник.

Желания шарить в затопленных кустах у устья в словах Джона явно не чувствовалось, и он с удовлетворением воспринял мое изложение повести о ночных странствованиях Бивера.

Бивер, отоспавшись, подтвердил, что лошадь на лугу его, и рассказал, что с армией США его дороги разошлись окончательно. Жизнь индейца с высшим образованием на фронтире и ранее была довольно сложной, но хорошее отношение с благорасположенным начальством проблемы отчасти компенсировало. Теперь же начальство сменилось, и новое не видело разницы между индейцем-инженером и неграмотным солдатом из «черного» полка: оба цветные, и оба почему-то думают, что ничем не хуже белых. Ну и вдобавок, раз индеец – то подозревать его можно бог весть в чем, в том числе и в нелояльности. А что между команчем и шауни примерно такая же разница, как между шведом и корсиканцем – кого это волнует? Оба индейцы.

В общем, Бивер у нас тоже стал безработным. Он помышлял наняться в Вестерн Континентал, но телеграфное начальство (по крайней мере в нашем регионе) тоже с подозрением относилось к индейцам и недавно уволило нескольких телеграфистов-индейцев. В механических мастерских при речном порте места ему не нашлось. Да и вообще в Форт-Смите должностей для квалифицированного технического персонала было мало: мы все-таки не индустриальный центр. Биверу надо было бы подаваться куда-нибудь дальше на север, хотя бы в Миссури, где и Сент-Луис, и Канзас-сити развивали промышленность и росли не по дням, а по часам, но его удерживали окончательные расчеты с армией.

Так что Бивер, ожидая, пока утрясутся всякие официальные и денежные формальности, стал от безделья зависать у меня в сарае и шарить в моих эскизах. Он раскритиковал мой велосипед, хотя его варианты отличались не принципиальной конструкцией, а скорее большей технологичностью, а потом зачем-то сконструировал легкую, на основе велосипеда, дрезину. В наших краях надобности в такой дрезине не было – в Форт-Смит железную дорогу еще не построили, а по проложенным на Первой улице рельсам ходила конка – ну так сколько там той улицы?

Тем не менее он ее сделал и собрался испытывать, только надо было договориться с управляющим компании конки, чтобы дали тележку испытать.

Однако до того, как назначили день и час испытания, случился другой день, торжественный: Келли наконец женился.

Мы всей улицей были приглашены на венчание в ирландскую церковь, невзирая на вероисповедание, однако впереди, на местах для гостей, сидели лишь Шмидты, миссис де Туар и миссис Макферсон – все с детишками. Отряд холостяков с Пото-авеню (я, Бивер, доктор Николсон и Саймон Ванн) занял места около входа. Джемми Макферсон заявил, что ноги его не будет в папистском вертепе, а потому остался у коновязи. Миссис Додд изображала что-то вроде подружки невесты.

Невеста была нарядной, но и только. Никакого белого платья, да и никакого особенного «свадебного» платья не затевалось. Вообще я у нас в Форт-Смите ни у одной невесты вроде бы специальных свадебных нарядов я не видал: не было у нас в городе сейчас таких богачей, которые могли себе позволить сшить платье на один-единственный день в жизни. Может быть, кто-то из невест и надевал свадебное платье своей матери или бабушки, но я не настолько разбираюсь в модах, чтобы судить об этом.

Так что основную торжественность нам обеспечивала церковь. Она была не такой уж богатой, но облачение священника и прочих служек, уж не знаю, как они правильно называются, было на пять с плюсом: что белое – так белее некуда, что алое – так ярче некуда, а что металлическое или с камушками – то сверкало так, что глаз не отвести. Ну и сам обряд… да, хорошо получилось.

После венчания перешли через улицу в ресторан, точнее, в двор у ресторана, где стояли столы с угощением и можно было потанцевать под украшенными серпантином деревьями. И если вы уже начали воображать себе ирландские танцы вроде «Риверданса» – ну, когда легконогие девушки порхают в коротеньких юбочках, – то, разумеется, никто не порхал. И юбки были вполне пристойной длины, и так называемые «ирландские танцы» пока еще не изобрели. Сначала было что-то вроде кадрили, с тем отличием, что новобрачные с минутку потанцевали одни, а остальные пары потом подключились, потом станцевали какую-то ирландскую польку, затем «варшавянку», а потом начали танцевать все подряд, в том числе и полечки, которые все этим летом танцевали, невзирая на национальность. И уж тем более не забыли популярный контраданс Money Musk и виргинский рил, без которых ни одна вечеринка в Форт-Смите не обходится… впрочем, возможно, я ошибаюсь: то, что я считал рилом, ирландцы называли как-то вроде Rince Fada.

Ближе к вечеру, когда танцы еще продолжались, мы с доктором Николсоном и миссис Додд проводили новобрачных на пароход – это у них вроде как тайный побег в свадебное путешествие. Весь город слышал пароходные гудки, но не все знали, что молодожены уедут на этом пароходе – аж до самого Мемфиса.

А следующим днем меня срочно вызвали в форт.

Глава 7

Я в тот день с самого утра засел в слесарке на заводе Джонса – надо же было наконец довести до ума мою печатную машинку, а тут как раз под рукой совершенно безработный Бивер образовался, пусть посмотрит свежим взглядом и найдет косяки в компоновке. И мы с ним довольно хорошо поработали в две с половиной головы (с учетом Джонса, который периодически возникал рядом и лез с замечаниями), так что новые эскизы проблемных узлов как будто от проблем избавились, и надо было теперь воплотить это в металле, чтобы посмотреть, так ли оно на самом деле.

Увы, не успели. В мастерскую прибежал один из подростков-подмастерьев и объявил, что меня спрашивают. Я вышел во двор. У ворот мялся извозчик, который еще вчера подвозил нашу компанию на Пото-авеню от пристани. Мы вообще часто пользовались его услугами, так что и я его знал, и он меня. А что вы хотите? Это только называется, что Форт-Смит город, а по сути деревня – и даже не скажу, что очень большая.

– Миста Милла, – обратился ко мне этот негр почтенных годов, что означало «мистер Миллер». – Майор Хоуз приказал вас отыскать и попросить приехать, саа.

– С чего вдруг? – удивился я.

– Не знаю, саа.

Я оглянулся: Бивер стоял в дверях слесарки.

– Иди, узнай, в чем там дело, – сказал он. – А я здесь присмотрю.

И я поехал в форт, полный неясной тревоги: ну вот действительно, с чего бы это я понадобился Хоузу? Телеграфными делами я уже полгода не занимаюсь, а в остальном у нас отношения не сказать, чтобы сильно дружеские – так, приятельствуем понемногу.

Ехать было недалеко. Перед воротами форта я вручил извозчику четвертак и пошел разыскивать Хоуза. Однако раньше я набрел на сидящего на крыльце Джейка. Ему я искренне обрадовался, но и встревожился еще больше: да что случилось?

Джейк меня тоже радостно поприветствовал и сходу огорошил известием, что Хикс на меня волну гонит.

Сказать, что я слегка опешил – это ничего не сказать. Хикс помер в мае, и его благополучно похоронили. Это что он, воскрес? Так мы вроде как не в фэнтези и ходячие мертвецы у нас не водятся. Однако все оказалось проще: приехал братец Хикса, тоже Хикс, разумеется, и сходу обвинил меня в убийстве. Армейское начальство, к которому братец Хикс обратился, спихнуло дело майору Хоузу, который в свое время оказался свидетелем происшествия. И поскольку Хоуз отлично знал, что я Хикса не убивал, потому что как раз в момент выстрела разговаривал с майором, он с обвинением меня в убийстве никак согласиться не мог.

– А ты-то здесь почему? – спросил я Джейка. – тоже – свидетель?

– Да нет, – отмахнулся тот. – Этот Хикс – начальство. И вместе с ним приехал мистер Деккер – еще большее начальство из «Вестерн Континентал», так он вызвал сюда мистера Ирвинга для отчета. Ну и я приехал. И нас сразу с лодки в форт позвали…

Тут он прервался, потому что мы дошли до того закутка в канцелярии штаба, где стоял стол майора Хоуза. На трех имеющихся стульях сидели Норман, братец Хикс, очень похожий на покойного Хикса, и солидный джентльмен, по которому сразу было понятно, что он откуда-то с Востока: может, и не из Бостона, но вряд ли из местности западнее Пенсильвании: не знаю почему, но это было очевидно. Сам Хоуз опирался задом на столешницу и пребывал не в самом приятном расположении духа.

– Проклятие! – произнес он вместо приветствия и крикнул погромче: – Бакли! Принесите еще стульев!

– Я тоже рад вас видеть, майор, – кивнул я ему. – Добрый день, господа. Ирвинг… – я обменялся с Норманом рукопожатием.

Солдат принес еще парочку стульев, а чуть позже еще один, и мы наконец расселись.

– Это мистер Миллер, о котором вы толкуете, – сказал майор братцу Хиксу. – А это мистер Шерман, техник вашей компании, который тоже был свидетелем прискорбного происшествия. Это мистер Деккер и мистер Икабод Хикс, – пояснил он для меня.

Мы с мистером Деккером обменялись корректными кивками. Икабод Хикс прожигал меня пламенным взором.

– Сразу, чтобы пресечь недоразумения, должен заявить, – скучным тоном сказал майор, – что мистер Миллер приехал в США в апреле прошлого года, ни по призыву, ни добровольно не служил в Армии Конфедерации и имеет право голоса в штате Арканзас.

– Мой брат сообщал мне иное, – проговорил Икабод Хикс.

– Ваш брат ошибался, – донес до него истину майор. Он помолчал и продолжил: – В тот вечер я, мистер Миллер и мистер Шерман находились в магазине Макферсона на Пото-авеню. Это через дорогу от места происшествия – дома, который имеет название Уайрхауз. Туда же зашел еще один сотрудник «Вестерн Континентал» Фокс Льюис, буквально за несколько минут до рокового выстрела. В Уайрхаузе находилось две женщины и трое детей. Мисс Мелори, тоже служащая «Вестерн Континентал», разговаривала с доктором Николсоном у аптеки – это через два дома от Уайрхауза, – когда мистер Хикс прошел мимо них и вошел в Уайрхауз. Мы в магазине в это время на улицу не смотрели, появления мистера Хикса не заметили.

– О чем разговаривали? – вдруг спросил Деккер.

– О лошадях, – ответил майор, вспоминая. – О погоде еще. Гроза приближалась, мне надо было отправляться в город, чтобы ливень не настиг по дороге. Я, собственно, и собирался уже попрощаться, когда мы услышали выстрел. Мисс Мелори считает, что после того, как мистер Хикс вошел в дом, прошло не менее двух-трех минут. Она только и успела, что попрощаться с доктором, миновать парикмахерскую и поздороваться с сынишкой салунщика.

– Мне что-то плохо верится, что мой брат отправился специально из гостиницы на Первой улице на окраину города, чтобы почистить свой пистолет, – сыронизировал Икабод Хикс.

– Два пистолета, – поправил Джейк.

Хикс на него оглянулся с недоумением.

– У вашего брата, кроме того оружия, что стреляло, еще один дерринджер был в кармане.

Хоуз кивнул.

– Ваш брат, мистер Хикс, неоднократно высказывал свое отношение к мистеру Миллеру, – негромко проговорил Норман. – Практически при каждой моей с ним встрече, все эти полгода, что он у нас тут работал. И о миссис Уильямс говорил такие слова, какие джентльмен не имеет право говорить о женщине. – Он помолчал. – Мне пришлось предупредить его, что эти его выражения про мистера Миллера – это, конечно, мистер Миллер должен решать, как к этому относиться, а вот что касается миссис Уильямс – это и я сам ему могу морду набить. Так что миссис Уильямс он упоминать перестал…

– Зато думать не перестал! – встрял Джейк. – Всё небось думал, как бы это посильнее отомстить! Додумался: это же надо никакой совести не иметь, чтобы молоденькую девочку, которой еще двадцати лет нет, прямо на Индейскую территорию работать отправить! Поближе к команчам!

Деккер внимательно посмотрел на него.

– Вы полагаете, что с двумя дерринджерами Хикс отправился мстить мистеру Миллеру? – спросил он.

– А то! – горячо воскликнул Джейк. – Только ведь он знал, что лицом к лицу против Дэна не сдюжит, так что наверняка затеял что-то подленькое.

– Мистер Шерман! – ледяным тоном проговорил Икабод Хикс.

– Ну а что? – не унимался Джейк. – Кишка тонка у вашего братца была против Дэна с нормальным оружием выйти… ну или хотя бы стрельнуть из ружья издалека. Он вообще стрелять-то умел? Небось если б умел, так завел бы себе приличное оружие, а не эти дамские пукалки! Дерринджер, бог ты мой! Да из них только шлюхи стреляют да шулера! Да из них и убить никого нельзя, разве что ангел своею рукой пулю направит!

Тут даже майор не выдержал, укоризненно кашлянул. Чуть больше года назад, как известно, президента Линкольна застрелили как раз из деринджера.

Джейк осекся, малость смутился и пробормотал:

– А мистера президента врачи залечили, известное дело. Так бы выжил, если б они в нем ковыряться не стали бы.

– А мистера Хикса – тоже врачи? – негромко спросил Деккер.

– Доктор Николсон сказал – нельзя пулю вынимать. Место уж больно неудачное, – проговорил Джейк.

– Доктор южанин, – тихо, но настырно вставил Икабод Хикс. – Всю войну в их армейском госпитале.

– Доктор Николсон – приличный человек и настоящий джентльмен, – так же тихо и настырно сказал Норман. – И обвинять его в злонамеренности нет оснований.

– Наши армейские хирурги заключили, что он сделал все, что можно было сделать в той ситуации, – добавил Хоуз.

– Да совершенно понятно, что собирал сделать Хикс! – вдруг взвился Норман. Наш мистер Ирвинг тихий и неконфликтный человек, но всему есть предел. Пришел предел и его терпению. – Да неужели вы не понимаете, что Хикс пришел, чтобы отомстить Миллеру! Он думал прострелить себе мягкие ткани на руке или ноге и обвинить Миллера в том, что это он стрелял. Хикс же не знал, что на той неделе Миллер подменял Макферсона в магазине. Дэн же все время дома, а когда уезжает, то обычно на своем… этом, как его… велосипеде. А велосипед, наверное, у крыльца стоял…

– На нем мальчишка Келли катался, – вспомнил майор Хоуз.

– Ну вот! – кивнул Норман. – Хикс пришел в Уайрхауз, в передней комнате никого не было, но из соседних доносились шаги или голоса, и он побыстрее, пока никто к нему не вышел, решил выстрелить. Руки у него дрожали, наверное, или он нечаянно спуск зацепил – в общем, неудачно выстрелил…

Повисло тяжелое молчание.

– Он же вбил себе в голову, что Миллер конфедерат… – добавил Норман. – Наверное, полагал, что конфедерата, который северян в мирное время стреляет, надолго в каталажку закатают.

– То есть застрелить покойного мистера Хикса было некому? – спросил Деккер.

– Из его собственного пистолета? – с сарказмом спросил Хоуз. – Он входит в дом, на него нападает миссис Уильямс или почтенная миссис де Туар… ну, детей уж точно нет смысла подозревать?.. одна из этих женщин отнимает его дерринджер, приставляет к жилету и стреляет… вы так себе это представляете? Если бы вы видели этих женщин, вы бы поняли всю смехотворность такого предположения. Миниатюрная миссис Уильямс смогла бы справиться с молодым мужчиной? Абсурд! И уж тем более не справилась бы старушка не самого крепкого здоровья.

Я помалкивал. Дерринджер отобрал у Хикса я, еще в январе – и подарил его миссис Уильямс. А уж у нее достало бы решительности разрядить пистолет в этого слизняка, если бы он снова решил к ней приставать.

– Через окно? – предположил Деккер.

– Да не было никого около окон, могу на библии поклясться, – ответил Хоуз. – И потом, выстрел был произведен вплотную к одежде покойного. Ткань прогорела…

– Мой брат не мог так поступить, – угрюмо молвил Икабод Хикс.

– Ваш брат… ваш брат за эти полгода еще и не так поступал! – горячо отозвался Норман. – Людей под пули команчей отправил, хотя говорили ему: «Подожди, военные подойдут, с военными пусть едут»… А сам симулировал в тылу, – Норман грязно выругался. А я-то полагал, что он и слов таких не знает. – Телеграфистов-чокто поувольнял. Чем ребята были плохи? Только тем, что индейцы? Что там сейчас творится на линии Форт-Гибсон – Файетвиль… это только нецензурными словами описать можно. Набрал персонал… – Норман снова произнес ругательство. – Делом не занимаются, зато сплошь в каких-то спекуляциях… саквояжники, одно слово. С местными собачатся, да так, что даже юнионисты их не поддерживают. Вот чувствую – линчуют кого-нибудь из них еще до наступления зимы, и поделом. Работать невозможно.

– То есть вам не нравится линия, которой придерживался покойный мистер Хикс? – спросил Деккер.

– Решительно не нравится! – отрезал Норман. – Я не могу в таких условиях нести ответственность за качество работы.

– Тогда я вынужден вас уволить, – сказал Деккер.

– Вот и прекрасно, – выдохнул Норман. – Кому сдать дела?

– Ему! – Деккер показал пальцем на Хикса.

Норман бросил на Хикса неприязненный взгляд и кивнул.

– И я тоже увольняюсь, – подал голос Джейк. – Я уж привык под рукой мистера Ирвинга работать, а с этими вашими новыми все равно не сработаюсь.

– Хорошо, – согласился Деккер.

Снова повисло тяжелое молчание.

– Ну что ж, – наконец сказал Деккер. – Я уяснил ваше мнение относительно этого печального происшествия. Мистер Хикс, я полагаю, вам не следует обвинять мистера Миллера в смерти вашего брата. Майор Хоуз, господа, разрешите пока с вами попрощаться, – он встал и кивком пригласил Икабода Хикса следовать за собой.

Мы остались сидеть.

– Черт, – после долгой паузы, когда неприятные посетители покинули здание, промолвил майор. – Какую-то минуту у меня была надежда, что Деккер предпочтет уволить Хикса с прихлебателями, а вас оставить, лейтенант. Увы.

– Да нет, – отозвался Норман. – Деккер не такого высокого полета птица, чтобы Хиксов увольнять. Так что сочувствую вам, майор. Дадите мне рекомендации? А то боюсь, хороших рекомендаций мне от «Вестерн Континентал» не дождаться.

Глава 8

Вопреки ожиданиям, Деккер написал Норману и Джейку хорошие рекомендации, упомянув профессионализм, добросовестность, ответственность и честность, «которые, впрочем, при некоторых обстоятельствах могут оказаться чрезмерными». Немного позже Фицджеральд направил Деккеру письмо, в котором просил расшифровать это замечание приватным образом, и получил ответ, что как к служащим у Деккера претензий к Ирвингу и Шерману нет, но их неспособность понять кадровую политику компании начала мешать нормальной работе подразделения. Однако если не считать этого печального нюанса, «Вестерн Континентал» считает их хорошими работниками и с чистой совестью может порекомендовать любому солидному предпринимателю. Фицджеральда это объяснение вполне устроило, он и сам к тому времени понял, что к карьерным интригам Норман относится с отвращением.

Но все это случится позже, а сразу после разговора с Деккером Норман и Джейк отправились в Форт-Гибсон сдавать дела Икабоду Хиксу и его команде. Пока их не было, Бивер провел испытания своей велодрезины – и всему городу понравилось, хотя, на мой взгляд, особого толка в ней не было. Тем не менее в городе появился новый аттракцион: любой желающий мог заплатить и проехать на велодрезине, гордо крутя педали, по Первой улице в промежутке между рейсами конки. Вагончик конки у нас пока был один, и добавочное транспортное средство на рельсах ему не мешало. Вырученные за аттракцион деньги Бивер и конка делили пополам.

Вдруг возникший в городе мистер Квинта (проездом не иначе как «из Рио-де-Жанейро в Жмеринку») сделал на велодрезину охотничью стойку. Квинта за последние месяцы уже перерос уровень Джонса и Шиллера и достиг, похоже, уровня Фицджеральда (я подозреваю, что до войны Квинта как раз на этом уровне и работал). Костюм у Квинты теперь был более приличный, и хотя я не могу с чистой совестью сказать, что наш агент по продажам раздобрел на вольных хлебах, потому что он остался худощавым, все же доходягой Квинта уже не выглядел.

Квинта покатался на велодрезине, забрел к Джонсу и Шиллеру, пообщался с Бивером и в конце концов добрался до меня.

– Хорошая эта ваша штука – велодрезина, – начал он издалека.

– Не моя, – лаконично поправил я. – Бивера.

– Угу, – кивнул Квинта. – А колючая проволока – Джонса.

– Мы вообще-то машинку вдвоем делали, – напомнил я.

С колючей проволокой у нас очень хорошо получилось: она пользовалась спросом, и кое-кто был не против купить и «обколючивающую» машинку. И Фицджеральд тоже заинтересовался и проволокой, и машинкой, и я ему еще написал, что мы с Джонсом задумали сделать станок для производства сетки (той, что в наше время называется рабица, только вот никто ее так здесь не называл, да и вообще ее пока и не изобрели как следует).

– Хорошая, полезная вещь – эта ваша колючка… – начал Квинта.

– Угу, – кивнул я.

– И дрезина – вещь с большим потенциалом, – продолжил Квинта. – А этот ваш велосипед – ну баловство же! Это как по проволоке ходить – для забавы сойдет, но практически…

– Практически – редко кому понадобится такая дрезина. Для коротких расстояний она, может, и пойдет, но даже на Среднем Западе расстояние между станциями приличное, а уж дальше на запад… лучше иметь что-нибудь более скоростное, – сказал я. – А велосипеды можно продавать миллионами.

– Кому ж их миллионами продавать, – скептически возразил Квинта.

– Да кому угодно. Горожанам и сельским жителям. Велосипед по цене сравним с лошадью, но места занимает куда меньше, экологичен и не требует овса и сена.

– Экологичен? – уточнил Квинта незнакомое слово.

– Не гадит, – пояснил я и продолжил. – С помощью велосипеда вы как бы двигаетесь пешком, силой своих собственных ног, но гораздо быстрее, при этом можете еще нагрузить на багажник груз или посадить дополнительного пассажира, – я быстренько изобразил на листе бумаги багажник, которого пока на моем велосипеде не было, а затем пририсовал на багажнике сидящего человечка. – Ну, на самом деле, перевозить таким образом пассажира будет неудобно, но можно, например, сделать велосипед на двух человек, – я нарисовал тандем, – или слегка реконструировать велосипед, добавив коляску, – я изобразил что-то вроде велорикши. – Богатые люди наверняка смогут себе позволить велосипед для ребенка – меньше размером, чем взрослый, – причем для самых маленьких детей, не умеющих держать равновесие, можно сделать трехколесный велосипед… или педальную машинку, – добавил я.

– Но и для взрослых, у которых проблемы с равновесием, можно сделать трехколесный велосипед, – вставил Квинта.

– Ну, возможно, – согласился я. – Только тут наверняка будет потеря скорости, мощности, да и опрокидываться такие велосипеды буду чаще. Но можно, наверное, – осенило меня, – поставить на такой велосипед дополнительный двигатель, и у нас получится не велосипед, а автомобиль! – и в самом деле, первые автомобили, насколько я помнил из истории техники, очень сильно смахивали на трехколесные велосипеды.

– И вы полагаете, все это можно продавать миллионами? – с сомнением спросил Квинта.

Я пожал плечами:

– Люди нуждаются во все более скоростных транспортных средствах. Паровозы уже сейчас могут развивать скорости, немыслимые всего полвека… да что там, четверть века назад! Паровоз может двигаться со скоростью больше ста километров в час… шестидесяти миль в час, – поправился я. – И безрельсовый транспорт тоже будет подтягиваться к этим цифрам. Правда, для этого нам потребуются хорошие гладкие дороги, двигатели и много резины для колес. А пока нет скоростного безрельсового транспорта, хороших дорог и удобных в эксплуатации двигателей, можно сделать ставку на велосипеды, которым двигатель не нужен, не очень нужна хорошая дорога, хватит гладких утоптанных тропинок, и для которых, фактически? сейчас самым слабым место являются шины… хорошие резиновые шины и колеса, которые для этих шин адаптированы, а не такие, как сейчас мы имеем.

– Мистер Фицджеральд, с которым мы на днях обменивались телеграммами, что-то такое о шинах упоминал, – проговорил Квинта. – Но я не буду ничего говорить, может быть, я его неправильно понял… пусть лучше он сам.

– Что, следует ожидать телеграммы? – спросил я.

– Да нет, он планировал сам сюда приехать, – сообщил Квинта. – Если ничего не поменялось, он уже в пути. Завтра приедет.

* * *

Первые электромобили были изобретены немного раньше, чем их "бензиновые" аналоги.

Первым автомобилем обычно считают трицикл Труве, построенный французским инженером Густавом Труве в 1881 году.

Густав Труве

От конструкции трицикла не сохранилось чертежей или других изображений, кроме вот этой картинки в одной из книг того времени:

"Тележкой" стал трехколесный велосипед британской фирмы Starley, электродвигатель Труве взял фирмы Siemens. Цепная передача вела на колесную ось. Осталось добавить еще шесть аккумуляторных батарей – и первый электромобиль готов.

Общий вес экипажа (включая двигатель, батареи и водителя) был около 160 килограммов. Мощность – 70 ватт. Этого хватило, чтобы стронуть экипаж с места и проехать туда-сюда по улице Валуа в Париже. Это произошло 19 апреля 1881 года. Взять патент на электромобиль Труве не сумел, а потому переключился на другие изобретения.

Несколько месяцев спустя электромобиль сделали в Великобритании. Инженеры Уильям Айртон и Джон Перри тоже взяли в качестве "тележки" трехколесный велосипед, но фирмы Howe Machine Company в Глазго.

Уильям Айртон и Джон Перри

Десять батарей (приблизительно 1 киловатт и ток 20 вольт) подавали ток на двигатель мощностью 0,37 киловатт. Автомобиль имел дальность около 40 км, и мог развивать скорость до 14 км/ч.

Это был полностью зависящий от электричества автомобиль, в отличие от трицикла Труве, который мог двигаться от педалей, поэтому кое-кто называет самым первым электромобилем трицикл Айртона-Перри. Что точно было самым первым – трицикл Айртона-Перри стал первым автомобилем, на котором было установлено электрическое освещение. Кроме того, на этом трицикле был установлен электрический звонок с колокольчиком, выполняющий роль клаксона.

До наших дней трицикл не сохранился, но в 2011 году энтузиасты построили реплику:

Глава 9

– Это Клем Роджерс белый? – Саймон Ванн хмыкнул. – Он чероки, его мать Салли Ванн, мы с ним родня, хоть и дальняя.

– Никогда бы не подумал, – сказал Квинта. – Волосы русые, глаза голубые, усы – на индейца мало похож.

Мы коротали вечерок на веранде перед магазином Макферсона. Вообще-то на Западе роль мужских клубов традиционно выполнял салун – их обычно ставили из расчета один кабак на 25–50 мужских взрослых душ населения (если, конечно, в населенном пункте не действовали сухие или полусухие законы), но у нас на Пото-авеню оба салуна обслуживали людей случайных – проезжих или временных из лагеря переселенцев на ближнем лугу, а потому «свои люди» кучковались обычно у Джемми.

Этим вечером в число «своих» вписался и Квинта. Он снял комнату над столовой Шварцев и пришел к нам посидеть, отдохнуть от дел, поведать иногородние новости. Впрочем, по всему югу было примерно одно и то же, а северные новости нас касались мало. Так что разговор свернул на наезженную колею: обсуждали погоду, виды на урожай и проезжающих. Вот и Клем Роджерс проехал в компании барышников – чикасо и чероки, а Квинта удивился, с чего это белый к индейцам затесался.

Клемент Роджерс в юности. В момент действия романа ему 27 лет

Единственная сохранившаяся фотография Мэри Америки Шримшер

– Да нет, он чероки, причем его родители на Индейскую Территорию еще до Выселения переехали. Так что все свое добро из Джорджии перевезли, дом двухэтажный поставили. Хозяйство у них хорошее было, – рассказал Саймон Ванн. – Нечистокровные они, само собой, но кто у нас из верхушки племени чистокровный? Я тоже смешанных кровей. Ванны все пошли от какого-то торговца Ванна, белого, который женился на чероки еще в прошлом веке. Даже и не скажу, как его звали и откуда родом он был… не сохранилось в семье сведений. А Роджерсы пошли от Роберта Роджерса, не то шотландца, не то ирландца, который в самом начале века женился на метиске Люси Кордери – у нее мать чероки была, так что и Люси чероки считалась, и дети ее чероки считались – все по обычаю.

– А ты родословную всех чероки знаешь? – спросил я.

– А сколько там тех чероки? – пожал плечами Саймон. – Пятнадцать или двадцать тысяч?.. Не помню, сколько в прошлом году насчитали, после войны-то. Да и на самом деле всех не знаю, чаще только тех, кто из наших, цивилизованных, кто обамериканился. А с консерваторами, которые по-английски не говорят, с белыми не роднятся и жить хотят по-прежнему, как до Колумба было, мне вроде как и разговаривать не о чем. Они нас не любят, мы их не любим… У нас, кроме американской войны, и свои гражданские войны имеются, черокские. Вот когда Клему три года было, отца его и убили вот в такой политической заварушке. Его мать потом вышла замуж за Масгроува – ну, понятное дело, женщине одной с хозяйством не управиться. Этот Масгроув, говорят, Клему хорошим отчимом был – когда время пришло, в Талекуа отправил, в мужскую семинарию. У нас там оплата обучения и расходы студентов оплачивались племенем, а потому для поступления надо было выдержать двухдневный экзамен. Ну вот Клем хорошо подготовился, хотя учиться не очень-то хотел, поступил, стали мы с ним учиться вместе… не скажу, что дружили, скорее наоборот. За одной девушкой ухаживали, за Мэри Америкой Шримшер – она позже как раз за Клема и замуж вышла, у них, говорили, дочка родилась. Очень милая эта Мэри Америка была, петь любила и танцевать… не знаю, как сейчас, давно не видал.

– Эта Мэри Америка тоже чероки? – спросил Квинта.

– Да, конечно. Отец ее, правда, валлиец из Теннесси, но Мэри в мать удалась. Так о чем я? А, о Талекуа. Нас выпустили в пятьдесят шестом, но Клем раньше учиться бросил, пошел работать на ранчо к Джоэлу Брайену, а потом, помнится, пошел с ковбоями стадо перегонять в Канзас-Сити. В Канзас-сити стадо не продали, кому там пятьсот бычков надо – город небольшой, а железной дороги, чтобы мясо отправить, тогда не было. Ну что ж, пошли до Сент-Луиса… После того Клем решил, что и сам может ранчо завести – справится, особенно если мать ему двух негров отдаст, которые еще его отцу принадлежали. Ну и заодно попросил выделить десятка два коров, быка, несколько лошадей – чтобы было с чего хозяйство начинать. Ему сколько тогда было? – призадумался Саймон. – Да не больше восемнадцати, он ведь на год меня младше. Ну, начал понемногу разворачиваться, а тут война. Стадо всё джейхоукеры Канзас угнали, теперь ранчо с нуля восстанавливать.

– А в войну? – спросил Квинта. – Воевал?

Саймон безразлично пожал плечами:

– Да чтобы молодой чероки упустил случай повоевать…

– У Стэнд Вайти? – продолжал допытываться Квинта.

– Ну, допустим, – вяло ответил Саймон. – И что?

Кого угодно могла обмануть эта вялость Саймона, но я отлично знал, как он умеет притворяться, а Квинта явно что-то почуял, потому что, помолчав, он проговорил:

– Да ладно, это дело прошлое… А Рич Джо Ванн тоже вам родственник?

– А как же! – с готовностью отозвался Саймон. Про Ричи Джо он мог трепаться совершенно свободно. – У нас в семье поговаривают, что если б наследство Джеймса Ванна передали по нашему обычаю, а не по завещанию, так мы куда богаче бы были. А так почти все Ричи Джо получил… Джеймс Ванн – это вам не Роджерсы, это большие деньги по тем временам были. Поговаривали, что Джеймс в начале века был самым богатым человеком к востоку от Миссисипи – не самым богатым индейцем, нет. Просто – самым богатым. В молодости он, конечно, как тогда было принято, повоевал, но говорили, и тогда был человеком не жестоким. Когда вождь Кунокески, которого белые называют Джоном Уоттсом, повел индейцев на поселения вдоль реки Холстон, дядя Уоттса, Инкалатанга, призывал воинов убивать всех. Джеймс Ванн призывал убивать только мужчин. Попозже, когда отряд чероки и криков напал на одну деревеньку, Джеймс затащил к себе в седло мальчишку, но Инкалатанга раскроил мальчику череп топором. После того Джеймс Инкалатангу иначе как детоубийцей не называл.

– Погоди, – нахмурился Джемми. – Это вроде он Даблхэда он так называл, разве нет?

– Ну да, Даблхэд по-вашему, Инкалатанга по-нашему, – согласился Саймон.

– Откуда ж богатство? – спросил Квинта. – Неужели на Холстон-ривер такая богатая добыча была?

– Да нет, – усмехнулся Саймон. – Походы в Теннесси – это, скорее, молодежные развлечения и политические игры. А вот когда правительство США затеяло провести Федеральную дорогу через земли чероки в Джорджии – вот тогда во время переговоров Джеймс и повернул как-то так, что отхватил немалый куш. У него были сотни акров земли, паромы в Джорджии, Алабаме и Теннесси – вы только представьте, сколько от них дохода, – торговые посты, магазины…

– И рабы, конечно, – дополнил Квинта.

– Ну да, рабы, – согласился Саймон. – Зачем все эти акры земли, если рабов нет? У него было не менее сотни рабов. Хозяином для рабов он был жестоким: одного негра, пойманного на краже, он приказал сжечь живьем. И он прямо в подвале своего дома устроил карцер.

– Во-во, о доме расскажи, – подсказал Джемми.

– Ну что – дом? – сказал Саймон. – Хороший дом. Не дворец, конечно, но в Джорджии тех времен таких домов мало было. Дерево со своих земель, кирпич тут же на плантации делали, петли, гвозди и всякое – в кузне, что принадлежала Ванну. На первом этаже три комнаты: холл и по бокам от него гостиная и столовая. на втором – холл и по бокам от него хозяйская и гостевая спальни. В подвале – винный погреб.

– И карцер, – напомнил Квинта.

– И карцер, – согласился Саймон. – И вокруг этого персиковый сад на тысячу деревьев, яблоневый намного поскромнее – на полторы сотни, шесть амбаров, пять коптилен, винокурня, магазин, дома для рабов, поля, огороды, конюшни, скотный двор, кузня, мельница, да еще под боком миссия моравских братьев. Миссия, само собой, поскромнее дома Ванна была: когда президент Монро в тех краях путешествовал, ему предложили в миссии остановиться, но он предпочел у Джо Ванна погостевать.

Дайамонд Хилл, поместье Ваннов на Территории Чероки (сейчас штат Джорджия)

– Хорошее хозяйство, – позавидовал Джемми.

– Неплохое, – поддакнул Саймон. – Ну, на самом деле, при жизни Джеймса оно малость поскромнее было, он ведь всего пять лет в новом доме пожил, однако было что оставлять в наследство, было. Только Джеймс стал уж очень много пить, и семью это очень беспокоило. Ну и я, пожалуй, в это не верю… – заявил Саймон дипломатично, – но ходили слухи, что его сестра позаботилась, чтобы он побыстрее помер, пока все не пропил да не проиграл. Да и с мужем другой сестры у Джеймса нехорошо получилось: дуэль у них была, и Джеймс зятя убил. Джон Фоллинг или Фаулинг? – задумался Саймон. – Не помню точно, как зятя звали, детей у них с Нэнни Ванн вроде не было… Так что, кто убил Джеймса – непонятно. А скорее всего, кто-то из недругов постарался: врагов у Джеймса было много, и пристрелить его в той таверне у Баффингтона много кто мог захотеть… да хотя бы Александр Сандерс, который за пару лет до того собирался вместе с Ванном и Майором Риджем убить Даблхэда, а потом Ванн с ним рассорился… Джеймс ведь очень несдержан был, и на язык, и на руку, врагов себе создавал легко. Там ведь и чисто личные счеты могли быть, и политические.

– И вот его пристрелили… – проговорил Квинта.

– Ага, – согласился Саймон. – Сидел он в таверне, в одной руке бутылка, в другой – стакан, вдруг приоткрывается дверь, просунулось ружье – бах! Кто выстрелил, никто и не заметил. Сыну его любимому в ту пору только одиннадцать исполнилось, но он его всюду с собой таскал, вот и в тот день Джо был там же, в таверне. Негр Джеймса, как увидел, что хозяина застрелили, мигом подобрал бумажник хозяина, подхватил сына – и бегом домой. А Джеймса там недалеко от таверны и похоронили.

– И все денежки перешли к Джо?

– Не сразу. Джеймс написал завещание, что все оставляет сыну Джозефу: и дом, и имущество, да только завещания – это всё придумки белых, а по нашим обычаям дом, в котором жена жила – остается жене, а прочее имущество делится между детьми. А жен у Джеймса много было – я о пяти знаю, и детей тоже хватало. По обычаю, вот этот дом Джеймса, о котором я рассказывал – он должен был Пегги Скотт достаться, она в нем жила. А матерью Джо была Нэнси Энн Браун, она Пегги сводной сестрой приходилась. Вот тут тоже чуть было гражданская война не началась – ну еще бы, такие деньжищи на кону. Но совет племени подумал, чью сторону держать выгоднее – и отдал основное наследство Джо, а прочим детям так, небольшие доли. Вот так он и стал – Богатеньким Джо Ванном («Rich Joe» Vann). Потом, уже много позже, как наследство поделили, из Теннесси еще одного парнишку привезли, тоже вроде как сын Джеймса, но ему ничего не досталось.

– Да, неплохое наследство, – согласился Квинта. – Сотня рабов, торговые посты, земля – кстати, сколько акров?

– Две тысячи, – ответил Саймон. – И еще в банке двести тысяч долларов.

Квинта присвистнул:

– Ого! Полвека назад это были хорошие деньги!

– Они и сейчас хорошие, – возразил Джемми.

– В свои одиннадцать лет, конечно, Ричи Джо не хозяйствовал, но как подрос – так взялся, – продолжил Саймон. – Дом немножко переоборудовал. Лестницу сделал… чудо, а не лестница, говорили: в воздухе висела, ни на что не опираясь. На самом-то деле, конечно, не висела, на консоль опиралась, но кого это волновало? Главное, ни у кого такого чуда не было. И комнат Джо больше понадобилось. У Джеймса на чердаке кладовые были, а Джо в детские комнаты переделал: чтобы, значит, для мальчиков большая комната была и для девочек поменьше.

– Детей много? – спросил Джемми.

– Одиннадцать. Не помню, кто из них в Джорджии родился, но и там много ребят уже было.

– А жен? – спросил я.

– Две, – ответил Саймон. – В большом доме Дженни Спрингстон жила, а за полем, в домике поменьше – Полли Блэкфут.

– Он разве не христианин был? – спросил Джемми.

– Он был чероки, – ответил Саймон. – И вот жил он себе поживал в Джорджии, когда вдруг белые решили, что индейцев в Джорджии быть не должно. И поместье у Джо отобрали: придрались к тому, что он нанял белого управляющего, а, оказывается, закон уже приняли, что нельзя индейцам белых нанимать. Джо попробовал судиться, да только ему всего 18 тысяч долларов компенсации выплатили, а против настоящей цены плантации это крохи, там только один дом в десять тысяч оценивался.

– Дом, милый дом, – с сарказмом пропел Квинта слова популярной сентиментальной песенки.

Саймон хмыкнул:

– Будете смеяться, а автор этой песни провел в подвале дома Ванна две недели – как раз в карцере для рабов.

– Это как?

– Да вот выступал против того, чтобы индейцев выселяли, его новый хозяин дома и посадил, чтобы охладился. А песенка, конечно, не про дом Ванна сложена, он ее много раньше сочинил. Ну и вот, потеряв поместье в Джорджии, Джо пожил год или два в другом своем поместье, в Теннесси, а потом собрал вещички – и переселился уже сюда, – Саймон ткнул пальцем куда-то на северо-запад. – Осел в Уэбберс-Фоллз и дом там поставил, точную копию прежнего, только этот дом в войну сожгли.

– И негров пришлось новых покупать… – вроде как посочувствовал Квинта.

– Зачем же? – возразил Саймон. – Негров-то не отбирали, так что все чероки своих негров сюда забрали. Не, ну докупили и еще, кому мало оказалось. Должен же кто-то на плантациях работать… – Саймон вспоминал о рабовладельческом прошлом своих соотечественников с явной ухмылкой. Я уже давно за ним такое замечал. И ведь не аболиционист же, ведь за конфедерацию воевал.

– А сколько у тебя до войны негров было? – спросил я.

– У меня? Ни одного. Зачем игроку негры? А у родичей были, да. Я же уже говорил, что я из «трехсот семейств». Ну, из тех чероки, что всё-всё-всё у белых старались перенять – и плохое, и хорошее.

– А я слыхал, все негры у Ричи Джо сбежали в Мексику, – сказал Квинта. – Восстание было, и сто негров подались в бега, по дороге убивая белых и освобождая рабов на плантациях…

Саймон хмыкнул.

– Лет через сто будут говорить, что негров была тысяча, – проговорил он. – Не было никакого восстания. Ну, вот такого, как вам рассказывали, точно не было. Было дело, сбежали негры у Ванна. Двадцать негров, но не только его, других хозяев тоже были. И пошли негры в Мексику, а Мексика в ту пору еще начиналась прямо за Ред-ривер, Техас еще их был. И рабство в Мексике к тому времени уже отменили, хотя, знаете ли, то, что там у них сейчас – ненамного лучше рабства. Но негров на рынках больше не продают, это да. Ладно, это уже подробности. Шли, значит, эти негры, шли, встретили по дороге еще негров пятнадцать, а эти сбежали от криков и тоже в Мексику направились. И все эти негры, понятное дело, по дороге малость грабили магазины или фермы, потому что им нужна была еда, ну и от лошадей или оружия они тоже не отказывались. И, конечно, так просто свое добро никто отдавать не хотел, да и ловчие команды за неграми выслали, – в общем, на территорию чокто дошли не все – кого убили, кого поймали по дороге. Но двадцать один негр дошел. И пошли они уже дальше по территории чокто, – Саймон сделал паузу, чтобы налить себе пива из бидончика. – А здесь уже встретили двух охотников на негров, которые как раз поймали семейку беглецов: трое взрослых и пятерых детишек. Ну вот этих охотников они и убили: один белый был, а второй индеец, из ленапе… делаваров по-вашему. И пошли негры дальше к Ред-ривер. Если б не детишки, так может, и переправились бы они в Мексику, но с детишками медленно двигались: настигли их. Всех вернули хозяевам, кроме пятерых, тех казнили за убийство. Джо Ванн своих беглецов отправил кочегарами работать на злополучный пароход «Люси Уокер», а чероки после того случая законы против негров ужесточили: отпущенным неграм на территории проживать нельзя, пусть убираются подальше, а за отлов беглых начали хорошую награду давать, так что многие чероки, у которых своих рабов не было, через ловлю чужих рабов даже разбогатели.

Мы помолчали. Джемми свистнул с улицы Шейна Келли и вручил ему бидончик. Мальчишка живо сгонял в салун за добавкой.

– А что это за злополучный пароход был? – спросил я. – Люси… как ее там?

После того, как я чуть не взорвался с пароходом «Султана» в прошлом году, истории с пароходами меня не то чтобы очень сильно интересовали, но таки пробуждали нездоровое любопытство. Но мои приключения на «Султане» наш «мужской клуб» уже отлично знал, а вот я про злополучную «Люси» слышал впервые.

– Пароход, который взорвался, – подтвердил мою догадку Саймон. – Люси Уокер – это не имя девушки. Это лошадь, которую Джо Ванн купил в Мемфисе. Славная, говорят, была кобылка, из той породы, что отлично пробегают четверть мили. Часто побеждала в соревнованиях, а жеребят ее Джо продавал аж по пять тысяч долларов. Вот когда Джо купил себе пароход – он его в честь кобылы и назвал. Думал, наверное, что железная «Люси» будет так же шустро бегать…

– И устроил гонки себе на гибель, – неодобрительно вставил Джемми. – И пассажиров погубил.

– Никто не знал, что пароход принадлежит индейцу, – сказал Саймон. – Да Ричи Джо на индейца-то не очень похож был. Вот у меня порой спрашивали приятели, нет ли у меня индейской родни…

Если б Саймон встретился мне вдали от Индейской Территории, я индейца в нем не заподозрил бы: ну да, волосы черные – бывает, но глаза-то голубые, и в покрое морды никакой типичной широкоскулости. Вот разрез глаз… а может быть, и на разрез глаз внимания не обратил бы, если б при знакомстве мне прямо не сказали бы, что Саймон чероки. Пожив на Западе, я все еще оставался несколько наивным в расовых вопросах.

– … а вот у Джо, возможно, и не спрашивали, – продолжил Саймон. – Обычный южный джентльмен. Да он людям и говорил, что из Арканзаса. Вообще-то в Уэбберс-Фоллс он редко бывал: что ему там на плантации сидеть? Любил общество и много путешествовал. И пароход у него был вместо любимой игрушки. Он новенький был, пароход этот… в сорок третьем году, когда семинолов из Нового Орлеана в Форт-Гибсон на нем перевозили – это один из первых рейсов, а катастрофа в следующем году случилась.

– А что там произошло? – спросил я.

– А никто не знает. Вышел себе пароход из города Луисвилля и вдруг взорвался. Негры из команды, кто уцелел, поговаривали: мол, хозяин решил гонки устроить. Там как раз другой пароход отчалил, «Минерва», и Рич Джо велел в топку бекон кидать вместо угля, чтобы котлы пожарче нагреть. Но это, знаете ли, негры говорили, а какие из негров свидетели? А те из джентльменов, кто выжил, ничего такого не видали.

– Много народу погибло?

– С «Султаной» не сравнится, конечно, – сказал Саймон. – Человек сто, а точно никто не знает. Тридцать шесть пассажиров и двадцать негров из команды опознали, а сколько всего на борту народу было – неизвестно. От Ричи Джо, говорят, только голову нашли – но вот тут не знаю, правда это или легенды. Я-то в то время совсем сосунком был, мне бы ничего такого и показывать не стали…

Глава 10

После вечерних посиделок вставать пришлось рано: по расписанию почтовая карета из Миссури приходила в Форт-Смит утром, а мы с Квинтой планировали встретить Фицджеральда прямо как он прибудет в город. Думали пройтись пешком, но Боб Келли-племянник всё равно отправился в город за пивом, и мы подъехали на его повозке до Третьей улицы. Потом Боб свернул к пивоварне, а мы сели на террасе ресторана напротив почтамта. Нам вынесли кофе и пончики, и мы коротали время за почти бессодержательным разговором, пока наконец на Второй улице вдали не показалась резво едущая почтовая карета.

Фицджеральд выскочил из кареты первым – не иначе, засиделся. Потом выбрались две немолодые дамы – я их знал в лицо, потому что встречал в Форт-Смите, но не знал фамилий. Фицджеральд галантно помог им спуститься из экипажа. Дам встречали, и они удалились, обсуждая с встречавшими новости. Затем наконец вылез Барнетт, очень неловко налегая на палку.

– Нога прямо окостенела, – пожаловался он нам раньше, чем поздоровался. Фицждеральд между тем распоряжался с багажом. Квинта жестом подозвал пару негров, и они поволокли саквояж Фицджеральда и чемодан Барнетта в лучшую городскую гостиницу «Сент-Чарльз», которая располагалась рядом с тем рестораном, где мы до того поджидали гостей – и снова сели поджидать, пока гости после дороги умоются и немного приведут себя в порядок.

Первым прихромал Барнетт, слегка счистивший с себя дорожную пыль, сел, старательно пристраивая больную ногу, и заказал плотный завтрак себе и Фицджеральду. Пару минут спустя появился и наш миссурийский олигарх, чисто вымытый, причесанный волосок к волоску и безупречно одетый.

– В какую глушь вы забрались, Миллер, – молвил он, принимаясь за завтрак.

– В этой стране есть места и поглуше, – возразил Квинта, – А тут река есть и пароходы…

Мы с ним делали вид, что продолжаем пить кофе.

– Пароходы – это практически прошлый век, – заявил Фицджеральд. – Да и река у вас течет куда-то не туда.

– Юг, Техас, Мексика… и дальше можно распространяться в том направлении, – сказал Квинта. – Бразилия, Аргентина, Калифорния… Австралия…

– Ты еще скажи – Индия и Китай, Квинтус, – насмешливо отозвался Фицджеральд. – Что ты там можешь предложить? Вентиляторы?

– Я, между прочим, продал партию вентиляторов на Кубу, – возразил Квинта. – А мистер Миллер полагает, что велосипеды хорошо будут продаваться в Японии.

Барнетт поперхнулся яичницей.

– Мистер Миллер склонен высказывать интересные идеи, – согласился Фицджеральд.

Я, кажется, слегка покраснел, надеюсь, под загаром это незаметно было. Про Японию я, конечно, ляпнул Квинте не подумав: в нашем 1866 году насчет Японии было глуховато. То есть американские корабли уже намекнули японским правителям, что надо бы заканчивать с политикой самоизоляции и открывать порты для иностранных судов, и даже договора о торговле японцы заключили – не только с США, но и с некоторыми другими странами, но страна Нихон все еще сопротивлялась открытию как внутри себя, так и в конфликтах с иностранцами. Так что предложение торговать там велосипедами выглядело сейчас довольно эксцентрично.

– Не всегда же там закрыто будет, – проговорил я, будто не видя в своем предложении ничего странного. – Да они вот-вот откроются… А народу в Японии много.

– Может быть, может быть, – неопределенно пожал плечами Фицджеральд.

– Какие планы на сегодня? – спросил Квинта.

– Я полагаю, сейчас ты нам все тут покажешь, – предложил Фицджеральд, но Барнетт перебил:

– Лично я – спать. Это ты у нас способен выспаться в дилижансе, а я от малейшего толчка просыпался. Нога болит, – объяснил он.

– Врача, может, позвать? – предложил я.

– А что тот врач… – отмахнулся Барнетт. – У меня мазь есть.

– Ну значит, – подвел итог Фицджеральд, – мы с Квинтусом погуляем по городу, посмотрим, а вы с Барнеттом пока отдыхайте. Ближе к вечеру соберемся и поговорим.

– Квинтус-то почему? – пробормотал я. – Квинта ведь.

– Да нет, непонятно, почему Квинта? – рассмеялся Фицджеральд. – Ведь Feminine…

– Или Plural Neuter, – возразил Квинта.

– Вы о чем? – спросил я. Нет, что феминина – женский, или плюрал – множественный, я догадался, но смысл разговора ускользал.

– Склонение латинских числительных, – непонятно пояснил Квинта.

– И?

– Вообще-то я хотел вокатив, но записали с ошибкой: А вместо Е, – продолжал непонятно пояснять Квинта. – Я и подумал: ну и черт с ним!..

– Жил в Хартфорде один джентльмен по имени Джон Смит, – посмеиваясь, рассказал Фицджеральд. – И всех своих сыновей он тоже назвал Джон Смит. А чтобы в семье не путались, первый сын стал зваться Джон Секундус, второй – Джон Терциус, третий – Джон Квартус. И когда у старого джентльмена появился первый внук, он предложил сыну, чтобы внука назвали Джоном Квинтусом.

– Мать возражала, но когда дед подкинул деньжат, смирилась, – кивнул Квинта. – Так и жил всю жизнь Квинтусом. И когда в армию записывался, даже не задумался, как называться. Ну то есть задумался, когда передо мной записалось пять Смитов, из них два Джона. Решил, что Квинтусом мне жить привычнее…

Они с Фицджеральдом наконец ушли, Барнетт тоже уковылял к себе в номер. Я хотел было пойти на завод к Джонсу и Шиллеру, но вовремя сообразил, что туда Квинта заведет Фицджеральда в первую очередь. Болтаться в городе смысла не было, и я нанял извозчика, чтобы не бить ноги по жаре.

Подъезжая к дому, я услышал, что во дворе тюкает топор. Эмили и Сильвия кололи дрова. Я, конечно, тут же отобрал у них инструмент и занялся делом сам. Выяснилось, что дрова посреди жаркого лета понадобились не просто так, а для варенья. Джон ЛеФлор принес корзину персиков, и миссис деТуар затеяла их тут же переработать, чтобы не пропали. На мой взгляд, персики в нашем доме способны пропасть лишь в желудки, а никак не на помойку, но зимой ведь точно сладенького захочется.

После довольно голодных военных лет миссис деТуар была буквально одержима идеей запасать продукты на зиму, поэтому на свободные деньги покупались стеклянные банки для консервирования, а за нашим домом образовался небольшой огородик, где вилась фасоль, валялись толстеющие на глазах тыквы – ну и еще кое-что по мелочи.

Вот и сегодня миссис деТуар попросила у миссис Макферсон на время медный тазик, а девочкам поручила растопить железную печку, которая была вынесена на лето во двор примерно для таких нужд.

Весь день я задумчиво посматривал в сторону города, размышляя, когда начнется время обозначенного Фицджеральдом часа «ближе к вечеру», а около пяти переоделся в приличный костюм и направился в Форт-Смит. Посланный за мной извозчик перехватил меня где-то на половине Пото-авеню.

Ужин (или это обед? никак не пойму) для нашей компании накрыли в отдельной гостиной, и мы могли обсуждать дела, не привлекая внимания соседей.

Впрочем, первые минут десять ничего особенного и не происходило: мы обсуждали погоду, город и афиши театров. Некоторую нотку индивидуальности привносил тонкий аромат «той самой» мази, который сопровождал Барнетта, но он по крайней мере отоспался и отдохнул. Фицджеральд был снова свеж, тщательно причесан и безупречно одет. Я, как обычно, сперва испытал чувство собственной неполноценности оттого, что мой костюм на порядок дешевле его, а потом как-то притерпелся и перестал смущаться.

– У меня создалось впечатление, Миллер, что вам на деревенском просторе легче думается, – заметил Фицджеральд. – Что вы там придумали, пока сидели на моем заводе в Канзас-сити? Пивную пробку? А тут, не успели вернуться – колючая проволока, сетка, машинки для сетки и проволоки, резиновая шина, велодрезина эта…

– Велодрезина – это не я, – возразил я. – Да и машинки для проволоки…

– Тем не менее, – отмахнулся Фицджеральд. – Вокруг вас в этом городе сразу начинается какое-то изобретательство, а в Канзас-сити даже ваше личное изобретательство начало заканчиваться. Вы, собственно потому и уехали…

Я промолчал. Уехал я главным образом потому, что мне не нравилось, когда Фицджеральд вмешивался в плоды моих размышлений. Как по мне, он был чересчур энергичным. Подавлял морально.

– А здесь вас постоянно отвлекают, – продолжил Фицджеральд. – То вы штаны кроите, то в лавке торгуете… – и все равно арканзасский климат для вас плодотворнее миссурийского.

– Оно само как-то так получается, – пробормотал я. – Да и долго ли десяток штанов раскроить?

– Я решил создать вам здесь условия для работы…

Меня это малость напрягло. Вот почему-то не хотелось мне, чтобы Фицджеральд торчал рядом и отгонял от меня мух. Правда, оставалось надеяться, что под «условиями для работы» Фицджеральд все-таки имеет в виду что-то другое.

– Я сегодня купил участок под застройку на вашей Пото-авеню, – продолжил Фицджеральд. – Организуете там лабораторию. Подберете себе персонал и занимайтесь себе изобретательством сколько влезет…

– Стоп, – сказал я. – Как вы это себе представляете? Вы платите, я сижу изобретаю… в качестве кого? Наемного работника? У меня что, план по изобретениям будет? Два изобретения в месяц, а не то вали за ворота?

– Нет. Совместное предприятие: я и вы. Я плачу деньги, вы изобретаете. Хотите – два изобретения в месяц, хотите – два в год. С меня участок, здания, некоторая сумма на организацию работ – ее позднее оговорим, когда конкретика яснее станет. Я оплачиваю аренду оборудования и работы по вашим заказам на заводе Джонса и Шиллера.

– Очень щедро, – заметил я.

– Мы обговорим мою долю в распределениях прибыли от изобретений, – Фицджеральд пояснил условия.

– А если обнаружится, что от моих изобретений никакой отдачи нет? – спросил я.

– Через год, считая от этого дня, собираемся и оцениваем прибыли и убытки. Если убытки перевесят, год на исправление ситуации. Если убытки сохранятся через год – ликвидируем фирму, я забираю свою землю и недвижимость, вы забираете свою чертежную доску и наработанные документы.

– Мистер Фицджеральд планирует заняться производством колючей проволоки, сетки и соответствующих машин, – проинформировал меня Барнетт. – Он полагает, что продать этого он сможет много. Очень много. Так что через несколько месяцев, самое большее через год у вас будут деньги для организации собственной лаборатории. Если вы, разумеется, пожелаете ее организовать.

Переводя на более понятный язык, Барнетт сообщал, что деньги для более или менее обеспеченной жизни у меня будут, и будут сравнительно быстро. Однако для меня важны были не деньги. Ну то есть денег-то хотелось, однако было ясное понимание, что по-настоящему-то я деньги зарабатывать не умею. Вот Фицджеральд умеет зарабатывать деньги, у него есть связи в деловом мире, есть представление, как и что сейчас работает в американской экономике… он, в конце концов, именно этому всю жизнь учился. А у меня есть только туманные представления, как и что будет развиваться в техническом плане в ближайшие полтораста лет… то есть фактически я ничем не отличаюсь от любого фантаста-прожектёра, каких много развелось здесь в США в последние десятилетия… ну, и в Европе, наверное, тоже, только о Европе я вообще мало знаю.

Ну да, я могу что-нибудь изобрести… вернее, украсть у кого-то идею и попробовать ее воспроизвести. Может быть, даже удачно воспроизвести, как оно с пивной пробкой получилось. Но в изобретательстве такой нюанс: идею придумать – это ничего не значит. Идея может быть блестящей и гениальной, и может быть, ею будут восхищаться грядущие поколения, как восхищаются идеями Леонардо да Винчи… только грядущие поколения, восхищаясь, забывают о том, что Леонардо, зарисовав идею, чаще всего и попыток не делал сделать работоспособную модель, поэтому-то в его шестнадцатом веке орнитоптеры в небе не летали, танки по полям не ездили и подводные лодки не бороздили морских просторов. Придумать идею мало, надо еще, что называется, внедрить ее в производство. И вот на этой ступени я безнадежно останавливался: мне не было куда внедрять идеи. Производства у меня не было, и если я сумел запродать вентиляторы Джонсу и Шиллеру, то это не означает, что они возьмутся делать пишущие машинки или велосипеды. Да даже если бы и взялись – они не потянут. Их заводик – это, по сути, ремонтные мастерские. Они могли браться за несложные изделия, изготавливать единичные экземпляры или малые партии, но там, где надлежало бы организовать серийное производство, они непременно провалятся.

Мне нужен был Фицджеральд, а Фицджеральду был нужен я. И обособляться от Фицджеральда и его возможностей мне явно не стоило. Экономическая самостоятельность – дело хорошее, но очень часто необходимо сотрудничество, чтобы самостоятельность не превратилась в самоизоляцию.

– Я полагаю, – сказал я, – совместная лаборатория – это хорошая идея. Правда, мне не хотелось бы, чтобы эта лаборатория превратилась в западню для меня…

– …Или для меня, – улыбнулся Фицджеральд.

– Ну что вы! – ухмыльнулся я в ответ. – Вот уж никогда не поверю, что мне по силам загнать в западню вас!

И в самом деле, в одиночку мне не имело смысла против него тягаться – все равно что играть в покер с Саймоном Ванном. Но Барнетт был рядом, и он влезал буквально в каждую запятую и кавычку соглашения о новой лаборатории. Иной раз мелькала у меня мысль, что Барнетт играет в этой покерной партии на стороне Фицджеральда, и эти два шулера готовятся ободрать как липку лоха, то есть меня… и тут я вспоминал, что с Барнеттом меня познакомил Дуглас, а уж в Дугласе я не сомневался… по крайней мере, вот в такого рода делах не сомневался.

Обсуждение соглашения мы закончили за полночь. Текст был написан, но подписывать мы ничего не стали, решили собраться утром и подписывать уже на свежую голову. Фицджеральд с Барнеттом разошлись по своим комнатам, предложили и нам с Квинтой заночевать в гостинице, но я собрался домой, у меня велосипед был с собой, а извозчиков, понятное дело, в эту пору было уже не найти, так что Квинта остался.

Миссис деТуар оставила поджидать меня Эмили, чтобы она отперла мне дверь. Девочка задремала над книжкой, но от стука проснулась, и я тут же погнал ее спать. И сам спать завалился.

Утром Фицджеральд должен был снова прислать за мной извозчика, но я проснулся много раньше, успел позавтракать, посидел, перечитывая то, что мы вчера наизобретали в соглашении о лаборатории, а потом сел за машинку и отпечатал текст соглашения в трех экземплярах. Положил листочки в картонную папку и собрался сесть на велосипед, не дожидаясь извозчика, но тут прибыла почтовая карета со стороны Миссури, и кондуктор выдал мне посылку. Фицджеральд вчера что-то такое намекал: должно придти в ближайшие дни, но в подробности не вдавался. Посылка была довольно объемной, хотя и сравнительно легкой, и вскрыв упаковку, я обнаружил четыре велосипедных колеса: два передних и два задних. С резиновыми шинами! Все как я расписал когда-то (бог ты мой, это же совсем недавно было!) в своем эскизе, отосланном Фицджеральду. И хотя колеса эти не были идеальными – ну не могли быть идеальными самые первые велосипедные колеса просто по определению! – в моих глазах это был грандиозный прорыв.

Я тут же кинулся примерять колеса к велосипеду и почти сразу обнаружил себя в окружении нескольких любопытных носов. Один из носов был побольше и бронзового цвета: Бивер выспался и с интересом рассматривал новое колесо. Остальные носы принадлежали детишкам: Шейн Келли, Эмили, Сильвия и младая поросль родов Макферсон и деТуар.

Я монтировал колеса, сопровождая свои действия небольшой лекцией о преимуществах резиновых колес, когда за мной прибыл наконец извозчик. Однако я отмахнулся: работы оставалось всего ничего, и, проверив как колесо закреплено, я проверил упругость камер. Неплохо было бы подкачать, но едва я задумался о необходимости велосипедного насоса, как Шейн Келли подал мне приложенный к колесам продолговатый сверток. Святые люди! Они изобрели насос по приложенному мной невнятному эскизику… вернее, приспособили какой-то уже изобретенный насос к переходнику на ниппель.

Что тут скажешь? Я был в какой-то эйфории, и отправился в город на новых колесах. Сзади на извозчике ехал Бивер и вез чуть не забытую мной папочку с соглашением.

– Настоящий роудраннер! – крикнул он мне, когда извозчик наконец догнал меня, остановившегося перед «Сент-Чарльз-отелем».

– Что такое роудраннер? – поинтересовался Фицджеральд с веранды ресторана, куда все наши вышли завтракать. – Нет, я понимаю, бегун… но, наверное, не все понимаю?

– Птица есть такая – в этих краях и дальше на запад. Мексиканский фазан. Помесь петуха и сороки, – объяснил Бивер. – Бегает вдоль дорог и обгоняет лошадей.

Калифорнийская земляная кукушка, она же по-английски: chaparral cock, chaparral, cock-of-the-desert, ground-cuckoo, running cuckoo, racer, lizard bird, snake bird, snake-killer, war-bird, medicine bird, large roadrunner, greater roadrunner; по-испански: el correo del camino, correr del paisano, el paisano, la churrea (ou churea ou churca), corre camino, tacó, arriero, faisán, faisán real, faisán mexicano, correcaminos norteño, correcaminos grande.

Распространена от Калифорнии до западного Арканзаса. Самая быстроногая летающая птица, бегает со скоростью до 30 километров в час, и да, любит бегать по дорогам, а не по зарослям, что в общем-то, неудивительно

Я запоздало представил Бивера присутствующим.

– Инженер? – переспросил Фицджеральд.

– Учился в Политехническом институте Ренсиллера, – отрекомендовался Бивер.

Фицджеральд перевел взгляд на меня.

– Только что покинул военную службу и ищет работу, – объяснил я. – Планировал сегодня поговорить с ним, когда вопрос с лабораторией будет окончательно улажен.

– Это тот джентльмен, что спроектировал дрезину, – подсказал Квинта.

– Хорошая штука, – похвалил Фицджеральд.

– Что это вы затеяли, господа? – поинтересовался Бивер, устраиваясь за столом рядом со мной. Официант проворно вынес нам завтрак, поймав взгляд Квинты.

– Мистер Миллер открывает изобретательскую лабораторию, – объяснил Фицджеральд. – Вы как относитесь к его выдумкам?

Бивер оглянулся на меня:

– Он прогорит. Хотя поработать с ним было бы интересно.

– А если я буду обеспечивать тыл? – спросил Фицджеральд.

– На каких условиях вы предлагаете работу? – спросил Бивер.

Барнетт вынул из кармана стопку исписанных нервным почерком листков:

– Вот у меня черновик… – он перелистнул страницы, отыскивая раздел, касающийся условий работы персонала.

Я потянул поближе свою папку:

– Не слепитесь, – и положил перед ним машинописный текст.

– Пишущая машинка? – воскликнул Фицджеральд. – Уже работает?

– Да. Осталось немного поработать над пущей технологичностью и придумать более эстетичный дизайн, но это уже мелочи.

– Велосипед вы оцениваете так же?

– В общих чертах да, – сказал я. – Нужно еще испытать, как покажет себя в эксплуатации резина – но теперь, по крайней мере, можно уверенно переводить велосипед из игрушки в средство передвижения. Вы даже не представляете, как резиновые колеса влияют на качество езды!

– Почему же, представляю, – возразил Фицджеральд. – Мы поставили велосипедные колеса на легкий конный экипаж. Разница ощущается…

В этот день мы подписали наконец соглашение о лаборатории, я принял на работу Бивера, обсудили, какие варианты велосипедов стоит разработать в первую очередь: Фицджеральд склонялся к грузовому трехколесному, я доказывал, что лучше к обычному велосипеду цеплять тележку… в общем, пошли уже вот такие рабочие моменты.

Я поднял вопрос об стандартизации и унификации – вопрос немаловажный про конструировании в серийном производстве. Куда проще производить много-много одинаковых деталей для разных изделий, а не для каждого изделия изобретать что-то оригинальное. И если в области резьбовых соединений в середине 19 века уже кое-что начало налаживаться – в Штатах начал внедряться стандарт Селлерса на резьбу, и этот стандарт применялся все шире, то со всем прочим в смысле того, что я привык называть гостами, дело обстояло гораздо хуже. У каждого производителя были свои собственные внутризаводские стандарты – и это еще в лучшем случае.

Фицджеральд признал, что это важный нюанс, и обещал его продумать. И уехал вечерней почтовой каретой обратно в Миссури, оставив у нас Барнетта и забрав с собой Квинту.

Глава 11

Весь следующий день мы с Бивером приводили в порядок документацию на пишущую машинку – что-то чертили, потому что некоторые детали присобачивали, не побоюсь этого слова, по живому, но больше проверяли, все ли чертежи в наличии и правильно ли выставлены размерные цепи, соответствуют ли чертежам спецификации… у меня перед глазами начали плыть детали и цифры раньше, чем пришел Джемми Макферсон, скептически посмотрел, как мы сражаемся с металлом и бумагой, и спросил, не хочет ли кто из нас заработать доллар за три часа плевой работы.

Доллар мне был не так уж важен, но я воспользовался возможностью отвлечься от чертежей и проветрить голову.

Работа и в самом деле никаких интеллектуальных усилий не требовала: надо было отвести вьючную лошадь к родичам миссис Макферсон, час верховой езды до фермы… ну может, час четвертью… и обратно столько же, как раз успею в вечернему парому, который будет перевозить почтовую карету из Техаса.

Джемми дал ясные и недвусмысленные указания, как найти ферму в миле от почтового тракта, и я двинулся в путь на послушной пегой лошадке Джемми, ведя за собой нагруженного как ишака гнедого мерина. Указания дороги оказались толковыми, я не заблудился, нашел ферму, где меня встретили несколько женщин и подростков, слегка понимающих английский, так что переговоры взяла на себя старшая дочь семейства, владеющая языком лучше всех. Юная девица бросала на меня такие пламенные взгляды, что я заподозрил: а не иначе как Джемми заслал меня сюда на смотрины. Нет, а в самом деле: в гражданскую войну население Индейской территории сильно сократилось, и, как после каждой войны, женихов девушкам не хватало. Не поддаваясь искушению, я сдал груз, от предложенного угощения отказался и поворотил лошадку домой.

На выезде с тропки на почтовую дорогу я остановился и огляделся. Совсем недалеко со стороны Скалливиля ехали верхом двое, и что-то мне в одном из всадников показалось знакомым. Я присмотрелся: о, так это же Фокс! – и остановился, поджидая, чтобы ехать дальше вместе.

Рядом с Фоксом ехал какой-то молоденький парнишка, и, кажется, я его испугал, потому что он замедлил лошадь и вообще хотел остановиться. Фокс глянул вперед, на меня, оглянулся, что-то сказал попутчику.

Так они и приблизились: радостно улыбающийся мне Фокс и будто прячущийся на ним юнец.

– Мистер Миллер! Не ожидал вас здесь повстречать!

– Да вот, Джемми попросил посылочку своякам доставить…

Я внимательно присмотрелся в застенчивому юнцу, моргнул, узнавая, и приветственно приподнял шляпу:

– Миссис Уильямс! Вас не узнать… А знаете, вам очень идет эта одежда!

Нашу крохотную миссис Уильямс я привык видеть только в черном траурном платье, явно перешитом с более крупной женщины. Может быть, красная клетчатая рубаха и не самый лучший выбор для ее оттенка волос – я, если честно, в этом мало разбираюсь, но что выглядела миссис Уильямс в мужской одежде гораздо интереснее, чем в своем застиранном платьишке – это я точно заметил. А может быть, просто соскучился по женщинам в джинсах. Джинсов, само собой, у миссис Уильямс быть не могло, но их с успехом заменяли штаны из синего нанкина – именно такую ткань добыл Джемми на позапрошлой неделе для нашей швейной мастерской, и я собственноручно эти штаны раскраивал. Как эта ткань называется по-русски, я не знаю, но она очень смахивала на ту, что в России пускают как основу под наждачку: такая довольно толстая и грубая, из хлопка, самая дешевая.

– Мистер Миллер, только не надо смеяться, – строго попросила миссис Уильямс.

– А я не смеюсь, – ответил я. – Вам в самом деле очень хорошо. Почему женщины не носят брюки?

– Может быть, потому, что я в штанах на мальчишку похожа? – ответила она. – Нельзя переодеваться в мужскую одежду.

Она и в самом деле сильно смахивала на мальчика. Скажу больше, если б я не узнал ее в лицо, я бы решил, что Фокса сопровождает мальчик – да ведь я и в самом деле так сперва решил.

– Удобнее ведь, – сказал я.

– Удобнее, – все еще смущаясь, согласилась она.

– Едете к нам в гости? – спросил я. – Соскучились по миссис деТуар?

– Меня уволили, – ответила миссис Уильямс. – Нас обеих уволили.

– Мистер Миллер, – вмешался в разговор Фокс. – Вы не можете сказать мисс Мелори, что вам нужна ее работа? Переписывать вам что-то или чертить? Ну, чтобы поддержать ее, пока она другой службы не найдет. Джейк и мистер Ирвинг очень беспокоятся, они там сказанули что не надо, когда с начальством ругались, так заодно и девушек наших уволили. Они скинутся – ну вроде как на плату для мисс Мелори, но она же не возьмет, если это не заработано.

– А миссис Уильямс тебя не беспокоит? – спросил я.

– Мы с Китти справимся. У меня поднакоплено, да и меня пока не выгнали…

Я проникся: «Мы с Китти». Кажется, в отношениях Фокса и миссис Уильямс наметился серьезный прогресс.

– Вы, случаем, не поженились? – спросил я.

– Пока нет, – ответил Фокс. – Но раз такое дело, поженимся.

– Ребята, – сказал я. – Так уж совпало, но как раз сейчас работа для мисс Мелори есть. И для вас, миссис Уильямс, если захотите. И я еще попробую Ирвинга к себе заманить, ну для Джейка дело найдется.

– Вы что, миллион в наследство получили? – спросила миссис Уильямс.

– Нет. Но у меня ближайший год есть возможность платить тем, кто будет помогать мне в работе над изобретениями.

Остаток пути до реки Пото я пересказывал события последних дней.

Когда мы заметили паром, а рядом Джона ЛеФлора, который поджидал почтовую карету, поглядывая в нашу сторону, Фокс протянул миссис Уильямс свернутый плащ-пыльник, и она поспешно его надела, скрывая фигуру, а потом поглубже натянула на глаза шляпу.

– Вон и почта катит! – промолвил Фокс, оглядываясь.

Мы подались в стороны от дороги, и мимо нас с ветерком и шиком промчалась карета, затормозив практически у самого парома. Джон осторожно завел запряженных лошадей, присматривая, чтобы громоздкий экипаж въехал на паром должным образом.

– Вам придется подождать, – крикнул он нам. – Одну лошадь я бы взял еще, но не три.

– Да я все равно мыть лошадей буду, – крикнул в ответ Фокс, который уже расседлывал лошадей. – Так что вот тебе два пассажира. Прихватите седла, мистер Миллер. Вашу лошадку я тоже помою, мне не в напряг. – Он подтолкнул в спину миссис Уильямс: – Иди.

Миссис Уильямс подхватила свое седло и ступила на паром. Я подхватил остальное и поспешил за ней.

– Мое почтение, мисс Мелори, – улыбнулся я выглядывающей из окна кареты девушке. – Рад вас снова видеть.

Она поулыбалась мне в ответ, пока карету переправляли через речку, а потом, съехав с парома, карета проехала вперед и остановилась перед Уайрхаузом.

Мисс Мелори сошла на землю, кондуктор сгрузил ее багаж и саквояж миссис Уильямс, и карета поехала дальше, а девушка стояла у крыльца, поджидая нас.

– Как будто домой вернулась! – воскликнула она и обернулась к вышедшей со двора миссис деТуар. – Здравствуйте! Вы приютите нас, бродяжек?

– О, конечно! – миссис деТуар со слезами обнимала наших телеграфисток, уверяя их, что в этом доме для них всегда найдется местечко. Потом она обернулась ко мне: – Мистер Миллер, боюсь, вам вместе с мистером Бивером придется перенести свои вещи наверх.

Какое счастье, что наши чертежно-описательные дела мы с Бивером вершили в сарае! Так что мы сделали всего несколько рейсов, перетаскивая свои вещи в комнату на втором этаже, где не так давно жила нынешняя миссис Келли. Мы вообще-то полагали, что в той комнате будут жить Норман с Джейком, но жизнь, как водится, вносит свои коррективы в любые планы. Ну не ожидали мы, что мисс Мелори и миссис Уильямс так вдруг уволят!

Фокс, появившийся на задней террасе уже после того, как переселение завершилось, на оханье миссис деТуар, вдруг осознавшей, что надо куда-то поселять еще одного жильца, только махнул рукой:

– Я могу и в конюшне переночевать. Завтра найду, где поселиться.

Глава 12

С самого ранья приперся мистер Кейн, наш застройщик, и, не дав мне даже кофею попить, потащил на прикупленный Фицджеральдом участок решать прямо на земле, где что строить и что строить в первую очередь. При этом у злодея был уже эскиз с примерной планировкой, и мы еще когда с Фицджеральдом решили, что строить будем в первую очередь мастерскую, в одной половине которой можно устроиться с чертежными досками, а во второй поставим верстак и шкаф с инструментом – потому что с мелкими работами на завод к Джонсу не набегаешься. Что-то вроде сарая, словом.

Однако мистер Кейн привык мыслить шаблонами: дом в полтора этажа, одноэтажная хижина, дом в вирджинском стиле, дом с центральным салоном, дом-догтрот, дом-шотган, сарай, амбар, конюшня… а вам что конкретно надо? Нам конкретно нужна была крыша над головой, стены, и в стенах большие окна для хорошего освещения, а пол и потолочное перекрытие были пока не важны. Поэтому строиться наша мастерская начала под девизом: «И вовсе не сарай! Догтротхауз – вот что вам на самом деле нужно! И никаких земляных полов! Вы сами потом спасибо скажете. Да, а вот здесь я сделаю вам просторную веранду…»

Я вернулся в Уайрхаус с ощущением, что меня развели как последнего лоха, но и с полной уверенностью, что догтротхауз – это как раз то, что нам нужно.

Что такое догтротхауз? Как перевести на русский язык, я не знаю. Дом «собачья дорожка»? В российском климате такие дома вроде как и не нужны, это целиком южная идея: дом, где заложена возможность организовать тенёк и сквознячок. По сути, это два отдельных домика под одной крышей, а между ними остается не то веранда, не то коридор – вот как раз это и есть «собачья дорожка», где любят спать в жару собаки. По всему Югу встречаются такие дома – от самых простеньких, с земляными полами, до более монументальных, двухэтажных. В этом коридоре ставят диванчики или стулья, где и сидят жаркими душными днями.

Так называемый дом с центральным салоном – близкий родственник догтротхауза, у него такая же планировка, за исключением того, что центральный проход закрыт широкими дверями или окнами, которые в жару все равно распахиваются настежь. И всё – таким образом у нас получается что-то вроде гостиной, куда уже не жалко поставить мебель немного лучшего качества.

Чисто теоретически наш Уайрхауз как раз и был домом с центральным салоном: основными были две комнаты, которые мы привыкли называть задними, в них были камины, а коридор между ними, хоть и не дотягивал до гордого названия гостиной, все же был сравнительно широким: около двух с половиной метров от стенки до стенки. Однако спереди к дому пристроена еще одна комната во всю ширину дома, здесь планировался зал салуна, потом размещалась наша телеграфная контора, а сейчас был магазин и ателье. Лестница у боковой стены ведет на узкую галерейку, откуда можно было войти в комнаты второго этажа. Зал отопления не имеет, поэтому в зимние холода мы ставили здесь железную печку. Добавьте еще два широких крыльца – перед передними дверями и перед задними.

Столовая Шварцев тоже была домом с центральным салоном, с четырьмя комнатами, выходящими в гостиную, однако поскольку второго этажа она и не имела и веранда была открытой, дом казался меньше Уайрхауза

Остальные дома на Пото-авеню, кроме дома Макферсона, были той планировки, которую в наших краях называли узкий дом, городской дом (это в объявлениях о продаже), или вульгарно-неофициально шотган. Подразумевалось, что весь дом можно прострелить одним выстрелом из дробовика.

Для устройства сквознячка распахивались все двери, специально расположенные на одной линии, чтобы образовался экономичный вариант «собачьей дорожки».

У доктора Николсона шотганхауз был поскромнее: в передней комнате у него была приемная и аптека, и повернуться там было очень сложно, если собирались больше трех человек.

У Келли и дом был пошире, и передняя комната длиннее – это у него был салунный зал, да и комнат было четыре в первом этаже, а поверх задних комнат – еще этаж (поэтому шотганхауз Келли могли обозвать еще и «верблюдом»).

Но что это я все о домах да о домах?

Норман же с Джейком вернулись! Так что снова началась беготня с переселением: Сильвию и Эмили из комнаты на втором этаже в комнату к миссис де Туар, Нормана с Джейком на их место, Фокс под шумок поставил свою раскладушку в коридоре и невинно делал вид, что он всегда здесь жил.

Когда суматоха малость улеглась, я повел их в сарай показывать свои успехи и рассказывать об организованной лаборатории.

– Это прямо сказка, – позавидовал Норман. – Я бы тоже так хотел: заниматься чем хочется, но при этом жалованье получать.

– Ну… чтобы вот именно совсем «чем хочется» – это не получится, – признался я. – Но где-то близко к этому – почему нет? Жалованье будет поменьше того, что ты получал в «Вестерн Континентал»…

– Я с удовольствием буду работать под вашим руководством, мистер Миллер, – без раздумий сказал Норман.

– Нет, это я с удовольствием буду работать под вашим руководством, мистер Ирвинг, – возразил я и пояснил: – Я уже привык работать под твоим началом, да и руководитель из меня никакой… нет уж, лучше ты. Я и с Фицджеральдом это согласовал на случай, если ты согласишься.

Норман смотрел на меня, помаргивая ресницами. Я помалкивал, не мешая ему переварить новости.

– Прекрасно, – промолвил наконец Норман. – Дай-ка мне почитать все эти бумаги, – он потянул к себе папочку с соглашением. – И что ты там говорил насчет нового дома?..

Он ушел с бумагами на затененное крыльцо, сел в плетеное кресло, разложил бумаги на табуретке и погрузился в дебри бюрократии.

– Для меня, конечно, работы не будет, – со вздохом сказал Джейк.

– Как это не будет? – удивился я. – Кто нам будет модели делать? Ты же знаешь, из какого места у меня руки растут, как же я без тебя?

Джейк вроде как воодушевился, спросил, есть ли для него работа вот прям щас, еще больше воодушевился, узнав, что пока нет, и небрежно заявив, что он сходит к знакомым поздороваться, исчез. Вроде он позже мелькал во дворе у Макферсона, но я не присматривался: может быть, почудилось.

Я издали посмотрел на Нормана и почему-то решил, что чтением он будет занят долго. Поэтому пошел искать Бивера. Возвращение друзей, это, конечно, праздник, но комплектование чертежей – работа срочная и никто ее за нас делать не будет.

Бивер обнаружился на заднем дворе, практикующийся в езде на велосипеде. С этим у него не очень получалось, но он не отчаивался. С крыльца на него со снисходительной улыбкой посматривал Фокс.

– Билл, – позвал я. – У нас еще уйма работы…

Бивер с сожалением поставил велосипед у крыльца и потащился за мной в сарай. Мы поработали до обеда, после обеда к нам присоединился Норман и в сарае стало тесновато. Норман, правда, не столько работал, сколько посматривал, однако на данном этапе нам важно было побыстрее от комплектования избавиться, а объяснять нашему новоявленному главному инженеру какие-то нюансы было иной раз долго.

Наконец мы упаковали все чертежи и сопутствующие документы в пухлый пакет, я отобрал велосипед у Шейна Келли и шустренько сгонял в город на почту в надежде, что еще успею отправить пакет в Миссури с проходящим почтовым дилижансом из Литл-Рока. Успел, между прочим. Отъезжая от почты, я повстречал майора Хоуза, и он увлек меня в бар, где жаловался на дурные манеры Икабода Хикса. Я поддакивал. Хоуз передавал привет Норману и сожалел, что «Вестерн Континентал» предпочел такой выбор персонала. Я кивал, а потом ушел, отговорившись тем, что уже сильно стемнело, а на моем велосипеде нет фонаря.

В самом деле, как-то не очень уютно катить на велосипеде по грунтовке в глухую ночь. Мало ли что под колесо подвернется.

В нашем сарае горел свет. Я закатил велосипед внутрь и увидел Нормана. Тот меланхолично листал мой пухлый блокнот, который я забыл на чертежной доске, и разглядывал эскизы.

– На английский язык свои записи перевести не хочешь? – спросил он, подняв голову. – Вот это у тебя что?

– Механический карандаш, – ответил я, глянув на эскиз.

– Хм, а я-то подумал… Но это, надеюсь, велосипед?

– Мопед. Велосипед с ДВС, – объяснил я.

– Хм. Почему не электрические батареи? – спросил Норман. – Ты же у нас любишь все электрическое…

– У тебя есть годный аккумулятор?

– Можно подумать над этим вопросом, – отмахнулся Норман.

Я покивал.

– В общем, завтра переведи десяток листиков, а? – Норман передал мне блокнот. – У меня тоже кое-какие идеи есть, да и Биверу я сказал, чтобы он над идеями подумал. Завтра соберемся и помозгуем над планом работ.

– Да, сэр! – отсалютовал я начальнику блокнотом.

Часть 2

Кусок Канзаса, примыкающий к Канзас-сити, а также железные дороги, связывающие Канзас-сити, Ливенуорт и Лоуренс ("резня в Лоуренсе" 1863 года поминалась уже когда-то раньше). До войны – край индейских резерваций, что немного отражено в топографических названиях типа Делавер-сити или Шауни. Если присмотритесь, то на южном берегу Канзас-ривер увидите деревушку Монтичелло, где до войны несколько месяцев подвизался в качестве констебля Билл Хикок. Впрочем, нас сейчас больше интересует округ Виандотт. Именно в нем сейчас находится Дуглас Маклауд.

Глава 1

Три часа спустя Дуглас уже не был в этом так уверен.

В гостинице назвали точный час, когда Кассиус Браун отбыл на переправу – и по времени получалось, что на поезд к переправе он опоздал. Особой беды в этом не было: расстояние было невелико, и до переправы могли довезти обычные городские извозчики. Вот и Браун тоже взял извозчика, и этого извозчика быстро удалось установить с помощью гостиничной обслуги. Извозчик не только опознал седока по фотографии, но даже вспомнил приметы его саквояжа; все совпадало. И довез извозчик Брауна до самой переправы, нигде не останавливаясь.

Дуглас специально несколько раз заставил извозчика повторить, как он вез, кого по дороге видел, кого обогнал, где Брауна высадил… более того, извозчик помнил, кого взял на переправе в обратную поездку в город, где высадил – и этого человека удалось найти, он все еще жил в пансионе недалеко от пристаней!

И мистер Хаммер, этот обратный пассажир, смог подтвердить, что Кассиус Браун ступил на берег Канзас-ривер, только не смог сказать, что с ним было потом, потому что, понятное дело, сев в экипаж уже больше назад не оглядывался.

– Но знаете что, – добавил вдруг мистер Хаммер уже после того, как Дуглас задал свои вопросы по третьему кругу и решил уже, что выжал из свидетеля все что можно, – …а ведь когда этот джентльмен приехал, парома на этом берегу не было. Он еще чертыхнулся, что придется лодочника нанимать, чтобы к поезду успеть.

Однако к тому времени, когда он это вспомнил, возвращаться на переправу было уже поздно: сгущались сумерки, а ночью, само собой разумеется, поиски вести бессмысленно. Поэтому на берег Канзас-ривер Дуглас отправился назавтра, рано утром, самым первым поездом, в сопровождении приданного ему юного лейтенанта Драйдена и прихваченного на всякий случай извозчика.

– Вот на этом месте я его и высадил, – показал извозчик, когда они прибыли на место. – Вот здесь он, значит, на землю сошел, а вон от того дерева тот господин, которому в город нужно было, подходил…

– А почему ты его здесь высадил? – Спросил Дуглас, который и сам, бывало, приезжал сюда на извозчике. – Почему не по той дорожке, там же к парому ближе?

– Так не было парома! – ответил извозчик. – А если лодочника спрашивать, так это лучше с этого края.

– Что ж ты вчера про лодочника не говорил?

– Да забылось как-то! Вот на место приехали – и вспомнил.

Дуглас обернулся к лейтенанту Драйдену:

– Вот ты как лодочника бы искал?

Сам-то Дуглас в такой ситуации настоял бы, чтобы извозчик подвез его к паромной пристани, а там бы позаимствовал лодку у шурина Джека, который торговал рядом в лавке. Зачем лодочник, когда можно самому на весла сесть, а на том берегу просто отдать лодку Джеку? Но незнакомому человеку, понятное дело, лодку бы не доверили.

Драйден огляделся и направился было к ближайшему домику.

– Там дрались, – сказал извозчик ему в спину. – Пьяные, орали, кто-то разнимал… шумно было.

Драйден чуть сменил направление и пошел к соседнему дому. Дом стоял пустой, и похоже, уже давно. Дуглас увидел, что из «пьяного» дома вышла женщина с корзиной белья и направилась к берегу.

– Прошу прощения, мэм, – окликнул он. Женщина с готовностью остановилась. Было очевидно, что ей приятнее поболтать с незнакомыми молодыми людьми, а не стирать.

– Не подскажете, из этого дома давно съехали?

– Да уж недели две, – охотно ответила женщина. – Бетти Фостер, по всем приметам, в этом месяце рожать, так они решили заранее в Ливенуорт уехать. А там у нее родня…

Дуглас пропустил мимо ушей семейные обстоятельства неинтересной ему Бетти, и посмотрел на дом, который стоял за домом Фостеров, отделенный огородом и кустами шиповника.

– А у Рейнхардов ведь лодка была, мне кажется? – спросил он.

– Была, – ответила женщина. – Только они ее продали третьего дня, как уезжать собрались. Да они и уехали уже вчера.

– Ага, я видел… – кивнул Дуглас. – А вот этого человека вы на днях не видали?

Женщина внимательно рассмотрела фотографию.

– Не могу сказать, – с сожалением ответила она. – Это бы вам надо было с Линой Рейнхард поговорить, она всех в округе замечала. Шустрая она. Человек еще не успевает на тропинку ступить, а она уж с ним говорит и в постояльцы к себе тянет.

– Ага, – промолвил Дуглас. – Спасибо, мэм, простите, не знаю вашего имени…

– Миссис Коул я.

– А! Жена Джона Коула! Знаю его, как же…

Он пошел к дому Рейнхардов. Миссис Коул недоуменно окликнула его: «Так нет же там никого, все уехали…», но он отмахнулся: «Я только посмотреть».

Дом Рейнхардов был обычной для Среднего Запада планировки – прямоугольный, разбитый на две неравные комнаты: заднюю маленькую, в которой была спальня, и переднюю большую, где устраивали гостиную, кухню, иной раз даже магазинчик. У Рейнхардов часть большой комнаты была отделена ситцевой занавеской, за ней находилась кровать для постояльцев. Сейчас, конечно, вся более-менее ценная утварь, в том числе и занавеска, исчезла, и в обеих комнатах как будто специально беспорядок наводили, хотя наверняка хозяева просто собирали вещи и бросали все ненужное где придется.

Дуглас к Рейнхардам когда-то заходил, хотя на постой не оставался. Лина все уговаривала его присесть за стол, съесть пирога, выпить кофе, но Дугласу было как-то неуютно, и он переставил табурет, чтобы сидеть спиной не к занавеске, а к стене. Кажется, такое самоуправство не понравилось старухе Рейнхард, она что-то пробормотала по-немецки.

– Мамочка не любит, когда мебель двигают, – с улыбкой объяснила Лина.

– «Мамочка не любит…» – пробормотал себе под нос Дуглас, вспомнив тот день. У него начало слагаться понимание, что могло случиться с Кассиусом Брауном, но он пока еще этому не верил. Не было никаких оснований полагать, что Браун закончил свои дни в доме Рейнхардов. И с чего бы вдруг?

Он вышел из дома и пошел осматривать хозпостройки. Когда он вышел из сарайчика и задумчиво оглядывал сад, на него налетел Джон Коул, бывший слегка навеселе и в настроении подраться.

– Эй, Бак, ты чего к моей бабе лез?

Дуглас повернул к нему серьезное лицо и тихо спросил:

– Джон, у тебя лопата есть?

Коул, сбитый с агрессивного настроения неожиданным вопросом, даже назад подался.

– Как же в хозяйстве без лопаты? – ответил он с недоумением.

– А принеси, – попросил Дуглас.

И Коул поспешил за лопатой, даже не заинтересовавшись, с чего бы это она понадобилась. Когда он вернулся, Дуглас смотрел на недавно пересаженное деревце:

– Вы когда-нибудь видали, чтобы в такую жару деревья сажали?

– Так Лотта Рейнхард с большой придурью, – ответил Коул.

– С настолько большой? – усомнился Дуглас. Он взял из руки Коула лопату и начал копать.

– Думаешь, Рейнхарды клад закопали? – спросил Коул.

Дуглас копал молча. Юный Драйден смотрел на происходящее, покрываясь розовыми пятнами: до него тоже дошло, куда мог деться Кассиус Браун.

– Вы запах чувствуете? – вдруг тревожно спросил Коул.

– Ты дерево держи, а то оно на меня валится, – не поднимая головы, ответил Дуглас.

Коул и Драйден в четыре руки подхватили дерево и вывернули корни из ямы. Запах усилился.

– Ой! – испуганно сказал Коул, глядя в яму.

– Вот именно – ой, – согласился Дуглас. – Драйден, беги к железнодорожникам, пусть найдут шерифа. А ты, Коул, покопай пока, твоя очередь.

– Я не могу, – попятился Коул.

– Давай покопаю, – сказал извозчик.

Через полчаса вокруг ямы собралась небольшая толпа: строители моста, перевозчики, случайные проезжающие… да все, кто случился в этот час на берегу Канзас-ривер. Убийства в округе бывали не так часто, а вот такие, когда покойника тайком припрятывают – вообще редко.

Убитого отрыли, но пока еще не поднимали из ямы: ждали шерифа.

Драйден украдкой подергал за рукав Дугласа, который стоял чуть поодаль от окружившей яму толпы и настороженно посматривал на садик и огород Лотты Рейнхард.

– Надо бы шерифу шепнуть насчет бумаг Брауна, – тихонько проговорил Драйден.

– Брауна? О господи! – выдохнул Дуглас. – Ты что, ничего не понял?

– А что надо было понять?

– У Брауна волосы светло-русые. А у парня, которого я откопал – темно-каштановые!

У лейтенанта Драйдена дрогнули колени и он тоже прошептал: «О господи!…»

Глава 2

Три часа спустя Дуглас уже не был в этом так уверен.

В гостинице назвали точный час, когда Кассиус Браун отбыл на переправу – и по времени получалось, что на поезд к переправе он опоздал. Особой беды в этом не было: расстояние было невелико, и до переправы могли довезти обычные городские извозчики. Вот и Браун тоже взял извозчика, и этого извозчика быстро удалось установить с помощью гостиничной обслуги. Извозчик не только опознал седока по фотографии, но даже вспомнил приметы его саквояжа; все совпадало. И довез извозчик Брауна до самой переправы, нигде не останавливаясь.

Дуглас специально несколько раз заставил извозчика повторить, как он вез, кого по дороге видел, кого обогнал, где Брауна высадил… более того, извозчик помнил, кого взял на переправе в обратную поездку в город, где высадил – и этого человека удалось найти, он все еще жил в пансионе недалеко от пристаней!

И мистер Хаммер, этот обратный пассажир, смог подтвердить, что Кассиус Браун ступил на берег Канзас-ривер, только не смог сказать, что с ним было потом, потому что, понятное дело, сев в экипаж уже больше назад не оглядывался.

– Но знаете что, – добавил вдруг мистер Хаммер уже после того, как Дуглас задал свои вопросы по третьему кругу и решил уже, что выжал из свидетеля все что можно, – …а ведь когда этот джентльмен приехал, парома на этом берегу не было. Он еще чертыхнулся, что придется лодочника нанимать, чтобы к поезду успеть.

Однако к тому времени, когда он это вспомнил, возвращаться на переправу было уже поздно: сгущались сумерки, а ночью, само собой разумеется, поиски вести бессмысленно. Поэтому на берег Канзас-ривер Дуглас отправился назавтра, рано утром, самым первым поездом, в сопровождении приданного ему юного лейтенанта Драйдена и прихваченного на всякий случай извозчика.

– Вот на этом месте я его и высадил, – показал извозчик, когда они прибыли на место. – Вот здесь он, значит, на землю сошел, а вон от того дерева тот господин, которому в город нужно было, подходил…

– А почему ты его здесь высадил? – Спросил Дуглас, который и сам, бывало, приезжал сюда на извозчике. – Почему не по той дорожке, там же к парому ближе?

– Так не было парома! – ответил извозчик. – А если лодочника спрашивать, так это лучше с этого края.

– Что ж ты вчера про лодочника не говорил?

– Да забылось как-то! Вот на место приехали – и вспомнил.

Дуглас обернулся к лейтенанту Драйдену:

– Вот ты как лодочника бы искал?

Сам-то Дуглас в такой ситуации настоял бы, чтобы извозчик подвез его к паромной пристани, а там бы позаимствовал лодку у шурина Джека, который торговал рядом в лавке. Зачем лодочник, когда можно самому на весла сесть, а на том берегу просто отдать лодку Джеку? Но незнакомому человеку, понятное дело, лодку бы не доверили.

Драйден огляделся и направился было к ближайшему домику.

– Там дрались, – сказал извозчик ему в спину. – Пьяные, орали, кто-то разнимал… шумно было.

Драйден чуть сменил направление и пошел к соседнему дому. Дом стоял пустой, и похоже, уже давно. Дуглас увидел, что из «пьяного» дома вышла женщина с корзиной белья и направилась к берегу.

– Прошу прощения, мэм, – окликнул он. Женщина с готовностью остановилась. Было очевидно, что ей приятнее поболтать с незнакомыми молодыми людьми, а не стирать.

– Не подскажете, из этого дома давно съехали?

– Да уж недели две, – охотно ответила женщина. – Бетти Фостер, по всем приметам, в этом месяце рожать, так они решили заранее в Ливенуорт уехать. А там у нее родня…

Дуглас пропустил мимо ушей семейные обстоятельства неинтересной ему Бетти, и посмотрел на дом, который стоял за домом Фостеров, отделенный огородом и кустами шиповника.

– А у Рейнхардов ведь лодка была, мне кажется? – спросил он.

– Была, – ответила женщина. – Только они ее продали третьего дня, как уезжать собрались. Да они и уехали уже вчера.

– Ага, я видел… – кивнул Дуглас. – А вот этого человека вы на днях не видали?

Женщина внимательно рассмотрела фотографию.

– Не могу сказать, – с сожалением ответила она. – Это бы вам надо было с Линой Рейнхард поговорить, она всех в округе замечала. Шустрая она. Человек еще не успевает на тропинку ступить, а она уж с ним говорит и в постояльцы к себе тянет.

– Ага, – промолвил Дуглас. – Спасибо, мэм, простите, не знаю вашего имени…

– Миссис Коул я.

– А! Жена Джона Коула! Знаю его, как же…

Он пошел к дому Рейнхардов. Миссис Коул недоуменно окликнула его: «Так нет же там никого, все уехали…», но он отмахнулся: «Я только посмотреть».

Дом Рейнхардов был обычной для Среднего Запада планировки – прямоугольный, разбитый на две неравные комнаты: заднюю маленькую, в которой была спальня, и переднюю большую, где устраивали гостиную, кухню, иной раз даже магазинчик. У Рейнхардов часть большой комнаты была отделена ситцевой занавеской, за ней находилась кровать для постояльцев. Сейчас, конечно, вся более-менее ценная утварь, в том числе и занавеска, исчезла, и в обеих комнатах как будто специально беспорядок наводили, хотя наверняка хозяева просто собирали вещи и бросали все ненужное где придется.

Дуглас к Рейнхардам когда-то заходил, хотя на постой не оставался. Лина все уговаривала его присесть за стол, съесть пирога, выпить кофе, но Дугласу было как-то неуютно, и он переставил табурет, чтобы сидеть спиной не к занавеске, а к стене. Кажется, такое самоуправство не понравилось старухе Рейнхард, она что-то пробормотала по-немецки.

– Мамочка не любит, когда мебель двигают, – с улыбкой объяснила Лина.

– «Мамочка не любит…» – пробормотал себе под нос Дуглас, вспомнив тот день. У него начало слагаться понимание, что могло случиться с Кассиусом Брауном, но он пока еще этому не верил. Не было никаких оснований полагать, что Браун закончил свои дни в доме Рейнхардов. И с чего бы вдруг?

Он вышел из дома и пошел осматривать хозпостройки. Когда он вышел из сарайчика и задумчиво оглядывал сад, на него налетел Джон Коул, бывший слегка навеселе и в настроении подраться.

– Эй, Бак, ты чего к моей бабе лез?

Дуглас повернул к нему серьезное лицо и тихо спросил:

– Джон, у тебя лопата есть?

Коул, сбитый с агрессивного настроения неожиданным вопросом, даже назад подался.

– Как же в хозяйстве без лопаты? – ответил он с недоумением.

– А принеси, – попросил Дуглас.

И Коул поспешил за лопатой, даже не заинтересовавшись, с чего бы это она понадобилась. Когда он вернулся, Дуглас смотрел на недавно пересаженное деревце:

– Вы когда-нибудь видали, чтобы в такую жару деревья сажали?

– Так Лотта Рейнхард с большой придурью, – ответил Коул.

– С настолько большой? – усомнился Дуглас. Он взял из руки Коула лопату и начал копать.

– Думаешь, Рейнхарды клад закопали? – спросил Коул.

Дуглас копал молча. Юный Драйден смотрел на происходящее, покрываясь розовыми пятнами: до него тоже дошло, куда мог деться Кассиус Браун.

– Вы запах чувствуете? – вдруг тревожно спросил Коул.

– Ты дерево держи, а то оно на меня валится, – не поднимая головы, ответил Дуглас.

Коул и Драйден в четыре руки подхватили дерево и вывернули корни из ямы. Запах усилился.

– Ой! – испуганно сказал Коул, глядя в яму.

– Вот именно – ой, – согласился Дуглас. – Драйден, беги к железнодорожникам, пусть найдут шерифа. А ты, Коул, покопай пока, твоя очередь.

– Я не могу, – попятился Коул.

– Давай покопаю, – сказал извозчик.

Через полчаса вокруг ямы собралась небольшая толпа: строители моста, перевозчики, случайные проезжающие… да все, кто случился в этот час на берегу Канзас-ривер. Убийства в округе бывали не так часто, а вот такие, когда покойника тайком припрятывают – вообще редко.

Убитого отрыли, но пока еще не поднимали из ямы: ждали шерифа.

Драйден украдкой подергал за рукав Дугласа, который стоял чуть поодаль от окружившей яму толпы и настороженно посматривал на садик и огород Лотты Рейнхард.

– Надо бы шерифу шепнуть насчет бумаг Брауна, – тихонько проговорил Драйден.

– Брауна? О господи! – выдохнул Дуглас. – Ты что, ничего не понял?

– А что надо было понять?

– У Брауна волосы светло-русые. А у парня, которого я откопал – темно-каштановые!

У лейтенанта Драйдена дрогнули колени и он тоже прошептал: «О господи!…»

Глава 3

Короткий разговор с лейтенантом выбил Дугласа из ступора, в котором тот находился. Убийство – убийством, но что – Дуглас покойников никогда не видал? Видал, да еще и не таких. Неожиданно, правда, что убийцами оказались добропорядочные с виду люди… и черт возьми, может быть, неспроста старуха Рейнхард рассердилась, когда он табуретку тогда переставил?

Пока не прибыл шериф, а люди в основном толпились вокруг ямы, Дуглас решил посмотреть дом повнимательнее и начал как раз с того места, где когда-то стоял стол и висела занавеска. Сразу обнаружилось, что между столом и кроватью для постояльцев в полу был проделан люк.

Дуглас подозвал Драйдена, чтобы он постоял рядом и посветил, а сам полез в подпол. Здесь было неглубоко, прямо под люком, как ступенька, стоял крепкий ящик, и Дуглас, забрав у лейтенанта лучину, согнулся и спустился ниже. Было очевидно, что весной, когда вода в реке поднялась выше обычного, подвал все-таки подтопило. Сейчас было сухо, но уровень затопления хорошо просматривался на грунтовой стене. Сейчас в подвале находилось только разное овощное гнилье, какие-то невнятные тряпки и палки.

Лучина догорела, Драйден наверху зажег и передал вниз еще одну.

В одном месте земляной пол просел, и это вызвало у Дугласа совершенно нездоровые мысли. Он сперва поковырял в этом месте носком сапога, убедился, что, в отличие от остального пола в этом месте когда-то копали, и сам начал ковырять подозрительное место огрызком горбыля, а потом и вовсе руками.

Ну и докопался – труп лежал совсем неглубоко. Только это тоже был не Браун – этот покойник тут не меньше двух, а то и трех лет пролежал.

– Что там? – тревожно спросил сверху лейтенант. Ему оттуда ничего не было видно, только то, что Дуглас проявляет непонятную активность.

Дуглас затоптал почти догоревшую щепку и вылез из подпола, подтянувшись на руках.

– Плохо, все плохо, – оказал он встревоженно смотревшему на него лейтенанту. – Шериф не приехал?

Он сидел на порожке, поджидая шерифа. Когда шериф наконец приехал, Дуглас еще подождал, пока тот сходит полюбуется на яму в садике. Тот полюбовался, а потом вернулся к все еще сидевшему Дугласу.

Шериф, конечно, Дугласа знал: как не знать человека, который болтается вокруг Фицджеральда и прочих городских шишек? Канзас-сити только кажется большим городом, а так все еще деревня: каждый более-менее значительный человек на виду. Однако полагал шериф Дугласа человеком несерьезным, хоть и влиятельным, как может быть влиятельным всякий журналист. Дуглас в глазах шерифа занимался сущей ерундой: писал всякую романтическую дребедень про индейцев для жителей Востока. А индейцев шериф романтическими фигурами не считал. Насмотрелся он их всяких и они для него были чаще всего двух видов: немытые дикари и хитрые парни, которым правительство США почему-то выплачивает большие деньги. Ну и несколько еще подвидов было, только вот романтических среди них не числилось.

– Так это вы нашли покойника, мистер Маклауд? – любезно спросил шериф, а в тоне его как бы подразумевалось: «А с чего это ты его там искал?»

– Майор Драйден из Лоуренса попросил меня выяснить, куда мог пропасть мистер Кассиус Браун, который семнадцатого числа должен был выехать из Армстронга в Лоуренс. Мистер Харрисон из бюро Пинкертона готов показать под присягой, что семнадцатого в поезде мистера Брауна не было. С другой стороны, у меня есть два свидетеля, которые последними видели мистера Брауна не далее как в ста ярдах от этого дома. Мистер Браун опоздал на паром и должен был нанять лодочника. Я заподозрил, что в поисках лодочника Браун зашел в этот дом.

– Вот как, – молвил шериф, на которого слова Дугласа произвели впечатление.

– Вчера во второй половине дня хозяева дома отбыли в город в фургоне с вещами. Думаю, они собирались загрузиться с вечера на пароход, и сегодня утром этот пароход уже ушел.

– Ага, – поймал мысль на лету шериф. – Тогда я, пожалуй, прямо сейчас распоряжусь об их поиске, а покойником займемся потом. Покойник от нас уже никуда не денется.

Велика была вероятность, что Рейнхарды высадятся на канзасской земле, а это уже вне досягаемости полиции Миссури, однако у шерифа были хорошие отношения с коллегой из Виандотта, и его он тоже распорядился предупредить. А Дуглас мог бы добавить, что к розыску убийц подключится и майор Драйден, так что за Канзас можно не беспокоиться, но он предпочел об этом пока не сообщать.

Когда же шериф, организовав поиск убийц, собрался таки заняться покойником, Дуглас тихо, так чтобы его никто другой не слышал, проговорил:

– Вы позволите мне дать вам совет?

Шериф сумрачно посмотрел на него:

– А вы, мистер Маклауд, в войну в каком чине были, позвольте спросить?

– Капитан. Отдел по борьбе со шпионажем от министерства внутренних дел.

– А разве этим не Пинкертон занимался? – спросил шериф.

– И он тоже, – согласился Дуглас. – Так как насчет совета?

– Говорите, – разрешил шериф.

– Необходимо убрать посторонних с участка Рейнхардов и желательно участок огородить.

– Зачем? – поинтересовался шериф.

– Дело хуже, чем вы думаете. Этот человек в яме… он не Кассиус Браун. И я нашел еще одного покойника – в доме, вернее, в подполе. Я полагаю, мы найдем еще полудюжину трупов – самое меньшее.

– Почему полдюжины? – пробормотал шериф, поглядывая на садик у дома.

– Я не могу избавиться от мысли, что под каждым деревцем в этом саду кто-то лежит, – тихо ответил Дуглас.

Шериф совету внял и послал помощников позаимствовать у перевозчиков веревку и еще кое-что по мелочи. Прежде чем начать копать под яблоньками, он велел огородить участок по контуру, а потом сделать еще один, наружный периметр в трех ярдах от первого.

Толпу оттеснили за веревки. Солидные приготовления шерифа вызвали в толпе обильные толкования: еще не был забит последний кол под ограду, а количество якобы найденных покойников перевалило за десяток – это при том, что пока о трупе в подполе было известно только Дугласу и шерифу.

Пока ставили ограду, Дуглас методично вел осмотр дома, диктуя одновременно лейтенанту Драйдену как самому грамотному. Он обратил внимание шерифа на гвоздики, между которыми была натянута занавеска, место, где стоял стол и табуретка – ныне увезенные, сбитую из досок лавку, которая должна была служить кроватью постояльцев, и расположение люка. В этом месте доски пола явно неоднократно скоблили.

– Бывали здесь раньше? – спросил шериф.

– Бывал. Только вот на табуреточке там не сидел. Переставил.

– Чутье сработало, – отметил шериф.

В прочих местах ничего примечательного не нашлось, если не считать кучки ветхой одежды, которая была не по размеру никому из Рейнхардов, да обрывка ситца, который Дуглас счел куском занавески. Все эти вещи были запятнаны чем-то бурым, и вот почему-то никто не начал предполагать, что это краска.

– …Ну и подпол, – перешел Дуглас к последнему пункту осмотра. – Лучше бы пару ламп, а то от лучины там немного толку.

Шериф выглянул из хижины, махнул рукой кому-то из своих подчиненных, и мигом появилась керосиновая лампа, не иначе позаимствованная у паромщиков. Шериф сперва посветил лампой в подпол, а потом поставил лампу на пол и полез вниз.

– А чего это вы тут покопать решили? – спросил он уже из подпола, забирая лампу.

– Да запах мне почудился… – ответил Дуглас, наклоняясь над люком. – Тухлятинкой потянуло. Ну и копали там, это заметно было.

– Ага, – согласился шериф. – Теперь-то запах точно есть.

Он полез наружу, вышел из хижины, долго просмаркивался в большой клетчатый платок, а потом послал двух своих помощников выкапывать тело.

Так что парень из подпола попал в протоколы под именем «Тело № 1, муж.», а тот, кого Дуглас откопал первым «Тело № 2, муж.»

Первоначальным складом покойников стал сарайчик Фостеров. Туда вскоре подвезли льда, а то на жарком воздухе вонь начала распространяться по округе.

Сам домик Фостеров заняли под штаб шерифа. Часа три спустя шериф загнал в штаб набежавших из города журналистов и зевак с заметным общественным весом и коротко рассказал о событии. Потом перекинул всю эту ораву на Дугласа, чтобы он рассказал малость поподробнее, а сам сбежал в сад координировать дальнейшие поиски тел.

Дуглас еще до собрания успел написать сообщение майору Драйдену в Лоуренс, а также довольно просторную статью, и отправил лейтенанта Драйдена на телеграф, чтобы отправил депешу брату, а статью – в газеты Сен-Луиса, Мемфиса, Цинциннати, Нью-Йорка, Филадельфии и Бостона, с которыми у Дугласа были налажены хорошие отношения. Своего литературного агента на Востоке Дуглас известил, что готов написать две книги: одну документальную про кошмарные находки в Канзас-сити, как непосредственный участник событий, другую приключенческую, но на ту же тему, и неплохо бы, чтобы агент нашел кому продать первую книгу подороже. Документальную книгу Дуглас собирался начать писать прямо сейчас, поэтому возвращающийся из города лейтенант Драйден должен был доставить стопку бумаги, прочие письменные принадлежности, а также двух стенографистов, согласных работать в полевых условиях. Мальчика-посыльного Дуглас планировал нанять на месте, благо их вокруг места происшествия все прибавлялось.

Землекопов было две команды. Добровольцев копать было больше, но шериф счел, что большое количество раскопов в садике будет скорее тормозить, чем ускорять работу, поэтому в садике работали четверо, а еще четверых шериф направил покопать в сарайчике Рейнхардов – потому что земляной пол в сарае выглядел тоже подозрительно. И подозрительность шерифа оправдалась: забегая вперед, можно сообщить, что там оказалось три тела. Огород пока не трогали, покопали только в том месте, где было свежевскопано, вроде как Рейнхарты недавно картошку копали – и точно, именно тут Кассиуса Брауна и нашли.

Дуглас с помощниками обосновался в будке обходчика около недостроенного железнодорожного моста: вроде как и укромно, и рядом. Стенографисты, молодые, как бы не сказать, юные ребята, студенты местного колледжа, работали в давно отработанном Дугласом режиме: один записывает, второй расшифровывает записанное, потом смена. Примерно каждый час-два Дуглас делал перерыв в диктовке, шел смотреть, что там еще нарыли. Около раскопов постоянно терся нанятый «мальчик» лет шестнадцати – по договоренности с шерифом его не гоняли, как прочую досужую публику, и в случае важных новостей он бегом бежал к нанимателю докладывать. Лейтенант Драйден был тоже вроде «мальчика»: во второй половине дня Дуглас вручил ему еще порцию депеш и отправил на телеграф. Транспортным средством для лейтенанта служил тот самый свидетель-извозчик, которого Дуглас тоже нанял, и который уже вздыхал, что продешевил: народ из города прямо повалил на место происшествия, как только услыхал про такие страсти. Так что ранее уговоренную цену найма пришлось задрать вдвое.

В сумерках раскопки свернули. Шериф, само собой разумеется, оставил охрану: гонять зевак, нагло лезущих за ограду. «Мальчика» разрешил оставить рядом с охраной, Дуглас снабдил его одеялами и кое-какой провизией, купленными в лавке у переправы, и с остальным своим отрядом отбыл в город. Извозчика отпустили до утра, а Дуглас, Драйден и стенографисты поужинали в ресторане гостиницы «Париж», где он привык останавливаться, бывая в Канзас-сити.

После ужина Драйден опять ушел на телеграф – не только передавать депеши и статьи, но и узнавать, что там пишут насчет розысков Рейнхартов, а Дуглас увел стенографистов в нанятую гостиную и там мучил их еще до полуночи, пока бедняги не начали от усталости лепить в записи неопознаваемые каляки-маляки. Домой он их не отпустил, отправил спать в соседний номер; впрочем, это было оговорено еще при найме.

С первыми лучами солнца их разбудили и накормили завтраком. Новостей о Рейнхартах не было, ходили, как водится, слухи, что их видели там, видели здесь – но это были именно слухи.

Дуглас в сопровождении стенографистов снова попытался занять будку обходчика, однако оказалось, что она уже занята «Вестерн Континентал» – за последние сутки связисты в темпе провели линию до самого моста и устроили временный телеграфный пункт. С одной стороны, это было хорошо: теперь не надо было ехать в город, чтобы отправить телеграмму. С другой – надо было искать другое прибежище. Не долго думая, Дуглас послал «мальчика» к паромам нанять пустой фургон из тех, что возвращались со станции Армстронг. Фургон поставили за огородом Джона Коула, возчик распряг и увел лошадей, чтобы они зря не томились.

В таких обстоятельствах нанятый вчера извозчик был уже вроде и не нужен, и когда тот попробовал еще раз задрать цену, Дуглас его отпустил.

Толпа горожан вокруг участка Рейнхартов все росла. Выкопанные деревья из садика Лотты по веточке, по щепочке растаскивали на сувениры. Раздраженный шериф велел поставить еще одну веревочную ограду, так, чтобы вошел еще и участок Фостеров. К сараю, где в окружении тающих глыб льда лежали мертвые тела, начала выстраиваться очередь. Трезвый как стеклышко Джон Коул, временно возведенный в ранг помощника шерифа, вытаскивал из очереди совсем малолетних детишек и орал на родителей «Куда вы их тянете, идиоты? Тут взрослому смотреть тяжело!»

Ближе к полудню стали появляться журналисты из соседних городов – в Канзас-сити подошел поезд из Сент-Луиса и столицы штата Джефферсон-сити, а на северный берег по ветке Кэмерон – Либерти прибывали газетчики из Сент-Джозефа и Ганнибала. Из соседних штатов мало кто еще успел добраться, но можно было не сомневаться: приедут обязательно.

Дело получалось уж очень масштабным: за первый день выкопали шесть покойников, и можно было не сомневаться, что и сегодня выкопают еще.

К телеграфной будке у моста тоже начала постепенно очередь выстраиваться. Дуглас посмотрел на это дело, недолго подумал и нанял еще одного «мальчика» специально занимать очередь на телеграф.

Городские доктора приехали целым консилиумом: по полицейским делам их обычно никак не дозваться, важные люди, не кто-нибудь, а тут прибыли стаей произвести осмотр и сказать веское слово. Дуглас, впрочем, и без всякого медицинского образования, посмотрев на покойников, сказал шерифу, что убивали Рейнхарды своих постояльцев сзади, ударами молотка по голове, а потом для верности горло перерезали. И шериф, как человек кое-то в жизни повидавший, был такого же мнения. Так что пока доктора важно переговаривались по-латыни, помощник шерифа, который еще при прежнем шерифе служил, по описанию ран вспомнил: а ведь были, были такие покойники года два назад, всплывали в устье реки Кау и в Миссури дальше по течению. Этих покойников не то что не расследовали, но как бы не очень старались: война, бушвакеры, джейхоукеры… ну то есть, есть на кого покойника списать. В то время власти больше озабочены были, чтобы на паромных переправах не работали люди, сочувствующие южанам, и чтобы сочувствующей родни у них не было, так что большую часть местных тогда с паромов разогнали, на их место пришли люди новые, из северных штатов, аболиционисты… Вот Рейнхарды, например, из Иллинойса приехали и тоже вроде как против рабства высказывались… Так что, это от Рейнхардов те покойники плыли?

Получалось, что от них.

Как война закончилась, надо полагать, Рейнхарды поняли, что трупы в реке на военные действия уже не спишешь, и начали их прятать – вот тогда Лотта и начала насаждать свой корявый сад и разводить бестолковый огород.

Шериф и его помощники искали свидетелей: кто знает, откуда эта семейка приехала, кто знает, куда собиралась. Насчет «куда собиралась» – вряд ли сведения были бы четкими, ведь Рейнхарты, наверное, догадывались, что рано или поздно их потайное кладбище себя людям покажет. Так что, скорее всего, они понимали, что следы надо путать. А вот откуда они приехали? Вопрос казался более легким, но свидетели внесли тумана: из Иллинойса… нет, кажется из Индианы… назывались три городка в этих двух штатах, но на телеграфные запросы пришли ответы, что последние лет десять ни семейства Рейнхартов, ни какого другого семейства со схожими приметами и другой фамилией в этих городках не было. Старшие Рейнхарты говорили с сильным немецким акцентом и вроде как родились не в Штатах… а где? В Германии… нет, вроде они говорили в Голландии… или Швейцарии? В общем, ничего о прошлом Рейнхартов выяснить так и не удалось.

Среди толпищ, которые приходили смотреть покойников в сарае Фостеров, порой находились люди, которые опознавали в мертвых своих родственников или друзей, которые должны были проехать через переправу около Канзас-сити – и исчезли. Побольше было людей, которые никого не опознали, но подозревали, что их близкие стали жертвой Рейнхартов. Однако куда больше было праздных зевак.

На третий день железнодорожные компании начали организовывать экскурсии для жителей Сент-Луиса и Джефферсон-сити: в Канзас-сити экскурсантов усаживали в нанятые повозки и экипажи и везли к паромной переправе; несколько часов спустя эти повозки отвозили пассажиров обратно на их поезд. На лугу за домами Фостера и Коула торговцы с фургонов продавали булки, пироги и всякого такого рода печево, да и вообще окрестности места происшествия все больше напоминали ярмарку, только что аттракционов не хватало. Самые ушлые торговцы торговали сувенирами: лоттины яблоньки быстро кончились, пошел в ход мусор, который выгребли из дома Рейнхартов при обыске, а потом и на строения начали покушаться: по ночам выламывали доски. Шериф угрожал, что прикажет по мародерам стрелять, но дело ограничилось несколькими ранениями солью. Впрочем, слухи об этих ранениях стали основанием для торгашей сбывать по щепам старые доски: это, мол, те самые, заработанные кровью и солью… Самые бесстыжие вообще покупали у мясника банку со свиной кровью и мазали сувенирные щепки: «Вот видите? Это кровь убиенных жертв!»

Через неделю все грядки Лотты были перекопаны, всего извлечено было пятнадцать тел. Дуглас с командой помощников перестал весь световой день проводить у дома Рейнхартов, да и помощники в таком количестве ему были не нужны. Лейтенант Драйден уехал в Ливенуорт, «мальчиков» и возчиков своего «штаб-фургона» Дуглас щедро вознаградил и уволил, и только стенографисты остались при нем, правда, теперь он позволил им ночевать дома.

Документальную книгу о убийцах Рейнхартах он написал насколько можно подробно: с эскизами местности, кратким географическим и историческим очерком о переправе, с планировкой участка с отмеченными захоронениями, с хронологией ужасных находок и опознаний, следственных действий, с биографическими главками об опознанных жертвах, с подробным описанием особых примет неопознанных, с информацией о шерифе и прочих заметных фигурах, которые принимали участие в расследовании. Свою роль в этом деле Дуглас затушевывал, насколько мог, однако совсем избавиться от упоминания, что дело раскрутилось с его подачи, не смог. По книжной версии, журналист Маклауд просто исполнял просьбу знакомого офицера выяснить, если, получится, куда по дороге из Канзас-сити до станции Армстронг пропал их общий знакомый, и домом Рейнхартов заинтересовался после слов миссис Коул, а уж в доме учуял легкий запах мертвечины…

С последним перекопанным ярдом огородика, когда стало ясно, что на участке Рейнхартов более ничего не найти, рукопись срочной почтой отправилась к издателю. Договорено было, что когда наберется новостей по теме, книга будет переиздана с дополнениями, но с новостями пока было плохо, никаких сведений об уехавших Рейнхартах не было, а и без них книгу должны были раскупать жадные до подробностей читатели.

Отослав рукопись, Дуглас с чистой совестью сел за другую, где в духе развлекательных десятицентовых книжек, добавив романтических переживаний и невероятных приключений, изложил историю серийных убийц еще раз. А что? На такую дребедень спрос тоже повысится.

* * *

С древнейших времен люди путешествующие вынуждены были доверяться людям, которые предоставляли им в своих домах ночлег, и далеко не всегда это доверие оправдывалось. Иной раз усталый путник мог столкнуться с грабежом или мошенничеством, а порой даже и с серийными убийцами. Рассказ о Прокрусте, который своих постояльцев укорачивал или вытягивал под размер своего ложа, в общем-то не такая уж и выдумка: никто не мог гарантировать, что радушный хозяин, приглашающий вас переночевать, не окажется психопатом или маньяком.

Истории о постоялых дворах со смертоносным гостеприимством рождались в каждом веке в любой стране. Вершиной, Автор даже сказал бы – опупеозом, можно назвать историю некоего доктора Холмса из Чикаго.

Тиражируемая легенда гласит, что к Чикагской выставке 1893 года Холмс выстроил огромную гостиницу, оборудованную как мечта маньяка: там был лабиринт из нескольких десятков комнат без окон, коридоры, ведущие к кирпичным стенам, лестницы в никуда, двери, которые можно было открыть только снаружи. В комнаты подавался удушающий газ, с этажей спускались специальные желоба, ведущие в подвал, по которым можно было сбрасывать мертвые тела. Будто бы таким образом доктору Холмсу удалось упокоить более 350 гостей выставки, которые воспользовались гостеприимством его отеля.

Гостиница доктора Холмса

Автор, впрочем, склонен сомневаться в шедевральной маньячности доктора Холмса. Убийцей-то он был серийным, начав карьеру с амплуа банального брачного афериста-многоженца, а потом доведя ее до логичного для психопата конца.

Но основная его профессия – это махинации со страховкой. Начинал он еще в студенческие годы, воруя трупы в университетском морге: эти покойники как-то ухитрялись заключить страховой договор, как живые, после чего студент-медик предъявлял страховщикам мертвые тела – и получателем страховки почему-то оказывался все тот же студент, какое совпадение!

Вот и его гостиница, которую в легендах называют «Замок убийства», выглядит как типичный мошеннический проект. Он мудрил с инвестициями, менял поставщиков и подрядчиков, воровал у подрядчиков материалы и прятал вон в тех вышеупомянутых комнатах без окон. Без сомнения, внутри выглядел Замок странно, но странность объясняется не тем, что доктор-убийцы замышлял для своих постояльцев смертельные ловушки, а тем, что этот дом вообще не предназначался им для жилья; этот дом строился для поджога, а потому какая-то осмысленная планировка ему и не требовалась. Желоба в подвал для спуска тел? Помилуйте, это гостиница, а в гостиницах тех лет строили такие желоба, чтобы горничные на этажах могли без лишней беготни сбрасывать грязное белье для прачечной. Удушающий газ? Газ, но светильный – обычный для городских домов 19 века вариант освещения.

Гостиница так и не была достроена: доктор Холмс, против которого страховые компании возбудили дело о поджоге, спешно удалился в сторону Техаса, где собрался было начать строительство такого же дома, однако техасские законы и установления оказались не столь либеральными, и ему пришлось от этой идеи отказаться.

Доктор Холмс, без сомнения, был серийным убийцей.

Однако не в тех масштабах, которые ему приписывают.

Доктор Холмс. В момент казни ему было 34 года

Газеты Херста заплатили ему семь с половиной тысяч баксов за признание – ну так почему не развлечь почтеннейшую публику за эти деньги настоящим романом ужасов, тем более, что смертная казнь доктору уже была обеспечена? Холмс признался в убийстве 27 человек, причем позже оказалось, что некоторые убийств были вымышлены, а «жертвы» прожили еще долго после его казни. А гостиницу, где массово убивали постояльцев, создали городские легенды.

Что же касается истории, в которую Автор впутал Дугласа Маклауда – то вот она не вполне вымысел. Автор только сместил ее на несколько лет и примерно на 250 км к северу, из округа Лабетт, штат Канзас, в окрестности Канзас-сити, штат Миссури. С 1870 по 1873 год в Лабетте действовало семейство Бендеров, и Автор не очень отклонялся от фактов, когда описывал это дело.

Дом Бендеров в день, когда там нашли первое тело

Глава 4

За следующую неделю новостей не прибавилось, хотя ужасающая находка изрядно оживила коммерческую деятельность в городе: извозчики вздули цены, железнодорожники, наоборот, понизили, и праздные зеваки теперь прибывали в Канзас-сити уже и из соседних штатов: все-таки рисунки в газетах не передавали всех подробностей, а Дэн телевизор пока не изобрел.

Приезжим требовались еда и сувениры. Дом Рейнхартов все-таки разобрали, едва только шериф чуть ослабил бдительность. Теперь окровавленные щепки приезжие могли купить и прямо на вокзале, и на пристанях, и в гостиницах.

По всем улицам мальчишки-газетчики продавали листки и брошюрки, где дело Рейнхартов расписывалось как можно более красочно. Доли Дугласа в этой печатной продукции практически не было: чтобы сохранять хорошие отношения с местными журналистами, в Канзас-сити он свои статьи не продавал, а книга, хоть и была напечатана в рекордные сроки, пока еще с Востока доставлена не была. Интервью местным журналистам он давать не отказался, как-то вечерком все желающие корреспонденты и редакторы смогли с ним пообщаться и он честно ответил на все заданные вопросы, а уж как они этот материал использовали – не его проблемы.

Фицджеральд оживлением на улицах тоже воспользовался. Пирогов, понятное дело, он не пек и брошюрок не печатал, зато у него были велосипеды: успели сделать три двухколесника. На велосипеды он посадил юных клерков со своего завода и велел ездить по городу и по дороге до переправы вроде как по поручениям. У Фицджеральда были свои брошюрки, рекламные, и эти брошюрки клерки обильно раздавали всем заинтересовавшимся. В буклетиках нахваливалось новое революционное изобретение в технике. Продавать фактически было пока нечего, но заказы на велосипеды вовсю принимались. Покупателю была обещана не только доставка велосипеда прямо к крыльцу, но и пять часов обучения у опытного инструктора. Опытных инструкторов у Фицджеральда пока не было, но долго ли обучить каких-нибудь юнцов вроде этих клерков?

Выглядели первые велосипеды замечательно: рамы окрашены алой эмалью, прочие металлические части блестят на солнце, белые резиновые шины выглядят нарядно… ну, это до первой поездки, потом шины уже выглядели не так празднично. На поперечине рамы черные буквы с золотой каемкой, написано – «Роудраннер». Впереди, на рулевой колонке, под самым рулем – пластинка, формой напоминающая гербовой щит, с изображением бегущего мексиканского фазана. По верхнему краю снова надпись «роудраннер», по нижнему, закругленному, мелкими буквами в два ряда: «Механический завод Фицджеральда, Канзас-сити, Миссури». Ну и стоит ли удивляться, что в дальнейшем слово bicycle, которым обозвал эту машинку Дэн, как-то забылось, а все Соединенные Штаты, и за ними весь англоязычный мир, стал называть велосипед – роудраннером?

Квинта, набитый идеями (часть из них он привез из Форт-Смита после общения с Дэном), носился с мыслью устроить рекламный велопробег Бостон – Хартфорд – Нью-Йорк – Филадельфия. С тремя велосипедами? – возражал Фицджеральд. Заказов у него уже было на тридцать, но на заводе сейчас не столько велосипеды изготавливали, сколько модернизировали производство под массовое изготовление велосипедов. И сперва все-таки имело смысл сделать заказанные машинки, а уже потом двигаться дальше. В любом случае, велопробег – это же не просто поставить на дорогу десяток велосипедов и пусть они едут триста миль как хотят. Велосипеды будут ломаться, значит, должно быть оперативное техническое сопровождение, и надо было продумать, как его наладить, а значит, испытать систему надо на велопробеге масштабом поменьше и не в таком людном месте, как восточное побережье. Вот: маршрут Канзас-сити – Седалия – Джефферсон-сити, расстояние сто пятьдесят миль – самое то: в Седалию пригоняют скот из Техаса, и там полно народу и с Юга, и с Севера, есть кому показать техническую новинку. Джефферсон-сити – столица, там люди со всего Миссури, а значит, можно прорекламировать новую машину перед представителями штата, особенно из самых крупных городов: Сент-Луиса, Ганнибала, Сент-Джозефа. И, что немаловажно, между Канзас-сити и столицей уже построили железнодорожную линию, как раз вдоль дороги, и можно нанять экстренный поезд или как оно там называется – паровоз плюс парочка вагонов: вроде как штаб пробега, ремонтная мастерская и заодно гостиница для велосипедистов и сопровождения.

Но оба сходились на одном: велопробег нужен. Не только как рекламное мероприятие, но и как реальное испытание для велосипедов. В любой машине и любой технологии всегда найдутся уязвимые места. Кое-что уже выловили, пока три велосипеда кружили по городу: седла, например, оказались не такими уж удобными, долго в них не проездишь. Штанины постоянно цепляются за звездочку – тоже надо что-то делать: не то закрывать цепь кожухом, не то выдумывать специальные штаны. Но это все мелочи: и седло в конце концов можно подогнать по заднице, и новую велосипедную моду на штаны ввести, а вот выдержат ли пробег эти невиданные колеса: с тонкими спицами, со сложносочиненной резиновой шиной, цепная передача еще эта… и каково их будет чинить, когда у покупателя не будет в распоряжении вагона с ремонтной мастерской?

Освещать велопробег в печати Фицджеральд пригласил прежде всего Дугласа Маклауда.

Дуглас, однако, был зол. Внешне его злость обычно никак не проявлялась, разве что речи были более саркастичными, да еще он с удовольствием боксировал в спортивном клубе, а вот в этот раз он обозвал Фицджеральда и Квинту стервятниками. Объяснять ему, что деловой человек должен пользоваться любой ситуацией, чтобы получать выгоду – не стоило, равно как и напоминать, что сам-то Маклауд не побрезговал получить гонорар за свои книги о кровавых Рейнхартах. Дуглас считал себя человеком довольно циничным, да и окружающие его люди так о нем часто думали, но иногда цинизм отключался.

Вот и в этот раз, когда Дуглас в интенсивном темпе написал две книги и несколько репортажей, а потом писать стало вроде как не о чем, потому что убийц так и не нашли, цинизм от усталости вдруг отключился, и стало у Дугласа на душе так мерзко, что коньяк и бурбон не помогали. Он попробовал было побоксировать с джентльменами из спортивного клуба, но быстро понял, что нужного эффекта ему так не добиться. Тогда он пошел в один весьма сомнительный кабак около пристаней, и там его от души отметелили, однако и он сам кого-то от души отметелил, так что конец ночи он пил с теми, с кем дрался, пел песни, а назавтра в уже более спокойном состоянии отправился в спортивный клуб изгонять из тела похмелье.

Цинизм, правда, пока не включился, но это было уже неважно.

* * *

У людей, знакомых с Западом только по вестернам, может сложиться впечатление, что слова «спорт» и «вестерн» – несовместимы. Ну какой может быть на Диком Западе спорт? Кто кого перепьет и кто кого перестреляет? Ну и эпическая драка в салуне, так любимая кинематографистами, вместо боксерского ринга… А, еще на лошадях погоняться – тоже вроде спорт.

Ну… оно так и не так.

То есть, конечно, драки, перепитие – это бывало. Бывали и перестрелки, хотя когда начнешь поподробнее, очищая от мифов, разбирать их легендарные поединки ганфайтеров, чаще всего думаешь – и чё, это всё? Где эпический масштаб? И приходишь к мысли, что Дикий Запад был очень скучным местом, где практически никогда ничего не происходило, и любая завалящая ссора раздувалась потом сплетниками до невероятных размеров. Ага, практически так и было.

Большая часть пространства к западу от Миссисипи была не очень-то населенной, и уровень преступности в целом по всему этому пространству был очень низок, если, конечно, не принимать во внимание индейцев, а индейцев далеко не всегда следовало принимать как опасный фактор. Поэтому порой можно прочитать о том, что, мол, на Западе США тех времен была примерно такая же криминальная обстановка, как в современной Швейцарии: тишь и гладь. И в среднем по больнице, как говорится, это действительно было так.

Однако, как всегда это бывает со средним по больнице, существовали нюансы. На приисках Калифорнии или в Колорадо, или в том хваленом Дэдвуде, в любом городке, где собиралось много парней, сразу обнаруживалось, что часть парней – ну очень крутые. И, понятное дело, крутость свою следовало неоднократно доказывать. Марк Твен в своей книге «Налегке», где он как раз и рассказывал о своей жизни на Диком шахтерском Западе, утверждал, впрочем, что на безоружных людей ганфайтеры никогда не наезжали, все разборки устраивали между собой. И этому как бы веришь, пока не сообразишь, что даже хваленые стрелки могут промахиваться, а пуле, в общем-то, безразлично, в кого попадать.

Еще одним средоточием криминальной жизни на Западе стали городки у железнодорожных станций типа Абилина или Додж-сити в Канзасе, где скотовладельцы наконец сдавали стада, получали за него денежки, тут же расплачивались с ковбоями, а ковбои, получив наконец первое жалование за несколько месяцев, тут же бежали его пропивать, ну и на прочие излишества тоже тратить. И тут, конечно, тоже криминогенная обстановка повышалась, потому что сочетание вооруженных мужиков, которые месяцами не видели ни выпивки, ни баб, с выпивкой и бабами – это всегда гремучая смесь.

О чем это я? – Автор притормозил и вспомнил: – Ах, о спорте.

Чисто западным спортом, конечно, были скачки на лошадях, и скакать интереснее всего было именно по улицам города, а поскольку средняя улица городка на Среднем западе обычно была длиной с четверть мили, то как-то нечаянно вывелась такая американская порода лошадей, которая так и называется – четвертьмильная лошадь (Quarter Horse). И весь девятнадцатый век именно квотерхорс – это лошадь для скачек в США и рабочая во всех смыслах лошадь для американца вообще и ковбоя в частности. В вестернах, вы, конечно, чаще встретите красивое слово аппалуза – но это лошадь с более дальнего запада, ее вывели индейцы не-персе, и к 1860 м годам Техас, Канзас и Индейские территории с этой красивой пятнистой лошадкой еще только-только начинали знакомство.

Не, ну если у вас не было денег на приличного квотерхорса, приходилось обходиться более дешевыми мустангами.

И, кстати, во всех более-менее приличных западных городках скачки на улицах и ношение оружия во второй половине девятнадцатого века запрещали.

Однако не скачками едиными пробавлялся спорт на Западе. Как только город начинал считать себя действительно большим, в нем непременно заводилось что-нибудь «спортивное». Проще всего, конечно, всюду проникать было боксу: это и особенного инвентаря в те времена обычно не требовало, да и ставки на такое зрелище делать сам бог велел.

Однако и другим видам спорта тоже место находилось.

Так, когда-то автора поразило, что в Доусоне (это который Клондайк и прочая золотая лихорадка) был крытый хоккейный стадион. Возможно, в то время, когда там гостил Джек Лондон, это заведение еще не открыли, но факт остается фактом: в 1905 году доусоновская хоккейная команда считала себя достаточно сильной, чтобы оспаривать у команды Оттавы Кубок Стенли. Нет, продули, конечно, но ведь пытались. В то же самое время другие доусоновские спортсмены устроили велопробег по западной Канаде. В 1905 году Доусон уже не имел сорока тысяч населения и стремительно уменьшался, однако энтузиасты еще оставались.

Впрочем, Доусон для нашей книги – дело слишком далекого будущего. Вернемся в лето 1866 года в город Канзас-сити. Аккурат в это время в городе образовалась бейсбольная команда и, ходят мифы, на ее игре с командой города Атчинсон, Канзас, порядок обеспечивал сам Дикий Билл Хикок. По легенде, во время встреч бушевали страсти, среди болельщиков разыгрывались драки, в игроков летели гнилые овощи. Дикий Билл был на высоте и разруливал ситуацию добрым словом и пистолетом.

Иллюстрация в сатирической статье об игре 1866 года: Хикок и KC Antelopes против the Atchison Pomeroys.

The Kansas City Times, 28 февраля 1964 года.

На самом деле, нет. Несмотря на то, что об этом пишут в книгах по истории бейсбола и биографиях Хикока, этого не было.

Команда – была.

Отчет о первом собрании бейсбольного клуба Канзас-Сити, который вскоре будет называться «Антилопы». Kansas City Daily Journal of Commerce, 28 июля 1866 г.

Вскоре возникли другие клубы, которые бросили вызов «Антилопам». Бейсбольный клуб «Надежда» был их главным соперником на чемпионате города. Среди других местных оппонентов были «Энтерпрайзис» и «Гекторы».

«Антилопы» также принимали гостей и ездили по субботам играть в игры с командами из других близлежащих городов. Первым противником был клуб Frontier из Ливенворта, штат Канзас, который бросил публичные вызовы командам по обе стороны от государственной границы. В ноябре 1866 года эти две команды сыграли серию «дома и дома», каждый из которых выигрывал на выезде.

Однако в газетных архивах отсутствуют соревнования между Антилопами и Атчисонским Помероем.

На это есть веская причина: в 1860-х годах Pomeroys не существовали как клуб.

Может ли быть так, что Хикок судил игру «Антилопы» против «Ливенворт Фронтиерс» в 1866 году вместо «Помероя»? В новостях того года не упоминается ни о появлении Дикого Билла в бейсбольном матче, ни о плохих отношениях между Антилопами и клубом Frontier. В состязаниях не только играли известные граждане, но и обычно сопровождались игры праздничными банкетами с выпивкой, тостами и речами.

А Дикий Билл в указанное время значимой фигурой не был. Он, правда, годом раньше убил на поединке Дэйва Татта в Спрингфильде, Миссури, но и только. Статья, которая прославила его на все Соединенные Штаты, увидит свет только в следующем году.

В 1866 году Дикий Билл был помощником маршалла США и разыскивал дезертиров из форта Райли, Канзас, и конокрадов.

Откуда пошла легенда, что Билл судействовал на матче? А неизвестно.

Первое упоминание – 1933 год.

В биографии 1933 года «Дикий Билл и его эпоха» историк Уильям Коннелли помещает Хикока в Канзас-Сити примерно в 1866-67 гг. Он описывает толпы людей, ожидающих его прибытия на пароходе, и ожидаемую схватку с местным хулиганом и бывшим участником рейдеров Уильяма Квантрилла Джимом Кроу Чайлзом. К разочарованию многих зрителей, оба стрелка обменялись краткими любезностями о своих временах войны на границе, а не выстрелами.

Биография Коннелли – первая, которая включает историю Дикого Билла, судящего бейсбольный матч. Автор называет Хикока энтузиастом бейсбола и «знатоком техники игры в то время». Источников этих сведений он не называет.

Часть 3

Глава 1

– Поздравляю вас, у нас холера, – так нас поприветствовал доктор Николсон, присоединяясь к нашему обычному вечернему сидению на веранде перед магазином Макферсона.

– Что, вот прямо у нас? – спросил я, оглянувшись. Неужели отряд не заметил потери бойца? Но нет, мы сидели в обычном составе: Джемми, Бивер, Норман, Джейк, Саймон, я. Не было видно Келли – но он у себя в салуне, и Фокса, но тот только что, не скрываясь, увел на прогулку миссис Уильямс. Остальные дамы с нашей улицы сидят на веранде перед Уайрхаузом. Есть еще Шварцы и Брауны, но они тоже у себя отдыхают – оба семейства, каждое перед своим домом.

Что, неужели кто-то из ребятишек подцепил? Но тогда бы взрослые не сидели так мирно и спокойно.

– У переселенцев, – пояснил доктор. – Хорошо известно, что, когда значительное количество людей проживает в лагере несколько недель, образуется особый тонкий яд, эффект которого проявляется – в слабости мускулов; в боли в животе по утрам; внезапном послаблении кишечника; и, впоследствии, в дизентерии или более смертельных заболеваниях, таких, как лагерная лихорадка и холера.

Новость, в принципе, была ожидаемой: холера в этом году снова наступала, в газетах постоянно упоминания: отмечены заболевания в таком города и в таком, и в таком… Новый Орлеан и Мемфис уже были охвачены эпидемией, недавно дошли слухи, что и в Литл-Роке нашли больных, а вот теперь и наша очередь. Но самозарождающийся от скученности «особый тонкий яд»… да, вот таков сейчас уровень медицины. Все болезни от миазмов!

– Хреново, – сказал я. – Этак они весь город перезаражают.

– Да ну, они же на отшибе, – возразил Норман. – Город не заразят. Нас вот могут: они же и в салун, и в магазин заходят…

– Эта зараза от человека к человеку не сильно передается, – высказался доктор Николсон. – А ветер последнее время от нас на них дует, так что миазмы распространяться не будут.

– Опять вы со своими миазмами… – пробормотал я. – Холера вовсе с зараженной водой передается. Вон их лагерь – там с той стороны Милл-крик, а с этой – еще один ручей, наш ближний… Зараза в те ручьи попадет – и понесется: сначала в Пото, – я показал пальцем на нашу речку, – а потом и в Арканзас-ривер. Напьется из реки кто-нибудь или искупается – вот вам и холера, и никакого ветра не надо.

– Ах да, вы у нас сторонник микробной гипотезы, – усмехнулся доктор. – Ну и какие меры против эпидемии надо предпринимать, по-вашему?

– Воду кипятить, – буркнул я. – Пить только кипяченое, фрукты-овощи мыть кипяченой водой… да вообще мыться чаще…

– Ты всегда только кипяченую воду пьешь, – заметил Норман, – даже когда ни про какую холеру не слышно.

– Можно подумать, в этом мире только одна холера, других болезней нет, – пробормотал я, не собираясь вдаваться в медицинские тонкости, в которых, вот честное слово, я никогда и не разбирался особо. Но антибиотиков пока не изобрели, а на хирургические операции доктора Николсона я насмотрелся. Нет уж, лучше не болеть!

Доктор между тем пододвинулся поближе к чахлой лампе, освещавшей наши посиделки, вынул из кармана брошюрку и глянул на меня:

– А вот скажите-ка мне, дорогой приверженец микробной теории, что вы думаете о такой методе лечения болезни… – и он зачитал:

«Болезнь можно разделить на четыре стадии»: (1) предчувствие, (2) судороги, диарея и холод, (3) коллапс. и (4) лихорадка.

Лечение первой стадии (Premonitory) холеры состоит из постельного режима и приема теплого легкого ароматного напитка, такого как мята, ромашка или теплый камфорный джулеп. Когда человек начал потеть, ему вводят каломель, камфору, магнезию и чистое касторовое масло. Если пострадавший от холеры недавно принимал пищу, ему дают рвотное средство, такое как ипекакуана или сульфат цинка. Также рекомендовано произвести кровопускание пострадавшему. Целью кровопускания является уменьшение внутренней заложенности, и его следует прекратить, если пострадавший теряет сознание.

На втором этапе, который является фактическим началом холеры, лечение должно быть усилено. На этой стадии, когда жертвы холеры страдают мучительной тошнотой, массивным поносом, судорогами, физическим коллапсом, холодными липкими конечностями и слабым пульсом, следует поместить ступни и ноги в воду настолько теплую, насколько это возможно, с добавлением горчицы и поваренной соли в воду; открыть вену на руке и пролить кровь от пяти до шестнадцати-двадцати унций, нанести большой горчичник на живот и давать каломель, опиум, камфору каждую половину часа. Если состояние пациента продолжает ухудшаться, следует назначить серный эфир в малых дозах и в то же время клизму из пинты куриного бульона со столовой ложкой соли.

Немногие люди переживают третью стадию холеры, которую иногда называют «стадией асфиксии». Принцип лечения во время этой части болезни заключался в пробуждении дремлющей энергии системы. Рекомендованы большие дозы каломели и камфоры; кроме того, хинин и морфин должны были вводиться каждые полчаса, и больной холерой никогда не должен оставаться без присутствия умной медсестры.

Если пациент пережил лечение, назначенное для третьей стадии, для четвертой стадии рекомендуется дальнейшее кровопускание или прикрепление пиявок. Давать еще больше таблеток каломели, магнезии, камфары, опия и морфина, и если на этой стадии холеры появится последовательная лихорадка или брюшной тиф, может потребоваться применение тонизирующих средств и стимуляторов, таких как сульфохинин, винная сыворотка, скипидар и т. д. "

Я оторопело слушал, как надлежит издеваться над несчастным холерным больным. Прочие, кажется, тоже впечатлились, разве что Джейк начал порываться рассказать что-то из своей богатой на чудеса медицины военной карьеры. Николсон продолжал чтение, помахивая ему ладонью: «помолчи, мол, потом расскажешь».

– Ну что на этот счет скажет ваша микробная гипотеза? – спросил Николсон, закончив чтение.

– А каломель – это что? – сперва спросил я.

– Что, в России каломели не знают? – удивился Норман.

– Может и знают, – осторожно сказал я, – только у нас она по другому называется.

– Хлорид ртути, – ответил Николсон.

– И в каких дозах ее назначают? – на всякий случай спросил я.

– Двадцать гран четыре раза в день считается самой щадящей для организма дозой, – сказал Николсон.

Я начал вспоминать, сколько там гран в унции: 450? 480? Проклятая неметрическая система! Ну почему они до сих пор в граммах считать не научились? Суточная доза хлорида ртути получалась настолько большой, что я не поверил своим вычислениям: где-то около пяти граммов! Но даже если я и ошибся на порядок, все равно получалось очень много.

– О-о, – пробормотал я. – Теперь я понимаю, почему там сказано «если пациент пережил лечение»… Это если его не убьют холерные вибрионы, то обязательно убьет ртутное отравление или потеря крови…

– А как лечат холеру у вас? – спросил Норман.

«Антибиотиками!» – подумал, но не сказал я, а вслух промямлил:

– А я знаю? Я же не медик. С обезвоживанием организма как-то борются! Не ртутью же травить!

– А вот да! – вмешался наконец в разговор Джейк. – И с самом деле, много ее доктора дают, слишком много. Зубы из-за нее так и вываливаются, а кожа и прочее мясо гниет! И вообще… у нас вон генеральный хирург на докторов ругался: каломель не употребляют, а злоупотребляют. Хотел вообще убрать каломель из госпитального снабжения.

– И что? – с интересом спросил Николсон.

– Его самого убрали, – закончил рассказ Джейк. – Доктор Хаммонд, слыхали?

Уильям Александр Хаммонд (28 августа 1828 – 5 января 1900)

– А я слыхал, его за какие-то злоупотребления сняли, – сказал Николсон.

– Ага-ага, – с сарказмом отозвался Джейк. – Не ту мебель для госпиталей покупал, как же, как же! Нет, сэр, его именно из-за каломели убрали. Такая буча была, целое «Каломельное восстание».

– Ну, возможно, в чем-то он прав, – допустил Николсон. – Каломель действительно не так уж хорошо организмом переносится. И назначать ее при вросших ногтях на ногах или детям при прорезывании зубов – это, пожалуй, чересчур. Но сифилис и рак же надо чем-то лечить? Как ваша микробная теория объясняет рак, мистер Миллер?

– Никак не объясняет, – отмахнулся я.

– Что вы к нему привязались, доктор, – молвил Норман меланхолично. – Он же не врач, действительно. Лучше бы анекдот какой-нибудь медицинский рассказали…

– Знаю я их медицинские анекдоты, – пробормотал я. – Все они какие-то людоедские.

– Да, есть немного, – неожиданно согласился Николсон. – Но когда целыми днями варишься в госпитальной жизни, среди этих увечных и поносных, неминуемо начинаешь смеяться над тем, от чего нормальным людям скорее жутко. Вроде рассказов о докторе Листоне.

– А расскажите, – предложил Джемми.

– Доктор Листон жил в Англии и прославился очень быстрыми ампутациями, – начал Николсон. – А иначе нельзя было: в те времена еще морфий не изобрели, а без морфия ампутацию делать… – он замедлился, как будто вспоминал что-то личное, – … без морфия ампутацию надо делать как можно быстрее. Вот он и старался: мог отпилить ногу за две с половиной минуты – а это, знаете ли, очень быстро, я так не смогу. Но при этом вечно с ним какие-то казусы случались: то пациенту мошонку заодно с ногой отхватит, то пальцы своему ассистенту… Ассистент помер от гангрены, пациент с отпиленной ногой помер от гангрены, да еще зритель, которого Листон нечаянно пилой зацепил, помер от испуга. Подумал, наверное, что и ему что-нибудь отпилят. Итого один пациент – три трупа.

– Очень смешно, – трагическим тоном молвил Норман.

– А вот у нас был случай… – вмешался Джейк.

Ему тоже вспоминать было много чего, хоть он в войну был не доктором, а санитаром, так что в этот вечер мы разных историй наслушались и про медицину южан, и про медицину северян.

Уходил я спать раньше прочих, еще в детское время, и последнее, что помню, это как Джейк объясняет целиком с ним согласному Николсону, что самое главное в госпитале – это паровая машина:

– … это и кипяток, и пар, и машины стиральные крутить… нельзя без паровой машины, сэр!

Глава 2

– А в самом деле, господа инженеры, – спросил нас Джейк, когда мы тихо-мирно завтракали на веранде столовой Шварцев, – почему вы паровую машину себе не заведете? Мистер Фицджеральд вам на лабораторию без счета денег выделяет – так почему вы не пользуетесь?

Бивер поперхнулся яичницей:

– Что нам делать с паровой машиной???

– Во-первых, не без счета, – флегматично проговорил Норман. – А во-вторых, действительно, что нам делать с паровой машиной?

– Так мастерская же! – с воодушевлением отвечал Джейк. – Я вот пару станочков присмотрел – отличные станочки. Но без паровой машины о них думать смысла нет.

– Побойся бога, Джейк, – молвил Норман. – Покупать паровую машину и эту пару станков – только для того, чтобы мы в месяц делали по две-три детальки?

– А пар и воду мы Браунам продавать будем, – бесшабашно отвечал Джейк. – Вот вам и выгода. Можем даже ихнюю стиральную машину покрутить.

– С их машиной и их насосом прекрасно справляется их осел, – сказал Норман. – Джейк, не нужна нам паровая машина.

– А я бы от паровой машины не отказался, – проговорил я. – Я вот подумал: гидроэлектростанцию нам ставить негде. На Пото – индейцы не разрешат, на ближнем ручье… ой, сколько там воды в том ручье? Значит, надо как-нибудь по другому динамо крутить. Можно, конечно, Бивера на педали посадить, и пусть нам киловатты накручивает, но машина все-таки лучше…

– Что там Бивер должен накручивать? – поинтересовался Бивер.

Я запнулся. Какие могут быть ватты и киловатты? Нету пока еще такой меры мощности. И, между прочим, ампера еще тоже нет. Вот вольт есть, и ом есть, так что можно уже о каких-то измерениях в электромеханике говорить. Только с терминологией поаккуратнее надо бы…

– Лошадиные силы, – ответил я Биверу и продолжил: – Я сначала подумывал о приводе от двигателя внутреннего сгорания…

– Но к двигателю внутреннего сгорания придется докупать еще заводик по производству светильного газа, – покивал Норман, и он был прав. С ДВС пока было глуховато. Не то, чтобы их не было… были уже, но работали только на газу. А природный газ еще не добывали, так что оставался только светильный. Которого в Форт-Смите пока не производили. А если я хотел бензиновый движок – то сам должен был его и изобретать.

– А зачем нам электричество? – спросил Бивер. – Нет, я понимаю, чисто лабораторно с электричеством возиться интересно, но практически…

– А практически сейчас уже электричество много где применяется, – сказал Норман. – И я, пожалуй, согласился бы с Миллером: надо заводить для получения электричества паровую машину. Но не сейчас. Сейчас нам надо завалить Фицджеральда какой-нибудь мелочевкой быстрого изготовления. Мы уже сейчас можем сделать опытный образец детского велосипеда и грузовой трехколесник.

– Трехколесники опрокидываются чаще, – сказал я. – Хотя надо посмотреть, как спросом пользоваться будет. Я бы просто прицепной тележкой ограничился.

– И прицепную тележку тоже сделаем и испытаем. А вообще, чего мы еще можем придумать такого велосипедного? – спросил Норман.

– Квинта просил поразмыслить, нельзя ли каких трюков с велосипедами делать? – сказал Бивер. – Он собирается по ярмаркам рекламные аттракционы посылать, но для аттракциона просто так на велосипеде поездить по кругу – это маловато будет. Он попросил прикинуть, нельзя ли за седлом еще небольшую стойку сделать, а на той стойке пусть дамочка стоит и что-нибудь такое изображает. Что она там изображать будет, неважно, главное, чтобы у нее юбочка короткая была и развивалась этак… рискованно.

– Надо посчитать, – вяло ответил Норман. Идея явно не показалась ему занимательной.

– Для представлений можно и совсем необычные велосипеды сделать. Одноколесные, например, – сказал я. – Массово продавать их нет смысла, а вот зрителей привлечет.

– Это как – одноколесные? – спросил Бивер.

– Опытный велосипедист на много способен, – сказал я. – Я бы сейчас попробовал показать вам, как на одном колесе ездят, но я только что позавтракал и мне лень. Это не так сложно. Вот по вертикальной стене поездить – я не возьмусь.

Бивер поставил на стол ребром раскрытую ладонь, изображая вертикальную стену, и с оторопью уставился на нее:

– Но как???

– Не так, – сказал я. – Что случится, если велосипедист на большой скорости заедет в огромный шар?

– Ну… – Бивер показал пальцем по согнутой ладони, – он немного прокатится вверх и съедет вниз.

– А если он въедет в шар на еще большей скорости?

– Он сделает петлю по внутренней поверхности шара…

– А если скорость не снизит?

– Несколько петель…

– А если при этом он будет ехать не прямо вверх, а чуть в сторону?

– То через несколько кругов может оказаться, что велосипедист делает петлю в плоскости, параллельной земле… О! – воскликнул Бивер, круговыми движениями поводя перед собой оттопыренными указательными пальцами. – Ты уверен, что это возможно?

Я был уверен, потому что когда-то в детстве видел в цирке такой трюк на мотоцикле.

– Я не уверен, что на нашем велосипеде можно развить такую скорость, – отозвался я. – А в самом-то трюке я уверен, это чистая механика.

– Ну да, – согласился Бивер. – Просто центробежные силы. Надо будет посчитать на досуге, – добавил он задумчиво.

– Meine Herrschaften! – вкрадчиво прошелестело у нашего стола. – Торокие коспода уже позавтракать?

– Я-я, фрау Шварц, – бодро ответил я, оглядываясь на опустевшую веранду. – Пойдемте домой, джентльмены, что-то мы с вами засиделись…

Глава 3

Наша Пото-авеню зародилась как-то стихийно, поэтому сперва городским планом не учитывалась, вроде как наш Риверсайд – отдельное селение. Потом городские власти спохватились: город пухнет как на дрожжах и не иначе как будет расширяться на юг и все больше сближаться с рекой Пото. И вот исторически сложилось, что надо или Пото-авеню как-то иначе перекладывать в районе Риверсайда, или смириться с тем, что Пото-авеню с Проездом организуют перекресток, и вот от него и надо расчерчивать будущие кварталы. Выбрали второй вариант. Красивой по линеечке расчерченной сетки, общей с городской планировочной сеткой, уже не получалось, поэтому начали чертить как есть, и в результате план будущей застройки города стал состоять из двух красивых сеток, сшитых на быструю руку как-то вкось.

Зато стало очень наглядно заметно, что Пото-авеню, которая из города удалялась по новой сетке как приличная авеню, плавно изгибалась вокруг бугра, на котором стояла кузница, потом вкось пересекала несколько намеченных на карте, но пока не построенных кварталов, еще раз искривлялась около сгоревшей в войну фермы и Риверсайд уже пересекала под перпендикуляром к своему изначальному направлению. По этому поводу ей в районе Риверсайда полагалось бы стать не авеню, а стрит, но мы уже привыкли, и хрен нас кто заставит переучиваться, решили местные жители.

Кварталы в Форт-Смите нарезаются стандартным размером: квадрат со стороной в триста футов, или девяносто один метр, кому как нравится. Вот так и получилось, что у Проезда на углу квартала стоит домик доктора, потом до следующего квартала ничего нет, а потом уже квартал, который купил Фицджеральд для нашей лаборатории, и дом на нем мистер Кейн строит ближе к дальнему от Пото-авеню краю.

Я после завтрака пошел прогуляться до нашего участка, полюбоваться, как быстро растет дом. Еще пару дней – и можно заселяться, ура! И не в том дело, что наш Уайрхауз нам надоел, а в том, что там трем инженерам с чертежными досками тесновато. Доски хотелось иметь размером побольше, и пространства вокруг досок побольше… и вообще, что-то мне остро захотелось изобрести кульман, раз его пока никто не изобрел: чтобы доску можно было наклонить, как хочется, и чтобы линейки на складной руке… удобная же вещь, когда надо много чертить…

Я остановился и сделал себе заметку в блокнот: разузнать, не изобрели ли кульман, а если изобрели, то купить для лаборатории.

Пока я так стоял, к кварталу, на котором одиноко стоял дом доктора, мимо меня на своем шарабане проехал Кейн и с ним какая-то молодая женщина.

– Вот, мисс Бауэр, в этом квартале любой участок выбирайте – и через несколько дней здесь будет ваш домик…

Женщина без особого восторга посмотрела на пустырь, ограниченный колышками, и нерешительно сказала с нездешним выговором:

– Ну, я не зна-аю…

Кейн красноречиво поднял взор к небу и вздохнул.

– Первый участок вам больше понравился?

– Больше, – согласилась женщина, – но це-ену ж вы загнули… немилосердную.

– Зато там ближе к городу.

– А нынче брат поехал на тот конец города, к ванбюренской переправе ближе. И там участки под застройку, говорят, дешевле…

– И я вам даже скажу, почему они вдруг подешевели. Вчера в газете статью опубликовали о холере, так в городском совете зашевелились и приняли решение, что холерный карантин строить ниже Форт-Смита по течению реки – как раз в том районе. Миазмы там или не миазмы – а холерные пусть дальше от нашей воды будут.

– И это правильно, мистер Кейн, – встрял я в разговор. – Я как раз считаю, что холера через воду передается. Прошу прошения, мэм, что вмешался.

– Да ничего, – ответила женщина. – От холерников-то и впрямь хочется держаться подальше. Мы то хотели дальше на запад ехать, а вот про холеру услышали, решили переждать, пока поветрие утихнет. Да и вообще смотрим – неплохой городок. Только вот простору хочется, а у вас тут как-то тесно. Тут, значит, дома будут, там, а вон там на лугу тоже какое-то столпотворение.

– Столпотворения не будет, – лукаво пообещал мистер Кейн. – Им всем велели переехать к холерному карантину, а на лугу теперь стоянку запретили.

– То-то я смотрю, что-то там сегодня возбуждение и шевеление… – промолвил я.

Я попрощался и двинулся к Уайрхаузу.

В ожидании переезда наша инженерная компания работала пока под навесом у сарая. Больше обсуждали последний номер «Сайентифик Американ», чем что-то действительно делали. Настроение было – перелетное, чего уж говорить.

Ну а тут я со своими вопросами о кульмане: еще один повод ничем не заниматься, только языками почесать. В общем, отвлеклись мы на обсуждение и пришли к выводу, что вроде бы такого нигде не видали, а вещь действительно хорошая. В девятнадцатом веке, правда, уже додумались на чертежную доску так называемую параллельную линейку присобачивать, но лапа с подвижным транспортиром и линейками – удобнее же. И довольно легко реализуемо. Мы обсудили подетальнее крепеж противовеса, ролик под транспортиром, еще кое-что, все это над листом бумаги с эскизом, потом мимо проехала почтовая карета, нам сбросили пакет с почтой, и мы про эскиз забыли.

В пакете была посылка от Фицджеральда с новыми образцами паркезита, обещание скоро прислать образец детского двухколесника и приглашение поучаствовать в четвертьмильной гонке на скорость, велосипед они предоставят на месте. Фицджеральд обещал оплатить проезд нашего велосипедиста в оба конца, намекал, что о событии неплохо бы упомянуть в местных газетах, но также намекал, чтобы я не отвлекался на всю эту мишуру, для всего этого должны быть отдельные люди.

На данный момент велосипедистов в Форт-Смите было ровно три штуки: я, Бивер и малолетний Шейн Келли. Кое-кто еще умел кататься из ребятни, но вот уверенно на скорости четверть мили проехать – это только мы трое, пожалуй, были способны. Я подозревал, что и девочки уже неплохо гоняют, но чтобы посылать девочек, нужна была компаньонка в сопровождение, да и нехорошо выставлять девочек против взрослых парней.

Бивер терять неделю на бестолковщину вроде гонок не хотел: это не столько в том Канзас-сити на велосипеде поездишь, сколько проездишь в почтовой карете и на поезде по Арканзасу и Миссури. Ну его нафиг.

Оставался Шейн Келли. Его, строго говоря, тоже следовало бы посылать с сопровождением, но прежде всего надо было выяснить, а согласится ли глава семейства на эту авантюру.

– Этот балбес нас всех там опозорит! – высказался глава семейства семейства, узнав о проблеме. – Это же не человек, а мешок с неприятностями!

– Победитель гонки получит пятьдесят долларов, – тоном змея-искусителя говорил Бивер.

– Так это победитель!

Тем не менее, мы нашего салунщика уломали не столько обещанием приза, как тем соображением, что мальчику неплохо бы поучаствовать в действительно серьезном мероприятии. Келли сомневался, правда, в серьезности мероприятия, но мои уверения, что велосипед – машина будущего, и намеки Бивера, что Фицджеральд – чрезвычайно богатый и влиятельный человек, помогли.

– Опозорит! – вздохнул напоследок наш Келли и отправился к миссис Келли попросить, чтобы пошила для сына новый костюм.

– Со штанами по колено, – уточнил я. При здешних представлениях о спортивной одежде Шейну придется в этих штанах и ездить, потому что велотрусы сочтут неприличными даже на мальчике.

В результате Шейн Келли, отправляющийся на соревнования в Канзас-сити, выглядел очень прилично.

На площадке перед почтой собралась провожать его небольшая толпа: разумеется, родственники юного героя за исключением тех, кому судьба повелела оставаться за прилавками салунов, наша конструкторская лаборатория в полном составе, Макферсон со старшими отпрысками, некоторые горожане, которым небезразличен был технический прогресс и честь города и штата, и небольшая делегация школьников.

Школьники под управлением Сильвии пропели пару самодельных куплетов на мотив «Когда Джонни вернется домой». Возвращаться домой полагалось Шейну, увешанному лавровыми венками, шелковыми лентами и с призом.

Выступил с прочувствованной речью наш журналист мистер Делл – о юном герое, который будет представлять город и штат на соревнованиях нового типа, прецедента которым на Западе, да, наверное, и в Соединенных Штатах еще не было. Делл уже написал об этом несколько статей в нашу городскую газету и одну для газеты в Литтл-Роке.

Выпихнули выступить с речью меня. Я, вспомнив не родившихся еще предшественников, толкнул речь на тему «Велосипед – не роскошь, а средство передвижения», и далее как-то так: не далек тот час, когда технический прогресс поможет человеку подняться в воздух, а потом еще и долететь до Луны, ура!

Мистер Борн, фотограф, сделал две фотографии Шейна, одну из них в новехоньком велосипедном шлеме. Шейн смотрел из-под шлема убийственным взором: шлем был далек от его представлений о прекрасном, да и вообще, что за выдумки, какая еще защита для головы? Раньше и без всяких шлемов ездили, и ничего той голове не было! Я подозревал, что новинку Шейн потеряет где-нибудь по дороге до Канзас-сити, и попросил сопровождающего мальчика мистера Дэйра специально проследить, чтобы со шлемом ничего не случилось. Мистер Дэйр вообще-то ехал не до самого Канзас-сити, а до Индепенденса, но по такому случаю решил удлинить маршрут и поприсутствовать на соревнованиях. Ну и за юным героем присмотреть, а то мало ли что. Но именно присмотреть, а не всячески ограничивать в движениях, заранее извинился мистер Дэйр, потому что у него здоровья не хватит воспитывать такого шустрого обалдуя… э-э… жизнерадостного мальчика.

В заключение импровизированного митинга школьники еще раз исполнили свои куплеты и загрузили юного героя и его сопровождающего в почтовую карету, пассажиры которой тоже смотрели на это дело с улыбками и умилением.

Мы помахали вслед карете руками и шляпами. В следующем выпуске газеты мистер Делл напишет прочувствованную статью об отправке юного спортсмена на подвиги во имя родного города, но это всё в будущем, а пока мы отправились домой: семейство Келли прихватило семейство Макферсонов и укатило в своем фургончике, а инженерная лаборатория, поозиравшись по сторонам и не найдя извозчиков, пошла домой пешком. Джейк, правда, почти сразу отделился и куда-то исчез. Потом отделились Фокс с миссис Уильямс: отставали-отставали да и потом куда-то свернули. Потом Бивер углядел, что на пустыре играют в бейсбол и тоже отсоединился, да еще и Нормана отсоединил, Норман очень хотел посмотреть игру, и потому рассеянно молвил мне: «Ну ты ведь проводишь мисс Мелори до самого дома?».

Естественно, я проводил. До самого крылечка. В нашем бывшем операционном зале стрекотали швейные машинки: Джемми, убедившись в том, что рабочие штаны идут нарасхват, купил еще одну, и теперь наши дамы шили-пошивали джинсы с зари до заката, весь световой день. Пока справлялись всемером: миссис деТуар, миссис Додд, миссис Келли, наши телеграфистки, для которых пока в лаборатории работы не наблюдалось, и девочки. Я был против того, чтобы Эмили и Сильвия горбатились над шитьем, но меня все дружно заткнули: и наши дамы, потому что «девочки должны уметь шить!», и сами малолетние работницы: «Бабушка пообещала, что четверть заработка мы можем оставить себе на булавки!».

Зарплаты Джемми платил работницам, взрослым и маленьким, откровенно грошовые, но зато этим и держался его джинсовый бизнес, а для женщин Риверсайда другой работы не было, разве что пешком ходить до города и обратно.

Сейчас в операционном зале работали только миссис Додд и миссис де Туар. Только что вернувшаяся из города миссис Келли накрывала на «нерабочем» столике легкий перекус: чай и кукурузные коржики. Меня пригласили, но мне хотелось перекусить гораздо солиднее, и я решил потерпеть часок до обеда.

У нас в сарае имущества поубавилось, кое-что мы в новый дом уже перетаскали, но обросли барахлом солидно, так что я взял связку чертежей (черновики, в дело не пошло, но оборотная ж сторона чистая, еще использовать можно) и стопку журналов и потихоньку направился в лабораторию. В квартале, где жил доктор Николсон, рабочие собирали из готовых щитов дом-шотган: похоже, мисс Бауэр все-таки решила поселиться на нашей улице.

Мы с Бивером заняли одну из комнат с камином, Норман с Джейком другую, в третьей комнате у Джейка уже был стеллаж и планировался, но пока еще не был доставлен верстак… или даже два верстака, я толком его слова не понял, а четвертую комнату мы назвали библиотекой и сваливали туда все бумажное. И журналы, и чертежи я тоже туда свалил – потом, когда обзаведемся шкафом и полочками, разберемся. Чертежные доски мы поставили на широкой веранде: по летней погоде самое комфортное место, а когда руки мерзнуть начнут, тогда уж по комнатам разнесем. Здесь же на веранде временно стоял стоял комод, в котором мы запирали более менее ценные вещи. Чертежную доску вряд ли кто украдет, а вот готовальни лишиться никому не хотелось.

Впрочем, когда я называл этот предмет мебели комодом, все мои друзья дружно начинали улыбаться. Это по-русски или, быть может, еще по-французски комод – это что-то вроде высокого сундука с ящиками. В английском или, может быть, в американском английском (я не проверял) комод – это чаще всего кресло для сидения над ночным горшком. Или сундучок, под который оное кресло замаскировано.

Так что наше хранилище для ценных мелочей я постепенно приучался называть highboy.

Я полистал свой блокнот, выбирая, что бы такое нам поизобретать дальше, вспомнил, что среди черновиков уже есть кое-какие наработки, и пошел в нашу библиотеку их искать. Тут я, естественно, помянул недобрым словом нашу безалаберность и начал разбирать сваленные бумаги на отдельные кучки. Полочки все-таки были уже настоятельно необходимы, так что следовало бы озадачить ими Джейка.

Возясь с бумагами, я услышал, как к дому подъехала повозка, но, поскольку сразу же расслышал голос Джейка, ничуть не обеспокоился и от своих дел не оторвался. Похоже было, что вносили что-то громоздкое и тяжелое… ну, это если ориентироваться по возгласам «Аккуратнее заноси… Осторожно, дверь!.. ну и гробина… Это как собирать? Вот туда крепить?..». Видимо, таки доставили верстак для Джейка: он себе что-то особенное хотел, многофункциональное.

Потом рабочие наконец собрались и уехали домой, Джейк походил по веранде и затих, наверное, в мастерской обживал свой новехонький верстак. Любоваться обновкой он меня не звал, так что я продолжил свое шуршание бумагами.

Где-то через час приехали на извозчике Норман с Бивером, прошли по двору и остановились перед верандой.

– О… о!.. – пораженно кудахнул Бивер.

– Это что такое? – мягко, но начальственно спросил Норман.

Я вышел из библиотеки.

У нас на веранде во всем своем великолепии стоял кульман. Это уже потом я рассмотрел, что чертежного прибора на нем нет, и всё устройство состоит из чертежной доски под А0, противовеса и станины, и собственно кульманом он обзываться пока не может.

– А что? – меланхолично ответствовал Джейк, выглядывая из мастерской. – Вы же нарисовали, что вам такое надо, ну я и заказал Джонсу. Только с этим вашим пантографом мы не разобрались, что там и как, так это вы сами дальше…

Норман подошел к кульману и передвинул доску пониже. Потом изменил угол наклона… передвинул вверх…

– Вроде неплохо получилось, – сдержанно похвалил Джейк и продолжил с куда большим энтузиазмом. – А вы зайдите посмотрите, какой у меня верстак!

* * *

В русском языке слово кульман находится в одном ряду с памперсом, ксероксом, скотчем… со всеми существующими только в русском языке словами, которые образовались от названия фирмы, которая не одна такой предмет изготавливает, но по тем или иным причинам более известна. Все знают, что памперсы (то есть, одноразовые подгузники) изготавливают не только под торговой маркой Pampers, множительную технику – не только Xerox Corporation (произносится «Зирокс корпэре́йшн»), ну вот и кульманы производит не только Franz Kuhlmann KG. Чисто русские слова, между прочим.

И чертежная машина, которую мы этим словом обозначаем, была изобретена сравнительно поздно, в начале 20 века. До этого верхом удобства для чертежника было что-то вот такое, как на рисунке.

b – это подвижная рейсшина. Доска могла сдвигаться вверх-вниз, керосиновую лампу можно было сдвинуть влево-вправо.

И нет, без угломерной головки с линейками то, что приволок в лабораторию Джейк – это еще не кульман, а просто чертежная доска. Но Автору почему-то кажется, с задачей разработать чертежную головку наши три инженера как-нибудь справятся.

Глава 4

Первой пришла телеграмма от Дугласа Маклауда: «Третье место, подробности письмом»

Письмо пришло двумя днями позже, вместе с солидной стопкой газет из Канзас-сити для раздачи всем заинтересованным лицам, и было адресовано мистеру Деллу. Собственно, это было не личное письмо, а корреспондентский отчет Дугласа о спортивном мероприятии. Личное письмо для лаборатории пришло на день позже вместе с письмом от Фицджеральда, но к тому времени мы уже до дыр зачитали отчет.

Соревнования собрали велосипедистов со всей страны, потому что приняли участия не только фицджеральдовские роудраннеры, но и парочка бициклов Лалмо с восточного побережья, несколько английских велосипедов разных фирм из разных штатов и один велосипедист из Нового Орлеана на французском аппарате работы мастерской Мишо. Было еще несколько участников на велосипедах собственного сочинения.

Самым младшим участником был наш Шейн Келли на роудраннере-«пони» – так Фицджеральд обозвал модель, предназначенную для женщин и подростков, чуть меньше по размеру, чем обычный, и с низкой рамой. В отчете Дугласа Шейн назывался представителем конструкторской лаборатории «Роудраннер», расположенной в Форт-Смите, Арканзас. Дескать, наша лаборатория специально послала на гонки подростка, чтобы продемонстрировать новейшую разработку. Дуглас писал, что наша лаборатория не только спроектировала велосипед, но продумала экипировку гонщика; он упомянул специальный велосипедный костюм с укороченными штанинами, но большее внимание уделил защитному шлему.

– Таки мистер Дэйр проследил, чтобы Шейн шлем не выкинул, – отметил я, читая отчет.

Бивер протянул мне проигранный доллар.

Далее Дуглас описывал прочие модели велосипедов, в том числе и такие, которые скорее следовало бы отнести к веломобилям: на трех или четырех колесах, с креслом для седока – устойчивые, но малопрактичные.

Он подробно рассказал, как отмеряли четверть мили на улице Канзас-сити и перекрывали движение, воодушевление публики и нетерпение спортсменов; выразил сожаление, что неспособен раздвоиться, чтобы быть свидетелем старта и свидетелем финиша, выразил пожелание, чтобы следующие такие гонки проводились на закольцованной дистанции. Оставалось лишь выбрать лучшее место для наблюдения за соревнованиями, и Дуглас, вооружившись биноклем, занял позицию на крыше двухэтажного дома недалеко от финиша.

Участники соревнований неторопливым парадом проехали по всей трассе, демонстрируя публике свои машины и принимая как должное восторг собравшихся зрителей.

Наконец, велосипеды выровнялись на стартовой линии.

Стартовый выстрел возвестил о начале гонки. Практически сразу стало понятно, что трициклы и квадрациклы не способны соревноваться в скорости с бициклами: лидерами стали двухколесники. Впрочем, и из этих кое-кто запнулся на старте, кто-то протаранил соперника, а кто-то и вовсе упал, попав колесом в особо коварную промоину на проезжей части.

«Можно аплодировать предусмотрительности арканзасской конструкторской лаборатории, которая предложила для соревнований специальный шлем, – резюмировал Дуглас. – Он пригодился бы некоторым спортсменам, которые потерпели аварию. К счастью, обошлось без серьезных травм. А юный гонщик, о безопасности которого так хорошо позаботились, промчался к финишу без досадных происшествий. Более того, он проявил похвальную ловкость, буквально перепрыгнув на своей машине место столкновения. Оказывается, механические пони бывают не менее прыгучими, чем живые».

Первыми к финишу пришли роудраннеры, доказав свою большую, по сравнению с прочими машинами, техническую продвинутость. Даже подростковый «пони» ухитрился на полколеса опередить бицикл Лалмо.

Победителей встречали цветами и музыкой. Поздравления победителей перешло в небольшой митинг, где выступающие говорили о техническом прогрессе и растущей роли Соединенных Штатов в переустройстве мира. «Нет, мы больше не отсталая в научном отношении страна, – провозгласил мистер Фицджеральд. – Скоро, буквально через несколько лет железнодорожная колея соединит два побережья, поезда повезут сотни и тысячи поселенцев, и дикие бескрайние просторы перестанут быть дикими»

Самый юный участник вместо речи показал несколько трюков, поразив воображение собравшихся возможностями двухколесной машины, – сообщил Дуглас.

– Это что же он там показывал? – нехорошо поинтересовался Норман у воздушного пространства перед ним. Я с самым невинным видом смотрел куда-то в небо. Ну что там Шейн мог показать? Да что все мальчишки выделывают, когда им в руки попадает велосипед. Как на проказы – так у них фантазия хорошо работает.

Дуглас еще сообщал о велосипедном пробеге Канзас-сити – Седалия – Джефферсон-сити, который состоится через несколько дней и в котором могут принять участие все участники предыдущего соревнования. Здесь уже было соревнование не столько на скорость, сколько на выносливость, но Шейна, слава богу, по малолетству к пробегу не допустили и отправили к нам. Дуглас собственной персоной довез юного спортсмена до Типтона, нашел попутчиков до Форт-Смита, попросил еще присмотреть за мальчишкой кондуктора и дал нам телеграмму, чтобы встречали.

Мы и встречали. Мистер Делл организовал для встречи героя не только хор школьников, но и оркестр, и почтовую карету, выкатившуюся к почтамту, встречал «Боевой гимн республики» и юнионистски настроенная часть встречающих подпевала: «Глори, глори, алилуйя!», а сторонники Конфедерации помалкивали, но тоже радостно махали руками и шляпами: земляк, который прославился в другом штате! как не приветствовать?

Толпа собралась втрое, а то и впятеро большая, чем при отъезде.

Шейн выглянул из кареты, поглядел на встречающих круглыми глазами, подался назад и исчез – я уж было решил, что спрятался, намереваясь выйти у Риверсайда, но нет, не таков оказался наш юный герой.

Несколько секунд спустя он снова появился в дверном проеме кареты – уже в шлеме, увенчанном лавровым веночком. Встречающие, увидев тот шлем и венок, завопили от восторга, а Шейн помахал рукой, оглядывая собравшихся, потом опустил глаза ниже, на людей, вплотную стоящих у кареты.

– Папа! Мистер Миллер! Если б они мне нормальный велик дали, я бы первый пришел! – вырвался у него крик.

* * *

В 1860х годах в мире случился второй велосипедный бум.

Первый был после того, как барон Дрейз изобрел свое двухколесное детище, но, право слово, называть это велосипедом не у всякого повернется язык. Движителем были собственные ноги ездока… хотя правильнее, наверное, было бы называть его бегуном.

Эта конструкция быстро вымерла, потому что пешеходам не нравилось, что на них может наехать вот такое диво, и городские советы принимали законы, чтобы этих бегунов с колесами запретить. И бум затих.

Разные умельцы все же понемножку пробовали конструкцию велосипеда улучшить, изобретали трициклы и квадроциклы – потому что такие конструкции велосипедов казались более надежными и устойчивыми, двухколесники между делом тоже изобретали, ну и доизобретались до того, что велосипед снова стал казаться вполне вменяемой транспортной идеей.

Тогда начался второй велосипедный бум, и родился велоспорт. Может быть, какие-то граждане и раньше пытались соревноваться в скорости на двухколесниках Дрейза – только об этом нам с вами не известно. Документов не сохранилось.

В реальной истории, как официально считается (потому что документы сохранились), первая велогонка была проведена 31 мая 1868 года в Париже. Соревновались на дистанции 1200 метров, причем были две категории гонщиков: с велосипедами, колесо которых было меньше метра, и, соответственно, с колесом метр и больше.

Годом позже был проведена велогонка Париж-Руан. Победитель проехал 123 километра за 10 часов 40 минут (но часть времени он вел свой велосипед пешком, не сумев въехать на крутые холмы). В заезде участвовало 120 человек, из них две женщины. До старта добралось 32 участника, одна из женщин, получившая прозвище «мисс Америка» (Элизабет Тернер, урожденная Сарти) пришла двадцать девятой.

Однако второй бум тоже быстро затих: велосипед хоть и обрел педали, еще не обрел подвижного руля, да и шин резиновых еще не было. Он все еще был неудобен. Велосипеды все же делали серийно, постоянно усовершенствовали, но популярностью они не пользовались, а некоторые модели были к тому же и небезопасны – как например, курьезный пенни-фартинг.

И только в 1880х годах, когда велосипед в общих чертах принял современный облик, начался третий велосипедный бум – довольно мощный, надо сказать.

Однако Автор напоминает, что в этом романе роудраннер уже имеет подвижный руль, цепную передачу на заднее колесо и резиновые шины.

Глава 5

Велопробег готовили, как военную операцию.

Для начала обложились картами. Поскольку пробег уже было решено проводить, ориентируясь на недавно завершенную Pacific Railroad, которая связала Канзас-сити со столицей штата, прежде всего взяли схему этой дороги, сделанную в прошлом году, и наметили ключевые пункты.

– Безусловно, первую остановку надо сделать в Индепенденсе, – заявил Квинта.

– Да тут ехать всего ничего, – возразил Фицджеральд. – Одиннадцать миль! Это на роудраннере полчаса, наверное.

– Немножко больше, – дипломатично заметил Квинта. – А если учитывать, что роудраннеров у нас ровно четыре штуки, а остальные машины от роудраннеров будут непременно отставать…

– Да некоторым, скорее всего, и одиннадцать миль будет не под силу, – заметил Дуглас, которого привлекли к обсуждению, как человека, хорошо знающего местность. – Вы же видели, как они четверть мили одолели.

– Индепенденс – первый крупный город на маршруте, – сказал Квинта. – Много разного путешествующего народа, газеты. К тому же люди с востока считают Индепенденс более крупным городом, чем Канзас-сити – да ты и сам так думал, пока сюда не приехал, – подколол он Фицджеральда.

В самом деле, именно Индепенденс считался началом трех главных западных «троп»: Калифорнийской, Орегонской и Санта-Фе, его так и назвали «Королева Троп». Ну, в 1830х, пожалуй, это было самое удобное место: хорошая переправа через Миссури, а дальше иди на запад. Потом на реке появились пароходы и нашлось еще несколько хороших мест для высадки. Ну а потом появилась пересекающая весь штат дорога Ганнибал – Сент-Джозеф, и очень многие переселенцы пользовались ею, оставив Индепенденс без внимания.

Но в общественном сознании Индепенденс оставался еще одним из знаковых мест Соединенных Штатов.

– На западе – куча народа, которая проезжала через Индепендес, – будто адресуясь потолку сказал Квинта. – Им будет интересно: «А, я там останавливался, а что там новенького?». На востоке – у всех есть родственники и знакомые, которые ехали на запад через Индепенденс. Они тоже заметят заметку.

– Да в чем проблема? – проговорил Дуглас. – Объявим, что это вроде как разминочный этап: посмотреть, как машины себя ведут на большой дистанции. Если у гонщика вызывает затруднение первый, маленький этап, то как его машина выдержит весь путь, там же расстояние вдесятеро больше.

– Так что я пишу, – объявил Квинта в пространство и зачиркал в блокноте: «Индепенденс: митинг, торжественный завтрак с представителями городского совета, через час – старт». Уж за час-то все гонщики подтянутся, самых отстающих уговорим дальше не соревноваться… следующий пункт – Уорренсбург, до него расстояние солидное.

– Железная дорога на этом участке сильно забирает к югу, – сказал Фицджеральд и подтянул к себе карту штата. – Да там и дорог нормальных нет. Давайте спрямим? Вот тут есть какая-то деревня Большие Кедры (Big Sedars), так давайте от нее возьмем на восток, к Одинокому Джеку… странно, почему этот Джек одинок, если там поселок?

– Джек это не человек, – ответил Дуглас. – Это дерево блэкджек, дуб, он там один такой растет, поэтому и одинокий.

– Бывал там?

– Мимо проезжал. Там года четыре назад южане юнионистов из городка выбивали… Говорят, пять часов непрерывных уличных боев, – вспомнил Дуглас и добавил: – Врут, наверное. Я там был после того, как конфедератов отогнали – так действительно, сильно потрепанный перестрелкой городишко. Но вот из-за чего там пять часов патроны тратить – ума не приложу. Кузня, магазин, еще несколько домишек.

– Не вижу я никаких Больших Кедров, – сказал Квинта, изучая железнодорожную карту.

– Вершина Ли (Lee’s Summit), – сказал Дуглас. – Они на железнодорожной станции такую вывеску повесили почему-то. Я хотел было спросить, когда мимо проезжал, какого это Ли там теперь вершина, да знакомых не увидел.

– Генерала Ли, быть может? – предположил Квинта.

– Может быть. Но генерал Ли вроде сюда заезжать не собирался, он же на востоке воевал, – задумчиво произнес Дуглас. – Я вот думаю, а не в честь почтмейстера ли тамошнего, доктора Плезанта Джона Ли назвали? Его джейхокеры повесили на одном из больших кедров примерно тогда, когда и в Одиноком Джеке заварушка была. Но вот мне казалось, его фамилия по другому писалась (Lea)…

– Э, постойте, – запоздало удивился Фицджеральд. – Какие еще кедры? Кедры в Америке не растут!

– Ну, это у тебя не растут, – флегматично ответил Дуглас. – А у наших мормонов и дуб за кедр сойдет, и холм за гору Сион, и округ Джексон – за окрестности Эдема.

– Ладно, – вернул их к маршруту Квинта. – Значит, сворачиваем около больших кедров, держим путь на одинокий кедр и не доезжая Блэкуотера поворачиваем к Уорренсбургу. Только вот до железной дороги и нашего вагона с мастерской будет слишком далеко.

– Пустим вдогонку фургон, запряженный мулами, – решил Фицджеральд. – Будет подбирать поломавшихся и отставших.

– Встреча, митинг, торжественный ужин с видными представителями города, отдых, – подвел итог первого дня пробега довольный собой и всем миром Квинта.

– Вы всерьез думаете, что гонщики за день проедут шестьдесят миль да еще в двух банкетах поучаствуют? – спросил Дуглас. – И как минимум на трех митингах?

Организаторы посмотрели друг на друга, потом посчитали мили на железнодорожной схеме. Проезд мимо Одинокого Джека хоть и сокращал немного маршрут, но это было непринципиально.

– О черт! – пробормотал Квинта. – Роудраннеры, может, и смогут.

– А остальные каракатицы – точно нет, – согласился Фицджеральд. – Значит, у этих мормонских кедров надо организовать лагерь. И дальше рассчитывать по тридцать-сорок миль в день, не больше.

Квинта пошел вдоль схемы железной дороги, отсчитывая мили и намечая места ночевок.

– Тут какой-то Фармерс-сити обозначен жирнее, чем Седалия, – поднял голову он. – Что, действительно он больше?

– Это фантазии железнодорожников, – сказал Дуглас. – Они там себе крупных станций понамечали, но не знаю, зачем. Этот Фармерс-сити – два дома и сарай. А Седалия – нормальный крупный город, три тысячи населения, да и приезжих чуть ли не столько же.

– А мы из этой Седалии выедем на восток? – спросил Фицджеральд, рассматривая карту. – Тут же прямой дороги нет до Оттервила нет, в Седалии все дороги заканчиваются.

– Должна же вдоль железной дороги быть тропка для обходчиков? – возразил Квинта. – Проедем как-нибудь…

Они погрузились в обсуждение деталей, которые Фицджеральд все чаще и чаще начал пересчитывать в деньги.

– Это не велопробег, а разорение какое-то, – пробормотал он. В самом деле, замысел получался уж очень грандиозным.

– Ты, главное, о производстве думай, – поучал Квинта. – А то получится как с теми вентиляторами: Я их продаю десятками, а арканзасцы делать столько не успевают. Хорошо хоть ты подключился. А с роудраннерами кого подключать?

– За роудраннеры не беспокойся, – привычно отозвался Фицджеральд. – Со следующего понедельника начнем выпускать по десять в неделю, и по моим прикидкам, очень скоро сможем делать по тридцать. А где ты столько дураков найдешь, чтобы их покупали?

– А для этого и надо масштабное мероприятие, чтобы на всю страну прогремело.

– Ох, прогремим…

Дуглас в подробности производства и рекламной стратегии роудраннеров не сильно вникал. У него были свои собственные дела и свои собственные представления о рекламе. Именно поэтому в письме, адресованном в арканзасскую лабораторию, он попросил приехать сюда Фокса.

Фокс телеграммой подтвердил приезд и выехал новым, только что запущенным почтовым маршрутом – через Индейскую территорию и Канзас, вдоль реки Неошо.

* * *

Трасса, вдоль которой намечен пробег, примерно соответствует современному хайвею 50, и расстояние между Канзас-Сити и Уорренсбургом, на которое у гонщиков уйдет два дня, на автомобиле промелькнет примерно за час с небольшим.

Большой Канзас-сити уже поглотил и Индепенденс, и Вершину Ли, но до Одинокого Джека пока не добрался. Сам Одинокий Джек до наших дней не дожил, однако поселок его имени остался. Типичная одноэтажная Америка. Посмотреть, что ли, не проезжали ли мимо него Ильф с Петровым?

Глава 6

Гостиница «Париж» в Канзас-сити была довольно дорогим и уважающим себя отелем, поэтому гостям там были рады не всяким.

И пропыленного юношу, который вторгся в вестибюль с дорожной сумкой и седлом, тоже попробовали вежливо выпроводить. Конечно, бывало, что работники перегонщиков скота, ковбои, как их пренебрежительно называли, получив за сезон большие по их представлениям деньги, пытались внедриться в слишком приличное для их сословия место, но их быстро удавалось убедить, что в гостинице, расположенной в соседнем квартале, гораздо удобнее: там и питейных заведений поблизости больше, и борделей, а вот этих слишком богатых господ, которые смотрят на рабочего человека как на коровью лепешку, поменьше.

Однако юноша с седлом борделями и кабаками не соблазнился, а спросил, тут ли проживает мистер Маклауд, журналист. Сразу же послали за Маклаудом, и пару минут спустя он сбежал по ступенькам покрытой ковром лестницы.

– Меня, наверное, скоро выставят из этой гостиницы, – улыбнулся он, приветствуя своего гостя. – Мало того, что сам иной раз в непотребном виде могу заявиться, так еще и гости ко мне всякие бывают. – Он оглянулся к портье: – Я просил оставить номер для мистера Эдвина Фокса Льюиса – так это он и есть.

Портье, глазом не моргнув, протянул ключ юному мистеру Льюису. Рядом образовался бой, чтобы отнести багаж нового постояльца в номер. Фокс вручил ему сумку и седло и поднялся по лестнице вместе с Дугласом.

– Я сперва помоюсь, а потом схожу куплю одежду, – говорил на ходу Фокс. – Дэн велел одежду в Канзас-сити покупать, говорит, большой выбор, да и ты на месте объяснишь, в каком виде я тебе тут понадобился. Вообще не понимаю, зачем я тебе здесь, я же к велосипедным делам никаким боком непричастен.

– Дела не совсем велосипедные, – отвечал Дуглас. – А вид мне нужен от тебя такой, как будто ты знаменитый стрелок, pistoleer. Такой, знаешь, забияка с Запада, задавака и щеголь. Гонщик «Пони-релай». Чтобы барышни с Востока захлебывались слюнями от восторга, глядя на твою романтическую личность.

Фокс сам чуть было не захлебнулся слюнями, услышав такое свое описание, и закашлялся. Дуглас поколотил его по спинке и показал, где на этаже ванная комната.

Примерно часа два спустя Фокс завершал свое преображение в pistoleer, слегка взволновав воображение торговца обувью репликой «Сколько-сколько?». Кобуры при Фоксе не было, да и вообще ношение оружия в Канзас-Сити было запрещено, но обувщик, недавно приехавший из Филадельфии, вопрос Фокса принял слишком близко к сердцу и сбавил цену на сапоги куда больше, чем планировал ранее.

– Хорошие веллингтоны, – похвалил Фокс обувку: – Не очень высокие, голенище не очень узкое – все как я люблю…

Дуглас поджидал его в вестибюле гостиницы и первым оценил новую одежду Фокса. Кроме сапог, Фокс обзавелся яркой рубашкой, штанами из синей шерсти и шляпой-кошут.

– Где ты такую куртку купил? – удивился Дуглас. – Я тоже такую хочу!

Куртка выглядела очень нарядно: с замшевыми нашивками, с бахромой, с узором бусинками.

– В городе Олате купил, когда мимо проезжал. Там какой-то парень заказал вот это все, – Фокс провел рукой по приятной на ощупь коже, – но когда время забирать куртку подошло, деньги у него нечаянно закончились. Махнул рукой и уехал без куртки. А я, когда мимо проезжал, заглянул в магазин конфет купить… ну, скучно ж ехать в дилижансе, – без тени смущения признался он. – А там она. Я живенько примерил, купил не думая, и бегом к почте, пока карету дальше не отправили. И до самого Канзас-сити все расстраивался – дорого же! И это ж для праздников куртка, ее часто не наденешь…

– Надо бы и мне в Олат съездить, – сказал Дуглас, завидуя.

Сам он сейчас тоже был одет для верховой езды, но у него как-то не получалось выглядеть pistoleer. Или простоватый парень из Канзаса, или джентльмен с Востока, переодевшийся по-западному – а ничего среднего у него как-то не выходило. Нет, ну можно еще под индейца замаскироваться – но это тоже было не то.

Так что сейчас он предпочел быть джентльменом.

Вместе с Фоксом он доехал на извозчике до платной конюшни, а там конюх предложил им выбирать из полудюжины лошадей. Лошади были слишком хороши для сдачи внаем, и, собственно, для найма кому попало и не предназначались. Однако Дуглас в городе уже не считался «кто попало», и вскоре они выехали к реке Канзас, причем Фокс ворчал, что у него свое седло есть, привычное, надо было взять его.

Около недавно пущенного в строй железнодорожного моста было место, огороженное сейчас, пожалуй, разве что следами от кольев. Веревки растащили на сувениры, и колья, и даже песок, как сказал Дуглас, продавали в бутылочках со специальными этикетками, – впрочем, торговля песком не сильно процветала, покупатели предпочитали окровавленные щепки, а здесь щепок уже не осталось – голая земля, местами свежеперекопанная.

– Вот, – сказал Дуглас. – Здесь все и было.

Фокс молчал, с прищуром осматривая дальний берег со станцией Армстронг, брошенные хижины паромщиков поодаль, реку Миссури на севере, фермерские поля на юге.

– А красивое место было, пока мост не построили, – проронил наконец он.

– Да, – согласился Дуглас, тоже рассматривая солнечные дали.

– Ты зачем меня сюда привез? – спросил немного погодя Фокс.

– Да как бы тебе сказать… – замялся Дуглас. – Этот велопробег… Там очень неравные условия для гонщиков. Неминуемо кто-то будет отставать. А у меня в голове дурные мысли засели… Все мне кажется, что эти Рейнхарты – не единственные в Миссури, у кого личное кладбище в огороде. Тут же бушвакеры, джейхоукеры, да кто угодно… Банды и сейчас еще встречаются.

– Мне кажется, ты слишком нервничаешь, – поразмыслив, ответил Фокс. – Банды бандами, а вот как-то не принято в народе придурков обижать, а чудак на этой колесной хрени – он точно придурок. Посмеются и отпустят, если что.

– Это ты Дэна за придурка держишь? – ухмыльнулся Дуглас.

– Дэн как раз не придурок, но когда он на этом своем бицикле по городу кататься начал – легко было перепутать, – рассудительно ответил Фокс. – Нет, бандиты – это не страшно, они разве что ограбят, если, скажем, часы есть или денег много, а семейки вроде этих Рейнхартов не так уж часто встречаются.

– Мне спокойнее будет, если я присмотрю, чтобы с аутсайдерами гонки ничего не случилось – проговорил Дуглас. – Буду в процессии самым последним. Только, конечно, на лошадке, этим велосипедам я не доверяю.

– Это другое дело, – согласился Фокс. – Но неужели ты себе напарника ближе не нашел?

– Стыдно, – признался Дуглас. – И потом, я и кроме этого имею на тебя виды. Ты мне для западного колорита нужен.

– Лиса из Кентукки изображать?

– Какой ты догадливый…

Изображать Лиса Фоксу пришлось уже в этот день, потому что Дуглас затащил его вечером к Фицджеральдам, а у Фицджеральдов были гости, и среди них – да, как раз девицы с Востока. Куртка, кобура с револьвером, которую обязательно просил нацепить Дуглас, и шейный платок с узором в «турецкие огурцы» произвели на них убойное впечатление. Ну и сам Фокс был хорош: выглядел как примерный мальчик, отчего у присутствующих дам старше тридцати начали пробуждаться материнские чувства. Мужчины были сдержаннее, их бусиками на куртке было не пронять, хотя револьвер некоторых впечатлял. И общество собралось исключительно юнионистское, а потому мальчик-конфедерат их слегка веселил и немного раздражал. Однако Фокса его мятежное прошлое ничуть не тревожило, и смущался он лишь тогда, когда поминали Лиса из Кентукки. Очень мило смущался, девицы оценили.

Темой вечера был технический прогресс и предстоящий велопробег. Однако велосипед в дом тащить смысла нет, поэтому притащили пишущую машинку – только что сделанную по чертежам, присланным из Форт-Смита, прямиком со слесарного стола.

Заправили лист, и все начали пробовать писать: одним пальчиком, очень медленно, отчего солидный джентльмен с Востока вскоре заявил, что это не больше чем игрушка, а деловым людям такими глупостями лучше и не заниматься.

– Просто это не так делается, – неожиданно встрял Фокс.

– А как? – оглянулся на него восточный джентльмен.

Фокс оглянулся, подобрал со столика-геридона книгу, которую его недавно попросили подписать «С сердечным приветом от Лиса из Кентукки», раскрыл на первой попавшейся странице, сел за машинку и начал бойко набивать текст, используя слепой десятипальцевый метод, как Дэн учил. Дэн, правда, из всего метода знал только название, а потому метод, которому он учил своих друзей, был скорее восьмипальцевый и астигматичный, однако по сравнению с печатью одним пальцем, да еще человеком, который не освоился с клавиатурой, выглядело очень выигрышно.

– Вот, – поднял он глаза от книги, допечатав машинописную страницу. – Только я мало тренируюсь, поэтому так медленно.

Солидный джентльмен задумчиво смотрел на машинку.

– Да, – сказал он наконец Фицджеральду. – Теперь вы меня убедили…

* * *

Пишущую машинку, так же как и велосипед, изобретали весь девятнадцатый век, и об этом можно написать отдельную книгу. Однако серийность производства и коммерческое применение достигнуты были только в 1870х годах. Как утверждают, первым романом, напечатанным на пишущей машинке, был «Гекльберри Финн» Марка Твена и произошло это в 1876 году. Только вот у Автора появилось подозрение, что в этом романе первой напечатанной на машинке книгой станет очередной том приключений Лиса из Кентукки – примерно лет на десять раньше.

Однако читатели наверняка попросят Автора уточнить насчет новых одежек Фокса: что за веллингтоны? Почему не ковбойские сапоги? Где джинсы и стетсон? И вообще, где тот культово-ковбойский прикид? Не, ну куртка, может, и сойдет…

Если отложить в сторону куртку с бусиками и бахромой, отвечает Автор, то из всего культового прикида на тот момент, когда Фокс занялся шопингом, существовали разве что шейные платки – ага, вот именно с "турецкими огурцами". Впрочем, "турецкие огурцы" или просто "огурцы" – это чисто русское название, американцы иногда называли "Persian pickles" (персидские соленые огурцы), а вообще в английском языке этот узор назывался "пэйсли", от названия города Paisley в Шотландии, где ткани с таким узором производили в огромных количествах.

В 19 веке этот узор очень любили, рисовали его и на шелках, и на простеньком ситце – и, разумеется, на шейных платках. В двадцатом веке узор стал считаться скорее старомодным и его начали забывать, но платки с узором пейсли неожиданно стали считаться частью американского наследия и символом американского Запада, а с 1970х годов, когда символ вольного Запада нацепили на себя байкеры, репутация банданы с узором пейсли начала приобретать откровенно бандитский оттенок. Но это в Штатах. В Европе с самого начала двадцатого века шейный платок, закрывающий лицо, считался непременным атрибутом американского гангстера: в карикатурах грабитель постоянно изображен с черной банданой, закрывающей нижнюю часть лица. Так что в этой части света приходилось разъяснять, что бандана, носимая таким образом ковбоями, в основном применялась не для ради пущей анонимности, а как средство индивидуальной защиты от пыли.

Однако в 1866 году, когда Фокс купил себе яркий платочек на шею, это еще не было ни бандитским атрибутом, ни символом Запада – да и вообще, узор на платке западного парня не обязательно был пейсли. Одна западная железная дорога примерно в то время снабдила своих работников платками в синий горошек – чтобы, значит, сразу было видно, где человек работает.

С веллингтонами примерно такая же история. Жил в Англии герцог Веллингтон (тот самый, который герой войны с французами) и заказал он как-то сапоги для верховой езды. В то время в моде были так называемые гессенские сапоги с кисточками. Герцогу кисточки нужны не были, голенища он любил примерно до середины икр, и чтобы кожа была телячья, мягкая. А, и еще каблук! Обязательно чтобы был каблук высотой в дюйм, а то со стременами неудобно. В гости в таких сапогах не пойдешь – простоваты, и для парадного портрета не попозируешь – тут уж лучше в гессенских, живописцы любят кисточки вырисовывать, а вот для верховой езды – в самый раз. И мода на такие сапоги для верховой езды распространилась и на Америку. А в Штатах путь веллингтонов пошел по двум ветвям эволюции.

Сапоги для верховой езды начали приспосабливаться к местным реалиям, а в этих реалиях отлично выезженных породистых английских лошадей чаще всего не было, а были полудикие лошадки, которым сбросить ездока – одно удовольствие. А тащиться за лошадью, застряв ногой в стремени – так себе развлечение. Поэтому от хорошего сапога требовалось, чтобы он без проблем отделялся от стремени, или, если не получилось отсоединиться – легко снимался с ноги. Так и родился классический ковбойский сапог, на который потом навертели всякого украшательства. Но в тот момент, когда Фокс себе обувку покупал, на полках обувных магазинов были только серийно выпускаемые веллингтоны. У этих ботинок более округлый носок и более низкий каблук, чем у типичных «ковбойских сапог». История истинно ковбойского сапога началась чуть позже, в начале 1870х, и один из ранних очагов производства – как раз город Олат, штат Канзас, мимо которого Фокс проезжал в почтовом дилижансе.

Другая эволюционная ветвь привела к превращению изначально кожаных "веллингтонов" в резиновые сапоги, с которыми нынче и ассоциируется слово "веллингтон", наверное, у половины земного шара. Американский предприниматель уехал во Францию и начал производить удобную непромокаемую обувь.

Что касается джинсов, то хоть они и существовали уже в то время, то воспринимались исключительно как рабочая одежда. Вы же не пойдете в грязной спецовке в гости или театр? Небось выберете штаны поприличнее. Вот и западный человек, если имел возможность завести еще одну пару штанов, предпочитал вне работы не джинсы. Кроме того, даже и как рабочая одежда, джинсы появились у ковбоев не сразу, а примерно в 1870х. До этого это были штаны для шахтеров и золотоискателей. А техасские скотогоны обходились той одежкой, что бог пошлет.

Шляпы производства фирмы Стетсон тоже уже существовали, но пока это были еще немного не те шляпы, которые сейчас называются этим словом и широкого распространения они не имели. Скотогоны носили на головах что придется, и чаще всего это были шляпы-котелки, сами по себе довольно популярные в то время. Котелок, между прочим, был изобретен в Англии специально для верховой езды, это уже потом их переняли все слои общества. Американский писатель Люциус Биб "шляпой, которая покорила Запад" называл именно котелки.

Шериф Додж-сити Бэт Мастерсон. Снято в 1879, шерифу 26 лет. да, в котелке:)

Однако на Западе любили шляпы с широкими полями, поэтому на старинных фотографиях можно увидеть и классические сомбреро не только на несомненных мексиканцах.

Кроме того, ковбои носили и цилиндры, тоже довольно популярный головной убор тех времен, и соломенные матросские шляпы, похожие на канотье.

Однако когда мы тут у нас в Европе говорим "ковбой в стетсоне", часто бывает, что под словом стетсон ты имеем в виду немного другую шляпу.

Еще одной популярной американской шляпой в то время была шляпа Кошута – от имени венгерского политического деятеля Лайоша Кошута. Он был широко известен при жизни, в том числе в Великобритании и Соединенных Штатах, как борец за свободу и проводник демократии в Европе. Бронзовый бюст Кошута можно найти в Капитолии Соединенных Штатов с надписью: «Отец венгерской демократии, венгерский государственный деятель, борец за свободу, 1848–1849 годы».

Кошут в Нью-Йорке. Какая там шляпа у него в руках – не разобрать. Возможно, обычный цилиндр

Газета Сан писала о его пребывании в Нью-Йорке:

Таким образом, непосредственно перед Рождеством 1851 года Нью-Йорк пережил период кошутомании, и это сказалось на праздничных подарках. Каждый новогодний подарок ассоциировался с Кошутом и Венгрией. Рестораны изобиловали венгерским гуляшем, вкусным блюдом из отварной говядины и овощей, сильно приправленным красным перцем; и были галстуки Кошута (огромные ленты из атласа или шелка, обвитые вокруг шеи с концами, свободно выпущенными на перед рубашки), трубки Кошута, зонтики Кошута, ремни и пряжки Кошута, кошельки Кошута, куртки Кошута, тесьма и кисти Кошута в одежде.

Как там насчет зонтиков или кошельков Кошута, Автор не в курсе, но вот шляпа его имени в Штатах задержалась и была довольно популярна. И когда на картинке про Войну Севера и Юга вы видите на военном шляпу – это часто она и есть. Ее любили по обе стороны конфликта, и южане, и северяне.

Джон Мосби рекомендует вам шляпу-кошут;)

Ясное дело, Кошут сам свою шляпу не придумывал, а носил один из вариантов европейской кавалерийской шляпы, известной с мушкетерских времен, а то и раньше. Другое ее название – Slouch hat, но тут Автор затрудняется перевести это на русский язык достаточно точно. Шляпа с напуском, подсказывает гуглопереводчик.

Еще одна военная шляпа времен гражданской войны – шляпа Харди (по имени коменданта Вест-Пойнта Уильяма Дж. Харди.

Кавалерийский сержант в шляпе Харди

Однако военные эту шляпу не очень любили, потому что черный фетр сильно нагревался под лучами солнца, и при первой возможности заменяли ее на кепи или кошут.

Глава 7

На площади оркестр играл попурри из популярных мелодий, а по кругу, изображая парад, ехали велосипеды и веломобили. Первой в процессии катила вполне традиционная повозка, запряженная лошадьми и украшенная цветами и флагами. На высоком помосте, установленном на повозке, стояли два роудраннера-"пони", а вокруг них сидели и стояли девушки, изображающие разных исторических героинь.

– Ну, это надолго, – молвил Дуглас, стоя на балконе и покуривая сигару.

Кроме него, на широком балконе клуба стояли еще несколько завсегдатаев, кое-кто из обслуги, ну и, конечно же, Фокс.

Фокс посматривал на торжество технического прогресса скептически:

– Да они и до Индепенденса не доберутся!

– А Квинта в роудраннеры верит, – молвил Дуглас. – Я пойду пока кофейка попью. Четверть часа у нас еще есть.

Фокс поморщился, но пошел с балкона вслед за журналистом:

– Не хочу я сейчас кофе. А пива тут не подают?

– В этом клубе, друг мой, пиво подают только Дэну Миллеру – ну и еще отдельным личностям, которые добились этого шантажом, – усмехнулся Дуглас, наливая себе кофе из кофейника, стоящего над спиртовкой.

– Вот уж никогда не поверю, чтобы Дэн чего-то добивался вымогательством, – молвил Фокс.

– Нет, он-то как раз не вымогал, – ответил Дуглас. – Его очень уважает местная обслуга и считает русским князем.

– С чего бы? – удивился Фокс.

Дуглас оглянулся, не слышит ли его кто-нибудь, кроме Фокса, и поведал, понизив голос:

– Слуги здесь англичане, раньше прислуживали настоящим аристократам и потому задирают нос: американцы для них недостаточно отесанные.

– А по морде дать? – поинтересовался Фокс.

– Да ну, в этом самый смак, – отмахнулся Дуглас. – Иной раз интереснее цирка спектакли бывают.

Фокс недоверчиво хмыкнул.

– Так вот, здесь очень любят мудрить с сервировкой. Ну, это когда несколько вилок и ложек положат и потом обсмеивают тех, кто десерт неправильной ложкой ест, например. Ну вот и Дэну, когда он первый раз пришел, к бифштексу рыбную вилку положили. А он на вилку посмотрел, удивился, но ничего не сказал, взял вилку в левую руку, ножик в правую – по всем правилам.

– А что, есть какие-то правила, чтобы мясо есть? – простодушно удивился Фокс.

– В Англии – есть, – улыбнулся Дуглас. – А уж когда он здешний кларет сомнительным пойлом обозвал и предпочел пиво, здешний метрдотель так и решил: аристократ!

До Фокса, пожалуй, не очень дошло, почему нельзя мясо рыбными вилками есть, он-то полагал, что мясо и без вилки есть можно, но он хихикнул.

Дуглас прислушался. Звуки, доносящиеся с площади, изменились. Музыка стихла, слышались голоса.

Он оставил чашку и глянул в окно. На повозку к девушкам залез мэр и еще несколько человек, Фицджеральд и Квинта скромно стояли у приставной лесенки и гордо оглядывали велосипедистов, которые сгрудились рядом. Водители роудраннеров выделялись: на них были одинаковые новенькие шлемы, и это привлекало внимание.

Толпа сплотилась и теснилась к повозке, стараясь разобрать приветственные речи. Периодически слышались воодушевленные речами возгласы и аплодисменты.

– Ну что, пошли участвовать?

Они спустились, и тут же, у крыльца клуба сели на заранее снаряженных лошадей. Подъехали ближе к толпе и остановились. С высоты лошадиных спин видно было хорошо, но некоторые слова из речей терялись. Впрочем, слова речей о техническом прогрессе их и не интересовали. Мэр позвал на повозку Фицджеральда, тот высказался в том смысле, что величественные просторы Запада рождают новые идеи, воспользуемся поводом прославить наш прекрасный город и пусть гордое имя штата Миссури прогремит по всему миру как место, где не только прислушиваются к самым последним достижениям науки и техники, но и двигают прогресс дальше! А Фицджеральд, со своей стороны, обещает этому способствовать. Аплодисменты.

Подождав, пока восторг толпы утихнет, Фицджеральд широким жестом указал поверх голов на Фокса:

– Вон там я вижу молодого человека, который несколько лет назад был одним из героических курьеров прославленной западной фирмы "Пони-релай". Поприветствуем его, дамы и господа!

Толпа обернулась к Фоксу, жадно рассматривая его новую куртку, не запылившуюся еще шляпу-кошут и наемную лошадь.

– Молоденький-то какой! – очарованно выдохнула одна из женщин, стоящих поблизости.

Фокс помахал ручкой, приветствуя собравшихся, а очарованной даме даже кивнул, специально задержав на ней взгляд.

– Попросим его сказать несколько слов участникам нашего сегодняшнего пробега, – предложил Фицджеральд.

Толпа поддержала: "Просим, просим!"

– Что говорить-то? – прошептал Фокс, почти не двигая губами.

– На просторах, где вы когда-то ставили рекорды на лошадях, теперь будут ставиться рекорды скорости на машинах, – не размышляя, просуфлировал Дуглас вполголоса. – Для тебя большая честь быть свидетелем нового века освоения Запада.

Фокс повторил с должным энтузиазмом и даже шляпой помахал, сорвав свою долю аплодисментов.

После этого толпу попросили чуть раздаться, велосипеды выстроили в одну линию, участники и организаторы пробега торжественно сверили часы, у кого они были. Фокс тоже сверил свои часы из "падалиума".

С повозки сгрузили один из "пони", и одна из девушек, на которой был костюм с блумерами, собралась на нем ехать. Толпа впала в очередной восторг. Имя отважной гонщицы прошелестело по всей площади: мисс Люси Вильерс, актриса местного театра. Мисс Вильерс помахала шелковым платком и хорошо поставленным голосом сообщила собравшимся, что является представителем женщин Америки, которые, презирая трудности, не боятся пересечь континент и используют достижения техники, чтобы покорить дикие просторы. Аплодисменты, аплодисменты, аплодисменты.

– Они сегодня вообще с места тронутся? – скучая, спросил Фокс.

– Квинта следит за графиком, – отозвался Дуглас.

Наконец грохнул выстрел, толпа разразилась очередными воплями восторга: велопробег начался.

Впереди ехала мисс Вильерс и опасливо поглядывала на догонявшие ее велосипеды: ни у одного двухколесника, кроме роудраннеров, не было подвижного руля, и вероятность того, что ее "пони" протаранит непослушная машина, была велика. Так что мисс Вильерс нажимала на педали изо всех сил и пыталась оторваться от соперников. У бициклов Мишо и Лалмо колеса были больше чем у "пони", так что они выигрывали в скорости только за счет 2-пи-эр, и их водители чувствовали себя победителями. Поэтому они по-джентльменски не хотели обидеть даму объездом и шли на колесо-два сзади, нервируя ее. Сзади тащились веломонстры всех видов. Самыми последними, замявшись на старте, шли роудраннеры. Фицджеральд заранее велел своим гонщикам вперед не рваться: мы и так знаем, что наши машины лучше, так пусть хоть до окраины города другие машины не плетутся в хвосте, потом обгоните.

Организаторы пробега, руководство города и прочие важные персоны помахали вслед гонщикам и разошлись по своим делам. Фицджеральд с Квинтой отправились на станцию садиться в заказанный поезд.

Мисс Вильерс, оставшись без их отеческого внимания, остановила своего "пони" и с яростью, все тем же хорошо поставленным голосом на все окрестности возвестила:

– Да проезжайте вы уже мимо меня, господа! Я вас пропускаю!

Притормозившие было велоджентльмены поблагодарили и рванули вперед.

Мисс Вильерс оглянулась на подкрадывающийся сзади трицикл, сочла его не очень опасным и продолжила гонку.

Дуглас с Фоксом следовали за роудраннерами, а потом, когда за городской чертой роудраннеры пошли на обгон всех, кого только могли обогнать, пристроились в сопровождение педальному веломобилю и на ходу взяли интервью у гонщика. Дуглас записал самые важные факты в блокнот, после чего они покинули последнего велогонщика и перешли к предпоследнему – тоже интервьюировать. Поскольку основные сведения Дуглас получил еще во время четвертьмильной гонки, интервью сводилось в основном к вопросам о новых впечатлениях.

Несмотря на параноидальные предчувствия Дугласа, по крайне мере на этом участке пути опасности нарваться на убийц было очень мало. Дорога на Индепенденс была очень людной, вокруг гонщиков образовался как бы сам собой небольшой конный отряд: многим было интересно. Встречные приподымались в седле или на козлах, круглыми глазами глядя на невиданное зрелище; останавливались, задавали вопросы, долго смотрели вслед, а потом еще и обсуждали увиденное, собравшись небольшими кучками.

Роудраннеры, выйдя на лидирующую позицию, рваться вперед не стали: приказа ставить рекорды скорости не было, главное – обогнать конкурентов. Некоторые из веломонстров с трудом въезжали даже на небольшие пригорки, их водители спешивались и тащили свое транспортное средство вперед.

В общем, примерно полтора часа спустя по улице города Индепенденс дружной командой ехали четыре роудраннера. Отставая от них на несколько корпусов и более, тянулась цепочка из бициклов Мишо, Лалмо и еще двух, американских, которые не сильно от них отличались. Далее ехала мисс Вильерс, за которой следовало с полдюжины всадников, увлеченных не столько техникой, сколько девушкой на новомодном изобретении. За ней поспешали два английских трицикла и еще один бицикл, американского изобретения, с шатунной передачей. Сильно от них отставая, тащились остальные, около которых, как пастухи, трусили на своих лошадках Дуглас с Фоксом.

Глава 8

Мы у себя в Форт-Смите новости велопробега узнавали через два-три дня. Каких-либо событий, слишком значительных, чтобы их имело смысл передавать по телеграфу, там не происходило, а почте требовалось время, чтобы доставить нам письма из другого штата.

Писал нам, разумеется, Дуглас, от Фокса мы таких подвигов и не ожидали. Поэтому мы довольно живо представляли, как нашего красавчика Лиса из Кентукки донимали восхищением восточные родственницы Фицджеральда, как мисс Вильерс ругалась с конкурирующими велосипедистами за место на дороге, как эту самую мисс Вильерс атаковали незатейливыми деревенскими ухаживаниями младые и не очень обитатели Больших Кедров, как все, буквально все участники пробега чесались от клопиных укусов после ночевки в лучшей гостинице Уорренсберга (и только Дуглас с Фоксом, взявшие на себя охрану лошадей и велосипедов, а потому спавшие в сене над конюшней, этого избежали).

Почти половина велосипедов сошли с пробега еще в Индепенденсе, еще несколько прекратили пробег в Больших Кедрах. Их погрузили на железнодорожную платформу и повезли дальше, выпуская на парадах для пущей массовости. Владельцев велосипедов это вполне устраивало, потому что Фицджеральд дипломатично отмечал в своих речах, что их машины показали себя отлично, но оказались плохо приспособленными для сельской местности.

Среди прочего пришла весточка лично мне:

«Ты помнишь парня в шарфе цвета взбесившегося апельсина, который в Либерти маячил аккурат напротив окна конторы Хендерсона? Я его встретил среди ухажёров нашей милой Люси около Одинокого Джека. Его и еще одного парня, но того ты вряд ли вспомнишь, потому что из особых примет у него была лишь каурая лошадь с белым чулком на правой ноге. Лошади, кстати, у этих парней те же самые, а вот шарфа уже нет, но это, пожалуй, не удивительно. Их в этот раз тоже было не двое, но остальных троих я раньше не встречал. Я, разумеется, не стал напоминать этим парням о нашей прошлой встрече, да и вообще, общался с той компанией больше Фокс, у которого с ними нашлись общие знакомые».

Я вот как раз оранжевого шарфа на ком-то из бушвакеров Арчи Клемента и не помнил, зато каурая лошадь с белым чулком почему-то в памяти отложилась. Но не ее всадник. Так что если б это меня свела дорожка с этими парнями, скорее всего, это они бы первыми узнали меня: рассмотрели же, наверное, пока я с Арчи перед крыльцом банка разговаривал. Это Дуглас у нас остался неизвестным героем, его налетчики не видели.

В Седалии Фокс влюбился и жестоко страдал. Однако у него не было четырех тысяч долларов, чтобы купить полюбившуюся ему кобылу (а еще, чтобы содержать такую лошадь, необходима соответствующая инфраструктура и немалый годовой доход), поэтому Дуглас силком запихнул его в поезд и велел не выпускать до самой Калифорнии. Калифорния здесь имелся в виду не штат, а город, в котором был очередной парад велопробега.

Дуглас и сам проехался в поезде до Калифорнии, потому что велосипедистам позволили ехать по тропке обходчиков около железнодорожного полотна, а конным путешественникам там полагался штраф или тюремное заключение: «повадились тут гонять скот по путям! Объезжайте».

К его пущему спокойствию оказалось, что и Люси Вильерс на этом этапе потребовала себе выходной. На публику она трогательно хромала, и объявили, что она ударила ногу, но после дня отдыха планирует продолжить пробег и вместе со всеми финишировать в Джефферсон-сити. Ну, одной заботой меньше: можно было пока не беспокоиться, что ее похитит какой-нибудь горячий миссурийский парень, насмерть сраженный красотой и отвагой прекрасной велосипедистки.

Вместо письма о финале пробега в столице Миссури на Пото-авеню прибыл Фокс, у которого не хватало словарного запаса, чтобы выразить восхищение красотой кобылы из Седалии, а потому он больше матерился и вздыхал. О том, что письма от Дугласа и Фицджеральда приехали вместе с ним, мы узнали лишь ближе к вечеру, когда Фокс засобирался на ужин в приятной компании миссис Уильямс и полез в сумку искать новую рубашку.

Так что письма мы читали уже после ужина, собравшись на веранде нашей лаборатории с приблудившимися в поисках компании доктором Николсоном и Саймоном Ванном.

Дуглас описывал апофеоз, охвативший Джефферсон-сити, когда в него въезжали плотным стадом велосипеды. До финиша дошли все роудраннеры, бициклы Лалмо и Мишо, пара двухколесников американских изобретателей и один трицикл, который, если честно, чуть не половину пути вел за собой на веревочке его настырный хозяин.

Мальчишки сновали под колесами и пытались обогнать велосипедистов. Лошади шарахались, кучера оглушительно выражались вслух к негодованию нежных дам. Впрочем, эти выражения мало кто слышал, потому что народ на улицах восторженно орал, свистел и даже улюлюкал.

Какой-то почитатель с такой силой запустил в мисс Вильерс букетом, что ее чуть не снесло с проезжей части улицы, она чудом не упала, а почитателя чуть не затоптала возмущенная общественность.

На центральной площади финиширующих уже поджидал парад веломонстров, увешанных цветочными букетами, и наскоро воздвигнутая трибуна, где в обществе Фицджеральда грелся под лучами солнца губернатор штата, несколько разных политических деятелей и важные гости с Востока.

На прибывающих велосипедистов тут же начали цеплять венки, а Люси Вильерс под букетами чуть не погребли, но она схватила веничек поизящнее и с его помощью пробила себе дорогу на трибуну. Там к ее ногам тоже полетели цветы, но здесь ее хоть лучше было видно окружавшей трибуну толпе.

Губернатор произнес речь о техническом прогрессе и гордости штата. Фицджеральд пообещал гордость всеми возможными силами поддерживать. Люси повторила свою речь о роли женщин. Фокс, приглашенный на трибуну Фицджеральдом, заученно высказался о рекордах скорости. Дуглас добавлял, что Фицджеральд очень высоко оценил Фокса, потому что его мастерство печати на машинке помогло получить дополнительные инвестиции, и машинки решено запускать сначала в мелкую серию, а потом по продажам будет видно.

Толпа в отдалении почти ничего не слышала их речей, но все были довольны.

После митинга роудраннеры оттащили в магазин, который Фицджеральд заранее арендовал тут же, на центральной площади, для выставки. Здесь уже были разложены на прилавках товары, которые мог предложить завод, в том числе коробки с детским конструктором, на крышке которых чаше всего были нарисованы собранные из деталек велосипедики. На самом видном месте сидела красивая девушка и четырьмя пальчиками бойко настукивала с помощью пишущей машинки надписи на открытках. Двое шустрых приказчиков отвечали на вопросы посетителей, упаковывали покупки и принимали заказы на роудраннеры. Заказов было не так много, потому что машина получалась дороговатой. Зато конструкторы с велосипедной картинкой быстро раскупили, к концу дня остались только с картинками железнодорожного моста и с паровозиком.

Вот примерно то, о чем писал Дуглас. Фицджеральд же прислал целый меморандум с замечаниями по конструкции: где ломалось, что ломалось, почему ломалось, и заодно повинился передо мной, что не выдал каждому гонщику по запаске и насосу, как я советовал, из-за чего при каждом проколе им требовалось дожидаться техподдержку. Проколов было много, в пыли на дорогах чего только не валялось. Впрочем, на средней скорости велопробега это все равно мало отражалось.

Когда мы уже новости обсудили, подошли Макферсон с паромщиком, ведущие в поводу неоседланную лошадь. Ее Джемми, как объяснил, обнаружил в своем саду. Бывало и раньше, конечно, когда с луга приблуждались лошади, но сейчас-то на лугу из-за холеры переселенцев нет. Макферсон спросил паромщика – но тот на индейском берегу такую лошадь вроде не встречал, а клеймо на ней точно не индейское.

Прошли по улице: ни у кого новых постояльцев нет. В конюшне лошадь тоже не признали.

Фокс, наш главный конный эксперт, заявил, что лошадь не из Форт-Смита. Город большой, это да, но Фокс в лицо там каждого коняку знает, и до его отъезда в Миссури этой лошади он в городе не видал.

Подтянулись наши новые соседи: любопытная как сорока мисс Бауэр и ее брат. Мисс Бауэр торговала понемногу всякой бакалеей, но поскольку на Пото-авеню сейчас спрос на это был невысок, еще пекла пончики из кукурузной муки и всякую такую немудреную съедобную мелочевку. Часть она сдавала в столовую Шварцев, часть уносил по утрам куда-то в город ее брат, устроившийся в подсобные рабочие при кузне, а часть прямо со сковородки разбирала наша детвора, взамен принося ей то орехов, то ягод из зарослей на индейской стороне.

Доктор Николсон припомнил, что вроде бы поздно вечером у Бауэров был гость и как раз с лошадью: доктор из дома не выглядывал и специально не высматривал, но издалека слышал конский топот и тихий разговор.

Мисс Бауэр, округлив глаза и переглянувшись с братом, сообщила, что полагала, будто это у доктора был ночной пациент. Она бы и выглянула да всё внимательно рассмотрела, невзирая на темень, да брат сказал, что у доктора по ночам пациенты бывают излишне нервные, и заложил дверь на засов.

Брат добавил, что как раз сегодня подумывал о том, чтобы участок колючей проволокой огородить, а то всякие кони ходят за домами как у себя дома и огороды вытаптывают.

– У вас же нет огорода, – резонно возразил Джейк.

– Теперь есть! – гордо ответила мисс Бауэр. – Брат мне сегодня утром грядочку вскопал, а я лучок посеяла и горох – может, и успеет горошек налиться до холодов, мне говорили, в этих краях зима поздно наступает. Как же можно без огорода? А вы на своем участке огород не собираетесь засевать? У вас вон участок какой большой…

Мы у себя сажать пока ничего не собирались, хотя были мысли хоть кустиков каких насадить, чтобы прикрыть гордо торчащий посреди нашего квадрата сортир.

– Я вам ближе к зиме пару саженцев персика дам, как буду у себя сад досаживать, – пообещал нам Джемми. – И можно поискать на той стороне Пото, там дикий крыжовник растет, пересадите – свои ягоды под боком будут.

– О, точно! Надо и нам крыжовника к себе пересадить, – встрепенулась мисс Бауэр и подергала брата за рукав. Тот кивнул: посадим, мол.

Потом Бауэры пошли домой: вечер уже поздний, спать пора, Джемми повел лошадь на выгон, все прочие тоже начали расходиться по домам и постелям.

Джемми дал объявление в газету, но только через неделю откуда-то из-за Ван-Бюрена приехал мужик, который лошадь опознал: брат его в компании каких-то приятелей отправился в Техас. В городе поспрашивали: да, вроде проезжали такие, нет, конкретно не помним, может, и не они. В сторону Техаса сейчас много народа ездит, всех не упомнишь.

Тем все расследование и закончилось.

* * *

Любимым фруктом восточных индейцев был персик. Англичане и ранние американские поселенцы, приезжая в Новый Свет, поражались обилию персиковых садов вокруг индейских деревень.

В 1683 году Уильям Пенн, основатель города Филадельфия да и вообще английской колонии Пенсильвания, наблюдал, как ленапе выращивают персики в окрестностях: «Вот и персики, и очень хорошие, и в больших количествах, какая индейская плантация без них… их можно покупать бушелями за небольшую плату; из них делают приятный напиток, и я думаю, они не уступают любому персику, который у вас есть в Англии, кроме настоящего ньюингтона". Он пересадил несколько саженцев в свой яблоневый сад.

Несколько лет спустя английский миссионер, путешественник и натуралист Джон Банистер, побывав в Виргинии, писал: «… потому что у индейцев было всегда больше разнообразия и лучшие сорта персиков, чем у нас. … Я видел так называемые желтые сливы-персики (вероятно, нектарины. Пр. А), которые были 12 или 13 дюймов в обхвате».

Ранние американские ботаники, например, Джон Бэртрам, которого Карл Линней полагал за величайшего ботаника в мире, полагал, что персик – местное американское растение, до того он часто встречался на восточном побережье. Разные люди свидетельствовали о широком распространении:

1682, Каролина: «персиковое дерево в невероятных количествах разрастается в дикой природе».

В том же году в лесах Нью-Джерси описаны дикие персики.

В 1787 г.: «Персиковые деревья настолько многочисленны в Вирджинии, что часто, после вырубки соснового леса, они покрывают всю местность».

Персик воспринимался как настоящий сорняк: «Мы вынуждены проявлять большую осторожность, чтобы избавиться от них, иначе они превратят нашу землю в пустыню персиковых деревьев».

Тем не менее до 1539 года земля американская персиков не знала.

Испанский конквистадор Эрнандо де Сото высадился о своим отрядом в 600 человек где-то недалеко от нынешней Тампы во Флориде и попер вглубь континента в поисках золота.

Предполагаемый путь экспедиции де Сото

Ничем хорошим для де Сото, его людей и встреченных по дороге индейцев эта экспедиция не закончилась: золота не нашли, де Сото и солидная доля отряда здесь встретили смерть, зато на местное население страх божий наводили еще как! Об этой экспедиции можно написать не одну книгу, нам важнее ее культурологические аспекты.

Прежде всего, де Сото и его люди – единственные европейцы, которые своими глазами видели так называемую Миссисипскую культуру. Возможно, они стали и ее ликвидаторами, ибо сгинула эта культура не от каких-то военных или экологических катаклизмов, а от инфекционных заболеваний, занесенных из Европы (по представлениям ученых, от болезней, которых Америка до прихода европейцев не знала, погибло от 80 до 95 процентов индейцев). В общем, когда столетием позже белые снова посетили Миссисипи, вместо многочисленных городов на ее берегах они увидели уже редкие деревеньки.

Но не будем о грустном, а вспомним о взносе де Сото в материальную культуру Америки.

Испанцы привезли с собой свиней, несколько хрюшек сбежало, одичало, с удовольствием размножилось и к нашему времени шесть миллионов их потомков представляют серьезную проблему для сельского и лесного хозяйства США и Канады. Допустим, тут не только де Сото виноват, свиней европейцы и позже завозили, но де Сото стал первым.

Испанцы в этом походе потеряли лошадей – некоторые убежали, одичали, размножились, превратились в мустангов, результатом чего стало появление конных индейцев Великих равнин. Опять же, не только де Сото лошадей в Америке терял, но стал одним из первых.

Наконец, испанцы имели привычку раскидывать косточки от привезенных из Европы персиков где попало: персикам американские почва и климат очень пришлись по душе, и они прорастали и начинали плодоносить, а индейцам пришлись по душе персики – и они тоже раскидывали косточки где попало.

Деревья быстро росли и производили изобилие вкусной еды, которую можно было есть свежей, приготовленной или сохранять в неурожайные месяцы. Косточки этого нового обильного плода распространились на север по торговым маршрутам коренных народов, и посадки персиков возникли вокруг многих деревень и поселений по всему Дальнему Югу, Средней Атлантике и Северо-Востоку будущих США.

Фактически, персик был агрессивным инвазивным видом, нарушающим экологию, вытесняющим местные виды… но он был вкусным и полезным, а потому его распространение мало кого беспокоило. Американские плодовые вредители и болезни пока ему не мешали.

Персиковые сады чероки, ленапе, ирокезов и других не походили на знакомые нам сады. Сегодня все коммерческие персиковые сады выращиваются с привитыми деревьями: два дерева сращиваются вместе, нижнее с хорошими корнями, а верхнее с хорошими плодами. Таким образом, один сорт персика можно привить на подвой в любой точке мира. А вот дерево, выращенное из косточки, будет иметь черты обоих родителей и даст совершенно разные плоды. Посадка косточками создаст популяцию уникальных деревьев с различным качеством и устойчивостью к болезням – с чем современное сельское хозяйство не может справиться с экономической точки зрения. Тем не менее, коренные народы на востоке Северной Америки высаживали тысячи фруктовых садов косточками. Даже если некоторые из этих деревьев давали плохие плоды, другие давали персики исключительного качества (помните рассказы о персиках с обхватом 13 дюймов?).

По сути, выращивание персиков из косточек не только дает плоды, но и дает широкий выбор генетического материала, из которого затем выбирают лучшее и высаживают в новых садах и деревнях. Восточное побережье было масштабным проектом по выращиванию персиков, осуществлявшимся на протяжении столетий местными фермерами, и современные американские сорта часто являются потомками этих деревьев.

Однако различия между персиковыми культурами коренных народов и европейцев были глубже. Традиции коренных народов в отношении землепользования и европейские законы о собственности часто вступали в конфликт в течение этого периода времени, и персики часто оказывались спорным моментом в отношениях, которые перерастали в насилие. Война за персиковое дерево, развязанная вокруг нынешнего Нью-Йорка, а тогда Нового Амстердама, в 1655 году, была инициирована убийством голландским поселенцем индейской женщины за «кражу» персика. Впрочем, как это часто бывает с войнами, убийство из-за персика – это повод, а на самом деле там встретились земельные интересы голландцев, шведов и индейцев разных племен.

Поскольку персики стали важным элементом питания коренных жителей, они занимали видное место в истории об этнических чистках и геноциде коренных народов к востоку от Миссисипи. Летом 1779 года Джордж Вашингтон послал армию во главе с Джоном Салливаном в карательный набег против племен сенека и каюга за то, что они встали на сторону британцев во время американской революции. Вашингтон неоднократно заявлял, что поселения племен должны быть полностью уничтожены.

Но когда американские солдаты прибыли в район озер Фингер, они были поражены, увидев сады с тысячами фруктовых деревьев – яблок, персиков, вишен – и передовые сельскохозяйственные системы с продуктами, ранее неизвестными им. В записях кампании Салливана мы находим неоднократные упоминания персиковых садов с сотнями, а иногда и тысячами деревьев почти в каждой деревне. Все они были сожжены или срублены американскими солдатами. Этот набег был настолько разрушительным, что племена сенека, каюга и онейда так и не смогли полностью восстановиться – и единственное, что у нас есть об их передовых сельскохозяйственных системах – это записи американцев, сражавшихся за их уничтожение.

В начале 19 века природа Америки наконец нашла оружие против агрессивного инвазивного вида, естественно, биологическое: на персики стал нападать плодовый долгоносик Conotrachelus nenuphar и мотылек Synanthedon exitiosa, их стала поражать инфекционная персиковая желтизна.

Широкое распространение одичавшего персика прекратилось, он перестал заполонять вырубки, и теперь, чтобы найти в лесу заросли персика, надо было сильно постараться.

Индейцев в это же самое время теснили на запад. Чероки переселились в Оклахому, ленапе – в Канзас.

Про индейские персиковые сады забыли, хотя и белые американцы тоже любили персики.

В то время садоводство считалось скорее занятием джентльменов. Фермеры-джентльмены считали выращивание фруктов чем-то особенно изысканным и европейским. Выращивание персиков для продажи на рынке требовало опыта, ненужного для кукурузы и хлопка, которые мог вырастить любой земледелец. Чтобы добиться успеха, фермеры, выращивающие персики, должны были иметь доступ к садоводческой литературе и последним научным открытиям. Это требовало грамотности, а также определенного уровня образования.

Рафаэль Мозес, плантатор из Колумбуса, был одним из первых, кто начал продавать персики в Джорджии в 1851 году, и ему приписывают то, что он первым успешно продал персики за пределами Юга.

Однако в те времена персики трудно было транспортировать, поэтому о коммерческом выращивании можно было пока не думать. Персики оставались второстепенный культурой, главной был хлопок.

Все изменила гражданская война. Пока воевали, Англия наладила выращивание хлопка в Индии и спрос на американский хлопок упал. Вот тут и вспомнили о персиках, тем более, что к этому времени был изобретен вагон-рефрежиратор и персики теперь можно было везти хоть на край света.

Джорджия к концу девятнадцатого века уже с гордостью могла называть себя Персиковым штатом.

Только вот в статьях, которые рассказывают о истории персиков в Джорджии, обычно ничего не пишут о персиковых садах индейцев чероки, изгнанных когда-то из этого штата.

Глава 9

После того, как с луга убрали переселенцев, у нас на Пото-авеню стало как-то пустовато. Вроде и раньше на улице прохожих редко было видно, а все равно, кто-то заглядывал в салун, кто-то – в магазины. У Шварцев ели, у Браунов мылись, за доктором приезжали… В общем, чувствовалась жизнь.

Сейчас и доходы на нашей улице снизились, и все ворчали, кроме мисс Бауэр, которая недавно поселилась и разницы не осознала.

Некоторое оживление вносили строительные работы. Участок между Бауэрами и доктором купил сапожник, мистер Финн, и послушав, как он говорит, я предположил, что Финн – это не фамилия, а национальность. Я не постеснялся и спросил, хотя в наших краях вообще-то считается неприличным сомневаться в имени человека, если он его сам называет. Ну и оказалось, я не ошибся: настоящая фамилия мистера Финна была Хямяляйнен или как-то так, но он не надеялся, что в этой стране ее кто-то сумеет запомнить и правильно выговорить. Я вот тоже не запомнил, хотя несколько раз переспросил.

Макферсон по случаю делового затишья завез нашим дамам очередные рулоны дешевой ткани, велел шить штаны и уехал на несколько дней на свою лесопилку. Лесопилка вроде и не так далеко расположена, на Милл-крик, а все равно лошадь туда-сюда гонять не хочется, проще уж там ночевать остаться.

Мисс Мелори и миссис Уильямс работы в лаборатории было пока мало, так что они, быстренько ее выполнив, торопились обратно к швейным машинкам. Мы договорились, что до конца месяца они еще могут подрабатывать у Джемми, а потом, как нашей работы прибавится, пусть Макферсон себе других поденщиц ищет. На самом деле причина была не столько в количестве работы, сколько в нервах Нормана: оказалось, что стук пишущей машинки его дико раздражает. Поэтому для машинописного бюро мы заказали мистеру Кейну еще один дом, тоже догтротхауз, и теперь ломали головы, как будем доказывать Фицджеральду необходимость его строительства.

Норман сидел в теньке, обложившись книгами и журналами, и усваивал достижения в области техники и электротехники. По последнему слову науки Джейк собрал под его руководством свинцовый аккумулятор, подзаряжаемый от электрической батареи, и теперь Норман мечтал его куда-нибудь полезно применить, идей было много, мощность аккумулятора для их воплощения была маленькая.

Бивер сочинял детский педальный автомобильчик по заказу Фицджеральда: тот, насмотревшись на веломонстров, решил, что взрослому человеку с такой штукой лучше не связываться, а вот для богатых ребятишек хорошая игрушка будет, и велел сделать две штуки, чтобы показать на очередной выставке. В серию вряд ли пойдут, игрушка получится дороговата, однако единичные экземпляры все же продаваться будут. Я сильно сомневался, что подобное никто еще не делал, и насчет патентной чистоты тоже сомневался, но это уже пусть Фицджеральд эти проблемы решает, раз такое заказал.

Бивер обмерил парочку младших отпрысков Макферсона и сочинил шатунный механизм под их размеры. Машинки сделал у Джонса, испытал на обмеренных отпрысках и сейчас вносил изменения в конструкцию по результатам испытания. Поскольку никаких реально работающих похожих автомобилей для взрослых в ближайшее время не предвидится, детский автомобиль решено было замаскировать под паровозик.

Я бился над станком для сетки-рабицы. На бумаге вроде получалось красиво, и чисто умозрительно станок представлялся простым, но при изготовлении в металле возникали нюансы. Вроде и мелочи, но станок не работал. Ничего, разберемся!..

В общем, в тот день у нас были обыденные рабочие будни. В середине дня послышались далекие удары молотка по жести: фрау Шварц собирала соседей на обед при помощи импровизированного гонга. Мы свернули работы и потянулись к столовой, прихватив по дороге доктора Николсона.

Нашу территорию остались охранять два щеночка, которых нам подарил на новоселье Макферсон: Шарик и Полкан, два довольно крупных для их возраста арканзасских дворянина. Крестным папой щенят стал, как вы понимаете, я, у которого Бивер, держа в руках два меховых комочка, спросил, как в России принято называть собак. Я, разумеется, ответил, что Шарик и Бобик, но Бобик как имя тут же забраковали: как-то неудобно так называть собаку, когда в салуне у нас аж два Роберта Келли, в просторечии сокращаемых как Боб. А Рекс был майор Хоуз, и хотя мы его по имени никогда не называли, но тоже получалось бы как-то неловко.

Шарик и Полкан, несмотря на русские имена и юный возраст, оказались завзятыми расистами: стоило по Пото-авеню пройти негру, как мы слышали довольно угрожающий «ррр-тявк!», который копировал басовитый «РРР-гавс!» макферсоновых кобелей. На пешеходов прочих рас щенки внимания не обращали, разве что кто-то пытался зайти к нам на веранду, когда никого из нас там не было. Исключения делались только для хорошо знакомых негров, вроде Фебы, служанки Макферсонов, семейства Браунов и нескольких поденщиц.

Джейк уверяет, что наши собаки – самые настоящие негроловы, с которыми в былые времена охотились на беглых негров. Норман был склонен к тому, что наши собачки просто чувствуют, когда их боятся. «Чего ж тут бояться?» – вопрошал Джейк, приподнимая увесистого щена и одновременно пытаясь убрать подальше свой нос от его языка. Бояться было пока нечего, это сейчас были энергичные комочки сплошной милоты. Нет, ну на родителей щенят посмотреть – да, испугаться можно. Хоть и чистопородные дворяне, а предки у них явно были крупные.

Макферсон насчет специализации своих собак помалкивал, но их расизм не отрицал. «Они сами по себе такие вырастают, я их ничему не учу, – говорил он. – Двор сторожат – и ладно».

Впрочем, вернусь в тот момент, когда мы, прихватив по дороге доктора, поднялись на веранду к Шварцам. Здесь уже обедали миссис де Туар с девочками и внуком, и старшая мисс Шварц тут же понесла тарелки и нам.

– Хлеб только кукурузный, – привычно уведомила она, и мы так же привычно приняли это к сведению. Возможно, кукурузный хлеб трудно отнести к классической немецкой кухне, но рецепты фрау Шварц подстраивались под местные условия. Это же не ресторан «Дельмонико», а простая столовка, где главное требование – чтобы было сытно и дешево. Ну а в наших краях кукурузная мука была дешевле пшеничной, и местные дешевые овощи порой сильно отличались от европейских, и от таких нюансов немецкая кухня Шварцев начинала приобретать отчетливый индейский акцент. Например, в супе из зелени с беконом было столько окры, что миссис деТуар всегда именовала его «этот немецкий гумбо». Или это, наоборот, южные блюда в руках фрау Шварц приобретали немецкий акцент? Вот не знаю, да.

Мисс Шварц, подавая нам второе, посматривала через дорогу: там у салуна стояли четыре лошади – так не зайдут ли их хозяева, приняв по стаканчику, пообедать? Но парень, который из салуна вышел, в сторону столовой даже и не глянул, а направился в магазин Макферсона. Несколько минут спустя вышли и остальные, и тоже без особого интереса глянув на нас, сели на лошадей, четвертую лошадь повели за собой, передвинувшись к магазину.

– Эй, Билли, ты там скоро?

Но Билли не выходил, а чуть погодя в магазине грохнул выстрел.

Парни на лошадях ошарашенно заозирались, потянулись к оружию.

Из Уайрхауза заорал Фокс:

– А ну, не двигаться, вы у меня под прицелом!

Один из парней поднял руки:

– Да мы и стрелять не собирались!

Наша компания, хоть мы и без оружия были, выскочила на улицу. Миссис деТуар и мисс Шварц, наоборот, запихивали молодняк в дом.

В магазине было тихо.

– Джентльмены, – дипломатично сказал Норман, подойдя к всадникам. – Постарайтесь не делать лишних движений, наш Фокс Льюис уж очень метко стреляет.

– Фокс? – переспросил тот из парней, что демонстрировал пустые руки. – Фокси, это ты?

Фокс выдвинулся из дверей Уайрхауза с дробовиком наготове. Ну да, он же каждый день с оружием не ходит, схватил что поближе было, из шкафчика в ателье. За его спиной маячил Саймон, но выходить на крыльцо он не стал.

Фокс перебежал улицу и осторожно заглянул в дверь магазина.

– Не стреляй! – послышался оттуда перепуганный мужской голос.

– Китти! – окликнул Фокс.

– Я здесь, все в порядке, – прошелестел тихий голос миссис Уильямс.

Фокс зашел в магазин, огляделся, пошептался с миссис Уильямс и вышел.

– Логан, – сказал он парню, все еще державшему руки поднятыми. – Забери своего, я его таскать не буду.

– И пять долларов пусть заплатит, – из-за его спины послышался твердый голос миссис Уильямс. – Сапоги мы обратно не примем, они в крови!

Спешившийся Логан выволок из магазина Билли, который двумя руками держался за свою окровавленную ляжку.

– Он что, приставал к миссис Макферсон? – подался вперед Джейк.

– Не приставал я! – простонал Билли.

Фокс объяснил: миссис Макферсон попросила миссис Уильямс часок посидеть в магазине, пока что-то там будет делать по хозяйству. Билли набрал товаров на пять баксов, а когда подошел черед расплачиваться, показал миссис Уильямс нож и попросил отдать деньги из кассы.

– Билли! – возмущенно воскликнул Логан.

– Черт попутал! – заорал Билли. – У меня эти пять баксов не лишние, а тут сидит в лавке девочка, что она мужику сделает? Я подумал, пока она от испуга оправится, пока закричит – мы уже далеко будем.

– Билли! – Логан задохнулся от негодования и повернулся к миссис Уильямс: – Мисс, прошу прощения за этого идиота…хм… – он уставился на девушку и явно ее узнал. И от этого узнавания что-то в его картине мира нарушилось. – Мисс Уильямс? – неуверенно спросил Логан.

– Миссис Уильямс, – поправил Фокс.

– А! – принял к сведению Логан, не отрывая от девушки взгляда. – Прошу прощения, мэм. Я слышал, Чет прошлой весной помер.

– Да, – ответила миссис Уильямс.

– Соболезную, – неловко сказал Логан, не отводя от нее взгляда.

– У вас тут, между прочим, раненный кровью истекает, – напомнил доктор Николсон. – Вы бы его оттащили вон в тот домик… видите, рядом со строительством? Я его вам хоть перевяжу.

– Ребята, – обернулся к своим приятелям Логан. – Займитесь.

– Пять долларов, – напомнила миссис Уильямс.

Логан похлопал по карманам, нашел несколько монет, оглянулся, прошептал приятелю: «Доллар!», получил еще монету и вручил деньги девушке.

– Даже не подозревал, – сказал он.

Парни закинули Билли в седло и начали транспортировку раненного к дому Николсона, то и дело с интересом оглядываясь.

Логан продолжал стоят на крыльце, удивленно разглядывая нашу крохотную телеграфистку.

– Шерифа звать будем? – спросил Фокс у подошедшей со двора миссис Макферсон. – Убытков вроде нет, грабитель осознал… осознал ведь? – спросил он Логана.

– Если не осознал, так осознает, – согласился Логан. – Я прослежу.

– Как Китти решит, – промолвила миссис Макферсон.

– Да ладно, – проговорила миссис Уильямс. – Только пусть он не думает! Я ведь могла не в ногу стрелять, а в живот.

– О, я знаю, – согласился Логан.

Он явно никак не мог оторваться от созерцания миссис Уильямс.

Небольшая кучка зрителей начала рассасываться, мы с Норманом и Бивером тоже направились к своему дому. Около крыльца магазина из непричастных осталась лишь мисс Бауэр, да и та подалась назад под холодным взором миссис Макферсон:

– Идите куда шли, барышня, тут ничего интересного нет.

Мисс Бауэр пошла вслед за нами, но около дома Николсона остановилась. Когда я оглянулся в следующий раз, она уже вовсю кокетничала с одним из парней Логана.

Шарик и Полкан радостно приветствовали нас, как будто целые сутки не видали.

Мы, как обычно после обеда, заварили кофе и посидели, кофеек распивая и созерцая окрестности, в полном молчании, и только потом Бивер, перебираясь к себе за чертежную доску, промолвил:

– А неплохо наша миссис Уильямс грабителей отстреливает. Это кто ее так стрелять научил?

– Покойный муж, я думаю, – ответил Норман.

Я высказал то, что у меня давно уже вертелось на языке:

– Что-то мне кажется, что у нас в телеграфной нашей конторе был не один бушвакер, а два, – помолчал и добавил с сомнением: – А может, и три.

* * *

В 1909 году Ида Тарбелл из журнала The American Magazine обратилась в Управление документации и пенсионного обеспечения, подразделения Управления генерального адъютанта (AGO) с вопросом: «Мне интересно узнать, есть ли в вашем ведомстве какие-либо записи о количестве женщин, которые были зачислены и служили в гражданской войне, или есть ли записи о женщинах, которые были на службе?".

Она получила довольно быстрый ответ от генерала-адьютанта Ф.К. Эйнсворда, в котором, помимо прочего, было написано:

Имею честь сообщить вам, что в военном министерстве не было найдено никаких официальных записей, конкретно свидетельствующих о том, что какая-либо женщина когда-либо была зачислена на военную службу Соединенных Штатов в качестве члена какой-либо организации регулярной или добровольческой армии в любое время в течение период гражданской войны. Однако возможно, что было несколько случаев, когда женщины служили солдатами в течение короткого времени без определения их пола, но никаких записей о таких случаях в официальных файлах не известно.

Осторожный ответ генерала "возможно, что было несколько случаев" немного не соответствует истине. К тому времени, когда он писал ответ журналистке, было уже известно о нескольких случаях без всякого "возможно".

Генерал Филип Шеридан писал в мемуарах, что в Кентукки его люди обнаружили в своей команде двух переодетых женщин: возчика и кавалерийского солдата. Угостившись сидром на голодный желудок, они опьянели и упали в реку. А когда их вытащили из воды – тут-то все и обнаружилось. Назавтра он этих женщин увидел:

Женщина из Восточного Теннесси [возница] была найдена в лагере, ожидающая своей участи, но с удовольствием курившая трубку. [Солдат-кавалерист] оказалась довольно симпатичной молодой женщиной. … Как эти двое познакомились, я так и не узнал, хотя они вступили в армию независимо друг от друга.

Примерно в это же время по другую сторону фронта, в замке Thunder в Ричмонде, штат Вирджиния, содержались двоюродные сестры Белл: Молли, двадцати четырех лет, и семнадцатилетняя Мери. Их обвинили в проституции, однако после показаний сослуживцев, которые поклялись, что даже не подозревали о их поле, после трех недель заключения девушек отправили домой.

Газета Richmond Dispatch писала:

Они заявляют, что до войны они жили со своим дядей в Юго-Западной Вирджинии; но прошло около двух лет с тех пор, как он оставил их и перешел к янки.

После трехмесячной службы в кавалерии они присоединились к Тридцать шестой пехотной части Вирджинии и находятся в ней до настоящего времени. Однажды Молли убила троих янки во время пикета, а по возвращении в бригаду была повышена за храбрость до капрала. Капрал пропустил только одно сражение – битву у Седар-Крик – ее в то время отправили на дежурство. Однажды она была легко ранена осколком в руку.

С того момента, как эти девушки поступили на службу, и до дня боя, которая произошла между Эрли и Шериданом 19-го числа, секрет их пола был известен только капитану той роты, к которой они принадлежали. В этой битве он был взят в плен, и затем они, сочтя необходимым, чтобы у них был какой-нибудь защитник, доверили свою тайну лейтенанту, командовавшему ротой; но он не хранил ее и два дня до того, как сообщил об этом самому генералу Эрли, который приказал доставить их в Ричмонд.

В интервью с генералом, которое последовало после информации, переданной ему упомянутым лейтенантом, Молли заявила, что в армии было еще шесть переодетых женщин; но она отказалась сказать, кто и где они.

Эти девушки были известны в армии под именами Том Паркер и Боб Морган, и все солдаты, с которыми они были связаны, признавали доблестными солдатами, никогда не пренебрегавшими своим долгом.

Когда они появились в офисе начальника полиции в пятницу вечером, в их внешности не было ничего, что могло бы вызвать подозрение, что они были кем-то другим, кроме того, чем они казались, солдатами Конфедерации. Они скромны в поведении и всегда считались тихими и аккуратными членами своей команды.

Молли, она же Боб Морган, в основном говорила и демонстрировала явные признаки образованности и утонченности; Мэри, также известная как Том Паркер, была немногословной и капризной, но все же не совсем неинтересной. Молли говорит, что «Том», как она называла свою кузену, никогда не собиралась быть солдатом; она слишком скромная и отсталая.

Женщины, которые во время войны переодеваются в мужчин и служат солдатами, непременно привлекают особое внимание и историков, и журналистов, и просто читателей. И, разумеется, точное число таких участников войны узнать невозможно. Можно лишь верить или не верить неким "оценкам". Например, "по оценкам", в рядах армии Конфедерации служило примерно 270 переодетых женщин. Другие "оценки" предлагают числа от 400 до 800 женщин по обе стороны конфликта. Реальных доказательств почти нет.

Документ об увольнении солдата с «сексуальной несовместимостью». (НАРА, Протоколы канцелярии генерал-адъютанта, 1780-е – 1917 гг., RG 94)

Мэри Скаберри, она же Чарльз Фриман, пятьдесят второй пехотный полк Огайо. Скаберри поступила на службу рядовым летом 1862 года в возрасте семнадцати лет. 7 ноября она была госпитализирована в больницу общего профиля в Ливане, штат Кентукки, с серьезной лихорадкой. Ее перевели в больницу в Луисвилле, и десятого числа сотрудники больницы обнаружили «половую несовместимость». Другими словами, солдат был женщиной. Скаберри была уволена со службы.

Не все женщины-солдаты Гражданской войны увольнялись так быстро. Некоторые женщины служили годами, как Сара Эмма Эдмондс Сили или Альберт Кэшьер. Эти две женщины – самые известные и наиболее полно задокументированные из всех женщин-комбатантов.

Сара Эдмондс Сили два года прослужила во Втором пехотном полку штата Мичиган в роли Франклина Томпсона. В 1886 году она получила военную пенсию.

Записи из AGO показывают, что Сара Эдмондс, канадка по происхождению, взяла псевдоним Франклина Томпсона и 25 мая 1861 года поступила на службу во Вторую Мичиганскую пехоту в Детройте. В ее обязанности во время службы в армии Союза входила медслужба, и почта, и курьерская служба. Ее полк участвовал в сражениях при Первом Манассасе, Фредериксбурге и Антиетаме. 19 апреля 1863 года Эдмондс дезертировала, потому что заразилась малярией, и она боялась, что госпитализация покажет ее пол. В 1867 году она вышла замуж за канадского механика Л. Х. Селье. Они вырастили троих детей. В 1886 году она получила государственную пенсию за военную службу.

Альберт Кэшьер в 1864 году

В 1914 году в Иллинойсе выяснилось, что один из постояльцев дома для ветеранов (Soldiers and Sailors home in Quincy, Illinois) Альберт Кэшьер – не мужчина. Человек этот между тем уже пять лет как получал ветеранскую пенсию. Возбудили дело о мошенничестве. Показания "Альберт Кэшьер" давал довольно противоречивые, у него в голове все путалось, поскольку начались старческие проблемы с психикой (собственно, факт полового несоответствия и обнаружили, когда ветерана отправили в психиатрическую больницу). Однако, к удивлению следователей, давние сослуживцы опознали Альберта и подтвердили: да, воевал.

Дженни Ходжерс (таково настоящее имя Альберта), судя по всему, начала носить мужскую одежду еще подростком, чтобы работать на обувной фабрике. После того, как ее мать умерла, Дженни снова оделась парнем и нанялась на ферму. В 1862 году Дженни-Альберт была зачислена на военную службу, где и находилась до самого конца войны.

После войны Альберт в числе остальных солдат вернулся в городок, откуда был призван, и долгие годы работал там и в округе, пока не потерял трудоспособность и не был помещен в дом ветеранов. Столь длительное ношение мужской одежды допускает вероятность того, что у Альберта были проблемы с сексуальной самоидентификацией.

Однако у многих женщин, которые притворялись мужчинами в ту войну, с самоидентификацией было все в порядке. Некоторые уходили на войну вместе с мужьями или братьями. Мэри Ливермор, член санитарной комиссии, писала: «Один из капитанов пришел ко мне с извинениями за вторжение и поинтересовался, заметила ли я что-нибудь необычное в поведении одного из мужчин, на которого он указал. С первого взгляда было очевидно, что «мужчина» был молодой женщиной в мужском наряде, и я так и сказала". Молодую женщину вызвали из строя, но она умоляла офицера позволить ей остаться и сохранить маскировку, так как она записалась вместе с мужем. Ее вывели из лагеря. Той ночью она прыгнула в реку Чикаго в попытке самоубийства. Ее спас полицейский, и когда Ливермор снова встретила ее, она сказала: "Во всем мире у меня только мой муж, и когда он записался, он пообещал мне, что я пойду с ним; и поэтому я надела его одежду и записалась в тот же полк. И я пойду с ним, несмотря ни на что".

Глава 10

– Хорошие подарки теперь молодежь невестам дарит! – высказался доктор Николсон на наших обычных вечерних посиделках. – Я вот, помнится, своей невесте какие-то безделушки дарил: разве что на каминную полку поставить. Книжки еще, ноты… А надо было как Фокс, что-нибудь очень полезное в хозяйстве, – он поразмыслил и добавил. – Хотя не думаю, что моей невесте понравился бы револьвер.

Доктору Николсону с невестой не повезло. Девушка, за которой он ухаживал, сразу после начала войны разорвала помолвку и быстро вышла замуж за бравого офицера из волонтерского полка: он был красив, боек, весел, интересен и, конечно, скоро станет генералом или хотя бы полковником! А что там какой-то доктор, ничего героического. Столь же быстро она овдовела: бравый волонтер еще до первого боя помер от дизентерии, которая в первые месяцы войны выкашивала плохо подготовленные к военному быту части. Тогда юная вдовушка вновь обратила внимание на доктора, но тому как-то уже не очень хотелось на ней жениться. Он вообще ни на ком не хотел жениться, но в 1863 году вдруг совершенно неожиданно для всех и для себя повенчался с молодой женщиной, которая помогала в госпитале. Однако тогда у него не было ощущения, что он ухаживает, все словно само собой получилось. Да и этой женщине револьвер был без надобности, она больше обрадовалась бы мешку с перевязочным материалом.

Полтора года назад жена доктора умерла при родах, умер и ребенок, и Николсон внезапно оказался без семьи, а после окончания войны – и без средств к существованию. Семейная плантация приносила уже не столько доход, сколько убытки, старший брат открыл магазинчик, чтобы хоть как-то выровнять провалы с сельским хозяйством. Еще один врач в округе был не нужен… ну, то есть пациентов хватало, однако денег у пациентов не было, и появление еще одного врача серьезно отразилось бы на большой семье коллеги и заодно кузена Николсона. Так что доктор в поисках лучшей жизни отправился на Запад и осел у нас на Пото-авеню, купив в рассрочку домик у мистера Кейна.

Пахло от него сейчас не «той самой» мазью, как обычно, а больше хлоркой: медики и городской совет Форт-Смита, посовещавшись, решили, что для подавления болезнетворных миазмов дешевый отбеливающий порошок с ядреным запахом подойдет как нельзя более кстати, и вокруг очагов холеры все помойки и выгребные ямы были щедро присыпаны хлорной известью, а иной раз и просто негашенной.

Все негры в округе были уверены, что это отрава как раз против них, и старались держаться от посыпанных мест подальше. Среди солдат цветного полка офицеры вели разъяснительную работу, в негритянской церкви священники тоже объясняли про холеру и миазмы, но это мало помогало: негры были уверены, что белые хотят их отравить, и холера – она как раз от белого порошка пошла. В кои-то веки с ними были солидарны необразованные ирландцы: хлорка – это от негров, там и сыпьте!

Насчет водоснабжения наши горожане не сильно мудрствовали: брали воду из ближайших рек или ручьев, а если таковых поблизости не находилось, рыли колодцы. Мы тут на Пото-авеню тоже колонкой пользовались, хотя проточной воды рядом хватало. Но таборы переселенцев, которые раньше стояли на лугу, не способствовали чистоте Милл-крика и Ближнего ручья, а также и реки Пото, так что Келли, который поселился в нашем Риверсайте раньше всех, первым делом подумал о колодце. Потом, когда народу на нашей улице стало больше, мы скинулись на забивную скважину, а водой из ручья и реки пользовались в основном для хозяйственных нужд. Да и мы с доктором Николсоном агитировали сырой воды не пить и почаще мыть руки, над нами посмеивались, но в общем слушали. И вроде у нас никто не болел.

Вот в городе болели. Подумаешь – сырой речной водички выпить. Или хлев рядом с колодцем поставить. Доктор Николсон, который с санитарной комиссией ходил по дворам (и рассыпал хлорку где ни попадя, к негодованию честных горожан) говорил, что хуже всего в бедных домах: живут тесно, грязно, на мыле и дровах экономят, – оно и неудивительно, что там болеют больше. Хотя и в зажиточных домах тоже иной раз из принципа никаких мер против заразы не принимают: «Мы в бога верим, к нам зараза не пристанет», – заявила одна дама.

Доктор вечерами возвращался из города и пересказывал нас подобные казусы. Или не пересказывал, потому что очень часто это была повседневная рутина. Но вот неудавшееся ограбление магазина – это ж не рутина, об этом весь город шумел, и городское начальство нам даже попеняло, что раненого грабителя не передали в руки закона. Мы отбрехивались, что грабитель вроде как и сам наказан, а полоскать в суде имя миссис Уильямс нехорошо. В городе, впрочем, миссис Уильямс хвалили: не растерялась и пальнула, настоящая арканзаска! Подробностей жизни миссис Уильямс в городе не знали, и оно было к лучшему. Хватит и того, что помимо ее и Фокса желания просочилось к обитателям Уайрхауза и лаборатории (ну и к Николсону тоже, он же постоянно на наши вечерние посиделки приходил).

Будучи в Канзас-сити, Фокс в числе подарков для миссис Уильямс купил револьвер Керра, калибр.36, о котором она давно мечтала. Странные мечты для юной леди, скажет кто-то, но для Арканзаса, да еще времен гражданской войны, вполне естественные. Война, правда, закончилась, но Фокс о мечте знал, и когда в оружейной лавке ему как раз такой револьвер подвернулся, купил его не задумываясь: машинка в наших краях редкая, она больше по юго-востоку встречается, да и калибр не самый частый для этого револьвера.

Когда миссис Макферсон попросила миссис Уильямс посидеть в лавке, а покупатели что-то не торопились появляться, выдалось время спокойно и без всяких помех подарком полюбоваться, почистить и зарядить – и к появлению злополучного Билли подарок был уже вполне готов к применению по назначению…

Однако пока мы вытаскивали из нашей крохотной миссис Уильямс эту незатейливую историю, мы нечаянно вытащили и другую: о девушке из Миссури, семью которой выгнал из родного дома приказ номер одиннадцать. Семья была небольшая: дедушка и мама, а папа еще до войны умер, и жили небогато, но все имущество все равно не поместилось небольшую тележку, пришлось выбирать самое ценное и нужное, а остальное бросать. Направились они вместе с соседями на восток, потому что все боялись канзасцев, а с соседями вроде не так боязно, но в Миссури и своего лихого люда хватало – на третий день печального путешествия группу беженцев остановили джейхоукеры, телеги обыскали, ценное изъяли, лошадей получше забрали. Деда от волнения хватил удар, он к вечеру и помер. Похоронили на обочине, выбрали из тележки, что могли утащить на себе, остальное бросили, пошли дальше. В восточных округах, откуда жителей не выгоняли, беженцев принимали враждебно: никакого милосердия на такие оравы не хватит, тут бы свое добро от разграбления уберечь. «Убирайте с веревок белье, беженцы идут!», как-то так. После ночевок в чистом поле под дождем тяжело заболела и вскоре умерла мать. Пока Китти думала, как ей рыть могилу голыми руками, рядом оказался Чет Уильямс, соседский парень, которого она еще с начала войны не видала: он свою семью разыскивал, но Китти ничего о них не могла сказать. Потерялись как-то из виду, пока тащились по дорогам. Чет помог с похоронами, а потом Китти в него прямо вцепилась: вот рядом человек знакомый, сильный, уверенный и с оружием, надо его держаться. А куда уж Чету в прицеп девушка, когда он месяцами с отрядом бушвакеров? Но как-то так получилось, что Чет, как честный человек, на Китти женился, а Китти остригла волосы, надела мужскую одежду и дальше уж от мужа не отцеплялась, притворяясь братишкой Чета. Да и где мог Чет оставить Китти? Родных он так и не нашел, а у чужих людей оставлять жену не хотелось. «Маленького Кита Уильямса» в отряде считали совсем ребенком, от опасных дел старались оберегать – так и дожили до весны 1865 года, когда Чета тяжело ранили. Его и «маленького Кита» оставили у знакомого фермера, но Чет не выжил, а фермер без всяких намеков заявил, что малолетний бушвакер ему тут в хозяйстве не нужен, своих проблем хватает.

Когда я узнал эту историю, я сразу подумал, что миссис Уильямс, как и Фокс, что-то о своей бушвакерской деятельности не договаривает, потому что привычка без размышления стрелять в живых людей так сразу не вырабатывается, а Керр, пусть даже и меньшего, чем обычно, калибра, мало напоминает изящный дамский пистолетик. Но я и раньше не считал наших телеграфисток нежными фиалками: в войну утонченным леди в наших краях было не выжить. Однако я ни слова по этому поводу не сказал, да и Норман с Джейком, которые в рядах северян были, наверное, больше моего поняли, но тоже промолчали.

После смерти Чета Китти податься уже было некуда – не в отряд же возвращаться. Она побрела куда-то без цели и без мыслей о будущем – и ноги привели ее на порог к телеграфистке, которую их отряд без особого успеха похищал несколько недель назад. Мисс Мелори была юнионисткой и бушвакерским идеям не сочувствовала, однако Чету и его «братишке» была признательна за то, что они оберегали ее от поползновений Дана. Когда же выяснилось, что Кит вовсе не мальчик, мисс Мелори вздохнула, одолжила у соседки бак для вываривания белья и перекрасила в черный траурный цвет одно из двух своих платьев. Фигурой Китти была мельче мисс Мелори, так что перешить платье получилось без проблем, соседкам телеграфистка сказала, что к ней приехала овдовевшая школьная подруга, – и дальше они начали выживать вдвоем: война вроде как закончилась, но денег не прибавилось, потому что телеграфная линия после диверсии долго не работала и жалованья не платили. Летом как-то перебились плодами со своего огородика, линию хоть и починили, но начальство прислало другого телеграфиста, не желая иметь в подчинении женщин, после долгой переписки удалось наконец получить направление в отделение Индейской территории и на последние деньги они купили билеты на пароход, почти не надеясь, что там мисс Мелори примут на службу.

* * *

Автор уже как-то упоминал приказ № 11, который бригадный генерал Юинг издал через несколько дней после того, как рейдеры Квантрилла устроили резню в городе Лоуренс, штат Канзас.

Приказ № 11 касался жителей заштрихованной территории, за исключением тех, что проживали в нескольких городах.

По оценкам военных, две трети, а то и больше, жителей прилегающих к канзасской границе округов поддерживали южан. Однако приказ номер 11 касался всего населения. Сочувствующие Союзу должны были доказывать лояльность, чтобы им разрешили поселиться в городах, занятых гарнизонами северян, однако не все на это решались, боясь мести со стороны соседей. Три месяца спустя Юинг издал еще один приказ, который разрешал гражданам, доказавшим лояльность, вернуться домой – однако к тому времени район был уже разорен дотла, многие дома сожжены, оставшиеся – разграблены, брошенный скот погиб. Еще спустя пару месяцев власть над приграничными графствами перешла к генералу Эгберту Брауну, который позволил вернуться обратно любому жителю, который принесет клятву верности.

Экономику района это уже спасти не могло. Двадцать тысяч человек покинули «сожженные округа», вернулись далеко не все, и не у всех были силы и средства восстанавливать хозяйства такими, как они были до войны.

Упомянутые несколькими главами раньше Большие Кедры и Одинокий Джек тоже находились в этой районе. Может быть, Большие Кедры превратились в Вершину Ли именно потому, что прежних жителей в том месте не осталось.

George Caleb Bingham – Order No. 11


Оглавление

  • Часть 1
  •   Глава 1
  •   Глава 2
  •   Глава 3
  •   Глава 4
  •   Глава 5
  •   Глава 6
  •   Глава 7
  •   Глава 8
  •   Глава 9
  •   Глава 10
  •   Глава 11
  •   Глава 12
  • Часть 2
  •   Глава 1
  •   Глава 2
  • Глава 3
  • Глава 4
  • Часть 3
  •   Глава 1
  •   Глава 2
  •   Глава 3
  •   Глава 4
  •   Глава 5
  •   Глава 6
  •   Глава 7
  •   Глава 8
  •   Глава 9
  •   Глава 10



  • MyBook - читай и слушай по одной подписке