КулЛиб электронная библиотека 

658 зенитно-ракетный полк особого назначения [Дмитрий Леонов] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Дмитрий Леонов 658 зенитно-ракетный полк особого назначения

Предисловие

Взявшись за написание этой книги, я поставил цель написать историю одного полка 1 Армии ПВО Особого Назначения – 658 зенитного ракетного полка особого назначения (в/ч 92598). Помимо использования архивных документов и уже существующих публикаций на эту тему я планирую использовать воспоминания участников и очевидцев событий. Собственно, воспоминания и должны стать основой книги. Разумеется, это придаёт субъективность – не только из-за субъективности воспоминаний, но и из-за вопросов, которые я задавал. Но я не хотел бы претендовать на объективность и беспристрастность – это не историческое исследование, а всего лишь воспоминания об одном из 56 полков 1 Армии.

Основное внимание я стараюсь уделять не тактико-техническим характеристикам техники, а характерам и судьбам людей. Поскольку речь пойдёт о конкретной части, то значительное внимание я планирую описанию быта – как в самой части, так в её окрестностях, что придаст написанному краеведческий характер. Но без технических подробностей всё же обойтись не удалось. Также получилась довольно объёмистая вводная часть – история развития отечественного зенитного ракетостроения, история развития авиации США как противника в холодной войне. Это необходимо для понимания логики происходивших событий, на первый взгляд никак не связанных – на дивизионе у деревни Василёво солдаты подкармливали лосиху с лосёнком хлебом; с авиабаз США взлетали бомбардировщики с атомными бомбами и шли к нашим границам; в городке звучала сирена боевой тревоги, начальник штаба торопливо одевал сапоги, сын подавал ему портупею, дочь – гимнастёрку; на станции в Подвязново начинали вращаться антенны; американские самолёты выходили на рубеж боевого патрулирования над Северным Полюсом; на КП полка получали сигнал отбоя тревоги; на дивизионе расчёты опускали ракеты в положение № 2; из городка на дивизион привозили обед, солдаты в дополнение к нему жарили собранные у пусковых установок грибы. Атомная война не началась, жизнь продолжалась.

Здесь необходимо объяснить моё место во всей этой истории. Я не служил в ПВО, я прошёл офицерские курсы после института в в/ч 10905 под Гороховцом и получил звание лейтенанта железнодорожных войск запаса. Места под Рогачёво для меня не совсем чужие – ещё в 1980 году я месяц провёл в пионерском лагере в деревне Подвязново. На противоположной окраине деревни находился радиотехнический центр полка. Позднее, когда я уже учился в институте, нас несколько раз отправляли на картошку в этот самый лагерь в Подвязново. В общей сложности я провёл там месяцев 6. В августе 2004 года, влекомый ностальгией, я вновь приехал в Подвязново. Так начался мой интерес к подмосковной системе ПВО. Летом 2005 года в разговоре с корреспондентом студии местного телевидения «Вечерний Дмитров» Игорем Нечаевым я предложил ему снять репортаж о подмосковных частях ПВО. Эта затея вылилась в цикл передач «Теперь об этом можно рассказать». Во время съёмок в городке в/ч 92598 я познакомился с майором Потаповым. Георгий Алексеевич рассказал, что ветераны части ежегодно встречаются и пригласил на очередную встречу, за что я ему очень благодарен. Эта встреча состоялась 7 мая 2006 года, а 14 мая я привёз жену и сына в Подвязново на экскурсию. Когда мы ждали автобус на остановке напротив городка, я глянул на площадку перед КПП на въезде в городок и сказал своим: «По-моему, здесь чего-то не хватает». Так возникла идея установить ракету. На следующий день я встретил майора Андреева Павла Степановича. Он был первым, с кем я поделился идеей поставить памятник ракетчикам. Таким образом я стал автором проекта памятника ракетчикам в селе Рогачёво, а позднее – и руководителем работ. Завершением этой идеи стала установка ракеты 13 ноября 2008 года и торжественное открытие памятника 2 мая 2009 года.

И ещё несколько слов о структуре книги. Первоначальный оптимизм – управиться за 2–3 года – несколько поугас, когда я оценил объём материала и, главное, трудности его получения. Также я пересмотрел стандартный путь написания книги – сначала пишут, потом издают, потом показывают читателям. В процессе написания стало возникать множество любопытных деталей, которые сами по себе грозили перейти в отдельное повествование. Поэтому многие вещи придётся описывать очень кратко. Когда стали складываться какие-то куски текста, стали выясняться новые подробности, иногда весьма существенные. Удавалось найти новых людей, которые уточняли и дополняли уже сложившуюся у меня картину событий. Предполагаемый объём стал сильно превышать 100 машинописных страниц. Изучение же опыта издания мемуаров по схожей тематике в виде классических бумажных книг показало, что имеется устойчивая тенденция к росту объёма и цены таких книг, и в то же время к падению тиража до нескольких сот экземпляров. Но настоящая жизнь таких изданий начиналась после того, как они попадали в Интернет. Поэтому я решил изначально рассчитывать на размещение материала в Интернете. Это позволит не ограничиваться каким-то заранее заданным объёмом и даст возможность оперативно изменять предыдущие главы и добавлять новые. Материал я планирую выкладывать по мере готовности. Вероятно, это создаст у читателя этих отдельных глав ощущение незавершённости и сумбурности. Но, с другой стороны, обратная связь с читателями, на которую я рассчитываю, позволит быстро уточнять факты и постоянно совершенствовать написанное.

И последний вопрос – зачем я это делаю? Ответ на этот вопрос очень прост: мне интересно – я делаю. При этом я не преследую никаких коммерческих интересов, коммерческих перспектив этой затеи я не вижу. Просто у меня существует некий интерес к истории страны, истории техники, истории Дмитровского края. А превращение полученной информации в осмысленный текст позволяет эту самую информацию лучше понять. Ну и, может, кому почитать интересно будет.

Леонов Дмитрий.

Глава 1. Военно-воздушные силы США в период 1945–1950 годов

К концу Второй Мировой войны военно-воздушные силы США были на пике своего могущества. На их вооружении находились новейшие самолёты, а авиационная промышленность США была готова поставлять технику во всё возрастающих количествах. В конце 1944 года с конвейеров американских авиазаводов ежемесячно сходило более 8000 самолётов.[1] К концу лета 1945 года объединённая коалиция США и Великобритании готова была выставить против Японии 10 тысяч бомбардировщиков. На март 1946 года планировалась операция "Коронет" по взятию Токио. К тому времени союзники должны были располагать в регионе уже 16000 самолетами. Сбрасываемый тоннаж бомб предполагалось довести до 200000 т/мес. В течение суток перед началом высадки планировалось сбросить 80000 тонн бомб.[2] У командования имелся богатый опыт планирования и организации массированных налётов, в которых участвовало несколько сотен бомбардировщиков. Для планирования ударов и последующего анализа их результатов существовали мощнейшие разведывательно-аналитические службы, которые на основе разведданных и анализа промышленного потенциала противника определяли список целей, уничтожение которых нанесло бы наибольший ущерб. А стоящие на вооружении новейшие самолёты и боеприпасы сделали возможным за один налёт вызывать разрушения и жертвы, сопоставимые с применением атомного оружия, ещё до того, как была создана атомная бомба. Например, в налёте на Токио 9 марта 1945 года над городом появилось 279 В-29. Самолеты сбросили 1665 тонн зажигательных бомб. Сильный ветер у земли способствовал распространению пожара. Над городом возник огневой смерч. К утру 10 марта более 40 квадратных километров в центре города выгорело дотла. В огне погибло более 84000 мирных жителей. Более миллиона токийцев осталось без крова.[3]

Заместитель С. П. Королёва по системам управления Б. Е. Черток весной 1945 года был командирован в Германию для изучения немецкого опыта ракетостроения. Сам Борис Евсеевич участия в боевых действиях не принимал, и поэтому его впечатления от увиденных последствий войны довольно остры. Вот как он описывает увиденные результаты действий американской авиации:

«Всего два с небольшим месяца прошло после окончания войны, а мы катили по дорогам через деревни и городки, не обнаруживая никаких разрушений. Если бы не встречные и попутные колонны наших перемещающихся войсковых частей, да шлагбаумы в городах с патрульной службой, кое-где проверяющей документы, то невольно возник бы вопрос "а была ли война?"

В военной комендатуре Аннаберга, куда мы заехали, чтобы пообедать и получить ночлег, нас предупредили, что далее по нашему маршруту будет подорванный мост и единственная полностью стертая с лица земли деревня, которую следует объехать. Что же там произошло? Ответ мы узнали тут же.

За неплохим обедом с рейнвейном пожилой мужчина, оказавшийся русским "перемещенным лицом", работавший в СВА в качестве переводчика, поведал об эпизоде, характеризующем американский метод ведения боевых действий. Прежде всего сберечь жизнь своих солдат – такова основная тактика американских военных действий.

Американская механизированная колонна продвигалась в глубь Тюрингии, практически нигде не встречая сопротивления. И вдруг при въезде в эту несчастную деревушку – не помню уж как она называлась – авангард был обстрелян из автоматов и охотничьих ружей. Позднее выяснилось, что в этой деревне обосновался небольшой отряд "гитлерюгенд", которые, последовав призывам Геббельса, решили стать партизанами – "вервольфами". Их стрельба не принесла американцам никакого вреда.

Будь на их месте наша часть, эти "вервольфы" были бы тут же уничтожены или взяты в плен. Но американцы не желали рисковать жизнью ни одного своего парня. Сильное механизированное соединение без выстрела отошло назад на несколько километров. "Вервольфы" решили, что их деревня уже спасена от оккупантов. Но сильно ошиблись. Командир американской части так доложил обстановку, что ему в помощь было поднято соединение бомбардировщиков, которое превратило злосчастную деревню со всеми ее жителями в бесформенные груды дымящихся развалин. Только после такой обработки с воздуха американцы продолжили свое "победоносное" продвижение.

Мы сделали небольшой крюк, чтобы посмотреть на эту разрушенную "крепость", и обнаружили интенсивное восстановительное строительство на месте бывшей деревни.»[4]

Авиация США была оснащена самой современной техникой, в которой не испытывала недостатка. Лётный состав имел большой боевой опыт, и командование решительно и массированно применяло авиацию.

Но после окончания войны началось сокращение. В первые годы после второй мировой войны численность личного состава военно-воздушных сил армии сократилась с 2 млн. с лишним приблизительно до 300 000 человек. Были уничтожены тысячи самолетов, авиабазы заброшены, контракты на поставки самолетов ликвидированы.[5]

Тем не менее, исследовательские работы в области авиации и создание новых самолётов продолжались. Активно велись работы по освоению реактивных двигателей, дополнительный импульс этому придали захваченные в Германии образцы немецких реактивных самолётов, результаты немецких исследований и сами немецкие инженеры, перевезённые за океан. Немецкие наработки ускорили и внедрение стреловидных крыльев. Параллельно велись работы по созданию летательного аппарата, способного преодолеть звуковой барьер, эти работы начались ещё в 1943 году. 14 октября 1947 года лётчик-испытатель 22-летний капитан Чарльз Егер (Charles Е. Yeager) на экспериментальном самолёте Bell XS-1 превысил скорость звука. За несколько дней до этого события летчик-испытатель ВВС Джордж Уэлч (George Welch), занимавшийся испытаниями истребителя ХР-86 Sabre, выполняя скоростное пикирование, сообщил, что столкнулся с необычными колебаниями стрелок указателей скорости и высоты. Наземные измерения подтвердили превышение скорости звука.[6]

8 августа 1946 года совершил первый полёт экспериментальный бомбардировщик XB-36. Работы по этой машине начались ещё весной 1941 года. В это время американские политики и военные оценивали перспективы войны в Европе весьма пессимистично, и не исключали скорого поражения Великобритании и Советского Союза, после чего США оказались бы один на один с Германией и Японией. Поэтому возникла потребность в стратегическом бомбардировщике, способном с территории США наносить удары по целям в Европе и Дальнем Востоке. В августе 1941 г требования американских военных по новому "супербомбардировщику" трансформировались в идею "10000-мильного, 10000-фунтового бомбардировщика", а 23 июля 1943 года фирма Косолидейтед Валти (Конвэр) получает соответствующий заказ. После окончания боевых действий на Европейском континенте, в США многие контракты по программам новых систем вооружений были пересмотрены в сторону сокращения их объемов, а многие из них были аннулированы, однако контракт с фирмой Конвэр по В-36 был оставлен в силе. Бомбардировщик B-36A имел 6 толкающих винтов, приводимых в движение поршневыми двигателями, длина корпуса составляла 49 метров, размах крыльев 70 метров, высоту более 14 метров, взлётную массу более 100 тонн. В испытательных полётах весной 1948 года B-36 с полным вооружением и боезапасом с бомбовой нагрузкой 4540 кг пролетел 12875 км за 36 часов. Самолёт мог поднимать бомбовую нагрузку в 38 тонн и мог нести 19-тонные авиабомбы. Максимальный потолок составлял 14000 метров, максимальная скорость – 613 км/ч. Летом 1948 года бомбардировщики B-36 начали поступать в ВВС.[7]

До этого самым мощным американским бомбардировщиком был B-29, серийное производство которого началось в сентябре 1943 года. Эта 4-моторная машина имела длину корпуса 30 метров, размах крыльев 43 метра, взлётную массу 56 тонн и могла нести до 9 тонн бомб на расстояние до 5000 км. Всего было изготовлено более 3600 B-29 в разных модификациях. Часть самолётов была модифицирована в носители атомных бомб.[8]

Модифицированный бомбардировщик B-29 получил название B-50 и совершил свой первый полёт 25 июня 1947 года. За счёт улучшений B-50 мог нести 12700 кг бомбовой нагрузки на расстояние до 7000 км. В марте 1949-го В-50А с надписью "Лакки Леди 11" ("Счастливая Леди") на борту без посадки облетел земной шар. "Счастливая Леди" провела в воздухе 94 часа, покрыв расстояние 37740 км и дозаправлялась периодически от танкера КВ-29М.[9]

Эпоха поршневых бомбардировщиков подходила к концу, и американские конструкторы уже работали над реактивными машинами. Новый экспериментальный бомбардировщик фирмы Boeing назывался XB-47 и совершил первый полёт 17 декабря 1947 года. Первые серийные B-47 стали поступать в ВВС в середине 1950 года. Этот самолёт имел 6 реактивных двигателей, длину 32 метра, размах крыльев 35 метров, взлётную массу 48 тонн, максимальную скорость 965 км/ч, и мог нести бомбовую нагрузку в 10 тонн на расстояние до 6400 км.[10]

17 марта 1947 года начались испытания нового реактивного бомбардировщика XB-45. В отличие от тяжелого B-47 это был средний бомбардировщик для решения тактических задач. Он мог нести 10 тонн бомб на расстояние до 3500 км. Первые самолёты стали поступать в ВВС США в ноябре 1948 года. С появлением более компактных атомных бомб нового поколения в 1951 году часть машин были модернизированы для использования атомных бомб. В мае 1952 года B-45 были переброшены в Европу на базы в Великобритании. Немного позже Tornado появились во Франции, Германии и Турции Радиус действия самолетов позволял ВВС США держать под прицелом все европейские государства, входящие в Варшавский договор.[11]

Пережив после окончания войны стремительное сокращение, по состоянию на 1 августа 1947 г. военно-воздушные силы армии США насчитывали 300 000 человек и 25 000 самолетов. Но вскоре ситуация изменилась. 26 июля 1947 г. президент Гарри Трумэн утвердил закон о национальной безопасности, и 18 сентября 1947 г. военно-воздушные силы армии стали третьим видом вооруженных сил Америки – военно-воздушными силами США.[12]

Бригадный генерал Митчелл, заместитель командующего авиационной службой, поднял в 1919 г. вопрос, который вызвал ожесточенные дебаты, приковавшие к себе внимание всей страны. Митчелл вновь поднял вопрос о создании самостоятельных военно-воздушных сил и объединенного министерства обороны, обеспечивающего равноправное положение армии, флота и ВВС. После второй мировой войны, в которой военно-воздушные силы сыграли такую важную роль, конгресс посмертно наградил Митчелла специальной медалью; в полдень 27 марта 1948 г. начальник штаба военно-воздушных сил США генерал Карл Спаатс вручил медаль сыну Митчелла – Вильяму-младшему.


После этого ситуация изменилась. В 1947 г. конгрессу рекомендовали утвердить состав военно-воздушных сил в количестве 70 авиационных групп, то есть на 15 авиагрупп больше, чем их было в то время. Штаб ВВС просил также увеличить ассигнования на развитие авиации и как можно раньше приступить к выполнению пятилетнего плана закупок самолетов с целью приобретения дополнительного количества современных самолетов. В течение 1948 г. боевой состав военно-воздушных сил возрос с 55 до 60 боевых авиационных групп. Из них 37 находились в континентальной части США и 23 – на заморских территориях. Численность личного состава возросла более чем на 20 процентов – с 339 246 человек в начале года до более чем 410000 человек в конце года.[13]

21 июня 1948 г. Советский Союз блокировал все железные дороги, ведущие в Берлин. На военно-воздушные силы США была возложена задача снабжения продовольствием и промышленными товарами более 2 500 000 жителей бывшей германской столицы. 18 сентября, в день первой годовщины ВВС США, ежедневный объем воздушных перевозок возрос до рекордной цифры – 5572 т. В дальнейшем этот объем достиг 6000 т. Вплоть до 12 мая 1949 г., когда советское правительство сняло блокаду, в Берлин перебрасывалось по воздуху все, начиная от каменного угля и кончая супом. К этому времени американские самолеты перевезли в город в общей сложности 1 783 826 т грузов.[14]

За 1949 г. численность личного состава военно-воздушных сил США возросла с 412000 до 416000 человек. В августе 1949 г. министерство обороны США объявило о новой программе сокращения вооруженных сил, в результате сократили количество авиагрупп с 54 до 48 и закрыли девять авиабаз.[15] Но начавшаяся 25 июня 1950 года Корейская война вновь привела к бурному росту ВВС США.

Законом о национальной безопасности 1947 г. было организовано министерство военно-воздушных сил, входящее в министерство обороны. Министерство ВВС начало выполнять функциональные обязанности отдельного вида вооруженных сил страны 18 сентября 1947 г. В 1949 г. в этот закон были внесены поправки. По этому закону в министерстве военно-воздушных сил были созданы ВВС США.

Кроме штаба, в состав ВВС по состоянию на начало 50-х годов входили 18 основных командований и один отдельный оперативный орган. Каждое командование выполняет определенные задачи по обеспечению деятельности военно-воздушных сил. Каждое командование выполняет определенные задачи по обеспечению деятельности военно-воздушных сил. Основными командованиями являются:

– Командование противовоздушной обороны – штаб на авиационной базе Энт (штат Колорадо);

– Командование материально-технического обеспечения – штаб на авиационной базе Райт-Паттерсон (штат Флорида);

– Командование по испытанию авиационной техники – штаб на авиационной базе Эглин (штат Флорида);

– Командование научно-исследовательских работ – штаб в Балтиморе (штат Мэриленд);

– Командование по подготовке кадров – штаб на авиационной базе Скотт (штат Иллинойс);

– Авиационный университет – штаб на авиационной базе Максвелл (штат Алабама);

– Континентальное авиационное командование – штаб на авиационной базе Митчелл (штат Нью-Йорк);

– Командование обслуживания штаба ВВС – штаб на авиационной базе Боллинг (Вашингтон, округ Колумбия);

– Военная авиационная транспортная служба – штаб на авиационной базе Андрус (штат Мэриленд);

– Стратегическое авиационное командование – штаб на авиационной базе Оффут (штат Небраска);

– Тактическое авиационное командование – штаб на авиационной базе Лангли (штат Виргиния);

– Военно-воздушная академия – авиационная база Аоури (штат Колорадо);

Служба обеспечения безопасности ВВС – штаб на авиационной базе Брукс (штат Техас);

– Командование ВВС в зоне Аляски – штаб на авиационной базе Элмендорф (Аляска);

– Командование ВВС в зоне Карибского моря – штаб на авиационной базе Ольбрук (зона Панамского канала);

– Командование ВВС в Дальневосточной зоне – штаб в Токио (Япония);

– Командование ВВС в Северо-Восточной зоне – штаб на авиационной базе Пепперелл (Ньюфаундленд);

– Командование ВВС США в Европе – штаб в городе Висбаден (Германия).

– Отдельным оперативным органом является Финансовый центр ВВС в городе Денвер (штат Колорадо).[16]

Как можно понять из этого обширного списка, в состав ВВС США входили командования как по функциональному назначению, так и по территориальному признаку, причём зоны ответственности территориальных командований охватывали практически всё северное полушарие. Для обеспечения действий войск в любой точке земного шара предназначалось тактическое авиационное командование. Его задача – обеспечить действия частей стратегического авиационного командования, а также быть готовым к ведению «войн новых видов» – так называемых «малых» или «локальных» войн, подобных тем, какие имели место в Корее, на Тайване и в Индокитае. Такие войны обычно не охватывают целые континенты, а ведутся в ограниченных географических районах. В таких «малых войнах» и может быть использована «маленькая дубинка» – тактическое авиационное командование.[17]

Офицеры штаба тактического авиационного командования называют стратегическое авиационное командование «большой дубинкой», а тактическое авиационное командование «маленькой дубинкой». Стратегическое авиационное командование (САК) было создано 21 марта 1946 г. на авиабазе Боллинг (округ Колумбия) после реорганизации континентальных ВВС. В его подчинение передали 2-ю и 15-ю ВА, а с 7 июня – и 8-ю Воздушную армию. В состав первой входили истребительные крылья, укомплектованные самолетами P-51D <Мустанг> (всего 81 истребитель), задачей которых было обеспечение прикрытия бомбардировщиков от атак истребителей противника. Ударной силой двух других армий стали девять тяжелых бомбардировочных групп, насчитывавших 148 бомбардировщиков В-29. Из них 30 самолетов были переоборудованы в носители атомных бомб. Общее число персонала САК составило 37092 человека. Первым командующим назначили генерала Георга С. Кенни.

Стратегическое авиационное командование могло быть немедленно использовано для ведения боевых действий в мировом масштабе. С началом войны на САК возлагались три основные задачи: ведение стратегического авиационного наступления с использованием всех имеющихся видов оружия, включая атомные бомбы, с целью уничтожить авиацию противника и предотвратить атомные удары противника по территории Соединенных Штатов и их союзников; замедление продвижения наземных войск противника с целью не допустить разгрома наших союзников; и, наконец, проведение систематических бомбардировок военно-промышленных объектов противника с целью уничтожить в сжатые сроки его военную промышленность. В конечном итоге, воздушная мощь, как об этом свидетельствует стратегическое авиационное командование, – это способность нанести противнику наибольший ущерб посредством воздушных бомбардировок и одновременно лишить противника такой же возможности. В конце 40-х годов САК являлось краеугольным камнем военной стратегии Соединенных Штатов. Помимо высоких тактико-технических характеристик самолетов и боевого мастерства личного состава САК, первостепенное значение имеют еще два фактора: мобильность частей САК и наличие у личного состава практического опыта в ведении боевых действий с баз, расположенных во многих частях земного шара.[18]

В то время характер будущей войны во многом представлялся похожим на характер второй мировой войны. А поэтому ядерное оружие воспринималось главным образом как средство, позволяющее многократно повысить огневую мощь обычного оружия. Практически вплоть до конца 1950-х годов доставку ядерных боезарядов могли осуществлять лишь бомбардировщики (вес ядерного боезаряда составлял около 4–5 т). Поэтому философия применения ЯО формировалась на основе взглядов, превалирующих в ВВС США. В то время американские авиаторы исповедовали так называемую концепцию "стратегических бомбардировок". Основная посылка этой концепции, проистекающая ещё из доктрины Дуэ, состояла в том, что концентрированные бомбардировки крупных населенных пунктов, которые сопровождаются массовыми жертвами среди населения, подавляют волю противника, снижают сопротивление и заставляют его капитулировать на выгодных для США условиях.[19]

Применение ядерного оружия в рамках концепции массированного авиаудара по городам позволяло на несколько порядков повысить огневую мощь бомбардировок. То, что раньше достигалось за счет применения нескольких сотен самолетов и нескольких сотен тонн авиабомб, теперь можно было сделать значительно эффективнее – одним самолетом за один боевой вылет. Это также было подтверждением предположений Джулио Дуэ о возрастающей мощи бомбардировочной авиации. И вот наступил момент, когда количество перешло в качество: один бомбардировщик, одна бомба – один разрушенный город.

Атака ядерным оружием, преследующая цель уничтожить как можно большее количество населения, позднее получила у специалистов по ядерному оружию название "контрценностного" подхода.

В конце 40-х годов контрценностное планирование ядерных ударов против Советского Союза стало не столько целью, сколько отсутствием альтернатив. Бомбардировка объектов на огромной (по сравнению с Германией и Японией) территории СССР представляла серьезную проблему. Необходимой картографической информации у США не было. В лучшем случае, планирование ядерных ударов осуществлялось по германским картам 1941-42 гг, а чаще всего использовались карты, сделанные еще до 1917 г. Было еще одно существенное отличие от кампаний второй мировой войны. Советский Союз обладал мощной противовоздушной обороной, в отличие от ситуации в небе Германии и Японии в 1945 г., где союзная авиация практически не встречала никакого сопротивления.[20]

В 1948 году стратегическое авиационное командование возглавил генерал Кертис Э. Лемэй. В 1943-44 году Лемей отличился, командуя 3-й бомбардировочной дивизией 8-й воздушной армии США в Европе. 29 августа 1944 года Лемей, уже в звании генерал-майора, прибыл в Индию, откуда уже два месяца велись налёты на Японию с применением новейших бомбардировщиков В-29. Операция "Маттерхорн" пробуксовывала – результаты бомбардировок были мизерные, потери бомбардировщиков большие. Уже 8 сентября Лемей лично повел самолеты XX корпуса в налет на металлургический завод "Сева" в Аньшани, Манчжурия. Вообще говоря, военачальникам столь высокого ранга было прямо запрещено непосредственно участвовать в боевых операциях, но Лемей сумел выпросить у генерала Арнольда разовое разрешение. Лемей использовал свой опыт, полученный в Европе и провел коренную реорганизацию 58-го крыла – основного ударного соединения XX корпуса. Уже к ноябрю результаты бомбардировок существенно улучшились.[21]

С зимы 1944–1945 года налёты на японские города велись уже с Марианских островов, к тому времени занятых американцами. В ноябре 1944 года генерал Арнольд и новый командующий 20-й воздушной армией генерал-майор Лорис Норстад получили для ознакомления отчет экспертов по экономике, касавшийся оборонной промышленности Японии. Из отчета следовало, что большинство оборонных предприятий собрано в четырех японских городах: Токио, Осаке, Нагое и Кобе. Причем значительные производственные мощности были рассредоточены по небольшим мастерским, организованным среди жилой застройки указанных городов. Эксперты делали вывод, что бомбардировщики городских кварталов зажигательными бомбами дадут в пять раз больший эффект, чем прицельные бомбардировки промышленных предприятий. В это время генерал Лемей возглавлял 21-й корпус.[22]

Именно в состав 21-го корпуса 20-й армии 26 апреля 1945 года начал передислокацию 509-й авиаполк полковника Тиббетса, которому предстояло в августе сбросить атомные бомбы на Хиросиму и Нагасаки. В июне Лемэй побывал в Вашингтоне, где с ним обсуждали вопросы доставки бомбы к цели. Вот как отзывается о нём генерал Гровс, руководитель американской атомной программы:

«Лемэй произвел на меня сильное впечатление. Мне было ясно, что это человек исключительных способностей. Наша беседа продолжалась около часа, и мы расстались полные взаимного понимания и доверия. Эти отношения сохранялись на протяжении всей операции и многие годы после нее.»[23]

И вот именно генерал Кертис Э. Лемэй возглавил в 1948 году стратегическое авиационное командование (САК). С присущей ему энергией он превратил стратегическое авиационное командование «в наиболее обученную и лучше всех оснащенную ударную силу дальнего действия в мире, которая способна в кратчайшее время, действуя днем и ночью, обрушить мощный груз ядерного оружия на объекты, расположенные в любой части земного шара».[24]

Уже в конце 1949 года САК имело 840 стратегических бомбардировщиков в строевых частях, 1350 в резерве и свыше 300 ядерных бомб. Уже в 1949 году все истребительные группы, входившие во 2-ю ВА, были перевооружены новейшими реактивными самолетами F-84. С целью увеличения дальности полета бомбардировщиков среднего радиуса действия развертывается большое количество самолетов-заправщиков. Руководство САК считало, что их необходимо иметь из расчета обеспечения дозаправки в воздухе примерно 30 % всех имеющихся бомбардировщиков.

Таким образом, к концу 40-х годов ВВС США могли нанести ядерный удар по объектам любой страны земного шара, не меняя аэродромов базирования. Срок на подготовку такого удара измерялся днями, а с переходом на боевое патрулирование в воздухе – часами. Количество имеющихся к этому времени стратегических бомбардировщиков и ядерных бомб позволяли за несколько недель уничтожить промышленный потенциал любой страны. Впрочем, в конце 40-х в США не скрывали, что их противником в будущей войне будет Советский Союз.


В известной книге Николая Николаевича Яковлева «ЦРУ против СССР» 1983 года издания цитируется несколько американских планов нападения на СССР:

«К 1948 году в сейфах американских штабов скопилось немало оперативных разработок нападения на Советский Союз. Как комитет начальников штабов, так и командующие на местах приложили к этому руку. Например, командующий американскими войсками в Европе Д. Эйзенхауэр оставил в наследство своему преемнику на этом посту план "Тоталити", составленный еще в конце 1945 года. Планы, естественно, обновлялись, однако всеобъемлющая подготовка к скорому нападению на СССР последовала за принятием описанных директив СНБ.

По приказанию комитета начальников штабов к середине 1948 года был составлен план "Чариотир". Война должна была начаться "с концентрированных налетов с использованием атомных бомб против правительственных, политических и административных центров, промышленных городов и избранных предприятий нефтеочистительной промышленности с баз в западном полушарии и Англии".

В первый период войны – тридцать дней – намечалось сбросить 133 атомные бомбы на 70 советских городов. Из них 8 атомных бомб на Москву с разрушением примерно 40квадратных миль города и 7 атомных бомб на Ленинград с соответствующим разрушением 35 квадратных миль. В последующие за этим два года войны предполагалось сбросить еще 200 атомных бомб и 250 тысяч тонн обычных бомб. Командование стратегической авиации предполагало, что где-то в ходе этих бомбардировок или после них Советский Союз капитулирует.

К 1 сентября 1948 года по штабам соединений вооруженных сил США был разослан план" Флитвуд" – руководство к составлению соответствующих оперативных планов. Как в наметках "Чариотира", так и в плане "Флитвуд" признавалось, что с началом войны Советский Союз сможет занять Европу.

21 декабря 1948 года главнокомандующий ВВС доложил комитету начальников штабов составленный во исполнение указанных директив оперативный план САК ЕВП 1-49:

"… 2. Война начнется до 1 апреля 1949 г.

3. Атомные бомбы будут использоваться в масштабах, которые будут сочтены целесообразными…

32а. С учетом количества имеющихся атомных бомб, радиуса действия союзных бомбардировщиков, точности бомбометания, мощности бомбардировок первостепенными объектамидля ударов с воздуха являются главные города Советского Союза. Уничтожение их настолько подорвет центры промышленности и управления СССР, что наступательная и оборонительная мощь Советских Вооруженных Сил резко снизится…

в. Планы объектов и навигационные карты для операций против первых 70 городов будут розданы по частям к 1 февраля 1949 г. Имеющиеся навигационные карты в масштабе1:1 000 000 достаточно точны, чтобы обеспечить полет к любому нужному пункту на территории СССР…

л. Для первых атомных бомбардировок в целях планирования принимаются возможные потери в 25 % от числа участвующих бомбардировщиков, что совсем не воспрепятствует использованию всего запаса атомных бомб. По мере воздействия атомного наступления на советскую ПВО потери бомбардировщиков снизятся…»

В начале 1949 года был создан специальный комитет из высших чинов армии, флота и авиации под председательством генерал-лейтенанта X.Хармона, который попытался оценить политические последствия намеченного атомного наступления с воздуха на Советский Союз. 11 мая 1949 года комитет представил сверхсекретный доклад "Оценка воздействия на советские военные усилия стратегического воздушного наступления".

"Проблема: 1.Оценить воздействие на военные усилия СССР стратегического воздушного наступления как предусмотренного в нынешних военных планах, включая оценку психологического воздействия атомных бомбардировок на волю Советов вести войну…

3. План стратегического воздушного наступления… предусматривает две отдельные фазы:

а) первая фаза: серия налетов главным образом с применением атомных бомб на 70 городов (командование стратегической авиацииныне планирует выполнить это за 30 дней);

б) вторая фаза: продолжение воздушного наступления с применением как атомных, так и обычных бомб.

Последствия для промышленности:

… 9. Материальный ущерб, гибель людей в промышленных районах, другие прямые и косвенные последствия первой фазы воздушного наступления приведут к снижению промышленного потенциала СССР на 30–40 %. Оно не будет постоянным – либо будет компенсировано советскими восстановительными работами, либо усугубится в зависимости от мощи и эффективности последующих налетов…

Людские потери:

… 11. Первая фаза атомного наступления приведет к гибели 2 700 000 человек и в зависимости от эффективности советской системы пассивной обороны повлечет еще 4 000 000 жертв. Будет уничтожено большое количество жилищ, и жизнь для уцелевших из 28 000 000 человек будет весьма осложнена.

Психологическое воздействие:

12. Атомное наступление само по себе не вызовет капитуляции, не уничтожит корней коммунизма и фатально не ослабит советское руководство народом.

13. Для большинства советского народа атомные бомбардировки подтвердят правильность советской пропаганды против иностранных держав, вызовут гнев против Соединенных Штатов, объединят народ и приумножат его волю к борьбе. Среди меньшинства, размеры которого определить невозможно, атомные бомбардировки могут стимулировать диссидентство (в американских документах понятие "диссидент" впервые появляется в этой связи) и надежду на освобождение от угнетения. Если перед диссидентами не откроются куда более благоприятные возможности, эти элементы не окажут сколько-нибудь примечательного воздействия на советские военные усилия.

14. В СССР возникнет психологический кризис, который может быть обращен на пользу союзников своевременным использованием вооруженных сил и методов психологической войны. Если мы быстро и эффективно не сделаем этого, шанс будет упущен, и последующая психологическая реакция Советов неблагоприятно скажется на достижении целей союзников.

Воздействие на Советские Вооруженные Силы:

15. Возможности Советских Вооруженных Сил быстро продвинуться в избранные районы Западной Европы, Ближнего и Дальнего Востока не будут серьезно расстроены, однако впоследствии будут прогрессивно убывать". Далее перечисляются технические аспекты – нехватка горючего, транспортные затруднения и т. д.

"17. Атомные бомбардировки развяжут руки всем противникам применять оружие массового поражения и приведут к тому, что СССР прибегнет к максимальным мерам возмездия, какие окажутся в его распоряжении.

Общий вывод:

18. Атомные бомбардировки приведут к определенным психологическим реакциям и мерам возмездия, наносящим ущерб военным целям союзников, а их разрушительные последствия осложнят послевоенные проблемы. Однако атомное оружие – главный компонент военной мощи союзников в любой войне против СССР. Он является единственным средством быстро вызвать шок и нанести серьезный ущерб ключевым элементам советского военного потенциала. Атомные удары, нанесенные в начале войны, значительно облегчат использование других средств союзной военной мощи и снизят собственные потери. Полное использование этих преимуществ зависит от быстроты проведения других военных операций и мер психологической войны. С точки зрения наших национальных интересов преимущества немедленного применения в войне атомного оружия стоят превыше всего. Должны быть употреблены все разумные усилия, дабы подготовить средства для быстрой и эффективной доставки максимального количества атомных бомб к намеченным целям".[25]

Можно, конечно, поставить под сомнения цитаты, приводимые Н. Н. Яковлевым. Да и сама книга «ЦРУ против СССР» довольно одиозна – в одной из её глав подвергается суровой критике позиция академика А. Д. Сахарова, в другой – разоблачаются козни советских диссидентов, то есть идеологический заказ со стороны советских властей налицо. Тем не менее названия американских атомных планов конца 40-х – начала 50-х и цитаты из них, впервые опубликованные в этой книге, позднее широко разошлись в других публикациях.

Попробуем для объективности обратиться к американской прессе. Вот, например, номер журнала Collier's за 27 октября 1951 года. Номер тоже настолько одиозен, что в Интернет-конференциях встречаются сомнения – а не современная ли это подделка? Нет, не подделка – номер был выпущен тиражом 3,8 миллиона экземпляров, и его до сих пор можно купить на Интернет-аукционах. По популярности и направленности Collier’s можно сравнить с нашим «Огоньком» тех лет.

На первой обложке сенсационного номера красочная картинка: на переднем плане – солдат американской военной полиции. Мужественное лицо, грозного вида винтовка в руках, белоснежная каска с эмблемами США и ООН. На заднем плане – карта Советского Союза, снабженная недвусмысленной надписью: «оккупировано». И в довершение заголовок: «Предварительный обзор войны, которой мы не хотим. Поражение и оккупация России, 1952–1960».

Специальный номер популярного американского журнала «Кольерс» за 27 октября 1951 г. был посвящен изложению наиболее вероятного сценария будущей мировой войны. На 132 страницах красочного глянцевого издания разместились статьи и очерки, рассказы и рисунки, карикатуры и фотомонтажи. Спецвыпуск имел форму документального репортажа из 1960 года – война якобы уже состоялась, и победивший Запад интенсивно прививает побежденным русским свои ценности…

Над составлением футурологического «Кольерса» в течение 10 месяцев трудился уникальный авторский коллектив: известный историк и политолог Роберт Шервуд, писатели с мировым именем Артур Кестлер и Джон Бойнтон Пристли, крупный экономист Стюарт Чейз, профсоюзный босс Уолтер Рейтер, военный эксперт Хенсон Болдуин, ряд признанных асов американской журналистики. Возглавляла звездную команду сенатор от штата Мэн Маргарет Чейз Смит. «Кольерс» делал акцент на сугубо аналитическом характере своего прогноза, открещиваясь от модной тогда беллетристики на тему ядерной войны. В редакционной статье, открывавшей спецвыпуск журнала, подчеркивалось: «Это описание – не плод легкомысленной фантазии или поспешных предположений. В задачи авторов не входило создание шедевра развлекательной литературы. Наш замысел – трезвый взгляд в будущее».[26]

Вот краткий пересказ одной из главных статей номера:[27]

«10 мая 1952 г. советские агенты предприняли покушение на жизнь югославского лидера маршала Тито. В тот же день в Югославию вторглись войска СССР, Венгрии, Болгарии и Румынии.

Единодушный протест Запада против оккупации суверенной страны был использован Москвой для разжигания глобального военного конфликта. Сталин двинул танки на Западную Европу и нефтедобывающие районы Ближнего Востока. С помощью американских коммунистов советские спецслужбы развернули активную диверсионную деятельность в США.

В ответ Соединенные Штаты, поддержанные большинством членов ООН, решили прибегнуть к ядерному оружию. 14 мая 1952 г. с аэродромов Англии, Франции, Италии, Аляски и Японии поднялись стратегические бомбардировщики Б-36. Они сбросили на Советский Союз первые атомные бомбы. Как утверждало американское командование, удары наносились «исключительно по военным целям».

Бомбардировки советской территории продолжались в течение трех месяцев и 16 дней. Американский ядерный арсенал значительно сократился. Однако ущерба, нанесенного военно-промышленной инфраструктуре СССР, оказалось недостаточно, чтобы остановить Москву.

Советские войска высадились на Аляске, развили наступление в Западной Европе и на Ближнем Востоке. Параллельно СССР нанес атомные удары по глубоким тылам противника. Советские бомбардировщики Ту-4 атаковали Лондон, Нью-Йорк, Детройт, ядерный центр в Ханфорде (шт. Вашингтон). Причем горючего «сталинским соколам» хватало лишь на то, чтобы долететь до цели…

Хотя атомный потенциал СССР намного уступал западному, результаты советских бомбардировок были ужасающими. Гражданская оборона в США оказалась совершенно неэффективной, что привело к бесчисленным человеческим жертвам. Несколько лучше обстояло дело в британской столице. Лондонцам помог опыт, приобретенный во время налетов Люфтваффе в предыдущую войну.

Францию, Италию и другие страны континентальной Европы советская авиация не бомбила. Кремль рассчитывал в скором времени занять их и привести к власти местных коммунистов. Осенью 1952 г. именно европейский театр военных действий приковал к себе всеобщее внимание. Пытаясь сдержать вражеский натиск, США и их союзники сделали ставку на тактическое ядерное оружие. Атомная артиллерия Запада причинила противнику серьезный урон. К началу 1953 г. наступление Советской Армии в Европе было остановлено.

Потерпев неудачу на европейском фронте, Советы предприняли еще одну ядерную атаку против Соединенных Штатов. Черным днем Америки стало 10 мая 1953 г., когда атомная бомба поразила Вашингтон. Одновременно советские субмарины нанесли ракетные удары по городам восточного побережья США.

В порядке возмездия американское командование решило подвергнуть атомной бомбардировке столицу СССР. Вражеская авиация заблаговременно раскидала над Москвой предупредительные листовки. Однако власти с помощью внутренних войск пресекли массовое бегство мирных жителей из города.

В полночь 22 июня 1953 г. американская атомная бомба была сброшена на Москву. Как отмечалось в рапорте, составленном командиром бомбардировщика, смертоносная вспышка осветила ночное небо подобно «гигантской паяльной лампе». Весь центр города, включая Кремль, Красную площадь и собор Василия Блаженного, был уничтожен.

Бомбардировка Москвы имела главным образом морально-психологический эффект. В военном отношении куда более результативной оказалась высадка американского спецназа на Урале. Понеся огромные потери, «коммандос» тем не менее смогли выполнить свою миссию – вывести из строя важнейшие ядерные объекты Советов.

К 1954 г. советская военная мощь была подорвана. Запад окончательно захватил стратегическую инициативу в свои руки. Войска США и их союзников перешли в наступление по всем фронтам.

На фоне тяжелых поражений советского оружия в СССР произошел государственный переворот. Сталин был отстранен от власти; его место занял глава МВД Лаврентий Берия. Но уже ничто не могло спасти обреченную коммунистическую диктатуру. Западные армии успешно продвигались вперед. Тысячи русских эмигрантов, забрасывавшихся в СССР на парашютах, проводили акты саботажа и диверсий. Массовые волнения вспыхнули в ГУЛАГе. Наибольший размах имело восстание на Колыме, приведшее к провозглашению единственной в своем роде Автономной Республики Зэков.

В 1955 г. боевые действия завершились. Советский Союз был разбит. Режим Берии пал. Западные войска оккупировали территорию СССР и его сателлитов. Штаб оккупационных сил разместился в Москве.»

Таким образом, угроза Третьей Мировой войны между США и СССР в те годы была настолько реальной, что её сценарии открыто печатались в популярных журналах. И главной ударной силой в предстоящей войне должны были стать межконтинентальные бомбардировщики с атомными бомбами, которые отменяли само понятие «тыл» – каждый город, каждый объект мог подвергнуться атомной бомбардировке.

Обложка журнала Collier's за 27 октября 1951 года.
По сценарию журнала, в полночь 22 июня 1953 г. американские атомные бомбы были сброшены на Москву.
Линия сборки бомбардировщиков B-29 на заводе Boeing.
Бомбардировщики B-29 (слева) и B-36 (справа).

Глава 2. Советская ПВО в первые годы после Великой Отечественной войны

По окончании войны Красная (с 1946 г. Советская) армия, в том числе и Войска противовоздушной обороны страны, переводятся на штаты мирного времени. В 1945–1946 гг. осуществляется первая послевоенная реорганизация всей системы противовоздушной обороны СССР. Имевшиеся к концу войны 4 фронта и 3 армии ПВО были переформированы в 3 округа и 2 армии ПВО, значительное количество соединений и частей ПВО расформировано. В результате сокращения к октябрю 1946 года численность Войск ПВО уменьшилась до 147287 человек (в конце войны она составляла около 637 тыс. человек).[28]

В феврале 1946 г. была введена должность командующего Войсками ПВО страны, который непосредственно подчинялся командующему артиллерией Вооруженных Сил Советского Союза. Этим частично исправлялся просчет в организационной структуре Войск ПВО страны, допущенный в 1943 г., когда командующим Войсками ПВО страны по совместительству состоял командующий артиллерией Красной Армии, что, по существу, означало шаг назад в организационном развитии Войск ПВО страны по сравнению с решением Государственного Комитета Обороны от 9 ноября 1941 г. Просчет исправлен частично потому, что Войска ПВО страны необоснованно продолжали оставаться в подчинении командующего артиллерией Вооруженных Сил.

Командующим Войсками ПВО страны был назначен генерал-полковник М. С. Громадин. Начальником штаба Войск ПВО страны оставался генерал-полковник Н. Н. Нагорный.[29]

В то же время, ещё в мае 1946 г. Совет Министров и ЦК ВКП(б) обсудили состояние противовоздушной обороны страны после сокращения ВС и приняли решение о её значительном укреплении и усилении. В июле 1946 г на Высшем Военном Совете принято стратегическое решение о её развёртывании на всей территории СССР – даже там, где её не было и в войну против тактической авиации Германии. Командованию Войсками ПВО страны поручили разработать план усиления противовоздушной обороны в районах Поволжья, Урала и Сибири и её создания в Средней Азии.[30]

В конце июня 1948 г. была одобрена новая система организации противовоздушной обороны страны. В соответствии с новой организационной структурой задачи по противовоздушной обороне страны возлагались на Войска ПВО страны, на средства ПВО Сухопутных войск и Военно-Морского Флота. Вся территория страны делилась на приграничную полосу и внутреннюю территорию.[31]

Ответственность за противовоздушную оборону приграничной полосы была возложена на командующих военными округами, в подчинение которых передавались все средства ПВО, расположенные в этой полосе. В штаты приграничных военных округов вводились соответствующие органы управления средствами ПВО. При штабах военных округов создавались главные посты ВНОС, а в соединениях округа – посты ВНОС, оснащенные радиолокационными станциями. Противовоздушная оборона военно-морских баз возлагалась на войска ПВО соответствующих флотов.

Считалось, что внутренняя территория страны в случае войны станет в основном полем действия стратегической авиации неприятеля, а также объектом ударов ракетами дальнего действия. Поэтому самостоятельные операции стратегических ВВС противника против тыловых объектов страны явятся весьма существенной частью ведения войны в целом. Эти операции враг будет проводить с целью разрушения важнейших военно-экономических объектов страны, дезорганизации тыла и подрыва морального духа населения. В таких условиях обеспечение воздушной безопасности страны будет составлять важнейшую часть войны в целом и станет главной задачей Войск противовоздушной обороны страны, как самостоятельного вида Вооруженных Сил. В 1948 г. впервые в наших уставах было записано, что Войска противовоздушной обороны страны наряду с Сухопутными войсками, Военно-воздушными силами и Военно-Морским Флотом являются видом Вооруженных Сил. Это положение полностью вытекало из опыта Великой Отечественной войны и отражало объективную закономерность о возрастании роли Войск противовоздушной обороны страны в послевоенный период в связи с совершенствованием средств воздушного нападения и способов их применения.

В этом же году Войска ПВО страны были изъяты из подчинения командующего артиллерией Советской Армии. Командующим Войсками ПВО страны был назначен Маршал Советского Союза Л. А. Говоров.[32]

В связи с бурным развитием авиации повысились требования к зенитной артиллерии. В годы Великой Отечественной войны основным зенитным орудием среднего калибра советских зенитчиков была 85-мм зенитная пушка образца 1939 года КС-12. Пушка КС-12 имела вес в боевом состоянии 3057 кг и дальность поражения по высоте до 10,5 км. Скорострельность составляла до 15 выстрелов в минуту, управление зенитным огнём осуществлялось ПУАЗО-3 и стереоскопическим дальномером. К концу войны грубое целеуказание осуществлялось от радиолокационной станции РУС-2. ПУАЗО-3 позволял решать задачу встречи и вырабатывать координаты упрежденной точки цели в пределах по дальности 700-12000 м, по высоте до 9600 м. Данные с ПУАЗО поступали на принимающие приборы орудия; при этом на приборах вращались «электрические» стрелки. Номера орудийного расчета, работая механизмами наводки и маховиком установщика взрывателей, совмещали «механические» стрелки с «электрическими» и этим осуществляли наводку орудия и установку взрывателя. Вес снаряженных осколочных зенитных гранат составляет 9,2–9,54 кг (в зависимости от типа), вес помещенного в них разрывного заряда – 0,66-0,74 кг. Гранаты могут использоваться для стрельбы как по самолетам, так и по наземным целям. При стрельбе по самолетам разрыв гранаты происходит в точке траектории, соответствующей установке дистанционного взрывателя. Наличие в гранате шашки ТДУ способствует получению при разрыве гранаты яркой световой вспышки и густого облака коричневого дыма. Это обеспечивает хорошую видимость разрыва на всех боевых высотах и на расстояниях до 10 км как днем, так и ночью. Поражение целей осуществляется за счет образования до 500 осколков весом от 5 грамм.[33]

К концу войны 85-мм зенитная пушка была модернизирована. Новое орудие получило название КС-18 и имело более длинный ствол и увеличенный пороховой заряд, что позволило увеличить дальность поражения по высоте до 12 км. Но прибор управления огнём остался прежним. Исходные данные для ПУАЗО-3 получались при помощи оптического стереодальномера, что затрудняло прицеливание в условиях плохой видимости и ночью, поэтому приходилось переходить от прицельного огня к заградительному.

В условиях Великой Отечественной войны, когда средние скорости бомбардировщиков были в пределах 400 км/ч, практический потолок до 8000 метров, а навигационное оборудование позволяло использовать бомбардировочную авиацию в ночное время ограниченно, такие характеристики основной зенитной пушки среднего калибра были приемлемы. Но против разведывательных самолётов, которые шли на высоте до 12000 метров, 85-мм орудия были бессильны. В качестве разведчиков немцы использовали специально переоборудованный бомбардировщик Юнкерс-88.

Уже в конце войны рабочие высоты бомбардировщиков превысили 10000 метров, скорость поднялась до 500 км/ч, а навигационное оборудование и бомбоприцелы позволяли совершать прицельное бомбометание в любую погоду. В связи с этим в 1947 году на Свердловском машиностроительном заводе под руководством конструктора Льва Вениаминовича Люльева была разработана 100мм зенитная пушка КС-19.[34] Орудие было принято на вооружение в 1948 году и позволяло поражать воздушные цели, имеющие скорость до 1200 км/ч и высоты до 15 км. Батарея КС-19 включала в себя 8 орудий, станцию электропитания СПО-30, систему гидросиловых приводов ГСП-100М, РЛС орудийной наводки СОН-4, прибор управления артиллерийским зенитным огнём ПУАЗО-7. Радиолокационная станция СОН-4 имела дальность обнаружения воздушных целей до 60 км, что позволило вести огонь в условиях плохой видимости и ночью. Координаты цели, определённые станцией орудийной наводки, передавались в ПУАЗО-7. Наведение пушки в упреждающую точку производится гидросиловым приводом ГСП-100М от ПУАЗО-7, но оставалась возможность наведения огня вручную. Система гидросилового привода позволяла автоматически дистанционно управлять наводкой по азимуту и углу возвышения до восьми орудий, а также автоматически устанавливать время срабатывания взрывателя зенитного снаряда по данным ПУАЗО. Обстрел следующей цели возможен не менее чем через 2,5 минуты. Для стрельбы из КС-19 применяются выстрелы патронного заряжания массой 29,4 кг прежде всего с осколочными снарядами: 0-4-15 (вооруженными часовыми механическими взрывателями ВМ-30 и ВМ-45) и 0-415Р (с радиовзрывателем АР-21). Кроме того, используются выстрелы от 100-мм танковых пушек. Все элементы комплекса на боевой позиции связаны между собой электропроводной связью. Создатели комплекса КС-19 в 1948 году были награждены Сталинской премией. С 1948 по 1955 год было выпущено 10151 орудий КС-19.

В конструкторском бюро Люльева в 1947 году началась разработка 130-мм зенитной пушки. В 1948 году был изготовлен опытный образец орудия, получивший название КС-30. Орудие имело досягаемость по высоте до 20 км и скорострельность 25 выстрелов в минуту, вес орудия в боевом положении 23,5 тонны. Заряжание орудия раздельно-гильзовое, вес снаряженной гильзы (с зарядом) – 27,9 кг, вес снаряда – 33.4 кг. Расчёт одного орудия – 10 человек. Скорострельность орудия – 12 выстрелов в минуту. Батарея КС-30 состояла из 8 орудий, станции электропитания ЭСД-50ВСА, ПУАЗО, систему ГСП-30, РЛС орудийной наводки СОН-30. На вооружение частей ПВО эти комплексы начали поступать в 1953 году.

В 1948 году в КБ Люльева началась разработка 152-мм зенитного орудия. В 1949 году после рассмотрения технического проекта работы были прекращены. В 1951 году работы по 152-мм орудию были возобновлены под руководством главного конструктора Цырульникова. Новое орудие получило название КМ-52 и имело досягаемость по высоте до 23 км, вес в боевом положении 33,5 тонны. В 1957 году было изготовлено 16 орудий, из которых были сформированы две батареи в районе г. Баку.

В Войсках ПВО страны проводились опытные учения с привлечением на них всех новых образцов вооружения. На учениях решались многие вопросы боевого применения войск. Так, с 15 июля по 1 августа 1947 г. под руководством генерал-полковника Н. Н. Нагорного проводилось учение с привлечением всех родов войск ПВО. В июне 1949 г. было проведено учение с боевой стрельбой на тему «Управление огнем зенитного артиллерийского полка при отражении одиночных и групповых воздушных целей». Продолжением его явилось проведенное в августе 1949 г. учение на тему «Управление огнем трех зенитных артиллерийских дивизий при отражении налета крупной группировки авиации противника на важный стратегический объект страны». В том же году проводилось учение и в истребительной авиации Войск ПВО страны под руководством генерал-лейтенанта авиации Е. Я. Савицкого.

Большое место в практической работе штабов, соединений и частей Войск ПВО страны занимали вопросы изучения и обобщения боевого опыта, полученного войсками в годы Великой Отечественной войны. В этой связи следует особо подчеркнуть значительную роль командующего артиллерией Войск ПВО страны генерал-полковника артиллерии А. Ф. Горохова. Обладая высокой теоретической подготовкой и незаурядными организаторскими способностями, он много сделал для внедрения опыта в практику оперативно-тактической и боевой подготовки войск, а также для дальнейшего совершенствования вооружения зенитной артиллерии и разработки теоретических основ применения новых зенитных артиллерийских систем.

В результате проведенных конференций, специальных сборов руководящего командного состава Войск ПВО страны и опытных учений были выработаны единые взгляды на вопросы боевого применения различных родов войск противовоздушной обороны. Обобщенные материалы по всем этим мероприятиям широко освещались в периодической печати и использовались для разработки уставов, наставлений и инструкций для Войск ПВО страны.[35]

На Войска ПВО страны в тот период возлагалась задача обороны важнейших промышленно-экономических центров СССР. Успешное решение этой задачи требовало сосредоточения большого количества сил и средств ПВО, умелого взаимодействия соединений и частей родов войск ПВО, отличной слаженности всех звеньев управления войсками в бою.[36]


Зенитная артиллерия наряду с истребительной авиацией являлась активным родом войск противовоздушной обороны. Положительными качествами зенитной артиллерии являлись ее высокая огневая мощь, гибкость и маневренность огня, полная независимость действий от погоды и времени суток и постоянная готовность к немедленному открытию огня по противнику. Однако зенитная артиллерия не могла совершать маневр колесами в ходе сражения с воздушным противником вследствие малой своей подвижности по сравнению с подвижностью воздушных целей. Маневр зенитной артиллерией совершался, как правило, только в период между сражениями.

Указанные особенности определили общий характер оперативного применения зенитной артиллерии, который заключался в создании жесткой и непреодолимой для противника обороны на ближних подступах к обороняемым объектам.

На зенитную артиллерию возлагались следующие основные задачи: уничтожение авиации противника, прорвавшейся к ближним подступам обороняемых объектов; уничтожение беспилотных средств воздушного нападения (самолетов-снарядов, воздушных торпед), проникающих в зону зенитного огня; в отдельных случаях создание огневых засад на маршрутах полетов вражеской авиации.[37]

Для повышения плотности и эффективности огня новых 57-, 100- и 130-мм комплексов стали создаваться зенитные батареи не четырех, а восьмиорудийного состава. В это же время применяются уплотненные боевые порядки зенитной артиллерии, группы зенитных батарей и спаренные батареи на одной огневой позиции.

Спаренные зенитные артиллерийские батареи, имея в своем составе две станции орудийной наводки и два ПУАЗО, имели значительно большие огневые возможности, чем те же батареи, расположенные на различных огневых позициях. В то время как шестнадцать орудий двух спаренных батарей вели интенсивный огонь по одной цели по данным одной СОН и одного ПУАЗО, вторая станция орудийной наводки со своим ПУАЗО готовила данные для обстрела последующей цели. Время на перенос огня с одной цели на другую резко сокращалось.

Была выработана единая, более рациональная схема оборудования командных пунктов зенитной артиллерии, их связи и система управления огнем.

Если при старой системе управления целеуказание и все боевые распоряжения проходили по линии соединение – часть – подразделение, то в новой системе целеуказание и боевые распоряжения поступали с командного пункта полка непосредственно на батарейные командные пункты (БКТ1).

В результате этого управление стало более гибким, точность передачи целеуказания увеличилась, а время на передачу целеуказания и боевых распоряжений уменьшилось.

Большое внимание уделялось также повышению точности стрельбы зенитной артиллерии. Приборы управления зенитным огнем новых 57-, 100- и 130-мм зенитных артиллерийских комплексов позволяли производить точный учет отклонения баллистических и метеорологических условий стрельбы от табличных. Перед стрельбами начали практиковать обстрел контрольных точек, с помощью которого определялись более точные поправки на условия стрельбы.

Все это повышало эффективность зенитного артиллерийского огня.[38]


Войска ПВО страны имели свою систему подготовки и совершенствования офицерских кадров, начиная от командира взвода и кончая высшим командным звеном. Необходимое количество командного и инженерно-технического состава для наземных войск ПВО давали военные учебные заведения Войск ПВО страны и военные учебные заведения других видов Вооруженных Сил. Подготовка и совершенствование офицерских кадров истребительной авиации ПВО страны проводились через систему военно-учебных заведений Военно-воздушных сил Советской Армии.

Кроме того, в 1946 г. Высшая военная школа ПВО Красной Армии была реорганизована в Военную академию артиллерийской радиолокации (позднее – Артиллерийская радиотехническая академия имени Маршала Советского Союза Л. А. Говорова), ставшую крупным учебным и научным центром Войск ПВО страны. В 1949 г. для Войск ПВО страны были дополнительно созданы два зенитных артиллерийских училища и одно радиолокационное техническое училище. Однако и эти мероприятия не удовлетворяли растущего спроса на подготовленные квалифицированные кадры в системе ПВО страны. Особенно большой недостаток ощущался в кадрах военно-технических специальностей. Поэтому в 1953 г. создается Гомельское высшее инженерное радиотехническое училище (ныне Минское высшее инженерное радиотехническое училище) и Киевское высшее инженерное радиотехническое училище, перед которыми была поставлена задача подготовки инженеров радиотехнических специальностей.[39]


Вспоминает Гнилобоков Николай Степанович, ветеран в/ч 86611:

«Я оканчивал Житомирское училище. Оно называлось ЖКЗАУ – Житомирское Краснознамённое зенитно-артиллерийское училище. В 52-м я поступил, закончил в 53-м году. Там сильнейшее училище было. Пушку КС-19 я изучил досконально, я сдавал по ней экзамен и получил пятёрку, за первый курс, за эту материальную часть. Пушка была хорошая. Когда первый курс закончился, то всё училище – имеется в виду курсанты, командный состав – выезжали в Евпаторию на летние лагеря. И были мы в 30 метрах от Чёрного моря, слева от нас был маяк какой-то там, главный маяк. И там же мы съездили на полигон, и там мы проводили стрельбы. Прежде чем стрелять из КС-19, нас возили к расчёту восьмидесятипятки – 85-мм зенитной пушки, и они пять или шесть выстрелов делали, чтобы нам привыкнуть. До этого 85-мм пушку я видел в действии в войну как свидетель. Я не воевал, но как ребёнок видел, как они стреляют.

Значит, стрельбы были такие – стрельба по светящимся авиабомбам. То есть противник вывешивает авиабомбы, они светятся, стрельба по этим светящимся авиабомбам. Я по ней не стрелял. Потом стрельба по конусу, я забыл, как она называется. И стрельба по танкам. По танкам мне очень понравилась. Я тебе расскажу, почему понравилась. Потому что, во-первых, стрелять по наземным целям из 100-миллиметрового орудия – это очень тяжело. До того бьёт на уши, до того неприятный придавливает лязг, что поневоле затыкали уши. И второе – настолько она била хорошо, 100-миллиметровая эта пушка, что деревянный макет танка, который тянулся тросом, при попадании разваливался на части. Там тянется макет вот этого танка, а за ним было Чёрное море. Расстояние я сейчас уже не помню, но это не меньше, чем километр. И вот полигонщики просят – ребята, ну только чуть-чуть, не по перекрёстку бейте, ну бейте чуть-чуть в сторону, чтобы он не разваливался, потому что снаряд как е…т, так всё развалилось. Снаряд просто прошивает мишень, и она разваливается, а разрывается снаряд там, в море уже. И вот что ещё мне нравилось – что почти все снаряды, которые пускаются, отскакивают от воды, и как галька – раз, два, три иногда бывает, по воде.

Участвовал в стрельбах по штурмовикам. Очень печальное, так сказать, явление в борьбе со штурмовиками. Вот так у нас горело желание показать наши знания, и вдруг без какого-либо объяснения со стороны моря на бреющем полёте МиГ-15, или какой, проскочил, мы даже лётчика в кабине видели. И никто, никто не сообщил, никакие данные, при наших радиолокационных средствах этих. Никто не сообщил, что прёт на нас самолёт. И вот как стояли орудия сюда, он прошёл, и всё. Не успели ничего.

Это одна стрельба была. Вторая стрельба – стрельба по самолёту с зеркальным отворотом, то есть точка упреждения для стрельбы выбирается с отворотом в 90 градусов от курса цели. Стрельба, я тебе скажу, небезопасная. Стреляли, конечно, боевыми. Небезопасная с точки зрения самого пилота. Ему задан определённый маршрут, и он не должен от него отклоняться. С земли его действия корректирует штурман по радиосвязи. И такая ситуация была у нас, вот на моей памяти это было. Лётчик вдруг отклонился влево, и снаряды вокруг него разорвались. Но, к счастью, всё удачно кончилось. Он резко пошёл вниз, спикировал на нашу батарею. Я такого страха больше никогда в жизни не испытывал! А штурман, который на земле был, передал, что вам привет от лётчика, что лётчик сказал: «Ну вас нах…! Всё, я ухожу!». Ну вот кто там виноват, кто-чего – курсанту не объяснят. Я же был курсантом. От нас, я считаю, мало чего зависело, потому что следующую стрельбу проверяли при тех же параметрах – всё нормально. То есть может расчёт неправильный был со стороны этих всех данных, которые давались – нет, эти данные, которые давались по следующему полёту, всё совпадает. То есть пилот вёл неправильно, много перепил, и где-то отклонился от маршрута. И все его высказывания через штурмана в отношении нас я до сих пор не признаю.

Когда создаётся система заграждения зенитной артиллерией, она не предполагает, эта система, прямое попадание в цель. Имеются расчётные данные встречи снаряда с целью. Но поскольку там залповый огонь, то одновременный взрыв нескольких снарядов создаёт облако осколков, в которое входит самолёт. Стрельба идёт как бы в упреждённую точку. И чем слаженнее залп, то есть одновременный залп, тем большая плотность осколков там. И таких залпов три, четыре, пять по одной цели, больше там не получалось.

Цель проходит, и там сбили – не сбили, может быть, она отвернула, не дали ей пройти. Вот такой пугающий эффект от стрельбы. Для того, чтобы увеличить эту зону огня и эффективность батареи, начали делать спаренные батареи. Были такие, когда одновременно бьют не 8 орудий, а 16 орудий. Это имело неплохой эффект. Я в таких стрельбах не участвовал и не знаю, но имело это довольно-таки неплохой эффект, потому что если правильный залп и всё отработано, то масса поражения большая, то есть во время залпа, полёта снаряда до цели возможны любые манёвры лётчика, а там такая масса, что он не сможет увернуться».


После окончания Великой Отечественной войны Москва не осталась без противовоздушной обороны. В конце 1945 года в Москву прибыл 5-й корпус ПВО. В последние месяцы войны он входил в состав Западного фронта ПВО, участвовал в Висло-Одерской операции 12 января – 3 февраля 1945 г. Сразу после окончания войны, 9 мая 1945 года, Западный фронт ПВО расформирован.

28 декабря 1945 года 5-й корпус ПВО убыл в Москву, где приступил к несению боевого дежурства по противовоздушной обороне столицы. В состав корпуса в то время входили 3 зенитные артиллерийские дивизии (12 зенитных артиллерийских полков), зенитная прожекторная бригада (3 зенитных прожекторных полка), бригада ВНОС (2 полка ВНОС), полк связи и полк аэростатов заграждения. Была организована плановая боевая подготовка, проводились мероприятия по увольнению военнослужащих старших возрастов в запас и замене их молодежью. С 7 июня 1946 года в командование корпусом вступил генерал-майор артиллерии Васильков Николай Корнилович.[40]

В 1946–1948 гг. части корпуса неоднократно выполняли плановые учебно-боевые артиллерийские стрельбы, принимали участие в различных учениях, тренировках и командно-штабных играх, подвергались инспекторским проверкам со стороны штаба Северо-Западного округа ПВО, которому в то время подчинялся корпус. По результатам всех этих мероприятий личный состав корпуса традиционно получал высокие оценки. Кстати, все праздничные салюты, производимые в столице в 1946–1948 годах производились зенитной артиллерией 5-го корпуса ПВО.[41]

В июне 1948 года Политбюро ЦК ВКП (б) и Совет Министров СССР определили новую структуру системы и Войск противовоздушной обороны. Округа и армии ПВО расформировывались и на их базе создавались районы ПВО. В соответствии с этим решением в январе 1949 года из Москвы в Свердловск прибывает управление 5-го корпуса ПВО, на базе которого было начато формирование оперативной группы Уральского района противовоздушной обороны. Ее командующим (командиром 5-го зенитного артиллерийского корпуса) в августе 1949 года назначается генерал-майор артиллерии Бондаренко Михаил Трофимович.[42]

В сентябре 1948 года на базе Северо-Западного округа ПВО был создан Московский район ПВО 1-й категории. Командующим районом ПВО был назначен генерал-полковник К. С. Москаленко, начальником штаба – генерал-майор П. Ф. Батицкий.


В начале 50-х годов непосредственное прикрытие столицы осуществляли шесть зенитных артиллерийских дивизий: 1 гвардейская, 52, 74, 76, 80 и 96. Каждая из них представляла значительную силу: 288 зенитных пушек 100-мм калибра, 36 СОН-4 (станции орудийной наводки), дивизион МЗА, техслужба – около 100 человек инженерно-технического состава и младших специалистов.[43]

С 1953 г. на вооружение Московского округа начали поступать 130-мм зенитные комплексы и через три года их уже насчитывалось до полутора десятков. И по весу, и по габаритам это были далеко не «сотки». Один ствол восемь метров длиной и весом в 4,3 т, а вся пушка около 30 т. Для разборки «КС-30» требовались специальные мастерские. Их построили в Павшино, Вешняках и Никулино.

Во второй половине 50-х годов в Московском округе ПВО в эксплуатации находилось почти две с половиной тысячи зенитных орудий 100 и 130-мм калибров.[44]

Боевые позиции зенитчиков располагались на тогдашних окраинах, ныне вошедших в границы Москвы. Например, штаб 76-й ЗенАД находился в небольшом ветхом деревянном доме на окраине деревни Крылатское. Рядом располагались два полка – 237-й гвардейский и 1287-й, а третий, 242-й гвардейский, дислоцировался в Баковке.

Штаб 52-й ЗенАД размещался в деревне Бирюлево, в 2 км от станции «Красный строитель», а рядом два полка: 59-го и 1281-го ЗенАП, третий, 291-й, дислоцировался в Орехово-Борисово. Штаб 52-й дивизии в 1952 г. вернулся из Китая, где под руководством П. Ф. Батицкого обеспечивал ПВО Шанхая от налетов авиации Тайваня.[45]


А вот как выглядел огонь советской зенитной артиллерии из кабины американского реактивного самолета:

«Сандерс, находившийся в носовом отсеке самолета, продолжал информировать, что радарная система работает нормально. Ферз сидел в кресле второго пилота и следил за работой приборов. Крэмптон вдруг увидел сполохи света, которые временами отражались на облаках и казались похожими на отблески взрывов, какие он наблюдал в ходе ночных бомбардировочных рейдов. Вреда от них не было, но Крэмптона они беспокоили. RB-45C шел на высоте 11000 метров на скорости, близкой к максимальной. Он пролетел над большой частью намеченных объектов и поворачивал на юг, к Киеву, когда Крэмптон заметил, что отблески света на облаках стали интенсивнее; вспышки происходили прямо под самолетом. Это не было похоже на какой-то природный феномен и больше напоминало вспышки разрывов снарядов зенитной артиллерии; накануне вылета офицеры разведки на инструктаже ничего не говорили о зенитном заградительном огне, но именно так рвались снаряды рядом с самолетом, когда много лет назад Крэмптон летал в небе над нацистской Германией. И вдруг целая гроздь золотых разрывов полыхнула прямо по курсу самолета, примерно в 200 метрах впереди и как раз на той же высоте, на которой летел RB-45C. Крэмптон среагировал бессознательно: он увеличил скорость до максимальной и развернулся на запад. Самолет набрал предельную скорость и завибрировал от рева двигателей. Только выйдя из зоны разрывов, Крэмптон начал постепенно сбрасывать обороты.»[46]

Речь идёт о разведывательном полёте трёх вылетевших из Англии RB-45C над территорией СССР в ночь с 28 на 29 апреля 1954 года. Артиллерийский зенитный огонь не причинил вреда реактивному RB-45C. Попытка навести истребители на перехват нарушителя также не увенчалась успехом.


Такая нерезультативность артиллерийского зенитного огня объясняется несколькими причинами. Во-первых, реактивный самолёт на скорости в 900 км/ч быстро минует зону огня зенитной батареи, ширина которой на высоте 11000 метров не превышает нескольких километров. Самолёт минует зону поражения за несколько десятков секунд. Во-вторых, зенитные снаряды поражают воздушные цели не прямым попаданием, а осколками. Чем дальше разрыв зенитного снаряда от цели, тем меньше осколков попадёт в самолёт. А вероятность того, что несколько осколков весом в 5 грамм, даже если и попадут в самолёт размером более 30 метров, причинят ему серьёзный ущерб, крайне невысока.

В те годы истребители-перехватчики только начали оснащать радиолокационными прицелами, да и дальность бортовых РЛС была невысока. Поэтому наведение истребителей на воздушную цель осуществлялось по командам с земли, по показаниям наземных РЛС. Истребитель должен был выйти на расстояние прямой видимости с целью, после чего уже атаковать её. Учитывая большую высоту полёта и высокую скорость реактивного самолёта-нарушителя, даже если пилот истребителя смог обнаружить его визуально, шансов провести удачную атаку, сблизившись с целью на дистанцию несколько сот метров, было очень мало.

Для успешной борьбы с самолётами противника нужны были новые средства, в качестве которых могли выступать зенитные ракеты.

Забегая вперёд, следует отметить, что практически до начала 60-х годов зенитные артиллерийские дивизии прикрывали Москву и ближнее Подмосковье одновременно с зенитной ракетной системой С-25. И только в самом конце 50-х – начале 60-х годов в московские зенитные артиллерийские полки стали поступать зенитные ракетные комплексы, сначала С-75, а чуть позже – С-125.

Например, с 1945 по 1961 годы на территории военного городка в Павшино под Красногорском Московской области дислоцировались 236-й гвардейский, а затем и 47-й зенитно-артиллерийские полки первой зенитно-артиллерийской дивизии Московского округа ПВО. В 1960-м году 236 гвардейский ЗенАП был переформирован в 236 гвардейский зенитный ракетный полк, но местом его дислокации так и осталась расположенная недалеко от Павшино деревня Митино (ныне район Москвы). А 47-й ЗенАП в 1961 году был передислоцирован в Дмитров, где был переформирован в 47-й зенитный ракетный полк и получил на вооружение ЗРК С-125. А до этого на вооружении 47-го ЗенАП были 130-мм зенитные орудия КС-30.

Вот как об этом вспоминает ветеран в/ч 92598 подполковник Анатолий Михайлович Распеченюк, в 1960-м году старший лейтенант, командир батареи: «Ещё когда в Химках стояла батарея, я стрельнул со 130-ки поражающим залпом, и после этого сделали батарею открытой для печати. И моя фотография попала на первую страницу «Красной Звезды». Стояли в то время в Химках, там есть Куркинское шоссе, от Ленинградки отходит, если в Москву едешь – направо, и радиополе там у них было, вот против радиополя как раз была батарея. Вокруг ничего не было – чистое поле, а заезд на батарею был не с Куркинского шоссе, с сверху, с севера».

Мне удалось найти номер «Красной Звезды» от 12 июня 1960 года с фотографией А. М. Распеченюка.

А осенью 2015 года решили съездить туда и посмотреть – что осталось от позиций батареи. По описанию А. М. Распеченюка я попытался определить местонахождение батареи. Для этого я взял снимок 1966 года той местности с американского спутника-шпиона:

И нашёл на нём очень похожий объект. Окончательно меня убедили отчётливо виднеющиеся на снимке восемь кольцевых валов – обваловки под орудия, которых в батарее было именно восемь штук.

Тогда я сравнил спутниковый снимок 1966 с современной картой. Выяснилось, что на полях севернее батареи выросли многоэтажки 5-го микрорайона Куркино, а дорога, некогда ведущая к батарее, превратилась в улицу Соловьиная Роща. Но на месте обваловок под орудия, различимых на снимке 1966 года, ныне значится заманчивое «Лесной массив»:

Антенна, торчащая за многоэтажками в другом конце улицы Соловьиная Роща – это именно то самое радиполе, которое упоминал Анатолий Михайлович!

Пока всё сходится. Углубляемся в «Лесной массив». Если моё предположение верно, то здесь должны быть остатки обваловок под орудия. Ныне это фактически обычный городской скверик, только дорожки не выложены плиткой и листва не убрана. Хорошо слышны детские голоса с территории детского сада, расположенного неподалёку. Довольно быстро набредаем на заросший холмик высотой метра 2–2,5. Склон со стороны дороги пологий, с противоположной – довольно крутой:

Да это же аппарель для станции орудийной наводки! Саму её и дорогу к ней хорошо видно в левой верхней части спутникового снимка позиций батареи. Рядом обнаруживаются довольно глубокие выемки явно искусственного происхождения. Идём дальше, где за кустами виднеются ещё какие-то насыпи. Да, это что-то похожее – вал высотой с метр огораживает площадку диаметром метров 12–15. Орудие КС-30 вполне поместится. Супруга лезет на вал, спотыкается и начинает громко возмущаться – из земли торчит арматура. Прутья диаметром примерно 5 мм и гладкие. Похоже, внутри земляного вала каркас-основание из металлической арматуры. Кое-где попадаются куски бетонных плит:

Что это – остатки фундаментов под орудия, или же что-то более позднее? Непонятно. Но в целом приходим к выводу – да, это позиции зенитной артиллерийской батареи, которой в 1960-м году командовал старший лейтенант Распеченюк.

Функциональная схема зенитного артиллерийского комплекса: СКО – РЛС кругового обзора, СОН – РЛС орудийной наводки, ВК – визирная колонка, Д – стереодальномер, ПВК – переключатель входных координат ПУАЗО, ЦРЯ – центральный распределительный ящик, П – зенитные пушки.
Схема расположения ПУАЗО-6 с радиолокатором СОН-4 на боевой позиции: 1 – ПУАЗО-6; 2 – СОН-4; 3 – зенитная батарея; 4,5,6 – агрегаты электропитания. Рисунки из книги: Давыдов М. В. "Годы и люди". (С) М.: Радио и связь, 2009

Глава 3. Первые опыты по созданию зенитных ракет в фашистской Германии

К 1941 г. программа создания баллистической ракеты А-4 (Фау-2) продвинулась достаточно далеко, и накопленный опыт проектирования ракет с ЖРД (жидкостный ракетный двигатель) позволил сделать вывод о возможности переработки проекта в зенитную ракету. На базе активно развивающегося проекта А-4 в конце 1941 г. коллектив Вернера фон Брауна начал работы над созданием ЗУР Wasserfall. Речь шла о создании уменьшенной примерно в 2 раза модели А-4. Но в связи с большой загрузкой работами по ракете А-4 эти работы были заморожены на два года и велись между делом.

Новый импульс разработки зенитных ракет в Германии получили в 1942 году. 14 февраля 1942 г. британский военный кабинет принял решение начать интенсивные бомбардировки Германии, правда, пока ограничив их периодом в шесть месяцев. Спустя неделю, 21 февраля, новым командующим бомбардировочной авиацией RAF (Bomber Command) стал маршал авиации сэр Артур Харрис (Arthur Harris). Эти два события знаменовали собой кардинальные изменения в концепции использования бомбардировщиков. Харрис предложил при налетах на крупные города Германии не стремиться уничтожить одну или несколько конкретных целей, а выполнять т. н. бомбометание по площадям. Фактически основной целью подобных массированных налетов было разрушение жилых кварталов и, как следствие, подрыв морального духа гражданского населения, прежде всего рабочих промышленных предприятий.[47]

Первая подобная операция была проведена в ночь с 28 на 29 марта 1942 г., когда в результате налета 234-х английских бомбардировщиков был полностью разрушен центр Любека и погибло 300 человек гражданского населения. Затем судьбу Любека разделил Росток, когда в ходе четырех налетов между 24 и 29 апреля в общей сложности 520 бомбардировщиков сбросили бомбы на исторический центр города.

В ночь с 30 на 31 мая 1942 г. английская бомбардировочная авиация совершила свой первый налет по «Плану тысячи». 1047 самолетов взяли курс на Кельн, но из них цели смогли достичь около 900. В ночь с 1 на 2 июня они атаковали Эссен, это был второй «тысячный» налет, хотя в нем участвовало «всего» 956 бомбардировщиков. Третий налет «тысячи бомбардировщиков Харриса» состоялся в ночь с 25 на 26 июня, когда 1067 самолетов сбросили бомбы на Бремен.[48]

1 сентября 1942 г. появился меморандум генерального инспектора ПВО генерала фон Аксхельма, поддержанный Герингом, который предусматривал следующие направления работ:

– создание дешевых неуправляемых ракет с двигателями на твердом топливе для заградительной стрельбы на путях следования целей;

– исследование и развитие более крупных управляемых ракет на твердом и жидком топливе. Создание ракет с визуальным слежением и управлением по радио, которые можно было бы создать в кратчайшее время;

– исследование и создание самонаводящихся ракет и неконтактных взрывателей.[49]

В начале октября 1942 г. документ разослали различным авиационным фирмам.

Для зенитных ракет разрабатывалась целая гамма неконтактных взрывателей:

КАКАДУ – неконтактный радиовзрыватель, использующий эффект Допплера и срабатывающий в 15–25 метрах от цели. Его производила фирма Донауландиш Gmbh для ракеты Hs 293. Из-за большой конструктивной сложности их было произведено 3000 штук из 25000 заказанных.

МАРАБУ – неконтактный радиовзрыватель для зенитных ракет "Рейнтохтер", "Вассерфаль", Hs-117 и авиационной ракеты Hs-298 с дальностью реагирования 40 м. Он был создан фирмами Рейнметалл-Борзиг и Сименс-Гальске AG, но не прошел испытаний и остался в стадии опытных разработок.

ПАПЛИТЦ – использовал инфракрасное излучение цели. Проходил лабораторную отработку.

ВАССЕРМАУС – активный фотоэлектрический взрыватель, разработанный специально для ракеты "Вассерфаль". Он состоял из проблескового источника света и фотоэлектрического приемника, реагирующего на интенсивность отраженного сигнала. При достижении его максимума БЧ взрывалась. Этот принцип был запатентован в Швеции еще в 1937 г., но первый работоспособный образец появился уже после войны – в 1946 г.[50]

К весне 1943 г. ряд проектов ЗУР был уже хорошо проработан и можно было бы выбрать несколько наиболее перспективных образцов для дальнейшей разработки, однако принятие решения затянулось и было сделано комиссией Дорнбергера только к концу 1944 г. В течении 2 месяцев комиссия выполнила задачу, выбрав для окончательной реализации несколько наиболее детально проработанных проектов. Кроме того, образовалось еще одно узкое место в развитии ЗУР – к лету 1944 г. исследовательский центр в Пенемюнде был буквально завален заявками на проведение испытаний прототипов различных систем управления и самих образцов ракет. С этими задачами центр быстро и качественно справиться не мог.[51]

Работы главным образом велись по одной неуправляемой ракете и четырём основным типам ЗУР:

1) Тайфун – зенитный неуправляемый реактивный снаряд;

2) Энциан – ЗУР ближних высот;

3) Шметтерлинг – ЗУР для средних высот;

4) Рейнтохтер – ЗУР для средних высот;

5) Вассерфаль – дальняя ЗУР.[52]

Небольшой неуправляемый реактивный снаряд «Тайфун» был создан фирмой «Электромеханишверке». Он представлял собой тонкую трубу длиной 193 см и диаметром 10 см и имел заострённую носовую часть. В хвостовой части были четыре стабилизатора, установленные под углом. За счёт их происходила стабилизация снаряда вращением. Снаряд приводился в движение жидкостным реактивным двигателем. В качестве топлива использовался «Визоль»; он относился к разработанной немцами группе ракетных топлив с виниловым основанием, окислитель – «Сальбай», азотная кислота. Предназначался снаряд для ведения заградительного огня по летящим целям противника. Снаряд предполагали запускать с установок с 46-ю направляющим, вертикально или под углом. Максимальная высота, которой достигал снаряд в полёте, составляла в среднем 15 км, а дальность действия не превышала 12 км. Существовало несколько вариантов этого снаряда.

Снаряд «Тайфун» был неуправляемым и не требовал больших затрат на решение проблем по системам управления, но управление огнём (пуск ракет с пусковых установок) надо было организовывать. В планах немцев по массовому серийному производству на «Тайфун» выпадало рекордное количество. К середине 1945 г. предполагалось производить их 2 млн. штук в месяц. Работы по «Тайфунам» до конца не были доведены в основном из-за незавершённости разработки двигателя.[53]

Работа над ракетой Энциан (Еnzian) началась в 1943 г. в Аугсбурге под руководством доктора Вирстера. Из-за бомбардировок его КБ было переведено в Сонтхофен, а затем на заводы Мессершмитта в Обераммергау. Это и повлияло на выбор аэродинамической схемы ЗУР "Энциан" (другое обозначение FR – Flakrakete – зенитная ракета) – она была аналогична схеме ракетного истребителя Me-163. Размеры ракеты, по сравнению с самолетом, уменьшились – длина фюзеляжа 3500 мм, диаметр – 915 мм, размах крыла – 4000 мм (данные для "Энциан" Е-1). Ракета имела схему "бесхвостка" со стреловидным крылом, имеющим геометрическую и аэродинамическую крутку. На задней кромке крыла располагались элевоны для управления по крену и тангажу. От законцовок крыла к хвостовой части была натянута проволочная антенна системы управления. На хвостовой части фюзеляжа размещались два киля, расположенных под углом 90" к плоскости крыла. Кили имели стреловидную переднюю кромку и прямую заднюю.

Предварительная разработка зенитной ракеты Henschel Hs 117 «Шметтерлинг» была выполнена в фирме Хеншель в 1941 г. под руководством Герберта Вагнера и предложена Райхсминистерству авиации, но была отвергнута, поскольку нацистское руководство считало превосходство Германии в воздухе подавляющим, а разработку новых средств ПВО излишней. Однако, в 1943 г., в условиях постоянно нарастающих бомбардировок территории Германии стратегической авиацией США и Великобритании, руководство III рейха решило (слишком поздно) возобновить ряд «замороженных» ранее проектов ПВО, в том числе и Шметтерлинг. Фирма Хеншель получила заказ на разработку и изготовление Hs 117. До мая 1944 г. было изготовлено и испытано 59 опытных экземпляров, 33 пуска были аварийными. Серийное производство было назначено на декабрь 1944 г. Однако, только в январе 1945 г. был готов прототип для серийного производства, а в феврале от проекта отказались ввиду отсутствия ресурсов на его реализацию: боевые действия шли уже на территории Германии и значительная часть её промышленного потенциала была разрушена или попала в зону оккупации войсками антигитлеровской коалиции.

Фирма Рейнметалл-Борзиг, специализировавшаяся на твердотопливных ракетах, накопила богатый опыт в их разработке и производстве. Кроме того, у нее был опыт в создании многоступенчатых ракет. В ноябре 1942 года фирма Рейнметалл-Борзиг получила заказ и приступила к разработке варианта зенитной ракеты Рейнтохтер (Rheintochter), получившего кодовое обозначение R1. В основу разработки были положены весьма прогрессивные концепции:

ЗУР должна быть твердотопливной, что обеспечивало постоянную готовность к старту и исключало контакты с ядовитыми и едкими компонентами жидкого топлива.

Ракета должна быть двухступенчатой, с последовательным расположением ступеней.

Управляющие поверхности располагались впереди снаряда – то есть применена аэродинамическая схема "утка".[54]

В сентябре 1944 года начались лётные испытания, которые проходили весьма успешно: из 88 пусков только 4 были неудачными. Однако проект был отвергнут: ракета достигала высоты не более 8000 м, что не позволяло поражать американский бомбардировщик B-17 «Летающая крепость» (высота полёта свыше 10 000 м). Спешно началась разработка модификации Рейнтохтер R3, но успели выпустить только несколько опытных образцов: война закончилась.

2 ноября 1942 г, Люфтваффе заключило с фон Брауном специальный контракт на продолжение работ по ЗУР «Вассерфаль». Несмотря на то, что за основу разработки была взята баллистическая ракета А-4, отличий было много. В первую очередь это касалось ракетного топлива. В баллистической А-4 использовалась пара этиловый спирт (горючее) – жидкий кислород (окислитель). В заправленной ракете жидкий кислород испарялся со скоростью 2 кг в минуту, из-за чего при задержке старта более чем на 20 минут требовалась дозаправка.[55] Зенитная ракета должна была находиться в готовности к старту длительное время, поэтому в качестве компонентов топлива был выбран «Сальбай» (98 %-я азотная кислота) и «Визоль» (винилизобутиловый спирт). Такое топливо не испарялось в отличие от жидкого кислорода, но высокоагрессивный оксилитель мог разрушить конструкцию ракеты, несмотря на применение фосфотированной стали при изготовлении топливных баков и внутреннее покрытие из полимера. Время безопасного хранения заправленной ракеты не превышало 4–5 суток. Топливо вытеснялось из баков азотом, находящимся в баллоне под давлением 200 атмосфер. Из транспортного в боевое положение Wasserfall приводилась подрывом пиропатрона, высвобождавшего специальный поршень. Поршень разрушал металлическую мембрану, разделявшую баки с топливом и баллон с азотом. С этого момента ракета была уже полностью готова к запуску, отменить который не представлялось возможным.

Первоначально для наведения ракеты на цель предполагалось применить систему фотоэлектрического наведения Wassermaus. Рассматривалась также возможность применения системы инфракрасного наведения Paplitz. Но эти системы самонаведения ракеты не обеспечивали надёжного наведения, и началась разработка системы радиокомандного наведения по лучу радиолокатора. Первый вариант предусматривал использование одного наземного радиолокатора, который узким лучом подсвечивает цель, а бортовая система управления удерживает ракету в этом луче, но реализовать такую схему с достаточной надёжностью не удалось. Тогда было использованы два радиолокатора: первый – для сопровождения цели, второй – для сопровождения ракеты. Оператор наблюдал на экране отметки цели и ракеты, и должен был их совместить вручную рукоятками управления. Сигналы с рукояток управления поступали на счётно-решающее устройство, преобразовывались в команды управления и по радиоканалу передавались на борт ракеты, где бортовое оборудование их дешифровало в сигналы для рулей управления. В июне 1944 года было проведено испытание радиокомандной системы наведения, которая была установлена на ракете А-4 («Фау-2»). Испытания проводились на полигоне Пенемюнде. Система давала возможность оператору наземной станции стабилизировать ракету в полете по тангажу и крену с помощью самолетных ручек управления. Эта задача была возложена на одного инженера, который до этого имел дело с системой дистанционного управления только на испытаниях моделирующих устройств. Когда ракета достигла высоты 1800 м, он потерял ее из виду, потому что линию визирования закрыли кучевые облака. Чтобы не допустить падения ракеты на побережье к югу от стартовой позиции, инженер-оператор умышленно раздернул ракету в северном направлении, и она ушла в сторону Швеции. Нейтральные шведы выразили немцам протест. Узнав об этом, англичане попросили, чтобы шведы передали им этот «образчик», и шведы выполнили просьбу.[56]

Послевоенные сообщения о том, что ракета «Вассерфаль» применялась в боевой обстановке, были ошибочными. Найденные протоколы 40 экспериментальных пусков говорят о том, что лишь в 14 случаях пуски ракет были «вполне успешными».[57]

В своих мемуарах, опубликованных в 1969 году, рейхсминистр вооружений и военной промышленности фашистской Германии Альберт Шпеер пишет:

«Можно сказать, что мы прямо-таки испытывали трудности от обилия проектов и разработок. Концентрация на нескольких немногих типах вооружения позволила бы, конечно, многое довести до конца намного раньше. Недаром на одном из совещанийответственной инстанции былорешено не столькоувлекаться впредь новыми идеями, а отобрать из наших уже реальных проектных заделов разумное и соответствующее нашим производственным возможностям количество типов и решительно продвигать их.

И ведь снова Гитлер оказался тем, кто, несмотря на все тактические ошибки союзников, сделал те шахматные ходы, которые помогли им в 1944 г. добиться успеха в воздушном наступлении. Он не только затормозил разработку реактивногоистребителя и приказал превратить его в легкий бомбардировщик – он носился с идеей тяжелой ракеты, которая должна была принести Англии Возмездие. С конца июля 1943 г. по его приказу огромный производственный потенциал был переключен на создание ракеты, получившей название "фау-2", в 14 м длиной и весом в три тонны. Он требовал выпуска 900 таких ракет в месяц. Абсурдной была сама идея противопоставить бомбардировочной авиации образца 1944 г., которая на протяжении многих месяцев (в среднем по 4100 вылетов в месяц) сбрасывала с четырехмоторных бомбардировщиков ежедневно три тысячи тонн взрывчатки на Германию, ракетные залпы, которые могли бы доставлять в Англию 24 т взрывчатки, т. е. бомбовый груз налета всего шести "летающих крепостей". И нарекать это Возмездием!

Это, по-видимому, была моя самая тяжелая ошибка за время руководства немецкойвоенной промышленностью – я не только согласился с этим решением Гитлера, но и одобрил его. И это вместо того, чтобы сконцентрировать наши усилия на создании оборонительной ракеты "земля-воздух". Еще в 1942 г. под кодовым названием "Водопад" ее разработка продвинулась настолько далеко, что было уже почти возможно запускать ее в серию. Но для этого на ее доводке нужно было бы сосредоточить все таланты техников и ученых ракетного центра в Пенемюнде под руководством Вернера фон Брауна.

Имея длину в восемь метров, эта реактивная ракета была способна с высокой прицельной точностью поражать бомбардировщики противника на высоте до 15 километров и обрушивать на них 300 кг взрывчатки. Для нее не имели значения время суток, облачность, мороз или туман. Уж если мы смогли позднее осилить месячную программу производства 900 тяжелых наступательных ракет, то, вне всякого сомнения, смогли бы наладить ежемесячный выпуск нескольких тысяч этих небольших и более дешевых ракет. Я и сегодня полагаю, что ракеты в комбинации с реактивными истребителями могли бы с начала 1944 г. сорвать воздушное наступление западных союзников с воздуха на нашу промышленность. Вместо этого огромные средства были затрачены на разработку и производство ракет дальнего действия, которые, когда осенью 1944 г., наконец, дошло дело до их боевого применения, обнаружили себя как почти полная неудача. Наш самый дорогой проект оказался и самым бессмысленным. Предмет нашей гордости, какое-то время и мне особенно импонировавший вид вооружения обернулся всего лишь растратой сил и средств. Помимо всего прочего, он явился одной из причин того, что мы проиграли и оборонительную воздушную войну.»[58]

Следует признать, что рейхсминистр вооружений и военной промышленности оценивал возможности зенитной ракеты Wasserfall слишком оптимистично.

Глава 4. Разработка зенитных ракет на основе трофейных немецких образцов

Тем не менее, и союзники, и советские специалисты проявили к немецким ракетным разработкам большой интерес. В конце апреля 1945 года, ещё до завершения боёв в Берлине, в Германию была откомандирована группа специалистов из разных наркоматов для сбора сведений о немецкой ракетной программе.

В начале июня 1945 г. нарком авиационной промышленности Алексей Шахурин доложил члену Государственного комитета обороны СССР Георгию Маленкову о первых результатах обследования германского научно-исследовательского института ракетного вооружения, произведенных заместителем начальника НИИ-1 профессором Генрихом Абрамовичем. С этого доклада началось планомерное освоение опыта создания немецких ракет. Постановлением ГКО № 9475 от 8 июля 1945 г. создается комиссия по изучению германской техники в составе Льва Гайдукова (член военного совета гвардейских минометных частей), Петра Горемыкина (заместитель наркома боеприпасов), Якова Бибикова (директор НИИ-1 Наркомата авиационной промышленности), Ивана Зубовича (заместитель наркома электропромышленности), Георгия Угера (генерал-майор инженерно-авиационной службы, начальник отдела Совета по радиолокации при ГКО). Для непосредственной работы в Германии была сформирована группа специалистов, насчитывавшая вначале 284, а к октябрю 1945 г. – уже 733 человека. Над восстановлением документации и образцов ракетной техники в 1945–1946 гг. трудились коллективы нескольких советско-германских институтов и заводов.

Так, более 200 сотрудников под руководством Алексея Исаева и Бориса Чертока в институте "Рабе" работали в городе Блейхероде (Тюрингия). На базе его оборудования был сформирован специальный поезд, который позднее использовался при проведении испытаний первых ракет в СССР. Задачей института, возглавлявшегося Георгием Тюлиным, являлось восстановление телеметрической системы управления "Мессина" ракет Фау-2. Изучение вопросов предстартовой подготовки и пуска ракет возлагалось на группу "Выстрел" (Сергей Королев и Леонид Воскресенский). Институт "Берлин" восстанавливал материалы по ракетам ПВО (начальник института Дмитрий Дятлов, технический руководитель – Владимир Бармин). На заводе № 1 в Зоммерде (Эрфурт), где производились корпуса ракет, открылось советско-германское конструкторское бюро под руководством Bасилия Будника и Василия Мишина. Завод № 2 "Монтанья" в Нордхаузене (Валентин Глушко) должен был восстановить технологию производства ракетных двигателей, а заводе № 3 в Кляйн Бодунгене – технологию и оборудование для сборки ракет Фау-2. За аппаратуру систем управления взялся завод № 4 в Зондерхаузене. Исследовались также полигон и испытательный центр Пенемюнде на острове Узедом, подземный завод по производству ракет Фау-2 "Миттельферк" в Нордхаузене. Несколько групп специалистов было направлено в Чехословакию на заводы Брно и Праги для изучения немецких технических архивов. Документация, найденная советскими специалистами в военно-техническом архиве в Праге, стала основой для воссоздания ракеты Фау-2.

В марте 1946 г. принято решение об образовании на территории ракетного центра Пенемюнде единой научной организации – института "Нордхаузен". Его возглавил Лев Гайдуков (технический руководитель – Сергей Королев). К концу 1946 г. все задачи, стоявшие перед группой советских специалистов в Германии, были решены. Подготовлена материальная часть для одиннадцати ракет Фау-2, восстановлена основная документация. В марте 1947 г. институт "Нордхаузен" прекратил свое существование. Наши специалисты выехали на Родину. Вместе с ними в СССР отправились некоторые немецкие специалисты с семьями. В общей сложности несколько тысяч будущих ведущих специалистов, технологов-производственников, военных испытателей прошли через институты и предприятия на территории Германии – школу переподготовки, переквалификации, трудную школу совместимости друг с другом, что в последующем сыграло исключительно важную роль.[59]

30 ноября 1945 года приказом наркома вооружения Д. Ф. Устинова на артиллерийском заводе № 88 в подмосковных Подлипках образовано Специальное конструкторское бюро. Решения о перепрофилировании предприятия еще не было. Предполагалось создать базу для изучения трофейного оружия. На территорию завода и СКБ начат завоз немецкой ракетной техники.

«Для развертывания работ в области создания новых специальных видов вооружения приказываю:

1. Организовать на базе завода № 88 Специальное конструкторское бюро, подчинив его главному конструктору завода № 88 т. Костину.

2. Заместителем главного конструктора по этому виду вооружения назначить начальника конструкторского отдела НИИ-13 т. Емельянова.

3. Директору завода № 88 т. Каллистратову выделить для отдела главного конструктора здание, прилегающее к цеху № 28 со стороны Ярославского шоссе.

4. И.о. директора ГСПИ-7 т. Титенкову разработать комплексный проект размещения в пристройке к цеху № 28 отдела главного конструктора в составе 250-300 человек.

5. Техническому отделу – т. Сатель:

а) рассмотреть и утвердить проектное задание 7-го декабря 1945 г.;

б) до 1 января 1946 г. обеспечить СКБ завода № 88 всеми имеющимися в наркомате материалами по иностранным и отечественным образцам этого вида вооружения…

9. Моему заместителю т. Карасеву подобрать и направить на завод № 88 в течение первого квартала 1946 года инженеров и техников для СКБ и экспериментального цеха…

Нарком вооружений Союза ССР Д. Устинов».

Для складирования трофейной ракетной техники были выделены территории нескольких предприятий. Однако по свидетельству современников, Устинов проявил необычайную активность и добился того, что значительная часть направляемых в СССР из Германии эшелонов была адресована в Подлипки.[60]

13 мая 1946 года вышло постановление № 1017-419 сс Совета Министров СССР «Вопросы реактивного вооружения». Постановление начинается с фразы:

«Считая важнейшей задачей создание реактивного вооружения и организацию научно-исследовательских и экспериментальных работ в этой области, Совет Министров Союза ССР постановляет:

Создать Специальный комитет по реактивной технике при Совете Министров Союза ССР».

Председателем Специального комитета назначался Г. М. Маленков, заместителем председателя – Д. Ф. Устинов, членами Комитета среди прочих были маршал артиллерии Н. Д. Яковлев и заместитель председателя Совета по радиолокации А. И. Берг. Специальный комитет наделялся исключительными правами по контролю за выполнением работ, никакие другие учреждения, организации и лица без особого разрешения Совета Министров не имели права вмешиваться или требовать справки о работах по реактивному вооружению. В постановлении работы основные направления работ распределялись по министерствам, для этого в министерствах создавались научно-исследовательские институты:

«9. Создать в министерствах следующие научно-исследовательские институты, конструкторские бюро и полигоны по реактивной технике:

а) в Министерстве вооружения – Научно-исследовательский институт реактивного вооружения и конструкторское бюро на базе завода № 88, сняв с него все другие задания, с размещением этих заданий по другим заводам Министерства вооружения; конструкторское бюро на базе завода;

б) в Министерстве сельхозмашиностроения – Научно-исследовательский институт пороховых реактивных снарядов на базе ГЦКБ-1, конструкторское бюро на базе филиала № 2 НИИ-1 Министерства авиационной промышленности и Научно-исследовательский полигон реактивных снарядов на базе Софринского полигона;

в) в Министерстве химической промышленности – Научно-исследовательский институт химикатов и топлив для реактивных двигателей;

г) в Министерстве электропромышленности – Научно-исследовательский институт с проектно-конструкторским бюро по радио- и электроприборам управления дальнобойными и зенитными реактивными снарядами на базе лаборатории телемеханики НИИ-20 и завода № 1. Поручить т. Булганину рассмотреть и решить вопрос о передаче Министерству электропромышленности завода № 1 Министерства Вооруженных Сил, с тем чтобы выполнение программы этого завода было возложено на Министерство электропромышленности;

д) в Министерстве Вооруженных Сил СССР – Научно-исследовательский реактивный институт ГАУ и Государственный центральный полигон реактивной техники для всех министерств, занимающихся реактивным вооружением.

10. Обязать министерства вооружения (т. Устинова), сельхозмашиностроения (т. Ванникова), электропромышленности (т. Кабанова), судостроительной промышленности (т. Горегляда), машиностроения и приборостроения (т. Паршина), авиапромышленности (т. Хруничева), химпромышленности (т. Первухина), Вооруженных Сил (т. Булганина) утвердить структуры и штаты управлений, НИИ и конструкторских бюро соответствующих министерств.»

Первоочередные задачи на 1946–1948 года ставились следующим образом:

«11. Считать первоочередными задачами следующие работы по реактивной технике в Германии:

а) полное восстановление технической документации и образцов дальнобойной управляемой ракеты ФАУ-2 и зенитных управляемых ракет Вассерфаль, Рейнтохтер, Шметтерлинг;

б) восстановление лабораторий и стендов со всем оборудованием и приборами, необходимыми для проведения исследований и опытов по ракетам ФАУ-2, Вассерфаль, Рейнтохтер, Шметтерлинг и другим ракетам;

в) подготовку кадров советских специалистов, которые овладели бы конструкцией ракет ФАУ-2, зенитных управляемых и других ракет, методами испытаний, технологией производства деталей и узлов и сборки ракет;»


Для финансирования работ, проводящихся в Германии, выделялось 70 миллионов марок, кроме того, разрешалось заказывать в Германии оборудование и приборы в счёт репараций. Также Специальному комитету предоставлялось право закупки в США оборудования и приборов для лабораторий научно-исследовательских институтов по реактивной технике на сумму 2 млн. долларов.

Уже 16 мая 1946 года приказом Устинова объявлялось об организацииГосударственного союзного головного научно-исследовательского института № 88, который определялся в качестве основной научно-исследовательской, проектно-конструкторской и опытно-конструкторской базы по ракетному вооружению с жидкостными ракетными двигателями. Государственный союзный НИИ-88 по своей структуре состоял из трех крупных блоков: СКБ – специального конструкторского бюро, блока тематических научно-исследовательских и проектных отделов и большого опытного завода.

В СКБ входили проектно-конструкторские отделы, возглавлявшиеся главными конструкторами ракетных систем, со следующими задачами:

– отдел № 3 (главный конструктор С. П. Королев) – проектирование баллистических ракет дальнего действия Р-1 и Р-2 и воспроизводство немецкой ракеты А-4;

– отдел № 4 (главный конструктор Е. В. Синильщиков) – проектирование управляемых зенитных ракет дальнего действия с головкой самонаведения (Р-101) и доработка трофейной ракеты ”Вассерфаль”, так и не доведенной немцами до сдачи на вооружение;

– отдел № 5 (главный конструктор С. Е. Рашков) – проектирование управляемых зенитных ракет Р-102 среднего радиуса действия и воссоздание немецких ракет ”Шметтерлинк” и ”Рейнтохтер”;

– отдел № 6 (главный конструктор П. И. Костин) – проектирование неуправляемых твердотопливных и жидкостных зенитных ракет Р-103, Р-110, дальностью по высоте до 15 км, в том числе на базе не доведенной до принятия на вооружение немецкой твердотопливной ракеты ”Тайфун”;

– отдел № 8 (главный конструктор Н. Л. Уманский) – специальный отдел ЖРД, на высококипящих окислителях для зенитных ракет с испытательной станцией и экспериментальным цехом;

– отдел № 9 (главный конструктор A.M. Исаев) – отдел ЖРД для зенитных ракет. Этот отдел был создан в 1948 году на базе коллектива, переведенного из НИИ-1.[61]

Второй крупной структурной единицей в НИИ-88 был блок научных отделов, подчиненных главному инженеру Победоносцеву. Основными были:

отдел ”М” – материаловедения (начальник В. Н. Иорданский);

отдел ”П” – прочности (начальник В. М. Панферов);

отдел ”А” – аэродинамики и газодинамики (начальник Рахматулин);

отдел ”И” –испытаний (начальник П. В. Цыбин);

отдел ”У” –систем управления (начальник Б. Е. Черток).

Завод был третьим и во многом определяющим структурным блоком НИИ-88.

Вместе с советскими инженерами разработкой ракетного оружия занимались и немецкие специалисты. По оценке М. Д. Евтифьева, всего в НИИ-88 работало 183 немецких специалиста, из них большая часть в филиале 1 НИИ-88 на острове Городомля на озере Селигер. Прикомандированные к отделам НИИ-88 немецкие специалисты были распределены следующим образом:

– отдел 3 СКБ НИИ-88 С. П. Королёва – 1 человек;

– отдел 4 СКБ НИИ-88 Е. В. Синильщикова – 3 человека;

– отдел 5 СКБ НИИ-88 С. Е. Рашкова – 3 человека;

– отдел 6 СКБ НИИ-88 П. И. Костина – 3 человека;

– отдел 8 СКБ НИИ-88 Н. Л. Уманского – 30 человек;

– отдел 16 НИИ-88 Б. Е. Чертока – 19 человек.[62]

Согласно Постановлению от 13 мая 1946 года для испытаний техники в интересах всех министерств, занимающихся реактивным вооружением, создается Государственный центральный полигон. Именно ему было суждено стать первопроходцем в испытаниях ракетных комплексов. Первым начальником ГЦП назначили генерал-лейтенанта Василия Вознюка.

Строительству полигона придавалось большое государственное значение. Специально созданная в сентябре 1946 г. государственная комиссия провела рекогносцировку семи возможных районов места его дислокации. К марту 1947 г. после углубленной технико-экономической оценки комиссия пришла к заключению, что наиболее оптимальны два района: станица Наурская Грозненской области и село Капустин Яр Сталинградской области. При этом до июня 1947 г., как свидетельствуют архивные документы, предпочтение отдавалось станице Наурской. В одной из докладных записок маршала артиллерии Николая Яковлева говорилось: "Строительство ГЦП в районе станицы Наурской дает возможность проложить трассу испытаний до 3000 километров и обеспечить проведение испытаний не только ракет дальнего действия, но и всех видов сухопутных зенитных и морских реактивных снарядов. Этот вариант потребует наименьших материальных затрат на переселение местного населения и по переводу предприятий в другие районы". Против строительства полигона в Наурской выступил только министр животноводства Козлов, мотивировавший свой протест необходимостью отчуждения значительной части пастбищных земель. Тем не менее в июле 1947 г. постановлением правительства СССР № 2642-817 местом дислокации полигона был определен Капустин Яр.

Работы на будущем ГЦП шли под непосредственным руководством государственной комиссии, в состав которой входили министр вооружения Устинов, маршал артиллерии Яковлев, маршал инженерных войск Михаил Воробьев, начальник 4-го Управления ГАУ генерал-майор Соколов. На строительстве были задействованы три инженерно-строительных и одна инженерно-саперная бригады, имевшие богатейший опыт Великой Отечественной войны.

Первые строительные части и оперативная группа полигона прибыли на место дислокации в конце июля – начале августа 1947 г. Перед личным составом была поставлена задача: до октября возвести стенд для испытания ракет, старт, подвести к ним железную дорогу протяженностью около 20 км с мостом через глубокий овраг, здание для подготовки ракет – техническую позицию, хранилища и склады для специальных топлив. И все это надо было начинать на голом месте, с нуля. В воспоминаниях участников тех событий отчетливо просматривается сходство с обстановкой военных лет: острый дефицит времени, необходимость решать неизвестные ранее задачи, бытовая неустроенность. Однако уже через два месяца поступил доклад о том, что полигон готов к проведению испытаний новой техники.

С первых дней создания ГЦП МО стал базой для проведения наземных и летных испытаний всех видов ракет, мощным научно-исследовательским центром и вместе с тем центром обучения и подготовки личного состава ракетных частей.[63]

26 июля 1947 года было принято постановление Совета Министров СССР о проведении в сентябре-октябре 1947 года опытных пусков двух серий ракет А-4 (ФАУ-2). Руководила пусками Государственная комиссия под председательством маршала артиллерии Н. Д. Яковлева и при техническом руководстве С. П. Королева. В состав комиссии были включены заместители технического руководителя В. П. Глушко, В. И. Кузнецов, Н. А. Пилюгин, М. С. Рязанский, В. П. Бармин. В испытаниях участвовали и немецкие специалисты. В первом цикле испытаний было проведено 10 пусков ракет серии «Т», собранных в Подлипках, из которых только 5 признаны успешными. Причинами аварий были отказы двигателей и другие дефекты. Надежность ракет была примерно такой же, как у самих немцев во время войны.

Первый пуск был осуществлен 18 октября 1947 года в 10 часов 47 минут. Ракета пролетела 206,7 км и уклонилась влево почти на 30 км. На месте падения обнаружить большую воронку не удалось. Как показал последующий анализ, ракета разрушилась при входе в плотные слои атмосферы. Во втором цикле испытаний были пущены десять ракет Фау-2, собранных советскими и немецкими специалистами в Германии на заводе «Кляйнбодунген». До цели дошли только пять, показав среднюю дальность стрельбы 274 км. Эти ракеты имели стартовую массу 12,7 тонны и максимальную высоту полета 86 км.[64]

Завершив цикл испытаний изделий «Т» и «Н», Сергей Королев приступил к созданию первой отечественной баллистической ракеты Р-1 на основе конструкции ФАУ-2. Постановление правительства о начале разработки Р-1 вышло 14 апреля 1948 года. Уже осенью 1948 года первая серия ракет Р-1 прошла летные испытания. На испытаниях требовалась точность попадания в прямоугольник 20 км по дальности и 8 км в боковом направлении. Первый испытательный пуск ракеты Р-1, собранной на опытном заводе НИИ-88 в Подлипках, состоялся 17 сентября 1948 года на полигоне Капустин Яр. Пуск оказался неудачным. Из-за отказа системы управления ракета отклонилась от трассы полета почти на 50 градусов. Первый успешный испытательный пуск состоялся 10 октября 1948 года. В 1948 году в рамках летно-конструкторских испытаний пущено 10 ракет, в 1949 году – 20 ракет. 25 ноября 1950 года баллистическая ракета Р-1 была принята на вооружение первого ракетного соединения – 92-й БОН РВГК, дислоцированной на полигоне Капустин Яр. Все первые ракеты были изготовлены на Опытном заводе НИИ-88 в Подлипках.[65]

В книге «Ракеты и люди» Б. Е. Черток пишет:

«Среди знатоков истории нашей ракетной техники до сих пор иногда возникают споры: стоило ли в 1947–1948 годах начинать широкомасштабные работы по воспроизводству немецкой ракетной техники? Итоги войны показали неэффективность ракет А-4 даже при обстреле такой выгодной мишени, как Лондон. Было ясно, что если ракета А-4 морально устарела еще в 1945 году, то ее отечественный аналог, который в массовом производстве может появиться только в 1950 году, тем более безнадежно устареет. Трудность ее возможной войсковой эксплуатации и низкую надежность мы все испытали на себе во время полигонных испытаний 1947 года. Да к тому же вопрос, а в кого стрелять при дальности всего 270 километров? Для Советского Союза это был более трудный вопрос, чем для Германии 1944 года.

С позиций сегодняшнего понимания истории надо признать, что решение о воспроизводстве было правильным. Это решение следует отнести к безусловным заслугам тогдашнего министра вооружения Устинова. Вопреки колебаниям конструкторов и многих правительственных чиновников он вместе с Рябиковым и Ветошкиным настоял на этом решении, последовательно и жестко следил за его реализацией. Решение о точном воспроизводстве ракеты А-4 диктовалось следующими соображениями.

Во-первых, необходимо быстро сплотить, воспитать и научить работать большие коллективы инженеров и рабочих. Для этого надо их сразу загрузить конкретной и ясной задачей, а не далекой перспективой.

Во-вторых, заводы отрасли не должны оставаться без работы. А чтобы загрузить производство, нужна проверенная, доброкачественная рабочая документация. Где ее взять? Разрабатывать от нуля свою новую или переработать немецкую? Ответ очевиден: второй путь на два года короче.

В-третьих, военные уже сформировали специальные части, фактически создали Государственный центральный полигон. Нельзя же их оставлять без дела!

В-четвертых, отечественную промышленность надо как можно скорее втягивать в ракетную технологию. Пусть у нас немедленно начнут делать двигатели, приборы, арматуру, провода, разъемы, на которые уже есть технические условия и вот-вот появятся свои собственные чертежи.

А когда вся эта новая кооперация притрется и заработает на конкретном деле – серийном производстве ракет Р-1, – вот тогда мы, обеспечив тыл, можем позволить себе сделать скачок, перейдя к созданию своих, уже действительно нужных армии ракет. Такие были соображения, и, повторяю, с сегодняшних позиций они представляются даже более правильными, чем это казалось в те годы».[66]

В 1947 г. Приказом Министра Вооружённых Сил создаётся специальная комиссия под председательством Маршала Советского Союза Говорова Л. А., на которую возлагалась разработка предложений по развитию Войск ПВО страны. Комиссия пришла к выводу о необходимости расширения работ по созданию зенитных управляемых снарядов.[67]

Но результаты работ по зенитным ракетам были более скромные, чем достижения по баллистическим ракетам. В конце 1944 года немецкая промышленность уже наладила серийный выпуск баллистических ракет «Фау-2». Поэтому после окончания войны, несмотря на предпринятые немецкой стороной попытки уничтожить техническую документацию, производство ракет и уже построенные машины, удалось получить достаточно материалов для изучения и дальнейшего воспроизводства ракет «Фау-2». Немецкие зенитные ракеты к концу войны не были доведены до работоспособных образцов и существовали только в виде единичных опытных макетов, не существовало и заводской документации на их производство.

Советским специалистам удалось обнаружить только один комплектный экземпляр ракеты «Вассерфаль», но это была не боевая, а телеметрическая ракета, предназначенная для проведения испытаний. На ней были бортовые приборы управления, антенны, газовые рули и электрические рулевые машинки, но отсутствовало боевое снаряжение, вместо него была установлена телеметрическая система «Мессина». В военном архиве в Торгау были обнаружены кальки чертежей ракеты, но они оказались некомплектными. Отсутствовали чертежи боевой части и неконтактного взрывателя, не было никаких чертежей по системе управления, отсутствовали чертежи газовых рулей и антенн. В трофейной документации не было расчётно-теоретических и экспериментальных данных по аэродинамике, баллистике, системе управления, двигательной установке. Не было чертежей наземного оборудования.[68]

В НИИ-88 обнаруженный экземпляр ракеты был обмерен и с него сняли рабочие чертежи. При их анализе выявили явную недоработанность узлов и технологий, было неясно, летали ли такие ракеты вообще или же предназначались для экспериментальных исследований в наземных условиях. К лету 1947 года на основе полученных данных были разработаны чертежи ракеты Р-101. Многие вещи были разработаны заново – компоновка и крепление всей бортовой аппаратуры, конструкция рулей и антенн, рулевые машинки, прокладка кабелей, конструкция боевого отсека. Был заново разработан пусковой стол. Для обеспечения пусков ракет был изготовлен самоходный установщик ракет, разработанный на шасси артиллерийской самоходной установки ИСУ-152. Работами по воспроизведению двигателя занимался конструкторский отдел № 8 СКБ НИИ-88 под руководством Н. Л. Уманского.[69]

СКБ НИИ-88 занималось разработкой зенитной ракеты Р-101 в целом. В кооперацию по разработке ракеты Р-101 входили: НИИ-49 – работы по счётно-решающему прибору; НИИ-504 – неконтактные взрыватели; НИИ-885 МПСС – головной по системе управления и по радиоканалу управления; завод № 528 – самонаводящиеся головки; завод № 523 – газовые рули; НИИ-20 Министерства вооружения – по радиопеленгационному оборудованию; НИИ-627 – источники питания; ГКСКБ ММ и Пр – по наземному оборудованию.[70]

Зенитная управляемая ракета Р-101 предназначалась для поражения самолётов, летящих со скоростью до 300 м/сек на высотах от 5 до 20 км и в радиусе до 30 км от места пуска. Общий вес ракеты составлял 3,6 т, диаметр 0,88 м и длина 8 м. Двигатель ракеты работал на жидком топливе. Её боевая часть снаряжалась взрывчатым веществом и зажигательными элементами. Радиовзрыватель ракеты обеспечивал подрыв её в 60 м от воздушной цели.[71]

В 1947 году чертежи Р-101 были спущены в производство для изготовления экспериментальных ракет в количестве 50 штук. На полигоне Капустин Яр подготовка к пускам началась в декабре 1948 года. Первый этап пусков 12 ракет прошёл с 1 января 1949 года по 1 марта 1949 года. После проведения первого этапа лётных испытаний были проделаны технические мероприятия по устранению выявленных недостатков, и к концу 1949 года было изготовлено 18 ракет Р-101 со схемными и конструктивными изменениями. Лётные испытания второго этапа были запланированы на лето 1949 года, но начались с отставание от графика в декабре и были закончены в январе 1950 года. По результатам второго этапа лётных испытаний было отмечено, что внесённые изменения в основном устранили недостатки, выявленные на первом этапе испытаний. Но при этом обнаружился ряд новых существенных недостатков, которые не позволяли довести конструкцию ракеты до боевого образца.[72]

Начались дальнейшие доработки проекта, в результате чего потребовалось пересмотреть и расширить объём ряда ранее намеченных работ. В результате все планируемые сроки были сорваны. В правительстве приняли решение прекратить работы по Р-101, и 17 августа 1951 года тема была закрыта.[73]

Работами по воспроизведению другой немецкой ракеты – «Шметтерлинг» – занимался конструкторский отдел № 5 СКБ НИИ-88 под руководством С. Е. Рашкова. Работы по ракете «Рейнтохтер» не стали проводить, ограничившись её изучением, а воссоздавать стали только «Шметтерлинг», так как ракеты обладали сходными тактико-техническими данными и по тогдашней терминологии относились к реактивным снарядам среднего радиуса действия. Ракета на основе «Шметтерлинга» получила индекс Р-102. Трофейной документации было не больше, чем по «Вассерфалю», тем не менее конструкторская документация на Р-102 была готова к 1949 году.[74]

Р-102 предназначалась для поражения воздушных целей, летящих со скоростями до 280 м/сек на высотах до 13 км и на дальности до 15 км. Взрыватель ракеты был неконтактный и обеспечивал подрыв ракеты в 40 м от цели.[75]

Летом 1949 года на Софринском полигоне были проведены бросковые испытания. К осени 1949 года на заводе № 88 была изготовлена экспериментальная партия ракет, и в октябре – декабре 1949 года были проведены экспериментальные лётные испытания, которые показали соответствие основных характеристик расчётам.[76]

В ходе испытаний одна ракета выполнила две мёртвые петли, что говорило о её высокой манёвренности. Но, по оценкам специалистов из другого отдела, это явилось следствием неисправности системы управления.[77]

По результатам испытаний планировалась модернизация ракеты. Новая ракета получила индекс Р-102М. На 1950 год в НИИ-88 планировали изготовить 20 ракет и испытать их на полигоне Капустин Яр. Но в план работ НИИ-88 на 1950 год, спущенный из Правительства, работы по Р-102М не были включены.[78]

Также конструкторский отдел № 5 СКБ НИИ-88 под руководством С. Е. Рашкова занимался разработкой ракеты Р-112, работа над которой началась в соответствии с постановлением Правительства от 14 апреля 1948 года. Внешне Р-112 существенно отличалась от Р-102. Ракета должна была стартовать на стартовых РДТТ и основном двигателе, после выработки топлива через 2–3 секунды стартовые ускорители сбрасывались, а далее ракета продолжала полёт на основном ЖРД. Общий вес ракеты – 1500 кг, вес боевого снаряжения – 100 кг с осколками. Р-112 должна была развивать скорость полёта до 700 м/с и поражать цели на высоте до 15 км и наклонной дальности 20 км. Максимальное отклонение от цели должно было быть 25 метров, скорость поражаемой цели – до 300 м/с. В основу была положена конструкция с двумя несущими крыльями и двумя рулями. Рули исполняли роль элевонов по крену и тангажу. Старт ракеты планировалось производить с наклонного лафета без направляющих. Батарея должна была состоять из 6 лафетов с темпом стрельбы 13 с. Лафеты связывались между собой через центральное пусковое устройство. Защита эскизного проекта ракеты Р-112 состоялась 4 августа 1949 г на Пленуме НТС НИИ-88. К началу 1950 года было изготовлено несколько моделей для уточнения компоновки, центровки и продувки в аэродинамической трубе.[79]

В декабре 1949 г в НИИ-88 со своим проектом ЗУР из Всесоюзного научно-исследовательского института автоматики при Всесоюзном совете научных инженерно-технических обществ (ВНИИА ВСНИТО) пришла группа специалистов во главе с Г. Н. Бабакиным. Предложение по проекту ЗУР от них поступило ещё в 1944 году, а с 1945 г они начали разработку этого проекта, который вынуждены были прервать на 1,5 года из-за отсутствия средств. И только после войны группа Бабакина смогла возобновить работу, заключив договор с НИИ-88 в конце 1946 г. Первая защита эскизного проекта состоялась на Пленуме НТС НИИ-88 1 марта 1948 года. В процессе защиты были высказаны серьёзные замечания по конструкции ракеты, указывалось на отсутствие серьёзной работы по аэродинамике и баллистике ракеты, но при этом была подчёркнута новизна принципа построения системы управления для поражения цели в упреждающую точку. Следующая защита проекта состоялась 28 апреля 1949 года. Ракета должна была иметь стартовый вес 1220 кг, вес боевой части 200 кг, наклонную дальность до 25 км, высота поражения цели должна была составлять 3-20 км, длина ракеты 5 м, диаметр корпуса ракеты – 430 мм, крыло должно было быть повёрнуто относительно оперения на 45 градусов, крылья стреловидные, на оперении крестообразно расположены четыре руля. На ракету предполагалось установить четыре пороховых стартовых ускорителя, которые должны были запускаться одновременно с ЖРД ракеты. Ракета ВНИИА ВСНИТО получила в НИИ-88 индекс Р-117.[80]

В июне 1950 года вновь выданные НИИ-88 тактико-технические задания на разработку Р-112 из Главного артиллерийского управления предусматривали объединение двух самостоятельных проектов Р-112 и Р-117. Работы по ракете Р-112 были прекращены по постановлению Правительства от 17 августа 1951 года.

По мере выхода на лётно-конструкторские испытания в 1949 году выяснилось, что основа эффективности действия ЗУР – это система обнаружения, наведения и управление самой ракетой. В Германии эти вопросы не были проработаны полностью, так что копировать было нечего. КБ-4 и КБ-5 СКБ НИИ-88 сосредоточили свои усилия, чтобы выйти на испытания в 1949 г. Результаты полигонных испытаний ЗУР Р-101, Р-102 и Р-103 были плохие. В декабре 1949 г. в НИИ-88 организован отдел управления ЗУР, но в целом это не могло поправить положение. Описание системы управления воссозданных немецких ЗУР в публикациях на эту тему не приводится.

В рамках работ по изучению трофейной немецкой ракетной техники велись работы и по воспроизводству зенитных неуправляемых ракетных снарядов (ЗНУРС) «Тайфун». ЗНУРС «Тайфун» изготавливалась в двух вариантах: «Тайфун Р» и «Тайфун F». Основное различие вариантов Р и F было в двигателе. Вариант Р имел твердотопливный (пороховой) двигатель, а вариант F – жидкостный. Созданный в 1947 году конструкторский отдел № 6 СКБ НИИ-88 под руководством П. И. Костина занимался изучением и воспроизводством «Тайфун F» – с жидкостным двигателем. Проектируемой ракете был присвоен индекс Р-103, она имела жидкостный двигатель и предназначалась для ведения заградительного и прицельно-сопроводительного огня по самолётам противника на дистанцию до 10 км со стартовой установки с 30–40 направляющими. В 1948 году на заводе № 88 были изготовлены и в декабре направлены на испытания на полигон Капустин Яр 200 ракет Р-103. Проведённые испытания Р-103 в начале 1949 года дали удовлетворительные результаты. После устранения недостатков испытания возобновились в первом квартале 1950 года. В течение июня-июля на полигоне Капустин Яр были проведены отстрелы опытных партий нормального Р-103 и удлинённого Р-103А снарядов. Были достигнуты: предельная высота – 15 км, дальность – 18 км.[81]

Работа над ЗНУРС Р-103 подтвердила принципиальную возможность разработки ЗНУРС большего калибра для увеличения эффективности боевого применения. В те годы был предложен проект инженера И. А. Маханова «Оборона Москвы от налётов стратегической авиации при помощи мультизарядных сверхскоростных реактивных установок крупного калибра (200 мм)», установленных в зенитных фортах кольцами, опоясывающими столицу. При этом предполагалось, что авиация противника при прорыве к Москве будет использовать только высоты более 5 км, так как на меньших высотах она уничтожается зенитной артиллерией с высокой эффективностью.[82]

Разработка ЗНУРС Р-110 «Чирок» большего калибра, чем Р-103, и с жидкостным реактивным двигателем на азотной кислоте и керосине началась в конструкторском отделе № 6 в 1948 году. В течение июня-июля 1950 года были проведены предварительные испытания снарядов Р-110 в количестве 26 штук на полигоне Капустин Яр. С 1952 года разработка ЗНУРС Р-110 «Чирок» стала проводиться в недавно образованном ОКБ-3 НИИ-88 под руководством Главного конструктора Д. Д. Севрука, в состав которого вошёл отдел № 6 П. И. Костина. Испытания Р-110, проведённые с 24 мая по 4 октября 1954 года, выявили, что новая двигательная установка работает надёжно и средняя дальность при стрельбе составляет 25,4 км. К 1955 году Ковровский механический завод получил задание на изготовление партии снарядов «Чирок». В марте-апреле 1955 года были проведены лётные испытания 149 снарядов. По результатам стрельб опять была получена неудовлетворительная кучность по дальности. 3 января 1956 года вышло распоряжение Правительства № 17, в котором объём работ по снаряду «Чирок» был сведён к минимуму. Был произведён пуск всего лишь 60 снарядов, в том числе и по наземным целям. Но и в этом случае кучность по дальности не соответствовала тактико-техническим требованиям. В 1957 году с учётом бесперспективности снаряда как в зенитном, так и в полевом варианте дальнейшие работы по снаряду «Чирок» были прекращены.[83]

Разработки по твердотопливному варианту «Тайфуна» передали в КБ-2 (с 1951 года – НИИ-642) Министерства сельскохозяйственного машиностроения. Доработанный «Тайфун Р» получил название РЗС-115 «Стриж». Занимался им коллектив, которым с 1946 года руководил Т. Б. Каменецкий, а затем – А. Д. Надирадзе. Вес снаряда составлял 53,6 кг, досягаемость по высоте равнялась 16,5 км, а максимальная горизонтальная дальность доходила до 22,7 км. Комплексные полигонные испытания РЗС-115 в составе радиолокационной станции СОН-30, счетно-решающего прибора, командного пункта батареи и трех пусковых установок (вместо 12 штатных) были проведены на Научно-исследовательском артиллерийском полигоне в период с декабря 1956-го по июнь 1957 года.

3 января 1956 года вышло постановление Совета министров СССР № 17, в котором НИИ-642 предписывалось подготовить проект разработки армейского осколочно-фугасного снаряда на основе РЗС-115. Проектирование элементов системы залпового огня было начато на основании приказа Государственного комитета по оборонной технике (ГКОТ) от 24 февраля 1959 года, а 30 мая 1960-го вышло постановление Совета министров СССР № 578–236 о начале полномасштабных работ по «полевой дивизионной реактивной системе «Град». Она должна была заменить 140-мм реактивную систему М-14. Головным исполнителем системы назначался НИИ-147. СКБ-203 делало пусковую установку; НИИ-6 – твердотопливные заряды; ГСКБ-47 – снаряжение боевых частей.

К 1960 году калибр изделия уже возрос со 115 до 122 мм. Новый снаряд стабилизировался как хвостовым оперением, так и вращением. Точнее вращательным движением, поскольку оно было крайне мало – десятки оборотов в секунду и не создавало достаточного гироскопического эффекта, но зато компенсировало отклонение силы тяги двигателя. Таким образом, исключалась важнейшая причина рассеивания снарядов. Такая система стабилизации оказалась близкой к оптимальной и была принята для последующих систем большего калибра «Ураган» и «Смерч».

В качестве шасси был выбран автомобиль «Урал-375». Артиллерийская часть состояла из 40 направляющих трубчатого типа, образующих так называемый «пакет»: четыре ряда по 10 труб в каждом. Труба предназначалась для направления полета снаряда, а также для его транспортировки. Калибр трубы 122,4 мм, длина 3 м. Наведение пакета труб в вертикальной и горизонтальной плоскостях производилось с помощью электропривода и вручную. Две опытные установки «Град» успешно прошли заводские испытания в конце 1961 года. Система «Град» была принята на вооружение постановлением Совета министров СССР от 28 марта 1963 года[84]

Для наведения на цель неуправляемых зенитных ракет в НИИ-20 разрабатывался радиоприборный комплекс (РПК) «Ворон». Постановление СМ СССР от 3 февраля 1953 г. предусматривало разработку и испытание системы управления батареей пусковых установок с неуправляемыми ракетами РС-110 и РЗС-115 уже разработанными А. Д. Надирадзе и В. Г. Грабиным. В постановлении перечислялся состав системы управления: станция управления П-10, станция орудийной наводки СОН-30, визирная колонка ВК-30, командный пункт. В повторном постановлении СМ СССР от 16 октября 1954 г. указывался срок завершения испытаний в 1956 г.

Помимо комплексных вопросов системы управления практически речь шла о разработке командного пункта и центрального прибора управления, который по сути своей являлся прибором управления артиллерийским огнем со специфической баллистикой неуправляемых ракетных снарядов. Работа была поручена отделу 11 НИИ-20. На место главного конструктора назначили Н. Ф. Лаврова.

"В Соединенных Штатах Америки, – писал Н. Ф. Лавров, – такой комплекс с неуправляемыми зенитными ракетными снарядами был разработан раньше, чем в СССР. Но в серийное производство его не запустили, так как к тому времени американцы разработали более эффективные зенитные комплексы с управляемыми ракетными снарядами. Изготовленные опытные образцы комплексов с неуправляемыми ракетными снарядами использовались для береговой обороны против флотилий быстроходных катеров противника. Решение о разработке зенитного комплекса с неуправляемыми ракетами в СССР состоялось с некоторым запозданием, после того как США перешли на вооружение армии комплексами с управляемыми ракетными снарядами. Казалось, используя опыт США, следовало отказаться от этапа разработки зенитных комплексов с неуправляемыми ракетными снарядами, но решение довести до конца разработку такого комплекса, все-таки приняли".

Технический проект системы управления выполненный в 1955 г. составлял 10 томов. Техническое описание системы управления "Ворон" выпустили 31 октября 1956 г. Заводские испытания опытного образца счётно-решающего прибора (СРП) В-70 завершились 6 декабря 1956 г, а в 1957 г. состоялись Государственные испытания комплекса в НИЗАП ГАУ.

Кроме СРП, разработали и включили в состав комплекса командный пункт В-72. На КП из СРП передавались основные данные о цели (дальность и скорость), а также время, оставшееся до входа в зону поражения, и время, оставшееся до выхода из неё. В командный пункт Лавров впервые ввёл электронный экран, на котором отображались зона поражения комплекса и движущиеся настоящая и упрежденная точки. В результате командир получал более полную информацию о цели, ее поведении и о положении упрежденной точки в зоне поражения, по сравнению с другими, существовавшими тогда, зенитно-артиллерийскими комплексами. Он мог более осмысленно устанавливать режим работы комплекса и момент пуска ракет.

Боевая мощь РПК "Ворон" выглядела весьма внушительно – 12 пусковых установок (ПУ) по 120 снарядов на каждую. Комплекс в основном использовался в сочетании с СОН-4, но допускалась его работа с СОН-30 и с РЛС П10. Командный пункт комплекса, оборудованный приборами централизованного управления ПУ, размещался в кабине КУНГ-1, установленный на автомашине-тягаче для кабины "Ворон-1", здесь же располагалась система управления РПК в целом. Выходные данные "Ворон-1" с помощью аппаратуры В-100 передавались на ПУ.

Испытания системы управления прошли успешно. В заключении Государственной комиссии положительно отмечались нововведения, но рекомендации о принятии системы управления на вооружения Советской Армии не было. К этому времени в КБ-1 наметились первые успехи в освоении зенитной ракетной техники. Приехавший на заседание Госкомиссии представитель заказчика, привез решение Минобороны о нецелесообразности принятия на вооружение комплексов с неуправляемыми зенитными ракетными снарядами.[85]

Глава 5. Начало работ по созданию зенитной ракетной системы «Беркут»

9 августа 1950 года вышло постановление Совета Министров СССР, положившее начало созданию зенитной ракетной системы «Беркут», позже переименованной в С-25. В постановлении настолько подробно расписаны тактико-технические характеристики, исполнители и план работ, что имеет смысл привести его целиком:

«Сов. Секретно

(Особой важности)


СОВЕТ МИНИСТРОВ СССР

ПОСТАНОВЛЕНИЕ

От 9 августа 1950 г № 3389-1426

Москва, Кремль


О разработке управляемых снарядов-ракет

и новейших радиолокационных средств управления

ими, с целью создания современной

наиболее эффективной пво городов и

стратегических объектов.


Совет Министров СССР считает, что развитие современной бомбардировочной авиации, идущее в сторону значительного увеличения скоростей бомбардировщиков и повышения потолка их полёта, требует изыскания новых, соответствующих этим условиям, средств противовоздушной обороны городов и стратегических объектов, более эффективных в сравнении с существующими средствами ПВО.

Придавая решению этой задачи особо важное государственное значение, Совет Министров Союза ССР ПОСТАНОВЛЯЕТ:


1. Принять предложение Конструкторского бюро № 1 (тт. Куксенко П. Н., Берия С. Л., Кутепова Г. Я.) о разработке противосамолётных снарядов-ракет и новейших радиолокационных средств управления ими, с целью создания современной системы противовоздушной обороны городов и военных объектов, обладающей:


а) возможностью радиолокационного обнаружения вражеских бомбардировщиков с наземных станций на расстоянии не менее 200 км, способностью захвата их в цель с помощью радиолучей и автоматического слежения за захваченными целями при любых предпринимаемых бомбардировщиками маневрах и управления полётом снаряда-ракеты от старта до цели;


б) возможностью поражения вражеских бомбардировщиков при скорости их полёта до 1000 км/час и высоте 20–25 км, в любое время суток и при любой видимости и с вероятностью поражения близкой к 100 %;


в) возможностью отражения массовых налётов бомбардировщиков противника, с помощью подъёма с земли необходимого количества самонаводящихся на цель снарядов-ракет, вне зависимости от маневров цели, времени суток и видимости;


г) достаточной помехозащищённостью, входящих в комплекс ПВО радиолокационных установок, от помех со стороны противника.


2. В соответствии с п.1 настоящего Постановления, обязать Конструкторское бюро № 1 (тт. Куксенко П. Н., Берия С. Л. и Кутепова Г. Я.) и Министерство вооружения (т. Устинова) приступить к решению следующих задач, входящих в комплекс системы противосамолётной защиты с помощью снарядов-ракет, управляемых ноейшими радиолокационными средствами (шифр системы «Беркут»):


а) к созданию конструкции наземной радиолокационной установки автоматического лучевого наведения на вражеские бомбардировщики противосамолётных снарядов-ракет, направляемых с наземных стартовых устройств, с дальностью действия снаряда 30–35 км.

Разработать и изготовить в феврале 1952 г. 4 экземлпляра опытного образца наземной установки лучевого наведения;


б) к созданию конструкции самолётной радиолокационной установки лучевого наведения противосамолётных снарядов-ракет, направляемых на цель самолётом-носителем с дальностью действия снаряда 12–15 км.

Разработать и изготовить в феврале 1952 г. 4 экземпляра опытного образца самолётной установки наведения;


в) к созданию конструкции бортовой радиолокационной аппаратуры снаряда-ракеты, а также аппаратуры и приборов стабилизации и управления снаряда, направляющих полёт снаряда по заданному курсу на цель;


г) к созданию конструкции приёмной радиолокационной аппаратуры самонаведения снаряда-ракеты, обеспечивающей в случаях массовых налётов бомбардировщиков противника возможность автоматического взлёта снарядов-ракет с наземных устройств по отражениям, принимаемым ими от самолётов противника в результате облучения последних наземным радиолокатором наведения.

Разработать и изготовить экспериментальные образцы указанной в п. «в» и п. «г» аппаратуры к июлю 1951 г. и 50 экз. опытных образцов – к февралю 1952 г.;


д) к разработке конструкции мощной наземной радиолокационной станции обнаружения самолётов противника, обладающей способностью обнаруживать вражеские бомбардировщики на расстоянии до 200 км.

Разработать и изготовить экспериментальный образец станции к июлю 1951 г. и 2 экземпляра станции обнаружения в мае 1952 г.;


е) к созданию конструкции управляемого противосамолётного снаряда-ракеты осколочного действия со следующими основными тактико-техническими данными:


Вес взрывчатого вещества ……………………… - 70 кг

Дальность полёта при старте с земли- 30–35 км

при старте с самолёта – не менее 13–15 км

Скорость полёта снаряда в момент

поражения цели

при сбрасывании с самолёта ……………. – не менее 2150 км/час

при старте с земли ……………………….. – не менее 1980 км/час

Взрыватель – радиодистанционный, обеспе-

чивающий взрыв снаряда в случае пролёта

вблизи цели на расстоянии ……………………… - 50–75 метров


Вероятность поражения цели, вне зависи-

мости от времени суток и видимости ………….. – близкая к 100%


Общий вес снаряда-ракеты

стартуемой с земли ……………………….. – не свыше 1000 кг

стартуемой с самолёта ……………………. – не свыше 600 кг


Габаритные размеры снаряда, стартуемого

с самолёта ………………………………………… - в пределах допускающих

подвеску под самолётом

от 4 снарядов и выше

Изготовить опытные образцы снарядов,

стартуемых с земли …………………………….. – 25 экз. в феврале 1952 г.

снарядов, стартуемых с самолётов-

носителелй ………………………………. – 25 экз. в феврале 1952 г.


ж) к разработке системы связи и управления взаимодействием наземных станций обнаружения самолётов противника с наземными установками наведения противосамолётных снарядов-ракет, а также с аппаратурой лучевого наведения самолётов-носителей противосамолётных снарядов-ракет.

Опытный комплект оборудования системы связи и управления изготовить в мае 1952 г.;


з) разработать и представить к 1 марта 1951 г. на утверждение Совета Министров СССР технические проекты указанных вышерадиолокационных установок и снаряда-ракеты (в объёме, включающем в себя расчётные и проектные данные, подтверждённые испытаниями макетов).


3. Учитывая, что разработка системы «Беркут» требует решения ряда новых сложных научных и технических задач в области радиолокации, реактивной техникии авиационной техники, считать необходимым привлечь к решению этих вопросов соответствующие научно-исследовательские и конструкторские организации и предприятия других министерств и ведомств и в первую очередь Министерств: промышленности средств связи, авиационной промышленности, сельскохозяйственного машиностроения, электропромышленности и судостроительной промышленности.


4. Возложить руководство всеми работами по созданию системы «Беркут» на Специальный Комитет при Совете Министров СССР, поручив т. Берия Л. П. принимать необходимые оперативные меры по обеспечению успешного выполнения задачи, поставленной настоящим Решением.


Для рассмотрения научно-технических вопросов, связанных с разработкой системы «Беркут», иметь при Специальном Комитете Научно-Технический Совет и группу (5–6 человек) необходимых работников.


5. Считая необходимым имет к ноябрю 1952 г. для обеспечения ПВО г. Москвы полный комплект входящих в систему «Беркут» радиолокационных установок, управляемых снарядов-ракет, стартовых устройств и самолётов-носителей, обязать:


а) Министерство вооружения (т. Устинова) и Конструкторское бюро № 1 (тт. Куксенко, Берия, Кутепова) обеспечить изготовление и предъявить к ноябрю 1952 г. полный комплект средств ПВО, входящих в систему «Беркут»;


б) Министерства: авиационной промышленности (т. Хруничева), промышленности средств связи (т. Алексенко), сельскохозяйтсвенного машиностроения (т. Горемыкина), судостроительной промышленности (т. Малышева) и электропромышленности (т. Кабанова) обеспечить по заказам Министерства вооружения внеочередное изготовление средств, входящих в комплект системы «Беркут».

Министрам тт. Хруничеву, Алексенко, Горемыкину, Малышеву и Кабанову взять под свой личный повседневный контроль выполнение настоящего задания.


в) Министерство вооружения (т. Устинова) и Конструкторское бюро № 1 (тт. Куксенко, Берия, Кутепова) с участием соответствующих министерств в полуторамесячный срок представить в Специальный Комитет при Совете Министров СССР предложения о номенклатуре и количестве средств ПВО системы «Беркут», подлежащих изготовлению к ноябрю 1952 г.

Специальному Комитету рассмотреть эти предложения и внести их на утверждение Совета Министров СССР.


г) Министерство вооружения (т. Устинова) с участием руководителей заинтересованных министерств в 3-месячный срок разработать и представить на рассмотрение Специального Комитета при Совете Министров СССР мероприятия по организации научно-исследовательских, проектно-конструкторских работ и производства на предприятиях соответствующих министерств комплекта средств ПВО, входящих в систему «Беркут», а также мероприятия по материально-техническому обеспечению этих работ.


6. В целях выигрыша времени и обеспечения в установленный настоящим Постановлением сжатый срок изготовления средств ПВО системы «Беркут», разрешить Министерству вооружения приступить, в виде исключения, к серийному производству этих средств, параллельно с разработкой технических проектов и опытных образцов по заключению в каждом отдельном случае Научно-Технического Совета и с разрешения Специального Комитета.


7. Считая решение проблемы создания надёжной защиты городов и стратегических объектов страны от вражеских бомбардировщиков задачей первостепенного государственного значения, установить для поощрения инженерно-технических и научных работников за успешную разработку и практическое осуществление средств ПВО системы «Беркут» следующие премии:


а) первая – в сумме 700 тыс. рублей присуждается каждому из главных конструкторов Конструкторского бюро № 1, руководящих разработкой всего комплекса противосамолётной защиты;


б) вторая – в сумме 500 тыс. рублей присуждается каждому техническому руководителю за решение одной из ниже поименованных задач:

а) за разработку и осуществление радиолокационной установки наведения на цель

снаряда-ракеты;

б) за разработку и осуществление бортовой аппаратуры самолёта-носителя;

в) за разработку и осуществление конструкции аппаратуры управляемой

ракеты-снаряда;

г) за разработку и осуществление конструкций управляемых зенитных снарядов-

ракет, запускаемых с земли, и снарядов-ракет, запускаемых с самолётов-

носителей;

д) за разработку основных теоретических вопросов осуществления системы

«Беркут».


Группам основных ведущих научных и инженерно-технических работников (5–6 человек), принимавших участие в работах удостоенных первой и второй премий, выплачивается денежная премия в сумме 300 тыс. рублей каждой группе;


в) третья в сумме 300 тыс. рублей присуждается ведущему руководителю работ за решение одной из поименованных ниже задач:

а) за разработку и осуществление двигательных установок для снарядов-ракет;

б) за разработку нового высококалорийного и взрывобезопасного топлива для

снарядов-ракет;

в) за разработку и осуществление конструкции станции обнаружения;

г) за разработку и осуществление конструкции дистанционных радиовзрывателей

для ракет-снарядов.


Группам основных ведущих инженерно-технических работников (5–6 человек), принимавших участие в работах, удостоенных третьей премии, выплачивается денежная премия в сумме 200 тыс. рублей.


Для премирования коллектива остальных научных, инженерно-технических работников, рабочих и служащих Конструкторского бюро № 1, принимавших участие в разработке системы «Беркут» выделить 1 млн. рублей.


Поручить Специальному Комитету при Совете Министров СССР дополнительно представить в Совет Министров СССР предложения о размере премиального фонда для поощрения инженерно-технических работников, рабочих, служащих институтов, конструкторских бюро и предприятий Министерств: авиационной промышленности, промышленности средств связи, сельскохозяйственного машиностроения и других организаций и предприятий, участвующих в разработке и изготовлении средств ПВО системы «Беркут».


Основным руководителям разработки и осуществления системы «Беркут» присваивается звание Героя Социалистического труда и звание лауреата Сталинской премии.


Наиболее отличившиеся научные, инженерно-технические работники, рабочие и служащие, принимавшие участие в разработке и осуществлении системы «Беркут», представляются к награждению орденами и медалями Союза ССР.


Председатель

Совета Министров Союза ССР И. Сталин


Управляющий Делами

Совета Министров СССР М. Помазнев»


Вот как описывает историю появления этого постановления Серго Лаврентьевич Берия в своей книге «Мой отец – Лаврентий Берия[86]:

«Это случилось летом 1950 года, когда уже шла война на Корейском полуострове.

Из официальных источников:

Как и Великая Отечественная, эта необъявленная война началась в четыре часа утра в воскресенье. 25 июня 1950 года после двухчасовой артиллерийско‑минометной подготовки при поддержке прославленных «34‑к» части миллионной северокорейской армии двинулись на юг. Всего через три дня был взят Сеул. К середине сентября армия КНДР подошла к Тзгу и Пусану. Противник, казалось, вотвот будет сброшен в море. Но за считанные дни американцы, заручившись поддержкой ООН – еще 7 июля была принята резолюция, осуждавшая агрессию и разрешавшая формировать международные силы для ее отражения, – успели перебросить на юг значительные силы из оккупационных войск, находившихся в Японии. 15 сентября генерал Макартур подготовил мощный морской десант в тылу северокорейских частей, в Инчоне, началось мощное контрнаступление с Пусанского плацдарма. К концу октября была оккупирована значительная часть КНДР. Тогда же, в октябре, корейскую границу перешел 800‑тысячный корпус (более 30 дивизий) Китайской Народной Республики под командованием маршала Пын Дэхуая. Произошло прямое столкновение китайских и американских войск.


Многие годы и причины, и ход боевых действий, а точнее, агрессии, осужденной мировым сообществом, и КНДР, а КНР держали в секрете. Не афишировал свое активное участие в корейской войне и СССР. До последнего времени в печати не было ни малейшего упоминания о летчиках 64‑го отдельного авиационного корпуса, который вел боевые действия с ноября 1950 года до окончания корейской войны. А между тем только дивизия трижды Героя Советского Союза Ивана Кожедуба, сражавшаяся в чужом небе, сбила тогда 258 самолетов противника. Всего же советские летчики уничтожили свыше 1300 самолетов, потеряв 345 своих боевых машин. По некоторым данным, 22 советских летчика стали тогда Героями Советского Союза, многие авиаторы были награждены правительством КНР.

Из тех «учебных» полетов возвращались не все. В 1950‑1953 годах в Корее погибли миллион китайцев, девять миллионов корейцев, 54 тысячи американцев. Число погибших советских воинов неизвестно и сегодня… Вообще многие страницы истории той тайной войны окутаны завесой секретности и по сей день.

Соглашение о перемирии было подписано в Пханмунджоме в июле 1953‑го. Сталина к тому времени уже не было в живых, а китайский и северокорейский диктаторы убедились – американцы Юг не отдадут. Пошли на компромисс и Соединенные Штаты. Война окончилась там, где и начиналась три года назад – на демаркационной линии вдоль печально известной с тех пор 38 параллели.

Как ни странно, до сих пор многие источники утверждают, что жертвой агрессии стала Северная Корея. Это неправда, и весь мир давно об этом знает. Войну развязал Советский Союз. Это была инициатива Сталина. Хотя для военных особой тайны не было, конечно, – в небе Кореи воевали наши летчики.

Разговор в Кремле, о котором я хочу рассказать, состоялся накануне высадки американского десанта в Корее. К тому времени мы уже закончили работы по противокорабельным ракетам и успешно провели испытания. Сталин об этом, разумеется, знал – о результатах испытаний я докладывал Президиуму ЦК. Изделие уже было запущено в серию, но пока мы имели всего 50 ракет.

О готовящейся высадке вблизи Сеула советская стратегическая разведка знала. Американцы уже сосредоточили большие морские силы – линкорны, десантные корабли, несколько авианосцев, вспомогательные суда…

С этого Сталин и начал разговор: разведка докладывает, что готовится очень крупный десант. Американцы хотят отбросить северокорейские войска – цель их нам понятна. Что скажут наши военные и конструкторы? Сможем мы помешать американцам, имея новое оружие?

Мы доложили, что можем поражать такие цели на расстояний ста с лишним километров. Как показали испытания, чтобы вывести авианосец из строя, необходимо от четырех до шести ракет, для большого транспорта вполне достаточно одной ракеты.

О готовности авиационных полков, результатах учебных стрельб доложил Павел Федорович Жигарев, главком ВВС. Впоследствии он стал Главным маршалом авиации, первым заместителем министра обороны. Затем стал докладывать Дмитрий Федорович Устинов, министр вооружения.

Я и мои товарищи чувствовали себя в те минуты именинниками. Шутка ли, наша «Комета» – под таким шифром шло это изделие – запущена в серию.

Холодным душем для собравшихся стало выступление моего отца.

– По тем же данным разведки, – сказал отец, – в случае если мы ввяжемся в большую войну, американцы планируют нанести ядерные удары по всем нашим основным промышленным центрам. Будут бомбить и Москву. Поэтому, полагаю, любые действия должны быть предприняты с учетом этого непреложного факта.

Возникла пауза. Хрущев, Маленков, Булганин, Василевский, другие военные молчали.

– А разве мы не имеем оружия для защиты с воздуха? – спросил Сталин.

– У нас есть истребительная авиация, перехватчики…

– Давайте послушаем военных, – предложил мой отец. – Смогут ли они прикрыть Москву, Ленинград и остальные экономические и военные центры? По нашим данным, американцы планируют бомбардировку семи‑десяти городов…

…Это совещание в Кремле мне особенно запомнилось, потому что нас Сталин оттуда… выставил. Когда зашла речь о применении противокорабельной ракеты, я по молодости, не дожидаясь, что скажут другие, встал да и сказал, что этого делать нельзя. Сталин внимательно посмотрел на меня:

– А что, вы не готовы к этому?

– Да нет, – отвечаю, – готовы, испытания прошли, но…

– В таком случае, – перебил меня Сталин, – вас никто не спрашивает. Вы можете говорить о готовности, сможет ваша ракета поразить цель или не сможет, а применять ее или не применять, это не вашего уровня дало. И вообще не место вам здесь. Уходите…

Мы встали и ушли. Настроение, прямо скажу, было не лучшее…

Остальное знаю от Василевского и отца. Сталин предлагал перебросить два полка Ту‑4. Каждый из этих самолетов нес на подвесках по два снаряда. В Китае уже были размещены несколько полков Ил‑28, так что проблем здесь не было.

– Давайте принимать решение, – предложил Сталин. Политбюро тут же согласилось. Больше всех, вспоминал отец, говорил Булганин: мол, решение это правильное, иначе высадку американцев нам не сорвать.

Все шло к тому, что локальная война могла перерасти в серьезный военный конфликт. Сталина это поначалу не пугало. Он так и сказал: «А что, пусть ударят, а мы ответим». Отец предложил тогда:

– Давайте все же выслушаем начальника Генерального штаба, который с министром обороны не согласен.

Штеменко и Василевский однозначно заявили, что если мы ударим по американским кораблям, последствия предугадать нетрудно. Военных поддержал мой отец.

Сталину доложили, что средства, которыми располагает противовоздушная оборона, не позволяют с вероятностью даже 60 процентов утверждать, что американские самолеты будут сбиты. Наша истребительная авиация, объяснили Сталину, может перехватывать бомбардировщики на высоте до 12 километров, в то время как, по имеющимся данным, потолок американских машин достигает 18 километров. Не исключено, что на большой высоте пойдут одиночные машины, а массированного налета не будет.

Сталин внимательно выслушал доводы военных и отменил решение о переброске тех двух полков.

– Так дело не пойдет! – сказал. – Верните тех мальчиков, которых мы выставили…

Когда через час нас разыскали, мы поняли, что дело совсем плохо, коль к Сталину вызывают. Первый вопрос Сталина был таким: – Мне доложили, что вы работаете над ракетой для ПВО?

Я сказали, что работаем, и докладывали о своих разработках военным, но те не очень заинтересованы.

– У кого уже есть такие ракеты? – спросил Сталин.

– В Швейцарии, у фирмы «Эрликон», но на меньшее расстояние.

– У нас возник вопрос: если американцы проведут налет на Москву, ваши ракеты достанут цели на высоте двенадцать‑шестнадцать, а может, восемнадцать километров?

– Потенциальная дальность до двадцати пяти километров, – докладываю.

– Хорошо. Товарищ Берия, – обратился Сталин к отцу. – Организуйте на базе уже имеющихся коллективов с привлечением министерства вооружения, любых других организаций, если это будет необходимо, эти работы. Мы должны получить ракету для ПВО в течение года.

И тут я допустил вторую ошибку, заметив, что сделать ракету за это время будет очень сложно. И это в присутствии членов Президиума ЦК, высших военных.

Сказал и тут же пожалел об этом. Сталин рассердился:

– Имейте в виду, простыми вещами мы в Политбюро не занимаемся. Любые вещи, которые мы тут обсуждаем, сложные вещи. Ваша задача не рассуждать, а выполнять! Так вот я вам приказываю, – но тут же поправился, – Политбюро постановляет в течение года сделать систему, которая прикрыла бы Москву.

Маленкову и моему отцу было поручено подготовить соответствующее решение правительства и ЦК о развертывании этих работ».[87]


Другую версию истории появления постановления по «Беркуту» Григорий Васильевич Кисунько, один из разработчиков системы «Беркут», описывает в своей книге «Секретная зона»[88]:

«Директор СБ-1, он же главный конструктор, Павел Николаевич Куксенко имел обыкновение работать в своем служебном кабинете до глубокой ночи, просматривая иностранные научно-технические журналы, научно-технические отчеты и другую литературу. Такой распорядок диктовался тем, что в служебном кабинете Павла Николаевича был кремлевский телефон, а Сталин если звонил, то всегда именно глубокой ночью и именно по кремлевской «вертушке». В таких случаях дело не ограничивалось телефонным разговором, и Павлу Николаевичу приходилось выезжать в Кремль, куда у него был постоянный пропуск. По этому пропуску он всегда мог пройти в приемную Сталина, где верным и бессменным стражем у входа в сталинский кабинет сидел Поскребышев.

Но на этот раз Павла Николаевича, прибывшего по вызову Сталина в два часа ночи, офицер охраны проводил в квартиру Сталина. Хозяин квартиры принял своего гостя, сидя на диване в пижаме, просматривал какие-то бумаги. На приветствие Павла Николаевича ответил «Здравствуйте, товарищ Куксенко» – и движением руки с зажатой трубкой указал на кресло, стоявшее рядом с диваном. Потом, отложив бумаги, сказал:

– Вы знаетэ, когда нэприятельский самолет последний раз пролетел над Москвой?.. Десятого июля тысяча девятьсот сорок второго года. Это был одиночный самолет-разведчик. А теперь представьте себе, что появится над Москвой тоже одиночный самолет, но с атомной бомбой. А если из массированного налета прорвется несколько одиночных самолетов, как это было двадцать второго июля тысяча девятьсот сорок первого года, но теперь уже с атомными бомбами?

После паузы, в которой он словно бы размышлял над ответом на этот вопрос, Сталин продолжал:

– Но и без атомных бомб – что осталось от Дрездена после массированных ударов авиации наших вчерашних союзников? А сейчас у них самолетов побольше, и атомных бомб хватает, и гнездятся они буквально у нас под боком. И выходит, что нам нужна совершенно новая ПВО, способная даже при массированном налете не пропустить ни одного самолета к обороняемому объекту. Что вы можете сказать по этой архиважной проблэме?

– Мы с Серго Лаврентьевичем Берия внимательно изучили трофейные материалы разработок, проводившихся немцами в Пенемюнде по управляемым зенитным ракетам «Вассерфаль», «Рейнтохер», «Шметтерлинг». По нашим оценкам, проведенным с участием работающих у нас по контракту немецких специалистов, перспективные системы ПВО должны строиться на основе сочетания радиолокации и управляемых ракет «земля-воздух» и «воздух-воздух», – ответил П. Н. Куксенко.

После этого, по словам Павла Николаевича, Сталин начал задавать ему «ликбезные» вопросы по столь непривычному для него делу, связанному с радиоэлектроникой, каким являлась в то время техника радиоуправляемых ракет. А Павел Николаевич не скрывал, что еще и сам многого не понимал в зарождающейся новой отрасли оборонной техники, где воедино должны слиться и ракетная техника, и радиолокация, и автоматика, точнейшее приборостроение, электроника и многое другое, чему еще и названия не существует. Он подчеркивал, что научно-техническая сложность и масштабность проблем здесь не уступают проблемам создания атомного оружия. Выслушав все это, Сталин сказал:

– Есть такое мнение, товарищ Куксенко, что нам надо незамедлительно приступить к созданию системы ПВО Москвы, рассчитанной на отражение массированного налета авиации противника с любых направлений. Для этого будет создано при Совмине СССР специальное Главное управление по образцу Первого Главного управления по атомной тематике. Новый главк при Совмине будет иметь право привлекать к выполнению работ любые организации любых министерств и ведомств, обеспечивая эти работы материальными фондами и финансированием по мере необходимости без всяких ограничений. При этом главке необходимо будет иметь мощную научно-конструкторскую организацию – головную по всей проблеме, и эту организацию мы предполагаем создать на базе СБ-1, реорганизовав его в Конструкторское бюро № 1. Но для того чтобы все это изложить в постановлении ЦК и Совмина, вам, как будущему Главному конструктору системы ПВО Москвы, поручается прояснить структуру этой системы, состав ее средств и предложения по разработчикам этих средств согласно техническим заданиям КБ-1. Подготовьте персональный список специалистов человек на шестьдесят, – где бы они ни были, – для перевода в КБ-1. Кроме того, кадровикам КБ-1 будет предоставлено право отбирать сотрудников для перевода из любых других организаций в КБ-1.

Вся эта работа по подготовке проекта постановления, как впоследствии вспоминал Павел Николаевич, закрутилась с непостижимой быстротой. В этот период и даже после выхода постановления Сталин еще несколько раз вызывал к себе П. Н. Куксенко, – главным образом, пытаясь разобраться в ряде интересовавших его «ликбезных» вопросов, – но особенно дотошно допытывался он о возможностях будущей системы по отражению «звездного» (то есть одновременно с разных направлений) массированного налета и «таранного» массированного налета. Впрочем, вопросы, которые задавал Сталин Павлу Николаевичу, лишь отчасти можно назвать «ликбезными». Похоже, что Сталин лично хотел убедиться, что будущая система ПВО Москвы действительно сможет отражать массированные налеты вражеской авиации, а убедившись в этом, уже не считал нужным вызывать Павла Николаевича для личных бесед, предоставив «Беркута» на полное попечение Л. П. Берия.»[89]

При всей художественности (столь свойственной Григорию Васильевичу Кисунько) описания разговора в нём нет ни малейшего намёка, когда этот разговор происходит. Автору этих строк (Леонову Д. Н.) довелось услышать такую версию появления этого сюжета. Вкратце о разговоре со Сталиным Павел Николаевич Куксенко рассказал Карлу Самуиловичу Альперовичу летом 1953 года, вскоре после ареста Л. П. Берия. Павел Николаевич рассказывал эту историю во дворе КБ-1 во время перекура, и никаких дат не называл. Кроме того, обстановка после ареста Л. П. Берия была напряжённая и не располагала к излишним откровениям. Поэтому Карл Самуилович Альперович пересказал эту историю Григорию Васильевичу Кисунько только в 1976 году, накануне 80-летия П. Н. Куксенко. К сожалению, в то время состояние здоровья Павла Николаевича уже не позволило узнать подробности его разговора со Сталиным. Вероятно, именно таким путём эта история и попала в книгу Григория Васильевича Кисунько, и это объясняет отсутствие подробностей и даты разговора.

В статье Евгения Сухарева «Гриф секретности снят», опубликованной в газете «Стрела» ОАО «ГСКБ Концерна «Алмаз-Антей» им. Академика А. А. Расплетина», № 9 (92) за сентябрь 2010 приведены те же цитаты из книг С. Л. Берия и Г. В. Кисунько, но с описанием деталей:

«На одном из совещаний в Кремле 20 июля 1950 года обсуждался вопрос о том, как локализовать и помешать возможным активным действиям американских кораблей у берегов КНДР и высадке американского десанта. На совещании присутствовали члены политбюро Л. П. Берия, Н. А. Булганин, Г. М. Маленков, А. И. Микоян, В. М. Молотов, Н. С. Хрущев, министр Вооруженных Сил СССР А. М. Василевский, а также С. Я. Штеменко (начальник оперативного управления Генерального штаба СА), А. Ф. Белов (директор завода № 150 Минавиапрома), Н. П. Жильцов (заместитель главнокомандующего Вооруженными Силами СССР по строительству и оборудованию аэродромов и воздушных трасс), А. И. Козлов (заведующий сельскохозяйственным отделом ЦК КПСС), Луцкой (военнослужащий Порт-Артурской военно-морской базы), В. К. Юстин (полковник), Жигарев, Петрова. Совещание началось в кабинете Сталина в 23.00 и закончилось в 0.30, а для членов Политбюро – в 1.00.»[90]

«Работа по подготовке проекта постановления после разговора П. Н. Куксенко с И. В. Сталиным закрутилась с непостижимой быстротой. Все материалы к постановлению готовили П. Н. Куксенко, С. Л. Берия и Г. Я. Кутепов, привлекая самых доверенных исполнителей. Все рекомендации И. В. Сталина, высказанные им в кремлевской квартире, были реализованы в этом документе».[91]


Но дальнейшее развитие боевых действий на Корейском полуострове не подтверждает версию о том, что Сталин не хотел вмешиваться, опасаясь их перерастания в войну с США. Уже в конце лета 1950 года на севере Китая разместились советские авиационные истребительные полки, вооружённые новейшими истребителями МиГ-15. В ноябре воздушное пространство Северной Кореи защищали МиГи 64-го истребительного авиационного корпуса. И хотя на крыльях самолётов были нанесены опознавательные знаки национальной освободительной армии Китая (НОАК), участие советских лётчиков в войне скрыть было невозможно. Части НОАК вступили в боевые действия на стороне Северной Кореи в октябре – головной отряд китайских народных добровольцев переправился через пограничную реку Ялу 18 октября 1950 года.

Причина такой решительности кроется в уверенности Советского руководства в том, что США не обладают достаточным количеством атомных бомб, чтобы начать войну с СССР, а без атомного оружия они воевать не станут. Эта уверенность была основана на донесениях советской разведки. Клаус Фукс сообщил советской стороне не только сведения о конструкции атомной бомбы, но и сведения о масштабах производства урана-235. Это дало возможность рассчитать, сколько американцы производили урана и плутония ежемесячно, и помогло определить реальное количество атомных бомб, которыми они располагали. Это позволило сделать заключение, что американская сторона не была готова вести ядерную войну в конце 40-х и даже в начале 50-х годов. По данным разведки, только к 1955 году США и Англия должны были создать запасы ядерного оружия, достаточные для уничтожения Советского Союза.[92]

Эта информация сыграла большую роль в стратегическом решении советского руководства поддержать китайских коммунистов в гражданской войне в 1947–1948 годах. Разведка располагала данными, что президент Трумэн рассматривает возможность применения атомного оружия, чтобы не допустить победы коммунистов в Китае. Тогда Сталин сознательно пошел на обострение обстановки в Германии, и в 1948 году возник Берлинский кризис. В западной печати появились сообщения, что президент Трумэн и премьер-министр Англии Этли готовы применить атомное оружие, чтобы не допустить перехода Западного Берлина под наш контроль. Однако Советское руководство знало, что у американцев не было нужного количества атомных бомб, чтобы противостоять нам одновременно в Германии и на Дальнем Востоке, где решалась судьба гражданской войны в Китае. Американское руководство переоценило нашу угрозу в Германии и упустило возможность использовать свой ядерный арсенал для поддержки китайских националистов.[93]

Другая возможная причина начала широкомасштабных работ по созданию в СССР зенитного управляемого ракетного оружия (ЗУРО) именно в 1950-м году может заключаться в том, что основные материальные ресурсы страны, а также научные и управленческие кадры были задействованы в решении атомной проблемы. После успешного испытания атомной бомбы ресурсы и специалисты были брошены на создание ракетного противовоздушного оружия. Во главе работ был поставлен заместитель Председателя Совета Министров СССР Маршал Советского Союза Герой Социалистического Труда Л. П. Берия – как руководитель высокого ранга, имевший успешный опыт руководства работами по созданию атомной бомбы.

Нет сомнений, что кандидатуру Л. П. Берия предложил лично И. В. Сталин. Можно предположить, что этот выбор основан, с одной стороны, на успешном руководстве атомным проектом, а до этого, ещё в годы войны – курированием оборонной промышленности, за что Л. П. Берия и получил звание Героя Социалистического Труда. С другой стороны – это признание высшего приоритета работ по созданию зенитного ракетного оружия. Высокий ранг Л. П. Берия позволял оперативно решать все административно-хозяйственные вопросы, возникающие в ходе работ. Вот, например, какую историю приводит Б. Е. Черток[94]:

«Я еще раз напомнил известную большинству из нашего технократического общества притчу о том, как Берия снял разногласия между двумя главными конструкторами.

В 1952 году Берия должен был рассмотреть и утвердить очередной график, связанный со строительством знаменитого кольца ПВО вокруг Москвы. Помощник ему доложил, что график не визируют два главных конструктора. Они никак не могут договориться о распределении ответственности и работ между собой. Помощник просил, чтобы Лаврентий Павлович их выслушал.

– Передайте им, – сказал Берия, – что если два коммуниста не могут договориться между собой, то один из них враг. У меня нет времени разбираться, кто из них двоих действительно враг. Дайте им еще сутки на согласование.

Помощник вышел, через пять минут он вернулся в кабинет и положил перед Берией график, завизированный обоими главными».

Карл Самуилович Альперович, один из создателей С-25, в своё время по работе встречался с Л. П. Берия. На вопрос автора этих строк (Леонова Д. Н.) о роли Берия-старшего Карл Самуилович ответил:

– Нет, ничего он не организовывал!

– Ну руководителем?

– Ну каким руководителем – он же в этом ничего не понимал!

– А как же…?

– Обеспечить! Вы же читали постановление, там написано: «поручив т. Берия Л. П. принимать необходимые оперативные меры по обеспечению успешного выполнения задачи». Берия мог только обеспечить. Знаете, есть такое выражение: «Слово и дело государево». Вот Берия и обеспечивал выполнение слова и дела государева.

Советские физики-ядерщики высоко оценивали организаторские способности Л. П. Берия. Вот цитата из доклада «О некоторых мифах и легендах вокруг советских атомного и водородного проектов» Ю. Б. Харитона и Ю. Н. Смирнова[95]:

«… Мы не собираемся подвергать сомнению оценку общеизвестных злодеяний этого страшного человека или приукрашивать демоническую личность, принесшую неисчислимые страдания людям. Но до середины 1953 года, в течение примерно восьми лет, Берия отвечал в правительстве за всю работу по атомному проекту. В интересах истории мы считаем необходимым остановиться на этом факте несколько подробнее.

Известно, что вначале общее руководство советским атомным проектом осуществлял В. М. Молотов. Стиль его руководства и соответственно результаты не отличались особой эффективностью. И. В. Курчатов не скрывал своей неудовлетворённости.

С переходом атомного проекта в руки Берии ситуация кардинально изменилась. Хотя П. Л. Капица, принимавший на первых порах участие в работе Особого Комитета и Технического Совета по атомной бомбе, в письме Сталину отозвался о методах нового руководителя резко отрицательно.

Берия быстро придал всем работам по проекту необходимый размах и динамизм. Этот человек, явившийся олицетворением зла в новейшей истории страны, обладал одновременно огромной энергией и работоспособностью. Наши специалисты, входя в соприкосновение с ним, не могли не отметить его ум, волю и целеустремлённость. Убедились, что он первоклассный организатор, умеющий доводить дело до конца. Может быть, покажется парадоксальным, но Берия, не стеснявшийся проявлять порой откровенное хамство, умел по обстоятельствам быть вежливым, тактичным и просто нормальным человеком. Не случайно у одного из немецких специалистов Н. Риля, работавшего в СССР, сложилось очень хорошее впечатление от встреч с Берией.

Проводившиеся им совещания были деловыми, всегда результативными и никогда не затягивались… Берия был быстр в работе, не пренебрегал выездами на объекты и личным знакомством с результатами работ. При проведении нашего первого атомного взрыва он был председателем государственной комиссии. Несмотря на своё исключительное положение в партии и правительство, Берия находил время для личного контакта с заинтересовавшими его людьми, даже если они не обладали какими-либо официальными отличиями или высокими титулами. Известно, что он неоднократно встречался с А. Д. Сахаровым – тогда ещё кандидатом физико-математических наук, а также с упоминавшимся нами О. А. Лаврентьевым, только что демобилизованным сержантом-дальневосточником.

Берия проявлял понимание и терпимость, если для выполнения работ требовался тот или иной специалист, не внушавший, однако, доверия работникам его аппарата…

По впечатлению многих ветеранов атомной отрасли, если бы атомный проект страны оставался под руководством Молотова, трудно было бы рассчитывать на быстрый успех в проведении столь грандиозных по масштабу работ».

И всё же роль Л. П. Берия в истории создания отечественного зенитного ракетного оружия, как, впрочем, и в других оборонных проектах, переоценить сложно. Геннадий Павлович Серов, ведущий специалист НПО им. С. А. Лавочкина, свою статью «В-300 – наша первая зенитная ракета» заканчивает такими словами[96]:

«Но, думается, не меньшее познавательное значение для современности имеет и изучение организационной стороны дела создания этой первой в стране столь сложной технической системы вооружения, и здесь – понравится это кому-то или нет – на первом месте должно стоять имя Лаврентия Павловича Берии как основного организатора создания советского атомного и зенитного ракетного оружия».


Ещё одна особенность Постановления бросается в глаза – ставится задача разработать противосамолётные ракеты и средства управления ими, а не изучить возможность создания такого оружия. То, что в начале 21 века кажется очевидным, в 1950-м году требовало серьёзных доказательств. Если сама возможность создания атомной бомбы не вызывала сомнений – американцы продемонстрировали действующий образец, то, например, возможность создания межконтинентальной ракеты в те годы подвергалась серьёзному сомнению со стороны известных учёных. Аргументы были такими – для того, чтобы достичь межконтинентальной дальности, нужно настолько большое количество топлива, что ракета не сможет оторваться от земли. Если использовать более мощный двигатель, то он всё топливо израсходует на то, чтобы оторвать ракету от земли, и межконтинентальной дальности всё равно не получится. Гениальность С. П. Королёва и заключается в том, что он практически доказал возможность создания межконтинентальной баллистической ракеты. В создании зенитного ракетного оружия сложностей не меньше – в бескрайнем небе надо обнаружить вражеский самолёт и обеспечить такое управление зенитной ракетой, чтобы она сблизилась с движущимся на большой скорости самолётом на расстояние, достаточное для его поражения. Эту задачу не удалось решить немецким специалистам в годы Второй Мировой войны, до её решения дело не дошло и при испытаниях в конце 40-х годов воспроизведённых в НИИ-88 немецких зенитных ракет. Тем не менее в Постановлении не подвергается сомнению сама возможность создания зенитной управляемой ракеты. Более того – задаются конкретные параметры такой ракеты: скорость, дальность полёта, вес ракеты и вес взрывчатого вещества боевой части. Причём эти заданные параметры, особенно вес ракеты, сильно отличаются от параметров ЗУР, разработанных к этому времени в НИИ-88. Близкие параметры имела зенитная ракета, которая в то время разрабатывалась в американской фирме Дуглас (Douglas Aircraft Company) и была принята на вооружение в составе зенитного ракетного комплекса «Ника-Аякс». Радиолокационные средства комплекса разрабатывались фирмами Western Electric и Bell Telephone Laboratories. В 1949–1950 годах велись испытания, а впервые ЗРК «Ника-Аякс» поразил воздушную цель – самолёт-мишень B-17 – 27 ноября 1951 года. Можно предположить, что специалисты, готовившие Постановление по «Беркуту», были знакомы с материалами по «Ника-Аякс».


После прочтения Постановления по «Беркуту» возникает естественный вопрос – почему именно КБ-1 под руководством П. Н. Куксенко, С. Л. Берия и Г. Я. Кутепова выбрано головным? Вроде бы в постановлении содержится ответ на этот вопрос – «Принять предложение КБ-1 о разработке противосамолётных снарядов-ракет и новейших радиолокационных средств управления ими, с целью создания современной системы противовоздушной обороны городов и военных объектов». Но всё равно неясно – почему руководство КБ-1 обратилось в Совет Министров СССР с таким предложением? Ведь такое предложение должно быть теоретически обоснованным и подтверждённым практическими экспериментами.

Тут имеет смысл рассказать о СБ-1 и его руководителях П. Н. Куксенко и С. Л. Берия более подробно. Спецбюро № 1 было создано по Постановлению Совета Министров СССР № 3140–1026 от 8 сентября 1947 года. Текст этого постановления занимает всего одну страницу:

«Совет министров Союза ССР постановляет:

1). В целях повышения эффективности действия тяжелой бомбардировочной авиации по кораблям противника и повышения безопасности атакующих самолетов приступить к разработке комплексной системы радиолокационного наведения и самонаведения реактивных самолетов-снарядов, сбрасываемых с тяжелых бомбардировщиков по крупным морским целям (шифр системы «Комета»).

2). Для общего технического руководства разработкой проекта комплексной системы «Комета» и частей, входящих в нее, организовать специальное бюро, присвоив ему наименование «Спецбюро № 1 МВ».

3). Назначить Начальником и Главным конструктором Спецбюро № 1 МВ Куксенко П. Н. Назначить заместителем начальника Спецбюро № 1 МВ Берия С. Л.


Председатель

Совета Министров Союза ССР И. Сталин»


Вот как описывает историю возникновения СБ-1 в своей книге «Ракеты и люди» Б. Е. Черток[97]:

«Осенью 1947 года я был вызван Ветошкиным в министерство. Он был сильно взволнован и предупредил меня, что мы с ним сейчас пойдем к министру, там будет обсуждаться новое интересное предложение по системе управляемой ракеты. Я приглашен как эксперт и должен дать заключение, может ли этот проект быть реализован на базе НИИ-88 и в какой мере я со своим коллективом способен участвовать в его реализации. ”Вопросов мне, Борис Евсеевич, не задавайте, там на месте ориентируйтесь сами, но имейте в виду, что опрометчивые поспешные ответы могут иметь для вас серьезные последствия”.

Когда вошли в кабинет Устинова, я увидел главного инженера нашего радиолокационного института НИИ-20 Михаила Слиозберга и знакомых мне еще по работе в авиации разработчиков оптических прицелов. Устинов усадил нас всех по одну сторону длинного стола совещаний и предупредил: ”Эту сторону оставим свободной. Сейчас приедут товарищи, которые доложат нам существо своих предложений. Ваше дело – высказаться только по вопросу о научно-исследовательской и производственной базе, которая нужна для реализации”.

Вошли двое: инженер-полковник ВВС и майор войск связи. Устинов представил: ”Сергей Лаврентьевич Берия, – и далее, без имени, отчества, просто, – полковник Куксенко”. Ба! Как же я его не узнал? Знаменитый Куксенко – радиоинженер, кумир моей радиолюбительской юности. Когда я только приобщался в школьные годы к радиотехнике, Куксенко уже учил нас уму-разуму в клубе радиолюбителей на Никольской и часто публиковался в радиожурналах, а я читал все, какие только были. Но вместо стройного молодого радиоинженера, на которого мы, школьники, смотрели, как на радиополубога, теперь я увидел седого грузного полковника, которому, видимо, трудно было стоять. Он сделал общий поклон и поспешил сесть.

Молодой Берия начал развешивать плакаты. Все сразу сообразили, что перед нами сын Лаврентия Павловича, и замолчали. Плакаты были уровня дипломного проекта. Потом выяснилось, что так оно и есть. Сергей Берия в кабинете министра вооружения Советского Союза второй раз защищал свой дипломный проект. Делал он это не по своей воле, а по указанию отца, который позвонил Устинову и ”попросил” его собрать специалистов, пусть послушают. Но не для оценки проекта, а для решения вопроса о том, где его реализовать! О том, что проект должен быть подвергнут какой-либо экспертизе, в смысле стоит ли его реализовывать, и речи не было.

Докладывал Сергей вполне прилично. Речь шла о морской управляемой ракете. Проект содержал две части. В первой описывалась сама ракета, которая почему-то была снабжена авиационным турбореактивным двигателем. Во второй части, судя по плакатам и докладу, предлагалась радиолокационная система обнаружения корабля противника и одновременно радиоуправление ракетой по лучу того же локатора. Здесь было много общего с принципами ”Вассерфаля”, но в целом, оценивая диплом на пять, искушенный эксперт сразу обнаруживал массу наивно-детских предложений и ранее отвергнутых методов. Последовало несколько вопросов, на которые Сергей попросил ответить Куксенко, представив его как научного руководителя. Куксенко отвечал за Сергея, но всем было уже ясно, что дело не в этом конкретном и примитивном проекте.»[98]


Г. В. Кисунько о своих начальниках по КБ-1 пишет ещё более решительно:

«Читатель, вероятно, догадался, что на СБ-1 была возложена задача реализации идей по созданию нового вида оружия, изложенных в дипломном проекте Сергея Берия. Этот проект, по-видимому, был выполнен под руководством П. Н. Куксенко (естественно, вместе с Серго) на основе немецких трофейных научно-технических материалов в основном силами немецких специалистов. Для выполнения работ по созданию системы оружия, получившей шифровое название «Комета», Куксенко и Серго добились откомандирования в СБ-1 наиболее сильных выпускников академии связи, которых Серго знал лично и которые стали его и Куксенко ближайшими помощниками. При этом в СБ-1 направлялись и те выпускники академии, которые были уже направлены в другие места».[99]


К 1947 году Павел Николаевич Куксенко (25.04.1896–1980) – доктор технических наук, профессор Ленинградской военной академии связи, автор многих разработок в сфере радиолокации, лауреат Сталинской премии (1946 год).

Серго Лаврентьевич Берия (Сергей Алексеевич Гегечкори) родился 24 ноября1924 года в городе Тбилиси. Родители – Лаврентий Павлович Берия и Нина Теймуразовна Гегечкори. В 1938 году, окончив семь классов немецкой и музыкальной школ, вместе с семьёй переехал в Москву, где в 1941 году, после окончания средней школы № 175, был зачислен в Центральную радиотехническую лабораторию НКВД СССР. В первые дни войны добровольцем по рекомендации райкома комсомола направлен в разведшколу, в которой на ускоренных трёхмесячных курсах получил радиотехническую специальность и в звании техника-лейтенанта начал службу в армии. По заданию Генерального штаба выполнял ряд ответственных заданий (в 1941 г. – Иран, Курдистан; в 1942 г. – Северо-Кавказская группа войск). В октябре 1942 года приказом наркома обороны С. Берия направляется на учёбу в Ленинградскую военную академию связи имени С. М. Будённого. За время учёбы он неоднократно отзывался по личному указанию Верховного Главнокомандующего и Генерального штаба для выполнения специальных секретных заданий (в 1943–1945 гг. – Тегеранская и Ялтинская конференции глав государств антигитлеровской коалиции; 4-й и 1-й Украинские фронты). За образцовое выполнение заданий командования награждён медалью «За оборону Кавказа» и орденом Красной Звезды. В 1947 с отличием заканчивает академию.

В 1947 году Григорий Яковлевич Кутепов – полковник госбезопасности, начальник 4-го спецотдела МВД СССР, который занимался использованием труда арестованных специалистов. В прошлом Г. Я. Кутепов – слесарь-электрик. Когда на заводе, где он работал, в начале 30-х годов была создана первая авиационная шарага – ЦКБ-39 ОГПУ, туда свезли арестованных по делу Промпартии конструкторов и инженеров: Н. Н. Поликарпова, Д. П. Григоровича, Б. Н. Тарасевича, А. В. Надашкевича, И. М. Косткина, В. Л. Кербер-Корвина, В. С. Денисова, Н. Г. Михельсона, Е. И. Майоранова и ряд других. Разрабатывали они там, в частности, истребитель И-5; на его опытном образце в звезду на киле кто-то, не иначе, как издевательски, распорядился вписать буквы "ВТ", означавшие "Внутренняя тюрьма". В 1938 году Г. Я. Кутепов – начальник ЦКБ-29 НКВД СССР.[100]

3 мая 1949 приказом № 544 «в связи с выполнением спецзадания» полковник Г. Я. Кутепов был освобожден от должности начальника 4 спецотдела МВД «с оставлением в должности заместителя начальника» 4 с/о; тогда же назначен заместителем начальника Спецбюро № 1 Министерства вооружения СССР.


Управляемый противокорабельный самолёт-снаряд КС-1 «Комета», для проектирования которого было создано СБ-1, представлял из себя беспилотный самолёт-снаряд, который запускался с самолёта-носителя и радиолокационными средствами дистанционно наводился на морскую цель. В начале разработки в качестве планера самолёта-снаряда планировали использовать реактивный истребитель МиГ-9, а в качестве самолёта-носителя – бомбардировщик Пе-8. В 1948 году за основу самолёта-снаряда был выбран МиГ-15, а в качестве носителя – дальний бомбардировщик Ту-4. Самолёт-носитель на внешней подвеске нёс два самолёта-снаряда. Для обнаружения цели на самолёте-носителе была установлена специальная РЛС. Максимальная дальность пуска самолёта-снаряда составляла 80–90 км. После обнаружения цели и взятия её на сопровождение запускался двигатель самолёта-снаряда и производилась его отцепка от носителя. Программный механизм автопилота вводил самолёт-снаряд в узкий луч РЛС. На подходе к цели самолёт-снаряд снижался до высоты 400 метров и наводился на цель полуактивной головкой самонаведения, которая принимала сигнал РЛС самолёта-носителя, отражённый от цели. Подрыв БЧ производился контактным взрывателем, после чего самолёт-носитель мог отвернуть от цели. Скорость самолёта-носителя с подвешенными снарядами составляла 360–420 км/ч, скорость полёта самолёта-снаряда – примерно 1000 км/ч, стартовый вес самолёта-снаряда – 2,76 тонны, вес взрывчатого вещества – 500 кг.

К концу 1950 года лабораторные испытания всех систем ракеты были выполнены. Полигонные испытания системы «Комета» начались в январе 1951 года в Крыму в районе Феодосии. В мае 1952 года был проведён первый пуск самолёта-снаряда с наведением, который был неудачным. После доработок испытания возобновились. Государственные испытания авиационной крылатой ракеты КС-1 состоялись 21 ноября 1952 года. В качестве мишени использовался старый крейсер «Красный Кавказ». 28 ноября 1952 года система «Комета» была принята на вооружение.[101]

В 1954 г. начались испытания реактивного ракетоносца Ту-16КС. В 1958 г. на изделиях с доработанной системой управления и ГСН дальность пуска благодаря повышению устойчивости захвата возросла с 90 до 130 км. В 1961 г. появилась помехозащищенная аппаратура, которая ставилась как на вновь поставляемые, так и на ремонтирующиеся снаряды КС-1. Ракета КС-1 оказалась чрезвычайно удачной и состояла на вооружении Авиации ВМФ СССР до семидесятых годов.

Таким образом, дипломная работа Берии-младшего дала начало успешной разработке эффективной системы вооружения. Серго Лаврентьевич изменил тенденцию, ранее имевшую место среди детей высокопоставленных руководителей. До войны многие сыновья руководителей страны стремились в авиацию. Лётчиками стали сыновья Анастаса Микояна – Степан, Владимир (погиб в 42-м под Сталинградом), Алексей; сын И. В. Сталина Василий; старший сын Н. С. Хрущёва Леонид; сын М. В. Фрунзе Тимур. Берия-младший стал из детей руководителей одним из первых, выбравших профессию военного инженера-конструктора. Позднее по этому пути пошёл младший сын Н. С. Хрущёва Сергей, в 1957 году пришедший на работу в ракетостроительное КБ Челомея. Николай Дмитриевич Устинов, сын сталинского наркома и министра обороны СССР Д. Ф. Устинова, в 70-80-е возглавлял НИИ, разрабатывавший лазерное и пучковое оружие. Центральный НИИ радиоэлектронных систем возглавлял Револий Михайлович Суслов, сын М. А. Суслова, главного идеолога партии.

А вот прочтение книги Серго Лаврентьевича Берия «Мой отец – Лаврентий Берия»[102] вызывает много вопросов. В повествовании о совещании у Сталина летом 1950 года, на котором и было отдано указание о подготовке постановления по «Беркуту», С. Л. Берия пишет:

«Я и мои товарищи чувствовали себя в те минуты именинниками. Шутка ли, наша «Комета» – под таким шифром шло это изделие – запущена в серию.»

Но каким образом «Комета» могла быть запущена в серийное производство летом 1950-го года, если её первые удачные испытания состоялись только осенью 1952 года?

Далее в книге[103] написано:

«Испытания прошли очень удачно. Первой же ракетой на высоте 12–14 километров были уничтожены летящие на максимальной скорости МиГ-15. Реактивные бомбардировщики Ил-28 были менее скоростными машинами, и, вполне понятно, интереса для нас не представляли.

Но настояло командование ВВС, и пустили все же большие бомбардировщики конструкции Туполева, имевшие помеховые установки. Испытания проходили так. Экипажи поднимали самолеты в воздух, ставили на автопилот и выбрасывались с парашютами до входа объекта в зону.

Сталин остался доволен. Похвалил, пообещал всех наградить, но заметил тут же: – Этого мало. Дайте кольцо вокруг Москвы. Могу сказать без преувеличения: мир таких темпов не знал. Вся промышленность, по сути, была брошена на решение этой задачи. В строительстве кольца участвовали десятки тысяч людей. Мы, разработчики, а в основном это были люди до 30 лет, неделями пропадали на испытаниях, на позициях, на строительстве. Рабочий день, по сути, стал круглосуточным.

Когда военные доложили Сталину, что система готова, он уже знал о результатах испытаний на полигонах. Тем не менее этим не удовлетворился. Вызвал главкома ВВС и приказал подготовить к вылету с трех направлений минимум по пять самолетов. «Я вам потом скажу, с каких именно направлений пускать их на Москву. Вот и посмотрим, насколько наши молодые друзья справились с той задачей, которую мы перед ними поставили».

Мы возражать не могли, но военные, в отличие от нас, заявили, что не могут гарантировать удачного исхода, так как несбитые самолеты могут рухнуть на Москву.»

Первый самолёт-мишень Ту-4 был сбит зенитной ракетной системой «Беркут» на полигоне Капустин Яр 26 апреля 1953 года, то есть уже после смерти И. В. Сталина. Подмосковные объекты были готовы весной 1955 года. Таким образом, приведённая выше цитата из книги не соответствует действительности.

Эти явные нестыковки в книге С. Л. Берия[104] вызывают сомнения и в достоверности изложенной в ней версии появления постановления по «Беркуту». Почему именно события на Корейском полуострове послужили поводом для начала работ по «Беркуту»? Ведь ничего нового с точки зрения опасности применения со стороны США атомной бомбы не выяснилось. Возможности авиации США и Великобритании были прекрасно продемонстрированы во время существования Берлинского воздушного моста – операции западных союзников по авиаснабжению Западного Берлина продовольствием во время блокады города со стороны СССР. Берлинский воздушный мост просуществовал с 23 июня 1948 года по 12 мая 1949 года. Война на Корейском полуострове тоже не была первым вооружённым конфликтом в том регионе, в котором участвовал Советский Союз. С февраля по сентябрь 1950 года советская группа ПВО под командованием генерал-лейтенанта П. Ф. Батицкого защищала Шанхай от налётов гоминьдановской авиации с острова Тайвань.

Таким образом, совещание 20 июля 1950 года было лишь поводом для принятия решения о создании зенитной ракетной системы «Беркут». Причин же было несколько:

1. Главная причина – переход авиации на реактивную тягу и, как следствие этого, увеличение скорости и высоты полёта. Это существенно снижало эффективность зенитной артиллерии, несмотря на применение радиолокационных станций орудийной наводки, радиовзрывателей на зенитных снарядах и другие усовершенствования. Необходимы были противосамолётные средства, основанные на других принципах.

2. Отсутствие результатов разработок зенитных комплексов в НИИ-88. То есть сами зенитные ракеты там были воссозданы на основе немецких разработок и даже значительно усовершенствованы, но как таковой зенитный ракетный комплекс не был создан – не была проработана система наведения ракет. Как показал немецкий опыт и дальнейшие разработки НИИ-88, наиболее сложной частью зенитного комплекса является система наведения, и разработку зенитной ракеты необходимо вести именно как часть целостного комплекса, параметры которого определяются системой наведения.

3. После долгих и бурных дискуссий в США была сделана ставка на дальние высотные стратегические бомбардировщики В-36 в качестве средства доставки атомной бомбы. В качестве альтернативы рассматривались тяжёлые штурмовики, которые должны были базироваться на авианосцах. К концу второй мировой войны в составе флота США было 99 авианосцев, но так как в то время вес атомной бомбы был 4,5 тонны, вес и габариты самолёта-доставщика получались такими, что для него пришлось проектировать новые авианосцы. Такой авианосец под названием United States был заложен 18 апреля 1949 года, но уже через 5 дней его строительство было прекращено. Одновременно увеличивалось производство межконтинентальных бомбардировщиков В-36 – на 1 апреля 1949 года уже было построено 54 машины.

4. В США успешно продвигались работы по созданию зенитного ракетного комплекса, получившего название Nike Ajax. Таким образом, американский опыт давал уверенность в том, что создание зенитного ракетного комплекса является принципиально решаемой задачей.

Таким образом, к лету 1950 года были налицо все причины для начала работ по созданию зенитного ракетного комплекса. Осталось только подготовить постановление Правительства. И оно было подготовлено очень быстро – совещание в Кремле состоялось 20 июля, а уже 3 августа проект документа с пометкой И. В. Сталина «За, с поправками» был отправлен Л. П. Берии. 8 августа последний докладывал, что документ доработан, все правки внесены. Тактико-технические характеристики будущей системы в постановлении прописаны настолько подробно, что становится ясно – перед составлением черновика Постановления была проведена серьёзная работа специалистов. Кроме того, существовала практика предварительного согласования текста постановления с будущими исполнителями, чтобы для них поручение правительства не было неожиданным, а у людей, готовивших постановление, была уверенность, что намеченные исполнители в состоянии выполнить полученные работы. Эта работа могла занять несколько недель, а то и месяцев. Можно предположить, что в СБ-1, руководству которого – П. Н. Куксенко, С. Л. Берия и Г. Я. Кутепову – было поручено готовить постановление по «Беркуту», проработки вариантов создания системы ПВО на основе зенитных управляемых ракет велись задолго до этого. Например, с мая 1949 года, когда «в связи с выполнением спецзадания» полковник Г. Я. Кутепов был назначен заместителем начальника Спецбюро № 1 Министерства вооружения СССР. Казалось бы – какая польза в технических вопросах от полковника НКВД? Но ведь он занимался научной работой не лично, под его началом были учёные и инженеры, а опыт руководства конструкторским бюро у Г. Я. Кутепова был ещё с конца 30-х годов. Эта разработки СБ-1 и ложатся в основу Постановления по «Беркуту», но задача конкретизируется – создание системы ПВО Москвы. А готовившие постановление в традициях того времени становятся его исполнителями. Общее руководство работами возлагается на Л. П. Берия, уже имевший успешный опыт руководства крупным научно-техническим проектом. Дальнейшие работы по атомному проекту уже не требовали экстраординарных организаторских усилий, и Берии-старшему поручалась новая задача государственной важности.

При этом работы по управляемым зенитным ракетам в НИИ-88 продолжались. Получалось, что вновь создаваемое КБ-1 конкурировало с разработчиками из НИИ-88, к тому времени имевшими четырёхлетний опыт собственных разработок на основе трофейных немецких образцов. Также продолжались работы по неуправляемым зенитным ракетам. Полным ходом шли работы по созданию новых образцов крупнокалиберных зенитных орудий и радиолокационных средств управления ими. За принятый на вооружение в 1948 году зенитный артиллерийский комплекс КС-19 его создатели получили Сталинскую премию, велись работы над комплексом КС-30 с калибром орудия 130мм и высотой поражения до 20 км. Таким образом, в 1950-м году «Беркут» был не единственным проектом по разработке противосамолётного оружия, работы велись по всем возможным направлениям.

Это было обычной в те годы практикой при разработке нового вооружения. Созданием первых реактивных истребителей занималось сразу три авиационных КБ – Лавочкина, Микояна и Яковлева. В результате лучшей оказалась машина КБ Микояна. В 1951-м году разработка межконтинентальных бомбардировщиков была поручена двум организациям – КБ Туполева и вновь воссозданному КБ Мясищева.

Работы по управляемым зенитным ракетам в НИИ-88 были прекращены по постановлению Правительства от 17 августа 1951 года, после того, как 25 июля 1951 года начались лётные испытания ЗУР 205 разработки лавочкинского ОКБ-301. Результаты работ НИИ-88 по зенитной тематике были переданы в ОКБ-301. Впрочем, в некоторых источниках[105] указывается, что наработанные материалы по ЗУР из НИИ-88 в КБ Лавочкина были переданы ещё в декабре 1949 года.

Схема наведения самолёта-снаряда КС-1 «Комета».
Функциональная схема ЗРК Nike Ajax. Прямоугольник с надписью “Computer” на схеме – электромеханический баллистический вычислитель.
Испытания ЗРК Nike Ajax на полигоне White Sands.
Первая страница постановления Совета Министров СССР о создании ЗРС «Беркут» с визами И. В. Сталина и Л. П. Берия.

Глава 6. Разработка зенитной ракетной системы «Беркут» (С-25)

В августе 1950 года в аппарате Заместителя Председателя Совета Министров СССР Л. П. Берии для координации работ по системе «Беркут» было образовано специальное управление. Решение основных вопросов Берия поручил начальнику Первого главного управления Борису Львовичу Ванникову. Вскоре он понял, сколь велик объем работ, и 3 февраля 1951 года было создано Третье главное управление (ТГУ) при Совете Министров СССР с задачей создания системы противовоздушной обороны. ТГУ стало косвенным преемником Совета по радиолокации и Комитета по радиолокации (Спецкомитета № 3). Начальником ТГУ был назначен Василий Михайлович Рябиков, занимавший должность заместителя Министра вооружения СССР. Первым заместителем стал Сергей Ветошкин, занимавший должность начальника 7-го главного управления Министерства Вооружения. Заместителем начальника и главным инженером – Валерий Дмитриевич Калмыков (бывший директор НИИ-10 Минсудпрома), заместителем и научным руководителем – академик Александр Николаевич Щукин, имевший воинское звание генерал-майор. Курировал ТГУ непосредственно Заместитель Председателя Совета Министров СССР Лаврентий Павлович Берия.[106]

Вскоре после выхода Постановления по «Беркуту» были определены исполнители задач, заданных в Постановлении.

Разработка мощной наземной радиолокационной станции обнаружения самолётов противника с радиусом действия в 200 км была поручена НИИ-20 Министерства вооружения. Работы возглавил главный конструктор Л. В. Леонов. 13 марта 1954 года НИИ-20 был переименован в Государственный Союзный Ордена Трудового Красного Знамени научно-исследовательский институт (НИИ-244) Министерства радиотехнической промышленности СССР.

Создание конструкции управляемого противосамолётного снаряда-ракеты в сентябре 1950 года было поручено ОКБ-301 Министерства авиационной промышленности, которое возглавлял известный авиаконструктор С. А. Лавочкин. В ОКБ-301 была переведена часть сотрудников НИИ-88 (Подлипки), занимавшихся зенитной тематикой на базе немецких ракет «Вассерфаль» и «Шметтерлинк». Создание двигателя ракеты поручалось конструкторскому отделу № 9 НИИ-88, которым руководил A.M. Исаев. Разработка стартового оборудования возлагалась на Государственное союзное конструкторское бюро специального машиностроения (ГСКБ Спецмаш) под руководством В. П. Бармина.

Разработка заданий на проектирование строительной части системы была возложена на Радиотехническую лабораторию Академии наук (РАЛАН), которую возглавлял член-корреспондент АН СССР А. Л. Минц. РАЛАН разрабатывала проекты источников наземного питания, коммутационной и вспомогательной аппаратуры, систем и устройств электроснабжения и электропитания от сети Мосэнерго, аппаратуры отображения воздушной обстановки на центральных командных пунктах. Также в РАЛАНе разрабатывались мощные импульсные генераторы для радиолокаторов.

Решение других основных задач – создание наземной радиолокационной установки автоматического наведения ракет; создание бортовой радиолокационной аппаратуры, а также аппаратуры и приборов стабилизации и управления ракеты – возлагалось на только что образованное КБ-1.

После выхода Постановления по «Беркуту» СБ-1 было реорганизовано в Конструкторское бюро № 1 Министерство вооружения. Территориально оно осталось там же – на развилке Ленинградского и Волоколамского шоссе. После войны там располагался НИИ-20, а образованное в 1947 году СБ-1 занимало часть помещений. Теперь КБ-1 передавались все помещения, а НИИ-20 срочно перебазировался в Кунцево.

Начальником КБ-1 становится заместитель министра вооружений К. М. Герасимов, Г. Я. Кутепов назначается его первым заместителем. Главными конструкторами «Беркута» назначаются П. Н. Куксенко С. Л. Берия. Заместителем главного конструктора «Беркута» был назначен А. А. Расплетин. Его перевели в КБ-1 из ЦНИИ-108 – головного радиолокационного научно-исследовательского института, возглавлявшегося в то время членом-корреспондентом АН СССР А. И. Бергом[107]

Организационно КБ-1 было устроено во многом подобно тому, как строились закрытые КБ, так называемые «шарашки», еще в 30-е годы. Офицеры госбезопасности, начальствовавшие в «шарашке», где в заключении работали туполевцы, становятся начальниками всех крупных подразделений предприятия. Сюда же переводятся работавшие в СБ-1 офицеры госбезопасности, вывезенные из Германии немецкие, а также отбывавшие заключение наши специалисты. Особым решением секретариата ЦК КПСС в КБ-1 направляется «тридцатка» – тридцать специалистов из разных организаций Москвы и Ленинграда, персонально отобранных С. Л. Берией, А. Н. Щукиным, А. А. Расплетиным. В составе «тридцатки» в КБ-1 переводятся Г. В. Кисунько, А. А. Колосов и Н. А. Лившиц, преподававшие в Военной академии связи в бытность С. Л. Берии ее слушателем. Из ЦНИИ-108 – своего института (ЦНИИ-108 и Совет по радиолокации, а затем и 5 ГУ МО размещались в одном здании и тесно взаимодействовали между собой) – Щукин и Расплетин через «тридцатку» перевели в КБ-1 Б. В. Бункина (после скоропостижной смерти Расплетина в 1967 г. – его преемник на посту Генерального конструктора), М. Б. Заксона, И. Л. Бурштейна и К. С. Альперовича. Из других НИИ и КБ через «тридцатку» в КБ-1 были направлены Н. А. Викторов, И. И. Вольман, С. П. Заворотищев, А. И. Корчмар, В. Э. Магдесиев, В. М. Тарановский и другие специалисты. Основную же массу сотрудников КБ-1 составила молодежь – целые выпуски гражданских и военных учебных заведений, а также инженеры и техники, направлявшиеся по разнарядкам с предприятий из разных городов. Направление всех специалистов на работы по «Беркуту» в ТГУ, в КБ-1 и другие организации не согласовывалось ни с самими переводимыми, ни с их начальниками. Не сообщалось им также, на какую работу, для решения какой задачи они переводятся.[108]

Привлечение немецких специалистов к проводившейся в условиях особой секретности работе над «Беркутом» сопровождалось жесткими режимными мерами. Немцев поселили в Тушино, в отдельном «поселке 100». Привозили их на работу и обратно на служебном транспорте. Вне предприятия и жилого поселка немцы всюду сопровождались сотрудниками КГБ. В самом КБ-1 немецкие специалисты работали в отдельном, изолированном от основного коллектива, подразделении. В дальнейшем, по ходу разработки, это отдельное подразделение было ликвидировано, и немцы стали работать вместе с основным коллективом.[109]


В соответствии с существовавшими тогда представлениями в основу противовоздушной обороны крупного центра были положены следующие принципы, разработанные на основе опыта войны и соответствовавшие уровню развития средств воздушного нападения в тот период:

– Массированное применение сил и средств ПВО. Считалось, что нападающему противнику должны быть противопоставлены крупные силы противовоздушной обороны – истребительная авиация, обладающая большой скоростью и высотой полета и вооруженная артиллерией и реактивными снарядами; зенитная артиллерия разных калибров, обладающая большой скорострельностью, гибкостью огня и досягаемостью по высоте; зенитные ракетные управляемые и неуправляемые снаряды.

– Круговой характер построения системы противовоздушной обороны пункта. Для создания сильной обороны, которая обеспечила бы отражение больших масс авиации противника на всех направлениях, потребовалось бы очень большое количество средств ПВО.

– Большая глубина системы противовоздушной обороны крупного пункта с тем, чтобы была возможность разгромить воздушного противника еще на подступах к обороняемому пункту.

Способность противовоздушной обороны вести эффективную борьбу со средствами нападения противника днем и ночью, в простых и сложных метеорологических условиях.[110]

Московскую систему необходимо было создать равнопрочной по отношению к массовым налетам авиации на столицу с любых направлений – это требование напрямую проистекало из текста Постановления от 9 августа 1950 г. На основе экспертной оценки разработчиков системы было решено – система должна обеспечивать возможность одновременного обстрела до 20 целей на каждом 10– 15-километровом участке обороны.[111]

Радиолокационные средства, создававшиеся для системы «Беркут», должны были решать две задачи: задачу обнаружения существовавших и перспективных в то время (начало 50-х г.г.) средств воздушного нападения – самолетов с высотой полета до 20–25 км и скоростью полета до 1000–1200 км/час, и задачу управления зенитными ракетами для их наведения на такие средства нападения. Для обеспечения надежного перехвата радиолокационными средствами системы всех целей было решено иметь в составе системы «Беркут» расположенные по периферии узлы обнаружения, снабженные радиолокационными станциями большой дальности действия, и два концентрически размещенных вокруг обороняемой зоны кольца секторных станций. Секторные станции, имея меньшую, чем у станций периферийных узлов обнаружения, дальность действия, должны были иметь сравнительно большую частоту обновления информации и непрерывно выдавать текущие координаты всех находящихся в их секторах обзора целей. Наиболее просто обзор крупных секторов пространства с получением данных о всех координатах целей со сравнительно большой частотой повторения мог быть получен при биплоскостном линейном сканировании в двух перпендикулярных направлениях (азимутальном и угломестном), осуществляемом двумя отдельными радиолокационными каналами с диаграммами антенных систем лопатообразной формы. Такой способ обзора пространства и был положен в основу построения секторных станций.[112]

Решение задачи управления зенитными ракетами, казавшееся при первом подходе весьма логичным, выглядело так. Секторная станция передаёт наблюдаемые ею цели для точного определения их координат узколучевыми радиолокационными станциями – такими, какие к тому времени широко применялись для определения координат воздушных целей при их обстреле зенитными орудиями. Координаты каждой из летящих к целям ракет определяются отдельной точной станцией, аналогичной станциям точного сопровождения целей. По координатам цели и наводимой на неё ракеты, вырабатываемым двумя точными радиолокаторами, формируются команды управления, которые передаются по радиолинии на борт ракеты.[113]

Именно по такому пути пошли в США при создании первой системы ЗУРО Ника-Аякс (Nike Ajax). Развёртывание этой системы началось в 1953 году. Ника-Аякс целиком базировалась на последних американских моделях радиолокаторов для зенитной артиллерии. Целевая (target-tracking radar (TTR) и ракетная (missile-tracking radar (MTR) радиолокационные станции системы Ника-Аякс по существу являлись модификациями станций зенитных артиллерийских систем М52 и М53, в которые были дополнительно введены специальный электромеханический счётно-решающий прибор выработки команд управления ракетой и устройства для передачи этих команд на борт ракеты. Также в состав комплекса Ника-Аякс входила радиолокационная станция кругового обзора. Комплекс Ника-Аякс был одноканальным по цели и по ракете, то есть в определённый момент времени мог обстреливать только одну цель только одной ракетой. При решении принципиальной задачи поражения самолёта зенитной ракетой в случае комплекса Ника-Аякс об отражении массового налёта речи не шло. Первый самолёт-мишень – бомбардировщик B-17 был сбит комплексом Ника-Аякс 27 ноября 1951 года на полигоне White Sands.

При первых обсуждениях схемы построения радиолокационных средств системы «Беркут» в КБ-1 такой подход к решению задачи управления ракетами также рассматривался. Предполагалось придать каждой секторной станции 20 узколучевых станций точного определения координат целей и столько же спаренных с этими станциями станций слежения за ракетами. Но такое решение приводило к огромной сложности системы «Беркут». Было очевидно, что система была бы наиболее простой, если бы удалось получить все необходимые данные для формирования команд управления зенитными ракетами непосредственно в секторных станциях, не прибегая к помощи каких-либо дополнительных радиолокационных средств.[114]

Разработка станции секторного обзора не представляла большой сложности. Подобной разработкой А. А. Расплетин руководил в НИИ-108. Это была радиолокационная станция для нужд противотанковой обороны. Разработанная в период 1946–1947 гг. по заданию Главного артиллерийского управления (ГАУ) станция сантиметрового диапазона СНАР-1 имела мощность излучения в импульсе 35–65 кВт, ширину диаграммы направленности в вертикальной плоскости около 0–67 д. у., в горизонтальной плоскости не более 0–15 д. у. и массу станции с тягачом (без автомашины) 8 т. Для обнаружения наземных и надводных целей луч станции в пространстве при неподвижной антенне качался в горизонтальной плоскости в секторе 25–28° с частотой 7–11 раз в секунду. На экране индикатора обнаружения высвечивался секторный растр, а на экране индикатора сопровождения – прямоугольный растр, на которых воспроизводился просматриваемый участок местности или водной поверхности. Индикатор сопровождения мог использоваться также для определения отклонений разрывов снарядов и мин относительно обстреливаемой цели, то есть для корректировки огня артиллерии по движущимся наземным и надводным целям, если условия местности позволяли уверенно наблюдать отметки от этих разрывов. Государственные испытания станции проводились в сентябре – октябре 1947 г. Руководил испытаниями Н. Н. Алексеев, впоследствии маршал войск связи. На основании результатов государственных испытаний РЛС СНАР-1 была принята на вооружение. Коллектив создателей станции во главе с А. А. Расплетиным и Н. Н. Алексеевым был удостоен Государственной премии СССР.[115]

Базируясь на своем предыдущем опыте по созданию радиолокатора разведки наземных целей, Расплетин предложил решить задачу организации ПВО Москвы принципиально иным способом – разместить на двух кольцевых рубежах вокруг Москвы ограниченное число радиолокаторов секторного обзора и поручить им в своих секторах ответственности все задачи – от обнаружения целей до наведения на них зенитных ракет. Необходимость двух кольцевых рубежей также проистекала из требования Постановления от 9 августа 1950 г. – требовалась вероятность поражения целей, близкая к 100 %. Расплетинскую постановку задачи активно поддерживал Щукин.[116]

Предложение Расплетина было очень смелым. Существовавшие до этого станции орудийной наводки для слежения за целью использовали непрерывный луч, формируемый параболической антенной, а координаты цели определялись по положению антенны. Было неизвестно, сможет ли обзорный радиолокатор со сканирующим лучом обеспечить точность обнаружения цели, необходимую для поражения её зенитной ракетой.

Основные технические решения были выработаны в интенсивных обсуждениях, проведенных Расплетиным уже в октябре 1950 г. Построение антенн, обеспечивающее сканирование широкого сектора пространства с достаточно высокой частотой, предложил М. Б. Заксон, построение многоканальной части будущего радиолокатора и его систем слежения за целями и ракетами – К. С. Альперович. Исключение из состава системы отдельных радиолокаторов точного сопровождения целей и ракет и из состава бортового оборудования ракет аппаратуры самонаведения, радикально упрощая и наземные средства системы и зенитную ракету, делало секторные радиолокаторы (и, естественно, их автора – Расплетина) полностью ответственными за точное выведение ракет в точки встречи с целями, а их проектирование – центральной задачей в разработке всей системы.[117]

Необычность предложения – решить все задачи с помощью одного радиолокатора с линейным сканированием – не позволяла сразу принять его в качестве единственного направления дальнейших работ над «Беркутом». Поэтому на первом этапе работ над секторным радиолокатором (пока шла проработка его построения и оценивалась практически возможная точность определения им координат целей и ракет) не отвергалась возможность использования, как и в «Нике-Аяксе», узколучевых радиолокаторов, отдельно следящих за целью и наводимой на нее ракетой. При этом секторные радиолокаторы должны были выполнять только общеуправленческие функции: обнаруживать появляющиеся в их секторах ответственности цели, выдавать по ним целеуказания стрельбовым комплексам и контролировать работу последних – наблюдать за сопровождением этими комплексами целей и полетом зенитных ракет к целям, фиксировать поражение целей. Дополнительно прорабатывалось оснащение ракет радиолокационными головками самонаведения, которые должны были действовать вблизи точек встречи ракет с целями. Соответственно на этом этапе секторные радиолокаторы называли станциями группового целеуказания (СГЦ). Решение возложить на секторные радиолокаторы выполнение всех функций – от обнаружения целей в их секторах ответственности до наведения на цели ракет, оформленное распоряжением главных конструкторов, было принято в январе 1951 года. В соответствии с их новыми функциями секторные радиолокаторы стали называться центральными радиолокаторами наведения (ЦРН). Работы по проектированию узколучевых радиолокаторов и головок самонаведения ракет были прекращены.[118]

Так определился окончательный облик будущей системы ПВО Москвы: радиолокаторы кругового обзора А-100 (в том числе выдвинутые на дальние рубежи) – для обнаружения подлетающих целей и два кольца секторных многоканальных зенитно-ракетных комплексов – центральных радиолокаторов наведения Б-200 с зенитными ракетами В-300. Для управления системой предусматривались центральный и четыре секторных командных пункта, для хранения ракет и подготовки их к боевому использованию – специальные технические базы. Разместить всю аппаратуру ЦРН, включая мощные передатчики и высокочастотную часть приемников радиолокатора, предлагалось в подземном помещении (реализовано в виде полузаглубленного бетонированного бункера). Снаружи располагались только азимутальная и угломестная антенны визирования целей и ракет и антенны передачи управляющих команд. Для радиолокатора был избран 10-сантиметровый рабочий диапазон.[119]

В соответствии с Постановлением по «Беркуту», предписывающем разработать и представить к 1 марта 1951 г. на утверждение Совета Министров СССР технические проекты радиолокационных установок и ракеты, в феврале 1951 года был выпущен многотомный технический проект, включающий конкретные схемы и конструкции составляющих ЦРН устройств.

В техническом проекте было сохранено управление наведением ракет на цели на основе абсолютных (определенных относительно Земли) координат целей и ракет. Принятое в начале разработки «Беркута», такое управление соответствовало предполагавшемуся тогда использованию для слежения за целями и ракетами отдельных узколучевых радиолокаторов. Доктор Хох предложил подойти к управлению наведением ракет по-иному, использовать те особые возможности, которые предоставлял секторный радиолокатор, определявший координаты и цели и ракеты общими для них сканирующими лучами, – управлять наведением ракет в плоскостях сканирования пространства ЦРН (наклонной и вертикальной), формируя управляющие команды на основе величин интервалов между прохождениями сканирующим лучом направлений на цель и ракету (разностей направлений на цель и ракету) в этих плоскостях и разности дальностей до цели и ракеты. Такое управление наведением ракет было названо разностным методом. Благодаря ему упрощалось формирование управляющих команд. Счетно-решающие приборы и системы автоматического сопровождения целей и ракет могли быть выполнены чисто электронными, без электромеханических элементов. Отпадала необходимость привлечения для разработки счетно-решающего прибора отдельной специализированной организации. Но главное – этот метод позволял в максимальной степени использовать возможности точного наведения ракет на цели, основы которого заложены в определении координат целей и ракет с помощью общих для них сканирующих пространство лучей. Разностный метод был положен в основу дальнейших работ над замкнутым контуром управления наведением ракет. Разработку соответствующего электронного счетно-решающего прибора провел коллектив Н. В. Семакова.[120]

Летом – осенью 1951 г. экспериментальный образец ЦРН прошел комплексную отладку в Химках под Москвой. Зимой 1951 г. – весной 1952 года он был перебазирован на испытательную площадку на краю аэродрома Летно-испытательного института (ЛИИ) в подмосковном Жуковском. Там проводилась отработка антенн, передающе-приемных трактов, всех вопросов, связанных с обеспечением необходимой дальности действия ЦРН. Испытаниями руководила «пятерка» – П. Н. Куксенко, А. Л. Минц, В. Э. Магдесиев, М. Б. Заксон, Ф. А. Кузьминский. Отдел испытаний предприятия, и в Жуковском и далее на полигоне в Капустином Яру, представлял А. Г. Басистов. Основной, ожидавшийся от испытаний экспериментального образца результат был получен. Убедились – задуманный радиолокатор будет обладать требуемой дальностью действия и сможет служить источником информации, необходимой для наведения ракет на цели. Конечно, еще требовалось экспериментальное подтверждение достаточности этой информации для выведения ракеты в точку встречи с целью с требующейся точностью.[121]

Одновременно с испытаниями экспериментального ЦРН проводились сборка и контрольные испытания опытного образца ЦРН перед его отправкой на полигон в Капустин Яр. Продолжались они с 24 июня до 20 сентября 1952 г. В августе опытный образец ЦРН был полностью укомплектован. После контрольных испытаний по самолетам, завершившихся к 20 сентября, опытный образец ЦРН был разобран, погружен в железнодорожный эшелон и отправлен на полигон для стрельбовых испытаний. В Жуковском остался действующий экспериментальный ЦРН, на котором впоследствии проводились работы в задел будущих модернизаций.[122]


В конце февраля 1951 года в ОКБ-301 было в основном закончено проектирование зенитной ракеты В-300 модели «205», а в марте того же года успешно прошла защита эскизного проекта. В этот период в ОКБ был проведен большой объем теоретических расчетов и экспериментальных исследований: продувки моделей в аэродинамических трубах с целью получения необходимых аэродинамических характеристик, отработка двигательной установки и системы подачи топлива, экспериментальная доводка теплозащиты. Все это потребовало значительного расширения производственной и опытно-экспериментальной базы. Из соображений надежности и простоты конструкции была принята одноступенчатая схема. В хвостовом отсеке был установлен четырехкамерный ЖРД С09.29 конструкции А. М. Исаева (ОКБ-2 в составе НИИ-88) с системой подачи топлива от воздушного аккумулятора давления (ВАД). Двигатель С09.29 изначально разрабатывался для ракеты Р-101 – аналога «Вассерфаля». Боевая часть Е-600 осколочно-фугасного действия разрабатывалась специально для ракеты «205» в НИИ-6 МСХМ.[123]

Первый испытательный пуск ЗУР В-300 состоялся 25 июля 1951 года. Для проведения испытаний зенитной ракетной системы «Беркут» по постановлению Совета Министров СССР от 5 мая 1951 года и приказом командующего артиллерией Советской армии от 28 мая 1951 года была образована войсковая часть 29139. Часть дислоцировалась поблизости от села Капустин Яр Астраханской области, недалеко от Государственного Центрального Полигона. С 25 июля по 16 декабря 1951 года на полигоне войсковой части 29139 было произведено 30 пусков ракет В-300 для отработки старта, исследования летных характеристик и проверки бортового оборудования ракеты. Испытания показали правильность принципов, заложенных при проектировании. По результатам первых пусков были определены необходимые доработки. В соответствии с дополнительными приказами МАП № 75 от 21.1.52 г. и № 89 от 24.1.52 г. определялся дальнейший ход доводочных работ и испытаний с учетом пусков и переделок схемы электропроводки. Второй этап автономных испытаний ракет проходил с 19 марта по 27 сентября 1952 г. там же – на полигоне в Капустином Яре. Всего на этом этапе был произведен 31 пуск, полёт ракет происходил как с автономным программным управлением ими от бортового датчика, так и с программным управлением с помощью команд, передаваемых с земли на борт специальной аппаратурой.[124]

По результатам пусков 1951 г. и работ, проведенных в КБ-1 и КБ Лавочкина, в ракету и ее оборудование были внесены необходимые изменения. По предложению доктора Хоха существенной переработке был подвергнут автопилот. В автономных пусках 1952 г. ракета была проверена в режиме управляемого полета. Сначала управляющие команды задавались автономно от программного механизма на борту ракеты. Затем пуски проводились с передачей управляющих команд на борт ракеты с земли. Как и в пусках 1951 г., передача команд обеспечивалась отдельной аппаратурой, аналогичной штатной аппаратуре ЦРН.[125]

Срок, указанный в Постановлении, был выдержан, но ракета получилась много тяжелее американского аналога «Найк»: стартовая масса ракеты «205» – 3582 кг, масса ракеты «Ника-Аякс» с пороховым ускорителем – 1114 кг. В ОКБ-301 были прорисованы варианты ракет В-500 и В-600 в 2-х ступенчатом исполнении с пороховыми ускорителями и массой 1300 и 600 кг. Но серьезной работы по ним не велось, так как требовалось 2–3 года на отработку, что противоречило заданным срокам проведения работ, которые были заданы очень сжатые.[126]

В КБ-1 разрабатывался не только ЦРН. Проектировалось также бортовое оборудование для зенитной ракеты В-300 – автопилот и бортовая радиоаппаратура визирования ракет и приема команд управления наведением ракет на цели. Разработку бортовой аппаратуры визирования ракет – приемника зондирующих сигналов ЦРН и генератора ответных сигналов (приемо-ответчика) – возглавлял В. Е. Черномордик. Проект автопилота, в отличие от других частей технического проекта, полностью разрабатывавшихся нашими специалистами, создавался в коллективе, состоявшем из руководимых доктором Меллером работавших в КБ-1 немцев и наших молодых специалистов. Наши инженеры (в их числе П. М. Кириллов, возглавивший в дальнейшем в КБ-1 автопилотное направление) в разработке автопилота принимали самое активное участие.[127]

Комплексные испытания зенитного ракетного комплекса «Беркут» начались в октябре 1952 года. С 18 октября началась проверка опытного комплекса в пусках ракет. В первых пяти пусках, выполненных в оставшиеся октябрьские дни, были проверены захват и автоматическое сопровождение ракет. Производился пуск ракеты. Ракета совершала автономный полет. ЦРН штатно запрашивал ответчик ракеты и по его сигналам автоматически захватывал и сопровождал ракету в течение всего полета. К ноябрю зенитный ракетный комплекс – опытный образец ЦРН и стартовая позиция – был готов к проведению пусков ракет в замкнутом контуре управления. Первый такой пуск был выполнен вечером 2 ноября 1952 г. Стрельба проводилась по «кресту» – имитируемой неподвижной «цели», координаты которой задавались соответствующей выставкой систем сопровождения цели по угловым координатам и дальности. Для упрощения задачи первого пуска наведение ракеты по штатному закону проводилось только в вертикальной плоскости.[128]

Стрельбы по самолетам-мишеням были проведены с 26 апреля по 18 мая 1953 г. Самолетов с радиоуправляемым взлетом в то время еще не было. С аэродрома соседней с Капустиным Яром Владимировки летчики поднимали два самолета – мишень и самолет сопровождения. После выхода самолетов на боевой курс экипаж самолета-мишени спускался на парашютах. Самолет сопровождения докладывал: «Экипаж покинул мишень» – и уходил с боевого курса. Дальнейшее управление самолетом-мишенью (в том числе и вывод мишени при необходимости на повторные заходы) осуществлялось командами, передаваемыми по радио с самолета сопровождения. Первый самолёт-мишень Ту-4 был сбит 26 апреля 1953 года.[129]

В КБ-1 велась отработка своего варианта ракеты для «Беркута», но он не был официально включен в директивные документы. Эта ракета получила наименование ШБ-32. Для разработки ШБ-32 в КБ-1 был создан конструкторский отдел № 32 во главе Томашевичем Дмитрием Людвиговичем. Ее отработку опекал непосредственно С. Л. Берия. Ракета ШБ-32 была 2-х ступенчатая. На 1-й ступени стоял твердотопливный двигатель Картукова. На 2-й ступени – маршевый ЖРД С2.168Б Исаева тягой 1300 кг., а не 9000 кг., как у двигателя СО9.29 для ракеты Лавочкина В-300. Малая тяга – малый секундный расход топлива при том же времени перехвата. Уменьшились требуемые запасы кислоты и ТГ-02. Стартовая масса ШБ-32 стала 1354 кг, что сравнимо с массой американской ЗУР «Найк-Аякс». У ШБ-32 был наклонная пусковая установка, что позволяло проводить запуск ракеты в направлении приближающийся цели и сократить время активного участка. Расчетная дальность действия ракеты составляла 30–32 км и высота полета 20–21 км Уже весной 1952 г. статус работ по ШБ значительно поднялся, благодаря курировавшего ТГУ Лаврентия Берия. Изготовление ракет для лётно-конструкторских испытаний (ЛКИ) было поручено заводу № 88 в Подлипках. Приоритетность этих работ была выше, чем по баллистическим ракетам Королева. Эта позволило начать ЛКИ ШБ-32 уже в конце 1952 г. Дальнейшая разработка ЗУР ШБ-32 была передана в образованное 20.11.1953 г. ОКБ-2 Средмаша (МКБ «Факел») в Химках, которое расположилось на территории завода № 293. Главным конструктором ОКБ-2 стал П. Д. Грушин. Основу ОКБ-2 составили работники отдела 32 КБ-1 и ОКБ-293. Технические решения, применённые в ШБ-32, в дальнейшем были использованы при создании ракеты 1Д для ЗРК С-75.[130]


Согласно первоначальному проекту система ПВО Москвы «Беркут» должна была включать в себя кроме ракет В-300 с наземным стартом также самолет-перехватчик "Г-310" (Ту-4) с ракетами "Г-300" класса "воздух – воздух". Система Г-300 предусматривала объединение самолета дальнего радиолокационного обзора и истребителя-перехватчика в одном летательном аппарате. Самолет был оснащен 4 радиолокационными станциями "Тайфун" Д-500 с дальностью 80-100 км, обеспечивающими круговой обзор. Работы по созданию комплекса Г-300 начались по постановлению СМ СССР от 23 сентября 1950 г. Для этого комплекса в ОКБ-301 была спроектирована авиационная управляемая ракета "Г-300" класса "воздух – воздух" большой дальности. Она имела заводской индекс «211» и предназначались для поражения крупных скоростных самолетов противника, летящих на высоте до 20 км. Ракета должна была стартовать с самолета-носителя ТУ-4, под крылом которого подвешивались 4 ракеты (по 2 с каждой стороны). Разработка начата в 1951 г. Ракета "210" представляла собой уменьшенную копию ЗУР "205" (диаметр уменьшен с 650 мм до 530 мм, длина с 11,3 м до 8,3 м). Стартовый двигатель – РДТТ, маршевый – однокамерный ЖРД с двумя степенями регулирования. Боевая часть – кумулятивного действия весом 100 кг. Масса ракеты 1000 кг. Управление полетом ракеты осуществлялось с самолета-носителя. Управляемая ракета "211" являлась доработанным вариантом ракеты "210".

Лётные испытания самолета-носителя Г-310 (Ту-4) с макетами ракет начались в 1952 г.: с мая по июнь были выполнены 10 полетов. В конце 1952 г. были проведены пуски ракеты "211" с наземного пускового устройства. Постановлением правительства от 20.11.1953 г. № 2837–1200 все работы по ракетам "211" были приостановлены, а приказом Министерства авиационной промышленности СССР от 16 августа 1954 г. все работы по ракетам "211" были прекращены. Дальнейшая работа проводилась в рамках осуществления проекта авиационной системы перехвата "К-15", базирующейся на самолетах "Ла-250" с использованием ракет "275", "277" и "279" класса "воздух – воздух". Впоследствии разработка средств воздушного базирования также была прекращена.[131]


Штатный комплекс Б-200, В-300 включал в себя 20-ти канальную станции наведения Б-200, зенитные радиоуправляемые ракеты В-300 и огневую позицию с наземным стартовым оборудованием и средствами технического обеспечения.

Станция Б-200 представляет собой стационарную радиотехническую установку, предназначенную для обнаружения воздушных целей, проходящих зону станции, и наведения на них зенитных управляемых ракет. Станция имеет в своем составе 20 независимых каналов управления, что дает возможность осуществлять одновременное наведение до 20-ти ракет на 20 различных целей, а также вести стрельбу залпом несколькими ракетами по нескольким выбранным целям. Станция Б-200 обеспечивает наблюдение за воздушной обстановкой в зоне ее обзора, обнаруживает цели, определяет текущие координаты целей и ракет, вырабатывает в соответствии с выбранными методом наведения команды управления и передаёт их на борт ракеты.

Зенитная радиоуправляемая ракета В-300 типа 205 предназначена для уничтожения самолетов противника, летящих на высотах от 3 до 20–25 км со скоростью 1000–1250 км/час. Дальность поражения при этом (считая от станции наведения) лежит в пределах от 8¸12 км до 35 км. Ракета имеет агрегаты и аппаратуру, обеспечивавшие ее движение, стабилизацию и управление в полете, а также боевую часть для поражения цели. Боевая часть подрывается в районе встречи ракеты с целью при помощи радиолокационного взрывателя.

Наземное стартовое оборудование предназначено для подготовки ракет к пуску и для пуска ракет. Наземное стартовое оборудование включает в себя пусковые столы СМ-82, подъемные устройства СМ-102А, силовые шкафы СШ-2 и пульты автоматической проверки и подготовки. ракет к пуску и пуска ракет (пульты "ЧП"). В состав средств технического обеспечения входят:

– контрольная установка КУВ-300;

– имитатор борта ракеты ИМВ-300 м;

– передвижная компрессорная станция СМ-14

– заправщик окислителя ЗАК-5Б

– заправщик горючим ЗАК-11В

– водообмывочная машина СМ-28

– автополуприцеп ПР-7М

– автотягач ЗиЛ-121Б (ЗиЛ-157В)

– автомобильный кран 5-тонный К-51

– вспомогательное оборудование (траверсы, приспособление для заправки ракет пусковым окислителем, ангарные тележки, мерные емкости, козелки и пр.).

Ракета стартует вертикально с пусковых столов огневой позиции, которая располагается по биссектрисе зоны станции Б-200 на удалении ~ 1,5 км. Управление пуском ракет осуществляется со станции Б-200 нажатием кнопки "пуск", после чего автоматически, с помощью пульта "ЧП", происходит ряд последовательных операций по проверке и запуску агрегатов и аппаратуры ракеты и через 5¸6 секунд ракета стартует. На огневой позиции установлено 60 пусковых столов по двум расходящимися направлениям слева и справа от биссектрисы зоны. На каждые 6 пусковых столов имеется один бункер, в котором размещен пульт "ЧП" и электросиловое оборудование. Линия из 3-х пусковых столов связана с одним из каналов наведения станции Б-200. Расстояние между пусковыми столами в линии (по фронту) равно 75 м. Расстояние между соседними линиями по глубине составляет 150 м. Площадь огневой позиции равна примерно 800 х 1500 м. Для подвоза ракет к пусковым столам огневая позиция имеет сеть бетонированных дорог.[132]

Схема функционирования ЗРК С-25. Рисунок из отчёта о гос. испытаниях.
Боевая позиция зенитного ракетного комплекса С-25. Рисунок из «Альбома иллюстраций изделия 5Я25, 1967».
Старт ракеты ЗРК С-25. Кадр из документального фильма.

Глава 7. Строительство объектов системы «Беркут»

Постановлением Совмина № 1032-518сс/оп от 31 марта 1951 года на МВД возлагалось строительство объектов системы ПВО вокруг столицы, для чего в Москве организовывалось строительное управление № 565 МВД. Сначала на должность его начальника предлагалась кандидатура начальника УМВД Ростовской области генерал-майора И. И. Горбенко, но затем предпочли председателя акционерного общества «Висмут» (разработка месторождений урана в Германии) генерал-майора М. М. Мальцева. 12 июня приказом № 726 Мальцев был назначен начальником Управления строительства № 565, а его заместителем и главным инженером – инженер-полковник В. А. Сапрыкин, ранее – главный инженер и зам. начальника УИТЛ и строительства № 247 (Кыштым Челябинской области, ныне – Озерск). Оба уже были Героями Социалистического Труда (за участие в создании атомной бомбы). 5 июля приказом № 850 М. М. Мальцев был назначен еще и заместителем начальника Главпромстроя.

Мальцев Михаил Митрофанович (1904–1982) участвовал в строительстве многих крупных объектов. Работал на строительстве Днепровской ГЭС. В 1935 году окончил Новочеркасский индустриальный институт, получил специальность инженера-электрика. С марта 1940 года работал главным механиком, а с сентября – помощником главного инженера Волгостроя НКВД СССР. Эта организация занималась строительством гидроэлектростанций у Рыбинска и Углича, создание Рыбинского водохранилища и перекрытие плотиной реки Шексны. В апреле 1941 год назначен начальником строительства Верхне-Окского гидроузла (г. Калуга). С первых дней Великой Отечественной войны руководил строительством оборонительных сооружений на Брянском направлении. С 31 июля 1941 года – начальник 9-го стройуправления Главгидростроя НКВД СССР (г. Брянск); с 23 августа – начальник 51 полевого строительства Главного управления оборонительных работ (ГУОБР) НКВД СССР; с 14 сентября – начальник оборонительного строительства Брянского направления; с 20 сентября – начальник 10 стройуправления ГУОБР НКВД СССР. 15 октября 1941 года присвоено специальное звание «майор государственной безопасности». С ноября 1941 по март 1942 года командовал 10-й саперной армией, сформированной в Северо-Кавказском военном округе. В дальнейшем командовал саперными частями на Сталинградском фронте.

В марте 1943 года назначен начальником Воркуто-Печорского Управления ИТЛ НКВД СССР. Руководил строительством железной дороги Котлас – Воркута, шахтным строительством, организацией инфраструктуры нового города. В 1945 году получил звание генерал-майора. В сентябре 1946 года переведён в Германию, в советскую оккупационную зону. Назначен начальником Саксонского горного управления, в комплекс работ которого вменяется и плановая добыча урана в Рудных горах. В мае 1947 года управление было преобразовано в государственное акционерное общество «Висмут» Главного управления советского имущества за границей (ГУСИМЗ) при Совете министров СССР. После успешного испытания советской атомной бомбы Указом Президиума Верховного Совета СССР от 29 октября 1949 года «за исключительные заслуги перед государством при выполнении специального задания» генерал-майору Мальцеву Михаилу Митрофановичу присвоено звание Героя Социалистического Труда.[133]


Сапрыкин Василий Андреевич (1890–1964) – также профессиональный строитель. Окончил Петроградский институт инженеров путей сообщения и получил специальность инженера-строителя путей сообщения. Трудовую деятельность начал техником стройучастка, затем начальником техотдела Управления строительства железной дороги Черноморского побережья (г. Сухуми). В 1915–1917 годах прораб по строительству мостов через реки в Варшавском округе, на участках Орша – Могилев. В 1917–1918 годах начальник 56-го дорожно-мостового отряда управления работ Западного фронта.

В 1918–1919 года – Председатель Гублескома, Тверское Губсовпароходство, 1919–1920 года – начальник Вильнюсского лесного отдела Западного округа путей сообщения, г. Вильнюс, 1920–1921 годы – начальник Майкопского райлескома Каврайлескома ВСНХ, г. Майкоп. В дальнейшем в службах лесозаготовок железных дорог Московско-Белорусско-Балтийской, Северной, Казанской. В 1928 году вернулся к полученной в институте специальности строителя. В 1928–1931 годах – начальник производственно-технического отдела и главный инженер Стройтреста «Теплобетон». В 1931–1932 годах – главный инженер 3-го городского стройтреста, г. Москва. С 1932 г. работает главным инженером на различных крупных стройках страны: Днепровский металлургического завода имени Ф. Э. Дзержинского (г. Днепродзержинск), Магнитогорскстроя. В 1938 году был арестован по контрреволюционной статье, оправдан.

С 1937 года в системе НКВД СССР. В 1937–1942 годах – главный инженер строительства № 203 НКВД СССР – строительство Архангельского судостроительного завода в городе Молотовске (ныне – Северодвинск). В 1942–1946 годах – главный инженер строительства Челябинского металлургического завода НКВД СССР: металлургических предприятий Южного Урала «Бакалстрой» и «Челябметаллургстрой». В 1946 году назначен главным инженером строительства № 859 МВД СССР (Челябинск-40), занимавшегося возведением горно-химический комбинат «Маяк». С участием В. А. Сапрыкина выбирались площадки для строительства комбината и нового города. В процессе строительства комбината В. А. Сапрыкиным были предложены и внедрены многие новые методы работ. В 1948 г. на комбинате были созданы первый промышленный реактор, а также радиохимический завод по выделению плутония и химико-металлургическое производство, где был изготовлен первый плутониевый заряд для ядерной бомбы. После успешного испытания советской атомной бомбы Указом Президиума Верховного Совета СССР от 29 октября 1949 года «за исключительные заслуги перед государством при выполнении специального задания» инженеру-полковнику Сапрыкину Василию Андреевичу присвоено звание Героя Социалистического Труда.[134]


14 июля 1951 года приказом № 00514 для производства работ на строительстве № 565 организовывался ИТЛ «1-й категории» на 20 тысяч заключенных, начальником лагеря стал тот же генерал-майор М. М. Мальцев. Тогда же в составе Главпромстроя было создано Управление «В» (со штатом в 30 человек), а в составе ГУШОСДОР – Управление «А» (55 человек) для строительства дорог для системы ПВО (получившей условное наименование «Беркут»). 16 октября приказом № 1388 заместителем начальника УИТЛ и строительства № 565 по лагерю был назначен полковник И. И. Горлов – ранее начальник УМВД Тюменской области. Для сооружения системы «Беркут» в военно-строительные части Главпромстроя передавалось 40 тысяч солдат и офицеров и около 50 тысяч заключенных с других предприятий и строек.[135]

Первоначально Управление строительства № 565 размещалось в селе Никольском, в доме 93 по Ленинградскому шоссе. 3 декабря 1951 года постановлением Совмина № 4920-2125сс Управлению строительства № 565 было предоставлено здание по Большой Ордынке, 22/2 (некогда Мариинское епархиальное женское училище), с выселением размещавшихся там школы ФЗУ портных Мосгорпромсовета, Московского художественно-промышленного училища имени Калинина Роспромсовета и 15 семей жильцов. Проведение ремонта здания поручалось стройуправлению № 560 (созданному еще в 1946-м как ИТЛ Спецстроя). К середине 1990-х здесь по-прежнему помещались Федеральное управление специального строительства при Правительстве РФ, Спецстройбанк и т. п. структуры.[136]


В целях сокращения сроков ввода новой зенитной ракетной системы в состав противовоздушной обороны страны ЦК КПСС и Совет Министров СССР принимают решения о начале производства ЗРК «Беркут», строительства Московской зенитной ракетной зоны ПВО и формирования зенитных ракетных частей параллельно с проведением испытаний. В июне 1951 года начался выбор площадок для стартовых и радиотехнических позиций. В августе 1951 года было утверждено место дислокации частей Московской зенитной ракетной зоны ПВО. Согласно постановлению ЦК КПСС и Совета Министров СССР от 3 декабря 1951 года началось строительство позиций.[137]

При встреча с Карлом Самуиловичем Альперовичем автор этой книги (Леонов Д. Н.) специально уточнил – почему задумано именно два кольца ПВО и кто занимался определением мест положения полков? Ответ получил такой:

Два кольца – это для надёжности перехвата и прямо проистекает из приказа Сталина "ни один вражеский самолёт не должен появиться над Москвой". То есть два кольца были задуманы изначально и строились одновременно как целостная система. В книге К. С. Альперовича «Годы работы над системой ПВО Москвы – 1950–1955. Записки инженера» упоминается заданная плотность налёта – 20 самолётов на 15 км по фронту, исходя из которой рассчитывалось необходимое количество зенитных ракетных комплексов. Эта цифра была принята разработчиками «Беркута» на основе собственных экспертных оценок исходя из формулировки Постановления об отражении массовых налётов противника. Определением местоположения объектов (полков) занимались разработчики системы коллективно – Расплетин, Бункин, Альперович… Брали карту Подмосковья и с помощью циркуля и линейки рисовали, исходя из секторов обзора и дальности действия.

«Я рад, что принимал участие в проекте «Беркут», – вспоминает академик Борис Васильевич Бункин, преемник Александра Андреевича Расплетина на посту генерального конструктора НПО «Алмаз», ведущего свою историю от КБ-1. – Горжусь тем, что Александр Андреевич Расплетин поручал мне многие работы на главных направлениях. Я разрабатывал автоматический захват своей ракеты и полуавтоматический захват воздушной цели. Это осуществлялось впервые в мире. Детально помню, как мы определяли зоны поражения. Тогда объездил все Подмосковье и сделал расчеты для установки зенитных ракетных систем вокруг Москвы, начертил, где их нужно расставить. Всего требовалось 56 комплексов, которые расположили двумя кольцами (22 были задействованы на первом кольце и 34 – на втором), каждый из которых имел зону поражения в 60 ° и мог одновременно поражать до 20 целей.»[138]


В начале 1952 года в составе Управления Строительства № 565 было организовано 13 исправительно-трудовых лагерей:[139]

– ИТЛ «АШ» (ИТЛ и СМУ п/я 29, ИТЛ СМУ 47). Организован 15.01.1952, закрыт 29.04.1953. Находился по адресу г. Дмитров Московской обл., п/я 29. Начальник лагеря – полковник Прутковский М. Н., инженер – полковник в/с Жуленев И. Н., заместитель по лагерю и общим вопросам начальника СМУ 47 – подполковник Мартыненко В. Н. Численность лагеря на 04.1952–4661 з/к.

– ИТЛ «БЖ» (ИТЛ п/я 23, ИТЛ и СМУ 41). Организован 15.01.1952, закрыт 29.04.1953. Находился по адресу ст. Шарапова Охота Московско-Курской ж.д., п/я 23. Начальник лагеря – полковник Копаев Г. Н., инженер – подполковник в/с Доморук М. Р., заместитель начальника – подполковник Супрунов И. Т. Численность на 01.03.1952–5040 з/к.

– ИТЛ «ВЧ» (ИТЛ и СМУ п/я 24, ИТЛ СМУ 42). Организован 15.01.1952, закрыт 17.12.1952. Находился по адресу г. Михнево Московской обл., п/я 24. Начальник лагеря – Вяльцев А. Д. Численность на 15.04.1952–6022 з/к.

– ИТЛ «ГА» (ИТЛ и СМУ п/я 25, ИТЛ СМУ 43). Организован 15.01.1952, закрыт 29.04.1953. Находился по адресу г. Раменское Московской обл., п/я 25. Начальник лагеря – генерал-майор Белолипецкий С. Е., инженер – ст. лейтенант в/с Забродин П. Н., заместитель начальника – подполковник Фокин А. А. Численность на 25.05.1952–4656 з/к. 03.02.53 в ИТЛ «ГА» были влиты подразделения ликвидируемого ИТЛ «ДЮ».

– ИТЛ «ГБ» (ИТЛ и СМУ п/я 30, ИТЛ СМУ 48). Организован 15.01.1952, закрыт 03.02.1953 (влит в ИТЛ «ЕЩ»). Находился по адресу г. Клин Московской обл., п/я 30. Начальник лагеря – инженер-майор Кирюнин, инженер – подполковник Назаров В. С., заместитель начальника – полковник Картавых А. К. Численность на 21.02.1952–3890 з/к.

– ИТЛ «ДТ» (ИТЛ и СМУ п/я 33, ИТЛ СМУ 51). Организован 15.01.1952, закрыт 29.04.1953. Находился по адресу г. Наро-Фоминск Московской обл., п/я 33. Начальник лагеря – подполковник Машков Н. Ф., заместитель начальника – капитан Мельник С. П. Численность на 01.04.1952–4274 з/к.

– ИТЛ «ДЮ» (ИТЛ и СМУ п/я 26, ИТЛ СМУ 44). Организован 15.01.1952, закрыт 03.02.1953 (влит в ИТЛ «ГА»). Находился по адресу ст. Фрязево Московско-Курской ж.д., п/я 26. Начальник лагеря – Яровиков Н. П., заместитель начальника – подполковник Дупленко И. Д. Численность на 04.1952–4645 з/к.

– ИТЛ «ЕЩ» (ИТЛ и СМУ п/я 31, ИТЛ СМУ 49). Организован 15.01.1952, закрыт 29.04.1953. Находился по адресу г. Истра Московской обл., п/я 31. Начальник лагеря – инженер-капитан в/с Рюмин И. А, заместитель начальника – полковник Соколов В. П. Численность на 01.04.1952–4595 з/к. 03.02.53 в ИТЛ «ЕЩ» были влиты подр. ликвидируемого ИТЛ «ГБ».

– ИТЛ «ЕЯ» (ИТЛ и СМУ п/я 28, ИТЛ СМУ 46). Организован 15.01.1952, закрыт 29.04.1953. Находился по адресу г. Загорск Московской обл., п/я 28. Начальник лагеря – ст. техник-лейтенант Папикян Х. С., заместитель начальника – подполковник Слепнев А. Д. Численность на 25.02.1952–3972 з/к.

– ИТЛ «ЖК» (ИТЛ и СМУ п/я 27, ИТЛ СМУ 45). Организован 15.01.1952, закрыт 17.12.1952. Находился по адресу г. Ногинск-Глухово Московской обл., п/я 27. Начальник лагеря инженер-майор Латышев П. Г., инженер – техник-лейтенант в/с Забродин П. Н. Численность на 01.04.1952–5124 з/к.

– ИТЛ «ЖР» (ИТЛ и СМУ п/я 35, ИТЛ СМУ 53). Организован 30.01.1952, закрыт 29.04.1953. Находился по адресу Московская обл., Ногинский р-н, д. Макарово, п/я 35. Начальник лагеря – генерал-директор пути и строительства 3-го ранга Лихошерстный, инженер – майор в/с Латышев П. Г., заместитель начальника – подполковник Небесный С. Г. Численность к 25.06.1952 намечено довести до 4000 з/к.

– ИТЛ «ИН» (ИТЛ и СМУ п/я 32, ИТЛ СМУ 50). Организован 15.01.1952, закрыт 29.04.1953. Находился по адресу ст. Тучково Западной ж.д. (Московская обл.), п/я 32. Начальник лагеря – Пономарев П. К., заместитель начальника – майор Пугачев. Численность на 21.02.1952–3633 з/к.

– ИТЛ «КА» (ИТЛ и СМУ п/я 34, ИТЛ СМУ 52). Организован 15.01.1952, закрыт 29.04.1953. Находился по адресу г. Москва, 13-я Парковая, 13. Начальник лагеря – майор в/с Бураковский А. К., заместитель начальника – полковник Бабушкин С. И.


В конце 1951 года в Управление строительства 565 был передан Курьяновский ИТЛ (Курьяновстрой, Управление Строительства Курьяновской станции аэрации, ИТЛ и СМУ п/я 015). Организован 24.02.1948, 12.12.1951 передан в Управление ИТЛ Строительства 565, закрыт 29.04.1953. Находился по адресу г. Люблино Московской обл. (ст. Перерва Московско-Курской ж.д.) Численность на 25.02.1952–5307 з/к.

С 15.11.1952 в состав Строительства 565 передано Строительство 560 и ИТЛ. Оно было организовано между 17.03.1949 и 06.04.1949 (переименовано из Строительства 90 и ИТЛ), Находилось по адресу г. Москва, Б. Серпуховка, 14. Численность на 01.03.1952–6469 з/к.


Строительные работы велись на всех объектах одновременно. Параллельно строились две бетонные кольцевые автодороги вокруг Москвы, ныне Малое Московское Кольцо (А107) и Большое Московское Кольцо (А108). Их сооружением занимались Строительство ГУШОСДОРА МВД № 1 и Строительство ГУШОСДОРА МВД № 3.

В Москве, в районе площади Маяковского, в здании, где позднее находился ресторан «Пекин», размещалась организация, именуемая «Московский филиал Ленгипростроя». Она проектировала все сооружения системы «Беркут». В будущем «Пекине» размещались не только рабочие помещения этой организации, но и жилье для прикомандированных к ней из Ленинграда сотрудников.[140] Московским филиалом "Ленгипростроя" руководил В. И. Речкин.

Здесь необходимо пояснить, что из себя в то время представлял «Ленгипрострой». Он ведет свою историю с момента образования в Ленинграде Специального проектного бюро «Двигательстрой», созданного по приказу Народного Комиссариата тяжелой промышленности СССР 21 октября 1933 года для проектирования завода по изготовлению торпед. В 1935 году это уже Всесоюзное специальное проектное бюро, осуществляющее комплексное проектирование новых и реконструкцию старых заводов, выпускающих боеприпасы и другую оборонную технику. В 1939 году – Государственный союзный проектный институт (ГСПИ-11) в составе Наркомата боеприпасов, основным направлением работ которого стало проектирование заводов по производству взрывчатых веществ.

4 сентября 1945 года Государственный Комитет Обороны принял решение № 996 о передаче ГСПИ-11 в подчинение Первого Главного Управления (ПГУ) при Совете Народных Комиссаров. Постановление СМ СССР № 1290-528ссот 21 июня 1946 г. «Об организации проектирования предприятий Первого главного управления при Совете Министров Союза ССР» возлагало комплексные изыскания и проектирование объектов и предприятий Первого главного управления при Совете Министров Союза ССР в части горной, обогатительной и химико-металлургической на Научно-исследовательский институт № 9 в Москве (НИИ-9), а все остальное проектирование специальных объектов – на Государственный союзный проектный институт № 11 в Ленинграде (ГСПИ-11).

В 1946 году правительством одобрен разработанный институтом генеральный план первого плутониевого комбината («Комбинат № 817» в г. Челябинск-40 (ПО «Маяк» в г. Озерск) на Южном Урале). Началась работа над проектами:

– реконструкции завода № 12 в г. Электростали по изготовлению изделий из металлического урана;

– «Комбината № 813» в Свердловске-44 (Уральский электрохимический комбинат в г. Новоуральске).

– научного центра КБ-11 в г. Арзамас-16 (ВНИИЭФ в г. Саров);

Уже в 1947 году было разработано проектное задание, определившее назначение и первоначальный состав 1-й очереди строительства КБ-11 на базе небольшого завода в Горьковской области, а в 1949 году проектные соображения и комплексное проектное задание II-й очереди строительства этого объекта (главный инженер проекта – В. И. Речкин, его заместитель – И. И. Никитин). Проектные работы велись в очень сжатые сроки и, как правило, на месте строительства силами выездной бригады. Главные объекты КБ-11 были введены в эксплуатацию в 1949 году.

В 1948 году начато проектирование «Комбината № 816» в Томске-7 (Сибирский химический комбинат в г. Северск). В 1949 году на «Комбинате № 813» введен в строй запроектированный ГСПИ-11 первый газодиффузионный завод по обогащению урана. Завершено создание по проекту ГСПИ-11 «Объекта 905» – испытательного полигона в Семипалатинске, где проведено первое испытание советской атомной бомбы.

В 1949 году ГСПИ-11 переименован в «Ленгипрострой». С 1941 по 1972 институт возглавлял Александр Иванович Гутов, Герой Социалистического Труда, лауреат Сталинской и дважды Государственной премий.[141]


Разворачивалось строительство сооружений одновременно для всех 56 зенитно-ракетных комплексов и соединяющих их двух кольцевых бетонных дорог вокруг Москвы. Разработчикам системы приходилось выдавать проектантам этих сооружений извлекаемые из воображения исходные данные по не существующей еще аппаратурной начинке: ее пошкафный состав, габариты, размещение шкафов, их энергопотребление, кабельные коммуникации, требования к охлаждению, фундаменты для антенн (тоже несуществующих), отверстия для волноводов в бетонных стенках аппаратных бункеров (рассчитанных, между прочим, на выживание при прямом попадании тысячекилограммовой фугасной авиабомбы). Любые неизбежные в такой обстановке просчеты и их исправления вызывали нервозность и напряженность во всей цепочке связанных с КБ-1 организаций, начиная с проектно-технологическои группы А. Л. Минца, Московского филиала Ленгипростроя, возглавлявшегося В. И. Речкиным, и кончая строителями, которым пришлось бы при переделках проектной документации даже долбить уже застывший сделанный на совесть бетон.[142]


В частных воспоминаниях о строительстве «Беркута» иногда упоминается, что подмосковные кольца ПВО строили немецкие военнопленные. Документальных подтверждений этому обнаружить не удалось, скорее наоборот – все исторические документы указывают, что немецкие военнопленные в строительных работах на объектах «Беркута» участвовать не могли.

По официальным статистическим данным Управления по делам военнопленных и интернированных МВД СССР от 12 октября 1959 г. всего были взяты в плен 2.389.560 германских военнослужащих, из них в плену умерли 356.678. По немецким источникам в советский плен попали 3,15 млн немецких военнослужащих, из которых 1–1,3 млн умерло в плену. Военнопленные участвовали в восстановлении народного хозяйства, уничтоженного во время войны – заводов, плотин, железных дорог, портов и так далее. Также они активно использовались при восстановлении старого и возведении нового жилого фонда во многих городах СССР. Кроме этого, пленные немцы активно использовались на лесозаготовках, при строительстве автомобильных и железных дорог.[143]

10 августа 1945 года Государственный Комитет обороны издал список военнопленных, подлежащих к отправке на родину. Из немецких военнопленных в этот список были включены только инвалиды и другие нетрудоспособные пленные. В октябре 1946 года в лагерях, госпиталях и рабочих батальонах МВД СССР оставались 1 354 759 немецких военнопленных.[144] 5 мая 1950 года ТАСС передало сообщение о завершении репатриации немецких военнопленных: 1 939 063 немецких военнопленных вернулись на родину, в СССР остались 9 717 осужденных, 3 815 подследственных и 14 больных военнопленных.

Таким образом, участвовать в строительстве подмосковной системы ПВО в 1952 году немецкие военнопленные не могли, так как репатриация их на родину закончилась в 1950-м году. Можно предположить, что версия об участии военнопленных в строительстве «Беркута» возникла из-за того, что спустя много лет в памяти очевидцев сложились воспоминания о разных строительствах – восстановление народного хозяйства в конце 40-х, в котором военнопленные действительно участвовали, и строительство системы «Беркут», которое велось силами спецконтингента и военных строителей.


Немецкие специалисты, работавшие с конца 40-х годов в советских авиационных, ракетных и других организациях, не были военнопленными. Но их приезд в СССР не был добровольным. Вот как описывает Б. Е. Черток отъезд из Германии немецких специалистов, которые впоследствии работали по ракетной тематике[145]:

«В начале октября 1946 года все основные руководители института "Нордхаузен" были собраны на закрытое совещание в кабинет Гайдукова. Здесь мы впервые увидели генерал-полковника Серова. О нем мы знали только то, что он заместитель Берии по контрразведке, уполномоченный по этой части в Германии и якобы прямого отношения к внутреннему репрессивному аппарату НКВД не имеет.

Серов, обращаясь ко всем нам, попросил подумать и составить списки с краткими характеристиками тех немецких специалистов, которые, по нашему мнению, могут принести пользу, работая в Союзе. По возможности лишних не брать. Эти списки передать Гайдукову. Немецких специалистов, которых мы отберем, вывезут в Союз независимо от их желания. Точная дата будет известна в ближайшее время. Уже есть постановление на этот счет. От нас требуются только хорошо проверенные списки без ошибок. Операцию будут осуществлять специально подготовленные оперуполномоченные, каждому из которых придаются военная переводчица и солдаты в помощь для погрузки вещей. Немецким специалистам будет объявлено, что их вывозят для продолжения той же работы в Советский Союз по решению военного командования, ибо здесь работать далее небезопасно.

"Мы разрешаем немцам брать с собой все вещи, – сказал Серов, – даже мебель. С этим у нас небогато. Что касается членов семьи, то это по желанию. Если жена и дети желают остаться, пожалуйста. Если глава семьи требует, чтобы они ехали, – заберем. От вас не требуется никаких действий, кроме прощального банкета. Напоите их как следует – легче перенесут такую травму. Об этом решении ничего никому не сообщать, чтобы не началась утечка мозгов! Аналогичная акция будет осуществляться одновременно в Берлине и Дессау".

«Всего в НИИ-88 из Германии прибыло более 150 немецких специалистов. С семьями это составило почти 500 человек. В составе прибывших были и высококвалифицированные ученые, и инженеры, которые сотрудничали с нами в институтах ”Рабе” и ”Нордхаузен”. Так, в немецком коллективе оказалось 13 профессоров, 32 доктора-инженера, 85 дипломированных инженеров и 21 инженер-практик.

Немецкие специалисты, вывезенные из Германии, работали не только в НИИ-88 на Селигере. Поэтому стоит остановиться на их правовом и материальном положении в нашей стране. Оно было в различных организациях практически одинаковым, ибо определялось идущими сверху приказами соответствующих министерств.

Все вывезенные в СССР специалисты вместе с членами семей обеспечивались продовольствием по нормам существовавшей у нас до октября 1947 года карточной системы, наравне с советскими гражданами. Размещение по прибытии в Союз производилось во вполне пригодных для проживания зданиях. От места жительства до работы и обратно, если это было достаточно далеко, специалисты доставлялись на автобусах. На острове Городомля все жилые здания были добротно отремонтированы и жилищные условия были по тем временам вполне приличные. Во всяком случае, семейные специалисты получили отдельные двух- и трехкомнатные квартиры. Я, когда приезжал на остров, мог только завидовать, ибо в Москве жил с семьей в коммунальной четырехкомнатной квартире, занимая две комнаты общей площадью 24 квадратных метра. Многие наши специалисты и рабочие еще жили в бараках, где не было самых элементарных удобств.

В зависимости от квалификации и ученых званий или степеней немецким специалистам устанавливалась довольно высокая зарплата. Так, например, доктора Магнус, Умпфенбах, Шмидт получали по 6 тысяч рублей в месяц, Греттруп и Швардт – по 4,5 тысячи, дипломированные инженеры – в среднем по 4 тысячи рублей.

Для сравнения можно привести тогдашние месячные оклады основных руководящих специалистов НИИ-88 (это в 1947 году): у Королева – главного конструктора и начальника отдела – 6 тысяч рублей, у главного инженера института Победоносцева – 5 тысяч рублей, у заместителя Королева Мишина – 2,5 тысячи рублей. Мой оклад был 3 тысячи рублей.

Наравне со всеми советскими специалистами, работавшими в НИИ-88, немцы поощрялись сверх указанных окладов большими денежными премиями за выполнение в плановые сроки этапов работ. В выходные и праздничные дни разрешались выезды в районный центр Осташков, Москву, посещение магазинов, рынков, театров и музеев. Поэтому жизнь на острове за колючей проволокой не могла идти ни в какое сравнение с положением военнопленных».

Важную роль сыграли немецкие специалисты и в разработке зенитной ракетной системы «Беркут». Как вспоминал Ю. Афонин, начальник теоретического отдела, лауреат премии РАН имени А. А. Расплетина, доктор технических наук, в газете «Стрела» (№ 1, 2005):

«Решением отдельных вопросов теории систем управления в КБ-1 вначале занимались отечественные учёные – В. Пугачёв, Н. Лившиц, С. Смирнов. Однако наибольший практический вклад, по моему мнению, внёс доктор Ганс Хох, немецкий специалист, который добровольно работал в СССР, вначале в НИИ-88, а затем с 1950 года – в КБ-1».[146]

В своих воспоминаниях о Хохе Горельков пишет: «Доктор Хох, научный руководитель нашей лаборатории, получал 7000 рублей, а я, старший инженер, – 1500. Причём половину денег он, как и его соотечественники, мог переводить в немецкие марки и отсылать в Германию. Пока этот Хох работал у нас, на эти деньги его отец купил под Веной имение. Он всем показывал фотографию этого имения. Скупал и антиквариат».[147]

Доктору Хоху принадлежит идея введения датчика линейных ускорений в автопилот. П. Кириллов – первый конструктор автопилота для ракеты В-300 (журнал «Радиопромышленность», 1995), вспоминал: «Разработка автопилота проводилась немецкими специалистами. Ракета В-300 была симметричной, одноступенчатой, с аэродинамической схемой «утка» с четырьмя крестообразными крыльями и газовыми рулями, работающими девять секунд после старта. На начальном участке полёта при управлении ракетой газовыми рулями стабилизация осуществлялась по углу и угловой скорости от интеграционных гироскопов, на управляемом участке – по угловой скорости (в каналах управления) и по углу и угловой скорости (в канале крена). Отсюда возникла задача согласования системы координат, в которой вырабатывались команды управления ракетой на наземном радиолокаторе, с системой координат на летящей ракете. Это позволил сделать соответственно ориентированный свободный гироскоп крена автопилота».[148]

Таким образом, немецкие специалисты, прибывшие в СССР после войны, не имеют никакого отношения к военнопленным. В общей сложности их было несколько сот человек, это были высококвалифицированные специалисты, которые работали по специальности.


Возводимые объекты занимали большие земельные участки. Размер территории дивизиона одного полка примерно 1х2,5 км, размер территории радиотехнического центра – 0,5х0,5 км. А объекты ПВО требовалось строить в строго определённых местах. Так как вся земля находилась в пользовании различных организаций, необходимо было законодательно урегулировать вопросы выделения земельных участков под строительство объектов ПВО. Эти вопросы решались на уровне Московского областного Совета депутатов трудящихся. Исполнительный комитет Мособлсовета готовил решение о передаче земельных участков, которое утверждалось Советом Министров СССР. Вот текст решения Исполкома Мособлсовета об отводе земельных участков Управлению Строительства 565 МВД СССР для почтовых ящиков № 23, 24 и 0-15 в Подольском районе[149]:


«МОСКОВСКИЙ ОБЛАСТНОЙ СОВЕТ ДЕПУТАТОВ ТРУДЯЩИХСЯ

ИСПОЛНИТЕЛЬНЫЙ КОМИТЕТ

РЕШЕНИЕ

от 20 декабря 1952 г. N 001903/40

ОБ ОТВОДЕ ЗЕМЕЛЬНЫХ УЧАСТКОВ УПРАВЛЕНИЮ СТРОИТЕЛЬСТВА N 565

МВД СССР ДЛЯ ПОЧТОВЫХ ЯЩИКОВ N 23, 24 И 0-15

В ПОДОЛЬСКОМ РАЙОНЕ

Исполком Мособлсовета решил:

1. Просить Совет Министров СССР разрешить:

а) отвести Управлению строительства N 565 Министерства внутренних дел СССР для почтовых ящиков N 23, 24 и 0-15 земельные участки от следующих землепользователей:

--T-T---¬

¦Наименование ¦Общая ¦В том числе ¦

¦землепользователей ¦площадь+-T-T-T-T-+

¦ ¦ ¦Пашни¦Сенокоса¦Выгона¦Леса ¦Неудобн.¦

+--+-+-+-+-+-+-+

¦I. Почтовому ящику N 23 ¦

+--T-T-T-T-T-T-+

¦Колхоз им. Ворошилова ¦ 13,72 ¦13,72¦ – ¦- ¦ – ¦ – ¦

+--+-+-+-+-+-+-+

¦Колхоз им. 1-го Мая ¦ 53,00 ¦39,50¦ 10,40 ¦ – ¦ 2,60 ¦0,50 ¦

+--+-+-+-+-+-+-+

¦Подсобное хозяйство Гривно ¦ 27,20 ¦27,20¦ – ¦- ¦ – ¦ – ¦

¦УМВД по Московской области ¦ ¦¦ ¦ ¦¦ ¦

+--+-+-+-+-+-+-+

¦Подсобное хозяйство больницы¦ 9,80 ¦ – ¦ – ¦- ¦ 9,80 ¦ – ¦

¦им. Яковенко ¦ ¦¦ ¦ ¦¦ ¦

+--+-+-+-+-+-+-+

¦Львовское лесничество ¦ 189,60¦ – ¦- ¦ – ¦189,60¦ – ¦

¦Подольского лесхоза ¦ ¦¦ ¦ ¦¦ ¦

+--+-+-+-+-+-+-+

¦Итого ¦ 293,32¦80,42¦ 10,40 ¦ – ¦202,00¦ 0,50 ¦

+--+-+-+-+-+-+-+

¦II. Почтовому ящику N 23 ¦

+--T-T-T-T-T-T-+

¦Колхоз "Путь к коммунизму" ¦ 47,11 ¦37,31¦ 6,00 ¦ – ¦ 3,80 ¦ – ¦

+--+-+-+-+-+-+-+

¦Колхоз им. Кирова ¦ 21,02 ¦17,83¦ 2,70 ¦ – ¦ 0,49 ¦ – ¦

+--+-+-+-+-+-+-+

¦Совхоз "Кленово-Чегодаево" ¦ 19,89 ¦ 8,55¦ – ¦ 4,95 ¦ 6,39 ¦ – ¦

¦Министерства мясной ¦ ¦¦ ¦ ¦¦ ¦

¦и молочной промышленности ¦ ¦¦ ¦ ¦¦ ¦

¦СССР ¦ ¦¦ ¦ ¦¦ ¦

+--+-+-+-+-+-+-+

¦Лукошкинское лесничество ¦ 224,65¦ – ¦2,00 ¦ – ¦222,65¦- ¦

¦Подольского лесхоза ¦ ¦¦ ¦ ¦¦ ¦

+--+-+-+-+-+-+-+

¦Итого ¦ 312,67¦63,69¦ 10,70 ¦ 4,95 ¦233,33¦ – ¦

+--+-+-+-+-+-+-+

¦III. Почтовому ящику N 0-15 ¦

+--T-T-T-T-T-T-+

¦Колхоз им. Ленина ¦ 31,85 ¦27,45¦ 2,34 ¦ – ¦ 2,06 ¦ – ¦

+--+-+-+-+-+-+-+

¦Львовское лесничество ¦ 118,00¦ – ¦1,80 ¦ – ¦116,20¦- ¦

¦Подольского лесхоза ¦ ¦¦ ¦ ¦¦ ¦

+--+-+-+-+-+-+-+

¦Итого ¦ 149,85¦27,45¦ 4,14 ¦ – ¦118,26¦ – ¦

+--+-+-+-+-+-+-+

¦IV. Почтовому ящику N 24 ¦

+--T-T-T-T-T-T-+

¦Колхоз имени Буденного ¦ 58,56 ¦51,17¦ 3,30 ¦ – ¦ 4,09 ¦ – ¦

+--+-+-+-+-+-+-+

¦Мещерское лесничество ¦ 139,19¦ – ¦3,00 ¦ – ¦136,19¦- ¦

¦Подольского лесхоза ¦ ¦¦ ¦ ¦¦ ¦

+--+-+-+-+-+-+-+

¦Итого ¦ 197,75¦51,17¦ 6,30 ¦ – ¦140,28¦ – ¦

L--+-+-+-+-+-+-

;

б) освободить от госпоставок за 1952 год колхозы "Путь к коммунизму" с площади 24,06 га, им. Кирова – 18,70 га, им. Ленина – 2,34 га и им. Буденного – 43,07 га;

в) исключить из землепользования колхоза им. Буденного чересполосный участок площадью 11,50 га, образовавшийся в результате отвода земли почтовому ящику N 24, передав его в гослесфонд;

г) залужить пашни в землепользованиях колхозов им. Ворошилова – 10,14 га и "Путь к коммунизму" – 7,20 га;

д) передать с баланса совхоза "Кленово-Чегодаево" Министерства мясной и молочной промышленности СССР на баланс Управления строительства N 565 Министерства внутренних дел СССР стоимость передаваемых последнему строений в сумме 341,8 тыс. рублей.

2. Отменить решение исполкома Подольского райсовета от 21 июля 1952 г. в части передачи гослесфонду земельных участков колхозов им. Ворошилова площадью 13,03 га и "Путь к коммунизму" – площадью 13,90 га.

3. Обязать Управление строительства N 565 Министерства внутренних дел СССР оплатить неиспользованные затраты, вложенные в отводимые участки, и расходы, связанные с отводом земли: имени Ворошилова в сумме 22846 руб. 49 коп., им. 1-го Мая – 144313 руб. 89 коп., "Путь к коммунизму" – 39144 руб. 04 коп., им. Кирова – 9131 руб. 00 коп., им. Ленина – 68239 руб. 35 коп., им. Буденного – 31761 руб. 51 коп., совхозу "Кленово-Чегодаево" Министерства мясной и молочной промышленности СССР – 14851 руб. 30 коп. и подсобному хозяйству Гривно УМВД по Московской области – 9004 руб. 92 коп.

4. Обязать исполком Подольского райсовета по получении разрешения Совета Министров СССР на отвод участков внести соответствующие изменения в государственные акты колхозов.

Председатель

исполкома Мособлсовета

А. Волков

Секретарь

исполкома Мособлсовета

С. Горностаев»


По дате документа видно, что решение о передаче земельных участков принято задним числом, так как земляные и общестроительные работы начались весной 1952 года, а осенью уже шёл монтаж оборудования.

В ходе строительства было построено две кольцевые автодороги вокруг Москвы: первое кольцо – на расстоянии примерно 50 км от центра Москвы, протяжённостью примерно 325 км, позже его назвали Малое Московское Кольцо, или А107; второе кольцо на расстоянии примерно 90 км от центра Москвы, протяжённостью примерно 565 км, позже его назвали Большое Московское Кольцо, или А108. При их строительстве также был сооружён мост через канал Волга-Москва в районе платформы Морозки Савёловской ж. д, и два моста через реку Москва – в Бронницах и Воскресенске.

О строительстве моста в Бронницах вспоминает местный житель А. Латрыгин:[150]

«До войны мост на станцию Бронницы был разводной понтонный. В войну он сильно обветшал, не хватало, видно, средств на ремонт и содержание. Из одной секции был сделан паром. На него могли погрузиться два автомобиля и несколько повозок с лошадьми или человек 50 зараз. Первое время передвигался он вручную. Пара женщин-паромщиц и сочувствующие пассажиры брали специальные деревянные брусочки с прорезью для троса, вставляли в проходящий по парому трос и тянули, переходя друг за другом вдоль парома. Позже установили тракторную лебедку, и движение парома стало механическим, с помощью трактора ХТЗ.

В 50-х годах в стране появилось ракетное вооружение. Вокруг Москвы по лесам были развернуты ракетные части ПВО, но быстрая доставка ракет без дорог была невозможна. Началось строительство стратегического дорожного бетонного кольца двойного назначения, военного и народнохозяйственного. В Бронницах расположились два батальона – мостостроительный (в районе нынешнего УНРа) и дорожно-строительный (в районе асфальтового завода). Наспех были построены засыпные бараки для жилья военным строителям. Но, как говорят, нет ничего долговечнее временного. Некоторые бараки и сейчас стоят, и в них живут люди. В народе один городок из таких бараков после ухода военных строителей прозвали “Шанхай”. Их отдали под жилье Бронницкому совхозу. Некоторые безквартирные люди и сейчас согласны в них жить. На базе бараков мостостроителей разместился стройбат – впоследствии УНР.

Мост и дорогу строили быстро. За два с небольшим года дорога и мост были готовы. Дорогу сейчас расширили, заасфальтировали, а под асфальтом осталась на века та первоначальная бетонка. Для насыпи моста потребовалось огромное количество земли. Самосвалы работали день и ночь. Из района деревни Велино брали грунт из высокого кургана и наполовину его срыли. Мост получился красивый, крепкий. Его неоднократно снимали в художественных кинофильмах. Недавно его отремонтировали, покрасили, и сейчас этот красавчик украшает наш город и добротно служит людям».

Воспоминания А. Латрыгина о Бронницком мосте опубликованы в 2003 году. Но время неумолимо идёт вперёд – обследование, проведенное в 2009 г. установило, что часть конструкций Бронницкого моста (быки, катки, плита) находятся в аварийном состоянии, в связи с чем проезд для грузового автотранспорта и автобусов был закрыт с сентября 2009 года. На обоих берегах были установлены ограничители высоты и разворотные круги для разворота транспорта. Пассажирское движение осуществлялось лишь на микроавтобусах. Комиссия рекомендовала ремонт моста или его демонтаж, и по очевидным причинам был выбран демонтаж. С 22 июля 2013 года мост был закрыт для движения в связи с вводом в эксплуатацию нового моста. К концу августа 2013 года были демонтированы съезды с моста. 16 ноября 2013 года арочная часть моста была сплавлена на левый берег реки, а 18 ноября опрокинута на землю. Ещё месяц продолжалась резка конструкции на металл.

В основном дороги стоились «с нуля», но при возможность модернизировались уже существующие. В частности, в состав второго кольца вошёл ранее существующий участок Дмитров-Клин. На нём было улучшено асфальтовое покрытие, деревянные мосты были заменены на железобетонные. Также в Дмитрове был построен новый мост через канал Волга-Москва. Старый мост, построенный в 1937 году, был взорван в ноябре 1941 года, и восстановлен зимой 1942 с применением деревянных опор. В 1953-54 годах вместо него был построен новый арочный мост, однотипный с мостами в Бронницах и Воскресенске. А старый мост был передвинут на реку Яхрома, протекающую параллельно каналу.

Мост через реку Москва на трассе А107 в Бронницах, 2000-е годы.
Мост через реку Москва на трассе А108 в Воскресенске, 2000-е годы.
Восстановленный мост через канал Волга-Москва в Дмитрове, зима 1942 года.
Мосты в Дмитрове, ближний – через реку Яхрома, дальний – через канал Волга-Москва. На переднем плане – автор книги Дмитрий Леонов. Конец 1970-х годов.
Мост через канал Волга-Москва на трассе А108 в Дмитрове, 2000-е годы.

На первом кольце было сооружено 22 зенитных ракетных полка, на втором – 34. Средняя протяжённость дорог стартового дивизиона одного полка – 25 километров. Было построено 7 технических баз для хранения и снаряжения ракет и железнодорожные подъездные пути к ним – под Истрой, в Трудовой, в Макарово, под Фрязево, в Белых Столбах, в Толбино и под Голицыно.

В состав системы «Беркут» также входило 4 радиолокационные станции ближнего обнаружения А-100Б, образующих зону целеуказания, они были сооружены в районах г. Долгопрудного, п. Заря, г. Видное, г. Внуково, там же находились командные пункты четырёх секторов противовоздушной обороны. Ещё 10 радиолокационных станций дальнего обнаружения А-100Д, образующих круговую зону оповещения, были построены на расстоянии 250–400 км от Москвы, в районах городов Череповец, Буй, Горький, Кадом Рязанской области, Мичуринск, Русский Брод Орловской области, Брянск, Смоленск, Андреаполь, Боровичи. Также были построены основной и запасной центральные командные пункты и средства проводной и радиосвязи для управления системой и передачи данных о воздушной обстановке.

Для электроснабжения радиотехнических центров и стартовых позиций полков была построена электросеть 35КВ и подстанции 35/6 КВ рядом с каждым полком. Подстанции находились в ведении Мосэнерго, но основными их потребителями были объекты ПВО.

13 июля 1953 года, вскоре после ареста Л. П. Берия, Управление строительства 565 было переименовано в Главное управление специального строительства (Главспецстрой) и передано в ведение вновь созданного Министерства среднего машиностроения. В октябре 1953 года в составе Спецстроя организовано Ленинградское Управление для строительства спецобъектов системы ПВО. С 16 марта 1954 г. – Главспецстрой из ведения Министерства среднего машиностроения СССР был передан в ведение МВД СССР. С 1955 года масштаб деятельности Спецстроя расширяется, в различных регионах осуществляется строительство объектов космических исследований, к которым относятся Центр управления полетами (ЦУП) в г. Калининграде, завод "Энергомаш" в г. Химки, завод "Прогресс" в г. Самаре, испытательные стенды в г. Верхняя Салда и многие другие. С 12 мая 1956 г. – Главспецстрой из ведения МВД СССР был передан в ведение Министерства строительства СССР. Указом Президента Российской Федерации от 9 марта 2004 года № 314 Федеральная служба специального строительства Российской Федерации (Спецстрой России) переименована в Федеральное агентство специального строительства (Спецстрой России).[151]


В публикациях, посвящённых системе ПВО Москвы С-25, часто упоминается большое количество предприятий и специалистов, вовлечённых в работу по её созданию. При этом отмечается широкий размах работ по серийному изготовлению аппаратуры для С-25, а также большой объём общестроительных работ. В западных публикациях упоминается, что на строительство подмосковных объектов ПВО был израсходован годовой объём производства цемента в стране.

Тем не менее, при всех масштабах системы С-25, это был не единственный крупный инженерный и строительный проект тех лет. Продолжалось строительство многочисленных объектов атомной промышленности и связанной с ней инфраструктуры. После успешного испытания атомной бомбы требовались межконтинентальные средства её доставки. Разработки межконтинентальных стратегических бомбардировщиков велись одновременно в конструкторских бюро Туполева и Мясищева. Бомбардировщик М-4 КБ Мясищева совершил свой первый полёт 20 января 1953 года. Лётные испытания бомбардировщика Ту-95 КБ Туполева начались 12 ноября 1952. Весной 1952 года начались испытания бомбардировщика Ту-16, первый полёт состоялся 27 апреля 1952 года. Бурно развивалась и истребительная авиация. 5 января 1954 г. впервые поднялся в воздух МиГ-19 – первый отечественный сверхзвуковой истребитель.

Продолжались разработки баллистических ракет. В 1952 году вышло постановление правительства о создании баллистической ракеты, обладающей дальностью полета свыше 1 000 км. Первый успешный пуск Р-5 на максимальную дальность проведен 19 апреля 1953 года. Максимальная дальность -1200 км, полезный груз – 1300 кг.

В 1952 году началось проектирование первой атомной подводной лодки. Лодка, получившая название К-3 «Ленинский комсомол», была заложена 24 сентября1955 года в Северодвинске.

В те годы велось строительство многих крупных гражданских объектов. В феврале 1948 года началось строительство Волго-Донского канала. 31 мая 1952 года в 13 часов 55 минут между 1-м и 2-м шлюзами слились воды Волги и Дона. С 1 июня по каналу уже началось движение судов.

13 января 1947 года Совет министров СССР принял Постановление «О строительстве в г. Москве многоэтажных зданий». По этому постановлению было построено семь высотных зданий:

1. Главное здание МГУ на Воробьёвых горах. Годы строительства – 1949–1953.

2. Жилой дом на Котельнической набережной. Годы строительства – 1948–1952.

3. Гостиница «Украина». Годы строительства – 1953–1957.

4. Здание Министерства иностранных дел. Годы строительства – 1948–1953.

5. Жилой дом на Кудринской площади. Годы строительства – 1948–1954.

6. Административно-жилое здание возле «Красных ворот».

7. Гостиница «Ленинградская». Годы строительства – 1949–1954.

22 мая 1946 года возобновились работы по строительству Ленинградского метрополитена. Строительство метро в Ленинграде началось в апреле 1941 года, но было прервано войной. 8 октября 1955 года по первой линии Ленинградского метрополитена прошел пробный поезд.

Продолжалось строительство Московского метрополитена. 1 января 1950 года принят в эксплуатацию первый участок Кольцевой линии от станции «Курская» до станции «Парк культуры» протяженностью 6,4 км. 30 января 1952 года открыт участок Кольцевой линии от станции «Курская» до станции «Белорусская» протяженностью 7,0 км. 14 марта 1954 года введен в эксплуатацию участок Кольцевой линии от станции «Белорусская» до станции «Парк культуры», замкнувший эту линию. Длина участка – 5,9 км.

Глава 8. Строительство объектов «Беркута» в Дмитровском районе

В конце 40-х годов 20 века Дмитров уже не был тем тихим уездным городом, каким он встречал 20 век. Строительство в 1932–1937 годах канала Москва-Волга, трасса которого прошла прямо через город, оставило после себя вновь возникшие промышленные предприятия и характерные для 30-х годов посёлки 2-этажных домов. Один из таких посёлков получил название улицы Инженерной, расположенные рядом улицы Комсомольская, Пионерская, Большевистская и особенно Чекистская напоминают о временах строительства канала, которое велось силами Дмитлага НКВД. Строительству канала обязана своим названием и железнодорожная станция Каналстрой. Другой поселок возник рядом с Дмитровским заводом фрезерных станков (ДЗФС), который вырос из основанного в 1932 году механического завода ОГПУ-НКВД. Из типографии при строительстве канала образовалась Дмитровская офсетная фабрика. В 1934 году начала работать трикотажная фабрика. Население Дмитрова выросло с 4,5 тысяч жителей в 1897 году до 25 тысяч в 1939-м.

Война не дошла до Дмитрова. Дмитровский мост через канал был взорван, а прорвавшиеся через Яхромский мост немецкие танки остановил бронепоезд 73 отдельной мотострелковой бригады особого назначения (ОМСБОН) войск НКВД. Из-за того, что боёв в городе не было, Дмитров практически не пострадал, если не считать незначительных разрушений из-за бомбёжек. В один из авианалётов бомба попала в здание школы в Дмитровском валу, где в то время находился штаб 1-й Ударной Армии, среди офицеров штаба были погибшие. Во время другого налёта бомба разрушила Пятницкую церковь на Почтовой улице. В 1944 году здание церкви отремонтировали, и с 1946 года в нём расположился Дмитровский строительный техникум. Восстанавливали церковь пленные немцы. Вспоминает житель Дмитрова Руднев Виктор Иванович:

«Восстанавливали пленные немцы. Там серьёзных работ не было, надо было кирпичную стену поправить и крышу сделать – деревянные стропила поставить и кровлю положить. Немцев было, наверное, человек 15, командовал ими тоже немец, наверное кто-то из офицеров, и охрана из наших солдат была, но небольшая – один или два человека. Ну и какой-то заборчик там был, но серьёзной ограды не было. Немцы хорошо работали, на совесть. Я как-то шёл мимо, я тогда маленький был. И вдруг слышу – шум, крик женский. Я оглянулся – а какая-то женщина в одного немца вцепилась и кричит: «Зачем вы Ваню моего убили? Что он вам такого сделал?». Видимо, у неё муж или сын на войне погиб. Немец растерялся, стоит и не сопротивляется. Подбежал наш солдат, попытался её от немца оттащить. А она вцепилась в него, бьёт его и кричит: «Зачем вы Ваню моего убили?». Вот сколько жить буду, буду этот случай помнить.

После окончания войны много офицеров приехало в Дмитров. Позже для них построили целый посёлок из финских домиков, слева по улице Пушкинской, начиная от того места, где сейчас районный Дворец Культуры, и почти до улицы Подъячева. Потом на их месте построили райком партии (ныне налоговая инспекция), Стройбанк (ныне казначейство), и АТС. А сначала офицеры снимали жильё. Жалование у них было хорошее. Многие офицеры вернулись из Германии и привезли трофеи. По сравнению с дмитровчанами обеспеченно жили. У нас в соседнем доме один офицер снимал комнату. Когда он был на службе, хозяйка заглянула ему в комнату, а у него на полу лежит шикарный красный ковёр, а посередине, в круге – свастика. Из Германии трофейный привёз. Вечером он со службы приходит, а хозяйка ему так говорит потихоньку – нехорошо, что у вас такой ковёр лежит, вдруг кто из посторонних узнает. Офицер ничего не сказал, ушёл в свою комнату. А на другой день, когда он на службу ушёл, хозяйка в его комнату заглянула – а в ковре посередине круглая дыра. Вырезал свастику, а ковёр оставил».

И всё же назвать послевоенный Дмитров центром цивилизации было нельзя. Вспоминает житель Дмитрова Смирнов Вадим Филиппович:

«С 1947-го по 1949-й мой отец Филипп Александрович работал в районной конторе «Главмолоко». Работал на грузовой машине ЗиС-5, потом ему дали Студебеккер, и ездил по всем колхозам. Я тогда маленький был, и он брал меня с собой. Мне очень запомнились поездки в район Ольявидово, там был колхоз имени Сталина. Туда дороги были только между деревнями, и чтобы в Ольявидово проехать, было несколько путей, две-три дороги. Одна, к примеру, в сторону Орудьева, дальше на Пересветово, с Пересветово пробирались на Прудцы, с Прудцев через реку Якоть, как-то преодолевали её, ехали в Тимоново, с Тимоново на Носково, Ковригино, Лифаново, а потом уже в Ольявидово. Эта поездка занимала, наверное, в одну сторону один световой день, в другую сторону – тоже световой день. В деревню везли что-то из города, какие-то товары городские. А оттуда забирали молоко во флягах, фляги были 40-литровые, в кузове стояли. И везли молоко сюда, на Дмитровский молокозавод, а отсюда оно уже шло на переработку в Москву, большие машины приходили и забирали. Вот эта дорога на Ольявидово очень длинная была и если в хорошую погоду – можно было проехать за один день световой, а если погода плохая, то бывало, даже чуть ли ни неделями туда добирались, до этого Ольявидова. Мостов не было. Где-то бывало там едут – деревянный мост через речку, через ручей, смотришь – а он весь разломанный. Приходилось рубить деревья и пробираться. А если машина сломается, то вообще было очень тяжело. У водителя было всё в заначке, можно было на дороге отремонтировать двигатель, вкладышей не было в двигателе, баббитом были залиты, и было приспособление – паяльная лампа, форма. И вот он в дороге разбирал двигатель, заливал туда баббит и подтачивал-подшабривал, подгонял, чтобы можно было завести.

Ездили мы отсюда, с Дмитрова, от конторы «Главмолоко», она находилась напротив нынешней фирмы «Юность». Тогда «Юности» не было, а на этом месте был завод «Медаппараты», а на углу был дом крестьянина, или колхозника. И когда мы выезжали, на углу всегда стояла куча народу, куча пассажиров, так как никаких автобусов не было, можно добраться было только на попутке. А попуток было всего раз-два и обчёлся. Ни автобусов, ничего не было, дорог не было. Были просёлочные дороги, и ездили на лошадях, на телегах. И некоторые ждали, когда пойдёт машина «Главмолоко» туда в Ольявидово, уже узнавали и ждали её на перекрёстке. Садились на эти фляги, машина открытая, бортовая, стоит там 40 фляг, они туда забираются. Мы их называли «грачами». И едем. Едем дальше, выезжаем за город, там останавливаемся. Грузчик был у нас, немой. Он выходит и начинает с них собирать дань за проезд, показывал им жестами – вот с вас столько-то – столько-то. Собрал, и дальше едут, и в каждой деревне стучат по кабине – останови, здесь мы выходим. Вот так вот раньше, в те времена, добирались до какого-нибудь Ольявидова, Тимонова».


В 1952 году началось строительство автомобильной дороги на Загорск, сейчас она называется Ковригинское шоссе. Это часть кольцевой дороги вокруг Москвы – Большого Московского Кольца, или А108, вдоль которой располагались зенитные ракетные комплексы создававшейся в те годы ракетной системы ПВО. Строительством объектов этой системы в Дмитровском районе занималась организация «почтовый ящик № 29». Её контора находилась на северной окраине Дмитрова, если ехать в сторону Дубны – справа от Дмитровского шоссе, севернее посёлка Дмитровского завода фрезерных станков. Это был деревянный барак, который находился на некотором расстоянии шоссе за деревянным забором, среди сосен.

Новая дорога для быстроты строительства строилась из бетона. Бетонно-растворный узел, изготовлявший бетон для строительства дороги, находился в районе станции Каналстрой, за перекрёстком, где Дмитровское шоссе поворачивает на Дубну, справа от дороги, если ехать из Дмитрова. Сейчас на этом месте находится пассажирская автоколонна 1784, ещё её называли ПАХ – пассажирское автохозяйство. Слева от дороги находилась жилая зона – бараки для заключённых исправительно-трудового лагеря № 29, работавших на бетонном заводе и на строительстве дороги на Загорск. Позднее, в конце 50-х годов, на этом месте обосновалась грузовая автоколонна 1130, в конце 90-х переименованная в АО «ТрансЭК». А на месте площадки перед нынешним 2-м спецбатальоном ГАИ находились два барака, в которых жила охрана лагеря. Официально эта организация называлась ДСР-7 п/я 29 МВД СССР. ДСР расшифровывается как «дорожно-строительный район».

Вспоминает житель Дмитрова Смирнов Вадим Филиппович:

«С 52-го года мой отец был водителем в автоколонне ДСР-7. Работал водителем на самосвале, возил бетон на строительство дороги от фрезерного завода на Загорск, туда на Бешенково и так далее. Он меня брал с собой, и я это отлично всё помню, как мы ездили, возили, строили дорогу, как заключённые там были. Дороги прямой на Загорск не было, вот огородами где-то, через деревни проложены были дороги такие, и возили бетон. Бетонку делали узкую, небольшую, чтобы прошла одна машина. По тем временам это была замечательная дорога. Это потом её шире сделали – с одной стороны добавили сантиметров 50, и с другой сантиметров 50, и она стала уже более-менее нормальной, так что две машины могли разъехаться. Ну как строили? Ездили поливалки, поливали бетон, интересно было смотреть. Возили этих заключённых. Возили на машине ЗиС-5, грузовая, тентом накрытая, туда заключённых сажают, два охранника сзади сидят, везут туда утром. Там они работают, кормят их там, поработают, вечером их везут обратно. Вот специальные были такие машины, которые возили. Меня в зону пускали, так как я маленький был, с отцом приедешь на машине, ходишь там – ля-ля-ля, с заключёнными разговариваешь. Меня и на руки брали, нормальные люди, разговаривали, сидели. Да нормальные были отношения.

Секретность была очень серьёзная. Что конкретно строили – не знали, просто дорогу военного значения. Вольнонаёмные на объекты не заезжали, возили бетон только на строительство дороги. Ещё постоянно говорили о шпионах, под Бешенково, говорили, в лесу парашют нашли, на дереве. Был такой разговор, как будто там был какой-то шпион.

После того, как бетонку построили, гражданскому транспорту туда запрещали вообще ездить, «кирпич» стоял на всех въездах. От Фрезерного здесь стоял кирпич, всё. Ну пустили, может быть, года через 3–4, не раньше. И потом уже «кирпичи», запрещающие въезд, стояли только на Ковригино, потом ещё где-то там, где съезд к объектам. А тогда машин-то было всего. У нас тогда было, когда отец в «Главмолоко» работал, три-четыре конторы по району – «Райтоп» был, там были машины ярославские, которые работали на дровах, газогенераторы. Здесь были, в «Главмолоко», машины ЗиС-5, Студебеккер, полуторка. А когда я начинал в ПАХе работать, там был Додж три четверти, трофейные машины были. Такая вот техника была.

А в ДСРе были ЗиЛы. Самые первые ЗиЛы грузовые, ЗиС-150 ещё назывались. Ну бензину было много. Там чтобы заработать, надо было сколько-то там рейсов сделать, определённое количество. Ну там делались приписки, знакомые там приписали рейса 2–3. А он приезжает на заправку – а бензин-то куда девать? Километраж-то по документам большой. Заправщица говорит – бери бензин, куда ж мне его списывать? И вот бывало так – заправит бензин и едет туда, в сторону Орудьева, в овраг встаёт, пробку отворачивает и выливает его. Откуда ты узнаешь, сколько рейсов я сделал? Вот я вожу грунт туда, сделал десять рейсов, мне написали 15, по знакомству. Оплата была сдельная».

Вспоминает житель Дмитрова Абрамкин Владимир Григорьевич, в 1980-е – директор автоколонны 1130:

«На Каналстрое в начале 50-х была такая организация – ДСР, что-то вроде ДорСтройРемонта. Там у меня работали отец и мать, возили бетон на самосвалах ЗиС-150. Грузоподъёмность 2,5 тонны, брали как раз куб бетона. Возили на строительство загорской дороги, под Ковригино. А ДСР относился к ГУЛАГу, это была зона. Зэки на бетонном узле работали, а шофера были вольнонаёмные. На выезде стоял шлагбаум, его открывал солдат с автоматом. И бетон в кузове прутьями прокалывали на выезде, чтобы зэки в бетоне не спрятались. Как-то у матери спёрли рукавицы, мать пожаловалась знакомым зэкам, те сами вора нашли, рукавицы вернули, а его избили. Так п…ли (били), что мать даже сказала – вроде не он, испугалась, что убьют, пожалела. На месте автоколонны-1130 бараки были, потом всё снесли, ничего не осталось».


Вспоминает житель Дмитрова Поливанов Алексей Николаевич:

«После учёбы я работал в строительном управлении номер 5, СУ-5, на практике был. Это знаешь где? Вот на Каналстрое перекрёсток, налево шоссе пошло на Дубну, а прямо – на Орудьево. Справа от перекрёстка сейчас столовая пассажирской колонны стоит, и туда в гору дорога идёт. Вот на этой горе, размещалось здание строительного управления 5. Это был 63-й год.

И вот как в гору по этой дороге поднимаешься, слева огромная территория была, в отдельных местах даже сохранилась колючая проволока. Ну мы ребята были любопытные, у местных и у рабочих спросили:

– А что это такое?

– А это, – говорят, – была территория Гулага. Вот здесь был бетонно-растворный узел, БРУ.

Здесь откос был, и вот здесь как раз был этот растворный узел. Откос, наверное, градусов 35–40. Огромная бетонная шахта была – во! Там шестерёнки, двигатель. Ребята, которые со мной работали, хотели его восстановить. Долго возились – недели две. Они потом восстановили его».


Объекты на местах тоже строили заключённые. Для этого рядом с местами возведения объектов стояли лагеря с заключёнными. Бетон для строительства делали там же, на расположенных рядом бетонных заводах.

Вспоминает Гнилобоков Николай Степанович, ветеран в/ч 86611:

«Я начинал службу в 1955 году в части под Белым Растом. А в 1974 году меня перевели в часть в Ковригино. Там тогда ещё сохранились остатки бетонного завода, который использовался при строительстве. Он был рядом со станцией. Как выходишь из КПП станции, станция наведения там рядом с деревней Носково, поворачиваешь налево и идёшь вдоль колючей проволоки, потом проволока кончалась, и налево, примерно 15 градусов, шла тропинка на городок. Дальше были дачи, а справа поле. И вот справа, метров 200–300, на краю поля, были остатки бараков».


Соседний с Ковригино объект строили рядом с деревней Дядьково. Вспоминает Мешкова Надежда Васильевна, жительница деревни Жуковка:

«Заключённые жили под Дядьковом, на поле. Я там несколько месяцев работала помощником повара. Проходная была, пропускали их через ворота, вот тут, сбоку (показывает на столе) с этой стороны была вот так столовая. А я была помощником повара. Я помню, что проволока была, загорожёно было проволокой, жили они в бараках. Столовая была, как входишь в лагерь, тут столовая была, я там помогала повару, картошку там чистила. Да, четыре барака было, по-моему. Но заключенных много было. Мы с ними не общалась. Да там и не подпускали к ним. Там специальный коридор был, они шли по этому коридору. А сейчас там ничего нет, там дачники всего понастроили, в этом поле.

А сначала я в Очево на карьере работала. Оттуда, из-под церкви, на стройку песок возили. Там экскаваторы стояли, а я была сторожем. Я сторожила и учитывала машины, машины песок возили. Отмечала, кто сколько рейсов сделает. Там вагончик стоял, и я там отмечала. А ночью мы дежурили с Клавкой Морозовой, с очевской. Ночь она, ночь я. А потом я ушла оттуда. Ночью стали какие-то мальчишки приходить к экскаватору, начинали там чего-то озоровать. И не стала я там больше, оттуда рассчиталась, потому что я запрусь в вагончике, а они там ходят по экскаватору. А потом мне отвечать? И был начальником Мельников у нас, в «почтовом ящике» он работал. Я пошла к нему, говорю – я там больше работать не буду. Машины буду учитывать, а сторожем не буду. Вот был Мельников. А потом, когда уж стройка началась, был начальником Гудима.

Дед там работал (Мешков Александр Антонович), а я ему помогала путёвки выписывать. Это сейчас на машинке, а тогда руками всё, путёвки руками писали. И потом, когда они уж отработают, привозили путёвку обратно, что действительно они эти дела сделали. А потом мы эти путёвки уже сдавали в контору.

В 53-м году мы вот этот дом купили. Я работала в столовой. Дед тогда пришёл ко мне и говорит – в Жуковке продаётся полдома. Пойдём смотреть. Я тут же отпросилась, пришла. Вот мы и договорились. Вот эти полдома я купила за 470 рублей.

Как городок сделали, заключённых перевели сюда, за Жуковку, вот где сейчас дачи, вот там. И они уже достраивали городок до конца. Потом потихоньку стали военные приезжать. Офицерскую столовую построили, санчасть построили, казармы. Тут начали уже солдаты прибывать. Я работала в санчасти. Нет, я сначала в офицерской столовой работала, официанткой, потом перешла в санчасть. В санчасти поработала – перешла работать комендантом общежития.

Приезжали тут эти, монтажники, которые налаживали эту всю систему. Они жили в общежитии. Монтажников много очень было, в 58-м ещё были монтажники. Много было их, девушек много было, и парней много было. Вот они налаживали эту всю систему. В Никольское ходили туда, где ракеты стояли, их возили на автобусе. А со стороны Дмитровского шоссе шлагбаум стоял, никого не пускали.

Когда по кабельному телевидению передачу стали показывать («Теперь об этом можно рассказать»), я смотрю – где-то я этого мужчину видела. Такой видный мужчина, в городке служил. Я помню его, Панин был такой».


Вспоминает Панин Михаил Ильич, ветеран в/ч 92598:

«В 1954 году я закончил Ивановское училище, отучившись 2,5 года – ускоренный выпуск, и получил звание лейтенанта, специальность – энергетик. В мае 1954 года прибыл в Долгопрудный, в штаб корпуса, а через 3 дня отправился в часть 71548 в Княжево. Там уже были специалисты – младшие лейтенанты, окончившие училища за 1,5 года. В Княжево ещё застал строителей-заключённых. Они жили в посёлке за колючей проволокой на поле севернее военного городка в Жуковке, на работы ходили под конвоем.

В 1959 меня перевели служить в часть в Рогачёво. И уволился я в 1978 году».


Вспоминает Зайцев Борис Павлович, житель деревни Жуковка:

«Лагерь был на северной окраине Жуковки. Мне тогда уже лет 14 было, и я это хорошо помню. Вот за перекрёстком сейчас детская площадка, вот на этом месте лагерь и был. Стояли юрты, и по периметру вышки. Шесть вышек было. Жили заключённые, которые строили военный городок. А умерших заключённых хоронили там же, на краю леса. А потом эти юрты в порядок привели, и в них жили военные строители. Вот они городок достраивали – финские домики и всё такое прочее».


В начале 1950-х годов село Рогачёво было районным центром Коммунистического района. Вспоминает Сурин Михаил Иванович, житель села Рогачёво:

«Я тогда учился в Ленинграде в военном училище. И вот в 52-м году я приехал в отпуск, а моя мать жила в то время в Василёве. Ну и вот, значит, я наблюдал эту картину, когда сзади деревни, с северной стороны был организован лагерь. И в тот момент, когда я был в деревне, строили дорогу. Раньше она была прямая, из Рогачёво на Куликово, ну сначала на монастырь Николо-Пешнорский. Но её стали строить, повернули налево, на север, потом повернули на восток, потом повернули на запад, и перед Яхромой, перед рекой она опять пошла прямо. Вот такая получилась скобка.

Эта вот стройка была сразу огорожена колючей проволокой, и стояла, соответственно, охрана. Охраняли тех, кто работал, ну и посторонних туда не пускали. Сама стройка располагалась на месте болота, которое принадлежало Василёвскому колхозу как сенокос, как выпас, там было примерно около четырёхсот гектар. И, значит, в Яхрому, в первую Яхрому, как мы называем, были прокопаны сначала открытые каналы, осушали это болото. А потом их закрыли большими бетонными коробами, засыпали землёй, и получился такой дренаж. Больше я рассказать ничего не могу, так как был здесь тогда недолго, и потом убыл назад в Ленинград».


Вспоминает Носкова Клавдия Васильевна, жительница деревни Василёво:

«Не-ет, туда не разрешали ходить никому. У них заграждение проволочное было, в три ряда. Ну как туда пройдёшь-то? Здесь только мы на усадьбе, что до канавы, доходили, а дальше не пускали ни в какую. Они предупреждали, охранники… Так туда не подпускали. Там от проволоки вот такая полоса земли была – охранники на лошади ходили, у них было бороновано. Вспахано для того, что кто прыгнет – след виден. А заключённые подкопы делали. А мы говорили – как же так-то, убегают, подкоп делают – а не провалится лошадь-то. Вот что интересно-то.

У заключённых такие эти были, как убежища, ну землянки. Не вот чтоб бараки обычные, они как-то под землю уходили наполовину, а здесь только крыша виднелась. Ну раньше дороги туда не было, напрямую была. Это они уже построили. У них из лагеря там и ворота были, на дорогу построенную. Туда машины ихние подъезжали с продуктами. И на работу их возили машинами крытыми. А вот когда увозили – вот много машин было. Мы видели только – люди, и машины с продуктами приходят. У них всё своё было. Их никуда не выпускали. У нас на квартирах жили, ну охранники-то, солдаты. Вот, они предупреждали строго. Нас мать, бывало, ругает, ну мы, девчонки, соберёмся все вон на усадьбу, и вот – песни петь, мальчишки с гармонью там, пойдём дразнить их».


Вспоминает Киселёва Валентина Александровна, ветеран в/ч 92598:

«Я сама родом из деревни Василёво, 1947 года рождения. Поэтому я ещё девчонкой была, когда на моих глазах строили воинскую часть. Я маленькая была, но помню. Сзади деревни у нас заключённые жили, которые строили эту воинскую часть. Ну какие порядки были? Вот у нас у тётки будущий муж там работал, служил в этой части. Нормально. Ничего – тихо, спокойно было. Колючая проволока в несколько рядов была. Ещё до этого они разравнивали, что-то делали кругом. Они же и дивизион, и городок строили.

До этого дорога была от Василёво на посёлок Луговой, где дом инвалидов. Дорога прямая каменная, а по краям росли ивы. Помню, дождь пройдёт, она такая немножечко покатая была, и по краям лужи текли. И мы босиком по лужам. Это как мне бабушка рассказывала – когда Екатерина приезжала к ним в монастырь, и высадили эти ивы вдоль дороги. Ну они до сих пор кое-где растут. А потом уже колючей проволокой загородили в несколько рядов – кто туда будет ходить? Конечно, не ходили уже. Нельзя – значит нельзя. Там уже часовые ходили, посты выставили. Все и боялись ходить. Да нам и интереса не было такого.

Мы к ним в лагерь ходили кино смотреть, пускали нас. А куда нам в кино было ходить? В Рогачёво или вот здесь, бегали сзади деревни. У них клуб был для заключённых. Ну я так думаю, что там уж не какие-то опасные рецидивисты были. Иначе бы нас, детей, не пускали туда. А нас пускали – значит, не очень там было… Нам кино главное – пустили туда, и всё. А остальное нас, детей, не волновало. У нас никаких происшествий я и не помню, чтобы что-то случилось. А в 1953-м заключённых убрали, всё там сровняли. Столбы убрали и колючую проволоку. Только остались колодцы такие бетонные – я не знаю, что там было. Я помню вот эти огромные ямы, мы всё туда бегали играть».


Вспоминает Дьяченко Пётр Тимофеевич, житель села Рогачёво:

«Меня когда в 1949 году призвали, ехали в эшелоне, 6 вагонов. Первые три вагона отправили в армию, вторые – в МВД. Я был во второй половине. Сначала служил в Глазове. Их там было десять тысяч, заключённых. Всякие были. И за убийство, и за побег были, с армии что бежали. Воевать неохота было им, вот и бежали. И женщины были тоже, за убийство, за воровство и за пьянку.

Потом сюда перевели, под Рогачёво. За Василёвом на поле была зона наша. А рядом с ней, с зоной, была наша казарма. Заключённых здесь было триста пятьдесят человек. И охрана была сорок человек.

Под Подвязново строили, там где луч локаторный. Я их туда водил, заключённых. Там строили заключённые, а стенка была под два метра толщиной. Кормили хорошо их. Там один бежал. У него хлеб был, колбаса была там (показывает на карманы). Он только до Москвы доехал, прям на первом посту его и взяли. Строили недолго, месяца два всего. Потом в другую зону увезли их, заключённых. МВД была часть ещё здесь, стояла, а я ушёл домой, комиссовали. Уж я не помню, всё позабыл.

И у Василёво строили. Там ещё у деревни памятник поставили, в войну убитым. Это уже хоронили, когда строили. Только чего-то там фамилий написали мало. Там солдат человек 200 захоронено. Там в зоне ещё есть братская могила. Тоже стоит памятник. Когда объект строили, хотели перенести из зоны, но там оставили. Полковник, фамилию забыл, он не дал нам вытаскивать тогда. Не дал выкапывать.

В Рогачёво заключённые строили мост через речку, на въезде в Рогачёво. Он до сих пор стоит. Работали безвылазно – в 7 утра начинали, в 11 вечера заканчивали. Ещё в Семёновском строили – контору и овощехранилище. Я там чуть с жизнью не распрощался. Вёз туда заключённых на работу, на грузовике. Опыту у меня тогда мало было, а уже подморозило, гололёд был. Уже подъезжали, там такой крутой спуск, и обрыв сбоку. Я на тормоз нажал, и нас сразу стало набок заваливать. А у меня винтовка рядом была, со штыком, и штык мне вот здесь в одежду воткнулся (показывает левую сторону груди) и распорол всё, но тело не задел. Я очнулся, машина на боку лежит, винтовка вот здесь вот, и один из них меня тормошит – как ты? Давай винтовку возьму. Нет, говорю, винтовку я тебе не отдам. Ну они меня вытащили, на ноги поставили. Потом в часть сообщили».


Вспоминает Масленников Юрий Михайлович, житель села Рогачёво:

«Я был старший цензор, цензура лагеря, поэтому к строительству я отношения никакого не имел. Моя работа была с заключёнными. Организация называлось – почтовый ящик 29. Контора находилась в Дмитрове, примерно напротив фрезерного завода, чуть подальше, среди сосен. Это я хорошо помню, потому что я туда неоднократно ездил.

Я пришёл туда работать в мае 1952 года. Привезли заключённых, стали строить городок, не городок, а лагерь. И был батальон охраны за пределами зоны, вот эта самая охрана, где Дьяченко был и прочие. В самом лагере бухгалтерия была, мой кабинет там был, ППЧ, ну и разные такие вот – начальник лагеря, оперуполномоченный. Это всё было там, в зоне. Лагерь как бы на ровном месте был. Вот как идти от Рогачёво, ходили через кладбище. Можно было и мимо памятника идти, вот где памятник стоит в Василёве. И вот мимо памятника налево. Там, может быть, от памятника метров 250 было, 300 – и был лагерь. Можно было идти через кладбище отсюда, вот доходишь – был этот самый дивизион охраны. А потом за дивизионом лагерь стоял. Так что можно и отсюда идти, и отсюда идти. Ходили так вот – вокруг лагеря и в эту сторону заходили. Заключённые в полуземлянках жили, такие бараки, наполовину землёй обсыпанные. Из обычных бараков только столовая да санчасть, и вот штаб, а всё остальное было под землёй. Таких полуземлянок, по-моему, было барака 3–4, не больше.

И после стали строить объект. Был объект двенадцатый, был объект первый. Первый объект – это был в Подвязново. Офицеры не все на него ходили, не у всех был допуск на этот первый объект. Двенадцатый объект был в Василёве. Это где стояли ракетные установки. Строили дороги, строили подъездные пути туда. Был бетонный завод. А потом стали строить городок, одновременно строились – объект и воинская часть. На двенадцатый объект заключённых пешком водили, выходили и гнали. В Подвязново, по-моему, тоже пешком, напрямую. А может, на машинах, я забыл. Наверное, на машинах.

И был автопарк. Он был вот примерно где сейчас теплицы, за воинской частью теплицы стоят, вот здесь автопарк был. Были ЗиС-150-е в основном. Автопарк – это в основном дорогу Клин-Рогачёво строили. Ну в лагере обслуга была. Вот у меня машина была как почтовая – посылки, корреспонденция, ездить в Дмитров. Ну водовозка к лагерю была, а больше ничего и не было.

Заключённые всякие были, всякие. Были только мужчины, женщин не было. Были и неприятные вещи. Побег затеивали, хотели устроить – не получилось. Делали новый туалет, яму вырыли. Вот в этом туалете, видимо, ночью работали, а на день закрывали фанерой, делали подкоп через зону. Между прочим, в этот момент я даже был в этом заведении, но, видимо, как-то, значит, они меня оставили. А после была неприятность – убрали кое-кого, из заключённых. Там были после этого дела… А где он похоронен, я не знаю. Ну нам особо об этом не афишировали. Этапировали, увезли этих людей, и что там дальше с ними было – мы не знаем. Там разбирались дальше.

А потом, перед смертью Сталина, стройка была к концу, и этот лагерь объединили с Покровским лагерем. Там тоже был лагерь. Объединили, и меня опять оставили на объединенный лагерь тоже цензором. Потом умирает Сталин, большая амнистия, стройка подходит к концу, меня переводят в город Истра. Километра 3 от Истры было, он как-то в сторону был. Если ехать к Иерусалиму туда от Москвы, то на правой стороне был лагерь. Я в Истру, принимаю свои дела, тоже так же, то же самое. Потом началось сокращение большое. Я был гражданским, должность офицерская. Но в этот же момент стали сокращать очень много офицеров МВД. И я приезжаю в Рогачёво, опять на стройку и работаю электриком, вот на строительстве этой воинской части, в городке. Двухэтажных домов не было ещё. Были вот эти финские домики. Двухэтажные дома – это уже потом. Ну там вот штаб строился.

А были заключённые, они потом освободились, работали, жили здесь, поженились некоторые. И работали, жили в Рогачёве. Сейчас никого уже не осталось. Был Сосновский с Мало-Рогачёва. Он от и до был, так он, конечно, мог многое рассказать бы. Но его нету. Он многое рассказал бы, он с самого начала, и жил он там. А так никого из заключённых не осталось».


Вспоминает Махлин Лев Васильевич, житель города Дмитров:

«Моя семья жила в Рогачёво, в войну немцы сожгли наш дом, и мы перебрались в Василёво, в дом лётчика Фёдорова, героя Советского Союза. Я работал в лагере гражданским, есть запись в трудовой книжке. Занимался делопроизводством, через меня проходили документы с двумя нолями. Сам я к строительству отношения не имел, так, слышал, как офицеры рассказывают, чего они там строят. В лагере были страшные вещи. Каждый вечер автоматные очереди, домой прихожу – мать спрашивает: «Ты живой? Чего у вас там за заваруха?» Однажды заключённые взбунтовались, начальник штаба выскочил с автоматом и дал очередь по толпе, двоих убил. Они похоронены на кладбище в Рогачёво, на окраине, могилы безымянные. На строительство военного городка ходили под конвоем, с овчарками. И оттуда сбежали двое заключённых, они собак подкормили. Ну система чётко сработала – их уже ждали по месту жительства, ну в каких там губерниях они жили. Они домой заявились – а их там уже поджидают. 5 марта 53-го заключённые собрались, кричат – теперь нам недолго здесь осталось, скоро по домам. Вскоре была амнистия, часть заключённых распустили, а лагерь соединили с Покровским, там от Покровского километра 2. Заключённых туда перевели. И подчинили Истре, п/я 31. А в Василёво пришли военные строители, жили в том же городке, в тех же бараках. Потом нас перевели на строительство объекта в Белый Раст, там достраивали. Я снимал жильё в Зарамушках.

Это всё было секретно, я давал подписку. Это сейчас никому не интересно, и я на эту тему говорить не хочу».


Вспоминает Андреев Павел Степанович, ветеран в/ч 92598:

«Я прибыл в Рогачёво 20 марта 1953 года. Часть ещё достраивалась. Заключённые достраивали склад ЗИП, тянули кабельные трассы. Оборудование на станции наведения в Подвязново уже было смонтировано. В городке штаб был, казармы были уже построены. Баня уже строилась, всё такое. Склады были построены. Солдатская столовая была уже. Солдат ещё мало было, не полная численность. В основном обслуживающий персонал, рота охраны была. Рота охраны у нас охраняла, наша, не МВД.

Бетонный завод были левее дороги к РТЦ, в низинке. Примерно посередине между Подвязновым и городком идёт дорога на дивизион, и вот с этой дороги была дорога к бетонному заводу, временная щебёночная. А рядом с бетонным заводом была столовая, деревянный барак, кормили там вкусно и недорого. Начальник объекта жил в Васнево, я знал его. Хороший мужик, полный такой.

Про безымянные могилы на кладбище я слышал. И ещё историю слышал от человека, сидевшего в своё время в лагере и строившего нашу часть. Это уже в 70-е годы было, он работал водителем автобуса в ПАХе, а его супруга работала у нас в городке в санчасти, техработница. Ну так мы, это самое, познакомились, жена у меня тоже работала в санчасти. День рождения у него был, и они пригласили нас с супругой. И вот он рассказал. Говорит, вот точка, на третьем взводе, на дивизионе, где-то закопаны были два трупа. Я, говорит, не участвовал в этом деле, но видел, как убили двух человек. Свои же, заключённые. Угробили и закопали. И, говорит, осядет она, эта площадка. Так и не дождались, чтобы она осела».


Вспоминает Калашников Валерий Геннадьевич, ветеран в/ч 92924:

«Объекты начали строить в 1952. Уже в 70-е у меня солдаты разбирали старую кладку, нашли кирпич с выцарапанной надписью «До свободы осталось 143 дня». Один лагерь был рядом с РТЦ, и ещё один – на окраине Покровского, со стороны Доршева».


Вспоминает Ходов Валерий Николаевич, ветеран в/ч 92598:

«В 1980-м году я закончил Горьковское училище, и меня направили в в/ч 92924, в Покровском. В феврале 1982-го, когда началось перевооружение на С-300, меня отправили на учёбу в Гатчину, и потом я уже служил на новой системе в Рогачёво, в/ч 92598. А в Покровском я служил с августа 80-го и до февраля 82-го года. Там между РТЦ и дивизионом проходит дорога на Боблово, и рядом с поворотом, среди деревьев, тогда ещё оставались следы от палаток, в которых жили строители. Я тогда специально туда ходил, смотрел. Следы были именно от закладных под палатки, а не бараков. А на территории второй батареи были развалины барской усадьбы, ещё дореволюционной».


Каждый полк состоял из трёх охраняемых объектов, находящихся на расстоянии 2–3 км друг от друга и соединённых между собой и с кольцевой дорогой бетонными подъездными путями. Это были стартовый дивизион, радиотехнический центр (РТЦ) наведения и жилой городок полка. Так как назначение и состав оборудования объектов были одинаковыми, и строились они в одно время, то в целом объекты разных полков должны быть похожими друг на друга. Но ландшафт Подмосковья внёс свои коррективы. В секторе 10 корпуса проходит Клино-Дмитровская гряда, оставленная много тысячелетий назад ледником. Это создало серьёзные трудности при строительстве, в первую очередь, стартовых позиций. Ровная лесистая местность в окрестностях Княжевского полка (в/ч 71548), расположенной севернее Клино-Дмитровской гряды, позволила построить стартовые позиции классической конфигурации – прямая центральная дорога и по 10 поперечных проездов слева и справа от неё, с внешней стороны соединённые обводной дорогой. Классическую конфигурацию имели стартовые позиции соседнего, Рогачёвского, полка – в/ч 92598, но они построены на болоте. А вот стартовые позиции следующего полка, Покровского, в/ч 92924, построены на холмистой местности Клино-Дмитровской гряды и пересечены лесным ручьём, поэтому их планировка сильно отличается от классической. Кроме того, стартовые позиции, РТЦ и городок Покровского полка (в/ч 92924), в отличие от других полков 10 корпуса, расположены не с внешней стороны бетонного кольца (А108), а с внутренней.

Огромные трудности, выпавшие на долю строителей объектов, хорошо понятны при осмотре стартовых позиций полка в/ч 83571 «Башенка»: слева от центральной дороги идут обычные поперечные проезды к пусковым установкам, а справа от центральной дороги – склон оврага глубиной почти 10 метров. Правая часть стартовых позиций смещена вперёд, а под центральной дорогой, пересекющей овраг, проложена водопропускная труба. В связи с этим на дивизионе отсутствует 6-й взвод – в составе второй батареи всего четыре взвода, начиная с 7-го, а 10-й взвод расположен не справа от центральной дороги, а слева в конце дивизиона, за 5-м взводом. Нумерация взводов привязана к нумерации каналов наведения на станции Б-200. Таким образом, на стартовом дивизионе 748 ЗРП (в/ч 83571, «Башенка») девять взводов, а не десять, как обычно.


Вспоминает подполковник Костин Александр Дмитриевич, ветеран в/ч 71548:

«Я с Башенки ушёл в 1975-м году, в декабре. Там слева первая батарея, а вот справа на второй батарее 6-го взвода нет. Вот тут, перед дивизионом, речка течёт. Слева группа ТО, а справа овраг, и вот туда она как раз уходит. Лоси вовсю ходили.

6-го взвода не было, там вместо него откос. А потом шли 7-й, 8-й и 9-й. А 10-й был за 5-м взводом. Но организационно он относился ко второй батарее. Автопарк у меня был в группе ТО, а вот тут дальше заправочная станция на дороге – площадки номер 9 и номер 4ге. А посередине дивизиона была секретная часть, дежурными были 3-й и 7-й взвод. На 3-м взводе вторую дорогу нельзя было напрямую до центральной проложить, там что-то мешается – болото какое-то или чего, сейчас не помню. Она там поворачивает на первую дорогу».

Не меньшие трудности пришлось преодолевать и строителям стартовых позиций Ковригинского (в/ч 86611) полка. Там центральная дорога отсутствует, и уже в районе 4-го бокового проезда стартовые позиции разделяются на две независимые части. А на месте центральной дороги протекает лесной ручей, который после весеннего таяния снега превращается в небольшую речку.

На дивизионах всех полков на каждые 6 пусковых установок приходился бетонный бункер управления. Поскольку эти 6 пусковых установок и бункер обслуживал один взвод, то бункер ещё называли взводным. Как правило, бункер управления располагался между поперечными проездами, на которых находились пусковые установки. Бункер имел два входа, ведущие в сквозной коридор. Из коридора дверь вела в оперативное помещение, в котором находился пульт ЧП. Из оперативного помещения ещё одна дверь вела в помещение, где находились секции распредустройства на 6 КВ. С каждой из пусковых установок бункер управления был соединён сигнальными и силовыми кабелями. Все кабели были выполнены в свинцовой оболочке, покрытой бронёй из стальной ленты. Вокруг бункера управления на некотором удалении по периметру были сделаны дренажные канавки. Все бункера на стартовой позиции одного полка были одинаковые. Но в разных полках устройство бункеров управления отличалось. Например, бункера управления на стартовых позициях Рогачёвского (в/ч 92598) и Княжевского (в/ч 71548) полков имели сквозной коридор, оперативное помещение и распредустройство 6 КВ, а в бункерах управления на стартовых позициях Покровского (в/ч 92924) полка и на Башенке (в/ч 83571) было ещё одно помещение – с другой стороны сквозного коридора, оно использовалось для размещения боевых расчётов. Стартовое оборудование на стартовых позициях всех полков 25-й Системы было одинаковым. Во время строительства стартовые позиции в целях маскировки называли «выгон», это название использовали и в дальнейшем. Организационно стартовые позиции назывались дивизионом, причём до 1960 года дивизион именовался «артиллерийским».

Группа технического обеспечения (ГТО) находилась в начале дивизиона, ближе к РТЦ. Так было во всех полках и связано это с тем, что после старта ракеты склонялись по направлению от РТЦ, и чтобы сбрасываемые газовые рули (на поздних модификациях ракет газовые рули уже не сбрасывались) не попали на территорию ГТО, она и была размещена в начале дивизиона. На территории ГТО находилась бетонированная площадка для техники, бокс для тягачей и здание пункта проверки ракет (ППР). Здания ППР (320-е здание) строились во всех полках в одно и то же время – в 1955 году, и выглядели одинаково.

Планировка и состав оборудования станций наведения ракет в разных полках также были одинаковыми. Если отличия и существовали, то они не влияли на работу станции. Например, вентиляционные шахты станции Княжевского (в/ч 71548) полка заметно отличались от вентиляционных шахт станций других полков. Одинаковыми были и здания склада ЗиП, расположенные на территории радиотехнического центра. А вот будки для оборудования проверочной вышки СМ-93 строились чуть позже и в разных полках выглядели по-разному, одинаковым был лишь размер – примерно 3 на 3 метра. Оборудование, разумеется, было одинаковым.


В связи с бурным развитием в СССР ракетной техники возникла острая потребность в офицерах-специалистах в этой области. В результате, 21 января 1953 года было выпущено Постановление СМ СССР № 177-80сс, которым предписывалось призвать в Вооруженные Силы 900 студентов старших курсов ведущих высших учебных заведений технического профиля и направить их в Артиллерийскую инженерную академию имени Ф. Э. Дзержинского для дополнительного обучения. После окончания академии часть выпускников была направлена в подмосковные части ПВО. Сами объекты тогда только строились. Вот воспоминания выпускников академии, начинавших службу на базе хранения и снаряжения ракет (в/ч 52147) под Трудовой Дмитровского района[152]:

«Как пример, можно привести описание первых дней в части выпускников курса «В». Всех привезли за 25 км от города, выгрузили на голом дворе с несколькими бараками. Это было управление корпуса ПВО. Встретил их корпусной синклит во главе с рослым стриженым полковником. Это был командир корпуса Сапрыкин. Спустя 15 лет спецнаборовцы встречали его уже генерал-полковником, командующим Уральской армией ПВО. Перед «академиками» выступили с речами начальники, потом накормили обедом, на столах из струганных досок в солдатской столовой и по такому же рациону. Нескольких человек оставили в службе главного инженера корпуса – Сашу Толстоухова – инженером по ракетам, Васю Левченко – энергетиком, Сашу Ляшенко – в отделе боевой подготовки. Других по одному, по два увезли на «газиках» в полки – капитан Д. Касаткин, лейтенанты К. Лисовский, В. Ильин, М. Зеленкин, Г. Кальнов и др. А 16 человек отправили на техническую базу корпуса, которой тогда командовал гвардии полковник Коломиец Михаил Маркович, участник войны, командир батареи «Катюш», закончивший потом Артиллерийскую Академию. Это были ребята из МАИ, инженеры по приборам ракет – по автопилоту, рулевым машинкам, гироскопам, программным механизмам – Юрий Панов, Юрий Чистов, Виктор Начученко, Владимир Одинцов, Виктор Мартыненко и Виталий Якименко из ХПИ. Участник войны Юрий Науменко стал инженером по двигателям. Другому фронтовику Анатолию Волошину дали должность, связанную с хранением и транспортировкой ракет, которых еще не было. Сева Струк стал инженером по ремонту тех же будущих ракет. Еще на эту базу были назначены Павел Пинаев и Иван Дмитриев из Ленинградского Политехнического института, а также Соколов Юрий, Чебесков Юрий, Губский Альберт, Генрих Коновалов (последний из Одесского Политехнического института). На базе появилось сразу 16 выпускников Академии. В то же время до этого там был лишь один офицер с академическим значком – зам. начальника штаба подполковник Селезнев, участник войны, с одним стеклянным глазом, за что коллеги прозвали его в шутку «пусто – один». В последующие годы туда прибыли спецнаборовцы О. Андреев, О. Пелевин, А. Курьянов, Н. Шалев и другие. Володя Янчивенко, бывший студент-технолог Томского Политехнического института, попал в автобатальон.

В день прибытия базы, как таковой, еще не существовало. Стройрайон Главспецстроя МВД, возглавляемый полковником Нехороших, лишь еще вел строительство – вырубал лес, засыпал болото, бетонировал площадки и дороги, возводил технологические здания, прокладывал коммуникации – электрокабели, связь, теплосети, водопровод, канализацию на технической территории, а также строил жилые дома, казармы и служебные здания в жилгородке. Строительство вели заключенные, руководство осуществляли гражданские специалисты.

В последующем молодых лейтенантов распределили по тем объектам, где они будут служить и они принимали участие в монтаже специального оборудования. Солдат было немного, только лишь для поддержания хозяйственного порядка, офицеров также было мало, хотя некоторые уже прибыли сюда со своими семьями. Все инженерно-технические должности – энергетиков, механиков, строителей, технического обеспечения были укомплектованы офицерами лет 30–45, призванными из гражданских организаций.

В городке стоял лишь один двухэтажный одноподъездный дом на 8 квартир. Здесь помещался штаб части, а в квартирах, по две-три семьи в каждой комнате жили офицеры с семьями. Немногочисленные солдаты и бессемейные офицеры жили в нескольких палатках рядом с домом. Причем всё это находилось в строительной зоне, огороженной двумя рядами колючей проволоки. Утром конвой приводил сюда заключенных, а вечером уводил их. Поэтому оружия не имел никто – ни офицеры, ни солдаты, только дежурный по штабу, да и то за запертой дверью. Женам и детям ходить днем в одиночку не разрешалось. Собирали группу и они шли, скажем, в магазин или к проходной под охраной нескольких солдат, вооруженных толстыми палками.

Между прочим, такой режим длился еще почти два года, пока не завершилось строительство городка. Но никаких эксцессов между жителями и заключенными не произошло ни разу. Помимо всего прочего, это можно объяснить тем, что заключенные являлись не уголовниками, а рабочими специалистами – монтажниками, сварщиками, каменщиками, бетонщиками, слесарями, наладчиками, электриками, сантехниками, причем, довольно высоких разрядов. Похоже, что их забирали в лагеря по разнарядке – нужно 10 сварщиков – под различными предлогами арестовывали 10 квалифицированных сварщиков, давали им пять лет за драку или мелкую кражу и направляли на спецстройки. И так по всем специальностям. Вспомним, что руководил строительством всей системы С-25 Лаврентий Берия, туча (так в народе называли УТЧ) была в его руках.

Правда, хотя режим был строгий, но никаких измывательств, пыток и пр. не было. Более того, была и нормальная баня, и клуб с кружками самодеятельности, и кино, и стадион, и газеты, работала вечерняя школа и курсы слесарей, крановщиков, сварщиков и др. Передачи и письма разрешались часто. Зарплата начислялась по существовавшим трудовым расценкам, правда на руки выдавался мизер на папиросы и конфетки. Жили в теплых бараках, одевались прилично по сезону. Конечно, власть ведь понимала, что нужны-то не забитые скелеты, а полноценные рабочие. Кстати, средний «комсостав» – мастера, прорабы, инженеры, технологи, бухгалетры вообще жили в приличных условиях. За выполнение нормы на 121 % шел зачет срока заключения – день считался за три, потому вкалывали рабочие на совесть.

В последующем многим спецнаборовцам пришлось вместе с подчиненными солдатами работать в контакте с зеками, отношения были самые деловые, только вечером расходились по разные стороны проволоки. Обедали в одно время, солдатам привозили свои котлы из части, заключенным – из лагерной столовой. Как-то один бригадир сказал: – «Гражданин лейтенант, а моих-то зеков кормят лучше, чем твоих солдат». Что делать, это была правда. Шел 1955-й год».


В 1953 году исправительно-трудовой лагерь «АШ» п/я-29, находившийся в Дмитрове, был закрыт. В освободившихся зданиях, находившихся севернее посёлка ДЗФС, 21 сентября 1954 года был образован Военный госпиталь № 888 Министерства Обороны Союза Советских Социалистических Республик с двумя лечебно-диагностическими отделениями терапевтического и хирургического профиля на 110 больничных коек. В 1966 году, в связи с организационными мероприятиями, госпиталь был передислоцирован в город Химки Московской области, где находится и поныне. Сейчас он называется Центральный Военный Госпиталь Спецстроя России.[153]

В 1967 году на месте, где находился барак конторы лагеря п/я-29, построили 4-этажное кирпичное здание ГПТУ-63.

После завершения строительства войсковых частей С-25 в Дмитровском районе все они были связаны с Дмитровом автобусным сообщением. В городок в/ч 71548 («Завуч») можно было добраться на автобусе № 25 Дмитров-Княжево. До городка в/ч 86611 («Взнос») в Ковригино ходил автобус № 26, причём он ходил только до поворота на Ковригино, откуда до городка идти пешком ещё минут 10–15. Характерные поперечные термошвы бетонки и поныне проступают через асфальт в морозную погоду, и отчётливо видны из окна рейсового автобуса. А вот дальше – до Ольявидово и Кикино – автобус стал ходить позднее, когда построили продолжение дороги. До городков полков «Сочельника» (Белый Раст) и «Пиалы» (Дубровка), расположенных на ближнем кольце А-107, можно было добраться на автобусе от станции Икша. Но эти автобусы ходили редко, и офицеры, служившие на «Сочельнике», ходили до станции Икша пешком – напрямую это примерно 10 километров. К «Пиале» ближайшая железнодорожная платформа – Морозки, а от неё электричкой уже можно добраться до Дмитрова, Долгопрудного или Москвы.

Объекты «Беркута» на территории нынешнего Дмитровского района.
Запись в трудовой книжке Мешкова Александра Антоновича, работавшего на строительстве объектов будущей в/ч 71548 под Княжево.
Документы, найденные Gleb’ом (www.c25.ru) в помещении станции наведения ракет в/ч 61941 (Белый Раст).
**Аэрофотосъёмка 2000-го года. Объекты в/ч 86611 в Ковригино. Прямо дорога идёт на стартовые позиции, налево – к жилому городку. Левее перекрёстка за лесополосой находился лагерь заключённых, строивших объекты.
Аэрофотосъёмка 2000-го года. Деревня Василёво рядом со стартовыми позициями в/ч 92598. Лагерь заключённых, строивших объекты, находился севернее деревни на краю поля.
Бетонные чаны – дошники для квашеной капусты на месте лагеря заключённых рядом с деревней Василёво. На заднем плане – стартовые позиции в/ч 92598.
Мост через канал им. Москвы в районе Морозок тоже строили заключённые. Сейчас это участок дороги А107 Икша-Софрино.
Мостик через речку Березовец у Сретенской церкви на ул. Профессиональной города Дмитрова тоже строили заключённые п/я-29. По этому мостику доставлялись ракеты из техбазы в Трудовой в в/ч 71548, в/ч 86611, в/ч 83571.
Стартовые позиции 748 ЗРП, в/ч 83571, «Башенка».
Стартовые позиции 706 ЗРП, в/ч 92924, «Кенгуру».
Оголовок вентиляционной шахты станции наведения ракет в/ч 71548 (слева) существенно отличается от оголовков станций других полков (справа – оголовок станции в/ч 92598).
Электроподстанция 35 кВ№ 202 «Горохово» рядом с деревней Тимоново. РТЦ в/ч 86611 находится в 1,5 км севернее.
Запрещающий плакат и шлагбаум на съезде к объектам 632 ЗРП (с. Белый Раст), осень 1983 года. Фото с "Одноклассников", группа "в/ч 61941".

Глава 9. Комплектование частей С-25

В 1951 году для ускоренной подготовки инженерно-технических кадров были созданы четыре военно-технических училища и две школы младших специалистов Войск ПВО страны, а также курсы переподготовки призванных из запаса инженеров при Атиллерийской радиотехнической академии (АРТА), Артиллерийской академии им. Ф. Э. Дзержинского и НИИ-4 Министерства обороны СССР.[154]

На основании директивы Генерального штаба Вооружённых Сил СССР от 30.06.1951 г. были сформированы первые четыре военно-технических училища:

– Ярославское военно-техническое училище Войск ПВО страны (начальник училища генерал-майор артиллерии Н. Я. Грабовский);

– Горьковское радиотехническое училище Войск ПВО страны (начальник училища полковник инженерно-технической службы Л. Н. Пирогов);

– Сумское военно-техническое училище Войск ПВО страны (начальник училища полковник Н. Г. Филатов);

– Ивановское военно-техническое училище Войск ПВО страны (начальник училища полковник И. М. Подлипенцев).

Училищам были поставлены следующие задачи: Горьковскому РТУ готовить командно-технические кадры по СНР Б-200 ЗРК С-25; Ярославскому и Сумскому ВТУ – офицеров-техников по наземному стартовому и бортовому оборудованию ЗУР В-300 ЗРК С-25; Ивановскому ВТУ – офицеров-специалистов по системам энергоснабжения ЗРК С-25.[155]

Ярославское военно-техническое училище войск ПВО страны под условным наименование «войсковая часть 71543» разместилось в архитектурном комплексе, в котором с 1797 года размещались различные военные, в том числе учебные, учреждения. При формировании была использована база бывшего Ярославского дважды Краснознаменного военно-политического училища имени В. И. Ленина. В училище было образовано шесть учебных циклов: социально-экономический, «А», «Б», «Тактики», электрорадиотехники и производственного обучения. Курсантами было укомплектовано шесть батарей, входивших в два дивизиона. Срок обучения составлял три года. Кроме того, в течение двух лет функционировали 10-месячные курсы по подготовке техников из числа призванных из запаса офицеров. Первый учебный день в училище – 15 октября 1951 года. Этот день был утвержден годовым праздником училища.

Горьковское радиотехническое училище (ГРТУ) Войск ПВО страны было создано в г. Горький на базе Краснознаменного военно-политического училища им. М. В. Фрунзе. В августе 1951 года был назначен первый начальник училища полковник Пирогов Л. Н. Это был всесторонне подготовленный офицер, имеющий богатый боевой опыт. В годы войны он командовал зенитно-артиллерийским полком, был награжден пятью боевыми орденами и многими медалями. Полковник Пирогов Л. Н. имел также не малый опыт организации учебного процесса. Он длительное время возглавлял курсы усовершенствования офицерского состава при Артиллерийской радиотехнической академии Вооруженных Сил СССР. Структура училища соответствовала классической структурной схеме военного учебного заведения СССР: управление; политический отдел; учебный отдел; циклы обучения; подразделения курсантов и офицеров-слушателей; подразделения обеспечения и обслуживания учебного процесса. Первый учебный день в училище – 15 октября 1951 года.

Сумское военно-техническое училище войск ПВО страны (открытое наименование – войсковая часть 71542) было создано в городе Сумы, Сумская область, Украинской ССР на базе артиллерийского училища. После освобождения города Сумы от немецко-фашистских войск Сумское артиллерийское училище (6-12 июля) 1944 года вернулось в город Сумы из Ачинска. Чуть позже прибыло Харьковское артиллерийское училище из Средней Азии. В 1947 году это училище было расформировано. После расформирования Харьковского артиллерийского училища его место заняла школа младших авиаспециалистов, затем курсы усовершенствования офицерского состава, но не надолго.

Начальником Сумского военно-технического училища ПВО был назначен полковник Филатов Николай Григорьевич – участник Великой Отечественной войны – продолжительное время командовал подразделениями и частями в войсках, с 1949 года по сентябрь 1951 года – начальник объединенных курсов усовершенствования офицерского состава. Формирование курсантских подразделений шло за счет солдат и сержантов, хорошо зарекомендовавших себя на военной службе в подразделениях Войск ПВО страны и гражданской молодежи, изъявивших желание стать офицерами Войск противовоздушной обороны. В соответствии с условиями приема в августе-октябре 1951 года были укомплектованы подразделения курсантов первого курса из числа молодежи, выдержавшей приемные экзамены (по русскому языку, математике и физике), и курсы подготовки офицеров для Войск ПВО страны из числа военнослужащих срочной службы, имеющих среднее образование. 15 октября 1951 года было закончено формирование Сумского военно-технического училища Войск противовоздушной обороны страны. Этот день стал Днем училища. Важным событием в жизни личного состава училища явилось вручение Боевого Знамени 28 июня 1952 года. В сентябре 1954 года состоялся первый выпуск офицеров с трехгодичным сроком обучения, с присвоением выпускникам офицерского звания "лейтенант".

Первый ускоренный выпуск офицеров-техников в Сумском и Ярославском ВТУ состоялся в августе 1953 г. Совершенствование их подготовки проводилось на сборах в г. Москве на предприятиях оборонной промышленности. Руководил сборами заместитель начальника Главного штаба Войск ПВО станы по зенитной ракетной технике генерал-лейтенант авиации Г. Ф. Байдуков. Все офицеры во время прохождения сборов находились в инженерно-техническом резерве кадров Войск ПВО страны (г. Москва, Лефортово). По мере необходимости офицеры из резерва направлялись в формировавшиеся зенитные ракетные полки.[156]

Назначенные на должности главных инженеров ЗРП, начальников СНР Б-200 и её групп (систем), инженеров наземного и бортового оборудования выпускники военных академий, а также прошедшие переподготовку, призванные из запаса инженеры совместно с инженерами оборонной промышленности принимали практическое участие в монтажно-настроечных работах. Это позволили инженерному составу ЗРП довольно быстро освоить основные системы ЗРК, научиться оперативно отыскивать и устранять возникающие неисправности, поддерживать сложную боевую технику в постоянной боевой готовности.[157]


Стремительное развитие ракетной техники, резко возрастающий объём испытаний, развёртывание массового производства баллистических ракет и начало формирования ракетных соединений потребовало значительного количества специалистов в Вооружённых Силах. В армии остро ощущалась нехватка квалифицированных кадров. Естественно, что воевавшие офицеры отстали в освоении новых знаний, не успевали за бурным развитием техники и технологий.[158]

В декабре 1951 года в Артиллерийской инженерной академии имени Ф. Э. Дзержинского появилось 180 студентов третьих курсов гражданских вузов. Они окончили академию в 1955 году. Спустя год, 21 января 1953 года было выпущено Постановление ЦК КПСС и СМ СССР № 170-80сс, подписанное Сталиным, которым предписывалось призвать в Вооруженные Силы ещё 900 студентов старших курсов ведущих высших учебных заведений технического профиля и направить их в Артиллерийскую инженерную академию имени Ф. Э. Дзержинского для дополнительного обучения. В развитие этого постановления была выпущена директива Военного министра (№ 45164сс). Вербовщики с мандатами партии и армии отобрали лучших студентов в технических ВУЗах Москвы, Ленинграда, Киева, Сталинграда, Харькова, Одессы, Куйбышева, Горького, Саратова, Тулы, Томска, Новочеркасска. В связи с тем, что специалисты были нужны как можно быстрее, были призваны почти выпускники ВУЗов, фактически уже готовые инженеры. Было проведено 2 набора: в феврале-марте 1953 года призвали 500 человек заканчивающих пятый курс института, и в августе ещё 400 после окончания четвёртого.[159]

Студенты-спецнаборовцы нелегко вживались в новую военную жизнь. Молодые люди, собиравшиеся стать инженерами и работать в гражданских коллективах, в КБ и на производстве, должны были проститься со своими жизненными планами и в короткий срок превратиться в военных специалистов по ракетному вооружению. Выпуск специалистов из второй волны спецнабора состоялся в 1954 году.[160]

В войска ПВО назначения получила четвертая часть спецнаборовцев – примерно 250 человек. Из них лишь 18 человек были направлены на Научно-исследовательский испытательный полигон Войск ПВО страны (НИИП-8), дислоцированный в Капустином Яре, там же, где и Государственный центральный полигон РВСН. Остальные были направлены непосредственно в войска. С теми, кто был направлен в эти войска, вел собеседование полковник Ненашев М. И., тот, что ранее читал спецнаборовцам курс ПВРД. В 1955 он уже был заместителем главного инженера УТЧ-2 (так называлось объединение, возглавляемое известным генералом С. Ф. Ниловским, которое потом превратилось в подмосковную Армию ПВО). Всем отобранным Михаил Иванович объявлял непонятные должности. Прошло еще несколько дней и наступил момент отъезда. Тех, кто был назначен в подмосковную Армию ПВО особого назначения, в последнее утро пребывания в Академии построили по командам во дворе с чемоданами, а потом рассадили по машинам – грузовикам с брезентовым верхом, которые молодые офицеры потом окрестили «коломбинами». С ними поехали офицеры, представители частей. Каждая группа разъезжалась согласно своим направлениям.[161]


Учитывая успешную разработку и испытания системы «Беркут», Совет Министров СССР 24 октября 1952 г. принял постановление № 4551–1801сс/оп «Об организации подготовки к эксплуатации средств ПВО системы «Беркут». Согласно этому постановлению в составе Военного министерства СССР была создана Учебно-тренировочная часть № 2 (УТЧ-2), на которую возлагались: контроль за ходом монтажа вооружения и строительства позиций зенитных ракетных частей системы «Беркут» в Московском округе ПВО; приём смонтированных на позициях комплексов во временную эксплуатацию и сдача готовых объектов Московскому округу ПВО; подбор и подготовка кадров, формирование зенитных ракетных полков и организация их боевой и политической подготовки; разработка принципов боевого применения зенитных ракетных комплексов и оперативная подготовка штабов. Командиром УТЧ-2 был назначен начальник полигона в/ч 29139 Герой Советского Союза генерал-лейтенант артиллерии С. Ф. Ниловский, главным инженером – инженер-полковник В. А. Шаршавин, заместителем главного инженера – инженер-подполковник М. Г. Мымрин. В состав УТЧ-2 входило семь отделов, которыми руководили: инженер-полковник Т. М. Гаврилин, полковник М. И. Науменко, подполковники И. Е. Барышполец, И. Д. Краснов, инженер-подполковники Н. И. Крючков, М. И. Ненашев, Ф. М. Демьянов.[162]

Для руководства работой по формированию частей в составе УТЧ-2 на правах отдела была создана в/ч 32396. Директивой Военного министерства СССР от 3 ноября 1952 г. заместителем командира УТЧ-2 и командиром в/ч 32396 был назначен генерал-лейтенант артиллерии И. А. Казарцев, начальником штаба – генерал-майор авиации Н. П. Кузнецов, начальником оперативного отдела – полковник Ф. А. Олифиров. В Главном штабе Войск ПВО страны для организации подготовки инженерно-технических кадров по эксплуатации ЗРК С-25 и проведения работ по созданию зенитных ракетных войск в начале 1952 г. был сформирован 6-й отдел, руководство которым было возложено на заместителя начальника Главного штаба Войск ПВО страны по специальной технике Героя Советского Союза генерал-лейтенанта авиации Г. Ф. Байдукова. Начальником 6-го отдела был назначен полковник П. А. Валуев.[163]

Совместными усилиями командования УТЧ-2, в/ч 32396 и 6-го отдела Главного штаба Войск ПВО страны в 1952–1953 гг. началось формирование зенитных ракетных полков. В составе в/ч 32396 были сформированы полки литер «С», технические базы литер «Т» и радиолокационные узлы литер «Б». В первую очередь были сформированы в/ч 30574, 51850, 51860, 61977, 61991, 62847, 71548, 83545, 83566, 86646, 92585; во вторую очередь – в/ч 51846, 81857, 58858, 61996, 62841, 71477, 71529, 77977, 86613, 92576, 92897, 92929. Головными по монтажу, наладке и настройке вооружения и боевой техники ЗРК С-25 были в/ч 30574 «Т» (командир – полковник С. П. Овчаров), 61991 «С» (командир – подполковник А. И. Гургенян), 83545 «С» (командир – инженер-майор Г. Ф. Покузеев), 92585 «С» (командир – подполковник Г. А. Быков), 71548 «Б» (командир – подполковник В. С. Мироненко).[164]

Для руководства формировавшимися частями в июне 1953 г. в в/ч 32396 были созданы управления четырех секторов (войсковые части «УС»), которые по своему составу и структуре являлись управлениями корпусного типа. Состав сектора: командование, штаб, политотдел, служба главного инженера, радиотехнический центр ближней разведки, четырнадцать полков С-25, техническая база. Первыми командирами войсковых частей «УС» (корпусов) были назначены генерал-майоры артиллерии П. К. Скорняков, В. В. Метелев, К. М. Попов, полковник Д. Г. Сапрыкин, а главными инженерами – М. И. Ильин, Н. А. Грязев, С. Н. Привезенцев, М. И. Воробьев.[165]

Задачи по проведению испытаний ЗРК С-25 и формированию первых зенитных ракетных полков в 1952–1953 гг. решались успешно. Поэтому в декабре 1953 г. директивой начальника Генерального штаба Вооруженных Сил СССР в/ч 32396 была исключена из УТЧ-2, реорганизована в войсковое объединение четьгрехкорпусного состава (управления секторов – войсковые части «УС» были преобразованы в управления корпусов ПВО) и введена в состав Московского округа противовоздушной обороны. В составе в/ч 32396 был создан отдел главного инженера для ведения работ по комплектованию оборудования ЗРК С-25, подготовке его к монтажу, приему смонтированных комплексов вооружения и для подготовки боевых расчетов. Главным инженером был назначен инженер-полковник Т. М. Гаврилин, его заместителем– инженер- подполковник М. И. Ненашев. Таким образом, 1 декабря 1953 г. в Войсках ПВО страны юридически и фактически появилось первое оперативное зенитное ракетное объединение ПВО – армия Особого назначения. Формирование зенитных ракетных полков Московской зоны было завершено к середине 1955, г. Созданная для этой цели УТЧ-2 свои задачи выполнила и приказом министра обороны СССР от 21 мая 1955 г. была расформирована. Все войсковые части, находившиеся в подчинении УТЧ-2, были переданы в состав в/ч 32396.[166]

Вспоминает майор Грязев Юрий Викторович:

«Я окончил Ярославское техническое училище ПВО, ускоренный выпуск. С 1 января 1954 года прибыл в полк в Белый Раст. Воинская часть имела номер 61941, и он так и не изменился до конца существования части. В марте 1955 года я был переведён на техническую базу в Трудовую, где служил до 1979 года.

Я был во втором ускоренном выпуске, который готовили специально для обслуживания подмосковной системы. Первый ускоренный выпуск прибыл на объекты 1 января 1953 года. Когда я прибыл к месту службы, всё уже было построено. Строителей мы не застали, были они там в то время или нет – мы с ними не общались. Представители промышленности были постоянно, что-то усовершенствовали.

Все старшие офицеры были фронтовиками. Командиром полка был подполковник Сокал, командир первой батареи – майор Петров, командир второй батареи – капитан, сейчас уже не помню фамилию.

Офицерская столовая тогда ещё не была построена, и мы питались в солдатской. Готовили нам солдаты, но в отдельном котле. Мы собирали деньги, один офицер у нас за это отвечал, и он закупал продукты, из которых солдаты нам готовили. В столовой было небольшое помещение, и мы там питались.

Жилые дома были слева при въезде в часть. Там было две параллельные дороги, и на каждой стояло шесть финских щитовых домиков. В каждом домике было три комнаты, кухня с плитой, застеклённая веранда. Туалет был на улице. При каждом домике был земельный участок, и семьи офицеров его осваивали, разбивали там огород. На одной из этих улиц был военторговский магазин, там продавали хлеб, ещё какие-то продукты, и воинскую фурнитуру – нашивки, подворотнички, асидол. Потом, году в 60-м, построили два кирпичных двухэтажных дома. Справа при въезде в часть стояло деревянное здание штаба, а дальше стояла баня. Рядом была пожарная часть. За штабом при мне стали строить навес для автотранспорта части – для газика командира части, каких-то хозяйственных машин. Боевые машины располагались на стартовых позициях».


Вспоминает майор Гнилобоков Николай Степанович:

«В 1952 я поступил в Житомирское зенитно-артиллерийское училище. Учился на зенитную 100 мм пушку КС-19. В 1954 меня перевели в Горьковское училище, ещё полгода переучивали на С-25. Тогда ещё по 25-й Системе толком ничего не было, и мы какое-то время изучали радиолокационную станцию СОН-4, хотя я её изучал ещё в Житомире, она входила в состав батареи зенитных пушек КС-19. После окончания Горьковского училища я прибыл в Белый Раст в июне 1955 года.

Командиром полка в Белом Расте был подполковник Сокал. Он погиб 1 марта 1958. Он уходил в отпуск, ехал в Москву, торопился. И водителя торопил, приказал ему обгонять попутные машины. И на подъезде к мосту через канал они выехали на встречную, а навстречу грузовик, ЗиЛ-154 с прицепом с кирпичами. Водитель стал уходить от грузовика и подставил правый борт, и Сокал погиб. Похоронили на кладбище в Белом Расте».


Вспоминает майор Иванов Василий Константинович:

«В 1950-м году я закончил техникум по специальности «механик по эксплуатации элеваторного оборудования». Ну и был в 50-м году направлен в Москву, в распоряжение монтажного треста СУ-4. Этот трест от министерства продовольственных резервов занимался восстановлением элеваторного хозяйства Подмосковья, а потом уже и по всей России. В общем, с августа 50-го и до января 51-го года я был в должности «техник», или мастер по монтажу. Потом начался 51-й год, я стал прорабом, монтажный участок у нас был в Бирюлёве. Потом я ездил в командировки – Хомяково под Тулой, Тихонова Пустынь под Калугой, Сейма под Горьким. А уже в 52-м, в феврале, я уехал на монтаж портового элеватора в Мариуполь, на Украине. Вот там 52-й год я проработал, был в должности прораба, в июле приехал оттуда – меня старшим прорабом назначили. В 52-м году меня раза три вызывали в Царицынский военкомат, но начальник участка печатал мне справки – на основании постановления Совета Министров бронировались даже слесари 4-го разряда, а я уже был старший прораб монтажного участка, меня держали на броне, короче. И тут в конце 52-го года в декабре меня в военкомат в Царицыно пригласили, сказали – никакой брони. Я прошёл комиссию, и мне сказали – на следующий день в войска связи, или 30-го числа в Ярославль, пройдёте там курсы арттехников и год послужите офицером. Короче, получалось год учёбы, потом год службы и младший лейтенант запаса. Ну, думаю – или три года служить или два года служить? И согласился в Ярославль. А я ещё перед этим возвращался из Вологды, туда приехал главный инженер с нашего участка и говорит: «Константиныч, тебе там повестка в военкомат». И я ехал из Вологды через Ярославль, любовался, там всполье всё в огнях было. Так он мне понравился, ночной Ярославль, я часа в 3 ночи смотрел в окно. И вот судьба свела так, что через несколько дней я опять попал в Ярославль. Я в военкомате комиссию прошёл, на 30 отправка, 31-го декабря мы приехали под Новый год в Ярославль. Ну и здесь пошло – нас постригли, помыли, одели, и мы 53-й год пошли встречать в клуб. Не солдатами, а курсантами – курсантами военного училища. Вот с этого моя служба и началась, собственно говоря.

Меня военная служба не тяготила, потому что на гражданке у меня было то густо, то пусто, то зарплату задерживали, и потом командировки вечные. А здесь поднимут, сводят на зарядку, позавтракаешь, занятия. И мне это даже понравилось лучше, чем командировки. И так 53-й год учились, ускоренный курс. Потом в 53-м в декабре сдали экзамены, нам присвоили младших лейтенантов, и уехали в отпуска. А уже предписание есть, нужно мне было явиться в Долгопрудную. И вот 24 января 54-го года я приехал в Долгопрудную, там был первый командир корпуса Сапрыкин, полковник ещё, не генерал. Нас распределили по воинским частям, и мне досталась войсковая часть 86611 в Ковригино».


Вспоминает подполковник Буров Анатолий Григорьевич:

«В 50-м году пришло время, и меня призвали в армию. А так как я был со средне-техническим образованием, меня послали сначала в Ленинград, в училище связи. А я там морзянку не сдал, и меня отчислили. И после этого я попал в Ярославль, в школу младших авиаспециалистов, там подготовили из меня моториста и отправили в село Туношна под Ярославлем, на отдельный истребительный ПВОшной аэродром. Вот на этом аэродроме я начал службу в авиации, на МиГ-15. И вот как-то раз – тревога! Ну по тревоге я, как солдат-срочник, хватаю эту винтовку, которая со штыком больше меня, и на аэродром, к своему Миг-15. Прибегаю, все уже там, смотрю – у меня в винтовке затвора нет. Ну я доложил технику, техник – командиру, лётчику. Экипаж МиГ-15 – три человека. Лётчик доложил командиру части. Командир части выстроил полк, вывел меня на серёдку:

– Где затвор? Сопляк! И этих – в армию, понимаете! Ему сиську ещё у матери сосать!

Тут бежит солдатик, с заправщика керосином, который МиГ-15 заправлял. Он нашёл этот затвор. Я сейчас даже и не помню, как винтовка называлась, помню – была выше меня ростом.

Потом опять нас как-то отбирали, прислали опять в Ярославль, в училище ПВО. И там нам первый раз показали ракету – ракетка вот такая диаметром была, крылья деревянные, из дуба, ну там они маленькими фрагментами. Называлась она «Рейнтохтер». Она как экспонат в классе была. Нам показывали – вот это ракета. Но до сих пор у меня впечатление – разве это ракета? И на слуху-то не было – ракета, слово «ракета» не было. Это только у Циолковского звучало, а так какие ракеты к чёртовой матери. «Катюши» назывались «катюшами», это реактивные снаряды, реактивный миномёт. Слово «ракета» не было, и только там мы узнали, в Ярославле, в этой школе – вот немецкая ракета «Рейнтохтер».

В Ярославле опять год проучились, младшего лейтенанта дали, и нас ночью электричкой, и мы утром рано в Москве. Пошли в Лефортовские казармы, во главе с командиром роты. По улице шли, Лефортовский мост прошли, и тут Лефортовские казармы, там нас расселили. И на московских заводах, которые делали ракеты 207-е, мы проходили практику, видели, как их делают. А их и не было в Ярославском училище. Мы увидели фрагменты этих ракет только на московских заводах. Вот я видел, как изготавливается кок ракеты. На заводе в Тушино видели аппаратуру автопилота – ну чего там, коробки и радиодетали. Но корпус, крылья, баки – это мы видели. А что толку-то? Мы больше по Москве ходили. Садовое кольцо – пешком! В Большом театре два раза. На Таганке театр, раньше он как-то по-другому назывался. В театр оперы и балета ходили. Ещё помню, Дороганчук предложил: «В ресторан «Берлин»!» Это в самом центре, недалеко от Детского Мира. Ну мы были, конечно, в форме. Заказали, на нас смотрят. Там, видно, иностранцы, а мы в форме, младшие лейтенанты. Ну, конечно, мы выпили, всё такое. Выходим из ресторана, не помню кто из нас кричит: «Такси!» Сели в такси. «Куда вам?» – таксист спрашивает. «На Красную площадь!» Привезли нас на Красную площадь, вылезли, пошли пешком. Вот такая практика была.

Потом, когда мы прошли практику, нас опять на машины и зимой, в декабре 1952 года привезли нас в Рогачёво. И поселили в деревне Микляево – вот часть, перед ней поле, а за полем – деревня. Вот там в одном доме женщина рассказывала, как немцы у них в 41-м стояли, вшей собирали в блюдечко и их давили. Кое-кого убили, кое-кого расстреляли, кур пожрали. Конечно, оккупация есть оккупация, война. А потом из деревни нас переселили в село Рогачёво в дом колхозника. А потом из дома колхозника нас переселили в городок в финские домики. Там устроили общежитие. Нас вместе привезли – Тарас Михайлович Дороганчук, Федя Подскребалин, я. Потом прибыли на станцию ребята – Новиков, Зеленов, Топлазов, Мухамадеев. Баскаков позже, это вторая волна. Брыксин Колька прибыл. Тягай позже, в 55-м году. Но в первую очередь прибыли мы – младшие лейтенанты, стартовики: «Младший техник – пиротехник, старший техник – лейтенант».

Ничего ещё не было построено. Значит, вот где сейчас КПП, тогда было тоже КПП. Туда мы пришли, там овчарка, солдат с карабином, и нас не пропускает. Мы подождали, потом старший прошёл там, нас пропустили и в финский домик нас поселили. Переселили из Рогачёвского дома колхозника в часть, в один из финских домиков. И с этого момента начали мы функционировать. Мы наблюдали, как заключённые строили, а мы проверяли качество бетона, кладку его. Норму с нас не спрашивали, а вот за качество спрашивали. Ну и с нами там проводилась работа, чтобы мы не очень-то распускались. Молодые ещё, Рогачёво рядом, девки тоже рядом получается, магазин там, «Шары» так называемые, в котором водка, и клуб против него.

Потом приехали монтажники, и понеслось. У нас на дивизионе одни мужики были, монтировали пульт ЧП и электрооборудование. У них своя фирма была, своя организация. Мы их не контролировали, мы учились. Они монтировали, а мы учились. Потом они технику передали, мы приняли. У нас приняли зачёты. Я помню, особенно мучительно нас готовили на электриков 4-й группы. Там в бункере распредустройства 6 киловольт, и нас готовили, чтобы могли заходить туда и проводить какие-то регламентные работы – чистка контактов, шин, подтяжка болтов, они со временем ослабевают, искрят, нагреваются.

Первым командиром дивизиона был подполковник Никольчук, Герой Советского Союза, фронтовик, он в войну командовал дивизионом 76-миллиметровых пушек. А начальник штаба у него – майор худощавый такой был, у него две дочери было».


Никольчук Николай Леонтьевич родился 6 декабря 1919 года в селе Оринин ныне Каменец-Подольского района Хмельницкой области (Украина) в семье крестьянина. Окончил 10 классов. В 1938 году был призван в ряды Красной Армии. В 1940 окончил Сумское артиллерийское училище. В действующей армии – с 27 июля 1941 года. Воевал на Западном, Воронежском, Брянском, Степном (с 20 октября 1943 года – 2-й Украинский) фронтах. В боях был дважды ранен. Войну закончил командиром батареи 1301-го пушечного артиллерийского полка (61-я Плоештинская пушечная артиллерийская бригада, 16-я Кировоградская Краснознамённая ордена Суворова 2-й степени артиллерийская дивизия прорыва резерва главного командования, 7-я гвардейская армия, 2-й Украинский фронт), в звании капитана.

Указом Президиума Верховного Совета СССР от 15 мая 1946 капитану Никольчуку Николаю Леонтьевичу присвоено звание Героя Советского Союза. После войны продолжил службу в армии. С 1959 года подполковник Н. Л. Никольчук – в запасе. Жил и работал в городе Ужгород (Украина). Умер 10 октября 1976 года. Похоронен на Холме Славы в Ужгороде.[167]


Вспоминает майор Андреев Павел Степанович:

«Я родился 17 июня 1929 года в деревне Канарай Дзержинского района Красноярского края. С 1941 года работал в колхозе им. Ленина в с. Шоломки. В сентябре 1945 года получил медаль «За доблестный труд в годы Великой Отечественной войны». С сентября 1947 по сентябрь 1949 года работал пионервожатым в детдоме. 28 сентября 1949 года был призван в армию, в Прибалтийский военный округ, город Калининград.

С октября 1949 года по октябрь 1950 года был курсантом учебной батареи в гвардейском 509 отдельном гаубичном полку. С октября 1950 года по июнь 1951 года – старший радиотелеграфист 1720 зенитно-артиллерийского полка. В июне 1951 года по рекомендации командования был направлен на учёбу в Рижское военное училище связи. До июня 1952 года – курсант училища связи при 81 гвардейском полку связи г. Рига Литовской ССР. С июня 1952 года по мартI 1953 года – телефонно-телеграфный техник, г. Клайпеда Литовской ССР.

После училища я служил в Клайпеде инструктором. В декабре месяце 1952-го года я проводил занятия с радистами на ключе. Звонок. Открыл – подполковник, пропуск даёт мне. Командую: «Класс, встать!» У меня 24 девочки сидели, радистки, и 8 хлопцев. Подполковник пожилой, представился: «Я представитель Московского округа ПВО. У вас есть кому провести занятия?» «Да, пом. ком. взвода проведёт занятия» «Вот давайте, а мы с вами по морзянке поговорим. Чтоб не мешали». Я ему дал перебой, он мне: «Пять групп в минуту мне давай, я уже забыл морзянку». Переговорили с ним, после на перерыв вышли, схему радиостанции УКВ он мне достаёт, по схеме меня погонял. «Всё ясно мне. Готовься, в январе месяце вас вызовут в Московский округ».

И вот в марте 1953-го я приехал в Подмосковье. А когда ехал в полк, я проскочил мимо части и приехал в Рогачёво. Смотрю – старшина воду набирает. Уже был хозвзвод, старшина Бакунин был командир хозвзвода, а Петров заведовал столовой. И вот я стою с чемоданом, а он на машине набирал воду для столовой. Я спрашиваю: «Слушай, где тут пожрать-то?» «А сейчас – говорит – младших лейтенантов на самосвале привезли. На «16 ступенек», в столовую». Там были самосвалы, автоколонна стояла за городком, где сейчас теплицы.

Когда прибыл в часть, как положено, представился командиру – подполковнику Тарасёнку. Он как человек и как военный был, между прочим, очень тактичный такой мужчина. Он побеседовал со мной – откуда родом, кто отец. Я сразу сказал, что отец погиб в 42-м году под Ржевом, был политруком миномётной роты, в звании старшего лейтенанта. Он меня спросил: «Возможно, желаете секретарём комсомольской организации?» «Да нет – я говорю, – я пока поработаю техником». Высокий такой, стройный был мужчина. Возраст его был, так примерно, лет под пятьдесят.

Я был назначен на должность старшего техника связи. Узел связи уже работал, всё как положено. А мы были всего двое сначала – я и Митяев Витя. Были, конечно, проблемы, особенно перерывы связи. Бывало, кабель порвут, который вокруг кольца идёт, полки соединяет. Он неглубоко был проложен, метр примерно. В поле раза два порвали в районе Лугового. Вызываем кабельную роту, ну и сами присутствуем – раскапываем, подготовим всё. А начальник связи у меня был Косарев Василий Михайлович, фронтовик. Фронтовики – они относились к нам как к сынам, особенно Косарев. Он всегда спрашивал: «Как вы там устроились?». Он был женат, жена у него радистка была, она после работала телефонисткой на коммутаторе. Ну вот если, например, день рождения у супруги, он приглашал нас к себе в гости. То есть относился нормально. Ну такой активный мужик был. И секретарём партийной организации полка был. Никогда не кричал, выдержанный такой, спокойный. Он демобилизовался где-то в 56-м году. Стал работать начальником узла связи в Рогачёве, а после перешёл директором «Щётки-гребень», «Щётки-гребень» тогда была в Рогачёве. Да, он ещё председателем сельского совета работал в Рогачёве. Умер он где-то в 75-м году.

Начальником штаба был Кайдан Пётр Потапович. Хороший мужик был – требовательный, грамотный, но незлопамятный, всё делал по уставу. Главным инженером полка был Панков, он в войну штурманом был на бомбардировщике, а после войны закончил академию. В музее части была его фотография – он у бомбардировщика сфотографирован. И из гражданских офицеры были, с гражданки призванные. Вот у меня друг-электрик был – Терехов, москвич. Справлялся, до старшего лейтенанта дослужился, потом уволился. Ну не шла ему служба, понимаешь? И вот до сих пор мы с ним переписываемся. Отовсюду были, у нас и лётчики приезжали, кончали радиолокационные училища, два года только учились.

Мы когда только приехали, нас поселили на мансарды. Не в сам финский домик, а на мансарду, потому что на всех жилья не хватало. Я пока холостой был, в одной комнате с Толей Буровым жил. В городке с самого начала магазин был. Мы приехали в 53-м году – магазин уже работал. Магазин был на первой улице от пруда, от КПП метров 150. Я помню, даже водка у нас была. Вот помнишь, 50 градусов, такая синяя бутылка? Но я скажу – не увлекались. А когда я женился, мы жили в финском домике. Ну и вот мать ко мне приехала. Такой холод был! Дома-то у нас, в Сибири, тепло было, если что – печку подтопишь. Мать приехала, посмотрела: «Сынок, зачем я, говорит, тебя отпустила? Ты же как в тюрьме!». А тут как раз ещё события начались – тревоги! Приходишь домой обедать, только сядешь – завыла. Кусок хлеба в карман и пошёл. Тревога – значит всё, домой хрен пойдёшь».


Вспоминает Кайдан Зинаида Андреевна:

«Мы с Петром Потаповичем познакомились во время войны, когда служили в московской ПВО. Ну не сразу познакомились, потом. Я сама с Мордовии, село Старое Синдрово под Саранском. Мы прибыли под Москву в марте 1942 года, нас сразу 20 человек прибыло, девушек. Сначала нас повезли в Горький, мы там курсы какие-то прошли, с оружием научились обращаться. Я, например, прибыла уже подготовленным бойцом, потому что когда закончила десятилетку, я хотела поступать в авиационное училище. Лётчицей хотела стать, это была моя мечта. И поэтому военная подготовка у меня уже была. Наша батарея находилась под Щербинкой, на вооружении были 85-миллиметровые зенитные орудия. И ещё у нас был дивизион малокалиберных орудий, у нас 85-миллиметровые, а у них маленькие были. Он был самостоятельный, как бы был к нам придан, я забыла командира этого дивизиона. Я была на все руки мастер – и связистка, и химинструктор.

Я была в 20-й батарее, наш командир был Петров. А соседняя батарея, 19-я, была на Силикатной, не доезжая Подольска, и ей командовал Пётр Потапович Кайдан. Он с Петровым, нашим командиром, вроде дружил. Пётр Потапович с Украины, перед войной он поступил в институт в Одессе, на отделение радио. Но война всё переиначила.

Вот там мы с Петром Потаповичем и познакомились. Встречались с ним, позвоним – ну как, может в кинишко? Ну не всегда можно было, потому что если одной девушке дашь поблажку, то другая тоже в кино захочет. А поженились мы с ним после окончания войны. Как-то мой командир Петров отпустил меня в кинишко с Пётр Потапычем. Мы поехали с ним в Подольск, и кино там посмотрели, знаете, это когда на трубе Орлова танцует, «Цирк» называется. И вот он мне говорит – вот, и ты такая, наверное, будешь.

Вот это кино мы посмотрели, потом через неделю-две он позвонил Петрову и сказал – ты отпусти там мою дорогую. Ну не знаю, как он там говорил, уговаривал, это я так просто говорю. Что мы поедем в Подольск, прогуляемся. Ну, в общем, он мне предложение сделал, и мы поехали в Подольске расписались. Там ЗАГС этот был в подвале, комнатка маленькая, только стол стоял, и всё. Я в форме была – в кирзовых сапогах, в гимнастёрке, в юбке, в пилотке. И мы расписались.

После войны Петра Потаповича перевели в Вешняки, там полк формировался. Мы там жили на частной квартире, снимали квартиру. А потом уж в Рогачёво приехали. У нас уже двое детей было – сын и дочь. Сначала жили в финском домике с мансардой, рядом с колонкой, где воду качали. Домики стояли в два ряда, а между ними дорога проходила обычная, не асфальтированная. Если к колонке стоять, то наш домик был с правой стороны. Домик отапливался печкой, а мансарда не отапливалась. Утром Пётр Потапович растапливал печку, поджигал полешки, они разгорались, и он насыпал уголь. И вот печка раскалялась и грела нас целый день. А когда она раскалялась, то металлические листы расходились, и дым в комнату шёл.

Потом стали молодые офицеры приезжать, и для них недалеко от бани построили общежитие. И эти вот двухэтажные дома позже построили, когда мы приехали, их ещё не было. А когда их построили, мы переехали в трёхкомнатную квартиру на втором этаже».


Вспоминает подполковник Тягай Николай Павлович:

«До декабря 1952 года я, как работник сельского хозяйства, имел отсрочку. Потому что поднимали сельское хозяйство, а я был специалистом – агрономом. Поэтому меня не призывали в армию, мой год отслужил, уже вернулся, тогда же три года служили. А меня не брали, потому что бронь была, как работника сельского хозяйства. Потом в 52-м году, в декабре месяце, объявляют так называемый Сталинский набор, и нас всех с высшим и средним образованием взяли в армию. В декабре никогда не призывали, обычно в сентябре раз в год, на три года брали, призыв был в сентябре. А меня призвали в декабре месяце, 20-го декабря. Тогда служили три года, а нас взяли на два года только, людей с высшим и средним образованием. У меня среднее было, я агроном был, заканчивал техникум. Два года отслужил – и нас увольняли, присваивали звание «лейтенант».

Я попал в отдельный автобатальон, начальником автослужбы. А служил под Одессой, город Фрунзовка, Фрунзовский район под Одессой. Этот батальон перебрался с Венгрии под Одессу, в Фрунзовку. Ну я прослужил три месяца, сразу меня избрали секретарём комсомольской организации батальона, там отдельный батальон был. Дислокация была на новое место, там ничего не было устроено, поэтому меня командир вызвал и говорит – давай благоустраивай городок, деревья сажай, всё такое. Выделял мне людей, технику, и я занимался этим.

Начальник штаба у нас был майор Феер, немец, такой красавец, высокий, форма на нём так лежала. Ну, узнал, что я агрономом. Ну вот, говорит мне, уже не называл по фамилии, а говорит – Коль, знаешь, тяжело, зарплаты не хватает, посади мне огород. У меня жена москвичка, я сам тоже этим делом не занимался. Ну я ему посадил огород, всё такое, как положено. А потом пришла разнарядка, и он мне говорит – слушай, ты знаешь, всё же в войну погибало больше рядового состава, чем офицерского состава. А пришла разнарядка в ракетное училище. Только-только это дело начиналось, он даже сам не знал, что за училище, говорит – ты будешь командовать полковниками, потому что и так дальше. В общем, мне там наговорил всякого: «Езжай в училище, я очень хочу, чтобы ты поехал в училище, ты достоин этого». Ну и нас собралось шесть человек, я старший, и поехали мы в Горький, в Горьковское радиотехническое училище войск ПВО страны. Это было в апреле месяце 53-го. Поехали мы шесть человек, но нас осталось двое, остальные экзамены не сдали и вернулись назад в часть, а нас двое осталось – Попов и я, Тягай. Ну там год отучились, так закончил я Горьковское радиотехническое училище. По окончании в отпуск поехали на месяц, с училища. А я уже был женатый.

Закончили училище, и нас отправляют в Московский округ ПВО. Он дислоцировался в Москве, Интернациональная, 14, как сейчас помню. Ну приехали туда, нас спрашивают – кто женатый, кто холостой? Я говорю – женатый. И меня отправили в Долгопрудный, 10 корпус ПВО особого назначения. Приехали, тут тоже спрашивают – кто женатый, кто нет? Я говорю – я женатый, у меня уже и ребенок был, дочь была. И меня направили в Рогачёвский полк. В самом хорошем месте, понимаете – рядом автобус. Тогда Рогачёво был районный центр, Коммунистический район был. Короче говоря, всё это очень удачно было, жена работала. Потом уже, в 59-м уже, родилась вторая дочь. Дети в садик ходили. В общем, хорошо, очень удобный полк, рядом автобус, рядом районный центр. Удачно очень, поэтому нас так и распределяли, кто женатый. Мне сразу выделили две комнаты. Я приехал в 55-м году, в июне. Закончил училище в мае месяце, а в июне я уже приехал в Рогачёвский полк. Ну и начали осваивать технику. Очень много было настройщиков, так называли их – настройщики, которые доводили систему до хорошего состояния. Да, настройщиков всё время было много – и девушек, и мужчин, тут общежитие рядом. Ну мы вместе с ними учились».


Вспоминает подполковник Воскресенский Вадим Павлович:

«Я поступал в 52-м году в Горьковское училище. Тогда оно ещё не называлось «зенитно-ракетное», оно было Горьковское артиллерийское училище, и нас готовили на техников станции П-20. То есть нас не готовили на эту систему. Вот кто поступил за нами, на следующий год – их уже начали готовить на 25-ю систему, у них уже секретный отдел был. А мы заканчивали как радиотехники. И у нас был срочный выпуск в 55-м году, мы даже не доучились. У нас должны были начаться экзамены в мае месяце, а мы экзамены начали в марте или апреле. 1-го июня мы срочно закончили, и весь наш выпуск, весь наш курс – а это целый дивизион был, три батареи, каждая батарея по сотне человек, это порядка трёхсот человек, – нас посадили на поезд и отправили в Москву. До Москвы никто ничего не говорил. Привезли на станцию, как сейчас вспоминаю, вышли мы, выстроились там. Стоят автобусы, подходит офицер, начинает читать по фамилиям: такой, такой, такой – в этот автобус, такой, такой – в этот автобус. Вот нас троих назвали, посадили в автобус и повезли. И тут сопровождающие молчат! Куда везут и чего – никто нам не говорит, понимаете? Смотрим – из Москвы выезжаем. А я эту дорогу хорошо знал, потому что я из Кимр. Смотрю – так, везут вроде домой. Довезли до Дмитрова – а мне всё теплее и теплее становится, ближе к дому. Раз – повернули из Дмитрова. Вот эту дорогу на Рогачёво я тоже знал. Говорю – так, теперь в Клин повезут. Едем, едем, подъезжаем к Рогачёво, а нас в автобус посадили человек 7–8. Почему я сказал – троих, потому что в Рогачёво останавливаемся, и пять человек высаживают туда в часть. А там было голо всё, были только финские дома, и больше ничего. Ни одного деревца не было. Я посмотрел и думаю – ну не дай Бог сюда попасть! Такой неприглядный, невзрачный пейзаж! А нас троих дальше повезли. И вот нас привезли в Покровское. Заехали в лес, я лес люблю. Я такой довольный – по лесу ехали два километра, и часть вся в зелени, кругом такие заросли, лес. Я говорю – вот здорово как! А уже потом стремился попасть в Рогачёво – когда оценил ситуацию с транспортом и прочим.

Ну и всё, ну и началась эта служба. Наконец нам сказали, куда мы попали. На следующий день представили, и нас троих определили в радиотехнический центр. Пошли на станцию. Вот Горячев был начальник станции – до сих пор помню этого капитана. Он говорит: «Вот, парни, всё забудьте, чему вас учили. Теперь берите вот эти тома и теперь будете здесь. В общем, что надо – освоите». Потом день-два позанимались, и какой-то приказ поступил – нас всех срочно отправить в отпуск. Ну мы не против, конечно – в июне в отпуск. Отправили в отпуск, а 1 августа я приехал в часть, и там началась уже… Я был техник первой группы – координатная система. Тогда ещё не было расчётов, полк ещё не был на боевом дежурстве. Просто повседневная жизнь была – ходили на работу утром, проводили там занятия, проводили там работу боевую. Были дежурные – электрики там, дизелисты. Тогда уже оперативный был. А расчётов ещё не было. Я боюсь сейчас перепутать, точно не помню, но первый год, в 55-м году, в дежурные смены я не ходил. Не было дежурных смен. В 56-м, по-моему, начались – наверное, так. Вы понимаете, это было совсем другое, чем то, чему нас учили. Система-то новая для нас. То есть пришлось несколько месяцев, даже, наверное, с полгода, пока всё освоили. А уже в 56-м я сам начал на дежурство ходить, поэтому уже знаю, что дежурные смены уже были. И первый начальник станции у меня был капитан Горячев.

Когда я пришёл в/ч 92924, там командиром полка был, по-моему, Марков. Он был год примерно, я поэтому его плохо помню. Потом был Чемерикин – этого тоже помню слабо».

Вспоминает старшина Шпорт Назар Кондратьевич:

«Первыми старшинами в нашей части, в/ч 92598, были Петров и Бакунин. Петров был из какой-то деревни по старо-московской дороге, а Иван Бакунин был из села Куликово, тоже местный. Он на войну ушёл в 16 лет, когда в 1941 году наши войска Куликово освободили, он с ними и ушёл. Он в разведке служил пулемётчиком, пулемёт таскал на себе. Я в 1959-м призвался, 28 августа 1959-го года. Нам, солдатам, Бакунин про войну много рассказывал, но сейчас разве всё вспомнишь».

Вспоминает Надежда Васильевна Мешкова, жительница деревни Жуковка:

«Александра Антоновича призвали в 1942-м. Вот у него в военном билете записано – «Танковая бригада… Дата зачисления – 42-й. 43-й – исключение из части. В 43-м стал наводчиком. 31-й учебный противотанковый полк, 13-я гвардейская танковая бригада, наводчик». Он наводчиком в танке был, за всю войну три танка сменил. Танки подбили, а он жив остался. До Берлина 70 километров не дошёл, в госпитале лежал. Вот тут дальше пишут – «в 47-м уволен в запас по окончании срока службы». Он домой пришёл в 47-м, в марте месяце. Я вот с ним познакомилась, 28 октября мы расписались, а 7 ноября была свадьба.

У нас там за Очевом был посёлок небольшой, они жили в этом посёлке. Он пришёл из армии домой, в этот посёлок и поступил на работу. На лошади он работал, возил дрова из леса. Когда этот посёлок аннулировался, нам пришлось переехать к матери в Очево. Мы жили у матери, наверное, года три. Это как раз когда воинскую часть начали строить. У нас сначала жил на квартире какой-то начальник строительства, его была фамилия Гудима. И жил у нас на квартире ещё Мельников. Когда строительство здесь шло, они жили у нас на квартире.

Как воинскую часть стали строить, они его устроили сюда на работу. Тогда машин-то мало было, на лошадях возили все эти кирпичи, брёвна. Он был начальником конного парка, заведовал лошадьми. А потом, когда уже воинская часть была, у нас на квартире жил военный, я забыла, какую он должность занимал. По-моему, он был начальник штаба, фамилия его была Томашкевич. Пока для них дома строили в городке на окраине Жуковки, он у нас в Очево квартировал. И вот при нём Александр Антонович поступил на работу в часть, сначала он был гражданским, заведовал складом. А в 59-м был зачислен на сверхсрочную службы, был старшиной. Потом солдатской столовой заведовал. Так и служил, пока воинская часть была. Вот тут, в военном билете, всё написано – «Дата исключения из части – 09.83-го».

Лейтенант П. С. Андреев (в центре) со своими подчинёнными. Городок в/ч 92598, 1950-е годы.
Лейтенант А. Г. Буров (слева) с друзьями. Городок в/ч 92598, 1950-е годы.
Старшина Мешков Александр Антонович. в/ч 71548, конец 1950-х годов.

Глава 10. Производство и монтаж оборудования С-25

Радиотехнические и приборные заводы начала 50-х годов не могли обеспечить не только серийное производство необходимых для «Беркута» устройств, но и их изготовление для опытного образца. Для создания с нуля новых заводов и производств требовалось много времени. И по организации соответствующей производственной базы были приняты волевые решения. Функции головного завода по изготовлению аппаратуры ЦРН были возложены на Кунцевский радиолокационный завод № 304 Минвооружений. Цеха завода были расширены и реконструированы, началось строительство новых. Изготовление антенн ЦРН сначала было поручено 701-му Подольскому механическому заводу, а с 1952 года было передано на Горьковский машиностроительный завод № 92 Минвооружения, во время войны изготовлявший артиллерийские орудия. Хотя Горьковский (как и Подольский) завод до того времени никаких связей с производством радиолокационной техники не имел, поручение ему изготовления антенн было вполне естественным – оно требовало проведения, в основном, огромных механических работ.[168]

Вспоминает Людмила Васильевна Власова, жительница г. Москва:

«В начале 1950-х годов я училась в Московском энергетическом институте, и в один год, кажется 1953-й, у нас летняя практика была на Кунцевском радиозаводе. Когда пришли первый раз, нас завели в какую-то комнату на заводе и провели с нами беседу, что мы не должны никому рассказывать, что делается на заводе. Но там вся округа знала, что на заводе в том числе делается аппаратура для подмосковной системы ПВО. Но на беседе нам сказали, что слово «радиолокация» в этом районе вообще запрещено произносить. Я это запомнила, и когда нам стали по линии комсомола говорить, что мы должны просвещать местное население и проводить беседы, то вспомнила этот инструктаж. Нам дали список бесед, и там было тема «понятие о радиолокации». Я сразу же подняла руку и говорю:

– Я вот эту тему беру.

Меня записали. А потом в конце лета спрашивают:

– Ну ты делала?

Я говорю:

– А ты знаешь, я хотела, подготовилась, а нам не разрешили.

Студент всегда вывернется.

Там такие были ворота – «сим-сим, откройся», автоматически открывались и закрывались. И очень строго с пропусками было. Нас было четверо – две девчонки было и два парня. Нас посадили на входной контроль. У них была лаборатория, где всепоступившие радиодетали нужно было проверять. Вот мы проверяли там, и что интересно – попадал брак иногда. Редко, но попадал. Ну в основном вот этим занимались. И ещё смотрели, как телевизоры делали. Они делали телевизоры, «Север» что ли, я таких и не видела нигде.

Ездили мы туда так – от Киевского вокзала шло два автобуса, 43-й и 45-й. Какой куда – я не помню, но один из них ехал левее, не к заводу, а шёл по шоссе. Забыла, как остановка называется. А второй шёл правее, и он подходил почти к Москва-реке. В общем, когда мы это дело просекли, то пару раз мы садились не в тот автобус (смеётся). А потом мы разведали это место на Москве-реке, и мы уже собрали компанию хорошую, и мы целенаправленно поехали, прямо на целый день.»


Что же касается радиотехнических устройств, то достаточных мощностей заводов, близких по специализациям к требуемым для изготовления большого объема аппаратуры для ЦРН и ракет, не было. Поэтому было принято решение организовывать радиотехнические производства при заводах самого разного профиля. Использовались производственные площади этих заводов, их оборудование общего назначения и, что играло весьма важную роль, их организационные структуры. При Ленинградском заводе полиграфических машин (позже на его базе образован Ленинградский завод радиотехнического оборудования) было организовано изготовление станций передачи на ракеты команд управления наведением. На заводе № 569 в подмосковном Загорске – формирующих команды управления ракетами счетно-решающих приборов. На Московском велозаводе (в последующем – заводе «Мосприбор») – бортового радиооборудования ракет. Радиотехническое производство было создано даже при Красногорском оптическом заводе. При привлекаемых к изготовлению средств «Беркута» предприятиях создавались специализированные конструкторские бюро.[169]

Для разводки сигналов по помещениям ЦРН требовались километры коаксиального кабеля. С расширением его производства для нужд «Беркута» он, используемый также для подключения телевизоров к антеннам, перестал быть дефицитным и в быту. Для изготовления радиотехнических средств требовалось огромное количество радиодеталей и электронных ламп, разработка и постановка серийного производства новой номенклатуры, в том числе специальных высокочастотных электровакуумных приборов.[170]


Разработкой электронных ламп для аппаратуры системы «Беркут» занимался НИИ-160, расположенный в подмосковном Фрязино. В 1933 году на базе известной с XIX века небольшой шелкоткацкой фабрики братьев Капцовых в деревне Фрязино в Щелковском районе Московской области, по решению Совета Труда и Обороны СССР от 15 февраля 1933 года было начато строительство завода «Радиолампа». Уже в 1934 году завод начал выпускать продукцию – приемно-усилительные и генераторные лампы, необходимые для радиоприемников и радиовещательных станций. В октябре 1941 году завод был эвакуирован в Ташкент. Когда угроза для северо-востока Московской области миновала, на Фрязинской площадке было решено восстановить завод. Из Новосибирска начало поступать оборудование, вывезенное туда с ленинградского завода «Светлана»; оттуда же во Фрязино были направлены эвакуированные специалисты-светлановцы. В 1943 г. распоряжением Совета Народных Комиссаров CCCР № 17736/Р от 13 сентября 1943 г. на базе фрязинского завода «Радиолампа» был организован научно-исследовательский институт № 160 с опытным заводом (ныне ФГУП «НПП «Исток»). Основной целью нового предприятия была разработка и выпуск электронных приборов для радиолокационной техники. Одним из первых этапов научно-производственной биографии «Истока» была разработка и промышленный выпуск высоконадежной серии приемно-усилительных ламп (ПУЛ), преимущественно в пальчиковом оформлении, предназначенных для работы как в особо ответственной военной, так впоследствии – и в гражданской радиовещательной, приемной, телевизионной и связной радиоаппаратуре.

К концу 40-х годов в стране широко развернулись работы по созданию радиолокационных станций и аппаратуры управления ракетной техникой.

В связи с этим перед НИИ-160 была поставлена задача конструктивной переработки существующих типов радиоламп с тем, чтобы они выдерживали бы в рабочих режимах не менее 10 ударов с ускорением 500 g и длительно работали при вибрации на частоте 50 Гц с ускорением 10 g. Срок службы ПУЛ по сравнению с прототипами необходимо было повысить в 10 раз, он должен был составлять не менее 5000 часов. Первая серия надёжных пальчиковых ламп была разработана за три года, параллельно с ней была создана типовая технология производства.[171]

Работа по этому направлению началась с постановления СМ СССР от 29 мая 1949 г., которым на НИИ-160 была возложена задача «по разработке специальных радиоламп, безотказно работающих в стократных ускорениях силы тяжести и резких изменениях температуры». Такие высокие требования к радиолампам озадачили разработчиков. Немногие тогда знали, что уже проводились пробные пуски первых отечественных баллистических и зенитных ракет.[172]

Дело в том, что лампы серии «Анод» шли в бортовую аппаратуру зенитных управляемых ракет (ЗУР). Сами ракеты входили в состав зенитно-ракетного комплекса ПВО Москвы «Беркут» (С-25). Для всех подсистем «Беркута» НИИ-160 разрабатывал различные электронные вакуумные приборы (ЭВП). Для РЛС А-100 и Б-200 – приборы СВЧ, а для ракет В-300 – вибропрочные пальчиковые ПУЛ. Для аппаратуры управления всем комплексом «Беркут» ЭВП изготавливал Ташкентский радиозавод – бывший фрязинский завод «Радиолампа», эвакуированный в г. Ташкент в 1941 году. В ракете В-300 пальчиковые лампы серии «Анод» использовались в радиосхемах автопилота, который представлял собой автоматическую систему стабилизации и управления ракетой по трем координатам. Измерительные элементы автопилота определяли действительное положение ракеты и выдавали сигналы, необходимые для выработки управляющих команд, которые после усиления и преобразования через исполнительные устройства воздействовали на органы управления ракеты таким образом, чтобы ошибка в наведении сводилась к нулю. Отсюда понятно, что любой отказ радиолампы сбивал ракету с нужной для поражения цели траектории.[173]

Почти 3 года бились сотрудники НИИ-160 над созданием надежных приемно-усилительных ламп (ПУЛ) серии «Анод». В 1951 году на предприятии изготавливались 8 типов ламп серии «Анод» и 5 типов вибропрочных ламп на ускорение 15g. И хотя количество выпускавшихся ПУЛ достигало почти 5 млн. штук в год, их надежность была очень низкой. Институт и завод буквально лихорадило. Строгие приказы, кадровые перестановки, увольнения, особые привилегии работающим по теме «Анод» – ничто не помогало. И тогда стали принимать более жесткие меры. 11 ноября 1952 г. вышло постановление Совета министров СССР № 4764–1890, в котором отмечалось, что «комплексные испытания специальной аппаратуры показали неудовлетворительное качество и ненадежную работу радиоламп, поставляемых МПСС. Особенно ненадежны в работе пальчиковые лампы серии «Анод» из-за недостатков конструкции и технологии производства». Этим же постановлением Совмин СССР обязал реорганизовать отдел приемно-усилительных ламп № 200 НИИ-160 «в отдел разработок и применения электровакуумных приборов для специальной техники». Вслед за этим постановлением вышел приказ министра МПСС, по которому начальником этого отдела стал Николай Васильевич Черепнин.[174]

Замминистра МПСС А. А. Захаров рассказывал, что однажды в одной из бесед с ним Л. П. Берия спросил: «Сколько сотрудников НИИ-160 надо расстрелять, чтобы заработали лампы серии «Анод»?» Но это Захаров рассказывал позже, а в то время Н. В. Черепнина нисколько не насторожил вызов в Кремль к самому Л. П. Берия. Об этом эпизоде он рассказывал как-то буднично и просто: «Мы вошли с Захаровым и Сергеевым в кабинет. Я увидел Т-образный стол, за которым сидел какой-то лысый человек в пенсне. Я его сначала не узнал, но это был Берия, не похожий на свои портреты. Слева от него сидели три незнакомых мне человека. К Берия постоянно приносили бумаги на подпись. Со мной разговаривали эти трое. Когда Берия кончил работу с бумагами, он спросил у меня: «Ну как, лампы пойдут?» Я ему ответил: «Попробуем», – на что он мне сказал: «Иди и работай». Аудиенция продолжалась минут 15». От Черепнина требовались регулярные еженедельные отчеты о проделанной работе – «наверх». Иногда на его докладах появлялись надписи красным карандашом – «Почему не выполняют требования Черепнина?» – и подпись – Берия.[175]

Назначить Черепнина начальником отдела в НИИ-160 предложил А. А. Захаров. «Почему он выбрал именно меня?» – думал Николай Васильевич. Правда, до этого они вместе работали на «Светлане», где Захаров был директором. Но в свое время, с 1945 по 1947 г., он руководил НИИ-160. Николаю Васильевичу пришлось нелегко в начальный период его деятельности в НИИ-160. Первое время все его меры технологического порядка по улучшению надежности радиоламп не давали ощутимых результатов. Но упорные поиски причин отказа радиоламп привели к успеху. Об этом Николай Васильевич писал в одной из своих монографий: «При внимательном осмотре под микроскопом конструкции забракованных ламп (не разбивая колбу) было обнаружено явление, определившее в дальнейшем основные направления работ по повышению их надежности. Это явление было связано с тем, что внутри лампы находились посторонние частицы. Так вот эти частицы вели себя подобно лепесткам электроскопа – при низких напряжениях на управляющей сетке частица не влияла на величину анодного тока, а при высоких – контактировала с сеткой. Возникающий при этом скачок анодного тока указывал на короткое замыкание между сеткой и катодом». Очень быстро установили, откуда эти частицы могли попасть внутрь колбы. Чтобы устранить их, потребовалась полная реорганизация производства ПУЛ. И она началась. Частицы, оказавшиеся в лампе, вытряхивались при помощи так называемой «пакетной тряски», кроме того были внесены дополнительные операции в существовавшие технологические маршруты, разработаны новые методы контроля деталей и готовых ламп и многое другое.[176]


На заводах страны широким фронтом развернулось производство аппаратуры для системы «Беркут». Всю изготовленную аппаратуру перед отправкой на объекты предварительно предполагалось проверять на стенде лаборатории "100", которая была создана при Кунцевском заводе № 304 по инициативе министра вооружения Дмитрия Федоровича Устинова. Однако уже в начале 1952 года стало очевидно, что с такими объемами работ, которые предстояло провести на стендах лаборатории "100", в установленные чрезвычайно сжатые сроки справиться невозможно. Было принято решение отдельные шкафы аппаратуры проверять на заводах-изготовителях по частным техническим условиям. Затем было решено отправить эти шкафы на объекты системы, где проводить монтаж аппаратуры, настройку, комплексную стыковку передающих, приемных, индикаторных систем, систем передачи сигналов сопровождения ракеты, системы сопровождения целей и ракет, выработки сигналов управления, а также летные испытания и сдачу в эксплуатацию войсковым частям. Вскоре эта аппаратура начала поступать на объекты будущей системы. Для ее монтажа и настройки потребовались специалисты.[177]

Для организации и проведения работ по монтажу и настройке на объектах, а также проведения испытаний и ввода в эксплуатацию системы противовоздушной обороны Москвы «Беркут» совместным Постановлением ЦК ВКП(б) и Совета Министров СССР № 992–319 от 21 февраля 1952 года при заводе № 304 было создано Специальное монтажное управление (СМУ-304). Позже завод получил название Кунцевский механический завод (КМЗ), а ныне это – Московский радиотехнический завод (МРТЗ). В 1953 году Министерством вооружения для СМУ-304 были выделены площади в 1-ом Спасоналивковском переулке Москвы, которые ранее занимало Конструкторское бюро Б. Г. Шпитального… В течение первых восьми лет СМУ-304 функционировало в качестве отдельного подразделения Завода № 304. СМУ-304 впоследствии было переименовано в СМУ Московского областного Совета народного хозяйства, а затем – в Головное производственно-техническое предприятие "Гранит".[178]

В 1952–1953 годах приказами министра вооружения в СМУ-304 было направлено свыше тридцати выпускников академии отрасли, имеющих богатый опыт инженерно-технической и руководящей работы. Этими же приказами в СМУ с различных заводов отрасли направлены опытные, высококвалифицированные организаторы производства. Большинство из них не были знакомы не только с уникальной техникой, которую им предстояло создавать, но и с радиотехникой вообще. Поэтому при академии отрасли, которая располагалась в здании нынешнего КБ МРТЗ, были организованы трехмесячные теоретические курсы по основам радиотехники. По распределению в СМУ-304 было направлено более ста молодых специалистов, окончивших радиотехнические факультеты высших учебных заведений Москвы, Ленинграда и Горького. На некоторое время кадровый вопрос был снят с повестки дня. Эти люди стали ядром будущего Головного производственно-технического предприятия "Гранит".[179]


Из истории Головного производственно-технического предприятия "Гранит"[180]:

«Вспоминает бывший главный инженер-настройщик Л. А. Переслегин:

– В апреле 1952 года, сразу по окончании радиотехнического факультета МЭИ, я с товарищами по институту Г. Ереминым, Е. Фомченко, Э. Лозинской был направлен на Кунцевский механический завод. В здании заводоуправления царило оживление. В приемной начальника отдела кадров В. М. Русакова толпилось много народа, в пустые комнаты вносили столы и стулья. Рождалось СМУ, формировались отделы и первые настроечные бригады. В суете и неразберихе первых дней становления нового предприятия, нам, молодым специалистам, многое было неясно. Больше всего волновал вопрос – когда же, наконец, дадут настоящую инженерную работу? Начальник СМУ А. Н. Кушеверский объяснил: волноваться не надо, ибо очень скоро работы будет – не дай бог. Он оказался прав. Вскоре навалилось столько, что мы забыли об отдыхе. На первых объектах все было ново, необычно, поражало размахом, оригинальностью и смелостью технических решений. Сроки настройки оказались сжатыми, опыт обращения с новейшей аппаратурой и технической документацией отсутствовал. Трудились много и настойчиво. Горячо радовались первым успехам и остро переживали неудачи. Незаметно летело время. Формировались крепкие, дружные, работоспособные коллективы. С первым коллективом мне довелось поработать в 1952–1953 годах на объекте И. Козырева. Запомнились настройка и сдача объектов в 1953–1955 годах под руководством В. Борисова. Василий Иванович был для нас, молодых специалистов, примером удивительного сочетания требовательности, трудолюбия, настойчивости в работе, внимательности, простоты и отзывчивости. Довелось принимать участие в настройке и сдаче объектов К. Васильева и И. Миронова.


При создании Специального монтажного управления его структура была предельно проста. Начальник СМУ и главный инженер подчинялись директору МРТЗ. Особо следует отметить вклад первого начальника СМУ – Алексея Николаевича Кушеверского. Он был душой и любимцем коллектива. Обладая широкой эрудицией, несгибаемым, твердым характером, чуткий, отзывчивый, находчивый и умеющий постоять за своих работников, он внес неоценимый вклад в становление коллектива СМУ.

Вспоминает бывший начальник объекта Н. С. Козырев:

– После окончания Томского политехнического института имени С. М. Кирова, я работал на одном из оборонных заводов Новосибирска, затем был переведен на Кунцевский механический завод. В марте 1952 года окончил Академию промышленности вооружения и вместе с другими выпускниками был направлен в Специальное монтажное управление (СМУ) начальником ОТК. Запомнилась первая встреча с начальником СМУ А. Н. Кушеверским. Она произвела на нас, выпускников Академии, глубокое впечатление. Это был большой души, высокой культуры, обаятельный, отзывчивый и в то же время требовательный человек. На его долю выпал самый трудный период становления монтажного управления. Оперативно решая вопросы производства, он всегда предварительно советовался с другими руководителями, с подчиненными, прислушивался к ним. А. И. Кушеверский пользовался большим авторитетом. Основным его орудием было убеждение. Условия были тяжелые: негде жить, не хватало транспорта, до объектов, зачастую, приходилось добираться, как говорят, "своим ходом" или на попутных грузовиках. Работали столько, сколько было необходимо, питались в столовых при строительных организациях. К концу 1952 года число работающих на объекте вместе с подрядчиками выросло до 200 человек. Возникли трудности с кооперацией, со смежниками… Но мы, кадровые работники, наверное, никогда не забудем этот период времени. Для нас он навсегда останется самым лучшим из прожитых лет.


Первым главным инженером СМУ был Петр Петрович Елинский, прибывший на МРТЗ из Ленинграда. До прихода в СМУ он уже прошел на заводе школу настройки аппаратуры. В состав СМУ входили производственные объекты, возглавляемые начальниками и функциональные подразделения: технический, плановый, транспортный отделы, бюро заработной платы, бухгалтерия и, естественно, первый отдел.

Первыми начальниками объектов были Н. Щукин, В. Напалков, А. Федотчев, С. Долгов. Перед ними стояла ответственная задача приемки всех строительных сооружений под монтаж технологического оборудования. Акт приемки подписывался начальником объекта, командиром войсковой части и строителями. Сложность заключалась в том, что, по режимным требованиям, перед началом монтажа аппаратуры все строительные работы завершались, и на объекте не должно было находиться ни одного строителя. Поначалу это вызывало немало трудностей, лишь позже был приобретен опыт приемки под монтаж, и каждый начальник объекта уже знал, на что следует обратить особое внимание и как вести себя с командиром части.

Случалось, доходило до курьезов. По чертежам все кабельные каналы должны были подвергаться так называемому железнению – затирке сухим цементом сырого бетона. И вот, на одном из объектов, где начальником был В. Борисов, командир части отказался подписывать акт приемки строительных работ из-за того, что в кабельных каналах не уложены… корыта из железа.

Молодым работникам начальник объекта казался довольно туманной фигурой. За бригадиром были ежедневное задание, контроль, спрос за упущения, премии. А начальник объекта вечно занимался непонятными делами: что-то согласовывал, выбивал, обеспечивал, утрясал, добывал, привозил… Казалось, работа – сама собой, а начальник, в общем-то, не очень и нужен. Но как только возникали сбои в поставках, смежники заваливали работу, а приемка "резала без ножа", тут все бежали к начальнику, уповая на его возможности и способности. И он все брал на себя.

По мере продвижения работника по иерархической лестнице покрывало таинственности над делами начальника объекта становилось прозрачнее. Становились ясны механизмы "утрясания", выбивания, согласования… Времени на непосредственное общение с людьми, знакомство с техникой и литературой становилось все меньше. Наконец, ставший начальником объекта, сам попадал в беличье колесо постоянных забот, больших и малых вопросов, в жесткие рамки ответственности за план и качество, за пьянки сотрудников на работе и дома, за обеспечение деталями и питанием, за путевки в детские сады и пионерлагерь, за общение с заказчиками и подрядчиками…

Вспоминает Почетный ветеран предприятия Г. Н. Карасев:

– Начальник объекта – величина. С него спрос за ход строительства, за поставки, монтаж, организацию работ. Он гордо восседает в кабине грузового автомобиля, под брезентовым чехлом или в КУНГе. Он единственный, кто имеет кабинет на объекте, где еле-еле помещаются канцелярский стол, стул, и "заветный" сейф со вспомогательными материалами типа С2Н5ОН. Начальник объекта подписывает табели, требования, наряды, отмечает командировочные удостоверения, в том числе, и смежникам.

Приезжаю на объект:

– Где начальник, и как его фамилия?

– Губа.

– Да нет, как фамилия?

– Губа.

– А зовут?

– Евгений Митрофанович.

Посылают на следующий объект:

– Поедешь к Бороде…

Приезжаю, вхожу в кабинет. В кабинете сидит начальник объекта и что-то пишет…

– Товарищ Борода, здравствуйте!

Поднимает голову:

– Между прочим, моя фамилия Степанов.

Вглядываюсь: лицо Степанова украшает небольшая бородка. И с Губой неловко вышло, и с "Бородой".

Принцип единоначалия отождествлялся с принципом единоответственности, но никак не с принципом единоправия: дурака выгнать невозможно, умного поощрить очень трудно. Какое тут единоправие? Одну кляузницу и бездельницу увольняли с предприятия три года. Всем участником этого "процесса" пришлось трижды пройти через… Верховный Суд СССР! Таковыми были зигзаги нашего трудового законодательства.

Во все времена начальник объекта ГПТП был главным лицом в организации работ, всей кооперации, во взаимодействии с заказчиками, в обеспечении поставок, режима, транспорта, жилья, питания… На удаленных объектах начальник был также папой, мамой, царем, богом и (вместе с командиром части) воинским командиром. Единственным его спасением было наличие надежного и верного заместителя и нескольких помощников. Личные контакты начальника объекта со строителями, смежниками, подрядчиками, заказчиками, подчиненными держались на грани между "нужно" и "можно".

Искусство организатора сложного комплексного процесса производства заключается в умении балансировать на канате целесообразности над бездной нарушений, работать в манере Игоря Кио, доставая дефицит из пустого кармана и показывая незавершенное производство в качестве системы, прошедшей госиспытания, обольщать и веселить членов комиссий в манере Олега Попова и организовывать "послезаседательные" банкеты для сглаживания противоречий.

Начальник объекта – это фигура номер один во всей истории становления и развития ГПТП, хотя, выдвигая на первое место победителей ныне отмененного соцсоревнования и лучших по профессии, он сам часто оставался в тени. По определению, начальник объекта должен уметь называть черное белым и наоборот, сдавать в эксплуатацию устройство, когда шкафы еще только распаковывают, и лезть с актом о завершении работ в окно сразу после того, как его спустили с лестницы.

В 1953 году СМУ вело всего одну тему – С-25. Но объем и сложность работ привели к реорганизации, в ходе которой были созданы четыре производственных района по региональному принципу. Первыми начальниками производственных районов были Н. Сысоев, В. Иванов, Д. Рогов, Н. Джаксон. Были также созданы отдел испытаний, производственно-диспетчерский отдел, расчетный отдел для обработки результатов летных испытаний и отдел измерительной аппаратуры.

Отдел испытаний должен был обслуживать всю контрольно-записывающую аппаратуру (КЗА), на которой фиксировались результаты проверки точностных характеристик станции Б-200, полученных во время проведения летных испытаний по самолету – так называемых облетов. Облеты проводились практически ежедневно, каждый из них длился несколько часов, результаты испытаний надо было получить не позже следующего утра. Срывы работ по вине отделов были недопустимы, ответственность на их руководителей возлагалась очень большая. Многие специалисты стали впоследствии классными настройщиками основной аппаратуры, начальниками бюро и отделов.

К концу 1953 года в отделе испытаний работало более 150 человек, в расчетном отделе – более 100 человек, в отделе измерительной техники – около 100 человек.

По мере поставки аппаратуры фронт настроечных работ на объектах расширялся. Для настройки и ввода подмосковных станций Б-200 с различных заводов Министерства вооружения СССР было направлено большое количество инженеров и техников, большинство из которых не имело опыта подобных работ. Некоторые специалисты, пришедшие из цехов заводов, имели лишь опыт настройки конкретной аппаратуры. Участие во вводе С-25 в строй действующих позволило им освоить методы доведения сложнейшей системы, приобрести опыт организации работ на объектах.

Вспоминает Почетный ветеран предприятия Г. А. Келаскин:

– В середине 1952 года приказом министра вооружения Д. Ф. Устинова я был направлен с предприятия п/я 44 на завод № 304, где попал в восьмой цех настройки панелей неизвестной мне аппаратуры. В начале 1953 года нас, прибывших на этот завод, перевели в лабораторию "100" для изучения и освоения настройки всего комплекса Б-200. Уже летом того же года мы выехали на головной объект, где начальником был С. Долгов.

Объект был полностью укомплектован аппаратурой, и разработчики из КБ-1 вместе с нашими настройщиками проводили настройку аппаратуры. Обстановка была деловая, и мы приобрели большой опыт, так как сотрудники КБ-1 щедро делились своими знаниями. В этой первой группе главных настройщиков вместе с нами были Л. И. Горшков – будущий Герой Социалистического Труда, начальник СМУ-304, начальник КБ МРТЗ и заместитель председателя ВПК, В. П. Ефремов – будущий Герой Социалистического Труда, академик, генеральный конструктор, лауреат Ленинской и Государственной премий.

Вспоминается совещание, которое проводил Д. Ф. Устинов по итогам первых работ. Министр спросил, почему сорваны летные испытания на одном объекте? С места поднялся главный настройщик этого объекта Л. И. Горшков и очень подробно, с применением технических терминов и вполне научно объяснил причину срыва испытаний. Главное: приемник был настроен на зеркальную частоту. Изобиловавшие загадочными терминами объяснения Л. И. Горшкова очень понравились Д. Ф. Устинову, и, глядя в сторону начальника СМУ А. Н. Кушеверского, он отметил:

– Вот какие у вас грамотные специалисты. С такими – по плечу любые технические задачи!

Несмотря на загрузку, у всех нас была большая тяга к учебе. Я консультировал шесть дипломников радиотехникума, а слесарь И. Мирошниченко успешно окончил радиотехнический техникум уже в сорокалетнем возрасте. С начальниками объектов всегда везло – со всеми были хорошие, деловые отношения. После сдачи двадцать пятой системы в эксплуатацию мне довелось участвовать практически во всех этапах ее модернизации. За эти работы в 1958 году я был награжден медалью "За трудовую доблесть".

К ноябрю 1952 года в лаборатории "100" ОКБ Завода № 304 были установлены первые десять координатных 91-х шкафов, настроить и сдать заказчику которые предстояло в декабре. Настройка велась с раннего утра до позднего вечера, многие неделями не выходили с территории предприятия. Ночевали здесь же, в лаборатории, пристроившись на стульях, диванах, в креслах. Аппаратура синхронизатора и опорных напряжений, обеспечивающая работу координатных шкафов, обслуживалась двумя девушками. Доставалось им изрядно. Нередко летело в их адрес недовольное: "Опорники!" Хотя, претензии "координатчиков" зачастую были необоснованными.

Вспоминает Почетный ветеран предприятия В. И. Макаров:

– 15 апреля 1952 года прошел последний день защиты дипломного проекта в Ленинградском институте авиационного приборостроения. Из нашего потока было отобрано 14 человек, которых распределили в Кунцево. 18 апреля мы были уже в Москве, и приступили к работе в качестве инженеров на Кунцевском механическом заводе (КМЗ). Нам не дали возможности отгулять даже положенный после окончания института отпуск.

Я, Е. Котельников и Н. Шалаев попали в 104-ю лабораторию КБ, где начальником был Е. Григорьев, направивший нас в 8-й цех на настройку 42-х шкафов (высокочастотные приемные устройства). Вначале я работал в бригаде КБ. Было сдано два шкафа. Затем обратился к начальнику цеха Н. Замятину и попросил выделить двух человек, знающих цех. Так я организовал бригаду, куда, кроме меня, вошли Д. Дикарев и И. Курилкин. Мы втроем стали настраивать и сдавать заказчику 42-е шкафы не хуже опытных цеховых настройщиков. В январе 1953 года я был переведен на главный стенд завода, в лабораторию "100". На стенде предполагалось готовить главных настройщиков для Б-200. Там была смонтирована одна линейка 91-х шкафов, антенна, передатчик, приемное устройство, а также имелась вышка, где был установлен генератор РТ-10. После настройки всех устройств нам в первый раз удалось увидеть "пачку" с вышки и произвести захват "цели". Примерно в феврале 1953 года бывший начальник лаборатории Е. Григорьев предложил мне поехать на объект ведущим инженером по 42-м шкафам. Я согласился. В марте мы с Е. Кравсуном и Б. Константиновым выехали на объект и приступили к работе. Сдать его предстояло в мае 1953 года. Уже прошла заводская комиссия, и начала работу госкомиссия под председательством академика А. Л. Минца. В это время на объект поступили изготовленные по новой документации координатные шкафы, испытания были приостановлены и все 20 шкафов заменены. После смены 91-х шкафов началась новая настройка станции. Здесь нам с настройщиком по приемникам А. Евстигнеевым впервые удалось получить нормальные "полосы" по высокой частоте. Приехали разработчики из КБ-1 О. Ушаков, В. Дыгин и очень заинтересовались, каким образом нам это удалось. Нас с Евстигнеевым посадили в машину и увезли в технический отдел СМУ, где мы написали инструкцию о том, как получить нормальные "полосы" по высокой частоте, не получавшиеся ни на одном объекте. После этого я попал в "пожарную " бригаду, созданную в техотделе СМУ. Мы ездили по объектам, помогали настраивать аппаратуру, сдавать по ТУ заказчику, подготавливать станцию к облету и прогону. Пришлось побывать на многих объектах. У начальника объекта В. Маркина я сдал свою систему всего за одну ночь: очень торопился, так как на следующий день была намечена моя свадьба. Однако, объявив, что завтра мне необходимо присутствовать на облете, начальник района В. Иванов запретил уезжать на свадьбу и дал команду часовым не выпускать меня с объекта. Спасибо В. Маркину. После отъезда Иванова он дал мне машину до Загорска, и я с трудом успел на собственную свадьбу.

Вспоминает Почетный ветеран предприятия Н. В. Щукин:

– 17 апреля 1952 года приказом по предприятию меня назначили начальником объекта – ответственным представителем СМУ по обеспечению монтажа, настройки и сдачи аппаратуры первого опытного образца на летно-испытательном полигоне в Кратово. На следующий день, вместе с А. Н. Кушеверским, прибыли на объект. Он представил меня главному конструктору и познакомил с другими разработчиками. Ответственными представителями по настройке и сдаче аппаратуры от КМЗ на объект были командированы Л. Стрельников, А. Пеккер, В. Котиков, Я. Фридман и В. Белугин. Все они уже имели опыт настройки аппаратуры и сдачи ее заказчику в условиях завода.

Вскоре прибыли В. Соколов и ответственный руководитель по устройствам А11 и А12 Э. Лозинская. От ПЭМЗа – изготовителя этих устройств – приехал Д. Янчур. К моему появлению на объекте аппаратура была уже смонтирована и опробована. Однако шло массовое внедрение "нулевых" приказов. Нормальной организации работ на объекте мешала необходимость ежедневной доставки наших специалистов из Москвы и обратно. На это терялось 4–5 часов. В начале мая проблему удалось решить – все специалисты были размещены в частных домах дачного поселка, прилегающего к местам проведения работ. Стало легче, но в июне от руководства КБ-1 поступило указание: всю ранее поставленную заводом аппаратуру демонтировать и заменить новой, более отработанной. Месяц в напряженном ритме трудились наши специалисты на объекте, и с поставленной задачей успешно справились. В середине "аврала " неимоверно уставшие, спавшие по 3–4 часа в сутки специалисты заявили, что дальше так работать не могут и готовы покинуть объект, несмотря на любые наказания. С трудом удалось уговорить их остаться.

После замены и автономной настройки вновь поступившей аппаратуры начались стыковка и летные испытания. Напряжение не спадало. Массовое внедрение в аппаратуру "нулевых" приказов продолжалось. К концу летных испытаний комплекса были получены положительные результаты, и аппаратура отправилась в Капустин Яр для продолжения испытаний. Начальником объекта был назначен один из лучших начальников цехов Н. Гаврилов. Летом 1953 года я был назначен начальником объекта 30177. Главным настройщиком ко мне определили Вениамина Павловича Ефремова. Кроме того, для прохождения стажировки по освоению аппаратуры к объекту было прикомандировано большое количество молодых специалистов, окончивших техникумы. Ответственным представителем от Третьего главного управления Совмина СССР был Виктор Михайлович Каретников. Он оказал большую помощь в укомплектовании объекта недостающей измерительной аппаратурой, постоянно помогал предприятию в решении важных вопросов. Пожалуй, более всего повезло с главным настройщиком. С первых до последних дней работы на объекте В. П. Ефремов был любимцем коллектива. Его глубокие теоретические знания и необыкновенное трудолюбие сплотили настройщиков для активной творческой работы на протяжении всего периода. Его высокий авторитет у заказчика способствовал утверждению деловой атмосферы на объекте. Из группы головных наш объект был сдан первым.

Успешное выполнение работ на объектах обеспечили вновь созданные службы предприятия. Это – производственно-диспетчерский отдел (ПДО), центральная лаборатория измерительной техники (ПЛИТ), расчетный отдел, отдел испытаний, отдел технической документации.

Работы на экспериментальном и опытном образцах станции Б-200 на территории ЛИИ в Кратово велись под руководством А. А. Расплетина. Главное внимание уделялось опытному образцу, на котором проверялись схемотехнические решения, исследовались характеристики отдельных устройств, проводились проверки режимов, испытания и облеты станции.

Рядом со специалистами, уже имеющими солидный теоретический багаж и практический опыт, работали "зеленые" молодые специалисты, совсем недавно окончившие институты. В ближайшие два – три года многие из них приобретут опыт и знания, которые определят всю их последующую производственную деятельность.

Осенью 1952 года работы на опытном образце в Кратово были завершены, аппаратура разобрана, упакована и погружена на платформы железнодорожного состава. По "зеленой улице" состав отправился на Государственный Центральный полигон в Капустин Яр. Впереди, на некотором расстоянии, как средство обеспечения безопасности, шел паровоз с груженой платформой. Состав двигался практически без остановок.

Напряженные работы по настройке аппаратуры станции и подготовке ее к самым первым пускам ракет на площадке 33 полигона велись почти круглосуточно. А. А. Расплетин, К. К. Капустян, К. С. Альперович, заместитель министра С. А. Зверев, будущий главный инженер полигона полковник В. А. Едемский и другие практически не покидали ее. Редко выдавались "праздники" – поездки в жару по пыльной степной дороге в Капустин Яр, где были баня, базар и соленые огурцы.

Вспоминает бывший главный инженер – настройщик Е. К. Кравсун:

– в январе 1954 года я был назначен главным настройщиком на объект П. Камфера. Ведущим специалистом по координатной системе был И. Ярыгин, по СВЧ-приемному тракту – Э. Лозинская. Аппаратура станции настроена, но ошибки станции при облетах на высоте 5 км не в допуске. Не помогла и вырубка перед антеннами прекрасного леса.

Объект посетили начальник ТГУ В. М. Рябиков и главный конструктор А. А. Расплетин. Настройку аппаратуры проверила комиссия из ведущих специалистов КБ-1. Огрехов не нашли, но ошибки остались. Лишь позже, по результатам анализа расчетов многочисленных пленок с записью ошибок, техническим и расчетным отделами

СМУ было доказано, что величины допусков, заложенные в Технических условиях, занижены. Допуск надо расширить, что и было сделано. В один из летних дней нам предстояло проверить станцию на восьмичасовую непрерывную работу (прогон). Накануне вечером у Э. Лозинской "случился " день рождения. Собрались начальник станции подполковник В. Шеин, ведущий по координатной системе И. Ярыгин и я. Утром все занемогли. Во второй половине дня нас собрал И. Камфер и угрожающе произнес:

– То, что не рассчитали свои возможности, прощу. То, что сорвали прогон, тоже

прощу. Но то, что меня не пригласили, не прощу ни за что!

Осенью 1954 года на объекте под Малино, где начальником также был И. Камфер, а главным настройщиком – я, аппаратура станции была настроена. Первые облеты проведены и, казалось, осложнений не предвидится. Но однажды, при выходе в эфир, на угломестном экране вдруг стали хаотически появляться и пропадать сигналы.

Военные – на дыбы:

– Это помехи, и пока их не уберете, станцию не примем!

Снова – комиссия, но на этот раз с разработчиком антенн М. Б. Заксоном. Он по-смотрел, разобрался и попытался объяснить военным, что это сигналы, отраженные от взлетающих гражданских самолетов в районе аэропорта Домодедово. Началась тяжба. В конечном итоге сроки сдачи объекта были сорваны.

Вспоминает Г. Н. Карасев:

– Более тридцати пяти лет жизни отдано родному предприятию. За это время я прошел трудовой путь от молодого инженера до заместителя главного инженера объединения. Довелось быть свидетелем многих событий, участником становления и развития, как нашего коллектива, так и отрасли в целом. Пережито много этапов освоения и внедрения новой техники. Каждый этап был характерен высокой ответственностью специалистов, их полной самоотдачей, дружеской поддержкой и помощью.

Работая на предприятии, я объездил страну с севера на юг и с запада на восток, побывал за границей. Вспоминаются не тяготы, а красочные осенние сопки Заполярья и суровая красота Чукотки, могучая сила Амура, Енисея и неповторимость древних русских, прибалтийских и среднеазиатских городов. Запомнились королевский замок в Сан-Сусси и старый город в Варшаве, купание в Черном и Белом, Желтом и Красном морях. Может быть, именно благодаря работе удалось глубже познать и оценить величие полотен Левитана и Шишкина, музыки Чайковского, Мусоргского и Свиридова…

Встреч с интересными людьми было очень много. Были среди них руководители предприятий, организаций, министерств и ведомств. Общение с этими людьми доставляло большую радость. О некоторых эпизодах хочется рассказать.

Впервые с административно-командными методами руководства мне пришлось встретиться в 1954 году. Мальчишки и девчонки, опаленные войной, бывшие полуголодные студенты, еще хорошо помнившие карточную систему, но уже почувствовавшие общий послевоенный подъем, мы, окончив институты и техникумы, составили костяк нашего нового предприятия. На одном из объектов Системы-25 шел монтаж оборудования. Одновременно изучалась и осваивалась ранее никому неизвестная техника. Правительство установило жесткие сроки. Контроль работ проводился ежедневно. На объект приехал заместитель министра, и начались персональные доклады (для многих – впервые в жизни) о состоянии дел на закрепленной аппаратуре.

После первых же докладов, из реплик замминистра стало ясно, что мы "не понимаем оказанного доверия", и чуть ли не саботируем… Это мы-то – дни и ночи проводившие на объекте, спавшие на чехлах от только что поступившей аппаратуры! Глубоко обиженные, мы готовы были высказать все… Однако первые же попытки оправдаться были резко пресечены.

– Сколько вам нужно времени для ввода объекта?

– Две недели.

– Две недели? Другие управляются за два дня!

– Вот пусть другие и управляются, – с мальчишеской обидой восклицает докладчик.

Начинается очередной разнос. Обстановка накаляется. Нужно искать выход из создавшегося положения. Выход находят наиболее "трезвые" докладчики. Все соглашаются выполнить работу за два дня. Только нужно решить ряд вопросов о допоставке аппаратуры, документации и материалов. Через месяц объект был сдан в эксплуатацию.

Вспоминает Почетный ветеран предприятия В. Н. Юрасов:

– Летом 1954года на объекте В. Борисова проходила заводские испытания станция Б-200 из состава комплексов первого кольца противовоздушной обороны Москвы. Комплекс был в работе около года. Бригада настройщиков состояла в основном из молодежи – выпускников техникумов и институтов. Присутствовали и смежники – из Ленинграда, Подольска, Загорска. Главным настройщиком был Л. Переслегин – тоже еще очень молодой человек, окончивший институт сразу после войны.

Комплекс подготовили к летным испытаниям, и ждали вылета самолета. Коль позволяло время, устроили небольшой перекур. В курилке разговорились и не заметили, как совершенно неожиданно, без сопровождения, к нам подошел маршал артиллерии, первый заместитель командующего Войсками ПВО Николай Дмитриевич Яковлев. Поздоровавшись с каждым за руку, он подсел к нам и спросил, чем занимаемся, как живем? Выслушав, рассказал о том, как важно для страны замкнуть первое кольцо, так как Вячеслав Михайлович Молотов готовит доклад к Генеральной ассамблее ООН, и от завершения наших работ будет зависеть тон его выступления. Защищенная Москва позволит руководителям страны быть более уверенными, ведь угроза атомного нападения, не выдуманная, а реальная. Вскоре объявили о взлете самолета, и все разошлись по рабочим местам. Облет прошел нормально. В дальнейшем мне нередко приходилось быть свидетелем того, как облеченные властью люди запросто разговаривали с коллективами, не чурались этих бесед, а разъясняли слушателям необходимость выполнения задания.

Заводские испытания уже шли на втором кольце. Однако, из-за нерешительности главного настройщика, они затягивались. Тихо и невнятно главный настройщик рассказывал военным представителям о некоторых временных шероховатостях в работе аппаратуры. Все это было и в других комплексах, и даже допускалось техническими условиями. Но объяснениями главного настройщика молодой и настойчивый военный представитель, главный инженер комплекса Гроднинский остался неудовлетворен. Чтобы не срывать сроков, возглавлявший в это время предприятие Леонид Иванович Горшков решил заменить главного настройщика. Бригада пыталась защитить его, но Леонид Иванович не согласился. Главным настройщиком назначили В. Коленеко. Коленеко был из плеяды ведущих настройщиков первого кольца. Лет ему было около двадцати пяти. Он только что сдал один из объектов второго кольца. Его знакомство с бригадой произошло своеобразно. Одетый в спортивный костюм, он стремительно вошел в бункер и в присутствии военного представителя и главного инженера комплекса решительно заявил:

– Шкафы железные, лампы стеклянные. Комплекс работать будет!

В дальнейшем эта крылатая фраза Коленеко стала девизом. Вскоре комплекс был сдан.

Об интенсивности работы на объектах системы С-25 можно судить по продолжительности рабочей смены инженеров-настройщиков, слесарей и монтажников. Она продолжалась по 15–16 часов в сутки. Многие спали на объектах, положив на пол брезент, которым укрывались аппаратурные шкафы. Это давало возможность хоть немного отдохнуть. Режимные требования были очень жесткие. Если кто-то забывал пропуск дома, то попасть на объект было практически невозможно, несмотря на то, что всех сотрудников охрана знала в лицо: по меньшей мере, шесть – восемь раз в день они проходили через проходную КП, здоровались, шутили, обменивались анекдотами. Начальник района В. Иванов всегда приезжал на объекты с большим портфелем, за что получил прозвище "Бывалов". Часовые часто слышали: "Вот опять приехал Бывалов", и привыкли к этой фамилии. Однажды часовой даже не пустил его на объект: "У вас пропуск на Иванова, а вы Бывалов".

Особенно напряженной была работа по подготовке станции к облетам для проверки дальности обнаружения, захвата цели и точности определения координат целей и ракет. Испытания проводились сначала по самолетам ТУ-4, затем – по самолетам ИЛ-28. Сами облеты длились 6–8 часов. Еще более напряженными были подготовка и проведение 24-часового "прогона" станции. Сегодня многим трудно даже понять, как можно добиться бесперебойной работы 20-канальной станции на электронных лампах (даже не "пальчивовой" серии) коих имелось свыше 10 000 штук. Перед приемо-сдаточными испытаниями первых станций заказчик потребовал заменить весь комплект ламп, так как они выработали свой ресурс. Действительно, паспортный ресурс был выработан, но замена всего комплекта ламп привела к тому, что испытания начались лишь через два месяца – пока лампы прирабатывались, все характеристики станции "ползли". Далее производили смены лишь после выхода из строя каждой конкретной лампы.

Ежедневно особую неприятность доставляли 120 кварцевых генераторов (по 6 штук на канал) систем сопровождения целей и ракет. Время их синхронизации с центральным кварцевым генератором станции определяло время готовности к боевой работе. А готовность не могла превышать пяти минут. Температура в термостатах, где располагались кварцевые пластины, устанавливалась и поддерживалась с помощью элементарного биметаллического регулятора. К каким ухищрениям ни прибегали настройщики, каким опытом ни обладали, достичь необходимого результата удавалось далеко не всегда. Так как воздух для охлаждения шкафов поступал из внешнего забора, все зависело от погоды – температуры и влажности воздуха. Пожалуй, именно эта проблема привела к основной массе разногласий с заказчиком при приеме станции в эксплуатацию. В ходе первой модернизации Б-200 кварцевые генераторы были изъяты из систем сопровождения целей и ракет. Проблема исчезла. Опыт показал: вмешательства в работу настроенной на соответствие техническим условиям аппаратуры должны быть сведены к минимуму. Казалось бы – это просто. Однако попыток подрегулировать те или иные параметры и сделать лучше, как у настройщиков, так и у личного состава войсковых частей было, хоть отбавляй. Вместе взятые, они создавали ложное впечатление о нестабильности работы аппаратуры. На Б-200 было впервые введено понятие регламентных работ, которое стало законом и настройщиков, и войск ПВО.

По мере сдачи в эксплуатацию объектов С-25 возникла потребность в организации гарантийного надзора и оказания помощи войсковым частям в правильной эксплуатации аппаратуры. Для этого при СМУ был создан эксплуатационный отдел, начальником которого стал бывший начальник одного из головных объектов Е. Губа, а заместителем – Н. Щукин. В состав отдела вошли бывший начальник объекта А. Степанов, А. Касаткин и другие опытные специалисты.

Для реализации основной функции отдел разработал и утвердил "Положение о гарантийном надзоре и помощи заказчику в постановке правильной эксплуатации аппаратуры". Это был первый документ, регламентирующий взаимоотношения промышленности и заказчика. В дальнейшем практика создания подобных документов стала правилом предприятия.

В мае 1955 года С-25 была принята на вооружение. Молодой коллектив Специального монтажного управления с честью выдержал свой первый экзамен. Сложился сплоченный коллектив инженеров, техников и рабочих. Вновь, как и в годы Великой Отечественной войны, работники предприятия проявили высокую сознательность, патриотизм, чувство высокого долга и ответственности перед Родиной. Все работали вдохновенно, с подъемом, не считаясь со временем, отводя для сна, порою, всего лишь два – три часа в сутки. Выработалось крепкое чувство взаимопомощи. Коллективы производственных объектов помогали друг другу всем необходимым: специалистами, измерительными приборами, инструментом и комплектующими изделиями, техническими и организационными советами в любое время суток. Была отработана стройная система взаимодействия многих коллективов промышленных министерств, предприятий, НИИ, КБ и заказчиков, которая легла в основу организации работ при выполнении последующих, не менее важных и сложных заданий правительства. Сразу после того, как были сданы все 56 станций Б-200, американцы объявили об окончании строительства русскими двух колец противовоздушной обороны Москвы. Вскоре в воздушное пространство СССР залетел иностранный самолет. Видимо, они знали, что ракеты на "выгоне" еще не установлены. Ночью, после пролета нарушителя, все движение под Москвой было перекрыто и ракеты завезены. Больше нарушители не появлялись.

Указом Президиума Верховного Совета СССР от 20 апреля 1956 года 89 работников СМУ-304 были награждены орденами и медалями СССР.

Вспоминая период создания и становления, необходимо отметить первых руководителей предприятия. Это – начальники СМУ Алексей Николаевич Кушеверский, Никита Иванович Сысоев, Юрий Владимирович Яхонтов, главный инженер СМУ Петр Петрович Елинский.

Достижению успехов способствовали постоянное внимание к нашим работам и действенная помощь начальника Третьего главного управления Совета Министров СССР Василия Михайловича Рябикова, министра вооружения Дмитрия Федоровича Устинова, его заместителя Сергея Алексеевича Зверева, начальника главного управления министерства Василия Андреевича Шаршавина, директора завода Михаила Александровича Брежнева, главного инженера завода Александра Михайловича Чучалова.

В последующие годы коллективом предприятия было проведено несколько этапов модернизации С-25, что позволило непрерывно повышать тактико-технические характеристики системы, поддерживая их на уровне, достаточном для поражения совершенствовавшихся средств воздушного нападения вероятного противника. С-25 находилась на боевом дежурстве более 30 лет.»[181]


Вспоминает Сергей Антонович Мешков, житель деревни Жуковка Дмитровского района:

«Меня призвали в армию в 1944 году, и отправили в город Бердичев. В боях не был. У нас отдельный полк был, как особый разведывательный. У нас мотоциклы американские были – Харлей-Девидсон. На нём был пулемёт. У меня командир отделения был ленинградец, Виктор Иванов, и заряжающий Карпенко, это с Украины. Когда война окончилась, нашу часть отправили во Львов на парад, это было в 1945 году, в день победы. После парада вернулись в часть, и через три дня нас посадили в состав, в товарные вагоны, и мы сорок дней ехали до станции Даурия. В Даурии трёхстыковая граница – Монголия, Манчжурия и Китай. И там в полку я был механиком-водителем на учебных машинах пять лет, по 1950-й год. У меня была самоходная установка СУ-76. В 1950-м году я был сержантом. Нас приглашали служить в офицерском звании, но я не остался. Условия здесь у матери были сложные, я демобилизовался в 1950-м году. И дядя был у меня на хорошем месте – в органах, на станции Кунцево. Он взял меня к себе. До 1953-го года я сопровождал поезда – от Савёловского ходил до Ленинграда, и на Рыбинск.

После этого попал на Кунцевский завод. Это когда с Берией получилось, наш взвод, 27 человек, все на завод перешли, с командиром взвода. Надо было проверять месяц, тогда строго было. Директор был у нас Брежнев. Ну не тот Брежнев, а наш был директор завода, он 50 тысяч человек на завод набрал в 1952 году. А зам. директора по найму Русаков был, рослый мужик, сильный такой. В 1-м отделе начальником была Никульцова, она же была зам. директором завода. Завод назывался «почтовый ящик 15», вот это мы. Это потом его стали именовать «304-й завод». Он очень сильный был, завод этот. Там такие цеха были – ой-ёй-ёй! Цех монтажный – монтажниц было! Тысячи шло этого оборудования.

Вот на этом заводе с 1953-го года я год был станочником. Сначала фрезер-копировщиком, потом фрезеровщиком, а потом уже настоящим шлифовщиком. Обрабатывал я цветной металл, это шли у нас волноводы, к этим вертушкам. Собирались у нас там, а я обрабатывал волноводы, тысячами шли эти волноводы. И там сборка у нас происходила. Сейчас это уже не секрет. Заказы были огромные.

Потом уже, когда стали объекты делать, я ушёл в 1-й отдел, к Никульцовой. Я попал, Ямкин, мой друг, вот мы работали в 1-м отделе. Занимался я документами – секретными, сов. секретными, на монтаж этого оборудования. Принимал, выдавал, получал, регистрировал. Вот этим я занимался, пока не сдали объект. Сначала я попал на объект в Люберцы, а оттуда – сюда, в Жуковку. Первый мой объект под Люберцами был, а потом уже сюда. Здесь уже начальником объекта Николин по-моему был, вроде так. Он, значит, в городке жил, а я в деревне – я же местный. Он ходил ещё к нам всё время в гости, начальник объекта. Я только документами занимался, а оборудование готовили другие люди, с завода, сюда занимались доставкой. Документация хранилась в 1-м отделе завода, у Никульцовой. А здесь мы получали. Секретная часть была там, на объекте у Дядьково. Я выдавал и получал. Происходила регистрация очень строго. Объект подчинялся ответственному начальнику объекта, от завода. Приезжали, привозили сюда, а тут уже вот были постоянные люди. Вот, допустим, Котельников – он зам. директора завода был, а потом директором стал. Вот он снабжал оттуда, с завода – ну всё оборудование, которое нужно сюда. А здесь уже монтировали. Здесь сборка шла, установка, настройка. Ну они ведущими были – Котельников, Колинеко, Этот по этой системе, этот по той, там распределено было всё у них. Монтажный цех – отдельно, 8-й был.

Когда мы сдали объект, меня опять вернули на завод, как станочника. И до пенсии я там работал, был режимный цех. Я до самого ухода в этом 7-м режимном цехе был, станочником. И оттуда я пошёл на пенсию. А мой брат, Александр Антонович, тут в части так и служил, до самого конца. Он с 1924-го года, до Берлина дошёл, контужен был, муж Надежды Васильевны.»


Вспоминает майор Андреев Павел Степанович, ветеран в/ч 92598:

«Монтаж оборудования станции вели монтажники из «почтового ящика». «Почтовый ящик» назывался «Коробочка». Вот они все с «Коробочки» были, эти девочки-монтажницы. Шустрые такие девчонки были. Спирт глотали! Я когда приехал на станцию, захожу туда. Одна заходит:

– Ну что, кудрявый, гвардеец, знакомиться будем?

Я так думаю: «Есть во что, было бы чем».

– У ты ёкр – говорит. – Молодец. Ты, оказывается, шустрый парень.

Я говорю:

– Ну ты тоже самое. Руку не клади – откусишь

– Ну пойдём, мы сейчас обедаем. Пойдём к нам.

Заходим – каптёрка, у них там на станции помещение было. Спирт выдавала она там. Я говорю:

– Не-ет, такого ещё не употреблял.

– Приучим – говорит.

Раз – плеснула в стакан, ну правда немножко, раз спритику, оп – готово. Ну у них технический спирт был, и другой был.

– Мы тебе – говорит, – технического спирта чуть-чуть.

А жили они, монтажницы, в отдельном финском домике, специально для них отведённом. Вот к ним молодёжь и ходила. Они постоянно приезжали. Если модернизация какая – то приезжали с монтажниками вместе. Позже приезжали некоторые монтажницы, которые у нас раньше были, к тому времени уже замуж вышли. Ну шустрые девчонки были, работали – ух!»


Вспоминает майор Иванов Василий Константинович, ветеран в/ч 92598:

«После училища меня направили в Ковригино, в в/ч 86611. В это время достраивались дороги, монтировалось оборудование, и мы уже в декабре 1954-го года от промышленников принимали наземное оборудование. Это что там – пусковые установки: подъёмники, силовые шкафы, клеммные коробки, кабельное хозяйство. Там каждый взвод – шесть точек. Кабельное хозяйство, бункер – там пульт управления стартом и высоковольтное отделение. Вот в конце 1954-го мы принимали технику, уже всё готово было. А передавал знаете кто? Это было ещё какое-то 4-е главное управление, гражданское, в Москве. Промышленники работали, с заводов, там, где делали это оборудование. Приезжали на монтаж, монтировали, мы у них принимали, всё, как говорится, проверяли. И принимали в эксплуатацию оборудование. И уже в начале 1955-го к нам завезли ракеты учебные, боевых ещё не было, и расчёты начали тренировать. Я был тогда сначала техником взвода, потом командиром взвода».


Вспоминает подполковник Тягай Николай Павлович, ветеран в/ч 92598:

«Да, настройщиков всё время было много – и девушек, и мужчин. Ну мы вместе с ними учились, потому что я был в первом выпуске училища, который учил 25-й комплекс. А разработчики так говорили, что этот комплекс наши во время войны у немцев взяли. Они так говорили, что 25-й комплекс – это немецкий, немцы не успели во время войны доработать. И потом наши дорабатывали. Это со слов наладчиков системы, что к нам тогда приезжали, Вот так, я за что купил…»

Глава 11. Принятие системы С-25 на вооружение

Арест Л. П. Берия 26 июня 1953 г. вызвал много изменений. Первое (атомное) и Третье главные управления при Совете Министров СССР, ранее подчинявшиеся Берия, были объединены во вновь образованное Министерство среднего машиностроения, в составе которого бывшее ТГУ получило новое название – Главспецмаш.[182]

Cущественные кадровые изменения произошли в подчиненном Главспецмашу КБ-1. Прежде всего были упразднены две должности главных конструкторов КБ-1, которые занимали основатели этой организации – Павел Николаевич Куксенко и Сергей Лаврентьевич Берия. Серго после непродолжительного содержания под арестом был отправлен на жительство и на работу в Свердловск под новой фамилией и даже с измененным отчеством. Павла Николаевича Куксенко – одного из старейшин отечественной радиотехники, теперь объявили «ставленником» Берия, но не арестовали, а только допросили в Прокуратуре СССР. В расстройстве чувств он забыл, что приехал в прокуратуру на служебном ЗИМе, и отправился домой пешком. А водитель ждал его до поздней ночи, подумал, что шефа посадили, и решил сообщить об этом его жене и был обрадован, когда по телефону ответил сам Павел Николаевич.[183]

Была введена новая для КБ-1 должность: главный инженер – первый заместитель начальника предприятия. Им был назначен С. М. Владимирский, из совминовского аппарата. Куксенко назначается заместителем главного инженера по науке. Его обзоры иностранной технической периодики, на которых он сосредоточился в новой должности, в течение многих лет оказывали огромную помощь в практической работе многим сотрудникам предприятия.[184]

Постановлением правительства наименование системы ПВО Москвы «Беркут» было заменено на «система С-25». Главным конструктором С-25 был назначен А. А. Расплетин. Информируя руководящий состав о своем назначении и об изменении названия системы, Расплетин пояснил – заменяется наименование, происходящее, по всей видимости, от фамилий Берия и Кутепов.[185]

В сентябре 1953 г. определяется новая структура КБ-1. Назначаются три главных конструктора КБ-1 – по зенитно-ракетным системам (Расплетин), системам «воздух – море» и «воздух – воздух». Организуются шесть научно-исследовательских отделов: два головных – по зенитным системам и по системам управляемого оружия с носителями-самолетами – и специализированные, обслуживающие все разработки. Начальниками отделов теперь уже были назначены специалисты, а не офицеры КГБ. Если еще недавно ставился вопрос о продлении контрактов с немецкими специалистами, то теперь запрещается привлекать их к новым разработкам. Сначала они оставались в Москве, затем работали в Сухуми, а оттуда возвратились в Германию.[186]

На базе отдела № 32, занимавшегося работами по ракете 32-Б, и его экспериментального цеха было создано ОКБ-2 по зенитным ракетам, его начальником и главным конструктором был назначен бывший главный инженер ОКБ Лавочкина – П. Д. Грушин, первым замом начальника ОКБ-2 – Г. Я. Кутепов, который был первым замом начальника КБ-1 и возглавлял в КБ-1 всю команду офицеров госбезопасности, вкрапленных в научные отделы.[187]


Прекращается информационная изоляция высшего руководства Минобороны. О принципах построения зенитно-ракетных комплексов московской системы, об их реальном воплощении разработчики С-25 впервые рассказали заместителю министра обороны, члену-корреспонденту АН СССР А. И. Бергу. В декабре 1953 года в КБ-1 появляются официальные представители министерства обороны – вводится военная приемка. Проведенные в апреле – мае 1953 г. стрельбы по ТУ-4 – аналогу целей, для поражения которых предназначался «Беркут», – не стали итоговыми, сдаточными испытаниями опытного образца. После ареста шефствовавшего над «Беркутом» Л. П. Берии военная сторона стала предъявлять к системе все новые и новые требования.[188]

На основании Распоряжения Совета Министров СССР № 11294 от 27 августа 1953 г., в период с 22 сентября по 7 октября 1953 года на полигоне в/ч 29139 были проведены контрольные испытания комплекса по определению эффективности поражения реактивных самолетов-мишеней ИЛ-28 и проверка одновременной стрельбы несколькими ракетами по самолетам-мишеням Ту-4. В процессе этих испытаний произведено 33 пуска ракет В-300, при которых было сбито 4 самолета-мишени ИЛ-28 и 4 самолета-мишени Ту-4 и дополнительно была произведена проверка одновременного наведения четырех ракет на четыре различные цели (парашютные мишени). Результаты этих испытаний показали возможность обстрела комплексом Б-200, В-300 реактивных самолетов-мишеней ИЛ-28, возможность одновременного наведения ракет на несколько целей, большую эффективность боевой части кумулятивного действия (В-196) ракеты 207 по сравнению с осколочной боевой частью (Е-600) ракеты 205. Кроме того, испытания показали невысокую эксплуатационную надежность бортовой аппаратуры ракеты и наличие вероятности поражения личного состава, оборудования и ракет на огневой позиции фермами газовых рулей, сбрасываемыми на 9-й секунде полета ракеты.[189]

Зенитчики-артиллеристы, естественно, не хотели сдавать своих позиций. Попросили для демонстрации эффективности своей последней модели предоставить и им возможность провести стрельбы по самолету-мишени. Такие стрельбы были выполнены. Самолет-мишень обстреливало прибывшее на полигон мощное подразделение зенитной артиллерии. Мишень прошла через множество разрывов артиллерийских снарядов неповрежденной и была уничтожена пущенной по ней ракетой со стоявшего на подстраховке опытного образца C-25.[190]

Постановлением ЦК КПСС и Совета Министров СССР от 29 сентября 1953 г. представлялись на государственные испытания и приёмку комплексы вооружения системы С-25, смонтированные на позициях полков в/ч 32396. Председателем комиссии был назначен маршал артиллерии Н. Д. Яковлев, его заместителем – инженер-вице-адмирал А. И. Берг. Испытания СНР Б-200 проводились в в/ч 61991 и 83545 комиссией под руководством заместителя начальника 5 ГУ МО СССР инженер-полковника П. И. Сугробова и инженер-подполковника Б. С. Пуга, а прием – комиссией под руководством главного инженера УТЧ-2 инженер-полковника В. А. Шаршавина. Оборудование стартовых позиций принимала группа специалистов во главе с инженер-подполковником И. Д. Красновым, а технических баз – группа под инженер-полковников М. Г. Мымрина, А. М. Михайлова, М. И. Ненашева.[191]

Из воспоминаний Г. В. Кисунько[192]:

«Николай Дмитриевич Яковлев в годы войны с Германией и после войны занимал высокий пост в Министерстве обороны, на котором ему довелось постоянно общаться с Верховным Главнокомандующим. Редко выпадал день, когда его не вызывал бы Сталин, а ежедневные телефонные звонки от Сталина стали для маршала артиллерии обычным делом. Сталин хорошо знал его и высоко ценил. Но во время войны в Корее в судьбе маршала произошла катастрофическая перемена, совершенно неожиданная и для него самого, и для тех, кто его знал.

Из Кореи начали поступать донесения, что в зенитных пушках, недавно принятых на вооружение, противооткатные пружины ломаются, не выдерживая заданного по ТУ количества выстрелов. Николай Дмитриевич распорядился в качестве временной меры немедленно снабдить войска увеличенным количеством запасных пружин, пока в промышленности разберутся и устранят причины выявившегося дефекта. Но личные недоброжелатели раздули эту историю перед Сталиным. Маршал был отстранен от должности и арестован. Освободили его после ареста Берия, и ему было поручено председательствовать в Государственной комиссии по испытаниям системы С-25. В его назначении угадывался намёк на то, что эту систему, созданную под непосредственным началом Берия за спиной и без участия военных, можно даже забраковать, а впустую затраченные средства вменить в вину тому же Берия, от которого пострадал и сам Николай Дмитриевич. Но и без этого глубоко подспудного смысла его миссии положение маршала как председателя Госкомиссии оказалось очень трудным. Арест и всё, что за ним последовало, надломило его, превратило в «решениебоязненного» человека. Он стал воспитывать и насаждать вокруг себя перестраховщину, прежде всего – в аппарате заказывающего главка, который начал формировать из числа офицеров, ранее работавших у Рябикова в ТГУ. Его девиз для работников нового главка гласил:

– Прежде чем подписать какую-нибудь бумагу, убедись, что если за нее начнут сажать в тюрьму, то ты будешь в конце списка, а первые номера уступи разработчикам.

Николаю Дмитриевичу, по натуре исключительно добросовестному и дотошному, пришлось начинать с того, чтобы Госкомиссия досконально изучила все возможности системы С-25, все ее плюсы и особенно минусы. Выявление каждого минуса ставилось офицерам в плюс и щедро поощрялось по служебной линии. Свои плюсы система воочию демонстрировала стрельбами по реальным самолетам на полигоне. Но минусы были сильнее, потому что извлекались из воображения. Бесконечные дебаты вокруг них велись и на полигоне, и в московских кабинетах, и на головном объекте системы, но везде они были одинаковыми, так как в постановке вопросов был общий дирижер.

Появились предложения проверить работу системы в условиях радиопомех, хотя пробные облеты показали, что разработанные в ЦНИИ Минобороны источники помех слабоваты, чтобы забить станцию Б-200. Но, несмотря на это, наиболее острые споры между военными и промышленностью велись именно по помехозащищенности системы. Помню, как-то вызвал меня первый замминистра среднего машиностроения Б. Л. Ванников, которому КБ-1 подчинялось через Главспецмаш. Он сказал мне, что к нему сейчас подъедет маршал Яковлев с вопросами, касающимися системы С-25.

Встречая Яковлева и двух генералов, Ванников сказал:

– Рад приветствовать вас. И еще более буду рад узнать, как долго вы собираетесь еще тянуть резину с приемкой системы С-25.

Пропустив эти слова как бы мимо ушей, Яковлев решил с ходу повести разговор в заранее продуманном направлении:

– Всё это хорошо, что мы постреливаем на полигоне, но всё это – в тепличных условиях: всего лишь с четырьмя стрельбовыми каналами, самолеты-мишени идут без постановки активных и пассивных помех.

– Нарушители наших воздушных границ, о которых мы чуть ли не каждый день узнаем из газет, тоже ходят без всяких помех, но на высотах, где их могут до стать только зенитные ракеты. А мы ведём пустые словопрения вместо того, чтобы делать дело. И ещё скажу вам: запустите на зенитно-ракетный комплекс самолеты с помехами, – и он их собьет. Не верите мне – спросите у разработчика. Верно я говорю? – спросил Ванников у меня.

Я утвердительно кивнул, только теперь поняв свою роль в этом разговоре, на которую рассчитывал Борис Львович.

– Вы пользуетесь тем, что у нас сейчас нет постановщиков помех, хотя теоретически ясно, что система не защищена от помех, – ответил маршал.

Я возразил ему:

– И практически и теоретически ясно, что система уже сейчас может работать при определенных плотностях помех. Пока у вас появятся более плотные помехи – появится и возможность бороться с ними.

– Вот и прекрасно. Проведите модернизацию системы, а потом мы ее испытаем в условиях помех и примем. И заодно введите на полигоне штатное число ракетных и целевых каналов.

– Такие вещи в один день, и даже в год, не делаются.

– А мы согласны подождать, – вступил в разговор один из генералов.

– По помехозащищенности у нас в КБ создана специальная головная лаборатория, туда собраны лучшие силы, и весь наш отдел практически ничем другим не занимается, если не считать разработку подвижного зенитно-ракетного комплекса С-75. Проверку противопомеховой аппаратуры начнём в Кратове, потом на полигоне и только после этого будем внедрять на объектах.

– Очень хорошо: подождём, когда вы дадите нам помехозащищенную, да еще и подвижную систему, – сказал другой генерал.

Ванников молча и внешне спокойно наблюдал, как генералы каждый мой чисто технический довод оборачивают в пользу того, чтобы систему в ее нынешнем виде не принимать. Но последние слова генерала вывели его за порог терпения, и он выпалил, обращаясь к маршалу:

– Вот что я вам скажу, уважаемый Николай Дмитриевич: с. ть легче, чем жрать. Но надо же знать место, где это можно делать, а где нельзя.

– Ну, знаете… – пробормотал Николай Дмитриевич и, не прощаясь, пулей вылетел вместе со своими генералами из кабинета Ванникова.

Вокруг системы С-25 начало складываться отношение военных к главным конструкторам как к людям безответственным и недобросовестным, которые только и думают о том, чтобы всучить Министерству обороны негодные вещи. Уловив эту обстановку, представители заводов были не прочь списать на разработчиков малейшие затруднения, которые возникали при отладке аппаратуры на объектах системы. Они заявляли, что конструкции несерийноспособные, неэксплуатабельны, что эти конструкции навязало им КБ-1 под нажимом Берия. А военные подхватывали:

– Разве это оружие, если его могут настроить только сами разработчики? У нас его должны обслуживать солдаты, а не академики.»[193]

В период с 14 октября 1953 г. по 29 сентября 1954 года на полигоне в/ч 29139 произведен 81 пуск ракет В-300. Из этого числа пусков 35 пусков были произведены для контрольного отстрела серийных ракет и 46 пусков – для отработки и проверки ряда усовершенствований, улучшающих тактико-технические характеристики комплекса.[194]

Отсутствие на полигоне полного оборудования штатного комплекса Б-200, В-300, а также и спецаппаратуры для создания помех не позволили проверить всего круга вопросов, связанных с его применением, в частности:

– порядок пусков ракет с дальних и ближних пусковых столов огневой позиции;

– групповые пуски ракет при ручном сопровождении цели и пуски большого количества ракет при автоматическом сопровождении целей;

– работа комплекса в условиях радиопомех.[195]

На основании Постановления Совета Министров СССР от 13-го января 1954 года для проверки этих вопросов на полигоне войсковой части 29139 был построен 20-ти канальный штатный комплекс Б-200, В-300 системы 25.[196]

От подмосковных объектов полигонный 20-канальный комплекс отличался только тем, что аппаратурная часть его ЦРН размещалась не в бетонированном бункере, а в одноэтажном кирпичном здании.[197]

Первая боевая стрельба на штатном 20-канальном ЗРК С-25 была подготовлена и проведена 2 августа 1954 г. испытательной командой полигона в/ч 29139 и боевым расчетом 10-го учебного центра под руководством генерал-лейтенанта артиллерии П. Н. Кулешова. После успешного выполнения боевой стрельбы ЗРК С-25 был предъявлен на Государственные испытания.[198]

Государственные испытания начались 1 октября 1954 г. Программой предусматривалось проведение стрельб в самых различных, в том числе и в особенно сложных, условиях, выполнение специальных экспериментов.[199]

В качестве реальных целей в ходе Государственных испытаний использовались самолеты-мишени и парашютные мишени. Пуски по самолетам-мишеням производились для проверки точности наведения ракет станцией Б-200 и эффективности поражения этих целей боевой частью ракеты. Самолеты-мишени представляли собой бомбардировщики ИЛ-28 или Ту-4, снабжённые аппаратурой для беспилотного полета. Подъём такого самолета в воздух, набор высоты и вывод в исходную точку для боевого захода осуществлялся экипажем, затем включался автопилот и аппаратура управления самолетом по радио, после чего экипаж покидал самолёт. Дальнейшее движение самолёта, а также его маневры по набору высоты и развороту осуществлялись с помощью автопилота и аппаратуры управления по радио в соответствии с командами, подаваемыми с земли.[200]

При входе в зону станции Б-200, на боевом заходе, самолёт-мишень передавался оператором наведения на ручное или автоматическое сопровождение в зависимости от задачи пуска. При входе самолета в зону пуска производился старт ракет. Для облегчения работы оптических средств измерения (кинотеодолиты, скоростные кинокамеры) самолёты оснащались трассерами, которые зажигались по команде с земли на каждом боевом заходе. Маршруты движения самолётов выбирались с таким расчётом, чтобы можно было проверить работу комплекса в трудных условиях (максимальные дальности, поперечные курсы, малые высоты). Стрельбы проводились как в условиях отсутствии организованных радиопомех, так и по самолётам-установщикам пассивных помех ИЛ-28 и Ту-4, оборудованных автоматами постановки помех. Автоматы постановки помех включались по радио с наземного командного пункта.[201]

Вторым типом реальной цели, применявшимся в ходе Государственных испытаний, были парашютные мишени. Парашютная мишень представляет собой уголковый отражатель с эффективной отражающей поверхностью, примерно такой же, как у реального самолета. Уголковый отражатель сбрасывался с самолёта Ту-4 на трёх парашютах. Для удобства работы оптических средств измерения парашютная мишень имела трассер, который воспламенялся в момент сброса. Парашютные мишени применялись для проверки функционирования радиовзрывателя и инструментальных ошибок наведения, а также для проверки режима залповой стрельбы по большому количеству целей.[202]

Для проверки точности наведения на цели, имеющие высоту и скорость полета большие, чем самолеты-мишени ИЛ-28 и Ту-4, во время Государственных испытаний была произведена серия пусков по условным целям. Условные цели имитировались с помощью прибора ИП-1. Сущность имитации цели сводилась к тому, что на вход главных усилителей промежуточной частоты станции Б-200 подавались сигналы, аналогичные сигналам при работе по реальным целям. Эти сигналы могли перемещаться во времени относительно исходных нулевых положений, создавая тем самым картину перемещающейся цели. Координатные блоки и счётно-решающий прибор определяют координаты и вырабатывают команды, соответствующие вводимым сигналам точно так же, как если бы эти сигналы создавались реальными самолётами. Временное перемещение сигналов на ИП-1 осуществляется с помощью сменных кулачков, профиль которых рассчитан таким образом, чтобы имитировать с требуемой скоростью движение цели на станцию или поперёк зоны, или под углом 45° к биссектрисе. В целях приближения к реальным условиям наведения, сигналы ИП-1 модулируются шумами и федингами, которые соответствуют флюктуациям сигнала, отражённого от самолёта. В пусках при Государственных испытаниях условные цели соответствовали реактивным бомбардировщикам, летящим со скоростью 270¸350 м/сек на высотах от 5 до 22 км. Сигналы ИП-1 модулировались шумами, соответствующими флюктуациям сигнала, отраженного от самолета типа ИЛ-28. Точность наведения определялась только по записям на станции Б-200 по такой же методике, как и при стрельбе по реальным целям. Радиовзрыватель и боевая часть в пусках по условным целям проверялись на взведение ступеней предохранения, отсутствие преждевременного срабатывания и на срабатывание механизма самоликвидации. Для проверки помехоустойчивости радиовзрывателя использовалась методика проведения пусков по неподвижной условной цели, выставленной в облаке пассивными помех.[203]

В ходе Государственных испытаний, проходивших на полигоне войсковой части 29139 (Капустин Яр) в период с 1 октября 1954 г. по 1 декабря 1954 г. были произведены многочисленные эксперименты. Было произведено 69 пусков ракет:[204]

1. ИСПЫТАНИЯ КОМПЛЕКСА ПО ПОРАЖЕНИЮ САМОЛЕТОВ-МИШЕНЕЙ.

В ходе Государственных испытаний были проведены стрельбы ракетами 205 по трём самолётам-мишеням в условиях отсутствия организованных радиопомех и по двум самолётам – постановщикам пассивных радиопомех.

2. ИСПЫТАНИЯ КОМПЛЕКСА ПО ПРОВЕРКЕ ТОЧНОСТИ НАВЕНИЯ РАКЕТ НА СКОРОСТНЫЕ УСЛОВНЫЕ ЦЕЛИ.

В ходе Государственных испытаний с целью проверки точности наведения ракет В-300 станцией Б-200 на скоростные и высотные цели было проведено всего 12 пусков ракет 205 по условным целям.

3. ЛЕТНЫЕ ИСПЫТАНИЯ РАДИОВЗРЫВАТЕЛЯ РАКЕТЫ 205 В УСЛОВИЯХ ПАССИВНЫХ РАДИПОМЕХ.

Испытания проводились с целью проверки помехоустойчивости радиовзрывателя при прохождении ракетой облака пассивных радиопомех. Наведение ракеты осуществлялось на неподвижную условную цель. В качестве такой цели использовался неподвижный строб цели ("крест"), который выставлялся с таким расчетом, чтобы ракета некоторое время находилась в облаке помех со взведенным радиовзрывателем. Взведение радиовзрывателя осуществлялось, как в обычных пусках, за 800–970 метров до цели. Облако помех создавалось тремя самолетами ИЛ-28, оборудованными автоматами для постановки помех АСО-28. Постановка помех ДОС-10 производилась с максимальным темпом 0,7 сек.

4. ИСПЫТАНИЯ КОМПЛЕКСА ПРИ РАБОТЕ В НОЧНЫХ УСЛОВИЯХ.

Для проверки работы комплекса в ночных условиях был произведен пуск ракеты 205 по парашютной мишени. Огневая позиция и станция Б-200 приводились в состояние боевой готовности по сигналу "тревога". Установка ракеты на огневой позиции, вследствие отсутствия специального освещения, затянулась и продолжалась 19 минут. На станции Б-200 приведение аппаратуры в боевую готовность протекало обычным порядком.

5. ИСПЫТАНИЯ КОМПЛЕКСА ПО ОДНОВРЕМЕННОМУ НАВЕДЕНИЮ 20 РАКЕТ НА 20 РАЗЛИЧНЫХ ЦЕЛЕЙ.

Целью данных испытаний являлось:

а) определение возможности захвата 20 целей операторами станции Б-200;

б) проверка возможности одновременного наведения 20 ракет на 20 целей.

Испытания проводились 29.10.54 г.

В качестве целей использовались парашютные мишени. Сброс мишеней производился по наземным ориентирам с 12 самолетов Ту-4, летевших строем из 4-х звеньев в направлении на станцию. На первом заходе из-за плохой видимости экипажи самолетов не заметили наземных ориентиров, поэтому сброс мишеней не состоялся. Когда самолеты выходили из боевой зоны станции Б-200, одна из 20-ти включенных на подготовку ракет, цикл подготовки которой в это время закончился, самопроизвольно стартовала. Причиной самопроизвольного старта было механическое заедание кнопки "пуск" на пульте оператора пуска.

На втором заходе самолеты произвели сброс мишеней, Все сброшенные мишени перед началом стрельбы находились в боевой зоне станции Б-200 в пределах углов j=±17° от биссектрисы сектора обзора на дальностях 15,5-24 км и на высотах 5–6,5 км. Вследствие неточного определения момента сброса и практических допусков на все операции, связанные с освобождением мишеней из контейнеров и раскрытия парашютов, фактическое расположение мишеней в пространстве отличалось от заданного. Истинного положения всех парашютных мишеней во время стрельбы установить не удалось. Для обстрела было выбрано 19 из 24-х сброшенных парашютных мишеней в соответствии с числом имевшихся каналов наведения с готовыми ракетами.

Операторы наведения станции Б-200 производили захват своих целей по очереди в установленной последовательности захвата: начиная от ближних целей и кончая дальними. Все 19 целей были захвачены в течение 2,5–3 минут, причем каждый оператор затратил на захват своих 5-ти целей в среднем 50 секунд. Пуски производились залпами из 4-х ракет по одной ракете с каждой группы. Ракеты каждой группы запускались последовательно от дальних столов стартовой позиции к ближним с интервалом 5¸7 сек.

Пуск 18 ракет был произведен за 20–28 секунд. Последний 19-й выстрел был произведен с затяжкой на 25 сек из-за производившейся в это время проверки автосопровождения цели.

Старт всех ракет и движение их на участке автономного управления прошли нормально. Из 19 ракет три не наводились на цель: две – вследствие неисправностей в аппаратуре станции Б-200 и одна из-за прекращения работы ответчика.

Из 16 наводившихся на цели ракет – 11 ракет наводились устойчиво и 5 – с колебаниями в вертикальной плоскости. В наклонной плоскости управления все 16 ракет наводились устойчиво.

Из общего числа наводившихся на цель ракет радиовзрыватели сработали в 11 случаях.

В результате подрыва около целей 11 ракет пробоины от элементов боевого заряда были обнаружены в 17 мишенях. Это показывает, что при стрельбе по групповой цели возможно нанесение ущерба одной ракетой нескольким целям.

В данных испытаниях из 20 ракет задание выполнили 15. 3 ракеты не выполнили задания. вследствие неисправностей на станции Б-200, 1 ракета – из-за неисправности бортовой аппаратуры и 1 ракета – вследствие влияния облака разрыва. Таким образом, эксплуатационная надежность всего комплекса при данных испытаниях составила 75 %.

6. ЛЕТНЫЕ ИСПЫТАНИЯ РАКЕТЫ 205 ПОСЛЕ ОТРАБОТКИ ЕЮ РЕСУРСА РАБОТЫ.

Перед пусками аппаратура ракет работала в повторно-кратковременном режиме (15 минут работы, 30 минут – перерыв) 24 часа на ракете пуска 344 и 26 часов на ракете пуска 345. Аппаратура ракет как в ходе комплексной проверки после отработки ресурса, так и в процессе пуска работала нормально. Таким образом, ракеты после отработки ими ресурса работы испытания выдержали.

7. ИСПЫТАНИЯ ПО ОЦЕНКЕ МЕШАЮЩЕГО ДЕЙСТВИЯ ОБЛАКА ПОДОРВАВЩЕЙСЯ РАКЕТЫ

Оценка области мешающего действия разрывов ракет

Целью этих испытаний была проверка величины области мешающего действия облака разорвавшейся ракеты. Было установлено, что область мешающего действия разрыва ракеты распространяется на область пространства около 700 м от точки подрыва ракеты.

Проверка влияния разрыва ракеты на автоматическое сопровождение движущейся цели. Целью испытаний являлось сравнение степени воздействия облака разрыва на подвижную и на неподвижную цели. Пуски подтвердили предположение о том, что влияние облака разрыва на автосопровождение движущейся цели значительно меньше, чем при сопровождении неподвижной цели (парашютной мишени).

8. ЛЕТНЫЕ ХАРАКТЕРИСТИКИ РАКЕТЫ 205

В ходе Государственных испытаний зависимость скорости от времени для ракеты В-300 варианта 205 была несколько уточнена в связи с переходом на более ранний сброс фермы газовых рулей (5-я секунда полета вместо ранее принятой 9-й секунды).

9. РАЗБРОС ФЕРМ ГАЗОВЫХ РУЛЕЙ РАКЕТЫ 205.

На ракетах, проводивших Государственные испытания, сброс фермы газовых рулей был установлен на 5-й секунде полета вместо 9-й секунды, как это было установлено раньше. Это изменение было сделано с целью уменьшить разброс точек падения ферм, а также обеспечить более ранний переход на радиоуправление по курсу и тангажу, что позволило приблизить нижнюю границу зоны обстрела. Личный состав и оборудование, находящиеся около бункера и на линии столов, с которой ведется стрельба, могут быть поражены падающими фермами стартующих ракет, в то время как раньше (при сбросе на 9-й секунде) этой опасности подвергалась вея огневая позиция.

Таким образом, перенесение момента сброса с 9-й на 5-ю секунду полета значительно уменьшило опасность поражения личного состава и материальной части огневой позиции падающими фермами стартующих ракет. Однако полностью эта опасность не устранена.

10. ЭФФЕКТИВНОСТЪ ПОРАЖЕНИЯ САМОЛЕТОВ КОМПЛЕКСОМ Б-200, В-300.

Эффективность поражения самолетов комплексом Б-200, В-300, определяется точностью наведения ракет на цели, поражающим действием боевой части ракеты и эксплуатационной надежностью средств комплекса.

Комплекс Б-200, В-300 рассчитан для поражения бомбардировщиков, летящих со скоростью до 1000 км/час на высотах от 3 до 25 км и со скоростью до 1250 км/час на высотах от 10 до 20 км.

Вероятность поражения винтомоторного самолета на активном участке полета ракеты лежит в пределах 90–82 %, а для реактивного самолета – в пределах 96–92 %.

Данные, полученные при оценке вероятности поражения на активном участке, могут быть использованы для курсов движения цели от 0 до 45° относительно биссектрисы сектора обзора и распространены на меньшие дальности 14–15 км, ниже которых начинают существенно сказываться возмущения, имеющие место при выводе ракеты на траекторию требуемого движения, вследствие чего эффективность поражения может снижаться.

Вероятность поражения цели на высоте 20 км меняется в зависимости от дальности точки встречи и составляет 48¸68 % для неблагоприятного случая и 60¸78 % для благоприятного случая сложения динамической и систематической инструментальной ошибок.[205]

Кроме этого, исследовались и другие вопросы:[206]

– оценка эксплуатационной надёжности станции Б-200;

– оценка эксплуатационной надёжности ракеты В-300;

– проведены транспортные испытания ракеты;

– проведена проверка ресурса работы бортовой аппаратуры ракеты;

– проведены испытания ракет на хранение;

– проверены эксплуатационные характеристики контрольно-пускового электрооборудования;

– проверены эксплуатационные характеристики наземного заправочного и стартового оборудования;

– дана оценка технической документации на аппаратуру комплекса;

– дана оценка помехоустойчивости комплекса;

– были исследованы вопросы боевого использования комплекса – зоны обзора и обстрела, порядок стрельбы, скорострельность одной группы и комплекса;

– проверена обеспеченность комплекса аппаратурой для управления огнём и её размещение;

– определены состав, размещение и условия работы боевого расчёта комплекса;

– исследованы вопросы снабжения комплекса ракетами, для чего на полигоне был воспроизведён поверочный зал технической базы.

По результатам Государственных испытаний было составлено два отчёта – КБ-1 и военных. По цвету обложки отчёт КБ-1 назвали «синим», а отчёт военных – «чёрным». Содержательная часть отчётов практически идентична, но выводы сильно отличаются. Каждый раздел отчёта КБ-1 оканчивался выводами, в которых перечислялись необходимые доработки с указанием конкретных исполнителей и сроков. Общие выводы отчёта КБ-1 лаконичны и представляют скорее план усовершенствований комплекса:[207]

«Комплекс Б-200, В-300 обеспечивает стрельбу по самолетам-бомбардировщикам, проходящим боевую зону с курсовыми углами от -90 до +90 град со скоростями до 1100–1250 км/час на высотах от 3 до 23–25 км.

Комплекс Б-200, В-300 позволяет проводить одновременную стрельбу:

– каналами различных групп в любой последовательности;

– каналами одной группы при пусках в последовательности от дальних рядов огневой позиции к ближним с интервалом не менее 5 сек и в обратной последовательности с интервалами 16–23 сек.

При стрельбе несколькими ракетами по одной цели последовательные пуски целесообразно проводить с интервалами порядка 7-10 сек.

Скорострельность 5 канальной группы комплекса 15 ракетами тремя сериями по 5 ракет в каждой составляет 3,5–4 минуты. Скорострельность комплекса первыми 20 ракетами составляет около 1,5 минуты. Скорострельность комплекса 60 ракетами тремя сериями по 20 ракет в каждой составляет около 6–7 минут. Время приведения комплекса в боевую готовность составляет 13 минут, а с отбраковкой неисправных каналов станции Б-200 путем проведения функционального контроля – 21–25 минут. Комплекс обеспечивает поддержание на огневой позиции в непрерывной боевой готовности 20 ракет. Для более полного использования боевых возможностей комплекса и обеспечения лучших условий управления огнем необходимо:

А) разработать и установить на станции Б-200 устройство, облегчающее операторам определять момент пуска ракет;

Б) разработать и ввести в состав станции Б-200 аппаратуру, позволяющую осуществлять быстрый контроль функционирования каналов станции;

В) разработать специальную имитационную аппаратуру для подготовки и тренировки операторов станции Б-200;

Г) улучшить освещение огневой позиции для упрощения работы боевых расчетов в ночных условиях;

Д) рассмотреть возможности сокращения интервалов между пусками при стрельбе ракетами одной группы в последовательности от ближних рядов огневой позиции к дальним;

Е) по опыту эксплуатации объектов системы 25 рассмотреть вопрос об изменении размещения пульта «ЧО» в индикаторном зале станции Б-200.

9. Для определения условий работы комплексов Б-200, В-300 в системе 25 целесообразно провести тактические учения, в ходе которых проверить:

А) работу систем связи (командной, оповещения, донесения и связи с соседями);

Б) работу системы целеуказания и распределения целей по группам станции Б-200;

В) пополнение комплекса ракетами с технических баз.


Главный конструктор системы 25 А. Расплетин

4. III.55


Главный конструктор ОКБ-301 С. Лавочкин»


Выводы отчёта военных гораздо объёмнее и изобилуют техническими подробностями:[208]

«На основании результатов Государственных испытаний и материалов предшествовавших испытаний комплекса и ракет серийного производства могут быть сделаны следующие выводы:

Комплекс: зенитная управляемая ракета В-300 типа «205» и станция наведения Б-200 – является новым видом оружия, позволяющим в условиях отсутствия организованных радиопомех вести обстрел и поражать самолеты-бомбардировщики с эффективной отражающей поверхностью, не меньшей, чем у самолета ИЛ-28, летящие в зоне обстрела комплекса на высотах от 3 до 20–25 км, со скоростью до 1100–1250 км/час. Меры, принятые в станции Б-200 для защиты от пассивных помех, недостаточно эффективны. Практически, возможна стрельба по самолётам-постановщикам пассивных помех при ручном их сопровождении.

Активные помехи, создаваемые радиолинии определения координат цели передатчиком помех «Натрий-К», эффективны и практически исключают ведение стрельбы.

Возможность разведки частот данной станции Б-200 при работе её в системе С-25 в ходе испытаний на полигоне в/ч 29139 проведена быть не могла. Возможность и эффективность стрельбы по самолетам-постановщикам, создающим активные помехи по одному из каналов, подлежат уточнению в связи с тем, что в ходе испытаний не получены ошибки при их сопровождении.

Помехозащищенность радиолиний определения координат ракеты, управления полетом ракеты и радиовзрывателя при работе в условиях активных помех к моменту составления настоящего отчета не проведена.

Комплекс Б-200, В-300 обеспечивает возможность стрельбы по одиночным целям при автоматическом или ручном сопровождении и возможность стрельбы по групповым целям только при ручном сопровождении. Станция Б-200 позволяет осуществить:

– захват целей, движущихся с угловой скоростью до 1 град/сек (по ВТУ – 1,5 град/сек),

– одновременный обстрел ряда одиночных целей не более, чем 14–16 ракетами при автоматическом сопровождении целей,

– одновременный обстрел 4-х групповых целей (3–4 ракеты по каждой групповой цели) при ручном сопровождении целей,

– наведение ракет В-300 на прямолинейно движущиеся цели с отклонениями, не превышающими 60 м, с вероятностями не менее 85–96 % (в зависимости от типа самолетов) на дальностях до 23–25 км.

На бОльших дальностях точность наведения существенно ниже и в некоторых неблагоприятных случаях на дальностях 30–35 км может снижаться до 40 %.

– при стрельбе по цели, маневрирующей с перегрузкой порядка 0,4 ошибка наведения дополнительно возрастает на величину 20 м. При длительном маневре цели с перегрузкой 2 (допускаемом современными самолетами), ошибка наведения может доходить до 100 м.

В ходе испытаний выявлено влияние разрывов на точность сопровождения цели при стрельбе несколькими ракетами по одной цели и при стрельбе одиночными ракетами по нескольким близко расположенным целям. Это обстоятельство вызывает дополнительные ошибки наведения, накладывая ограничение на порядок стрельбы и подлежит специальному изучению.

Результаты стрельбовых испытаний штатного комплекса показывают, что принятая методика настройки станции обеспечивает нормальное функционирование комплекса. Полученные в результате облётов станции величины флюктуационных ошибок, в основном, совпадают с флюктуационными ошибками, получаемыми по реальным целям во время стрельбы.

Методика оценки систематических ошибок по облётам даёт погрешность порядка 2-х минут, что существенно снижает точность наведения. Поэтому принятая в настоящее время методика облётов станции должна быть пересмотрена.

Ракета В-300 (типа 205) обладает следующими лётно-техническими данными:

– время полёта на активном участке траектории 46–48 сек (достигаемая при этом наклонная дальность 22–24 км).

– максимальная скорость полёта ракеты 950-1150 м/сек, средняя скорость на наклонной дальности 30 км достигает 535–555 м/сек (1930–2000 км/час) в зависимости от высоты полёта цели,

– реализуемые перегрузки при максимальных постоянных командах:

На высоте 3-15 км – 4

На высоте 20 км – 3

На высоте 25 км – 2.

– аэродинамические данные ракеты В-300 по скорости, дальности, устойчивости и управляемости, а также двигательная установка, автопилот и бортовая аппаратура ракеты обеспечивают устойчивость полёта и наведение ракет по радиокомандам станции Б-200 на цели во всём диапазоне высот от 3-х до 25 км.

– ракета имеет достаточные прочностные характеристики и выдерживает кратковременные поперечные перегрузки 10–12, которые могут иметь место в процессе наведения.

Боевая часть осколочного действия Е-600 с радиовзрывателем Е-601 обеспечивают поражение одной ракетой самолётов ТУ-4 и ИЛ-28 с вероятностью, близкой к 100 % при ошибках наведения до 30 метров, с вероятностью порядка 50 % при ошибках наведения от 30 до 50 метров.

При существующей точности наведения эффективность поражающего действияосколочной боевой части Е-600 не удовлетворительна.

Вероятность поражения одной ракетой реально существующим комплексом прямолинейно движущейся одиночной цели при её автоматическом сопровождении составляет, по примерным расчётам, на дальностях до 23–25 км 48–56 %.

Соответственно, вероятность поражения, близкая к 90 % на этих дальностях может быть обеспечена стрельбой 3-х ракет.

На бОльших дальностях вероятность поражения существенно ниже. Обеспечение вероятности, близкой к 80–90 % достигается на этих дальностях стрельбой максимально возможным количеством ракет, которые могут быть выпущены по одной цели в режиме автоматического сопровождения (4 шт.).

В некоторых неблагоприятных случаях эта вероятность может снижаться до 60 %.

Указанные результаты могут быть существенно улучшены за счёт устранения систематической составляющей ошибки, вносимой погрешностью методики определения ошибки по результатам облёта.

Вероятность поражения одиночной цели при ручном сопровождении существенно ниже, и по приближённым расчётам, при стрельбе 5-ю ракетами одной группы составляет 80–90 % в зависимости от типа самолёта на дальности до 25 км. Эффективность стрельбы по групповой цели не проверялась. Эксплуатационная надёжность ракеты 205 является низкой. В процессе Государственных испытаний невыполнение ракетами полётного задания имело место в 15 % случаев; 34,2 % ракет прошли подготовку на технической позиции с заменой отдельных блоков и узлов.

Эти результаты подтверждаются итогами прошедших испытаний 150 серийных ракет типа 205, при которых 22 ракеты (14,7 %) не выполнили полётного задания.

Войсковая эксплуатация ракеты возможна при устранении дефектов, указанных в настоящем отчёте. Предварительные итоги испытаний на хранение показывают, что из 21 ракеты, проходившей испытания на различные сроки хранения (от 3 до 6 месяцев), – 12 ракет испытаний не выдержали.

Целесообразно провести специальные испытания на хранение полностью снаряжённых ракет в условиях, приближенных к боевым.

Эксплуатационная надёжность станции Б-200 является низкой. Наиболее ненадёжными оказались общестанционные блоки (7,6 % отказов), неисправности в одном из которых выводят из строя всю станцию.

Вследствие низкой эксплуатационной надёжности станции во избежание пусков с неисправными каналами управления, необходимо обязательно проводить функциональный контроль, который увеличивает время приведения комплекса в боевую готовность до 25–30 минут.

Существующий в настоящее время объём регламентных работ вызывает большой расход ресурсов работы аппаратуры станции Б-200 и занимает ежедневно 4–5 часов. Войсковая эксплуатация станции возможна при устранении дефектов, указанных в настоящем отчёте. Стабильность настройки и необходимая периодичность облётов в ходе испытаний не проверена и подлежит уточнению. Наземное оборудование, в основном, обеспечивает подготовку ракет к выстрелу. Отмеченные в настоящем отчёте недостатки подлежат устранению. Контрольно-проверочное и пусковое оборудование обеспечивает необходимый контроль и проверку бортовой аппаратуры и пуск ракеты «205».

Эксплуатационная надёжность пультов КИП-11 и КИП-12 недостаточная.

В комплексе отсутствует аппаратура для определения момента пуска ракет, аппаратура контроля времени нахождения ракет в готовности к пуску и аппаратура для тренировки операторов и стреляющего.

Это затрудняет тренировку боевых расчетов и их работу в боевых условиях.

И. о. начальника в/ч 29139 полковник Шушков

Заместитель начальника в/ч 29139 по НИР инженер-полковник Трегуб

Начальник отдела анализа в/ч 29139 гв. инженер-полковник Валиев»

Из воспоминаний Г. В. Кисунько[209]:

«Вопрос о судьбе системы С-25 оставался подвешенным. Испытания этой системы были закончены, но вместо общего согласованного акта госкомиссии в ЦК КПСС были представлены два документа с одинаковыми названиями, но разными выводами.

В первом документе были подписи только военной части комиссии во главе с маршалом Н. Д. Яковлевым; в нем предлагалось систему С-25 принять в опытную эксплуатацию, а вопрос о принятии ее на вооружение решить после проведения доработок согласно замечаниям госкомиссии.

Другой документ, подписанный представителями промышленности во главе с Рябиковым, предусматривал принятие системы на вооружение с последующим проведением ее модернизаций без нарушения боеготовности по согласованию с Министерством обороны. Видимо, маршал Яковлев решил переложить вопрос о системе С-25 на правительство, и его можно было понять, если вспомнить историю с зенитными пушками. Сейчас в этой системе вроде все в порядке, как у тех пушек, которые он принял. А потом в Корее в них начали ломаться проклятые пружины, и посадили за это не конструктора, а его, маршала. И зубы выбивали ему, – маршалу, которого много лет знал и высоко ценил сам Сталин. А система С-25 – это не пушка. Сколько в ней радиолокаторов, а в каждом из них – электронных ламп, контактов, реле! Эти штуки похитрей пружинок. А ракеты? Это не артснаряды. В них и радионачинка, и точнейшие гироскопические приборы. Нет, его, маршала, теперь на мякине не проведешь.

После многократных обсуждений создавшегося тупика Лукиным, Расплетиным, недавно вступившим в должность начальником КБ-1 Чижовым и мною мы пришли к выводу, что надо попробовать действовать, так сказать, по неофициальному каналу, через помощника Предсовмина Н. А. Булганина. Это был тот самый Николай Николаевич Алексеев, которого я помнил как бывшего преподавателя военного училища. Впрочем, не совсем тот самый: теперь он генерал-майор и в этом качестве хорошо знаком с Александром Андреевичем Расплетиным. В сентябре – октябре 1947 года Алексеев руководил государственными испытаниями радиолокационной станции наземной разведки, разработанной под руководством главного конструктора Расплетина, а в 1951 году оба они получили Сталинскую премию за эту станцию. Впоследствии я узнал, что, подружившись на этом поприще, они очень быстро достигли согласия в том, что слово «радиолокация» является искажением от «радиолакация» от слова «лакать», и убедительно подтверждали это в повседневной практике.

Контакт между двумя «радиолакаторщиками» был восстановлен и оказался весьма полезным для С-25: было дано добро на отправку соответствующих документов на имя Предсовмина, а вскоре после этого Президиум ЦК заслушал Рябикова и маршала Яковлева и было принято компромиссное решение: систему С-25 принять на вооружение с постановкой на опытную эксплуатацию. Такое постановление с удовлетворением приняли и военные и промышленники, тем более что и тем и другим теперь выпали приятные заботы: надо было составлять наградные документы на наиболее отличившихся участников создания системы С-25. В КБ-1 эти документы заготавливались в отделах «треугольниками» и представлялись руководству предприятия, а в нашем отделе – «треугольником» совместно с Расплетиным.»[210]

Из воспоминаний М. Бородулина:[211]

«Первое итоговое заседание Госкомиссии после окончания Госиспытаний проходило в кабинете Маршала Яковлева на третьем этаже третьего дома Министерства обороны (на Фрунзенской набережной). Кроме членов комиссии присутствовали высокие военные и гражданские чины. Сунули туда на всякий случай и меня с Прошляковым. (Мы забились в дальний угол большого кабинета Яковлева, но Маршал нас заметил и, назвав по фамилиям, велел пересесть поближе). На этом заседании члены комиссии и присутствовавшие высокие начальники “раскололись” на две группы: “военных” и “гражданских”. Первые считали, что из-за сложности системы и недостаточного пока освоения её личным составом войск, её надо принять во временную опытную эксплуатацию сроком на один год. В течение этого срока промышленность должна оказывать войскам помощь в эксплуатации системы и реализовать все рекомендации Госкомиссии по устранению выявленных на испытаниях её недостатков. По завершении этой работы систему С-25 можно будет принять на вооружение с постановкой на боевое дежурство без проведения дополнительных испытаний. Вторые считали, что систему надо принимать на вооружение и ставить на боевое дежурство уже сейчас. Дебаты были короткими – стороны к соглашению не пришли, и комиссия разошлась.»

По воспоминаниям других разработчиков системы С-25, никакой интриги в принятии С-25 на вооружение не было. В начале 1955 г. закончились приемо-сдаточные испытания на всех 56 подмосковных комплексах. На завершающем этапе каждый радиолокатор наведения проверялся по самолетам, оборудованным ответчиками, на дальность действия и точность определения разностей координат целей и ракет. Проверялась и безотказность работы аппаратуры в течение непрерывного 24-часового прогона.[212]

В первую субботу мая 1955 г. состоялось заседание Совета обороны, на котором рассматривался вопрос о приеме системы С-25 на вооружение. В выводах акта по результатам полигонных испытаний и испытаний штатных подмосковных объектов военные настаивали на продолжении опытной эксплуатации системы совместно с промышленностью, промышленность – на принятии системы на вооружение. Приехавший с заседания Совета обороны Расплетин рассказал: «Были заслушаны военные и мы. Хрущев подвел итоги: техника новая, надо военным не бояться, а принимать ее в эксплуатацию».[213]

Постановлением Совета Министров СССР от 7 мая 1955 г. № 893–533 и приказом министра обороны от 21 мая 1955 г. № 00100 первый в Советской Армии зенитный ракетный комплекс Войск противовоздушной обороны страны был принят на вооружение.[214]

В мае 1955 г. специальная государственная комиссия проверила состояние вооружения и боевой техники в/ч 32396 и поставила задачи на подготовку ее частей к несению боевого дежурства. Приказом министра обороны СССР от 15 июля 1955 г. № 0129 войсковой части 32396 было присвоено наименование «1-я Армия ПВО особого назначения»(1 А ПВО ОН). В порядке подготовки 1 А ПВО ОН к несению боевого дежурства в июле 1955 г. состоялся прием в Президиуме ЦК КПСС командования армии и входивших в ее состав корпусов. Президиуму ЦК КПСС были представлены:

– командующий войсками армии генерал-лейтенант артиллерии К. П. Казаков;

– начальник штаба армии генерал-майор авиации Н. П. Кузнецов;

– член военного Совета армии генерал-майор А. П. Семенов;

– главный инженер армии инженер-полковник Т. М. Гаврилин;

– командиры корпусов генерал-майоры артиллерии К. М. Попов, Н. Ф. Михайлов, полковники А. А. Гаврилов, Д. Г. Сапрыкин.[215]

Штаб 1-й Армии ПВО Особого Назначения (в/ч 32396, позывной «Аметист») располагался восточнее города Балашиха недалеко от железнодорожной платформы «Чёрное» Горьковского направления. Название военного городка «Заря» появилось позже – согласно легенде, название предложил маршал П. Ф. Батицкий: мол, такой городок строится, а называется "Черное", и взглянув в сторону своей дачи и увидев встающее солнце, предложил название городка – "Заря", и тут же на Бюро пропусков появилась надпись "ЗАРЯ". Железнодорожная платформа «Заря» была открыта 1 апреля 1995 года.[216]

В состав 1-й Армии ПВО ОН входили четыре корпуса:

– 1 корпус ПВО ОН. Штаб корпуса (в/ч 52096, позывной «Ацетон») располагался недалеко от города Видное.

– 6 корпус ПВО ОН. Штаб корпуса (в/ч 52159, позывной «Бастион») располагался восточнее города Балашиха.

– 10 корпус ПВО ОН. Штаб корпуса (в/ч 52116, позывной «Затвор») располагался рядом с городом Долгопрудный.

– 17 корпус ПВО ОН. Штаб корпуса (в/ч 52127, позывной «Свинец») располагался западнее города Одинцово, ближе к городу Внуково.

Рядом со штабами корпусов находились радиолокационные станции А-100Б (РУБ, разведывательные узлы ближние). Каждую РЛС А-100Б – радиотехнический центр обслуживала отдельная войсковая часть.

В состав каждого корпуса входило 14 зенитных ракетных полков. Каждый полк имел пятизначный номер войсковой части, а также трёхзначный номер полка. Номер полка был вышит на знамени полка и считался секретным. Все корпуса и полки, входившие в состав 1-й Армии ПВО ОН, в своём наименовании также имели приставку «особого назначения». Кроме этого, каждая часть имела свой связной позывной. Позывные были абстрактными, то есть не привязанными к месту расположения полка, но в распределении позывных была определённая система – полки внешнего кольца имели позывные, начинавшиеся с букв первой половины алфавита; полки внутреннего кольца имели позывные, начинавшиеся с букв второй половины алфавита. В пределах одного корпуса позывные полков шли по порядку алфавита в направлении против часовой стрелки.

В состав системы С-25 также входило десять РЛС А-100Д (РУД, разведывательные узлы дальние), расположенных вокруг Москвы на удалении примерно 400 км… Они также именовались радиотехническими центрами и каждая из них обслуживалась отдельной войсковой частью.

Схема расположения РЛС А-100Д и А-100Б, входящих в состав 25-й Системы.
Схема расположения зенитных ракетных полков и технических баз 25-й Системы.

Глава 12. Порядок работы комплекса С-25

Десять радиолокационных станций А-100Д (РУД – разведывательные узлы дальние) были расположены вокруг Москвы по кольцу с радиусом примерно 400 км. Обладая дальностью действия до 200 км, они обеспечивали оповещение о самолётах противника за 520 км до полков внешнего и за 550 км внутреннего кольца. Бомбардировщики типа В-29 или В-36 могли преодолеть это расстояние примерно за час. Но реактивные бомбардировщики типа В-47 или В-52 имели скорость порядка 900 км/час, и расстояние от момента обнаружения станциями А-100Д до входа в зону поражения полков внешнего кольца могли преодолеть за 30 минут. Это обстоятельство накладывало ограничение на время приведения полков С-25 в боевую готовность. Поэтому были установлены жёсткие временные нормативы по приведению полков в готовность к открытию огня.

Каждый полк состоял из трёх объектов – огневая (стартовая) позиция, радиотехнический центр (РТЦ) наведения и военный городок. Взаимное расположение огневой позиции и РТЦ обусловлено принципом функционирования комплекса С-25. Так как полки С-25 расположены по окружности вокруг защищаемого объекта – Москвы, то сектора обзора каждого полка направлена в сторону, примерно противоположную направлению на Москву. Стартовые позиции располагались в 1,5–4 км от РТЦ по направлению сектора обзора, то есть в направлении от Москвы. Стартовые позиции предназначались для подготовки к старту и старта ракет. Станция Б-200, находившаяся в радиотехническом центре, обнаруживала цели в своём секторе обзора и наводила на них ракеты.

Ракеты семейства В-300, входящие в состав комплекса С-25, стартовали вертикально вверх. Для успешного старта снаряженной ракеты надо было установить её вертикально на пусковой стол и закрепить там; провести подготовку к старту – раскрутить гироскопы автопилота, прогреть и вывести на режим электронную аппаратуру ракеты, выполненную на электронных лампах; выполнить старт ракеты – реализовать определённую последовательность действий (циклограмму старта), в результате чего электропитание бортовой аппаратуры перейдёт на бортовой источник, заработает система подачи компонентов топлива, двигатель запустится и выйдет на номинальный режим, система крепления ракеты автоматически освободит её и ракета поднимется в воздух. Для этого предназначались стартовые (огневые) позиции комплекса С-25.

Проверенные и снаряжённые ракеты на автополуприцепах тягачами должны были доставляться с технических баз на стартовые позиции полков. Общий вес автополуприцепа с установленной на нём снаряженной ракетой составлял 7100 кг.[217]

На стартовой (огневой) позиции находилось 60 стартовых площадок по двум расходящимися направлениям слева и справа от биссектрисы зоны. Слева и справа от центральной дороги отходило по 10 поперечных проездов, перпендикулярных центральной, всего 20 – по числу каналов наведения станции Б-200. На каждом из них располагались по три стартовые площадки. Расстояние между стартовыми площадками в линии по фронту равно 75 м. Расстояние между соседними поперечными проездами по глубине составляет 150 м. Площадь стартовой позиции равна примерно 800х1500 м. Три стартовые площадки одного поперечного проезда связаны с одним из каналов наведения станции Б-200.[218]

Расстояние между стартовыми площадками определялось соображениями безопасности при старте ракет. Точное расстояние от станции наведения до стартовых позиций не имело принципиального влияния на работу комплекса, существенным было лишь то обстоятельство, чтобы стартующие ракеты не имели слишком большой угловой скорости относительно станции наведения, и аппаратура успевала осуществить захват ракет на автосопровждение.

На каждые два поперечных проезда, то есть на 6 стартовых площадок, имелся один бункер управления, в котором размещался пусковой пульт "ЧП" и электросиловое оборудование (распределительное устройство высокого напряжения, понижающий трансформатор и вспомогательное электросиловое оборудование). Пульт "ЧП" служил для проведения подготовки ракеты к пуску, предпусковой проверки и пуска ракеты.[219]

Стартовые площадки предназначались для старта ракет. На каждой стартовой площадке находилось подъёмно-пусковое устройство, состоящее из подъёмника СМ-102А и пускового стола СМ-82, а также силовой шкаф и переходная клеммная коробка кабель-мачты. Подъёмно-пусковое устройство вместе с силовым шкафом и клеммной коробкой с кабель-мачтой устанавливалось на цементно-бетонном фундаменте стартовой площадки. Фундамент стартовой площадки прилегал к боковой части подъездной дороги. Кабели от силового шкафа к переходной клеммной коробке, электродвигателю лебёдки и подъёмному устройству проходили по трубам, забетонированным в фундаменте. На фундаменте имелись фундаментные болты для крепления пускового стола, переходной клеммной коробки, силового шкафа и подъёмного устройства.[220]

Ракета транспортировалась к стартовой площадке на автополуприцепе тягачом по специальным дорогам огневой позиции. На каждой стартовой площадке от поперечного проезда был предусмотрен специальный заезд с бетонными направляющими высотой 15–20 см, по которому тягач подавал задним ходом автополуприцеп с ракетой и устанавливал его над подъёмным устройством. Установку ракеты в вертикальное положение на пусковой стол, а также снятие ракеты с пускового стола в случае необходимости производили подъёмным устройством, работающим совместно с автополуприцепом, на котором перевозится ракета. Подъём и спуск автополуприцепа с ракетой осуществлялись движущимися стрелами подъёмника. Стрелы приводились в движение при помощи тросовой лебёдки, барабан лебёдки вращался электродвигателем мощностью 5 квт через редуктор и автоматический тормоз, который поддерживал постоянную скорость опускания автополуприцепа, а также удерживал его в любом положении при остановках. В случае выхода из строя автоматического тормоза для удержания автополуприцепа предназначался ручной колодочный тормоз. Управление электродвигателем лебёдки осуществлялось со щита силового шкафа. В случае отсутствия электроэнергии для приведения в действие подъёмника предназначался ручной привод.[221]

Электропитание силовых шкафов стартовых площадок осуществлялось трёхфазным напряжением 380/220 В, которое подавалось из бункера управления по подземному кабелю. В распределительное устройство каждого бункера управления заходил силовой кабель под напряжением 6 кв. Установленный в бункере масляный трансформатор обеспечивал питание оборудования стартовых площадок, а также пульта ЧП, установленного в бункере. Пульт ЧП обеспечивал подготовку к старту и старт ракет со всех шести связанных с ним стартовых площадок и состоял из двух стоек и панели- вставки, на которой размещался телефонный коммутатор на 10 номеров и звонок боевой тревоги. Каждая стойка обслуживала три ракеты, имеющих общий канал радиоуправления, и состояла из трех одинаковых блоков управления подготовкой и стартом ракеты (блоки «А») и одного блока общих цепей питания и связи со станцией Б-200 (блок «Б»).[222]

Когда ракета занимала вертикальное положение, её устанавливали и закрепляли на пусковом столе стопорным механизмом, после чего цапфы передней опоры автополуприцепа выводили из гнёзд ракеты и опускали автополуприцеп. Ракету, закреплённую на пусковом столе, при помощи поворотного механизма стола устанавливали по направлению пуска (по директрисе стрельбы). Ориентация ракеты по направлению пуска была необходима для того, чтобы после старта ракета попадала в зону захвата станцией наведения. Координаты этой зоны соответствовали начальным значениям, которые вырабатывали координатные блоки станции. После прохождения зоны захвата ракета автоматически бралась на сопровождение станцией наведения. На сленге это называлось – «попасть в строб».[223]

После установки на пусковой стол к бортовому щитку установленной ракеты подключался кабель с отрывным штекером. В бункере управления на соответствующем блоке «А» пульта ЧП загоралась лампа «ИЗДЕЛИЕ НА СТОЛЕ». Для того, чтобы ракета смогла стартовать, необходимо было провести её подготовку. Для постановки ракеты на подготовку необходимо было нажать на кнопку «ПОДГОТОВКА» на блоке «А» пульта ЧП, при этом лампа «ИЗДЕЛИЕ НА СТОЛЕ» гасла и загоралась мигающим светом лампа «ПОДГОТОВКА». Процесс подготовки продолжался примерно 3 минуты, после чего ракета была готова к старту, лампа «ПОДГОТОВКА» горела непрерывно.[224]

В определённый момент времени могла стартовать только одна ракета с одной из трёх стартовых площадок поперечного проезда, так как один канал наведения станции Б-200 мог наводить только одну ракету. С какой из трёх стартовых площадок канала по сигналу со станции должна была стартовать ракета, задавалось специальным переключателем «ПОСЛЕДОВАТЕЛЬНОСТЬ ПУСКА ИЗДЕЛИЙ», расположенном на пульте ЧП.

Ракета могла находиться в готовности к старту ограниченное время – 15 минут. По истечении этого времени она автоматически снималась с подготовки, чтобы не перегрелась бортовая аппаратура. Снова на подготовку ракету можно было поставить только через 30 минут, за это время бортовая аппаратура ракеты успевала остыть. Наличие трёх стартовых площадок на каждом поперечном проезде, связанных с одним каналом радиоуправления, позволяло постоянно иметь одну готовую к старту ракету на каждый канал управления, ставя на подготовку следующую ракету, пока аппаратура двух предыдущих остывала.

Сигнализация о включении ракет на подготовку и о готовых к старту ракетах по сигнальным кабелям со стартовых позиций автоматически передавалась на станцию наведения, где эта информация отображалась на пульте старшего оператора тем же образом, что и на пульте «ЧП»: мигающая лампа, соответствующая одной из 60 стартовой площадке огневых позиций, означала – ракета находится на подготовке, постоянно горящая лампа означала – ракета готова к старту. Таким образом, примерно через 10 минут после объявления тревоги ракеты на стартовой позиции были установлены на пусковые столы и подготовлены к стрельбе.

Как показали Государственные испытания, проведённые на полигоне в Капустином Яре в конце 1954 года, тренированный расчёт из трёх человек в условиях хорошей видимости (в дневное время) мог установить ракету на пусковой стол за 7–8 минут. В условиях плохой видимости и ночью время установки ракеты увеличивалось до 17–20 минут. Освещение стартовых позиций не было предусмотрено, в тёмное время расчёты пользовались переносными электросветильниками, которые подключались к силовому шкафу.

Применявшийся в документации разработчиков термин «центральный радиолокатор наведения (ЦРН)» на боевых объектах не использовался, применялся термин «станция Б-200», или «станция наведения». Территория размером примерно 500х500 метров, на которой находилась станция Б-200, называлась «радиотехнический центр (РТЦ)».

Станция Б-200 располагалась в полузаглубленном железобетонном сооружении, обвалованном землей и замаскированном дёрном. В процессе строительства помещение станции называли «Объект № 1», или «Здание № 1». Внутренние размеры помещения станции Б-200 составляли 25 на 40,5 метров, само помещение в плане представляло из себя множество квадратов 4,5 на 4,5 метра, образованных наружными стенами и внутренними колоннами. Высота потолков составляла 4,5 метра. В бетонном полу были сделаны кабельные коллекторы. С одного боку вдоль помещения станции проходил коридор шириной 2,5 метра. Свод станции был способен выдержать прямое попадание 1000-килограммовой авиабомбы. В помещение станции вели три входа: главный, боковой и с антенной площадки.

На антенной площадке перед станцией находились две вращающиеся антенны диаметром 9 метров каждая: наклонная – была предназначена для обзора воздушного пространства в азимутальной плоскости; и вертикальная – была предназначена для обзора воздушного пространства в угломестной плоскости. В углублениях бетонной площадки располагались четыре антенны системы передачи команд – для передачи управляющих команд на находящиеся в полёте ракеты. Всё остальное оборудование станции находилось внутри помещения. Наибольший объём помещения занимала аппаратура центрального радиолокатора наведения, она содержала примерно 13 тысяч электронных ламп. Такое количество оборудования при работе выделяло много тепла, поэтому в помещении станции была сделана мощная система вентиляции, а по бокам станции располагались четыре вентиляционные шахты.

Большое количество воздуха требовалось и для работы дизельной электростанции, которая также находилась в помещении станции. В обычном режиме электропитание станции происходило от электрической сети Мосэнерго. Подстанция 35/6 кв находилась в нескольких километрах от РТЦ, от подстанции на РТЦ шло два кабеля 6 кв. Они заходили в распредустройство в помещении станции, электропитание оборудования станции осуществлялось через масляный трансформатор на 560 КВА. Из распредустройства станции выходило два кабеля 6 кв, через них подавалось электричество на стартовые позиции. Ещё один кабель 6 кв из станции шёл на электроподстанцию в жилой городок. При боевой работе всё электропитание осуществлялось от электрогенераторов, работающих от дизелей. Для охлаждения дизелей в помещении станции была ёмкость с водой, топливо для дизелей находилось в подземном резервуаре, который располагался рядом с помещением станции. Выхлопные газы от дизелей выводились через вентиляционные трубы, которые стояли рядом с помещением станции недалеко от главного входа.

Ещё на этапе проектирования зенитного комплекса разработчики задумались над управлением боевой работой. Одному оператору было бы сложно одновременно следить за большим количеством целей и наводимыми на них 20 ракетами. Поэтому было решено разбить все стрельбовые каналы ЦРН на четыре группы, по пять стрельбовых каналов в каждой, и поручить управление боевой работой (обнаружение целей, взятие их на автосопровождение, пуск по целям ракет, наблюдение за всем процессом наведения ракет на цели) отдельным операторам для каждой пятиканальной группы. Для операторов были предусмотрены четыре идентичных (с точностью до зеркальности) рабочих места. На каждом из них было два электронных экрана, на которых отображалась воздушная обстановка в секторе обзора комплекса: на одном экране – в координатах дальность – азимут, на другом – дальность – угол места.[225]

За каждым из рабочих мест – по два оператора. Оператор наведения выбирал цели для их автоматического сопровождения, оператор пуска – производил пуски ракет по вошедшим в зону поражения зенитного комплекса целям. Для координации действий операторов четырех рабочих мест цели, обрабатываемые операторами других рабочих мест, на индикаторах данного рабочего места подсвечивались специальными метками. По ракетам на индикаторы выдавались сигналы ответчиков только ракет своей пятиканальной группы – для исключения перенасыщения изображения при отражении массовых налетов.[226]

Отдельное рабочее место предусматривалось для командира комплекса. На пульте сигнализации и контроля отображалось состояние каналов наведения станции и установленных на стартовых позициях ракет. Расположение этого рабочего места в центре между рабочими местами операторов пятиканальных групп позволяло командиру наблюдать за работой всех операторов.[227]

При облучении объектов в зоне обзора приемные системы станции, каждая через свою антенну, воспринимают отраженные от цели сигналы. Усиленные и преобразованные отражённые сигналы, поступая на индикаторы целеуказания и в координатно-вычислительные устройства каналов цели, позволяли определять текущие координаты цели. Угловые координаты определялись по положению антенн в момент приёма отраженного от цели сигнала. Дальность до цели определялась по времени запаздывания отражённого от нее сигнала относительно момента излучения этого сигнала передатчиком. Применение узких диаграмм направленности антенн и малой длительности зондирующего импульса позволяло различать цели, если их координаты отличались примерно на 150 м по дальности и на 1,7° по углам.[228]

Координаты ракеты вырабатывались станцией аналогично с той только разницей, что приемные устройства станции вместо отраженных сигналов принимали сигналы ответчика, установленного на борту ракеты. Это было сделано потому, что размер ракеты был существенно меньше размера цели, и слабый отражённый от ракеты сигнал не позволил бы аппаратуре станции уверенно определять координаты ракеты.[229]

При объявлении тревоги комплекс переходил на автономное электропитание, для чего запускались дизели, вращающие электрогенераторы. После выхода генераторов на режим включалась аппаратура станции. Начинали вращаться азимутальная и угломестная антенны. Прогревались электронные лампы аппаратуры станции. Станция была готова к стрельбе через 13 минут после объявления тревоги.

Но это не гарантировало полностью исправного состояния по всей аппаратуре. Координатно-вычислительные блоки 20 каналов наведения имели большое количество электронных ламп – почти 10 тысяч. В связи с невысокой надёжностью аппаратуры, построенной на электронных лампах, часть блоков каналов наведения могла оказаться неисправной. В боевой обстановке неисправность блоков канала наведения привела бы к тому, что ракета, наводимая этим каналом, не поразила бы цель. Чтобы избежать такой ситуации, после каждого включения было предусмотрено проведение функционального контроля аппаратуры. Это позволяло исключить неисправные каналы наведения. Станция считалась боеготовой, если были исправны не менее 18 каналов наведения. Предпусковая проверка на функционирование с помощью штатной контрольно-измерительной аппаратуры увеличивала время приведения станции в боевую готовность до 25–30 минут.

В первом зале помещения станции располагалась высокочастотная часть оборудования и аппаратура системы передачи команд (СПК) для передачи управляющих команд на стартовавшие ракеты. Во втором зале находилось оборудование координатных блоков станции – 20 шкафов размером 2 х 2 х 0,5 метра каждый. Рабочие места операторов – шкафы целеуказания и наведения и пульт сигнализации и контроля находились в третьем зале помещения станции. В третьем зале также находился планшет, на котором отражалась воздушная обстановка. Данные о воздушной обстановке поступали по телефонной и громкоговорящей связи, а также с установленного там же индикатора «И-400», отображавшего информацию с радиолокационной станции А-100Б, которая находилась рядом с командным пунктом корпуса ПВО. На основании этих данных планшетист наносил на планшет сведения о воздушной обстановке.

Когда цель входила в зону обзора станции, её отметка появлялась на индикаторах наведения. Командир комплекса исходя из готовности стрельбовых каналов станции и наличия готовых к стрельбе ракет на стартовых позициях, определял, оператор какой из четырёх групп будет вести цель. После этого оператор наведения, получивший приказ, брал цель на автосопровождение. Для этого он выбирал стрельбовый канал нажатием соответствующей кнопки на пульте перед электронным экраном, и, действуя рукояткой с двумя степенями свободы – (прообраз современного джойстика), двигал метку следящей системы данного стрельбового канала (маркерный крест на электронном экране) и совмещал её с отметкой цели. Совместив маркерный крест с отметкой цели, оператор нажимал кнопку на рукоятке, и аппаратура соответствующего стрельбового канала начинала автоматически вырабатывать координаты цели. После этого отметка цели на электронном экране помечалась по-другому, а на правой половине шкафа наведения загоралась лампочка «Сопр. Ц.» напротив соответствующего канала.

Если была необходимость взять на автосопровождение ещё одну цель, то оператор наведение выбирал другой стрельбовый канал соответствующей кнопкой и повторял манипуляции рукояткой управления. Цели, сопровождаемые стрельбовыми каналами других групп, маркировались на индикаторах специальными метками. Как сказано в отчёте о Государственных испытаниях комплекса осенью 1954 года, время на захват целей оператором зависит от числа целей, одновременно находящихся в зоне обзора, их плотности, степени затемнения экранов индикатора целеуказания облаками от разрывов предыдущих ракет и составляет примерно 5–7 секунд на каждую цель.[230]

Автоматическое сопровождение (АС) не всегда надёжно и качественно. Так, при автосопровождении целей, представляющих собой плотные (неразрешимые и по углам, и по дальности) группы самолётов, системы слежения «мечутся» между составляющими такие цели элементами. Возникающие при этом большие ошибки в определении координат целей и их «разрывной» характер препятствуют точному наведению ракет. При наличии отражений от местных предметов возможны переходы следящих систем с целей на источники мешающих отражений. Для таких случаев была предусмотрена возможность сопровождения цели операторами (полуавтоматически). К каждой из четырёх групп стрельбовых каналов было придано по одному месту ручного сопровождения (РС). На их индикаторах район цели, также в координатах «дальность-азимут» и «дальность-угол места», отображался в крупном масштабе. Точному сопровождению цели соответствовало положение её сигналов в центрах обоих индикаторов. На каждом рабочем месте работало по три оператора. Один сопровождал цель по дальности, два других – по угловым координатам. Операторы азимута и угла места использовали соответствующие индикаторы. Операторы дальности – любой из индикаторов по своему выбору Наблюдая цели «в плане» (на индикаторе «дальность – азимут») и сбоку (на индикаторе «дальность – угол места»), операторы могли сопровождать плотные группы самолётов с приемлемой точностью даже на фоне отдельных мешающих отражений.[231]

В случае, если было невозможно автоматическое сопровождение цели, оператор наведения переключал необходимый стрельбовый канал с режима «АС» в режим «РС» специальным переключателем на пульте перед экраном. В этом случае координаты цели задавались аппаратурой РС. Задачей операторов РС было удерживать отметку цели в центре индикаторов, вращая штурвалы на шкафах ручного сопровождения.

Успешное поражение цели возможно, если цель находится в зоне поражения. Зона поражения представляет собой пространство, в котором происходит встреча ракеты с целью. Зона поражения определяется:

– размерами зоны устойчивого сопровождения цели;

– параметрами полёта целей;

– средней скоростью ракеты и временем её вывода на траекторию, обусловленную методом наведения;

– точностью наведения ракеты на цель, достаточной для поражения цели.[232]

Ближняя граница зоны поражения составляла 8-11 км, дальняя граница зоны поражения определялась точностью наведения ракет на цель, при которой достигается поражение целей, и находилась на наклонной дальности до 35 км, а после нескольких модернизаций была увеличена до 59 км. Нижняя и верхняя границы зоны поражения находились на высотах 3–5 км и 22–25 км соответственно, а после модернизаций составили 0,5 км и 35 км.

Ошибка в определении момента пуска ракеты могла привести к тому, что цель не будет поражена, и вызовет бесполезный расход ракет. Кроме того, вероятность поражения целей в зоне поражения не одинакова и уменьшается с увеличением дальности стрельбы. Это вызывало необходимость более точного определения момента пуска ракет. Поэтому для более полного использования боевых возможностей комплекса был создан специальный прибор, облегчающий оператору работу по определению момента пуска ракет. Этот прибор в зависимости от параметров цели (высота, скорость, курс) рассчитывал зону пуска и проецировал её на электронный экран шкафа наведения. Если отметка цели не вошла в зону пуска, то пущенная в этот момент ракета не смогла бы поразить цель. Поэтому стрелять можно было только в тот момент, когда отметка цели оказалась в зоне пуска.

Убедившись в соблюдении всех условий для успешного поражения цели, оператор пуска на правой части шкафа наведения откидывал крышку, закрывающую кнопку «Пуск» необходимого стрельбового канала, и нажимал кнопку «Пуск». Этот сигнал поступал на пульт ЧП, расположенный в бункере на стартовой позиции и обслуживающий стартовые площадки именно этого стрельбового канала. В соответствии с положением переключателя «ПОСЛЕДОВАТЕЛЬНОСТЬ ПУСКА ИЗДЕЛИЙ» необходимый блок «А» управления подготовкой и стартом ракеты на пульте ЧП начинал выполнение циклограммы старта ракеты. На блоке «А» начинала мигать лампа «СТАРТ» и начинает выполняться циклограмма старта ракеты.

Сначала подавался электрический импульс на подрыв пиропатронов клапана подачи воздуха. Сжатый воздух хранился в шаровом баллоне под давлением 350 атмосфер и в процессе полёта ракеты использовался для приведения в действие рулей и элеронов. После срабатывания клапана сжатый воздух из шарового баллона поступал в редуктор, где его давление снижалось до необходимой величины, после чего воздух подавался в воздушную систему ракеты. Оттуда воздух поступал в ампульную батарею и приводил её в действие.

Ампульная батарея представляла собой химический источник тока, приводящийся в действие посредством выдавливания сжатым воздухом электролита из эластичных ампул в полость расположения электродов, время выхода на режим не более 2 секунд. Батарея выдавала напряжение 26 вольт, разрядный ток 45 ампер в течение 120 сек. От энергии, которую вырабатывала ампульная батарея, работал преобразователь тока, который представлял собой мотор-генератор, вырабатывающий трёхфазный переменный ток напряжения 115 В частотой 400 герц. После того, как преобразователь тока выйдет на нормальный режим работы, питание электрооборудования ракеты переключалось на него, а на блоке «А» пульта ЧП в бункере на стартовой позиции загоралась сигнальная лампа «ПИТАНИЕ С БОРТА».

На автопилот ракеты подавалась команда «Разарретировано». По этой команде гироскопы автопилота освобождались из фиксаторов. При разарретировании в свободном гироскопе замыкались контакты, через которые на стартовый пульт подавался сигнал «Разарретировано».

Сигнализаторы давления воздушной системы автопилота срабатывали с задержкой и замыкали контакты в цепи готовности на подрыв пиропатрона пусковой камеры. Пусковые клапаны О и Г срабатывали и открывали доступ компонентам топлива в полости двигателя. При соприкосновении в камере сгорания окислитель и горючее воспламенялись. При этом на блоке «А» пульта ЧП загоралась сигнальная лампа «ЗАПУСК ДВИГАТЕЛЯ».

После того, как тяга двигателя достигнет необходимой величины, газовый поток двигателя окажет давление на флажок стопорного механизма пускового стола, достаточное, чтобы срезать две чеки и повернуть флажок. Это движение через тяги передаётся осям с кулачками, которые разводят щёки, удерживающие ракету за стартовые болты. При подъёме ракеты отрывной штекер отсоединялся от бортового щитка ракеты за счёт натяжения специальных тросиков, удар кабеля с отрывным штекером по клеммной коробке смягчал специальный амортизатор с резиновым покрытием. Сигнализация на блоке «А» пульта ЧП гасла, гасла и сигнальная лампа, показывающая состояние этой стартовой площадки на пульте командира комплекса в помещении станции.

При старте ракеты снималась первая ступень предохранения предохранительно-исполнительного механизма. Предохранительно-исполнительный механизм (ПИМ) выполнял следующие функции[233]:

– предохранял боевую часть, установленную в ракету, от подрыва при служебном обращении с ракетой, при её старте и на траектории полёта до момента взведения ПИМа;

– по электрическому сигналу радиовзрывателя выдавал детонационный импульс на подрыв боевой части;

– на 70-й секунде полёта выдавал детонационный импульс на самоликвидацию ракеты.

После старта движение ракеты по траектории задавалось её системой управления. Система управления – это совокупность устройств, позволяющих ракете совершать полёт по необходимой траектории. Общая система управления включала в себя систему управления воздушными рулями, систему управления газовыми рулями и систему управления элеронами. Органы управления (горизонтальные газовые рули, элероны, воздушные рули курса и тангажа) работали от сжатого воздуха. Все команды по управлению и стабилизации ракеты поступали в систему от автопилота.[234]

Автопилот являлся одним из основных звеньев бортовой аппаратуры и был предназначен для стабилизации ракеты и управления ею в полёте. Автопилот осуществлял:

– стабилизацию ракеты относительно её центра масс по курсу, тангажу и крену в процессе движения по траектории;

– управление траекторией полёта ракеты в соответствии с заданной программой при автономном полёте и в соответствии с командами радиоуправления при управляемом полёте;

– переход с автономного управления ракетой на управление от радиокоманд, при этом происходит подключение бортовой аппаратуры радиоуправления к автопилоту.[235]

Процесс наведения ракеты на цель разделялся на два этапа: этап вывода и этап наведения. Первый этап полёта ракета совершала автономно по общей программе для всех случаев полета цели. При этом в первые 5 секунд полёта происходило склонение ракеты в вертикальной плоскости в сторону зоны обзора станции, а по курсу полет происходил в направлении биссектрисы зоны обзора станции Б-200. На этом этапе полёта управление ракетой осуществлялось автопилотом посредством газовых рулей, расположенных за срезом сопла двигателя и при работе двигателя находящихся в струе газов, истекающих из него. Так осуществлялось программное управление ракетой на автономном участке полёта.[236]

Метки следящих систем ракеты устанавливались на экранах индикаторов операторов наведения так, чтобы отметки стартовавшей ракеты прошли через метки следящих систем. В момент совпадения отметок ракеты с метками следящих систем, когда ракета попадала в зону захвата станцией наведения, координатные блоки станции начинали автоматически сопровождать ракету и выдавать еетекущие координаты. При этом на правой половине шкафа наведения загоралась лампочка «Сопр. Р.» напротив соответствующего канала.

После захвата ракеты на автосопровождение начинался второй этап – этап наведения. При сопровождении цели (ракеты) с выхода координатных блоков непрерывно поступали последовательности импульсов, временной сдвиг которых относительно фиксированного начального положении импульсов опорных напряжений определял значение координат цели (ракеты) по углам и дальности. С координатных блоков импульсы, определяющие координаты цели и ракеты, поступали в блок выработки команд, в котором вырабатывались команды управления ракетой на траектории.

Сигналы, пропорциональные выработанным командам управления ракетой в наклонной и вертикальной плоскостях, кодировались и через станции передачи команд автоматически передавались на борт ракеты по радиолинии. Радиокоманды управления, принятые на ракете, расшифровывались и передались на автопилот, который, в соответствии с командами, отклонял рули направления и высоты, направляя ракету на цель. Антенны системы передачи команд на ракеты были ненаправленными и излучали сигналы в весь сектор обзора станции. Для того, чтобы радиокоманды управления попадали только на нужную ракету, они передавались на разных частотах для разных стрельбовых каналов. Привязка ракеты к частоте конкретного стрельбового канала осуществлялась установкой на ней гетеродина – специального сменного радиоблока размером примерно с сигаретную пачку. Существовало три частотных диапазона (литеры А, Б и В), в которых передавались радиокоманды управления на ракеты. Для предотвращения влияния на ракету радиокоманд управления от «чужих» станций наведения системы передачи команд и радиовизирования ракет соседних полков работали в разных частотных диапазонах.

После набора ракетой скорости при наличии заданного скоростного напора воздуха происходило снятие второй ступени предохранения и взведение предохранительно-исполнительного механизма (ПИМа) по огневым цепям. В конце этапа наведения при сближении ракеты с целью на расстояние 700–800 метров блок выработки команд станции Б-200 выдавал дополнительную разовую команду на взведение радиовзрывателя ракеты. Радиовзрыватель представлял из себя автономное малогабаритное радиолокационное устройство, работающее в сантиметровом диапазоне длин волн. Принцип действия радиовзрывателя основан на использовании импульсного метода активной радиолокации. Через передающую антенну в окружающее пространство излучалась высокочастотная энергия в виде коротких импульсов. Если цель попадала в диаграмму направленности антенной системы, то на вход приёмного устройства радиовзрывателя поступали отражённые от цели сигналы, величина которых зависела от расстояния до цели, её размеров и положения относительно ракеты. Радиовзрыватель срабатывал, то есть выдавал импульс на предохранительно-исполнительный механизм для подрыва боевой части (БЧ) ракеты, когда на его вход поступит определённое количество импульсов, отражённых от цели.[237]

Боевая часть ракеты состояла из корпуса, имеющего камеру, дно и крышку, и разрывного заряда. Камера представляла собой оболочку, изготовленную из стальных поражающих элементов, армированных пластмассой. Оболочка имела бочкообразную форму. Масса одного поражающего элемента 3–5 грамм, всего поражающих элементов более 15 000 штук. Разрывной заряд представлял собой монолитную взрывчатую смесь тротила и гексогена в соотношении 20: 80 (ТГ-20). Воздушная цель поражалась осколочными элементами, а на близких расстояниях – суммарным действием осколочных элементов и ударной волны взрыва. Радиус поражения осколочной БЧ составлял примерно 60 метров.[238]

В случае, если через 70 секунд с момента старта ракеты не поступал электрический сигнал от радиовзрывателя, то есть цель не попадала в зону действия радиовзрывателя, срабатывал ПИМ. От детонационного импульса ПИМа подрывался заряд боевой части и происходила самоликвидация ракеты..

Комплекс С-25 обеспечивал стрельбу по одной цели несколькими (до четырёх) ракетами. При этом для исключения влияния разрывов предыдущих ракет на точность наведения последующих ракет пуски целесообразно проводить с интервалом 7-10 секунд. Стрельба несколькими ракетами по одной цели существенно увеличивала вероятность поражения. При стрельбе одной ракетой вероятность поражения цели составляла 0,7–0,9 в зависимости от параметров движения цели и условий стрельбы. При стрельбе тремя ракетами вероятность поражения цели увеличивалась до 0,99.

Огневой комплекс С-25 на позиции. Рисунок из альбома «Зенитный стационарный ракетный комплекс С-25».
Транспортировка ракеты В-300. Фото из «Альбома иллюстраций изделия 5Я25, 1967».[239]
Ракета 217М на стартовом столе. Фото из альбома «Зенитный стационарный ракетный комплекс С-25».
Пульт «ЧП» в бункере управления стартовой позиции. Фото из альбома «Система – 25 противовоздушной обороны г. Москвы».
Вертикальная антенна станции «Б-200» – предназначена для обзора воздушного пространства в угломестной плоскости. Фото из альбома «Система – 25 противовоздушной обороны г. Москвы».
Зал управления комплексом С-25. В центре – пульт старшего оператора, по бокам – рабочие места операторов наведения и пуска, на заднем плане – планшеты воздушной обстановки. Фото из «Альбома иллюстраций изделия 5Я25, 1967».
Экраны индикаторов рабочего места операторов наведения и пуска: 1 – управляемая оператором метка захвата цели; 2 – отметка цели; 3 – цель, сопровождаемая каналом данной группы; 4 – цель, сопровождаемая каналом другой группы; 5 – ждущие стробы захвата ракеты; 6 – отметки ракеты и сопровождающих её стробов. Рисунок из книги К. С. Альперовича «Годы работы над системой ПВО Москвы – 1950–1955 (Записки инженера)». – М., 2003.
Мишень на базе ракеты 5Я24 в полёте. Фото Георгия Данилова, www.vko.ru.

Глава 13. 10 корпус ПВО особого назначения (г. Долгопрудный)

Формирование войсковых частей началось задолго до окончания строительства объектов системы С-25. 13 июня 1953 года на основании Директивы заместителя Министра Обороны СССР было сформировано управление 3 сектора – войсковая часть 52116. Первым командиром части стал полковник Сапрыкин Дмитрий Григорьевич. В 1953 году на основании Директивы Генерального штаба 3-му сектору присвоено наименование «10 корпус ПВО особого назначения».

Управление корпуса располагалось в закрытом военном городке на северной окраине города Долгопрудный. В состав корпуса вошли командование, штаб, политический отдел, 219 радиотехнический центр (радиолокационный узел ближней разведки РУБ, А-100Б), 111 отдельный батальон связи и 14 зенитных ракетных полков – 5 полков на ближнем кольце и 9 полков на дальнем кольце.

Полки ближнего кольца:

– в/ч 51851, 624 ЗРП, «Паровой»

– в/ч 51890, 566 ЗРП, «Пиала»

– в/ч 61941, 632 ЗРП, «Сочельник»

– в/ч 71576, 610 ЗРП, «Тобол»

– в/ч 62845, 584 ЗРП, «Хатка»

Полки дальнего кольца:

– в/ч 92585, 554 ЗРП, «Абитуриент»

– в/ч 83571, 748 ЗРП, «Башенка»

– в/ч 86611, 722 ЗРП, «Взнос»

– в/ч 71548, 644 ЗРП, «Завуч»

– в/ч 92598, 658 ЗРП, «Каплун»

– в/ч 92924, 706 ЗРП, «Кенгуру»

– в/ч 86613, 678 ЗРП, «Комитет»

– в/ч 92881, 789 ЗРП, «Малинка»

– в/ч 71383, 713 ЗРП, «Макуха»

Каждый полк был самостоятельной войсковой частью с пятизначным номером. В сеансах связи применялись позывные полков, которые представляли из себя абстрактное слово, но в присвоении позывных была определённая система – позывные полков дальнего (внешнего) кольца начинались с букв первой половины алфавита, позывные полков ближнего (внутреннего) кольца – с букв второй половины алфавита. Позывные по алфавиту присваивались полкам по направлению против хода часовой стрелки.

Для обслуживания и содержания запасного боекомплекта ракет в поселке Трудовая была развернута 1491-я ракетная техническая база (в/ч 52147, «Вибрация»).

В 60-е годы в состав корпуса были включены:

– 1960 год – в/ч 45813, 236 ЗРП, г. Красногроск;

– 1961 год – в/ч 01520, 47 ЗРП, г. Дмитров;

– 1968 год – в/ч 26114, 164 ЗРП, г. Кимры.

Также в состав корпуса входила в/ч 02068 – военный госпиталь «Долгопрудная».

В неофициальных разговорах полки часто называли по названиям ближайших населённых пунктов. Например, в/ч 92585 «Абитуриент» называли Загорским полком, так как он находился недалеко от города Загорск. Соответственно, в/ч 92598 «Каплун» был Рогачёвским полком, а в/ч 86613 «Комитет» – Клинским. В/ч 86611 «Взнос» называли Ковригинским – ближайшей была деревня Ковригино. В/ч 92924 «Кенгуру» называли Покровским полком – по названию расположенного неподалёку села Покровское. А вот рядом с в/ч 83571 «Башенка», расположенной в 25 км от Загорска в сторону Дмитрова, никаких населённых пунктов не было, и поэтому даже в неофициальных разговорах эту часть называли связным позывным.

Штаб корпуса сначала размещался в сборно-щитовой казарме, а с 1954 года – в двухэтажном кирпичном здании, к которому была построена пристройка в 1980 году. Первым начальником штаба был полковник Колисниченко, которому предстояло довести боевые задачи полкам, организовать систему управления и боевое слаживание расчетов командного пункта и подготовить управление корпуса к заступлению на боевое дежурство. В штабе размещались все отделы и службы корпуса. Одной из главных служб в то время была служба главного инженера. На территории военного городка дислоцировались две отдельные части – 219 радиотехнический центр (войсковая часть 71584) и 111 отдельный батальон связи (войсковая часть 31981). Обоим частям в 1955 году были вручены Боевые Знамена. В городке также размещались инженерно-позиционная рота, автомобильная рота и рота охраны и химической защиты. Тыловое обеспечение частей и подразделений в городке было возложено на батальон связи, а охрану КП корпуса, Боевых Знамен и складов осуществлял радиотехнический центр, которому оперативно была придана рота охраны и химической защиты. Караульные помещения размещались в городке и на командном пункте. Личный состав РТЦ размещался в двухэтажной кирпичной казарме, а батальона связи, инженерной и автороты – в сборно-щитовых казармах. Солдатская столовая могла одновременно принимать 200 человек. В городке функционировала квартирно-эксплуатационная часть (КЭЧ), военный госпиталь на 15 койко-мест и санитарная часть, автопарк с заправочной станцией, склады, баня, котельная. В гарнизоне был открыт Дом офицеров с библиотекой, солдатский клуб, функционировала начальная школа (до 4-х классов), почта, продовольственный и промтоварный магазины, сапожная мастерская. Для размещения офицеров и членов их семей были построены двухэтажные кирпичные и одноэтажные сборно-щитовые дома. Спортивные мероприятия проводились на стадионе, открытом бассейне, хоккейной, волейбольной и теннисных площадках. Напротив входа в штаб размещалась офицерская столовая. Вход в городок осуществлялся по пропускам через КПП № 1 со стороны станции Долгопрудная и КПП № 2 со стороны платформы Водники. Вход на КП корпуса осуществлялся через КПП № 3. На КПП № 3 размещался филиал секретной части 219 РТЦ. Для энергоснабжения городка и командного пункта была построена специальная электросеть и подстанции 35/6 кВ. Подстанции находились в ведении Мосэнерго.

Вспоминает ветеран 219 РТЦ, выпускник Пушкинского артиллерийского училища 1952 года подполковник Моисеев Анатолий Константинович:

«13 февраля 1952 года в Пушкинском артиллерийском училище было объявлено о срочном построении всего личного состава училища. Начальник училища объявил приказ Военного министра о досрочном выпуске группы курсантов, изучавших СОН-4 (станцию орудийной наводки) и ПУАЗО-3 (прибор управления артиллерийским зенитным огнем). Среди 25 курсантов второго курса, которым было присвоено воинское звание «лейтенант», оказался я, Моисеев Анатолий Константинович. Для нас это было как гром среди ясного неба. После вручения дипломов об окончании училища и значков с буквами ВУ (которые среди офицеров в шутку расшифровывались не военное училище, а «вечный узник») нам было приказано получить офицерское обмундирование и вечером быть готовым к убытию в Москву. Вечером 13 февраля 1952 года на двух машинах нас привезли на Московский вокзал Ленинграда и отправили в столицу. В Москве на Ленинградском вокзале нас встретили два полковника со списком нашей группы. Приказав нам построиться, они проверили нас по списку и объявили, что мы прибыли в распоряжение Главнокомандующего Войсками ПВО Маршала Советского Союза Л. А. Говорова. Потом нам приказали занять места в грузовых крытых машинах, которые стояли на Комсомольской площади. К всеобщему удивлению, 14 февраля 1952 года в Москве шел дождь и мы немного промокли, однако, как заметил лейтенант Новожилов Вадим Иванович (впоследствии начальник штаба РТЦ): «дождь зимой – хорошая примета», что потом действительно подтвердилось. На грузовиках мы прибыли в Чернышевские казармы и были размещены в гостинице, получив приказ на второй день в 9.00 быть на КПП. Утром опять на двух крытых грузовиках мы прибыли на улицу Большая Почтовая, 22, где размещался 20-й научно-исследовательский институт радиотехники, который в 1954 году был переименован в 244 НИИ с открытым названием Яузский радиотехнический институт (сегодня ВНИИРТ – Всероссийский научно исследовательский институт радиотехники), в стенах которого под руководством Главного конструктора Леонова Леонида Васильевича была разработана разведывательная радиолокационная система для ПВО Москвы (шифр А-100). На проходной института нас встретил Главный конструктор Леонов Л. В. и объявил, что мы поступаем в его распоряжение с целью изучения новой радиолокационной техники и к маю 1952 года мы должны быть готовыми сдать экзамены, которые будет принимать 1-й заместитель начальника Главного штаба Войск ПВО по специальной технике Герой Советского Союза Байдуков Георгий Филиппович. После подписки о неразглашении государственной тайны нас допустили к секретной литературе, которая представляла собой технические описания всех систем радиолокационного комплекса «Кама», состоящего из двух дальномеров и двух высотомеров. Мы были распределены на три группы по изучению передающих, приемных устройств и индикаторных систем. Я попал в группу по изучению передатчика. Занятия должны были начинаться в 9.00, а заканчиваться в 17.00, что неукоснительно выполнялось, обедали в институте. Занятия проводились под руководством разработчиков, начальников отделов, но основным методом было самостоятельное обучение. Контроль за обучением и нашим поведением периодически осуществляли те два полковника, которые встретили нас на Ленинградском вокзале (фамилии которых я не запомнил). Чувствуя высокую ответственность за то, что нам поручило командование, мы добросовестно изучали материал и ни разу не допустили нарушения дисциплины. С какой целью мы изучали систему, где будем продолжать службу – никто нам не говорил. Однако мы, молодые лейтенанты, были очень довольны той жизнью, которая выпала нам в этот период. Я родом из города Гурьев, впервые увидел Москву и жил в прекрасной по тому времени столице, которая еще хранила следы минувшей войны. 1 мая 1952 годы мы совместно с сотрудниками института принимали участие в демонстрации на Красной площади, где я впервые увидел Сталина И. В. Это мероприятие еще больше вложило в мою душу чувство высокого патриотизма и ответственности за защиту своей Родины.

На 15 мая были назначены экзамены, которые принимал 1-й зам. начальника Главного штаба Войск ПВО по специальной технике Байдуков Г. Ф. В 9.00 мы были собраны в актовом зале института, главный конструктор Леонов Л. В. доложил Байдукову Г. Ф., что группа готова к испытаниям. Я и Кривенюк Владимир Николаевич сидели у входа. Байдуков Г. Ф., остановившись, сказал, что не пройдет за стол президиума и начал сразу спрашивать Кривенюка В. Н. Я не сводил глаз с Байдукова Г. Ф., ибо никогда не видел вблизи такого человека, у которого вся грудь была закрыта орденскими лентами, Героя Советского Союза, заслуженного летчика. Кривенюк В. Н., он с детства заика, чудом выживший в оккупированном фашистами Киеве, убежав из гетто Бабьего Яра, стал заикаться еще больше, но потом успокоился и подробно и точно изложил устройство и работу передатчика, чем удовлетворил председателя комиссии. (Впоследствии Кривенюк В. Н. стал главным инженером РТЦ, первым специалистом «Мастер РТВ» в радиотехнических войсках ПВО и прослужил в РТЦ 30 лет). На этом экзамен был закончен и Байдуков Г. Ф. объявил, что мы допускаемся к работам по развертыванию комплекса «Кама» на боевой позиции совместно с разработчиками и представителями завода-изготовителя и зачитал приказ, кто и на какой объект назначается, там же нам были выданы пропуска. Пропуска были подписаны Берией, по всей вероятности сыном Лаврентия Павловича, так как он был Главным конструктором системы С-25 «Беркут» (о чем я узнал спустя 25 лет). В этот период нам никто не говорил – с какой целью мы изучаем данную систему, где мы будем продолжать службу. Как позже выяснилось, все работы по созданию ПВО Москвы велись в режиме высочайшей скрытности и секретности.

На следующее утро на этих грузовых крытых машинах мы прибыли на объект, находившийся примерно в одном километре севернее города дирижаблестроителей Долгопрудный. Объект представлял собой огороженную колючей проволокой территорию, на которой находилось около восьми финских домиков и две казармы, в которых никто не жил, там же осуществлялось какое-то строительство, как оказалось впоследствии – это был военный городок. В 100 метрах севернее военного городка находилась еще одна территория, огороженная колючей проволокой – объект. С севера на юг через всю территорию длиной примерно 350 метров протекала речка шириной не более 2-х метров, на западе объект почти упирался в платформу Водники Савеловской железной дороги, а на востоке – в Дмитровское шоссе. На территории объекта были сооружены полузаглубленные обвалованные землей и заросшие травой бетонные здания № 1, № 2, № 3, № 4, № 5. Находившееся в центре здание № 1 было огорожено забором из колючей проволоки и предназначалось для оборудования командного пункта корпуса и выносной радиолокационной аппаратуры нашего РТЦ. В здание № 1 допускались только офицеры, изучавшие индикаторные устройства, по пропускам со специальной отметкой. Здания № 2, 3, 4, 5 располагались вдоль центральной дороги с запада на восток и были значительно меньше здания № 1, они предназначались для развертывания дальномеров и высотомеров комплекса «Кама». Сверху зданий на бетонных площадках размещались антенные устройства, а внутри – приемопередающая аппаратура. Бронированные кабели со зданием № 1 были проложены и упрятаны в подземные кабелегоны. Я, так как изучал передатчик, попал в здание № 2, где уже начинался завоз и развертывание передающих устройств первого дальномера, в здании № 5 разворачивался второй дальномер, а в зданиях № 3 и № 4 по одному радиовысотомеру. В здании № 1 разворачивалась аппаратура индикаторных постов и передающая аппаратура И-400 (дальний прообраз современной АСУ).

Начальниками объектов были назначены: здания № 2, здания № 3 – лейтенант Степайлов Виктор, здания № 4 – лейтенант Масленников Марк Анатольевич, здания № 5 – лейтенант Кривенюк Владимир Николаевич, здания № 1 – лейтенант Макаренко Игорь. Главному конструктору согласно плана графика предстояло к ноябрю 1952 года развернуть всю технику, в 1953 осуществить пусконаладочные работы и провести облет РЛС с уточнением зон обнаружения, чтобы они соответствовали тактико-техническому заданию, и в 1954 году передать комплекс нам. В процессе работ мы ощущали, что за проведением работ осуществляется жесткий контроль со стороны какого-то нам неизвестного начальства. О срыве выполнения плана графика не могло быть и речи. В наши обязанности входило принимать участие в развертывании техники, проведении пусконаладочных работ и облетов с последующим приемом вооружения. В обязанности лейтенанта Макаренко, кроме всего, входило составлять ежедневно донесение и вести специальный журнал, в котором записывать, что сделано за день. За ввод радиолокационной системы лично отвечал Главный конструктор Леонов Л. В., который почти не вылезал с объекта.

После перехода из института на работы на объект нас выселили из гостиницы в Чернышевских казармах и поселили в Лефортово в солдатскую казарму, что, естественно, нам, носившим лейтенантские погоны, было не по душе. В этот период в военном городке уже были построены сборно-щитовые дома, так называемые финские, никем не заселенные, и мы заняли три дома под общежитие, чем значительно облегчили себе жизнь. Питались в забегаловке под названием «Девичьи слезы» у платформы Водники или в «Доме агронома» у платформы Долгопрудный. Летом 1952 года в военном городке из удобств была только вода из колонки. Ни мебели, ни топлива, ни ГСМ, ни бани – ничего не было вообще. Солдат не было тоже. Однако, к нашей великой радости, в сентябре появились отцы-командиры. Это был командир 3-го сектора (10-го корпуса) полковник Сапрыкин Дмитрий Григорьевич и командир радиолокационного узла ближней разведки (РУБ) подполковник Мироненко Василий Сидорович. Начали появляться офицеры управления корпуса, в наш РТЦ из так называемого спецнабора прибыл энергетик Какабьян Петрос Павлович. Одновременно с проведением пусконаладочных работ мы выполнили огромный объем работ по тыловому обеспечению – завозу мебели, коек, постельных принадлежностей, дров, угля, ГСМ, других материальных ценностей и, хотя отсутствовали склады, имущество было сохранено, не разворовано. На финансовом довольствии мы стояли при Управлении кадров Войск ПВО в Чернышевских казармах и получали по тому времени довольно приличное денежное содержание в сумме около 1500 рублей. Многие из нас приобрели мотоциклы, я тоже купил трофейный мотоцикл с коляской. Естественно, мы стали разъезжать и устраивать гонки, благо на Дмитровском шоссе движения транспорта почти не было. С целью предупреждения происшествий на личном транспорте полковник Сапрыкин дал команду на мотоциклах из городка не выпускать. Я обратился по этому вопросу к командиру подполковнику Мироненко, который сам решения, естественно, принять не мог, но разрешил мне обратиться к командиру корпуса, что я сделал. Представ пред грозные очи полковника Сапрыкина Д. Г., я его спросил – почему нас не выпускают на личном транспорте. Сурово взглянув на меня, он потребовал показать удостоверение на право управлять мотоциклом. Посмотрев на него, он сказал: «Настоящее. И передай командиру части – пусть организует порядок выпуска владельцев личного транспорта». Что и было сделано – заведен учет владельцев, журнал инструктажа, журнал учета времени убытия и прибытия. Вот так просто была решена созданная нами самими проблема, думаю и надеюсь, что и сегодня так проводится работа с владельцами личного транспорта.

Первого ноября 1952 года командир подполковник Мироненко В. С. на собрании офицеров объявил приказ № 1, в котором было сказано, что на основании директивы Генерального штаба формируется 219 РАДИОТЕХНИЧЕСКИЙ ЦЕНТР. Днем рождения 219 РАДИОТЕХНИЧЕСКГО ЦЕНТРА (войсковой части 71584) является 1 ноября 1952 года. 1 ноября считать праздничным днем и ежегодно отмечать как ДЕНЬ ЧАСТИ. С этим праздником нас поздравил командир корпуса полковник Сапрыкин Д. Г.

Разве мог я, двадцатилетний парень, представить себе, в каком грандиозном мероприятии я принимаю участие – в работах по созданию противовоздушной обороны Москвы, которая не имела аналога в мире?

Заместителем командира по политической части был назначен майор Уманцев, начальником штаба – капитан Черноусов Николай Иванович, главным инженером – капитан Малышкин.

В конце 1952 – начале 1953 года началось включение комплекса «Кама» с выходом в эфир. Для уточнения реальных зон обнаружения постоянно планировались облеты станции самолетами Ту-4 и Ил-28. В течение 1953 и 1954 годов были уточнены реальные зоны обнаружения и занесены в формуляр каждого дальномера и высотомера. Государственное опознавание воздушных объектов осуществлялось аппаратурой опознавания дальномеров. В январе 1954 года комплекс был передан нам и с этого времени 219 РТЦ заступил на опытное боевое дежурство, которое продолжалось до 1 сентября 1955 года. 1 сентября 1955 года радиотехническому центру было вручено Боевое Знамя и в этот день РТЦ заступил на боевое дежурство по противовоздушной защите столицы нашей Родины – Москвы.

Охрану объекта, военного городка осуществляла военная комендатура, которая размещалась между объектом и военным городком (позже там размещался стройбат – УНР). В 1953, 1954, 1955 годах РТЦ доукомплектовывался офицерским составом, в основном из Гомельского радиотехнического училища (лейтенанты Ткачев И. П., Костин), и выпускниками технических институтов, которым были присвоены воинские звания. Осенью 1953 года в часть стали поступать солдаты по призыву и из других частей. Из других частей приходили, естественно, те солдаты, от которых командиры избавлялись (кто же хорошего отдаст), поэтому приходилось вплотную заниматься воспитательной работой на протяжении всей службы, благо солдаты служили тогда три года и на третьем году они все были классными специалистами. Эксплуатация комплекса «Кама» в период опытного дежурства показала, что он обладает рядом существенных недостатков, таких как отсутствие зашиты от помех, малая дальность обнаружения на малых высотах, существенное влияние углов закрытия. Государственной комиссией по системе С-25 было принято решение о замене комплекса «Кама» на более современные РЛС П-30, установив их на стационарные вышки, ускоренное строительство которых началось Главспецстроем СССР. Это были здания № 10, № 11, № 12, № 13, на которые планировалось разместить две РЛС П-30 и два радиовысотомера ПРВ-10 «Конус».

В военном городке ускоренными темпами шло строительство штаба корпуса, двухэтажных кирпичных домов для семей офицеров, гарнизонного дома офицеров с начальной школой и библиотекой, военного госпиталя, кирпичной солдатской и офицерской столовых, кирпичной казармы 219 РТЦ, котельной, бани, складов корпуса и отдельного батальона связи. В 1957 году все строительные работы были завершены. Охрану объекта и военного городка комендатура передала РТЦ, которому была придана отдельная рота охраны и химической защиты. Всё тыловое обеспечение управления корпуса, частей и подразделений военного городка, в котором кроме РТЦ и батальона связи размещались автомобильная и инженерно позиционная роты, было возложено на 111 отдельный батальон связи (в/ч 31981).

1 сентября 1955 года наш РТЦ совместно с соседними РТЦ – Внуково (запад), Черная (восток) и Видное (юг) приступил к выполнению задач боевого дежурства, на год раньше зенитных ракетных полков корпуса. С этого времени на боевое дежурство заступил командный пункт корпуса. Состав сокращенного боевого расчета был следующий:

– Оперативный дежурный корпуса.

– Оперативный дежурный 219 РТЦ с дежурным техником технического поста и дежурным офицером аппаратуры И-400 со сменой операторов, планшетистов и электромехаников.

– Дежурный по связи офицер со сменой от 111 отдельного батальона связи.

Дежурство сокращенного боевого расчета осуществлялось по 12 часов, с 9.00 до 21.00 дневная смена и с 21.00 до 9.00 – ночная.

В 1956 году на позиции РТЦ развертываются две РЛС П-30 и два радиовысотомера ПРВ–10 на стационарных кирпичных вышках (зд. № 10, № 11, № 12, № 13), радиолокационный комплекс «Кама» снимается с вооружения и демонтируется силами РТЦ».

Вспоминает ветеран 219 РТЦ полковник Базюта Василий Григорьевич:

«Как показали облёты, РЛК «КАМА» обладал рядом недостатков – слабая помехозащищенность, существенное влияние углов закрытия на дальность обнаружения, малая дальность обнаружения на малых высотах. В 1954 году комиссией по системе С-25 было принято решение о замене РЛК «КАМА» на две РЛС П-30 и два высотомера ПРВ-10 "Конус", которые надо было разместить на стационарных вышках, строительство которых началось ускоренными темпами. К 1956 году таких башен было построено четыре: на крайних зданиях № 13 у Дмитровского шоссе и № 10 у пл. Водники были развернуты дальномеры, а на двух внутренних зданиях № 11 и 12 – высотомеры. Рядом с башнями были установлены соединённые одним валом две лебедки с тросами толщиной 50мм. Троса через систему блоков держали платформу, которая по двум направляющим могла перемещаться снизу вверх и обратно. Тягач затаскивал РЛС через въездные ворота и оставлял ее на платформе, а сам выезжал через противоположные выездные ворота. РЛС крепилась к платформе. Расчет из пяти человек осуществлял подъём, четыре человека синхронно вращали обе лебедки под руководством старшего, не допуская перекоса. Платформа с РЛС медленно поднималась вверх до верхнего фиксированного положения и стопорилась четырьмя выдвижными трубами. Установка антенн, волноводов осуществлялась вручную, а их подъем проводился при помощи лебедки, установленной на верхней платформе башни.

Командный пункт 10-го корпуса размещался в полузаглубленном обвалованном убежище, которое выдерживало прямое попадание 1000 кг авиационной бомбы и обеспечивало противоатомную и противохимическую защиту. На КП поддерживался неснижаемый запас продовольствия, воды на трое суток непрерывной работы полным боевым расчетом.

Управление полным боевым расчетом корпуса осуществлялось с зала боевого управления, в котором размещались рабочие места командира, начальника штаба, начальников отделов и служб. Все рабочие места были оборудованы системой открытой и закрытой связи, которая дублировалась радиосвязью. С командирами полков, технической базы и расчетами КП была установлена двухсторонняя громкоговорящая связь. Рабочее место командира и начальника штаба было оборудовано индикаторами кругового обзора, на которые поступала боевая информация с использованием передающей аппаратуры И-400 (прообраз современного АСУ) с 219 РТЦ.

В зале боевого управления размещалось два планшета и табло боевых действий корпуса. Один планшет – «Дальней воздушной обстановки», на него поступала разведывательная информация с Центрального командного пункта (КП 1А ПВО ОН). До 1960 года в состав 1-й Армии ПВО ОН входило 10 радиотехнических центров (радиолокационных узлов дальней разведки, РУД), расположенных в населенных пунктах: Андреаполь, Боровичи, Череповец, Буй, Горький, Кадом Рязанская обл, Мичуринск, Русский Брод Орловская обл, Брянск, Смоленск, которые обеспечивали информацией КП армии с рубежа 600–700 км от Москвы.

Второй планшет – «Боевых действий», на который поступала боевая информация с рубежа 200–250 км от расположенного на КП корпуса 219 радиотехнического центра, вооруженного радиолокационным комплексом «Кама» в составе двух дальномеров и двух высотомеров сантиметрового диапазона.

Боевая информация с КП 219 РТЦ одновременно с КП корпуса поступала на планшеты «Боевых действий» полков. Эта информация дублировалась на индикаторе И-400, который был расположен на рабочем месте командира полка ЗРП С-25.

По данным, отображаемым на планшете, командир корпуса принимал решение об уничтожении цели.

В мирное время смену сокращенного боевого расчета возглавлял оперативный дежурный (ОД) корпуса. До 1970 года оперативными дежурными назначались офицеры органов боевого управления корпуса, с 1970 года введены штатные должности оперативных дежурных и начальника КП. Первым начальником КП корпуса был полковник Копасов.

В линейно – аппаратном зале (ЛАЗ) размещалась аппаратура связи. Первым начальником связи корпуса был Ляхович Стефан Иосифович.

В зале радиотехнического центра размещался командный пункт (КП) центра с рабочими местами командира, начальника штаба, начальника радиолокационного узла. КП был оборудован планшетами. На КП осуществлялся анализ воздушной обстановки, обработка радиолокационной информации и выдача боевой информации на КП ЗРП С-25, КП корпуса и КП 1А ПВО ОН. На КП РТЦ находился начальник разведки корпуса, который информировал командира корпуса о воздушной обстановке (первым начальником разведки корпуса был полковник Новиков Михаил Титович).

При повседневном дежурств