Второй шанс — 2 (fb2)


Настройки текста:



Глава 1

Свет фар выхватывал крупные хлопья снега, «дворники» на лобовом стекле «КамАЗа» работали не переставая, дядя Витя рассказывал очередную байку из своих поездок, а я изо всех сил боролся со сном. Встроенные в приборную панель часы показывали ещё только половину одиннадцатого вечера, детское время, но мне в жарко натопленной кабине жутко хотелось спать. Веки наливались свинцом, однако уснуть, когда дядя Витя так старательно, в лицах, что-то там рассказывает, мне казалось неприличным. Но в конце концов тот заметил моё состояние и буркнул:

— Спи, если хочешь, чего уж там… Я просто говорю, чтобы самому не заснуть, а ты спи хоть до самой Москвы.

Я с готовностью воспользовался советом и тут же отрубился. Правда, периодически просыпался, в том числе, когда дядя тормознул на обочине перед Шацком, чтобы сбегать отлить. Ну и я отлил за компанию. Снег к тому времени прекратился, да и снежный покров тут был не очень большой, видно, слабенько шёл, не то что у нас, когда выезжали.

В половине седьмого я окончательно проснулся, мы въезжали на окраину Москвы. От нечего делать стал вспоминать последние дни перед отъездом. Они получились насыщенными событиями и встречами. Во-первых, отец Инги с подачи Козырева-старшего через дочь буквально за день до визита дяди Вити с семьёй попросил у меня почитать роман. Возвращая мне в воскресенье рукопись, сказал, что прочитал книгу запоем.

— Я считаю, что задвигать твой талант, Максим, перекрывать тебе кислород — самое настоящее преступление, — говорил он с таким искренним выражением лица, что я ему тут же поверил. — Эту книгу должны прочитать тысячи, десятки тысяч людей. Ведь это не какая-то фантастика, тут от всей фантастики лишь разовое перемещение во времени… Это жёсткий, местами жестокий, но реализм, где нашлось место и патриотизму. Ты, Максим, езжай в Москву, попробуй, может, что-то и получится. Жаль, конечно, что без рекомендации…

— Может, хоть от какого-нибудь уже пензенского писателя сгодится, состоящего в Союзе? — предложил я.

— В принципе, тоже вариант, — согласился Михаил Борисович. — А ты кого-нибудь из них знаешь?

В общем-то, знал я точно одного, кто в это время уже состоял в Союзе писателей. Звали его Николай Иванович Катков, в начале 90-х возглавлял литературный журнал «Сура», в котором при его непосредственном участии были опубликованы мои первые рассказы. Мужик неплохой, насколько я помнил, фронтовик, поэтому я и предложил Козыреву его кандидатуру.

— Только как его найти… Очень уж не хочется снова идти к этому Бузыкину, он из вредности может не дать мне его адрес или телефон.

— Ерунда, и без Бузыкина найдём. Вернее, я ему утром позвоню, скажу, что просто ищу Каткова, твою фамилию упоминать не стану, и если спросит, для чего ищу — что-нибудь придумаю. Уж руководителю отдела строительства и ЖКХ обкома партии он вряд ли откажет. Так что с обеда уже можешь мне звонить на работу. Запоминай номер, он простой…

Я позвонил из приёмной училища, оказалось, что Козырев уже пообщался с Катковым, обрисовал ситуацию, правда, опустив момент с ладошкой на коленке, и тот готов принять рукопись к рассмотрению. Мне были продиктованы домашние адрес и телефон писателя, и тем же вечером после репетиции я направился относить рукопись.

Вполне ещё крепкий мужчина пятидесяти с небольшим лет, он сразу же усадил меня пить чай, за которым принялся выспрашивать, как я докатился до жизни такой. То есть с чего это я вдруг в таком молодом возрасте сочинил целый роман, и какие у меня вообще в жизни приоритеты. Когда, кажется, я всё уже про себя рассказал, Николай Иванович попросил подробнее осветить мой визит к Бузыкину.

— Мне товарищ Козырев в целом обрисовал ситуацию, но хотелось бы услышать из первых уст.

Я в деталях пересказал свой разговор с Бузыкиным, так же умолчав о попытке харассмента. Катков, выслушав меня, грустно покачал головой:

— Знал, что Бузыкин не на своём месте, но что он окажется такой сволочью… Это же надо, в соавторы набиваться. Руки ему больше не подам!

Дальше мы поговорили о моей рукописи, Николай Иванович обещал прочитать за день и в среду до отъезда я должен был зайти к нему за рекомендательным письмом. Правда, предупредил, что если роман ему не понравится, то, парень, не обессудь, никакого тебе письма.

В среду Катков встретил меня чуть ли не с распростёртыми объятиями и уже напечатанной на машинке рекомендацией в пяти (как он объяснил, на всякий случай) экземплярах, жаль только, без печати местного отделения Союза писателей. В своей рекомендации он сначала перечислял свои изданные книги, чтобы у читавшего не возникало сомнений, что это настоящий, а не липовый писатель, а основная часть текста была посвящена моему роману. Приятно было прочитать лестный отзыв от маститого коллеги. Как и прежние читатели-фронтовики, Николай Иванович оценил не только литературный уровень книги, но и отражённый в ней реализм войны.

Сразу он меня не отпустил, снова угощал чаем с малиновым и вишнёвым вареньем, и по ходу дела принялся рассказывать о нюансах писательской деятельности. Например, просветил, что для того, чтобы стать членом Союза писателей и получить возможность заниматься только литературным творчеством, не прослыв при этом тунеядцем, нужно издать хотя бы одну книгу. И при этом на ней можно ещё и неплохо заработать, если она вышла в одном из центральных издательств страны, то есть в Москве или Ленинграде.

— Тут ведь вот ещё какая штука… Как я уже говорил, если ты не член СП, то издать книгу, тем более в Москве, практически нереально. Поэтому подавляющее большинство начинающих писателей сначала публикуются в региональных литературных журналах. В Пензе, к сожалению, такого нет, но есть в Саратове неплохой журнал «Волга». Там многие пензенские писатели и поэты публикуются. Вот туда бы тебе сначала попробовать пристроить свою рукопись.

— Если в Москве не получится, то с удовольствием воспользуюсь вашим советом, — вполне искренне пообещал я.

Ну а что, ведь действительно многие писатели и поэты на пути к своим книгам публиковались не то что в журналах, а вообще в газетах. И ничего, шаг за шагом двигались к всесоюзной известности. Чем я лучше их? Тем, что прибыл из будущего? В данном случае сомнительнее преимущество. Нет, можно было бы, конечно, начать штамповать по памяти чужие, ещё не написанные вещи, но как-то мне это претило, вызывало отторжение, такое же, как и в случае с воровством чужой музыки. Тем более что я могу чуть ли не слово в слово переписать и свои, изданные в будущем книги.

— Приехали.

Голос дяди Вити нарушил плавное течение моих мыслей. Наш «КамАЗ» стоял у ворот какого-то ангара. По словам родственника, это и был склад мебельной фабрики, где ему его тентованный фургон загрузят мебелью, потом он немного поспит в кабине и отправится в обратный путь.

— Смотри, Максимка, не потеряйся, и не влипни в какую-нибудь историю, — пожелал мне на прощание дядя Витя и пожал руку.

А я направился в сторону ближайшей станции метро «Беляево». Южнее станций пока не построили, никаких «Коньково» и «Тёплого Стана», и уж тем более «Бунинской аллеи» на этой южной ветке не было и в помине. Проезд метро стоил всего 5 копеек.

На плече моём висела сумка, в которую мама перед отправкой в Москву пыталась насовать всякой снеди, словно провожая меня на Северный полюс, но я согласился только на пакет с бутербродами.

— Мам, это же Москва, я там что, с голоду умру? И цены там такие же, как в Пензе, уж комплексный обед за 80 копеек я смогу себе позволить.

В руке я держал старый портфель, в котором лежали четыре папки с рукописями. В общем-то, я планировал зайти в три издательства — «Молодая гвардия», «Художественная литература» и «Современник», а четвёртый экземпляр захватил просто на всякий случай.

Адреса издательств я переписал из выходных данных книг в библиотеке училища. Но сначала двинул на Казанский вокзал, пересев с одной ветки Московского метрополитена на другую. В столице я ориентировался более-менее, но это больше касалось центра и всем известных мест, типа ГУМа и ЦУМа, так что купленая в киоске ещё у входа на станцию «Беляево» схема метрополитена оказалась как нельзя кстати.

В СССР билеты на поезда продавались без паспорта, его требовали предъявить лишь в авиакассах, поэтому я не особо парился по поводу своего возраста. Тем более документ у меня при себе всё же был — свидетельство о рождении, плюс корочки студента железнодорожного училища. Честно говоря, ехать домой хотелось по-королевски, если уж не в спальном вагоне, то хотя бы в купейном, благо что деньги имелись. А оказалось, мне ещё повезло, что зацепил 9-рублёвый билет в плацкартный вагон, а по студенческим корочкам ещё и 25-процентную скидку сделали. Зайди я в кассы Казанского вокзала на час-другой позже — и этого могло бы не достаться.

Редакция «Молодой Гвардии» располагалась на Сущевской-19, стр.5, туда я с вокзала и направился, добравшись до кольцевой, сел на «Комсомольской» и вышел на «Новослободской». Красивые всё же витражи на этой станции, невольно замедлили шаг, любуясь советской эстетикой. Прошёл два квартала — и вот уже стою перед входом в 5-этажное здание с соответствующей вывеской. На входе меня никто не остановил, здесь на всех этажах царила рабочая суета. Поймав одного из спешивших мимо сотрудников, спросил, как пройти к главному редактору.

— А ты с какой целью к нему собираешься, парень?

— Да вот, рукопись принёс…

— Так тебе лучше к ответственному секретарю подойти, Бушманову Валерию Николаевичу. Обычно рукописи через него или замредактора Перегуду идут, но Перегуда сейчас в отпуске, так что только Бушманов. Смотри, сейчас поднимешься на третий этаж, направо по коридору и, кажется, пятая дверь слева. Там на двери написано, не ошибёшься.

Минуту спустя я остановился перед дверью с табличкой «Отв. секретарь Бушманов В. Н.» Не успел поднять руку, чтобы постучать, как дверь распахнулась и в меня буквально влетел худощавый тип лет тридцати пяти в больших очках с роговой оправой.

— Ох, простите! Не ушиб я вас? Вы, наверное, ко мне, молодой человек? Ладно, проходите в кабинет, присядьте, я быстро.

И умчался со скоростью магаданского зимнего ветра. Что ж, раз приглашают, отчего не зайти… Сел скромно на стул в уголочке, рядом с фикусом в кадке, глядя в окно за хозяйским столом, в которое виднелся дом напротив. Дом, судя по всему, был жилым, в одном из окон я заметил женщину в цветастом халате, что мне живо напомнило о Татьяне. Женщина стояла, похоже, у плиты, хотя саму плиту видно не было, но черпак, который она опустила вниз и, подняв, что-то из него отхлебнула, после чего начала из большой солонки сыпать соль в невидимую мне кастрюлю — всё свидетельствовало о верности моей догадки.

Бушманов вернулся минут через семь.

— Ага, вы здесь… Так, и с чем к нам пожаловали, молодой человек? Кстати, как вас зовут?

Я представился, после чего достал из портфеля папку с рукописью и шлёпнул её на стол перед ответсеком.

— Вот! Мой роман «Остаться в живых», рассказывающий о нашем современнике, который фантастическим образом оказался в 1941 году, на линии обороны Москвы…

— Постойте-постойте… Вам сколько лет? Пятнадцать? Хм, выглядите на все шестнадцать. И вы хотите сказать, что написали роман?

— Я ничего не хочу сказать, — начал я терять терпение. — Вот перед вами моя рукопись, она скажет больше меня.

Бушманов развязал тесёмки, открыл папку и взял несколько лежавших сверху листков. Читал он быстро, у меня сложилось ощущение, что он вообще всё быстро делает, как Вуди Вудпекер. Он даже чем-то внешне смахивал на персонажа мультика от кинокомпании «Юниверсал», наверное, заострённым, словно клюв дятла, носом, и задорным хохолком на голове.

— Так, так, так, так, так, — затараторил он, подняв на меня глаза. — То есть вы хотите сказать, товарищ Варченко, что вот ЭТО написали вы?

Он потряс в воздухе листами, и в его взгляде я прочитал выражение, говорящее: «И кого ты хотел обмануть?»

— Если к вам приходил кто-то ещё с такой же рукописью, то мне не остаётся ничего другого, как сознаться в воровстве интеллектуальной собственности.

— А вы ещё и остряк, — хмыкнул Бушманов. — Хорошо, я могу допустить мысль, что это вышло из-под вашего пера, тем более что и держитесь вы, скажем так, по-взрослому. Не знаю, что там дальше по сюжету, но первые страницы меня, признаюсь, захватили…

— Дальше сплошной реализм, начиная от концлагеря и заканчивая взятием Будапешта. Жёсткий, даже местами жестокий реализм, но наши фронтовики, кто держал в руках эту рукопись, уверены, что эту книгу должны прочитать как можно больше людей. Как сказал один из них, председатель Совета ветеранов Пензенской области: «Я много читал о войне, но твоя книга, парень, всё во мне перевернула. Я словно вернулся в те годы, снова оказался в одном окопе с ребятами, многие из которых погибли на моих глазах».

— Однако, однако…

— А вот ещё и рекомендация от члена Союза писателей РСФСР.

Он прочитал её, покачал головой, затем, не в силах больше сидеть, вскочил и принялся мерять свой кабинет шагами от стола к двери, я только и успевал водить вслед за ним головой.

— Знаете что, — наконец остановился ответсек, — я, пожалуй, возьму вашу рукопись, очень уж меня заинтриговало начало повести… простите, романа. Мы её зарегистрируем, как положено, однако заранее ничего обещать не могу. Во-первых, прежде чем делать окончательные выводы, нужно ознакомиться с произведением целиком. А во-вторых, надо мной есть ещё и главный редактор, а последнее слово всегда за ним. Если же рукопись всем придётся по вкусу, то договор мы сможем заключить только с вашими опекунами, то есть кем-то из родителей. Напишите свои координаты для будущей связи.

Он подтолкнул ко мне чистый лист с карандашом «Koh-i-Noor», но я их отодвинул в сторону.

— Мои данные и данные моей мамы, включая её рабочий телефон — лежат внизу папки на отдельном листочке. А вы можете мне написать свой номер? Если в течение месяца от вас не будет звонка, я наберу сам, и уже точно буду знать, что моя рукопись не пришлась ко двору.

— Ну уж так заранее не нужно себя хоронить… Впрочем, всякое может быть, вдруг и впрямь редактор рукопись зарубит, а я забегаюсь и забуду вас набрать.

Но всё же на том же листе, который мне недавно подсовывал, написал номер своего рабочего телефона и даже дни и время, когда по этому номеру можно звонить.

Издательство «Молодая гвардия» я покинул в четверть одиннадцатого, а сорок минут спустя я уже входил в здание издательства «Художественная литература», подумав, что от вокзала быстрее было бы сначала добраться сюда, а потом уже в «Молодую гвардию», как-то этот момент я малость не подрассчитал. Ну ничего страшного, главное, что билет на поезд в кармане, а впереди ещё уйма времени.

Здание так же в 5 этажей, и архитектура чем-то похожа. Вот только в отличие от предыдущего «чек-пойнта», на этот раз я был встречен дежурным милиционером, который поинтересовался, к кому я, собственно говоря, направляюсь. После моих объяснений он заявил, что мне следует пройти в отдел прозы, расположенный на самом последнем этаже, спросить редактора отдела Изольду Генриховну. Хм, я-то ладно, молодой, а вот каково пожилым писателям и поэтам с их одышками карабкаться наверх… Специально, наверное, так устроили, чтобы поменьше народу к ним шастало. В общем, доскакал молодым козликом через ступеньку до отдела прозы, где три женщины и мужчина лет тридцати с округлившимся лицом, похоже, не столько работали, сколько гоняли чаи и травили друг другу какие-то байки.

— Здравствуйте, я рукопись принёс.

Один из присутствующих, которого я как раз прервал во время рассказа им какой-то забавной истории, посмотрел на меня, словно на муху, жужжащую над вазочкой с вареньем.

— Мальчик, какую рукопись? — тяжко вздохнул он. — Тебе сколько лет?

— Пятнадцать, — набычившись, буркнул я.

— Небось стишки накропал? Ан нет, папочка пухленькая, похоже, целую повесть или вообще роман. Поди ещё и шариковой ручкой писал?

Со стороны женщин помоложе раздались язвительные смешки, а я стоял и медленно наливался злобой. Вот ведь паскуды, смешно им, словно я не начинающий писатель, а какой-то скоморох с ярмарки.

— Товарищи, ну хватит уже, — подала голос из угла пожилая, полная тётка с шалью на плечах. — Вас как зовут, молодой человек?

— Максим.

— Давайте сюда свою рукопись, Максим. А рекомендация есть?

— Вот…

— Катков какой-то, — пробормотала она, пробежав глазами бумагу и прикрепляя её скрепкой с внутренней стороны обложки папки. — Хорошо, присядьте пока.

Пока она глядела первые страницы рукописи, я сидел рядом, стараясь не обращать внимания на всё ещё раздающиеся за моей спиной смешки. По мере того, как всё более удивлённо приподнимались брови читательницы, смешки начали стихать, переходя в перешёптывания. Наконец, явно с неохотой, женщина сотрудница отдела оторвалась от чтения и подняла на меня удивлённо-подозрительный взгляд:

— Максим, скажите, пожалуйста, а кто это написал?

Я мысленно вздохнул, а вслух произнёс:

— Там же на первой страничке написано под заголовком, что автор Максим Варченко. Если что — я не Максим Максимович, это не мой отец написал, а я собственной рукой… вернее, собственными руками напечатал на машинке.

— Хм, э-э-э, — растерялась женщина, рыская взглядом по сторонам, словно в поисках поддержки. — И долго вы это писали?

— Долго, почти три месяца.

— И это ты называешь долго?! — воскликнул со своего места тот самый тип, что стебался надо мной несколько минут назад. — Да у нас писатели годами книгу пишут, а потом ещё столько же в очереди на публикацию стоят.

Он встал, подошёл к нам и протянул руку к папке:

— Изольда Генриховна, позволите?

— Почитай, Павлуша, тебе тоже, надеюсь, будет интересно.

После чего вернулся за свой стол, углубившись в чтение. Ха, для писателя будущего, работающего за компьютером, три месяца и в самом деле достаточно долгий срок. Вспомнить хотя бы моего коллегу из Саратова, тот выдавал по роману в месяц, а то и быстрее управлялся. Лет за десять, как он ощутил в себе писательский порыв, написал почти семьдесят книг. Вот это я понимаю, скорость… При этом обвинить его в графоманстве язык не поворачивался, я сам не без удовольствия читал эти книги. А тут отсутствие компьютера вносит свои коррективы, на машинке печатать гораздо дольше и неудобнее.

— И давно вы пишете, юноша? — продолжила свой допрос Изольда Генриховна.

— Ну как… В седьмом классе рассказик написал в тетрадке, а после этого ничего. И тут, как начался учебный год, меня словно обухом по голове — приспичило написать роман. И сюжет словно сам собой родился.

— Судя по аннотации, книга должна быть достаточно интересной, и слог у вас вполне, я бы сказала, сформировавшийся, даже, быть может, проглядывает собственный почерк… Но ведь тут имеется одна небольшая, но очень вредная закавыка.

Она сделала паузу, надеясь, видимо, что я поинтересуюсь, в чём именно закавыка заключается, но, так и не дождавшись от меня вопроса, продолжила:

— Вы ведь в свои пятнадцать не член Союза писателей РСФСР?

— Пока нет, — мотнул я головой.

— Вот видите, а мы публикуем в подавляющем преимуществе тех, кто состоит в СП…

— А что, Пушкин, Тургенев, Гоголь или Толстой состояли в каких-то Союзах? — немного невежливо перебил я собеседницу. — По-моему, максимум, во что они объединялись — это литературные кружки, и публиковали их отнюдь не за то, что они где-то состояли, а за талант.

— Гляди-ка, а нашего юного писателя голыми руками не возьмёшь, — хмыкнул Павлуша.

— Вы мне не дали договорить, молодой человек, — покосившись на Павлушу, с долей обиды буркнула Изольда Генриховна. — А я хотела сказать, что за редким исключением иногда и не член Союза может написать очень неплохую работу, а порой даже гениальную. Но для начала желательно закончить хотя бы Высшие литературные курсы, я уж не говорю о Литинституте. Хорошо, что у вас хотя бы рекомендация имеется, правда, почему-то не заверенная печатью местного отделения Союза писателей, и из-за этого может оказаться пустышкой. Если хотите, мы зарегистрируем вашу рукопись, и при очень большой доли везения она даже может оказаться на столе у главного редактора, но увидит ли она свет, учитывая, что вы пока ещё школьник…

— Я в железнодорожном училище учусь.

— Ого, будущий пролетарий, — снова оторвался от чтения Павлуша. — И как ты собираешься совмещать работу и литературу?

— Никак, я собираюсь писать книги, не отвлекаясь ни на что другое. Разве что на музыку и бокс, которыми сейчас также занимаюсь.

— Какая разносторонняя личность, — добавила сидевшая по соседству с Павлушей женщина средних лет. — Может быть, молодого человека ждёт блестящая писательская карьера, и мы ещё будем годы спустя с гордостью вспоминать, что он к нам первым пришёл со своим романом.

— Всё возможно, — с вполне серьёзным видом согласилась Изольда Генриховна. — Давайте мы с вами, Максим, поступим следующим образом… Я регистрирую вашу рукопись, знакомлюсь с ней, и если она и впрямь неплоха, то кладу на стол главному редактору. А вы пока напишите, как с вами можно связаться, на какой адрес в случае чего высылать бандероль с рукописью, если её забракуют.

Забракуют?! Хотя от них можно ожидать всего, чего угодно. Повторил сказанное в предыдущей редакции, что записка с личными данными находится под рукописью в папке, на всякий случай записал телефон Изольды Генриховны, и отправился восвояси.

Почему-то я был уверен, что уж в редакции «Современника», главным редактором которого являлся относительно молодой поэт Валентин Сорокин, и где приветствовали молодые таланты (эту информацию я когда-то почерпнул из интернета) меня примут с распростёртыми объятиями. Но реальность оказалась немного прозаичнее.

Здесь вход был свободный, только гардеробщица попросила сдать ей мою лётную куртку. Где находится отдел прозы, она не знала, зато подсказала, что приёмная главреда на третьем этаже. В приёмной сидели двое мужчин с портфелями на коленях, один с седой бородкой клинышком, как всесоюзный староста Калинин, другой с грубым, деревенским лицом, с чуть намечавшейся проседью на висках. Оба посмотрели на меня с подозрением, как-будто я собирался проскочить без очереди. Секретарша при моём появлении тоже оторвалась от набора текста на пишущей машинке.

— Вы к Валентину Васильевичу? — глянув на меня поверх очков, поинтересовалась она.

— Мне только узнать, кому можно отдать рукопись…

— Проза, стихи, сатира, детская литература, публицистика?

— Проза…

— Отдел прозы этажом выше.

И её пальцы с частотой автоматной очереди вновь застучали по клавишам пишущей машинки, она моментально потеряла ко мне всякий интерес. Правда, эти двое всё так же продолжали на меня пялиться, причём у того, что был похож на Калинина, любопытство во взгляде смешивалось с сочувствием. Понятное дело, подросток рукопись принёс в тщетной надежде опубликоваться, а тут мэтры на приём к главному редактору сидят, и то не факт, что их произведения увидят свет в обозримом будущем.

Ладно, пойдём в отдел прозы. Здесь в кабинете на два стола обнаружился лишь один затрапезного вида товарищ в пиджаке с засаленными рукавами, который в данный момент перекусывал чаем с бутербродами. Бутерброды в количестве двух штук с сыром и варёной колбасой лежали на куске обёрточной бумаге, и при виде снеди у меня во рту началось повышенное слюноотделение. Из редакции выйду — отобедаю бутербродами, которые мне мама дала с собой.

— Молодой человек, у нас до часу дня обеденный перерыв, так что заходите через… через двадцать пять минут, — сказал хозяин кабинета, глянув на часы.

Я закрыл дверь с обратной стороны и пристроился на подоконнике в конце коридора, наблюдая, как в кабинет, откуда я вышел, входит ещё какой-то мужик. Похоже, сосед того, что баловался чайком. Часов у меня не было, поэтому время я спрашивал у проходящих по коридору людей. Ровно в час дня постучался в дверь отдела прозы.

— Можно?

Оба повернули головы в мою сторону, затем тот, в засаленном пиджаке, кивнул:

— Заходите, что там у вас? Рукопись?.. Роман? Кто написал?.. Вы серьёзно? И сколько вам лет?

Ну и дальше в том же духе. Минут десять я отвечал на вопросы, чуть ли не дословно пересказав содержание романа, после чего «засаленный» всё же соблаговолил открыть папку, пробежался взглядом по первым двум страницам, хмыкнул с оттенком удивления ипоинтересовался:

— Это точно вы написали?

— Я.

— Хм… Ладно, принимаю на веру… А есть рекомендация от членов Союза писателей?

Я молча положил перед ним листок с машинописным текстом от Каткова и его подписью.

— Катков Николай Иванович, — пробормотал «засаленный», — издавался в Пензе, Саратове… М-да, серьёзный писатель. Хорошо, приложим рекомендацию, рукопись зарегистрируем…

— Мои координаты в конце папки, — заученно повторил я избитую фразу, предвосхищая стандартный вопрос о том, на какой адрес высылать обратно рукопись.

Редакцию «Современника» я покидал не в лучшем настроении. Честно говоря, вся эта беготня мне уже начинала надоедать. Можно только посочувствовать себе и другим начинающим писателям, которым приходится каждый раз преодолевать бюрократические препоны. Как же не хватает компьютера с интернетом… Написал бы текст и тут же его отправил в любое издательство, хоть в Америку. А тут всё приходится делать своими ногами.

Ничего, прорвёмся, думал я, шагая по очищенному от снега и наледи дворниками или специальной техникой (солью и прочей дрянью, похоже, ещё не посыпали) тротуару, и на ходу уплетая бутерброд. Любопытно, что Москва оказалась достаточно замусоренным городом, обрывки газет, фантики, окурки валялись повсюду. Особенно возле магазинов, метро и киосков с мороженым. Вот что значит отсутствие гастарбайтеров. К тому же мне попадалось много курящих, благо что табачные киоски стояли на каждом углу, но при этом не встретил ни одну женщину или подростка с сигаретой во рту.

Заметил, что одеты в массе своей москвичи небогато, однако в джинсах молодёжи больше, чем в Пензе. Она и не материлась практически, кстати, какая-никакая — а культура. А сам ритм жизни столицы оказался быстрее, нежели в моём провинциальном городе.

Кстати, может, в «Воениздат» зайти? Всё-таки ещё один экземпляр рукописи остался, а книга, по большому счёту, о войне. Но, честно говоря, не помнил, издают ли они художественную литературу. Да и найди сейчас это издательство… Ладно, как-нибудь переживу.

Я притормозил у киоска «Союзпечать», разглядывая выставленную на витрине печатную продукцию. «Правда», «Известия», «Комсомольская правда», а вон и наш «Гудок»… Журналы «Вокруг света», «Роман-газета», «Крокодил», «Техника молодёжи», «Здоровье», «Крестьянка», «Юность», «Искусство кино»… Тут меня и озарило, может, последний оставшийся экземпляр пристроить в какой-нибудь журнал? Хотя из тех, что лежат передо мной, для реализации моих замыслов подходят разве что «Роман-газета» и «Юность». А если выбирать из этих двух, то второй вариант, пожалуй, предпочтительнее, там периодически публикуют молодых авторов.

Оказалось, на витрине лежал последний экземпляр, киоскёрша сказала, что «Юность» разбирают за несколько часов. Заплатив 40 копеек за 10-й номер журнала с флагами союзных республик и вознёсшимися над ними серпом и молотом на обложке, сразу полез искать выходные данные. Ага, предстоит добираться до улицы Горького, бывшей и будущей Тверской. Что ж, совсем недалеко о места, где я сейчас нахожусь. Хоть в чём-то мне сопутствует удача.

Вышел на станции «Маяковская», и спустя пять минут я на месте. Здесь на «вертушке» в застеклённой будке сидит усатый дед строгого вида.

— День добрый, мне к главному редактору.

— Договаривались о встрече?

— Да, на половину второго, — вру нагло я, бросая взгляд на круглый циферблат часов напротив входа в редакцию.

— А ты по какому вопросу такой молодой — и сразу к главному редактору? — не перестаёт допытываться дед.

— Так я насчёт курьером подработать звонил, Борис Николаевич сказал, подойти сегодня на собеседование.

— А-а-а, понятно… Ладно, подымайся на второй этаж, по правой стороне увидишь дверь, там написано «Приёмная».

А ведь мог и позвонить той же секретарше, уточнить насчёт записи, думал я, поднимаясь по лестнице. Видно, мой вид внушает людям доверие. Или я врал просто с такой наглостью, что дедок поверил.

Второй раз соврать в приёмной я не рискнул. Когда секретарша в возрасте «баба ягодка опять» спросила, кто я такой и с какой целью рвусь к Полевому, ответил, что я — начинающий писатель из Пензы, приехал показать Борису Николаевичу свой только что написанный роман.

— Рома-а-ан, — скрывая улыбку, протянула секретарша. — Не слишком ли вы юны, чтобы романы писать? И о чём же он, наверное, о любви?

— Не угадали, книга о войне.

— Вон даже как… А кстати, как вы прошли? Вы записаны на приём?

— Сказал дедушке на «вертушке», что записан, а на самом деле нет, — вздохнул я. — Вы поймите, я одним днём в Москве, у меня билет на вечерний поезд…

В этот момент дверь распахнулась и на пороге в пальто и шляпой в руках появился, как я догадался, сам Полевой. Сто лет назад видел его фото в интернете, в жизни он оказался не очень поход на того, отретушированного.

— Лена, мне придётся отъехать на пару часиков, срочно вызывают в Министерство культуры на внеплановое совещание, водителя я уже предупредил… А вы ко мне?

— Да, к вам, Борис Николаевич, — сказал я, опередив открывшую было рот секретаршу. — Вот, роман написал, из Пензы приехал, чтобы занести по экземпляру рукописи в издательства, и напоследок к вам зашёл.

— Угу, — буркнул себе под нос Полевой. — «Юность», значит, оставил на десерт… Хорошо, раз принёс — почитаю, давай сюда. В машине и начну знакомиться с твоим творчеством.

— Как со мной или моей мамой связаться — в конце романа на листочке написано, — сыграл я на опережение. — И вот ещё рекомендация от нашего пензенского писателя.

Из здания редакции мы вышли вместе, по пути Полевой успел задать ещё пару вопросов: с чего это я вдруг ощутил себя литератором и что у меня за семья, не пилот ли папа часом, раз на мне такая куртка… Чёрная «Волга» поджидала его у подъезда. Перед тем, как усесться на заднее сиденье, автор «Повести о настоящем человеке» сказал:

— Прямо тебе скажу, парень… Я пока твою рукопись ещё не читал, однако уже одно то, что взялся писать — само по себе хорошо. Если твой роман меня хоть чем-то заинтересует, то я тебе обязательно позвоню…

— Домашнего у нас нет, я написал мамин рабочий и телефон директора нашего училища.

— Да? Хм, жаль, что у нас ещё не в каждой квартире стоит телефон… Ну ничего, созвонимся с твоей мамой или через директора училища, а там как-нибудь найдём способ пообщаться. Тебе нужно будет расти в профессиональном плане, трудолюбие — хе-хе, — он ободряюще похлопал меня по плечу, — из обезьяны сделало человека, а уж из человека писателя сделать ещё проще. Ничего, ты ещё у меня поступишь в Литинститут.

Я посмотрел вслед отъезжающей «Волге» и, покачивая пустым портфелем, отправился бродить по центру столицы. На улице стоял лёгкий морозец, градуса два-три ниже нуля, падали мелкие снежинки, и уже понемногу чувствовалось предновогоднее настроение. До Нового года почти три недели, а мне через неделю вместе с тренером лететь в Ташкент. Там, наверное, сейчас градусов пятнадцать тепла, можно в осенней куртке ходить.

Может, в какой-нибудь музей заглянуть? А то и в Мавзолей, поглядеть на дедушку Ленина, как он там, не ожил часом?

Я придержал шаг, минуя Центральный Музей революции СССР, но решил, что его экспозиция не стоит моего внимания, и двинулся дальше, а минут через пять увидел фасад самого знаменитого магазина страны — «Елисеевского», над центральным входом в который красовалась надпись «Гастроном». Бывал я тут однажды в середине 80-х, и сейчас словно вернулся в свою молодость. В памяти тут же всплыло лицо Маковецкого, сыгравшего в сериале директора «Елисеевского» Юрия Константиновича Соколова. Фото реального Соколова, которое я встречал на просторах Всемирной паутины, мало соответствовало экранному персонажу, однако фильм мне всё равно понравился, да и вообще Маковецкий — актёр от Бога.

Практически ровно через семь лет, в декабре 1984 года, Соколова расстреляют. Станет «козлом отпущения» на фоне объявленной Андроповым борьбы с коррупцией. Да, жаль мужика, он из этого гастронома, можно сказать, конфетку сделал, думал я, переступая порог храма торговли. По-другому и язык не поворачивался назвать это помпезное сооружение, больше смахивающее на дворец, нежели на магазин

На входе моё обоняние почему-то уловило запах молотого кофе. С резными высоченными потолками, огромными роскошными люстрами, золочёными колоннами, головами ангелов или ещё кого-то там, чьи застывшие лица многократно отражались в чуть потрескавшихся зеркалах… Изобилием, конечно, как в дореволюционные времена, или хотя бы как в постсоветский период, сейчас и не пахло, однако всё равно снабжение было лучше, чем в любом отдельно взятом продуктовом магазине Советского Союза.

Я прошёл через зал, похожий на вокзал в час пик — потная разгорячённая толпа с авоськами и сумками всех видов давилась в кассу и в отделы за продуктами. Ярко накрашенные кассирши в серьгах с красными неопознанными, но явно настоящими камнями (видимо, купили всем магазином по блату в ювелирке за углом) гордо восседали на возвышении в своих дзотах и с брезгливостью взирали на весь этот людской сброд — покупатели явно мешали им работать. Продавцы в белоснежных — надо отдать им должное — халатах и высоких поварских колпаках лениво тянулись через прилавок за чеками и нехотя отпускали продукт.

А может, попробовать предупредить Соколова о грядущем фиаско? Я непроизвольно замедлил шаг, почти остановившись, и народ стал меня обтекать с двух сторон, словно вода торчащий над её поверхностью камень. Мой мозг в эту минуту лихорадочно работал. Попробовать пробиться к Соколову и прямо ему всё рассказать? Мол, я из 2020 года, а тебя, дружок, в 84-м поставят к стенке за крупные хищения в советской торговле… Ну уж нет, никто не должен знать, что в теле 15-летнего парня мужик из будущего. Тем более, даже если я буду выражаться заумными словечками, всё равно Соколов подумает, что его дурачат. Хотя я могу козырнуть некоторыми фактами из его биографии, что заставит директора гастронома отнестись к моим словам более серьёзно…

Нет, признаваться ни в коем случае нельзя, и светиться лишний раз не хочется. Но и намекнуть Соколову, что за ним уже начинается охота, меня прямо-таки подмывало. Немного подумав, вышел из гастронома и отправился искать уединённое местечко, где можно было бы написать записку. Справа от памятника Пушкину обнаружилась пирожковая, я невольно ухмыльнулся, вспомнив, как так же в куйбышевской забегаловке подписывал конверты в КГБ и МВД. Хотя есть не очень хотелось, всё же взял пирожков с куриным бульоном. По ходу дела сидел и сочинял письмо, царапая на листочке печатными буквами текст, который должен помочь директору «Елисеевского» стать «козлом отпущения».

Наконец письмо было готово. Ещё раз пробежал его глазами, свернул листок вчетверо и сунул в карман, после чего парой глотков опустошил стакан, и покинул кафе.

Мой путь вновь лежал к «Елисеевскому». Как говорится, хочешь сделать что-то на совесть — сделай сам. Надвинув на глаза трикотажную шапочку, а нижнюю половину лица прикрыв шарфом, я обошёл почти весь торговый зал, прежде чем нашёл служебный вход. Оглядевшись по сторонам и убедившись, что на меня никто не обращает внимания, быстро юркнул внутрь и оказался в длинном, пустынном коридоре, стены которого были выложены голубой кафельной плиткой. Двери тут располагались лишь с одной стороны, и я, немного подумав, двинулся направо. Мне повезло, третья по счёту дверь оказалась приёмной. В маленькой, обшитой мореным дубом приёмной директора стоял секретарский стол и с десяток пустующих стульев. За столом сидела на вид ровесница моей матери, вроде бы и неброско, но при этом очень стильно одетая, видно, что вещи не из простого магазина.

— Вам кого, молодой человек? — строго спросила она, окинув меня оценивающим взглядом.

Интересно, к кому я ещё могу направляться, кроме директора, не к ней же, в самом деле.

— Мне к Юрию Константиновичу, — кивнул я в сторону двери с чёрной табличкой «Соколов Ю.К.»

— Юрий Константинович сейчас занят. Вы вообще по какому вопросу?

— По личному.

— По личному нужно договариваться заранее…

В этом момент дверь директорского кабинета распахнулась, и на пороге появились двое. Один, в накрахмаленном белом халате, как я догадался, был сам Соколов, а рядом с ним не кто иной, как Иосиф Кобзон. Он держал в руке увесистый пакет, судя по всему, набитый дефицитной снедью, а сверху торчал самый настоящий ананас.

— Спасибо ещё раз, Юрий Константинович, — с улыбкой пожимал руку директору знаменитый певец.

— Не стоит, Иосиф Давыдович, всегда рад помочь, — так же с улыбкой отвечал Соколов.

Довольный Кобзон прошёл мимо меня, и мне показалось, что я уловил запах копчёной колбасы. Как только за певцом дверь закрылась, улыбка тут же сползла с лица директора гастронома, уступив место усталому выражению, и тут наконец он обратил внимание ан меня.

— Вы ко мне?

— Говорит, по личному делу, я сказала, что по личному надо записываться заранее, — опередила меня секретарша.

— В общем-то, у меня сейчас есть свободных минут десять-пятнадцать… Люда, если вдруг придёт человек от директора Большого, он должен передать мне билеты, а я в этот момент буду занят — пусть они пока полежал у тебя… Итак, молодой человек, что вы хотели? — спросил он, закрывая за нами дверь своего чуть ли не в спартанском стиле обставленного кабинета.

По-прежнему не поднимая шапки и не опуская шарфа, я запустил руку во внутренний карман куртки, извлёк сложенный вчетверо лист бумаги и протянул Соколову.

— Вам какой-то дяденька просил передать, прямо в руки.

— Что за дяденька? — чуть дрогнувшим голосом поинтересовался Юрий Константинович.

— А я откуда знаю, первый раз его видел. Дал вот эту бумажку, я даже не знаю, что в ней, и велел отдать вам. Ещё и целый рубль дал.

В доказательство я вытащил из другого кармана рублёвую купюру и помахал ею перед директорским носом. Соколов выглядел немного растерянным, но всё же старался держать себя в руках.

— Ладно, я побежал…

— Постой! Как он выглядел?

— Дядька-то тот? Да обычно, в пальто, в шапке из кролика, чуть повыше меня ростом, бритый, очки у него ещё были, такие, с затемнёнными стёклами… Ну всё, мне бежать надо на занятия в авиамодельный кружок во Дворце пионеров.

Я развернулся и вышел из кабинета, буквально спиной чувствуя на себе пронизывающий взгляд директора. Не зря ли я всё это затеял? Может, и не стоило впрягаться за этого прохиндея? В общем-то, он нарушал советский закон, имел со своих махинаций деньги, и немалый. При аресте у него изъяли в общей сложности более 100 тысяч рублей. А с другой стороны, человек реально хочет сделать подведомственную ему торговую точку образцовой, и делает, кстати, ему бы на Западе родиться, хороший бы получился бизнесмен. Тринадцатую зарплату сам каждому в конвертике вручает и с днем рождения лично поздравляет. В магазине товару, как в Америке, при этом чистота, порядок. И не его вина, что на пути к достижению цели приходится нарушать советское законодательство. Если не нарушать — оставался бы гастроном тем же гадюшником в дворцовых интерьерах, что и раньше, с нищими прилавками и матерящимися продавцами в нестиранных халатах. Так что не стоит жалеть о сделанном, тем более что время уже не повернуть вспять.

Подумал об этом и невольно ухмыльнулся — вот уж кто бы говорил.

Ладно, забыли о Соколове, теперь пусть сам выкручивается, я его предупредил — с меня теперь взятки гладки. Правильно я думаю, ловец? Ты там как, наблюдаешь за моими проделками, одобряешь? Хм, молчишь? Ну и молчи. А я пойду в ГУМ, что ли, прошвырнусь, может, маме какой-нибудь подарок присмотрю. Например, французские духи. Да и Ингу можно чем-нибудь порадовать.

* * *

Оставшись один в своём кабинете, уважаемый многими известными людьми Юрий Константинович Соколов надел на нос очки и осторожно, кончиками пальцев, развернул лист. На нём шариковой ручкой и печатными буквами было написано нечто, сразу же бросившее директора «Елисеевского» в холодный пот. Соколов, почувствовав, что ему не хватает воздуха, ослабил узел галстука, затем дрожащими руками налил из бутылки «Нарзана» в стакан шипящую минеральную жидкость и выпил одним глотком.

«Юрий Константинович, прошу вас отнестись к тому, что здесь написано, в высочайшей степени серьезно. Речь идёт о вашей жизни, ни больше ни меньше.

Возможно, вы догадываетесь, но хочу предупредить, что ваша личность на «крючке» у одной очень серьезной организации, чья штаб-квартира располагается на Лубянской площади. Надеюсь, вы человек неглупый и понимаете, о какой именно организации идёт речь. Пока они вас не собираются трогать, только собирают информацию. Я не знаю, с какого времени идёт прослушка вашего телефона, возможно, её только собираются поставить, но то, что к вам приглядываются и на вас понемногу собирают компрометирующий материал — в этом я уверен. В частности, не секрет, что по пятницам в ваш кабинет прибывают руководители филиалов и вручают вам конверты с деньгами, часть которых перекочевывает к начальнику Главного управления торговли Трегубову и другим заинтересованным лицам.

Высокопоставленных работников торговли начнут арестовывать, когда уйдет из жизни Брежнев, а случится это максимум лет через пять. Руководитель вышеупомянутой организации с Лубянки, желая выбить в борьбе за власть почву из-под своего конкурента, первого секретаря Московского горкома партии Гришина, объявит войну коррупции. Первыми будут арестованы директор московского магазина «Березка» Авилов и его супруга, работающая заместителем заведующего колбасным отделом, которая вас и сдаст органам со всеми потрохами. В вашем кабинете незаметно будет установлены подслушивающие устройства, а задержат вас при получении взятки, и уже неважно будет, что вы собирались передать эти деньги кому-то другому. Вы понадеетесь на заступничество высокопоставленных чиновников, однако никто из прежних «друзей» не захочет подставлять свою шею под топор репрессий. Над вами устроят показательный процесс и, невзирая на то, что вы сдадите всех своих подельников, приговорят к высшей мере.

Юрий Константинович, в ваших же интересах прекратить ту противозаконную деятельность, которую вы сейчас проводите на посту директора «Елисеевского». Но понимаю, что выбраться из этого болота не так просто, слишком уж крепка паутина, в которой вы мните себя пауком, а на самом деле являетесь не более чем мухой. Да и очень трудно в одночасье отказаться от всех тех благ, которые вы также имеете в результате вашей противозаконной деятельности. Не только материальных, вас, помимо прочего, перестанут приглашать в «высший свет», а это может очень сильно ударить по вашему самолюбию, но, согласитесь, жизнь дороже.

Можно уволиться по собственному желанию, тоже неплохой вариант. Или уйти на пенсию раньше срока по состоянию здоровья. Вас, фронтовика, отпустят, тем более у вас имеются связи и в медицинских кругах, причём непростых. Правда, задним числом вас могут всё же привлечь, ваши же коллеги с радостью помогут следствию, лишь бы прикрыть свои задницы. Как вариант — пойти к Андропову, покаяться, может, отделаетесь небольшим сроком, если, конечно, сдадите все схемы и подельников.

Другой выход — оставить всё, как есть, но года через три-четыре бежать из страны. Как — это уже ваши проблемы, так же, как и сокрытие нажитого «непосильным трудом», чтобы им после конфискации имущества, если таковая случится, могли воспользоваться ваши родные. Идеальный вариант — под видом туриста одному (всю семью у вас точно не получится вывезти, смиритесь с этим) уехать в одну из капиталистических стран и там попросить политического убежища. Либо затеряться с поддельными документами на имя местного жителя, хотя не уверен, что вы в достаточной мере владеете иностранными языками.

В любом случае, тем или иным образом вы спасёте свою жизнь. Как дальше сложится ваша судьба — зависит уже от вас. Можете по старой памяти устроиться таксистом, всё же лучше, чем кормить могильных червей. А там, глядишь, в СССР произойдут такие перемены, что всем окажется не до вас. Не исключено, что границы рухнут, и вы сможете воссоединиться со своими близкими.

Самым идеальным вариантом для вас могло бы стать устранение «хозяина Лубянки» с занимаемого им сейчас поста, и в будущем он не мог бы использовать вашу фигуру в своей партии против Гришина. Но, согласитесь, это не в ваших силах, и даже не в силах Гришина, поэтому такой вариант отпадает сам собой.

Вас, наверное, мучает вопрос, кто я такой и почему решил вам помочь? Начну со второго… Вы мне кажетесь в целом порядочным человеком, доблестно воевали, имеете боевые награды, и в том, что стали заложником Системы, не столько ваша вина, сколько беда. А вот от ответа на вопрос, кто я такой, позвольте воздержаться — я не враг себе и своим близким. Я и так сильно рискую, предупредив вас о потенциальной опасности.

P.S. По прочтении это письмо обязательно сожгите».

Закончив читать, Соколов достал из кармана халата носовой платок и вытер проступившую на лбу испарину. Лицо его, обычно румяное и жизнерадостное, сейчас представляло собой какую-то посмертную маску. Словно бы не веря тому, что он сейчас прочитал, Юрий Константинович потряс головой и снова углубился в чтение. Лицо его постепенно приобретало живой оттенок, однако дрожь в пальцах не проходила. Ему казалось, что за ним уже наблюдают, что вот-вот раздастся требовательный стук в дверь, и войдут люди в одинаковых серых костюмах с одинаковыми, неприметными лицами. И один из них скажет:

— Товарищ Соколов? Проедемте с нами.

Так, первым делом нужно избавиться от письма. Вскочил, кинулся к двери.

— Люда, у тебя спички или зажигалка есть? Давай сюда… И пепельницу тоже… А если я кому-то понадоблюсь — пока меня ни для кого нет!.. Где-где… Уехал, улетел, умер, в конце концов! Придумаешь что-нибудь.

Вернувшись на своё место, чертыхаясь, несколько раз крутанул колёсиком зажигалки, прежде чем появился язычок пламени. Минуту спустя, глядя немигающим взглядом на догорающие в пепельнице останки письма-предупреждения, он постарался успокоиться и разложить всё по полочкам.

Прежде всего, Соколова волновал вопрос, кто же этот странный незнакомец? Наверняка он имел какое-то отношение к Комитету, иначе почему он так хорошо информирован об особенностях работы директора ведущего гастронома страны? Правда ли он хочет помочь или это провокация, чтобы заставить его, Юрия Соколова, нервничать и начать совершать необдуманные поступки? А вдруг он представляет интересы тех, кто хочет посадить в это кресло своего человека? Сплошные вопросы, и ни на один из них у него пока нет ответа.

Первым позывом было схватить трубку телефона и набрать номер Брежневой. Дочь генсека заходила к нему в этот кабинет как к себе домой, а выходила с пакетами, набитыми дефицитными продуктами. Вернее, он сам их нёс до багажника автомобиля, который привозил Галину Леонидовну. А иногда она бывала вместе с мужем, Юрием Чурбановым, порой тот приезжал один, но оба неизменно уходили непременно с полными пакетами провизии.

И сейчас он мог надеяться на её заступничество. Но в последний момент, уже начав набирать знакомый номер, остановился. Нет, Брежнева тут не поможет. Что она может сделать? Нажаловаться отцу? Так тот против Андропова не пойдёт, ему безопаснее будет пожертвовать пешкой вроде директора гастронома, нежели пытаться ввязаться в драку, в которой он может и проиграть.

А может, позвонить самому Гришину? Нет, тот тоже струсит бросать вызов Андропову.

Прав тот неизвестный, что его предупредил, в такой ситуации может не спасти даже преждевременный уход на пенсию, о чём Юрий Константинович начал задумываться в последнее время. Устал он от всего этого, от всех этих рож, от просителей, некоторые из которых переступают порог его кабинета с таким лицом, будто он им должен.

И ведь ладно бы сам наживался, так ведь все деньги уходят на взятки директорам баз, только чтобы в его магазине на прилавках всегда был свежий и дефицитный по нынешним временам товар. Да ещё с руководством московской торговли приходится делиться, эти вообще получают свою долю ни за что, лишь бы закрывали глаза на его деятельность. Со всех сторон окружён негодяями… Да что там говорить, и сам такой, раз вынужден играть по общепринятым правилам. А ему всё это надоело до чёртиков!

Он обхватил голову руками, вцепившись пальцами в шевелюру, и тихо застонал. Чёрт бы побрал эту страну, в которой приходится постоянно преступать закон, только чтобы вверенное ему предприятие смотрелось достойно. Почему в тех же Штатах в магазинах есть всё, что душе угодно, а у нас люди давятся за связкой сосисок? И даже не страна, при чём тут она — виноваты те, кто этой страной руководит. И не ему, директору гастронома, идти поперёк этой системы. Ради чего, спрашивается, он и миллионы советских людей проливали кровь на фронтах Великой Отечественной? Всё зашло в тупик, в ситуацию, когда низы не могут, а верхи не хотят. И он, Юрий Соколов, лишь маленький винтик этой огромной машины, и при всём желании бессилен что-либо изменить.

Глава 2

Неподалёку от «Елисеевского» наткнулся на книжный магазин, решил заглянуть, может, что приличное из фантастики попадётся, когда-то в юности за любой том «Антологии» я готов был удавиться. Внутри обнаружилась приличная очередь. Неужто и в самом деле какой-нибудь заграничный бестселлер выбросили в продажу?

— Календари японские дают, по три пятьдесят штука, — сказала женщина в лисьей шапке, за которой я пристроился в конец очереди.

Точно, вон один счастливый обладатель сразу двух календарей пошёл, с виду ничего так полиграфическая продукция, нарядно смотрится. В будущем станут обычной офисной обыденностью, а сейчас смотрятся как экзотика. Календарь на 1978 год, на Год Лошади, судя по картинке. Если уж в Москве за ними очередь, то в Пензе вообще была бы давка. А что, куплю парочку, если достанутся, один себе домой, второй Инге подарю.

Достались, хотя очередная тётка сзади прошипела, что нечего по две штуки в руки давать, хотя, как я успел выяснить за время стояния в очереди, в одни руки давали до трёх штук. Я наглеть не стал, и правда, может, кому-то позади меня не достанется, а мне парочки вполне хватит. Хорошо ещё, что по размеру как раз в портфель уместились, а то бы бегал по Москве с календарями подмышкой, постоянно выслушивая вопросы, где это я их умудрился приобрести.

Впереди замаячил памятник Юрию Долгорукому. У памятника основателю Москвы толпились иностранцы, поодаль крутились какие-то парни с сумками, почему-то сразу подумалось, что это фарцовщики. При ближайшем осторожном знакомстве моя догадка подтвердилась. Поинтересовался ассортиментом, в итоге взял в розницу две пачки жевательной резинки «Wrigley» по 2.50 за каждую, то есть путём нехитрых подсчётов можно было определить, что одна пластинка стоила 50 копеек. Если бы к этому времени не начали выпускать отечественную резинку, то, как объяснил постоянно стрелявший глазами по сторонам продавец, жвачка обошлась бы мне чуть ли не вдвое дороже. Купил я заграничную резинку со вкусом мяты не для спекуляции в стенах училища или во дворе, считая это занятие для себя слишком несерьёзным, хотя и поимел бы с этого какую-то, пусть и мизерную, выгоду, а чисто для себя и друзей. Для подарка Инге тоже слишком мелко, так угощу.

Одну пластинку жвачки тут же отправил в рот и собрался идти своей дорогой, но тут меня нагнал произнесённый заговорщицким шёпотом вопрос фарцовщика:

— Презики не нужны?

Оказалось, у него на выбор имелись югославские, индийские и гэдээровские презервативы. Стоила такая резина, конечно, подороже, чем жевательная, но, когда я представил, каким боком мне может выйти чей-то случайный «залёт», то все сомнения тут же отпали.

— Какие лучше? Только честно!

— Бери югославские, они подороже, но качество на уровне. Сам такими пользуюсь.

Пользуется он… Ладно, так уж и быть, возьмём парочку югославских презиков, авось и впрямь качество окажется на высоте.

В магазине «Подарки» за большим флаконом духов «Climat» мне пришлось простоять больше часа, встав в конец очереди ещё на улице, и заплатить за него 45 рублей. Жаба, конечно, душила, и ещё какая, когда я занимал место в живой цепочке, но представив, как будет рада мама и как ей обзавидуются подруги — все сомнения отринул прочь.

Ну вот, подарками маму и Ингу обеспечил, и в животе начинает бурчать, организм снова требовал закинуть в него топлива. Хорошо, что метров в пятидесяти от «Подарков» наткнулся на продуктовый. Купил «Краковской», сыра, который продавщицу попросил сразу порезать, батон «Городской» и бутылку «Дюшеса». Перекусить зашёл в какой-то жилой подъезд, мысленно радуясь, что на дворе не XXI век с его кодовыми замками. Уселся на подоконник, прислонив свешивающиеся ноги к горячей батарее, и неторопясь стал откусывать поочерёдно от батона, колечка «Краковской», закидывать в рот ломтики сыра, запивая всё это достаточно прохладным лимонадом. Снизу греет, в животе сытость, за выходящим во двор окном кружится лёгкий снежок… Лепота!

Может, тут и просидеть ещё пару часиков, а потом уж и на вокзал двинуть? Но нет, щёлкнул замок одной из дверей на квартирной площадке на полэтажа выше, вышла немолодая женщина, вся из себя такая, в цигейковой шубке и норковой шапке и, увидев меня с пустой бутылкой в руках, тут же взвизгнула:

— Ты чего это тут расселся? А ну-ка иди отсюда, алкоголик малолетний!

— Это лимонад, — буркнул я, глянув на тётку исподлобья.

Однако препираться не стал, сполз с подоконника, подхватил свои манатки и с чувством собственного достоинства неторопливо спустился к выходу. На улице уже понемногу начинало смеркаться. Куда бы ещё ткнуться, не хотелось торчать несколько часов на вокзале…

О, точно, рядом же на Красной площади Исторический музей! А я ведь, сколько раз бывая в Москве, ни разу его не посещал, так что есть возможность исправить упущение. И погреюсь заодно.

Купил билет, сдал одежду в расположенный в подвальном помещении гардероб… Да-а, вот это великолепие! Одного мрамору, панимашь, скока сюда вбухали! Экспозиция начиналась на первом этаже с каменного века, а заканчивалась на верхнем веком 19-м. В общем, я мог бы ещё долго бродить по залам музея, но время начинало поджимать.

Но всё же я не мог не заскочить в ГУМ! Быстренько пробегусь — и на вокзал.

На входе у фонтана купив вкусное мороженое за 20 копеек, поднялся на второй этаж, и в отделе нижнего белья наткнулся на небольшую очередь за мужскими итальянскими трусами невиданной в СССР модели «боксёры», которые по сравнению с лежавшими рядом стопками семейными трусами смотрелись как «Мерседес» на фоне «Жигулей». Хм, почему бы не взять? Цена, правда, кусается, по 3.50 за штуку, однако они того явно стоили. В общем, взял парочку, не зря в отдел зашёл.

Заглянул в отдел спортивных товаров. Да-а, глаза разбегаются… А вон какие симпатичные боксёрские перчатки, советские, надпись на манжетах «Sport», и стоят вроде не так недорого. Попросил посмотреть, натянул… Сидят как влитые. Думаю, с бинтами будет не хуже. Беру!

На Казанский вокзал прибыл за час до отправления фирменного поезда «Сура». К тому времени мой растущий организм успел снова проголодаться, особо не заморачиваясь, я тут же перекусил в привокзальном буфете салатом «Витаминным» на растительном масле, мятой картошкой со шницелем и запил всё это стаканом компота из сухофруктов. Надеюсь, плохо мне с буфетной еды не станет.

Неожиданно со стороны перрона после объявления об отправлении очередного состава раздался знакомый мотив. Ох ты ж, ничего себе, по громкой связи на весь вокзал врубили не что иное, как «Гимн железнодорожников»! Невольно расправились плечи и грудь колесом, как будто и впрямь я автор этой незамысловатой песни.

Гимн закончился, а тут и посадку на «Суру» объявили. Мне досталась верхняя боковушка, не лучший вариант, но хотя бы не рядом с туалетом. Недолго думая, скинул обувь и забрался наверх, радуясь, что носки вроде бы не попахивают. Подо мной расположился какой-то угрюмый тип со шрамом на левой, небритой щеке, и парой наколотых на пальцах, но уже потускневших от времени перстней. В пассажирском отсеке напротив устроилась молодая парочка, пожилой мужчина и женщина средних лет. По неизменной железнодорожной традиции народ начал доставать из сумок всяческую снедь, я только ухмылялся про себя: нажрутся сейчас курятины, сала и прочей тяжёлой пищи на ночь, а потом кому-то кошмары будут сниться, кого-то пучить, а кто-то начнёт давать храпака на весь вагон. Храпака обычно ещё и после выпитого дают, вон в соседнем отсеке уже и стаканы звенят.

В то же время расположившийся подо мной гражданин никаких звуков не производил. Я слегка перегнулся вниз, оказалось, тот лежал на спине с закрытыми глазами, скрестив на груди руки. Показалось, что даже не дышит, но, приглядевшись получше, я заметил, что его грудная клетка с периодичностью раз чуть ли не в десять секунд едва заметно приподнимается и опускается.

Перед сном решил наконец-то почитать «Юность». Зря, что ли, целых 40 копеек отдал! Но свет был таким тусклым, что я пожалел свои глаза и минут через десять засунул журнал обратно в сумку. К тому же, набегавшись за целый день, чувствовал себя вполне готовым к тому, чтобы отрубиться без задних ног. Соседи, правда, которые звенели стаканами, не спешили укладываться, там кто-то постоянно травил анекдоты, причём довольно плоские, но собутыльникам хватало и этого, чтобы периодически ржать во весь голос. Время уже было, наверное, одиннадцатый час, уже и проходившая по вагону проводница им сделала замечание, но они всё не унимались. И тут я услышал под собой шевеление, оперившись на локоть, глянул вниз. Это татуированный, натянув ботинки, встал и двинулся к соседям.

— Народ, давайте прекращайте шуметь, людям спать мешаете.

— Какие люди? Это ты себя, что ли, к ним причислил, урка?

Судя по голосу, на бывшего сидельца наехал тот самый, что травил анекдоты.

— Слушай меня внимательно, — по-прежнему спокойно, без капли угрозы в голосе сказал мой сосед. — Я только что откинулся, еду домой, и не хочу из-за таких баранов, как вы, снова топтать зону…

— Ты кого баранами назвал, пидар?

Это уже кто-то ещё подключился. Я краем глаза заметил, что в нашем отсеке народ тоже прислушивается к происходящему через переборку.

— А вот за базар придётся ответить.

В следующее мгновение моего слуха донёсся какой-то шлепок, затем глухой удар, потом ещё один, а затем понеслось. С моего места можно было увидеть только периодически мелькающие части тел, в какой-то момент один из драчунов вывалился в проход, прижимая к глазам ладонь, а второй рукой шаря по сторонам. Из его груди донёсся сдавленный стон:

— Су-у-ка, он меня зрения лишил!

Между тем драка набирала обороты, однако никто из пассажиров не спешил прийти на помощь одной или другой стороне. Может, мне всё же стоит вмешаться? Глядя на то, что подросток разнимает мужиков, не исключено, кто-то из взрослых тоже наконец-то попытается погасить конфликт. Только я об этом подумал, как в проход спиной вперёд в лежанку, на которой испуганно съёжился какой-то дед, влетел мой давешний сосед, и тут же на его голову опустилась пивная бутылка, от соприкосновения с черепом разлетевшаяся на мелкие осколки.

Мужика явно повело: хотя он и пытался принять вертикальное положение, его снова качнуло назад, и он начал медленно сползать на что-то пищавшего старичка.

— Ну всё, сучара, п… тебе!

А ведь и правда покалечит вчерашнего сидельца, спиртяга в голову ударила, недостаточно сильно, чтобы отморозок с разбитой губой потерял координацию движений, но достаточно, чтобы он потерял над собой контроль. Я спрыгнул вниз, и как был, в носках, сделал пару шагов к бугаю, сжимавшему в руке горлышко бутылки с заострёнными краями, ту самую «розочку». За его спиной стоял, покачиваясь и держась за бок, ещё один. Видно, ему всё же досталось

— Дядь, у тебя закурить не найдётся?

Мой громко произнесённый вопрос заставил потенциального убийцу впасть в кратковременный ступор, и мне хватило этой секунды, чтобы нанести чёткий, акцентированный удар в гортань, аккурат пол щетинистый подбородок. Впрочем, ударил я вполсилы, только чтобы выключить противника из водоворота событий как минимум на несколько минут. «Розочка» упала к моим ногам, он захрипел, вцепившись руками в своё горло, хватая воздух раззявленным ртом и пуча глаза, и теперь я уже более расчётливо заехал ногой ему в промежность. Да, подленькие удары, ничего не имею возразить по этому поводу. Но не махаться же мне, 15-летнему подростку, с бугаем, который в полтора раза меня шире в плечах и выше почти на голову. Да он если один раз попадёт — я окажусь в отключке, и хорошо, если обойдётся без членовредительства.

Так что никаких душевных терзаний я в этот момент не испытывал. А вот мой оппонент испытывал сильные физические мучения, но совсем уж добивать я его не стал, и так нескоро в себя придёт. А вот тот, что держался за бок, явно намеревался отомстить за своего собутыльника, и двинулся на меня с налитыми кровью глазами. Был он, в отличие от второго, не так здоров, и я уже прикидывал, прямым его встретить, хуком или апперкотом, но тут подоспели, наконец, сразу несколько мужиков, которые немедленно его скрутили. А если точнее — повалили на нижнюю полку и к ней же прижали.

— Тихо, тихо, ну-ка успокойся, — говорил ему один из «миротворцев» в болотного цвета рубашке с погонами майора, и мужик, поначалу было рыпавшийся, действительно постепенно угомонился.

Тот, что орал, будто его «хулиганы зрения лишили», уже оклемался, и глаза у него были целёхоньки, хоть и красные. В драку он, судя по всему, тоже лезть не собирался. Третий же, которого я угомонил на какое-то время, сидел на грязном полу, всё ещё пытаясь отдышаться, одной рукой держась за горло, а второй за гениталии. Что касается ехавшего домой бывшего зека, он по-прежнему сидел на полке рядом с затаившимся дедом, ощупывая голову.

— Цела? — спросил я.

— Да вроде бы, — кивнул тот. — Шишка только вскочила… Спасибо тебе, парень, если бы не ты — расписал бы он меня, как бог черепаху. А ловко ты ему по гландам заехал. Я хоть и поплыл, а помню, как ты с ним лихо разобрался. Где научился таким приёмчикам?

— Богатый опыт уличных драк, — отмахнулся я.

— Леонид, — он протянул мне руку с татуированными пальцами.

— Максим.

— Что? Что случилось?

А вот и толстозадая проводница, услышала всё-таки шум в своём купе, или кто-то из пассажиров доложил.

— Мужики повздорили, уже всё нормально, — успокоил её майор. — Только вот стекло подмести не мешало бы.

— Ах ты ж боже ты мой, — всплеснула та руками, — надо начальнику поезда сообщить.

— Не надо, мать, — прохрипел тот, которому я врезал по гортани и промежности. — Не надо никому сообщать, всё тип-топ.

Он уже сидел на нижней полке, всё ещё осторожно массируя пальцами горло и с опаской, но без особой злобы, поглядывая в мою сторону. Похоже, окончательно протрезвел.

— А, ну ладно, — легко согласилась проводница, — тогда я за веником.

Понемногу всё успокоилось. Тем более что покалеченных не оказалось, медицинская помощь никому не понадобилась. Разве что откинувшийся спиной к стенке Леонид прикладывал к голове компресс в виде относительно холодной бутылки лимонада. Я, уже обратно взобравшийся наверх, перегнулся вниз, негромко спросил:

— А вы того типа как ослепили?

— Ладонями по глазам хлестнул. За пять лет на зоне тоже кое-чему научился, — усмехнулся он, как мне показалось, с долей грусти.

Я не стал спрашивать, за что он тянул свой срок, пять лет — статья относительно лёгкая, может, вор-рецидивист, не первая ходка, судя по внешнему виду, татуировкам на пальцах явно больше пяти лет. От сумы и тюрьмы, как говорится, не зарекайся, даже вот я, ударь чуть сильнее того бугая в горло — мог бы сломать трахею, и следом загреметь на малолетку.

Свет тем временем погас, половина вагона. Судя по звукам сопения и храпа, уже спала. Я поворочался немного с боку на бок и тоже уснул. Причём спал без сновидений, и проснулся свежим и выспавшимся, когда поезд уже проезжал Арбеково, а народ вовсю суетился, готовясь к высадке. Не суетился только мой сосед снизу. Леонид сидел, подогнув под себя по-восточному ноги и прикрыв глаза, рядом с ним лежал полупустой рюкзак — весь его багаж.

Ещё четверть часа спустя мы причалили к перрону вокзала Пенза-I. Здесь мы с Лёней тоже не спешили, дали выйти пассажирам нашего вагона, включая выглядевших помятыми вчерашних соперников, и только после этого сами направились к выходу. На перроне немногословный Леонид снова протянул мне руку.

— Ну, бывай, Максим. Ещё раз тебе спасибо… Если вдруг понадобится какая помощь — в Заводском районе все знают Лёню Резаного.

Нет уж, думал я, глядя ему вслед, лучше как-нибудь обойдёмся своими силами, без помощи уголовных элементов. Хотя, опять же, зарекаться ни от чего нельзя, особенно когда наступят лихие 90-е. если, конечно, они наступят.

Когда вышел на Привокзальную площадь, мелькнула было мысль заглянуть в стоявшее по левую руку от меня училище, но решил лишний раз не светиться. Отпрашивался у Бузова, который во мне в последнее время души не чаял, до субботы, так что завтра и заявлюсь.

Мама от моих подарков была в восторге. Календарь заставила тут же повесить на стену, а французские духи взяла на работу, хвалиться перед подружками. Конечно, спросила, сколько я за них отдал, тихо вздохнула и продолжила радоваться дальше.

Вечером, после тренировки, я вручил календарь и Инге. Тоже обрадовалась, расцеловала сначала в обе щёки, потом, набравшись смелости, приникла губами к моим губам, и мы застыли в таком положении, наслаждаясь друг другом, чуть ли не на минуту. Потом прогулялись по скверику, сначала я рассказал, как съездил, решив всё же не упоминать про драку в поезде, а потом просто шли, слушая, как скрипит под ногами свежевыпавший снег, наслаждаясь подсвеченной фонарями тишиной, и друг другом.

А в субботу, не успел я после училища переступить порог квартиры, мама чуть ли не с визгом кинулась меня обнимать.

— Мам, что случилось-то? — спросил я, наконец-то вырвавшись из её объятий.

В её глазах уже стояли слёзы, но это были слёзы счастья.

— Сынок, за твою песню мне на сберкнижку перечислят две тысячи шестьсот рублей. Вернее, две тысячи, шестьсот десять. Вот письмо из Москвы, — она протянула мне надорванный, весь в печатях конверт, — из этого, как его… Министерства путей сообщения. Они хотят купить права на твой гимн, и готовы выплатить три тысячи рублей, а я уж сама посчитала, сколько это будет за вычетом 13 процентов подоходного налога.

Однако… Я вынул из конверта письмо на официальном бланке, развернул и пробежал глазами текст. Действительно, приглянулся им гимн, и впрямь такие деньжищи готовы выложить. Требовалось только официальное подтверждение от матери, заверенное у нотариуса, которое нужно было отправить заказным на указанный в письме адрес.

Вот так вот деньги с неба и падают, подумал я, пряча готовую расползтись по физиономии улыбку. Не совсем, конечно, с неба, кое-какие усилия я приложил, но, в общем-то, спасибо тем авторам из будущего, которые этот гимн и сочинили.

— Что ж, в понедельник идём к нотариусу, — сказал я, глядя на счастливую маму. — Надеюсь, ты никому из родни и знакомых не сообщила о возможном пополнении семейного бюджета.

— Ещё нет, а что? — напряглась матушка.

— Лучше, думаю, и не надо… Пока не надо. А то, мало ли, сглазим ещё.

На самом деле моё воображение же рисовало, как маму атакует толпа родственников и коллег по работе, мечтающих занять денег, вот только вернуть их потом забывающих. Мол, вы же всё равно богатые. Правда, всей родни у матери в Пензе было брат и его семья, бабушку в расчёт можно не брать, а дядька вроде и так неплохо зарабатывал. Но оставались ещё знакомые, и какое-то внутреннее чувство всё равно меня предостерегало от поспешной рекламы свалившегося на нас денежного богатства. Которое ещё, кстати, и не свалилось, а лишь грозило это сделать. Я и сам собирался помалкивать, никому о деньгах не распространяться. Ни к чему плодить завистников, уж я-то, писатель со стажем, мог многое рассказать о человеческих слабостях.

Воскресенье я почти полностью посвятил работе над вторым томом, рассказывающего о послевоенных похождениях Виктора Фомина на Западной Украине. В своей новой книге я не собирался сглаживать острые углы, буду писать жестокую, но правду о зверствах бандеровцев, то, о чём мне рассказывал Козырев. Увидит свет первая книга или нет, я не знаю, хотелось, конечно, верить в лучшее. Но если и не сейчас, то годы спустя роман всё равно опубликуют, я в этом был более чем уверен, как и в том, что моя работа над продолжением не окажется напрасной тратой сил и времени.

В понедельник мы заверили наше согласие на продажу прав у нотариуса и отправили заказное письмо в МПС, а уже в четверг на сберкнижку мамы упали 2610 рублей. Все эти дни она то и дело заводила разговор о том, на что эти деньги потратить, договорилась чуть ли не до того, что части этой суммы хватит на первый взнос за кооперативную квартиру. Я, памятуя о том, что всего через четыре года квартиру нам должны выделить от типографии, мягко отклонил это предложение, напомнив маме о том, что она стоит в очереди на улучшение жилищных условий. И что эта очередь, по её же словам. Медленно, но движется.

— Может, машину купить, хотя бы подержанную? — выдала очередной пассаж матушка.

— И кто на ней будет ездить? Батя, который по полгода у родни в Черниговке пропадает? Да он с техникой совсем не дружит, а там нужно будет постоянно копаться то в моторе, то в ходовой. Это же советский автопром, у отечественных машин, тем более подержанных, постоянно что-то отваливается. И вообще, что тебе так загорелось их потратить? Пусть лежат на сберкнижке, целее будут.

А когда Союз начнёт разваливаться, мы их поменяем на баксы, подумал я. А если вдруг не начнёт, если вдруг моё вмешательство в историю что-то изменит, и рубль продолжит (во всяком случае по мнению советской пропаганды) оставаться самой надёжной валютой в мире, то и беспокоиться не о чем. В итоге мама с моими доводами согласилась, добавив, что сегодня принесли телеграмму: отец уже едет в Пензу, хочет Новый год встретить с нами.

На этой неделе мы довели до ума балладу Валентина «Посвящение», для которой я сочинил новый текст, при этом оставив название. С качественной аранжировкой и в исполнении вокальной партии самого автора звучало очень даже достойно, и в следующий понедельник Валя обещал принести магнитофон, чтобы записать свою — вернее, нашу — балладу.

А в это воскресенье случилось то, чего я ждал все последние недели, особенно после того случая у парикмахерши. Татьяна в своём сладострастном порыве дала такой выход копившейся во мне энергии, что я спал и видел, как проделываю то же самое с Ингой. И вот в четверг во время созвона она сообщает, что в субботу родители с ночёвкой уезжают в Каменку, где она сама недавно была у бабушки. Там у бабули возникли какие-то проблемы хозяйственного плана, и без крепких мужских рук не обойтись, а мама решила ехать с отцом, лишний раз повидать ближайшую родственницу. Вернуться обещали не раньше обеда в воскресенье. Звали и Ингу, но она отказалась, придумав себе какие-то неотложные, связанные со школой дела.

— Приходи в субботу, у меня новая пластинка немецкой группы «Boney M.», называется «Любовь на продажу», из Голландии папе привезли. Придёшь?

Я словно бы почувствовал её горячее дыхание в трубку, или это моё воображение выдало желаемое за действительное? Ещё и винил на любовь намекает, хотя между нами, надеюсь, продажной любви не намечается. А вообще что-то намечается? Может, зовёт и впрямь только пластинку послушать, а тут заранее себе уже напридумывал… Ладно, главное — чтобы на мне в тот вечер были чистые трусы и носки. Подумал ещё, не купить ли флакон хорошего мужского одеколона, чтобы побрызгаться перед выходом, но всё же от этой мысли отказался. В 15 лет пользоваться парфюмерией, считаю, рановато, моя юношеская кожа ещё не выделяет тех неприятных запахов, что зачастую свойственны взрослым людям.

Не удержался, купил всё-таки коробку шоколадных конфет «Нива», а то как-то неудобно идти в гости с пустыми руками. И вот я стою перед знакомой дверью, а меня что-то так колбасит, как будто пришёл на первое в жизни свидание. И ничего не могу с собой поделать, аж ладони вспотели от напряжения, и я их нервно судорожно о свою лётную куртку. А в кармане джинсов лежит югославский презерватив, захваченный чисто на всякий случай.

Однако, как только дверь открывается и передо мной появляется улыбающаяся Инга, всё напряжение словно рукой снимает.

— Мои любимые конфеты! Вот сейчас чаю с ними и попьём

Она принимает у меня коробку и целует в щёку, а затем мы и впрямь идём на кухню, где пьём чай с конфетами, представлявшими собой маленькие пирамидки в форме трюфеля, посыпанные вафельной крошкой. За чаем делимся последними событиями из своей жизни, хотя, казалось бы, и так уже знаем друг о друге практически всё, почти как муж и жена.

А потом мы перемещаемся в её комнату, она ставит обещанный диск, и выходцы Карибских островов заводят свой новый хит «Ma Baker», который для меня уже совсем не новый. Но припев и впрямь заводит.

Ma Ma Ma Ma — Ma Baker — she taught her four sons

Ma Ma Ma Ma — Ma Baker — to handle their guns

Ma Ma Ma Ma — Ma Baker — she never could cry

Ma Ma Ma Ma — Ma Baker — but she knew how to die

Я невольно подпеваю, и вижу в глазах Инги удивление. Ещё бы, откуда бы мне знать слова припева?

— На кассете слышал недавно у знакомого как раз эту песню, — объясняю я второпях, — и припев вот почему-то сразу запомнился. Даже не знал, что это «Boney M.»

Вторая песня с пластинки — «Love For Sale», в честь которой и назван альбом. Тут Инга неожиданно вскакивает и начинает танцевать. Я сижу на диване, любуюсь её точёной фигуркой, затянутыми в джинсы стройными ногами, показывающимся на мгновение плоским животиком, когда она вскидывает руки вверх и блузка слегка приподнимается… Любуюсь тем, как взметываются вверх и в стороны её волосы, как её губы, ещё не познавшие ботоксного ужаса, раздвигаются в призывной улыбке, а глаза смотрят с лёгким прищуром. Не выдерживаю, и тоже «вписываюсь» в плясовую. Динамики в колонках орут так, что, наверное, соседи уже пьют корвалол или накручивают диски телефонов, чтобы позвонить в обезумевшую 29-ю квартиру, а мы танцуем и нам на всё и на всех наплевать. В этот момент существуем только МЫ и Вселенная вокруг нас.

А потом мы оказываемся в опасной близости друг от друга и замираем, и время замирает вместе с нами. Я беру её пальцы в свои, они такие тонкие и хрупкие, что я не выдерживаю, подношу их к своим губам и начинаю целовать. Инга закусывает нижнюю губу, её полуопущенные ресницы дрожат, на щеках играет румянец, а упругая девичья грудь учащённо вздымается, то ли от недавнего танца, то ли от охватывающих её в этот момент чувств. Мне уже всё равно, я понимаю, что не остановлюсь.

В следующее мгновение наши губы сплетаются в поцелуе. Я прижимаю Ингу к себе, левой рукой обхватив за талию, а пальцами правой закопавшись в её шелковистые, пахнущие лавандой волосы. Её ладони на моей груди, но не отталкивают, а наоборот — я чувствую, как она начинает расстёгивать на мне рубашку, и по моему телу пробегает лёгкая дрожь. Я тоже начинаю расстёгивать её блузку, и при этом мы по-прежнему слиты в страстном поцелуе, а она ещё и нежно покусывает кончик моего языка.

Но всё же отрываемся друг от друга, чтобы избавиться от верхней части нашего туалета, мой взгляд непроизвольно задерживается на её «дыньках» второго размера, упакованных в чашечки белого, ажурного бюстгальтера. Почему-то в голову совсем не к месту лезет мысль, что бельё, скорее всего, привезено из-за границы, но сам себе замечаю, что такая девушка и должна носить самое лучшее.

Мои пальцы ловко расстёгивают крючки, и вот уже бюстгальтер падает к нашим ногам, а я накрываю ладонями холмики её грудей. Инга принимает это как должное, я чувствую, как напряжены её соски, а пальцы уже расстёгивают мои джинсы. Что ж, не будем отставать… Трусики на ней тоже явно не отечественного производства, похоже, из одного с бюстгальтером комплекта нижнего белья. На мне купленные в Москве итальянские «боксёры», по поверхности которых словно бы невзначай скользит рука Инги, отчего у меня тут же перехватывает дыхание. Мои пальцы в ответном жесте ныряют в её трусики и, когда они касаются сочащегося влагой лона, Инга издаёт тихий стон. Её глаза закрыты, жемчужно-белые зубки кусают губы, и я чувствую, как дрожит её тело.

— Давай же, — шепчет она, и её руки оплетают мою шею.

Опрокидываю Ингу на диван, стягиваю с неё трусики, теперь она лежит передо мной абсолютно нагая и какая-то беззащитная. Глаза её по-прежнему закрыты, а грудь вздымается в предвкушении чего-то, что она, возможно, никогда ещё не испытывала. Но ещё не время для самого главного, я очень хочу, чтобы этот первый раз она запомнила на всю жизнь. Следом обнажаюсь сам, лихорадочно надрываю упаковку презерватива, раскатываю резину на своём корне, нависаю над Ингой, касаюсь кончиком языка её ушка, автоматически отмечая, что оно даже не проколото. Мой язык скользит вниз по шее, минует ямочку между ключиц, исследует ложбинку между грудей, обводит ареолу левого соска, который, как и правый, маленькой твёрдой пикой устремляется вверх, следом словно бы случайно задеваю сам сосок. Ингу снова пронзает дрожь, её пальцы давят кожу моих плеч, и я мысленно благодарю свою партнёршу за то, что ногти на её руках аккуратно острижены — царапины на коже мне совершенно ни к чему.

Мой язык продолжает исследовать её тело, словно пальцы слепого — книгу, написанную шрифтом Брайля. Добрался до маленькой впадинки пупка, от него ещё ниже, к лобку, покрытому почти незаметным, золотистым пушком. Провожу языком по влажной расщелине, делаю сначала осторожную, затем более настойчивую попытку протолкнуть его внутрь, и со второй попытки мне этой удаётся. Она истекает влагой, которая кажется мне нектаром, я на взводе, Инга уже не стонет, они тихо рычит, пытается что-то несвязно сказать, но в этот момент я запечатываю её уста своим поцелуем, одновременно направляя свой мужской корень в расщелину сладострастия.

Gloria, can you waddle, ah, ah?

Gloria, can you waddle, ah, ah?

Gloria…

Песня закончилась, и игла с шуршанием ползёт к центру винилового диска. Время летит совсем незаметно, первая сторона пластинки уже закончилась, и мы тоже близки к финалу. Когда я начинаю делать то, что должен делать мужчина, Инга изгибается всем телом, а из её груди вырывается крик. Я боялся, что потеря девственности (если таковая присутствовала до нашей интимной близости) может причинить моей партнёрше вместо удовольствия болезненные ощущения, но, похоже, сейчас Инга испытывала самый настоящий оргазм. И я аккуратно, но настойчиво проникал внутрь, делая всё возможное, чтобы было хорошо не только мне, но и моей девушке.

Когда она лежала передо мной, обмякшая от первого в жизни оргазма (почему-то я был уверен, что первого), я тихо отлучился в ванную и, недолго думая, смыл использованный презерватив в унитаз. Надеюсь, не забьётся.

Потом, совершив некоторые гигиенические процедуры, вернулся к ней, она всё так же лежала с закрытыми глазами, я лёг рядом, и мы сплели пальцы наших рук. Я, повернув голову, смотрел на её теперь уже ровно вздымавшиеся грудки со всё ещё торчащими сосками, и думал, что готов пожертвовать чем угодно, только бы быть рядом с нею до конца своих дней.

— Ты у меня первый, — внезапно сказала она, подтверждая мою догадку.

— Надеюсь, и останусь единственным, — улыбнулся я, привстав на локте и целуя её в губы.

— А я в этом уверена, — тоже улыбнулась она, но тут же сделала шутливо-строгое лицо. — И только попробуй мне изменить!

— Ни за что на свете! — приложил я правую ладонь к груди.

К своей груди, хотя очень хотелось легонько сжать её упругие грудки, но какое-то внутреннее чутьё мне подсказывало, что для первого раз и так уже более чем достаточно. Тем более что во взгляде Инги промелькнуло что-то похожее на стыд, смешанный с испугом.

— Я в ванную отлучусь, — сказала она, встала, стараясь держаться ко мне боком и, прикрывая грудки руками, на цыпочках побежала наводить чистоту.

А я уж, так и быть, до дома потерплю, и пока Инга стояла под струями душа, успел полностью одеться. А заодно убедиться, что она и впрямь была девственницей, когда разглядел на узорчатом покрывале дивана несколько алых пятнышек.

Прощание получилось немного скомканным. Уже в коридоре, обуваясь, я сказал, что через три дня мы с тренером улетаем в Ташкент на первенство СССР.

— Олимпийского мишку беру с собой, пусть поглядит на восточный базар. Кстати, что тебе привезти в подарок? Принимаю заказы до одной тонны, — козырнул я цитатой Фили из кинокартины «Девчата».

После этих слов наконец-то и Инга улыбнулась, которая из ванной комнаты вышла какой-то серьёзной и, казалось, мечтавшей побыстрее остаться одной.

— Ой, а я не знаю… Может быть, тюбетеечку?

— И тюбетейку тоже, а там ещё что-нибудь присмотрю.

На следующий день Валя принёс всё-таки магнитофон, и мы с моими музыкантами всего с четвёртого дубля записали «Посвящение». А до кучи я под акустику с бас-гитарой Валентина записал ещё и шуточную «Новогодюю»[1], которую я сочинил в конце нулевых, естественно, следующего века. Пришлось заменить только одно слово, вместо «поздравленье Президента» я спел «поздравление генсека».

Мама сегодня работала во вторую смену и, вернувшись домой, я увидел на столе сиротливо лежавшую повестку из Первомайской прокуратуры, в которой мне завтра, во вторник, к 10 утра предлагалось явиться к прокурору района. Понятно, что по делу аэропорта, вот только бы знать, что им ещё от меня понадобилось? Этот же вопрос задала мне и мама, когда я встречал её на проходной типографии, на что я мог только пожать плечами.

К прокурору Первомайского района Евгению Ивановичу Тришину я заявился за пять минут до назначенного времени. Секретарша сказала, что меня вызовут, и действительно, Тришин принял меня ровного в десять. Судя по выражению его лица, мне вроде бы не стоило опасаться в свой адрес каких-то инсинуаций.

— Проходите, товарищ Варченко, присаживайтесь. Вы, наверное, догадываетесь, по какому поводу я вас к себе пригласил?

— Думаю, из-за того заявления, которое я принёс вам в прокуратуру вместо покойного Низовцева.

— Совершенно верно! Мы провели расследование, в результате которого обнаружили серьёзную недостачу горюче-смазочных материалов на складе пензенского аэропорта. Начальник склада сначала отпирался, но затем под давлением улик дал признательные показания. Состоявший с ним в сговоре начальник аэропорта в надежде на смягчение приговора сам написал явку с повинной, расписал, сколько лет они занимались воровством и на какую примерно сумму был нанесён ущерб государству. Так что теперь дело за судом. А вам, молодой человек, — сказал он, вставая, и я последовал его примеру, — вам я от лица Первомайской прокуратур хочу вручить вот это благодарственное письмо за моей же подписью. О вашем поступке также будет доложено по месту учёбы, пусть знают, какой достойный у них студент.

Прокурор широко улыбнулся, пожимая мне руку, а я смущённо, благодаря за столь щедрую оценку моего поступка, который на моём месте совершил бы каждый.

— Ну, предположим, далеко не каждый, — возразил Тришин. — Многие предпочли бы просто выбросить это заявление, чтобы лишний раз не связываться с правоохранительными органами, или им вообще помешала бы лень дойти до прокуратуры. В общем, человек при желании способен придумать кучу причин, чтобы только не исполнить свой гражданский долг. Так что ещё раз огромное спасибо! И передайте благодарность вашим родителям, которые воспитали такого сына.

Ну, я, конечно, передал. В том числе и отцу, который три дня спустя переступил порог нашей коммунальной квартиры. Выглядел он в своей мохнатой шапке и дублёнке настоящим полярником, лицо обветренное и немного щербатая улыбка от уха до уха.

— Ого, а сын-то как вымахал! Ну здорово, Максим, держи, грызи вот кедровые орешки, от них мужское здоровье на подъём идёт.

И вручил мне небольшой полотняный мешочек килограмма на три, под завязку наполненный кедровыми орехами. А следом — пару суперкруто выглядевших кроссовок какого-то неизвестного бренда «Mizuno».

— Японские, — довольно прокомментировал батя. — Полтинник отдал за них. Перед самым отъездом купил, у матери ещё спросил, какой у тебя сейчас размер. Ну-ка, примерь… А то если жмут — придётся продавать, хотя тут в Пензе, думаю, их с руками оторвут.

Кроссовки были чуть-чуть великоваты, но это даже к лучшему, можно будет лишний год в них проходить. Да, сумел отец приятно удивить… Мне их даже снимать не хотелось. Матери он тоже привёз подарок в виде шикарной шапки из чернобурки. Выслушав её восторженный рассказ о моих неожиданных успехах, отец даже сначала не поверил.

— Чё, правда книжку написал? А почитать дашь?

Пришлось объяснять, что все четыре экземпляра в Москве, в разных издательствах, и если где-то не прокатит (а где-то по-любому не прокатит) то экземпляр рукописи пришлют почтой. Потом он увидел висевшие на стене медаль и грамоту за победу на первенстве РСФСР, а когда мать рассказала про гонорар за «Гимн железнодорожников» — и вовсе выпал в осадок. Даже не поверил сначала, думал, мы его разыгрываем, так что маме пришлось показывать сберегательную книжку.

— Охренеть! — выдал отец, хватая себя за отросший чуб. — И на что мы их потратим?

Вот ещё один любитель побыстрее избавиться от семейного капитала. Пришлось провести небольшую воспитательную беседу, как и в случае с мамой. После чего сказал, насыпая в карман лётной куртки орешков:

— Так, ну вы тут поворкуйте наедине, а я пойду часочек-другой погуляю.

Родители слегка смутились от такого моего выражения, однако возражать не стали, показалось, что они мой временный уход внутренне одобряют. У меня же, когда я вышел под вечернее небо, на котором загорались звёзды, мелькнула мысль позвонить Инге, но отчего-то не решился. Вот из Ташкента вернусь, пообещал я сам себе, тогда обязательно позвоню и назначу свидание.

— Макс, ты где вечно пропадаешь?

О, Андрюха с Игорьком! Поздоровались, насыпал в подставленные ладони орешков, после чего решили спуститься в подвал. Спустились, Игорёк ввернул в патрон лампочку, и подвал озарился тускловатым 60-ваттным светом. Давненько я здесь не был, хотя, по большому счёту, ничего особенно не изменилось. Разве что появился столик и две табуретки — третью заменял поставленный на попа сколоченный из реек овощной ящик. Да ещё в углу стояла видавшая виды гитара производства «Пензенской фабрики пианино». Несмотря на название, там помимо пианино делали и такие вот дубовые гитары, как семиструнные, так и шестиструнки, игра на которых превращала пальцы в настоящий фарш.

— Может, в переводного перекинемся? — спросил Андрюха, доставая из укромной ниши в стене потрёпанную колоду карт.

— А давай, — легко согласился я.

Играли сначала на щелбаны, потом, когда лбы у всех покраснели, начали ставить по копейке. В итоге за час Андрюха выиграл 15 копеек и, довольный, заявил:

— Макс, может, сыграешь на гитаре что-нибудь? По телеку ты тогда здорово выступал.

— Ладно, — снова легко согласился я. — Что вам спеть?

Гитару для начала пришлось настроить, после этого я исполнил несколько вещей с нашего первого альбома, потом решился и спел балладу «Посвящение», а под занавес свою шуточную «Новогоднюю» — как раз в тему наступающего праздника.

— Где будете встречать? — спросил я парней.

— Я дома, с родаками.

— И я тоже. А ты?

— Да тоже, наверное, с родителями. У меня, кстати, отец приехал, до весны точно дома будет, а там, говорит, на прииски наймётся.

— Чё, золото мыть будет?

— Вроде того… Ладно, пойду, а то что-то засиделся. Завтра к тому же в Ташкент лететь с утра, не проспать бы. Вернее, сначала у нас вылет в 7.40 в Москву, а там сразу пересадка на ташкентский рейс.

Дома родители успели устроить небольшое застолье, в центре стола возвышалась полупустая бутылка с коньячного цвета жидкостью. Как объяснил отец, настойка на самогоне из лузги кедрового ореха с черносливом.

— Давай сынок, поддержи компанию, ты уже взрослый почти, стограммулечку можно, — сказал он, наполняя настойкой чистую рюмку под неодобрительным взглядом мамы. — Ну, за всё хорошее!

Потом продолжились застольные разговоры, отец, узнав, что завтра я улетаю на целую неделю, немного расстроился, но затем, видимо, подумав, что я тоже расстраиваюсь, решил меня подбодрить, прочитав немного заплетающимся языком лекцию о том, что я должен сделать, дабы одолеть всех соперников и вернуться в Пензу с золотой медалью.

— Мать убирай со стола, — скомандовал он, — а потом всем спать — сыну ни свет ни заря в аэропорт ехать.

Утром он собирался даже проводить меня в аэропорт, но я отговорил его от этой идеи, мол, уже не маленький. Храбсков меня уже ждал, лететь в столицу Узбекистана с пересадкой нам предстояло вдвоём. Деньги на билеты и командировочные расходы выделил областной спорткомитет, но я, разумеется, взял с собой некую сумму, достаточную для того, чтобы как минимум вернуться домой с сувенирами. А именно сто рублей, надеясь, что потратить удастся не больше половины.

В Москву с Храбсковым мы летели на АН-24. Час с небольшим — и вот мы спускаемся по трапу в аэропорту «Быково», получаем наши чемоданы, на электричке добираемся до Казанского вокзала, там спускаемся в метро и едем по кольцевой до «Павелецкой». А уже оттуда снова электричкой в аэропорт «Домодедово». В 11.30, успев в зале ожидания перекусить захваченной из дома снедью, садимся в самолёт, следующий рейсом в Ташкент. Половина пассажиров ИЛ-62 — узбеки, видел, как они сдавали в багаж целые тюки. Видно, решали в столице какие-то свои дела, скорее всего, связанные с торговлей.

В полёте нас всё же кормят из пластиковой посуды, на выбор курятина или рыба, причём порции такие, что пониманием — не зря «заправились» перед вылетом. В 15.25 приземляемся в аэропорту «Ташкент». Город встречает нас пасмурной погодой, такое ощущение, что время повернулась вспять и мы вернулись в нашу осень. Стюардесса перед посадкой проинформировала пассажиров, что в Ташкенте сейчас 9 градусов тепла, и теперь мы имели возможность в этом убедиться. Я даже не стал застёгивать на молнию куртку, опасаясь попросту взопреть.

В аэропорту нас встретил местный представитель оргкомитета турнира, попросивший называть его просто Каримом, без всяких отчеств. Он усадил нас в свой «Москвич-412», вещи закинул в багажник, и мы помчались в загородный дом отдыха, куда селили всех приехавших на первенство Союза боксёров и тренеров. Так как дом отдыха аэропорт располагался с противоположной стороны Ташкента, нам пришлось миновать часть центрального района города, и по пути Карим то и дело отвлекался на рассказ о мелькавших мимо достопримечательностях столицы Узбекистана.

— Это выставочный зал, — махнул он рукой в сторону расписанного узорами здания, выстроенного в восточном стиле. — Красивый, правда?… А вот театр имени Хамзы… А вот здесь заседает Совет Министров республики… Площадь Ахунбабаева, вон и ему памятник. Юлдаш Ахунбабаев был председателем Верховного Совета Узбекской ССР, в 43-м умер… А это театр «Навои» — самый красивый театр Средней Азии. А сейчас мы едем по проспекту Бируни. Аль-Бируни был великим мыслителем, жил тысячу лет назад…

— Эх, — мысленно бью себя по лбу, — забыл попросить заехать на «Переговорный пункт». Хотел же маме на работу позвонить, сказать, что нормально долетели.

— Не вопрос, главпочтамт отсюда в десяти минутах езды, — бодро отвечает Карим и так резко выкручивает «баранку», что меня кидает на Храбскова, а его на дверцу машины.

На «Переговорном пункте», представлявшем собой небольшое здание, примыкающее к Главпочтамту, я провёл почти полчаса, прежде чем меня пригласили в третью кабинку и в трубке телефона я услышал родной голос.

— Да, мам, нормально долетели… Нет, не жарко, девять градусов… Да, нас с тренером везут в Дом отдыха… Послезавтра первый бой… Ну всё, люблю-целую!

Курящий Карим и скучающий Храбсков ждут меня возле машины. Узбек плюёт на кончик полуистлевшей сигареты, бросает её в урну и мы мчимся дальше. Карим как ни в чём ни бывало продолжает изображать экскурсовода, а я, слушая нашего провожатого, одновременно отмечаю про себя, как много на улицах Ташкента славянских лиц. А пройдёт десять-двенадцать лет, и большая часть русских покинет город, в котором они родились, где жили их отцы и деды. В годы Великой Отечественной Средняя Азия принимала у себя сотни тысяч беженцев всех национальностей, а потом принялась их выдавливать обратно в Россию. Наверху казалось, что жизнь налаживается и уже близко светлое капиталистическое будущее, а тем временем время на Кавказе и в Средней Азии активизировалась Турция и Иран, религиозные деятели которых понесли «правду» и «истинную веру» на благодатную почву доверчивого советского пространства.

Первыми на эту пропаганду откликнулись жители сельской местности и небольших городов. Слабая власть на местах, не контролируемая сверху, возродила патриархальные клановые и родоплеменные отношения, где русским не было места. Русские оказались один на один со злобой и ненавистью местного населения. И такой вот Карим, который сейчас заливается соловьём, излучая радушие, десять лет спустя возьмёт в руки автомат и направит его ствол в сторону русских, предлагая «оккупантам» убираться восвояси. Те. кто рискнёт остаться, превратят в людей даже не второго, третьего сорта.

И невдомёк будет и ему, и другим ошалевшим от обрушившегося на них суверенитета «басмачам», что без русских страна рухнет обратно в Средневековье, как и вся Средняя Азия. Только захватившие власть кланы будут жить припеваючи, ни в чём себе не отказывая. Причём многие из будущих представителей власти сегодня являются партийными и комсомольскими лидерами Узбекистана. И всего этого можно было бы не допустить, если бы не предательство со стороны Горбачёва и его окружения. Разменяв абсолютно все достижения Советского Союза на жалкие подачки и лживые улыбки Запада, он умудрился даже шокировать «западных партнёров» феноменальной готовностью сдавать всё и вся, не выдвигая условий.

— Всё, выезжаем из города, ещё минут двадцать — и мы на месте, — вывел меня из тяжких раздумий голос Карима.

Дом отдыха оказался довольно уютным, в окружении гор и, что удивительно, сосен, словно бы мы снова оказались в родной средней полосе. На фоне обычных голых деревьев хвойная зелень радовала глаза, и воздух здесь показался таким чистым, что даже немного закружилась голова. Карим, помогая доставать из багажника вещи, информирует, что на время турнира в пансионате будут жить только участники команд: боксёры, тренеры, судьи и официальные представители как республиканских федераций бокса, так и федерации бокса СССР.

С вещами в руках, следом за провожатым, мы прошли к стойке администратора, возле которой стояла наряженная ёлочка, предъявили документы и получили ключи от номера. Затем прослушали информацию о предстоящем ужине в столовой Дома отдыха (обед уже случился), после чего попрощались с Каримом, который сказал, что завтра утром за нами и остальными участниками турнира придёт автобус, и мы с Валерием Анатольевичем отправились на второй этаж обживать наш 2-местный номер.

Он, как и сама гостиница, оказался достаточно уютным, хотя и прохладным — батареи едва теплились. Кондиционер бакинского производства вряд ли нам пригодится при +9. Жаль, что первенство не летом проходит, представляю, как здесь красиво, когда всё цветёт и пахнет.

Окно большое, но вроде как без щелей, в одном углу чёрно-белый телевизор, в другом — маленький холодильник. Помимо двух застеленных свежим бельём кроватей из мебели имелись ещё по прикроватной тумбочке, журнальный столик (на котором действительно лежала стопочка хоть и старых, но журналов) и парочка стульев. Маленький коридорчик оборудован вешалкой для одежды, и ещё из этого коридорчика можно было попасть в миниатюрный совмещённый санузел с душем и унитазом, возле которого к стенке был прикреплён держатель с самой настоящей туалетной бумагой. Цивилизация, однако!

Освоившись, Храбсков лёг на кровать, принявшись листать один из взятых со стола журналов, а я решил прогуляться. Так сказать, нагулять перед ужином аппетит. В фойе первого этажа кто-то играл в настольный теннис, здесь же можно было приобрести свежую прессу как на русском, так и на узбекском языках. Отсюда же можно было попасть в столовую, правда, двери в «храм еды» оказались ещё закрыты.

А вот, похоже, и участники турнира, подумал я, увидев что-то обсуждающих группу парней в жёлто-зелёных спортивных костюмах с надписью на спинах «Lietuva». Адидасовских полосок не видно, пумы в прыжке тоже, скорее всего, отечественного производства, но выглядят вполне солидно. А вот вижу чернявых хлопцев в экипировке команды Азербайджана, следом вроде как украинец мелькнул… А почему сборной РСФСР никаких костюмов не выдали?

— Варченко! Ты где ходишь?!

Оборачиваюсь и вижу Храбскова, машущего мне рукой с лестничного пролёта между 1-м и 2-м этажами. Подбегаю, спрашиваю, что случилось…

— Форму пошли получать на тебя.

Вот тебе раз, только подумал — и пожалуйста! Форму выдавали в холле второго этажа. По коридору мимо нашего номера была небольшая площадка с оббитыми дерматином диванчиками и столиком, на котором лежала стопка сложенных спортивных костюмов. Выдававший их товарищ записал мою фамилию, поинтересовался размером, порылся в стопке и извлёк из неё красный костюм с белыми косыми полосками на рукавах и штанинах.

— Обувь не выдаём, только костюмы, — добавил он на прощание.

А обувь у меня у самого есть, не зря же я вёз в чемодане подаренные отцом кроссовки. И я отправился в номер примерять костюм. Тот сел на меня как влитой, а в комплекте с «Mizuno» я выглядел в зеркале настоящей звездой мирового спорта.

В таком виде и отправился в столовую. Для сборной РСФСР были выделены четыре столика. Среди тех, кто выступал за нашу команду, всё знакомые лица, победители республиканского первенства, включая Васю Шишова. За исключением одного, серебряного призёра — тот вынужденно подменил заболевшего чемпиона в первом полусреднем весе.

Кормят нас вполне даже прилично, и порции полновесные, да ещё и с местным колоритом. Я выбрал себе на первое густой суп машхурда, а на второе блюдо под названием думляма, в котором сплелись воедино баранина, картофель, помидоры, морковь, лук, чеснок, зира и много чего ещё из числа специй и зелени. На третье взял сразу два стакана компота, в котором плавали золотистые изюминки, и до кучи тёплую, хрустящую по краям тандырную лепёшку. М-м-м, что б я так жил!

После ужина боксёры сборной РСФСР собираются в фойе своим кружочком, делимся впечатлениями от Ташкента, событиями из своей жизни, прогнозами на турнир… Все намерены биться только за победу, и я в том числе. Может, в этой жизни мне хватит взрослого мышления и упорства, чтобы пробиться к вершине боксёрского Олимпа. В крайнем случае, на пути к славе есть запасной путь — литература. Осталось лишь дождаться, когда будет опубликован мой первый роман, открывающий автору путь в большую литературу. Во всяком случае, мне очень хотелось в это верить.

[1]https://www.youtube.com/watch?v=zPt_aE5u1oU

Глава 3

Дворец спорта «Юбилейный», к которому утром подъехали два набитых под завязку боксёрами и тренерами «ЛиАЗы-677», с виду напоминал поставленную на постамент громадную прямоугольную лодку с низкими, закруглёнными бортами. Как нам объяснила ехавшая с нами в автобусе ещё одна представительница оргкомитета — теперь уже русская, Ольга Михайловна — «Юбилейный» по большей части принимал фигуристов и хоккеистов. Но также и международные соревнования по тяжёлой атлетике, а при желании превращался и в концертную площадку, или, как в данном случае, в зал для проведения турнира боксёров.

В зале на дальней стене два больших портрета — Брежнева и первого секретаря компартии Узбекистана Рашидова, причём Леонид Ильич изображён так, что его легко можно принять за азиата. Лозунг «Кпссга шон-шарафлар!», судя по всему, что-то вроде «Слава КПСС!»

Проходим регистрацию, далее следует процедура взвешивания, все укладываемся в отведённый вес, кроме серебряного медалиста республиканского первенства Генки Первушина. У него перевес 150 граммов, и ему дают час, чтобы избавиться от лишнего веса. Врач сборной лихорадочно ищет ампулы с фуросемидом, и когда, сбегав по малой нужде, Первушин появляется, встаёт на весы, и все облегчённо выдыхают — уложился. Даже несколько граммов про запас согнал. Старший тренер сборной РСФСР Лев Маркович Сегалович, по совместительству являвшийся тренером ЦСКА, облегчённо вздыхает, затем гонит всех на облегчённую тренировку.

Сначала идём в раздевалку, только потом в спортзал, представлявший из себя баскетбольную площадку, однако с рингом посередине. Тренировку проводит лично Сегалович. Бывший двукратный чемпион Европы в 61 год находится в достаточно приличной форме, не стесняется со всеми поочерёдно работать на «лапах», причём требует бить в полную силу.

Мы пока в уголке легко спаррингуем с Васей Шишовым, и я понимаю, что мой спарринг-партнёр — почти гарантированный обладатель золотой медали. На первенстве РСФСР он меня удивил своей скоростью, и сейчас лишь подтверждал свой класс. Но и я изо всех сил стараюсь не ударить лицом в грязь, за что удостаиваюсь от Васи похвалы:

— А ты ничего, резкий.

Да уж, только он действует на такой скорости естественно, визуально почти не напрягаясь, а я вынужден выжимать из себя чуть ли не все соки. В своё утешение говорю себе, что Вася представляет более лёгкую весовую категорию, где, само собой, и скорости повыше. Зато в моём среднем весе удары тяжелее, одно удачное попадание может решить исход боя.

В спортзале нас сменяет сборная Литвы. В первенстве СССР среди младших юношей принимают участие сборные республик, в отличие от взрослого чемпионата СССР, отбор на который производится по личным достижениям и в составе спортобществ. Я, например, номинально состою в «Трудовых резервах», но на данном турнире это никакой роли не играет.

Литовцев возглавляет олимпийский чемпион Мехико Дан Позняк. В очередной раз пожалел, что нет у меня фотокамеры, а то сфотались бы на память. Да и вообще, сколько можно было бы снимков в том же Ташкенте наделать, или с ребятами из сборной… Лет через тридцать-сорок приятно было бы полистать фотоальбом со старыми, пожелтевшими от времени фотографиями. Как и бумажную книгу, такие фотки держать в руках приятнее, нежели рассматривать оцифрованные версии, поминаешь, что вот этой фотокарточки ты касался ещё молодым, что она помнит прикосновение рук родителей, не то что бездушные картинки на мониторе компьютера.

Может, и стоило потратиться, когда в Москву ездил, на приличный фотоаппарат, тем более на фоне перечисленных за гимн денег… Тьфу ты, вот волей-неволей, а мысленно всё равно к ним так и возвращаюсь. Дал же сам себе зарок — не трогать, и родителей на это настроил. Надеюсь, без моего ведома, пока я тут медали завоёвываю, они не потратят деньги на всякую ерунду, типа мотоцикла или румынской стенки.

В раздевалке к нашему возвращению уже висит распечатанный на машинке список пар 1/8 финала. Мне биться с представителем Молдавской ССР В. Мунтяну. Пробегаюсь взглядом по остальным парам своего веса, вычисляя возможных противников по ¼ финала, но ни одной знакомой фамилии не вижу. Ладно, может, оно и к лучшему, значит, в моём весе нет явного фаворита. То же самое, только вслух, повторяет будто бы прочитавший мои мысли Анатольич.

— Есть шанс, Максим, выиграть «золото», — добавляет он, машинально потирая ладони.

В этом ничего удивительного, после моей победы на первенстве республики он, как я слышал от кого-то на тренировке, получил какую-то категорию, в соответствии с которой ему подняли ставку в полтора раза. А если я выиграю союзное первенство, мой тренер будет, наверное, счастлив не только от осознания того, что его воспитанник взял золотую медаль…

Да нет, не думаю, что Храбсков настолько меркантилен. В первую очередь он, конечно же, переживает за меня. Хотя и сам, видимо, не против немного погреться в лучах славы своего воспитанника, ну так это вполне естественное человеческое желание. Я уж не говорю о присвоении в перспективе звания «Заслуженный тренер РСФСР», а это уже совсем другой уровень, другие оклады.

На том же автобусе возвращаемся в Дом отдыха. После сытного обеда Сегалович собирает нас в «Красном уголке» пансионата, где на фоне гипсового, покрытого эмалью бюста Ленина читает лекцию на тему: «Мы приехали за победой», упоминая почему-то о роли партии и комсомола в наших успехах. Мы согласно киваем, мол, безусловно, без партии и комсомола мы бы как боксёры и гроша ломаного не стоили. А сам почему-то вспоминаю, что из-за поездки в Ташкент пришлось отказаться от выступления на очередной свадьбе, которая состоится в ближайшую субботу в Кондоле — 30 км от Пензы. Когда парни узнали, что из-за меня отменяется халтура — малость расстроились, так как двое — это уже не ансамбль, а всего лишь дуэт, пусть ты даже Саймон и Гарфанкел. А народу подавай настоящий ансамбль, в котором должно быть минимум три человека. Глядя, как переживают парни, я подговорил их надавить на Лену, пора уже и ей спуститься со своего Олимпа на грешную землю, тем более что хорошие деньги лишними не бывают. В общем, насели мы на неё так, что девчонка, как ни отнекивалась, а вынуждена была дать своё согласие. А с завхозом я договорился перед самым отъездом, он уже начал привыкать к таким подачкам за то, что всего лишь спит полдня в своей каморке, и на этот раз согласился ждать ребят из поездки. Валя пообещал, что будет играть поочерёдно на басу и моей «Музиме», в зависимости от ситуации, так как с наличием синтезатора музыкальных возможностей у них становится больше. Оказалось, он знает практически все гитарные партии песен, что мы исполняем на свадьбах, и я отправился в Ташкент со спокойным сердцем.

— Варченко, о чём задумался?

— О завтрашнем бое, Лев Маркович, — бодро рапортую я. — О том, какую тактику выбрать в поединке с представителем Молдавии.

— Ну, это вы после собрания конкретно с Валерием Анатольевичем обсудите, — кивает он на сразу же подобравшегося Храбскова.

Перед ужином Сегалович, как и обещал, устраивает нам небольшой кросс по пересечённой местности. Естественно, мы переодеваемся, меняя форму сборной, в которой завтра нам предстоит участвовать в параде открытия, на обычные тренировочные костюмы. Свои японские кроссовки, на которые уже кто только не обратил внимания, я тоже снимаю, натягиваю простые кеды.

Под конвоем Сегаловича и личного тренерского состава строем шествуем за пределы пансионата. Первая часть нашего кросса — по асфальтовой дорожке, а затем мы углубляемся в сосновый бор и бежим по немного забирающей вверх тропинке, потом по другой спускаемся, и снова оказываемся на асфальте. Сегалович с тренерами ещё накануне изучили маршрут, и сейчас наши наставники рассредоточились по всей трассе, чтобы, наверное, подгонять отстающих, или следить, если вдруг кто-то вздумает срезать дистанцию.

Впрочем, темп бега достаточно спокойный, с небольшими ускорениями в конце трассы на асфальтовом участке, а спортсмены достаточно тренированы, чтобы пробежать десять кругов, особо не напрягаясь. Причём бегаем не мы одни, периодически пересекаемся с командами, как я выяснил после пробежки, Украины и Белоруссии. Три славянских народа, которые после развала Союза пойдут каждый своим путём. И если белорусы будут сохранять хотя бы видимость лояльности к старшему брату, то украинцы, особенно после переворота 2014 года, будут видеть в нас своих злейших врагов. Смогу ли я сделать так, чтобы мы оставались братскими народами? Такое возможно лишь при одном условии — сохранении СССР и ведущей роли коммунистической партии. Многопартийность и демократия по западным — и прежде всего американским — стандартам нам явно не подходят. Нашему человеку только дай волю, он тут же кинется во все тяжкие. Конечно, мало хорошего в том, что на протяжении десятков поколений мы сами себя так воспитывали, то царь-батюшка у нас всему голова, то КПСС. Чуть ослабь узду — и начнётся то, что мы пережили в лихие 90-е. И не появись твёрдая рука в виде ставленника спецслужб на посту Президента — ещё неизвестно, как долго продолжались бы эти разброд и шатания с ежедневными сводками заказных убийств. Понятно, что и у ВВП свой клан из приближённых, которые поделили между собой нефтяную и газовые отрасли. И в общем-то, этот вариант мне тоже не особо нравился (ха, а кому нравятся олигархи?!), просто он был лучшим из худших. Но кто мне мешает попытаться сделать так, чтобы до всего этого не дошло? Возраст и статус? Несомненно, это мой большой минус, с другой стороны, если бы меня кинуло, к примеру, в 1985-й, то я уже ничего не успел бы изменить, сейчас же ещё даже в Афганистане не вспыхнуло, и есть время для того, чтобы в меру своих сил хоть что-то предпринять.

Отбегавшись, идём на спортивную площадку под открытым небом, где мы также оказываемся не одни — здесь уже работает сборная Азербайджана. Но мы как-то уживаемся, благо что площадка немаленькая и снарядов хватает на всех. Турник, брусья, шведская стенка, косые скамейки для пресса… Сегалович нас особо не напрягает, завтра у всех первые поединки, и не будет ничего хорошего, если боксёры выйдут на бой перетренированными. К тому же начинает накрапывать дождик, руководитель сборной явно не хочет, чтобы мы подхватили простуду, и звучит команда: «Все свободны!»

А если бы к турниру я готовился в составе сборной Советского Союза, мелькает мысль, то пришлось бы потеть на сборах минимум месяц. Смог бы, наверное, в редкие минуты отдыха делать в тетрадке наброски очередной книги, а уж о репетициях с группой на это время пришлось бы окончательно забыть.

Я возвращаюсь в номер, принимаю душ, а вскоре наступает время ужина. Я выбираю овощной салат, а основное блюдо — плов с бараниной. Здесь в отличие от многих обычных столовых тарелки с едой не стоят на витрине, здесь всё с пылу — с жару: повариха с раздачи передаёт заказ в специальное окошко, откуда ей спустя несколько секунд протягивают тарелку с дымящимся пловом, а следом эта тарелка оказывается на моём подносе. Стакан сметаны тоже беру, потом ещё один стакан — уже с чаем, и неизменная, обожаемая мною лепёшка патыр-нон. У меня такое чувство, что за время пребывания в этом Доме отдыха я изрядно поправлюсь, надежда лишь на то, что в поединках на ринге придётся как следует попотеть. Шутки шутками, но кормят здесь и впрямь очень калорийно, и лично у меня не всегда хватает силы воли, чтобы выбрать что-нибудь менее тяжёлое для моего желудка.

— Это вы ещё наши дагестанские блюда не пробовали, — пыжится член сборной РСФСР Магомед Цаллагов.

В команде помимо представителя Дагестана есть боксёры и из других автономных республик — Татарской и Башкирской АССР. Поскольку республики входят в состав РСФСР, то и выступают они за нашу республику, завоевав это право победами в Куйбышеве. Цаллагов и его тренер держатся немного особняком, не удивлюсь, если они, закрывшись в номере, регулярно совершают намаз. Хотя… В СССР такое вряд ли было возможно, чай, не из горного аула. Это после развала страны воинствующий ислам начнёт поднимать голову, пока же с этим всё более-менее спокойно.

После ужина у нас свободное время, в холле по телевизору показывают «Операцию Ы», причём на узбекском языке, но с русскими субтитрами. Вот тут не только мы, но и представители других сборных, кто тусил на первом этаже, конкретно поугорали. Даже я, 58-летний мужик в подростковом теле, и то не смог сдержать лёгкой истерики. Сеанс закончился около десяти вечера, а час спустя по всему Дому отдыха прозвучала от тренеров всех сборных команда «Отбой!», я даже на какой-то миг почувствовал себя новобранцем, вспомнив первые дни армейской службы — карантин (он же курс молодого бойца) и «учебку».

В семь утра подъём, перед завтраком — лёгкая пробежка. Затем собираемся в поездку, проверяем с Храбсковым, всё ли взяли, и только после этого занимаем места в том же автобусе, что возил нас в «Юбилейный» накануне. В 9 часов мы во Дворце спорта, а час спустя строимся для парада открытия. Сборные с флагами республик одна за другой занимают места перед рингом на всём протяжении арены. Президент федерации бокса СССР Георгий Иванович Свиридов, по счастливому совпадению родившийся в Узбекистане и ещё к тому же пишущий книги, обращается к участникам и судьям с приветственным словом. Затем нас приветствует Председатель Комитета по физической культуре и спорту Узбекской ССР Мирзаолим Ибрагимов. Наконец звучит гимн Советского Союза, кто-то из наших даже подпевает, следом гимн Узбекистана, наконец слышится команда: «Налево!», и мы, замыкая круг, втягиваемся снова в подтрибунное помещение.

На сегодня запланированы половина из общего числа боёв 1/16 финала. Поединки в разных весовых категориях проходят вперемешку, я выхожу на ринг в четвёртой паре. Разогреваемся с тренером в том же спортзале, где тренировались накануне после взвешивания. Сегалович бродит по залу, подбадривает своих спортсменов, видно, что нервничает, пока наконец первый участник нашей сборной Витя Сиголаев не отправляется боксировать, и Лев Маркович — почти его однофамилец — уходит смотреть бой.

Сиголаев уверенно побеждает соперника из Эстонии, впрочем, на другой исход не рассчитывали, думаю, даже тренеры проигравшего. Я отправляюсь на ринг вторым из состава сборной, олимпийский мишка располагается на краю ринга под присмотром Анатольича — тот уже в курсе моих чудачеств с талисманом, но, видимо, руководствуется правилом: «Чем бы дитя не тешилось…». Сегалович ободряюще шлёпает своей ручищей меня по плечу, он тоже будет у ринга подсказывать, как я понимаю. Я в ответ улыбаюсь, мол, не переживайте, как-нибудь справлюсь с этим молдаванином.

Анатольич зашнуровывает мне перчатки, я выступаю в собственных, тем самых «Sport», купленных в Москве. Пришла пора лишить их девственности, как недавно я лишил… Тьфу, вот вечно посторонние мысли некстати в голову лезут!

У этих перчаток преимущество ещё и в том, что манжеты не такие короткие, как на обычных, где концы шнурков зачастую стягиваются прямо на запястьях, мешая тем самым кровотоку в кистях рук. На этих же хватает места даже для того, чтобы обмотать их ещё и лентой пластыря. Ну совсем почти как профи я в них выгляжу, хе-хе.

Чернявый Василь Мунтяну старательно избегает встречаться со мной взглядом, когда мы жмём друг другу закованные в перчатки руки, и я понимаю, что парень меня откровенно побаивается.

Однако, как и советует тренер, сразу в рубку не кидаюсь, примерно минуту посвящаю разведке, после чего становится ясным — Вася если и на «ватных» ногах, то близок к этому. Таится на дистанции, лицо постоянно прячет за перчатками, огрызается редкими и совсем неточными ударами… Вторую половину раунда я провожу намного активнее, но у соперника получается выстоять. Хотя, на мой взгляд, рефери мог бы и остановить бой ввиду явного преимущества одного из боксёров.

Во втором раунде молдаванин сумел меня удивить. Его словно подменили, либо импульсивный тренер сумел так воздействовать на моего соперника. Как бы там ни было, Мунтяну сам пошёл вперёд и, к вящей радости зрителей, которых собралось на представительные поединки не более ползала, мы с моим оппонентом зарубились не на шутку.

Но в этом хаотичном, на первый взгляд, мелькании рук я сумел всё же сохранить достаточно хладнокровия, чтобы выбрать момент и нанести точный, акцентированный удар снизу в «бороду», после которого Мунтяну заметно повело. Тут я уже, чувствуя «запах крови», не дал ему возможности прийти в себя и спустя полминуты всё было кончено.

— Молодец, теперь отдыхай до послезавтра, — поздравил меня Храбсков.

А довольный Сегалович снова хлопнул по плечу, да так, что меня слегка перекосило. Эдак он своего сборника ещё до 1/8 выведет из строя.

— Лев Маркович, — говорю, — если у меня завтра выходной, может, в город отпустите? А то ведь обещал всей родне подарков накупить…

— Накупишь, Варченко, не спеши, день отдыха общий в субботу, накануне финалов, всех организованно вывезут в город на экскурсию…

— Так я хотел ещё и восточный базар посмотреть. Как так — побывать в Ташкенте и не зайти ан восточный базар?! Он будет в программе и экскурсии?

— Пока не знаю, я и сам, честно говоря, собирался за дынями сходить… Ладно, раньше времени не суетись, что-нибудь придумаем. Ты сейчас лучше думай про следующий бой.

Имя своего соперника по 1/8 финала я узнал назавтра, после того как представитель Грузии Важа Квирквелия досрочно, в середине третьего раунда, одолел азербайджанца Сулеймана Рахугова. Этот бой мы с Храбсковым смотрели с трибуны, подмечая слабые и сильные стороны будущего соперника: как-то сразу стало понятно, что именно грузин должен стать лучшим в этой встрече.

— Заметил?

— Что? — пытаюсь уточнить я.

— Он когда бросает вперёд левый прямой, то тянется за своим ударом и в этот момент полностью открыт, — комментирует Анатольич. — Больше слабых мест я у него вроде бы не заметил. Может, ты что увидел?

Признаюсь, что так же кроме этого момента ничего такого, что можно было бы использовать себе во благо, не заметил. В итоге на короткой вечерней тренировке мы с тренером уделили этому моменту особое внимание: он бил левой прямой с шагом, отставляя правую, и тем самым открывая голову и корпус, а я встречал либо кроссом через ту же левую, либо уклоном с шагом вперёд, а дальше были варианты: либо удар в открытую печень, либо апперкот в челюсть, либо двойка печень-челюсть, и как вишенка на торте — серия ударом с левой по печени, правым снизу в челюсть и левым боковым в голову. Смотрелось эффектно, но Храбсков предупредил, чтобы я сначала действовал попроще, не до изысков, потому что соперник сильный и ошибок может не простить — в ближнем бою он при всей длине своих рук тоже неплох.

Перед боем я испытывал только лёгкий мандраж, но внешне был абсолютно спокоен, тогда как мой визави, поднимаясь на ринг, грозно хмурил брови и всем своим видом демонстрировал, что сейчас проделает со мной то же самое, что накануне проделал с представителем Азербайджана.

Кстати, выглядел он явно старше своих указанных при регистрации 16 лет, был выше меня на полголовы и пошире в плечах, да и, судя по синеве, какая обычно появляется после бритья, у парня вовсю растут усы и борода. Понятно, что у кавказцев раннее половое созревание, но… Короче говоря, не удивлюсь, если представители грузинской стороны «нахимичили» с документами, и на самом деле моему сопернику все 17, а то и 18 лет.

Об этом же говорит Сегаловичу и Храбскову. Старший тренер сборной в случае моего проигрыша обещает разобраться, хотя по его глазам вижу, что Лев Маркович отнюдь не жаждет ввязываться в выяснение отношений с оргкомитетом турнира. Ладно, постараемся избавить его от этой головной боли.

Важа не кидается на меня сломя голову, хотя и пыжился перед боем, показывая, что сотрёт меня в порошок. Я тоже осторожничаю, на первых минутах не мешает присмотреться друг к другу. Обмениваемся ударами с дистанции, изредка ввязываясь в ближний, но при этом скоротечный бой. Я по сравнению с дравшимся вчера соперником имел лишний день отдыха, надеюсь, если поединок продлится всю дистанцию, этот фактор поможет мне выглядеть в концовке свежее.

Наше с тренером наблюдение подтверждается, грузин открывает голову с корпусом при атаке левой прямой с шагом вперёд, и во втором раунде я начинаю реализовывать «домашнюю заготовку». Первая контратака получилась немного скомканной, а вот в следующей мне удаётся уклон с шагом левой и впечатать левую же перчатку в печень оппонента, и тут же правой потрясти его апперкотом в синюшный подбородок. Капа летит куда-то в сторону, из грузинского боксёра словно выпускают воздух, и он кулём оседает на канвас. Рефери отправляет меня в нейтральный угол, и начинает отсчёт. На счёте «восемь» Важа всё-таки принимает вертикальное положение, но всё ещё бледен, и рефери решает остановить поединок. Мой соперник даже не протестует, в отличие от его тренера. Тот сначала рвётся на ринг, в крике путая русские и грузинские слова, но буквально полминуты спустя затухает, видимо, до него с небольшим опозданием доходит, что рефери всё же прав. Да и не мог судья в ринге поступить иначе, не стал бы он рисковать здоровьем одного из боксёров.

Ещё перед боем я узнал имя своего соперника по ¼ финала. Латыш Карлис Берзиньш в равном поединке по очкам одолел представителя Таджикистана, его лицо украшал приличных размеров фингал под правым, заплывшим и превратившимся в щель глазом. Зрелище, конечно, трагикомичное, но мне явно на пользу. Противник пусть и не совсем одноглазый, но мои удары слева он точно разглядит не все. Единственное его возможное преимущество в том, что Берзиньш левша. Но с левшами я уже имел дело, и знаю, как против них работать. Да и Храбсков меня тщательно инструктирует, готовя план на бой.

Когда поднимаемся в ринг, я вижу в глазах латыша какую-то обречённость. Но раньше времени не расслабляюсь, вдруг эта обречённость наигранная… Сразу начинаю обрабатывать соперника ударами слева, и понимаю, что он и впрямь плоховато контролирует прилетавшие с этой стороны удары. К перовому перерыву вся правая половина лица латыша представляет собой одну большую опухоль, рефери просит подойти врача, и после консультации с ним секунданты Берзиньша выбрасывают белое полотенце.

Пока всё идёт неплохо, да и вся наша команда выглядит вполне достойно — в полуфинал пробились пятеро представителей РСФСР, включая Васю Шишова. Дагестанец, правда, проиграл свой четвертьфинал армянину, и ходил угрюмый, бормоча что-то себе под нос на своём языке и постоянно огрызаясь. В итоге Сегалович посоветовал его тренеру забирать подопечного и лететь первым рейсом в свою Махачкалу, чтобы не портить остальным настроение.

В своём полуфинале мне предстояло драться против киргиза Далбая Саралаева. Имечко, конечно, то ещё, на киргизском наверняка значит что-то хорошее — плохим именем-то какой родитель в своём уме назовёт дитятко — а по-русски звучит не очень, почти как раздолбай. Но на ринге этот Далбай производил неплохое впечатление, его сильными сторонами были резкие, точные удары и хорошее движение в ринге.

В другом должны были сойтись хозяин ринга Шараф Усманов и армянин Ашот Казарян В сборной Узбекистана, как и в других командах союзных республик, хватало славян по происхождению, но в данном случае зал неистово болел лишь за Усманова. Понятное дело, представитель титульной нации, не за приезжего же им болеть.

На предыдущем этапе довелось посмотреть бои с участием этой пары полуфиналистов, и если Казарян понравился своей техничной манерой ведения боя, то Усманов брал напористостью, но при этом нередко использовал грязные приёмчики, которые рефери почему-то предпочитал не замечать. Почему — и дураку ясно, кому охота разбираться потом с местными поклонниками боксёра? Хотя народ и трусоватый, предпочитающий нападать сзади и скопом, но лучше не рисковать. А может, и проспонсировали рефери, и не только этого, судившего четвертьфинал. С узбеков, чья республика погрязла по уши в коррупции, станется. Хотя все южные республики были в этом плане «хороши», но у узбеков коррупция просто пёрла из всех щелей, неудивительно, что всё закончилось «хлопковым делом».

Пятничные полуфиналы начались с неприятного казуса — во Дворце спорта чуть ли не на час вырубилось электричество. Хорошо, что улице тепло, +17°, к тому же светило солнышко, и нам не пришлось пережидать в тёмной раздевалке, когда электрики устранят неисправность. Однако на всякий случай я сумку с экипировкой захватил с собой, так как раздевалка не запиралась: мало ли кому приспичит со спичкой или фонариком прогуляться по подтрибунным помещениям.

А может, пользуясь моментом, добежать до «Дома Книги»? Я отсюда видел его вывеску, ещё в первый наш приезд мелькнула мысль его посетить, но как-то было недосуг.

— Валерий Анатольевич, я в «Дом книги» сбегаю, — предупреждаю тренера и. не дожидаясь ответа, скорым шагом направляюсь к своей цели.

Слышал я о том, что в республиках, где предпочитают общаться на местном наречии, можно встретить в свободной продаже литературу, за которой в Москве или Ленинграде стоят километровые очереди, а теперь в этом убедился воочию. Моя любимая фантастика была представлена и в нескольких сборниках «Антологии», и в альманахе «На суше и на море». Ба, да тут ещё в букинистическом отделе и собрание сочинений Конан-Дойля в восьми томах! У меня разве что слюни не потекли. Тут ещё взгляд упал на книги «Ринг за колючей проволокой» и «Джексон остаётся в России». Ха, а ведь автор — нынешний президент федерации бокса СССР! Надо брать, пусть Свиридов между делом поставит автограф на своих книжках. И всё продается за такие смешные деньги, что я мог бы скупить тут полмагазина. Но как всё это тащить?

— Варченко, давай быстрее, свет уже дали!

— Валерий Анатольевич, как вы кстати, а то я один всё это богатство не дотащу.

Так и пришлось тренеру поработать в качестве носильщика, ему я вручил как раз перетянутый бечёвкой восьмитомник Конан-Дойля в чёрной обложке издания аж 1966 года, а сам тащил несколько томов фантастики, книги Свиридова и альманах «На суше и на море» за последние три года.

По традиции мы с Храбсковым разминались в спортзале, захватив опять же по традиции и свои вещи, не рискуя оставлять их в раздевалке. Разминались здесь не только мы, а все участники полуфиналов, и наш будущий соперник в том числе.

— Максим, не отвлекайся, — вернул меня в действительность голос Храбскова, когда я в очередной раз вместо того, чтобы бить по «лапам», начал подглядывать за разминкой киргиза. — Сейчас ты должен быть сосредоточен только на себе. Давай поработаем двоечку.

Наш бой с Далбаем стоял в программе дня предпоследним, после поединка узбека с армянином. Нет ничего хуже, чем ждать и догонять, и я порядком изнервничался в ожидании выхода на ринг. Как-никак в одном шаге от финала, и в двух от золотой медали. Бронзовую я уже себе обеспечил, так как её получают оба полуфиналиста без дополнительного боя. Но если прежний 15-летний Максим Варченко мог довольствоваться малым, то нынешний хотел всего по максимуму, оправдывая данное ему при рождении имя.

Тем временем Усманов к вящей радости зрителей всё-таки разобрался с Казаряном. Как это происходило — мне пересказал тренер, я в этот момент в раздевалке настраивался на свой бой. По словам Храбскова, узбек и в этом поединке проповедовал «грязный» бокс, и вновь судьи безмолвствовали. По очкам победу одержал Усманов, правда, сборная Армении собиралась подавать протест, но вряд ли им удастся что-нибудь доказать. Если только впоследствии, демонстрируя киноплёнку — хронику турнира с участием узбекских боксёров записывало местное телевидение.

Наконец-то судья-информатор объявил наши с киргизом фамилии, и мы отправились каждый в свой угол. До этого мне всё время выпадал красный, а вот сейчас синий. Хочется верить, что нарушенная традиция с углами не нарушит победную традицию.

Далбай начал без разведки, обрушил на меня град ударов и тут же отскочил назад и в сторону. Я занял центр ринга, постаравшись оттеснить соперника в угол, но тот выскальзывал каждый раз из западни, словно угорь из мокрых ладоней. Ближе к концу раунда он меня хорошо приложил по носу, который начал кровить, рефери пришлось прервать бой и подождать, пока врач остановит кровотечение с помощью ватки, смоченной перекисью водорода.

В перерыве Храбсков сказал, что так дело не пойдёт, да и я чувствовал, что проигрываю. Нужно было срочно что-то менять, и в результате экспресс-планёрки мы пришли к выводу: нужно бить противника его же оружием. То есть выманивать на себя, пусть он за мной бегает, а не я за ним. А уж как работать на контратаках — меня не нужно было учить.

Однако Саралаев не спешил брать штурмом мою крепость, публика начала посвистывать, закончилось всё тем, что рефери вынес нам обоим по предупреждению за пассивное ведение боя. Но я не изменил своей тактике. Со стороны это походило на сюрпляс в трековых гонках на велосипеде, когда соперники по заезду практически останавливаются и тот, кто не выдерживает первым — обычно проигрывает. Сейчас не выдержал киргиз, вероятно, боялся получить второе предупреждение со снятием балла, или просто ему хотелось побыстрее всё закончить. Тут-то, перед самым гонгом на второй перерыв, я его и подловил. Пропустил над собой его выпад левой прямой, с уклоном шагнул вправо и, выпрямляясь, как сжатая пружина, зарядил боковым правой в район между ухом и нижней челюстью.

Соперник рухнул как подкошенный, не подавая признаков жизни. Рефери, отогнавший меня в угол, не успев над ним склониться, тут же замахал руками, вызывая на ринг врача. Тут даже у меня в одном месте заиграло, воображение сразу же начало рисовать картины одну страшнее другой. К счастью, минут спустя поверженного боксёра удалось привести в чувство, вот только говорить он не мог, лишь мычать — я сломал ему челюсть.

Сломал челюсть, но, надеюсь, не жизнь, думал я, покидая ринг. Может, челюсть ещё нормально срастётся и Далбай сможет в будущем боксировать. А если и нет, то всегда можно найти какой-то другое, менее опасное для своего и чужого здоровья занятие.

— Фух, — выдохнул Сегалович и вытер платком со лба испарину. — Ну ты, парень, конечно, сейчас устроил… показательное выступление. Я, признаться, после первого раунда думал, что финала тебе не видать, как своих ушей, а ты вон чего сотворил! Ну здорово, здорово ты его подловил.

— Челюсть сломал, — напомнил я.

— Да ничего страшного, — махнул он рукой, — дело молодое, заживёт, как на собаке. Только месяц будет через трубочку питаться. Помню, в 43-м на фронте случай у нас был, тоже киргиз, так ему осколок снаряда целиком нижнюю челюсть снёс. Жуть, язык болтается, крови… Ну, отправили в эвакогоспиталь, а через четыре года мы приехали для участия в чемпионат СССР во Фрунзе (который я, кстати, выиграл), и там встречаю… Кого бы вы думали? Его, нашего киргиза! Он сам ко мне подошёл, говорит, увидел афишу, пришёл на соревнования, а тут я выступаю. Я глазам своим не поверил — у него челюсть была на месте. Шрамы, конечно, присутствовали, но по сравнению с тем, что я видел, когда его отправляли в госпиталь, это было просто чудо. Оказалось, что это чудо совершили советские хирурги, поставили ему трансплантат из гребня его же подвздошной кости. Вот на что медицина способна, а вы говорите — перелом челюсти.

Успокоил, в общем, как мог, и велел готовиться к воскресному финалу. Когда я напомнил об обещанном походе за подарками, махнул рукой:

— Завтра утром выезжаем на экскурсию, я договорюсь, чтобы тебя отпустили на пару часиков в город, но только в сопровождении тренера. Слышал, Анатольич?

— А что я? Я не против, — улыбнулся он в свои рыжеватые усы.

Между делом подошёл к Свиридову. Увидев свои книги, тот разулыбался, приятно стало человеку. Может, и ко мне когда-ни будь будут также подходить за автографами.

По итогам полуфинала мы потеряли Первушина, который неожиданно для всех добрался до этой стадии, и Витю Сиголаева. Таким образом, в воскресных финалах помимо меня будут драться Вася Шишов и Тимур Садыков из Бугульмы. Помимо нашей сборной три представителя в финалах только у Казахстана. У узбеков и армян по двое, все остальные, дожившие до решающих поединков, представляют свои сборные в единственном числе.

Но это будет в воскресенье, а в субботу в половине одиннадцатого утра мы со всей нашей командой стоим у входа на рынок Чорсу, расположенном в старой части Ташкента на улице Навои. Оказалось, посещение восточного базара входило в экскурсионный маршрут. На всё про всё нам выделили ровно час. В руках у многих по захваченному из гостиницы чемодану, чтобы было куда складывать покупки, в том числе и у нас с Храбсковым. В первую очередь дыни, экскурсовод перед тем, как попрощаться с нами, посоветовала покупать мирзачульские, известные в народе как «торпеда». Прежде всего, потому, что они дольше хранятся.

Погода солнечная, я без куртки и, как и на остальных, на мне форма сборной своей республики. Вместе с нами сюда на двух автобусах прибыли практически все сборные чуть ли не в полном составе. Мы с тренером договорились держаться вместе, таким образом, он заодно выполнял и указание Сегаловича, который и сам, не будь дураком, с авоськами наперевес ломанулся в торговые ряды.

Сам рынок состоит из нескольких частей — большого купола, издалека чем-то напоминающего цирк и нескольких зданий рядом. Входим под купол и оказываемся в людском водовороте. Здесь продается всевозможная еда, рядом — одежда, домашние вещи, живность. На первом этаже вовсю кипит торговля, видимо за продуктами приходят раньше, чем за вещами. Здесь торгуют мясом, рыбой, соленьями, молочкой. Первой моей покупкой стал пакетик с шариками курута (или курта) — это сушеный овечий сыр, придуманный еще кочевниками, очень соленый и твердый. На рынке он был и шариками, и кубиками, и с какими-то добавками… В будущем я иногда покупал его у перебравшихся в Пензу узбекских и таджикских торговцев овощами и фруктами, которые приторговывали и курутом, и тандырными лепёшками, а теперь получил возможность приобрести кисло-солёные шарики буквально за копейки.

Храбсков от покупки курута воздержался: попробовав предложенный торговкой образец, он поморщился и махнул рукой. А вот расположенные на втором этаже прилавки со всевозможными сладостями не обошёл стороной. Наборы сухофруктов, различные щербеты, сушеная дыня, пастила, нават — традиционный узбекский сахар, получаемый из виноградного сока и сахарного сиропа… Как объяснил продававший его узбек, можно грызть как леденец, а вообще его кладут в чай вместо обычного сахара.

Прежде чем купить, надо все обязательно попробовать. Пока все попробуешь — уже и наелся. Когда наелся — можно, вернее, даже нужно торговаться, ибо смысл восточного базара именно в торге. Любой продавец обязательно назовет вам завышенную цену, чтобы в процессе торга дойти до той цены, которую реально этот товар стоит, и получается, что довольны оба — и тот, кто продает, и тот, кто покупает. При этом поторговавшись можно уйти к соседям и поторговаться там, в этом случае всегда есть шанс еще сбить цену. Храбсков торговаться не умел совершенно, и был крайне удивлён, когда я начал методически сбивать цену то на один продукт, то на другой. Не меньше были удивлены этому и сами торгаши,

Прилавки с орехами и сухофруктами… Одной только кураги тут с десяток видов. Тоже набрали с Анатольичем несколько полиэтиленовых пакетов. Конечно же, не могли мы пройти мимо сушёной дыни, выложенной на прилавке в виде косичек.

Наши чемоданы постепенно наполнялись орехами, специями, сушёными фруктами и сладостями, а мы ещё даже не добрались до дынь. Натыкаясь на прилавок с горой лепёшек, которые пекутся тут же в стоявшем позади тандыре, берём по штуке и на ходу начинаем лакомиться.

А это что за хрень? Оказывается, какой-то нас. Смесь махорочного табака, золы, извести, хлопкового или кунжутного масла — эту адскую смесь кладут под язык и жуют. Просто удивительно, что продают свободно, это ж реально наркотическая жвачка!

Дальше попадаем в так называемые «обжорные ряды», где можно полноценно позавтракать или пообедать, в зависимости от времени суток, или просто взять еды с собой. Увидев слово «окрошка», мы с Храбсковым в первый момент удивились, а потом оказалось, что так почему-то рекламируют нарын — блюдо из домашней лапши и мелко порезанного отварного мяса, которое едят холодным.

Спускаемся обратно на первый этаж и двигаемся в сторону залежей дынь и арбузов. Наша цель — мирзачульские дыни. С умным видом проходим вдоль рядом, интересуясь ценами, но они тут у всех практически одинаковые — 20–25 копеек за килограмм. В итоге берём с Анатольичем по паре дынь. Решаю, что одну из них подарю Инге. Взял бы больше, но и так уже чемодан едва закрылся, да и тяжёлый сразу стал, зараза.

Оказалось, при рынке действует настоящая камера хранения, куда мы и сдаём на время свои чемоданы. Теперь, налегке, можно двинуться в ряды с национальной одеждой. Когда-то в будущем я вычитал, что лучший выбор такой одежды в Самарканде, но и увиденного здесь нам хватало за глаза. Тем более что, как оказалось, на рынке Чорсу помимо местных торгуют и бухарские, и самаркандские узбеки. Тут же присматриваю для Инги бухарскую тюбетейку, декорированную золотыми нитями, а для мамы — национальный узбекский халат-чапан, не очень тяжёлый, но при этом тёплый. Не представляю пока, как мама будет его носить, но если не захочет — подарит кому-нибудь, например снохе.

Идём мимо ковров. Мама, наверное, половину ковров скупила бы, будь её воля. Кстати, в Пензе можно было бы перепродать через знакомых или комиссионку, выставив двойной ценник, ушли бы только так. Не удержавшись, покупаю половичок, с вышивкой в национальном орнаменте, места вроде немного занимает.

Далее наш путь пролегает в сувенирные ряды. Храбсков как бы между делом замечает, что всех денег у него осталось десять рублей, у меня — около шестидесяти, говорю, что в случае чего одолжу ему десятку-другую. На всякий случай червонец даю сразу, так как понимаю, что Анатольич своей десяткой тут точно не обойдётся. Тот выглядит смущённым, обещает по возвращении долг вернуть, заставляя смущаться и меня.

Чайные наборы и посуда в национальном стиле на любой вкус и цвет. Во мне взыграла мещанская жилка, особенно на фоне дешевизны товаров, беру покрытые глазурью чайничек и сувенирную тарелку, выполненные в национальном стиле «Пахта». Следом разживаюсь красивой и при этом не очень дорогой шкатулкой из карагача. Отцу в подарок покупаю нож «пчак» в красивых кожаных ножнах. В аэропорту что Москвы, что здесь ручную кладь никто не досматривал, так что конфискация и дальнейшие проблемы, надеюсь, мне не грозят.

До кучи беру несколько глиняных фигурок, изображающих верблюда, Ходжу Насреддина и бытовые сценки из жизни узбекского народа. Пусть украшают наш домашний интерьер, в будущем, если появится стенка — главный фетиш советских женщин — будут стоять на ней в рядок.

Добрались до ручной работы украшений. Кольца, серьги, браслеты, подвески… Глаза разбегаются. У меня два стимула тут потратиться — мама и Инга. В итоге беру по серебряному ажурному браслету с бирюзовыми вкраплениями.

Ну всё, больше мы уже чисто физически не утащим, да и денег даже у меня осталось в обрез. Неплохую выручку сделали местным торгашам, даже учитывая, что из-за каждой покупки я торговался за нас двоих. С чемоданом в одной руке и сумками в другой возвращаемся в автобус, понемногу подтягиваются и остальные. Наш «ЛиАЗ» становится похожим на автобусы, в будущем перевозившие из Польши затоварившихся челноков. Ничего не поделаешь, то, что здесь стоит копейки, в других местах нашей необъятной Родины обходится в разы дороже. Да и то если найдёшь.

В пансионат подъезжаем в разгар обеда, многие уже и есть не хотят — наперехватывались на рынке. Но здесь так вкусно кормят, что всё равно всей гурьбой идём столоваться и покидаем помещение с округлившимися животами, словно беременные на четвёртом месяце. После обеда одно желание — полежать на кровати в номере со свежим номером «Советского спорта» в руках, благо что на первом этаже работает прилавок «Союзпечати». Про наше первенство, ясное дело, центральное спортивное издание писать не будет, оно, думаю, и про взрослый чемпионат в лучшем случае дало информацию короткой строкой. Основное внимание, как обычно, уделяется футболу. Чемпионат СССР, победителем которого стало киевское «Динамо», закончился в первой декаде декабря, но добрая часть издания посвящена итогам турнира. Московское «Динамо», за которое я начал болеть следом за хоккейным, финишировало лишь четвёртым. А кстати, хоккеисты бело-голубых после 16 туров идут также только четвёртыми, надеюсь, прибавят. Но уже после Нового года, сейчас в хоккейном чемпионате перерыв, связанный с поездкой сборной на товарищеские матчи под эгидой суперсерии в Канаду.

Храбсков тоже лежит, смотрит негромко работающий телевизор. Почему-то местное телевидение, вещающее на узбекском языке. Под его бубнёж незаметно для себя засыпаю, а просыпаюсь свежим и отдохнувшим аккурат к ужину, благо что перед финалами никто нас на тренировку не тащит.

После ужина снова собираемся своей компанией сборников, в руках у Юры Пшеничного, вылетевшего из турнира на стадии 1/8 финала, переносной кассетный магнитофон «Электроника-302».

— Пацаны, слышали про группу «Гудок»? — спрашивает он, и я медленно выпадаю в осадок. — Это из новых, у них только первый альбом вышел. У меня есть кассета с записью их песен.

Из магнитофона звучат так хорошо знакомые мне песни, и я молю бога, чтобы на кассете не оказалось «Волколака». К счастью, не оказалось, хотя и была довольно провокационная «Моё сердце».

— А что за группа, откуда? — спрашивает кто-то.

— Парень, который переписывал мне с бобины, и сам не знает.

Я молчу, почему-то кажется, что не время признаваться в авторстве песен. Вот ведь Валька… Запись была только у него, кому он давал бобину?

В этот момент к нам подошёл парень из сборной Украины, фамилия его была, кажется Филипчук, он проиграл в полуфинале казаху.

— Ты Варченко? Там тебя спрашивают.

— Кто? — задал я вполне резонный вопрос.

— Да фиг знает, какие-то местные. Ждут за территорией, где ворота. В общем, я передал, а дальше сам решай — идти или не идти.

Хм, интересно, кому это я понадобился? Ладно, пойдём посмотрим, чисто из любопытства. Эх, знал бы я, во что оно мне выльется.

Действительно, за воротами стояли трое парней, каждому на вид больше двадцати, лица явно узбекские. Прикинуты вполне современно, тот, что с виду чуть постарше, вообще в джинсах и джинсовой куртке, а на ногах кроссовки. Увидев меня, заулыбались, но как-то натужно и неестественно. Уже в этот момент меня кольнуло нехорошее предчувствие.

— Здравствуй, брат! — продолжая улыбаться, на вполне чистом русском «джинсовый», при этом не протягивая руки.

— Здорово, — отвечаю, а внутри меня крепнет чувство, что зря я сюда пришёл.

— Слушай, давай немного прогуляемся, у нас к тебе дело на сто рублей.

Дело оказалось не на сто рублей, а на двести пятьдесят. Именно во столько парни оценили мой проигрыш в финале своему земляку, когда мы отошли метров на сто, углубившись по тропинке между сосен параллельно дороге, на которой стояли чьи-то синие «Жигули» 3-й модели. Услышав сумму, я лишь огромным усилием силой воли сдержался, чтобы не послать ходоков в долгое эротическое путешествие.

— Ребята, вы ошиблись адресом, — говорю и поворачиваюсь, чтобы уйти.

«Джинсовый», предлагавший деньги, хватает меня за руку, и я немедленно стряхиваю его кисть с моего предплечья.

— Согласен, сумма не совсем та, что достойна золотой медали, — частит он, пытаясь преградить мне дорогу. — Даю пятьсот рублей! Сколько твоим родителям нужно пахать, чтобы столько заработать? А тут деньги с неба падают!

— Послушай, — всё ещё сдерживаясь, говорю я, глядя ему в район металлической пуговицы на куртке в районе груди. — Ты, наверное, не понял, так что повторяю для непонятливых… Я. НЕ. ПРОДАЮСЬ. Ни за какие деньги! Теперь дошло?

— Последнее предложение, — громко говорит он мне вслед. — Мотоцикл «Ява», почти новый, год всего.

Я молчу и не оборачиваюсь, продолжая движение, и когда слышу шум за спиной, интуитивно делаю шаг в сторону. Мимо меня пролетает обутая в кроссовку нога, а следом и её обладатель. «Джинсовый» умудряется удержать равновесие, не растянуться на покрытой осыпавшейся хвоей листве. В свою очередь я делаю широкий шаг по направлению к нему и заряжаю ногой под коленную чашечку. «Джинсовый» охает, скачет на одной ноге, а я тем временем блокирую кулак его подельника своим локтем. Ишь ты, думал застать меня врасплох… Вот теперь кричи от боли, баюкай свою руку с переломанными пальцами.

А вот третьего я упустил из виду. Удар сухой жердиной по рёбрам заставляет меня схватиться за левый бок и согнуться пополам. У-у-у, сука, вот теперь и мне больно, и ещё как! Похоже, ребро, а то и два сломаны.

Тем не менее нахожу в себе силы увернуться от следующего удара, которым подонок мог бы размозжить мне голову. Они совсем что ли ох…ли, из за своего грёбаного дружка-боксёра готовы человека убить!

— Салом, одамлар келади, қочинглар! — кричит «джинсовый», показывая на появившихся вдалеке двоих парней в форме сборной РСФСР и первый же, прихрамывая, кинулся наутёк.

Следом за ним бросаются и его сообщники. Они запрыгивают в те самые «Жигули» с заляпанным грязью номером и резко дают по газам, так что подбежавшие Вася Шишов с Генкой Первушиным уже при всём желании не смогли бы их догнать.

— Чё было-то? — спрашивает слегка запыхавшийся Генка.

— Сильно они тебя? — задаёт более конкретный вопрос Вася.

Я пытаюсь вздохнуть, но даётся мне это не так легко, как хотелось бы.

— По рёбрам вон тем дрыном попало, — киваю я на валявшуюся рядом корягу, — не знаю, целы или нет… Спасибо, парни, вовремя подоспели. А как вы узнали, что у меня тут разборки?

Оказалось, Вася случайно глянул в окно «Красного уголка», выходившее как раз на ворота, и ему показалось странным, что трое парней меня куда-то повели. На всякий случай решил сходить, посмотреть, а тут и Генка за ним увязался.

Пока идём в Дом отдыха, пересказываю перипетии битвы, и из-за чего всё закрутилось. Генка побежал докладываться Сегаловичу, я успел ему крикнуть, чтобы больше никому, даже нашим, не хватало ещё лишнюю шумиху поднимать.

Шёл я сам, но не очень быстро, так как вдыхать полной грудью было тяжело. В голове роились мысли одна печальнее другой, и самая главная — моего появления в финальном поединке, скорее всего, не состоится. Даже если всё не так плохо, как я себе представляю, ни тренеры, ни врачи моего выхода на ринг не допустят.

Генка, похоже, успел всё же кое-что рассказать Льву Марковичу, тот выскочил мне навстречу, я даже не успел переступить порог пансионата.

— Что? Что случилось?! Кто тебя избил?!!

За его спиной маячил врач нашей сборной Валерьян Андреевич. Он тут же потащил меня в свой номер, где провёл первичный осмотр и высказал подозрение в сильном ушибе грудной клетки с возможным переломом одного или двух рёбер. Присутствовавший при осмотре Сегалович тихо застонал.

— В любом случае надо везти в травматологию, делать рентгеновский снимок, — констатировал эскулап.

— А потом заявление поедем писать в милицию, — добавил Лев Маркович. — Этих подонков необходимо найти во что бы то ни стало. Максим, кто-то их ещё видел?

— Разве что Вася с Генкой, и то издали, да парень из украинской сборной, который и передал мне их просьбу выйти к воротам.

В травмпункт при «Больнице скорой помощи» мы добрались своим ходом, я уговорил Сегаловича не вызывать «карету с сиреной», чтобы не поднимать лишний шум, в итоге он по телефону заказал такси. Поехали я и Лев Маркович, а у врача нашлось какое-то срочное, неотложное дело. Храбсков тоже рвался с нами. Сегалович велел ему остаться в качестве своего зама, и следить, чтобы никто о моей травме не распускал языки. На последнем настоял уже лично я.

По приезду пришлось посидеть в очереди минут двадцать, прежде чем меня принял дежурный травматолог, которому для заполнения моей карточки пришлось рассказать о драке, и направил на рентген. Только бы не перелом, только бы не перелом, молился я про себя, и кто-то там свыше (не ты ли, мой друг ловец?) меня услышал — в восьмом ребре обнаружилась лишь трещина. Тоже, конечно, мало хорошего, но по ощущениям я предполагал худшее. Грудную клетку мне смазали какой-то липкой и вонючей гадостью и тут же перебинтовали, на всякий случай взяли анализы крови и мочи.

— Будем госпитализировать или дома отлежитесь? — спросил суровый травматолог. — Вернее, в своём пансионате?

— В пансионате, — опередив Сегаловича, сказал я.

— В мои обязанности входит сообщать о таких случаях в милицию.

— Мы сами, — теперь уже вклинился Сегалович, — прямо отсюда и поедем.

С повязкой вроде уже не так больно, хотя дышать полной грудью всё ещё было затруднительно. На прощание травматолог прописал прикладывать к травмированному месту лёд в пакете, пить обезболивающие, спать на правом боку, а по возвращении в Пензу сразу же показаться врачам в поликлинике по месту жительства. И если боль будет сильной, обратиться к фельдшеру при Доме отдыха, чтобы сделала межрёберную блокаду.

— Жаль, ой как жаль, — причитал Сегалович, когда мы около полуночи покидали травматологию и под мелким дождём под одним зонтиком на двоих двигались к стоянке такси. — Мог ведь золотую медаль выиграть, а теперь, скорее всего, командное первенство уступим казахам.

— Лев Маркович, давайте не будем сообщать в оргкомитет про мою травму, — огорошил я его своей просьбой.

— Как так? Как же… Надо же как-то обосновать отказ от участия в финале, вот врач и справку выписал. Сейчас ещё заявление в милицию напишем, пусть займутся этим делом. Может, если повезёт, твоего соперника и дисквалифицируют.

— Здесь, в Ташкенте? — усмехнулся я и невольно поморщился. — Никто не посмеет отобрать у местного боксёра золотую медаль, вы же видели, как его за уши тянули в финал, как он грязно боксирует.

— Это да, — вздохнул он, — тут не поспоришь. А что же ты предлагаешь?

— Завтра буду боксировать.

— Ты что, с ума сошёл? — он даже остановился. — Ты вон дышишь-то с трудом, какой тебе бокс?! А если он тебе это ребро вообще сломает? Меня посадят к чёртовой матери!

— Лев Маркович!

Я изобразил взгляд кота в сапогах из «Шрека».

— Лев Маркович, если утром буду чувствовать себя плохо — так уж и быть, откажусь от боя. Ну пожалуйста!

— Нет-нет, даже не заикайся! Я не имею права! Если всё вскроется, меня просто погонят с тренерской должности поганой метлой. В любом случае ты уже выиграл серебряную медаль, что само по себе неплохо.

— Лев Маркович, — пошёл я ва-банк с самым серьёзным видом, — нельзя выиграть серебряную медаль, можно только проиграть золотую. И если вы меня не выпустите на бой, я… я покончу с собой. Зайду в душ в номере и перережу вены. А в предсмертной записке напишу, что в моей смерти виноват Лев Маркович Сегалович.

Он открыл рот и захлопал глазами. Секунд десять спустя, наконец, справился с первым шоком.

— Ты что говоришь-то, Варченко?! — громким шёпотом произнёс он, оглядываясь по сторонам. — Ты чего несёшь-то?

— Можете не сомневаться, так и сделаю, — продолжал я давить на него. — Для меня это, возможно, единственный шанс добиться чего-то в жизни, и если я его по вашей вине упущу, то для меня всё будет кончено… Лев Маркович, мы никому не скажем про мою травму, я уже и так попросил пацанов держать язык за зубами, и Храбсков не проболтается.

Когда мы подошли к стоянке такси, зайдя по пути в дежурную аптеку, чтобы купить обезболивающее, Сегалович был практически согласен на мой план. Не знаю, насколько серьёзно он воспринял мою угрозу с суицидом, но, судя по его реакции, тренер сборной ещё не отошёл от шока. Но в райотдел милиции, располагавшийся в посёлке недалеко от Дома отдыха, мы всё же поехали.

Дежурный капитан с фамилией Вахидов принял от нас заявление, записал паспортные данные Льва Марковича, диагноз из справки, после чего проинформировал, что завтра этим делом займётся следователь, и нам нужно быть готовыми к вызову в отделение.

— Мы после финала в понедельник утром улетаем в Москву, — развёл руками Сегалович.

— Может, подписку вам оформить, — задумчиво пробормотал капитан. — Ладно, пусть завтра начальство решает, а пока можете быть свободны.

Спать я лёг почти в два часа ночи, перед сном тяпнув сразу две таблетки обезболивающего и попросив проинформированного о Храбскова утром меня не будить — перед финалом, ежели он случится, мне необходимо было выспаться. О холодном компрессе речи уже не шло, это нужно было делать сразу же после получении травмы. Проснулся я в около девяти утра от того, что неудачно повернулся на больной бок. Валерий Анатольевич сидел напротив на своей кровати и тут же встрепенулся:

— А я уж тебя будить хотел, команда через сорок минут во Дворец спорта едет. Ты как себя чувствуешь?

— Пока не понял, — сказал я, с кряхтением принимая сидячее положение.

Прислушался к собственным ощущениям. Бок побаливал, но уже не так сильно, как вчера вечером. Встал, осторожно потянулся, затем попробовал влёгкую покидать в воздух прямые удары. Когда исполнял джеб левой, бок отдавался тупой болью.

— Ну как? — снова спросил Храбсков.

— Думаю, я смогу выйти на ринг, если лишний раз левую не задействовать и не подставлять левый бок.

— Уверен? — нахмурился тренер.

— Уверен. Только хорошо бы ещё блокаду сделать.

— Какую блокаду?

— Межрёберную, если ничего не путаю, — выудил я сведения из своей взрослой памяти. — Врач нашей сборной, надеюсь, способна выполнить такую процедуру?

— Не знаю… Пойду-ка я доложусь Сегаловичу. Кстати, завтрак я на тебя взял, в тумбочке стоит.

Врач уже, как оказалось, сам спешил ко мне. Глядя на мой расползшийся по всей левой половине тела кровоподтёк, уже начавший желтеть, он только покачал головой. Когда услышал, что я собираюсь выступать, посмотрел на меня, как на идиота, начал что-то бормотать про клятву Гиппократа. Но совместными усилиями мы всё же уговорили его сделать блокаду, и уже спустя несколько минут я перестал чувствовать боль в левом боку. Даже когда дышал полной грудью или делал какие-то резкие движения вроде ударов по воображаемому противнику. Врач пообещал, что действие блокады должно продлиться несколько часов. В крайнем случае, он будет под рукой, сможет повторить.

Финалы начинались в 11 часов, а в преддверии начала поединков по Дворцу спорта из динамиков разнеслось:

— Дорогие друзья, сегодня на финальных боях присутствует Первый секретарь Коммунистической партии Узбекской ССР, дважды Герой Социалистического труда Шараф Рашидович Рашидов. Поприветствуем нашего почётного гостя, товарищи!

Я выглянул в зал, там публика, до отказа заполнившая трибуны, рукоплескала чуть привставшему человеку в гостевой ложе, который через шесть лет умрёт от якобы сердечного приступа, в разгар «хлопкового дела». Рядом с ним не менее яростно аплодировал «главный спортсмен» Узбекистана Мирзаолим Ибрагимов. Наверняка Рашидов будет болеть за своих, тут и к бабушке не ходи, а то заявился бы он сюда просто так. Любопытное совпадение, моего соперника тоже зовут Шараф. Уж не в честь ли Рашидова назвали?

— Также сегодня на поединках присутствует главный тренер сборной Советского Союза по боксу Алексей Иванович Киселёв.

А, это вон тот моложавый мужик в тёмном костюме, который тоже встал, чтобы сделать залу полупоклон. Если не ошибаюсь, дважды был серебряным призёром Олимпийских Игр. Обидно, кончено, два раза подряд останавливаться в шаге от главной в жизни победы.

Против Усманова мне предстояло выйти в пятой паре. Своего соперника я увидел ещё на разминке, он меня тоже, и глаза его на плоском лице, и без того узкие, сузились ещё больше. Я же в ответ с улыбкой нагло подмигнул, и отвернулся, вернувшись к работе с тренером.

Работали мы больше для вида, потом ушли в раздевалку, чтобы будущий соперник и его тренер (кстати, славянской внешности) не видели, что теперь мы оттачиваем работу в правосторонней стойке. Жаль, времени было мало, знал бы, что так случится, мы с Храбсковым ещё дома уделили бы побольше внимания перемене стоек. Хотя, знай я наперёд, что огребу по рёбрам, не стал бы и выходить из пансионата. В общем-то, смена стоек входила в обычный тренировочный процесс, но довольно поверхностно, и я дал себе на будущее зарок, если со мной всё будет нормально, отработать этот элемент до такой степени, чтобы в неродной стойке чувствовать себя полноценным левшой.

— Как болевые ощущения? — спрашивает Валерьян Андреевич.

— Да вроде ничего так, терпимо, — пожимаю я плечами.

Между делом Шишов выигрывает свой бой, в раздевалку Вася возвращается в компании довольно Сегаловича. Я его искренне поздравляю, а сам мыслями уже на ринге.

— На ринг приглашается следующая пара финалистов в весе до 75 килограммов, — разнеслось по залу. — В красном углу боксёр, представляющий Узбекскую ССР, Шараф Усманов. Шарафу 16 лет, он из Ташкента, владеет первым юношеским разрядом, провёл восемнадцать боёв, в семнадцати из них одержал победу…

Трибуны оглушительно захлопали, затопали, засвистели, в общем, местные зрители всячески демонстрировали всенародную любовь к своему кумиру, за этим шумом даже толком было не расслышать, что там судья-информатор ещё говорил об успехах боксёра в красном углу. Я покосился на Рашидова. Тот сидел с довольной миной на лице и тоже важно аплодировал.

— В синем углу спортсмен, представляющий сборную РСФСР, Максим Варченко…

Ох ты, как загудел зал, когда я поднимался на ринг, предварительно вручив Храбскову своего олимпийского мишку. Я с невозмутимым видом занял место в своём углу да ещё поимел наглость несколько раз поклониться трибунам, обернувшись вокруг своей оси.

— С окончанием боя по возможности лучше не затягивать, — негромко советует Анатольич.

Я киваю, но в выполнении этого плана далеко не уверен.

— Боксёры, на центр, — приглашает нас рефери.

Прощупав поочерёдно наши перчатки и легко похлопал по защищающим причинное место «ракушкам», говорит:

— Ниже пояса не бить, голову низко не опускать, друг друга не удерживать, внимательно слушать мои команды. Всё поняли?

Мы киваем, соперник не сводит с меня своих прищуренных глазок, а ноздри его кровожадно раздуваются, словно у племенного бычка. Звучит гонг, и мы сходимся в центре ринга. Увидев, что я начинаю работать в правосторонней стойке, мой соперник некоторое время пребывает в растерянности, и я этим воспользуюсь, проводя два подряд джеба правой и ею же заканчивая атаку боковым в голову. Если прямые Усманов смог смягчить, приняв их на перчатки, то боковой той же правой стал для него полной неожиданностью. Однако он сумел устоять на ногах, быстро разорвав дистанцию, а секунду спустя сам ринулся в атаку.

— Двигайся, уходи и контратакуй, — советовали мне перед поединком наперебой Храбсков и Сегалович.

Я был такого же мнения, и сейчас, продолжая закрывать перчаткой левой руки челюсть, а локтем — травмированный бок, начал кружить по рингу. Какое-то время удаётся держать соперника на нужной дистанции, огрызаясь одиночными джебами правой, но ближе к середине раунда Усманову удаётся загнать меня в угол и провести серию ударов в ближнем бою. Один из них приходится как раз по локтю левой, который хоть немного и самортизировал удар по рёбрам, но всё же попадает прилично, и я чувствую тупую боль. Похоже, блокада перестаёт действовать.

А соперник раз за разом начинает выцеливать мой несчастный бок, и я понимаю, что он это делает преднамеренно. Судя по всему, те подонки рассказали ему, куда пришёлся удар корягой, вот он и лупит по больному месту. И я невольно морщусь, когда пусть и заблокированные удары, но всё же тревожат треснувшее ребро.

Сам, впрочем, стараюсь отвечать, но работаю только правой — левая у меня словно примотана скотчем к туловищу. Где уж тут закончить досрочно, как бы самому раньше времени не оказаться на канвасе.

Зрители подливают масла в огонь своими криками, в основном на узбекском, и смысл их понять нетрудно. Публика жаждет крови, и в роли жертвы должен выступить, без сомнения, русский боксёр, который трусливо бегает от узбекского батыра.

Отбегав первый раунд, в перерыве выслушиваю наставления Храбскова, что всё делаю правильно, что ни в коем случае в моём положении нельзя ввязываться в рубку, и вообще, если я чувствую себя плохо, он готов выбросить полотенце.

— Даже не думайте! — качаю я головой, — Когда мне станет невмоготу, я сам дам вам знать.

Внизу у ринга топчется наш врач, который внимательно прислушивается к нашему диалогу. Надеюсь, он не побежит к судьям требовать остановки боя.

Второй раунд. Я продолжаю кружить по рингу под свист и вопли зрителей, огрызаясь джебами правой. Из-за того, что действовать всё время приходится одной рукой, она начинает уставать, и всё чаще мне приходится её опускать и встряхивать. Почуявший запах крови узбек прёт, словно танк, его удары летят по всем уровням, но в основном он старается попасть в левую часть моего корпуса. А потом он попадает мне ниже пояса, и я поднимаю руку, призывая к остановке боя.

К моему удивлению и восторгу зрителей рефери отсчитывает мне нокдаун.

— Да он мне ниже пояса ударил!

Рефери беспристрастен, словно оглох и вообще меня не слышит. Вот же… Ладно бы судья в ринге из местных был, а то ведь русский, неужто продался с потрохами? Краем глаза вижу, как Храбсков сжимает в руке полотенце, готовый в любую секунду выбросить его на канвас, и отрицательно качаю головой. Он кивает, но в его глазах непреходящая тревога.

Бой возобновляется, Усманов явно хочет всё закончить до окончания второго раунда, я только и вижу мелькание перед собой его перчаток. Потом на какой-то миг мы наши взгляды пересекаются, и я вижу перед собой глаза убийцы. А ведь через те же десять лет он тоже будет гнать русских из Узбекистана, называя их оккупантами, а возможно, на его совести окажутся и человеческие жизни. Сейчас же это просто волчонок, а я для него — всего лишь жертва

И такая ярость меня вдруг обуяла в этот момент, что я, рыча что-то нечленораздельное и невзирая на боль в боку, бросаюсь навстречу напирающему сопернику и наношу серию ударов поочерёдно левой и правой. Не ожидавший отпора Усманов попросту застывает, превращаясь в статую, и последние два удара акцентированно достигают цели. Оба пробивают челюсть, после чего узбекский боксёр пятится назад и только канаты не дают ему сползти на канвас.

— Стоп!

Рефери отсчитывает нокдаун, я же в полнейшей тишине — зрители в шоке — корчусь от боли в нейтральном углу. Всё, действие блокады закончилось, а моя атака и пропущенные удары разбередили травмированный бок, к которому я, скособочившись влево, прижимал перчатку правой руки.

— Ты как, можешь продолжать бой? — слышу взволнованный голос Анатольича.

Я просто киваю, не в силах лишний раз что-то сказать. Между тем рефери предлагает возобновить бой, и я понимаю, что именно сейчас — мой единственный шанс закончить бой досрочно. Иначе, если соперник придёт в себя, рискую вообще не дожить до конца второго раунда. И я атакую, атакую так. Что перед глазами вместо плоского, раскосого лица какие-то тёмные точки, и я луплю по ним, пытаясь прервать их хаотичный полёт, и кажется, даже что-то рычу нечленораздельное.

А потом чувствую, как меня кто-то держит за руку, вижу перед собой лицо рефери, он что-то кричит мне, но я ни хрена не слышу, зато вижу лежащего у моих ног Усманова, который, опираясь на локоть, безуспешно пытается принять хотя бы сидячее положение.

— Стоп, стоп! — наконец прорывается голос рефери в моё сознание. — В угол, боксёр!

Какой ещё угол, где он, этот чёртов угол? А, нейтральный, наконец доходит до меня, и я, шатаясь как пьяный, бреду туда. Опираюсь спиной на подушку, раскинув руки на канаты, грудь тяжело вздымается, пот с меня льёт градом и, будто сквозь туман, вижу, как рефери машет руками, приглашая доктора. А затем едва державшегося на ногах соперника под руки выводят с ринга, рефери приглашает меня в центр, и я слышу объявление судьи-информатора:

— А в этом бою победу нокаутом одерживает представитель сборной РСФСР Максим Варченко!

Моя рука, сжатая в запястье цепкими пальцами рефери, взлетает вверх, трибуны свистят, Рашидов с кислой миной аплодирует… Вижу, как аж подпрыгивают с той стороны канатов счастливые Храбсков и Сегалович. Не успеваю спуститься вниз, как радостно скалящийся Лев Маркович заключает меня в свои медвежьи объятия, и в этот миг меня накрывает такая вспышка боли, что я теряю сознание, проваливаясь в беспросветную тьму.

Глава 4

Очнувшись от резкого запаха нашатыря, понимаю, что лежу на полу, а надо мной склонились взволнованные лица моих тренеров, представителей оргкомитета и сразу двух медиков— врача, обслуживающего турнир и нашего, Валерьяна Андреевича. Похоже, потеря сознания была кратковременной, и я без посторонней помощи, морщась от боли в боку, принимаю сидячее положение. Затем мне помогают встать на ноги. Врач задирает мою майку, видит огромный синячище и его брови медленно ползут вверх:

— Что это? Это явно не свежий кровоподтёк.

— Вчера вечером с лестницы упал, — говорю я, — может, что-то и повредил, только никому не сказал, чтобы с турнира не сняли.

Сегалович с Храбсковым краснеют и смущённо смотрят в пол, разве что не ковыряют его один носком ботинка, второй носком кроссовки, а врач всплескивает руками:

— Молодой человек, ну нельзя же быть таким беспечным! Вы какой-то позолоченный кругляш ставите выше собственного здоровья! А если там перелом?

Чуть было не брякаю: «Какой перелом, всего лишь трещина!», но вовремя притормаживаю. А врач тем временем делает мне укол обезболивающего, и настаивает на поездке к травматологу. Я думаю, что если попадётся вчерашний травматолог, то и меня, и тренеров ждёт серьёзный нагоняй. С другой стороны, его смена должна была закончиться утром, так что, скорее всего, есть резон посетить травмпункт. Тем более что ещё неизвестно, в каком состоянии после боя находятся мои рёбра.

— Мы сами съездим, да, Лев Маркович? — спрашиваю у совсем уже смутившегося тренера сборной. — Вот только дождёмся награждения, получим свой «кругляш» и поедем.

После чего с тренерами медленно идём в раздевалку.

— Ну ты, Максим, нас и напугал, — бормочет Сегалович, вытирая со лба испарину. — Это ведь я, дурак старый, не подумавши, обнял тебя, забыл на радостях, что у человека трещина в ребре.

— Да всё нормально, Лев Маркович, живой — и ладно, — успокаиваю я его.

Я понемногу прихожу в себя, и даже нахожу силы подняться на трибуну, посмотреть бой последнего нашего участника, выступающего в первом тяжёлом весе. Тот, к сожалению, проигрывает представителю Армении. Между делом узнаю, что мой недавний соперник в порядке, если не считать многочисленных гематом, превративших его круглое лицо теперь ещё и в переливающуюся всеми цветами радуги сферу. Да-а, посмотрел бы я видеозапись своего боя, а то ведь ни хрена не помню. Вернее, киноплёнку, потому что съёмка для телевидения велась на три кинокамеры: две стояли с разных сторон ринга на специальном возвышении, а третья работала с трибуны, держала общий план происходящего на ринге. Правда, тренеры сборных Украины и Латвии тоже снимали финальные бои на портативные 8-миллиметровые кинокамеры. Может быть, Сегаловичу или Храбскову удастся уговорить их отправить потом бандерольку с копией плёнки? Я об этом и говорю Льву Марковичу, после чего он идёт договариваться с операторами.

После выступления тяжеловесов турнир заканчивается подведением итогов. Сборные РСФСР и Казахстана имеют по две золотых медали и по одной серебряной, а вот бронзовых на одну больше у российского коллектива, что в итоге и приносит нам общекомандную победу. Среди отличившихся попадаются и знакомые фамилии, например, Александр Ягубкин из Донецка и ереванец Исраэл Акопкохян, которых точно ждёт большое будущее.

Далее финалистов и обладателей бронзовых медалей приглашают на церемонию награждения. Председатель спорткомитета Узбекистана Ибрагимов, главный тренер советской сборной Киселёв и сам Шараф Рашидов поочерёдно не только вешают на шеи медали и вручают грамоты, но и дарят призёрам национальные халаты. О, это теперь не только у мамы, но и у меня будет! Или отцу подарить? Или отцу Инги? Ладно, на месте разберёмся, для меня даже важнее, что спортивный костюм с надписью на спине РСФСР у меня никто после турнира не отбирает, будет в чём щеголять по Пензе. Или, может, даже тренироваться в нём буду, тоже пока ещё не решил.

Первому секретарю компартии Узбекистана, само собой, доверили вручать награды чемпионам. Рашидов вешает мне на шею медаль, вручает грамоту, накидывает на меня халат, жмёт руку — и всё это с кислой миной на лице. Бормочет: «Поздравляю», я в ответ изображаю улыбку:

— Спасибо, товарищ Рашидов, за прекрасный приём!

Не знаю, почувствовал ли он в моём голосе иронию, но тоже улыбнулся, кислятина с его лица после моих слов тут же улетучилась. Доброе слово — оно и соб… то есть Первому секретарю Узбекской ССР приятно. Но при этом он всё же успевает ободряюще похлопать по плечу хмурого, стоящего ступенькой ниже Усманова. Тот от такого жеста главного узбекского коммуниста тут же светлеет своим побитым ликом, пытается растянуть губы в улыбке, отчего едва зажившая рана лопается и нижняя губа приобретает алый оттенок.

Далее групповое фото призёров турнира с Рашидовым, Ибрагимовым и Киселёвым. Чемпионов подвинули поближе к центру, где стояли почётные гости, я оказался буквально рука об руку с Киселёвым.

— Здорово дрался, — говорит он мне, когда фотосессия завершилась. — Это у тебя была тактика такая — бегать от него почти два раунда, а потом неожиданно устроить взбучку?

— Какая уж тут тактика, — говорю я, задирая майку. — Вон, вчера вечером с лестницы в пансионате шандарахнулся, хорошо, если не перелом.

— Ничего себе! Да как ты с такой травмой вообще в ринг вышел?! Куда твой тренер смотрел? У вас же есть врач в команде!

— А я не стал никому ничего говорить, боялся, что с финала снимут. Не привык я останавливаться в одном шаге от мечты.

— Ну ты, конечно…

У Киселёва нет слов, тут он видит довольного Сегаловича и устраивает ему небольшой разнос. Хорошо, что Лев Маркович поддержал мою версию с лестницей, которую я озвучил после боя ещё и обслуживавшему финальные поединки врачу, пожимает плечами, разводит руками, трясёт головой… Я ничего не знаю, моя хата с краю, короче говоря, «он сам пришёл».

Правда, если сегодня заявятся милиционеры проверять наше заявление, то всё вскроется, а именно тот факт, что трещина была обнаружена ещё вчера, и тренер сборной о ней прекрасно знал. Поэтому нам нет особого резона задерживаться в Ташкенте. Бог с ними, с хулиганьём, благодаря тому типу с дубиной я вообще стал героем в глазах мировой общественности… Ну, ладно, буду скромнее — в глазах некоторых причастных к боксу людей.

Валерий Анатольевич с момента награждения лучится счастьем, улыбка не сползает с его губ, как будто это он сам только что выиграл первенство Советского Союза среди младших юношей. Кстати, младшие-то они младшие, но с 15 лет уже можно претендовать на получение звания «Кандидат в мастера спорта». Оно присваивается, если боксёр одерживает победу на крупном всесоюзном турнире. В моём возрасте куда уж крупнее, но пока разговоров о КМС никто не ведёт, вот и я не буду бежать впереди паровоза.

А тут между делом узбеки чуть ли не протест собрались подавать. Мол, Варченко выступал с травмой. Он не должен был быть допущен к финальному поединку, значит, его победу нужно признать незаконной. На что Киселёв напоминает, как Лемешев в финалесвоей золотой Олимпиады 72-го года боксировал с травмой кисти. И эта травма требовала оперативного вмешательства, на которое советские хирурги не решались. В итоге в 1973 году перед чемпионатом Европы в Белграде Лемешев скрывает свою травму, и до самого финала бережет коронную руку, фактически боксируя одной левой. Только в финальном бою, когда терять уже нечего, он включил травмированную руку и одержал победу. Доводы Киселёва оказываются настолько убедительными, что оргкомитет турнира просит узбекскую сторону лучше лишний раз вообще не муссировать эту тему. А то этого Усманова, чего доброго, засмеют, мол, проиграл больному сопернику. У меня же после таких новостей буквально сваливается гора с плеч.

Билеты на самолёт в Москву у нас с Храбсковым куплены на завтрашнее утро. Сегалович, Валерьян Андреевич и ещё пара ребят с тренерами, у которых нет прямых рейсов в родные города, тоже составят нам компанию. Это кстати, так как с моим разбитым боком я физически не смогу тащить тяжёлый чемодан, две сумки и коврик, у Храбскова тоже своего барахла навалом, а у остальных подарков накуплено куда меньше, наверное, экономили, в общем, любой из них согласится помочь чемпиону. А в Москве уж как-нибудь, может, такси поймаем, чтобы в метро не валандаться, в общем, на месте видно будет.

Пока же мы вместе с Сегаловичем и врачом сборной едем в уже знакомый мне травмпункт, смотреть, что там с моими рёбрами. По пути заскакиваем в «Переговорный пункт», каждому находится кому позвонить. Жаль, мама дома, звонить ей на работу бессмысленно, а домашнего телефона у нас так и нет. Так бы хоть передал, чтобы батя подъехал завтра встретить в аэропорт. Набираю номер Инги, трубку поднимает её отец.

— Максим, ты? Привет! Как выступил? «Золото» взял? Ну молодец, какой молодец… А Инги нет, она в парикмахерской… Ладно, передам, чтобы завтра тебя ждала. Почему не передавать?

— Да вот сейчас подумал, почему бы не устроить из моего появления сюрприз?

— Понятно-понятно… Ну ладно, пусть будет сюрприз, — я буквально вижу, как Михаил Борисович улыбается. — Кстати, тут есть новости по Бузыкину, завтра приедешь — заодно и обсудим.

Интересно-интересно, думал я, опуская трубку, что же это за новости? Неужто взяли за яйца голубчика? Ладно, что толку гадать, нужно просто набраться терпения.

На наше счастье, вчерашнего травматолога действительно нет, сегодня дежурит представитель титульной, так сказать, нации, и мы не подаём виду, что были накануне, всю процедуру я прохожу заново. Когда рентген показывает, что ребро всё-таки не сломано, а трещина, соответственно, за минувшие сутки не рассосалась, все мы испытываем не совсем понятное для травматолога облегчение. Далее меня снова мажут какой-то хренью, туго бинтуют, выписывают рецепт на обезболивающие и советуют показаться дома врачу. Благодарим за оказанную помощь и покидаем гостеприимный травмпункт. Теперь в пансионат, отдыхать и готовиться к завтрашнему отъезду.

Видно, худшие предположения иногда имеют свойство сбываться — в Доме отдыха нас поджидал представитель органов правопорядка. Представился старшим лейтенантом Васильченко. Первым делом достал из папки знакомую бумагу и предъявил её мне:

— Ваше заявление?

Я кивнул, отпираться не было смысла. Хотя я уже и не горел желанием наказать вчерашних отморозков. Хотел просто побыстрее улететь домой, а не вести разборки с местной милицией.

— А вы, я так понимаю, главный тренер сборной, то есть можете представлять интересы этого молодого человека в качестве опекуна?

— Наверное, — беспомощно посмотрел почему-то на меня Сегалович, пожав плечами.

Похоже, он тоже уже пожалел, что наведался со мной вчера в отделение милиции, тем более что я всё равно одержал победу.

— Давайте мы с вами где-нибудь уединимся, и там спокойно пообщаемся.

Сегалович предлагает пройти в его номер. Там старлей записывает наши показания, просит расписаться, затем достаёт из папки небольшую пачку чёрно-белых фотографий и веером раскладывает их перед нами на столе.

— Узнаёте кого-нибудь?

Лев Маркович начал было с самым серьёзным видом разглядывать портреты моих потенциальных обидчиков, но тут же смущённо отстранился:

— Я их в лицо не видел.

Я тем временем внимательно изучаю каждую фотографию, впрочем, без особой надежды на успех. Всё-таки те парни мало походили на преступников, во всяком случае, одеты они были прилично и их лица как-то не сочетались теорией Чезаре Ломброзо[1].

— Вам бы с моим соперником по финалу поговорить, с этим Усмановым, — говорю я. — Может, и раскололся бы. Те трое, судя по всему, его дружки или просто знакомые. Хотя, конечно, их мог подослать кто-то третий, кто знает и их, и Усманова… А что с синими «Жигулями»?

— Ищем, — говорит Васильченко таким тоном, словно уверен в успехе. — Подключили Госавтоинспекцию, хотя преступники могли попросту угнать автомобиль перед тем, как направиться к вам. Правда, в ГАИ пока никто об угоне такой модели не сообщал.

— Я думаю, в Ташкенте не так много «Жигулей» синего цвета третьей модели… Вспомнил, — чуть не подпрыгнул я. — Там на заднем левом крыле была царапина, если смотреть слева направо, то она идёт снизу вверх.

— Ага, запишем, — старлей что-то черканул себе в блокнот.

— А ещё этот, в джинсах и джинсовой куртке, предлагал мне мотоцикл «Яву». Пусть гаишники и по ней тоже поработают, не исключено, они найдут человека, владеющего одновременно и синими «Жигулями», и мотоциклом «Ява». Во всяком случае, за руль «Жигулей» прыгнул как раз джинсовый.

— А вы, значит, утром улетаете? — спросил милиционер, записав мои показания. — Хотя бы на пару дней задержаться не можете?

— Това-а-арищ старший лейтенант, — затянул я с жалостливым видом.

— Ладно, летите. Если что — перешлём фотографии подозреваемых нашим пензенским коллегам. Но сразу скажу, что подозреваемые могут не признать факт подкупа, и мы ничего не сможем доказать — слово против слова. А вот нанесение побоев более доказуемо, поскольку, как вы утверждаете, это видели двое ваших товарищей. Кстати, пригласите их сюда, пожалуйста, я с ними тоже хочу побеседовать.

Надеюсь, о визите милиционера в оргкомитете не узнают, если начнут копать — и впрямь могу лишить своей медали, так как получится, что обманул организаторов турнира. Утром после завтрака Дом отдыха покидают последние постояльцы, приезжавшие на первенство СССР по боксу, в том числе и наша небольшая компания. За нами, что любопытно, приехал не кто иной, как Керим, которого по ходу турнира я видел мельком лишь пару раз.

— Смотрю, с подарками домой улетаете, — ухмыльнулся он, кивая на нашу поклажу. — Мои поздравления с победой. Я знал, что везу будущего чемпиона. Давайте помогу загрузить вещи.

Не знаю уж, насколько он на самом деле был рад моей победе над своим земляком, я ничего по этому поводу говорить не стал. Час двадцать спустя мы с Храбсковым заняли свои места в самолёте. Глядя в иллюминатор на уплывающий вдаль Ташкент, я думал, доведётся ли когда-нибудь ещё здесь побывать? Красивый город, и люди по большей части неплохие, и как обычно верна поговорка «В семье не без урода».

Москва после тёплого Ташкента встречает нас настоящей пургой, всё напоминает о наступающем Новом годе, до которого остаётся всего ничего. Сегодня понедельник, 26 декабря, получается, в 1978-й страна вступит в ночь с субботы на воскресенье.

Мы на такси ползём из одного аэропорта в другой, и пока едем, снегопад прекращается, и на дорогах вовсю трудится снегоуборочная техника. Билеты на пензенский рейс у нас также забронированы, и вечером шасси самолёта касаются взлётно-посадочной полосы пензенского аэропорта.

Ничего себе, не ожидал! Нас встречают пионеры с цветами, секретарь горкома ВЛКСМ и председатель облспорткомитета тепло приветствуют новоиспечённого чемпиона и его тренера, а затем мы со смущённым и заикающимся Анатольичем даём интервью еженедельнику «Молодой Ленинец». Получается, я уже второй раз появлюсь на его страницах, учитывая осеннее интервью после спасения Инги. На этот раз, правда, журналист — коренастая женщина с короткой, мужской причёской, а вот фотокор всё тот же, Владимир Павлович. Мне сейчас только фотографироваться, на память о турнире у меня на лице осталось несколько отметин. Может, заретушируют, чтобы поприличнее выглядел.

— Головку чуть-чуть набок… Вот так. Теперь букетик возьмите… А теперь покажите медаль… Свободны!

Пока длилась фотосессия, я даже вспотел в своей лётной куртке, хотя в здании аэропорта отнюдь не жарко. Пассажирский терминал перманентно находится в стадии реконструкции, которая окончательно должна завершиться в начале нулевых следующего века.

Как-то незаметно толпа встречающих рассасывается, и мы с Храбсковым оказываемся один на один с нашим багажом. Снова приходится брать такси, благо что здесь на конечной общественного транспорта с ними проблем нет — рейсов в эти годы немало, в отличие от того, что будет лет через 30–40, и многие пассажиры готовы раскошелиться на таксомотор.

Сначала высаживаем меня, я отдаю водителю трёшку за нас двоих; Храбскову нужно ехать дальше, он что-то бормочет, что когда я появлюсь в клубе теперь уже в новом, 1978-м году, вернёт всё, что должен, на что я с улыбкой машу рукой, мол, свои люди, сочтёмся. Правда, в клубе я появлюсь ещё неизвестно когда, наверное, месяц точно будут залечивать несчастное ребро. Анатольич, оставив свои презенты в багажнике, помогает мне занести в квартиру вещи, где наконец-то знакомится с моим отцом — мама ушла на работу во вторую смену — и тут же отбывает восвояси. Надеюсь, таксист не уехал, не дождавшись пассажира.

Дома обнаруживаю наряженной нашу небольшую, искусственную ёлочку. Ну да, новый год на носу, а в нашу малометражку живую ёлку особо не втиснешь.

— Ай, молодца! — качает батя головой, разглядывая мою золотую медаль. — Может, это, к игрушкам на ёлку повесим? Шучу, гы… Вот ведь не думал, что сын у меня станет чемпионом страны. Вроде ты боксом занимался так себе, без искорки, с чего вдруг результаты пошли?

— Талант неожиданно проснулся, попёр изо всех щелей, — ухмыляюсь я.

Дальше пересказываю перипетии турнира, для родителей в моей версии нет места драке, опять фигурирует версия с падением с лестницы. Отец мрачнеет, но ровно до тех пор, пока я не принимаюсь выкладывать на стол подарки.

— Ого, а это что, настоящий узбекский халат? На награждении вручили? Слушай, да это прямо мой размер.

— Бери, мне он ни к чему, — говорю, сдерживая улыбку. — А вот этот маме, будете на пару щеголять, как узбек с узбечкой.

— Ну, для узбеков мы с матерью внешностью не вышли. Но всё равно спасибо… А это что, кинжал? Ух ты, красота, — с замиранием духа он разглядывает выдвинутый из кожаных ножен клинок. — Что за пчак? Нож так называется? Сталь-то, похоже, так себе. Сувенирный? Ну ладно, колбасу резать сойдёт.

Гора подарков на столе всё растёт и растёт. Что-то, включая одну из дынь, откладываю в сторону, объясняю — это для моей девушки.

— Мне мать рассказывала, что у тебя подружка завелась, — подмигивает отец. — Уже целовались?

— Хм… Ну как тебе сказать…

— Ладно, не мучайся, — едва сдерживает смешок батя, — хотя я сам первый раз поцеловался в двенадцать лет. И не с твоей мамкой, а с одноклассницей. Мать об этом знает, она сама целовалась в одиннадцать с пацаном из её двора. В общем, теперь мы с ней ждём внуков. Намёк понял?

Ну папаня, ну подстрекатель… Хотя я сам-то вроде как не против заделать родителям внучат, только тут не от меня одного это зависит. Кстати, надо бы отнести Инге подарки. Дыню дай бог дотащу, ну и в авоське кое-что по мелочи. Батя, узнав, куда я собираюсь, предлагает помочь, но я с благодарностью отказываюсь, уж как-нибудь сам.

Иду без предварительно звонка, во-первых, до телефона-автомата на Московской больно уж неохота дворами по темноте тащиться, а потом снова возвращаться, а во-вторых, по идее моя девушка должна сидеть дома, делать уроки ну или какими-то своими делами заниматься. Она вроде бы не большая любительница гулять просто так во дворе, выросла уже из того возраста, когда снег лопаткой ковыряют. Да и погода градусов десять ниже нуля, морозец пощипывает нос, от идущего изо рта пара на ресницах образуется иней, прямо как в песне, только там почему-то синий иней, а у меня белый.

Дверь открывает мама Инги, при виде меня её лицо расплывается в улыбке.

— Ой, Максим, здравствуй! Миша говорит, ты в Ташкенте всех победил? Какой ты молодец… Ой, а Инги дома нет. Она к подруге отбежала, сказала, буквально на пять минут, а смой уже с полчаса нет. Я сейчас позвоню подружке, пусть Инге передаст, чтобы она домой бежала. А ты пока проходи, чайку попьём.

Телефон стоит в прихожей, и она прямо при мне набирает номер. При этом не говорит, что я приехал, лишь просит передать Инге, чтобы та срочно бежала домой. Когда кладёт трубку, я киваю на авоську с дыней и хлопаю по ладонью по моей, висевшей на боку спортивной сумке.

— Я тут подарки принёс Инге… Ну и не только ей.

— Ой, да ты что ж так потратился, Максим?!

— Да ладно вам, Нина Андреевна, не дороже денег. Давайте Ингу дождёмся, а пока можете, если хотите, дыню порезать. Или спрячьте в холодильник, побережёте на Новый год. Это мирзачульская дыня, она может долго храниться, особенно в холодильнике.

— Ой, ну я не знаю, это сколько же ты за дыню отдал-то…

— Они там дешёвые, там много чего дешёвого из того, жаль, в Ташкент не налетаешься.

— Да чего Нового года ждать, сейчас мы её и порежем на стол. Михаил Борисович? А он на работе задерживается, у них, как всегда, аврал перед Новым годом, но я только перед твоим приходом ему звонила, обещал скоро прийти. А как там, в Ташкенте, тепло, наверное? Ну да, ну да, это же юг.

Проходя зал, вижу наряженную ёлку, обвешанную игрушками и мигающей гирляндой. У Козыревых ёлка, в отличие нашей, настоящая, пахнет смолой и хвоей. За чаем ведём неспешную беседу, и тут я слышу щелчок замка входной двери. Невольно подбираюсь, пряча ноги в тапочках под табуретку, а Нина Андреевна идёт встречать дочку.

— Мам, что случилось?

— Сейчас узнаешь, проходи на кухню.

Я встаю, не зная, куда деть руки, в конце концов прячу их за спину.

— Привет!

— Привет…

Мы стоим друг напротив друга, Инга несколько секунд смотрит на меня, потом подходит и нежно обнимает, я даже не чувствую боли в левом боку. Мы не целуемся (ещё чего, при матери-то), но я чувствую её тепло, и не только тепло тела, но и души, то, что нельзя передать словами, но что можно почувствовать, если два человека на одной волне. А я-то всё переживал, как она меня встретит после того вечера, когда она стала женщиной. В конце концов, рано или поздно кто-то же должен был это с ней сделать, и мне кажется, что я — далеко не худший вариант.

Кошусь на Нину Андреевну, та стоит, сложив ладошки в молитвенном жесте, смотрит на нас с умилением. Может, уже представляет нас в ЗАГСе надевающими друг другу на пальцы обручальные кольца? Хе, так-то я «за», но не будем торопить события. Мне всего 15, Инга свой 16-й день рождения отметила пару месяцев назад, то есть как минимум три года мне желательно подождать. Да и, честно говоря, не помешает присмотреться друг к другу получше, всё-таки по большому счёту мы с Ингой знакомы без году неделя, хотя мне кажется, что я знаю её целую вечность.

Наконец она отстраняется, и ещё секунд десять мы молча смотрим друг другу в глаза, и это молчание красноречивее любых слов. А затем я достаю из сумки подарки. Инга тут же примеривает тюбетейку, надевает на запястье браслет, крутится перед зеркалом, чмокает меня в щёку… Да, живи она лет на сорок позже — лента её Инстаграма тут же запестрела новыми фотками. Выкладываю на стол сувенирную тарелку, которую сначала хотел маме отдать, но, подумав, оставил нам только чайник. Нина Андреевна тут же идёт в зал, ставит тарелку на самое видное место в стенке. А я тем временем выкладываю на стол пакетики с сушёными фруктами и узбекскими сладостями, которых в Пензе точно не найдёшь.

Потом показываю свою медаль, Инга просит разрешения повесить её себе на шею и снова позирует перед зеркалом.

В этот момент наконец появляется Михаил Борисович, который крепко жмёт мне руку, и тоже что-то говорит о тратах, а я опять отмахиваюсь, мол, не к месту сейчас заводить такие разговоры, вы же мне почти как родные. Козырев после моей фразы озадаченно крякает, Нина Андреевна смущённо хихикает, Инга просто малость пунцовеет. Я улыбаюсь с невинным видом, намекая, что шутка удалась.

Затем берёт в руки медаль, разглядывая её, цокает языком, и мы снова садимся пить чай, а заодно доедать узбекскую дыню, я неторопясь рассказываю о поездке. И в этот раз попытку подкупа с последующей дракой заменяю на падение с лестницы, по просьбе Михаила Борисовича задираю кофту и демонстрирую расплывшийся на боку кровоподтёк. Если уж отцу озвучил эту версию, то нужно её и придерживаться. А настоящая версия пусть останется для ташкентских органов правопорядка.

Почти час спустя Михаил Борисович наконец вспоминает о моей книге. Просит извинения у дам, оставив их временно на кухне, а мы с ним уединяемся на диване в зале.

— Тут вот какая ситуация… Сняли твоего Бузыкина с поста председателя местной писательской организации.

— Вот это новость!

— Да, вот так, сняли, — улыбается собеседник. — Вернее, он написал заявление по собственному желанию. Брат как следует взялся за это дело, и нашёл одного молодого поэта, который после беседы один на один и обещания не предавать факт огласке написал признательные показания, что Бузыкин приставал и к нему. Причём даже — тьфу! — целоваться лез, представляешь?! После этого извращенцу не оставалось ничего другого, как освободить кресло председателя пензенского отделения Союза писателей СССР. Пусть ещё радуется, что дело заводить не стали. Теперь это кресло занимает уже знакомый тебе Николай Иванович Катков, который, кстати, ждёт тебя себе в гости. Домашний телефон ты его знаешь, а рабочий тот же, что и был у Бузыкина, так что звони, договаривайтесь о встрече. Можешь прямо от нас позвонить.

— Да лучше завтра позвоню, на свежую голову. А вообще вы меня этой новостью буквально огорошили в хорошем смысле этого слова, — качаю я головой. — Спасибо вам и Сергею Борисовичу!

— Не стоит, Максим, благодаря тебе, можно сказать, вычислили извращенца. Таких подонков вообще нужно от какой-либо власти держать подальше… Максим, я вот всё хотел спросить, как у вашей семьи с жилищными условиями? — внезапно сменил он тему.

— Да как, — немного теряюсь я. — Живём в коммуналке на две семьи, я вроде уже как-то рассказывал…

— Как же, помню, потому и спрашиваю. Вы вообще стоите в очереди на улучшение жилищных условий?

Ого, думаю, неужто Козырев собирается нам в этом плане помочь? Всего лишь потому, что я друг его дочери? Правда, спасший её жизнь, но тем не менее.

— Мама стоит в очереди, но та движется больно уж медленно, — вздыхаю я с самым простецким выражением лица, на которое способен.

Я-то знаю, когда мы отпразднуем новоселье, но, естественно, Михаилу Борисовичу об этом не говорю, не строю из себя провидца. Мне просто интересно, куда нас заведёт этот разговор.

— Ты же знаешь, Максим, где я работаю? — тем временем спрашивает отец Инги.

— Слышал, что-то связанное со строительной отраслью.

— Хм, можно и так сказать… В общем, я тут неофициально поговорил кое с кем, и есть мнение, что чемпион Советского Союза, пусть и по юношам, должен жить в нормальных жилищных условиях. Можно сказать, мною получен некий карт-бланш, и в моих силах попытаться ускорить процесс получения квартиры для вашей семьи. Знаешь что, ты родителям пока ничего не говори о нашем разговоре, но как бы между делом поинтересуйся, в каком районе они хотели бы получить квартиру. А ты сам-то, кстати, где хотел бы жить?

— Да в этом районе и хотел бы, уж точно не в Терновке или Арбеково. Да и… к Инге поближе. Но в нашей ситуации выбирать не приходится…

— Не стоит отчаиваться раньше времени, — улыбается Михаил Борисович. — Я бы на твоём месте тоже центр выбрал. Либо Западную поляну: и от центра не так далеко, и воздух свежий, вокруг лес… Ладно, идём к нашим девчонкам, а то они там без нас, наверное, заскучали.

Посидели на кухне ещё минут двадцать, а потом Инга утянула меня в свою комнату. И не успели мы с ней остаться наедине, как она буквально кинулась мне на шею, в сочном поцелуе приникнув своими губами к моим. Наши языки, как когда-то уже было, затеяли собственную игру, а моя правая ладонь тем временем непроизвольно ложится на грудь Инги. Девушка не протестует, лишь ещё сильнее прижимается ко мне, и я чуть слышно охаю. Она тут же, вся пунцовая, отстраняется:

— Что случилось?

— Да ребро ещё побаливает, — проклиная себя за несдержанность, говорю я.

— Ой, извини!

— Ерунда, — отмахиваюсь я. — Травматолог сказал, чтобы этот бок не тревожить в течение месяца, пока трещина не срастётся. А завтра пойду в поликлинику, показываться местным эскулапам, пусть меня лечат.

Домой возвращаюсь в девятом часу вечера. Отец дремлет в кресле перед телевизором, на коленях пчак, видно, всё никак не может наиграться этой красивой железякой. При моём появлении отец просыпается, трёт глаза, смотрит на настольные часы «Маяк»…

— Пришёл? А, ещё только девять доходит.

— Ага, — говорю, — а в одиннадцать я пойду маму встречать. Ты, небось, без меня и не встречал?

— Нет, конечно, с чего это? Она и не говорила ничего. А зачем ты встречаешь её?

— Так мало ли, шпана какая пристанет, пьяные… Мама у нас с тобой одна, её надо беречь.

— Хм, — отец чешет густую шевелюру, — я об этом раньше как-то и не думал. Ладно, пойду её сам встречать. А ты уж дома сиди, тебе-то чего ходить, тем более с самолёта, да и с переломанными рёбрами…

— С трещиной в одном ребре, — поправляю я.

— Да какая разница! Тебе вообще должен быть предписан постельный режим, или я в медицине ничего не понимаю.

С чего бы ему что-то в ней понимать, думаю я, он к ней имеет такое же отношение, как я к ракетной отрасли. А мне, похоже, и впрямь придётся брать справку об освобождении от посещения занятий. Ну и ладно, больше времени останется на написание книги. Вспоминаю, что скоро надо будет вновь продлять аренду пишущей машинки. Не пора ли уже купить свою? Правда, очень не хочется просить маму снять для этого деньги со сберегательной книжки, сам же уговаривал их не трогать, а просто в кошельке такая сумма, конечно, вряд ли найдётся.

Ближе к одиннадцати отец собирается и уходит встречать мать. У меня слипаются глаза, но я стоически их жду, ведь не виделись с мамой, считай, неделю. Чтобы не уснуть, пишу второй том своей книги, только уже под другим названием — «В лесах Прикарпатья». Писал бы я её лет через двадцать-тридцать, придумал бы более броский заголовок, но здесь приходится подстраиваться под реалии советской литературы.

Наконец ближе к полуночи слышу доносящийся из прихожей шум. Родители вернулись, оба румяные, я обнимаю маму, а она причитает над моими ссадинами, потом заставляет задрать майку, рассматривает мой синячище. Предупреждая её вопросы, говорю, что завтра иду в поликлинику и на какое-то время наверняка окажусь отлучённым от занятий в училище и, само собой, в спортклубе.

— Ну-ка, сын, — говорит батя, — показывай теперь матери подарки. А то я ей ничего не сказал, думал, сюрприз получится.

Мама от подарков в восторге, с особым тщанием изучает специи, иногда уточняя у меня то или иное название, так как некоторые видит впервые в жизни. Тем временем уже первый час ночи, и тут мама всплескивает руками:

— Ой, Максик! Я и забыла на радостях совсем! Мне сегодня сам звонил… этот… ну который «Повесть о настоящем человеке» написал…

— Полевой, — подсказываю я, а внутри меня уже всё трепещет.

— Вот, он! И сказал, что в мартовском номере «Юности» планируют начать публикацию твоей книги. Только он там что-то подредактирует. Ещё сказал, чтобы ты ему завтра, если будет возможность, позвонил после обеда, вот, я на бумажке телефон записала.

Чувствую, как на лице расползается глупая улыбка и почему-то щиплет в носу, но ничего не могу с собой поделать. Даже не верится, что моя книга наконец-то увидит свет. Пусть не отдельным изданием, но тиражи у «Юности» миллионные, журнал читает вся страна. А там, глядишь, и до отдельного издания дело дойдёт. Правда, настораживает, что Полевой собрался что-то в моём романе редактировать. Надеюсь, не захочет, как Бузыкин, вырезать из рукописи слишком уж откровенные сцены. В том числе и секса, там по ходу сюжета Витя Фомин переспал с медсестрой из санбата, я описал этот момент, конечно, не в стиле порно, но эротики там хватало.

Вспомнил про просьбу Козырева уточнить насчёт района, где мы хотели бы получить квартиру. Осторожно закидываю «удочку», родители в один голос утверждают, что с удовольствием выбрали бы центральную часть города, где всё необходимое, включая работу мамы, в шаговой доступности. Кто бы сомневался!

— А с чего это ты вдруг спросил? — всё же настораживается мама. — Насчёт кооперативной квартиры задумался?

— Нет, тратить на неё деньги, когда ты в очереди стоишь — откровенная глупость. Они нам ещё на что-нибудь другое пригодятся. Это я так просто спросил. И вообще, давайте на боковую, день был тяжёлым.

Следующее утро началось с похода в детскую поликлинику на Гоголя. Ну а что поделаешь, по возрасту я пока ещё считаюсь, хе-хе, ребёнком, вот и приписан к детской поликлинике. Помню, как был здесь в 14 лет, то есть прошлым летом, когда не уследил за ангиной, и она развилась в абсцесс. Я даже говорить толком не мог, моя голосовые связки сжало огромным гнойником. Тем не менее, мама посчитала меня вполне самостоятельным для того, чтобы отправить в поликлинику одного. До сих пор помню фамилию этого милого доктора — Румянцев. Он осмотрел моё горло и отправил в городскую инфекционную больницу. Меня там почему-то положили в бокс с самыми маленькими и их мамашами, которые тут же начали возмущённо перешёптываться, мол, какого хрена им подсунули этого здорового лба. А вечером того же дня пришёл Румянцев и без всякого обезболивания вскрыл мне абсцесс: сначала скальпелем, потом специальными ножницами расширил рану. И на следующий день пришёл, снова расширял рану, чтобы выходил гной. Кстати, абсцесс мне вскрывали трижды: помимо этого случая в 16 лет, когда я уже учился в училище, и в 18, уже в учебке в Козельске. Любил я, однако, запускать свою ангину, на будущее постараюсь этого избежать.

Любопытно, что на двери ЛОР-кабинета я увидел табличку «Врач-отоларинголог Румянцев Пётр Сергеевич». Подумал даже, не зайти ли, глянуть на старичка, но тут же от этой идеи отказался. У доктора шёл приём, и незачем ему мешать. Да и что я скажу — дверью ошибся? Тут ещё вон мамочки с детьми в очереди, так они меня туда и пустят.

Так что занял место в другой очереди — в кабинет хирурга. Попал к нему минут через двадцать. Объяснил ситуацию, положил на стол сделанные в Ташкенте рентгеновские снимки, тот их внимательно изучил и, как я и предполагал, наложил тугую повязку и прописал постельный режим. Спать, само собой, на правом боку. Повторный рентген мне предстояло сделать через месяц, а показаться хирургу через неделю, заодно он мне после визуального осмотра наложит свежую повязку.

— Официально это не трещина, а неполный перелом ребра, — блеснул эрудицией доктор. — Как же ты с такой травмой ещё и боксировал? А если бы ребро сломалось и в лёгкое воткнулось, или другие внутренние органы повредило? Да ты, парень, просто в рубашке родился, либо соперник тебя так слабо бил.

Ага, слабо… Хотя и правда, мне просто повезло, что треснутое ребро не сломалось и не повредило ничего внутри меня. А так и мне мог бы настать трындец, и тренерам вместе с врачом сборной досталось бы по первое число. Рисковали все, но недаром говорится, что кто не рискует — тот не пьёт шампанское.

Я получил на руки справку о недельном освобождении от занятий. Сразу на месяц, оказывается, не выдают, через неделю надо будет приходить за продлением. Отнесу завтра бумажку в училище, а насчёт пропуска тренировок можно не волноваться, Храбсков и так знает, что у меня травма. Ладно, с моими знаниями ничего страшного не случится, всё равно не собирался становиться помощником машиниста. От спорта тоже отдохну, свою главную победу на данный момент я уже одержал, имею, так сказать, право на передышку. Жаль, конечно, бросать репетиции, но не буду же я внаглую игнорировать учёбу и в то же время ходить музицировать. А так бы не мешало тому же Вальке звездюлей вставить за то, что альбом уже разлетелся по стране. Или наоборот похвалить? Может, ещё и обойдётся, песни вроде как не антисоветские. Правда, к композиции «Одна» могут придраться как к пропаганде суицида и вообще депрессивного настроения среди неокрепших подростковых умов, но что сейчас толку рвать на себе волосы, остаётся только надеяться на лучшее.

И кстати, что-то с моим голосом начало происходить. В последние дни он начал срываться, давая «петуха», появилось странное першение, хотя вроде бы признаков простуды не наблюдается. А может, это в результате смены климатических поясов?

Сделаю-ка я вот что… Пока не ушёл из поликлиники, займу очередь на приём к тому самому Румянцеву, пусть посмотрит моё горло. Сказано — сделано, и через четверть часа я входил в кабинет отоларинголога. Ну да, тот самый Румянцев, в очочках и с седой бородкой, так похожий на мультипликационного доктора Айболита. Что удивительно, он моментально меня вспомнил.

— А-а, здравствуйте, молодой человек! Надеюсь, в этот раз вы ко мне не с абсцессом?

Я объяснил, что меня беспокоит, он осмотрел моё горло, и вынес вердикт:

— Есть небольшой отёк гортани и голосовые связки приобрели характерный цвет. А чувствуете себя вы, говорите, хорошо? Хм, я так подозреваю, что у вас началась ломка голоса.

О как! А ведь билась в глубине сознания такая мысль, но почему-то я гнал её от себя. В прошлой жизни ведь тоже примерно в это время мутация началась, я просто не запомнил точно, когда именно. Рассказал доктору, что ещё и в ансамбле не только играю, но и пою.

— Пока, видимо, с пением придётся сделать перерыв, — сказал Пётр Сергеевич. — Но лучше насчёт вокала вам посоветоваться с фониатром. Я сейчас позвоню, сходите, проконсультируйтесь. А от себя скажу, что пока не рекомендуется употреблять в пищу острое, чрезмерно солёное, слишком холодное или горячее. Старайтесь избегать переохлаждений, просьба внимательно отнестись к профилактике простудных заболеваний верхних дыхательных путей. Если случится какое-то осложнение — сразу приходите ко мне, будем решать вашу проблему.

Из поликлиники я сразу отправился в областную больницу имени Бурденко — именно там принимала пациентов единственный на всю область врач-фониатр Ирина Владимировна Антонова. Причём официально она работала, как и Румянцев, отоларингологом, но когда-то успела освоить и профессию фониатра, так что все пензенские вокалисты в случае чего сразу бежали к ней. И не только пензенские; по словам Румянцева, она пользовала иногда даже заезжих гастролёров.

Ирина Владимировна оказалась сухонькой, маленького роста женщиной в возрасте. Провела со мной предварительную беседу, попросила что-нибудь спеть, затем посмотрела горло и подтвердила диагноз Петра Сергеевича. Фониатр посоветовала мне снизить нагрузку на голосовой аппарат и если петь, то в низкой тесситуре. В занятиях стоит склоняться к певческим упражнениям-распевкам, а не произведениям. А лучше на этот период вообще обойтись без пения, дав организму возможность самому перестроиться, так как бесконтрольное пение во время мутации может привести к потере певческого голоса. Договорились, что я буду у неё наблюдаться и появлюсь через месяц.

Из больницы еду в училище, нужно отдать справку об освобождении от занятий. Боли в повреждённом боку, кстати, практически не чувствую, только если не делать резких, неосторожных движений. Но обманываться не стоит — отдых и ещё раз отдых, как завещал хирург из детской поликлиники.

В училище, оказывается, уже знали о моём успехе — заметка вышла в свежем номере «Молодого Ленинца», и вырезка уже красовалась в стенгазете? висевшей по соседству с портретами членов Политбюро. Встречали как героя, Бузов долго тряс мне руку, пока я не начал кривиться от боли. Пришлось заодно показывать перебинтованный бок.

— Отдыхай, лечись, набирайся сил, — сказал Николай Степанович. — И кстати, пойдём сходим в бухгалтерию, пусть тебе стипендию за декабрь авансом выдадут.

Из училища я выходил с «ленинградкой» подмышкой, буду дома наигрывать в минуты озарения. По пути купил в киоске сразу три номера газеты и направился в «кулёк». Всё-таки по своим музыкантам за неделю изрядно соскучился. Поймал всех троих на перемене, выходящими из кабинета теории музыки. Юрец кинулся было обниматься, но я сразу отпрянул, заявив, что пока объятия мне противопоказаны. Газет парни не читали, поэтому мне пришлось хвалиться своими успехами. Вале сказал, что его гитару временно экспроприирую, если он не против. А затем устроил ему небольшую выволочку за то, что наш альбом каким-то чудесным образом расползается по стране без моего ведома. Басист заявил, что давал его послушать только Юрке с Леной. Барабанщик клялся, что никому не давал, а вот Лена, потупив взгляд, созналась, что давала подруге на один день.

— Я же не знала, что она перепишет, — скорчила виноватую гримаску клавишница и тут же прищурилась. — А может, она и не переписывала? Может, каким-то другим способом запись разошлась?

И при этом покосилась на Валю с Юрой, мол, не врёте ли вы тут, друзья?

— Ага, почкованием размножилась, — буркнул я. — Это ещё хорошо, что «Волколака» на ней не было, хотя там и к другим песням могут придраться. Ладно, пока в связи с моей болезнью у меня перерыв, буду дома отлёживаться, книжки писать, на твоей, Валя. Гитаре тренькать, а вы пока сочиняйте что-нибудь новое. Валентин, это в особенности тебя касается, — добавил я, намекая на его балладу.

Следом мой путь пролегал на Главпочтамт. Сколько же дел приходится решать вместо того, чтобы спокойно лежать в постельке с интересной книгой в руках… В кассе, разменяв рубль, запасся 15-копеечными монетами, отсидел небольшую очередь и вошёл в освободившуюся кабинку. Набрал редакционный номер и после нескольких гудков услышал в трубке знакомый голос:

— Полевой на проводе!

— Здравствуйте, Борис Николаевич, это Варченко из Пензы.

— Максим, ты? Здравствуй, здравствуй, молодец, что позвонил, значит, мама тебе всё передала… А что у тебя с голосом, простудился?

— У меня ломка началась, так что какое-то время буду влёгкую сипеть и давать «петуха».

— Понял, — хмыкнул издатель, — мужаешь, значит, хе-хе… Так вот, я ознакомился с твоей рукописью, она на меня, скажу честно, произвела невероятное впечатление. Если бы это написал взрослый, состоявшийся писатель, я бы, наверное, не сильно удивился, но когда такую рукопись приносит подросток… Ты извини, я до сих пор не могу до конца поверить, что это написано твоей рукой.

— Я вас понимаю, и нисколько не обижаюсь, на вашем месте я бы сам, наверное, до последнего сомневался. Но это моя рукопись, я писал её на глазах у мамы, консультировался с ветеранами Великой Отечественной, их имена, кстати, указаны в предисловии… А сейчас пишу продолжение приключений Виктора Фомина, уже в послевоенной Западной Украине.

— Ого, интересно было бы почитать…

— Пока только три главы написано, но думаю, что к весне добью книгу.

— Надеюсь, я первым из издателей прочитаю рукопись? — с невидимой мне улыбкой поинтересовался Полевой.

— Конечно, Борис Николаевич!

— К слову, я тут всё же хотел немного подправить твой текст…

В трубке пискнуло, и я сунул в прорезь 15-копеечную монету.

— Алло, меня слышно?

— Слышно, Борис Николаевич, говорите, у нас с вами ещё как минимум минута, и у меня в кармане ещё позвякивают 15-копеечные монеты.

— А, отлично… Так вот, я не хочу выреза́ть из романа сцены, буду давать всё в авторской редакции. Единственное, всё же опытным глазом человека, бывавшего на фронте, заметил некоторые нестыковки, я тебе о них при личной встрече подробнее расскажу. Ну и в нескольких местах хочу поправить стилистически, если ты не против. А теперь самое главное… Мне нужно, чтобы в течение января ты нашёл время подъехать в Москву с кем-то из родителей, потому что под договором должна стоять подпись совершеннолетнего опекуна. Будет у вас такая возможность?

— Думаю, изыщем.

— Прекрасно, там ещё и аванс тебе причитается… Запомни, мы в новом году на работу выходим 2 января, и работаем по графику: пять дней в неделю, с 9 утра до 18 часов вечера. В этом промежутке, когда приедете, сможете застать секретаря. Даже если меня не окажется на месте, она будет в курсе и вам останется только поставить подпись под договором да пройти в бухгалтерию. Но желательно вам всё же меня застать, так как мне хотелось бы ещё раз с тобой пообщаться, и в частности, пройтись по тексту.

— Тогда как соберёмся, я так же позвоню с межгорода, чтобы застать вас на месте.

— Правильно, обязательно позвони… Ладно, давай заканчивать, у меня тут дела кое-какие, а тебе деньги нужно экономить, хотя, надеюсь, в скором времени их у тебя благодаря нашему журналу прибавится… Да, чуть не забыл! Фотокарточку свою захвати, лучше в ателье свежее фото сделать, портрет, мы его поставим в аннотации, в начало первой главы.

Мы попрощались, я повесил трубку и вышел из кабинки в небольшой зал переговорного пункта. Из-за закрытых дверей кабинок вразнобой доносились голоса. Где-то общались спокойно, где-то на повышенных тонах, иногда говоря громко просто для того, чтобы на том конце провода лучше было слышно. Жизнь шла своим чередом, и моя в том числе. Можно уже было оглянуться назад, прикинуть, что хорошего и плохого я сделал за почти четыре месяца в своём юношеском теле. Из дурного — разве что навешал люлей разным нехорошим людям, да и то вряд ли это можно назвать плохими поступками, скорее уж, наоборот. Из хорошего… На память пришли письма в КГБ и МВД, директор гастронома № 1 Соколов, замена проводки в доме Касаткиной… А, ну спасение Инги, само собой! Утони она — и мир потерял бы, скорее всего, просто хорошего человека, вряд ли из неё вырастет какая-нибудь маньячка или, напротив, гениальный художник, писатель, изобретатель, в конце концов… А развитие моих отношений с ней вписывается в какую-то координату? Кто бы подсказал, тот же «ловец» хоть бы раз приснился… А может, его и не было, этого «ловца»? Хотя таких ярких, жизненных снов на моей памяти ни до, ни после не случалось.

Книги, музыка, бокс — это всё, наверное, больше лично для меня хорошо, ну и для моих друзей и родственников.

Вечером больше заметно, как преобразился город перед наступлением нового, 1978-го, года. Повсюду царит предновогодняя суета, малышня умудряется кататься на коньках даже по подраскисшим от неожиданно нагрянувший с утра небольшой оттепели каткам, на площади Ленина, хотя ещё толком и не стемнело, уже переливается огнями здоровенная ель, вокруг которой водят хоровод с малышнёй Дед Мороз и Снегурочка.

Неторопясь поднялся по улице Кирова, свернул на Карла Маркса, занёс домой гитару, и уже налегке отправился в гости к Каткову. До здания на улице Белинского, в котором располагался Союз писателей, а чуть дальше по соседству и Лермонтовская библиотека — пять минут пешком, именно за столько времени можно было пройти короткую улочку, носящую имя великого критика.

Невольно вспомнился то ли анекдот, то ли реальный случай, связанный с именем «неистового Виссариона». Говорят, что в Воронеже на кафедре литературы 19 века был такой профессор Свительский, и всю жизнь он занимался творчеством Белинского. И был старый драмтеатр, где на входе висел лозунг, гласивший:

«Воронежские актёры — чудо из чудес. В.Г. Белинский»

Профессора заела эта цитата, он знал творчество великого критика наизусть, а цитату эту не встречал. Он перерыл всё, и вот, в письме частному лицу нашел её целиком:

«Воронежские актёры — чудо из чудес: они доказали мне, что область бездарности так же бесконечна, как область таланта и гения. Куда перед ними уроды московской сцены».

Помню, когда впервые прочитал это в интернете, ржал до колик в животе. Интересно, а может, и в самом деле на воронежском театре висит этот лозунг? И в самом ли деле Белинский писал подобное в своих письмах?[2]

С Николая Ивановича Каткова при моём появлении слетела вся серьёзность. Он широко улыбнулся, выскочил из-за стола, протягивая руку, и щёлкнул включателем электрочайника.

— Не знаю, как у тебя, а у меня время есть, сейчас чайку жахнем с сухарями и сушками. Я как зубы вставил, так ни в чём себе не отказываю.

Кабинет при новом хозяине преобразился не так уж и сильно. Исчезли кое-какие мелочи, кое-какие прибавились, типа замены редакторского кресла. На стене появился портрет Лермонтова в ментике лейб-гвардии гусарского полка кисти Заболотского, естественно, репродукция.

— Видишь вот, обживаюсь понемногу, — говорил Катков. — Не чаял на старости лет, что предложат возглавить пензенское отделение Союза писателей. Получается, не без твоей помощи, а то бы этот Бузыкин так и коптил тут небо. Чёртов извращенец! Я вон даже кресло поменял, не смог сесть в то, куда он опускался своей задницей…

Он разлил по стаканам чай, кинув в каждый по щепотке заварки, выставил сахарницу в кусками рафинада, тарелку с сухарями и сушками, кинул в свой стакан три кусочка сахара и принялся размеренно размешивать его ложечкой. Я последовал его примеру.

— Так вот, теперь о твоей книге… Если бы я сидел в этом кресле месяц назад, то в Москву ты поехал бы с рекомендацией председателя отделения, заверенной печатью. Если хочешь, могу написать, но сначала скажи, что у тебя, кстати, с Москвой, есть какой-то результат?

— И ещё какой, — улыбнулся я. — Роман начнёт публиковаться с мартовского номера журнала «Юность». Пока не знаю, на сколько номеров, но тем не менее…

— Ого, мои поздравления! Всё-таки получилось! Молодец Полевой, он точно не прогадал! А потом, как опубликуют, можно ходатайствовать и о принятии тебя в члены Союза писателей. Если бы ты был постарше, мы бы сейчас с тобой это дело отметили.

Катков подмигнул и недвусмысленно покосился на шкаф, в котором, видимо, стояла ёмкость — или даже несколько — с горячительным напитком.

— Договор уже подписал?

— После Нового года поедем с мамой или отцом, я только сегодня с Полевым по межгороду говорил. Ждёт нас в течение января у себя.

— А я ведь «Юность» выписываю, — похвалился Николай Иванович, — так что прочитаю начало твоего романа одним из первых. А что Борис Николаевич, были у него какие-то претензии к тексту?

— По телефону сказал, кое-что хочет поправить, и при личной встрече мы с ним этот вопрос обсудим более детально. Но сразу заявил, что ничего существенно менять в тексте не собирается.

— Дай-то бог… А я, знаешь ли, хочу организовать в Пензе литературный журнал. А то что же получается, город с полумиллионным населением — и без своего журнала. Приходится ездить в Саратов, там вон «Волга» издаётся, но у них и без пензяков немало желающих. А так мы бы, конечно, своих в первую голову публиковали. Имел буквально сегодня утром беседу с Мясниковым, тот мою идею воспринял положительно, попросил рассчитать, во сколько это встанет, и хватит ли мощностей нашей типографии. Так что завтра иду к директору типографии, будем сидеть, высчитывать.

— Название уже придумали? — спросил я, вспомнив о «Суре», которая в моей реальности появилась в начале 1990-х.

— Журналу-то? Есть варианты, но пока об этом говорить рано.

Уже под вечер в промокших зимних ботинках — неожиданно нагрянувшая после вчерашнего морозца плюсовая температура превратила снег в мерзкую кашу — наконец-то добрался до дома. Бати не было, он устроился в какой-то продмаг грузчиком, чтобы не прослыть тунеядцем, да и совесть не позволяла ему дома сидеть. Всё равно ближе к весне опять уедет в свою Черниговку, так что в этом продмаге не задержится.

Проголодался как собака, выудил из холодильника холодные котлеты, поставил на плиту кастрюлю с водой, когда закипела — сыпанул в неё макарон. Через четверть часа высыпал их в дуршлаг, слил воду, положил в тарелку, закопав в макаронную горку котлету, чтобы немного прогрелась. Кетчупа в СССР нет, зато есть «Краснодарский соус», на мой взгляд и вкус, с макаронами идёт ничуть не хуже всех этих «хайнцев» и уж тем более «рикко» с «балтиморами».

Макарон наварил и на маму с папой, а чтобы не склеились — спрыснул подсолнечным маслом. Вскоре появился отец, весёлый и часто помаргивающий, а это означало, что где-то и с кем-то успел принять на грудь. Не иначе в продмаге он не один грузчик, нашёл себе компанию. Впрочем, хорошему аппетиту питие не помешало, схомячил гору макарон с парой котлет под рассказ, как ударно сегодня поработал. После чего, подивившись на гитару: «Купил, что ли? А-а, у друга одолжил…», лёг на диван и с чистой совестью захрапел. Нормально, это, выходит, мне маму идти встречать. Ладно, не развалюсь, жаль только, что придётся снова шлёпать в мокрых ботинках. Они хоть и стояли на батарее на кухне, но высохли бы лишь к утру в лучшем случае. А пока сядем за роман, теперь, похоже, у меня времени на его сочинение будет хоть отбавляй.

К моему удивлению, через пару часов батя проснулся и был почти как огурчик. Но при этом ещё и голодным, наделал себе горку бутербродов и под полулитровую кружку с крепко заваренным чаем их уничтожил. И снова начал рассказывать, как прошёл его день, видно, забыл, что я уже от него это же и выслушивал. Он говорил, а я печатал на машинке, отец периодически вставал за моей спиной, комментируя прочитанное. В конце концов мне это надоело и я попросил его не мешать работать. Батя обиделся и уселся перед телевизором. Но встречать мамку всё же пошёл. А когда все были в сборе, я вкратце передал свой разговор с Полевым.

— В общем, решайте, кто из вас со мной поедет в Москву, — закончил я свой короткий спич.

Отец с матерью переглянулись, потом батя пробормотал что-то типа «Так-то я только на работу устроился, но если надо…», однако мама его прервала:

— Я возьму пару дней в счёт отпуска, так что с Максимом в Москву поеду я.

Отец тут же расслабился, словно с его плеч упала гора. Странно, в Москве он, по его словам, никогда не был, неужели не хочется посмотреть столицу? Наверное, Дальний Восток с его сопками и тайгой ему милее.

— А тебе можно в поезде ездить с твоим ребром? — спросила мама.

— Я с этим ребром на ринге дрался, а уж пару ночей в поезде как-нибудь переживу. Ну что, раз вопрос решили, то я спать, а вы как хотите.

Родители переглянулись, мама выглядела слегка смущённой. Ничего, надеюсь, что вопрос с получением квартиры благодаря Михаилу Борисовичу не сильно затянется, и у меня появится отдельная комната. А вы в своей будете заниматься чем угодно, главное, чтобы я не проснулся.

[1]Итальянского врача-психиатра, профессора судебной медицины XIX века Чезаре Ломброзо часто называют основоположником криминальной антропологии. Эта наука старается объяснить связь между анатомическими и физиологическими особенностями человека и его склонностью к совершению преступлений. Ломброзо пришел к выводу, что такая связь есть, и она прямая: преступления совершают люди с определенной внешностью и характером.

[2] Судя по найденной автором ссылке, всё же писал:http://dugward.ru/library/belinsky/belinskiy_pisma_k_s_aksakovu.html

Глава 5

С Козыревым мы созвонились на следующий день. Сказав, что это не телефонный разговор, он предложил встретиться у здания обкома, со стороны улицы Кирова, где меньше посторонних глаз и ушей. Когда я подошёл, Михаил Борисович уже пританцовывал на утоптанном снегу в своих модных ботиночках.

Я передал ему наши пожелания о квартире в центре города, тот принял к сведению, сказав, что пока ничего обещать не может, но кое-что на примете у него имеется.

— Проблема в том, что новостроек в центре в ближайшее время вроде как не ожидается, — сказал он, — это на случай, если вы хотите квартиру именно в новостройке. Но и во вторичном жилфонде можно найти неплохие варианты. Торопиться не будем, такие дела делаются не с кондачка, сам понимаешь. Набери мой рабочий примерно в это же время, потом встретимся так же и с глазу на глаз поговорим.

Не рискует решать такие вопросы по телефону, думал я, шагая в направлении дома. Интересно, а в это время аппараты связи и кабинеты у высокопоставленных сотрудников обкома партии стоят на прослушке, или это «прерогатива» чиновников будущего? Козырев наверняка перестраховывается, и правильно делает. Тем более брат-то у него комитетчик, что-то должен об этом знать, мог ведь и предупредить, мол, важные вопросы, которые не требуют посторонних ушей, лучше по телефону не решать. С другой стороны, прослушка может идти по линии ОБХСС, входящей в МВД, а сейчас вроде бы КГБ и Министерство внутренних дел не особо ладят. Да и когда они ладили?

А вот ещё вопрос: стоят ли «жучки» в уличных телефонах-автоматах? Ну нет, это вообще бред, иначе сколько народу пришлось бы сажать на прослушку. Какая-то шпиономания у меня попросту разыгралась.

И ещё заметил, что Козырев разговаривает со мной практически на равных, как с взрослым. Наверное, я так себя держу, что он невольно подстраивается под мою манеру общения.

Дома, за работой над книгой, меня неожиданно посетила идея. А не написать ли роман-предупреждение, или хотя бы повесть? Как бы воспоминания бывшего «афганца», живущего в 2000-е, о том, что происходило со страной, начиная с ввода советских войск в Афганистан в декабре 1979-го? Считай, ровно два года осталось. Понятно, что, когда предсказания их этой книги начнут сбываться, на меня обратят пристальное внимание, и кое-кто, сопоставив бросающиеся в глаза факты, сделает вывод, что я хронопутешественник. Это мне нужно? Нужно в том случае, если я хочу, чтобы меня воспринимали не как просто талантливого подростка, но и как человека, который обладает бесценными знаниями о будущем. Можно, конечно, не высовываться, и предоставить истории развиваться своим чередом, но правильно ли я поступлю пусть даже не в глазах неизвестно ли ещё существующего «ловца», а даже в своих собственных? Неужто, получив возможность второй раз прожить вою жизнь почти с самого начала, я потрачу её лишь на достижение собственного благополучия? Почему бы не сделать так, чтобы в этой реальности хотя бы не случилось Горбачёва и Ельцина с развалом СССР? Многие политологи впоследствии считали, что развал страны начался с ввязывания в афганский конфликт, который подорвал советскую экономику, и если я всё же возьмусь за сочинение такой «антиутопии», то желательно, чтобы перед тем, как вводить в Афганистан войска, Брежнев, Устинов, Андропов и прочие прочитали мою книгу и сделали соответствующие выводы. А потом уж пусть берутся и за малолетнего автора, хотя к тому времени мне уже стукнет 17. В таком случае, как мне им этот роман или повесть подсунуть? Произведение вряд ли удастся издать официальным образом, легче запустить его в народ сам растиражирует самиздатовским способом. И можно не под своей фамилией писать, а под псевдонимом, или вообще от лица безымянного автора.

Нет, роман не сгодится, нужно писать ёмко и доходчиво, чтобы заинтересованные лица могли прочитать, не сильно растрачивая своё драгоценное, с их точки зрения, время. Максимум повесть, если вообще не эссе. Точно, эссе, страниц на 25–30. Так вот, даже если они удосужатся прочитать эту вещь, ещё далеко не факт, что она что-то повернёт в их сознании, заставив изменить решение о вводе войск. Но в любом случае, запустив эссе в самиздат, я что-то сдвину с мёртвой точки. Другое дело, вычислят меня или получится сохранить инкогнито? В то же время я вроде бы хотел, чтобы на меня обратили внимание и в дальнейшем прислушивались к моим советам.

Что-то я совсем уже запутался. Надо наконец определиться, чего я хочу от этого произведения. Приоритетный вариант — чтобы меня заметили и поняли, что я либо обладаю даром провидения (можно сказать, что снятся вот такие вещие сын), либо являюсь пришельцем из будущего. То есть чтобы в итоге я кому-то признался в том, что в теле подростка — разум без пяти минут пенсионера из будущего. И этот кто-то должен иметь возможность выхода на больших людей, желательно напрямую. Чтобы он мог свести нас для откровенного разговора, и я выложил перед «большим дядей» все карты. Вот, мол, как обстоят дела на самом деле и что ждёт страну, если не попытаться внести изменения в ход исторических процессов. А я могу что-то советовать, так как знаком с исследования историков, социологов, экономистов будущего, как бы скорее всего развивалась страна, не введи мы войска в Афганистан, не назначь Политбюро Горбачёва Генеральным секретарём, или вовремя зарубив карьеру тому же Ельцину. И первым, кому я покажу своё эссе, будет семейка Козыревых. Приду как-нибудь в гости с рукописью, соберу всех в кружочек и устрою вечер художественного чтения. Или просто дам вроде как Инге почитать, но при этом попрошу её подсунуть эссе отцу… А может, лучше даже и дяде, хотя и рискованно, учитывая специфику его работы. Если Михаил Борисович может, прочитав, лишь ухмыльнуться и пожать плечами, хотя мне что-то в такое ненаплевательское отношение слабо верится, то его брат вполне способен дать рукописи ход, в том смысле, чтобы завести папочку «Дело» на комсомольца Максима Варченко и представить меня диссидентом похлеще Солженицына. А может и, напротив, заинтересоваться представленными в эссе фактами, и вызвать меня на откровенный разговор. В ходе которого, соответственно, мне придётся ему открыться, а там уж поверит или нет в мою версию — остаётся лишь гадать. А дальше он может опять же, завести «дело», в результате которого комсомолец Варченко покатится под откос, или стать ему союзником в деле предотвращения описанных в эссе событий. И второй вариант развития событий мне нравится куда больше первого. Возможно, всё будет зависеть от моего дара убеждения. Жаль, я не Мессинг, или хотя бы Кашпировский, хотя и тот и второй, похоже, всего лишь ловкие манипуляторы. Как бы там ни было, к возможному разговору с Сергеем Борисовичем — да и не только с ним — нужно как следует подготовиться.

Решив не откладывать дело в долгий ящик, положил перед собою чистую общую тетрадь, и на первой странице написал: «Эссе студента ТУ-9 г. Пензы Максима Варченко «Шурави».

Пусть это будут воспоминания живущего уже в 2000-е бывшего «афганца», в которых большая часть будет посвящена началу афганского конфликта и его жестоким реалиям от первого лица. Придётся, понятно дело, напрячь память, вспомнить некоторые моменты той войны, все эти Кандагары и Баграмы, благо что фильмов на эту тему было снято немеряно, что художественных, что документальных, а литературы написано ещё больше, и что-то должно было осесть в моей голове. А уж реалии Перестройки и развала страны я прекрасно помню, не говоря уже о лихих 90-х.

«Этой ночью Алексею Рымову вновь снился тот бородатый моджахед, с раззявленным в немом крике ртом и вспухающими на белой рубахе красными пятнами. И снова он проснулся среди ночи в холодном поту. Казалось бы, пятнадцать лет прошло, убивал он и других, чьих лиц уже не помнил, а образ этого афганца продолжал его преследовать по сей день.

Это был его первый караван после пятимесячного пребывания в Кишах на окраине Ашхабада и распределения в Кундуз. Призвали его в Москве, куда он приехал когда-то из Пензы поступать в техникум, и вот после его окончания, успев три месяца проработать на заводе, загремел под осенний призыв. Два дня проторчал на Угрешской в городском сборном пункте. «Покупатели» приходили и уходили, но его и еще пару десятков пацанов только через полтора дня вызвали и в составе команды № 280 загнали в автобус, отвезли на Павелецкий вокзал, оттуда до Домодедовского аэропорта и прямым рейсом до Ашхабада. Причём до самой посадки на борт сопровождавшие их капитан и два сержанта с загорелыми лицами так и не признались, куда они летят.

В Ашхабаде в середине ноября 1980-го года было не жарко. Из аэропорта по межгороду он сумел позвонить маме и сказать, что сейчас в Ашхабаде. Та всё сразу поняла, так и сказала тихим голосом:

«Сынок, вас же в Афганистан отправляют».

Он уже догадывался об этом, но не хотел пугать мать.

«Да ладно, ма, всё будет нормально, — сказал Алексей нарочито бодрым голосом. — Как там Светка, жениха ещё себе не нашла? Меня ждёт? Правильно, пусть ждёт».

Здесь они попали в мотострелковую «учебку» в Кишах на окраине Ашхабада, включавшую в себя горную подготовку в Келяту в отрогах Копетдага. Пять месяцев сержантских курсов, и вот сейчас, когда колонна бензовозов в охранении БМП, БТР и МТЛБ противотанкового дивизиона (он же «мотолыга») с установленным на ней АГС-17 вот уже вторые сутки шла через перевал Саланг в направлении Кабула, он сидел на броне шедшей в хвосте каравана бээмпэшки с автоматом между колен. Это была его первая командировка, и Рымову хотелось верить, что доставка груза пройдёт без происшествий.

Колонна была смешанной, вместе с русскими шурави (под одну гребёнку афганцы называли так всех советских воинов, невзирая на их национальность) охрану осуществляли и сорбозы — правительственные афганские войска. Правда, немногочисленные, всего пара взводов, да и храбростью местные не отличались. Так что если и на кого была надежда, то как раз на русских шурави.

Сегодня, переночевав в маленькой деревушке Тагхар, вышли рано утром, по холодку, но сейчас, после нескольких часов пути, когда беспощадное апрельское солнце упорно ползло в зенит, в бушлате становилось жарко. Хотелось снять его и желательно постелить под задницу, которая от тряски на металлической поверхности ныла уже нещадно. Был, конечно, вариант ехать внутри машины, но недаром бээмпэшка имеет ещё и нелестное прозвище «Братская Могила Пехоты»: один душман (тогда их моджахедами ещё не называли) при удачном выстреле из гранатомёта в десантный отсек мог «похоронить» всех, кто там находился. Да и обзор с брони лучше, чем больше глаз — тем выше вероятность того, что кто-то заметит притаившегося в кустах на склоне бандита. Хотя такое, говорят, случалось редко, аборигены умели так прятаться, что буквально сливались с окружающей местностью. Да и по скалам прыгали, как горные козлы, куда там нашим в их ботинках — альтернативе зимним «кирзачам». Недаром максимум через полгода многие переобувались в кроссовки. Отслужившие год и больше поделились опытом, что кроссовки можно купить на любом более-менее приличном местном рынке. А ещё лучше — устроить как бы случайную поломку БМП или БТР рядом с магазином типа сельпо, в котором ассортимент зачастую бывал не хуже, чем в советской «Берёзке». Духанщику в зубы — и часть товара за считанные минуты перекочёвывала внутрь боевой машины. После этого вся рота курила «Мальборо» и глушила «Наполеон», а музыку слушала исключительно из «Панасоника». До той поры, пока замполит всю эту «черешню» не конфисковал, разрешая оставить только кроссовки и что-нибудь из одежды.

А в данный момент Алексей думал о том, что напишет в следующем письме матери, учитывая, что каждое письмо из Афгана подвергалось перлюстрации. Тут обычно все пишут одно и то же: служба идёт, всё хорошо, Ну и правильно, незачем лишний раз тревожить родных. Вот после дембеля можно и рассказать… Если, конечно, будет желание.

Сейчас по правую сторону по ходу движения колонны возвышалась практически отвесная стена, слева шёл крутой обрыв, под которым несла свои воды речушка с непонятным названием Баклин, и с той же стороны впереди виднелась поросшая густым кустарником возвышенность. Чем ближе к ней, тем тревожнее становилось на душе у Рымова, он легко мог представить, как в этих кустах прячется целая банда душманов. И когда голова колонны начал втягиваться в это короткое ущелье, где-то впереди раздался взрыв. Шедший первым БТР тут же вспух огненным цветком. Следом рвануло метрах в десяти от них, и сидевший рядом с ним Витька Пискунов, призвавшийся из Гатчины, дёрнулся, и начал медленно сползать с брони, зажимая ладонями рану на шее, а кровь хлестала сквозь пальцы, обагряя красным «разгрузку». Алексей смотрел на него, как зачарованный, даже не делая попытки удержать товарища, когда он свалился с брони на каменистую дорогу.

Кто-то отчаянно завопил: «Ду-ухи-и-и!». Он не видел, кто его столкнул с брони, кажется, это был сержант Султон Маматкулов, которому до дембеля оставалось полгода. Столкнул, и тут же свалился рядом с ним, и потянул за собой, под днище БМП. «А если водила даст по газам, нас же гусеницами может расплющить», — мелькнула в голове тревожная мысль. Мгновение спустя снова рвануло, и в этот раз совсем близко, отчего

каменная шрапнель прошлась по борту бээмпэшки, и они с Маматкуловым синхронно, как черепахи в панцирь, втянули увенчанные касками головы в плечи. Тем не менее, один из камешков успел царапнуть по щеке. Алексей приложил к ней ладонь — на ней остался красный мазок.

— Ерунда, царапина, — успокоил повернувший к нему голову Маматкулов.

Таджик выставил наружу ствол АКМ и водил им из стороны в стороны, выискивая цель. Наконец определился и дал короткую очередь куда-то вверх.

— Рымов! Маматкулов!

Кто там их зовёт? По голосу вроде как капитан Полозков. Опередив никуда не спешившего Маматкулова, он наполовину выполз из-под днища БМП, и точно, комроты сидел у колеса соседнего бэтээра, опираясь на одно колено, с автоматом в руках. Увидев младшего сержанта Рымова, крикнул, но чуть спокойнее:

— Вы чего там отлёживаетесь? Давай ползи к БТР связи, узнай, вызвали они поддержку с воздуха или всё ещё ждут приказа. Если что, скажи, я дал такой приказ, иначе без авиации нам хана.

— Так ведь горы, я слышал, что тут рация не ловит…

— Ты, твою мать, не умничай, а выполняй, что тебе старший по званию приказывает.

— Есть выполнять, товарищ капитан, — без особого энтузиазма отрапортовал Алексей.

И как в этом аду доползти до БРТ связи, которая находится где-то в середине растянувшейся на добрый километр колонны? Ему очень не хотелось вернуться домой «грузом-200», в запаянном цинковом гробу. Инстинкт выживания ценился здесь куда больше, чем глупая храбрость, но и выглядеть трусом в глазах товарищей было ниже его достоинства. Да и под трибунал можно легко залететь, дослуживать в дисбате, понятно, не так страшно, но тоже хорошего мало.

И потому, невзирая на свистевшие вокруг пули и периодически гремевшие взрывы, он пригнувшись, короткими перебежками, стараясь держаться ближе к отвесной каменной стене, за бортами машин, отделявших его от страшной горы, посылавшей в бойцов смертоносную россыпь свинца и гранат.

Вот, кажется, и БТР связи… Он замолотил кулаком по борту, и когда уже собирался лезть наверх, к люку, тот открылся и из него показалась голова сержанта-связиста со смешной фамилией Тараканчиков.

— Ну чего долбишь? — крикнул тот.

— Полозков велел передать, чтобы вызывали поддержку с воздуха.

— И так уже вызываю, только сигнал, сука, ни хера не проходит.

В это мгновение половина головы Тараканчикова странным образом исчезла, оставив вместо себя маленькое красное плато, под которым виднелись нос и нижняя часть лица. Ещё несколько секунд безголовый связист сидел в прежней позе, а затем провалился внутрь БРТ.

Алексей подумал, что его сейчас вырвет, но невероятным усилием воли справился с позывом. Он присел на корточки, спрятавшись за большим, пыльным колесом. Наверное, нужно было попытаться проникнуть в бэтээр и всё же попробовать наладить связь, в общем-то, он представлял, как это делается, видел, как управляться с тангеткой микрофона. Но при одной только мысли о том, что там ему предстоит столкнуться с почти безголовым Тараканчиковым, младшего сержанта едва не вырвало.

Он пополз к корме БТР, осторожно выглянул из-за севшего на обод колеса, пробитого то ли пулей, то ли осколком. Дела обстояли плохо, горели бензовозы, повсюду лежали тела убитых и раненых, отстреливались уже единицы. В кого, куда стрелять — Алексей не имел ни малейшего представления.

Он прижался к колесу спиной и закрыл глаза, продолжая сжимать побелевшими от напряжения пальцами цевьё АКМ. Он не знал, сколько прошло времени, но в какой-то момент вдруг наступила оглушительная тишина. Но нет, вот послышался чей-то стон, затем ещё чей-то, уже с другой стороны, кто-то негромко выругался на русском. А затем раздались другие голоса, Рымов осторожно выглянул из-за колеса и увидел, как между телами убитых и раненых ходят люди, одетые в длинные рубахи и просторные штаны, многие в жилетах, на головах «пуштунки». Почти у всех в руках АКМ, у двоих гранатомёты. Один из моджахедов перевернул на спину раненого бойца, кажется, того звали Василием, был он из Мурома. Душман достал нож и, как ни в чём ни бывало, отрезал ему сначала левое ухо, потом правое, сунув их себе в холщовую сумку. Затем одним движением перерезал раненому горло. Вася захрипел, дёрнулся пару раз и затих.

Рымов словно зачарованный наблюдал за тем, как смеющиеся афганцы отрезают у раненых уши, прежде чем добить, отрезают уши и у мёртвых, обыскивают тела, что-то обсуждая на своём гортанном наречии.

«Сейчас они увидят меня и тоже, как Ваську, как других пацанов — ножом по горлу», — закралась в голову мысль, от которой ему невыносимо захотелось оказаться где-нибудь далеко, где нет ни духов, ни этих проклятых гор.

Но вдруг он почувствовал, как страх в его душе уступает место ярости. Что ж он, будет как агнец на заклании, покорно ждать, пока ему перережут глотку? Можно, конечно, приставить ствол «калаша» к подбородку и нажать на спусковой крючок. А можно попытаться дорого продать свою жизнь. Главное — не дастся живым, Рымов из рассказов старослужащих знал, что бандиты делают с пленными шурави. Двум смертям не бывать, как говорил капитан Полозков, а одной не миновать. Уж лучше уйти с высоко поднятой головой.

Дальше всё было словно не с ним, словно во сне. Он помнил, как, что-то крича на одной ноте (кажется, он вопил «Ура!»), выскочил на дорогу, увидел перед собой душмана с окровавленным ножом, который тоже начал что-то кричать, и выпустил по фигуре в белой рубахе длинную очередь. Ещё почему-то подумал, как тот в такой грязи умудрился её не испачкать? Помнил, как пролегла по этой рубахе тёмно-красная полоса, краем глаза увидел, как поднимают стволы своих АКМ душманы и дальше как-то так само получилось, что ноги понесли его к краю обрыва. Прыгнул, ожидая удара о камни и боли в сломанных костях, но всё же лучше так, чем лежать с перерезанным горлом и отрезанными ушами.

На его счастье, в этом месте речушка сужалась, и глубина её оказалась достаточной для того, чтобы он, рухнув с высоты около пятнадцати метров, не разбился о каменистое дно. Вынырнул ниже по течению, отплёвываясь, не замечая холода горной воды, всё ещё не веря в своё чудесное спасение. Воды реки несли его прочь от горящих бензовозов и страшных душманов, столпившихся у края обрыва и размахивавших руками. Видели они, как он вынырнул или посчитали утонувшим? Плевать, не стреляют по нему — и уже это радует. Минут десять спустя впереди появилась отмель, из последних сил выбрался на неё и долго лежал с закрытыми, приходя в себя. В этот момент ему было плевать даже на то, если вдруг душманы отправились вдоль реки, чтобы найти его, живого или мёртвого. Потом встал, слил воду из ботинок, отжал одежду, снова натянул на себя. Подумал, что под ползущим в зенит солнцем через десять минут она уже станет сухой, и стал карабкаться наверх, выискивая ведущую наверх тропу. Кое-как выбрался на автодорогу, тяжело дыша, оглянулся. Где-то за горой в небо поднимались чёрные столбы дыма — это догорали бензовозы.

Обратно дороги нет, там душманы, значит, нужно двигаться в сторону Кабула. И он побрёл, механически передвигая ноги. Ещё раз ему повезло, что через полтора часа навстречу попалась шедшая порожняком из Кабула колонна…»

Для начала сойдёт, думал я, откладывая тетрадку в сторону. Может, на взгляд воина-афганца из будущего, тут и было к чему придраться, но пока этих воинов ещё и в помине нет, а может, если история пойдёт по другому руслу, то и не будет. Дальше по тексту идут воспоминания героя о том, с чего начался афганский конфликт, и как американцам во многом благодаря усилиям Бжезинского удалось втянуть в него СССР. По сюжету Рымов хоть и не политолог, но достаточно образованный человек, ленинградец, что уже ко многому обязывает. Надо же мне как-то читателю грамотно подать информацию! Далее герой через призму своей жизни вспоминает кончину Брежнева, приход к власти Андропова, «хлопковое дело», рейды по кинотеатрам, Горбачёва, сменившем ушедших одного за другим Андропова и Черненко. По мнению героя эссе (и по моему, соответственно), Горбачёв остался в народной памяти человеком, развалившим Советский Союз, державу, с которой считался весь мир. Причём дорога в ад, как часто случается, оказалась вымощена благими намерениями. Под лозунгом «Ускорение. Гласность. Перестройка» страна уверенно шагала к закономерному финалу. Понятно, что-то нужно было менять, необходимость этого давно назревала, и в первую очередь в экономике, но не такими методами, которыми это делали Горбачёв и его окружение. Можно даже предположить, что он оказался марионеткой в руках Яковлева, за которым прочно закрепилось прозвище «Прораба Перестройки».

Цель моего произведения — дать чёткое представление о том, что случится со страной и миром в ближайшие тридцать лет с небольшим лет, вплоть до начала 2000-х. По мере сил указал точные даты важных событий, которые не дадут усомниться в том, что автор текста как минимум ясновидящий, и к его словам желательно прислушиваться. В том числе произошедших до того момента, как Брежнев под давлением своего не совсем умного окружения дал приказ советским войскам пересечь границу с Афганистаном.


Польша — это отдельная тема. Коммунистическое руководство во главе с Эдвардом Гереком делало ставку на нейтрализацию протестов за счёт повышения уровня жизни в стране. 1970-е годы были отмечены беспрецедентным взлётом доходов населения ПНР. Эта политика осуществлялась прежде всего за счёт экономического субсидирования из СССР, вылившееся в миллиарды долларов. Тем не менее, это не помешало в 1980-м забастовке на гданьской судоверфи, и в дальнейшем «Солидарность» успешно дестабилизировала обстановку в стране.

Создание эссе заняло у меня ровно три дня, и было готово аккурат к 31 декабря. За эти дни я однажды виделся с Ингой, мы гуляли по вечернему скверу под хлопьями тихо падавшего сверху снега, болтая о всякой ерунде, а потом стояли и долго целовались. Перед тем, как расстаться, договорились, что в новогоднюю ночь после посиделок с домашними встретимся на улице. Чтобы встреча прошла ярко, я заранее купил с десяток хлопушек и бенгальских огней. Ну и на подарок раскошелился, то, что я привёз из Ташкента, я новогодними подарками не считал. Не забивая голову выбором новогодних презентов, купил Инге и маме парфюм, естественно, разный, в зависимости от их предпочтений. Невольно в голову закралась крамольная мысль, сколько я уже потратил за эти месяцы на подарки Инге, но я тут же прогнал её прочь — для любимой девушки, которая к тому же отдалась мне, будучи девственницей, ничего не жалко. А если учитывать возможную помощь её отца в получении моей семьёй новой жилплощади, то все эти подарки кажутся просо детской шалостью.

Кстати, накануне Нового года мы как раз на эту тему пообщались с Михаилом Борисовичем.

— Я посмотрел документацию, — сказал Козырев, — ваш дом ещё только проектируется Ориентировочное начало строительства — лето-осень 1979-го. Поэтому предлагаю на выбор две двухкомнатные квартиры из резерва в этом районе. Обе, правда, из вторичного фонда, но дома сталинской, причём послевоенной постройки, они ещё сто лет простоят. Один дом на углу улиц Горького и Володарского, квартира на втором этаже, не угловая. Второй адрес — на Московской, напротив Мясного пассажа. Там уже третий этаж, тоже не угловая. Я уже был по обоим адресам, теперь нужно вам посмотреть. Ну что, будете глядеть?

— Спрашиваете!

— По воскресеньям твои родители дома? Тогда 8 января где-нибудь в районе обеда пройдёмся по адресам, прикинем, что к чему. Только не забудь предупредить родителей.

Естественно, предки — мама в первую очередь — от такой новости заметно приободрились.

— Как ты, сын, вовремя ту девчонку спас, — сказал батя. — А если бы утонула, мы бы так и жили в этой халупе.

— Ну ты, бать, как скажешь…

— Боря! — с укоризной посмотрела на него мама, — Ну что ты такое говоришь?!

— А я что, я ничего, — пошёл сразу на попятную отец.

31 декабря в СССР был рабочим днём, правда, укороченным, так что в районе трёх часов дня родители уже были дома. Я к тому времени успел смотаться к бабушке, поздравить её с наступающим праздником. Жалко, конечно, бабулю, одной приходится встречать Новый год, предлагаю на такси отвезти её к нам, а 1-го числа я бы так же, на таксомоторе отвёз её обратно.

— Да чего я у вас там под ногами путаться буду, — машет она сухонькой ладошкой. — К тому же я и не выдержу, ещё до Нового года спать лягу.

Понятно, придумала для меня причину, чтобы не ехать, не создавать, так сказать, дискомфорт своим присутствием. Хотя я бы мог переночевать на раскладушке, уступив ей свою кровать, если уж на то пошло. Но, скрепя сердце, соглашаюсь с доводами бабушки.

Мама, с новой причёской после визита к Татьяне, ещё накануне начала готовить ингредиенты к новогодним блюдам, сейчас же наступал завершающий этап. Около десяти вечера на стол в комнате постелена праздничная скатерть, на которую стали водружаться вазы и тарелки с оливье, свекольным салатом, селёдкой под шубой, холодцом, мясной и сырной нарезкой, мандаринами, и прочими атрибутами праздничного стола. Батя всё ходил вокруг и около, потирая ладони при взгляде на поллитровку «Столичной». Бутылка «Советского» шампанского, которое по случаю праздника мне будет разрешено пригубить со взрослыми, пока стояла в холодильнике. На горячее у нас сегодня курица из духовки в майонезе.

От меня никакой помощи не требуется, поэтому я сижу перед телевизором, смотрю Телевизионный театр миниатюр «13 стульев» с Михаилом Державиным, Спартаком Мишулиным, Ольгой Аросевой, Борисом Рунге, Юрием Волынцевым и прочими звёздами театра и кино. Альтернатива на второй программе ЦТ в данный момент — «Дом Островского», понятно, в пользу какого канала делается выбор членами нашей семьи. Без десяти полночь телеведущий Игорь Кириллов зачитывает обращение к советскому народу от лица Генерального секретаря ЦК КПСС, после чего бьют куранты и мы поднимаем бокалы с шампанским.

— Все успели загадать желание? — спрашиваю я.

Я загадываю, чтобы роман всё же издали, пусть даже в «Юности», и второе — получение квартиры. Сам себе сделал неплохой подарок к Новому году, выиграв первенство СССР. С Ингой, надеюсь, наши отношения будут развиваться по восходящей. Кстати, через пять минут мы с ней встречаемся возле её подъезда.

Маме вручаю коробку рижских духов «Диалог», этими, в отличие от привезённых из Москвы французских, которые она берегла как зеницу ока, не жалко было пользоваться каждый день. Хотя, чтобы их достать, мне тоже пришлось отстоять очередь в нашем ЦУМе.

Говорю родителям, что отлучусь на часочек, они уже в курсе, куда и с кем, понимающе кивают, ну может и им тут без меня не будет скучно. Вон как батя мамку приобнимает, она аж покраснела от смущения. Одеваюсь, подмышку сую коробку шоколадных конфет, в карман — тоже парфюм, «Чайная роза», с нежным, лёгким запахом, для девушки самое то.

На улицу высыпают многие, слышатся крики «С Новым годом!», повсюду царят веселье и смех. Инга заставляет себя подождать пару минут, наконец, появляется в дублёнке, которая ей очень идёт. Я протягиваю ей сначала духи, за которые удостаиваюсь нежного поцелуя, потом коробку конфет. Инга она не знает, куда её сунуть, домой возвращаться неохота.

— Там съедим.

Там — это на площади Ленина, где в эту ночь главное веселье. Здесь гуляют человек сто, кто-то даже с детьми, и мы присоединимся к всеобщему веселью. Хорошо в такие моменты верить, что следующий год станет лучше прошлого, хотя последние четыре месяца с тех пор, как я угодил в своё 15-летнее тело, плохими бы уж точно не назвал.

Дед Мороз и Снегурочка заводят хоровод вокруг главной ёлки Пензы, мы в него тоже включаемся. Потом открываем коробку конфет, угощаемся сами и угощаем других, незнакомых, но в эти мгновения словно бы родных людей. Мы целуемся, я чувствую ан своих губах вкус шоколада, то ли от съеденного мною, то ли от съеденного Ингой…

— Молодые люди! Тут же дети, а вы у всех на виду целуетесь, это аморально. Давайте, прекращайте!

Ну здрасьте, приехали… Дружинники пожаловали — коренастая тётка с двумя мужиками, всем троим примерно под пятьдесят, на рукавах красные повязки с белыми буквами ДНД. Такие вот реалии социалистического строя. Правда, по виду, сами уже слегка навеселе, от тётки хорошо так попахивает, но беспокоятся за нашу нравственность. Мы говорим, что больше не будем, тут я вспоминаю про лежащие в кармане хлопушки и бенгальские свечи с предусмотрительно захваченным спичечным коробком. Дружинники идут дальше, а мы с Ингой устраиваем небольшое пиротехническое шоу.

Домой возвращаемся около двух ночи, я провожаю свою девушку до двери её квартиры, где мы страстно, несколько минут целуемся. Я возбуждён сверх меры, и на улице, зачерпнув ладонью горсть снега, тру лицо, потом снимаю шапку и охлаждаю загривок. Фух, вроде полегчало, а то находился буквально в шаге от того, чтобы овладеть Ингой прямо в подъезде. Да и она, судя по выражению её лица, по блеску в глазах и закушенной губе, когда мы, наконец, оторвались друг от друга, готова была пуститься во все тяжкие. Вот только подъезд — место для этого не самое подходящее. Эх, уехали бы её родители, что ли, ещё куда-нибудь на выходные.

1 января — выходной у всей страны. Мама встаёт первая, чем-то гремит на общей кухне, похоже, моет посуду после ночных посиделок. Кое-как открываю глаза. За окном уже светло и падает лёгкий снежок, часы на столе показывают начало девятого. Хочется перевернуться на другой бок, но нельзя — у меня там надломленное ребро. Поэтому ложусь на спину и снова засыпаю, у меня здоровый юношеский сон.

Этот день почти полностью посвящён работе над второй частью романа о похождениях Виктора Фомина. Очень хочется верить — да что уж там, я это знаю! — что первая книга будет пользоваться успехом у читателей, которые с нетерпением станут ждать продолжения. А уж я постараюсь не подвести своих поклонников. Воспоминания Козырева-старшего, который в этот раз станет моим первым читателям, я дополняю эпизодами из когда-то виденных фильмов и прочитанных книг, ну и заодно включаю собственную фантазию. До вечера успеваю накропать целую главу, благо что после обеда родители, дабы мне не мешать, на пару часов исчезают в кино, а остаток дня ведут себя тихо, стараясь даже переговариваться чуть ли не шёпотом. Батя, правда, разочек отвлёк меня от книги, поинтересовавшись, сколько мне заплатят в журнале, на что я сказал:

— Честно? Не знаю… Вот приедем с мамой в редакцию, там нам всё и разъяснят. Но уж, надеюсь, не сто рублей.

— Больше?

Я только вздохнул и покачал головой. Что поделать, такова человеческая натура, денежный вопрос всегда будет оставаться для людей одной из главных волнующих их тем.

Вечером уже мы с Ингой идём в кино, на сегодня у нас запланирован просмотр фильма «Блеф» с Челентано. По пути в кинотеатр со смехом обсуждаем перипетии прошлой ночи, особенно как нас воспитывали дэнэдэшники. Эпизод с поцелуем у двери её квартиры скромно замалчиваем, что тут обсуждать, для нас обоих это сладкое воспоминание, которое покоится внутри наших сердец, и незачем его лишний раз обсуждать.

2 января я наконец-то остаюсь один, причём один во всей коммунальной квартире, так как тётя Маша, сбагрив пацана в садик, тоже сегодня работает. Наслаждаясь одиночеством, хочу весь день посвятить работе над романом. Но в мои планы неожиданно вторгается тот, о ком последние месяца три я старался упорно забыть, вернее, забыть о тех чувствах, которые я когда-то к этому человеку испытывал. В третьем часу дня в дверь позвонили, а когда я её открыл, то увидел на пороге не кого иного, как Верочку.

— Вера Васильевна?!

Я чувствую себя неловко: в квартире горячие батареи, а все щели в окнах надёжно законопачены тряпками и ватой, и на мне только старые треники и майка. Но Верочку, кажется, мой вид ничуть не смущает, такое ощущение, что её голова сейчас занята чем-то другим. Да и глаза почему-то слегка покрасневшие, то ли от недосыпа, то ли ещё от чего.

— Здравствуй, Максим, — говорит она с каким-то отсутствующим выражением лица. — Можно зайти?

— Да, конечно!

Я закрываю за ней дверь и помогаю снять габардиновое пальто с меховым воротником, вешаю на крючок, подсовываю мамины тапочки, которые оказывается ей как раз впору. Предлагаю пройти в комнату, про себя недоумевая, что привело учительницу в наши палестины.

— Ты один? — спрашивает она.

— Да, все на работе.

— А что у тебя с голосом?

— Ломается… Мужчиной, похоже, становлюсь, — хмыкаю я.

— А-а-а, понятно, — наконец-то выдавливает она из себя подобие улыбки. — А я принесла тебе домашние задания. Здесь по русскому и литературе, а ниже задания по другим предметам.

Она вручает мне вырванный из ученической тетради лист, исписанный разными почерками.

— А что ж вы сами пришли? — спрашиваю. — Могли бы кого-нибудь из ребят заслать.

— Мне не трудно, да и надо же посмотреть, как живут мои ученики.

— Пока скромно, сами видите, обретаемся в коммуналке… А может, чайку? С морозцу-то?

— Чайку? — переспрашивает она и пожимает плечами. — А почему бы и нет?

Я иду на кухню, ставлю чайник, решая про себя дилемму, одеться мне по-человечески в костюм сборной РСФСР или продолжать щеголять в том, что сейчас на мне? Так и не придя к какой-то чёткому выводу, прямо спрашиваю гостью:

— Вера Васильевна, вас не смущает мой… хм… наряд? Может, мне надеть что-нибудь поприличнее?

— Максим, всё нормально, не переживай… Как, кстати, обстоят дела с твоей книгой?

— Неплохо обстоят, первые главы должны напечатать в мартовском номере «Юности».

— Ого! С удовольствием почитаю. А над чем сейчас работаешь?

— Да вон, — киваю на печатную машинку с заправленным в неё листом бумаги, — продолжение пишу. На этот раз о похождениях главного героя предыдущей книги в лесах Западной Украины, кишащих бандеровскими недобитками.

Мы замолкаем, в воздухе повисает неловкая пауза, которую Верочка нарушает где-то полминуты спустя.

— А твоё ребро как?

— Если сильно не тревожить, то практически не чувствуется. А так в общем, лёгкий дискомфорт, конечно, присутствует… О, закипел, кажется. Вам покрепче? Сколько сахару? Варенье есть… Ну, я на стол поставлю, а дальше как сами хотите, не стесняйтесь. Могу сыр с колбасой порезать. Нет? Ну варенье с печеньками всё равно оставлю.

Пьём чай, я смотрю, как она держит чашку, обхватив пальцами с аккуратным, неброским маникюром, и вижу, что Верочка снова погружена в свои мысли. Не выдерживаю, спрашиваю:

— Вера Васильевна, что у вас случилось? Вроде у всех новогоднее настроение, а вы какая-то задумчивая. Даже, я бы сказал, грустная.

— Что, сильно заметно?

Она часто-часто моргает, как будто собирается расплакаться, но всё же справляется со своими эмоциями.

— Да уж заметно, — говорю я, жалея, что вообще задал этот глупый и бестактный вопрос.

— Это ничего, это у меня… У меня некоторые проблемы личного характера.

— С женихом повздорили?

Да вот же блин, ну почему у меня всегда так — сначала говорю, а потом думаю! Стоило мне спросить, как из глаз Верочки полились слёзы. На этот раз она уже не сдержалась, сидела, хлюпая носом, и размазывала платком тушь вокруг глаз. В моей жизни, ясное дело, встречались и плачущие женщины, и к каждой нужен был свой подход.

— Вот, выпейте!

Я протянул ей стакан с набранной из-под крана водой.

— Спасибо, — продолжая всхлипывать, произнесла Верочка.

Пока она пила, её зубки мелко стучали о край стакана — руки ещё подрагивали. Я сидел рядом, не зная, что ещё можно предпринять. А потом моя рука как-то сама по себе обняла Веру, и её голова оказалась у меня на груди. Она и не думала как-то сопротивляться, напротив, мне как мне показалось, с готовностью прижалась ко мне.

— Всё будет хорошо, — тихо говорил я, поглаживая волосы уже переставшей всхлипывать учительницы. — Ну, поругались, ну с кем не бывает, обычное дело, все люди периодически ссорятся, а потом мирятся, вот увидишь, он ещё будет у тебя просить прощения. А в качестве извинения преподнесёт огромный букет цветов. Ты какие любишь? Розы, астры, лилии? Или полевые ромашки?

Как-то само собой получилось, что я перешёл с ней на «ты», но Верочка этого, казалось, даже не заметила.

— Какие розы, он к другой ушёл, — прошептала она полным безысходности голосом. — Сделал мне подарок на Новый год… Я вчера весь день проплакала. Думала, вроде как успокоилась, приняла как данность, а сейчас вот снова.

Она вновь было всхлипнула, и я снова провёл пальцами по её волосам.

— Ну будет уже, будет… Ситуация, прямо скажем, грустная. Хотя, честно скажу, даже не представляю, как такую девушку можно бросить. Да будь я лет на пять хотя бы постарше — приударил бы только так. Вот ей-богу!

Верочка отлипла от моей груди и посмотрела мне в глаза.

— Максим… Ну что ты такое говоришь, ты же мой ученик.

— Так я ведь гипотетически! Можно же помечтать, — улыбнулся я с совершенно невинным видом, старясь ободрить Веру.

— Если гипотетически, то и я могла бы влюбиться в тебя, — теперь и на её лице проступила лёгкая улыбка. — Ты вон какой, везде успеваешь: и песни сочиняешь отличные, и книги пишешь, и в боксе первые места занимаешь. Да и сам довольно симпатичный молодой человек, а по виду тебе можно и все семнадцать дать.

Вот же ёлки-палки, а ведь возбуждаюсь. Чувствую, как мой боевой товарищ вытягивается по стойке «смирно», и ничего не могу с этим поделать. Невольно краснею, а Вера тем временем, чуть касаясь кожи, проводит кончикам пальцев по моей щеке, снизу вверх, и я, сам того не желая, лащусь к ней, как кот ластится к руке хозяйки, разве что не мурлычу. Да что же это такое происходит?! Эй, кто-нибудь — остановите же нас! А её пальцы уже касаются моих губ, и я раздвигаю их, обнажая зубы, которыми легко покусываю первую фалангу её указательного пальца. Теперь улыбка на лице Веры становится какой-то провокационной, уголки губ поднимаются вверх, а в глазах, очерченных расплывшейся тушью, пляшут бесенята. Никогда её не видел такой, она всегда казалась мне образцом целомудрия, но сейчас Вера воплощала в себе всю чувственность, на которую способна женщина в мгновения соблазнения мужчины.

Я не выдерживаю, и мои пальцы ныряют в её шевелюру, где стискивают волосы гостьи в кулак. Она закусывает нижнюю губу, закрывая глаза и изгибаясь телом так, что под тонкой блузкой я даже сквозь ткань бюстгальтера вижу её напрягшиеся соски. И мгновение спустя мои пальцы уже расстёгивают блузку. В конце концов, оправдываю мысленно себя, я практически нормальный половозрелый самец, и ничто человеческое мне не чуждо. Ну что Инга? Инга — это навсегда, во всяком случае, мне так хочется верить, она выше всего этого, мы с ней близки духовно, а все эти Татьяны и Веры — не более чем эпизод. Одной помог сбросить напряжение, для второй я выступаю в роли утешителя. Как могу — так и утешаю, лишь бы человеку было хорошо.

— Максим, что ты делаешь…

Она совершает слабую попытку оттолкнуть мою руку, пальцы которой пытаются расстегнуть её блузку. Да ладно, только что всем своим видом демонстрировала готовность отдаться, да и сейчас, вон, глаза всё ещё закрыты, губы трепещут в сладостном томлении, грудь высоко вздымается — ну какой тут отступать?!

И я продолжаю своё дело. На этот раз, когда я снимаю с неё блузку, и запускаю пальцы под чашечку бюстгальтера, она молчит… Нет, не молчит, она тихо стонет, и это стон наслаждения, уж можете мне поверить. Я расстёгиваю крючки бюстгальтера, тот падает Вере на колени, и я нежно мну две тугие дыньки. Её груди чуть больше, чем у Инги, я невольно прикидываю, наверное, двоечка с половиной…

И в этот момент мы слышим стук в дверь. У меня тут же всё внутри охолонуло, я вижу в широко распахнутых глазах моей учительницы ужас, она лихорадочно, дрожащими пальцами застёгивает блузку, а я её же носовым платком, смоченным оставшейся в стакане водой, пытаюсь вытереть разводы туши под глазами. Слышу, как кто-то пытается открыть входную дверь ключом, затем давит на дверной звонок.

— Кто это? — дрожащим голосом спрашивает Вера.

— Кто ж его знает, или родители, или соседка, — говорю я.

Визуально вроде всё более-менее прилично, и я лечу к двери. На пороге стоят батя, меховая шапка в каплях растившего снега.

— Ты чего это так долго не открывал?

— Э-э-э, тут учительница пришла из училища, — я показываю на висящее на крючке пальто, — домашние задания принесла, а я дверь закрыл зачем-то, пока мы с ней общались.

— Здравствуйте!

Верочка вышла на общую кухню, и оттуда скромно улыбается отцу. Тот снимает шапку, делает что-то вроде кивка или поклона, больше похожее на втягивание головы в плечи.

— Здрасьте!

— Вера Васильевна, — представляю я гостью, — преподаватель русского языка и литературы. А это мой папа…

— Борис Яковлевич, отец этого оболтуса, — глупо улыбается батя.

— Ну почему же оболтуса, Максим неплохо учится, да и вообще он всесторонне развитый мальчик, думаю, его ждёт большое будущее.

Верочка переводит взгляд на меня, я смущённо пялюсь в пол. Вот ведь актриса, ничем не выдаёт свою недавнюю растерянность.

— Что ж, приятно было познакомиться, я, пожалуй, пойду.

— Может, чайку с нами попьёте?

— Ой, спасибо, только что пила, Максим меня угощал. У вас очень вкусное варенье. Сами делаете?

Ещё и зубы заговаривает! Если не на народную артистку РСФСР, то на заслуженную точно потянет.

Натягивает на ноги сапожки, следом помогаю гостье надеть пальто, прощаемся, после чего поворачиваюсь к отцу:

— А ты чего так рано-то?

— Да сегодня день короткий. Мы с напарником ящики с молоком разгрузили и нас завмаг отпустила. Кстати, держи сумку, там бутылка кефира и три пакета молока, как мать просила… А эта, Вера Васильевна, ничего, симпатичная. Только глаза какие-то красные, как будто плакала. Ты её тут не обижал?

— Шутишь? — хмыкаю я.

Да уж, думаю я, если бы не появление отца, так бы обидел… Хм, Верочка потом долго бы эту обиду вспоминала. А может, и хорошо, что батя пришёл, не дал случиться, так сказать, непоправимому. Кто знает, вдруг у Веры с этим старлеем или капитаном всё ещё наладится, корила бы себя потом за мимолётную слабость. Да и мне, честно говоря. Сейчас было перед собой стыдно, хоть и придумываю на ходу отмазки, но измена есть измена, и если когда-нибудь Инга спросит, изменял ли я ей, приложив руку к сердцу, скажу: «Да ты что, милая, как ты вообще могла такое подумать?!»

Нет, ну в самом деле, то, что случилось у нас с Татьяной, было ещё до близости с Ингой, а значит, не считается. Тем более не я тогда был инициатором. А сейчас меня кто-то свыше уберёг от первой измены, пусть мы с Ингой ещё и не расписаны.

8-го января, в воскресенье, наконец-то отправляемся смотреть квартиры. Представляю отцу Инги родителей, те немного смущаются, мама лопочет слова благодарности.

— Право, пока ещё не за что благодарить, — покровительственно улыбается Михаил Борисович.

Мы загружаемся в его «Жигули», едем на угол Горького и Володарского. Угловой дом, внутри тихий дворик, в подъезде попахивает кошачьей мочой. Поднимаемся на второй этаж, Михаил Борисович достаёт из кармана связку ключей и отпирает обитую чёрным дерматином дверь. Нашаривает выключатель, в коридоре на стене загорается лампочка.

— Прошу, — пропускает он нас вперёд.

— Может, разуться? — спрашивает мама.

— Бросьте, отряхнули ноги от снега — и нормально. Тем более тут полы давно не подметали, и тапочек вам никто не предложит.

Прежде чем войти, проверяю дверной звонок — работает. Прихожая размером почти как у Козыревых, имеются даже антресоли. На полу стоит покрытый слоем пыли телефонный аппарат. Поднимаю трубку — тишина.

— Оба дома телефонизированы, — поясняет Козырев. — Но и в этой, и во второй квартире телефоны отключены. В принципе, снова подключить — не такая уж и проблема.

Квартира общей площадью 69 кв. м., жилая — 50 «квадратов», две изолированные комнаты — зал и спальня. Зал приличных размеров, вторая, поменьше, с окном на проезжую часть, может стать моей, если, конечно, мы выберем этот вариант. Мебель имеется, но в минимальном количестве — стол, три стула, на кухне столик и две табуретки. Больше ничего. Ремонт здесь не делали лет десять точно, а то и все двадцать, обои местами ободраны, придётся клеить новые.

Полы паркетные, но старые, местами не хватает паркетинок. Потолки высокие, метра три, так ведь «сталинка», а не какая-нибудь «хрущёвка». Люстры нет, с потолка просто свешивается на шнуре лампочка, которая к тому же оказывается ещё и перегоревшей, что заставляет Михаила Борисовича смущённо крякнуть. На так и день сегодня хоть и не солнечный, но и не пасмурный, можно и без искусственного освещения обойтись.

Зато в санузле свет имеется. Он здесь совмещённый, в смысле санузел, однако просторный, ванна металлическая, колонка не новая, но работает, даёт горячую воду. Сливной бачок стандартный, нужно дёргать за шнур, чтобы смыть в канализацию содержимое унитаза.

— А что с коммуникациями? — спрашиваю я.

— Не сказать, что изношены, но не меняли лет двадцать точно, — честно отвечает Козырев.

Балкончик, на который можно пройти из зала, маленький, одному только уместиться, скорее, он какой-то декоративный. Тем не менее, вижу по глазам мамы, что ей нравится, ну так кто бы говорил, на фоне-то нашей коммуналки. Козырев говорит, что соседи по лестничной площадке приличные, в одной квартире живёт глухая бабка, в другой — престарелая пара, чьи дети давно проживают отдельно, в третьей — семья из трёх человек типа нашей, только там не сын, а дочка 13 лет.

Ещё имеется подвал, ключей от которого у Михаила Борисовича с собой нет, но он точно знает, что за нашей квартирой закреплена кладовка.

— Как вам жилплощадь? — интересуется он, когда мы снова садимся в «Жигули».

— Я бы в такой жить не отказался, — опережая нас с мамой, влезает отец.

— Неплохая квартира, — более сдержанно соглашается мама, — но всё-таки хотелось бы и вторую поглядеть.

— Само собой, — улыбается Козырев, поворачивая ключ в замке зажигания.

Центральная часть дома № 86 по улице Московской, на первом этаже которого располагается магазин тканей, а в будущем будут находиться магазин парфюмерии и косметики, а также свадебный бутик, стоит немного в углублении от двух боковых строений, и перемычки имеют высокие арки. Нас интересует как раз середина здания, и хорошо уже только то, что она чуть дальше от проезжей части. Этот дом кажется мне почему-то более светлым, чем в котором мы только что были, здесь будто бы более приветливая аура, даже не знаю, с чем это связано. Поднимаемся на третий этаж, здесь дверь также обита дерматином, только не чёрным, а коричневым, к тому же в двери с жестяными циферками имеется глазок. Звонок тоже работает, хотя звук и не такой оглушающий, как в квартире, где мы сейчас были. Может быть, это и к лучшему, а то будем каждый раз вздрагивать. Если, конечно, остановим свой выбор на этой квартире.

Метраж — 71 кв. м., жилая площадь составляет 55 «квадратов». Зал — 33 квадратных метра, спальня — соответственно, 22 «квадрата». Комнаты так же изолированные. Высота потолков — 3,2 м. С мебелью тоже напряг, но это не критично. Полы дощатые, однако крепкие. Коммуникации меняли три года назад, и только уже один этот факт заставляет смотреть на квартиру с симпатией.

Балкон с видом на тихий дворик, он немного больше того, что был в предыдущей квартире, ограждение массивное, балюстрада. В совмещённом санузле имеется окно, выходит на кухню. Зачем это придумали — мне не дано понять, но подобное часто встречается и в «сталинках», и в «хрущёвках».

Соседи, опять же, тихие, интеллигентные. Жил тут в соседней квартире один алкоголик, да помер в том году с перепоя вроде как, вселилась семья заведующего продуктовой базой. Тоже есть подвал, но вновь у Козырева нет от него ключей, снова приходится верить на слово.

— Сам бы тут жил, тем более в двух шагах от обкома, — вздыхает Михаил Борисович.

Прибедняется, конечно, но в целом в его словах есть рациональное зерно. Эта «хатка» хоть и поменьше его нынешней квартиры, но ненамного. А месторасположение более чем удачное. Да уж, в XXI веке такое жильё будет стоить заоблачных денег. Мой выбор однозначно в пользу этой квартиры, но «совет в Филях» решаем устроить дома. Тем более что Козырев предлагает не спешить, жилплощадь ни там, ни здесь пока никому отдавать не собираются.

Я на всякий случай, когда мы расстаёмся, интересуюсь, как на такой «подарок» посмотрит его руководство, на что Михаил Борисович загадочно улыбается:

— Руководство в курсе, так что по этому поводу можешь не беспокоиться.

Едва оказавшись дома, заявляю родителям:

— Вы как хотите, а я хочу жить на Московской!

Отец с матерью переглядываются, оказывается, они тоже пришли к подобному выводу. На семейном совете окончательно выбираем второй вариант, он по всем параметрам чуточку, но предпочтительнее углового дома на Горького/Володарского. О чём я на следующий день по телефону Козыреву и сообщаю.

— Хороший выбор, — соглашается он, — что ж, тогда начнём понемногу оформлять документы.

А во вторник вечером, после моего предварительного звонка Полевому, мы с мамой садимся в купейный вагон «Суры» и едем в столицу. Утром следующего дня с Казанского на метро без особых приключений добираемся до редакции журнала «Юность», где в приёмной интересуюсь у уже знакомой секретарши, на месте ли Борис Николаевич. Он на месте, но пока занят, у него летучка, нам предлагают подождать. В приёмной жарко, не выдерживаю, снимаю куртку, мама тоже избавляется от пальто. Минут через пятнадцать дверь кабинета главного редактора распахивается, выходят несколько мужчин разных возрастов и женщина. На ходу что-то обсуждают, а мы тем временем заходим в кабинет.

— Максим! Привет, привет!

— А это моя мама, Надежда Михайловна.

— Очень приятно! Кстати, молодо выглядите, я думал, вы старше, — делает неуклюжий комплимент Полевой. — Присаживайтесь. Может, чайку с дороги? Нет так нет, тогда сразу к делу.

Сначала мы обсуждаем правки, которые Борис Николаевич хотел бы внести в мой текст. Они и в самом деле несущественные, я легко соглашаюсь с его доводами. Затем идёт обсуждение договора. Хотя что тут обсуждать, его условия моей маме кажутся фантастическими. Один авторский лист моего романа в журнале стоит 250 рублей! А их у меня, этих самых листов, насчитали 15 с половиной. Таким образом, общая сумма, которую я получу по итогу выхода всех частей романа, составит три тысячи восемьсот семьдесят пять рублей. Минус подоходный — итого три тысячи триста семьдесят один рубль. Больше, чем за «Гимн железнодорожников», на который я, правда, сил и времени потратил куда меньше. Причём нам сейчас же готовы выплатить аванс в размере десятой части от всего предполагаемого дохода.

— Планируем опубликовать роман в пяти номерах журнала, — говорит Полевой и перечисляет. — Март, апрель, май, июнь, июль. Кстати, вы как, выписываете «Юность»?

К моему стыду вынуждены признать, что не выписываем, но Полевой обещает присылать каждый месяц почтой авторские десять экземпляров. Вернее, не он сам, а редакция, тут есть специально обученные люди. Вручаю ему свои фотокарточку и машинописную биографию в кратком виде, которые он тут же прикрепляет к внутренней стороне титульного листа папки с моей рукописью. Сам договор составляем с главным бухгалтером, когда все печати и подписи проставлены, мама получает на руки аванс в размере трёхсот тридцати семи рублей. Купюры она тут же прячет в кошелёк, а тот засовывает в специально вшитый перед поездкой потайной карман пальто. Она подготовилась к поездке как следует, когда я ей сказал, что могут на руки выдать аванс.

Перед тем, как попрощаться, Полевой интересуется:

— Вторую часть успеешь добить к моменту выхода июльского номера?

— Даже раньше, — обещаю я. — Приближаюсь к середине, думаю, к марту всё уже будет готово.

— А дальше не загадываешь? Какие у тебя литературные планы?

Загадываю ли я дальше? Хм, хороший вопрос… С Витей Фоминым мне, скорее всего, придётся заканчивать. Могу, конечно, устроить своего героя на работу в милицию, ловить преступников, но всё это уже может читателю приесться. Давно греет мысль переписать что-то из своего, написанного в будущем. Понятно, что попаданец в СССР — не вариант, меня и одного тут хватает с избытком. Разве что рискнуть и предложить вариант, в котором герой, как и я, попадает из будущего в «эпоху застоя» и спасает страну от развала. Но публикация такой книге точно не грозит, мне просто настучат по шапке. Мол, с чего это ты тут сочиняешь, что СССР развалится всего через тринадцать лет? Совсем разум потерял? Ну и после этого вполне могут последовать оргвыводы с исключением из ВЛКСМ и потерей прочих ништяков. Катков вон намекал, что после публикации в «Юности» меня могут и в Союз писателей принять, правда, для этого нужно всё же иметь две опубликованные книги. Значит, нужно прикладывать максимум усилий к тому, чтобы моё сотрудничество с «Юностью» не ограничилось одним романом. Интересно, а ограничения по возрасту есть?

В любом случае состоять в Союзе писателей СССР здорово, можно ничем другим, кроме сочинения книг, не заниматься, и не подпадать при этом под статью о тунеядстве. Так после такой книги меня из Союза первым делом и попрут. Ну или вторым, не знаю, откуда раньше, из комсомола или СП. Чего доброго, ещё и из «сталинки» выселят. Так что этот вариант пока точно не катит.

— Борис Николаевич, а знаком вам такой жанр, как фэнтези? — спрашиваю я Полевого.

— Фэнтези? Хм, что-то такое слышал…

— Трилогию Толкиена читали «Властелин колец»?

— Честно говоря, слышал о ней, но в СССР она. Кажется, ещё не издавалась. А ты что, читал?

— Эм-м… ну так, один знакомый пересказывал, — выпутываюсь я, — а ему рукопись с переводом кто-то ещё давал на время.

— Понятно, — хмыкает Полевой. — Ну так что там с этим Толкиеном?

Вкратце пересказываю суть трилогии, и говорю, что у меня вызревает замысел написать что-то подобное, с эльфами, орками, гномами, драконами и прочей атрибутикой фэнтези, но только главный герой — опять же попаданец из Советского Союза, наш с вами современник.

— Хм, интересно, — говорит Борис Николаевич. — И чем он там будет заниматься, в этом Земноводье, наш соотечественник?

Дальше я пересказываю, опять же вкратце, сюжет своего романа «Сирота». Якобы и в этом варианте главный герой не знает своих родителей, воспитывался в детдоме, даже не догадываясь, что его отец — самый могущественный маг Земноводья. Полевой слушает с интересом, да и мама, как я заметил краем глаза, заслушалась, аж рот приоткрыла. Когда я заканчиваю, главред «Юности» качает головой:

— Ну ты и накрутил! И кстати, хоть я все эти сказки с гномами и драконами не очень уважаю, но в твоём варианте, мне кажется, это и взрослые с интересом прочитают.

— Можете не сомневаться, — с довольным видом соглашаюсь я. — «Юность» будут просто сметать с прилавком киосков «Союзпечати».

— Да нас и так сметают, — улыбается Полевой. — Что ж, давай, попробуй, напиши свою… хм… фэнтези, надеюсь, там никакой крамолы не обнаружится.

— Напротив, — заверяю я, — мы с нашим героем если социализм в этом Земноводье и не построим, то уж справедливость точно восстановим.

Глава 6

Как и в прошлый свой приезд в Москву, когда я разносил по издательствам рукописи, у нас в запасе добрых полдня, и я предлагаю маме прогуляться по центру. В общем-то, повторить мой тогдашний путь от редакции «Юности» к Красной площади и окружающим её торговым точкам. Тем более что благодаря выданному авансу деньги у нас имеются, хотя мы и так с собой брали энную сумму в размере примерно ста рублей. Мама не против пройтись, в Москве она последний раз была в 18-летнем возрасте, практически заново знакомится со столицей. Морозец хоть и присутствует, но лёгкий, пальцы в перчатках чувствуют себя достаточно комфортно, думаю, и мамины в шерстяных варежках тоже не мёрзнут.

Проходя мимо «Елисеевского», она непременно хочет зайти. Я пытаюсь отговорить, мол, сосисок мы и в Пензе купим, но она стоит на своём.

— Ладно, пошли, — вздыхаю я, — только не вздумай набирать полные сумки. С моим ребром тяжести таскать не рекомендуется.

Мама тут же встаёт в хвост длинной очереди за финским сервелатом, дают по две палки в одни руки. И это правильно, народу только дай волю — первые десять покупателей сметут весь товар. По меркам моего будущего, где в даже в самом зачуханном магазине можно без проблем купить этот самый сервелат, конечно, стыдоба. Зато у нас крепкий ядерный щит. И медицина с образованием бесплатные. Сейчас же мои провинциальные современники готовы мчаться в Москву за сервелатом, потому что в Пензе, Тамбове или Иркутске такие деликатесы могут получить только ответственные работники в пайках к какому-нибудь празднику. Но счастье-то не в сервелате, возразите вы, и будете совершенно правы. Он — одно из составляющих счастья.

Чувствую, стоять минут двадцать, а то и больше, решил пока пройтись по магазину в надежде, что навстречу мне не попадётся Соколов, который сможет меня узнать и, соответственно, захочет мне задать кое-какие вопросы, которые не успел задать в прошлый раз. В крайнем случае изображу дурачка, мол, чего вы, дяденька, пристали, я вас вообще первый раз вижу.

Мой взгляд упал на «Доску почёта» рядом со служебным входом. Висела она и в прошлый раз, только я не обратил на неё внимания. Сейчас пригляделся более пристально. Под слоганом «Передовики производства» шёл ряд фотографий этих самых передовиков в белых халатах с фамилиями и должностями. В верхнем ряду слева белело пустое пятно, под которым всё ещё виднелась надпись: «Соколов Ю. К. директор гастронома № 1». Опаньки, а куда же фотография делась?! Неужто на пять лет раньше срока под белы рученьки, и моё предупреждение не помогло? Или…

Меньше всего народу у бакалеи с её крупами, макаронами и прочими «остродефицитными» товарами. За прилавком случала дородная тётка, у которой я и поинтересовался со скучающим видом, кивнув в сторону «Доски почёта»:

— Тёть, а чой-то на там вместо портрета вашего директора пустое место?

Она смерила меня полупрезрительным взглядом.

— Много будешь знать — скоро состаришься. Иди, мальчик, не загораживай витрину.

— А вот напишу на вас жалобу Юрию Константиновичу за хамское поведение, — прищурился я злобно, — он вас и выгонит.

— Кто?! Соколов? Да его уже неделю как нет. Хоть обпишись, мелюзга.

— Как так нет? — снова делаю простоватый вид. — Умер что ли?

— Типун тебе на язык… Уволился он! По собственному желанию. Всё, иди отсюда, мешаешь работать.

— Ага, я и смотрю, работы у вас на троих, только и успеваете товар отпускать.

— Я тебе!

Она замахнулась на меня влажной тряпкой, которой, наверное, протирала прилавок, и я предпочёл за лучшее больше тётку не провоцировать. Тем более что главное я уже выведал. Что ж, видно, Соколов всё-таки прислушался к моему совету и решил сменить место работы или вообще отправиться на досрочную пенсию, ему, как фронтовику, наверное, могут такую оформить.

Вернулся к маме, встал рядом, чтобы в случае чего никто не поднял крик, что в последний момент какие-то «левые» люди со стороны неожиданно появляются. После оплаты, чтобы получить товар, пришлось вставать в другую очередь, правда, на этот раз поменьше.

Заглянуть в ГУМ и ЦУМ — святое дело, здесь мама накупила всякой всячины типа колготок, китайских полотенец и рижской косметики. Сумку с покупками я всё же сам потащил, она оказалась не такой уж и тяжёлой. Ходить по музеям маме не хотелось, решили ехать на вокзал. На Комсомольской площади (она же площадь трёх вокзалов) моё внимание привлекли экскурсионные «Икарусы» с тётками-зазывалами, через мегафон предлагавшими совершить увлекательнейшую поездку по Москве с посещением смотровой площадки на Воробьевых горах. Уговорил маму подойти, узнать, что к чему. Оказалось, обзорная экскурсия по Бульварному кольцу с заездом на Воробьёвы горы стоит по рупь двадцать с носа. Длительность экскурсии два с половиной часа.

— Может, прокатимся? — предложил я маме.

— А давай, — легко согласилась она. — Только сначала сумку сдадим в камеру хранения, чего тебе её таскать…

Тронулись минут через тридцать, только когда все места в «Икарусе» были проданы. В основном такими же иногородними, предпочитавшим сидению в залах ожидания расширение собственного кругозора.

Я усадил маму ближе к окну, пусть знакомится с Москвой, сам сел возле прохода. Напротив сидели девица, и чуть дальше у окна пожилая женщина, обе азиатской внешности. Девушка чирикала что-то на своём языке, старушка всё больше кивала. Похожи на казашек, сделал я для себя вывод. По какой надобности судьба привела их в Москву, мне было неинтересно, я приготовился элементарно подремать под голос женщины-экскурсовода.

Подремать не получилось, мой покой нарушила молоденькая казашка.

— Мальчик, а, мальчик!

— Чего тебе, девочка? — не очень любезно ответил я.

— А ты откуда?

— Ну из Пензы, и что?

— А где этот город находится?

— 600 километров от Москвы на юго-восток.

— А мы с бабушкой приехали из Алма-Аты, а по-нашему звучит как Алматы.

— Обязательно когда-нибудь побываю в Алма-Ате, — едва сдерживая зевоту, сказал я.

— Считается, что название Алматы происходит от тюркского алма — «яблоко» и ата — «отец», и что в буквальном переводе означает «местность богатая яблоками», — продолжала просвещать меня девица. — А ещё недалеко от города находится самый высокогорный каток в мире.

— «Медео» я в курсе.

— А мы в Москву на два дня приезжали. Бабушкин муж — мой дедушка, Омарбек Джумалиев — защищал столицу в Великую Отечественную, погиб в конце 41-го под Можайском. А сейчас бабушку приглашали на вручение ордена. Дедушка совершил подвиг — со связкой гранат бросился под немецкий танк и подбил его, вот ему посмертно и присвоили награду. Ничего, что тридцать с лишним лет прошло, главное, что Родина помнит своих героев, — с ноткой пафоса выдала она.

— Героический дед, я бы так, наверное, не смог, с гранатой под танк, — сказал я вполне серьёзно.

— А вот его портрет.

Она покосилась на смотревшую в окно и будто бы погружённую в свои мысли бабушку, вытащила из сумки кошелёк, а уже из него маленькую, пожелтевшую от времени фотокарточку. На ней был изображён казах неопределённого возраста (все азиаты до определённого момента почему-то выглядит как дети, с налитыми щёчками, подпирающими узкие глазки, и без единой морщинки), в форме рядового бойца РККА, в пилотке со звёздочкой. Мелькнула мысль про «Бессмертный полк», где потомки ветеранов Великой Отечественной в одном строю несут их портреты. Тут же хмыкнул про себя, чуть ли не все попаданцы в СССР — да и один из моих героев тоже — рвутся в начальствующие кабинеты с идеей «Бессмертного полка». Нет, мысль сама по себе неплохая, но заезженная донельзя. Может быть, как-нибудь, между делом и предложу её тому же Шульгину.

— Красивый был у меня дедушка, жаль, я его не застала, — вздохнула девушка. — Кстати, меня Айгуль зовут. По-казахски «ай» значит луна, а «гуль» по-таджикски — цветок. Всё вместе — лунный цветок.

— А я Максим. В переводе с латыни — величайший.

— Тоже красивое имя… А ты если в Алма-Ате будешь, приходи в гости, мы на Ботаническом бульваре живём, дом 17, квартира 18. Легко запомнить — 17 и 18, — улыбнулась она, демонстрируя жемчужные зубки.

Хм, если её приодеть, чуть накрасить, причёску нормальную вместо этих косичек — так вполне ничего девчушка получится. Блин, опять я за старое…

— Ну и ты, будешь в Пензе. заходи на улицу Карла Маркса… Нет, уже другой адрес, мы скоро переезжаем. Московская-86, квартира 31, — говорю я, уверенный, что ни я к ним, ни она к нам никогда не приедем.

После этого Айгуль наконец-то оставляет меня в покое, переключившись на свою бабушку. Я дремлю под монотонный бубнёж экскурсовода, просыпаясь, только когда автобус останавливается на Воробьёвых горах и нам предлагают полюбоваться видом на стадион имени Ленина, известный просто как «Лужники».

Через два с половиной года на нём состоится церемония открытия XXII Летней Олимпиады. Игр, которые США и их союзники подвергнут бойкоту, так как СССР откажется к тому времени вывести свои войска из Афганистана. Олимпиада всё равно состоится, но без участия западных суперзвезд. А через четыре года прилетит «ответка» — наши спортсмены проигнорируют Олимпиаду в Лос-Анджелесе. А все эти «Игры Доброй воли» — не более чем жалкая пародия на Олимпийские Игры. Целое поколение западных и советских спортсменов, ставших заложниками политических игр, так и не получат свои олимпийские медали. Вот вам и ещё один повод попытаться предотвратить участие СССР в афганском конфликте.

Пока все любовались видами «Лужников», я любовался фотосессией, главной героиней которой была не кто иная, как Алла Пугачёва. Действо происходило метрах в семидесяти от нашей группы, певица была одета в шубку выше колен и сапоги на относительно высоком, но устойчивом каблуке, скорее демисезонные, чем зимние. Фотосъёмкой занимался невысокий тип в пальто, там же рядом топтался ещё один мужик, лет около сорока на вид, в короткой дублёнке и норковой шапке. Редкие прохожие оборачивались, кто-то узнавал будущую Примадонну, задерживался, но мужик в дублёнке тут же с грозным видом начинал размахивать руками, наверное, требуя от посторонних не мешать съёмкам.

Я всё же не выдержал, незаметно отделился от нашей группы и приблизился к месту фотосессии, остановившись метрах в двадцати. Ещё не такая располневшая, к которой все привыкли впоследствии, Алла Борисовна раз за разом меняла позы, позируя фотографу, живчиком крутившегося вокруг неё.

Я подошёл ещё поближе, непроизвольно напевая под нос «Миллион алых роз». Тут и «норковая шапка» обратил на меня внимание:

— Эй, парень, нечего тут тереться, давай проходи!

Тут меня что-то и торкнуло. Проблема с моим языком, который зачастую опережал мыслительный процесс, дала в очередной раз о себе знать.

— А может, у меня для Аллы Борисовны песня есть, шлягер, с которым она будет блистать на следующей «Песне года»?

— Что? Шлягер?! — хохотнул мужик. — Тебе сколько лет-то, композитор?

— Причём здесь возраст? Моцарт, например, в пять лет уже сочинял пьесы.

— Ну ты и сравнил… Вася Пупкин из Урюпинска и Моцарт!

— Ну, во-первых, не Вася Пупкин, а Максим Варченко, а во-вторых, не из Урюпинска, а из Пензы. Хотя для вас, наверное, особой разницы нет.

— Ладно, парень, не обижайся, — примирительно сказал мужик, сообразив, видимо, что немного перегнул палку. — Может, ты и правда самородок? Что там у тебя, ноты с собой?

— Нот нет, — вздохнул я, — кто же знал, что вот так, случайно, встречу саму Аллу Пугачёву.

— Ну и о чём тогда говорить? Иди, парень, не мешай людям работать.

Тут мне стало по-настоящему обидно, и я, вместо того, чтобы купировать ситуацию и молча отвалить, выдал:

— Вообще-то я мог бы ноты с текстом и почтой прислать. Или от вас убудет?

— Ну ты и настырный…

Он смерил меня взглядом, потом полез во внутренний карман дублёнки, достал оттуда блокнот с карандашом, нацарапал что-то на листочке, вырвал его и протянул мне.

— Вот, пиши на этот адрес. Я по нему, правда, бываю раз в неделю, но почту читаю исправно. А теперь ступай, Максим Варченко, а то вон, кажется, тебе какая-то женщина машет.

И точно, мама меня звала, так как наша группа уже собиралась отбывать восвояси. Когда сели в автобус, рассказал о фотосессии Пугачёвой, которую из наших, что удивительно, никто не узнал, потом о разговоре с мужиком, показал записку с адресом, под которым стояли ФИО адресата: Стефанович А. Б. Понятно, муж Аллы Борисовны, он же режиссёр фильма «Женщина, которая поёт», в котором Пугачёва сыграет саму себя. Фильм, ечсли память не изменяет, выйдет в прокат год спустя.

Вечером в вагоне, едва только отчалили от перрона Казанского вокзала, по радио прогнали не что иное, как «Гимн железнодорожников». Сначала я даже не сообразил, что этот тот самый гимн, сбила с толку чужая аранжировка, какой не было даже на записи в телецентре у хора Гришина. Когда же я услышал слова куплета, улыбнулся маме:

— А вот и мой гимн, за который нам заплатили три тысячи.

Мама часто заморгала, всплеснула руками, заохала, чмокнула меня в лоб со словами: «Моё ты золотко!»… В общем, всеми возможными способами выразила обуревавшие её эмоции.

Дома батя, узнав, что мы подписали договор, предложил это дело отметить, но мама пригрозила скандалом, мол, и без того что-то частенько маячишь перед глазами подшофе. Скандалов отец не любил, как и все, пожалуй, представители сильного пола, поэтому предпочёл за лучшее забыть о своём предложении.

Честно говоря, по возвращении домой я разрывался между желанием выбросить записку от Стефановича в мусорное ведро и сесть писать ноты с текстом. Вернее, аккорды, так как ноты до сих пор так и не удосужился выучить. Да и к чему, когда у меня под рукой Валентин?! В общем, на следующий день я всё же решил, что упускать возможность поработать с Пугачёвой нельзя, будем считать, что эта встреча была уготована самой судьбой. Дальше встал вопрос, чем порадовать будущую Примадонну? Что-то из своих вещей отправлять я не рискнул бы, всё-таки обещал Стефановичу шлягер, а это прерогатива поп-музыки. Что же, вопреки своим убеждениям заимствовать у кого-то ещё ненаписанный хит? И снова душевные муки,

В эту ночь оно и случилось! В том смысле, что «ловец» снова появился, только наше свидание было намного короче. Мы вновь шли по траве над обрывом, и опять я видел лишь его ступни.

— Терзаешься? — словно бы с лёгкой усмешкой в голосе спросил он.

Почему-то я сразу понял, о чём речь, потому без обиняков ответил:

— Терзаюсь, дружище, и хочется, и колется. Сам себе обещал не воровать чужую интеллектуальную собственность, а вот, видишь, оказался на распутье.

— Так ты определись, чего всё-таки хочешь от своей второй жизни? Если тебя тревожат проблемы личного характера, то можно спокойно следовать своим моральным принципам, медленно продвигаясь к известности и повышению своего благосостояния. Лет через десять ты, пожалуй, кое-чего достигнешь, скорее всего через спорт или литературу, так как с музыкой у тебя не так всё радужно… Надеюсь, ты к критике относишься толерантно?

— Да уж говори, как есть.

— Ну а что тут говорить, не Джон Леннон ты и даже не Юрий Антонов, извини за такое сравнение. А ведь именно музыка — наиболее короткий и действенный путь к успеху.

— И что ты предлагаешь?

— Дело, конечно, твоё, но мой тебе совет — не мучь себя дилеммой с этой певичкой, бери любую понравившуюся песню и отправляй на адрес Стефановича. Поверь, одна песня может стоить десятков жизней солдат, которые погибнут на афганской войне.

— И как же это связано между собой?

Но ответа я не дождался, а вместо этого, как и в прошлый раз, проснулся весь в холодном поту, гадая, что это я сейчас во сне такое наблюдал: реальный диалог с «ловцом» или галлюцинация в результате умственного перенапряжения? А ведь ещё, кажется, хотел спросить совета, что мне делать с эссе, правильно ли я поступаю, что таким образом практически раскрываю свои карты?

Как бы там ни было, я решил принять этот совет то ли галлюциногенного, то ли настоящего «ловца», облегчающий мне проблему дальнейшего выбора в отношении Пугачёвой. Так легче, думать, будто за тебя решает кто-то другой, намного более мудрый, которому можно смело довериться. Ну, подкину Алке одну вещицу, опять же, лишь с целью собственного возвеличивания, мне же кровь из носу к декабрю 79-го нужно набрать достаточно известности, чтобы к моим словам начали хоть немного прислушиваться, а не посылали сразу на три буквы. С этими мыслями и уснул.

Проснулся, когда мои, уходя на работу, хлопнули дверью. На улице солнце, градусник за окном показывает минус 11. На календаре — 15 января, практически середина зимы. Попив чаю с бутербродами, я задумался над выбором произведения. Легче всего взять что-то из того, что Пугачёва ещё не спела, но должна спеть. А что первым делом приходит на ум? Правильно, «Миллион алых роз», которую я бубнил себе под нос, прежде чем Стефанович обратил на меня внимание. Вот только музыку Паулс сочинил уже давно, в начале 70-х, кажется, под неё исполнялась какая-то песня на латышском. Что там ещё на подходе? А на подходе молодой композитор Игорь Николаев, который приедет в начале 80-х покорять Москву. И прежде всего подаренным Пугачёвой хитом «Айсберг». Ну не то чтобы это святое, но на него у меня не поднималась рука, эта песня для Николаева — шаг в новый мир, первая ступень, получается, я могу выбить её у него из-под ног. Понятно, с его талантом он всё равно не затеряется, но именно эта песня стала для него тем самым трамплином.

Если только взять что-то из более позднего… «Паромщик» была бы в самый раз, но её сначала вроде как пел Леонтьев, а первоначальный текст о паромщике, ветеране войны, написан как раз где-то в эти годы. Хотя я и слова самой песни помнил через пень-колоду. Тут можно так вляпаться — потом не отмоешься.

А вот из более позднего мне нравилась ещё одна вещь Николаева — «Две звезды». Я взял в руки гитару, и стал бренчать, напевая негромко, оберегая связки:

В небе полночном, небе весеннем

Падали две звезды.

Падали звезды с мягким свечением

В утренние сады…

Только и нужно было, что обновить воспоминания. В своё время подбирал аккорды, сейчас пришлось их вспоминать. Слова я вообще прекрасно помнил, в своё время ходил и напевал песню до тех пор, пока поташнивать от неё не стало.

Решив, что не фиг откладывать дело в долгий ящик, оделся и направился в «кулёк». Поймав на перемене Вальку, попросил изыскать возможность после уроков подойти в училище, где я попрошу завхоза открыть на часочек актовый зал. Сам же в ожидании Валентина туда и направился, заодно решив пообщаться с ребятами из моей группы, по которым даже немного соскучился. Там тоже пришлось дожидаться звонка на перемену. Парни вывалили из класса литературы в коридор, и тут же понеслось:

— О, Макс, здорово! Как твои рёбра? Когда на учёбу?

Пока отвечал на обрушившиеся на меня вопросы, из кабинета вышла Верочка. Увидев меня, смутилась, но лишь на мгновение.

— Здравствуйте, Вера Васильевна!

— Здравствуй, Максим! Тебе же вроде прописан постельный режим?

Постельный… Я вспомнил, как мы с ней едва не устроили этот режим на двоих, и чуть не прыснул со смеха. Хотя, чего уж тут смешного… Чуть не спалились, да и нерастраченная, так сказать, энергия потом долго требовала выхода, ночью, лёжа в кровати, чуть вручную клапан не открыл, сдержался в последний момент.

— Не то что постельный, — говорю я, — просто рекомендовано лишний раз больной бок не тревожить. Так что я передвигаюсь аккуратно, и обнимать себя не разрешаю.

Показалось, или в её взгляде что-то промелькнуло? Что-то такое. Что заставляет сердце мужчины биться учащённо? Наверное, показалось. Не пойму, как этот старлей или капитан мог бросить такую женщину?! Да её охранять надо, как зеницу ока, а не бросать. Кого он там встретил, Клаудию Кардинале или Брижит Бардо? А может, саму Ирину Алфёрову?

Проводив Верочку взглядом, я попрощался с парнями и отправился искать завхоза. Тот моему появлению тоже удивился, но ключ от актового зала и каптёрки всё же выдал.

Аппаратура и инструменты, кроме ударной установки, лежали как раз в каптёрке, и это правильно, так как в актовом зале периодически проводятся разные мероприятия, включая недавнюю новогоднюю тусовку, в разгар веселья могут и повредить ненароком. А то и вовсе у кого-то хватит ума под шумок прихватить что-то домой, камер-то видеонаблюдения нет, ищи потом ветра в поле.

В ожидании Валентина вытащил из каптёрки пульт, подключил гитару, пока большего и не надо. Была бы акустическая — так бы сыграл, но она у меня дома лежит. А приглашать Вальку в нашу коммуналку мне что-то стрёмно, тем более до железнодорожного училища ему ходу всего пять минут.

Валентин появился в половине третьего, я ему объяснил ситуацию, взял в руки гитару и, негромко подпевая своим ломающимся голосом, стал наигрывать мелодию разбитой на два голоса песни. Басист сидел с ручкой и тетрадкой в руках, кивая и одновременно на ходу записывая ноты, иногда останавливая меня с просьбой сыграть тот или другой отрывок заново. Заход, куплет, припев, за экватором песни соло на гитаре (эх, нам бы нормальную «примочку»), стараюсь в целом придерживаться оригинальной версии Николаева, но, как мне кажется, допускаю некоторые вольности, на мой взгляд, отнюдь не портящие гармонического строя композиции.

— А хорошая вещь, — сказал Валентин после того, как мы наконец закончили. — Ты правда для самой Пугачёвой это сочинил? Может, и мы это будем исполнять? Тоже дуэтом, парень и девушка?

— Посмотрим, — вздыхаю я.

Мне тошно от презрения к самому себе, но, наверное, это тот случай, когда ради большего приходится жертвовать малым, наступать на горло собственной песне. Вернее, чужой, если уж на то пошло. И боюсь, одной песней тут не отделаться. Впрочем, что сейчас загадывать, эту бы пристроить.

В любом случае, теперь на повестке дня — регистрация авторских прав. А то знаю я этих эстрадников, отожмут песню и скажут, что так и было. Нет, ну может и не отожмут, но рисковать что-то не хочется. И без того гадко на душе, а так будет ещё гаже. Ещё раз извините, товарищ Николаев. Адрес, который мне давал Гришин, у меня сохранился, по нему и оправлю оригинал нот и текста. А копия полетит на адрес Стефановича. Жаль, не хватило наглости выпросить у него ещё и номер для связи, всё же хочется знать дальнейшую судьбу произведения. Вдруг почтальонша не донесёт письмо, вдруг он его выбросит в мусор, даже не открывая конверт? Да мало ли этих вдруг…

Песня, конечно, не пропадёт, по-любому сами малость раскрутим, дуэт сделаем из Вальки и, к примеру, Ленки, к которой он неровно дышит. Наша клавишница обладает, пожалуй что, меццо-сопрано, но не уверен, что она осилит две октавы, как Алка. Так нам бы хоть демо-версию, так сказать, записать, чтобы было понятно, что это наше и ничьё иное.

Об этом и говорю Валентину, тот, подозреваю, в глубине души рад моему предложению донельзя, но внешне эмоции выражает одобрительным кивком:

— Почему бы и нет, можно попробовать. Главное, чтобы Лена согласилась.

— Согласится, куда она денется, — успокаиваю я басиста.

— Кстати, может, начнём уже понемногу репетировать, а? Хотя бы вот эту вещь? А потом сразу и запишем на маг.

И правда, надоело дома сидеть до чёртиков, может, Бузов не станет возражать против репетиций?

Вот, лёгок на помине! Дверь приоткрылась и в щель пролезла сначала голова директора, а следом и он сам.

— Здравствуйте, Николай Степанович!

— Здравствуйте! — чуть потише, чем я, приветствует директора Валентин.

— Привет, привет… А я иду по коридору, слышу — музыка доносится, дай, думаю, загляну. Как твоё самочувствие?

— Да ничего, заживает ребро, завтра как раз на рентген. Соскучился по училищу, я же здесь себя даже комфортнее чувствую, чем дома, — немного преувеличиваю я, но вижу, что Бузову нравится.

— Что, решили порепетировать?

— Да, новую песню сочинили, решили в «электричестве» опробовать, пока, так сказать, малыми силами. Вы не будете против, если мы снова начнём понемногу собираться?

— Да нет, конечно, собирайтесь! Может, и учиться тебе можно? Ну, естественно, за исключением физкультуры.

— Посмотрим, Николай Степанович, — расплывчато говорю я, — вот пойду с рентгеновским снимком к врачу в поликлинику послезавтра, если он не будет иметь ничего против — начну посещать занятия.

Против посещений училища врач ничего не имел. Посмотрев рентгеновский снимок, он заявил, что моя трещина уже исчезла, оставив после себя на ребре небольшое утолщение.

— Ничего, теперь это место ещё крепче, — хмыкнул он. — Но всё же лучше по нему лишний раз не позволять лупить. И уж если ты боксёр, то основное внимание уделяй защите. В диспансер, кстати, ходишь? Сходи, передашь заодно записочку от меня, пусть будут в курсе твоего диагноза. А от физкультуры пока будет тебе освобождение ещё на две недели.

Ну и хорошо, а то сидение в четырёх стенах начинало угнетать. Это поначалу такое затворничество видится в радужном свете, а когда из всех развлечений у тебя только пишущая машинка, а по телевизору в лучшем случае показывают гэдээровскую «Делай с нами, делай как мы, делай лучше нас» — тут уже через неделю волком взвоешь. Домашним заданиям, что принесла Верочка, я тоже внимание уделял, но постольку-поскольку.

Правда, гитара Валентина ещё порой выручала. От скуки между делом сочинилась вещица, как мне показалось, с более-менее приятно ложащимся на слух мотивом, такой облегчённый вариант ранних «Чайфа» или ДДТ. Над «intro», то бишь инструментальным вступлением, которое в итоге стало ещё и «outro», немного побился, в конце концов, не мудрствуя лукаво, решил позаимствовать мотив у Басты из его «Сансары» — единственной вещи, которая мне нравится у будущего ростовского рэпера. Назвал получившееся произведение «Мой старый дом», можно будет, пожалуй, тиснуть в следующий альбомчик нашей группы, или обновить наш дебютный альбом. Наряду, кстати, с песней «Две звезды», что уж теперь скромничать.

Но вообще-то насчёт сидения в четырёх стенах — это я так, немного преувеличиваю. Искал любой повод, чтобы куда-то сходить, как в случае с записью нот песни для Пугачёвой. И кстати, все эти дни с Ингой мы старались проводить вместе как можно больше времени. Даже на хоккей как-то сходили Она впервые оказалась на переполненном «Темпе» и, несмотря на то, что стадион был открытым, ей ужасно понравилась атмосфера вокруг хоккейного матча.

Письма в ВААП и Стефановичу я отправил. На всякий случай указал и свой адрес нашей будущей квартиры, вдруг к тому времени, как придут обратные письма, мы уже переедем. На всякий случай и ещё и тётю Машу предупредил, мол, буду заглядывать, интересоваться корреспонденцией.

Купил в букинистическом отделе книжного магазина «Практическое руководство по музыкальной грамоте» под авторством Г. Фридкина, изданное ещё в 1962 году. А то сколько можно на Валентина рассчитывать, пора уже самому нотную грамоту осваивать. Прикинул, что на изучение нотной грамоты уйдёт месяц точно, а ещё нужно научиться играть по нотам… Это можно ещё смело месяц приплюсовывать. И чего раньше до этого не додумался?

18-го числа в почтовом ящике я обнаружил повестку в райотдел милиции. Причём явиться было указано в сопровождении взрослых. Я подозревал, по какому повода меня просят прийти, но я же не говорил маме с отцом про ту драку, в результате которой появилась трещина в ребре. А тут нужно прийти с кем-то из них, значит, они по-любому будут в курсе.

Чёрт, что же делать… В итоге вызвал батю на откровенный разговор, попросил его, не рассказывая ничего маме, отпроситься с работы и вместе со мной сходить в райотдел.

— Вот ведь, тайны Мадридского двора, — почесал тот затылок. — А чего сразу-то не сказал, как было? Не хотел мать расстраивать? Ну, может быть, и правильно… Ладно, отпрошусь.

Когда мы оказались в кабинете следователя, тот в присутствии понятой — немолодой женщины в шерстяном платке — выложил передо мной фотоснимки, на которых я должен был опознать предполагаемых преступников. Несмотря на, мягко говоря, не очень хорошее качество фотографий (телетайпом, что ли, передавали), я сразу же опознал на них своих обидчиков, что следователя несказанно обрадовало.

— Они там уже сознались, что избивали тебя, — сказал он, — нужно было лишь, чтобы ты их опознал. Правда, в том, что предлагали деньги и мотоциклы, признались лишь двое, главный по-прежнему упорствует. Ну это уже их проблемы, пусть дальше раскалывают.

Присутствующие подписали протокол опознания и оказались свободны.

В последних числах января для нашей семьи случилось эпохальное событие — мы получили ордер на вселение в новую квартиру. К тому времени мы успели там уже навести кое-какой порядок, в частности, поклеили обои, да и так, по мелочи. Сантехнику пока решили не менять, может быть, со временем, неторопясь, новую купим, причём скорее всего купим, деньги со сберкнижки можно понемногу пускать в оборот, да и с «Юности» гонорары пойдут. В общем, к смене места жительства были готовы. И вот наконец оно случилось!

Эти слёзы в глазах матери я, наверное, долго буду помнить. Слёзы радости, когда она взяла в руки бумажку с печатью, свидетельствовавшую, что семья Варченко имеет право вселиться по адресу: город Пенза, улица Московская-86, квартира 31. Что мы и сделали в ближайшее воскресенье. На этот момент я уже составлял вполне боеспособную единицу, так как травму залечил и с нетерпением ждал, когда с меня снимут освобождение от занятий физкультурой и спортом, чтобы снова начать посещать тренировки — по «Рингу» я неимоверно соскучился. Но всё же попросил ещё помочь с переездом Андрюху с Игорем, те не смогли мне отказать, хотя и выразили сожаление, что теперь в связи с моим переездом мы практически перестанем видеться. Я из солидарности повздыхал, хотя на самом деле мы и без того виделись не так уж часто.

Утром 29 января к подъезду подъехал фургон, и мы дружно, как муравьи, под любопытным взглядами прилипших к оконным стёклам соседей начали загружать в него мебель. Самое тяжёлое и громоздкое решено было отправить первым рейсом, а вторым — всё, что останется.

— Ой, уж не знаю, кого теперь ко мне подселят на ваше место, — вздыхала тётя Маша, следя за нашими перемещениями.

Следили за нами и наши новые соседи. Когда заносили вещи, дверь 33-й квартиры приоткрылась, оттуда выглянула старушка — божий одуванчик.

— Никак соседи новые у нас таперича. Откель же вы такие будете?

Такое ощущение, подумал я, будто бабуля из деревни вчера приехала. А может, специально под деревенскую косит, в доверие втирается.

— Здравствуйте, мы с Карла Маркса переезжаем, — с улыбкой ответила мама, держа в руках по связке книг. — Так что да, будем вашими новыми соседями. Меня Надежда зовут, мужа Борис, сын Максим.

— А я Варвара Петровна. Вы уже прописались?

— А как же!

— Так вы это, заходите в как-нибудь в гости, чайку попьём, у меня индийский, со слонами.

— Обязательно зайдём, Варвара Петровна, и вы к нам тоже на новоселье заходите.

Новоселье, кстати, отмечали, как только расставили мебель и на скорую руку покидали в квартире вещи. Вентиль на газовой трубе открыли, теперь можно было пользоваться плитой, в духовке которой мама разогрела приготовленные ещё дома горячие блюда. В частности, штук двадцать голубцов, тазик картошки-пюре с парой худосочных куриц, выращенных и убиенных на Пензенской птицефабрике. Не считая всяких солений-варений, у нас хоть и не было дачи, но мама к зиме всегда закатывала несколько десятков банок, так что нам хватало аж до следующего лета.

Андрюху с Игорем тоже уговорили остаться, посидеть за столом. Мама обошла соседей по лестничной площадке, приглашая их в гости. Варвара Петровна не только сама пришла, но и кошку нам подогнала, чтобы та символически переступила порог и сразу же договорилась с домовым. В 32-й никто не отозвался, а из 34-й пришли Гамлет Ашотович с женой Екатериной Фёдоровной, своего 12-летнего сына Вову они оставили дома смотреть телевизор. Гамлет Ашотович и был тем самым заведующим продовольственной базой, который вселился в квартиру умершего алкоголика. Интересно, призрак безвременно ушедшего их там не допекает? Впрочем, судя по жизнерадостному лицу соседа, всё в его жизни обстояло хорошо. От щедрот своих он выставил на стол бутылку коньяка, и они в основном на пару с батей, найдя какие-то общие темы для разговора, к концу застолья её уговорили.

Жена его трудилась тоже на базе, под началом мужа, помощником главного бухгалтера. Должность у Гамлета Ашотовича была весьма хлебная, хотя и опасная. Вот придёт к власти Андропов, и начнётся отлов коррупционеров, а в том, что у нашего нового соседа рыльце в пушку, я нисколько не сомневался.

Варвара Петровна большую часть жизни и правда прожила в деревне, только лет десять назад дочь перевезла её в город, прописала у себя. А два года назад вслед за мужем-подполковником уехала в Прибалтику, так что пока бабуле приходится куковать одной.

— Я бы в деревню вернулась, да дочь запрещает, — говорила Варвара Петровна, ловко отправляя в рот колечко за колечком купленного нами в Москве сервелата. — Говорит, как только уедешь, так сразу квартиру и отберут. Вот и приходится тут сидеть, ждать, может, когда ещё и вернутся.

Также мы выяснили, что нашими соседями из 32-й квартиры были бывший прокурор, а теперь пенсионер Григорий Денисович Комаров, и его жена Ольга Вячеславовна, тоже пенсионерка, в прошлом сотрудница сберкассы. По воскресеньям они частенько уезжали в гости к сыну, понянчиться с внуками, вот и сегодня, видать, отправились по известному адресу.

Михаила Борисовича я, кстати, тоже заранее приглашал с семейством на новоселье, но Козырев вежливо отказался, сославшись на какие-то семейные дела. Посиделки затянулись часа на два, после чего соседи расползлись по своим квартирам, Андрюха с Игорем отправились домой, а мы только ближе к ночи довели квартиру более-менее до ума. Прикинули, что нам понадобится в ближайшее время. Мама в первую очередь ратовала за стенку, и собиралась немедленно вставать в очередь на её приобретение. Также необходима была кое-какая мебель и в мою, теперь уже принадлежащую мне комнату. В частности, письменный стол, за которым мне предстояло делать уроки и на который можно было взгромоздить пишущую машинку. После получения аванса я заявил родителям, что хватит уже каждый раз брать машинку в прокат, пора бы уже обзавестись и своей. Решили после переезда заняться этим вопросом.

Теперь же мы с полным правом могли расслабиться. Я лежал на кровати в теперь уже своей, изолированной от зала комнате, смотрел в потолок и размышлял о превратностях судьбы. В прежней своей жизни я ни на что подобное и не мог рассчитывать, так и ждали бы, когда маме дадут на работе квартиру, а потом накопившийся в её организме свинец начнёт свою разрушительную работу. Теперь, удачно съездив в Тарханы, и спасши Ингу, я заработал нам на квартиру, о которой мы и мечтать не могли. Несмотря на цинизм фразы, отец выразился верно в плане того, что мой подвиг стоил нам новой квартиры.

Я поднялся и вышел в зал, где батя смотрел по телику «Советский Союз глазами зарубежных гостей», мама всё копошилась на кухне.

— Обживаешься? — с улыбкой поинтересовался отец. — Ничего, вот купим письменный стол, будешь там свои книжки сочинять.

— И телек новый купим, а этот я себе поставлю.

— А что, и правда, возьмём сразу цветной, деньги у нас теперь есть.

И довольный такой, как будто это он их заработал. Я вздохнул, дошёл до кухни.

— Мам, оторвись на минуту, выйди в зал.

— Что-то случилось? — насторожилась она.

— Нет, просто хочу в присутствии папы озвучить одно предложение.

С полотенцем в руках она вышла из кухни, переводя настороженный взгляд с меня на отца и обратно.

— А теперь, дорогие родители, прошу минуточку внимания! Мама, помнишь, 1 сентября я говорил, чтобы ты заканчивала с этой работой в линотипном цеху? Помнишь, я говорил, что это чревато самыми серьёзными заболеваниями, а ты ответила, что уволиться не можешь, так как стоишь в очереди на квартиру? Так вот, квартира у нас теперь есть, с деньгами, тьфу-тьфу, проблем нет. Понимаешь, к чему я веду?

— А что, в самом деле, чего ты за эту работу держишься? — поддакнул отец. — Сын верно говорит, здоровье дороже.

— Да как же, — растерянно захлопала глазами мама. — А куда же я?

— Да хоть куда, — сказал я, — лишь бы угрозы здоровью не было. Я не хочу, чтобы к сорока годам свинец начал разъедать тебя изнутри.

В финале показавшегося мне несколько тяжёлым разговора мама обещала подумать, впрочем, я себе тоже дал задание подыскать для неё что-нибудь более-менее достойное. С её навыком набора она могла бы и машинисткой устроиться.

Между тем тяжким грузом на моей душе лежало напечатанное в двух экземплярах эссе без подписи, с которым нужно было что-то делать. Я думал, что для начала хорошо бы заявиться с рукописью к Инге, вот, мол, помнишь наш разговор о том, как страна могла бы измениться в будущем? Так вот, по следам того разговора я написал небольшое эссе-антиутопию, ознакомься, если хочешь. А можешь и отцу показать, вдруг ему тоже интересно будет почитать?

Тут-то, понятно, самый скользкий момент. Интересно посмотреть, как Михаил Борисович на это отреагирует? А если рукопись случайно прочитает Сергей Борисович, в силу своей профессиональной деятельности обязанный обращать на такого рода памфлеты, в которых обсуждается действующая власть? К слову, он отнюдь не походил на обычного службиста, с хищным блеском в глазах выискивающего повсюду врагов народа, это был, как мне показалась, вдумчивый человек, который, по словам Инги, читал русскую и мировую классическую литературу, а в общении на кухне с братом они могли затронуть такие темы, за которые коллеги Сергея Борисовича могли пригласить человека повесткой к себе в кабинет. Но даже выискивая в этой ситуации положительные моменты, я непроизвольно оттягивал вброс рукописи на всеобщее обозрение.

На следующей неделе случилось ещё одно небольшое, но радостное событие — нам подключили телефон. Маме тут же нашлось кому позвонить, и она теперь могла по полчаса залипать с телефоном на диване — по нашей просьбе, подкреплённой бутылкой «Столичной», телефонист удлинил кабель метров на пятнадцать. Для меня появление в квартире телефона было важно прежде всего в плане решения некоторых рабочих моментов. Я теперь мог просто набрать нужный номер и пообщаться с Валькой или Леной (у Юрца телефона не было), с Храбсковым, позвонив в «Ринг», или даже заказать междугородный разговор, чтобы услышать в трубке голос Полевого. Что я тут же и сделал, правда, не став тревожить лично Бориса Николаевича, а просто попросив секретаршу записать номер моего домашнего телефона.

Кстати, забавно, сколько Борисов и Борисовичей встречаются на моём пути. Батя мой Борис, Козырев-старший — тоже, а его дети, как и я, соответственно, носят отчество Борисович. Впору Пензу в какой-нибудь Борисов переименовывать. Полевой вон тоже из этой «банды», да и Стефанович с Пугачёвой, кстати, тоже по батюшке мои тёзки. Никого случайно не забыл? Разве что Бориса Ельцина, ни дна ему, ни покрышки!

Вечером 10 февраля в нашей квартире раздался телефонный звонок.

— Максим, тебя, — протянула мне трубку мама и шёпотом добавила. — Михаил Борисович.

— Здравствуйте, Михаил Борисович! — бодро отрапортовал я в трубку.

— Здравствуй… Максим, ты не мог бы сейчас дойти до нас?

— А что случилось? — насторожился я, тем более мне его голос показался не таким уж и доброжелательным.

— Это не телефонный разговор. Приходи, есть к тебе кое-какие вопросы.

Глядя на исходящую короткими губками трубку, я судорожно сглотнул застрявший в горле ком. Ой как мне не понравился этот тон, ой как не понравилась эта фраза про адресованные мне вопросы… Но гадать, что случилось, будем позже. Придётся идти, я никак не мог проигнорировать приглашение нашего благодетеля.

— Ты куда собрался? Время девятый час, — заволновалась мама, увидев, как я обуваюсь.

— Да я ненадолго к Козыревым сбегаю, нужно кое-какой вопрос решить, — сказал я как можно более безмятежно.

Пока дошёл до дома Инги, меня уже малость потряхивало. Не люблю неопределённости, особенно которая может обернуться неприятностями, а это был как раз именно такой случай. Замерев перед знакомой дверью, сделал десяток глубоких вздохов, до лёгкого головокружения, после чего решительно нажал кнопку звонка.

Дверь открыла Нина Андреевна. Выглядела она не ахти, такое чувство, что недавно плакала, видно, и впрямь случилось что-то из ряда вон.

— Проходи, — негромко сказала она, делая шаг в сторону.

— Что случилось? — напрямую спросил я.

Нина Андреевна только махнула рукой, мол, сейчас сам всё узнаешь. Ладно, чёрт с вами, я крепкий, я выдержу любую новость. Главное, чтобы с Ингой всё было в порядке. Тем более что в зале, где за столом сидел Михаил Борисович, барабанивший пальцами по полированной поверхности и почему-то одетый в костюм, на фоне которого домашние тапочки смотрелись несколько нелепо, её не было. Зато дверь в её комнату оказалась закрыта.

— Пришёл? — хмуро бросил он в мою сторону, когда его жена изнутри закрыла за мной ведущую в зал дверь. — Садись, разговор не на пять минут.

Когда я расположился напротив, Козырев откинулся на спинку стула, ослабил пальцами узел галстука и расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке. Смотрел он куда-то мимо меня, и мне пришлось подождать ещё с минуту, прежде чем Михаил Борисович заговорил.

— Сегодня у Нины был разговор с её знакомой, врачом-гинекологом. Жена не особо доверяет гинекологам, к которым водят девочек из класса дочери, и предпочитает, чтобы Ингу осматривала наша знакомая. Так вот, вчера состоялся очередной осмотр, в результате которого выяснилось, что Инга… хм… уже не девочка.

Вот же блин… Теперь-то понятно, по какому поводу я здесь оказался. Похоже, мне предстоит получение моральных звездюлей, драться собеседник вряд ли кинется. Хотя, если его сейчас торкнет, почему бы и нет? Милицией, интересно, будет грозить? Я представил, как меня упекают на малолетку за изнасилование, и что-то мне сразу малость поплохело. С такой статьёй, будь ты хоть трижды чемпионом Союза по боксу, из тебя в первую же ночь сделают петушка.

— По её словам, — продолжал между тем Козырев, — об этом никто не знает, даже сама Инга.

Сидевшая в углу на краешке кресла Нина Андреевна негромко высморкалась в носовой платок. Михаил Борисович, покосившись в её сторону, чуть заметно поморщился, затем продолжил:

— Само собой, когда расстроенная супруга мне об этом сказала, мы решили задать Инге несколько вопросов, на которые дочь наотрез отказалась отвечать, после чего устроила настоящую истерику, закрылась у себя в комнате и не выходит оттуда уже, — он посмотрел на часы, — уже третий час. Учитывая, что на прошлом обследовании полгода назад с Ингой всё было в порядке, а в последние месяцы она встречалась только с тобой, у нас с Ниной практически нет сомнений, кто принял непосредственное участие в том, что… Хм, в общем, ты парень взрослый и понимаешь, что я имею ввиду.

Что имею — то и введу, мелькнула в голове идиотская шутка. Между тем я должен был что-то отвечать, хотя мне ох как не хотелось этого делать. Самым моим искренним желанием было оказаться отсюда как можно дальше, однако уж если и пропадать, то с музыкой.

— Не буду врать, Михаил Борисович, мы с Ингой… Мы с Ингой были близки, — выдохнул я.

Нина Андреевна охнула в своём углу, а губы Козырева сошлись в тонкую линию.

— Ну вот как-то так получилось, что мы оказались с ней наедине, и поняли, что настолько неравнодушны друг к другу… Это произошло как-то само собой. Признаюсь, впоследствии я не раз корил себя за такую несдержанность, но что сделано — то сделано. В конце концов, мы предохранялись…

— В смысле?

Вот же ёлы-палы, опять не уследил за базаром. Придётся говорить, как есть, хоть и с красной от смущения физиономией.

— Ну, в том смысле, что у меня с собой в кармане всегда на всякий случай… кгхм… презерватив. Нет, разные ведь ситуации могут в жизни произойти, — пожал я плечами, — уж лучше оказаться к ним подготовленным, чем думать потом о возможных последствиях.

— Хоть в этом плане успокоил, — пробурчал Михаил Борисович. — И давно ты пользуешься этими… презервативами?

— Если вы намекаете на то, был ли у меня до Инги секс с кем-то ещё, то могу заверить, что нет.

Не буду же я ему рассказывать о том, как переспал с его любовницей! Живо представил, как при Нине Андреевне выдаю весь расклад с откровениями Татьяны, и как Козырева устраивает своему мужу взбучку с возможным разводом. Хотя вряд ли подаст на развод, мне кажется, она держится за него руками и ногами, потому что без Михаила Борисовича ничего собой не представляет. Ну да, покричит, может, полотенцем погоняет по квартире, но это максимум, а потом он поклянётся ей в вечной любви и верности, этих слов ей окажется достаточно, чтобы она его простила.

— Ясно… И сейчас у тебя с собой?

— Вот сейчас нет, — коротко вздохнул я.

— Презервативы отечественные?

— Импортные, в Москве у фарцовщиков покупал.

Михаил Борисович снова побарабанил пальцами по поверхности стола, глядя на отражение люстры в полированной поверхности.

— Что ж, теперь объясни мне, как ты собираешься дальше строить свои отношения с Ингой?

— Как МЫ с ней собираемся строить отношения? — уточнил я.

— Ну, с Ингой мы ещё поговорим на эту тему, — покосился он на супругу. — Ты-то сам что планируешь дальше делать?

— Если бы мне было хотя бы лет двадцать, и имелся диплом об окончании какого-то учебного заведения, а ещё, желательно, и военный билет, то я сделал бы Инге предложение. Думаю, к тому времени я уже мог бы материально обеспечивать нашу семью. Если бы согласилась, мы могли бы жить у нас, в нашей новой, полученной вашими усилиями квартире, у меня хоть и небольшая комната, но своя. А в будущем, надеюсь, у нас появилась бы и своя квартира. Например, кооперативная, думаю, уж на неё я бы заработал.

— С жильём вопрос бы решили, — отмахнулся Козырев. — В общем, я так понял, планы у тебя на Ингу самые серьёзные?

— Серьёзнее некуда, — подтвердил я. — Единственное — моего одного желания мало, вдруг она встретит другого?

— Это да, всякое может быть, — кашлянул собеседник и выдал избитую сентенцию. — Жизнь — штука сложная. Но учти, в том, чтобы Инга не стала поглядывать на сторону, должна быть и твоя заслуга.

— Поверьте, Михаил Борисович, уж во мне-то вы можете не сомневаться.

Козырев поморщился, словно от зубной боли, видно, всё же вспомнил свои приключения с парикмахершей.

— Да ты тоже не зарекайся, за эти годы всякое может случиться. Да и за годы совместного проживания тоже, если уж на то пошло.

— У нас с тобой за восемнадцать лет, слава богу, ничего не случилось, — подала голос Нина Андреевна.

— Мы с тобой — счастливое исключение, — криво усмехнулся Михаил Борисович. — Ладно, Максим, главное мы выяснили. Теперь осталось успокоить Ингу.

— Может, я попробую?

— Не надо, мы уж как-нибудь сами.

— А о моём визите она знает?

— Нет, возможно, попозже расскажем, после твоего ухода.

— Только я вас прошу, передайте ей мои слова в точности.

— Не переживай, отсебятину нести не собираемся.

Домой я шёл в растрёпанных чувствах. Вроде и выволочки особой не получил, но как-то хреновато было на душе. Ещё и с Ингой неопределённость. От девиц в истерике можно ожидать всего, чего угодно. Криков-то и рыданий из-за двери её комнаты я вроде не слышал, но это отнюдь не значит, что она успокоилась. А ежели бритвой по венам? Бр-р-р, прям как в моей песне «Одна». Хочется верить, что у Инги хватит ума не идти на столь радикальные меры.

На следующий день я позвонил Козыреву на работу, чтобы узнать, как там Инга? Тот снова заявил, что это не телефонный разговор, попросил и в этот раз подойти к зданию обкома.

— Да вроде получше, даже в школу пошла, хотя вчера кричала, что не то что в школу ходить не будет, а даже из дома уйдёт, — сказал Козырев, шмыгая на морозе носом. — Сам пойми, какой это для девочки стресс. Не хочу даже представлять, что было бы, узнай в школе о результатах обследования у гинеколога. Девочка-то отличница, примерная в поведении, а тут такое! Выгнать не выгонят, конечно, но пятно… Да и позор на всю школу.

Вообще ситуация по меркам будущего бредовая. В моём XXI веке девчонки в 14 лет уже вовсю, извиняюсь, совокупляются, причём не всегда с ровесниками, и никого это особо не волнует, разве что их родителей, да и то далеко не всегда. Сейчас же моральный облик комсомолки рассматривается чуть ли не под микроскопом, она должна быть чиста телом и светла помыслами. Иначе, не исключено — всеобщее презрение, и ни о каких перспективах в будущем можно даже не мечтать. Во всяком случае, на ближайшее 13 лет, потом, после развала страны, в олигархи пролезут даже вчерашние бандиты.

— А про мой вчерашний визит рассказали?

— Рассказали…

— И как?

— Да никак, уткнулась лицом в подушку, с нами разговаривать не хочет. А утром молча собралась и ушла в школу.

Но всё же мне нужно было переговорить с Ингой один на один, и в тот же день, сославшись на неважное самочувствие, я отпросился с уроков и подкараулил её выходящей из здания 1-й школы. Увидев меня, она на мгновение замерла, затем, поджав губы, молча прошла мимо, словно я был для неё пустым местом.

— Инга! Да Инга же!

— Ну что?! — резко обернулась она, так что струившиеся из-под шапочки волосы взметнулись вверх. — Зачем ты пришёл? Прощения просить? Считай, что я тебя простила. Пока!

— Погоди!

Я догнал её и пошёл рядом, чуть касаясь рукава её дублёнки рукавом своей лётной куртки.

— Во-первых, мне не за что просить у тебя прощения. Я же тебя не насиловал, это было… Это было красиво и романтично. Мне кажется, таким и должен быть первый сексуальный опыт, когда оба партнёра получают удовольствие.

Она молчала, но мне показалось, что взгляд её, который она устремила перед собой, слегка потеплел. Может, и правда вспомнила, как ей было хорошо?

— А во-вторых, я твоим родителям уже сказал, и тебе могу повторить, что своё будущее связываю только с тобой. Мне никто больше не нужен, только ты одна.

— Это ты сейчас так говоришь, — пробурчала она.

— Да…

Я малость даже задохнулся от враз обуявших меня чувств.

— Да если хочешь, я прямо сейчас поклянусь!

— Вот так прямо и поклянёшься? — спросила она, остановившись и с прищуром глядя мне в глаза.

— Вот так прямо и поклянусь, — чуть сбавив обороты, согласился я, вновь кляня себя за свой резвый язык.

— Давай.

Она склонила голову набок, продолжая хитро щуриться, мол, что, слабо? А не слабо! Мужик сказал — мужик сделал!

— Ну хорошо…

Я набрал полную грудь воздуха и на одном дыхании выдал:

— Клянусь, что буду любить тебя одну до конца своих дней! Вот!

Ну наконец-то она улыбнулась! Мало того, рукой, свободной от портфеля, взяла меня за меховой отворот куртки, приблизила к себе и легонько чмокнула в губы. Да и ладно, бог с ней, с клятвой, главное, что моя Инга оттаяла. Правда, клятва у нас получилось какая-то односторонняя, мелькнула мысль задним числом, но почему-то мне казалось, что уж если из нас двоих кто-то и изменит, то скорее это буду я, чем Инга.

Глава 7

А затем я провожал её домой, по пути пригласив в кафетерий, где в будущем будут располагаться «Бозы». В которые, кстати, с проверкой нагрянет Елена Летучая, и обнаружит там тараканов. А бозы (они же позы и буузы), между прочим, готовили неплохие, я любил туда захаживать в прежней жизни. Сейчас же мы стояли за круглым столиком на высокой ножке и пили какао с творожными сочниками. То, что было в школе на осмотре у врача и в дальнейшем, мы не обсуждали, словно бы сговорившись, что эта тема теперь — табу для нас обоих. Обсуждали новые фильмы в кинотеатрах, песню для Пугачёвой, которую мне пришлось негромко напеть, наших новых соседей по лестничной площадке… Поведал, что хочу подыскать маме новую работу, не такую вредную, как нынешняя. Инга сказала, что поговорит на эту тему с отцом, а когда я начал слабо протестовать, махнула рукой:

— Брось, ты даже не знаешь, что мой папа может.

В общем-то, я представлял себе возможности Михаила Борисовича, но решил закосить под дурачка.

День удался во всех смыслах, потому что, придя домой, обнаружил в почтовом ящике письмо от Стефановича. С бьющимся сердцем, едва раздевшись и переобувшись в тапки, надорвал конверт, вынув из него лист бумаги, в один абзац с хвостиком исписанный немного неровным, но разборчивым почерком.

«Здравствуй, Максим! Получил твоё письмо с нотами и текстом песни «Две звезды». Буду краток. Алле песня понравилась, и она хотела бы её исполнять на сцене. А также она не против пообщаться с тобой лично. Если тебе в Москву приехать затруднительно, то можем созвониться. Ниже я пишу номер телефона. Не затягивай, звони!

P.S. Никому больше пока эту песню не показывай. Насчёт прав договоримся. Стефанович».

— Есс! — согнул я сжатую в кулак руку в характерном жесте.

И тут же мне стало немного стыдно. Чему тут радоваться? Тому, что за счёт чужой песни на меня обратили внимание Пугачёва и её муж? Можно, конечно, утешаться советом «ловца», мол, не тупи, парень хватайся за шанс, а как эта песня тебе поможет — впоследствии поймёшь. Но свою совесть, как говорится, не обманешь.

— От кого письмо? — спросила мама, увидев меня с надорванным конвертом в руках.

— От Стефановича… Ну помнишь, муж Пугачёвой, мы их встретили на Воробьёвых горах.

— Да ты что! И чего он там пишет?

— Пишет, что песня им понравилась, вот, просит позвонить.

— Ой, так чего ты стоишь? Звони!

Ну да, теперь можно и звонить, телефон-то — вот он, набрал код Москвы, и болтай сколько влезет. Правда, потом счётец прилетит, но мы себе это вполне можем позволить.

Трубку на том конце провода подняли после третьего гудка.

— Алло, — услышал я почему-то не очень довольный женский, с хрипотцой голос.

Ух ты, со мной сама Пугачёва разговаривает! В прошлый раз на Воробьёвых горах она удостоила меня лишь мимолётного взгляда, когда я общался со Стефановичем. А в прежней жизни, хоть и довелось как-то видеть её вживую, возможности пообщаться так и не представилось, впрочем, я особо-то её и не искал. Не большой я был её фанат, то ли дело совместное фото и автограф от Стивена Тайлера из «Aerosmith» во время его московского визита. Жаль, эта фотка не переместилась вместе со мной. И не только она, ещё кое с кем фоткался на память, например, с Шевчуком, Шклярским, даже с Кобзоном и Басковым рядом постоял, когда они приезжали в «Тарханы» году, кажется, в 2005-м.

— Здравствуйте, Алла Борисовна! — говорю ровно, стараясь не допустить дрожи в голосе. — Это Максим из Пензы, который вам прислал ноты и текст песни «Две звезды». Получил сегодня письмо от Александра Борисовича, он просил позвонить на этот номер. А нам как раз в новую квартиру телефон провели, вот я из дома и звоню.

— Ах, Максим! Здравствуй! — Мне показалось, что голос собеседницы потеплел. — Молодец, что позвонил. Да, песня неплохая, я, пожалуй, возьмусь её исполнять. Тут помечено твоей рукой, что она для дуэта, но с ней ведь можно и сольно выступать?

— Можно и сольно, но дуэтом будет смотреться выгоднее. Особенно на живых выступлениях или если задумаете снять клип.

— И кого же ты мне посоветуешь в партнёры?

Однако… Кузьмин, как и в оригинальной версии, стал бы идеальным вариантом, но сейчас о нём в эстрадной тусовке никто и не слышал, поэтому и смысла называть его фамилию я не видел. А кто ещё у нас из молодых обладает похожим голосом? Расторгуев? Чёрт его знает, сейчас ему лет 25 есть вообще? Тоже, наверное, никому не известен. Может, подкинуть ей Боярского? Но и тут закавыка, как-то читал в будущем, что Пугачёва нелестно отзывалась о его вокальных данных, лучше не рисковать.

— Хм, ну, я думал, вы сами решите… Но если хотите знать моё мнение, неплохим вариантом стал бы дуэт с Вячеславом Добрыниным.

— Со Славой? Ну, не знаю, он предпочитает сам писать песни…

— Так вы предложите, может, он согласится на однократное сотрудничество в качестве эксперимента? Я уже вижу, как ваш дуэт исполняет эту вещь. То есть вы поёте первые две строчки, он — следующие две, затем вы две и он опять две, припев исполняете дуэтом. Сольная партия для гитары вроде бы прописана, и Добрынин, насколько я знаю, не понаслышке знаком с этим инструментом, может быть, как-то даже её разнообразит. Я даже не против каких-то его аранжировок в целом касательно песни.

На том конце провода после моего спича возникла пауза. Я даже представил, как Пугачёва задумчиво накручивает на палец локон и покусывает нижнюю губу.

— В общем-то, как вариант почему бы и нет, — наконец сказала она. — Честно скажу, перебирали мы с мужем и другие кандидатуры, но со Славой может получиться интересно. А ты песню ещё не регистрировал?

Чего это она интересуется, уж не собирается ли под шумок присвоить её себе? Конечно, в будущем я был немало наслышан, какая Алка стерва, но на воровство песен, думаю, всё же не пойдёт, вряд ли ей нужна скандальная слава.

— Отправил в ВААП ноты с текстом.

— Правильно сделал, — согласилась Пугачёва. — А теперь нам с тобой — вернее, в присутствии кого-то из твоих родителей — нужно будет подписать у нотариуса договор на передачу части прав мне как исполнителю. Без этого я просто не смогу её нигде исполнять, и в записанном виде она не сможет выйти, например, на пластинке. И соответственно, не будет тебе никаких авторских отчислений. А это, уж поверь мне, неплохие деньги, тем боле для Перми.

— Для Пензы…

— Ох, извини! Конечно, для Пензы, сама не знаю, откуда у меня в голове Пермь появилась.

Пенза, Пермь… По жизни не раз сталкивался с тем, что наши два города постоянно путают. Во всяком случае, Пензу с Пермью, путают ли наоборот — не знаю. Так, а что же нам с правами делать? Вот же блин, как всё запутано! Честно сказать, я в этих вопросах реально дилетант. А если это кидалово? Надо будет посоветоваться с Гришиным.

— Если нужно будет — подпишем. Как это сделать?

— Можете приехать в Москву?

— Эммм… Мне нужно посоветоваться с мамой. Она и так недавно брала два дня в счёт отпуска, когда мы ездили подписывать договор с журналом «Юность».

— А что в «Юности»? — насторожилась Алла.

— В мартовском номере начинается публикация моего романа «Остаться в живых», — не без чувства внутренней гордости поведал я.

— Ты не шутишь? Нет, правда?

— Такими вещами кто же шутит? — немного обиделся я. — Если не верите, можете позвонить Полевому, главному редактору журнала.

— Почему же сразу не верю, — пошла на попятный певица. — Просто, кажется, мне посчастливилось познакомиться с самым настоящим самородком. В общем, постарайтесь решить вопрос с мамой побыстрее. А расходы на проезд мы вам компенсируем.

— Да уж мы сами как-нибудь, — заскромничал я.

— Ну ладно, главное, не откладывайте поездку в долгий ящик. Как надумаете — сразу звони, я продиктую адрес, куда нужно будет подъехать. И кстати, скажи мне свой номер, я тоже запишу на всякий случай.

Положив трубку, я вернулся в зал и встретился с вопросительным взглядом мамы. Предупреждая её вопросы, сам рассказал содержание беседы с Пугачёвой.

— Как, сможешь, если что, снова отпроситься на пару дней?

— Опять придётся в счёт отпуска брать, — тихо вздохнула она. — Но ради такого дела, думаю, отпустят. Да и то, в кои-то веки на живую Пугачёву вблизи посмотрю.

Договорились, что, как только мама решит этот вопрос на работе, сразу берём билеты на поезд и я звоню Пугачёвой. Ну или Стефановичу, смотря кто поднимет трубку.

Отправившись на работу ко второй смене, мама успела застать директора типографии, тот отнёсся к ситуации с пониманием, поинтересовавшись тем не менее, в последний раз она отпрашивается, или ещё будут аналогичные просьбы? На что мама, как она передала мне поздно вечером, когда вместе с отцом они вернулись с работы домой, ничего не смогла определённо ответить, чем вызвала скрытое недовольство директора.

— Надеюсь, тебе с ним ещё недолго работать, — успокоил я маму.

Умолчав, впрочем, о возможной помощи с трудоустройством со стороны Михаила Борисовича, раз уж Инга обещала поговорить с отцом на эту тему. Выгорит или нет — пока неизвестно, раньше времени маму обнадёживать не буду.

— А на какие числа отпросилась? На 15-е и 16-е февраля? Вторник и среда, — уточнил я, пролистнув отрывной календарь. — Значит, выезжаем вечером понедельника, 14-го числа. Ладно, я в училище тоже попробую отпроситься на вторник и среду. А как отпрошусь, то наберу Пугачёву, предупрежу, чтобы ждали нас утром 15-го.

С Николаем Степановичем, который, к моему некоторому удивлению, оказался большим любителем Пугачёвой, договориться удалось без вопросов. Но до этого я успел созвониться с Октябрём Васильевичем Гришиным, чтобы спросить его совета. Тот меня успокоил, мол, Пугачёва всё правильно говорит, мне всё равно пришлось бы подписывать договор с каким-нибудь исполнителем, если только я не собираюсь сам выступать с ней на сцене.

— А если мы хотим включить песню в альбом нашей группы? — спросил я.

— Так в договоре этот пункт тоже пропишете. Думаю, Алла Борисовна не будет против, тем более ваша, как ты выразился, группа пока ещё никому толком неизвестна, а Пугачёва уже величина.

Что ж, так тому и быть. Если уж Гришин рекомендует… Ему я звонил на следующий день после разговора с Пугачёвой, в субботу утром, и в тот же день после обеда в моей комнате наконец-то появился письменный стол. Выбирать ездили всей семьёй, благо что письменные столы, в отличие от румынских стенок и финского сервелата, можно было приобрести без проблем даже с самом медвежьем углу страны.

И вот снова вокзал, снова купейный вагон, и впереди — ожидание встречи с восходящей звездой советской эстрады. Или уже взошедшей? В общем-то, учитывая, что зенит славы Аллы Борисовны придётся на середину 1980-х, а впоследствии она станет живым памятником самой себе, можно, пожалуй, сказать, что всё же ещё восходящей.

Белая «Волга» Стефановича поджидала нас, как и было уговорено, на стоянке на Комсомольской площади. Александр Борисович топтался возле машины с сигаретой в зубах, увидев нас, приветливо помахал рукой.

— Сейчас сразу едем к нотариусу, — сказал он, садясь за руль, — Алла подъедет к нему где-то через полчаса.

Вишь ты, деловые люди, привыкли сразу решать вопросы. Хотя, когда мы с ним говорили по телефону — трубку поднял как раз Александр Борисович — он обмолвился, что с вокзала сразу поедем подписывать договор, так как днём у Пугачёвой некие важные дела. Какое-то внутренне чувство мне подсказывало, что в ресторан после подписания договора обмывать данное событие нас вряд ли поведут.

К нотариусу мы добрались минут за сорок, Алла Борисовне поджидала нас, сидя в салоне «Жигулей» 3-й модели, с включённым двигателем, чтобы не замёрзнуть — на улице было градусов 12 мороза. Коротая время, певица курила, хотя при нашем появлении тут же приспустила стекло и выбросила окурок в снег.

— Здравствуйте, молодцы, что приехали, — приветствовала нас Пугачёва. — Вы, я так понимаю, Надежда Михайловна?

Мама, судя по выражению её лица, пребывала в лёгком шоке от созерцания будущей Примадонны, и мне пришлось незаметно толкнуть её локотком.

— А… Да, здравствуйте, Алла Борисовна, — наконец выдохнула она.

— Можно просто Алла, — со снисходительной улыбкой произнесла Пугачёва. — Кстати, Максим, вчера мы уже репетировали песню со Славой Добрыниным, вроде бы неплохо получается.

— Здо́рово, а если ещё и клип снимете, который покажут в «Утренней почте»…

— Пока об этом говорить рано, но кто знает, кто знает…

Процедура составления договора у, судя по всему, давно прикормленного этой парочкой нотариуса не заняла много времени. Я внимательно изучил документ на предмет «подводных камней» и, не обнаружив их, дал маме добро на то, чтобы поставить подпись под договором. Все финансовые расходы, пусть они и оказались не такими большими, взял на себя Стефанович.

Вышли на улицу, Александр Борисович чисто формально поинтересовался нашими планами до отъезда в Пензу.

— Наверное, погуляем по Москве, не на вокзале же сидеть до вечера, — ответил я за нас с мамой и нагло поинтересовался. — А вы куда сейчас?

— А мы во Дворец культуры ЗИЛа, Алла снимается сейчас в кинокартине, там будет сегодня сниматься один из эпизодов.

— Кстати, Саша, — перебила его Пугачёва, — а не включить ли нам эту песню в фильм?

— Хм, не уверен, что Зацепин этому обрадуется.

— Ой, да брось, после Горбоноса его уже ничем не испугаешь[1].

— Ты думаешь? Ну смотри, договариваться будешь сама.

— Как обычно, — усмехнулась певица.

— А можно с вами съездить? — встрял я с наглым вопросом. — Интересно посмотреть, как кино снимают.

Стефанович только набрал в лёгкие воздуха, чтобы явно озвучить какую-нибудь причину для отказа, но Пугачёва его опередила:

— Ну а что, Саш, правда, чего им по городу просто так болтаться?

— Ладно, поехали, — махнул рукой Стефанович. — Садитесь ко мне.

Это уже в наш адрес, Алла Борисовна поехала на своих «Жигулях». Дворец культуры ЗИЛа на Восточной улице живо напоминает по своей архитектуре наш пензенский ДК имени Кирова. В частности, парадным входом с козырьком, опирающимся на колонны. Но мы заходим через служебный вход. Идём коридорами, слышим шум толпы, этой где-то в фойе, мы же идём каким-то закулисьем. И вот мы попадаем на сцену, перед нами зрительный зал где-то на тысячу мест, не больше, по которому перемещаются люди, стоят камеры, софиты, ещё какая-то аппаратура.

— Алла!

От группы людей отделяется фигура мужчины в сером костюме, который двигается в нашу сторону.

— Алла, здравствуй! Приветствую, Саша! Немного рановато подъехали, ну лучше раньше, чем позже. А это кто с вами?

— Это юный композитор, автор моей новой песни Максим…

— Варченко, — подсказал я Пугачёвой.

— Да, Максим Варченко, — улыбнулась Алла Борисовна. — И мама его…

— Надежда Михайловна, — теперь уже подсказал Стефанович.

— Надежда Михайловна, — на этот раз с извиняющимся видом, сделав свои выщипанные в тонкие дуги брови «домиком», улыбнулась певица. — У них поезд вечером, им просто податься некуда, вы не против, если они посмотрят, как снимается кино?

— Хм, ладно, посадим их в массовку, будут изображать зрителей. Вы как, не против?

Мы были не против, хотя интереснее было бы оказаться поближе к съёмочному процессу.

— Александр Сергеевич, у меня к вам ещё будет потом приватный разговор насчёт песни, которую написал этот юноша, — говорит режиссёру Пугачёва.

— Приватный? Что, неужто ещё одну песню в обход Зацепина хочешь втиснуть в фильм?

— Александр Сергеевич, поверьте, она того стоит. Я на днях привезу вам студийную запись, сами послушаете и убедитесь.

— Ладно, — вздыхает её собеседник, — после об этом поговорим.

Александром Сергеевичем, как выяснилось, оказался Орлов — режиссёр фильма с рабочим названием «Третья любовь». Понятно, что в итоге картина получит другое название, а именно «Женщина, которая поёт». В своё время я, ей-богу, ни разу не смотрел этот фильм, лишь случайно какие-то отрывки, так как творчество Аллы Борисовны меня мало интересовало. А теперь нам с мамой предстояло стать соучастниками этого действа, пусть даже мы и мелькнём в кадре в лучшем случае на секунду-другую.

Тем временем Орлов дал команду, в зал начали запускать зрителей, вернее, массовку, которой предстояло изображать публику. Нас посадили в седьмом ряду чуть правее центра, а через несколько рядов впереди нас уселся немолодой мужчина, чьё лицо показалось мне знакомым. Ну точно, это же актёр Николай Волков! Кажется, у него достаточно серьёзная роль в этой картине, вон как режиссёр, протиснувшись к актёру, о чём-то с ним говорит, активно при этом жестикулируя.

Ещё ближе к сцене несколько актёров изображают, видимо, жюри конкурса, среди них я узнаю ведущую «Музыкального киоска» Элеонору Беляеву. А Пугачёва и Стефанович исчезают за кулисами, видно, будущая Примадонна отправилась гримироваться. Тем временем левую часть сцены занимает оркестр с мощной духовой секцией, справа расположились клавишник, басист, гитарист и барабанщик за ударной установкой.

Проходит ещё несколько минут, из-за кулис появляется Алла Борисовна, подходит к Орлову. Что-то с ним обсуждает и вновь скрывается за кулисами. Наконец ещё минут через двадцать помощник режиссёра — пухлая молодая женщина — берёт в руки мегафон и даёт команду всем приготовиться.

Девушка с хлопушкой в руках встаёт перед сценой. На хлопушке мелом начерчены какие-то цифры и буквы, но отсюда мне трудно разобрать, что именно там написано. Следует команда режиссёра: «Мотор!», больше никаких «свет» или «камера», и девица хлопает дощечкой:

— Сцена восемьдесят восемь, дубль первый.

На сцене появляется актриса, изображавшая ведущую, а может, это и есть настоящая ведущая, которая объявляет:

— Анна Стрельцова, Москва.

Понятно, что Пугачёва открывает рот под фонограмму, но выглядит это настолько естественно, что создаётся полнейшая иллюзия живого выступления. Несколько камер направлены на сцену, одна снимает зрительный зал. По команде помощника режиссёра, когда Пугачёва заканчивает петь песню «Женщина, которая поёт», мы встаём и устраиваем овацию. Кошусь на маму — на её лице написан настоящий восторг, она аплодирует вполне искренне, даже кричит: «Браво!» И, честно говоря, мне приятно, что мама так счастлива, значит, пока я всё делаю правильно.

Оказалось, что массовке платили деньги, пусть и небольшие, на раз в кафе сходить хватило бы одному. На вокзал нас отвёз на своей «Волге» Стефанович, мы с ним сердечно попрощались, а утром были в Пензе. Дома мама в красках расписала итога нашей поездки собиравшемуся на работу отцу.

— В следующий раз я с Максимкой поеду, — заявил он. — Тоже хочу с Пугачёвой в кино сняться.

Приняв душ, я позавтракал, прикидывая планы на день. В училище я сегодня не появлюсь, на первую свою тренировку в этом году пойду завтра, писать сегодня роман что-то совсем не было настроения. У меня там как раз наступил момент в книге, над которым я начал биться ещё до поездки в Москву, и никак не мог придумать, как разрешить ситуацию. На свою первую в этом году тренировку я собирался в пятницу, по пропахшему потом залу соскучился неимоверно. Может, прошвырнуться по магазинам, поглядеть пишущую машинку?

Я оделся, сказал маме, что прогуляюсь, и отправился в сторону ближайшего магазина канцелярских товаров. Когда я увидел гордо стоящую в окружении механических «товарок» электромеханическую «Ятрань», у меня тут же ёкнуло сердце. О такой машинке можно было только мечтать. Цена, правда, кусалась, 392 рубля на дороге не валяются. Но когда вечером, скромно потупив взгляд, я расписал маме все прелести этой машинки, она без обиняков предложила снять со сберкнижки нужную сумму.

— Это же твои деньги, — говорила она, — вот и распоряжайся ими на своё усмотрение. Тем более машинка тебе не для баловства, а для дела, она — твой рабочий инструмент.

На следующий день после училища и перед репетицией я с четырьмя сотнями в кармане метнулся в канцелярский, и спустя пятнадцать минут выходил из него, гордо держа в руке тяжеленный ящик, внутри которого покоилась пишущая машинка. Дома с торжественным видом водрузил её на стол вместо прокатной, которую теперь нужно будет отнести Иннокентию Павловичу, заправил ленту, два листа 11-го формата с проложенной между ними копиркой и, собравшись с духом, стал набирать продолжение романа. С появлением новой машинки заминка в сюжете, над которой я бился несколько дней, исчезла словно сама собой.

В училище парни отказывались верить, когда я рассказал, что мы с мамой снимались, пусть и в массовке, в фильме с участием Пугачёвой.

— Ты уж ври, ври — да не завирайся, — хмыкнул Сорокин.

— Это я вру?! А давай поспорим!

— А как ты докажешь?

— Вот как фильм выйдет, сразу идём в кинотеатр и ждём эпизода с этим концертом. Мы там с мамой должны появиться в кадре.

— Замётано. А на что спорим?

— Я бы с тобой рублей на сто поспорил, но у тебя всё равно нет таких денег. Договоримся чисто символически, на пендель.

Так и порешили, наше рукопожатие разбил Серёга Стрючков. В пятницу я наконец-то, практически два месяца спустя, пришёл на тренировку. Помню, когда в новом году впервые переступил порог «Ринга» (как-то быстро соскучился по ребятам, по этой атмосфере и пропахшему потом залу), моё появление было встречено бурными выражениями восторга, а Храбсков тут же потащил меня в тренерскую, где со словами благодарности вручил сумму, одолженную в Ташкенте. На этот раз он озвучил информацию, которая показалась мне чрезвычайно интересной.

— Слушай, Максим, тебе нужно восстанавливать форму как можно быстрее. В апреле сборная Советского Союза по младшим юношам едет в Будапешт, на матчевую встречу со сборной Венгрии. Ты — один из кандидатов.

— Здо́рово! А вы поедете?

— Нет, только главный тренер юношеской сборной СССР, массажист и врач, — с толикой грусти в голосе сообщил Валерий Анатольевич.

Между прочим, за эти два месяца ему повысили категорию, а соответственно, как я догадываюсь, и оклад — спрашивать об этом напрямую самого Анатольича посчитал некорректным. Если я вдруг выиграю какое-нибудь юниорское первенство мира или Европы, пожалуй что Храбскову присвоят звание заслуженного тренера РСФСР. А если по взрослым добьюсь аналогичных успехов, тут уж и на Заслуженного тренера СССР можно рассчитывать. А мне — на ЗМС, но для начала (а именно на следующей неделе) мне нужно было заявиться в областной спорткомитет и получить из рук его председателя удостоверение и значок Кандидата в мастера спорта.

— Ты учти, — продолжил Храбсков, — что в следующем году, ходят такие слухи, планируется провести первый чемпионат мира среди юниоров. И вот по итогам поездки в Венгрию, хотя к чемпионату миру придётся принять участие в ещё одном первенстве Союза, тренерский штаб уже сможет сделать какие-то выводы. Мало того, на сборы в подмосковном Новогорске поедут не только победители, но и призёры последнего первенства СССР, там тоже придётся постараться себя с наилучшие стороны.

Понятно, значит, за место в команде придётся ещё побороться. Ладно, не впервой нам пробиваться через тернии к звёздам. Пока же я с огромным удовольствием переоделся в спортивную форму и почти два часа впахивал так, что моя майка стала насквозь мокрой от пота. Даже на спарринг напросился, хоть Храбсков и уговаривал меня пока поберечься. Договорились со спарринг-партнёром, что будем работать вполсилы, так что обошлось без последствий. После тренировки встал на весы, они показали 77 с хвостиком. Похоже, за время вынужденного простоя слегка поправился. Но при этом чувствовал я себя комфортно, лишние килограммы вроде бы нигде не давили. Может, мне в полутяжёлый вес перейти? С возрастом, само собой, костная и мышечная масса будут расти, внутренние органы тоже. Вполне может быть, что, если не брошу заниматься боксом, доберусь и до тяжёлого веса. У юниоров это свыше 90 кг, а у взрослых от 81 до 91 кг. В прежней жизни я особо за весом не следил, и до центнера доходило, в этой, надеюсь, спорт не позволит мне достичь такой цифры.

После тренировки неторопясь шёл домой, наслаждаясь приятной усталостью в теле и вальяжно опускавшимися на город крупными хлопьями снега. И было мне так хорошо, что на автомате я едва не дошёл до прежнего своего места жительства. Только у «Снежка», на углу Кураева и Московской, до меня дошло, что иду не туда.

Где пишущая машинка — там и новый телевизор. Не было бы у нас «Вятки» — предложил бы купить новую стиральную машинку. Идея покупки телика исходила от меня, хотелось, чтобы в моей комнате стоял телевизор, вот старый себе и заберу. То, что я раньше говорил про сберкнижку, мол, пусть деньги лежат — целее будут, касалось в общем-то необоснованных расходов. Приобретение пишущей машинки, на которой я и в самом деле планировал зарабатывать посредством сочинения книг, необоснованными расходами я не считал. Телевизор… Ну не знаю, всё равно наш морально устарел, а в зал можно и цветной поставить. Правда, пока в Пензе телеприёмники принимают только чёрно-белое изображение, но цветное, по воспоминаниям, должно появиться буквально со дня на день[2].

Отец и мать с моими доводами согласились, мне кажется, после того, как я стал в семье основным добытчиком, они готовы были соглашаться со всеми моими предложениями. В магазине «Электрон» нам приглянулся телеприёмник цветного изображения «Рубин-714» за 680 рублей, за такие деньги, как по секрету сказала продавец, особо их не покупали. И вскоре мы с отцом заносили на третий этаж тяжеленную бандуру, а мама несла рогатую антенну, так как старая вместе с чёрно-белым телевизором переезжала в мою комнату.

Телевизором, как в дальнейшем выяснилось, мы не ограничились. Вот не думал, что я такой транжира! Да-да, инициатива потратиться на новые покупки исходила как раз от меня. Вернее, сначала мне приспичило иметь магнитофон, а то музыкант, называется, свои песни даже послушать не могу, когда захочется. Да и вообще, магнитофон должен быть в каждой советской семье. Это не роскошь, а средство… в общем, средство для проведения культурного досуга.

Уговаривать родителей долго не пришлось, в конце концов, мы собирались тратить мною же заработанные деньги, да и предложил я заглянуть в комиссионный, где можно было купить слегка подержанный аппарат совсем не за те деньги, за которые он продавался в обычном магазине.

— И себе что-нибудь из бытовой техники приглядишь, — добил я маму веским доводом.

В итоге мама сняла с книжки две тысячи, хотя и не рассчитывала потратить такую огромную, в её представлении, сумму. Отец напросился с нами, номинально предложив себя в качестве тягловой силы. Как в воду глядел… Мы заявились в тот самый комиссионный на Коммунистической улице, где когда-то брали микшер и синтезатор для нашей группы. И вот тут мама разошлась по полной! Спустя примерно тридцать минут отец держал в руках электромясорубку, миксер, тостер, утюг и электрическую бритву «Харьков» для себя, любимого. Я уговорил маму примерить болгарскую дублёнку за 400 рублей, та пришлась ей впору.

— Бери, — сказал я голосом, не терпящим возражений. — В Москву всё-таки ездим, там нужно прилично выглядеть.

В глазах мамы появились слёзы, которые она тут же незаметно смахнула. Наверное, это было слёзы счастья, до этого в её жизни дублёнок никогда не случалось, и тут вот такой презент от сына.

Тем временем я добрался до нужного мне отдела, где за прилавком стояла уже знакомая мне продавщица.

— А, здравствуй, здравствуй, — расплылась она в улыбке в ответ на моё приветствие. — Как «Трембита» себя ведёт, синтезатор? Всё работает? Ну и хорошо. А сейчас за чем пожаловал?

В итоге вскоре я стал счастливым обладателем компактной кассетной деки «Philips 851» 1974 года выпуска со встроенным усилителем и пары рижских колонок «Радиотехника 35АС-1» выпуска прошлого года. Продавщица предоставила мне возможность всё это послушать в сборе, подсунув кассету с записью песни «У нас, молодых» ВИА «Самоцветы».

У нас молодых впеpеди года

И дней золотых много для тpуда

Hаши pуки не для скуки для любви сеpдца

Для любви сеpдца той котоpой нет конца

Для любви сеpдца той котоpой нет конца…

Ух как содрогался весь магазин, как испуганно вжимали головы в плечи покупатели, когда я врубил колонки на полную мощность. Хорошо, сделал это на несколько секунд, иначе стены и потолок пошли бы трещинами, а с кем-нибудь из присутствующих мог бы приключиться инфаркт. И не сказать, что колонки прям вот уж бог знает какие здоровые, но звук, конечно, был выше всяких похвал. Что дека японская, что отечественные колонки — ни малейших нареканий. Правда, и стоило всё это удовольствие в общей сложности 1100 рублей, но я с такой жалостью смотрел на маму, что она не устояла. В конце концов, сказала она, я трачу свои деньги, хотя снятых с книжки денег хватило в обрез.

До кучи взял упаковку «нулёвых» кассет TDK по 9 рублей за штуку. Была возможность взять более чем в два раза дешевле МК-60, но мне хотелось, чтобы качество звука было на высоте и плёнку не зажёвывало. Чтобы все наши покупки увезти, пришлось ловить такси. Большинство вещей, включая колонки, отправились в багажник, но саму деку я держал на коленях.

— Вот, считай, сделали мы тебе подарок ко дню рождения, — с довольным видом заявил отец, когда мы занесли покупки в квартиру.

— Боря, ты совесть-то поимей! Это же всё куплено на деньги сына.

— Действительно, — поскрёб тот лоб своей заскорузлой пятернёй. — Ладно, тогда мы с матерью на хороший подарок тебе разоримся.

— Не нужно никому разоряться, — заявил я голосом, не терпящим возражений. — Обычно дарят то, что не нужно, а я купил себе как раз то, что хотел. А всё остальное у меня есть. Так что с вас — хорошее застолье, друзей приглашу и бабушку привезём.

В тот же день позвонил Вальке, поинтересовался, есть ли у него возможность переписать наши песни с бобины на компакт-кассету? Оказалось, есть, дома у него имелся и кассетник, который в прошлый мой визит к ним, когда я зубы лечил, на глаза мне не попался, а Валентин о нём и не распространялся. Перекинул шнур от одного магнитофона к другому — и готово.

— Принесу кассету с записью на следующую репетицию, — сказал басист.

— Отлично, а я чистую захвачу, на обмен.

— Да ладно, не стоит…

— Отставить, боец! Сказал захвачу — значит, захвачу. У меня упаковка TDK дома лежит.

— Ого! Тогда я тебе на «BASF» запишу, чтобы был равноценный обмен и качество на уровне.

Получив свои руки кассету с нацарапанной на ней ручкой надписью «Группа «GoodOk», «Осенний альбом», тут же сунул кассету в кассетоприёмник и нажал клавишу воспроизведения. А потом балдел сорок с лишним минут — Валька записал все наши песни, включая «Волколака». А затем ещё и для родителей поставил. Правда, мама что-то уже не только слышала, но и видела, если вспомнить телепрограмму с нашим участием, а для отца творчество ансамбля, в котором практически все песни сочинял, а многие и исполнял его сын, было внове.

— Я думал, вы там на своих репетициях ерундой занимаетесь, а на самом деле очень даже ничего — сказал он.

— А той песни здесь нет, которую ты Пугачёвой написал? — спросила мама. — Тоже интересно было бы послушать.

— Мы её ещё не записывали, я попытался бы, может, под гитару её как-нибудь спеть, чтобы у вас было о ней какое-то представление, но гитару я уже вернул в училище. Мы как раз на последней репетиции попробовали её спеть дуэтом из нашего бас-гитариста и клавишницы, получается, кстати, вроде нормально, но на плёнку ещё не писали. Потерпите, вскоре принесу кассету с записью.

В первых числа марта позвонил Михаил Борисович и попросил к телефону маму. После занявшего минут пять разговора она села перед нами с отцом, поглядела на нас по очереди и сказала:

— Завтра иду знакомиться с новым местом работы в «Пензгражданпроекте». У них машинистка в декретный отпуск уходит, предлагают на её место.

— А зарплата? — спросил батя, сплёвывая шелуху от семечек в свёрнутый из газеты кулёк.

— Да хоть какая, — сказал я, — здоровье дороже.

Я вообще за то, чтобы мама была домохозяйкой, статью за тунеядство не пришьют, всё-таки человек не ведёт аморальный и асоциальный образ жизни, но, боюсь, она сама откажется сидеть дома. Так что пусть идёт на собеседование, соглашается на любой оклад.

Платить маме, как выяснилось на следующий день, будут 110 рублей, тогда как линотиписткой она получала и по две сотни, однако при этом никаких вторых смен и, самое главное, свинцовых испарений. Естественно, полный соцпакет, как сказали бы в будущем.

— Теперь нужно увольняться из типографии, — как-то растерянно сказала она.

— Увольняйся, — подбодрил я её, — отработаешь две недели или сколько там положено — и вперёд, на новую работу.

— А я ведь отгулы в счёт отпуска брала…

— Вот, они тебе ещё и за неотгулянный отпуск должны заплатить, — это уже батя влез.

В понедельник, 6-го, я во всём парадном в сопровождении Храбскова заявился в обком партии, а именно в Комитет по физической культуре и спорту. Здесь меня уже ждали председатель Комитета Александр Петрович Филиппов и региональный представитель спортивного общества «Трудовые резервы». Без лишней помпы получил из рук удостоверение Кандидата в мастера спорта, а значок он мне прицепил на лацкан пиджака.

— Так держать! — повторяет он фразу, которую я уже слышал от него в аэропорту. — Пенза гордится своими чемпионами. Уверен, ты ещё выступить на Олимпийских Играх. А чтобы у тебя, так сказать, был стимул стремиться к этому, руководство области в лице Георга Васильевича Мясникова решило платить тебе ежемесячно стипендию в размере пятидесяти рублей.

А вот это уже серьёзно! Может быть, и не настолько в сравнении с тем, сколько я уже успел заработать и ещё заработаю своим творчеством, однако по нынешним временам такая сумма весьма впечатляет. Можно было бы сказать, что это почти половина месячной зарплаты инженера, однако в будущем попадалась мне на глаза раскладка с зарплатами советских трудящихся, и из неё следовало, что в 1970-е инженерно-технические работники получали в среднем 178 рублей. А пресловутые 120 имели молодые, только что выпустившиеся из институтов специалисты. В любом случае 50 рублей — хорошее подспорье в случае чего, вдруг у меня на творческом фронте какие-то проблемы возникнут, везде мне поставят заслоны, хотя, честно говоря, самому в это верилось с трудом.

Но и это ещё оказалось не всё. Представитель «Трудовых резервов» с торжественным видом протянул мне маленькие ключики на колечке. Это что, от машины?! Оказалось, всего лишь от мотоцикла «Иж-планета-спорт». Ну как всего лишь… Кто бы мне сказал, что я получу мотоцикл — в жизни бы не поверил.

— Знаю, у тебя скоро день рождения, и это тебе подарок от нашего спортобщества, — с улыбкой до ушей пояснил спортивный чиновник. — Запомни, что в «Трудовых резервах» твои успехи всегда оценят по достоинству.

Ага, это он мне так прозрачно намекал, чтобы я никуда больше не дёргался: ни в ЦСКА, ни в «Динамо», ни тем более в какой-нибудь «Буревестник». Ну так я пока и не собирался, хотя, если вдруг в армию загребут в положенный срок, по-любому, наверное, придётся за ЦСКА выступать.

Мотоцикл, как выяснилось, стоял во внутреннем дворе обкома партии. К нему помимо ключей прилагался паспорт, но кататься на нём я мог не раньше, чем получу другой паспорт — гражданина СССР, да ещё и на права сдам. Так что пока технике предстояло где-то постоять. Вот только где? Оставить здесь, под снегом, переходящим в дождь? Негуманно. То же самое касается и двора моего дома, впору хоть кусок брезента искать, чтобы накрыть аппарат. А ежели уведут? Байк угнать легче, чем машину, а мотик ведь так и будет всё время во дворе торчать. В итоге закончилось всё тем, что мотоцикл оказался в подвале моего дома. Предварительно, правда, погреб пришлось очистить от оставленного прежними жильцами хлама, раньше спуститься сюда как-то ноги не доходили. Накрыл технику куском найденного здесь же полиэтилена, закрыл дверь на амбарный замок, пусть стоит там, пока права не получу.

На следующий день я увидел в киоске «Союзпечати» свежий номер «Юности» с синими деревьями у узкой и такой же синей речушки, больше смахивающей на ручей. Причём из утренней партии в 15 экземпляров, по словам киоскёрши, осталось всего два журнала, которые я тут же и купил. Когда ещё авторские придут, и придут ли вообще — неизвестно, а эти два журнала теперь от меня точно не уплывут. Один Инге подарю, а второй пусть дома хранится, на специально отведённой для моих будущих произведений книжной полке. Шютка! Нет у нас такой полки, все заняты книгами, но уж для «Юности», думаю, местечко отыщется.

В следующее мгновение меня прошиб холодный пот… А если что-то случилось, и в этом номере нет моего романа? Скажем, какая-нибудь цензура вмешалась в последний момент? Дрожащими пальцами я перелистнул первую страницу с указателем авторов и страниц, отведённых под их произведения.

«В номере… Проза… Анатолий Алексин: «В тылу, как в тылу…» Повесть. 9 стр.

Максим Варченко: «Остаться в живых». Роман… 39 стр.

Фух, аж от сердца отлегло! Я лихорадочно принялся листать до этой самой 39-й страницы. Ага, вот она! Я с умилением воззрился на своё фото, сделанное в фотоателье при Доме быта. Затем наскоро перелистал отведённые под первые четыре главы моего романа тридцать одну страницу.

Едва добравшись до дома, тут же схватил телефонную трубку и набрал номер Полевого.

— Борис Николаевич, это Варченко. Здравствуйте! Не отвлекаю?

— Здравствуй, Максим! — слышу в трубке довольный голос Полевого. — Видел уже свежий номер?

— Да, как раз держу в руках, спасибо, до последнего боялся, что что-нибудь может пойти не так.

— Бывает и такое, снимали у нас некоторые произведения в самый последний момент, — с чуть меньшей толикой оптимизма в голосе сказал главред. — Но твоего романа это, к счастью, не коснулось. Ты, я так понимаю, успел потратиться и купить экземпляр?

— Два купил. Взял бы больше, да уже всё смели из киоска.

— Ха, это верно, наш журнал не залёживается. А авторские экземпляры тебе придут почтой в течение недели. Что у тебя там на творческом фронте?

— В течение месяца, думаю, второй роман о похождениях Виктора Фомина будет готов.

— Молодец, как напишешь — сразу приезжай с рукописью. Можно и почтой отправить, но надёжнее самому приехать. В конце месяца, как ты знаешь, придёт перевод на сберкнижку твоей мамы за вычетом уже выплаченного аванса. И так каждый месяц, пока роман будет идти в печать.

— Да, конечно, Борис Николаевич, я помню, что в договоре написано, и в этом плане совершенно не переживаю.

— Это хорошо, а то некоторые, хм… авторы просто терроризируют нашу редакцию своими звонками и письмами с вопросами, когда же им перечислят деньги. Все подписывали договора, где чёрным по белому прописаны суммы и даты, а всё равно наяривают… Да что говорить, писатели и поэты, а уж тем более публицисты в массе своей люди немолодые, хоть мы и стараемся вливать в наш журнал свежую кровь, а старости свойственны нервозность и недоверие. Как будто у нас не СССР, а какие-нибудь Штаты, где обман и нажива за чужой счёт возведены в абсолют.

Ну это уже вы, Борис Николаевич, привираете, подумал я, в тех же Штатах всё делается согласно букве закона, а за его нарушение следуют огромные штрафы или тюремный срок. Это у нас, скорее, кинут и скажут, что так и было ходи потом, добивайся правды. На примере тех же авторских прав, наша «Мелодия» просто нагло ворует песни западных исполнителей, которые не получает от фирмы грамзаписи ни цента. Но вслух я этого не сказал, не хватало ещё портить с Полевым отношения. Возможно, он просто так выразился от незнания ситуации.

А тем временем настал черёд моего 16-го дня рождения, который должен зафиксировать моё совершеннолетие. И вечером пятницы, 10 марта за столом в нашей новой квартире собрались я с родителями, бабушка, которую я всё-таки привёз на такси, Валентин, Юрка, Лена, Игорь с Андрюхой, Пашка Яковенко, которого я не видел с сентября… и Инга. Как говорится, алаверды, сначала я к ней на день рождения, а теперь она ко мне. Заодно и с родителями наконец-то познакомилась.

— Хорошая девочка, скромная и симпатичная, — улучив момент, шепнула мне мама.

— За то и выбрал, — хмыкнул я.

Все пришли с подарками, у кого-то подороже, у кого-то подешевле — у всех в семьях разный достаток. А Инга, краснея почему-то от стеснения, вручила мне часы «Ракета 2628 Н» с двойным календарем. Так же, сам не зная с чего покраснев, принимая подарок, я чмокнул Ингу в щёку. О таких часах в эти годы в первой своей жизни я даже и не мечтал. Все, конечно, обалдели, просили посмотреть, а потом я весь вечер форсил в них, то и дело гордо поглядывая на циферблат в хромированном корпусе.

На столе блюда сменяли одно за другим. Мама расстаралась, одних салатов было четыре наименования, по советским меркам, и уж тем более по меркам небольшого провинциального города вполне даже прилично. Нам с ровесниками было позволено даже пригубить разлитого по рюмкам вина. Я заикнулся, что вино пьют из бокалов, а из рюмок водку, на что батя тут же отреагировал:

— Это ты вроде как намекаешь, чтобы тебе в рюмку водки плеснули? Не, я могу, мать, правда, меня щас вилкой в бок за такие слова пырнёт, — добавил он, покосившись на грозно сдвинувшую брови маму.

Мама не утерпела, похвалилась свежим номером «Юности», демонстрируя моим друзьям, какой у них талантливый товарищ. В общем-то, я и сам собирался это сделать, только чуть попозже. В девятом часу для бабушки вызвали такси, а когда она уехала, мы с молодёжью закрылись в моей комнате, и тут я врубил, наконец, музон. В этот вечер мы слушали только песни нашей группы, Игорь с Андрюхой, впервые это слышавшие, заценили альбом на пять с плюсом. Инга, что характерно, с нашим творчеством тоже была незнакома, как-то она не спрашивала, и я не предлагал, а тут вот подвернулся случай. Я прогнал даже «Волколака», хотя всем больше всего понравилась баллада за нашим с Валентином авторством. А вот Пашка, как выяснилось, уже был счастливым обладателем записи «какой-то неизвестной группы», которая попала к нему от старшего брата, а тот привёз её от знакомого из Москвы. И теперь, когда выяснилось, что в этом деле замешаны не только его земляки, но и бывший одноклассник, Пашка от восторга чуть не писал кипятком.

Около десяти вечера, когда все друзья засобирались по домам, я пошёл провожать Ингу домой. В эти дни уже пробивалась оттепель, но к вечеру снова подморозило, и нужно было внимательно смотреть под ноги, чтобы не надвернуться на заледеневшей снежной каше. Я взял Ингу под руку, и она с готовностью прижалась ко мне, так и дошли до её дома, болтая по пути о всякой всячине.

— А ты замуж за меня пойдёшь? — огорошил я её вопросом уже у самого подъезда.

— Когда? — часто-часто заморгала она.

— Ну, в шестнадцать жениться, наверное, рановато, — с самым серьёзным видом заявил я, — а вот когда мы отучимся в своих вузах…

— А ты куда собрался поступать?

— Есть мыслишка попробовать поступить в Литературный институт.

— Ты серьёзно?!

— А почему нет? Жаль, конечно, ещё два с лишним года терять в училище, но других вариантов нет. Хотя, в общем-то, после «железки» и в армию загреметь можно на два года, тогда с институтом придётся обождать. А вообще мечта — заселиться на дачку в Переделкино, я бы сидел на веранде за пишущей машинкой, а ты приносила бы мне кофе…

— Так, это что ещё за патриархат?!

Она вроде бы шутливо толкнула меня в бок, однако я не без труда сохранил равновесие.

— Ой, извини!

— Да ладно, — улыбнулся я. — Главное — получить от тебя принципиальное согласие. Тем более помнишь — я поклялся любить тебя и только тебя.

— Конечно помню…

Она остановилась, посмотрев мне в глаза.

— Макс, хочешь, я тоже дам такую же клятву?

— Инга…

— Я тогда настояла на том, чтобы ты поклялся, и все эти дни мне было… не знаю, стыдно что ли перед самой собой. Ты принёс клятву, а я нет. Теперь я хочу сделать то же самое. Я хочу, чтобы мой первый мужчина оставался моим единственным на всю жизнь… Не перебивай, я понимаю, что сейчас в нас с тобой говорит юношеская влюблённость, что жизнь длинна и случиться может всякое… Но, Макс, это мой выбор, и я клянусь тебе, что тоже буду любить только тебя одного. И замуж, само собой, пойду только за тебя.

Она улыбнулась, привстала на цыпочки и … Как же я люблю с ней целоваться! И плевать, что редкие прохожие с неодобрением, а кто-то даже с завистью смотрит на нас, сейчас во всём мире существуем только я и она.

У подъезда, прежде чем окончательно проститься, достаю из-за пазухи свёрнутые в трубочку и скреплённые чёрной резиночкой для волос листы моего эссе, протягиваю Инге.

— Что это?

— Помнишь, мы с тобой ещё только когда начали встречаться, фантазировали на тему, как могла бы развиваться история нашей страны? В общем, я написал небольшое эссе, антиутопию, почитай, может, тебе будет интересно.

— Антиутопию? Как интересно… А в этом эссе, надеюсь, нет таких же ужасов, о которых ты мне рассказывал?

— Хм, ну, вообще-то, антиутопия как жанр уже подразумевает, что грядущие события отображаются в пугающем, негативном свете, и я не стал выдумывать что-то новое, написал так, как увидел будущее. Если не хочешь читать, давай я заберу рукопись обратно…

— Нет-нет, оставь, — она прижала свёрнутые листы к груди. — Завтра же прочитаю, пусть даже мне твоя фантазия и не понравится.

* * *

К чтению эссе Инга приступила не на следующий день, а сразу же, как только переступила порог своей комнаты. До этого пришлось выслушать вопросы мамы, как прошёл день рождения у Максима, не голодна ли дочь и понравился ли имениннику купленный папой подарок? Михаил Борисович в разговоре не участвовал, он делал вид, что изучает свежий номер «Советского спорта», но было заметно, что к беседе всё же прислушивается.

— Да, мам, всё прошло классно. За столом я просто объелась, потом мы с его друзьями слушали музыку, а купленные папой часы, — она выделила слово «папой», — Максиму очень понравились. Он сказал, что о таком подарке не мог и мечтать. Можно я теперь приму душ и пойду к себе?

Четверть часа спустя, забравшись под тёплое одеяло и, немного подумав, она включила бра и взяла в руки эссе. На чтение ушло около сорока минут, после чего Инга бросила рукопись на пол. В её глазах стояли слёзы. Она не ожидала, что эссе произведёт на неё такой эффект. Неужели и впрямь страну может ждать такое ужасное будущее?! Будущее, в котором есть Афганистан, беженцы из союзных республик, развал СССР, Чечня, бандитские разборки, вечно пьяный Президент, который и двух слов не может связать… Что уже коррупция разъедает партию, особенно на южных окраинах страны, что зря мы вкладываем миллиарды долларов в так называемые братские станы, которые нас предадут при первой же возможности, и что на эти деньги можно было бы поднять уровень жизни советских людей почти до уровня жизни в Америке. И не только это, далеко не только… Почему, зачем Максим это написал? Или это эссе-предупреждение?

Этой ночью Инге снились кошмары, и под утро она проснулась совершенно разбитой, с тяжёлой головой. Даже мелькнула мысль, не отказаться ли от посещения школы, суббота всё-таки, разрешат денёк поболеть без справки, но решила, что это будет проявлением слабости. А она привыкла быть сильной.

Под вечер в гости пришёл дядя, они долго что-то обсуждали на кухне с отцом, а потом он постучался в её комнату.

— Не помешал?

— Нет, что ты, дядь Серёжа! Я тут музыку в одиночестве слушала, как раз запись кончилась.

— Вчера, слышал, ты была на дне рождения Максима?

— Ага, он меня, если что, после до дома проводил.

— А как у тебя с ним, если, конечно, не секрет, развиваются отношения?

— Тебе же всё папа наверняка рассказывает, — иронично улыбнулась Инга.

— Хм, ну, в общем-то, кое-что рассказывал, кгхм… А сама-то ты как настроена? Нравится он тебе? В смысле, Максим?

— Честно? Мы друг другу дали клятву. Что он будет всю жизнь любить только меня. а буду любить только его.

— Ого, клятва — штука серьёзная, — выпятил нижнюю губу Сергей Борисович. — Только ох как трудно будет её сдержать, жизнь…

— Штука сложная, — закончила за него Инга, и они оба рассмеялись.

— А это что у тебя?

Дядя взял со стола скромную пачку машинописных листов.

— «Шурави», эссе Максима Варченко, — прочитал он вслух и поднял на племянницу глаза. — Шурави?

— Это так афганцы русских называли… Вернее, будут называть. В общем, это антиутопия, в которой в декабре следующего года Советский Союз введёт войска в мятежный Афганистан, и за десять лет там погибнут десятки тысяч наших ребят. Там не только про это и, честно говоря, мне было не очень приятно это читать. Не хотела бы я такого будущего нашей стране.

— Любопытно, — протянул Козырев. — Слушай, Инга, а не дашь мне эту рукопись домой почитать?

— Да берите, мне не жалко, — поджала она плечами. — Максим не говорил, когда ему нужно будет вернуть эссе.

— А ты, знаешь что, не говори ему, что давала мне читать, а то вдруг он был бы против. Договорились? Вот и ладненько! Всё, я тогда побежал, пока, племяшка!

[1] Изначально писать фоновую музыку к фильму «Женщина, которая поёт» должен был Александр Зацепин. Однако во время съёмок фильма между Зацепиным и Пугачёвой произошёл конфликт из-за того, что она, не предупредив его заранее, без его ведома включила свои песни (под псевдонимом Борис Горбонос) в картину. Из-за этого А. Зацепин отказался быть композитором фильма, однако согласился оставить в фильме свои песни. В итоге вся фоновая музыка была написана Аллой Пугачёвой.

[2] В цветном изображении жители Пензы и области стали получать телевизионную картинку в 1978 году.

Глава 8

Паспорт я получил три недели спустя после своего дня рождения. Интересное это всё-таки чувство, когда ты понимаешь, что когда-то уже держал в руках эту красную книжечку с выдавленными золотом буквами. Дважды гражданин СССР! Кто ещё может такими достижениями похвастаться?

Теперь предстояло решить вопрос с получением прав категории «А». Сдать на права до отъезда в Венгрию я мог и не успеть. Вернее, до отъезда в Новогорск, на подмосковную базу спортобщества «Динамо», где предстояло провести трёхдневный сбор, по итогам которого тренеры должны определиться с составом команды. Похоже, мне снова придётся увидеться с моим узбекским соперником по финалу.

Но хотя бы выяснить, куда мне направить свои стопы, чтобы получить эти самые права? Наверное, в ДОСААФ, в котором, как выяснилось, я состоял независимо от своего желания. Так я и сделал.

Женщина, проводившая первичное оформление документов, пролистнула мой паспорт, пристально посмотрела мне в лицо, затем выдвинула ящик стола и достала из него свежий номер «Юности». Пролистнула, добравшись до 39-й страницы, снова посмотрела на меня и на её строгом лице появилась глуповатая улыбка.

— Ой, а ведь это вы!

Чувствуя, что краснею, сознался, что да, я. После чего женщина сунула мне ручку и попросила подписать журнал с обратной стороны обложки, с наилучшими пожеланиями Виктории Леонидовне, то есть ей.

Дальше выяснилось, что обучение длится месяц. Блин… Я объяснил ситуацию, мол, у меня выезд на тренировочный сбор в конце месяца и возможна зарубежная поездка. И, похоже, на курсы придётся записываться по возвращении из поездки. На что Виктория Леонидовна задумалась, а потом попросила:

— Посидите, я сейчас.

И покинула кабинет. А меньше чем минуту спустя вернулась, как оказалось, в сопровождении начальника ДОСААФ.

— Вот, тот самый Варченко, — представила меня Виктория Леонидовна с таким видом, словно представляя шефу его наконец-то нашедшегося блудного сына.

Выяснилось, что тот тоже читал мой роман в «Юности», как раз этот экземпляр, и тоже был в восторге. Теперь же, познакомившись с моей небольшой проблемой, недолго думая, заявил, что вопрос решаем, в качестве исключения при хорошей успеваемости я могу сдать экзамены досрочно. С ГАИ насчёт сдачи вождения он договорится. Меня такой вариант устраивал, и мы ударили по рукам.

По ходу дела предстояло изучать и устройство мотоцикла. «Иж-Планета-Спорт» в ДОСААФ не имелось, был просто «ИЖ-Юпитер», вот на нём-то мне и придётся тренироваться. Зная, что с техникой я никогда не дружил — а что вы хотели от творческой личности — как-то без особого энтузиазма воспринял эту новость. Ну да, учусь в железнодорожном училище, и устройство локомотива мы тоже изучаем, но, честно говоря, вся эта техническая информация у меня в одно ухо влетает, а в другое вылетает. Тем более что на «железке» я в будущем работать не собирался, и даже в самом училище, мне кажется, все уже об этом знали, мастер уж точно.

В один прекрасный день в начале апреля почтальонша принесла бандероль, оказалось — рукопись из «Художественной литературы» вернули. В сопроводительном письме уже знакомая мне Изольда Генриховна писала, что роман в целом неплох, и мог бы увидеть свет после некоторой доработки, но ввиду того, что книга уже начала печататься в журнале «Юность», они не видят возможности её опубликовать. Конечно, это не ставит точку в отношениях редакции с автором, добавляла заведующая отделом прозы, у Максима Варченко как у писателя определённо есть будущее, тем более он ещё в столь юном возрасте, бла-бла-бла… Ну и ладно, не сошёлся на вас свет клином, подумал я. И, как оказалось, был прав. Всего три дня спустя я получил письмо от Бушманова из «Молодой гвардии». Уже одно то, что это было письмо, а не бандероль с возвращённой рукописью, настроило меня на позитивный лад. Настроение ещё больше поднялось, когда я ознакомился с текстом письма. В нём Валерий Николаевич выражал свои положительные эмоции от прочтения рукописи, которую после небольшой редакторской правки, несмотря на то, что роман уже публикуется в «Юности», поставил в очередь на печать. Возможно, что иллюстрированное издание выйдет даже в этом году, а если и нет, то в следующем точно, уверял Бушманов.

Ну, что тут скажешь, здо́рово! Перед моим мысленным взором материализовался образ будущей книги, правда, какой-то нечёткий, во всяком случае, цвет обложки и картинка на ней то и дело меняли вид.

11-го числа вышел апрельский номер «Юности» с какой-то тундрой и таящими снегами на обложке. На этот раз продолжение моего романа стартовало на 7 странице, а финишировало на 39-й, уступив всю 40-ю страницу стихотворениям какого-то Валентина Берестова. У нас каждый второй, научившись более-менее складно рифмовать, мнит себя поэтом, такое же впечатление у меня сложилось, и когда я глянул на опубликованные в журнале стихи. Ну так не всё же одним евтушенкам, вознесенским и рождественским публиковаться, надо и другим дать возможность удовлетворить их тщеславие.

Уже на следующий день позвонил Полевой.

— Привет, я слышал, что твой роман «Молодая гвардия» собирается выпустить отдельной книгой. Мои поздравления, это, как ни обидно мне, редактору журнала, сознавать, всё же другой уровень. Гонорар матери на сберкнижку перечислили… Получили? Ну и отлично. А как твои дела с новой книгой? Дописываешь? А тут по поводу твоего романа нам уже первые письма приходят. Штук тридцать пришло, пожалуй…

— Да? И что пишут?

— По большей части отзывы положительные, иногда даже, я бы сказал, восторженные. Кто-то узнаёт себя в главном герое, во всяком случае, во многих его поступках и в том, как складывалась судьба Вити Фомина. Но есть и такие, кто пишет, что такого быть не могло, всё высосано из пальца и вообще роман попахивает очернительством советского власти. Это они ещё дальше не читали, там, чувствую, такой крик поднимется… Ну и хорошо, я считаю, резонанс — какой бы он ни был — свидетельствует о том, что произведение задело людей за живое. Кстати, ты позапрошлую «Литературку» не читал? Почитай, там по тебе проехались… хм… слегка. Но близко к сердцу не принимай, старикам делать нечего, вот они и поливают молодых конкурентов.

Купить «Литературную газету» не удалось, все экземпляры в киосках шаговой доступности оказались давно распроданы. Пришлось идти в читальный зал библиотеки, листать подшивку. Действительно, какой-то С. Г. Колунов писал, что в произведении совершенно не раскрыт механизм перемещения главного героя. Что у нас нет таких вот мажоров, а все молодые люди с энтузиазмом строят коммунизм и в частности БАМ. Одним словом, автор слишком юн, имеет извращённое представление о реальности и вся его книга (это при том, что вышла пока лишь четвёртая часть романа) попахивает дилетантизмом. Даже странно, подчёркивал автор, как такой большой профессионал от литературы Борис Полевой взялся за публикацию этой «поделки».

Вот же гнида, подумал я, возвращая подшивку на место. Повстречался бы ты мне, М. Г. Колунов, в тёмном переулке, намял бы я тебе бока. Ладно, что толку ворчать, даже у Толстого с Достоевским хватало критиков, что уж обо мне, как бы начинающем писателе, говорить. Да и, в конце концов, положительных отзывов, если верить Полевому, куда больше. Я и сам знал, что роман вызовет у читающей части советских граждан неподдельный интерес, а то, что без ложки дёгтя не обойдётся, можно было и самому догадаться.

Из-за вечерних занятий в ДОСААФ, которые начинались в 6 вечера, пришлось пожертвовать одной репетицией и одной тренировкой. Книгу опять приходилось писать урывками, вернее, дописывать — я как раз приступил к заключительной главе. По причине постоянной занятости с Ингой встретиться всё как-то не получалось. Репетиции, тренировки, книга, финал которой уже маячил перед глазами… Я даже как-то не успевал замечать, как оживает природа, как текут бурным потоком ручьи, набухают почки на ветках деревьев. Мы с ней всё больше на телефоне висели. Когда впервые созвонились после моего дня рождения, я первым делом поинтересовался, как ей моё эссе.

— Максим, зачем ты мне это подсунул?! — жалостливо простонала она в трубку. — Я читала — и у меня слёзы стояли в глазах. Особенно когда герой эссе вспоминал, как он сопровождал цинковый гроб с телом убитого в Афганистане солдата, и как этот гроб выгружали из грузового вагона на глазах матери, у которой это был единственный сын. Ой, вот говорю, а у самой в носу щиплет и ком в горле стоит… Максим, неужели такое могло бы случиться?

Не то что могло бы, а случится, хочется сказать мне, но вслух я говорю:

— Знаешь, в последнее время я что-то активно взялся за изучение политических и экономических процессов в стране и мире, и на основании сделанных мною расчётов то, что я описал в этой рукописи — как один из вариантов развития истории. Хочется, конечно, чтобы всё это только на бумаге и осталось, но зачастую наши желания расходятся с действительностью.

— Я тебе твоё эссе завтра занесу, — сказала она.

— Кому-нибудь давала читать?

— Да, дядя Серёжа брал на один день. Увидел рукопись у меня на столе и попросил почитать. А что, нельзя было?

— Ну почему же, пускай, ничего страшного.

Эхе-хе… Не удивлюсь, если в один совсем не прекрасный момент этот дядя Серёжа вызовет меня к себе на ковёр.

— Ему, кстати, подполковника только что присвоили и в должности повысили. Это я подслушала его разговор с папой на кухне.

— Ух ты! — не совсем натурально обрадовался я. — Что ж, при случае передай Сергею Борисовичу мои поздравления.

Концовку тяжёлого разговора Инга скрасила новостью, что подобрала во дворе рыжего котёнка, и не без труда добившись разрешения родителей, оставила его у себя. Дала ему кличку Принц.

— Почему Принц? — спросил я. — А кстати, ты уверена, что это кот, а не кошка?

— Уверена, — прыснула в трубку Инга, — сумела разглядеть. А Принц потому, что ведёт себя соответственно. Ты бы его видел, он даже когда ему миску с молоком ставишь — не сразу начинает лакать, а сначала лапкой морду умоет, потом соизволит мордочку к миске опустить, принюхается и только после этого важно так приступает к трапезе. Вот придёшь в гости — сам увидишь.

В гости… Что-то после того разговора с её отцом меня как-то не очень тянет к Козыревым домой. Я так у них и не был с тех пор. Могу, конечно, зайти, но только когда родителей её дома не будет или появится очень веский повод. А просто так ловить на себе неприязненные взгляды, которых вполне можно ожидать, что-то не хочется.

В середине апреля, как мне показалось, ломка голоса завершилась. Как и в той жизни, сильно брутальных изменений не случилось, но голос явно стал немного грубее. Я снова напросился на приём к фониатру. Ирина Владимировна, осмотрев моё горло, попросила что-нибудь спеть, и по итогам осмотра заявила, что с такими связками, способными выдавать тенор, мне теперь ходить до конца жизни.

Не быть мне Хворостовским или хотя бы Кипеловым. Ладно, могло бы быть и хуже. Хотя бы петь можно теперь, не жалея связок.

Дуэт, кстати, из Валентина и Лены получился неплохим. Мы записали «Две звезды» в их исполнении на плёнку, отдельным синглом.

— Обалденно получилось, — прокомментировала Лена, когда мы тут же прослушали самый удачный вариант записи. — Ох, Максим, зря ты эту песню Пугачёвой отдал, мы бы с ней сами звёздами стали.

Это точно, составили бы конкуренцию какой-нибудь «Синей птице». Но не зря же, наверное, «ловец» посоветовал отдать Алке песню, что-то он там, в будущем, увидел такое, отчего «Две звезды» помогут как-то изменить историю. Как бы там ни было, никто не запрещает нам исполнять эту песню, права у Пугачёвой только на то, что она её тоже может петь. А я ещё ни копейки от неё не получил. Вернее, от ВААП, который должен считать мои проценты и перечислять кровно заработанное матери на сберкнижку.

— Можете запустить песню в сеть… Тьфу, пустить по рукам, пусть народ знает, что за группа её исполняет, — разрешил я.

Вот ведь иногда проскакивают у меня эти обороты из будущего, хотя уже полгода прошло с лишним, как я в этом времени очутился.

Тем временем вовсю шла процедура оформления моего загранпаспорта. Он будет готов, даже если я не поеду в Венгрию, а вместо меня отправят того же Усманова. Наверняка сейчас и ему тоже загранпаспорт оформляют. Отправляли меня от областного Комитета по физической культуре и спорту. В Комитет я принёс характеристику с места учёбы, а также от первичной комсомольской организации и обкома ВЛКСМ. Филиппов лично звонил в обком, чтобы ускорить этот процесс, так что особо каверзных вопросов на собеседовании мне не задавали. Только спросили, как называется столица Венгрии, и кто является Генеральным секретарём ЦК ВСРП.

— Не переживай, получишь загранпаспорт, ты со всех сторон положительный, — улыбался Филиппов, по-отечески приобняв меня за плечи. — Да и начальник ОВИРа — мой хороший знакомый, тянуть с оформлением не станет. Ты, главное, на сборах не подведи.

Он разъяснил мне, что загранпаспорт я от силы один раз в руках подержу, когда буду ставить свою подпись. Его перешлют в Москву, а на время поездки документ будет храниться у руководителя делегации. По возвращении документ перешлют обратным макаром в Пензу, и он осядет в сейфе городского ОВИРа. По какой причине советским гражданам не доверяли их же заграничные паспорта — для меня оставалось загадкой. Надо было в прошлой жизни заинтересоваться этим вопросом, интернет на всё дал бы ответ.

Моя физическая форма, к слову, уже вернулась в норму, я чувствовал себя не хуже, чем перед поездкой в Ташкент. Впахивал на тренировках как прокажённый, Храбсков уже устал ставить меня в пример остальным. И даже волноваться за меня начал, как бы я не перетренировался, а то приеду на сборы загнанным, как лошадь после скачек, и никакой Венгрии не увижу.

Прислушался к его словам, хотя силы в себе чувствовал немеряно. Да и вес уже снизился до моего боевого, нужно же было держать себя в рамках своей весовой категории. В общем, к поездке был готов.

После того, как асфальт стал чистым от снега и солнышко начало жарить по-весеннему, я наконец-то снова переобулся в подаренные отцом японские кроссовки. Лётная куртка уступила место демисезонной, а в пару к старым джинсам, которым ещё и полгода не исполнилось, мы с мамой купили ещё одни. Теперь уже «Wrangler», и что удивительно, у того же самого цыгана за точно такие же деньги. В общем, выглядел модным пацаном и немного хулиганистым, когда прикрывал голову кепкой. Инге, во всяком случае, нравилось.

Вечером 17-го позвонил Стефанович:

— Поздравляю, Максим! Режиссер фильма, в котором снимается Алла, согласился включить твою песню фоном в картину. А дуэтом с Добрыниным они уже выступили на сольном концерте Аллы в Концертном зале гостиницы «Космос». Спели в финале вечера. Публика очень тепло приняла «Две звезды», пришлось на бис повторять. А в это воскресенье она прозвучала в эфире программы «С добрым утром» на Всесоюзном радио. Не слышал? Жаль, надо было тебя предупредить. Но уж в субботу выпуск «Утренней почты», надеюсь, не пропустишь?

— И там будет? — спросил я, уже догадываясь, что ответит Стефанович.

— Верно, мы с Аллой и Славой сняли, как ты говорил, клип на твою песню, вот его и должны показать. Если только в последний момент не снимут, сам понимаешь… хм… всякое может случиться.

К счастью, не случилось. Мы всей семьёй в это утро сидели перед телевизором, всех знакомых, включая, естественно, своих музыкантов и Ингу, я тоже предупредил, а мама предупредила своих знакомых и соседей по лестничной площадке, при мне, кстати, созвонившись и с Татьяной. Да уж… Теперь Таня, наверное, уже гордится тем, что когда-то переспала со мной, хе-хе.

В ожидании ролика с Пугачёвой и Добрыниным у меня даже ладони вспотели, я то и дело вытирал их о майку. Вот уже до конца передачи остаётся пять минут, и тут наконец Юрий Николаев интригующе улыбается:

— Часто ли вам, дорогие телезрители, доводилось видеть, как с неба падает звезда? Если нет, то сейчас у вас появилась уникальная возможность увидеть, как падают сразу две звезды. Правда, в фигуральном смысле. Потому что именно так, «Две звезды», называется песня, которую поют Алла Пугачёва и Вячеслав Добрынин. И этой песней мы прощаемся с вами до следующей субботы.

Эх, мог бы ведь сказать, что автор песни — молодой композитор Игорь Николаев. Шутка, в данной реальности автором является ещё более молодой писатель из Пензы, как бы ни стыдно мне было это сознавать. Но я рано расстраивался, в начале песни внизу экрана появилась надпись: «Две звезды». Слова и музыка М. Варченко».

— Смотри, про тебя написали, — ахнула мама, в каком-то нервном порыве сжав моё предплечье с такой силой, что на нём теперь наверняка останутся синяки.

— Точно, — поддакнул отец. — Обалдеть, твои песни сама Пугачёва поёт…

— Да тихо ты? — осадила его мама и сделала звук в телевизоре почти на всю катушку.

Видео по меркам конца 70-х получилось довольно качественным. Наверное, даже цветным — имея цветной телевизор, мы могли пока, как и все жители области, наблюдать лишь чёрно-белую картинку. В чём-то напоминало оригинальный клип Пугачёвой с Кузьминым, в кадре постоянно находились двое исполнителей, которых камеры брали то общим планом, то крупно каждого в отдельности. Ну и соло на гитаре от Добрынина — не знаю уж, записываясь в студии, сам он его играл или кто-то ещё, а сейчас он просто делал вид, что играет, но в любом случае вставочка получилась симпатичная.

В конце песни снова появились титры с названием песни и кто её автор. Жаль, видеомагнитофоны в СССР пока доступны далеко не каждому, а то я бы, конечно, записал весь выпуск «Утренней почты» на видеокассету. Помню, когда в магазине «Электроника» в середине 80-х выкинули в продажу видеомагнитофон «ВМ-12», за ними очередь ночью стояла, костры жгли. Сам-то я из любопытства только днём туда заходил, посмотреть, что это за чудо такое, не догадываясь, что наши «разработчики» нагло скопировали его с «Панасоника» 10-летней давности. В любом случае, 1200 рублей у меня не было, и я очень тогда об этом жалел. А сейчас мы, пожалуй, могли позволить себе видеомагнитофон, вот только в стране их было с кот наплакал. Разве что в каком-нибудь московском «комке», куда его сдал какой-нибудь моряк после загранки. А было бы неплохо открыть первый в СССР видеосалон, народ бы валом валил. Только сейчас никто не разрешил бы мне этим заниматься, придётся ждать почти десять лет, когда на волне Перестройки видеосалоны начнут открываться один за другим. Или не начнут, если история пойдёт по другому пути. Вот я что делаю — пытаюсь изменить историю СССР как минимум, на мир пока не замахиваюсь, хотя отголоски в случае чего коснутся даже какого-нибудь Бурунди. Но изменить хочется в то же время так, чтобы появился частный бизнес, при условии, что природные богатства, заводы, металлургические комбинаты — всё это останется в ведении государства, то бишь народа, а не отдельных нуворишей, как это случилось в моей реальности. Чтобы не появилось в этой истории всяких сечиных, миллеров, березовских, чубайсов и прочей такого рода публики. Вон, открыли швейную мастерскую — и радуйтесь. Ну или, если хотите ворочать миллионами, открывайте крупные производства на свои средства или взятые у государства кредиты. Выпускайте автомобили, которые составят конкуренцию западным образцам, стройте дома, в которых приятно жить, а нефтью с газом пусть вон партия распоряжается. Правда, как она распоряжается — это отдельная тема, в самой партии нужно кое-кого гнать взашей, пока не поздно… Или уже поздно?

Три дня спустя я шёл от училища к своему дому, полностью погруженный в свои мысли, когда, уже приближаясь к дому дворами услышал позади себя шаги и знакомый голос меня окликнул

— Максим Борисович! Подождите!

Обернувшись, я увидел приближающегося ко мне дядю Инги. Одет он был в серый, неброский плащ с поясом, на голове тёмная шляпа, в руке — «дипломат» из тёмно-коричневой кожи.

— Здравствуйте, Сергей Борисович, — несколько растерянно приветствовал его я. — А что это вы меня так официально, по имени-отчеству, да и еще на Вы?

— Ну а как, позвольте, по-вашему, должны между собой общаться такие уважаемые люди, как подполковник, заместитель начальника Управления Комитета госбезопасности и талантливый писатель, боксёр и музыкант? — усмехнулся тот и тут же стал серьёзным. — Вам не кажется, что нам просто необходимо пообщаться? И решить для себя некоторые вопросы?

— Пообщаться я совсем не против, — ответил я, с трудом сглотнув ком в горле. — Хотя, честно говоря, не догадываюсь, на какую тему нам так срочно надо беседовать, — соврал я, прекрасно понимая, к чему он ведёт.

— Не догадываетесь? — снова усмехнулся он. — Что ж, скоро узнаете, мы ненадолго…

— Ага, — решил пошутить я, — лет через пять снова увидимся…

— Через пять? Нет, уважаемый товарищ писатель, — выделил он последнее слово, — наша Контора такими пустяками не занимается. У нас всё от десятки только начинается.

Предлагаю нам с вами пройти в одно место и там спокойно обо всем поговорить.

— Вы меня прямо-таки заинтриговали. Ну ведите… Вергилий…

Я с тоской посмотрел на выходившие во двор окна нашей квартиры. Может быть, я вижу их в последний раз… Так тоскливо стало вдруг на душе, что чуть ли не слёзы навернулись на глаза. Но я справился с чувствами, в конце концов, не отправят же меня в тюрьму за моё эссе?! Да, по шее могу получить, вылететь из комсомола… От этого ещё никто не умирал.

Мы прошли один квартал, мне пришлось поддерживать беседу о погоде, о моей учёбе, о спортивных достижениях… Я был уверен, что Козырев ведёт меня в Управление КГБ, находившееся в паре сотен метров дальше от нашего дома, в том же здании на Московской-72, что и Ленинское РОВД, но по пути мы неожиданно свернули на Пушкина. Интересно, куда это он меня ведёт? Миновали перекрёсток с Володарского, затем нырнули в арку 4-этажного дома-сталинки с двумя подъездами, зашли в первый и поднялись на второй этаж.

Сергей Борисович залез в дипломат и, достав оттуда связку ключей, открыл дверь.

— Прошу, — пропуская меня вперед, сказал он.

Ну, квартира как квартира. Однокомнатная, с достаточно большой кухней. Обстановка не новая, но все чисто и ухожено.

— Это помещение у нас предназначено специально для такого рода встреч, — видя моё лёгкое недоумение, пояснил комитетчик. — Не дома же серьёзные вопросы обсуждать…

Давайте пройдём на кухню, поставим чайку и за ним обо всём спокойно поговорим.

На кухне, где Сергей Борисович открыл над плитой газовый вентиль, нашелся не только чайник, но и заварка, сахар и какие-то сушки-печенюшки, хотя и не совсем свежие. Сушки так вообще можно было употребить в пищу, предварительно обмакнув в чашку с чаем.

Табуреток не было, вместо них стояли куда более удобные стулья с изогнутыми спинками. Усадив меня за стол и поставив большую чашку с блюдцем, дядя Инги споро заварил ароматный чай и расположился напротив. Я первым сделал удар по мячу:

— Сергей Борисович, вы так толком и не ответили на мой вопрос — почему на

Вы и по имени-отчеству?

— Хорошо, давайте пока я буду обращаться к вам просто Максим. Я сейчас расскажу о некоторых, ну назовем их так, несуразностях, а потом уже вы мне сами, наверное, скажите, что из себя представляет на нынешнем отрезке времени Максим Борисович Варченко.

— Ну вы меня просто заинтриговали, — стараясь ничем не выдать своего сильного волнения, сказал я.

— Заинтриговали? Нет, Максим, это вы с некоторых пор меня так заинтриговали, что вольно или невольно во всякую чертовщину верить станешь. Итак, начнем с самого начала… Первый раз вы меня заинтересовали на дне рождения племянницы. Знаете, чем? Вы себя вели как взрослый человек, абсолютно не чувствуя неловкости, свойственной подросткам вашего возраста. Казалось, пятнадцатилетний парень в доме первый раз, Ингу и её родителей видел до этого лишь однажды, остальных вообще впервые лицезреет, должен краснеть, бледнеть и по-всякому проявлять стеснение. А тут общение не просто без подобающего пиетета, а вообще, как со старыми друзьями. Это-то со взрослыми людьми, которые вам не то что в отцы и матери годятся, а ещё и в деды. А умение пользоваться столовыми приборами? Что вообще-то, кстати, для вашей семьи нехарактерно…

— Для моей семьи?

— Вы не обижайтесь, Максим. Михаил занимает очень ответственный пост и имеет высокие шансы для дальнейшего карьерного роста. Правда, методы, которыми он порой пользуется, не совсем мне нравятся, но тем не менее… В общем, говоря откровенно, он попросил узнать о вашей семье поподробнее. Я его понимаю, всё-таки иметь знакомого дочери из неблагополучной среды совсем не то что неинтересно, но даже опасно для его карьеры. Так вот, в вашей семье ТАК столовыми приборами не пользуются. Совсем! Ну да ладно, в конце концов, бывает врождённое чувство этикета. Но вот как вы объясните столь подробные знания о рок-группе, которыми вы так легко и непринужденно поделились с гостями Инги? Только не надо мне сейчас рассказывать, что всю эту информацию вы услышали по «вражьему голосу». Не могли услышать просто физически, мы проверяли. Единственная передача о «Deep Purple» со столь подробным описанием была на BBC в «Программе поп-музыки из Лондона» Севы Новгородцева в тот самый день, когда вы классом ходили в поход. Приёмников, которые ловят короткие волны, в этом походе ни у кого не было. Да и «глушилки» в это время включали на полную мощность. Вот справка об этой передаче.

Сергей Борисович открыл кейс и достал из него бумагу, в которой черным по белому было напечатано, когда, во сколько и на какой волне шла трансляция об истории рок-группы.

— Предвидя вопрос, сразу скажу, что в наших журналах и газетах «The Moscow News» такой информации точно не было. Ваши друзья и знакомые в лучшем случае смогут назвать только состав группы, и то не всегда точно. Заинтриговал?

— Пожалуй, — ответил я, старясь, чтобы чашка, которую я ставил на блюдце, не отозвалась мелкой дробью. — И, судя по этой справке, на меня уже завели дело?

— Да бросьте, Максим, какое дело?! Это я так, в частном порядке…

— Прямо гора с плеч, — нервно хмыкнул я. — И ваше руководство сквозь пальцы смотрит на такое вот частное расследование?

— Вы понимаете, должность заместителя начальника управления по области дает определенную свободу в действиях и методах. А уж если начальником ваш старый друг, то тем более…

Тут я демонстративно обвел помещение взглядом и приложил палец к уху.

— Не беспокойтесь, Максим, эту квартиру буквально перед нашим приходом проверяли на подобного рода сюрпризы. Все чисто. Ну, продолжим… Второе, что заслуживает внимания — это ваше творчество. Как в прозе, так и в музыке. Начнём, пожалуй, с музыки. Проявившийся как бы из ниоткуда талант музыканта, композитора, да ещё и звукорежиссера ну прямо-таки не просто настораживает, а вопиет, не имея вообще никакого разумного объяснения. Вот так, на ровном месте, начинать походя сочинять стихи, перекладывая их на музыку, дано далеко не каждому. Это не говоря о том, что раньше вы гитару в руках держали от силы пару раз за всю жизнь, а тут сразу берёте такие аккорды, которые начинающему музыканту неподвластны. Ну если со стихами и музыкой как-то можно понять и попытаться найти причину в неожиданном прозрении, то умение пользоваться звукозаписывающей аппаратурой на, замечу, профессиональном уровне — это уже что-то с чем-то! У вас не было возможности в жизни нигде и никогда получить подобные знания и навыки. Не находите всё это странным? Так, теперь о вашей прозе…

— А вы не думаете, Сергей Борисович, — перебил я собеседника, — что подобные навыки у меня могли появится после, предположим, какой-то травмы? Вот потерял сознание, очнулся и начал стихи и музыку с прозой сочинять?

— Нет, не думаю. Вот справка, — Сергей Борисович снова достал из кейса бумагу и протянул мне. — В ней указано, что в течение последнего года подобных травм у вас не случалось, проверено. Вы практически всё время были на виду если не мамы, то друзей. И сразу замечу, чтобы потом не повторяться, что стрессовых ситуаций, которые могли бы привести к подобным изменениям в личности, у вас тоже не было. Теперь касаемо вашего романа…

— А с ним-то что не так?

— Да всё с ним не так. Замечу — к содержанию нет вообще никаких претензий. Действительно сильная вещь получилась, аж, было дело, зачитался. Но вот как вы этот роман писали… Это тоже большой вопрос. Во-первых, скорость написания. За три месяца! Практически с чистовика, без помарок, без изменения сюжета! А ваше умение печатать на машинке?! Профессиональное, скажу вам, умение. А слог! Я отправил на экспертизу ваши школьные сочинения и часть черновика. Вот заключение… В нем говорится, что автор сочинения и романа — на 90 процентов один и тот же человек. Только вот писал роман человек взрослый, имеющий большой жизненный опыт и практику написания столь масштабных произведений. Даже Борису Полевому править-то, по сути, ничего не пришлось.

Чёрт возьми, и не поспоришь… Но не мог же я продолжать вести жизнь прежнего Максима Варченко, моя энергия писателя требовала выхода, что и вылилось в сочинение романа. Ладно, с этим понятно, интересно, что Сергей Борисович нам ещё приготовил?

— А во-вторых? — спросил я с постным видом.

— А во-вторых, у нас заключение графолога. Вот справка.

На стол передо мной лёг очередной листок.

— В ней указано, что почерк, которым написана рукопись и ваши школьные сочинения, также принадлежат одному и тому же человеку.

— Ну, слава богу…

— Не торопитесь, Максим, не торопитесь… Тут присутствует одна важная деталь — изменения в почерке характерны для разных возрастных групп. То есть черновик романа писал весьма зрелый индивид. Ну и в-третьих… Как в романе, так и в жизни вы часто используете идиомы, слова и словосочетания, не только не характерные для вашего окружения, но и вообще не используемые в наше время. Совсем! Вот у вас несколько раз проскакивала фраза «окей гугл». Если с окей всё более-менее в порядке, хотя опять же это выражение нечасто употребляется вашими знакомыми, то что такое «гугл» — мне ни один лингвист не смог толком объяснить. А как вы профессионально джинсы выбирали на рынке в Ухтинке? Это же первые джинсы в вашей жизни, а вы выбирали их так, будто делали это не единожды. Заинтриговал?

Мне осталось только пожать плечами и развести руки в стороны.

— Ещё как!

— И поверьте, что таких вот непонятностей с вами вагон и маленькая тележка. А что касается вашего последнего произведения, которые вы дали Инге прочитать… У меня к вам помимо всех прочих, появился, наверное, самый важный вопрос. У вас там действительно такая задница? Это не плод вашей фантазии?

— У вас там — это как, Сергей Борисович?

— Вы знаете, Максим, выводы для себя я уже сделал. Парадоксальные, фантастические, но сделал. Даже мне не надо спрашивать у вас, из какого вы времени. Не сказал бы, что Роберт Шекли является моим любимым американским писателем, а «Обмен разумов» — моей настольной книгой, но если убрать невозможное, то объяснение у меня вашему поведению уже сформировалось. Не хотите рассказать, что и как?

Я задумался, глядя в почти пустую чашку. Не совсем так я себе представлял тот момент, когда буду открываться компетентным товарищам. Думал, доберусь до верховных правителей, там уже и можно будет сбросить маску. А тут как пацана просто поймали на непонятках, ткнули мордой в моё же г… мои же несуразности. Интересно, действительно я так сильно прокалываюсь? Ладно, решение для себя я давно уже принял, всё равно рано или поздно такой разговор был неизбежен. Хорошо хоть собеседник не вызывает антипатии. Я вздохнул и, глядя в глаза собеседнику, ровным голосом произнёс:

— Что ж, товарищ подполковник, разрешите представиться: Варченко Максим Борисович, писатель, возраст 58 лет, попал в свое юное тело, судя по всему, после собственной смерти. Другого объяснения я не нахожу. Как это произошло, и может ли ещё подобное повториться — я не знаю…

О «ловце» я решил пока не упоминать, эта история с «энергетическим котлом» для Козырева прозвучит совсем уж фантастично. Сергей Борисович откинулся на спинку стула, продолжая внимательно меня изучать взглядом, словно препарируемую лягушку.

— А вы не врете. Я умею различать, не только хорошую школу прошёл, но и имею, скажем так, природный талант отличать ложь от правды. Что-то подобное я, в общем-то, и ожидал услышать. Но одно дело ожидать, а другое — услышать в реальности. У меня теперь к вам еще больше вопросов появилось. Только вот честно ответьте на самый, пожалуй, важный для меня на сегодняшний день вопрос. Вот с Ингой, когда вы встречаетесь, ну и все такое, вы так и остаетесь пятидесятивосьмилетним мужчиной?

Я, признаться, ожидал совсем другой вопрос. Ну, к примеру, что с СССР произошло, правда ли, что Брежнев умрёт в 82-м, что в следующем году в Афганистан войдут советские войска… А тут он нашими с Ингой отношениями интересуется. Хотя… Она же ему племянница, как-никак.

— Вы знаете, Сергей Борисович, сам не понимаю. Нет во мне раздвоения сознания, но вот при общении с ровесниками, с той же Ингой я становлюсь почему-то обычным пятнадцатилетним… теперь уже шестнадцатилетним пацаном. Нет, тот старый никуда не девается, а просто как-то издалека, что ли, контролирует ситуацию.

— Хм, будем считать, что вы меня немного успокоили. Честно скажу, вопросов к вам у меня масса и, наверное, это будет тема следующей беседы. Уже под магнитофонную запись. Пока буду думать, что делать с уже имеющейся информацией.

— Сергей Борисович! — встрепенулся я. — Вот вы очень даже кстати упомянули Шекли. А я вот совсем не уверен, что тот мир, в котором я сейчас нахожусь, является точной копией того, из которого я сюда попал. Да и изменения должны были какие-то с моим появлением уже произойти. У нескольких человек уж точно.

— Наверное… Про этих людей вы мне потом подробно расскажете, хорошо? И ещё вам совет профессионала — будьте осторожны.

— В смысле?

— В том смысле, что анализировать полученную информацию умеет не только ваш покорный слуга. Если с нашими коллегами мы худо-бедно разберемся, то с западными спецслужбами, в которых сидят отнюдь не дураки и которые тоже умеют прекрасно собирать информацию и ее анализировать, в том случае, если у них так же вдруг появятся к вам вопросы, нам придётся очень серьёзно поработать.

— Понял, Сергей Борисович…

— Ну вот и хорошо, Максим… хм… Борисович, — хмыкнул он. — Тем более что вам, насколько я знаю, предстоит зарубежная поездка. Венгрия хоть и представляет социалистический лагерь, однако там ещё слышны отголоски пятьдесят шестого года. И западной агентуры там хватает, так что держите ухо востро. Если что — в составе делегации будет представитель Комитета, сразу обращайтесь к нему. Но только если почувствуете какую-то провокацию, о нашем разговоре, повторяю — никому. Для всех вы 16-летний подросток. Я могу рассчитывать на ваше молчание?

— Конечно, Сергей Борисович!

Попробовал бы я ляпнуть что-нибудь типа — все должны узнать, кто я на самом деле, и вы не заткнёте мне рот! Думаю, прямо отсюда отправился бы туда, откуда можно и не вернуться.

Но прежде чем окончательно со мной попрощаться, Козырев попросил вспомнить, что глобального происходило в 1978 году. Наверное, решил проверить меня, сбудутся или нет мои предсказания.

— Вот так вот с ходу вспомнить? — переспросил я. — Хм… Вот вы можете вспомнить глобальные события, например, 1955 года? Трудно, да? Но кое-что я помню. Например, то, что совсем скоро 27 апреля произойдет государственный переворот в Афганистане. А в декабре Чикатило в Шахтах совершит своё первое убийство.

— Что за Чикатило? — напрягся подполковник.

— Серийный убийца, Андрей Романович Чикатило. Официально подтвердится не менее 43 жертв, хотя на самом деле их будет больше.

В эту ночь я так и не смог уснуть. Проворочался до пяти утра, не выдержал, тихо прокрался на кухню, затворив за собой дверь, поставил чайник, а потом сидел с чашкой остывшего чая в руке и продолжал размышлять над тем, как мне себя держать дальше. Может, пока не поздно, сделать ноги? Попросить маму снять ещё тысячу, думаю, она не откажет, и с этими деньгами я первое время легко могу где-то скрываться. Либо в Москве затеряться. Либо по отцовым следам, который на днях уезжает в свою Черниговку, в тайгу свалить и прятаться на какой-нибудь делянке. Хотя таёжный житель из меня тот ещё, первое же нападение голодного гнуса для меня может закончиться фатально. Цивилизация привлекает меня куда больше. Может, получилось бы забраться в трюм какого-нибудь судна, идущего за границу, как это сделал один из моих литературных персонажей. Копия эссе у Козырева наверняка теперь имеется, пусть думает, как спасать страну, я своё дело сделал, моя хата теперь с краю.

Но всё же я больше склонялся к тому, чтобы не дёргаться, а отдаться на волю провидения. То есть Сергея Борисовича, который, надеюсь, зла мне не желает, и сумеет правильно распорядиться полученными от меня знаниями. Помимо этого эссе, я могу поделиться дополнительной информацией, не вошедшей в рукопись, пусть они с ней работают. А у меня спорт и творчество, мне некогда отвлекаться на спасение страны.

За дверью раздался мерзкий звон будильника. Шесть утра, родители встают на работу. У мамы закончилась двухнедельная отработка в типографии, и сегодня она идёт на новое место работы, поэтому решила встать пораньше, чтобы как следует прихорошиться. Вечером как раз сетовала на то, что зима закончилась и дублёнку не поносишь.

— Максим, ты чего это не спишь? — спросила мама, открыв дверь на кухню. — Не заболел?

— Нет, просто встал чуть пораньше, думаю, можно уже пробежки начинать, — соврал я.

Хотя да, бегать уже понемногу можно, асфальт чистый, не замараешься. Жаль, что Лермонтовский сквер теперь далековато, получается, пока до него в горку добежишь — уже в самый раз назад поворачивать.

Что ж, назвался груздем… Я натянул на себя форму сборной РСФСР, обул кеды и оправился на пробежку. После бессонной ночи, приняв уже, наконец, для себя какое-то решение, я малость успокоился и теперь буквально на бегу клевал носом. Правда, забег в горку меня неплохо взбодрил, и обратно я уже бежал в относительно неплохом тонусе. А выпитая перед училищем чашка крепкого, хоть и растворимого кофе, я надеялся, позволит мне продержаться до конца учебного дня. Зря надеялся, на первом же уроке задремал, подперев щёку рукой, в итоге от всех учителей, кроме Верочки, на уроке которой я тоже вырубился, получил выговор. Репетицию своим волевым решением в этот день я отменил и, едва добравшись до кровати, рухнул в неё и проспал аж до самого завтрашнего утра, изрядно переполошив тем самым маму. Она решила, что я точно чем-то заболел, и мне немалых трудов стоило её успокоить.

А три дня спустя батя уехал-таки на Дальний Восток, сначала в Черниговку, где обитала его родня, включая старенькую маму и двух братьев с семьями, а затем рванёт с одним из братьев в тайгу, на золотые прииски. Как говорится, душа звала его в дорогу. Опередив меня на неделю, так как мне тоже вскоре предстояло покинуть отчий дом.

В те же дни во время одного из нечастых в силу моей занятости свиданий у нас с ней снова случилась близость. Произошло это уже у меня, в субботу вечером, когда мама зашла к Екатерине Фёдоровне, жене Гамлета Ашотовича, с которой в последнее время сдружилась и они частенько вместе точили лясы то у нас, то у них, а иногда просто гуляя во дворе, если погода располагала. А она располагала всё больше, природа постепенно просыпалась, уже проявлялись островки нежной зелени и почки на деревьях осторожно проклёвывались первыми листочками.

Вот в один из таких вечеров, когда мы с Ингой остались наедине, у нас как-то само собой и случилось. Даже непонятно, кто стал инициатором. Раз — и мы уже целуемся. Впрочем, в поцелуях между нами уже не было ничего необычного, этим мы частенько баловались во время наших свиданий. А вот под юбку, то есть в джинсы, я залез к ней второй раз. И сделал это с нескрываемым удовольствием. Впрочем, и Инга не робела, в какой-то момент она даже оказалась сверху, чем меня немало удивила. Её грудки маячили перед моим носом, соски вместе с телом синхронно двигались вперёд-назад, а копна шелковистых волос щекотала моё лицо. В конце концов я закрыл глаза и обхватил пальцами её тугие ягодицы…

Мы успели до прихода мамы даже сбегать в ванную комнату. А когда она пришла, то мы как ни в чём ни бывало слушали магнитофон, врубив колонки на половину мощности, иначе просто не услышали бы дверной звонок. Потом я Ингу провожал домой, и она выглядела ничуть не смущённой, а наоборот, весьма счастливой.

В пятницу, 21 апреля я наконец-то стал обладателем прав на вождение категории «А». Сдача экзаменов вне очереди прошла на удивление гладко, на вождении я не допустил ни единой ошибки, и торжественно получил из рук председателя экзаменационной комиссии красные корочки с надписью «Водительское удостоверение» и почему-то ещё и на французском «Permis de conduire».

А 27 апреля я вновь ступил на перрон Казанского вокзала. Сегодня в Кабуле должен произойти государственный переворот, может быть, в завтрашних газетах что-то об этом напишут.

Идти было недалеко — автобус до Новогорска будет подан на Комсомольскую площадь в три часа дня, как раз к этому времени, я так понял, должны подъехать все приглашённые на сборы боксёры. Сейчас мои «Ракета» показывали 8.30, то есть нужно было где-то провести эти шесть часов.

Выйдя на площадь, я осмотрелся. У меня до сих пор не было чёткого плана действий на ближайшее время, я как-то и не задумывался, когда уезжал и пока ехал, чем заняться в Москве до отъезда в Новогорск. И сейчас в голове было совершенно пусто. Разве что избавиться бы от большой сумки со спортивной экипировкой. Не то что тяжёлая, просто неудобно её таскать, я рассчитывал, что перед отъездом из Венгрии (если я туда попаду, конечно), набью её сувенирами.

Храбсков сказал, что перед самым отъездом нам выдадут валюту, наверное, в виде форинтов, но совсем немного, на карманные расходы. Хотя что из этой Венгрии особо-то привезёшь? Бутылку токайского вина, кубик Рубика, салями, одежду? Кубик Рубика, если он уже продается (изобрёл его Эрне Рубик вроде бы в 75-м году) нужно будет взять побольше, для друзей, пусть порадуются. Что-то обязательно нужно будет посмотреть для мамы и жены… тьфу, для Инги. С чего это я вдруг её своей женой представил? Понятно, что, в общем-то, рассчитываю на подобную перспективу, но как-то слишком уж естественно я это себе вообразил, минуя даже стадию невесты.

В общем, засунул сумку в ячейку камеры хранения, и теперь с чистым сердцем можно было заняться чем душа пожелает. Сумка через плечо, где лежит мой общегражданский паспорт и деньги в размере пятисот рублей с мелочью, никак не стесняет моих движений.

Направляясь к выходу, ещё раз проверил паспорт и наличность, снова глянул на часы. 8.47. И в этот момент поймал на себе чей-то цепкий взгляд. Принадлежал он невысокому, стоявшему метрах в пятнадцати от меня мужичку неопределённого возраста в кепке, почти как у меня. Он чем-то напоминал бандита Промокашку из фильма «Место встречи изменить нельзя», который примерно в это время как раз и должен снимать Говорухин[1].

Встретившись со мной взглядом, «Промокашка» отвёл взгляд и принялся ковырять ногтем мизинца между зубов, видимо, разыскивая там мясные волоконца. Ладно, мало ли всякого люда трётся на вокзалах, поиграли в гляделки, и будя. Правда, когда я покидал здание вокзала, снова почувствовал буравивший спину взгляд, и с трудом удержался от желания резко обернуться.

В центр ехать не хотелось, я и так его весь истоптал в прошлые приезды. Хотелось бы где-нибудь для начала позавтракать, с вечера не емши. И уж точно не в привокзальном буфете. Снова вышел на Комсомольскую площадь, зорким взглядом окинул окрестности. В пределах видимости ресторанов и кафе не наблюдалось. Что ж, прогуляюсь немного, народ поспрошаю, может, кто из местных подскажет хорошее местечко.

Двинувшись в обход площади, снова почувствовал спиной колючий взгляд. Да что ж такое! На этот раз всё же не выдержал, обернулся. Так и есть, «Промокашка». Увидев, что я его срисовал, тут же попытался затеряться в толпе. Блин, что-то мне такой ход событий переставал нравиться. Может, это человек Сергея Борисовича? Но для агента-наружника он ведёт себя не очень-то и профессионально. Скорее на уголовную личность смахивает, хот пальцы и не в татуировках, как у моего поездного знакомого Лёни Резаного.

А есть, тем не менее, хочется.

— Товарищ, — тормознул я мужика в плаще поверх костюма с дипломатом в руке, — не подскажете, тут можно где-нибудь прилично позавтракать?

— Позавтракать? А, вы, наверное, приезжий, молодой человек… Конечно, вон там, на углу, кафе «Лира». Они в девять открываются, как раз к открытию подойдёте. В «Лире» неплохо кормят… говорят. Сам-то я предпочитаю дома питаться, знакомые просто там иногда бывают.

Действительно, только я подошёл к дверям кафе, как какая-то женщина, наверное, администратор, сняла вывеску «Закрыто» и открыла ключом дверь с той стороны. Так что я стал первым посетителем. Я бы с удовольствием закинул в себя салат и пару шницелей с гарниром, но, чтобы сильно не нагружаться, взял молочный суп с вермишелью, два компота из сухофруктов и большой кусок творожного торта, в котором сладкую творожную середину облегал нежный бисквит. Такое ощущение, что пирог только что из духовки, он вроде бы даже был чуть тепловатым.

Утолив голод, заглянул в отхожее место, после которого, выйдя в небольшой предбанник, ополоснул руки под льющейся из крана умывальника водой. Прежде чем сунуть их под сушилку, посмотрел на своё отражение в зеркале. На мгновение мне показалось, что я вижу напротив того самого, 58-летнего Максима Борисовича Варченко, я даже провёл влажными руками по лицу, снова всмотрелся… Нет, показалось, да и с чего бы? Глюки, может?

Не успел я облегчённо выдохнуть, как дверь туалета медленно открылась и в «предбанник» зашли двое. Одного я узнал сразу — это был никто иной, как «Промокашка». При ближайшем рассмотрении я бы дал ему на вид лет тридцать с небольшим. Второго громилу, напоминавшего немного уменьшенную копию Николая Валуева, я видел впервые. И почему-то сразу понял, что зашли они сюда не нужду справить, а по мою душу.

Громила щёлкнул задвижкой двери и встал у неё, загораживая выход, с безразличным вроде бы видом сунув руки в карманы широких, как у «перестроечных» люберов, брюк. А вот «Промокашка» окинул меня с головы до ног каким-то безразличным взглядом и сипловатым, негромким голосом поинтересовался:

— Жить хочешь?

— Хочу, — с самым искренним видом сказал я.

Мне пока было интересно, что они предпримут дальше, я почему-то почти не испытывал страха, лишь лёгкое возбуждение, сродни тому, что охватывало меня перед выходом на ринг. Во второй своей жизни мне так часто приходилось становиться участником уличных конфликтов, что я даже начал испытывать от этого какое-то странное удовлетворение.

— А если хочешь, то гони лаве из сумки и скидывай с себя шмотки.

— Лаве — это я, так понимаю, деньги? А шмотки все снимать или трусы с носками можно оставить? — как ни в чём ни было поинтересовался я.

— Слышь, глиномес, если будешь вола е…ть, я прямо щас тебя тут и загашу, — вытаскивая из кармана выкидуху, просипел «Промокашка». — Ты чё, не въезжаешь? Скидывай куртяху, джинсы и говномесы. И котлы снимай, они мне приглянулись.

— Простите, а я не понял, какие котлы вы имели в виду? — решил разыграть я дурачка, чтобы ещё больше вывести из себя гопника-переростка.

— Часы снимай, дура, — теряя терпение, чуть не выкрикнул гопник.

— А-а-а, часы… А то я думаю, вроде на мне никаких котлов нет, а вы вон чего, часы… Да без вопросов.

Я подумал, что их и впрямь надо снять, а то в драке, чего доброго, стекло циферблата разобьётся. Расстегнув кожаный ремешок правой рукой, я переложил часы в левую и протянул их «Промокашке». Гопник явно немного расслабился, этим моментом я и воспользовался, заехав основанием раскрытой ладони правой руки в его нижнюю челюсть. Кулаком бить не стал, процесс сжимания пальцев в кулак и увеличение амплитуды движения заняли бы лишние доли секунды, да и калечить пальцы перед заграничной поездкой не хотелось. А так рука как-то естественно пошла от пояса снизу вверх, и в следующее мгновение зубы «Промокашки» громко клацнули, словно у какого-нибудь мультяшного хищника. Ещё мгновение спустя из его руки выпал нож, а ноги подогнулись.

Не теряя ни секунды, я моментально сунул часы в карман куртки и рванул вперёд, намереваясь ни больше ни меньше вынести дверь вместе с загораживавшим выход «Валуевым». Почему-то я живо себе представил, как мы вылетаем в коридор, мой соперник спиной на двери, а я на нём сверху, молотящий кулаками по квадратной физиономии. Вот только в реальности всё получилось куда печальнее. Здоровяк сам сделал шаг мне навстречу, и мне показалось, будто я влетел в каменную стенку.

Плечо отозвалось болью, на какой-то миг показалось, что я его выбил. И тут же удар огромным кулачищем в грудь отбросил меня на дверку туалета. Хорошо, что открывалась она наружу, иначе я мог бы влететь спиной в унитаз.

Громила вроде как и не бил меня, а больше толкал, но это был толчок не к ночи помянутого Николая Валуева, после которого я, сидя на заднице, несколько секунд судорожно пытался сделать вдох. Здоровяк тем временем неторопливо двинулся ко мне. Своего подельника, слабо ворочавшегося на кафельном полу, и зажимавшего ладонью окровавленный рот, он удостоил лишь мимолётного взгляда. Подойдя вплотную, «Валуев» всё так же молча нагнулся ко мне и, ухватив за грудки, отчего ткань куртки жалобно начала потрескивать, рывком поставил на ноги. Затем, продолжая держать меня левой рукой, раскрытой пятернёй правой вознамерился то ли толкнуть меня в физиономию, то ли схватить её и ужать моё лицо в щепотку, с этого бугая стало бы. В этот момент его мизинец был столь соблазнительно оттопырен в сторону, что я, скорее на автомате, нежели успев что-то подумать, обхватил его пальцами левой руки. Пока «Валуев» соображал, что эта мелочь пузатая затеяла, я резко вывернул пленённый мизинец в сторону от себя. Раздался похожий на щелчок треск, в следующее мгновение я увидел, как лицо здоровяка принимает белый цвет, а спустя секунду он начал заваливаться назад, с глухим стуком ударившись затылком о кафельный пол.

Ничего себе! Вот уж не подумал бы, что такая горилла способна упасть в обморок от одного сломанного пальчика. В любом случае теперь выход был свободен, и я не собирался здесь задерживаться ни секундой больше.

Выходя из туалета, чуть не столкнулся с солдатом-срочником, направлявшимся по нужде с чемоданчиком в руке. Видно, отпускник, для дембеля ещё рановато, весенний призыв обычно едет домой не раньше, чем после майских праздников. То-то сейчас для него будет сюрприз. Надеюсь, он не слишком вглядывался в мою физиономию, проблемы с законом мне сейчас совершенно ни к чему.

Придётся забирать сумку из камеры хранения и на следующие несколько часов затеряться в мегаполисе. «Промокашка» видел, как я засовывал сумку в ячейку и, если они с напарником не угодят в Склифосовского, могут устроить там на меня засаду. Адреналин схлынул, и сейчас меня малость потряхивало. Я спустился в метро и сел в первый попавшийся поезд. Выйдя на станции «Ленинский проспект», медленно побрёл куда глаза глядят. А глядели они, как оказалось, прямиком на Нескучный сад.

Пока бродил по аллеям сада, почти окончательно успокоился. Очень уж умиротворяюще действовала здешняя атмосфера на фоне оживающей природы. Ха, а вот и Охотничий домик Трубецких! Отсюда будут вестись прямые трансляции передачи «Что? Где? Когда?» Сейчас-то они идут в записи из какого-то другого места[2]. Отсюда же будут выносить гроб с телом основателя и многолетнего ведущего Владимира Ворошилова. Похоронят его на Ваганьковском…

Хм, может, прогуляться по Ваганьковскому? Никогда не гулял по московским кладбищам, а в молодости у меня было странное увлечение — любил бродить по старым кладбищам Пензы, в частности по Еврейскому и Мироносицкому. Глядел на покосившиеся дореволюционные надгробия, и в своём воображении представлял, как мог бы выглядеть вот этот самый купец II гильдии Митрошкин, или ребе Хаим Шмулевич, чьи потомки после революции, репрессий и Великой Отечественной наверняка разбежались по всему миру.

Вышел на станции «Улица 1905 года», и вскоре без помех миновал ворота Ваганьковского кладбища. Тут же ко мне подошёл скромно одетый старичок. Думал, мелочь клянчить будет, а оказалось, его заинтересовало, что привело в эту обитель скорби только находящегося в начале своего жизненного пути молодого человека.

— У вас здесь родственник покоится? Хотя я всегда здесь стою уже лет двадцать как, завсегдатаев знаю в лицо и многих по именам, как и они меня, а вас вижу впервые. Меня, кстати, Викентием звать.

— А я Максим. Честно сказать, забрёл от нечего делать, дай, думаю, похожу между могил известных людей.

— О, так я вам устрою настоящую экскурсию! — оживился дед. — Вас кто интересует: артисты, художники, писатели. Поэты?..

— Да все, наверное, кто более-менее известен.

— Ага! И сколько у вас есть времени?

Я посмотрел на часы, которые снова украшали моё запястье.

— Ну, часа два есть, пожалуй.

— Прекрасно! Следуйте за мной, я буду вашим Хароном, проводником в мир усопших, правда, и обратно через Стикс перевезу, в мир живых, — мелко засмеялся старец. — И обол в качестве платы за услугу с вас просить не буду.

А я правда, чем-то мой собеседник напоминал того Харона, каким его обычно изображают на иллюстрациях, только борода жидковата, да и сам он статью не так хорош, чтобы управлять лодкой.

— А вы правда тут двадцать лет стоите?

— Не то что бы стою всё время, просто утром прихожу и после обеда ухожу, не гонят — и то хорошо. А кто если копеечку подаст — так и вовсе слава богу. Знаете, — он резко остановился и повернул ко мне своё, окружённое нимбом распушенных седых волос лицо со слегка сумасшедшим взглядом удивительно тёмных для его возраста глаз, — знаете, я ведь когда-то подавал большие надежды как художник. Да-да, я учился в Московском государственном художественном институте, и меня хвалил сам Фаворский.

— Что же стало препятствием на пути к славе? — старясь сохранить серьёзное лицо, как бы между прочим поинтересовался я.

— Война! Она, проклятая… Так на меня подействовала, что, вернувшись с фронта, я запил. Запил так, что меня в ЛТП отправляли, и не один раз. Потом, видно, плюнули, а я к тому времени остался гол как сокол, прежнюю-то квартиру у меня отобрали, сейчас приходится ютиться в дворницкой недалеко отсюда, на Ходынской. Я дворником уже лет двадцать и работаю. С утра подмету — и сюда, людям могу и советом помочь, и делом — и такое бывает. А то пройдусь по могилкам, яичек с конфетками наберу — печенья под дождём намокают, их не беру. А выпить себе только перед сном сейчас позволяю, без этого дела не засыпаю. Но пью сейчас в меру, двести граммов — норма… Что ж, юноша, заговорил я вас, а время-то идёт, следуйте за мной.

Естественно, мой личный Харон не мог не показать мне могилы известных художников: Саврасова, Тропинина. Сурикова… Узнал я, и где покоятся Есенин и его «добрый ангел» Галина Бениславская, покончившая с собой год спустя после смерти своего кумира на его же могиле. Викентий показал мне надгробие великого актёра прошлого века Павел Мочалов и пустое захоронение, над которым стояла плита с выбитым на ней именем Всеволода Мейерхольда. Земляк, однако, в Пензе в 84-м откроется музей «Дом Мейерхольда». Могилы Высоцкого ещё нет, осталось подождать всего пару лет с небольшим. Если, конечно, моё воздействие на историю не изменит как-то и судьбу Владимира Семёновича.

Два часа пролетели незаметно, и рассказчик из Викентия оказался превосходный. Ему и впрямь гидом на Ваганьковском работать. Конечно, после такой увлекательной экскурсии я не мог его не отблагодарить, сунул пятёрку, которую он с благодарностью принял.

— Знаете, юноша, я ведь ещё обладаю даром предвидения, — уже почти в спину сказал мне Викентий. — Да-да, с детства у меня такое, себе не могу предсказать, а другим получается. Так вот, вам, как я вижу, предстоит вскоре дальняя дорога, а в более далёкой перспективе вы станете известным человеком.

— Настолько известным, что смогу претендовать на захоронение в столь престижном месте? Пусть и не по соседству с Есениным или Высоцким, но хотя бы в каком-нибудь медвежьем уголке Ваганьковского?

— Увы, так далеко я не заглядываю, — виновато развёл руками старик.

— Что ж, и на этом спасибо, — улыбнулся я.

Ладно, Ваганьковское подождёт, а пока будем наслаждаться жизнью и пытаться сделать её хотя бы чуточку лучше.

[1] Съёмки фильма «Место встречи изменить нельзя» начались 10 мая 1978 года.

[2] Сначала передачу снимали в баре «Останкино», а в 80-е в особняке на улице Герцена (ныне Большая Никитская). В Нескучный сад игра переехала в 1990-м году.

Глава 9

К автобусу я успел за двадцать минут до отъезда, мне досталось место в самом конце салона. Вася Шишов, Саша Ягубкин, Исраэл Акопкохян… Знакомые всё лица. А где же мой соперник по финалу Шараф Усманов?

— Не смог приехать по какой-то уважительной причине, а по какой — не сказали, что-то они там у себя в Узбекистане темнят, — ответил на мой вопрос главный тренер сборной Сан Саныч Чеботарёв.

Ага, понятно… Видно, та история перед финальным поединком имела какие-то последствия и, судя по всему, не совсем приятные для Усманова, раз он не воспользовался шансом попытаться добыть путёвку в Венгрию. Что ж, главное, чтобы эти последствия меня не очень коснулись, а то может и мне боком выйти. В частности, тот факт, что вместо того, чтобы доложить о факте подкупа и драке, я придумал какое-то падение с лестницы. Ну, как говорится, бог не выдаст, свинья не съест.

До Новогорска на «Икарусе» добрались с ветерком менее чем за час, в это время пробки считаются «достоянием» зажравшихся западных держав и Японии. База сборных России по многим видам спорта за два года до Олимпийских Игр представляла собой огромную стройплощадку. К Олимпиаде-80 все здания должны быть достроены и готовы принять советских спортсменов. А так место симпатичное, недаром его называют «подмосковной Швейцарией».

Нашу команду разместили на последнем этаже 3-этажного жилого комплекса. Чеботарёв предупредил, что сегодня тренировки не будет, пройдёт только ознакомление со спортивными объектами, где нам предстоит готовиться к поездке в Венгрию. Те, кто покажет себя с наилучшей стороны, 1 мая улетят в Будапешт, остальные разъедутся по домам. В плане конкуренции мне было полегче, чем другим, в отсутствие Усманова в моём весе претендентов оказалось на одного меньше. Но и Далбай Саралаев с Ашотом Казаряном тоже были не подарок, так что всё равно придётся попотеть.

Однако я чувствовал в себе уверенность, готовность решать серьёзные задачи, и неудивительно, что назавтра на дневном спарринге я выглядел предпочтительнее Казаряна. А вот на вечернем спарринге с Саралаевым пришлось попотеть, парень тоже, вероятно, мечтал поехать в Венгрию. Нет, для меня поездка за границу не была самоцелью, в своё время я поездил по миру, однако, учитывая, что в конце следующего года, вероятно, состоится первый чемпионат мира среди юниоров, мне уже сейчас нужно было показать, кто тут «намба ван». Хотя, как официально нам было объявлено, венгерское турне является подготовительным этапом перед августовским первенством Европы среди юношей.

Этот день и оказался самым насыщенным. Остальные два прошли под менее серьёзными нагрузками, а завершились сборы ещё одним спаррингом, теперь уже нам предлагалась работать в полную силу. Тут мне пришлось ещё легче, так как киргиз умудрился накануне потянуть мышцу плеча и работать в полную силу не мог. А с Ашотом худо-бедно я разобрался во втором раунде спарринга, усадив его на пятую точку.

Естественно, учитывались не только результаты спаррингов, но и общая психо-физическая готовность. Да-да, именно что психо — на базе работал кабинет психолога, куда мы ходили по очереди, и там специалист в белом халате, чем-то смахивающий на Кашпировского, вёл с нами душеспасительные беседы. То есть проводил какие-то тесты, с результатами которых знакомил тренерский состав.

Была в нашем, так сказать, общежитии и комната отдыха, с бильярдом, телевизором и, что удивительно, обнаруженной мною гитарой-вестерном. Это был инструмент производства львовской фабрики «Трембита», сразу же названием напомнившая наш синтезатор. Гриф показался мне узковатым, но корпус примыкал к грифу у 14 лада, а не у 12-го, как у классической гитары, это позволяло легче брать пауэр-аккорды и аккорды с баррэ в высоких позициях. Струны, похоже, давненько не меняли, но всё равно качество звука оказалось вполне на уровне. Обычно на таких гитарах играют с помощью медиатора, а поскольку такового не было, то я использовал 3-копеечную монету, предварительно немного обточив на бордюре один её край.

Свободного времени у нас было не так много, после обеда час и после ужина. Вот вечером я заходил сюда и брал гитару в руки, многие тоже подтягивались, поиграть в бильярд, шашки или шахматы. Сначала я просто наигрывал, а на второй день Ягубкин попросил сыграть что-нибудь из репертуара московской группы «GoodOk».

— Так уж и московской? — искренне удивился я.

— Ну не знаю, мне так знакомый сказал, когда переписывал песни на бобину.

— Хм, вообще-то она пензенская.

— Хочешь сказать, твои земляки?

— Как бы да, — хмыкнул я.

— Надо же, из какой-то Пензы…

— Что значит, из какой-то, — обиделся я. — Между прочим, первый в стране стационарный цирк братья Никитины открыли как раз в Пензе. В Пензе родился великий театральный реформатор Всеволод Мейерхольд, под Пензой — звезда немого кино Иван Мозжухин, в селе Тарханы прошло детство Лермонтова…

— Ладно, ладно, извини, это я так, шутя… Так что, сыграешь?

— Не только сыграю, но и спою.

А почему бы и нет? Связки уже в норме, петуха дать не должен, так что спел я собравшимся пяток песен нашей группы. Думал сначала ограничиться одной, да народ уж больно приставучий оказался. А когда пятую спел, появился Чеботарёв.

— Ты, Варченко, конечно, играешь и поёшь хорошо, но пора и честь знать. Отбой, всем на боковую!

Были в той комнате отдыха и газеты, свежие привозили с опозданием на день. Я их постоянно просматривал, и только в номере за 29 апреля обнаружил небольшую заметочку о свержении в Афганистане режима Дауда, в результате которой Афганистан был объявлен демократической республикой. Главой государства и премьер-министром стал Нур Мохаммад Тараки, его заместителем — Бабрак Кармаль. Что ж, вот оно и случилось, подумал я, возвращая газету на место. А ведь в эссе об этом было написано чёрным по белому, видно, Козырев не рискнул в условиях цейтнота лезть наверх, либо проинформировал кого надо, но наверху среагировать уже не успевали, или просто не захотели. Как бы там ни было, переворот случился, это факт, что будет дальше — покажет время.

В этот же день наставник сборной собрал нас и принялся зачитывать фамилии тех, кто поедет в Венгрию.

— Итак, в состав команды включены… В весе до 48 килограммов страну будет представлять Анатолий Микулин, в весе до 51 килограмма — Алексей Никифоров, до 54 килограммов — Самвел Оганян, до 57 килограммов — Юрий Гладышев, до 60 килограммов — Василий Шишов, 63 с половиной — Исраэл Акопкохян, до 67 килограммов — Евгений Дистель, до 71 килограмма — Паруйр Варданян, до 75 килограммов — Максим Варченко, до 81 килограмма — Александр Лебедев, и в тяжёлом весе — Александр Ягубкин. Эти спортсмены сегодня получат соответствующую экипировку, и завтра вылетаем из «Шереметьево» в Будапешт. Остальным спасибо и удачи, может быть, повезёт в следующий раз!

Нет, всё-таки я немного волновался, когда объявляли результаты. Мало ли, вдруг я по каким-то параметрам не прохожу, вдруг тот же психолог обнаружил у меня какие-то отклонения? Но, к счастью, все волнения оказались напрасными. В том числе и относительно веса, все члены сборной, даже те, у кого были проблемы с весом перед началом сборов, сумели уложиться в свои категории.

После объявления состава нас собрали в Красном уголке, где будущий руководитель делегации — толстый чиновник из Госкомспорта, которого звали Фёдором Матвеевичем, прочитал нам небольшую политинформацию. Короче говоря, рот желательно держать на замке, шаг влево, шаг вправо — расстрел на месте. Особенно учитывая, что в Великую отечественную венгры воевали на стороне фашистов, а после событий 56 года всё ещё немало недовольных социалистическим строем, так что возможны провокации. Будет у нас и экскурсия по Будапешту с возможностью приобрести сувениры, в магазинах вести себя вежливо, демонстрируя высокий уровень покупательской культуры.

А вот экипировка откровенно порадовала. Ещё бы не обрадоваться, когда тебя одевают в «Адидас». И обувают, кстати, тоже. Если точнее, то мы каждый получили по спортивному адидасовскому костюму с надписью СССР, к которой прилагались той же фирмы кроссовки. А для выступления на ринге — майки двух цветов и трусы в одном экземпляре, а на ноги — боксёрки с теми же тремя полосками. Конечно, как патриот, я бы с удовольствием носил и отечественную экипировку, но почему-то наши пока так и не научились делать вещи не хуже, чем в Германии. Те же кроссовки и боксёрки — это что-то с чем-то. Так что пока будем радоваться тому, что есть. Тем более что, как и в случае с формой сборной РСФСР, эти комплекты нам оставались в подарок. Этот факт вызвал у ребят такой энтузиазм, что, казалось, свою главную задачу они уже выполнили — форму получили, а дальше уже как получится.

Утром 1 мая на базу приехал товарищ, который обменял членам делегации рубли на форинты. Так я узнал, что 100 форинтов тянут на почти шесть советских рублей. Нам разрешили поменять в пределах 200 рублей. Не фонтан, но на разную мелочёвку хватит.

— А я ещё и фотоаппарат с собой взял, там продам, — после того, как процесс обмена был закончен, похвалился Варданян.

Я же с собой взял только купленных в Москве два десятка значков с олимпийским мишкой, буду раздавать в Венгрии в знак дружбы. Ну и своего плюшевого захватил, куда же без талисмана.

Час спустя мы выехали из Новогорска в направлении аэропорта «Шереметьево». Хорошо, что не пришлось ехать через центр, где все улицы были запружены трудящимися, пришедших праздновать Первомай. Но отголоски ощущались, в частности, в виде транспарантов и небольших групп людей с воздушными шариками в руках, однажды нам даже попалась небольшая толпа во главе с весёлым гармонистом.

Из аэропорта я успел позвонить домой и Инге, а когда вернулся к своим, к нам уже присоединились Фёдор Матвеевич и какой-то непонятный тип неприметной внешности, его нам даже не соизволили представить. Похоже, из комитетчиков, приставлен, чтобы следить за нашим «облико морале». Понятно, значит, как предупреждал Козырев, в случае возникновения каких-то проблем типа провокации обращаться сразу к нему. Или сначала к чиновнику от спорта? Ладно, будем надеяться, что в братской соцстране обойдётся без провокаций и не придётся ломать голову над тем, куда и к кому бежать.

После перелёта, занявшего два с половиной часа, наш самолёт благополучно приземлился в аэропорту Ферихедь. Миновав таможенный досмотр, вышли на площадь перед аэропортом, где нас поджидал… Правильно, «Икарус», какой ещё вариант мог быть в стране, которая производит эти автобусы? А повсюду настоящее лето, вокруг зелень и температура градусов двадцать, так что все тут же с себя поскидывали куртки.

— В какой отель поедем? — спросил кто-то из наших.

— Загородный, — ответил встречавший нас венгр по имени Иштван, неплохо говоривший по-русски.

Не успели рассесться в автобусе, как он взял в руки микрофон и принялся рассказывать историю Будапешта, которую я знал и без него. В частности, о том, что город состоит из двух частей, они так и называются — Буда и Пешт. Первая часть холмистая, вторая — условно «ровная», просвещал нас Иштван. В далёком прошлом это были ещё два разных городка, и располагались на противоположных берегах Дуная — и только в 1873 году торговый Пешт и старинную красавицу Буду объединили в современную «жемчужину Дуная». Сейчас эти две части столицы Венгрии соединяют многочисленные мосты — самый старый из них Цепной окончательно связал Пешт и Буду. И после матчевой встречи у нас будет время прогуляться по Будапешту под присмотром экскурсовода,

Я зевнул, прикрыв рот ладонью. В Венгрии в прежней жизни бывать как-то не доводилось, но бывал в других столицах, например, во время автобусного тура по Европе. Так что чего-то уж такого сверхъестественного увидеть и услышать я не ожидал.

«Отель» оказался детским лагерем, по какой-то причине свободным от детей. Вероятно, потому что лето ещё не наступило. Лагерь представлял собой лесопарковую территорию, уставленную, как пробившимися из-под земли грибами, небольшими бревенчатыми домиками. Каждый был рассчитан на четырёх человек, как-то само собой получилось, что мы поселились вчетвером с куйбышевцем Шишовым, дончанином Ягубкиным и кемеровчаниным Юркой Гладышевым. Весь лагерь был отдан в распоряжение команд СССР и Венгрии. Наши соперники поселились здесь парой дней раньше, у них тоже проходил своего рода учебно-тренировочный сбор.

Я попытался выяснить насчёт возможности позвонить в СССР, но оказалось, что отсюда сделать этого нельзя. Можно будет попытаться это сделать в Будапеште на переговорном пункте, но встанет мне это в копеечку. Что ж, придётся маме и Инге пока помучиться в неизвестности.

Столовая располагалась в отдельно стоящем строении, походившем на длинный то ли барак, то ли сарай. С виду неказистое здание внутри оказалось довольно симпатично отделано в народных венгерских мотивах. А кормили местные поварихи… Нет, каких-то ресторанных изысков не случилось, но рыбный пёркёльт и куриный паприкаш были выше всяких похвал. Причём всё это накладывалось в здоровенные миски, и в какой-то момент мне показалось, что этот безумно вкусный паприкаш я попросту не осилю. На десерт нам подали классический штрудель, который по-венгерски назывался ретеш.

Венгры, кстати, питались после нас, мы с ними столкнулись на выходе из столовой.

— Сиа! — громко сказал я, вспомнив одно из тех редких выражений из венгерского, которые я знал. То есть «Привет» по-венгерски.

Те немного удивлённо посмотрели на меня, разулыбались и тоже вразнобой поприветствовали:

— Сиа!

А ведь среди этих парней и мой будущий соперник, подумал я. Знать бы ещё, кто, можно было бы незаметно последить за его тренировкой, приглядеть сильные и слабые стороны оппонента. Надо будет тренера спросить, уж он-то наверняка должен знать.

Сегодня и завтра у нас по расписанию акклиматизация, хотя чего тут акклиматизироваться, не в Австралию же прилетели. Ну да ладно, проведём время в своё удовольствие, если не считать завтрашних лёгких восстановительных тренировок. Спортзал на территории лагеря, как оказалось, тоже имелся. Это не считая небольшого стадиончика с футбольным полем, беговыми дорожками и трибунами человек на двести. Мы уже вечером нашей маленькой группкой «сожителей» заглянули в спортзал. Баскетбольная площадка, которая могла служить и площадкой для мини-футбола, тренажёрный зал, и отдельно на втором этаже помещение с пятком мешков, парой груш и рингом посередине. Наверное, это был всё-таки спортивный лагерь. Несколькими годами раньше отдыхал я спортлагере, «Буревестник» назывался, на Белом озере на границе с Ульяновской областью. Помню, вода была такая чистая, что на середине озера усеянное какими-то брёвнами дно спокойно просматривалось, а там глубина составляла метров пятнадцать точно. А по соседству с лагерем находился Дом отдыха, и выход к воде у них был оборудован пристанью. Мы как-то в смурную погоду, когда должен был вот-вот начаться дождь, тусили вчетвером или впятером на этой пристани, закинув в воду лески с поплавками и хлебом на крючках. Взрослых вокруг — никого, все уже в здании Дома отдыха попрятались. Тут кто-то и предложил поорать: «Спасите! Тонем!». Поорали… Когда увидели несущихся в нашу сторону взрослых, выход с длинной пристани оказался уже перекрыт. Пришлось стоически переносить подзатыльники, не в воду же прыгать, тем более что плавать я тогда ещё не умел.

Вечером нас собрали в небольшом одноэтажном конференц-зале с застеклёнными стенами. Чеботарёв проводил командное собрание, на котором присутствовали также товарищ из Госкомспорта и скромно севший на стульчик в уголке комитетчик, пытавшийся притвориться человеком-невидимкой. Сан Саныч говорил кратко и по существу, в частности, озвучив информацию, что первые бои послезавтра, а ответные, в которых можно будет взять реванш или проиграть второй раз — ещё через день. Последний день посвящён экскурсии по Будапешту и совместному ужину в ресторане. Совместному — это мы и наши соперники, а также представители венгерской федерации бокса, включая, вероятно, самого Ласло Паппа.

Далее он представил нам наших соперников, кому с кем боксировать. Эти имена никому из нас ни о чём не говорили, поэтому я, вытянув руку, предложил завтра нам всем последить за тренировкой соперников.

— Верная идея, — согласился Сан Саныч, — с языка снял, я как раз хотел озвучить то же самое.

После выступления тренера сборной слово взял Фёдор Матвеевич, начавший нести обычную пургу вроде того, что нам доверена честь представлять советский спорт на международной арене, и мы должны оправдать это доверие не только на ринге, но и в быту. Тут я невольно ухмыльнулся, что не ускользнуло что от внимания выступающего.

— А чему вы улыбаетесь, молодой человек? Я сказал что-то смешное? Кстати, как фамилия спортсмена? Варченко? Товарищ Варченко, встаньте, пожалуйста.

Я поднялся, чувствуя, как у меня раздуваются ноздри и кровь приливает к голове, и понял, что могу и не сдержаться, и это будет очень плохо, так как чревато серьёзными последствиями. Значит, нужно как-то справиться со своими эмоциями.

— Вы ведь наверняка комсомолец, да, Варченко? Так что же я такого сказал, что вызвало у вас столько саркастическую улыбку?

— Извините, Фёдор Матвеевич, это я не на ваши слова реагировал, просто вспомнил один анекдот про бокс.

— Да? Может, и с нами поделитесь?

— Да пожалуйста, — пожал я плечами. — Встречаются двое, один спрашивает второго: «Знаешь, что главное в боксе?» «Шубы!» «Что?! Какие еще шубы?!» «Шелые передние шубы!»

Анекдот, конечно, был средненький, главное, что нейтральный, но и этого хватило, чтобы заставить пусть и не во весь голос, но заржать невзыскательных слушателей в лице практически всех присутствующих. Даже чиновник хмыкнул, покачав головой. Комитетчика я не видел, он сидел сзади, но чувствовал, что вот он-то как раз вряд ли смеялся.

— Тогда ещё один в тему, — решил я ковать железо, пока горячо. — Десять золотых, семь серебряных, пять коренных… — таковы результаты выступления нашей сборной по боксу.

Тут уж народ грохнул по полной, улыбка на лице чиновника стала шире, ну и я решил забить последний гвоздь:

— Раз бог, как говорится, любит Троицу, вот вам третий анекдот… В боксе побеждает тот, кто первым догадается поднять руку рефери после матча.

В общем, мои анекдоты неплохо так раскрепостили скучную атмосферу сборища. Выступающему пришлось даже призвать к тишине, а то народ всё никак не мог успокоиться. Мальчишки, что с них взять!

После собрания разошлись по домикам, оборудованным, кстати, совмещённым санузлом, в котором имелись душ с полиэтиленовой занавеской, умывальник и унитаз. Причём была возможность даже включить горячую воду, цивилизация, однако… Почистив перед сном зубы, заполз под одеяло, представлявшее собой шерстяной плед без пододеяльника. Домики не отапливались, это был, пожалуй, единственный минус, хотя какие в Венгрии зимы — так, пародия, скорее всего. Во всяком случае, за бортом к вечеру похолодало градусов до пятнадцати, и я поплотнее закутался в одеяло.

— А мы в пионерлагере любили на ночь рассказывать страшные истории, — неожиданно раздался из темноты Юркин голос.

— И мы тоже…

— И мы…

— Эй, Макс, а ты что, не был в пионерлагере?

— Что ж я, хуже вас, что ли? Как-то меня на три смены подряд отправили. Тоже рассказывали про чёрную руку и гроб на колёсиках…

— О, это моя любимая тема, — оживился Юрка. — Хотите, расскажу?

— Валяй.

Я зевнул, повернулся на другой бок, и так незаметно, под страшилки соседей по домику, вырубился.

Утро в 7 утра началось с пробежки. Когда мы уже заканчивали, появились венгерские боксёры. Эти сони тоже отправились на пробежку, а мы тем временем разошлись по домикам, чтобы принять душ, и после этого нестройной колонной отправиться на завтрак. Перед обедом работали уже в зале, но на этот раз венгры тренировались перед нами, и с разрешения руководства сборной я понаблюдал за их работой. Мне удалось заранее выяснить, что боксировать придётся вон с тем коренастым, чернявым парнем, по имени Ласло Немец. Подглядывать пришлось в щель чуть приоткрытой двери, не заходить же внаглую, мол, я тут посмотрю, если вы не против. Мой соперник оказался левшой, работавшим в правосторонней стойке. В лёгком спарринге, как я заметил, он предпочитал работать на средней и ближних дистанциях, что при его комплекции и отнюдь не выдающейся длине рук выглядело вполне естественным. Причём, как я успел заметить, каждую свою комбинацию в ближнем бою он старался закончить акцентированным ударом левой снизу. Так что кое-какие выводы я для себя сделал.

— Ну что, вынес что-нибудь полезное для себя? — поинтересовался Чеботарёв перед началом нашей тренировки.

Я поделился впечатлениями, и Сан Саныч тут же поставил меня в пример остальным. Вот, пока вы прохлаждались, Максим изучал своего будущего соперника.

— Да ладно, — хмыкнул Варданян, я своего и так уложу.

— Уложишь? Ну-ну, посмотрим, — скептически отреагировал Чеботарёв. — Венгры, конечно, не американцы или кубинцы, но самоуверенность на ринге многих до добра не доводила.

— А в целом, — добавил я, — венгры не производят сильного впечатления, соперник вполне по зубам.

Сан Саныч смущённо кашлянул, ведь это он должен смотреть и делать выводы, а не его подчинённый.

3 мая перед обедом в спортзале прошло взвешивание участников турнира, а час спустя мы загрузились в уже знакомый «Икарус», на этот раз вместе с венгерской командой. Причём венгры уселись в передней части салона, а нам выделили заднюю, что вызвало у Сан Саныча недовольное бурчание. Оказалось, его с детства укачивает в транспорте, поэтому он предпочитает сидеть спереди. Впрочем, в этот раз обошлось без выброса съеденного в обед на пол, хотя лоб Чеботарёва к концу поездки украшали бисеринки пота.

Выгрузились мы у центрального входа небольшого спортивного комплекса, старого, но уютного, рассчитанного тысячи на три зрителей. Здесь имелась основная арена с установленным посередине рингом и небольшой тренировочный зал, где нам предстояло разминаться перед боями. Туда нас и отправили после того, как мы переоделись в раздевалке, а в зале тем временем на трибунах уже рассаживались зрители, а телевизионщики заканчивали последние приготовления к прямой трансляции.

Наконец торжественный выход обеих команд, звучат гимны СССР и Венгрии, и вот начинается матчевая встреча двух сборных. Первыми на ринге появляются легковесы, мой выход ближе к финалу. Толя Микулин по очкам легко переигрывает своего оппонента. Затем Алексей Никифоров и вовсе одерживает досрочную победу ввиду явного преимущества. Самвел Оганян не без труда, но справляется. Почин товарищей не смог поддержать Юрий Гладышев, уступил по очкам, хотя, на мой взгляд, бой был относительно равным. Ну да ладно, как заметил Чеботарёв, победу венгру присудили, чтобы совсем уж не обижать местных любителей бокса, тем более что трансляция ведётся по второй программе общенационального венгерского телевидения.

Василий Шишов, Исраэл Акопкохян и Евгений Дистель снова приносят очки в копилку нашей сборной. Как я и прогнозировал, уровень местных боксёров не идёт в сравнение с уровнем советских мастеров кожаной перчатки. Времена Ласло Паппа остались в прошлом, хотя периодически кто-нибудь из венгерских боксёров и выстреливает. Как, к примеру, Гедо Дьёрдь, выигравший золотую медаль в 72-м на Олимпиаде в Мюнхене.

Недаром Сан Саныч предупреждал Варданяна. Тот на бой вышел расхлябанным, с кривой улыбкой на губах, начал пританцовывать перед соперником, опустив руки, за что вскоре и поплатился, оказавшись в нокдауне. К чести Паруйра, он сумел собраться, но последствия пропущенного удара ощущались до конца боя, и в итоге с минимальным перевесом победу присудили хозяину ринга.

Ну а дальше настал мой черёд постоять за честь советского флага. У меня в перчатке олимпийский мишка — непременный талисман моих побед. Перед выходом на ринг кладу его с краю, после чего перелезаю через канаты.

Ласло Немец не производил устрашающего впечатления, чувствовалось, что соперник слегка нервничает. Я не стал форсировать события, для начала побросал джебы, набирая очки, а когда доведённый до точки кипения соперник бросился вперёд, встретил его прямым правой на уходе в сторону. До окончания первого раунда Ласло ещё пару раз бросался в атаку, одну ему всё-таки удалось довести до логического завершения апперкотом с правой.

В целом никакой опасности для себя я пока не видел, да и Чеботарёв тоже, просивший меня действовать в той же манере. Я не стал ничего придумывать, во второй трети боя регулярно набирая очки на дистанции. Подраться — это пожалуйста, в третьем раунде, у меня и самого кулаки чесались. Посмотрим ещё, кто кого в ближнем бою.

К заключительному раунду все уже, включая моего соперника, пожалуй, понимали, что исход боя по существу ясен. Если только не вмешаются какие-то сверхъестественные обстоятельства или уж я совсем расслаблюсь, что даст шанс Немцу по мне так попасть, что я упаду и до счёта «десять» уже не встану. Но расслабляться я не планировал, напротив, стал проводить серию за серией, и некоторые удары достигали цели, потряхивая соперника. А ближе к концовке боя я решил всё-таки подраться, надо же повеселить заскучавшую публику.

Ласло явно не ожидал от меня такой прыти, наглухо прикрылся перчатками, перекрыв себе обзор и одновременно открыв печень, по которой я с удовольствием и саданул левым крюком. Затем мне оставалось лишь отойти в угол и ждать, пока местный рефери не отсчитает до восьми, чтоб в тот же миг объявить о прекращении боя — угол противника выбросил полотенце. Ну и правильно, а то, чего доброго, я бы мог беднягу и покалечить. А так он хотя бы доживёт до ответного поединка. Если, конечно, не испугается на него выйти.

Далее Саша Лебедев без проблем также досрочно разобрался со своим соперником в весовой категории до 81 кг, а вот его тёзке Ягубкину пришлось повозиться со своим визави. Тот оказался крепким орешком, продержался все три раунда и даже поставил Саньке под левым глазом небольшой фингал. Но по очкам победа всё равно была за советским боксёром. Так что по итогам первого дня соревнований мы уверенно вели со счётом 9:2.

Не знаю уж, будут ли транслировать по телевидению вторую встречу после такого разгромного поражения… Хотя на что они, собственно говоря, рассчитывали? Пригласили бы сборную Чехословакии или ГДР, вот тогда счёт мог бы быть и более достойным. А в СССР бокс всегда был на высоком уровне, вместе с США и Кубой мы входили в лидирующую тройку на любительском уровне.

По возвращении в лагерь Сан Саныч устроил разбор полётов: указал отдельным спортсменам на их ошибки, попеняв, в частности, Варданяну за его расхлябанность. Тот сидел с красным лицом, не смея поднять глаз и так громко сопел, что, казалось, это не человек, а роющий копытом землю бык.

— Больше такого не повторится, — выдавил из себя Паруйр.

Победителей, в свою очередь, Чеботарёв особо не расхваливал, предлагал не расслабляться перед ответными поединками.

Следующий день прошёл под знаком восстановительной тренировки: пробежались утречком и вечером перед ужином, а перед обедом мы с венграми сыграли на стадиончике товарищеский матч по футболу, в котором победила дружба — поединок завершился со счётом — 8:8.

После ужина от делать нечего я отправился прогульнуться по окрестностям лагеря. Его территория по всему периметру была обнесена решетчатым забором высотой метра два без перекладин, так что перелезть было проблематично, а ворота были закрыты. К тому же там в каменной будке сидел усатый мужик, видимо, охранник. Вряд ли он откроет специально для меня, нас вообще предупреждали, чтобы за территорию лагеря без спросу ни шагу. Я двинулся вдоль забора и, пройдя с полкилометра, обнаружил место, где кто-то разогнул прутья, в результате чего образовался промежуток, достаточный для того, чтобы в него мог протиснуться человек средней комплекции. Практически как я, хотя для своего возраста я считал себя несколько великоватым — почти 75 кг при росте 175 см.

Оглядевшись и не заметив ничего подозрительного, я протиснулся между прутьев и оказался снаружи. Передо мной были высокие заросли какого-то колючего кустарника, и я задумался, стоит ли через него продираться, рискуя порвать форму сборной СССР? А, ладно, была не была, я аккуратно это сделаю, раздвинув кусты руками, пусть лучше оцарапаю ладони, чем на костюме останутся дырки.

И правда, пары царапин, пусть и неглубоких, избежать не удалось, зато форма осталась целой. И зачем я это делаю, чего мне в лагере не сидится? Ну что ж, раз уж выбрался — почему бы не прогуляться по окрестностям, тем более что ещё достаточно светло. Посмотрю, как живут венгерские пейзане. Хотя эта деревушка больше напоминала дачный посёлок: такие типовые аккуратные домики с верандами и лужайками, на которых, кроме цветов, ничего не росло. А может быть, тут принято, как в Америке, работать в городе, а жить в пригороде? Вряд ли, там-то, на загнивающем Западе, такое возможно при наличии автомобиля, а в соцстране личный автотранспорт по-прежнему остаётся привилегией небольшого процента жителей.

А это что? Моё внимание привлекла струйка дыма, тянувшаяся к небу от одного из коттеджей. Вышедшая на крыльцо стоявшего рядом дома женщина с полминуты всматривалась в том же направлении, затем взволнованным голосом крикнула что-то через раскрытую дверь, и вскоре на крыльце рядом с ней оказался пузатый мужик в клетчатой рубашке с закатанными рукавами. Он посмотрел в сторону дыма и они с женщиной начали что-то бурно обсуждать, размахивая руками. Похоже, происходило что-то не очень хорошее, и я трусцой побежал в сторону дымящегося дома. А через минуту передо мной во всей красе предстал особняк, из окон которого уже клубами валил дым, а рядом, на мощёной булыжником улочке, стояла, обхватив седую голову руками, босая, голосящая старуха в ночной рубахе. И уже бежали к дому люди, голосящие что-то по-венгерски, парочка даже тащила вёдра с водой, ну от этих вёдер толку было бы чуть.

А старуха продолжала голосить, показывая на дом:

— Сегитсэг, ван егу унокажа! Истэнем, аз унокам!

А потом я услышал доносящийся сквозь треск горящего дерева детский плач, и понял, что в доме находится ребёнок. Вот блин, он же сгорит заживо! Никто из собравшихся явно не испытывал желания лезть в огонь, да тут и мужиков нормальных не видать, всё какие-то пенсионеры да любопытная детвора. Эх, ну вечно ты, Макс, умудряешься влипать в какие-нибудь неприятности!

— А ну-ка!

Я выхватил у одного из стариков ведро с водой, облив себя с головы до ног. Отбросив пустое ведро в сторону, разбежался и нырнул в распахнутый дверной проём. Какой же здесь дым, сука, в лёгкие словно влили какую-то кислоту… Снова раздался детский плач, он доносился вроде как из дальней комнаты, дверной проём которой вовсю лизали языки пламени. И не только проём, они уже скользили по потолку, и я почувствовал, как волосы на моей голове от жара начинают потрескивать.

Главное, чтобы пол не загорелся, а то я бегать по стенам и тем более летать как-то не обучен. Расстояние до дальней комнаты я преодолел в три больших скачка. Так и есть, вот она, малышка в платьишке в горошек, на вид года три, сидит на диване, пожав ноги, с плюшевым мышонком в руках, слёзы ручьём и сопли пузырями.

— Привет! Чего ревём? — немного продышавшись, как можно дружелюбнее и даже с вымученной улыбкой спросил я. — Сейчас мы тебя и твою мышь будем спасать.

Конечно, из сказанного мною она ничего не поняла, но успокаивающая интонация вкупе с появлением незнакомца прервали поток слёз и соплей, заставив девчонку воззриться на меня с неким интересом.

— Как тебя звать-то? — спросил я, беря её на руки. — А, ты ж по-русски ни хрена не понимаешь. Ну и ладно, в школе выучишь… может быть.

Я сделал пару шагов к выходу, но мгновение спустя в коридоре рухнула объятая пламенем балка перекрытия, подняв огромный сноп искр. Жар буквально опалил моё лиц, да ещё и дымина попёрла в нашу сторону, словно мы её примагничивали. Я завертел головой в поисках других путей спасения. Похоже, придётся спасаться через окно. Не выпуская девчонку из рук, я саданул по закрытой раме ногой, под звон стекла она распахнулась, одна створка повисла на единственной петле. Выглянул наружу… Высота метра два, под окном шла цементная отмостка в полметра шириной, а дальше цвели ирисы, тюльпаны, пионы и ещё какая-то яркая ерундень — в цветах я всегда разбирался постольку-поскольку. Жаль, людей с этой стороны нет, было бы хоть кому малышку передать, а то ведь выбираться с ней на руках пипец как неудобно — можно надвернуться носом вниз на эту самую отмостку. И не бросишь её на землю — высота такая, что и повредить себе что-нибудь может, даже если упадёт на землю.

А огонь в окружении клубов дыма уже подбирался к нам с тыла. Девчушка зашлась в кашле, медлить было нельзя, и я перекинул через узкий подоконник сначала одну ногу, затем вторую, теперь пятки упирались в стену дома. Лишь бы не завалиться назад… Но небольшое отклонение пришлось сделать, чтобы амплитуда толчка получилась более сильной — не хотелось мне приземляться на цемент. Получилось, подошвы кроссовок вошли в аккурат в заросли пионов, не сильно-то и погрузившись в землю. В тот же миг сзади раздался треск, обернувшись, я увидел, что дом практически полностью объят пламенем, а крыша его проседает вниз.

Отбежав на безопасное расстояние, я двинулся в обход, в сторону улицы, где народу собралось ещё больше, и бабьё голосило, будто кого-то оплакивая. Понятно кого… Уж меня-то вряд ли, что им до какого-то русского? Что ж, вот вам приятный сюрприз.

Увидев меня с девочкой на руках, женщины тут же прекратили свой вой, а затем загомонили, как торговки на базаре, спешащие продать свой товар. Обступили со всех сторон, тут и бабуля в ночнушке нарисовалась. Вцепилась во внучку, выдрав её из моих рук, по морщинистому лицу слёзы текут, что-то говорит плачущим голосом…

Надо же, хмыкнул про себя, одну девицу из воды спас, вторую из огня. Что на очереди?

Ладно, теперь уж мне тут делать нечего, надо в лагерь возвращаться, а то если моё начальство узнает, где я ошивался, таких люлей навтыкает — мало не покажется. Молча выбрался из толпы и двинулся прочь, на ходу стягивая куртку. Как и спортивные брюки, с тёмными разводами сажи, но при этом, что удивительно, ни одной прожжённой дырки. Ну хоть в этом повезло. Правда, как я буду объяснять эту грязь? Надо будет как-то втихаря на ночь её постирать, только не факт, что к утру высохнет.

На территории лагеря я оказался, когда солнце уже село за горизонт. Обернувшись, увидел вдалеке светлые сполохи, отсюда пожар не виделся таким страшным, как вблизи. Меня только сейчас начало отпускать, когда дошло, чем могло всё закончиться. Но ведь не закончилось, да ещё и человека спас.

Незаметно прокрался к своему домику, там мои соседи вовсю резались в карты, которые при моём появлении были тут же спрятаны под задницы.

— Тьфу ты, Макс, напугал, мы уж думали, Сан Саныч с проверкой… А ты где был-то? Чего от тебя дымом так несёт? А с формой что?

— Тут такое дело, мужики… Вышел за территорию лагеря прогуляться, а там в деревушке пожар. Бабка на улице орёт, а внутри внучка маленькая или кем она ей там приходится, в общем, надрывается, того и гляди сгорит заживо. Ну, пришлось в дом лезть, спасать дитя… Только вы это, никому ни слова, а то мне за самоволку влетит по первое число.

— Ну ни фига себе! — воскликнул Вася. — Не врёшь?

— Вот те… зуб даю, — вовремя поправился я, едва не перекрестившись. — Теперь бы ещё постирать форму, да и кроссовки помыть не мешало бы. В общем, я в душ, и чувствую, что надолго.

Стирать пришлось в импровизированном корытце, куда моющийся встаёт ногами, предварительно заткнув слив трусами. Извёл чуть ли не целый кусок мыла, сетуя про себя на отсутствие стирального порошка. В итоге полностью отстирать форму не удалось, но теперь пятна сажи были уже не так заметны, как раньше. К утру высохнет вряд ли, придётся надевать сырой, надеясь, что начальство этого не заметит.

Действительно, к утру так и не высохло, хотя я развесил всё постиранное на улице, на сучках деревьев. Трусы-то и носки ладно, запасные есть, а вот форму так и пришлось напяливать на себя влажную, да и кроссовки были мокроватые. На моё счастье, Сан Саныч особо не вглядывался, во что я одет, но моя физиономия его навела на размышления.

— Варченко, что это у тебя с лицом, как будто ты целый день на пляже загорал? Погода вроде не такая солнечная… А с бровями что, с ресницами? Ты их подпалил, что ли? Да и причёска покороче стала. Ты чем ночью занимался?!

— Э-э-э… Я это, картошки вдруг печёной захотел, ну, в дальнем углу лагеря развёл костерок, чтобы потом в золу картошку кинуть, и бензинчику плеснул. Вот, не рассчитал…

Я виновато вздохнул и пожал плечами, надеясь, что моя ложь прокатит, хотя и этим рассказом мог подвести себя под монастырь.

— Ты где картошку-то с бензином взял, бестолочь?

— Ну-у, несколько картофелин в столовой, у посудомойки выпросил после ужина, пока она ещё не ушла. А бензина мне водитель лагерного грузовика поллитровую банку налил. На, говорит, мне для советского друга ничего не жалко.

— Охренеть…

Сан Саныч развёл в руки стороны, не зная, что ещё добавить.

— Моли бога, Варченко, чтобы о твоём идиотском проступке не узнал Грубин…

— А кто это?

— Это Фёдор Матвеевич который. Если узнает — влетит и мне, и тебе. Причём мне сильнее.

К моменту, когда мы сели в отправлявшийся в Будапешт автобус, форма окончательно просохла, о вчерашнем происшествии напоминали лишь сероватые разводы на куртке и штанах. Правда, в кроссовках было ещё противно от влаги, ну в них хотя бы на ринг не выходить, на это есть боксёрки.

Ответные поединки сложились примерно по такому же сценарию, как и в первый день. Только на этот раз Гладышев и Варданян берут убедительный реванш, а единственное поражение в нашей сборной потерпел… Да-да, Максим Варченко. Первое поражение после вселения в собственное тело. Нет, по-хорошему, я, конечно, должен был выигрывать, как и в первый раз. Бой так и складывался, я мастерски отбивал наскоки противника, а в третьем раунде решил повторить свой спурт. Вот только и Немец пошёл ан меня, низко опустив голову. В итоге — столкновение лбами, в результате которого ему ничего, а у меня — рассечение брови. И не сказать, что глубокое, кровь отнюдь не заливала моё лицо, и видел я нормально. Но местный врач, видимо, считал по-другому, заявив, что поединок не может быть продолжен. Протесты мои и моего секунданта результата не возымели.

— Да и чёрт с ним, пусть подавятся, — в сердцах плюнул Сан Саныч, расшнуровывая мои перчатки.

Сечку даже не пришлось зашивать, обошлись пластырем, который можно будет снять через пару дней. Жаль, конечно, эта глупая случайность и предвзятость местного эскулапа слегка испортили мне победную статистику. Знал бы, что так случится, весь бой держал бы соперника на дистанции.

Во второй день присутствовал и сам легендарный Ласло Папп. Получилось даже сделать с ним общую фотографию, в лучшем случае, наверное, пришлют одну фотку в Госкомспорт, мы и не увидим себя рядом с легендой любительского бокса.

По возвращении мы обнаружили стоявшую у ворот лагеря небольшую толпу человек в десять, в которой я разглядел несколько знакомых по вчерашнему происшествию лиц. Ещё там мелькал мужик в форме с погонами и фуражке, наверное, милиционер, он в данный момент общался с представителем лагерной администрации. При нашем появлении все, включая милиционера, повернулись в нашу сторону, а товарищ из администрации подошёл к автобусу и попросил водителя открыть двери, чтобы пассажиры могли выйти наружу.

— Чего случилось-то? — недовольно и в то же время с ноткой тревоги спросил Сан Саныч, ступая на землю.

В ответ услышал лопотание на венгерском и знаками показал, что ни хрена не понимает местную речь. Я же, кажется, начинал догадываться, по какому поводу здесь столпотворение, и мне захотелось спрятаться за спины товарищей. Но не тут-то было, одна глазастая тётка меня увидела и тут же завопила:

— О аз! Ез бистосан о!

Милиционер тут же направился в мою сторону. Я ожидал чего угодно, но только не того, что он, широко улыбаясь, начнёт трясти мою руку и хлопать по предплечью.

— Он еги игази хос!

И дальше что-то по-своему, а я только глупо улыбался и пожимал плечами. Нет, так-то общий смысл его реплик я понимал, тот, похоже, благодарил меня за спасение утопа… тьфу, сгорающих, или как там это правильно называется. В общем, за подвиг на пожаре. Тут подошёл Чеботарёв:

— Варченко, чего это он?

— Сан Саныч, я вам потом расскажу.

— Опять куда-то вляпался? — угрожающе сдвинул он брови.

— Ну, есть немного, только там хорошие последствия, вон, видите, товарищ милиционер благодарит.

Представитель местных органов правопорядка тем временем потащил нас с Санычем в административное здание, усадил в кабинете директора лагеря, тут привели-таки владеющего русским языком человека, который и перевёл речь милиционера.

— От лица общественности он благодарит вашего спортсмена за спасение человеческой жизни. Вчера из-за неосторожного обращения с газовой плитой загорелся дом одной из жительниц посёлка. Она успела выскочить на улицу, а её маленькая внучка осталась внутри. Тут появился этот молодой человек, забежал в горящий дом и спас девочку. А потом исчез, но кто-то из местных запомнил, что на спине его одежды была надпись СССР, а слух о том, что в лагере по соседству поселили советских боксёров, уже прошёлся по посёлку. Вот они и рассказали товарищу милиционеру, куда надо идти. Ну и сами пошли, чтобы, так сказать, опознать героя.

— Картошка, значит? — переведя взгляд на меня, прищурился Сан Саныч. — Бензинчику плеснул, да?

Я виновато потупил взгляд, шмыгая носом. Затем мне на ум пришла одна мысль.

— Так я ведь с территории лагеря увидел зарево! Ну и сиганул через забор, помчался посмотреть, может, думаю, помощь моя понадобится. А вот если бы не побежал, это ж, считайте, Сан Саныч, девчонка погибла бы! Разве что не додумался сразу к охране на воротах подбежать, сказать, чтобы пожарных вызвали, так ведь в запарке сообразить не успел.

— Ну смотри, Варченко, если обманываешь…

Милиционер тем временем снова принялся что-то лопотать.

— Это он говорит, — перевёл «толмач», — что та пожилая женщина, чью внучку вы спасли, в годы войны воевала в одном партизанском отряде с Яношом Кадором, была у них медсестрой. Так что ваш подвиг будет оценен по достоинству.

— А если бы это была обычная старушка? — спросил я.

— Хм, думаю, и в этом случае ваш поступок был бы отмечен соответствующим образом, — услышал я ответ без перевода на венгерский. — Любая человеческая жизнь бесценна.

Ага, подумал я, эти бы слова да вашим отцам и дедам в уши, тем самым, которые в Великую Отечественную воевали под фашистскими знамёнами и зверствовали не хуже бандеровцев.

— Как они себя чувствуют, бабушка с внучкой? — поинтересовался я.

— Внучка хорошо, за ней ещё вчера приехали родители. Бабушку положили в госпиталь, на сердце жаловалась, но, скорее всего, всё обойдётся.

Не знаю уж, как они собрались благодарить меня за спасение на пожаре, но вскоре милиционер попрощался и был таков, заодно прихватив с собой всё ещё дожидавшихся его на улице тёток. А Сан Саныч, побурчав ещё немного, отпустил меня восвояси. Ребятам из сборной, заинтригованным происшедшими событиями, пришлось пересказывать суть дела. В их глазах я тут же стал героем, хотя в глазах соседей по домику стал им ещё накануне вечером.

— У меня жуть как чесался язык поделиться со всеми твоей историей, но я сдержался, — признался Юрка Гладышев.

После ужина появился Фёдор Матвеевич в сопровождении какого-то товарища при погонах, но уже не милиционера, и ещё одного, с болтавшейся на шее фотокамерой. Оказалось, заместитель начальника Управления пожарной охраны Будапешта и корреспондент центрального издания

Для торжественной церемонии награждения собрали не только нашу команду, но и венгерскую. Пожарный произнёс речь и вручил мне грамоту, а на грудь прицепил медальку, на которой маленький человечек струёй из шланга поливал языки огня. Нам этом, собственно говоря, можно было и расходиться. Но Фёдор Матвеевич попросил советскую делегацию задержаться.

— Всё происшедшее стало для меня неожиданностью, — заявил он, когда венгры покинули конференц-зал. — Максим Варченко большой молодец, что, увидев пожар, тут же кинулся на помощь и, рискуя собственной жизнью, спас ребёнка. К тому же он скромно умолчал об этом происшествии, и в иных обстоятельствах мы даже не узнали бы о его подвиге. О твоём поступке я обязательно проинформирую руководство Госкомспорта.

Медаль я, конечно, сразу же снял после собрания, не хватало еще, как дурачку сверкать ею на спортивном костюме. А в общем-то, хорошо всё, что хорошо кончается. Жаль, конечно, что из-за проклятого рассечения почти выигранный бой отдали сопернику, но в целом впечатления от поездки пока неплохие. Посмотрим, как завтра сложатся экскурсия по Будапешту и ресторанные посиделки.

Любопытно, что на следующий день после завтрака на экскурсию с нами отправилась и венгерская команда. Из её состава, наверное, далеко не все были жителями столицы, и им тоже было интересно посмотреть город. А может быть, их и не спрашивали, отправили в приказном порядке. Мой соперник тоже поехал. А перед поездкой, у автобуса, Ласло подошёл ко мне и на ломаном русском сказал, что я был сильнее, и только досадная случайность сыграла в его пользу.

— Да ладно, бывает, — хмыкнул я. — А ты откуда русский-то знаешь?

Оказалось, им его преподают в школе наряду с английским. Вот ведь, бедолаги, у нас один-то язык в школах выучить не могут. И ведь вряд ли им русский пригодится, учитывая будущую евроинтеграцию Венгрии.

Наша бесплатная, за счёт принимающей стороны экскурсия началась с посещения самого старого моста — Львиного моста Будапешта. Названного так потому, что по бокам от него сидят каменные изваяния львов. Ехавшая с нами женщина-экскурсовод, говорившая на венгерском и русском, рассказала, что если меж каменных львов пройдет муж, который ни разу не изменял своей благоверной, львы тут же зарычат. Странно, я бы понял, зарычи они, если мужик изменял… Хотя тогда львы рычали бы не переставая.

Посетили Будайскую крепость и расположенный под нею лабиринт, построенный ещё во времена средневековья. Он предназначался для обеспечения безопасного перемещения населения и войск в случае осады крепости. Вход выглядел, как обычный вход в бар или что-то в этом роде. Длина катакомб насчитывала более километра.

Побывали и на горе Геллерт, с которой открывался чудесный вид на столицу Венгрии. По словам экскурсовода, именно гору Геллерт выбрали венгерские ведьмы для своих шабашей. Якобы колдуньи собирались здесь вплоть до 1848 года, пока власти не построили рядом Цитадель — большую крепость для устрашения бунтарского города.

Проспект Народной республики длиной 2,5 км, построенный в 1885 году, является сердцем Будапешта. Он соединяет площадь Энгельса и площадь Героев, а за ней и парк Варошлигет.

Даже на завод отвезли, где делают «Икарусы», местный гид провёл по нему отдельную экскурсию.

Под конец экскурсии нас завели в большой универмаг, где мы наконец-то получили возможность потратить наши скромные сбережения в местной валюте. Венгерские боксёры почти ничего не покупали, зато наши, начисто забыв о предупреждении Фёдора Матвеевича вести себя скромно, тут же разбежались по отделам, плачась, что так мало при себе валюты. Варданян, который только делал вид, что фотографирует достопримечательности Будапешта, тут же принялся впаривать всем встречным фотоаппарат, пришлось шепнуть ему на ухо, что за нами приглядывает человек из органов, который и впрямь цепким взглядом примечал, чем в данный момент занимаются члены советской делегации, сам при этом ничего не покупая. Паруйр меня понял и отправился торговаться подальше от соглядатая. Я же направился в отдел одежды и обуви. Первым делом купил пару не очень дорогих кроссовок «Adidas», выпускавшихся под маркой какой-то неизвестной мне фирмы «Tisza». Продавщица русским не владела, поэтому пришлось понадеяться, что качество этих непонятных, но с виду вполне себе адидасовских кроссовок будет не хуже, чем у обуви оригинальной марки. Затем я взял джинсы «Montana» — теперь у меня трое джинсов, и все разных марок. Деньги ещё оставались, и следом я купил несколько маек. Одну из них, с забавным рисунком и надписью «Princess» — для Инги. Брал навскидку, по идее, майка — не брюки, плюс минус размер — ничего страшного. Хотя и попросил предварительно одну из молоденьких продавщиц с габаритами примерно как у Инги, приложить майку к себе.

Оставалось немного форинтов, и в отделе игрушек приобрёл три кубика Рубика. Взял бы больше, да деньги закончились, теперь думай, как их распределить. Ну пусть один себе оставлю, один Инге подарю, третий… Насчёт третьего подумаем.

В музыкальном отделе я постоял просто так, денег уже всё равно не было. А тут тебе на любой вкус пластинки, от битлов до — у меня волосы дыбом встали — «Sex Pistols», не говоря уже о венгерских группах «Omega», «Lokomotiv GT», «Scorpio»… И при этом никаких очередей.

— Парень, червонцы есть?

Я обернулся, увидев рядом с собой молодого человека, который и обратился ко мне на немного корявом, но вполне сносном русском.

— Червонцы? — переспросил я.

— Да, червонцы, купюры по десять рублей.

— А зачем они тебе?

Он стрельнул глазами по сторонам и, понизив голос, доверительно произнёс:

— Наши банки из всех советских денег принимают только десятирублёвые купюры, причём по выгодному курсу. Ты же не пойдёшь искать банк, а я тебе предлагаю тоже выгодно обменять свои рубли на форинты.

Я тоже незаметно глянул по сторонам. Гэбиста вроде не видно, но что, если это та самая провокация? Оно мне надо, так рисковать? Тем более что я практически всё, что хотел, уже купил.

— Нет у меня червонцев? — сказал я и повернулся, чтобы идти своей дорогой.

— Ну смотри, как знаешь, — услышал я в спину, — другие оказались сговорчивее, и не пожалели.

— Да? — обернулся я. — И кто же именно?

— Откуда же мне знать, как их зовут? Ну, например, чернявый такой, он мне ещё и фотокамеру свою продал.

Фарцовщик кивнул на свою сумку, в которой явно лежало что-то увесистое. Может, загнать ему всё-таки десятки, у меня штук пять их наберётся…

— Нет у меня червонцев, извини.

Я повернулся и решительно направился к выходу, где нас поджидал «Икарус». В течение получаса вернулись все, включая чрезвычайно довольного Варданяна. У него была самая увесистая сумка. Не удивлюсь, если его родственники связаны с торговлей, а сам он в Перестройку станет коммерсантом. Если эта Перестройка, конечно, случится.

Ну а дальше мы поехали в ресторан. Располагался он на другой стороне Дуная, в центре Пешта, и назывался «Pesti település», что в переводе, как мне ответили на мой вопрос, значит «Пештская слобода».

Если в любом городе СССР ресторан — место пафосное, куда так просто не пройдёшь, даже если на столах грязные скатерти и еда дерьмо, то за границей это просто заведение, где можно отдохнуть в уютной обстановке и недорого перекусить. Нет, конечно, и у них есть рестораны, куда ходят только состоятельные люди, где с потолка свешиваются огромные хрустальные люстры, и подают омаров под «Вдову Клико», но по большей части это всё же вполне доступные места.

Это был как раз уютный и вкусный ресторан, где к тому же нас угощали бесплатно, а на небольшой сцене играл аналогичной нашему ансамблю квартет из гитариста-вокалиста, басиста-вокалиста, ударника и клавишника. Разве что за синтезатором стояла не девица, а волосатый парень. Кстати, играл гитарист на «Gibson Les Paul», ну или его копии, что скорее всего. Хотя чёрт его знает, Венгрия всё-таки, нет такого тотального дефицита всего на свете. В том числе благодаря помощи СССР, который безвозмездно тратит миллиарды долларов на поддержку социалистического режима в братских республиках.

Началось всё с торжественной речи представителя венгерской федерации бокса, которого сменил Фёдор Матвеевич. В общем, мир-дружба-жвачка!

Послушали — и принялись за еду и напитки. Тем временем музыканты, изредка устраивая себе в служебном помещении перерыв, играли что-то фоновое, а когда «Ужин дружбы», как его окрестили организаторы, был в самом разгаре, я неожиданно услышал исполняемую на синтезаторе «Crazy Frog». Вот те раз, мелодия, впервые в этом мире прозвучавшая в актовом зале железнодорожного училища, а потом звучавшая на пензенских свадьбах, теперь исполняется уже и в Венгрии! Первым порывом было вскочить и заорать: «Люди, это я сочинил!» Правда, тут же себя осадил. Во-первых, никто этому не поверит, во-вторых, сочинил не я, какой-то тип из будущего, чьего имени я не помню. Вместо того, чтобы попусту орать, я достал из карманов своей спортивной куртки горсть значков с олимпийской символикой, встал и пошёл вдоль столов, раздавая их нашим недавним соперникам в знак дружбы советского и венгерского народов. Те были приятно удивлены, а Фёдор Матвеевич удостоил меня одобрительным кивком.

А потом, пока его товарищи отдыхали «за кулисами», гитарист взял в руки полуакустическую гитару и начал наигрывать что-то грустное. Тут мне выпить неожиданно захотелось, а на столах перед нами только соки, минералка и лимонад, спиртное только у руководителей делегации и тренеров.

— О, а ведь Макс тоже на гитаре играет! Максим, давай попроси гитару, сыграй что-нибудь.

— Да ладно вы, тут свои музыканты есть, — лениво отбрёхивался я.

— Ну давай, чего ты! — легонько ударил меня кулаком в плечо Саня Ягубкин.

Гитарист на маленькой сцене услышал и, судя по всему, даже понял, о чём речь. Закончив играть, он поднялся и поманил меня, делать нечего, краснея от смущения, подошёл.

— Варж! Ятс валомит! — сказал он с лёгкой усмешкой, протягивая мне инструмент.

Вот ведь черти, и этот с ними заодно. Весь ресторан, в котором помимо боксёров были и местные завсегдатаи, пялился сейчас в мою сторону. Ладно, что-нибудь сыграю, вот только что? А, точно! Я же в своё время разучивал отрывок из «Венгерской рапсодии» Листа, сейчас это будет как раз в тему.

Гитара настроена, звук очень даже неплохой, чему я сам только что был свидетелем, так что можно начинать без раскачки. Взял несколько нот рапсодии, и местные тут же одобрительно загудели, раздалось даже несколько хлопков. Воодушевившись, я сыграл трёхминутный отрывок на одном дыхании, поставил гитару и под аплодисменты публики, сопровождаемые одобрительными криками, собрался покинуть сцену.

— Тудж джатзани валами маст? — придержал меня обладатель гитары.

— А? Ещё что-нибудь? — переспросил я.

— Игэн, игэн, — радостно закивал чувак.

Я покосился на руководителя нашей делегации, тот пожал плечами, мол, твой дело. Ладно, хрен с вами, задам я жару в этом тихом кафе. Так, у нас тут настоящий, подключенный к сети педалборд: и дисторшн есть, и фуз, и овердрайв… Сойдёт. Только рукоятки на дисторшн-педали подрегулировать немного, как нужно для этой песни.

— Так, давай бас-гитариста и барабанщика, сейчас будет рок! — сказал я чуваку и вдобавок жестами показал, что от него требуется.

Когда вызванные музыканты заняли свои места, я ослабил шестую струну на Лес Поле, затем кое-как объяснил бас-гитаристу и барабанщику, что они вступят, когда я кивну. Заодно объяснил басисту ноты, в этой песне они простые. Ну что, можно начинать.

Вступление, от которого у меня всегда мурашки бежали, и я запел:

She eyes me like aPisces when I amweak

I've been locked inside your Heart-Shaped box for aweek

I was drawn into your magnet tarpittrap

IwishI could eat your cancer when you turn back…

Честно говоря, поначалу у меня мелькнула мысль исполнить «Smells Like Teen Spirit», но подумал, что для слушателей это станет слишком уж серьёзным потрясением, да и мне влетит задним числом. Поэтому выбрал «Heart-shaped box». Нет, ну песня сама по себе тоже достаточно экспрессивная, но тут хотя бы текст тут нейтральный, гэбисту не придраться, разве что к манере исполнения. Ну так я не собирался скакать по сцене и крушить о пол и колонки гитары, как нередко делал Кобейн. В прошлой жизни, кстати, в своей недолго существовавшей группе я пытался петь голосом, как у Курта, получалось более-менее похоже, может, в этой реальности мой голос тоже уже способен в 16 лет выдавать что-то наподобие? А вот и припев, рискнём:

Hey!

Wait!

I've got anew complaint

Forever in debt to your priceless advice

Hey!

Wait!

I've got anew complaint

Forever in debt to your priceless advice…

Вроде прокатило, хотя чувствовал, как на шее вздуваются от напряжения жилы. Ого, а в зале-то лёгкий шок! Народ приглядывается, кто-то даже с места привстал, как наш гэбист. Наверное, жалеет, что у него нет видеокамеры… Или кинокамеры, в СССР сейчас, вероятно, ручных видеокамер ещё и нет.

Чёрт с ними, всё равно нужно допеть песню до конца. Помирать, так с музыкой! Тут ещё басист с барабанщиком хорошо так вошли в ритм, парни оказались профессионалами своего дела, так что вторая часть песни вообще удалась на славу.

Всё! Чувствуя, что под курткой с надписью СССР изрядно взмок, я вернул шестую струну в исходное положение, отдал гитару законному владельцу и, опустив голову, словно ожидая подзатыльника, быстро вернулся на своё место.

— Вот это ты, Макс, дал!

— Не, блин, ваще класс!

— Слушай, а чья это песня?

— Да так, одной американской группы, — отбрехался я.

Венгерские ребята тоже подходили, что-то восклицали по-своему, вроде как восторгались. Я скромно улыбался в ответ.

Тут надо мной навис всей своей массой Грубин.

— Варченко, это что сейчас было? — горячо дохнул он мне в ухо спиртными парами.

— Фёдор Матвеевич, обычный рок, сейчас в Штатах такой в моде, — изображая дурачка, улыбнулся я. — Это просто исполнение экспрессивное, так там про любовь поётся.

— Хм… Смотри у меня, про любовь…

А следом подошёл гитарист ресторанного ансамбля. Начал что-то тараторить, пришлось прибегнуть к услугам Иштвана:

— Он спрашивает, кто автор песни?

— Автор? Блин… Ну скажите, что какая-то американская группа исполняет.

Иштван перевёл, музыканту ответ показался неубедительным, он настойчиво принялся выспрашивать, что именно за группа.

— Да не помню я! «Нирвана», что ли… Не помню.

— А называется она как?

— М-м-м, — изобразил я задумчивость. — Если ничего не путаю, то «Heart-shaped box».

А вот эту мелодию, кстати, пам-пам-парапапам-пам, — напел я «Crazy Frog», — сочинила пензенская группа «GoodOk». Это вам на будущее, если что.

— Пензенская?

— Да, город Пенза, побратим вашей Бекешчабы.

— О, а мы и не знали. Просто нам в руки попала случайно запись этой инструментальной композиции на синтезаторе, мы подумали, что это работа какого-нибудь модного западного мультиинстурменталиста. Что ж, будем знать. А как, вы говорите, та группа называется? «Нирвана»? «Нирвана, «Нирвана», — пошёл он обратно, бормоча себе под нос название ещё не существующей группы.

А может, и есть какая-нибудь малоизвестная группа с таким названием, то-то для них будет сюрприз, в смысле, для этой группы.

Рано я обрадовался, предположив, что меня наконец-то оставили в покое. Нарисовался ещё один тип, маленький, круглый и с большой залысиной, похожий на нашего киноактёра Калягина.

— Я представляю звукозаписывающую компанию «Hungaroton», — улыбаясь, заявил он через Иштвана. — Меня зовут Имре Ковач. Знаете ли, люблю сидеть в этом ресторане вечерами, здесь прекрасно готовят паприкаш…. Впрочем, речь не о паприкаше… Я знаком со всеми новинками популярной и рок-музыки, но эту композицию услышал впервые. Может быть, подскажете, что это за песня и чья она?

Снова пришлось повторять ту же самую историю с какой-то американской группой, которая, возможно, называется «Нирвана». Толстячок что-то чирканул карандашом в своём блокнотике. А потом поинтересовался, как меня зовут и откуда я родом. Мне не жалко, сказал. Засим вечер стал подходить к концу, и какое-то время спустя мы, отяжелевшие от съеденных национальных блюд и выпитых напитков, потянулись к автобусу. Кто-то негромко высказывал предположение, не мог ли кто-нибудь стянуть наши чемоданы с покупками за время нашего отсутствия. Но нет, всё оказалось на местах, тем более что и водитель никуда не отлучался.

Эту ночь мы переночевали в лагере, а утром отправились в аэропорт. Снова таможня, самолёт, два с половиной часа в воздухе, и приземление в «Шереметьево». Здесь мы распрощались друг с другом, теперь каждый сам по себе, и я наконец-то получил возможность позвонить домой и Инге. Мама, правда, была ещё на работе, перезвонил ей по новому месту работы, а вот Инга оказалась дома. Вкратце пересказал ей перипетии поездки и намекнул на небольшой подарок.

— Да ты сам мой главный подарок, — негромко, с лёгким придыханием сказала она в трубку. — Давай уже приезжай скорее, я так по тебе соскучилась!

Глава 10

По возвращении первым делом устроил «раздачу слонов», то бишь подарков, маме и Инге, параллельно рассказывая о поездке и демонстрируя как бы с напускной небрежностью медаль, полученную за спасение девчушки на пожаре. Ингу я пригласил к нам, чтобы не распыляться, так что сначала от мамы был удостоен поцелуя в лоб, а от Инги в щёчку. Более смачно мы целовались уже позже в моей комнате, когда я задрал новую майку, привезённую Инге из Венгрии, напустив пальцы под чашечку бюстгальтера.

Не прошло и двух дней с момента моего возвращения, как меня к себе в Комитет по физической культуре и спорту пригласил Филиппов, причём там меня уже поджидали сразу два корреспондента — от «Пензенской правды» и «Комсомолки». Их обоих интересовали не столько спортивные результаты, сколько случай на пожаре. Мама потом скупила по десятку экземпляров каждой газеты. А ещё день спустя в училище явился заместитель начальника городской пожарной части, вручил грамоту и ценный подарок — фотоаппарат «Zenit-E». Надо же, это тебе не медалька, это реально крутая вещь! И с чего это так местные пожарные расщедрились? Не иначе сверху, из Москвы директиву спустили.

И ведь угадали, о фотокамере я пока что ещё мечтал, хотя, в общем-то, была возможность приобрести такую технику. Теперь до кучи придётся закупаться плёнкой, фотобумагой, фотоувеличителем и прочими расходными материалами. Ну да ладно, это всё мелочи.

Если ноябрьская и первомайская демонстрации проходили на площади Ленина, то 9 мая военная техника и ряды курсантов артучилища двинулись вокруг Монумента боевой и трудовой славы пензенцев. Мы, студенты-железнодорожники, в этом мероприятии никак заняты не были, школьники тоже отдыхали, и мы с Ингой от нечего делать решили сходить на празднование Дня Победы.

После того, как прошли колонны курсантов и техники, на одной из широких ступеней, ведущих к Монументу, поставили микрофон для выступающих. Торжественный митинг открыл, как и положено по статусу, первый секретарь обкома Лев Борисович Ермин, следом выступил первый секретарь горкома Александр Евгеньевич Щербаков, за ним — председатель областного Совета ветеранов Шульгин.

Сколько же их, фронтовиков, ещё вполне и не старых, многие даже не достигли пенсионного возраста. И ведь на их глазах будет рушиться великая держава, за которую они проливали кровь. Многие преждевременно уйдут из жизни, не выдержав обрушившихся на страну экономических и политических реформ. В моих силах это предотвратить? Или, всё что от меня зависело, я уже сделал? Сергей Борисович с эссе ознакомился, а дальше пусть большие дядьки решают, какой курс выбрать кораблю под названием СССР. Так же лететь на скалы или вовремя произвести манёвр, чтобы удержать судно на плаву… А ещё лучше отправить его в доки, на капитальный ремонт, заодно очистив днище от ракушек и прочей хрени.

Пофотографировал и парад, и фронтовиков, и Ингу на новый фотоаппарат. Это была уже не первая наша фотосессия, маму я тоже успел пофотать. Правда, пленки пока так и делали непроявленными — оборудование я ещё не закупил. В фотоателье, что ли, отнести.

После парада мы отправились ко мне домой, вернее, к дому, так как я спустился в подвал и наконец-то вывел на свет божий свой мотоцикл. Вчера я уже несколько раз заводил его на холостом ходу, открыв дверь в общий коридор, чтобы не задохнуться выхлопными газами, и вот теперь мой железный конь выбрался из заточения на свободу. Для начала я сделал аккуратный круг по двору, только после этого усадив позади себя Ингу, предварительно нахлобучив ей на голову шлем. Предполагая, что могу ездить с седоком, я купил сразу два чёрных, только себе с козырьком, да ещё и мотоциклетные очки впридачу.

Эх, прокатились с ветерком! Это тебе не 2020-й с его пробками даже в провинциальном городе, тут машин — раз-два — и обчёлся. Однажды, правда, остановил гаишник, для проверки документов. Посмотрев в права, попросил снять очки, вгляделся в мою физиономию, задумался, вернул права и козырнул:

— Всего хорошего!

Наверное, где-то видел, вот и пытался вспомнить где. Если читает «Юность», то понятно, там моя фоточка так и висит.

Я по возвращении из Венгрии между делом добил «В лесах Прикарпатья». Перечитал, подчистил, кое-какие листы, где почистить пришлось побольше, перепечатал заново. Отнёс почитать своим трём цензорам: сначала Иннокентию Павловичу, чисто из уважения, так как в Прикарпатье ловить бандеровцев ему не довелось, затем Шульгину, опять же, как человеку, которого я уважал, и на десерт Козыреву-старшему, уже как прототипу главного героя в этой его ипостаси. Каждому опять же вручил по мартовскому экземпляру «Юности» из числа присланных редакцией авторских, предварительно сопроводив дарственной надписью. Заодно пообещал заносить каждый из последующих номеров с моим романом по мере того, как будут присылать авторские экземпляры. Старикам — им разве много нужно для счастья…

Как бы то ни было, теперь дело за очередной поездкой в Москву, чтобы доставить рукопись по назначению. Вернее, два экземпляра. Один я отдам Полевому, а второй — Бушманову. Раз уж в «Молодой гвардии» ухватились за мой первый роман, глядишь, и второй напечатают… Когда-нибудь, учитывая, что у них в издательстве стоит очередь из утверждённых к публикации произведений.

С «Юностью» в этом плане проще. Ну да журнал, не книга, но с тиражом под три миллиона его прочитает даже больше людей, чем книгу, которую выпустят максимум 100-тысячным тиражом. А лучше, конечно, и в журнале публиковаться, и в книге. В материальном плане, в частности, учитывая, что советские писатели, особенно попавшие в обойму, живут ой как безбедно, и от переизданий только одной книги могут кормиться годами.

А история с «Heart-shaped box», как выяснилось, имела продолжение. Прошло недели две с момента моего возвращения из Венгрии, когда субботним вечером в квартире раздался телефонный звонок. На том конце провода оказался Сергей Борисович, поинтересовавшийся моими планами на завтрашнее утро. После чего предложил встретиться на уже известной мне явочной квартире.

Что день грядущий мне готовит? Хрен его знает, хотя в общих чертах я догадывался, что это продолжение нашей первой встречи. Но заход начался с другого.

— Что же это вы, Максим Борисович, так низко роняете реноме советского спортсмена?

— В смысле? — опешил я. — Это вы мне за поражение во втором бою пеняете? Так там…

— Нет-нет, я не о выступлении, — отмахнулся Козырев, наливая кипяток в заварочный чайник. — Я знаю, что вы боксировали достойно, и в поражении во втором поединке вашей вины нет, это досадная случайность, помноженная на предвзятость. Я о вашем выступлении в ресторане. Начальнику областного Управления доложили, что вы там чуть ли не шабаш устроили, хорошо, он попросил меня разобраться, а некого-то ещё.

— А, так вы насчёт моего концерта… Да ну, какой там шабаш! Вот побывали бы вы на концертах Мэрилина Мэнсона…

— Это что ещё за тип?

— В моём будущем есть певец такой, неординарный, мягко говоря. Его концерты каждый раз превращаются в дикие перформансы с распятыми или заключенными в клетки девушками, лысыми козлиными головами, обнаженкой и прочими чуть ли не сатанинскими атрибутами. И ничего, у нас в России он спокойно гастролирует.

Сергей Борисович замер, заморгал, переваривая услышанное, затем тряхнул головой и мрачно выдавил из себя:

— Хотя да, после прочитанного эссе, герой которого описывает своё будущее, чего-то подобного можно было ожидать.

Затем разлил по стаканам заварку, долил кипятку и подвинул блюдца с сушками и конфетами, а также розетку с вареньем.

— О, сегодня у нас даже варенье, — ухмыльнулся я, — причём моё любимое, вишнёвое.

— Из дома ещё позавчера взял, жене сказал, на работе чай буду пить. В общем-то, не соврал, такие встречи, пусть даже и неофициальные — тоже часть моей работы.

Пока гоняли чаи, я по просьбе Сергея Борисовича делился деталями венгерской поездки, не утаил даже эпизод, когда местный меняла вымогал у меня советские десятки.

— Это распространённое явление, именно десятирублёвые купюры пользуются у них спросом, — подтвердил собеседник. — Кстати, узнаёте?

Он выложил на стол передо мной венгерскую газету, предварительно раскрыв на нужной странице. Что там было написано — я догадывался, так как на сопроводительном фото мне вручали награду за спасение ребёнка на пожаре.

— Дарю, — улыбнулся Сергей Борисович. — Вы молодец, рванули в горящий дом, не испугались, вынесли из огня ребёнка… Не страшно было?

— Наверное, где-то в глубине души. Бояться было некогда, к тому же сначала вроде не так полыхало, это потом уже огонь отрезал обратный путь к отступлению, так что пришлось выбираться через окно. Спасибо за газету!

— Не за что, мне она, собственно, ни к чему, а вам и вашим близким будет приятно. Так я про ресторан снова… А чью песню вы исполняли? Вы там говорили, её написала какая-то американская группа, «Нирвана», что ли…

— Так правду сказал, только эта группа появился лет через десять, а эта песня с альбома 93 года. Там практически все песни написаны лидером группы Куртом Кобейном. Жаль, прожил недолго, 27 лет. В 94-м, в апреле, он сбежал из клиники, где лечился от наркозависимости, приехал домой, приставил к голове ствол ружья и нажал на спусковой крючок. После смерти стал легендой, хотя, в общем-то, и при жизни уже собирал со своей группой стадионы.

— То есть сейчас авторские права на эту песню предъявить некому?

— В общем-то, верно, некому, — пожал я плечами и черпанул ложечкой ещё одну порцию вишнёвого варенья. — Сейчас Кобейну всего 11 лет от роду, и он вряд ли подозревает, что его ждёт.

— В таком случае вы могли бы озолотиться, выдавая ещё ненаписанные песни за свои, — как бы с налётом равнодушия произнёс Козырев.

— Мог бы, но наша группа… то есть ансамбль при училище, исполняет в основном песни, написанные мной в прежней жизни или частично уже в этой, плюс мой бас-гитарист кое-что подкидывает. Видите ли, в моё время, в будущем, я имею в виду, популярен такой жанр, как альтернативная история, или, проще говоря, попаданцы. То есть человек каким-то образом попадает в прошлое. Либо вместе с телом, либо его сознание вселяется в себя же молодого, как в моём случае, либо в чьё-то другое тело. Нередко писатели подселяли своих героев в тело Николая II, Сталина или вообще Гитлера.

— Даже так?

— Ну а что вы хотели, человеческая фантазия безгранична, главное, чтобы получилось интересно. Попаданцы в советское прошлое в книгах раз за разом воровали ещё ненаписанные песни, книги и прочую интеллектуальную собственность, оправдывая себя тем, что раз уж они меняют историю, то эти произведения вряд ли уже кто-то сочинит. Может быть и верно, но вот я, попав в аналогичную ситуацию, как-то постеснялся внаглую брать чужие вещи. За редким исключением. Например, «Гимн железнодорожников» и песню «Две звезды» я всё-таки позаимствовал.

— «Две звезды» мне понравилась, видел в «Утренней почте», — кивнул Козырев. — А кто её написал… напишет на самом деле?

— Молодой композитор Игорь Николаев, он сейчас ещё где-то на Сахалине обретается. Был соблазн взять его другую песню, ещё более известную, но я не стал этого делать — с этой вещи у него в начале 80-х начнётся завоевание Москвы и сотрудничество с Пугачёвой.

— Ясно, ясно, — побарабанил Сергей Борисович пальцами по столу. — Ладно, песни и книги — это отдельная история, меня сейчас больше интересует другое… Посидите, я на минуту.

Он вышел, а вскоре вернулся с кассетным магнитофоном «Sharp» и выносным микрофоном.

— Сергей Борисович, я на плёнку ничего говорить не буду.

— Боитесь? — прищурился тот.

— Считайте как хотите, пусть даже и боюсь. Можете за мной конспектировать, я не против, но только не на магнитофон.

Он на какое-то время задумался, словно взвешивая что-то в уме, затем пожал плечами:

— Что ж, не буду настаивать, хотя так было бы быстрее.

После чего со вздохом разочарования развернулся и унёс магнитофон обратно, на этот раз вернувшись с парой ученических тетрадок и шариковой ручкой.

— Когда-то овладел навыками стенографии, надеюсь, они мне сегодня пригодятся, — криво усмехнулся он.

— А я надеюсь, что и сегодня нет никаких… хм… «жучков»?

— Обижаете, Максим Борисович…

— Тогда можно начинать.

— Прежде чем приступим к конспектированию, хоть это и не магнитофонная запись, но всё равно, прежде чем что-то произнесёте, сначала как следует обдумывайте свои слова. Эти записи могут оказаться, да они и окажутся, скорее всего, в руках серьёзных людей, и одна неосторожно произнесённая фраза может негативно отразиться на вашем будущем.

— А может быть, и на моём здоровье, — грустно пошутил я, легкомысленно жонглируя десертной ложечкой.

— А может быть, и на вашем здоровье, — вполне серьёзно подтвердил Козырев. — Я, конечно, на вашей стороне, но и мои возможности далеко не безграничны…

Он раскрыл тетрадку и приготовился писать.

— Итак, Максим Борисович, расскажите о себе, как вас зовут, полностью, когда и где родились, сколько вам было лет, когда ваше сознание переместилось в прошлое и при каких обстоятельствах это произошло? Не торопитесь, тщательно продумывайте свои ответы.

— Звать меня Максим Борисович Варченко, я родился 10 марта 1962 года в городе Пенза. В 2020-м году, когда мне было 58 лет, я однажды лёг спать, и проснулся на следующий день в своём теле, только на 43 года моложе. Подозреваю, что я умер и моя душа, вместо того чтобы улететь в рай или ад, если они существуют, почему-то заселилась в меня же молодого. Вот так бывает, сам писал книги о попаданцах, и сам же оказался одним из них. Сначала даже подумал, слишком уж реалистичная галлюцинация. Потом, спустя какое-то время, понял, что нет, это самая что ни на есть настоящая реальность. И мне теперь придётся с этим жить, если, конечно, не случится очередного «хода конём», например, с возвращением сознания в прежнее тело. Но вот минуло уже почти девять месяцев, а я по-прежнему здесь.

Подполковник и впрямь писал довольно шустро, хотя его почерк я лично разобрать мог с огромным трудом. Ну да ладно, потом, может, надиктует какой-нибудь особо доверенной машинистке из своего Комитета.

— Когда вы поняли, что оказались в собственном теле, как вы видели своё будущее? Уже тогда собирались как-то влиять на историю?

— Поначалу оказалось не до этого, надо было привыкнуть к старому-новому телу, вникнуть в происходящее вокруг, тем более на следующий день было 1 сентября, для меня начался первый учебный год в железнодорожном училище. Пришлось заново адаптироваться к новой обстановке, к сокурсникам, вспоминать когда-то пройденный материал… Знали бы вы, как мне не хотелось, да и сейчас не хочется учиться, будучи уверенным, что я никогда не буду работать по специальности.

— Так что с изменением истории? — напомнил Сергей Борисович.

— Эта мысль меня не покидала с первого дня моего пребывания в прошлом. Как только я более-менее обустроился, то стал думать, как мне это сделать. Нужно было как-то предупредить власть предержащих хотя бы о том, что никоим образом нельзя вводить войска в Афганистан, что эта война станет для нас тем же, чем стал Вьетнам для американцев. Ну и заодно о том, что ждёт страну, если изменения будут происходить те же, что и в моей истории. Итогом моих размышлений стало создание эссе, которое вы читали. Там достаточно подробно описывается

— Но всё же давайте уже без литературной обработки, а оперируя только голыми фактами, вспомним глобальные события будущего и последствия, которые они будут иметь для СССР и всего мира.

— Ага… Что ж, попробую напрячь память… Я бы начал, пожалуй, с переворота в Афганистане, но я вам уже о нём говорил, и он случился. Так что поздно пить «Боржоми»…

— Не отвлекайтесь, Максим Борисович.

— Ладно-ладно… В общем, американцы сделают всё возможное, чтобы СССР ввёл войска в Афганистан. В частности, президент Картер летом 1979 года подпишет первую директиву о тайной помощи противникам просоветского режима в Кабуле. Большую роль во всём этом играет ненавидящий коммунистов Збигнев Бжезинский, серый кардинал Белого дома. Вот кого бы устранить первым делом. Заслать человека с зонтиком, как подослали или — я дату точно не помню[1] — ещё только подошлют к болгарскому диссиденту Георгию Маркову…

— Максим Борисович!

— Хм, извините… Но вы мою мысль поняли, Бжезинский — та ещё мерзость. Короче говоря, в сентябре 1979 года по приказу Хафизуллы Амина будет убит Тараки. При Амине в стране развернётся террор не только против исламистов, но и против членов НДПА, бывших сторонниками Тараки. Амин на словах станет высказываться за дальнейшее расширение сотрудничества с Советским Союзом, а на деле допускать действия, идущие вразрез с интересами этого сотрудничества. В итоге будет принято решение готовить свержение Амина и замену его более лояльным к СССР лидером. В качестве такового будет рассматриваться Бабрак Кармаль, чью кандидатуру поддержит председатель КГБ Андропов. Сначала будет проведена спецоперация, а в декабре 1979 года СССР введёт в Афганистан войска. Единственным членом Политбюро, не поставившим свою подпись под протоколом, станет Косыгин, за что и угодит в опалу.

— В опалу?

— Ну да, Брежнев и так его недолюбливал… недолюбливает, а тут появился ещё один повод. Через год Алексея Николаевича не станет.

— Вы уверены?

— Так я же это помню, о его кончине сообщат только три дня спустя, чтобы не портить людям настроение, так как в это же время Брежнев будет отмечать свой день рождения. Московской Олимпиаде, кстати, американцы и их верные союзники объявят бойкот, мотивируя это как раз вводом наших войск в Афганистан. А в ответ уже СССР и его союзники бойкотируют Олимпиаду-84 в Лос-Анджелесе.

— А что по Брежневу?

— Брежнев? Уйдёт из жизни осенью 82-го. На его место придёт Андропов, но не протянет и полутора лет, скончается в феврале 1984-го. Следующий генсек Константин Черненко продержится и того меньше, до марта 1985-го. Ну а дальше наступит эпоха молодого и очень уж рьяно взявшегося за дело Михаила Горбачёва. Этот выходец со Ставрополья объявит так называемую «Перестройку», введёт в СССР политику гласности, свободы слова и печати. Объявит о демократических выборах, реформировании социалистической экономики в направлении рыночной модели хозяйствования, которая приведёт к глубокому экономическому кризису. В марте 1990 года на внеочередном Съезде народных депутатов в Конституцию СССР будет внесена поправка, что КПСС наравне с другими партиями может участвовать в выработке политической линии государства. А самого Горбачёва изберут первым президентом Советского Союза. На его совести будет антиалкогольная кампания, в результате чего из-за сокращения производства алкогольных напитков бюджет недополучит миллиарды долларов…

— А не рублей?

— Извините, у нас в будущем на фоне резкого обесценивания рубля обычно всё более-менее серьёзное измеряется в долларах или евро. Если в рублях, то десятки миллиардов. За 6 лет его руководства внешний долг увеличился в 5,5 раз, а золотой запас уменьшился в 11 раз. СССР пошёл на односторонние военно-политические уступки. Ходили даже слухи, что Горбачёв был завербован то ли английской разведкой, то ли ЦРУ, но тот факт, что он являлся агентом виляния, впоследствии уже мало кто отрицал.

В общем, так называемой «Перестройкой» занималась не партия, а группа людей вокруг Горбачева. Главной фигурой в ней был заведующий отделом пропаганды ЦК Александр Яковлев, без него генсек шагу не делал. Яковлев — это бомба замедленного действия, такое ощущение, что он был заслан в Политбюро врагами социализма.

— Даже так? — крякнул Козырев. — Хотя да, в своём эссе вы упоминаете эту фамилию.

— Во всяком случае, так виделось с высоты начала XXI века. Из той же когорты Эдуард Шеварднадзе, это вам на заметку. Тут ещё случилось падение цен на нефть в 1986 году, что стало очень тяжёлым ударом по советской экономике. Падение доходов бюджета заставило Горбачева занимать деньги на Западе, и год от года внешний долг страны стремительно увеличивался. А ведь если бы в своё время реализовали экономические реформы Косыгина, его политику хозрасчёта, то страна не зависела бы так сильно от нефтедолларов. Уже сейчас экономика страны держится на плаву во многом благодаря только высокой стоимости нефти. Ну а после 86-го стало ясно, что нужно переходить к рыночной экономике. Только надо было… Вернее, надо будет делать это не такими методами, как предложили Яковлев и Горбачёв. А можно было попробовать сделать то, что делали к тому времени китайцы. В этом году с подачи Дэн Сяопина КНР как раз начнёт строить социалистическую модель рыночной экономики в коммунистическом государстве. И, уверяю вас, через сорок лет экономика Китая станет мощнейшей в мире, даже США останутся позади. Но мы же самые умные, мы избранный народ, и какие-то китайцы нам не указ. Многие экономисты потом считали, что экономику СССР окончательно добило введение законов о кооперации и предприятиях. Получив свободу, директора заводов и фабрик стали сами искать рынки сбыта, что посеяло хаос. Экономика была плановая, а этот закон её разрушил. Кооперативы всё вывезли за рубеж, наши товары стоили в 3–4 раза дешевле, чем в Европе, включая продукты питания. Англия была завалена нашим сливочным маслом, а в СССР за ним стояли огромные очереди. В итоге внутренний рынок обрушился. Вот и пришли к тому, что СССР попросту развалился.

— Как именно это случилось? — с оттенком стали в голосе спросил Козырев.

— В одной республике за другой начинаются массовые демонстрации и протесты. В Москве и Ленинграде люди выходили на улицы с требованием свержения власти. А тут ещё захотели независимости прибалтийские республики, за ними среднеазиатские, начались вооружённые конфликты на национальной почве, тот же Нагорный Карабах. Всё это играло на руку так называемым демократами во главе с бывшим свердловским строителем Борисом Ельциным, который с каждым днем приобретал всё большую популярность и уважение народа. В 90-м и 91 годах по всему СССР прокатился так называемый «парад суверенитетов». В августе 91-го, когда Горбачёв отбыл на отдых, группой политиков был образован ГКЧП — Государственный комитет по чрезвычайному положению. Его возглавил Геннадий Янаев. ГКЧП пытался сделать всё возможное, чтобы предотвратить распад СССР. Ельцин тут же заявил, что действия ГКЧП являются ни чем иным, как госпереворотом. После подавления путча Горбачев подал в отставку, вследствие чего КПСС распалась, а все союзные республики стали независимыми. Перестройка Горбачёва не принесла ожидаемых результатов. Вместо этого в государстве происходил экономический и политический коллапс, а уровень преступности и безработицы превысил все мыслимые нормы. Как оказалось впоследствии, путч послужил катализатором для распада СССР.

То, что сделали со страной в перестроечную эпоху младореформаторы, невообразимо. Да, немцы во время войны разрушали предприятия на захваченных территориях, взрывали их. Но в Великую Отечественную войну, спасая заводы, Сталин эвакуировал их в Среднюю Азию, в Сибирь. А в 90-е пошли под нож сотни крупнейших заводов, которые кормили весь Советский Союз. Егор Гайдар, Анатолий Чубайс, Пётр Авен, Андрей Нечаев, Сергей Глазьев, Александр Шохин… Запомните эти фамилии, при их непосредственном участии проводились практически уничтожившие экономику страны реформы.

На лице Козырева ходили желваки, ноздри раздувались, но вслух он спросил довольно спокойным голосом:

— Что происходило после распада СССР?

— Наступили лихие 90-е. Как их охарактеризовать, не растекаясь особо мыслью по древу? Появляются новые термины. Те же самые «челноки». Челночный бизнес начинался с Польши. Загранпаспорт в начале 90-х на польской границе делали за 20 долларов. Минимум, что можно было провезти — блок сигарет и 2 бутылки водки. Нужно было проехать 10 км на чужую территорию, продать, и за ходку заработать 10–15 долларов. Наиболее расторопные торговали еще и слитым из бензобаков горючим, а из Польши привозили футболки, джинсы, куртки, бытовую технику. Это были китайские товары, реализуемые в Польше. Но со временем наши «челноки» наладили и канал поставки через Поднебесную. В 90-е из Турции и Греции, к примеру, «челноки» везли кожаные куртки, плащи, шубы из натурального меха. В греческом аэропорту за каждый килограмм груза нужно было заплатить 20 долларов, а в Турции — всего 2 доллара. «Челноки» экономили — летели в Турцию, потом на автобусе добирались до Греции, закупались шубами, и на этом же автобусе беспошлинно возвращались в Турцию. Потом летели домой, оплатив по 2 доллара вместо 20 таможенной пошлины. Те, кто не имел возможности мотаться за рубеж, ездили закупаться товаром в Москву, где начали расти такие оптовые рынки, как «Лужники», «Савеловский», «Измайловский» и многие другие.

Тех, кто, по мнению обычных людей добился успеха, называли «новыми русскими». После распада СССР все ограничения на занятие предпринимательской деятельностью были окончательно сняты и разного рода «бизнесы» начали расти как грибы после дождя. Правда, о честном его ведении тогда никто не знал. Закон, в коммерческой деятельности, стоял если не на последнем, то на предпоследнем месте. Капитализм у нас получился определенно диким. Атрибутом «нового русского» непременно должен быть пиджак малинового цвета, надетый на черную футболку, золотая цепь на шее и мобильный телефон, который в те времена был предметом роскоши и о котором простые работяги не могли и мечтать. Зачастую «малиновые пиджаки» были тесно связаны с криминалом. Это была эпоха криминального беспредела. Каждый день в новостях по телевизору сообщали об очередных разборках со стрельбой, заказном убийстве или как минимум покушении.

Буйным цветом расцвела проституция. Но у проституток тех лет не было никаких прав. Это были сексуальные рабыни, которым было некуда бежать. Самое страшное, что часто в сексуальное рабство отдавались дети. Некоторых оставляли «для использования» в российских борделях, многих просто продавали за рубеж. Девушек похищали прямо на улицах, и если это происходило, единственная возможность выкупить их обратно было обращение к криминальным авторитетам, они единственные представляли тогда более-менее действующую власть. Государство в 90-е было «никто и звать его никак». Власти допустили полный провал на международной арене, сдав все завоеванные в СССР позиции. Собственность продавалась за копейки, народ был предан, армия никого не защищала, МВД стало отдельной преступной группировкой. Государство перестало выполнять свои социальные обязательства, выплачивать пенсии и зарплаты бюджетникам, финансировать образование и медицину. Народ ответил государству тем же: налоги никто не платил, тащили все, что не прибито гвоздями, а что было прибито, тащили вместе с гвоздями. Денег не было ни у кого, кроме олигархов и чиновников высокого ранга. Пенсионеры сдавали бутылки, экономили на лекарствах и еде. Студенческой стипендии хватало на два пирожка в столовой и стакан томатного сока. Бюджетники вынужденно уходили торговать на «толпу»: среди новоявленных челноков можно было встретить преподавателей вузов и учителей, врачей и инженеров. Предприятия стояли, денег не было. Уверенности в завтрашнем дне не был ни у кого. Сегодня ты «новый русский», а завтра мог остаться без штанов и тебе даже не на что было купить буханку хлеба. Если у тебя были родственники в деревне, считалось, что тебе уже очень повезло, так как хотя бы можно было рассчитывать на картошку. Реалии тех лет — множество афер, обмана, мошеннических схем, люди зачастую лишались квартир. Несмотря на то, что повсюду декларировалась свобода и новые возможности, большинство жителей страны не жили, а именно выживали. Любой ценой. Страна стояла на грани развала, об отделении после Чечни начали заявлять и другие регионы…

Тот неожиданного треска я невольно вздрогнул. Это сломалась ручка в пальцах Козырева. Тот чертыхнулся, встал, открыл шкафчик и выбросил обломки ручки в мусорное ведро.

— Извините, не сдержался, сейчас другую принесу.

Через минуту мы продолжили нашу беседу.

— Итак, вы что-то говорили про Чечню, с этого места, если можно, подробнее.

— Хорошо, постараюсь вспомнить как можно более детально… Ещё в 1990 году был создан Общенациональный конгресс чеченского народа. Эту организацию возглавил бывший генерал-майор авиации Джохар Дудаев. Конгресс поставил своей основной целью выход из состава СССР, в дальнейшем предполагалось создание Чеченской республики, независимой от какого-либо государства. В сентябре 91-го Дудаев со своими сторонниками захватили республиканский телецентр, Верховный Совет и Дом радио в Грозном. 27 октября в республике прошли парламентские и президентские выборы, в результате чего власть оказалась полностью в руках экс-генерала Дудаева. А через несколько дней Борис Ельцин поставил подпись под указом, где говорилось о том, что в Чечено-Ингушской республике вводится чрезвычайное положение.

На тот момент в республике находилось довольно много боеприпасов и оружия. Частично эти запасы были уже захвачены сепаратистами. Вместо того чтобы блокировать ситуацию, руководство РФ позволило ей выйти из-под контроля еще больше — в 1992 году глава Минобороны Грачев передал боевикам половину всех этих запасов. Власть объяснила это решение тем, что вывести вооружение из республики на тот момент уже не представлялось возможным. В 1994 году, когда российские войска были введены на территорию республики, началась полномасштабная война.

Как и когда-то в Афганистане, гибли в основном неопытные, недавно призвавшиеся мальчишки. Бандиты пытались не только уничтожить, но в первую очередь сломить моральный дух противника, проводя показательные казни. Показателен пример Жени Родионова, призванного из Кузнецка Пензенской области. В феврале 96-го попал в плен, ему предложили жизнь в обмен на принятие ислама. Родионов отказался снять с себя православный крестик и был обезглавлен.

Я посмотрел на Сергея Борисович, не собирается ли он сломать очередную ручку. Вроде держится мужик.

— При этом многие на чеченской войне наживались, — продолжил я. — Шли поставки вооружения на территорию республики из РФ, а боевики нередко зарабатывали тем, что требовали большие выкупы за заложников. Относительный порядок на территории Чечни был наведён лишь в следующем десятилетии, когда пост президента республики занял Рамзан Кадыров, которому более-менее мог доверять Владимир Путин.

— О Путине тоже чуть подробнее…

— Что ж… Путин Владимир Владимирович, второй Президент России. Сейчас он ваш коллега, служит в Ленинградском КГБ, контрразведчик. В 1991-м уволился из Комитета, стал работать помощником мэра Санкт-Петербурга Анатолия Собчака. Был заместителем управляющего делами президента Российской Федерации. После недолгого пребывания во главе Федеральной службы безопасности и на посту секретаря Совета Безопасности в августе 1999 года был назначен председателем правительства. Первым лицом государства стал 31 декабря 1999 года, вместо ушедшего в отставку Ельцина.

После этого бессменно был Президентом России, за исключением одного срока, когда по действующей Конституции нельзя было выбираться на этот пост третий раз подряд. В 2020-м году Путин по-прежнему являлся лидером государства.

К правлению Путина можно относиться по-разному. Но на фоне Ельцина, «прославившегося» своими пьянками и плясками в нетрезвом виде, это был куда более достойный политик. Большую часть этого времени в Путине российский народ видел сильного лидера и спасителя от террористической угрозы, которому удалось реально улучшить уровень жизни простых граждан и укрепить позиции России на международной арене. В его правлении можно увидеть как плюсы, так и минусы. К плюсам можно отнести укрепление авторитета России на международной арене, успехи во внутренней политике, снижение террористической угрозы, укрепление обороноспособности страны, развитие сельского хозяйства, низкий уровень инфляции. Хватало и минусов. Например, экономика не способна была противостоять кризисам, что в полной мере отразилось по второй половине десятых годов двадцать первого столетия. Слабые темпы роста экономики, её дегенеративная структура и, как последствия — низкий уровень зарплат, нищенствующие пенсионеры, неудовлетворительный уровень жизни. Отсутствие социальных лифтов, фактическая невозможность добиться высокого положения исключительно талантом и знаниями. Сокращение количества поликлиник, коек в стационарах, малое число квалифицированных врачей, общие проблемы в сфере медицины, воровство при государственных закупках, последствием которого является ослабление экономики, фактическое отсутствие конкуренции в политике, неудача во внешней политике по Украине, когда страна из нейтральной превратилась во враждебную… Нужно учитывать, что Путин во многом зависит от своего окружения, среди которого хватает либерально настроенной шушеры, типа того же Чубайса.

Я сделал паузу, хлебнув давно остывшего чая, чтобы промочить горло, да и Козыреву не мешало передохнуть, пальцы, наверное, тоже подустали.

— О Путине можно долго рассказывать, но я не вижу в этом особого смысла, если те, кто будет слушать эту запись на самом верху, начнут предпринимать какие-то действия, чтобы ничего из вышеописанного мною не случилось. В первую очередь это касается экономических преобразований, в которых, ещё раз повторюсь, можно будет позаимствовать опыт КНР. Ну и пора бы объявить борьбу с кумовством на всех эшелонах власти. Необходимо ликвидировать теневой рынок. По оценкам экспертов будущего, в 1970-е годы через нелегальный рынок проходило 20–30 % всех потребительских товаров. Нужно наладить производство автомобилей, чтобы они стали для граждан СССР такими же доступными, как и для граждан, например, ФРГ являются доступными производимые там «Опели» и «Фольксвагены», а для американцев — «Доджи» и «Форды». Заняться всерьёз лёгкой промышленностью. Всем желающим выделить участки земли, которой в стране навалом, а используется она из рук вон плохо. Хочешь скотину разводи, хочешь пшеницу с рожью сей. Наладить выпуск стройматериалов и пустить их в свободную продажу. СМИ сделать более интересными. Согласитесь, по сравнению с тем же американским телевидением наше — это просто скука смертная. Была же симпатичная передача КВН, почему её прикрыли? Большинство газет читать невозможно, да их и не читают, сразу листают к новостям культуры и спорта. Вместо миллионных тиражей томов сочинений Ленина нужно начать публиковать хорошую художественную литературу. Фантастику и приключения днём с огнём не сыщешь, если уж не западных авторов, то хотя бы своих публикуйте в достаточном количестве. О музыке отдельный разговор. Пластинки, кассеты, аппаратура — это не только удовлетворения массового спроса, но иогромные деньги в бюджет страны.

Далее я предложил перестать делить страну на анклавы по национальному признаку. Деление должно быть административным, так не только удобнее вести народное хозяйство, но и поможет, пусть ненамного, нивелировать межнациональную вражду.

И отдельно предложил задуматься о всеобщей компьютеризации и создании сети Интернет, о чём я упоминал в своём эссе. Кстати, была же попытка внедрить в СССР ОГАС — общегосударственную автоматизированную систему. Но, как водится, идея утонула в бюрократическом болоте.

Покончив с политикой и экономикой, мы по просьбе Козырева перешли к опоминавшимся в эссе маньякам и предателям Родины, как уже состоявшимся, так и тем, кто окажется ими в перспективе. Услышав фамилию Кулагина, Сергей Борисович поддал губы, но поомоочал. Как это интерпретировать, я мог только догадываться. Закругляя тему, я сам признался, что отправлял письма в КГБ и МВД, на что подполковник удивлённо заморгал:

— Так вот, оказывается, кого ищут москвичи! Они же по все стране директиву разослали, только сами не смогли толком сформулировать, кого надо искать. И про письма толком никого не проинформировали. Ну-ка, что вы там написали, рассказывайте…

— Да то же самое, что вы только что законспектировали. Нет, если хотите, я могу повторить те письма по памяти.

— Давайте, уж лучше наверняка.

Минут пять спустя, когда Козырев закончил за мной записывать, я спросил:

— Сергей Борисович, ответьте мне честно — эта тетрадка попадёт на стол к Андропову? Он уже что-то знает обо мне?

От такого вопроса в лоб Козырев немного смутился, но быстро взял себя в руки.

— Пока, — выделил он с нажимом, — Юрий Владимирович о вас ничего не знает. Если бы знал, думаю, та бы история с письмами сразу всплыла, и вы передо мной здесь сейчас не сидели бы. А вот узнает ли и попадёт ли эта тетрадь к нему на стол, это зависит уже не от меня. Но поверьте, в этой игре замешаны серьёзные силы.

— Умеете вы заинтриговать… Очень хочется узнать, что же это за силы, но, как говорится, меньше знаешь — крепче спишь.

— Согласен, — кивает Сергей Борисович.

— Но в любом случае я бы не советовал так уж доверять Андропову.

— Почему? — напрягшись, спрашивает Козырев, снова приготовившись писать.

— Роль Андропова в развале СССР уходит в тень, но на самом деле это был «серый кардинал» грядущей «Перестройки». Начнём с того, что, как глава основной разведывательной службы страны он не разобрался в процессах, которые творились в Чехословакии, что антинародные силы в этой стране поддерживаются на Западе, и войска НАТО уже готовы были вторгнуться в эту страну. Лишь своевременный ввод войск стран Варшавского договора привел к тому, что эта страна не вышла из социалистического блока. А после этого отношения определенной части населения страны к русским ухудшились, хотя до этого можно было и не доводить. Вообще конец 60-х и начало 70-х годов характеризуются массой упущенных возможностей, не использованных СССР для укрепления своего влияния на Западе. В эти годы активизировалось молодежное движение во многих странах Европы, и при поддержке со стороны СССР это могло бы привести к тому, что в правительствах ряда стран появились бы люди, придерживающиеся социалистического пути развития. А кое-где к власти пришли военные, которые прямо об этом говорили. В частности, в Португалии, а позже в Перу. И все эти режимы не получили помощи от Советского Союза. Почему? Хотя, с другой стороны, на поддержку лояльных режимов СССР тратит миллиарды долларов, которые могли бы улучшить эконмическую ситуацию в стране. Так что тут всё-таки палка о двух концах, но тем не менее… В 1974 году тяжело заболел Брежнев, и после болезни это был уже другой человек. Вместо него страной по сути дела стал руководить Андропов. И хотя решения принимало Политбюро, но это были решения, выработанные в ведомстве Андропова. И далеко не самые удачные.

Не знаю, в курсе вы или нет, но Брежнев написал заявление об освобождении его от должности Генерального секретаря ЦК КПСС, а Андропов очень активно выступил против того, чтобы удовлетворить просьбу больного Генсека. За год до этого он стал членом Политбюро, но его положение там было не очень устойчивым. Именно в эти годы произошла… произойдёт череда странных смертей довольно молодых членов Политбюро, реальных соперников Андропова на пост главы компартии. Например, в июле этого года от остановки сердца на своей подмосковной даче умрёт Фёдор Кулаков. Ещё не факт, что тут обошлось без участия председателя КГБ СССР. В 1980-м, в октябре, в аварии погибнет Пётр Машеров. Причём буквально за неделю до того, как мог бы стать Председателем Правительства, сменив Косыгина. А учитывая молодой возраст Машерова, его следующий пост — Генеральный секретарь ЦК КПСС. Смерть более чем странная, учитывая тот факт, что бронированный автомобиль Машерова на пять дней до аварии якобы вышел из строя, и Пётр Миронович пересел в обыкновенную «Волгу», в которую и врезался грузовик. Явно с подачи Андропова началось шельмование в прессе и среди обывателей ещё двух молодых членов Политбюро — Шелепина и Романова. А появившийся в высшем слое партийного руководства Горбачёв не кто иной, как ставленник Андропова. Чувствуете, откуда ветер дует?

— М-да, ну и задачку вы задаёте, Максим Борисович…

— Эта информация не под запись предназначается исключительно для вас, Сергей Борисович, а уж как вы ею распорядитесь — решать вам.

Одной тетрадки нам для записи не хватило, и к концу «допроса» я начал даже подсипывать. Но всё равно или поздно заканчивается, и вот, наконец, Козырев отложил тетрадь и устало откинулся на спинку стула, встряхивая пальцами руки. Он долго сидел молча, но как только я собрался нарушить тишину, негромко сказал:

— Спасибо, Максим Борисович, что нашли время для встречи.

— Я так понимаю, что могу идти?

— Да-да, конечно… Ступайте, занимайтесь своими делами, и о нашей встрече никому.

Он выглядел задумчивым, как будто думая о чём-то своём. Ну да я ему пищи для размышлений подкинул предостаточно. И не только ему.

— Сергей Борисович, ещё один вопрос…

— Спрашивайте.

— Я ж в прошлой жизни отслужил срочную в Ракетных войсках и, честно вам скажу, считаю эти два года для себя потерянными. Разве что бигус делать и щи варить научился. Понятно, что армия — школа мужества и т. д и т. п… Но я-то уже её прошёл.

— Не хотите снова служить? — криво усмехнулся он.

— Не то что не хочу… Не вижу смысла. Думаю, на гражданке от меня пользы было бы больше.

— Хм, я передам ваши слова… куда надо.

Да уж, Сергей Борисович, подумал я, передайте. Если у этих людей имеются мозги, а не перловая каша вместо них, то они примут правильное решение.

— Да, газетку не забудьте, — кивнул он на лежавшее в сторонке венгерское издание.

В этот день я ещё успел смотаться к бабушке, а по возвращении мы с Ингой отправились прогуляться в парк Белинского, где вечерами с конца апреля и до конца сентября по пятницам, субботам и воскресеньям работала танцплощадка. Плясун из меня тот ещё, да и не горел я особо желанием туда тащиться, но Инга неожиданно накануне на меня насела, мол, никогда не была на танцах в парке, а её одноклассники уже не по одному разу посещали танцплощадку. Да и сезон как раз кстати открылся.

Я уступил, на какие только жертвы не пойдёшь ради любимой девушки! Да и погоды нынче, как говорил Киса Воробьянинов, стоят чудесные. «Этот май-баловник, этот май-чародей веет свежим своим опахалом…» Дождь прошёл ночью, а весь день светит солнце, при этом жары ещё нет, середина мая.

Танцплощадка открывалась в половине девятого вечера, а закрывалась в половине одиннадцатого. Билет стоил 30 копеек. Но мы пришли пораньше, чтобы прокатиться на колесе обозрения и поесть мороженого. Проходя мимо летнего ресторана «Рваные паруса», я грустно вздохнул. Попасть внутрь просто так было нереально, разве что сунуть швейцару «синенькую» или «красненькую», но нас с Ингой в 16 лет всё равно не пропустят, хоть полтинник предлагай. Так что мы предпочли романтическую прогулку по парковым аллеям и поцелуи на уединённой лавочке.

Уже к восьми вечера в парк начали стекаться людские ручейки, а в половине девятого, когда танцплощадку открыли, возле неё творилось настоящее столпотворение. Мы попали внутрь в числе первых, так как заранее заняли места у входа с билетами в руках. Правда, люди с красными повязками на предплечьях, попросту говоря дээндэшники, предварительно меня обыскали, а Ингу заставили открыть сумочку — искали спиртное. Стоявший рядом наряд в лице двух милиционеров так же контролировал ситуацию. Непосредственное участие в этом действе принимал «однорукий бандит» — легендарный и многолетний директор парка Иван Дмитрич Балалаев. Строгий был… вернее, сейчас он ещё строгий мужик. Прошлой весной (въелось в память), это когда мне было 15, мы с Андрюхой Валиахметовым надумали собирать берёзовый сок, и вдали от шумных аллей, так сказать, но всё же на территории парка, стали вкручивать в стволы берёз корпуса от шариковых ручек. Это чтобы сок по капле стекал в укреплённые на стволе же при помощи проволоки стеклянные бутылки. За этим занятием и застал нас тогда Балалаев, регулярно совершавший обходы своих владений. Эх и драпали мы тогда. Когда он гнался за нами с какой-то корягой в своей единственной руке… Хорошо, что сейчас не узнал, а то мог бы припомнить прошлогоднее покушение на его берёзки.

В прежней жизни, будучи книжным червём, я на танцы в этом возрасте ещё и не хаживал, лишь после армии заглянул несколько раз, так что всё это для меня было отчасти внове.

Танцплощадка более чем приличных размеров, под тысячу человек, наверное, влезет. На сцене настраивают инструменты музыканты — два гитариста, басист, клавишник и барабанщик. Ребята незнакомые, но раз играют на самой крутой в городе танцплощадке, значит, что-то умеют.

Тем временем я заметил, что подтянулись и курсанты-артиллеристы в своих мышиного цвета рубашках с короткими и узкими галстуками, болотного цвета брюках и начищенных до блеска чёрных ботинках. В общем, форма цвета хаки, как начнут говорить позднее. Среди курсантов попадались и смуглые лица, эти балаболили на своём арабском, а некоторые лаяли на немецком — эти, видать, из ГДР. Вообще ПАИИ, несмотря на смену названий в будущем, представлял и будет представлять собой настоящий интернационал. Вот только после развала СССР немцы уже не приедут. Зато с Ближнего Востока курсантов будет хоть отбавляй, сейчас по сравнению с тем, что будет, это лишь небольшая толика.

— Добрый вечер, дорогие друзья! Ансамбль «Искатели» снова с вами! — поприветствовал в микрофон публику обладатель гитары непонятной модели с декой вишнёвого цвета.

Народ тут же отозвался свистом и воплями. Кто-то крикнул: «Давай, заводи шарманку!»

— О, я слышу, вам не терпится пустить в пляс ваши ноги. Что ж, не будем откладывать дело в долгий ящик, мы начинаем!

Играли ребята почти исключительно западные хиты. Периодически звучали и медляки, в том числе отечественные, ихх я танцевал, прижавшись к Инге, с куда большим удовольствием, нежели когда приходилось отплясывать «энергичные танцы».

— Слышь, пацан, ты откуда?

Как раз закончился медляк, и я, отклеившись от Инги, с неудовольствием посмотрел на подошедшего к нам парня лет 17–18 с чуть заметно пробивавшейся под носом растительностью.

— В смысле, откуда? — с показным равнодушием переспросил я.

— В смысле, где живёшь? Это место центровых, понял? Если терновской — то вон они где жмутся, а если арбековский — то вообще зря сюда зашёл, ваши в «Комсомольском» ошиваются.

— Если в этом плане, то можешь успокоиться, я свой, на Московской живу.

— А в каком доме? — никак не хотел угомониться парнишка.

— «Сталинка», напротив Дома быта. Весной туда переехали, а до этого на Карла Маркса жил, напротив «Родины». Ещё вопросы будут?

— Смотри, если врёшь… А чего это я тебя тут раньше не видел?

— Потому что я не большой любитель проводить время на танцплощадках, просто моя девушка захотела сюда прийти, я не мог ей отказать.

— Девчонка-то у тебя ничего, — подмигнул он. — Чё, может, уступишь на один танец?

— Это уж как сама девушка решит.

Я посмотрел на Ингу, но она скорчила такую гримасу, что сразу стало понятно — танцевать с этим типом, от которого ещё к тому же попахивало пивком, ей совсем не улыбалось.

— Не хочет она, — перевёл я товарищу, — попробуй ещё кого-нибудь пригласить, вон их сколько без парней стоят, выбирай любую.

— А если я эту хочу?

— Слышь, земляк, не наглей, не видишь — девушка против?

— Ладно, против так против, — выставил он перед собой ладони.

Что-то не понравился мне его тон, однако в оставшееся до окончания танцев время нас больше никто не домогался. А между тем на танцполе периодически возникали мелкие потасовки, однако дружинники с милицией зорко бдели и тут же пресекали непорядок, выводя драчунов за пределы площадки. На территории парка в эти годы имелся даже свой «обезьянник», исчезнувший вместе с СССР, так что, наверное, любителей помахать кулаками туда и уводили.

На часах было без четверти одиннадцать, когда, наконец, «Искатели» перепели последний свой полумедлячок под названием «If You Think You Know How to Love Me» — хит группы «Smokie» с альбома 1975 года. Народ начал расходиться, и мы с Ингой, держась за руки, неторопясь отправились к выходу из парка. Доставить свою девушку домой я пообещал её отцу до полуночи, вернее, это Инга ему передала, когда общалась со мной по телефону, так что времени у нас ещё оставалось, чтобы вволю нацеловаться в её подъезде. Мы шли по крайней, слабоосвещённой аллее, где народу практически не было, как вдруг сбоку вынырнула небольшая толпа человек в десять.

— О, кого я вижу! Вот так встреча!

От толпы отделился тот самый «недоусок», и вразвалочку подошёл к нам, сплюнув к моим ногам. Драка виделась столь же неотвратимой, как вон тот тусклый фонарь в десяти метрах от нас. Вот только этого мне сейчас не хватало, устало подумал я.

— Слышь, ты чё такой бурый? — с ходу начал он наезжать.

— Зям, хорош, он салабон ещё, — окликнул его кто-то сзади.

— Да отвесь ему пенделя и хватит с него, — добавил ещё кто-то. — А то вон ещё люди идут, мало ли, орать начнут, менты прибегут.

В глазах Зямы мелькнуло сомнение, впрочем, он тут же с ним справился.

— Не, вы чё, парни, этот чувак меня оскорбил, и пенделем он не отделается. По шее накидаю…

В этот момент где-то спереди и сбоку раздался женский крик, и внимание всех присутствующих обратилось туда.

— Пацаны, кажись, курсанты с физвосниками махаются.

— О, класс, айда позырим! Зяма, забей уже ты на этого кренделя, погнали быстрее.

И, не дожидаясь ответа от Зямы, все рванули прямо по газону вперёд и влево, где в сумрачном отнорке парка происходило какое-то движение. У меня как-то сразу отлегло от сердца. Одно дело драться один на один, а другое — когда против тебя с десяток здоровых парней. Одного, двух, максимум трёх завалишь, а потом тебя просто сомнут. И вполне может быть, что трещиной в ребре не отделаешься. А в августе первенство Европы в Греции, которое мне очень не хотелось пропускать.

— Тьфу ты, уроды, блин, — сплюнул вдогонку парням Зяма. — Ладно, живи пока, как-нибудь ещё встретимся.

— Надо было мне ему самому пенделя ответить, — хмыкнул я, глядя на исчезнувшую в потёмках фигуру.

— Ой, я так испугалась, если честно, — схватила меня за предплечье Инга. — А если бы они все на тебя накинулись? Уже успела сто раз пожалеть, что не согласилась с ним танцевать.

— Никогда не делай то, к чему не лежит душа, а я видел, как тебе не хотелось с ним танцевать. Так что всё правильно сделала, и не нужно себя напрасно корить… Слушай, а может, тоже глянем, как там эти… курсанты с физвосниками дерутся?

— А что за физвосники?

— Студенты с факультета физического воспитания. Пойдём, издалека посмотрим, если, конечно, что-нибудь в потёмках разглядим?

— Только издалека, — предупредила Инга.

Драка происходила на широкой, но почти не освещаемой аллее между Планетарием и Ботаническим садом, а сама аллея уходила в перелесок. Поглазеть на драчунов собралось человек пятьдесят любопытствующих, большинство же, особенно девушки и парочки, стремились миновать этот поворот от входа в парк как можно быстрее, не желая быть втянутыми в чужие разборки.

— Давай, врежь ему!

— С ноги, с ноги втыкай!

— Эх, классно заехал!

Народ болел азартно, и в основном, как я понял, за физвосников. Как-никак земляки, в отличие от курсантов. В ПАИИ, насколько я знал, учились и пензяки, но, скорее всего, единицы, а так преимущественно иногородние и в солидном числе иностранцы. Я ни одной из сторон не симпатизировал, для меня сейчас это было просто шоу, выброс адреналина, я чувствовал себя в роли гражданина Рима на гладиаторских боях.

Мы встали немного на отшибе, между деревьев, откуда поле битвы, насколько позволяло освещение, было видно достаточно хорошо. Драчуны к тому времени успели разбиться на несколько групп, и поблизости от нас курсанта атаковали сразу двое спортсменов. Он отбивался как мог, но численный перевес давал нападавшим некоторое преимущество, и их победа была лишь вопросом времени. Вот он пропустил удар ногой в живот и отскочил в сторону, держась за рёбра и тяжело дыша.

— Ой, мамочки, они сейчас его убьют, — зажала рот ладошкой Инга.

— Да ну прям уж и убьют, — успокоил я её. — Синяков наставят, да и угомонятся.

Однако мой прогноз и не думал сбываться. Спортсмены всерьёз взялись за дело, и вот уже курсант на земле, а физвосники от души метелят его ногами. Эдак, чего доброго, и впрямь инвалида из парня сделают. Дальше я действовал скорее на инстинктах. Первому, который меня не видел, заехал ногой в район поясницы с такой силой, что тот улетел под горку в темноту, ломая кусты. Второй успел развернуться, но лишь для того, чтобы мой кулак вошёл в контакт с его челюстью. Есть, чистый нокаут!

Я помог курсанту подняться, лицо его, что удивительно, было чистым, без видимых кровоподтёков, хотя и кривилось от боли.

— Данке… Спасьибо!

— Не за что… Как сам, идти сможешь?

— Да, кажется, да, — на ломаном русском ответил он и протянул руку. — Юрген.

— Юрка, значит, по-нашему, — хмыкнул я и тоже представился. — Максим. Ладно, я пойду, а то девушка вон одна стоит, боится замёрзнуть. А тебе советую в драку пока не лезть, а утром желательно показаться врачу, может, эти двое тебе внутри что-нибудь важное отбили.

До дома Инги мы добрались без приключений. Она всё ещё находилась под впечатлением от недавнего побоища, однако это не помешало ей на прощание одарить меня таким смачным поцелуем, что мне пришлось немного отстранить от неё свою нижнюю часть тела, иначе у Инги могли бы возникнуть вопросы насчёт ткнувшегося в неё бугорка, торчащего из моих джинсов.

В середине следующей недели маме на книжку капнули полторы сотни, как позже выяснилось, авторские отчисления после нескольких концертов Пугачёвой, где она исполняла мою песню. Причём, как уточнил по телефону Стефанович, не только дуэтом с Добрыниным, но и в сольном исполнении, так как Слава не всегда мог подъехать на концерт ради одной песни. Перед тем, как проститься, Стефанович закинул удочку:

— Ничего нового пока не сочиняется?

— Есть кое-какие намётки, — туманно ответил я. — Пока даже не знаю, подойдёт ли материал Алле Борисовне, как только доведу до ума, посмотрю.

— Давай, давай, — подбодрил меня муж Пугачёвой, — сразу звони, если что. Алла уж тебя не обидит.

В субботу вечером я наконец-то решился прийти к Инге в гости, её родители были сама вежливость. Интересно, Сергей Борисович рассказал брату о том, кто я на самом деле? Хотя вряд ли, это дело государственной важности, о котором не то что брат — жена знать не должна. Правда, не исключаю, что у братьев между собой более доверительные отношения, нежели со своими жёнами. И Сергей Борисович, например, знает о том, что у Михаила Борисовича в любовницах парикмахерша Таня. Однако, как бы там ни было, мой случай стоит особняком, и любой уважающий себя гэбист не станет

Я прекрасно сознавал, что моя встреча с большими дядями — лишь дело времени. Однако в глубине души ничего этого не хотел, мечтая жить по-прежнему жизнью 16-летнего подростка. Пусть и не совсем обычного, но всё же подростка, когда можно не озабочиваться взрослыми проблемами, а просто жить в своё удовольствие, наслаждаясь молодостью, здоровьем и первой большой влюблённостью. Свои воспоминания о прошлых моих женщинах из первой жизни я умудрился запрятать так глубоко, что если и вспоминал о них, то лишь редкий раз и безо всяких эмоций. Да и чего переживать, когда я ни разу по-настоящему не любил. То есть когда-то мне казалось, что вот она, настоящая и большая любовь, а по прошествии времени я понимал, как глубоко заблуждался. Надеюсь, в отношениях с Ингой подобного не случится. Так же как и у неё со мной. В конце концов, мы друг другу принесли клятвы.

[1] 7 сентября 1978 года, выйдя с работы, Георгий Марков шёл к своему автомобилю, припаркованному в некотором отдалении. Проходя через толпу людей на автобусной остановке, он споткнулся о чей-то зонтик и почувствовал укол. Человек с зонтиком извинился и уехал. На следующий день Маркова стали мучить приступы тошноты, резко поднялась темп