Голод и тьма (fb2)


Настройки текста:



Road Warrior Голод и тьма

Пролог

Я стоял у окна, прижимая к себе тельце моего только что родившегося сына, а рядом улыбалась Лизонька, измученная родами, но сияющая от счастья. Электрические часы на стене показывали ровно половину первого, а на небольшой доске было написано мелом число, двадцать седьмое июня тысяча шестисотого года.

– Ну что, подержал и будя, – строго сказала супруга нашего протоиерея Николая, матушка Ольга. – Лизе надо поспать, а мальчика твоего мы пока осмотрим. Сходи лучше погуляй. Приходи часа через четыре, не раньше. Как ребёнка назвать-то решили?

– Николаем, – улыбнулся я и протянул ей Коленьку. Затем, не обращая внимания на строгий взгляд главного врача Русской Америки, поцеловал жену.

– Всё, всё, выхожу! – и я, послав грозной врачихе воздушный поцелуй, покинул недавно построенную клинику.

Над Русским заливом на лазурном небосводе светило яркое солнце, над цветами зависали изумрудно-зелёные колибри, а в воду то и дело пикировали смешные коричневые пеликаны. Обычно здесь туманы, дожди, унылое и серое небо, но сегодня, по случаю рождения нашего первенца, сама природа радовалась вместе с нами.

Прошло чуть больше года с тех пор, как наш прогулочный теплоход, совершавший экскурсию по Ладоге и Онеге, неожиданно очутился в Калифорнии тысяча пятьсот девяносто девятого года. Каким-то чудом мы смогли не поддаться унынию, а начать строить свой дивный новый мир на далёких тихоокеанских берегах. И для меня очень большую роль сыграла моя Лиза, оказавшаяся в Калифорнии после того, как корабль, на котором её в сорок первом году эвакуировали из Севастополя, был атакован немецкими самолётами и потонул.

Потихоньку к нам присоединились и другие товарищи по несчастью, и наше население увеличилось до более чем трёх тысяч человек, а наш флот – до десятка кораблей двадцатого и двадцать первого века. Мы сумели договориться со многими индейскими племенами, основали ряд поселений в Калифорнии, а также взяли в аренду небольшой заливчик рядом с Санта-Лусией, испанскими воротами в Тихий океан.

А сейчас я завороженно смотрел по сторонам, на холмы, острова, птиц и синее-синее море, и пребывал в неописуемом счастье.

Неожиданно послышался женский голос:

– Сынок, вставай, на работу опоздаешь! – и мамина рука погладила меня по голове. Неужто всё это был сон, и я нахожусь в своей комнатке на втором этаже нашего старого дома на Лонг-Айленде, в шестидесяти милях от Манхеттена? Значит, лет мне шестнадцать или семнадцать, и меня ждёт пляж, где я подрабатываю спасателем. А всё это – и поездка в Россию, и перенос в Калифорнию, и Русская Америка, и женитьба на Лизе, и рождение моего ребёнка – мне лишь приснилось…

Сейчас я увижу мамино лицо, молодое и красивое; иконы Спасителя, Казанской Божьей Матери, и святого Алексея человека Божьего на стене; и множество грамот, полученных мною в разное время – мама их бережно обрамляла и вешала на стену, хоть я бы с большим удовольствием увидел там плакаты The Doors и Creedence Clearwater Revival, купленные мною на первые же честно заработанные деньги. Но родители их немедленно выбросили, и я был не в обиде – знал заранее, что дома у нас рок запрещён…

Я открыл глаза и немедленно зажмурился от нестерпимо яркого света. Приоткрыв их на десятую часть дюйма, я смог разглядеть, что свет исходил от единственной свечи, которая выхватывала из темноты брёвна горницы, икону Казанской Божьей Матери, но в окладе, и миловидное лицо дородной девушки в вышитом крестиком льняном платье, державшей эту самую свечу. Она чуть поклонилась и ещё раз сказала:

– Княже, боярин приехал, хочет тебя видеть!

Часть I. Голод

Глава 1. И мальчики кровавые в глазах…

1. Мечта идиота

– Княже, хозяин приехал, хочет тебя видеть! – повторила Анфиса, миловидная девка, приставленная боярином Хорошевым ко мне перед его отъездом. И сам Богдан, и Анфиса не раз давали мне понять, что Анфиса готова выполнить любые мои желания; я обращался с ней ласково, но старательно не замечал ни страстных взглядов, ни случайных прикосновений высокой грудью, ни визитов в ночную пору, обычно якобы лишь для того, чтобы спросить, все ли у меня в порядке и не нужно ли чего. Thanks, как говорится – будет говориться – у нас в Америке, but no, thanks. Спасибо, не надо.

А вот сейчас, похоже, сбылась мечта идиота. Моя, то есть.

Мне стало больно от мысли, что, даже если и правда мой сын только что родился, то увижу я его не раньше, чем через год. Это если вообще увижу. Ведь это я сумел уговорить наше руководство отправить два корабля в годуновскую Россию, чтобы попробовать спасти ее от надвигающегося голода. Во время нашей полугодичной одиссеи, мы успели побывать и на Черепашьих островах, именуемых в нашей истории Галапагосскими, и у берегов Перу, куда нас попросту не пустили, и в Чили, и в Аргентине, и в Бразилии… Танкер «Владимир Колечицкий» и полсотни наших ребят остались на острове Святой Елены, где и основали первое наше заморское поселение, Константиновку, а трамп «Победа», с заходами в Африку и Испанию, дошёл до Балтики. Там мы успели повоевать со шведами, а затем подружиться с их адмиралом Столармом и сделать его новым регентом при принце Иоанне, пока из России не прибудет принц Густав. Между делом, мы основали колонии на островах Гогланд и Котлин, а затем вошли в Невское устье, где и познакомились с Богданом Хорошевым, государевым наместником в тех краях. И приняли его предложение поехать с ним в Москву, где он пообещал похлопотать о том, чтобы нас принял царь Борис.

Если в то время, откуда я прибыл, путешествие из Петербурга в Москву занимало час на самолёте либо семь или восемь на ночном фирменном поезде, то сейчас мы странствовали более трех недель. И, наконец, четыре дня назад мы прибыли в городскую усадьбу Богдана в московском Белом городе. А на следующее утро, двадцать пятого июня по новому стилю и пятнадцатого по старому, он поехал договариваться о возможной аудиенции у царя Бориса Годунова, приказав мне носа не казать из усадьбы, пока он не вернется. Я уже отчаялся ждать – до Кремля ехать-то всего ничего, а Хорошева не было уже третий день, и я не знал, что и думать.

Теперь же хозяин ожидал меня в трапезной. Когда я вошел, он чуть улыбнулся и объявил:

– Княже, царь тебя и двух твоих людей видеть хочет. Так что завтра выезжаем, как только светать будет. Ехать нам далёко – он посейчас в усадьбе своей в Больших Вязёмах. И людишек ратных с собой возьми – люди бают, на тех дорогах тоже разбойники водятся.

Мы решили поехать в крытом возке – я и мои «гранды», они же «бояре» Ринат Аксараев и Саша Сикоев, с охраной из четырех наших ребят и четырех людей Хорошева. Ехали осторожно – не улыбалось повстречать еще одну разбойничью ватагу, как тогда за Новым Торгом. Но все обошлось – то ли эта дорога была безопасной, то ли история про то, как мы разделались с бандой Волчонка и убили главаря, разошлась по округе. А, может, нам просто повезло.

Ехали мы хоть и не очень быстро, но без остановок, пообедав по дороге взятыми с собою припасами. И большую часть времени я сидел и думал, что из себя представляет человек, к которому я еду. На мой вопрос, Богдан ответил:

– Не бойся, княже, царь у нас вельми добрый. Сам увидишь. А теперь дай вздремнуть, полночи же не спал.

После чего он повернулся и засопел.

А я крепко задумался. Когда-то в детстве, в воскресной школе при нашем приходе появилась новая учительница русской истории. Она еще в СССР начала писать диссертацию по царствованию Бориса Годунова, а теперь готовилась к защите диссертации в одном из именитых университетов Америки. Кое-что она рассказала и нам.

Столетиями в народе считалось, что Борис Годунов был исчадием зла. Главным доказательством служило утверждение, что именно по его приказу убили несчастного царевича Димитрия Иоанновича. Да и вообще он был средоточием пороков и ужасов. Именно такой Борис остался в сознании русского народа на очень долгие годы, и именно так описал Бориса величайший русский поэт – Александр Пушкин.

Что же случилось с царевичем Димитрием на самом деле? Практически бесспорно лишь одно – в 1584 году, при воцарении царя Федора Иоанновича, его сводного брата, Димитрий, которому было около полутора лет, получил в княжение Углич, а регентом назначили его мать, Марию Нагую. Там он и оставался до 15 мая 1591 года. В тот самый день он играл с детьми в «тычку», народную игру, при которой пытаются бросить «сваю» (заостренный четырехгранный гвоздь) бросают так, чтобы она воткнулась в землю за нарисованной на земле чертой. Каким-то образом, свая проткнула ему горло, и он умер.

Царь Федор, у которого Борис Годунов был правой рукой, послал следственную комиссию под началом боярина Василия Шуйского. Согласно заключению комиссии, найденной позже в архивах, все свидетели в один голос утверждали, что погиб царевич в результате несчастного случая – у него начался приступ «падучей болезни», как тогда называли эпилепсию, и свая случайно попала ему в горло. Некоторые – в частности, мать царевича, Мария Нагая – утверждали, что убили его люди Годунова; людей, кого она обвиняла, допросить не удалось – их сразу после смерти Димитрия разорвала толпа. И, хотя никто из тех, кто распространял эту версию, не присутствовал при ранении царевича, многие противники Бориса поверили ей – или сделали вид, что поверили.

В 1598 году, царь Фёдор умер, не оставив после себя потомства. Созванный для выборов нового царя Земский собор обсуждал кандидатуру Ирины, вдовы Федора, но большинство было против. Тогда предложили кандидатуру Годунова, который являлся не только главным советником покойного царя, но и родным братом царицы. Борис сначала отказался, но после многочисленных просьб согласился стать новым царем.

Борис показал себя весьма способным правителем, но тот факт, что он был не из Рюриковичей, ему очень мешал. Многие бояре не принимали его избрания, считая, что им «невместно» подчиняться человеку, намного менее родовитому, чем они. Кто открыто саботировал его указы, кто готовил его свержение, кто поддерживал его недругов… Кроме того, в Москве и других городах кто-то усиленно распространял слухи о том, что именно Борис приказал убить царевича Димитрия.

Немаловажен тот факт, что брак Ивана Грозного с Марией Нагой был восьмым по счету и не был признан Церковью, которая дозволяет лишь три брака в течение человеческой жизни. Именно поэтому Димитрий считался незаконнорожденным и не имел никаких прав на престол. Но это не смущало тех, кто поднял мертвого царевича на щит в деле борьбы с неугодным им царем.

В отличие от Ивана Грозного, Борис не казнил смутьянов, ограничиваясь, как правило, ссылкой. Но бояре, подвергнутые опале, и их друзья в будущем станут приводить это как доказательство подлости нового царя. А когда в 1601 году в нашей истории начался голод, начали распространяться слухи о том, что это Божья кара за избрание Бориса на царство. Борис всячески пытался облегчить участь голодающих, накормить их, отдав практически все свои запасы, придумать для них работу, чтобы позволить им обеспечить свою семью. В частности, именно тогда продолжилось строительство колокольни Ивана Великого в Кремле. Но голод ширился, началось крестьянское восстание Хлопка, а версия о неправедно убиенном царевиче стала в народе основной.

Именно тогда в Польше появился некто, назвавшийся царевичем Димитрием. Потихоньку, вокруг него создалась группировка опальных бояр, и в 1604 году он с войском, состоявшим в основном из поляков и запорожцев, отправился в поход на Русь. После нескольких побед на начальном этапе похода, его разбил посланный Годуновым Василий Шуйский при Добрыничах. Но, вместо того, чтобы добить самозванца, Шуйский развязал террор против местного населения, тогда как Лжедмитрий удалился во взятый им ранее Путивль. А вскоре умер царь Борис, и многие перешли на сторону «царевича Димитрия». В июне того же года новый «царь» въехал в Москву, а молодого царя Федора Борисовича и его мать убили по его распоряжению.

Вскоре, Василий Шуйский вернулся в Москву и быстро стал одним из приближенных Лжедмитрия. Он объявил, что царевича действительно приказал убить Годунов, но вместо него убили слугу, а сам Димитрий сумел бежать из Углича. Впрочем, Лжедмитрия вскоре сверг восставший московский народ, и Шуйский, которого короновали в 1606 году, объявил, что царевич «заклан бысть» от «лукаваго раба Бориса Годунова». Шуйский пробыл царем очень недолго, но с тех пор никто и не сомневался, что Борис был виновен в смерти мальчика, да и вообще был величайшим злодеем.

Многие историки девятнадцатого века, начиная с Карамзина, впервые за долгие годы отметили и заслуги Годунова, но большинство из них верили в то, что он приказал убить царевича. Впрочем, уже в 1829 году Михаил Погодин сказал про это, что убийцам не было смысла «вместо тихого яда действовать звонким ножом <…> Сколько невероятностей! Сколько несообразностей!». Сергей Платонов и Руслан Скрынников, а за ними и большинство последующих историков, тоже считали версию об убийстве не выдерживающей критики.

А мне это напомнило драму Шекспира про Ричарда III, точно так же выставленного самым большим злодеем за всю английскую историю. Его главным «преступлением» было убийство «принцев в башне», Эдуарда и Ричарда, племянников, которым престол якобы принадлежал по праву. Но, как оказалось позже, версия эта появилась уже после смерти Ричарда и узурпации трона Генрихом Тюдором, будущим Генрихом VII. На самом деле, коронован Ричард был только после того, как его племянников признали рождёнными вне брака, а его – законным наследником. Так что убивать племянников у него смысла не было, да и есть упоминания о них в самом начале правления Генриха. Судя по всему, убиты они были при Генрихе, при котором были убиты сотни, если не тысячи его противников. Но в 1515 году, через двадцать шесть лет после смерти Ричарда, история об их убийстве Ричардом впервые была запущена в массы и постепенно обрастала всякими подробностями. Кстати, сын Генриха VII, Генрих VIII, стал, вероятно, самым кровавым европейским монархом средневековья и нового времени. Но тираном и убийцей считается не он, а Ричард.

Конечно, был ли Ричард кровожаден или нет, интересно, но не более того. Зато, если слухи о Борисе окажутся правдой, то я вполне могу потерять голову в самом буквальном смысле слова – и это если еще повезет, есть в этом времени казни и пострашнее. Может, зря я впутался в это дело…

Как всегда, в таких случаях приходит на помощь чувство юмора. Мне неожиданно вспомнился анекдот, рассказанный мне одним одесситом. В одесской опере идет репетиция оперы «Борис Годунов». Выходит на сцену актер, играющий Бориса, встает в позу, и начинает: «Азохенвей, товарищи бояре, я шо-то Шуйского не вижу среди тут!» На что ему режиссер: «Стоп! Стоп! Моня, я ж тебе говорил – не среди тут, а между здесь! Это таки Пушкин, а не биндюжник!»

Я непроизвольно расхохотался. Богдан проснулся и с некоторым недоумением посмотрел на меня, но потом выглянул в окно и сказал:

– Приехали, княже.

Я приоткрыл занавеску. К нам уже бежали люди с бердышами. Увидев Хорошева, они остановились, поклонились, и один из них торжественным голосом объявил:

– Ждет вас царь, бояре.

2. Царь Борис

Мы вошли в деревянный терем. Я уже знал, что жить здесь предпочитали в деревянных домах. Считалось, что жизнь «в дереве» теплее и уютнее, чем в каменных. Из камня или кирпича строили церкви и хозяйственные постройки; а жилые дома были либо деревянными, либо нижние этажи были каменным, а верхний, где жила семья – из дерева. Теремной дворец в Кремле был именно таким – послов и гостей принимали в каменных покоях, а сам царь и его семья обитали сверху. Да и дом Хорошева в Белом городе имел те же отличия.

В Вязёмах же Борис Годунов построил нечто вроде дачи. Гостей, как нам рассказал Хорошев, он принимал здесь редко, причем практически только лишь одних приближенных, так что тот факт, что пригласили и нас, говорил о том, что Хорошев входит в ближний круг царя.

– Княже, ты не бойся, царь ведает, что вы, хоть и русские, но наши обычаи знаете плохо.

Пистолеты свои я отдал нашим «дворянам», взял с собой «бояр», и нас провели в небольшую приемную, где нам было велено ждать. Через десять минут вошли четверо с алебардами, поклонились нам, и сказали:

– Царь изволит видеть вас, бояре.

Мне подумалось, что уровень безопасности у них весьма относителен. Я вполне мог бы пронести оружие и застрелить царя, если бы хотел, конечно – но в мои планы это, понятно, никак не входило.

Мы вошли в большую залу, где на возвышении стояло резное кресло, в котором и сидело его величество. Рядом с ним стоял Хорошев и еще трое бояр, мне лично неизвестных.

Мы низко поклонились царю, после чего один из бояр сказал:

– Кто вы такие и за чем приехали?

– Ваше величество, – сказал я, на что у всех на лице нарисовалось неподдельное непонимание – похоже, этого титула здесь еще не существовало. – Мы русские люди из дальних американских земель. Я Лёшка Алексеев, князь Николаевский, а это бояре наши Ринатка Аксараев да Сашка Сикоев.

– Как ты говоришь с царем? – сказал один из бояр. Но Борис остановил его жестом и сказал:

– Расскажи мне, где ваши американские земли, и каких таких мест ты князь?

По моему сигналу, Ринат и Саша достали из тубуса напечатанные перед нашим отъездом карту мира и карту Америки.

– Царю-батюшко, – сказал я, – вот здесь карта всего мира. И вот здесь…

У царя глаза вылезли на лоб.

– Карта всего мира? – сказал он. – А не лжёшь?

– Не лгу, царю-батюшко, – сказал я. – Мы на нашем железном корабле пришли из наших земель – тут я показал на Калифорнию – вот так – и я показал, как мы шли в Финский залив. – Долго шли, пять месяцев.

– Врешь, собака! – закричал все тот же боярин. – Не может быть никаких железных кораблей.

– Царю-батюшко, изволь спросить у твоего боярина Богдана Хорошева, – сказал я.

– Богданко, а не врёт пришелец? – спросил Борис Годунов у Хорошева.

– Правду он говорит, государю, – сказал Хорошев. – Я сам видел сей корабль, и люди мои тоже, и даже трапезничали мы на нем. Большой корабль, быстрый, и без парусов.

– А не колдовскими ли он чарами управляется? – спросил все тот же боярин.

– Нет, – сказал Хорошев – наш отец Пафнутий признал, что не дьявольский это корабль, да и церковь у них есть на корабле православная.

Царь подумал, посмотрел на нас, и сказал:

– Царь трапезничать желает с пришельцами в приватном покое.

Все тот же боярин сказал:

– Государю, дозволь и нам тебя охранить от сих людишек, а вдруг они злое замышляют?

– Богдане, уймись, – сказал Борис.

Тут я понял, что это за боярин. Богдан Яковлевич Бельский, племянник Малюты Скуратова и двоюродный брат царицы Марии. В будущем он станет одним из самых рьяных сторонников Лжедмитрия. Меня это несколько удивило – его весной отозвали из Царёва-Борисова, где он был воеводой, и он якобы попал в опалу. Значит, эти сведения были преувеличены – скорее всего, самим Бельским после смерти Бориса. Нас он, похоже, невзлюбил с первого взгляда, и я почувствовал, что с ним нужно будет держать ухо востро.

Другие же смотрели на нас более дружелюбно. Я решил ковать железо, пока горячо:

– Царю-батюшко, позволь принести недостойные дары, которые мы привезли из далёких земель американских.

По нашему сигналу, наши люди начали вносить сундуки. Каждый раз, мы их открывали и показывали царю – в них было серебро, золото, шелк, бархат… Затем царю принесли охотничье ружье, купленное нами в Испании и немного переделанное нашими умельцами под современный затвор, а также наручные часы «Сейко» с ручным заводом. А трем боярам мы подарили дешевые часы и объяснили, как их заводить и переставлять, и предупредили, что у каждого часа, который они показывают, одинаковая длина. Ведь в те времена день и ночь делились на двенадцать равных часов каждый, и дневной час летом был длиннее ночного, а зимой наоборот. Двое других бояр засияли, увидев такое чудо, и даже взгляд Богдана чуть-чуть потеплел.

Разница в долготе между Россом и Александровым составляла около ста двадцати градусов, что соответствовало десяти часам, а каждый часовой пояс соответствует пятнадцати градусам. Москва находится на семь градусов восточнее, но мы решили оставить её в том же часовом поясе. И, так как официального времени на Руси не было, мы просто взяли калифорнийское время и добавили к нему десять часов. Это время мы и поставили загодя на всех часах, в надежде, что это станет новым стандартом.

– Благодарю вас, странники. Зело вы обрадовали нас.

– Царю-батюшко, а вот мы привезли письма от короля гишпанского Филиппа, от короля датского Кристиана, и от регента шведского Столарма.

И я передал царю все три запечатанных письма. Он вскрыл одно за другим, два прочитал сам, а письмо от Филиппа пришлось переводить мне, ибо переводчика с испанского у него в Вязёмах не было. Богдан попытался вякнуть, что, мол, неправильно переведёт сей пришелец, но Борис оборвал его на полуслове и приказал мне переводить дальше. Написано там было про то, что он благодарен людям Бориса – имелись в виду, конечно, мы – за то, что спасли Её Величество аж два раза, и что нужно двум христианским державам дружить и вместе бороться с протестантской заразой. Впрочем, именно этого я решил не переводить – мало ли…

Борис посмотрел на единственного из бояр, чья борода была довольно-таки коротко обстрижена:

– Василию, подойди.

Тот взял у него письма и просмотрел их, после чего посмотрел на меня намного более строгим взором:

– Всё-то ты правильно перетолмачил, да не пведал государю, что кафолик желает с лютерцами воевати и нас к тому призывает. То не потребно нам, аки мы и с кафоликами, и с лютерцами дружить хотим, пусть и те, и иные еретики.

"Кто же это, кто знает и немецкий, и шведский, и испанский?" – подумал я. И вдруг меня осенило. Это же Василий Яковлевич Щелкалов, думный дьяк и глава Посольского приказа и один из виднейших дипломатов допетровской Руси… Я лишь чуть поклонился:

– Не думал, что это так важно, Василию Яковлевичу.

– Ты меня знаешь? – удивлённый его взгляд стал чуть менее строгим.

– Слава твоя дошла даже до нашей Русской Америки, – ответил я смиренно.

– После потолкуете, – вмешался Борис. – Благодарю тебя и людишек твоих, странниче. Василий, возьми грамоты и распорядись, чтобы дары сии унесли.

– Сделаю, государю, – поклонился тот.

Борис дал нам знак следовать за ним, а сам в сопровождении четырех рынд пошел по коридору.

3. Отведай ты из моего кубка…

Когда я готовился к миссии, я много читал про времена Бориса Годунова. Пиры при нем были невиданного в Западной Европе размаха – однажды в Серпухове, например, пригласили десяти тысяч человек, еду и питье возили возами, и никто не ушел голодным. А царь сидел на золотом кресле во главе пиршества.

Покой же, куда нас привели, был, такое у меня сложилось впечатление, для трапез в кругу самых близких друзей и сподвижников. Декораций здесь практически не было, бревенчатые стены, и красный уголок с иконами, перед которыми теплилась лампадка. Из мебели здесь были стол человек на двадцать, не больше, и маленький отдельный столик для царя – с вышитой золотом скатертью. Наша же была льняной, но тоже с искусной вышивкой, с фантастическими птицами – сирины, алконосты и ещё какие-то, не знаю даже, как они называются.

Я попросил у царя разрешения принести "заморских" калифорнийских вин, показав стольнику, как пользоваться привезенным нам в дар штопором.

– А отведай ты своего вина, – сказал мне царь.

Стольник мне налил полный кубок зинфанделя, отчего бутыль опорожнилась почти на треть, и я отпил большой глоток. Потом стольник налил царю, Ринату и Саше. Другие приносили закуски – соленые и жареные грибы, перепелок и холодное мясо с хреном, осетрину и другие копченья… Маленькие золотые тарелочки ставили на царский столик, а серебряные побольше – на наш. Каждое из блюд на царском столе попробовал один из слуг, после чего мы помолились, перекрестились, и начали есть, "что Бог послал". Было необыкновенно вкусно – царские повара знали свое дело.

Затем царь хлопнул в ладоши, и все стольники, споро собрав тарелки, удалились – оставались лишь те самые четверо рынд с топориками. Царь посмотрел на меня тяжелым взглядом и промолвил:

– А теперь поведай мне, княже, кто вы такие и откуда на самом деле пришли. А то все у вас не так – и одежда и твоих людей другая, и механические дары у вас зело чудные, но таких нигде в мире нет, и даже вино у вас совсем иное, чем у гишпанцев, волохов и французов. А еще мне человечек донес про ваши подвиги в Ревеле. Верю я, что вы люди русские, и верю я, что вы православные, хоть и креститесь, как греки, тремя пальцами. Но если бы были такие русские земли в Америке, то узнал бы я об этом давным-давно, а не только сейчас. Так что расскажи мне правду. Потому я и услал всех бояр – неча им про это знать. А охрана моя – люди верные, умеют держать язык за зубами.

К такому обороту я готов не был. Времени думать у меня не было, и я начал:

– Не вели казнить, царю-батюшко, вели миловать.

Борис отмахнулся.

– Княже, велю тебе рассказывать прямо, как на духу. И не называй меня «царь-батюшка», ты же дворянин, а не крестьянин. Зови просто «государь».

– Царю-батюшко… государю, мы родились все в другое время, через много-много лет, и Русь постигли за это время страшные беды. И Господу было угодно перенести нас во время твоего царствования и в земли американские, чтобы помочь Руси преодолеть несчастья и лишения. Мы хотим, чтобы Русь была сильной, и чтобы все люди жили богато и счастливо.

Царь вдруг сказал:

– А ну перекрестись!

Я перекрестился, подошел к висевшим тут иконам, поклонился каждой земным поклоном и поцеловал ее. Ринат и Саша сделали то же самое.

Борис посмотрел на нас и сказал:

– И что будет с Русью в дни моего царствования?

Я ответил:

– Народ будет тебя поначалу любить, но большие беды будут. В следующем году земля родить не будет – вместо лета будут токмо холода, дожди, а потом зело ранние заморозки, и весь хлеб погибнет. И в последующее лето не будет урожая – все запасы съедят, и нечего будет сажать, а то, что посадят, принесет очень мало, ведь холод продолжится. Да и монастыри с помещиками оставят зерно в амбарах, понадеясь продать его подороже. Много людей умрет, очень много, почти половина. Потом в Польшу придет монах-расстрига, Гришка Отрепьев, и скажет, что он – царевич Димитрий, который не умер в Угличе, а чудом выжил.

– Не убивал я Димитрия, не убивал! Блаженный он был – Божий человек, как такого можно убить?

– Знаю, государю. Но многие в это поверят – кто на самом деле, а кто сделает вид, что поверил. И пойдет сей Лжедмитрий – так его называют наши истории – войной на Русь вместе с ляхами. И токмо изменой сможет дойти до Москвы. А шведы захватят устье Невы и города рядом с ним, и торговать Руси можно будет только через Архангельск и Астрахань, на Балтику пути не будет.

– Наказал меня Господь, окаянного, – сказал Борис. – Слишком зело я хотел шапки Мономаха, стал царем вперед места, пред более родовитыми боярами. Наказал меня и весь народ. И все по моей вине…

– Нет, государю, не так, – сказал я. – Холод и голод будет во многих странах. Ничего с ним не поделаешь.

Борис посмотрел на меня, в глазах появилась крупица надежды. И я продолжил:

– Но есть вещи, которые надлежит сделать, чтобы Русь осталась сильна, чтобы народ ее не умирал тысячами и тысячами, чтобы ляхи впоследствии не дерзали идти на землю Русскую, чтобы шведы побоялись даже думать о том, чтобы напасть на русских купцов. Именно для этого Господь и привел нас к вам.

Годунов задумался, потом хлопнул дважды в ладоши, и принесли супы: грибной, уху тройную, похлебку мясную, окрошку холодную. Я про себя отметил, что не соблюдают здесь Петров пост; впрочем, вспомнилось, что его действительно ранее блюли только лица духовного звания. Поев, Борис посмотрел на меня и сказал:

– И что еще было… у вас?

– В нашей истории, государю, было так, как написано в сей книжице – я достал из кармана книгу Руслана Скрынникова "Борис Годунов" и с поклоном передал ее царю.

– Не знаю я сих литер, – сказал Борис, посмотрев на обложку. Я вспомнил, что шрифт на Руси был еще старым, церковным, и ответил:

– Государю, дозволь мне тебя обучить нашей грамоте – она намного проще, нежели тот шрифт, коим сейчас книги печатают. Только помни – то, что здесь написано, это так, как оно было в нашей истории. И мы, с Господней помощью, можем и должны все это изменить. Есть, конечно, вещи, которые мы поменять не в силах, например холодные лето и зиму следующего года, когда все время будет лить дождь, почти весь урожай сгинет на корню, а морозы ударят уже пятнадцатого августа.

– Знаешь ли, княже, – царь посмотрел на меня весьма устало, – мне предсказывали юродивые и голод, и холод, и прочие несчастья. Так что я тебе верю. Значит, нужно будет как-нибудь пережить тот страшный год. Или те страшные два года, как ты мне рассказал.

– Только Бог знает, удастся ли, но вот что, как мне, недостойному, кажется, можно будет сделать. Во-первых, зерна на Руси много. Главное, не бросать его в землю туда, где оно погибнет. Сажать его в будущем году можно будет только в южных краях – вдоль засечной черты и на южной Волге. И только озимую пшеницу, а не яровую.

Во-вторых, есть на Руси множество помещиков и даже монастырей, которые оставят зерно в своих амбарах, вместо чем отдать его голодным. У нас есть золото и серебро, мы готовы покупать за него это зерно, чтобы раздать его несчастным.

В-третьих, мы купим столько зерна, сколько сможем, этой осенью – и на Руси, и за границей. Мы построим хранилища для него, и будем раздавать его бедным, когда начнётся голод.

А еще мы привезли овощ американский, картофель называется, который растет и при прохладной погоде и весьма сытный. У нас в Америке его очень любят.

– А будут люди его есть?

– Если узнают, что царь и бояре его едят, да и монахи, будут. Тем более, когда есть больше нечего. А когда попробуют, и сами его захотят – столь он вкусный. Государю, мы привезли с собой несколько мешков его. Его можно отварить, либо запечь в угле. Либо в масле пожарить.

– Когда я буду в Москве, угостишь государя?

– Можно и сейчас, один мешок мы привезли с собой. А то, что останется, можно будет посадить. Мы расскажем твоим людям, как его нужно растить.

Годунов хлопнул в ладоши три раза. Пришел слуга, одетый несколько побогаче других.

– Ермошка, пойдешь к людям князя и скажешь им, пусть приготовят сей овощ – как он именуется, княже?

– Картофель.

– И принесешь его сюда потом.

– С солью он вкуснее, государю, – добавил я.

– Вот и соли принеси, – приказал Борис Ермошке. Тот поклонился и вышел.

– Поведай мне, княже, что ты бы сделал еще?

– Государю, как я уже говорил, нужно будет распорядиться, чтобы рожь и пшеницу сажали лишь озимую, и токмо в южных краях, а все другое приберегли до следующего года. И чтобы помещики и монастыри продали половину всего зерна в их амбарах в следующем году. Тогда не будет голода, и не умрут люди русские. И еще можно продвинуть линию засечную дальше на юг, там земли хорошие, много зерна уродится.

Борис задумался, потом посмотрел на меня и сказал:

– Будь по-твоему, княже. Прикажу я, чтобы дьяки подготовили царские указы. Вот только, если не будет никакого холода, то не сносить тебе головы.

– Воля твоя, государю. Хочешь, казни.

– Ишь ты какой, казни его. Послужишь ты мне и Руси. Верю я тебе почему-то. И вот еще что. Знаешь ты и твои люди много такого, что нам неведомо. Хотел я людишек моих научить самым новым наукам. Для того думал послать боярских сыновей за границу учиться, а, может, лучше к тебе?

– Государю, мы хотим школу открыть в Москве. Ведь нужно, чтобы все и читать, и писать, и считать умели, и Закон Божий знали. И славную историю русскую – чтобы гордились державою российскою и именем русским. А кто поумнее, те пусть учат и науки разные – как мир устроен, как механизмы разные работают, как людей лечить… И такую академию надобно будет открыть – и не одну, пусть в каждом городе будет. Будут они знать намного больше, чем полячишки, шведы, волохи, французы, англичане и гишпанцы – много больше.

Но, самое главное, необходимо чтобы читать, писать и считать умели все, от найпервешего боярина и до самого бедного мужика.

– Эк ты хватил, княже! Зачем лапотникам читать и писать?

– Умные люди есть и среди лапотников. И чем больше в стране людей знающих, тем лучше для страны. Даже о том, как правильно пшеницу али картофель растить, за скотиной ухаживать, болезни ее лечить, тоже наука имеется – и если крестьяне твои ее знать будут, то больше будет и зерна, и мяса, и всего-всего. Да и для ремесленников можно механизмы сделать, чтобы было легче производить разные товары, да и качество чтобы было лучше. От железного плуга до железных кораблей, от обуви и одёжи и до оружия.

– Да откуда на все на это железа-то взять?

– На Руси все есть – и железо, и медь, и золото, и серебро… И мы знаем, где это найти – и можем научить людей сталь плавить и много чего другого.

Борис чуть подумал и неожиданно спросил:

– А войско моё не обучишь?

– Обучу, государю. У нас оружия с собою много – хватит на полк из тысячи человек. Только дозволь нам самим выбирать для него полковника и сотников и десятников. А еще лучше, пусть начальником сам царь будет. И некоторые наши люди здесь останутся – оружие делать, новых воинов учить.

– Бог воздаст тебе, княже!

– А ещё хорошо бы земли малороссийские и Таврию к Руси присоединить. Земли там богатые, погода лучше, потому и урожаи намного побольше будут, чем в этих краях. Да и набегов татарских на южные рубежи более не будет.

– Ладно говоришь, княже. Ну что, не проголодался?

Я объелся уже до такой степени, что мне вспомнилась цитата из Марка Твена: «Проблема в мексиканской еде одна – через пять дней опять хочется есть». Но Борис еще раз дважды хлопнул в ладоши, и нам принесли самое разное жаркое – поросенка, оленину, стерлядь запечённую… И к ним – казанок отварной картошки и немного крупной соли.

Не дожидаясь стольника, я открыл еще бутылку вина – на этот раз каберне. Попробовал его (здесь я, кстати, понял, почему у нас полагается тому, кто вино заказал или кто хозяин, самому его первым пробовать), потом с поклоном налил царю, Ринату и Саше.

– Доброе вино у вас в Америке, – сказал царь, смакуя его по глоточку. Вот же как, думал я, что местным главное – побольше выпить, и побыстрее.

– А теперь отведайте, государю, картофеля. Вот так, – и я взял картофелину в мундире, разломил ее надвое, посыпал солью, и откусил кусочек. Царь последовал моему примеру, прожевал, потом сказал:

– И картопель ваш зело вкусный. Прикажу посадить его здесь, в Вязёмах, как ты и сказал.

Я поклонился, а Борис неожиданно спросил:

– А что ты и твои люди для себя хотите, княже?

– Хотим под твою руку, государю. О том просит и великий князь наш, Владимир Росский. Чтобы ты был государем у Русской Америки. Вот только при этом вольностей хотим. Мы всегда тебе верны будем – а от тебя чтобы у нас только один наместник был, да и то не начальником, а человеком твоим. И чтобы законы и вольности наши превыше всего были, чтобы лишь царь мог их отменить.

Борис удивился:

– То есть ты даришь мне земли свои, вот только вольностей просишь, которые у вас уже есть?

– Именно так, государю. Ведь Россия – наша мать, и мы хотим быть ее частью.

– Да будет так, княже. Прикажу составить указ и об этом. И чтобы ни я, ни те, кто будет царить после меня, не нарушали сей обет.

– Благодарю тебя, государю.

– Но это дар мне, а не вам. Так что издам я еще один указ, что ты, княже, и другие князья ваши ровней князьям русским считаться будете, бояре ваши – нашим боярам, хоть и нелюбо им сие будет… И дворяне ваши – нашим дворянам.

– Государю, нет у нас на родине нет сословий. Все мы дворяне, а те, кто правит сейчас, и именуются князьями. Не буду я больше править, и другой станет князем.

– Нет уж, княже, не будет так. Ты же князь Николаевский? Будешь навечно князем Николаева-на-Котлине. И княгиня твоя, и дети твои. А ваш великий князь Владимир с его княгиней и детьми пусть будут потомственными князьями Александровскими. Люди же твои все дворянами считаться будут, а воеводы, сии – он указал на Рината и Сашу – и другие – боярами. Так и напишу в указе. Напиши мне имена всех, кого помнишь.

– Государю, а еще, когда возвращаться будем, позволь нам взять с собой людишек мужеска и женска пола – люди нам нужны, мало нас.

– Я указ сделаю, что уход к вам будет за заповедные лета считаться, и что в ваших краях сыска беглых не будет. И чтобы горожанам никто препон не чинил, буде к тебе податься захотят.

– Сделай это и для тех, кто уходит за Засечную черту, на Дон, Урал, и в Сибирь.

– Добре, будет и так. И ещё – чтобы вам ямских лошадей и ямщиков бесплатно давали, и землю для постройки ваших школ, домов и амбаров, и чтобы помогали все. И чтобы уже сейчас вам выделили дом в Москве, в Белом Городе али Китай-Городе.

– И еще надобно бы нам с патриархом встретиться. Мы хотели бы, чтобы он дал нам двух епископов – чтобы всегда можно было нового назначить, и священников рукоположить. И чтобы рукоположили наших людей, которых отец Николай наш обучил, а рукоположить некому.

– Написал я уже святейшему патриарху Иову, будет он здесь завтрашнего дня. Так что сам его попросишь, княже. Да, и еще надобно тебе с князем Ромодановским познакомиться. Чтобы знал, что вы – верные слуги мои, и чтобы ты ему все рассказал про Гришку сего и про измену.

Такого я не ожидал, но что делать? Пришлось поклониться и поблагодарить царя.

После еды, он стал расспрашивать нас о наших землях. Я ему показал на планшете, найденном нами на "Святой Елене", фотографии наших мест, а также Святой Елены, Гогланда и Котлина. Он сказал:

– Забавная у тебя штучка.

Я, как и намеревался, подарил планшет царю, а к нему солнечное зарядное устройство, объяснив ему, как им пользоваться. И показал ему, что на планшет мы загрузили много книг, и как их читать.

– Благодарю тебя, княже, и за этот дар. Научишь меня сегодня читать по-вашему?

– Научу, государю. Если у вас есть время, то именно сейчас, пока Святейший не приехал. Это быстро.

– Вот и хорошо. Постой, а вот это что?

Он нечаянно нажал пальцем на иконку, и на экране появилось наше свадебное фото. Как оно туда попало, не знаю. Красный как рак, я что-то промямлил, но царь спросил:

– А это княгиня твоя?

– Да, батюшко, хотела со мной путешествовать, да забрюхатела. Увижу ее, и дитя свое, нескоро еще.

– Хороша у тебя супруга… – Он задумался, хлопнул в ладоши, и сказал пришедшему человеку что-то на ухо. Вскоре мне принесли перстень с огромным красным камнем – как потом оказалось, рубином.

– Подаришь это супруге твоей, скажешь ей, от самого царя. А сейчас пряники принесут, поедим их, а потом ты меня вашей грамоте учить будешь.

4. Громыко шестнадцатого века

Весь вечер мы провели с государем – сначала занимались грамотой (впрочем, через полчаса он уже свободно читал новый шрифт), потом я ему рассказывал про наши странствия и про наши планы. Густава он обещал позвать в Москву, чтобы мы взяли его с собой, когда поедем обратно в Александров. Он рассказал и про свои болезни, после чего я прислал к нему Володю Неверова, «дворянина», два года проучившегося в медицинском институте, прежде чем уйти в морскую пехоту. Тот обследовал царя и нашел у него повышенное кровяное давление, а также кое-какие другие болячки. И, как ни странно, смог так рассказать обо всем этом Борису, что тот не просто не обиделся, а пообещал, поелику возможно, следовать его советам, а также пить лекарства, прописанные Володей. Потом, конечно, придется это скоординировать с Ренатой – все-таки она настоящий врач – но по тем временам она не могла ни обследовать, ни напрямую лечить мужчину, а уж тем более царя.

Кроме того, царь обещал подумать, кого он назначит своим наместником в Русской Америке. Моё предложение послать сына Богдана Хорошева, Тимофея, ему понравилось. Я подумал, что, если тот согласится, кандидатура была бы неплохой – все-таки молодой Хорошев неглуп, да и мы уже нашли с ним общий язык.

После ужина, практически не уступавшего по обилию и пышности обеду, один из рынд отвел нас в гостевой домик рядом с царским теремом:

– Вот это горница – твоя, княже. А вот эта – для людей твоих. Ежели что потребно будет, девку позовёшь, – и по выражению его лица я понял, что "девка" сможет не только принести мёда или взбить перину. Но подобное времяпровождение в мои планы не входило, и я начал готовиться ко сну.

У Богдана меня одели в "подобающую" одежду, и я быстро понял, что так просто снять её не получится. Но когда я превозмог себя и открыл дверь, чтобы позвать девку, я увидел юношу в более простой одежде, нежели у бояр.

– Княже, тебя изволит видеть Василий Яковлевич Щелкалов.

– Хорошо, – сказал я и по наитию ухватил подготовленный мною несколько для другого портфель, после чего пошёл вслед за молодым человеком, попутно отбиваясь от комаров. Шли мы довольно долго, и я было подумал, что зря не взял с собой никого из охраны – вдруг меня захотят похитить? Единственное, что меня успокаивало, было то, что времени было около половины восьмого, и до заката оставалось более получаса, а до ночи – все полтора. Так что, если я исчезну, то хоть кто-нибудь увидит, кто меня сопровождал; а его бы узнали, случайных людей здесь не было.

Но страхи мои оказались беспочвенными – вскоре мы дошли до дома, стоявшего чуть на отшибе.

В горнице со слюдяным окном сидел сам глава Посольского приказа. Увидев меня, он встал:

– Благодарю тя, княже, что пришёл ко мне, несмотря на поздний час. Садись. Петька, налей нам вина.

Юноша, который меня привёл, взял два кубка настоящего венецианского стекла и кувшин, и рубиновая жидкость – почти чёрная в лучах предзакатного солнца – полилась в резные ёмкости. Затем он поднял кубок, я последовал его примеру, и мы отпили по глотку. Вино оказалось, с учётом тогдашних реалий, отменным – чуть сладковатым, но с весьма интересным и многогранным букетом.

– Мне намедни персидский посол в дар привёз.

– Доброе вино, – я уже понял, что "хорошее" здесь говорят редко.

– И мне так подобается, княже, – одними губами улыбнулся тот. – А теперь говори мне, кто ты есть на самом деле. Петька пусть послушает – он мой подьячий, мыслю, когда-нибудь и он станет дьяком приказа. Светлая у него голова.

Петька… Петька… Мне в голову лезли анекдоты про Василия Иваныча, коих я немало наслушался с момента прибытия на Русь века двадцатого. Но здесь явно не тот случай. И вдруг меня осенило.

– А ты не Пётр ли Третьяков?

– Тако есть, – обескураженно ответил молодой человек, который в нашей истории действительно стал несколько позже главой Посольского приказа. А Василий Яковлевич построжел ещё:

– И откуда сие те ведомо, княже? Да и про то, яко меня зовут.

– Э…

– Да и вижу я, что ты русский, но иной, нежели мы. Крестишься щепотью, аки грек али латинянин. Молвишь не тако, яко мы. Одежу нашу не знаешь.

– "Ни ступить, ни молвить не умею", – не удержался я.

– Тако, – ответил тот без улыбки. – И люди твои такие же.

– Они тоже из Русской Америки.

– Только вот ежели бы иноземцы ведали про Русскую Америку, то я бы уже давно слыхал.

– Есть она, Василию.

– Верю, что есть, княже. Но почто раньше не было её, а ныне есть? Того не розумею. И откуда вы там? Не было же вас.

Я набрал в лёгкие воздуха и сказал:

– Василию, именно так. Мы пришли из грядущего. Четырехстами годами позже. Поэтому я знаю и про тебя, и про Петра Алексеевича Третьякова, и про многих других. И про то, что случилось в нашем прошлом. Которое здесь – грядущее.

Тот ошалело посмотрел на меня:

– Вот, значит, как. Вижу, что не брешешь. Теперь розумею. Вот только не ведаю, что с тобой делати.

– Василию, поверь мне, мы здесь не для того, чтобы навредить нашей родине-матери, а для того, чтобы спасти её от голода, нашествия иноплеменников, и других невзгод. Ведь всё это было у нас. Но мы надеемся, что грядущее можно изменить.

Тот какое-то время помолчал, затем, видимо, принял решение, выпрямился и сказал:

– Петько, зажги свечи и лампу масляную, темнеет. Княже, ты, я слыхал, навроде дьяка посольского приказа в вашей Америке.

– Именно так, Василию.

– Тогда поведай мне, что ты сделал.

И я рассказал всё, от переговоров с индейцами и визита к мексиканцам и до последних договорённостей со Столармом. На "Победе" находились несколько мультифункциональных принтеров, и я переснял некоторые документы, в том числе и немецкий текст договора со шведами. Его я и достал из портфеля и протянул Щелкалову.

Тот всмотрелся в него при свете уходящего солнца, затем поднял глаза:

– Добро ты сделал, княже. Поведай мне теперь про вашу Русскую Америку. И про то, что было после сего времени.

– Это долго рассказывать, Василию. Я расскажу, что смогу, но я тебе принёс ещё и книжку про международные отношения на рубеже шестнадцатого и семнадцатого века. Но нашим шрифтом.

– Покажешь мне потом ваш шрифт. А пока говори. Петька, налей нам ещё вина.

Я и рассказал немного. Уже стало совсем темно, только свет десятка свечей и одной лампы еле-еле пробивался сквозь сумерки, а Щелкалов всё слушал. И лишь когда закричала какая-то ночная птица, он повернулся ко мне и сказал голосом, потерявшим былую стужу:

– Ступай, княже. Петька тебя отведёт. И благодарю тебя за дары твои.

Да, подумал я. Как говорят швабы, не поругал – значит, похвалил. Похоже, для этого Громыко местного розлива примерно так же.

5. Святитель

Будучи ребенком, я не раз прислуживал в церкви, даже тогда, когда к нам приезжал епископ или сам митрополит, глава Русской Православной Церкви Заграницей. А вот патриарха я не видел еще никогда и, если честно, немного побаивался.

Около полудня послышался возглас с улицы:

– Едет!

И Борис, и его рынды, и прочие бояре, и я высыпали на улицу. В деревню въехали три возка без особых украшений, кроме крупных православных крестов на боках. Они подъехали к храму Живоначальной Троицы, что в Больших Вязёмах, и из них сначала вышли монахи. Один из них подошёл к среднему возку, приставил ступеньку, открыл дверь, и помог патриарху выйти.

Если Борис Годунов был человеком по нашим понятиям относительно молодым, сорока восьми лет, то патриарх Иов был стариком даже по меркам двадцатого века. По разным сведениям, ему было то ли семьдесят один год, то ли семьдесят пять. Высокий для Руси рубежа 16 и 17 веков, прямой, седоволосый и седобородый, он казался древним подвижником.

Сначала патриарх отслужил литургию в храме. Когда перед службой я подошел к нему за благословением, он посмотрел на меня и сказал:

– А ты, юноша, вижу, прислужником был. Хочешь со мной послужить?

И откуда он про это узнал? Пришлось впервые с двенадцати лет надевать стихарь и прислуживать Патриарху и иеродьякону Иоанну, приехавшему с ним. К счастью, в алтаре было еще пять монахов, и я был лишь шестым прислужником, так что я очень уж больших ошибок не сделал, даже если учесть, что некоторые нюансы службы после реформ Никона достаточно сильно изменились.

После службы, когда я брал благословение, чтобы снять стихарь, он мне сказал:

– Пойдем побеседуем перед трапезой.

И мы присели в пономарке храма. Иов посмотрел на меня и улыбнулся:

– Много я про тебя слышал. И что вы антихристы, и что вы сектанты, и что вы продали душу нечистому… Все это неправда – я вижу, что вы наши, православные и русские, а что креститесь по-другому, так это не страшно. Приди ко мне на исповедь двадцать первого июня, в Успенском соборе; там есть где уединиться, ведь то, в чем ты исповедуешься, будет не для всех, и не нужно, чтобы хоть кто-нибудь случайно подслушал хоть слово. И обязательно начни готовиться с завтрашнего дня, чтобы причаститься двадцать второго. Да, и твои люди пусть идут на исповедь и причастие.

– Так и сделаем, преосвященный владыко!

– Учти, царь написал мне, кто вы и откуда.

Я испугался, но Святейший продолжил:

– Благодарю Господа, что он прислал вас сюда, к нам. И благословляю все ваши начинания, ведь я вижу, что все, что вы хотите сделать, угодно Богу.

Я обратил про себя внимание, что он даже не спросил, в чем оно заключалось. Может быть, он получил весточку от Годунова, а может, ему это открылось свыше…

Я передал ему письмо от отца Николая. Он его прочел и сказал:

– Евреин ваш отец Николай по рождению, а пример всем православным. Вижу, что будет он прославлен апостолом земель американских!

И тут же, при мне, написал ответное письмо, которое он свернул в трубочку и запечатал, и вторую грамоту, которую мне было дозволено прочесть – о предоставлении отцу Николаю сана протоиерея. Потом еще одну – о патриаршем благословении земли Русско-Американской.

– Дам я тебе двух архиереев – это мои иеромонахи, которых пора уже рукоположить в епископы. Людей твоих они же и исповедуют, ведь им все равно к вам ехать, так что не страшно, если они узнают ваши тайны. Я с ними до того побеседую. А затем поедут они в твой город Николаев, где они рукоположат тех юношей, о которых пишет отец Николай. А потом, когда придет тебе время вернуться в Русскую Америку, они отправятся с тобой. Придется вам для них монастырь построить. Одного хватит, маленького, в вашей столице.

– Значит и монахи нужны будут?

– Нет, новых монахов еще рано постригать, мало у вас людей. Пришлю я вам еще двоих монахов помоложе – пусть заботятся о монастырском хозяйстве и готовятся рано или поздно к рукоположению в епископы. А вот лет через двадцать можете потихоньку набирать местных. Глядишь, и епископы у вас из своих появятся.

Я рассказал ему про будущий голод. Он помолчал, а затем сказал:

– Благословлю я все монастыри, чтобы сохранили семенной запас на год позже, а в следующем году чтобы крестьяне монастырские сажали лишь озимые, и то только в южных селах. И чтобы излишки в следующем году крестьянам раздавали. Не все, конечно, последуют моему благословению, но я пошлю своих людей проверить, так ли все это делается. Можно им поручить и раздачу пищи голодающим. Да и картофель твой – я заметил, что, в отличие от Бориса, он это слово произнес правильно, – они еще в этом году сажать начнут, если ты раздашь им клубни – так ведь ты сказал, из них его выращивают?

– Истинно так, преосвященный владыко. Сообщу нашим, чтобы привозили ее, например, в Новгород. Осень будет тёплая, так что картофель вырастет.

– Тогда в Юрьев монастырь. Тамошний архимандрит – человек не только набожный, но и умеет хозяйство устраивать. Он и проследит, чтобы твои клубни были доставлены в окрестные монастыри. А в Москву вези их в Симонов монастырь, я дам им весточку. И в Троице-Сергиеву обитель. И накажу я им, чтобы разослали всюду, куда только можно.

Смутного же времени не бойся, оно все равно будет, но быстро закончится.

Тут я еще больше удивился – про Смуту он узнать никак не мог, ведь царю я рассказал лишь вчера пополудни, после того, как тот уже отправил весточку Святейшему.

После была трапеза, в трапезной Иоанно-Богословского монастыря неподалеку. Для царя был, как и в тереме, накрыт особый столик, а вот патриарх довольствовался местом на лавке за общим столом. Кормили хорошо, но не так обильно, как у Бориса – были уха, рыба, соленья, овощи, и все это с квасом, а в конце всем налили по рюмочке монастырской наливки. Потом патриарх благословил нас и сказал:

– Помните, дети мои, в субботу жду вас на вечерню в Успенском соборе, а потом на исповедь.

И, несмотря на долгую дорогу, уехал обратно в Москву, как его ни упрашивал остаться Борис.

6. А вас, Штирлиц…

Вечер после отъезда Святейшего мы провели вместе с Борисом. Вопросов у него было множество – и к нашим предложениям по аграрной реформе, и по военной, и по образовательной, и по поиску месторождений… Меня поразило, что этот, в общем, осторожный и недоверчивый человек столь быстро решил довериться нам. Единственное, что приходило на ум – он не видел в нас угрозы. Мы ничего не требовали, ни на что не претендовали, и не собирались участвовать ни в каких «играх престолов». А еще, такое у меня сложилось впечатление, ему импонировало, что мы честно признавались, когда какие-либо вопросы были вне нашей компетенции. Так, например, по большинству вопросов по сельскому хозяйству мы ничего сказать не смогли, зато рассказали, что у нас есть в Москве агроном, который в этом хорошо разбирается.

Когда стемнело, мы удалились в комнаты, предоставленные нам в одном из гостевых домов. Нам повезло – кроме нас, там никого не было, и мы могли, не привлекая ничьего внимания, выйти на связь по переносной рации с нашими ребятами у Хорошева. Нужно было срочно связаться с Николаевом, чтобы они прямо сейчас высылали учителей, военных инструкторов, и оружие в Москву, и, кроме того, картофель в Новгород и ту же Москву, для распределения согласно указаниям патриарха. Он дал нам понять, что соответствующие распоряжения будут немедленно отправлены во все три монастыря; даже в Новгород его гонец прибудет не позднее, чем через пять-шесть дней. Так что нужно было торопиться – хоть осень в этом году обещают теплую и долгую, но, все равно, сажать картошку нужно уже сейчас.

На следующее утро, когда мы уже садились в поезд Богдана, к нам подошел рында и приказал мне от имени царя остаться в Вязёмах. Мои вещи отнесли в комнату на втором этаже царского терема – как я потом узнал, подобной милости удостаивались немногие. А сам я предстал пред светлы государевы очи.

– Поедешь со мной в субботу, княже, – сказал Борис. – Подумал я, твои люди без тебя справятся, а мне хотелось бы еще многое знать.

Четверг и пятницу я практически все время провел в августейшей компании. Царь хотел знать все – и про размеры и внутреннее устройство Русской Америки, и про наших соседей, и про прочие колонии на американском континенте, и про местное население… Не обошел он вниманием и подробности нашего путешествия, включая и новые наши территории, и первую заморскую колонию, и Африку. Особенно его заинтересовали подробности наших визитов в Санта-Лусию и материковую Испанию, а также сведения об испанском дворе, о тамошних нравах, о личностях Филиппа и Маргариты, а также о том, что произошло с Испанией в нашей истории, и какие изменения, по моему мнению, могут произойти после нашего появления.

Но самым интересным для него были две темы – отношения со Швецией, и планы развития Невского устья и побережья Финского залива. Про Столарма он сказал лишь:

– Доносили мне про сего мужа. Не верю я шведам, но сей не предал Сигизмунда, и главу на плаху ради него положил. Мыслю, можно ему доверять.

– Истинно так, государю, – заговорил я на своей дикой смеси русского двадцатого века, церковнославянского, и того, что я успел услышать в веке шестнадцатом. – Сей если что пообещает, то исполнит. А вот недоброй памяти Карл был клятвопреступником и убийцей.

– Вот только Густав – муж слабый. Боюсь, не получится у него. Разве что Столарм пособит. Он и мне про это написал в той грамоте, что ты мне передал.

– Так и будет, государю. Вот только меня тревожит, что будет, когда Иоанн подрастет. Слыхал про него разное.

– Истину глаголешь, княже. Только вот что нам теперь делать потребно?

– Во-первых, у нас ныне хорошие отношения с датчанами. Нужно их углубить, поелику возможно.

– Добре. Кристиан Датский мне хорошее написал. Тебя и твоих людей за сие благодарю сердечно.

– Спаси тебя Господи, государю! А, во-вторых, нужно расширять наше присутствие на Варяжском море, дабы укрепиться там до восшествия Иоанна на престол.

– Добре, что вы обосновались на Гогланде и Котлине, да и в Устье.

– Да и Нарва, и Выборг должны будут стать нашими. Вот только нам и для них русские люди нужны.

– Найдем их тебе, княже.

– А в Таллине у нас фактория и посольство – ежели что будет, то мы первыми узнаем.

– А где этот Таллин?

– Прости, государю, так у нас именовали… будут именовать Ревель. Колывань, – вспомнил я на всякий случай старое русское название этого города.

Борис кивнул и продолжил:

– А как, если на них ворог нападет, а никто не сможет весточку донести?

– У нас, государю, есть специальные приборы – именуются "рация". С их помощью можно переговариваться даже на расстоянии.

– То есть как это, княже?

– Дозволь мне тебе это показать.

– Дозволяю.

Мы пошли в комнату, выделенную мне. Из своего баула, я выудил спрятанную там переносную рацию и включил ее, вызвав наших ребят.

– Сарай на проводе.

– Здравствуй, Ринат, – ответил я, заметив краем глаза, что у Бориса глаза стали квадратными. – Что у тебя нового?

– Не дают нам дома, Лёха. Отвёл нас Богдан к дьяку, что недвижимостью заведует. А тот послал и нас, и Богдана – мол, нет у нас для вас ни домов, ни участков.

Борис очнулся от оцепенения и изрек с раздражением в голосе:

– Вот ужо я им покажу. Есть дома, какие мятежникам принадлежали, а один, на Никольской, давно уже в казне, ведь хозяин его – дальний наш родственник – умер и наследников не оставил. Завтра же пошлю к ним гонца. А дьяка того прикажу… – и он замолчал.

– Благодарю вас, государю, – ответил Ринат. – Но, может, лучше его на первый раз не наказывать? О вашем же добре пекутся.

– Так что, – с удивлением проговорил царь, – я с боярином Ринатом, что в Москве, отсюда говорю?

– Именно так, – ответил я. – Ринат, продолжай!

– Связались мы с Николаевом. Завтра с утра выходит караван…

– Караван? – осведомился государь.

– Так поезд именуется.

– Разумею. Реки далее, боярине!

– Выходит караван со всем, что ты просил, Лёха. Ориентировочная дата прибытия – шестого июля в Новгород – это двадцать шестого июня, государю, по русскому календарю – а семнадцатого в Москву.

– Спасибо, Ринат! Буду в субботу – приеду прямо в Кремль. Приходите в Успенский собор часа так в четыре.

– Так точно.

– Отбой!

Предвосхищая пожелание Бориса, я объявил ему:

– Государю, позволь мне подарить тебе сию рацию, и научить тебя ею пользоваться. С ней ты всегда сможешь связаться с нами.

– Спаси тебя Господи, княже!

7. Седьмая заповедь

В субботу, первого июля, или двадцать первого июня по местному календарю, меня разбудили, по моим часам, в пять часов девятнадцать минут утра. Завтрак был, как ужин Коровьева и Бегемота в «Грибоедове», «обильным, но непродолжительным», и часов в восемь наш караван уже выходил из Вязём.

Вчера весь день моросил холодный мерзкий дождик, единственным спасением от которого было не выходить на улицу. Впрочем, по окончанию наших дискуссий, Борис пригласил меня в весьма уютную баньку, построенную на берегу небольшого ручейка. Да, подумал я, когда у меня будет собственный дом, придется тоже построить баньку, слишком уж это приятно. Поели мы в предбаннике, и, так как и он, и я начали подготовку к причастию, обед наш был без мяса и молокопродуктов, зато с великолепной рыбой. Я понял, что отказ от рыбы в обычные постные дни не был обязателен в то время. Точнее, теперь это и моё время…

А сегодня светило яркое солнце, зеленела трава, а где-то из бесконечной сини над головой переливалась трель жаворонка. Ей вторил птичий хор с деревьев и из кустов, перемежаемый скрипом колес и чечеткою копыт. Впрочем, дорога толком не высохла, особенно в низинах, и передвигались мы где-то со скоростью пешехода, или, может, чуть быстрее.

Мне выпала неожиданная честь ехать в царском возке; Борис сказал мне, когда я, поклонившись, начал горячо благодарить его за такую милость:

– Не договорили мы с тобой, княже.

Но, когда мы сели в возок вместе с двумя рындами, сидевшими напротив нас, он прикрыл глаза и практически сразу заснул. Я хотел было последовать его примеру, но рессор у возка не было – их и изобрели-то, если мне не изменяет память, в середине восемнадцатого века. Да и сиденья были деревянными лавками, хоть и обитыми бархатом, но весьма и весьма жесткими и неудобными, и каждая ухаба немилосердно отзывалась и в филейной части, и по всему телу. Потихоньку, конечно, я привык, и мысли мои переключились на волшебную картину за окнами экипажа. И вдруг меня пронзила мысль: я, наконец, дома.

Когда-то давно, после проигранной гражданской войны, мои предки ушли из России. Думали, что ненадолго – как им казалось, вот-вот должен был рухнуть большевицкий режим. Оказалось, увы, что это было навсегда для них, их детей, их внуков… И только я, правнук того поколения, вернулся на родину. Везде, конечно, по-своему хорошо – в Новой Испании, в Бразилии, в Испании, в Швеции… Но дома лучше. И я всеми фибрами души почувствовал, что мой дом – Русь. Будь то Русская Америка или наша мать – Русское Царство.

И это несмотря на то, что и страна, и общество разительно отличаются и от привычных мне в двадцатом веке, и от страны, где выросли мои прадеды и прабабки, и даже от нашего Росса. Здесь для нас все в диковинку – и язык, и нравы, и структура общества, и даже если не сама вера, то внешние ее формы – от двуперстного крещения и до написания имени Иисуса – здесь его пишут с одним И. Да и во время службы сильно отличался распев и некоторые другие моменты.

Но больше всего я боялся сегодняшней исповеди. И самым большим моим грехом являлось нарушение седьмой заповеди, гласящей коротко и ясно: «Не прелюбодействуй». Один раз мне уже пришлось исповедоваться в этом грехе – после моей мексиканской эпопеи.[1] Но отец Николай сказал тогда, что имело место принуждение со стороны дам, и посему если это и грех, то не столь значительный. И отпустил мне его.

Но вот в случае с Эсмеральдой никакого принуждения не было, и грех был весь мой. С тех пор, я страшился исповеди; хорошо еще, что отец Никодим пришел к нам еще из дореволюционной церкви, когда причащались, как правило, не чаще одного или максимум двух раз в год. А вот теперь придется каяться не только перед Господом и перед патриархом, но и перед самим собой. И это – самое страшное.

Мысли мои прервала остановка возка и склонившийся перед нами слуга, шепотом объявивший, что пора трапезничать. Вышел сначала я, затем один рында, затем Борис, и, наконец, второй рында. На поляне уже стояли стол и лавки, а на них слуги приносили целую череду блюд. Чуть поодаль, за кустами, поднималась струйка дыма – не иначе готовили именно там.

Ни мяса, ни молочного не было – царь, равно как и я, собирался причащаться. Зато рыба, как ни странно, имелась – белуга, севрюга, и что-то поменьше размером. Присутствовала и деревянная миска с сероватой белужьей икрой, похожей на чечевицу. Ее я успел попробовать в доме у Богдана Хорошева, и она мне очень нравилась. Запивали мы все это сбитнем; алкоголь перед исповедью – не лучшая идея. Но обед продолжался по здешним меркам недолго – уже через полчаса мы вновь тряслись на ухабах. Но теперь Борис уже не спал, и вновь начались вопросы.

В субботу, я разъяснил ему десятеричную систему записи чисел, и показал на примерах, как можно без труда складывать, вычитать, делить и умножать любые целые числа. Сегодня же мы обсуждали древнюю историю, а также экономику, начатки химии. Борис интересовался и геологией, но тут я пообещал прислать ему единственного сопровождавшего нас геолога. А затем он вдруг спросил:

– Княже, будешь учителем моего сына, царевича Федора.

– Хорошо, государю, только у нас есть учителя и получше.

– Может, и есть, но я прошу тебя. Вот когда тебе придется уехать, пусть его учат иные. А учитель ты зело добрый – теперь я многое разумею, чего токмо твои люди и знали ранее. Твоя заслуга.

– Добре, государю! – поклонился я, хоть и подумал, что только этого мне не хватало.

Мы уже ехали по району небольших, но опрятных домиков. Вскоре перед нами показалась высокая деревянная стена. Перед нами и за нами ехали рынды, каждые две-три минуты объявлявшие, что идет царский поезд. Въехав в ворота, которые Борис назвал Чертольскими, мы оказались в Скородоме – районе, также известном как Деревянный город. Тут застройка была чуть повыше. Последовали Чертольские же ворота Белого города, в великолепной белёной стене, и Белый город, где преобладали дома повыше, часто с каменным первым этажом. И достаточно скоро мы оказались у великолепной беленой кирпичной стены с навершиями «ласточкино гнездо», прерываемой квадратными башнями с покатой треугольной крышей. Перед стеной текла речка, над ней возвышался мостик, с другой стороны которого находилась башня с воротами. Я понял, что это Кремль, только когда Борис объявил:

– Боровицкие ворота, княже.

Кремль в самом конце шестнадцатого века был достаточно мало похож на картинки в дореволюционном альбоме у моих родителей, а тем более на фото в путеводителе, купленном мною перед приездом в Россию двадцатого века. Проехав ворота, мы оказались на небольшой площади. Перед нами справа находилась площадка, которую, как мне показалось, готовили к строительству. Далее располагался построенный по известной схеме «каменный цокольный этаж, над ним два деревянных» крупный терем. От него налево шла стена с зубцами, но без башен; посреди были врезаны ворота. Далее шло длинное двухэтажное каменное здание, в котором я угадал административный корпус – и, как оказалось, был прав. А над стеной высились луковицы по крайней мере двух церквушек поменьше, а за ними – увесистые купола Успенского собора цвета червонного золота, жестяные Архангельского, позолоченные Благовещенского, и огромная, но пока еще недостроенная колокольня.

Мы въехали в арку через открытые деревянные створки ворот, охраняемые людьми в красных кафтанах и с бердышами (Борис пояснил, что ворота именовались Колымажными) и оказались во внутреннем дворе. Административное здание огибало его с запада; в нем были еще одни ворота, точно так же находившиеся под охраной. Здание сие примыкало к более высокому с граненой поверхностью; это и была древняя Грановитая палата. Посредине находилась одна церковь, вторая высилась над дворцовым комплексом. Именно туда и предстоял наш путь.

Мне была выделена небольшая комнатка для отдыха на первом, каменном этаже. Где-то через час или полтора, ко мне постучались. На пороге стоял человек в монашеском клобуке.

– Зовет тебя патриарх, княже. Пора тебе на таинство святой исповеди.

– А как мои люди?

– Увидишь их на службе. Их исповедуют иные иереи.

Он повел меня по какой-то лестнице вверх, где мы прошли через сторожку и спустились по лестнице на Дворцовую площадь. Перед нами открылась чудесная панорама соборов и только что достроенного Ивана Великого. Но инок не дал мне насладиться этим видом и повёл меня к древнему и прекрасному Успенскому собору.

До того, я его видел лишь на фотографиях, где он казался несколько тяжеловесным. Но в жизни он был прекрасным – не столь вычурным, как Архангельский и Благовещенский соборы, а внутри, расписанный древними мастерами, он был вообще необыкновенно красив.

Но мне не удалось долго наслаждаться интерьером храма. Из одной из неприметных боковых дверей вышел еще один монах, подошел к нам, и сказал:

– Княже, тебя Святейший хочет видеть.

Патриарх находился в маленькой комнатушке, без всяких украшений, кроме книжных полок, икон на одной из стен, и лампады перед ними. Как и в моё время, перед ними стоял аналой с крестом и Евангелием. Я подошел под благословение, поклонился, перекрестился, и поцеловал крест и Евангелие; затем подошел поближе к Иову, склонил голову, и начал рассказывать о своих грехах – как и учили, не пространно, а по пунктам.

И когда я сказал:

– Грешен, владыко… – я не смог выговорить «в прелюбодеянии», и вместо этого стыдливо пробормотал «в нарушении седьмой заповеди».

Патриарх посмотрел на меня с участием и, когда я договорил, ответил:

– Так и говори – «прелюбодействовал». Ибо нужно называть грехи своими именами.

– Да, преосвященный владыко, прелюбодействовал, – я был готов провалиться сквозь землю от стыда, но Патриарх лишь сказал:

– Тяжко человеку, когда он вдали от родной жены, и нескоро ее увидит. Но на то ты и христианин, чтобы избегать подобных искушений. Девка-то русская?

– Теперь да, владыко, но она из туземцев Южной Америки, мы ее подобрали, когда шли мимо ее родных мест.

– Эх, чадо Алексею, полагается за такое отлучать от причастия. Но я лишь наложу на тебя епитимию. Не молишься же, небось? Так вот, каждое утро и каждый вечер будешь читать молитвенное правило. У тебя же молитвослов есть?

– Есть, владыко.

– Целый месяц чтобы не пропустил ни единого утра и ни единого вечера. А когда вновь увидишь девку ту, объяснишь ей, что больше вам с ней сожительствовать никак нельзя. И найдешь ей хорошего мужа.

Я склонил голову. Мне было очень стыдно. Патриарх посмотрел на меня и, вздохнув, положил на мою голову епитрахиль[2]. Я встал на колени, и владыка начал читать разрешительную молитву. Я поцеловал его руку и вернулся в храм, где я увидел наших ребят. Мы стали в углу, а через несколько минут началась всенощная.

Патриарх, как и в церкви Животворящей Троицы, служил сам – и, когда пришло время поминовения, было сказано и следующее:

– Помяни, Господи, землю русско-американскую, протоиерея Николая, апостола американского, власти и верующих ея!

На следующий день, во время службы, два иеромонаха – отец Агапит и отец Марк – были рукоположены в епископы и благословлены отправиться в земли американские, а всех нас отдельно патриарх вызвал и благословил на богоугодные дела «в землях русских, здесь, на Руси, и в далекой Америке».

После службы, меня и «бояр Александра и Рената» пригласили в Грановитую палату на царский обед, где нас, впрочем, посадили за один из боковых столов. Что было логично – в местной иерархии, мы находились на нижних ее ступенях, даром что я считался князем, а ребята – боярами. Зато сам обед был намного пышнее, а количество блюд не в пример больше, чем в Вязёмах. После обеда, нас повели на аудиенцию к Борису.

Рядом с отцом, на небольшом троне, сидел мальчик. Если бы я не знал, что Федору Борисовичу одиннадцать лет, я бы подумал, что ему семь, восемь, максимум девять. Борис представил нас ему, после чего сказал:

– Князь Алексей будет тебя грамоте и наукам учить, а бояре – ратному искусству.

– Слушаюсь, батюшко! – ответствовал Федор. Мы все поклонились ему, а Федор вдруг улыбнулся:

– Поведал мне батюшка про то, что вы из дальних земель русских, и знаете зело много такого, что никто здесь не знает. Благодарю я Господа за то, что мне доведется у вас учиться. Спаси вас Господи, тебя, княже, и вас, бояре.

Борис в нарушение этикета – впрочем, кроме рынд, никого рядом не было – погладил сына по голове, а затем сказал нам:

– Я приказал выделить вам дом на Никольской, а еще землю у Покровских ворот для школы, и на Левановой пустоши для полка, там же и деревню Измайлово.

Вот те на, подумал я. То самое Измайлово, названное по имени покойного его владельца, Льва Измайлова, в котором в нашей истории родится Анна Иоанновна, а затем по её приказу будет основан лейб-гвардии Измайловский полк. Ну что ж, первый полк армии нового склада будет у нас Измайловским. Не пропадать же названию…

А царь продолжил:

– В доме есть уже слуги, но мало, нужны новые. Я распорядился, дьяк поможет вам найти надежных. А для школы и для Левановой пустоши я вам людишек пришлю, чтобы построили все, что вам потребно будет. Да и туда вам слуги понадобятся.

Мы низко поклонились, и я сказал:

– Государю, благодарим тебя! А когда нам приступить к занятиям с царевичем?

– Завтра – неделя[3]. В понедельник и начнешь. Придешь во дворец. А вы, бояре, пойдете обратно к дьяку, он вам все устроит и все купчие выпишет. И про людей он уже знает.

8. За что боролись

Мы поели у Богдана – достаточно скромно, ведь нам предстояло причастие – и сходили в баню. На этот раз вместо банщиц хозяин прислал банщика – наверное, чтобы у нас не было лишних искушений. Он был небольшого роста и худой, но отхлестал меня и других так, что я вспомнил о Гаагской конвенции и запрете пыток. Зато, когда я добрался до своих «апартаментов», то в мгновение ока заснул сном младенца.

Разбудили меня довольно-таки рано, хотя солнце было уже высоко. Что поделаешь, второго июля в Москве светает часа, наверное, в три. Завтрака перед службой не полагалось, и я, одевшись, уселся в возок вместе с ребятами – ведь ходить пешком князю «невместно» – и чинно проследовал все в тот же Успенский собор.

Во время службы патриарх опять помянул Русскую Америку, «власти, воинство, и народ ее», и отдельно «апостола земли американской» протоиерея Николая. Тогда же Святейший рукоположил двух иеромонахов – отца Агапита и отца Марка – в епископы, благословив их ехать "в земли русско-американские распространять свет святой веры Христовой".

После причастия, нас пригласили на трапезу в Патриаршие палаты, где, впрочем, не было даже рыбы – лишь, как в поговорке, щи да каша, которые пища наша. Иов, как я заметил, съел намного меньше нас, но следил, чтобы нам все время докладывали. Тем не менее, ушли мы, непривычные к подобной диете, с некоторым чувством голода. У Богдана, впрочем, нас ждала вторая трапеза.

На следующее утро, мы отправились в Кремль – я к наследнику престола, а ребята – к тому самому дьяку. Федор оказался мальчиком способным, и уже через полчаса свободно читал наш шрифт, а еще через три научился арабским цифрам, а также сложению столбиком. Потом, несмотря на погрустневший вид Федора, нам объявили, что Борис желает видеть чадо, и урок на сей день закончился.

За это время, ребята успели получили купчую на дом на Никольской, а также участок у Покровских ворот, и, «сельцо Измайлово с Левоновой пустошью». Первым делом мы решили осмотреть наше будущее обиталище в центре города. Богдан, подумав, прислал своего управляющего, Макара. Дом оказался трехэтажным – над нижним каменным этажом находились два деревянных. В центре находился колодец, туалет «типа сортир», и кирпичное здание бани с собственным дымоходом. Как мне объяснил Макар, это весьма ценилось – даже у его хозяина баня топилась по-черному.

Первый этаж состоял из хозяйственных помещений, под ним располагались каменные двухуровневые погреба. Хоть день был и жарким, нижний ярус погребов был сравним по температуре с холодильником – там было где-то шесть-семь градусов. Как мне рассказал Макар, зимой туда свозят ледяные бруски, так что там обычно холоднее, и продукты не портятся.

Ну что ж, холодильник нам, похоже, не понадобится, а вот насос для воды не помешает. Канализация же, как я понял, в некотором виде уже имеется. В Америке моего времени в частных домах весьма популярны были так называемые septic tanks – бетонные подземные цистерны, играющие роль канализации. У меня сложилось впечатление, что место, куда стекались нечистоты, и было чем-то вроде такой цистерны, пусть не бетонной, а каменной.

На втором этаже находились большая трапезная и ряд комнат побольше, в которых, как мне рассказали, жили хозяйские дети «мужеска пола», гости, и ближние слуги. На третьем же были личные покои хозяина и хозяйки, а также детские для детей поменьше, покои для дочерей постарше, небольшая трапезная для хозяев, горницы для рукоделия, и даже небольшая уборная, где находились привезенные кем-то «ночные вазы», отмытые, впрочем, добела.

Третьего этажа для нас вполне хватало. Подумав, я взял себе одну из комнат «для дочерей», покой чуть поболее отдал Ринату и Саше, а спальни и «горницы» поболее распределил между другими своими ребятами, из расчёта по двое-трое на помещение. Кабинет устроили у меня в спальне, и второй – в небольшом помещении с окном во внутренний двор. Там же решили оборудовать и радиоточку, а солнечные панели для зарядки установить на крыше, чем двое из наших сразу и занялись.

Да, подарок оказался поистине царским – до Никольских ворот от нас было, наверное, метров четыреста или пятьсот, и можно было бы ходить пешком, если бы не одно «но» – назвался князем, полезай в возок, да простят мне столь вольное обращение с пословицей. Как бы то ни было, в доме лет пять уже никто не жил, и нам предстоял нехилый ремонт – но, с другой стороны, это позволяло нам создать московскую резиденцию по собственным лекалам – а потом построить и школу в Белом городе, и военный городок с университетом в Измайлово… А затем будем готовить страну к преодолению «двух годов без лета», формировать армию «нового образца», обучать местную элиту и даже самого наследника престола, да и Борис дал мне понять, что еще не раз и не два обратится к нам за советами. Все, как мы хотели, и даже более того.

Вот только я абсолютно не врубаюсь, как все это сделать. Даже мысль о перестройке дома на Никольской ввергает меня в ступор. А другие два объекта? И с голодом не все ясно. У меня возникли опасения, что наши элеваторы, наша картошка, наши планы по засолке грибов и рыбы не более, чем капля воды, вылитая на раскаленный камень, и следующим летом окажется, что ни хрена мы не смогли сделать. Да и кто знает, получится ли с армией, а тем более с обучением местных. Другими словами, за что боролись, на то и напоролись.

К счастью, другие действовали так, как будто все было на мази, а я постарался придать моей физиономии весьма позитивное выражение. Трое наших вместе с Макаром обсуждали, как именно переоборудовать второй и третий этаж. Строителей нам должны были выделить на следующий день, и Богдан пообещал прислать своих людей. А вот строителей для школы и военного городка придется набирать самим, с помощью людей Богдана. То же и о слугах для дома на Никольской. На данный момент, их было трое, и все пожилые – двое мужчин и одна женщина-повариха.

Было уже почти три часа дня. Темнело не ранее девяти вечера, так что время на осмотр участка у Никитских у нас было, а в Измайлово мы отправимся завтра с утра. Уроки для Федора будут, по соизволению Бориса, только в среду. Но не успел я выехать со двора, как прискакал человек от Бориса и потребовал моего немедленного присутствия в Кремле – «государь изволит видеть вас». И присовокупил, что он прислал за мной возок.

Проинструктировав моих ребят (сей инструктаж сводился в общем и целом к тому, что «поезжайте сами к Покровским воротам, а что там делать, вы и сами сообразите»), я с тяжелым сердцем забрался в возок. Он был чуть поменьше, чем тот, на котором мы приехали из Вязём, но весьма красиво украшен резьбой, хотя сиденья были столь же неудобными. Но я уже привык к тому, что с моей задницы не сходят синяки. Тем не менее, по дороге в Царские палаты, я извелся, гадая – зачем меня решили высвистать именно сегодня. И не везут ли меня прямиком в Конюшенный приказ, чтобы вежливо осведомиться у меня с помощью милых «игрушек» из инвентаря вышеозначенного приказа? Вроде дыбы, испанского сапожка, или какого-нибудь другого передового достижения пыточной мысли.

Меня впустили, как обычно, через парадное Красное крыльцо, и отвели в небольшую залу, где находился обеденный столик персон, наверное, на шесть, не более того. Во главе стола, как обычно, сидел Борис, по правую руку от него – человек постарше, неуловимо на него похожий.

На мой глубокий поклон, государь чуть улыбнулся и сказал:

– Садись, княже, напротив моего дяди, Дмитрия Ивановича Годунова. Очень он хочет с тобою познакомиться.

Да, подумал я, влип, так влип. Именно он – глава Конюшенного приказа. Конечно, глаза его, как в известном анекдоте про Ленина, были «добрые-добрые», но я наслышан был про подобные организации. Тем более, я подозревал, что Инквизиция, с коей я имел сомнительное счастье быть знакомым, по сравнению с ее местным эквивалентом – монашенки из ордена Матери Терезы.

Дмитрий достал какой-то свиток, развернул его, и, посмотрев на меня, приказал:

– А расскажи мне, княже, про то, что нас ожидает. Про голод, про смуту…

Я не удержался и посмотрел на Бориса. Тот чуть заметно кивнул – значит, Дмитрий знает о нашем иновременном происхождении. Лучше это или хуже, я решить не мог, и бросился головой в омут:

– Могу поведать про то, что обязательно произойдет. И про то, что было у нас в прошлом, но что мы в силах изменить.

Тот усмехнулся:

– А не боишься меня?

– Если мне и суждено сложить голову в твоем приказе, значит, на то воля Господня.

– Ладно, говори…

Я для начала рассказал про надвигающийся холод, присовокупив, что уж его-то избежать никак не получится.

– А почему ты думаешь, что он будет?

Рассказ про вулкан заставил его задуматься.

– Слыхал я про горы, яко дышат огнем. Но они далёко.

– Далёко-то далёко, да выйдет из них вельми много пыли, и принесет ее ветер аж до земли русской. И будет эта пыль между солнцем и землей, и не будет светило греть землю.

– Яко в Евангелии написано – тьма великая сошла, когда Спаситель на кресте дух испустил.

– Здесь другое. Там было затмение солнечное. Здесь тьмы не будет, но света будет меньше, а закаты и рассветы будут намного более яркими.

– А не лжешь, княже?

– А зачем мне врать, боярине? Если так не будет, казнишь меня, и вся недолга.

– Верю я тебе почему-то, – сказал тот с некоторым удивлением. – Так что можно сделать?

Я изложил ему свой план. Тот слушал, иногда кивая, а потом сказал:

– Да, если бы ты был тать, то ты бы сказал, что тебе злато нужно, а ты и сам злато привез, ради царя и земли русской. Не ведаю, почему, но люб ты мне, княже. И если чем пособить смогу… Скажи, а что будет со мной?

– У нас было, что, когда скончался государь и пришел Самозванец, то остался ты верен царю Федору Борисовичу до конца. Сослал тебя Лжедмитрий – так у нас прозвали Самозванца – и умер ты в ссылке. Но нам потребно будет сделать так, чтобы и государь жил дольше, и Самозванца мы бы разбили. А, главное, если голод будет не столь злой, то и веры Самозванцу будет меньше. А еще, наверное, изменников будущих лучше сразу удалить от государя. А кто изменит, сказано в книжице, какую я государю в дар принёс.

– Видел я ту книжицу. Научи меня ее читать, и считать по-вашему. Лучше всего, сейчас.

Дмитрий, несмотря на возраст, оказался не менее способным учеником, чем Борис. Через час, он свободно читал книгу Скрынникова, а еще за полчаса разобрался в арабских цифрах и в летоисчислении. В отличие от Бориса, он сразу понял, зачем был нужен новый счет:

– А зачем такой счет? Удобнее, что ли, складывать да вычитать?

– И умножать, и делить. Научить тебя, Дмитрий Иванович?

– Научи. Только потом. Сейчас мне потребно будет твою книжицу прочесть, дабы уразуметь, кто уже предатель, а кто может им стать. Спаси тебя Господи, княже, за твою науку!

Я распрощался с ним и на негнущихся ногах спустился с Красного крыльца. Тот же служитель, что приехал за мной, не задавая мне ни единого вопроса, отвез меня на Никольскую, где меня чуть не задушили до смерти в своих объятиях наши ребята. Изрядно помятый, я спросил:

– А у вас как?

– Земля та – пустырь, сгорело там все, когда Девлет-Гирей приходил, и так и не восстановилось. Мы думаем построить там кирпичную школу и деревянные общежития, а также спортзал. Пусть не только учатся, но и упражняются. Ведь в здоровом теле – здоровый дух. Ребята как раз над планами работают. Ты хоть поел?

– Поел, вместе с Борисом и его дядей. Главным местным гебистом, ежели что.

– Ну, ты даешь! И что?

– Вроде пока нормально. А вот что будет дальше…

– Как говорится, если не можешь ничего изменить, не парься.

– И то правда, – вымученно улыбнулся я. – А что, кстати, с рацией?

– Завтра рано утром закончим и свяжемся с нашими. А потом в Измайлово?

– Именно.

9. Два Ивана

Рано утром мы связались наконец с Николаевом. Наш караван, как мне сообщил Саша Ахтырцев, уже находился в Новгороде. Увы, там он и застрял. Монахи отказались принимать картофель без благословения патриарха.

Обсудив этот вопрос, мы решили чуть подождать – один день не спасет русскую демократию, а гонец от Патриарха должен был прибыть сегодня в течение дня. По крайней мере, так меня уверял иеромонах Кирилл, которого в наше распоряжение для подобных вопросов выделил Патриарх. Но уверенности в этом, понятно, не было – связь в наше новое время весьма затруднена, да и никогда не знаешь, что тебя подкарауливает по дороге, даже если, как в этом случае, гонец путешествует с нехилой стражей.

А мы отправились в Измайлово. Ринат, выросший в Москве – его предки, как он с гордостью рассказывал, были там дворниками аж в девятнадцатом веке – сказал, что на метро туда ехать полчаса, не больше. Увы, метро еще не построили, так что пришлось отправляться верхом – не самое моё любимое занятие, скажу сразу. Нашим гидом стал подьячий Земского приказа Иван Усанин, которого дьяк Волынский выделил нам на некоторое время. Услышав имя и фамилию подьячего, я несколько напрягся, но он, по рассказам моих ребят, оказался весьма полезным молодым человеком.

На мой вопрос, как далеко нам придется ехать, «Ивашка», как он сам себя называл при разговорах со мной, клятвенно заверил, что всего верст пятнадцать, не больше, и ехать туда чуть больше часа. Вспомнив, что час для русских этого времени – одна двенадцатая светлого времени суток, сиречь не менее полутора наших часов, а «немного более», вероятно, будет не менее двух. Так и оказалось. Из Китай-Города мы выехали через Троицкие ворота, повернули на юго-восток к Яузе, выехали через Яузские ворота Белого Города, пересекли реку по наплывному мосту, проехали по Скородому до Яузских ворот Деревянного Города…

– Ну что, скоро ещё? – спросил я устало.

– Километров десять, – сказал с ехидной улыбкой Ринат.

– Ты издеваешься? Ты ж сказал, что от нашего дома столько.

– По прямой.

– А зачем нам тогда было ехать кружным путем?

– Знаешь, твоя светлость, мост через Яузу сейчас один. А нам купаться что-то не очень и хочется. Если твоё августейшее тело этого желает – пожалуйста. Но без нас.

Пришлось признать его правоту. Но за городом дорога оказалась не в пример приятнее. И через час, проехав через несколько селений, некоторые с церковью, некоторые без, мы подъехали к точно такому же селу. Последнее явствовало из того, что посередине возвышалась небольшая церквушка. Измайлово выглядело чистым и относительно зажиточным, впрочем, как и другие населенные пункты.

Усанин объявил старосте, что село его ныне пожаловано князю Николаевскому и его людям, «их же перед собою видишь». Иван Дормидонтов сын – так звали старосту – снял шапку и низко поклонился, а в глазах у него стоял немой вопрос – за что? Но я попросил его встать и рассказать мне про село. В нем, по его словам, было шестьдесят дворов и около ста взрослых людей «мужеска пола». На мой вопрос про женщин и детей, он удивленно посмотрел на меня – их никому и не пришло в голову посчитать.

Чуть южнее простирался лес, по краю которого мы и приехали, а через деревню протекала мелкая речка Серебрянка. Вокруг, на Левоновой пустоши, располагались деревенские поля. Знакомого мне по фотографиям Серебряного пруда еще не было, хотя, подумал я, есть, наверное, смысл его устроить, чтобы воздвигнуть на острове цитадель, примерно так, как это было сделано в нашей истории во второй половине семнадцатого века. Были раньше и другие пруды. Их можно будет точно так же запрудить, с генераторами на парочке плотин и с мельницей на третьей. Места было много, но, как именно все это распланировать, я понятия не имел и решил предоставить это право моим ребятам. Не пристало еще природным князьям вроде меня вникать в такие подробности…

Кстати, поместье уже существовало, хотя таковым его назвать было трудно. Изба чуть в стороне, одноэтажная, без особых изысков, вот только раза в два больше тех, что в деревне. Должен сказать, что она была в очень хорошем состоянии, я даже похвалил Ивана-старосту, и его лицо стало менее испуганным. Зато перед ним находилось поле, где ничего особо не росло.

– Дормидонтыч, – обратился я к старосте, – видишь поле?

– Прости меня, княже, – ответил он виновато, – но мы из простых, нас на – ич никто не кличет.

Я с опозданием вспомнил, что в те времена суффикс – ич или – ович имели право использовать только дворяне. Жаль, очень уж прикольное отчество получилось. Ладно, пусть будет Иван, а про себя я и впредь буду его Дормидонтычем величать.

– Так что за поле-то? И почему не вспахано?

– Тут раньше огороды были, княже, а ныне в усадьбе не живёт никто, вот и землю никто не обрабатывает.

– Можешь организовать мужиков, вскопать его? Тебе Евгений Леонидович, – я показал на нашего агронома, – и разъяснит, как именно это следует делать.

– Могу, княже, вот только когда?

– Чтобы послезавтра было готово. Скажи им, что, если всё будет сделано, как надо, каждый получит по деньге.

Дормидонтыч, такое впечатление, впал в ступор.

– Да зачем же, княже? Ты ж кормишься с села, они тебе и так всё сделают.

– А вот хочу, чтобы сделали хорошо.

Староста посмотрел на меня весьма странно, но поклонился и предложил "покушать, чем Бог послал". Женя Макаренко заодно отварил пару картошин и дал обоим Иванам попробовать.

– Вкусно-то как, – сказал староста. – Что это, господине?

Наш агроном приосанился:

– Картофель называется. Его и будем сажать на том поле. Хочу и мужиков угостить – а, если кому понравится, дам по нескольку клубней, пусть себе сажают. Тут с каждого клубня штук по десять получить можно.

А я добавил:

– И пусть бабы их господский дом подготовят. Чтобы всё чисто было, перины взбиты, рушники и простыни постираны…

– Княже, оне тебе все сделают в лучшем виде. Да и прислугу тебе выделим для усадьбы твоей.

– Скажешь им, буду платить по три копейки в месяц.

– Тогда, княже, они аж биться будут за то, чтобы у тебя работать.

После обеда, Женя со старостой, прихватив с собой пару деревянных лопат – я ещё подумал, что нужно срочно подвезти металлические – пошли на поле, где Женя показал ему, как именно следует подготовить поле. Когда они вернулись, мы распрощались со старостой, который, такое впечатление, отошел от первоначального шока и решил, что с новым барином ему повезло, и поехали домой. Усанину я сказал, что сельцо нам подходит, на что тот с опаской осведомился, «куда оно подходит, княже?» Пришлось говорить, что понравилось, а про то, что там потребно, пусть говорит с боярином Александром – так даже я стал называть Сашу Сикоева – либо с Евгением Леонидовичем.

Когда мы проехали через Яузские ворота Белого города, мы сказали Усанину, что хотим ещё навестить участок под школу, но он может возвращаться в Кремль. Тот поклонился и ускакал, а мы отправились вдоль крепостной стены к Покровским воротам. Земли, как оказалось, нам урезали немало – должно было хватить места и для собственно школы человек так на триста, и для дома учителей, и общежития, и спортзала. Конечно, на данный момент единственным строением являлось пустующее здание каких-то складов, но меня заверили, что и ему найдут применение, и что, как только мы определимся с проектом, начнется строительство. И моё присутствие понадобится не раньше, чем нужно будет разрезать ленточку. Что меня, конечно, порадовало.

Вернувшись в Китай-город, я увидел того же самого безымянного человека Бориса, который вчера приезжал за мной.

– Княже, – сказал он с поклоном, – государь желает тебя видеть – тебя и твоих бояр!

10. Плейбой шестнадцатого века

В зале находились лишь Борис, Василий Щелкалов, Петька Третьяков, и несколько рынд. Когда мы вошли, за нами затворили двери, и, после наших поклонов, Борис властным жестом остановил нас от дальнейших выражений нашей преданности:

– Княже, решил я сначала с тобой говорить. Прибыл гонец из Александрова. Королевич свейский Густав, получив наше письмо, отъехал сразу и послезавтра будет уже в Москве.

– Добре, государю.

– Добре, да не добре. Едет не один, а со своей полюбовницей, с Катериной. С той самой, якая прибыла тогда в Москву, почему и свадьбы-то между ним и Ксенией не было. Сором ведь такой был!

Борис чуть запнулся, взглянул на меня, и продолжил:

– Невместно ему жить в палатах, раз уж он с сей девкой. Да и дело к нему скорее у тебя, чем у меня. Я его, конечно, приму, непотребно ссориться с новым регентом свейским. Но одного, без девки сей. А жить он будет в Китай-городе, в соседнем с тобой доме, там тоже пусто. И печься о нем тебе придется.

– Добре, государю, – повторил я привычную уже формулу, хотя про себя подумал, что только Густава мне и не хватало.

– И ехать с ним надобно будет тоже тебе. А от меня Богдан поедет, пора ему в Невское Устье возвращаться.

– А когда уезжать, государю?

– Мыслю, что споро. Приедет Густав, приму я его сразу, тогда и решим вместе с тобою и с Василием. А пока подготовься. Найди новых учителей для Федора на то время, пока ты в отъезде будешь. А пока вы не отъехали, будешь его каждый день учить. Да и дядю моего, Димитрия Ивановича, еще счету научишь, он просил.

Этого мне еще не хватало, подумал я, но, естественно, ничего не сказал и лишь поклонился. Брали бы пример с Щелкалова – обучил я его за час алфавиту и цифрам, с тех пор он и сам справляется. А Борис продолжал:

– И я хочу с тобой о твоей науке поговорить, о коей ты баял. Об эко… эко…

– Экономике, государю?

– Истинно так.

Весь вечер во вторник мне пришлось готовиться и к Густаву, и к скорому отъезду. Сложнее всего было найти учителей. Знания-то есть у всех, да преподавать тоже уметь надо. Но ребят я отобрал, а советником царя по экономическим наукам назначил Женю-агронома, хоть в программу его образования входило скорее управление колхозом или совхозом, нежели свободный рынок и все то, что я учил. Впрочем, пусть хоть царевых дьяков бухгалтерии научит…

Единственной хорошей новостью было то, что гонец от Патриарха прибыл в Новгород, и что караван отправился уже в дальнейший путь. До Москвы им оставалось менее десяти суток, и, если мы вовремя выедем, была надежда встретиться с ними в Твери и заодно ввести их в курс дела. Но лёг я поздно, а вставать пришлось около шести утра. Ведь мы подарили царю еще и несколько настенных часов с механическим взводом – сняли их со стены в различных кубриках на «Победе» – и монарх изволили пожелать, чтобы я был на месте не позднее семи часов «и, ладно, чтобы длинная стрелка вниз показывала». Ехать-то туда было десять минут от силы, да пока пройдешь туда, куда надо, пройдут еще двадцать… Тем более, кроме меня, едут трое новых учителей.

Когда мы приехали, оказалось, что сегодня, двадцать пятого июня по старому стилю – праздник Святых Петра и Февронии, о чем я, если честно, успел подзабыть. Так что сначала пошли мы на литургию в Благовещенский собор и далее на трапезу у Патриарха, после которой, как и в прошлый раз, все еще хотелось есть. Затем государь изволил нас принять, чтобы лично познакомиться с новыми учителями, и после сопутствующего угощения я, по крайней мере, с голодухи объелся.

Затем я отправил ребят к Федору Борисовичу, а сам на пару с Женей начал обучать царя азам экономики. Самым сложным, к моему удивлению, оказались графики – то, что для нас было элементарным, для людей шестнадцатого века оказалось откровением. Закончили мы поздно, но Борис, к моей искренней радости, достаточно много понял, но пожелал «продолжения банкета» на следующий день после обеда.

– А до того, княже, пойдешь на молебен в собор Спаса на Бору, в тот же час, что и сегодняшняя литургия. Тебя накормят до молебна – чай, не обедня, можно.

Но сначала мне пришлось еще идти к Дмитрию Иоанновичу Годунову, который, при свете масляной лампы, за два часа постиг науку складывать столбиком, после чего мы с ребятами встретились на ужине. Было уже темно, и мы решили не покидать палат, ведь у меня была своя комната. К счастью, нам принесли еще одну кровать с периной и одеялом, хотя места в комнате уже практически не оставалось. Легли мы валетом по двое, но, как ни странно, я, по крайней мере, выспался, несмотря на духоту.

С утра Женя уехал – ему нужно было в Измайлово, ведь именно на четверг была назначена посадка картофеля. Одного из учителей я послал обучать дьяков, присланных из разнообразных приказов, обучать их грамоте и цифрам «нового образца» – так повелел Борис. А мы с другим продолжили обучение Федора, который, к моей тайной радости и небольшому конфузу коллеги, обрадовался моему приходу, сообщив мне, что «у тебя, княже, учиться легче».

Затем был обед, после которого я отправил ребят домой. Последовали еще одна сессия с Дмитрием и продолжение курса экономики с Борисом. Около шести часов, государю доложили, что Густав прибыл и находится в Китай-городе. Государь распорядился, чтобы «девку» там накормили, а Густав немедленно приехал к нам. И минут через сорок пять мы оказались в малой обеденной зале, куда вскоре привели и Густава.

Мне показалось сначала, что швед и Борис примерно одного возраста – морщины на лице, худоба, сизый нос… Но потом я вспомнил, что Борису-то уже сорок восемь, хотя он выглядит намного моложе, а Густаву всего лишь тридцать два. Причиной, такое у меня сложилось впечатление, была давняя любовь к russischer Wodka, а до того и polnischer Gorzałka[4]. И сейчас Густав слишком уж любовно посматривал на соответствующие сосуды, но не решался попросить, чтобы ему налили.

Я с любопытством смотрел на этого плейбоя шестнадцатого века. Что я о нем знал? Родился он в Швеции в шестьдесят восьмом году, а в семь лет его по приказу узурпатора трона, нового короля Юхана, изгнали из Швеции. Жил он то в Польше, то в Риме, то в Германии, с титулом, но практически без денег. Учился он у иезуитов, хорошо знал языки, был весьма сведущ в алхимии, и даже заслужил прозвище «нового Парацельса», в честь Филиппа фон Гогенгейма, известного как Парацельс и являвшегося самым известным алхимиком того времени.

А вот с женским полом Густаву не везло – брак на знатной невесте был невозможен из-за неопределенного его положения и безденежья, а менее знатную невесту не приняла бы родня. Поэтому у него была череда любовниц, а от одной из них – некой Катарины Катер, дочери трактирщика, у которого Густав жил в Данциге – у него родилось двое детей, восьмилетняя Зигрид и четырехлетний Ларс. В девятнадцатом веке ему приписали роман с другой дамой, некой Бриттой Персдоттер Карт, но оказалось, что таким образом некто Адольф Людвиг Шернфельд хотел доказать свое королевское происхождение и подделал свою родословную, а никакой Бритты Карт в природе не существовало.

Но, как бы то ни было, казалось, что фортуна повернулась к Густаву лицом, когда ему пришло заманчивое предложение из Москвы – Борис Годунов, новый русский царь, предложил выдать за него свою дочь Ксению. Густав отправился в Россию один, и, казалось бы, оставалось ему лишь креститься в православие, и брак на дочери одного из самых богатых монархов Европы был ему обеспечен. Борису же хотелось породниться с одним из самых знатных королевских родов Европы и добиться признания среди европейских монархов.

Неожиданно в Москве появилась Катерина – так русские называли Катарину Катер – и все испортила. Может, в Европе это и было в порядке вещей, но Борис разорвал брачный контракт при одной мысли, что отдаст свою кровиночку развратнику. Впрочем, к Густаву он отнесся более или менее благосклонно и даже передал ему в кормление Угличское княжество, с условием, что он туда поедет без Катерины. Густав так и сделал, но Катерина все равно, к вящему недовольству царя, прибыла туда где-то через месяц.

По знаку Бориса, я рассказал Густаву про то, что произошло на Балтике, про смерть его дяди Карла, про Столарма, и про то, что шведский риксдаг проголосовал за то, чтобы регентом назначить Густава. Швед побледнел, затем покраснел, а затем начал нас благодарить, принял наше предложение (как будто я сомневался!), и выразил желание уехать как можно скорее.

На Никольскую мы ехали в одной карете. Солнце уже закатилось за крыши домов, но было еще относительно светло.

У дверей своего дома Густав вдруг сказал по-немецки:

– Ваше превосходительство, не могли бы мы… переговорить? Сегодня уже поздно, может быть, завтра?

– Я к вашим услугам, ваше высочество, – ответил я и повернулся, чтобы выйти.

– Прошу вас, останьтесь на минуту!

Ворота дома открылись, и мы въехали во двор. Резко распахнулась дверь, и на пороге появилась толстая и страшная баба с мышиного цвета волосами и весьма неприятным выражением поросячьего лица, с двойным подбородком и непропорционально длинным носом, показавшаяся мне странно знакомой. Она начала какую-то тираду, но, увидев меня, остановилась на полуслове и даже изобразила некое подобие улыбки, хотя глаза смотрели на меня, как на унтерменша.

– Добрый день, уважаемая дама. Меня зовут Алекс, принц Николаевский, – сказал я по-немецки с учтивым поклоном.

– Вы говорите по-немецки? – глаза ее резко потеплели, видимо, она решила, что я – европейский джентльмен, а не русское быдло.

– Именно так, фрау…

– Катер! Катарина Катер! Но вам дозволяется именовать меня просто Катариной! – На ее лице появилось весьма кокетливое выражение, что смотрелось, откровенно говоря, несколько нелепо.

– Благодарю вас, Катарина.

– Надеюсь, что вы почтите нас своим визитом во время нашего пребывания в этом ужасном городе, – осклабилась она.

– Непременно! А сейчас вы, наверное, устали после долгой дороги…

– Именно так, поэтому прошу простить нас! – Она увела Густава, а я вернулся к себе.

Минут через десять, ко мне постучались.

– Княже, тут какой-то иноземец, то ли Бустель, то ли Густель, хочет вас видеть.

– Густав?

– Может, и так. По-русски он говорит бегло, но со странным выговором.

Я спустился во двор.

– Ваше превосходительство, – залепетал швед, как только увидел меня. – Можем ли мы уединиться где-нибудь в более… приватном… месте?

– Пойдемте!

Мы вошли в одно из помещений на втором этаже. Я распорядился принести чаю, но Густав умоляюще посмотрел на меня:

– Можно водки, ваше превосходительство?

– Давайте лучше вина, – предложил я великодушно. Водку я не люблю – не там, что называется, вырос – а пить вместе с ним придется.

Тостов тогда не произносили – появились они, как я где-то прочитал, лишь через сто лет, в Англии, и потому выпили мы первую рюмку молча. Точнее, я свою лишь пригубил, а Густав выхлебал более половины бокала, потом остановился и с удивлением сказал:

– Это прямо напиток богов, ваше превосходительство! Откуда это замечательное вино?

– Из нашей Русской Америки, – ответил я с гордостью, хотя сделано оно было триста сорок лет тому вперед.

– Из Русской Америки?

Пришлось ему рассказать нашу обычную легенду. Он внимал каждому слову, не забывая глотать вино. После второго бокала, я сказал:

– Ваше высочество, то, что я вам теперь расскажу, требует трезвой головы. Давайте мы пока попьем чаю. Или кофе.

– А что это – кофе?

Я заказал кофейник, сливки и сахар. Кофе, увы, нашему шведскому Ромео не понравился, и он вновь выразительно посмотрел на бутылку с вином. Я догадался налить ему еще. Отхлебнув полстакана, он неожиданно сказал:

– Ваше превосходительство, умоляю вас. Можно мы с вами отправимся на Балтику как можно скорее?

– А как на это посмотрит фрау Катарина?

– Ваше превосходительство… я бы… я бы… я бы не хотел брать ее с собой!

– Она же мать ваших детей, – сказал я с удивлением.

– Сигрид родилась через шесть месяцев после нашего первого… соития. Катарина пыталась убедить меня в том, что бывает и так, но я-то учился наукам и знаю, что, хоть такое и возможно, но рождается ребёнок совсем маленьким и слабым, и почти всегда умирает. А Сигрид семь фунтов при рождении весила. А Ларс – вылитый слуга, который был у нас в доме в Данциге, причем и он был зачат в то время, когда меня не было – я уезжал тогда в Ревель и вернулся только через три месяца. Не мои они дети, поверьте мне. Да и не взяла их Катарина с собой, оставила с кем-то в Данциге и, когда я предлагал ей выписать их в Углич, сказала, что не хочет, чтобы они жили в дикой стране. Сама же из этой "дикой страны" уезжать не хочет.

– Почему тогда вы до сих пор с ней?

– Ваше превосходительство, она – мегера! Вы думаете, я сам ее сюда выписал? Нет, она прибыла в Москву, услышав, что меня сюда пригласили, и испортила мне династический брак с принцессой Ксенией. А Ксения – весьма красива, мила, и умна, в отличие от Катерины.

– И что вы хотите, ваше высочество?

– Не могли мы отъехать тайно? А Катерине я оставлю терем в Угличе и денег на прокорм детей, даже если они не мои.

Плейбой, твою мать, подумал я. Связался с дурой, теперь не может с ней совладать. И, главное, он нам нужен – иначе шел бы ты, голубчик, куда подальше, сам бы и разбирался со своей «бабой гневной». Вслух же сказал:

– Ладно, придумаем что-нибудь. Только вы будете делать все, что я от вас потребую, и ничего не предпримете без моего разрешения.

– Йа, йа, – закивал тот головой.

– И ни слова ни вашей уважаемой подруге, ни кому-либо из слуг. И, самое главное, больше не пейте – а то разболтаете еще в пьяном виде.

Густав выпил залпом то, что оставалось в кубке, после чего перевернул его и водрузил в таком виде на стол. Я еще сокрушенно подумал, что на столешнице дорогого дерева будет красный круг от вина, но что поделаешь. Тем более, не моя эта мебель, просто мама учила меня бережно относиться ко всему.

– Завтра с утра я займусь организацией нашего путешествия. Давайте встретимся в обед.

И я проводил шведа до ворот его дома, после чего стёр винный круг со столешницы и пошел спать. А, когда добрался до постели, вдруг вспомнил, кого мне так сильно напомнила Катарина. И по внешности, и по характеру она была очень похожа на мою первую супругу, ту самую, из ныне далёкого будущего.

11. Замыслил я побег…

Не будь с Густавом Катарины, сели бы мы на поезд и поехали бы себе спокойно. Конечно, поезда XVII века – это не «Красная стрела», на которой мы планировали ехать в Москву из Питера по завершении путешествия на теплоходе. Но, все равно, суток за двадцать спокойно бы добрались, если не быстрее.

А тут пришлось решать несколько дополнительных задач. Во-первых, уехать нужно было так, чтобы Катарина об этом не прознала. Во-вторых, важно, чтобы про то, куда именно отъехал Густав, она если бы и узнала, то нескоро. Иначе в ее характере было бы заявиться в Стокгольм и устроить очередную бучу, которая поставит крест на регентстве Густава. А это сыграет на руку противникам Столарма и той партии, с которыми мы стали практически союзниками. Мне, конечно, известно, что, случись что со Столармом, эта партия нас с радостью предаст – но только если у нее будет стимул. А вот их противники сделают все, чтобы насолить России, и их приход к власти еще менее желателен.

Будь я моральным эквивалентом немца начала сороковых годов двадцатого века, либо английского джентльмена практически любого временного периода, я б просто распорядился, чтобы сию прекрасную даму попросту замочили. Но, к счастью, это не наш метод. Надо бы задержать ее хоть на пару-тройку месяцев. Но как?

Дмитрий Иванович Годунов сразу предложил мне наказать «Катьку» за то, что не подчинилась в своё время указу царя и поехала в Углич. Но, при всей моей нелюбви к фрау Катер, я отказался сразу, да и Густаву подобное вряд ли бы пришлось по душе. Зато это натолкнуло меня на достаточно элегантное решение. Услышав его, Дмитрий Иванович впервые за всё время нашего знакомства позволил себе улыбку и даже сказал, что, «не будь ты заморским князем», он взял бы меня дьяком в свое управление.

В час дня, я постучался в двери дома, где обитали Густав "и баба его". Ворота открылись, и по ушам мне ударили вопли, живо напомнившие мне нью-йоркскую полицейскую сирену. Слуга пошел доложить о моем прибытии, и через минуту крик замолк, а еще через две меня ввели в обеденную залу, где за длинным столом сидели лишь Густав и Катарина.

Она дожевала какой-то кусок мяса, который она придерживала за кость, посмотрела на меня, и промолвила:

– Ваше превосходительство, изволите подождать до конца обеда, а потом мы к вам присоединимся.

Густав посмотрел на неё с удивлением:

– Дорогая, а почему бы не пригласить принца разделить нашу трапезу?

– А ты что, не видишь, что здесь лишь две порции!

Конечно, на столе стояло столько, что мы бы и втроем всего не съели, но я и не собирался набиваться в компанию сей прелестницы. Поклонившись, я вышел и вернулся к себе, где уже поджидали двое из Конюшенного приказа. Я ещё раз провел с ними инструктаж, а затем отошёл в другую комнату, достал планшет, и освежил память насчет полузабытого мною латинского языка. А в два часа я решил, что пора, и снова отправился к соседям.

На этот раз меня отвели в горницу, где находился один Густав. Я ему успел сказать по-латыни, чтобы ничему не удивлялся, тот же с улыбкой кивнул. Минут через пять, к нам присоединилась Катарина, а еще через пару минут я услышал громко произнесенные слова: «По воле государевой!» В горницу вошли дюжие молодцы из Конюшенного приказа.

Нам сообщили, что «свейский принц» Густав обвиняется в колдовстве и чернокнижии. Для следственных действий он будет препровожден в Конюшенный приказ, дабы провести следствие и примерно наказать чародея. Густав, побледнев, указал им, где хранились его записи и книги, а где пожитки. Всё было бережно упаковано и перенесено в возок, а затем туда посадили Густава и уехали. Катарина же все это время пребывала в полной прострации.

– Что же мне делать, ваше превосходительство? – запричитала она, как только собралась с мыслями. – Если Густав чернокнижник, то что они сделают со мной? Я же не знала, что он колдун!

– Надо бы вам срочно уехать…

– Да нет, лучше я останусь здесь! – И она посмотрела на меня кокетливо и чуть выпятила свою хоть и отвислую, но внушительную грудь, став еще более похожей на мою, к счастью, бывшую.

– Фрау Катер, я бы на вашем месте срочно покинул Москву. Если вас сейчас не задержали, то это не означает, что вас не арестуют чуть позже. Ведь кто знает, какие показания Густав даст под пытками… Поэтому я и предлагаю вам как можно скорее уехать. У вас же есть деньги?

– Немного есть – эти звери не забрали нашей калиты.

– Я могу организовать вам транспорт до ливонской границы, а оттуда вы сможете добраться до Данцига.

– Лучше уж я вернусь в Углич, – по ее мечтательной улыбке я заподозрил, что и там у нее кто-то имеется, раз уж не получилось с «принцем» в моем лице. Но меня поразило, что к детям ее совсем не тянет.

Я пообещал организовать ей транспорт в самое ближайшее же время, тем более, что об этом я тоже договорился с Годуновым-дядей. Только мы думали, конечно, что она захочет в Данциг. Впрочем, Углич подходил намного больше, ведь и новости о том, что Густав стал регентом, дойдут намного медленнее, да и добраться до Стокгольма ей будет не в пример сложнее. Чтобы она не передумала, я поспешил добавить:

– Только вы, Катарина, соберитесь прямо сейчас – лучше уехать как можно скорее. Думаю, часа через два я смогу организовать вам возок.

Через искомые два часа, она, бросив последний призывный взгляд, отъезжала по Никольской в направлении Сретенских ворот. Дальнейший путь ей предстоял через Лубянскую площадь и по Сретенке на Сергиев Посад и Углич. Проводив ее взглядом, я направился в Палаты, где нам предстояла последняя для Густава аудиенция у царя. Оттуда нас довезли в крытом возке к Богдану, а, как только начало светать на следующее утро, наш поезд отправился на Тверь. Побег удался.

12. И вот опять вагоны, перегоны, перегоны…

На сей раз наш караван должен был состоять из всего пяти повозок – одна для нас с Богданом и Густавом, одна с четырьмя «идальго» для охраны, одна с людьми Богдана, одна для Густава в сопровождении некого подьячего, Василия Куркина, из все того же Конюшенного приказа, и одна с новыми архиереями и монахами. Так мы доехали до Твери за всего четыре дня, как Густав ни плакался на каждой остановке, что он устал и больше не может, и что Катарина не одобрила бы такого путешествия. Я не выдержал и сказал:

– Ваше высочество, а не угодно ли вам съездить в Углич за Катариной? Она будет очень рада вас видеть!

Густав резко замолчал и больше о своей брошенной "красавице" не упоминал. Впрочем, в Твери мы остановились на ночь не абы где, а в путевом дворце царя – и я Густава, который, судя по аромату, давно не мылся, потащил в баню, преодолевая сопротивление и крики, что он, мол, не верит в русские бани. Понравилась ли ему больше всего парная, сам процесс мытья, либо две довольно-таки дородные банщицы, либо рыбка под пиво после бани, сказать сложно. Но я впервые увидел, как он счастливо улыбается, и, во время послебанного отдыха, он запел, что собирается построить точно такую же баню в Стокгольме. Затем его лицо приобрело хитрое выражение, и он удалился под предлогом усталости. А когда я проходил мимо его спальни по дороге в свою, оттуда выпорхнула та из банщиц, которая отличалась поистине героическими пропорциями. Она призывно улыбнулась и мне, но, даже если бы у меня было желание заняться блудом (коего у меня и вовсе не было), то, уж извините, не с дамой подобных размеров.

Каравану из Александрова оставалось полдня пути до Твери, и я решил погулять немного по городу. Я когда-то видел альбом Калинина, как Тверь именовалась в советское время. Город мне показался провинциальным и не очень интересным; зато Тверь конца XVI века была красавицей, расположенной над Волгой там, где в нее впадает река Тверца. Я вспомнил, что в восемнадцатом веке большая часть города сгорела, после чего он был перестроен Екатериной II по новому плану. А сейчас было заметно, что в недавнем прошлом она была соперницей Москвы.

Когда я вернулся в путевой дворец, оказалось, что меня ждет некий купец по имени Иван Головин. Он поклонился и сказал:

– Княже, дозволь мне пойти вместе с тобой до Новгорода.

– Добре, Иване, но почему с нами?

– Ты же порешил ватагу Волчонка. А теперь о тебе и твоих такая слава, что лихие люди к вам даже не подойдут. Не бойся, я заплачу, ведь разбойничьи набеги стоят мне намного больше.

– Денег не надо. А если привезёшь нам в Новгород в наш элеватор – так мы называем хранилище для зерна – десять телег жита, то мне этого будет достаточно.

– Мало просишь, княже.

– И добре.

– А обратно скоро пойдете?

– Мы – наверное, не сразу, а мои люди – да.

– За десять телег?

– Тогда с доставкой в тверской элеватор.

– Добре!

– А если ещё зерна привезёшь, в Тверь либо Новгород, то мы заплатим тебе по двадцать московских копеек за меру[5].

– Вельми много сие. А зачем тебе зерно, княже?

– Бают, что в следующем году неурожай большой будет.

– Продавать будешь?

– Побойся Бога! Какое там продавать, если голод. Будем его раздавать голодным.

– Тогда, княже, буду брать десять копеек за меру. Дозволь и мне благое дело сделать.

– По рукам!

Подписывать мы ничего не стали; слово русского купца было сильнее любого контракта.

Через час пришли наши ребята – несколько десятков военных, разнообразные специалисты, и, что меня особенно обрадовало, картофель, оружие, и многое другое. С собой я взял еще четырех «идальго», а несколько мешков картофеля отдал в Христорождественский монастырь, где пребывали наши духовные лица, для того, чтобы его и в монастыре посадили, и в другие монастыри передали.

Густав, к моему удивлению, вторично напросился с нами в баню, но на этот раз – уже открыто – покинул нас в обществе другой банщицы. Кстати, после Твери, я начал время от времени пересаживаться в его возок, отправляя подьячего Ваську к Богдану. Васька, кстати, меня очень благодарил – мол, от Москвы до Твери в возке пахло весьма плохо, а теперь стало «лепо».

У меня сложилось впечатление, что отношения Густава и Катарины можно было сравнить с кроликом и удавом; чем дальше в прошлом оставалась его прежняя жизнь, тем больше верилось в то, что ему всего тридцать два года. Теперь он постоянно улыбался, и общество его мне стало действительно нравиться. Он с огромным удовольствием слушал мои рассказы про Русскую Америку, а сам поведал мне о том, чего успел добиться на стезе алхимии. Особенно мне понравилось, что он научился делать оконное стекло, а также менее дымный порох. Нашими технологиями я делиться не стал – нефиг им уходить в Швецию; зато Густав сам предложил показать моим людям все, что он умеет, когда мы прибудем в Николаев.

После истории с Волчонком, когда один из членов артели оказался ватажником бандита, я ожидал, что в Новом Торге ничего построено не будет. Оказалось, что я ошибался – на окраине городка высился новый элеватор, а когда я пришел к главе артели ради окончательного расчета, тот хотел лишь половину договорной суммы, сказав, что это «во искупление греха нашего брата». Когда я заставил его взять всю обещанную сумму, он и его товарищи пообещали купить на дополнительные деньги зерна, а первые четыре телеги поставить бесплатно. Зерно они собирались купить у помещиков – урожай обещал быть щедрым, и цены на пшеницу и рожь были весьма низкими, ведь нужно было найти место для нового урожая.

В Новгороде мы распрощались с Иваном Головиным и поехали быстрее, так что до Борисова добрались уже к двадцать девятому июля, и тогда же перебрались через Неву. Река несколько обмелела, и «Победа» находилась в Николаеве. А мы решили провести пару дней в новом нашем городке на Охте.

Александров за неполные два месяца превратился в немалого размера городок – уже были построены около пятидесяти домов, школа, церковь, причалы, амбары, перевалочный пункт для зерна, и многое другое, а вокруг строились все новые дома – с помощью техники, привезенной нами. В порту стояло несколько русских и немецких кораблей, разгружавших зерно и другие товары, и загружавших лес. Похоже, как говорил некогда любимый мною и ненавидимый собственным народом Горбачев, «процесс пошел, подвижки есть».

Владыка Агапит сразу же объявил нам, что, до перехода в Русскую Америку, он, с благословения патриарха, останется пока в Александрове, а владыка Марк отправится в "град Николаев". Храм наш превратился в собор, а для жизни он выбрал себе маленькую избушку на Государевом Дворе, сказав, что ему больше и не надо. При нём остался и один из монахов.

На следующий день, я отнес царские грамоты нашим ребятам, а также поговорил с Тимофеем – нашим будущим «человеком из центра». А утром тридцать первого июля по новому стилю мы ушли в Николаев.

Глава 2. Балтийская интерлюдия

1. Николаевские дни

Тридцать первого июля по новому стилю, или двадцать первого по старому, я стоял и дивился на новый и прекрасный город. Там, где «на берегу пустынных волн» еще два месяца назад теснилась пара финских хуторов, окруженных густым хвойным лесом, теперь находился немалого размера городок, всяко побольше Александрова. Мостки еще не были полностью готовы, и если наш «Олений остров» – именно так именовалась бывшая «Борода пророка» – еще мог пришвартоваться напротив своего собрата «Святого Марка», то и «шведы», и «Победа» вынужденно стояли на якоре в бухте.

– Это что за корабль? – услышал я вопрос на немецком. Рядом со мной оказался Густав, пялившийся на «Победу» так, словно это было чудо-чудное и диво-дивное.

Почти всю дорогу качало, и довольно сильно. От качки плохо мне было лишь тогда, у мыса Горн; по сравнению с тамошними пятнадцатиметровыми монстрами, волны на Балтике были не более чем мелкой рябью. Зато наш шведский друг лежал пластом на полке в капитанской каюте, которую мы с ним делили. А теперь, вишь, ожил.

– Наш корабль из Русской Америки, – улыбнулся я, наслаждаясь его реакцией. – Именуется "Победа".

– Боже на небесах, вы умеете строить корабли из металла? Да еще и такие огромные? А где у него паруса?

– Ему они не нужны, – с многозначительным выражением лица ответствовал я. – У нас, знаете ли, другие технологии.

– А можно будет на него взглянуть вблизи? Хоть одним глазком?

– Посмотрим. Как получится.

А про себя я подумал, что, с одной стороны, нас посещали и шведы, и датчане, и испанцы… Но, с другой, Густав – ученый, и, как было написано в энциклопедии, весьма незаурядный для своего времени. Так что он вполне может что-нибудь позаимствовать в той или иной форме, с применением известных ему технологий. Если бы это он это сделал для нас, я был бы только рад. Но все, что он сделает, будет в интересах шведов, даже если они, на данный момент, являются нашими союзниками…

У причала нас встречал Саша Ахтырцев самолично, с небольшим почетным караулом, состоящим – такое у меня сложилось впечатление – из хроноаборигенов – нашим, наверное, не улыбалось заниматься хрен знает чем. Густава встретили с надлежащими почестями и отвели в подготовленные для него покои в одном из общежитий, построенных в «центре» Николаева, если это можно было так назвать. Проводив его взглядом, мы с Сашей обнялись.

– Товарищ князь, – сказал мой заместитель. – За время вашего отсутствия никакого присутствия не было!

– Скажешь тоже, не было. А кто все это построил?

– Услышав, что мы тут обосновались, к нам повалили как русские из Приладожья и Приневья, так и местные финские племена – карела, водь, весь, ижора, а также эстлянцы и сумь – так здесь именуют финнов в нашем понимании слова. Мы выделили им землю к западу от центра, а русским – восточнее. Каждое финское племя, кстати, поселилось компактно; но мы их всех именуем финнами, так проще.

– А сколько их?

– К нам прибыли четыреста девяносто девять разноплемённых финнов и триста трое русских. Дома они строили сами, кроме того, их артели возводят новые строения. Для наших уже готовы три общежития на сто человек каждый, разве что отопление еще не сделано, но над этим работают; кроме них, несколько домиков. Один из них – твой. Там к твоему приезду навели порядок.

– Добро. Может, мне Густава туда переведёшь?

– Да ладно, его тоже неплохо разместили. Далее. Из камня сложена лаборатория. Почти готовы две школы – начальная и учительская академия.

– "Почти" готовы?

– Сами здания уже построены, да и внутренние стены уже имеются. Есть даже часть столов и скамеек – их делают карелы, тогда как будущие учителя работают над учебными пособиями.

– А какие планы насчёт обучения?

– Первым делом нужно обучить иноплеменников русскому, а русских – счёту, чтению и письму. Почти все наши оказались грамотными, но на полууставе, придётся переучивать. Но сначала мы займёмся финнами. Уже завтра, первого августа, в двух помещениях будут проводиться первые уроки русского языка для иностранцев. А с пятнадцатого в третьем зале начнется курс чтения и письма на американском шрифте для русских…

– Американский шрифт? Так вы это обозвали, – усмехнулся я.

– Именно. И, одновременно, будут учиться американским же цифрам – настоящие арабские, как ты, наверное, знаешь, совсем другие.

– Бывал в Египте, видел, – усмехнулся я. – Ну что ж, американские так американские.

– Кстати, какие у тебя дальнейшие планы?

– Если погода улучшится, то пойдем завтра в Ревель на «Льве». А какой, кстати, прогноз?

– Ну, метеослужба обещает… – И, увидев выражение крайнего удивления на моем лице, поспешил меня утешить. – Точнее, наши финны говорят, что завтра ветер будет, послезавтра, наверное, тоже, а потом должно успокоиться.

Как и было обещано, ночью завыл ветер, и на следующий день море покрылось барашками волн. Увидев это, Густав побледнел, хоть и выразил готовность идти в Ревель, но я, понятно, решил пока остаться. Делать было нечего, и я связался с Москвой (все там шло своим чередом), с Гогландом (то же), с Ревелем (и там ничего нового), осмотрел новые постройки (как будто от меня что-нибудь зависело), и, наконец, сходил в лабораторию посмотреть на Густава.

Когда я туда вошел, Густав как раз насыпáл серый порошок в каменную миску. Положил полуметровый фитиль так, чтобы конец его упирался в миску, затем поджёг его от лампы. Через минуту, порошок вспыхнул и быстро погас, причём дыма было очень мало.

– Надо же, почти бездымный порох, – сказал с уважением кто-то из наших ребят. – Густав научил нас его делать и даже формулу оставил. И, главное, его можно производить из совершенно обычных ингредиентов…

– Здорово! А что он вам ещё показал? – спросил я.

– Метод изготовления оконного стекла большими листами. Но обещает ещё несколько технологий.

Я взглянул на его высочество регента; тот практически светился от счастья. Когда я поблагодарил его, тот лишь ответил:

– Ваше превосходительство, это самая малость, которую я мог сделать для моих русских друзей после всего, что для меня сделали вы. Только можно вас об одном попросить?

– Конечно, ваше высочество!

– Когда Юхан достигнет четырнадцати лет и сможет править самостоятельно, не могли бы вы разрешить мне уехать к вам, в Русскую Америку? Очень хочется постичь ваши премудрости!

– Можно так сделать, ваше высочество, но тогда вы будете знать слишком много и не сможете вернуться в Европу.

– Знаю. Потому и не прошу вас открывать мне какие-либо секреты до моего прибытия в вашу Америку. А прожить остаток жизни я хочу у вас.

– Даже если у нас не приветствуется ходить по бабам?

– Даже тогда. Пора мне жениться, ваше превосходительство. Или здесь, но только, если она согласится уехать со мной. Либо там, у вас.

– Договорились, ваше высочество, – и я чуть поклонился. – Не буду пока вам мешать.

И вышел из зала, прикрыв за собой дверь.

2. Не было печали…

Той же ночью, я вновь почувствовал, что в постели я не один. Да уж, подумал я, отчитал ничем не связанного Густава за блуд, а сам-то… И, вместо того, чтобы сказать бедной Эсмеральде, что "между нами всё порвато и тропинка затоптата", единственное, на что я был способен – сослаться на усталость и ограничиться лишь объятиями. Когда я проснулся, я как можно тише перебрался через прекрасную перуанку, натянув на себя лишь трусы, и, подхватив одежду и обувь, выбрался из единственной комнаты моей "виллы" на улицу.

Шторм продолжался, лило как из ведра, и я попытался одеться под небольшим козырьком здания. Каким-то чудом ни единой моей тряпки не унесло ветром; я даже смог кое-как одеться и даже обуться, после чего перевёл дух – никто, такое у меня сложилось впечатления, не увидел своего "князя" в практически голом виде. А то попробуй отмойся от ярлыка извращенца… Стараясь бежать как можно тише, чтобы, не дай Бог, не разбудить Эсмеральду, я за две минуты добрался до главного управления промокшим до нитки. Никого в такую рань там не было, так что я вновь разделся, отжал всё в стоявший в углу под умывальником таз, вновь натянул трусы, и повесил всё остальное на балки. Печки в "офисе" ещё не было, а влажность была такая, что вероятность того, что хоть что-нибудь подсохнет, была мизерной. Делать было нечего, и я начал просматривать последние записи в лежащей на столе толстой тетради, но, если честно, практически ничего в них не понимал.

Через час ко мне присоединился Виталик, пардон, моим соизволением граф Виталий Дмитриев, мой заместитель и наместник на Балтике. В отличие от меня, он почти не промок – дождь успел утихнуть, да и жил сей благородный дон в двух шагах от управ. Увидев меня, он, подавляя смех, сбегал к себе за сменой одежды для меня, приготовил и мы занялись обсуждением достигнутого и планировавшегося на основе той самой тетради. К обеду, дождь кончился, да и ветер начал стихать; я решил посмотреть на то, что уже было построено, своими глазами. Мы с Виталей зашли за Густавом, но тот, как оказалось, и выходил-то из лаборатории лишь поспать – даже еду ему доставляли на рабочее место.

Если русский пригород напоминал новгородскую деревню, то финская часть города на самом деле состояла из районов, похожих друг на друга, за исключением немного менее вычурной "ревельской" части, заселённой вывезенными нами оттуда мастерами. Но, как оказалось, каждая народность селилась отдельно – водь с водью, весь с весью, карелы с карелами…

– Не очень они друг друга жалуют, – ответил на мой невысказанный вопрос Виталий. – А вот с русскими у них проблем нет. Да и межнациональных браков уже немало.

– А ты как в этом отношении?

– Пока никак. Не нашёл ещё той самой…

В шесть часов вечера пришло срочное сообщение из Ревеля – прибыл Столарм и просит встречи с нами, причём как можно скорее. Подумав, я решил пойти на «Победе». Она содержалась в полной готовности, а ветер к вечеру стих настолько, что мы перебрались на борт немедленно. И, хоть мне и было немного совестно, я обрадовался, что не придётся вновь ночевать с Эсмеральдой; я чувствовал, что могу на этот раз и не удержаться.

Когда я проснулся, солнце уже взошло, а Котлин превратился в чёрточку на горизонте. Часа через два проснулся Густав и попросил мне показать ему корабль. Ни на мостик, ни к машинам я его, естественно, не повёл, но он всё равно был в полном восторге. Он обращал внимание на многое из того, что для нас было обыденным делом – и на электрическое освещение, и на стекло в иллюминаторах, и на надстройки и стрелы на палубе, и даже на такие мелочи, как длинные ковролиновые дорожки в коридорах. Обедали мы одиннадцать, после чего я настоял на послеобеденном отдыхе, чтобы не продолжать тур. Впрочем, где-то часа через полтора нам объявили, что мы подходим к Ревелю.

На берегу нас ждали почётный караул, возглавляемый лично Столармом, и роскошная карета с гербом рода Васа. Адмирал поклонился и приветствовал Густава, назвав его "ваше королевское высочество", после чего пригласил нас в карету. И мы помчались в Ревельский замок, где Густава отвели переодеваться в платье, "приличествующее регенту". Мне же Столарм шепнул:

– Ваше превосходительство, как только вы увидите, что я покидаю помещение, извольте следовать за мной. Не сразу, а через несколько минут.

Мы вошли в парадный зал. Вскоре вошёл Густав, одетый в мантию с меховой оторочкой. Столарм торжественно объявил Густава новым регентом и водрузил на его голову небольшую корону. Густав с поклоном ответил вполне монаршим тоном:

– Адмирал, благодарю вас за верность и за ваши подвиги, и назначаю вас своим главным советником. Пусть каждый слушается адмирала Столарма, как меня самого.

После этого начался пир. Есть после достаточно обильной трапезы на "Победе" не хотелось вообще, пить тоже, но "банкет" был вполне на уровне; конечно, по сравнению с пирами у Бориса, здесь было относительно скромно, да и мясо было либо пережарено, либо недожарено, но, насколько я помнил, шведская кухня никогда не отличалась изяществом. Зато вина из королевских подвалов Арвид не пожалел, хоть оно и было по современным мне лекалам довольно-таки примитивным. Практически все присутствующие, включая самого Густава, предались обжорству и алкоголю; я же лишь пригубил свой кубок, заметив, что Столарм делает то же самое.

Минут через двадцать, адмирал, извинившись, пошел к боковой двери. Минут через пять, я последовал за ним; меня встретил какой-то офицер и провел в частный кабинет Столарма.

Тот обнял меня, что было весьма нетипично для шведа, и тихо сказал:

– Рад вас видеть, ваше превосходительство, – сказал он. – Вы сделали невозможное!

– Благодарю вас, адмирал!

После чего Столарм перешел к делу.

– Ваше превосходительство, есть хорошие новости, есть и плохие. Начну с плохих. Не все горят желанием видеть Густава регентом. Стокгольм сейчас во власти Карла Юлленъельма, незаконнорожденного сына того самого Карла, которого здесь недавно повесили. Южная Швеция, острова Готланд и Эланд – наши, равно как и Або со всей Финляндией, а также Ревель и вся Эстляндия. А вот все к северу от Норршёпинга – на стороне Юлленъельма.

– Весело тут у вас…

– Но есть новости и получше. Кое-кто из людей Карла – включая герцогов Вестманлана и Сёдерманлана – готовы присягнуть Густаву, как только он появится в материковой Швеции. Но вполне вероятно, что, если Юлленъельм появится вновь, то многие точно так же переметнутся к нему. Тем более, его флот, как мне только что доложили, сегодня с утра должен был выйти из Стокгольма по направлению к Або в Финляндии.

– И вы хотите, чтобы наша «Победа» прогулялась на рандеву с эскадрой этого Юлленъельма…

– Именно, причём чем скорее, тем лучше. Ведь они ничего не знают о вашем визите… А мы подойдём чуть позже.

Подумав, я предложил такой вариант:

– Мы выходим немедленно. Густава вы возьмёте с собой?

– Вероятно, так будет лучше. И ещё… я буду вам очень благодарен, если вы потопите как можно меньше кораблей противника. Ведь они тоже шведы.

– Кстати, насколько я знаю, подход к Або достаточно сложен.

– Я приготовил для вас лоцию, и, кроме того, я дам вам двух лоцманов.

Ночью мы дошли до точки милях в пяти от Або, а к самому заливу мы подошли с раннего утра. У входе в гавань Або на полуострове, который швед-лоцман назвал Кува, в каземате располагалась батарея, защищавшая вход в залив. Три корабля обстреливали её с расстояния примерно в полмили; ядра самой батареи до них не долетали, зато от стен каземата то и дело поднимались клубы пыли.

Чуть подальше располагались ещё двенадцать кораблей, на одном, с гордым названием "Лоюрет" ("Рысь"), державшегося дальше всех от каземата, зато ближе всех к нам, реял королевский штандарт семейства Ваза. Ну что ж, подумал я, пора действовать. Можно, впрочем, особо не напрягаться – наша "Победа" запирает им выход из залива, а, пока мы попадём на дальность их выстрела, мы сможем потопить все пятнадцать. Если, конечно, захотим.

Но сначала я приказал сделать один предупредительный выстрел, примерно с двух с половиною миль. И нам несказанно повезло – снаряд наш угодил в мачту самого дальнего шведа, чьё название я даже не смог разобрать на такой дистанции, и снёс её начисто.

Все-таки приятно, когда тебя уважают. Один-единственный выстрел, и вот уже шведские флаги ползут вниз. От "Рыси" отделилась шлюпка и пошла в нашем направлении. Мы спустили им штормтрап, и вскоре на нашу палубу ступил богато одетый молодой человек в золоченом шлеме.

– Я Карл Юлленъельм, регент Швеции. Какое вы имеете право…

– Заходите, ваше высочество, – сказал я с улыбкой. То что это Юлленъельм, я уже подозревал – ведь фамилия его, придуманная отцом, и означала «Золотой шлем». Чуть поклонившись, я продолжил:

– Я Алексей, князь Николаевский, союзник легитимного короля Швеции Иоанна и его регента, Густава.

– Ваше превосходительство, – сказал тот напыщенно, – Легитимный регент – я. А Густав, как вам, должно быть, известно, в России. Так что ваши действия – не более, чем пиратство. Если вы немедленно покинете…

– Вас неправильно информировали, ваше высочество, – сказал я, – Густав в Ревеле и вот-вот будет здесь. Вместе с адмиралом Столармом.

– Понятно… – сказал Юлленъельм и вдруг переменил тактику. – Ваше превосходительство, а вы не позволите нам вернуться в Стокгольм? Мы уже наслышаны о вашем корабле и знаем, что любое сопротивление вам – самоубийство.

– Увы, не могу, – сказал я. – Если вы сдадитесь, то я гарантирую вам жизнь. Более того, я буду ходатайствовать перед Густавом о сохранении вашего имущества, а также имущества ваших людей. Хотя, конечно, разрушения и смерти, уже причиненные вами, вам придется оплатить сполна, равно как и контрибуцию за развязанный вами мятеж.

– Ну что ж, ваше превосходительство, – сказал тот уныло, – придется согласиться на ваши условия. Эх, не будь мой папа таким безрассудным, он и сейчас был бы королём, пусть еще некоронованным…

– Если бы ваш папа поступил согласно данному им слову, то, наверное, был бы королём. А резня людей, сдавшихся ему под честное слово, и привела его к бесславному концу. Тем более, он сам в ней участвовал.

– Вы правы, ваше превосходительство. И я верю, что вы сдержите своё слово.

– Именно так, ваше высочество. Вас мы попросим остаться на нашем корабле почётным гостем – адмирал Столарм вот-вот будет здесь. Ваши люди донесут новость о вашей капитуляции до кораблей вашего флота. И я не советую пытаться уйти из залива – мы, знаете ли, видим даже ночью, и тем более при ясной погоде, как сейчас. Надеюсь, что ваших капитанов нет самоубийственных наклонностей.

– Да куда уж там, ваше превосходительство, – грустно усмехнулся Юлленъельм, садясь писать прокламацию для своих людей.

3. Покой нам только снится…

Люди Юлленъельма донесли приказ о капитуляции до флотилии, и шведские корабли отошли от Кувы и сбились в кучу там, где я ему указал – примерно в полутора милях от полуострова. Юлленъельма увели в одну из кают и поместили под немецкоязычную охрану; им же предстояло разъяснить европейцу, как пользоваться умывальником, унитазом и туалетной бумагой. Хотелось бы, конечно, чтобы он помылся – шибало от него изрядно – но это было скорее из области фантастики. Другое дело – Столарм, который, хоть и чистокровный швед, но его семья живет уже веками в Финляндии и, как он мне рассказывал, больше всего его тяготила в Карловых застенках не неопределенность, а невозможность помыться.

Убедившись, что наши требования исполнены в полном объёме, я связался по рации с нашими людьми в Ревеле. Оказалось, что Столарм с трудом сумел поднять Густава из алкогольного ступора и буквально минут пятнадцать назад ушедшего из Ревеля. Увы, я не позаботился о том, чтобы придать ему человека с рацией, так что я не мог ни проконсультироваться с ним, ни узнать о его приближении. По словам моих ребят, "придёт он ориентировочно завтра часа в четыре пополудни, если ветер не переменится."

Пообедав с Юлленъельмом (чей запах перебил аппетит не только мне), мы отправили его обратно в его апартаменты, и я поднялся на палубу. Всё было в ажуре. Орудия и пулеметы "Победы" были расчехлены, а два вооруженных баркаса готовы к срочному спуску в море. Я опасался, что кто-нибудь из капитанов может от злости пойти на прорыв, но шведы вели себя, как паиньки, по крайней мере днём. А вот ближе к закату тихо снялся с якоря небольшой корабль под названием "Mercurius", сиречь "Меркурий", с обводами, свидетельствовавшими о его быстроходности. Я посмотрел в бинокль и увидел, что его капитан точно так же рассматривал нас в подзорную трубу. Увидев, как на его посудину навели два орудия, он сразу бросил якорь – «Я чё? я ничё!» С учетом того, что он не вышел за пределы зоны, выделенной для якорной стоянки, я решил пока ничего не предпринимать.

Ночью же этот "римский бог" решил еще раз попытать счастья. На этот раз мы позволили судну покинуть стоянку, а затем по нему ударили два прожектора, и по громкоговорителю пришел приказ встать на якорь и прислать капитана и старших офицеров к нам для разборок. Один из них и раскололся – им было поручено передать в Стокгольм новость о происшедшем. Его я отпустил обратно, а другим предоставил койки на одной из гауптвахт корабля.

Незадолго до рассвета с другого корабля был спущена лайба, которую, как мы потом узнали, захватили по дороге на Або. Её мы взяли «без шума и пыли» одним из наших баркасов; её команда попыталась прикинуться рыбаками, и загремели на вторую гауптвахту. А после восхода солнца никаких попыток более не последовало.

Подумав чуток, я решил пригласить Юлленъельма на завтрак; как ни странно, его запах я уже не воспринимал так остро. За чашечкой кофе, я разъяснил ему, что еще одно подобное художество – и я посчитаю наши договоренности недействительными. Тот даже не стал отрицать, что "Меркурий" и безымянная лайба действовали по его приказу, и вместо этого еще раз попросил о снисходительности. По собственной глупости, я согласился его простить и на этот раз.

Часов в пять на горизонте показались верхушки мачт, а еще часа через полтора я уже обнимал Столарма и обменивался поклонами с Густавом. Я рассказал адмиралу о происшедшем. Тот сначала обрадовался, но потом заметно поскучнел.

– Видите ли, ваше превосходительство… Мы, финляндские дворяне, считаем позором не выполнить данное нами слово. Так раньше было и в Швеции, но где-то в середине века все изменилось. Карл не выполнял своих обещаний, а яблочко от яблони, как известно, недалеко падает. Юлленъельму веры нет никакой.

– То есть вполне вероятно, что он пошлет еще один флот?

– Это-то как раз исключено. Капитаны присутствующих здесь кораблей – единственные во всём флоте, кто либо на его стороне, либо нейтрален. Но я полагаю, что, как только он получит свободу, он попытается поднять мятеж в материковой Швеции. А ваше слово, как я понял, не менее твердое, чем наше. И то, что вы пообещали «похлопотать» о подобном развитии событий, для него – гарантия того, что, как только будет выплачена контрибуция за мятеж, он эту свободу получит. Ничего, думаю, справимся и с его мятежом. Но сначала заставим и его, и всех офицеров кораблей принести присягу Густаву. Здесь же, в Або.

Собор в Або оказался весьма неплохим образцом кирпичной готики, знакомой мне по Северной Германии. Он вмещал более тысячи человек и был, наверное, раза в три длиннее собора Св. Марии в Ревеле. Мне досталось почётное место в первом же ряду, рядом со Столармом, тогда как Густава посадили на резное кресло перед алтарём. И Юлленъельм, и его офицеры по очереди преклоняли колено и произносили одну и ту же формулу. Как мне потом разъяснил Столарм, она гласила, что они обещают хранить верность принцу Юхану, а до коронации такового – его регенту принцу Густаву, "его же я вижу перед собой". Кроме Юлленъельма и трёх или четырёх офицеров, мне показалось, что все были вполне довольны.

После церемонии начался ещё один банкет в местном замке. В перерыве между блюдами, Столарм отозвал меня в сторону.

– Ваше превосходительство, в Або находятся склады с большим количеством зерна и солёной рыбы. Всё это было свезено туда по моему приказу перед началом Ревельской операции. Предлагаю вам перегрузить это на ваш корабль в счёт наших договорённостей.

– Предлагаю вам оставить годовой запас для самого города.

– Благодарю вас, ваше превосходительство. Но зерно для города находится на отдельном складе.

Я приказал перевезти зерно и рыбу на "Победу" для доставки в Николаев и далее парусниками в Борисов, где уже был построен перевалочный пункт. В дальнейшем же Столарм предложил доставлять зерно и железо прямо в Николаев. Я согласился – нам же будет легче.

– Ваше превосходительство, – добавил адмирал. – Основные торжества будут в Стокгольме, и я бы предложил вам сопровождать нас.

Подумав, я решил отказаться – иначе Густава могут воспринять как русскую марионетку. Марионеткой он и был, конечно, но марионеткой Столарма, что нас вполне устраивало. Вот что будет потом, когда «Победа» уйдет обратно в Америку, мы не знали. Столарму я был склонен доверять, но сколько он будет у власти? Может вновь оказаться в чьих-нибудь застенках либо быть казнен. Может и просто умереть, от покушения, яда, либо попросту болезни. А наш Густав, хоть и неплохой человек, но в деле бесхребетный слизняк, как я уже успел убедиться, и если у него появятся новые хозяева, будет служить и им, пусть через не хочу. Впрочем, и его могут захватить либо убить.

Да и нельзя забывать, что «Победа» по нынешним масштабам – чудо-оружие, но она у нас одна. И даже ее кратковременное отсутствие в Ревеле не так давно чуть не привело к гибели наших людей. Теперь, конечно, ее шведы боятся. Но, как известно, с глаз долой, из сердца вон; а, в данном случае, если нас какое-то время не будет, то и страх улетучится, и про договоренности могут забыть…

Ну и, наконец, через четыре года принцу Иоанну исполнится четырнадцать, и его коронуют. Какая у него будет политика, сказать сложно. Вполне возможно, что он решит опереться на других царедворцев, намного более враждебно настроенных к России. А через четыре года «Победы» тут точно не будет, и тем, кто останется, нужно будет заново показывать шведам, кто в доме хозяин. А это не так уж и просто.

– Видите ли, адмирал, моё присутствие могут неправильно понять. Ведь мы ещё недавно были врагами.

– Может, вы и правы, – подумав, сказал мне Столарм. – Но не могли бы вы отправить посольство для присутствия на этой церемонии?

– Думаю, что хорошо было бы, если бы посольство оставалось в Стокгольме постоянно. Через него, вы всегда сможете связаться со мной.

– А как?

– У нас есть такая возможность. Пока я на Балтике, любая весточка дойдёт до меня за несколько минут, да и в Москве – в тот же день.

Чуть поразмыслив, я оставил ему пару ребят с «Москвы», поручика Добровольческой армии, а ныне капитана, Аверкия Головина и подпоручика Добровольческой армии, а ныне лейтенанта, Евгения Мейендорфа, который за короткое время стал одним из лучших наших радистов. Оба в свое время служили в Гельсингфорсе и немного знали шведский.

На следующее утро, «Победа» отправилась обратно в Николаев. В моих планах было как можно скорее вернуться в Москву. Но не успели мы войти в порт, как Евгений Феофилович вызвал меня по рации.

– Алексей Иванович, увы, плохая новость. Пришел корабль из Нарвы. Её гарнизон взбунтовался против передачи города и замка русским, более того, в замок стянулось около полка с артиллерией. Они обстреливают русский Ивангород, где от силы наберется сотня солдат… Столарм предлагает прислать часть своего флота и экспедиционный корпус.

– Скажите ему, что не нужно. Пока они придут, мы и сами справимся.

4. Нарва-крепость справа

Военный совет проходил там же, на борту «Победы», в специально оборудованном кубрике. Длинный стол, несколько весьма неудобных стульев, на одной стене – карта мира, на другой – карта Балтики, фотокопии нескольких лоций, и доска, похожая как две капли воды на те, по которым я учился. Впрочем, я к своему удивлению узнал недавно, что и в СССР были почти такие же доски.

Сверху на доске была проставлена дата – 7 августа 1600 года. Они же 28 июля того же года по старому стилю, подумал я. А, если быть еще точнее, то 7108 год от сотворения мира. А под ними Виталий Дмитриев, мой заместитель, усердно тер доску смоченной в воде тряпкой.

– Отсюда до устья Наровы шесть-семь часов по морю. До самой Нарвы по реке где-то километров пятнадцать, но Победе туда лучше не соваться – глубины там небольшие, четыре-пять метров. В Усть-Нарве зато, согласно лоции, глубины до пятнадцати метров. Предлагаю сделать так – подходим к Усть-Нарве, она же, не побоюсь этого слова, Хунгербург, сиречь Голодная Крепость. Уничтожаем собственно крепость – она деревянная – и высаживаем десант. «Утки» и плавающие джипы уже на борту «Победы». Выгружаем имеющуюся технику – знаю, что ее у нас не так много, но для сельской местности сойдет – и совершаем бросок на Нарву. Сейчас девять пятнадцать. Если выйдем в десять, то подойдем к Хунгербургу не позже пяти часов вечера, скорее в четыре, а Нарву займем, наверное, часов в восемь-девять.

– Вот только Ивангород на последнем издыхании, – сокрушенно ответил я. – А что если…

Перед началом похода, я все-таки сумел выцыганить себе один вертолётик из найденных на «Святой Елене». Кроме того, я взял с собой несколько ящиков английских гранат номер 59, начиненных аммотолом. Радиус гарантированного летального поражения, если верить описанию – семнадцать футов, или чуть более пяти метров. В море – практически полный штиль, следовательно, стартовать можно и из Николаева. Возьму с собой дюжину гранат и посажу на заднее сидение пассажира. Точнее, пассажирку – и я уже знал, кого именно.

– А как ты собираешься гранаты бросать? – выслушав мой спич, спросил Виталька.

– У пассажира открываются боковые окна. Зависаем метрах в трехстах над целью, и пассажир сбрасывает две или три гранаты.

– А вас не собьют?

– У их мушкетов максимальная дальность стрельбы – около трехсот метров. При стрельбе вверх, естественно, меньше.

– А какая задержка запала?

– Эти гранаты взрываются от удара.

– А твой напарник справится?

– Не напарник, а напарница. Эсмеральда, хоть и миниатюрная, но силой обладает недюжинной и отличным глазомером. Места занимает мало, весит совсем немного, крови не боится. И, главное, знает, как выполнять приказ.

– Лёха, ты молоток! Вот только лететь лучше не отсюда. Если бы еще подгадать так, чтобы шведы не смогли опомниться после бомбардировки, как прибудут наши джипы… Взлетишь миль за шесть до берега.

– А что если Иван-город падет к тому моменту?

– Шведы не любят ночных боев. Они либо уже взяли Ивангород, либо сегодня на него не пойдут. Ни в первом, ни во втором случае ты им не поможешь. Разве что, возможно, уничтожишь часть тех пушек, что стреляют по ним. Но тогда пропадёт элемент внезапности.

Я сбегал к Эсмеральде. Увидев меня, она обрадовалась, заключила меня в объятия, и поцеловала, прижавшись ко мне всем своим столь желанным и упругим телом. Эх, не будь я женат, подумал я… Но моральный облик требовалось сохранить. Я с улыбкой высвободился из ее объятий и спросил:

– Эсмеральда, а ты умеешь кидать камни?

– Умею, конечно, – ответила она. – А зачем?

– А такое сможешь? – и я показал ей гранату.

Она подняла, взвесила ее в руке.

– И это смогу, Алесео.

Я вкратце объяснил ей свой план. Она лишь кивнула и быстро – за три минуты – оделась, спросив лишь, нет ли у меня гранаты без взрывчатки. Полдюжины таких гранат, окрашенных в желтый цвет, оказались в одном из ящиков, и почти всю дорогу она тренировалась – свинчивала колпачок и отпускала гранату.

Берег уже был виден, когда наш вертолет взмыл в небо и пошел вдоль реки Наровы. Минут через десять, мы уже были на том самом месте, про которое писала когда-то Наталия Кончаловская: «Нарва-крепость слева, Иван-город справа». Точнее, все было наоборот – для нас именно Нарва была справа. Верх стены ее крепости со стороны реки и Ивангорода был окутан клубами черного дыма. Я еще подумал сначала, что начался пожар, потом, услышав громоподобные выстрелы, понял, что это работает артиллерия того времени.

Ивангород еще держался, хотя то и дело новые ядра били в полуразрушенную стену, от которой постоянно летели осколки. Одна русская пушечка еще огрызалась, но калибр ее, судя по всему, был столь мал, что ядра никакого видимого вреда стенам Нарвы не причиняли.

Я направил вертолет над внутренним двором Нарвского замка. Там расположился лагерь с несколькими сотнями человек. Отдельно располагался шатер, а рядом с ним стояла группа богато одетых людей. То, что это были командиры, было ясно сразу.

Ну что ж, пора! Шведские командиры показывают на нас руками, наверное, недоумевая, кто мы такие и откуда взялись. Я завис над группой, и кто-то прицелился в меня из мушкета. Не дожидаясь выстрела, я даю знак Эсмеральде. А то, знаете ли, мы, конечно, знаем, что пуля не долетит, но что, если мы ошибаемся?

Девушка оказалась на высоте. Одна граната, вторая, и вся «группа в полосатых купальниках» осталась лежать неподвижно в неестественных позах. А мы уже у первых клубов черного порохового дыма. Сбросив две гранаты, мы нанесли визит и второй батарее, которую я определил на слух, и, не дожидаясь видимых результатов – все равно же ничего в пороховом дыму не видно – направились к третьей.

Попали мы на этот раз, наверное, прямо в бочонок пороха. От страшного взрыва тряхнуло вертолет, и я еле сумел его выровнять и уйти обратно ко внутреннему двору замка. Через секунду, полбашни рухнуло вниз, а во дворе начался пандемониум. На наших глазах кто-то выломал ворота, ведущие прочь от Наровы, и шведы, превратившиеся в обезумевшую толпу, побежали – как раз навстречу пулеметному огню подъехавших наших ребят. После первой же очереди оставшиеся в живых побросали оружие и подняли руки к небу.

Оказалось, что практически все офицеры были на военном совете у полковника Шлиппенбаха, командира полка, и в живых остался лишь один лейтенант, отосланный полковником доложить обстановку. К его счастью, он так и не успел взобраться на стену, зато до полковника и прочих офицеров был уже далеко и не попал под раздачу. Именно у него я и принял капитуляцию, после чего доблестных шведских вояк загнали в сырые подвалы замка.

Эсмеральду я на месте пассажира заменил на Виталия, причем мне не очень понравился его заинтересованный взгляд при виде прекрасной горянки. Но, вспомнив слова Патриарха про «хорошего мужа», я промолчал. Вертолёт взмыл в воздух, и мы полетели через Нарову в Ивангород. По нам не стреляли, и мы сумели благополучно сесть в крепости.

Человек в кафтане, отороченном мехом – и это в такую жару! – сидел на земле, а двое в красных кафтанах – тоже раненые – перевязывали его какими-то тряпками.

– Я – Алексей, князь Николаевский, личный посланник государя, – сказал я. – А се Виталий, граф Дмитриев.

Тот поклонился, как мог.

– Прости меня, пресветлый княже, что не могу встать и выказать своё почтение! Я – полковник Ивашка Пушкин, голова Ивангородского полка.

Я подошел к нему поближе и обнял его.

– Доложу я государю, как ты храбро держался под обстрелом шведа.

– Княже, а что у тебя за колдовская машина?

– То не колдовство, то именуется «вертолет». Летает потому, что крутится вот это – и я указал на лопасти.

– Княже, я видел, что ты летал сначала над шведом. Это ты взорвал шведские пушки?

– Именно так, и шведского полковника тоже. Теперь Нарва наша.

– Исполать тебе, княже! Не мыслил я, что увижу сей великий день!

– Иване, взять Нарву мало, надобно её удержать. Пошлёшь часть твоего полка туда.

– Мало у меня их осталось, пресветлый княже, и все раненые почти. А вот завтра должны подойти стрельцы. Наше дело было – продержаться до их прихода.

– Хорошо. А сегодня тебя посмотрят наши врачи.

– Благодарю тя, княже! Но пусть позаботятся и о моих людях. Прошу тебя, вылечи их.

– Сделаю, Иване. И тебя вылечим, – почему-то вспомнилась фраза из «Ивана Васильевича».

Сдача прошла безо всяких проблем, особенно после того, как они ознакомились с бумагой за подписью Густава, которую я привез с собой. Приказ о начале боевых действий был отдан комендантом крепости, тем самым Шлиппенбахом. Я связался со Столармом, и тот пообещал прислать корабль для эвакуации оставшихся в живых. Пока что они находились в подвалах замка, в длинном помещении, закрытом железными воротами. Именно там им предстояло провести два или три дня.

После непременного банкета, я сказал Эсмеральде, что она заслуживает самой высокой награды. Она грустно посмотрела на меня:

– Ты знаешь, мне хотелось бы лишь одного.

Я обнял её, а про себя тяжело вздохнул. Придётся нарушить обещание, данное Патриарху…

5. Возвращение блудного города

"Утками", грузовиками и джипами прибыла первая рота – где-то человек сто, не более. По словам Виталия, этого хватило для того, чтобы обезопасить замок, но для входа в собственно Нарву было маловато. Ожидался приход роты, тоже в основном из "москвичей", а также эскадрона николаевской кавалерии, которую за моё отсутствие, оказывается, наспех обучили и экипировали. В ней русскими – точнее, "москвичами" – были только офицеры, рядовой состав был смешанным, русские и карелы, водь и эстляндцы, словом, все те, кто переселился в Николаев за последние месяцы.

По рассказам ребят, Хунгербург взяли достаточно быстро – увидев "Победу", гарнизон попросту спустил флаги и сдался в плен. Состоял он, как оказалось, в основном из местных, лишь офицеры были шведами; их свои же и связали, а кое-где и зарезали, прежде чем поднять руки. В результате не пострадали ни крепость, ни многочисленные склады – в том числе зерна и солонины.

Согласно договорённостям со Столармом, к России переходил весь западный берег реки Наровы с тремя крепостями – Нарва, Хунгербург, он же Усть-Нарва, и Нюслотт[6], он же Сыренец, у истоков Наровы на Чудском озере. Две из них уже были в наших руках, и я предложил слетать к третьей.

Туда было дальше, чем я думал – минут, наверное, с двадцать-двадцать пять. Сам замок оказался практически руиной – шведы после Ливонской войны его так и не подлатали. Шведского флага над ним не было, да и каких-либо признаков того, что там кто-либо находился. Тем не менее, гарнизон там ставить придётся. Рядом располагались прямоугольники бурьяна по обе стороны того, что когда-то было улицей; между ними находились каменные развалины церкви, причём купол, валявшийся рядом на земле, был шлемовидной формы. И ни души…

Вернувшись в Нарву, мы ещё издалека увидели чёрный дым. Горело северное предместье, такие же дымы поднимались из нескольких мест в самом городе, но на широких стенах – метров в шесть в ширину – никого видно не было. К счастью, с севера как раз подходила конница и, кроме того, уже подъехала вторая рота.

Посадив вертолёт во внутренний двор замка, мы с Виталием пересели на джип и отправились к западным воротам. Здесь, в отличие от севера, предместья практически не было. Из широко открытых ворот понуро брела толпа людей в лохмотьях; многие несли детей, некоторые тащили – кто на плечах, кто на волокуше – стариков. Лошадей не было ни у кого, кроме человека в сутане, следившего за порядком.

Увидев кавалькаду наших машин, а также подъезжающую с севера конницу, многие, бросая скарб, побежали в поля к югу от дороги. Некоторые даже бросали детей и стариков. Только человек в сутане так и остался на дороге. Когда мы к нему подбежали, он устало произнёс:

– Убейте меня, русский, но не трогайте моих людей.

– А зачем мне вас убивать? Или их?

Тот замешкался, а я добавил:

– Меня зовут князь Алексис фон Николаев унд Николаевка. Мы не причиним вам никакого вреда. Ни вам, ни вашим людям.

На лице пастора выразилось изумление, быстро перешедшее в облегчение.

– Я – отец Юрген Шнайдер, ваше превосходительство. Здешние люди боятся русских, ведь девятнадцать лет назад, когда шведы заняли город, они, по распоряжению генерала Понтуса Делагарди, поубивали всё русское население, семь тысяч человек, и, кроме того, всех жителей Ивангорода и предместий.

– Отец Юрген, объявите, что мы никого, кто не был замешан в убийствах русских, не тронем. Слово князя. Они могут возвращаться к себе домой – грабежа не будет.

Пастор сложил руки лодочкой и зычно закричал:

– Русский князь пообещал, что русские не будет убивать и грабить.

Часть беглецов остановилась, и кое-кто начал с опаской подходить к дороге. Я сказал отцу Юргену:

– Но скажите им, чтобы не трогали дома других. Вот за это мы будем наказывать. Можете найти мне людей, которые пойдут с нашими солдатами? Ведь мы не знаем, что кому принадлежит.

– Сделаю, ваше превосходительство. И сам пойду с вами, если вы позволите. А вы можете остановить тот пандемониум, что уже творится в городе? Грабители действуют по всему городу, кроме самых богатых районов – они знают, что за подобные дела там их казнят.

Порядок удалось установить достаточно оперативно; около тридцати грабителей были убиты, и более ста сдались на нашу милость и были препровождены в подземелья замка, но этажом ниже, чем шведские солдаты. А я спросил у отца Юргена:

– А вы были здесь в восемьдесят первом году?

– Да. Мне тогда было всего-то двенадцать лет, но я никогда не забуду пожары, трупы стариков и детей, женщин, над которыми сначала надругались, а потом резали им горло… А через четыре года, Господу было угодно поразить Делагарди молнией, и он скончался.

– А где бургомистр и члены городского совета?

– Они ушли первыми, сразу после того, как ещё какая-то русская железная птица взорвала верх башни Германа. Потом солдаты выпускали только их, купцов, и ремесленников побогаче. И лишь после этого они сами ушли. Я тоже в Совете, но я остался, чтобы поддержать порядок. Ведь каждый, даже самый бедный горожанин был создан Господом.

– Отец Юрген, а не могли бы вы послать людей, чтобы они вернули беглецов?

– Сделаю, ваше превосходительство. Но вряд ли так уж много вернётся. Они боятся.

Тех, кто не успел далеко убежать, насчитывалось около полутора тысяч. Ближе к вечеру начали подходить и подъезжать люди, одетые побогаче; кто был пешком, кто на телегах, кто верхом. Это были купцы, ремесленники, и даже трое учителей и двое врачей. Семь из вернувшихся оказались членами городского совета.

Мэр города был в числе тех, кто бежал одним из первых и так и не вернулся. Подумав, я назначил отца Юргена временным мэром города; тот неохотно, но согласился. Дав ему понять, что я хочу говорить с советом ровно через час, я пошёл в сопровождении ребят осмотреть город, вновь ставший русским.

Он оказался весьма мал, причём часть его так и не оправилась от шведского погрома 1581 года и находилась в руинах, включая и русскую церковь Божьей Матери на углу Ланге Гассе и Валльгассе, у самых Остзейских ворот. Дома внутри стен были построены в основном из кирпича, хотя городская церковь, ратуша, и несколько особняков были каменными. Дома бедноты располагались у стен, а также в Северном предместье; его подожгли мародёры после того, как те вынесли всё, что можно было вынести.

Час уже прошёл, и я пошёл на заседание совета, проходившее в Зале советов Ратуши. Первым делом, я продемонстрировал им бумагу от Густава, согласно которой к России отошли Нарва, Хунгербург и Нюслотт. В зале воцарилась тишина, и лишь через минуту кто-то спросил:

– Ваше превосходительство, а что будет с нами?

Конечно, я не знал, что будет делать новая администрация, которую должен был прислать Борис. Но, подумав, пообещал:

– На город накладывается обязанность вернуть русское имущество – развалины церкви и дома на северной стороне города. Они должны быть восстановлены. Далее, город обязан будет кормить свой гарнизон. Городское самоуправление будет подчинено правителю города, которого назначит Его величество царь Борис.

Нарвские купцы, принявшие российское подданство, будут иметь полное право торговать как в России, так и вне её пределов. Нарвские ремесленники пусть работают и дальше. Или, если кто хочет, может перебраться в Александров на Неве – нам нужны хорошие ремесленники.

– А что насчёт религии? – спросил отец Юрген.

– Кто захочет перейти в православие, получит такое право. Кто не захочет, может остаться лютеранином.

По тому, как разгладилось лицо пастора, я понял, что этот фактор был немаловажен для многих. Я же продолжил:

– Ваша дальнейшая задача – найти временное жильё и пропитание для тех, чьи дома спалили мародёры, и помочь им отстроиться.

Лица опять помрачнели, но отец Юрген, чуть помедлив, поклонился.

– И, наконец, где именно находятся склады провианта?

Оказалось, что практически все они расположены в Хунгербурге. Как оказалось потом, мои ребята, когда брали этот городок, оставили там достаточно сильный гарнизон, так что за сохранность складов можно было не опасаться.

Потом мы с Виталием и другими командирами отужинали с "отцами города" в Ратскеллере, подвале при ратуше. Еда была сытной, но непритязательной, зато пиво было весьма годным. Члены совета огорчились, узнав, что управлять городом буду не я, но я им пообещал посодействовать тому, чтобы их не утесняли. Распрощавшись с новыми российскими подданными, мы с ребятами отправились на джипе в Нарвский замок.

Заночевал я в комендатских апартаментах. И, как я и обещал, когда рядом со мной материализовалась тонкая девичья фигурка, я не стал её прогонять либо поворачиваться к ней спиной.

6. Две звезды

Представьте себе – клин золотого песка в ласковом море, обрамлённый соснами. Вода пусть не как в бухте Святого Марка, но и не калифорнийская – ребята измерили её термометром и говорят про двадцать один градус Цельсия. На пляже никого, а в воде мы вдвоём – я и прекрасная девушка, оба в неглиже, ведь нет никого рядом. Казалось бы, моё любимое укромное место на Файр-Айленде в ещё несуществующем штате Нью-Йорк, куда я привозил невесту, мою незабвенную Лизу, так и не ставшую мне женой по моей же собственной вине. Но девушка рядом со мной, в отличие от обеих Лиз, смуглая и черноволосая, а место – не Лонг-Айленд двадцатого века, а Усть-Нарва уходящего шестнадцатого столетия. Ребят рядом нет, хотя за соснами дежурит несколько человек "на случай чего".

Сегодня с утра в Ивангород прибыл князь Никита Андреевич Хованский со стрелецким полком. Сначала он попытался держаться со мной довольно-таки заносчиво, но узнав, что я – заморский князь, несколько умерил пыл. А когда Иван Пушкин ему рассказал, что мы за вчерашний день успели взять Нарву, Хованский поклонился мне и промолвил:

– Княже, прости меня, неразумного. Ты сотворил истинное чудо!

– Княже, – ответил я с улыбкой. – Мы выиграли пока что лишь войну. Давай подумаем, как выиграть мир.

Первоочерёдным был военный вопрос. Четыре сотни стрельцов мы решили разместить в Нарвском замке, а ещё две – в казармах городской стражи в самой Нарве; оставшиеся стрельцы заселили Ивангородскую крепость. И, если казармы в последней были в относительно хорошем состоянии, и, кроме того, там находились и церкви, и бани, то в Нарвском замке и особенно квартирах городской стражи царили антисанитария, вонь и грязь, а и бани, и церкви были разрушены людьми Делагарди. На городской совет мы решили возложить немедленное приведение казарм в человеческое состояние, одновременно мы им решили дать месяц на восстановление обоих храмов и по крайней мере двух бань, в замке и городе. Кроме того, на них решили возложить обязанность снабжать гарнизон провиантом.

Мы не опасались, что население Нарвы решит покинуть город. Более того, около тысячи наровчан вернулись в город лишь за сегодняшнее утро, причём преобладают среди возвращенцев купцы и ремесленники. Каким-то образом за ночь до них дошла новость, что город никто не грабил и людей не обижал. Тем более, в памяти свежо то время, когда Нарва пережила необыкновенный расцвет, став торговыми воротами России. А кому эти люди нужны в других частях Ливонии?

Конечно, теперь у них появилась конкуренция в лице городов Невского устья, но и объемы торговли, судя по всему, резко возрастут, ведь у России теперь хорошие отношения и с Данией, и со Швецией, плюс гарантированная возможность прохода через Датские проливы.

В любом случае, стрельцам мы строго-настрого запретили грабить и как-либо унижать местных; более того, двум городским сотням будет поручено наведение и поддержание порядка в городе и окрестностях. До прихода нового градоначальника, отец Юрген останется местоблюстителем мэра, совет же мы в ближайшее время разбавим нашими людьми.

И, наконец, я пообещал Хованскому, что в Усть-Нарве и Нарвском замке будет располагаться по полубатарее и по пулемётному отделению. Такое же отделение мы пошлём и в Сыренец. Состоять они будут из новых граждан Николаева и Александрова, а командовать ими будут офицеры-"москвичи". Они же возьмут на себя радиосвязь.

За обедом, я рассказал Никите о наших планах учредить отряды "нового строя" и в Москве, на что тот попросил меня за своего опального шурина, Дмитрия Михайловича Пожарского, попавшего два года назад в опалу.

– Ты поверь, Алексею, добрый он воин, и муж верный. Может, возьмешь его к себе?

Когда я сообразил, что это – тот самый Пожарский, фотография памятника которому напротив Кремля висела у меня дома на стене[7], то я сразу же горячо пообещал это непременно сделать и попросил Хованского написать мне грамоту к князю. После чего мы с ним обнялись, и я занял место в вертолёте, с Виталием Дмитриевым за моей спиной; Эсмеральда, дабы не смущать князя, ещё утром уехала в Усть-Нарву на одном из джипов. Когда мы взмыли ввысь, и я, сделав кружок, помахал Никите, челюсть его отвисла, а лицо приняло абсолютно обалдевшее выражение.

На "Победу" я прилетел в два часа пополудни. Всё ещё шла погрузка продовольствия и кое-каких товаров со складов, и я проинспектировал город. Небольшая крепость, где уже успели поставить 105-миллиметровые пушки; именно они стали основной артиллерией Невского устья. Стрелять они могли на расстояние до двенадцати тысяч метров, а боеприпасов мы взяли с собой более чем достаточно. Единственным минусом у них был вопрос транспортировки – именно это заставило нас ограничиться 75-миллиметровыми орудиями и миномётами для полков, формируемых в Измайлово.

Сама же Усть-Нарва за время шведского владычества превратилась из русского торгового городка в рыболовецкую деревню у крепости, чьей основной задачей стало не пускать иностранные корабли в Нарову. Торгового порта в Хунгербурге больше не было, зато оставались складские помещения, принадлежавшие шведской короне. Именно в них находился запас продовольствие, а также товары с захваченных в Финском заливе иностранных торговых судов, как русских, так и ганзейских. Несколько таких кораблей, равно как и суда шведской береговой охраны, наши ребята захватили у причалов.

А ещё чуть западнее порта, как мне рассказали, были замечательные пляжи. Плавок, понятно, ни у кого не было, и наши ребята купались там в голом виде. Подумав, я спросил, нет ли там обособленного кусочка пляжа, на что мне рассказали про этот небольшой мыс. И мы с Эсмеральдой отправились туда на моторке.

Вдоволь искупавшись – оказалось, кстати, что прекрасная перуанка плавала ненамного медленнее меня – мы легли на привезённом с собой покрывале на золотой песок. Тёплое солнце, крики чаек, свежайший воздух, и необыкновенная красота девушки, обнимавшей меня, даже навели меня на озорную мысль – может, перейти в ислам? Тогда смогу взять и Сару, и Эсмеральду в жёны, и останется даже вакансия для четвёртой, а наложниц можно будет без угрызения совести иметь в любом количестве… Но на то она и вера, что менять её ради сиюминутных удовольствий нельзя. Я не знал, что я скажу моей Лизе, когда вернусь домой, но мне было ясно, что время моё с Эсмеральдой подходит к концу.

На обратном пути я включил кассетник, который кто-то оставил в моторке. Зазвучала прежде не знакомая мне песня: "Прощай, на всех вокзалах поезда уходят в дальние края…" Что она мне так уж понравилась, не скажу – я вообще предпочитаю рок. Но моя подруга вдруг затихла. А когда начался припев "Ты прости меня, прощай, ничего не обещай, ничего не говори…", Эсмеральда попросила меня перевести слова. И когда я дошёл до "Ты помнишь, плыли в вышине и вдруг погасли две звезды", она зарыдала и прижалась ко мне всем телом, так что у меня с трудом получалось рулить моторкой. Лишь когда мы подошли к "Победе", она меня отпустила и попыталась вытереть слёзы, но без особого успеха.

7. Ты прости меня, прощай…

Ушли мы из Усть-Нарвы часов в восемь вечера. Солнце было ещё довольно высоко, и, когда "Победа" отдалялась от берега, я впервые обратил внимание на здание, из трубы которого шёл дым. Виталик захохотал:

– "Только на четвёртый день Зоркий Глаз увидел, что в камере не хватает одной стены." Это же единственное, что вообще работает в этом городе. Ну, кроме складов.

– Ну не томи…

– Элементарно, Ватсон. Коптильня для рыбы.

Ну я и дурак, подумал я. Действительно, рыбу же не только солить, но и коптить можно. А у нас каждая калория и каждый грамм рыбы – и, кстати, мяса – может спасти чью-нибудь жизнь в следующем году. Но когда я рассказал об этом Виталию, тот засмеялся:

– Лёх, да у нас они работают уже и в Николаеве, и в Александрове, и на Гогланде… Проблема не в них, а в таре. Нужны бочки либо ящики; но и эту задачу мы смогли решить – что мы делаем на местах, что закупаем на материке. Кстати, в Нарве очень неплохие бондари, часть я с утра переманил в Николаев, а с другими договорился о поставках в Николаев; нам лишняя тара не помешает уж никак.

Иногда у меня складывалось впечатление, что я – как бабочка, порхаю себе вокруг, пока другие занимаются делом. Тоже мне, глава экспедиции. Хорошо лишь одно – я умею не мешать, когда что-нибудь работает. Зато, когда есть возможность сделать что-нибудь полезное, я этого часто не замечаю.

В тот же вечер после обеда ко мне подошли двое "москвичей", как у нас именовали тех, кто пришёл в прошлое на борту парохода "Москва", покинувшего Владивосток перед тем, как в него вошли красные. Вообще у нас, в отличие от Росса, не было проблем между "форт-россовцами", "москвичами" и "паустовцами"; так мы именовали людей в зависимости от того, кто "попал" в прошлое на каком корабле. Это было, возможно, потому, что мы пытались набирать в поход менее идейных. Да и долгая дорога через полмира по-своему объединила всех нас. Но уровень техники в мире, из которого каждый из нас прибыл, сильно разнился. Иногда это было даже к лучшему – "москвичи", как правило, намного лучше справлялись с техникой времён Второй Мировой.

Тот из них, кто был чуть постарше, обратился ко мне:

– Здравствуйте, Алексей Иванович! У вас не найдётся минутки для нас? Я капитан Иван Алексеевич Решетов, а это поручик Максим Андреевич Россберг.

– Зачем так официально? Зовите меня просто Алексей.

– Непривычно как-то, – улыбнулся Россберг. – Но мы постараемся. Итак, мы оба – военные авиаторы. У меня тридцать шесть боевых вылетов во время Великой войны, а у Вани – сорок шесть.

– Истребители или бомбардировщики?

– Всего понемножку. Он сбил три самолёта, а я лишь один. Но в основном занимались бомбическими ударами. Он по германцам, я по австрийцам. А потом было отречение Его императорского величества, вскоре после чего мне местный солдатский комитет запретил подниматься в воздух, да и у Вани было примерно так же. А потом прилетели немцы и разбомбили наши самолёты – наверное, по наводке этих самых солдатских комитетов. Больше мы не летали, воевали с большевиками в пехоте. Но мы не об этом.

– Алексей Иванович… то есть Алексей, – виновато улыбнулся Ваня Решетов. – Не могли бы вы научить нас пилотировать ваш летательный аппарат?

– Вертолёт.

– Вертолёт, – сказал Россберг, смакуя это слово. – Просто мы кое-что понимаем и в пилотировании, и в уходе за моторами. Поверьте мне, и он, и я были хорошими пилотами.

Я задумался. Конечно, курс подготовки лётчика занимает не неделю и даже не месяц. Но они-то не начинающие. Да и не так это и сложно, более того, инструкция подробная, равно как и введение в пилотирование, прилагались к "стрекозе". Ну что ж, попробовать можно. Тем более, что на Балтику я вернусь нескоро, и кто знает, когда вертолёт сможет пригодиться. Тем более, я посмотрел – температурный режим у него начинался с минус десяти градусов по Фаренгейту, что, как известно, примерно соответствует минус двадцати трём градусам Цельсия. А зимы здесь, по Володиным рассказам, хоть и противные, но такие температуры бывают довольно редко, хотя, конечно, после того, как пыль от Уайнапутины придёт в эти места, всё может быть…

– Ребята, вы английский знаете?

– Лучше, если честно, немецкий либо французский, но осилим и английский, если надо. Впрочем, Ваня лучше меня знает язык коварного Альбиона.

– Есть перевод и на французский, – вспомнил я. – Значит, так. Выдам вам документацию. Читать начинайте сразу. Завтра после обеда поговорим о теории, а затем вы полетите у меня по очереди пассажирами. А там видно будет.

– Спасибо, Алексей Иванович!!

На второй день, мы потренировались на земле, после чего я позволил каждому из них взлететь и сесть со мной в качестве пассажира. Они сделали это столь грамотно, что у меня отлегло от сердца. А к пятому дню они уже летали немногим хуже меня.

Оставшееся время я проводил в управлении, а частично и на радиосвязи с Москвой. Там всё шло своим чередом, и моё присутствие было, по словам Саши Сикоева, конечно, желательно, но они могли и подождать. А ночи принадлежали Эсмеральде. По её просьбе, я нашёл хозяина "кассетника" – это был Виталий – и договорился о том, что я его пока одолжу. И каждый вечер мы танцевали под все менее любимую мною советскую эстраду, и обязательно под "Прощай!" А потом мы занимались физическими упражнениями другого типа, в результате чего я практически не высыпался.

Двенадцатого августа я разрешил нашим новым авиаторам совершить по самостоятельному полёту, после чего они под моим надзором (как будто я в этом хоть что-нибудь понимал) сделали техосмотр согласно инструкции. Обняв их по очереди, я сказал:

– Поздравляю вас, ребята, со сдачей экзамена на пилота вертолёта. Горючего у нас, конечно, не так много, но раз в неделю можете тренироваться.

В тот день, мы с Эсмеральдой впервые после возвращения в Николаев сходили на местный пляж, искупались и понежились в лучах ласкового солнца. А ночь, как и предыдущие, я провёл в объятиях Эсмеральды, но заснуть мне удалось только под утро. Проснулся я часа через два; еле-еле рассвело, но моей южноамериканской принцессы рядом не было, зато на столе меня ждал обильный завтрак. Времени было в обрез – "Русалка" уходила в Александров вскоре после рассвета, – но я всё равно вышел из домика и огляделся, надеясь её увидеть и наконец объясниться с ней. Её нигде не было, и, лишь когда мы отошли от берега, мне показалось, что я увидел чуть поодаль от причала миниатюрную девичью фигурку; но, когда я достал и расчехлил бинокль, никого там больше не было.

Может, так и лучше, подумал я тогда, и занялся другими делами, чтобы не думать о том, что я потерял – и о том, как я был виноват перед моей Лизой. Но перемена мест позволяет отвлечься от подобных мыслей. В Александрове необходимо было сделать последние приготовления, а затем последовала вечерняя переправа в Борисов, где я заночевал в свежепостроенной ночлежке. На следующее утро я еле-еле успел занять место в "княжеском" возке, в котором уже находились Тимофей Хорошев и двое моих ребят, и мы отправились в Новгород и далее на Тверь и Москву.

Погода была практически идеальная – было тепло, но не слишком жарко. Дороги были сухими, что позволяло нам проходить по сорок-пятьдесят километров в день, и двадцать четвёртого августа – четырнадцатого по местному календарю – около шести часов вечера мы прибыли в Новый Торг. Впервые за всю дорогу на станции не оказалось свежих лошадей, но их, увидев грозную бумагу от государя, клятвенно пообещали на следующее утро. И мы решили передохнуть, сходить в баню, а заодно и постираться – баня предоставляла такую услугу за весьма умеренную плату.

После того, как у меня в университете постирался кошелёк с деньгами и документами, я всегда проверяю карманы перед стиркой. И в кармане куртки я обнаружил записку, на которой были изображены две восьмиконечные звезды, так, как их рисуют инки. Внутри были написаны лишь четыре слова: "Ты прости меня, прощай…"

8. Во все тяжкие

Вообще на Руси пили намного меньше, чем в той же Швеции, Дании, Испании либо заморских владениях Португалии. Про другие страны я ничего сказать не могу – не бывал – но подозреваю, что и там всё абсолютно так же. Впрочем, алкоголь достать было можно и на Руси.

Пью я мало, а напиваться не люблю от слова вообще. Но сегодня, после той записки, было так погано на душе, что я решил сделать разок исключение. Главная банщица – та самая дама эпических пропорций, которая некогда уединялась с Густавом, что меня тогда весьма позабавило – предложила на выбор хмельной мёд или пиво; более крепких напитков у неё не оказалось. Пришлось довольствоваться мёдом; сначала он лился в горло, как вода, а что было потом, не помню.

Проснулся я в светелке на мягкой пуховой перине; увы, между мною и свободой оказалась та самая главная банщица, а её рука и нога – весьма мускулистые, и практически без грамма жира – лежали на мне. Да, подумал я, зря я тогда потешался над бедным шведом… В детали вдаваться не буду, но уйти мне получилось далеко не сразу; и когда я робко осведомился, сколько я ей должен, она с улыбкой ответила, что я ей уже дал более чем достаточно; я так и не понял, имела ли она в виду деньги либо что-то иное, или, вполне вероятно, и то и другое. Единственным плюсом сего неожиданного и нежеланного приключения был весьма вкусный и необыкновенно обильный завтрак. Но когда я наконец вышел оттуда, оказалось, что меня уже давно все ждали. Никто мне ничего, конечно, не сказал, но ухмылки на некоторых физиономиях были весьма красноречивы. Лишь Тимофей Богданович посмотрел на меня с сочувствием и шепнул мне на ухо: "Княже, с кем не бывает…"

После этого, до Москвы я не пил вообще. Вообще поразительно – сам же хотел расстаться с Эсмеральдой, а вот те на, достаточно ей было проявить инициативу, и я бросился во все тяжкие от огорчения, и теперь приходилось платить по счетам. Сначала я промучался с похмельем, а потом в интимной области началось жжение. Как назло, ни одного медика в поезде не было, и я промучался до Москвы.

Двадцать девятого августа мы прибыли на Никольскую. Объявив отдых для новоприбывших, сам я отправился к одному из фельдшеров, Ване Иванишину – единственному фельдшеру-медику мужского пола, находившемуся в данный момент на Никольской. К девушкам я с такой болезнью пойти не мог, иначе я бы попросту сгорел от стыда.

– Гусарский насморк, – усмехнулся тот. – Пропишу-ка я тебе антибиотики. Вот только алкоголя в это время пить нельзя вообще.

Меня это, с одной стороны, обрадовало, если учесть, что именно из-за "зелёного змия" я и подцепил эту гадость. С другой же стороны, что мне делать, если мне придётся встретиться с государем либо с другой важной персоной? Подумав, я решил, что завтра же отправлюсь в Измайлово и проведу недельку там, вдали от подобных искушений. Кроме того, срочно нужно связаться с Густавом и, если нужно, передать и ему лекарство – у нашего посольства была с собой аптечка.

Но человек, как известно, предполагает, а Господь располагает. Не успел я выйти от фельдшера, как в дверь настойчиво постучали.

– Лёха, тут по твою душу человек от царя, – услышал я голос Саши Сикоева.

Молодой рында торжественно объявил мне, что государь желает меня видеть прямо сейчас, и что за мной прислали возок. И добавил, что царь желает, чтобы я прихватил с собой Тимофея Богдановича.

К счастью, тот ещё не успел уехать в родительский дом, и мы отправились в Кремль, где рында у входа в малую трапезную передал нас с рук на руки человеку, весьма похожему на царя. Я поклонился, а тот небрежно кивнул и сказал, глядя на меня с некоторым подозрением:

– Так вот ты какой, князь Алексей Иванович. А я Семён Никитич Годунов, родич государев. Здравствуй и ты, Тимофей. Подожди пока здесь, скоро тебя государь позовёт. А ты заходи, – и он сделал знак рындам, которые внимательно следили за мной.

Посадили меня подальше от Бориса. Стол уже был накрыт, и слуги положили мне на тарелку кушаний и налили вина в кубок. Да, подумал я, хорошо, что я не начал пить антибиотик… Царь же посмотрел на меня и сказал:

– Ну что ж, Алексей, рассказывай, почто ты так припозднился.

Я рассказал ему про то, что уже было сделано на Неве и в Кронштадте. Затем протянул ему бумаги от Столарма. К моему удивлению, царь бегло их прочитал, посмотрел на меня, и сказал:

– Так что со шведами?

– Вся река Нарова наша, от Сыренца до Усть-Нарвы.

– И сама Нарва?

– Да, и крепость, и замок. А сейчас там князь Хованский с полком. Да и мои ребята.

– А много людей полегло?

– Из наших – ни одного.

– А не брешешь? – насмешливо произнёс Семён.

– Семёне, Алексей, сколько я его знаю, ни разу не соврал, – посмотрел на него Борис. Впрочем, и сам Семён смотрел на меня намного дружелюбнее, чем в начале.

Я рассказал немного про то, как именно мы это сделали. И про Ивана Пушкина и его полк, про то, как они стойко держались в Ивангороде. Борис задумался, а потом сказал:

– Верную службу ты мне сослужил, княже. Что хочешь за неё?

– Прошу тебя дать мне Ивана Пушкина и Дмитрия Пожарского для нашего войска в Измайлово, государю. Добрые воины – про Пушкина я сам знаю, а за Пожарского Хованский просил.

– Добро, – решил Борис. – А для себя ничего не хочешь?

– Ещё титул какой-нибудь для Виталия Дмитриева.

– Титул? Княжеское достоинство, что ли? Добро, быть ему князем Наровским. А ты-то что желаешь?

Я потупился, а Борис засмеялся:

– Нет, Алексею, без награды не останешься. Придумаю я.

– Благодарю тебя, государю, но у меня всё есть.

– А у меня к тебе ещё просьба есть. Фёдора я хочу к тебе в Измайлово отправить, пусть будет и в науках силён, и военное дело постигнет. Ведь потребно государю знать, как войны вести.

– Добро, государю.

– И ещё. Ксения моя просила, чтобы её тоже наукам учили. Ты говорил, что у тебя девки есть, какие науку знают.

– Есть, государю.

– Выбери посмышлёнее.

– А как ей сюда ходить-то?

Борис задумался.

– Пусть или ты, или кто другой из твоих ведёт её сюда. И обратно тоже. А я ещё рынду присылать буду, чтобы не обидел их никто.

– Добро, государю.

– А теперь ступай к Фёдору. Просил он тебя видеть.

– Надобно бы ещё к Василию Яковлевичу.

– После Фёдора. И скажи Тимохе, пусть заходит.

9. Трудовые будни

Вернулся я к вечеру, и первым же делом созвал совещание. Оказалось, что всё шло своим чередом – даже обидно немного стало, ведь моё отсутствие никто и не заметил. Впрочем, на Балтике было точно так же – всё, что я сделал, это полетал на вертолёте, всё остальное получилось бы и без меня. А сегодня и вертолётом могут управлять другие…

Здание на Никольской было перестроено – на первых двух этажах теперь находилась временная школа, которая могла использоваться и для совещаний, и как временная ночлежка; там же находились и кухня, и столовая. Кроме того, на втором этаже они устроили клинику. Третий же этаж, где были спальни и радиоточка, оставили практически таким, каким он был на момент моего отъезда.

Школа у Покровских ворот была практически полностью построена, включая и спортзал, и общежития. В понедельник, первого числа по старому стилю, там начнутся занятия. Там же построена и клиника, при которой будет действовать медицинская школа. Сначала она подготовит фельдшеров и медперсонал, а потом, даст Бог, лучшие из них станут врачами в Измайловской академии.

В Измайлово уже были достроены школа и военное училище, а также сформирована первая рота. Состояла она из дворян победнее и даже детей разночинцев, но, после того, как стало известно, что в училище поступает наследник престола, даже бояре захотели устроить туда своих отпрысков помоложе. Наши придумали достаточно серьёзные тесты – как физические, так и умственные (математика, чтение и письмо "американским шрифтом"); всех берут в подготовительные классы, откуда большинство сами отсеиваются.

Одновременно, полным ходом шло строительство будущей академии, программа которой в большинстве дисциплин будет на голову выше, чем в европейских университетах. Разве что по богословию, юриспруденции, греческому и латыни мы будем отставать, но для первых двух предметов нам предстоит создать базу, а последние два не столь уж важны. Хотя и их придётся ввести хотя бы для студентов-богословов и юристов, а также медиков.

Кроме того, недавно были получены весточки от геологических экспедиций. Одна наша группа нашла залежи угля под Москвой, и добыча его уже организована. Вторая только что сообщила, что обнаружила железную руду под Курском, и первая партия ожидалась не позже середины октября. Нефть же уже добывается на Ухте, причём в количествах, достаточных на первое время. Осталось лишь создать нефтеперегонный заводик, но это – вопрос будущего. А пока и в Измайлово, и в Александрове строятся мастерские по производству станков. Следующим этапом будут различные заводы, но я в это особо не вникал – и так информации было слишком много.

Я провёл несколько последних уроков с Фёдором до того, как он отправится в Измайлово. Одновременно, Женя Лисина, одна из наших учительниц, начала преподавать Ксении, и обнаружила, что царевна обладает недюжинным умом, а также, по словам Жени, красавица, каких ещё поискать надо. Когда-то я читал, что для женщин этого времени полнота считалась признаком здоровья, но Ксения оказалась стройной и непохожей на "идеал", отчего и страдала.

Девятого сентября я повёз Фёдора в его новую школу; компанию мне составляли некоторые из новоприбывших военспецов и учителей, а также князь Дмитрий Пожарский. Дмитрий Михайлович оказался человеком сложной судьбы – отца он потерял рано, рос с матерью, и, хотя Борис его поначалу сделал стольником, но вскоре его мать и его самого подвергли опале из-за кого-то из её родни. Опалу с него Борис так формально и не снял, хотя пообещал мне, что рассмотрит этот вопрос через полгода. Дмитрий был достаточно высок для своего времени, русоволос и голубоглаз, и хорошо сложен. Кроме того, он отличался весьма острым умом, и я ему пообещал, что, если он пройдёт подготовительный курс, то я его буду готовить в военачальники.

Измайлово меня поразило. Одно дело – услышать, другое – увидеть своими глазами. Там, где в июне на берегу ручья ещё располагалась маленькая живописная деревня, теперь находились казармы, общежития, учебные здания, домики для учителей, причём уже строились новые – из кирпича; кирпичный заводик успели построить недалеко от села, благо подходящая глина здесь имелась. Солдаты первой роты, впрочем, всё ещё жили в американских палатках, так как казармы ещё обставлялись мебелью, а общежития предназначались для школьников. Саму же усадьбу, которая была тогда в столь плачевном состоянии, превратили в головное здание школы и военного училища. Рядом уже стояла башня элеватора, куда уже начали свозить закупленное в районе зерно. А чуть подалее шёл дым из трубы коптильни – её открыли и без моего совета.

Кроме кирпичного завода, достраивались сталелитейный, ткацкий, и пороховой. Рядом с заводами уже было построено одно общежитие, и строились другие. А на лугах у деревни паслось огромное стадо овец, закупленных ради шерсти для ткацкого завода. Измайлово медленно, но верно превращалась в островок России будущего посреди Руси шестнадцатого века.

Десятого сентября по новому стилю, а тридцать первого августа по общепринятому, было воскресенье. После литургии, которую служили в деревенской церквушке – большая часть прихожан не вмещалась в неё и ждала на улице – было объявлено о формировании Измайловского полка нового строя под командованием Александра Сикоева, и о приведении к присяге первой роты.

Курс молодого бойца выдержали ровно сто человек – две трети от первоначального состава. На торжественном построении было объявлено о том, что все, успешно выдержавшие курс молодого бойца – а таких было ровно сто человек, две трети от первоначального состава – зачисляются в первую роту после принятия присяги. Затем Саше было торжественно вручено знамя нового полка, а молодому Дмитрию Тимофеевичу Трубецкому, назначенному командиром первого взвода – знамя роты. Затем же было объявлено, что первая рота отправляется в учебный поход, начинающийся на завтрашний день, под командованием Рината Аксараева, временно взявшего на себя должность командира роты.

Затем были построены желающие пополнить "полк нового строя". В отличие от уже сформированной роты, выглядели они неоднородной толпой. На правом фланге красовались дети бояр, один другого роскошнее, а за ними – слуги. В центре – дворяне победнее, а слева – простонародье, причём те, кто правее, как правило, отталкивали тех, кто левее.

Саша вышел и гаркнул:

– Отставить!

На него недоуменно взглянули тысячи две глаз.

– Значит, так. У нас в части все равны – бояре, дворяне, мастеровые, крестьяне.

Человек пятьдесят справа начали роптать, но, когда Саша на них взглянул, ропот прекратился.

– Слуги для солдат не предусмотрены. Одеваться все будем в военную форму – так именуется то, что мы носим. Обращаемся друг к другу по званию и фамилии. Звание у вас у всех одно – пока вы не приняли присягу, каждый из вас – рекрут. Будь то рекрут Голицын или рекрут Иванов. Все приказы начальства исполняются беспрекословно. Кому не нравится, можете возвращаться домой. Есть желающие?

Около сотни рекрутов, практически все с правого фланга, начали выходить из строя; затем где-то дюжина нерешительно затопталась на месте и вновь заняла место в строю.

– Очень хорошо. Вас распределят по учебным ротам. Рота – это примерно как сотня. Списки фамилий для каждой роты – на стене усадьбы. Кто не сможет их прочитать, спросите. Все ночуют сегодня в расположении своей роты. Там же вам объявят, что ваша рота будет делать завтра.

И ещё. Кто хорошо ездит верхом – скажите командиру роты. Разойтись!

Вскоре после того, как рекруты пошли к усадьбе, я объявил линейку для будущих воспитанников школы. Детей было намного меньше – наверное, около трёхсот. Их предстояло распределить по классам и общежитиям. А с завтрашнего начнутся и для них трудовые будни. Здесь практически не было боярских детей, кроме Фёдора, и мероприятие прошло на удивление гладко.

Следующее утро началось с новогодней литургии – первое сентября было для Руси Новым Годом. Затем дети пошли учиться, а рекруты на курс молодого бойца. Я решил тряхнуть стариной и присоединиться к ним, что, наверное, было ошибкой – так, как нас гонял Вася Добролюбов, американской армии и не снилось. Краем глаза я увидел, что Дмитрий Пожарский вел себя весьма достойно, и возрадовался. Зато около полутора сотен рекрутов решили покинуть Измайлово, а остальные отправились на занятия по "американскому" шрифту и "американским" же цифрам.

Я же отъехал обратно в Москву, чтобы выступить на торжественном же построении в конце первого школьного дня в Покровской школе, где мне нужно было произнести речь. Я долго работал над чем-нибудь пафосным и запоминающимся, но, вспомнив, как я ненавидел подобные мероприятия в собственном детстве, я лишь сказал им оба раза, что от них зависит, какой будет Русь будущего. И что главное для них – хорошо учиться, а всё остальное приложится. И что они будут знать намного больше, чем их сверстники в других странах.

Когда я ехал домой, я впервые заметил, что солнце на закате приобрело зеленоватый оттенок. Не иначе как вулканическая пыль Уайнапутины дошла и до России, подумал я с грустью. Пока что было тепло – намного теплее, чем обычно – но я помнил, что зима начнётся рано и будет весьма суровой.

10. Прекрасная принцесса

На следующий день, когда я эскортировал Женю во дворец, меня вызвали к царю. Оказался я впервые в "малой горнице", каморке, где еле-еле хватало место для стола и трёх стульев; на третьем никого не было.

Слуга, протиснувшись вдоль стены, поставил перед нами кубки с мёдом и вышел, закрыв за собой дверь. Я лихорадочно думал, чем же я провинился, что меня сюда вызвали на ковёр – неужто кто-то из отчисленных на меня наябедничал? Но Борис повернулся ко мне и неожиданно для меня попросил:

– Княже, Ксения очень просит, чтобы ты ей новые науки преподавал. Бает, что видела, чему ты Федьку учил, и тоже хочет, а твоя Евгения сказала ей, что это только ты сможешь. Мол, это знания – он посмотрел на бумажку и выговорил с некоторым трудом "университетского уровня", а она – он опять туда взглянул – "школьная учительница."

– Но ведь невместно мне быть с девой наедине. А ещё с самой царевной…

– Будет с утра твоя Евгения учить её тому, что сама умеет, а ты меня и боярина Дмитрия учить будешь. Учительница твоя останется, так что приличия соблюдены будут. А потом тебя к Семёну отводить будут, он тоже хотел твоей науки. Христом-Богом тебя прошу, княже, уважь мою дщерь…

Я поклонился, а Борис повеселел и сказал:

– Вот сейчас к ней и пойдёшь. Тебя Юлька проведёт тайным ходом. Та же девка будет тебя и потом водить.

За дверью уже ждала бойкая девица лет, наверное, четырнадцати. Поклонившись, она повела меня ходом, где вообще никого не было, а потом открыла ключом замок на невысокой двери; мне пришлось склониться, чтобы в неё пройти. Мы оказались в небольшой комнатушке. Она навесила замок на дверь, через которую мы вошли, потом провела меня через другую, и я оказался в комнате, где за столом сидела Женя, а рядом с ней девушка необыкновенной красоты. Юлия поклонилась и, ничего не говоря, вышла, а я поклонился и встал столбом посередине комнаты.

Царевна поднялась и сказала мне:

– Княже, садись, молю тебя! – и показала на третий стул. Она была ослепительно красива – тёмно-русые волосы, серо-зелёные глаза, черты лица чуть неправильные, но именно это делало её неотразимой. Конечно, для своего времени у неё был один изъян – она была высока и стройна, тогда как в России, равно как и в других странах, ценились женщины в теле.

А ещё она была наделена необыкновенным умом и сообразительностью. С самого первого дня она задавала мне вопросы – по физике, по химии, по математике, по истории – на которые мне не так просто было ответить. Не знаю, почему в мире ценятся глупые женщины, но мне моей первой жены хватило; да и пример моей мамы, которая шутя решала самые сложные задачи по предметам, с которыми у меня в школе были проблемы, стоял у меня перед глазами. Да, не будь я женат, и не будь Ксения Борисовна царской дочкой, я бы в неё всенепременно влюбился. А так она стала для меня кем-то вроде любимой сестры. Я помнил, какой трагичной была её судьба в нашей истории – после воцарения Лжедмитрия, он приказал доставить её к себе, после чего ежедневно её насиловал в течение пяти месяцев. Пресытившись, он приказал постричь её насильно в монахини. Вскоре она родила сына Лжедмитрия, следы которого теряются, а потом провела всю жизнь по монастырям и достаточно рано умерла.

Я пообещал себе, что не позволю никому над ней надругаться. Но как? Да, хорошо было бы отдать её замуж за кого-нибудь из наших, но Борис никогда на это не согласится. Разве что после его смерти… А вот этого мне очень хотелось избежать – хоть он и был оболган впоследствии, он был весьма талантливым человеком и неординарным правителем. Оставалось лишь надеяться, что он будет и дальше править, но нужен был и запасный вариант – и для Руси, и для его детей, которые мне оба очень и очень нравились.

В тот же день, когда мы с Женей шли домой, подошёл служка и сказал:

– Княже, тебя Святейший видеть желает. Исповедоваться, говорит, тебе надобно. За девку не бойся – её до дома доведут.

Патриарх бросил на меня один взгляд и сказал:

– Значит, не выдержал?

Я хотел было оправдаться, мол, не виноват я, она сама ко мне пришла, но вместо этого с виноватым видом поклонился:

– Не выдержал, Святейший Владыко.

– Но хоть сказал ей, что расстаёшься с ней?

Я потупил глаза.

– Она сама потом со мною рассталась.

– А ты что?

Я и рассказал ему про банщицу. Тот выслушал меня и вдруг сказал:

– Княже, знаешь ведь, и Патриарху тяжело не смотреть на женщин. Но приходится. То же и для тебя, пока ты вдалеке от супружницы твоей. Вернёшься к ней, её и люби, как заповедовал нам Господь – "плодитесь и размножайтесь". Но ещё сказано – "не прелюбодействуй!" И одна у мирян жена, другой не дано, чай, не магометане мы. Ладно, давай, буду тебя исповедовать, – и он повёл меня в то самое помещение, что и в прошлый раз, где на аналое лежали Евангелие и крест.

Наложил он на меня епитимью – ровно на месяц запретил мне причастие, а ещё читать мне ежедневно Евангелие повелел "и молитвы исправно". А потом сказал:

– Поедешь ты первого октября в Измайлово. Вот перед этим и приходи на службу, исповедуешься и причастишься. Бо вижу, что нелёгкие грядут времена, и для тебя, и для нас для всех.

Тем временем, всё шло своим чередом – наши военные обучали новобранцев, наши учителя – детей и взрослых, а наши "купцы" не только ухитрялись налаживать связи с местными негоциантами, они же и закупали зерно, грибы и рыбу, а также ухитрились наладить торговлю с Балтикой. Более того, они весьма неплохо зарабатывали на проводке купеческих караванов вместе с нашими – после той памятной истории с Волчонком, никто из татей не рисковал даже приблизиться к нашим. И, как ни странно, несмотря на все затраты, мы каким-то образом ухитрялись не просто оставаться на плаву, но и даже выходить в плюс на этих операциях, тем более, что Александров и Борисов стали основными центрами товарооборота со Швецией, Данией и Пруссией. Сам же я в это не вникал, разве что один раз, когда Лёня Пеннер, глава нашей торговой миссии, подошёл ко мне и сказал:

– Лёх, дело есть. Приехал Никита Строганов из Соликамска. А нам соль нужна.

– Именно. Но…

– Знаю, знаю, сам бы договорился. Но я вдруг подумал – мы ж на Урал геологов посылать собрались. А Соликамск – это Пермский край.

– Понятно.

– Ну и, кроме того, его семейке не только Пермь принадлежит, а ещё в Астрахани они заправляют.

– Ясно.

Принял я Строганова у нас в "парадном кабинете", обставленном стараниями Лёни и его ребят как раз для таких мероприятий. Оказался он степенным мужиком с окладистой русой бородой, одетым в соболиную шубу, что в Москве бывало разве что у бояр. Не знаю, почему, но мы очень быстро нашли общий язык.

Я рассказал ему про то, что нам нужна соль, а ещё больше – местная рыба, вяленая, сушёная и копчёная, да в больших количествах. Тот согласился, но запросил весьма немалую цену; про неё я ему сказал, что такими вопросами у меня занимается "Лёнька Пеннер". Тот поскучнел – видимо, уже имел удовольствие говорить с Лёней и знал, насколько тот по-немецки прижимист, – но кивнул. И я тогда выложил вторую свою просьбу.

– Никита Григорьевич, – я с удовольствием заметил, что лицо того разгладилось, когда я назвал его на – ич, – ещё такое дело. Хотелось бы мне своих рудознатцев на Камень[8] послать, через твои земли, по воле государевой.

– Неведомы мне руды на Камне, княже, – голос Никиты звучал сокрушённо.

– Зато мне ведомы. А ещё мои люди знают выплавку доброго железа и меди. И хотели бы это делать на тамошних землях. Конечно, чтобы и у тебя интерес был.

Строганов сидел, как громом поражённый. Потом повернулся ко мне и сказал:

– Значит, княже, в долю меня взять хочешь.

– Именно так, Никита. А людей своих я бы по весне прислал, когда реки вскроются. Вот только дюже поздняя весна будет, думаю, не раньше мая, а то и в июне.

– И лето позднее будет?

– Не будет лета, будет сразу, как осень. А в августе уже морозы ударят.

– Да откуда сие тебе ведомо, княже? И про руды? И вещички у тебя разные чудесные, и дары твоих людей – и он показал мне наручные часы со взводом из американских запасов. – Княже, перекрестись!

Я перекрестился, не забыв сделать это двумя пальцами.

– Да, княже, чую я, приятелем твоим быть надобно. Приму я твоих людей честь по чести и пособлю им, чем смогу. Вот только пусть часть твоего железа и меди мне продавать будут. За хорошую цену.

– Добро, Никита. Договоришься с Лёнькой. А моё слово крепкое.

– Знаю, княже, слыхал про тебя. И моё тоже. А рыбу и соль я тебе много дешевле отдавать буду. Вот только скажи, зачем тебе столько?

Я рассказал ему про следующие два лета. Он сидел, поражённый.

– Если б я не видел, как ты перекрестился, я б подумал, что ты колдун, княже. Так вот. Сроблю я запасы у себя, ведь негоже, когда люди от голода умирают. И буду раздавать им, как и ты это решил. И тебе для богоугодного дела продам за столько, сколько мне всё это стоит. И братьям и сродникам своим поведаю. Вот только скажи, откель вы такие?

Я рассказал ему немного про Русскую Америку – конечно, не всё. Он же спросил:

– Есть у меня сын, Аникей Никитич. Странствовать хочет. Не возьмешь его с собой?

– Возьму, конечно. Вот только если к нам уедет, то нескоро вернётся.

– Вот и добро. Зато Строганов будет и в вашей Америке.

Распрощались мы сердечно и даже обнялись. Конечно, не факт, что нам в Америке нужен соглядатай Строгановых. Но вряд ли он в ближайшие годы сможет вернуться. А зато нам не только палки в колёса ставить не будут – нам на Урале помогут. А это дорогого стоит.

После этого, всё шло по накатанной. Я и далее учил Бориса и его родню, а особенно Ксению. И рассветы, и закаты становились всё зеленее, да и днём солнце было не желтовато-белым, каким ему надлежит быть, а красноватым, а небо приобрело отчётливый оранжевый оттенок, а к вечеру зеленело. Резко похолодало; по ночам лужи на улице замерзали, и я два или три раза чуть не упал по дороге в Кремль; каждый раз, к моему стыду, меня выручала Женя. Двадцать девятого сентября по старому стилю я временно распрощался со всеми моими учениками, а потом отправился на вечернюю службу и на исповедь к Патриарху, а тридцатого на литургию, которую на сей раз служили в соборе Чуда Архангела Михаила Чудова монастыря. А после неё я поехал в Измайлово.

По дороге в воздухе начали кружиться снежинки, но, к счастью, это быстро прекратилось, разве что землю изрядно успело припорошить. Я боялся за урожай и за скот, но в Измайлово для овец и коров были подготовлены скотные дворы и сеновалы, забитые сеном, а весь урожай был уже собран.

Практически все заводы уже работали. Речку успели запрудить в двух местах, и многие станки приводили в действие водяные колёса. Впрочем, первая паровая машина тоже уже была готова, пока ещё для ткацкой фабрики. На строительстве и на заводах работали вчерашние мастеровые, а кое-где и крестьянские дети. Меня поразило, насколько качественно здесь всё делалось; этим начало семнадцатого века выгодно отличалось не только от России девяностых годов века двадцатого, но и от Америки, и даже от Германии, где, несмотря на репутацию, лёгкий брак давно уже был в порядке вещей. И так как мы очень неплохо платили, а лучших обещали взять с собой в Америку, работа кипела – и продвигалась очень быстро, конечно, под руководством наших инженеров и строителей. А то, что мы ещё и учили их детей, давало им дополнительный стимул – потерять работу не хотел здесь никто.

На следующее утро, на торжественном построении, я вручал свежеотчеканенные медали лучшим кадетам из Царского Измайловского Военного Училища – так мы решили назвать свой "кадетский корпус". Золотые медали получили тринадцатилетние князь Михаил Скопин-Шуйский и Андрей Мышкин, младший сын кузнеца, ныне трудившегося на Измайловских заводах. Моё "смешение сословий" сработало на ура – оба были лучшими друзьями, несмотря на столь значительную разницу в происхождении.

Затем мы торжественно приняли присягу у выдержавших обучение рекрутов; их осталось около трёхсот пятидесяти; остальные частично сами ушли, а частично не смогли сдать экзамены по физподготовке и по наукам. Зато оставшихся произвели в действительные рядовые, а отличников – в сержанты. Троих Саша произвёл в младшие лейтенанты.

Из бывших рекрутов сформировали кавалерийскую полусотню, две роты, разведвзвод, хозяйственный взвод, миномётный взвод, и артиллерийскую батарею, оснащённую американскими семидесятипятимиллиметровыми пушками. Каждой роте и кавалеристам мы вручили по знамени, а знамя полка решили сделать переходящим – его вручили второй роте, заместителем командира которой был назначен свежеиспечённый лейтенант Дмитрий Пожарский. Именно он, встав на одно колено, как учили, принял знамя из рук полковника Сикоева.

А во время последующего пира ко мне вдруг подбежал кто-то из кадетов.

– Товарищ полковник, разрешите обратиться? – спросил тот. Где я и где полковник, подумал я, но мундир мне пошили именно полковничий.

– Разрешаю – наверное, не по-уставному сказал я.

– Вас вызывают по рации из Курска.


Строгановы

Глава 3. Идет красавица-зима

1. Труба зовет…

– Ринат, что случилось? – спросил я по рации.

– Неделю назад в Курск пришла весть из Воронежа – к городу подошла Крымская орда. Большая часть гарнизона туда и ушла. А теперь наши таврические друзья и здесь объявились. Деревни южнее Курска эвакуированы, сам город в осадном положении.

– Не знаешь, что с геологами?

– Я послал к ним людей и приказал уходить в Орёл.

– Правильно сделал. Ваша численность?

– Сто десять человек. Все офицеры, снайперы, и первые номера пулеметов – из наших, всего десять человек. Двое афганцы, остальные «москвичи». Остальные, как ты знаешь, необстрелянные. Два пулемета, один миномет M-2 с двумя боекомплектами.

– Стрелковое оружие?

– У наших по «M-3» и по «браунингу». У снайперов – «спрингфилды». У местных – «М-1», и по сто патронов на ствол. Увы, во время учений расстреляли большую часть того, что у нас было.

– Гарнизон?

– Пять сотен. Про них ничего сказать не могу.

– А численность орды?

– Трудно сказать, но, похоже, не менее пяти тысяч – причем это всего лишь те, кого мы видели сегодня. Пару атак мы, конечно, отобьем, но неплохо бы получить подкрепление…

К счастью, в планах был выход полка в учебный поход на следующий день. Часть инструкторов должна была остаться в Измайлово – завтра намечался прием двух сотен новых рекрутов. Мы с Сашей обсудили этот вопрос и решили, что пусть все так и остается. А мы возьмем с собой дополнительный боекомплект и часть артиллерии.

Я поехал обратно в столицу – надо было сообщить новость царю и заручиться его согласием. Царь принял меня без промедления – похоже, его людям было приказано нам никаких препон не чинить. Я обрисовал ситуацию.

– Вот, значит, как. Пошлю я стрельцов в Курск. Вот только выйти они смогут не ранее чем через две недели. Да и не нравится мне, что татары сначала под Воронежем показались, потом под Курском. Не похоже это на них. Не иначе как им кто-то помогает – может, поляки? Ведь, получается, они прошли по землям Речи Посполитой, причем без боя.

– Государю, а, может, они внимание отвлечь хотят? А сами ударят западнее – по Чернигову либо Смоленску, или, может, еще где-нибудь.

– Дело говоришь, княже. Но что предложишь?

– Государю, позволь Измайловскому полку выйти уже завтра. Туда около пятисот верст, мы можем там быть за двенадцать-пятнадцать дней, а наша конница, наверное, за семь-восемь.

– Добро. Вот грамота, по которой вам любой помещик обязан будет менять лошадей. Поезжайте, да хранит вас Господь!

После Теремного дворца, я зашел в Чудов монастырь к патриарху, который сказал:

– Княже, приводи завтра твоих воинов на Пожар[9], я благословлю их на ратный подвиг.

Полк подошел часов в десять на следующее утро. Меня поразило, что пришли они не в пешем порядке, а на специально подготовленных возах, по десять человек в каждом. На других перевозилось имущество полка. Артиллерия была на конной тяге, а у кавалеристов было по заводной лошади. Как обычно, мои ребята оказались на высоте, а я – полным долдоном, ведь я ничего про нашу логистику не знал.

Патриарх благословил нас и совершил краткий молебен за победу русского оружия, и мы погрузились и пошли к наплавному мосту через Москву-реку.

– Надо же, – сказал Саша Сикоев, по совместительству командир Измайловского полка. – Это как в сорок первом, седьмого ноября. Вот только мой дед был на своих двоих, а мы путешествуем в комфорте…

Дождей осенью было мало, и распутицы, к счастью, еще не началась. Земля была покрыта двумя-тремя сантиметрами снега. На мой вопрос, что мы будем делать после обильных снегопадов, мне разъяснили, что для всех повозок, и даже для орудий, имеются полозья. Поставить их – вопрос нескольких часов.

Но пока мы обходились без них, тем более, чем дальше на юг мы продвигались, тем становилось, хоть немного, но теплее, и уже у Серпухова снега не было вовсе. Так что продвигались мы достаточно быстро. Тем более, дорога поддерживалась в достаточно хорошем состоянии, в низинах и заболоченных местностях были проложены гати, а через каждую реку, от широкой и величественной Оки до самого маленького ручейка, были либо паромы, либо хорошо обозначенные и неглубокие броды, а иногда и деревянные мостики.

Ландшафт потихоньку менялся – сначала исчезли берёзы, хвойных деревьев становилось всё меньше, а почвы были всё темнее. У живописного Болхова, леса превратились в лесостепь – равнину, на которой время от времени попадались рощицы, в основном дубравы. Берега рек становились всё более обрывистыми, но переправы и здесь содержались в полном порядке, разве что спуск к реке был, как правило, достаточно трудоёмким.

Ежедневно мы связывались с первой ротой. По их словам, крепость в Курске держалась, а вот деревни южнее Курска были разграблены. К счастью, почти все жители успели спрятаться в крепости – жизнь к югу от Засечной черты подразумевала способность держать ухо востро и готовность, взяв лишь самое необходимое, срочно уйти в ближайшую крепость.

Крымчаки два раза штурмовали крепость, и очень помогли наши пулеметы и миномет – перед крепостью каждый раз оставалось по две-три сотни трупов. Второй раз это произошло на седьмой день нашего похода. Нам оставалось еще дня четыре, а кавалерия должна была прийти в Курск завтра. Увы, основной боезапас – у нас, а у первой роты боеприпасов осталось очень мало – одна-две атаки, и пулеметы с винтовками замолкнут, а у миномёта вообще оставалось три выстрела.

Сколько врагов было в точности, Ринат все еще не знал, но, по его оценкам, не менее десяти тысяч. Наши ребята сходили за языком и ухитрились поймать то ли бея, то ли бека. Ринат говорил на нижегородском татарском диалекте и мог, хоть и с трудом, объясниться с крымчаком – татарами он пришельцев с Крыма не считал и называть их так отказывался. Незваный гость сообщил, что численность орды была свыше двадцати тысяч, но была информация и поважнее. В рядах противника присутствовали около сотни польских «посланников» – другими словами, инструкторов. Похоже, Сигизмунд, король польский, а ранее и король шведский, решил создать нам проблемы на южном фронте. Скорее всего, это было вызвано новостями из Швеции. Хотя главполяк, наверное, и приветствовал смерть своего злейшего врага Карла, но ему не могли нравиться ни наша дружба со Столармом, ни укрепление русских позиций в Финском заливе.

Увы, ни у него, ни у нас не получалось связаться с геологами, и я начал опасаться за их жизнь, и мы торопились, как могли, к Орлу. К счастью, погода и далее благоволила нам, и, кроме того, лишь дважды приходилось чинить один из возов. Так что уже вечером десятого октября мы въехали в эту крепость, последнюю перед Курском, до которого оставалось чуть более ста километров. Я сразу же пошел к местному воеводе, Андрею Репнину.

Он принял меня радушно, а когда узнал, что во второй роте служит Василий Репнин, обрадовался:

– Брат се мой молодший, княже!

А вот на вопрос про геологов ответил, что были здесь странные люди; он приказал привести их к себе, а они показали грамоту от государя.

– Я предлагал им остаться, но они сказали, что пойдут на запад, к Севску, там, мол, место… место…

– Месторождение?

– Мудреное такое слово, княже. Вроде оно. Больше от них не было ни слуху, ни духу.

– Если появятся, повели им от моего имени оставаться в крепости.

– Добре, княже. Сделаю.

Он позвал кого-то из своих, отдал кое-какие распоряжения, а затем посмотрел на меня:

– Княже, я приказал бани натопить, ты и твои сотники и десятники пусть ко мне придут, и Васька мой тоже, а для других стрелецкие бани есть. И накормим мы вас.

– Благодарю тебя, Андрею.

– Княже, а что ты делать-то хочешь?

Я рассказал ему про наши планы, на что тот лишь покачал головой.

– Княже, вас вон сколько мало, как вы с ордынцами-то воевать будете? Я бы дал тебе людей, да у меня лишь одна сотня, остальные кто в Курске, кто в Осколе, кто в Воронеже. А крепость оставлять негоже.

– Да не надо. Мы справимся. А вот лошадей сменить бы не помешало. – И я подумал, что опять придется показывать бумагу от царя, но Репнин лишь склонил голову:

– Добро. И запасных возьми. А теперь слушай. Один переход тебе до Бельдяжек, один до Любажа. А далее развилка будет. Налево дорога идет в Курск, а направо на Городенскую сторожу[10] и на выселки на полдень от Курска. Мыслю, уже в Стороже никого не найдёшь, а далее и подавно. Тебе, значит, налево.

– Спаси тебя Господи, Андрею!

Бельдяжки оказались крупным селом, построенным вокруг храма и окруженным частоколом – вот только не поможет он против орды, подумал я. Рядом с ней находилась усадьба, где офицеры и заночевали – нас зазвал Иван Бильдин, старый помещик, которому некогда пожаловали усадьбу «на кормление» после многих лет непорочной службы. На мой вопрос, почему он не ушел в Орёл, он с горькой усмешкой ответил:

– Стар я уже, княже, и если Господь приберет меня к себе, то такова Его воля. А мужики мои решили на сходе со мною остаться, да и другие сюда пришли, из полуденных деревень. Вот только баб и ребятишек в крепость отправили.

Любеж же оказался городком с каменным храмом и большой площадью перед ним. Стена вокруг него была, хоть и деревянная, но всяко повыше, чем в Бельдяжках, и с тремя башнями. Но в городе, равно как и в окружающих его деревнях и хуторах, не оказалось ни души. Я приказал ребятам заночевать в домах – и теплее, и удобнее. А на следующее утро мы подошли к той самой развязке.

Подумав, я направил третью роту с обозом в Курск, а сам решил прогуляться со второй ротой чуть правее, в направлении Городенской сторожи, посмотреть, как там. Зря, как оказалось – если первое село, которое мы прошли, было заброшено, но нетронуто, то второе сгорело дотла, причем, судя по всему, день или два назад; ничего уже не тлело, но отчётливо пахло горелым. У пожарищ лежали четыре трупа, изрубленные и обглоданные дикими животными – три мужских и один детский. По моему приказу, мы вырыли яму, благо земля не промерзла, и захоронили их, после чего водрузили на могиле крест. Я увидел, как посмурнели лица моих ребят, хотя еще недавно для половины из них сельские жители были не более чем холопы.

– Что скажешь, полковниче? – вопросил подъехавший ко мне лейтенант Пожарский.

– Пойдём уж в Курск.

Мы повернули по еле заметному проселку на юго-восток, но не успели пройти и двух километров, как из находившейся рядом небольшой дубравы послышался истошный женский крик.

2. Крымско-польское братство

Признаюсь, если бы командовал операцией американский поборник демократии и прав человека в моем лице, мы бы просто расстреляли в этой дубраве все, что движется и шевелится. Но, как известно, бодливой корове Господь рогов не дает. По Сашиному приказу, бóльшая часть ребят пошла в обход, благо рощица была небольшая, а взвод под номинальным моим командованием, хотя на самом деле их вел лейтенант Пожарский, пошел по тропинке меж дубов.

Метрах всего в двадцати тропинка вышла на полянку, где мы увидели такую картинку – с десяток молодых женщин жались друг к другу у двух шалашей. Их держала дюжина татар, громко хохоча, и двое как раз срывали одежду с двух девушек помоложе. А чуть подальше стояли еще двое крымчаков с двумя десятками стреноженных лошадей. К некоторым были приторочены какие-то тюки – вероятно, добыча.

Когда мы вдруг появились из-за деревьев, эти две девушки были уже обнажены, но плодами своих трудов неправедных пришельцы насладиться не успели – два выстрела, и один повалился с простреленной башкой, а другой корчился на земле в агонии. Другие выпустили женщин и побежали. Такое впечатление, что им и в голову не пришло, что женщинами можно было бы воспользоваться, как живым щитом. Для них крестьянки были быдлом – и они почему-то думали, что для нас точно так же.

Еще несколько выстрелов, и пятеро супостатов валяются на земле, а остальных повязали ребята, которые обошли дубраву. Шестерых оставшихся в живых заставили тут же копать могилу «для себя и для того парня» – сейчас не время для гуманизма, оставь этих в живых – опять пойдут угонять наших людей в полон. Один, впрочем, сказал по-польски, что копать не будет – мол, это дело «холопов». Его сразу же повесили, несмотря на истошные крики: «Бендже копал[11]!» Другие сразу начали работать не в пример живее, ведь для них быть повешенным означало, согласно Корану, не попасть в рай.

А вот последнего, в одежде побогаче, привели ко мне.

Тот начал плакаться на таком же ломаном польском, мол, они не виноваты, это все поляки.

– Którzy polacy? – спросил я. Какие, блин, поляки?

– Там, о ясновельможный пане. В лесу… Утекли, когда вас увидели. Они нами командовали.

Интересно. Рощица крохотная – меньше, чем двести на двести метров, где это они могли оказаться?

– Ты кто такой?

– Юзбаши[12] Мустафа ибн Джемиль, ясновельможный пане. Не вешайте меня, я все расскажу.

– Где эти поляки?

– Не знаю, побежали вон туда – и он показал на юг.

И вдруг я услышал мальчишеский голос:

– Княже, вон они, на том дубе.

– Да, двое их там.

Голоса я узнал – один был Мишка Скопин-Шуйский, другой – Андрей Мышкин. Те самые, кому я совсем недавно вручал медаль «за успехи и прилежание». Вот только что они делали здесь, в пятистах с лишним километрах от Измайлово?

Но, как говорится по-английски: first things first. Дерево потрясли, и с дуба упали не только желуди – вниз брякнулись два польских пана, у которых отобрали сабли, а самим им связали руки за спиной.

Первый стал по-немецки орать, что он, мол, граф Потоцкий и не дело быдла ему указывать. Но, получивши несколько ударов плетью, ясновельможный пан вдруг поменял пластинку и сказал, что все расскажет, только не надо его бить. Заставили обоих, равно как и ибн Джемиля, помочь прочим эуропейцам крымско-татарского разлива копать. Допросить их, подумал я, еще успеем.

Тем временем, я подошел к женщинам. Две, которых оголили татары, уже успели натянуть на себя хоть и в порванную, но одежду. Оказалось, они все были из села Черницыно, и бежали в Курск при приближении орды. Жизнь там была несладкой – ютиться пришлось в землянках, еды и даже воды было мало – и, когда два дня подряд татар не было видно, они решили, что те ушли, и уговорили мужей своих вернуться в село.

Вечером появились, откуда ни возьмись, крымчаки. Деревню сожгли и разграбили, убив тех, кто пытался сопротивляться, и детей помоложе, а остальных угнали в полон. А дамы как раз занимались на ручье стиркой и смогли бежать в лес. Крымчаки тогда ушли, а сегодня с утра вновь появились и нашли их убежище.

– Ничего, девоньки, не бойтесь, не дадим вас в обиду, – сказал я и приказал:

– Татарскую свинью ко мне.

Саша привел ибн Джемиля, смотревшего на меня с умилительным выражением лица.

– Рассказывай, скотина!

– Не вешайте меня, ясновельможный пане, не вешайте, нам это нельзя…

– Другую смерть надо еще заслужить. Рассказывай.

И он рассказал. Оказалось, что атака на Курск была отвлекающим маневром, и сюда пришли около десяти тысяч, но почти шестьсот человек они потеряли при двух попытках штурма города, после чего, согласно плану, большая часть их ушла на Чернигов.

– А сколько вас осталось?

– Лишь около трех тысяч, ясновельможный пане!

«Интересно, – подумал я. – Для них это ´лишь´ три тысячи – у нас в Курске даже с нашими ребятами столько не наберется».

– А что с остальными?

– Эфендим…

– Тогда уж мирза[13], – усмехнулся я. Ибн Джемиль, услышав это, побледнел, но выдавил из себя:

– Мирзам, простите великодушно, не знал, что пан есть князь. Другие наши люди ушли на юг, чтобы подумали, что поход закончился. Но вместо этого они идут по северу владений Речи Посполитой на Чернигов.

Я сделал знак, и один из наших отвел ибн Джемиля к уже выкопанной яме, взял татарскую саблю и отрубил ему голову. То же он сделал с другими копальщиками – всеми, кроме Потоцкого, которого притащили к нам. В воздухе стоял устойчивый запах мочи и кала, а спереди у поляка виднелось огромное мокрое пятно.

Поляк рассказал примерно то же самое – атака на Курск была всего лишь отвлекающим маневром, а настоящей целью были Чернигов и затем Смоленск.

– Ну что ж, – сказал я. – Спасибо. Не будь ты убийцей и насильником, я б тебя пощадил. А так, герр Потоцкий, ауф видерзейн.

– Они же быдло, эти русские! – закричал тот, после чего я сказал.

– Повесить.

– Нет! Я дворянин!

– Ты не дворянин. Ты убийца, насильник и преступник.

После того, как Потоцкого бросили в яму и ребята её засыпали, я сказал Саше:

– Надо бы на Чернигов. И поскорее.

– Именно так. Но сначала в Курск. Если татары ушли, либо подкрепление пришло, то можно уже завтра на Путивль и далее на Чернигов.

– Кстати, у нас есть место для девушек на возках?

– Найдется!

– Тогда вперед!

Ещё через час мы увидели бревенчатые стены Курска, расположившегося на холмах у слияния рек Тускари и Кура. А ещё через полчаса я оказался пред светлыми очами самого Андрея Васильевича Замытского, курского воеводы.

– Здрав буди, княже! Написал мне про тебя государь, да и люди твои поведали много.

– Здрав буди, воеводо! – И я поведал ему про то, что мы узнали в дубраве. Тот задумался.

– Весточка пришла, завтра полк из Тулы должен прийти, так что можешь пойти в Чернигов, княже, с твоими людьми.

– А где татары?

– Крымчаки-то? Пойдем, сам увидишь.

Было около трех часов дня. На той стороны речки Кур, где-то в километре, находился лагерь, состоявший из нескольких сотен шатров. Посередине его были несколько шатров побогаче, один из них горел изумрудом в лучах вечернего зеленоватого солнца. А между лагерем и нами сгрудились шалаши, где, судя по всему, татары держали полон. Сам лагерь, по словам Замытского, был вне досягаемости крепостных пушек; любой обстрел пришелся бы по своим.

Конечно, из миномета можно было бы попасть по супостатам, но точность их была относительно невелика. А вот из наших 75-миллиметровок – другое дело. Жаль, не получится заранее вывести на позиции снайперов, подумал я, но за неимением гербовой пишем на простой. Постой-ка, брат мирза…

Артиллеристы наши оказались на высоте. Первый залп обоих орудий попал по соседним шатрам, лишь немного менее богатым. А вот во второй раз оба выстрела попали точнехонько в изумрудный. Третий залп разбил два других, рядышком. И, наконец, один из снарядов четвертого залпа попал, судя по всему, в пороховой склад; огромный взрыв разметал несколько палаток и поджег все вокруг.

Из шатров в панике побежали люди, а спереди, там, где были полоняне, началось какое-то движение. Эх, лишь бы не поубивали их, чтобы отомстить за агу, пашу, или как зовут ту сволочь, которая сидела в изумрудном шатре.

– Вперед, – закричал Саша, и конный эскадрон бросился на врага, а рядом с ним – единственная конная сотня гарнизона; за ними бежали наши пехотинцы, и я в том числе. Через Кур кто-то – вероятно, сами же татары – положили несколько планок, так что получилось даже не замочить ног. И, когда мы прибежали, оказалось, что, когда охранники пришли убивать полонян, мужики-куряне бросились на них, поубивали их и забрали оружие, после чего напали на убегающих степняков.

Впрочем, когда прибыл я, всё было кончено – те, кто не успел убежать, стояли на коленях, бросив оружие. В тот день мы взяли около восьмисот пленных, а при обстрелах погибли еще не менее двухсот незваных гостей. Кроме того, мы захватили весьма богатую добычу – от пушек и ружей, часть из которых были новыми, немецкими, судя по всему, переданными татарам поляками, и до золота, серебра и кое-каких писем, большей частью арабской вязью. Впрочем, поискав немного, мы обнаружили несколько бумаг на польском. И одна из них подробно описывала диспозицию русского воинства и при этом ссылалась на письмо от некого князя Бельского.

Что меня опечалило, но не удивило.

3. Стоять стязи въ Путивлѣ

Передо мной высились грозные каменные стены Путивльской крепости. Для меня Путивль – не просто место на карте. Там родилась моя прабабушка, Евгения Михайловна, к которой мы с родителями время от времени ездили. И мне запомнилось, что для нее величайшим преступлением советской власти была передача Путивля Украине в тысяча девятьсот двадцать пятом году. «Какие мы малороссы?» – громогласно вопрошала она. – «Мы куряне, и всегда ими были». Вот только фамилия у нее была вполне украинской – Самойленко.

Впрочем, на стене у неё, рядом с портретами царской семьи и других людей, которых бабушка уважала, висел и портрет пожилого человека с бородкой. Позже, когда я читал историю Великой Отечественной войны, немало книг по которой было и у моих родителей, я узнал, что это был Сидор Ковпак. Как и бабушка Женя, он был уроженцем Путивля и, тем не менее, считал себя украинцем.

Есть и более мрачная страница в нашей истории, связанная с этим городом. В ноябре 1604, когда, в результате поражения под Новгородом-Северским, поход Лжедмитрия практически выдохся, не успев как следует начаться, Путивль сам неожиданно ему сдался. Городская казна позволила самозванцу продолжать боевые действия. Далее, когда его разбило войско Василия Шуйского, Лжедмитрий обосновался в Путивле и, дождавшись смерти Бориса, пошёл на Москву. Надеюсь, конечно, что этого всего мы сможем не допустить.

А еще в воскресной школе мы проходили «Слово о полку Игореве», которое мы читали в переводе, но желающим был выдан и древнерусский текст. И мне запомнилось «Стоять стязи въ Путивлѣ» – «стоят знамена в Путивле».

Вот и сейчас над надвратной башней гордо развевалось алое русское знамя. Триколор впервые появится только при Алексее Михайловиче – или не появится, ведь теперь неизвестно, какая династия будет править Россией будущего. А триколор не пропадет – именно он является флагом Русской Америки.

Конечно, красный флаг для более старших поколений эмигрантов – как красная тряпка для быка. Но мне теперешний флаг нравился. Во-первых, его использовали с древних времен – до сих пор помню, как я спросил у учителя воскресной школы, почему флаги на иконе «Битва новгородцев с суздальцами» красные с обеих сторон, а она не знала, что сказать. Ну и, во-вторых, на том, иконописном флаге изображены были не звезда с серпом и молотом, а солнце, а на теперешнем – святой Георгий, поражающий копьем змия. Так что я ничего против теперешнего стяга не имею, разве что детям в школе будет сложно его перерисовывать.

Шли мы из Курска уже четыре дня, значит, сегодня было двадцать девятое октября, или девятнадцатое по старому стилю. Отправились мы в путь на следующее же утро после памятного боя при Курске – точнее, не боя, а избиения тех, кто пришел на нашу землю, чтобы сеять на ней смерть и разорение, и, захватив людей и разграбив их имущество, уйти к себе в Бахчисарай или Кафу, теперешнюю Феодосию, которая по тем временам была, вероятно, самым крупных рынков рабов в Европе. Вот только почти все из тех, кого мы захватили у Курска, уже мертвы, разве что дюжины две крымчаков познатнее дожидаются выкупа в Курске. Живых же поляков мы в том бою не захватили – были они там, куда же без них, но именно в их шатер угодил первый снаряд.

А вот полонян оказалось более тысячи. Курян среди них было от силы человек пятьдесят; остальные были с Полтавщины, с территории под властью Речи Посполитой, через которую прошли татары. Как рассказал один из пленников, им поляки разрешали грабить местное сельское население, кроме местной знати и униатского духовенства. До сих пор помню, как женщины рыдали и пытались целовать мои руки, и как мужчины кланялись нам в пояс и становились на колени перед нами.

Но тогда у нас были другие заботы – нужно было сообщить Замытскому о том, что мы сумели захватить, и особенно о бумагах. По дороге туда я вдруг увидел странно знакомую девушку, которая, в отличие от южанок, не встала передо мной на колени, но, поклонившись, сказала:

– Княже, памятаешь меня? Меня Еленка зовут, Иванова дочь, ты меня и товарку мою, Анфиску, от поругания спас. Век тебе не забуду!

Я попытался что-то проблеять типа «на моем месте так поступил бы любой», но она, к моему счастью, продолжала:

– Княже, Христом-Богом молю… возьми нас с Анфиской к себе, хоть в услужение. Ведь никто нас теперь замуж не возьмет, да и одни мы совсем, родителей наших нехристи убили.

– Ладно, – сказал я, приняв внезапное решение. – Поедете завтра с моими ребятами в Измайлово, это имение моё под Москвой. Вот только придется вам грамоте учиться, иначе не берем.

– Господине мой, да кто же нас грамоте-то учить будет? Парубков наших в приходскую школу посылают, есть она – была… при храме. А девкам, бают, зачем грамота? Нам детей нянчить да еду варить.

– У нас все должны уметь читать и писать. И школа у нас есть. А если кто дар Божий имеет и прилежность покажет, того мы и разным другим наукам обучим. А про девок… вот царевна наша, Ксения Борисовна, такого ума, что мужики позавидуют.

– Так она же царевна…

– И мама моя тоже такой была. И супруга моя.

При последних словах, она чуть поскучнела, но все равно вымолвила:

– Добро, княже, попробую я.

– И спроси у Анфисы, и у других женщин. Мы всех возьмем, кто учиться согласится. Придешь потом, сейчас мне к воеводе надо.

Замытский обнял меня и расцеловал.

– Княже, спаси тебя и твоих Господи!

– Андрею, вот какое дело, – И я рассказал ему про добычу. Узнав про письмо, он лишь сказал:

– Государю надобно сообщить про то, княже. Завтра с утра пошлю гонцов.

– Добро, Андрею. Вот только сообщу ему я сам, сегодня же вечером. Слыхал, небось, есть у нас такое устройство – рация.

Замытский кивнул; ведь мои люди уже держали связь со мной, и я продолжил:

– Но гонцов все едино послать надобно, ведь у нашего царя суд праведный.

Я чуть не добавил, «не как у Иоанна», но вспомнил, что именно Иван Грозный ввел судебник с намного более справедливыми законами, чем те, которые царили в Западной Европе. Но Андрей лишь поклонился. Вместо этого, я сказал:

– И еще. Нужны нам еще будут возки, ведь мы возьмем с собой некоторых из спасенных, да и кое-кого нужно будет домой отправить, недорослей, кои тайно с нами ушли.

– Княже, есть у меня возки. Тебе отдам, а себе еще сробим, людишки для сего есть.

– И оставлю я тебе человека с такой же рацией, чтобы, ежели что, ты мог бы с нами связаться. Либо мы с тобой. Пока опасность не миновала окончательно.

У штабной палатки меня ждала Елена.

– Княже, все наши к тебе пойдут. Да из черкасов[14] многие к тебе просятся.

– Сколько?

– Да нечто я считать умею? Сотни полторы или две, а то и больше.

– Добро, – сказал я со вздохом, решив, впрочем, что люди нам нужны и для Америки, и для Невского устья. – А ты рассказала им про ученье?

– Поведала. Сначала почти все хотели, а потом вот только эти и остались. Другие здесь жить хотят, бают, к ляхам не вернутся.

Пришлось идти обратно к Замытскому и договариваться о дополнительных возках, и о новом населении. Он против ничего не имел – все равно, по его словам, к югу от Курска живут пока немногие, пусть там деревни строят. Тем более, зерна захватили у крымчаков немеренно, так что ссудить его черкасам можно будет.

Я рассказал ему о том, что лето следующее холодное и короткое будет, и что мало что вырастет.

– Приезжал гонец к нам от государя, еще на Ивана Купалу. Мы и распорядились, чтобы зерно к нам свозили, и чтобы грибы сушили и рыбу ловили и вялили. Вон там у нас амбары. Да и в Коренной пустыни и в других монастырях, по благословению Святейшего, тоже заготовили. В церквах Божьих тоже зачитывали послание от Патриарха. И знают мужики, чтоб не сеяли. Но ты прав, черкасам об это сказать надо будет. Княже… Алексею… а ты не ведаешь, когда сеять-то можно будет?

– В следующем году в июле озимые – в середине августа уже снег выпадет и морозы ударят. А яровые – только через год, да и то понемногу. Вот через два года опять потеплеет.

– И все тебе ведомо… я бы подумал, что ты колдун, да Святейший тебе верит.

На следующее утро, когда небо на востоке зазеленело, я оставил обоих мальцов и четверых своих людей – троих для организации каравана, одного с рацией – а сам со своим куцым полком ушел на запад. Надо было поспешать, ведь татары уже ушли на запад, и нам нужно было кровь из носа как можно скорее подойти к Чернигову по укрепленной южной границе Русского царства. Марш почти в четыреста километров – восемь-десять дней, если не случится ничего непредвиденного. Татарам, наверное, понадобится дольше – ведь они при всем желании не смогут не остановиться и не пограбить. Но у них и фора как минимум в неделю.

К вечеру второго дня мы добрались до Городецкой сторожни – крепости, построенной на месте древнего Ольгова. К нашему удивлению, она, в отличие от более северного Любежа, сумела продержаться несмотря на то, что гарнизон ее составлял всего одну сотню человек, и ни единого ствола артиллерии. Крымчаки пробовали взять ее штурмом и даже сумели проломить тараном ворота, но мужики из окрестных деревень пришли на подмогу и вилами и топорами выбили татар за территорию. Как мне рассказал Фома Еремин, местный сотник, второго штурма они могли не пережить уже из-за разбитых ворот, но «гости» неожиданно снялись и ушли на юго-запад.

А на третий день, семнадцатого октября по старому стилю, а двадцать седьмого по новому, перед нами показались стены Рыльска. Крепость была почти такая же массивная, как в Курске, и, как мне рассказал местный воевода, князь Борис Михайлович Лыков-Оболенский, крымчаков они ни разу не видели. А вот «черкасов» (так именовались малоросы) прибыло великое множество, не менее полутора тысяч; все они рассказывали ужасы про татар, и никто не хотел возвращаться. Борис Михайлович дозволил им селиться к югу от Рыльска, когда опасность татарского набега пройдет. Самой большой проблемой было то, что зерна у них было немного, но вот живности они пригнали не так уж и мало.

В Путивле же беженцев было не менее трех тысяч. Впрочем, сам город был всяко побольше, и, к тому же, здесь стоял полноценный полк. Между Путивлем и Черниговом больше крепостей не было, а полякам, контролировавшим земли к югу, никто не доверял. Так нам разъяснил местный воевода, Борис Петрович Татев, который к тому же оказался и дядей Мишки Скопина-Шуйского. Я даже где-то пожалел, что отправил стервеца обратно, но Татев нас принял очень хорошо, накормил моих людей, и дал нам возможность помыться в бане. Уговаривал нас вначале остаться еще на денек, но я рассказал ему про Чернигов и про то, что нам срочно туда надо. Тот, подумав, сказал мне:

– Княже, не подобается мне сие. Ведь крымчаки никогда ранее осенью в походы не ходили. Холодно, скоро и морозы ударят, а они – дети полуденных степей, им сие незвычайно. Да и переправляются они через реки вплавь на конях. Так что чудно всё это. Не иначе, как ты прав – заодно они с поляками. А, значит, и через Десну либо они, либо ляхи перейти могут. Посему пошлю я с тобой, княже, сотню в Сосницу, что на Десне – граница-то по Сейму и Десне идет, а к полудню уже ляшские волости. Заодно переправу тебе обеспечат. А оттуда до Чернигова тебе токмо два дневных перехода останутся.

4. Под соснами

– Надеюсь, еще свидимся, – улыбнулся я Иоанникию Морозову, командиру сотни, остававшейся в Соснице. Тот низко поклонился:

– Дай тебе Господь здоровья, княже!

– И про сына не забудь!

По дороге из Путивля, мы с ним сдружились настолько, насколько позволяли сословные различия. Он был не из бояр Морозовых, а из провинциального дворянского рода, потому и засиделся в сотниках. Зато он служил в этих местах уже три года, и лично участвовал в отражении польского вторжения в девяносто восьмом году. По дороге из Путивля, он показал мне пепелища некоторых деревень, сожженных цивилизованным юго-западным соседом и до сих пор не восстановленных.

С южной стороны Сейма мы увидели недавно построенный дубовый замок с небольшим посадом вокруг него – как мне сказал Иоанникий, это был Батурин. По словам Иоанникия, построен он был четверть века назад и назван в честь тогдашнего короля Речи Посполитой, венгра Стефана Батория. После его смерти, замок захирел, а местные жители потихоньку перебирались на север через Сейм. Ручеек беглецов превратился в бурный поток после Брестской унии 1596 года, и в посаде оставалось не более двух десятков человек, принявших унию. Дело было не только в неприятии униатства; в русских землях, как правило, у крестьян было намного больше свободы, чем в Речи Посполитой. В данный момент, крепостное право на Руси не было повсеместно распространено, и даже там, где оно существовало, оно практически всегда было в форме оброка – либо зерном и другим продовольствием, либо деньгами. В Польше же повсеместно существовала панщина, как они называли барщину, и помещики располагали правом жизни и смерти над крестьянами.

В январе девяносто восьмого года неожиданно умер царь Федор Иоаннович, не оставив ни наследника, ни завещания, после чего в Москве началась борьба за царство. В марте поляки неожиданно прислали крупный отряд в Батурин, а в мае прислали посла в Путивль и потребовали все земли между Сеймом и Десной к западу от Путивля и Глухова, и, не дожидаясь отказа, перешли через Сейм и продвинулись к Десне. Но удар русской рати из Путивля и одновременно взятие Батурина заставили поляков просить перемирия. Если бы в Москве на тот момент был царь, то, скорее всего, русские полки пошли бы и дальше, а так воевода согласился на восстановление статуса кво в обмен на денежные выплаты. Зато русские согласились на право поляков возвращать своих крепостных из Посеймья.

Именно поэтому беглецы с юга не селились в этих краях, резонно опасаясь рейдов с польской стороны. Впрочем, несколько месяцев назад, один местный магнат даже захватил сто двадцать шесть человек из русских крестьян, заявив, что от него бежало ровно столько же. А что это были совсем другие люди, ему было все равно. Именно тогда сотня Морозова не только освободила полонян и перебила часть дружины сего пана, но и захватила его самого. Поляки повозмущались, но не только заплатили выкуп, но и клятвенно пообещали пресекать подобные попытки в будущем.

Хоть небо становилось все более оранжевым, а закаты изумрудными, но еще в Путивле задул южный ветер, и воздух прогрелся до пятнадцати градусов днем и семи-восьми ночью. Уже к западу от Рыльска лесостепь постепенно превратилась в широколиственные леса, а между Путивлем и Сосницей появились первые сосны. Не доходя до слияния Сейма и Десны, мы повернули на север, к парому, где и переправились через уже широкую в этих краях Десну на двух плотах. Переправа заняла достаточно много времени, и мы решили заночевать в живописном селе, построенном на развалинах древнерусского городка. Конечно, как это часто бывает, оставались лишь фундаменты – весь камень ушел на строительство. На валах домонгольского периода был построен частокол, а посередине находилась деревянная церковь, выстроенная на фундаменте сгоревшей, вероятно, во время нашествия Батыя. Но в самом селе большая часть зданий были такие же пятистенки, как и в Курске, Путивле, Орле либо Серпухове. Лишь за стеной к северу от села ютились мазанки беглецов из Речи Посполитой.

Иоанникий вкупе с Иваном Головиным, старостой Сосницы, споро распределил нас на постой по пять-шесть, а где и по десятку человек на избу. Места хватило всем, а жители были весьма радушны, ведь для них мы были защитниками. Накрывали столы, топили бани, наливали кому пива, а кому квасу – Саша строго-настрого запретил горилку.

Мы же оказались в гостях у старосты, вместе с Ринатом, Сашей, другими нашими офицерами, и Иоанникием. Мне, как князю, даже хотели уступить место на печи, где обычно спали родители Ивана (так звали старосту), но я отказался и попросил место на сеновале вместе с другими. Зато в баню нас с Ринатом, Сашей и другими офицерами отправили первыми.

Мне очень понравилось, как Иоанникий командовал своей сотней, и мы с ребятами решили предложить Морозову перейти в нашу часть. Вскоре к нам присоединился он сам. Я посулил ему должность заместителя командира роты, а в будущем ему светило звание комроты и даже командира батальона. Ведь то, что именовалось Измайловским полком, на данный момент было в лучшем случае батальоном. В планах было превратить каждый взвод в роту, каждую роту в батальон, и эскадрон из полсотни сабель нарастить до ста пятидесяти и разделить на три полусотни. А в будущем офицеров полка ожидала Измайловская академия, после чего им, по плану, доверят формировать и обучать новые боевые единицы. Ведь через два года, когда потеплеет, нам пора будет возвращаться в Росс, и полки нового образца перейдут под командование местных кадров. Конечно, у нас не хватало «оружия будущего», но была надежда наладить выпуск хотя бы винтовок вроде «пенсильванских» второй половины восемнадцатого века, а то и игольчатых девятнадцатого, а также нарезных орудий и примитивных минометов. Для этого нам были нужны грамотные офицеры – и Иоанникий казался мне весьма достойным кандидатом на эту должность.

Он неожиданно ответил, что пока не сможет принять наше предложение – именно ему предстоит сделать Сосницу крепостью и организовать оборону по Сейму и Десне. Но, узнав, что у нас есть ещё и школа, спросил, не может ли он прислать нам своего старшего сына на обучение. Конечно, учебный год уже начался, но мы намеревались произвести дополнительный набор в январе. Тем более, что школа в Измайлово была с полувоенным уклоном, и те, кто закончит ее, при желании будут приняты в один из наших полков. А Иоанникий хотел, чтобы его сын пошел по его стезе. Сам же он пообещал, что, как только он выполнит поставленную воеводой задачу, он подаст ему прошение разрешить ему удалиться в Измайлово, и я написал письмо Татеву с такой же просьбой, а также грамоту для Иоанникия, чтобы его зачислили в полк в офицерском звании – естественно, после курса молодого бойца.

На следующее утро, рано утром, мы вышли из Сосницы через сосновую рощу – вполне вероятно, что именно в честь этих деревьев и был назван город, ставший селом.

5. У того ли города Чернигова

Десна повернула куда-то на юго-запад, а дорога и дальше шла строго на закат. Леса становились все дремучее, селения встречались все реже. Почти все они состояли из добротных пятистенок, с церковью в середине села, но пару раз нам попадались деревни из мазанок, судя по всему, недавно построенных. Встречали нас везде дружелюбно, особенно малороссийские переселенцы, как только они успевали заметить, что мы не поляки. Тем более, многие узнавали нашего проводника – Ваньку, сына Ивана, старосты Сосновки.

Первого ноября, ближе к вечеру, мы вышли к речке, на другой стороне которой за лугами находились убранные поля, а за ними – самое крупное из всех сёл, виденных нами после Сосновки. Увы, практически все дома, и то, что, вероятно, было церковью, представляли из себя груду обгорелых бревен, и запах гари чувствовался даже по эту сторону реки.

– Перекоп се, княже, – сказал Ваня. – А река – то Сновь. Вон там паромщик жил, – он указал на сгоревшую избу по ту сторону.

– Интересно, – сказал я. – А брода нет? Ведь даже лодок, и тех не видать.

– Есть, но он далеко вверх по реке. Верст, наверное, с тридцать.

– А что вон там за дом большой? – спросил я, указывая на нечто вроде ангара по эту сторону реки, находившийся у небольшого заливчика прямо на кромке леса.

– Это – лодочный сарай, княже. Но там вряд ли что-нибудь будет.

В сарае и правда ничего не было, кроме следов на земле от лодок. Рядом с ним оказался крохотный домик. Когда мы подошли, я услышал какой-то шорох и, махнув рукой Ринату, вместе с ним вошел в горницу. В середине находилась небольшая печь, без дымохода – избушка, если и топилась, то по-черному; стены были сплошь черные, закопчённые, только в одном из углов были иконы, покрытые чистыми рушниками. Вокруг стен шла широкая лавка.

Я подумал, что шум мне послышался, но Ринат пошарил рукой под лавкой и вдруг отпрянул:

– Твою мать!

Встав на колени, он еще раз взглянул туда и неожиданно улыбнулся:

– Не бойся, мы свои.

Из-под лавки вылез белобрысый мальчишка лет двенадцати, одетый в залатанную рубаху.

– Барин, прости, что я тебя укусил, я мыслил, ты татарин или лях.

Ринат засмеялся.

– А откуда ты узнал, что я русский?

– Ляхи и татаре так не бранятся. А кто ты?

– Майор русский. Ну… это вроде сотника. А это, – он показал на меня, – Алексей, князь Николаевский.

Мальчик неожиданно встал на колени и залепетал:

– Прости меня, княже… Не ведал я.

Я взял его за плечи и поставил на ноги.

– Ну и хорошо. А что я князь, так это все равно. Чем ты меня хуже? Да ничем. Как тебя зовут-то?

– За… Захар. Захар Григорьев. Батюшку покойного Григорием звали. Был он в дружине в Чернигове, да убили его ляхи. А мамка за Семена Васильева вышла, паромщика здешнего.

– Светлая память рабу Божьему Григорию, – сказал я, широко перекрестившись.

Глаза мальчика заблестели; было видно, что он еле-еле удерживается от слёз. Я поскорее перевёл разговор на другую тему, тем более, надо было получить как можно больше информации.

– А здесь кто был, татары али поляки?

– Крымчаки, княже. Вчера с утра пришли. Захопили паром через Десну, но, пока переправлялись, наши все в лес утекли. А мне отчим велел лодки через Сновь увести и спрятать. Сробил я то, а вот только не дождались меня. А татарове, яко пришли, зараз все спалили, и тех, кто не убёг, поубивали али угнали. Я боялся, что и за мной придут, и сховался под лавицу-то.

– А лодки где?

– В заводи, схованные. Покажу тебе, княже.

– Есть хочешь?

Мальчик попытался покачать головой, но на лице явственно проступила надежда. Я достал кусок хлеба и вяленого мяса и протянул ему:

– Ешь, не бойся.

Когда он все сжевал, я спросил:

– А Чернигов далече?

– Да верст пятнадцать, княже! Если хочешь, я покажу!

Я отпустил Ваньку, который немедленно отправился обратно, благо отец дал ему лошадь, а сам распорядился начать переправу. В одной из заводей, вход в которую был замаскирован кустами, растущими у горловины, мы увидели не только две лодки, но и крупный плот с шестом, которым Захар, как оказалось, очень неплохо управлялся. Переправились мы где-то за полчаса, не больше, после чего я распорядился отправить разведку, а сами мы после короткого привала и захоронения трупов, валявшихся на улице, отправились дальше, где, по словам Захара, располагался Новоселовский хутор – Захар рассказал, что там селились черкасы, бежавшие из «ляшских земель».

За кромкой леса мы увидели и здесь сплошные пепелища, все, что осталось от полутора дюжин жилищ. Судя по всему, приход степняков для местных был полной неожиданностью, и никто не успел бежать. На улице лежали десятка три трупов – у кого было перерезано горло, у кого отрублена голова, а у многих просто вспороты животы. Когда я увидел маленькую, лет, наверное, двух девочку, на чьих выпущенных кишках копошились жирные зеленые мухи, я посмотрел на Сашу и Рината:

– Пленных, я полагаю, брать не будем. Кроме тех, кого придется. Мирз там всяких либо польских сановников.

– Вот им-то хотелось бы в первую очередь кишки выпустить, – горько усмехнулся Саша.

– Политика, мать ее так-разэтак, – глухо сказал Ринат. – Да и не звери мы, в отличие от них. Повесить – и вся недолга.

Ребята даже без приказа начали рыть общую могилу, а минут через двадцать из рощи к западу пришли трое разведчиков, и с ними юноша в изорванной, но богатой одежде. Лицо его было синим и опухшим – судя по всему, его долго били – но держался на ногах он крепко.

– Господин полковник, – я сразу приосанился; обыкновенно лейтенант Семен Траутман, один из «москвичей», назвал бы меня «Лёхой». – Это Феодор Феодорович Ноготков-Оболенский, сын воеводы черниговского. Отец послал его с депешей, но его поймали крымчаки, товарищей его убили, а его захватили на окраине леса. Мы его и отбили, да так, что другие ничего и не заметили.

– Здрав буди, Феодор, – сказал я.

Тот поклонился.

– Княже…

– Пусть тебя наши врачи посмотрят, а потом поговорим.

К счастью, оказалось, что никаких существенных увечий ему нанести не успели. А ситуация была такая.

Чернигов был окружен со всех сторон. Вчера с севера и запада появились поляки – только в пределах видимости находились две сотни «крылатых гусар», две сотни легкой конницы, шесть полков пехоты, несколько артиллерийских батарей. Еще четыре батареи расположились к югу от Десны, напротив детинца. Их посольство потребовало немедленной передачи им Чернигова, что воевода, естественно, делать отказался. Сегодня на рассвете он послал сына в сопровождение десятка конных на восток, туда, где, как им казалось, никого не было; неожиданно с той стороны появились татары и захватили их. Феодора заставили смотреть, как его людей по очереди обезглавили, после чего избили его и только тогда начали допрос.

– Был с ними, княже, один русский, в богатой одеже, вот он и допрашивал меня. А басурмане били. Пока не узнали, что я сын воеводы. Тогда они даже накормили меня, но потом привязали к дереву и охрану поставили. А потом, гляжу, они уже мертвы, а мне некто в пятнистой одёжке уста рукой закрыл и нож достал. Я мыслил, всё, убивать будет, а он мне узы разрезал и на ноги поставил. И молвит, мы пришли тебя спасти, только не кричи.

Сеня Траутман улыбнулся и кивнул, а Феодор поклонился ему, затем мне, и продолжил:

– Спаси вас всех Господи, княже. Но надо доложить государю о ляхах и крымчаках.

– Не бойся, Феодоре, – сказал я. – Сделаем. А какие силы в городе?

– Полк пеший из двенадцати сотен. Две конных сотни. Тридцать две пушки.

– Старые пушки-то?

– Других-то нет, княже.

– А есть здесь место, откуда видно город? – спросил я у Захара.

– Есть, как не быть. Соловьиная гора, на полночь.

Я посадил Захара на коня перед собой, и, когда мы тронулись, спросил его, вспомнив былину, которую мы изучали в воскресной школе:

– Неужто в честь Соловья-Разбойника, с которым дрался Илья-Муромец?

Мальчик впервые улыбнулся:

– Старики бают, что так.

Ехать туда было минут, наверное, с десять. Верхушка у горы была голая, и с неё открывался великолепный вид на прекрасный древний город на обрывистом холме над Десной, окруженный мощными дубовыми стенами, и на поля и посады, его окружавшие. Но то, что творилось вокруг него, можно было описать словами из той самой былины:

«У того ли города Чернигова
Нагнано-то силушки черным-черно,
А й черным-черно, как черна ворона.»

Супостаты были везде. По-восточному пёстрые шатры, над одним из которых развевался голубой флаг, располагались на востоке, там, где факелами догорали избы пригорода; вокруг них сновали чёрные фигурки, причём у меня сложилось впечатление, что сразу несколько из них тянули за волосы каких-то женщин. Далее на запад посады не горели – наверное, гордые шляхтичи решили, что городу не устоять, и всё, что вокруг, станет их добычей. Тут и там реяли трехязыкие польские флаги – такие же красные, как и русский, но с еле различимым белым орнаментом; если мы находились бы хоть немного ближе, то я увидел бы вышитого орла на фоне белого латинского креста. Батареи орудий, расставленные по периметру, то и дело изрыгали из себя снопы огня. Стреляла и русская артиллерия, но реже.

У меня опустились руки, но Саша неожиданно сказал:

– Ну что ж. Ситуация обнадеживает. Тем более, Ноготков-Оболенский, если верить тому, что о нем писали, воевода неплохой, грамотный. Сделаем, наверное, так…

6. После битвы

Знаете, как бывает, когда вокруг тебя все крутится с поразительной быстротой, а ты сидишь и ждешь, чем все это кончится. Вот и я, как главнокомандующий объединенными измайловскими силами, видел бой со стороны и особой опасности не подвергался. Зато теперь именно князь Николаевский сидит в гостях у Феодора Иоанновича Ноготкова-Оболенского.

Вообще-то, скажу честно, я рвался в бой, но, как мне доходчиво объяснил Ринат, «только тебя там не хватало». И смягчил это напоминанием, что я – министр иностранных дел и особа, приближенная к императору… тьфу ты, царю[15]. Мне пришлось куковать на Соловьиной горе в компании Захара и двоих солдат, поставленных обеспечивать мою драгоценную безопасность, и, весьма вероятно, не пущать меня в направлении боевых действий. По крайней мере, когда я подался вперед, сержант Захарьин схватил меня за плечо:

– Опасно там, княже.

Так что то, что я увидел, было сродни калейдоскопу. Вот, неожиданно для поляков, снаряды наших трехдюймовок методично уничтожают их батареи. Одновременно, минометы бьют по шатрам. Вот из близлежащего леса начинается пулеметно-винтовочный огонь по татарам; и, когда оттуда вылетает наша полусотня, гордо именующая себя эскадроном, обезумевшие татары бегут к Десне и прыгают в нее, пытаясь спастись. Река холодная, быстрая, широкая; кому повезло, вылезают из неё на нашу сторону, а кому нет, плывут вниз по течению, не подавая признаков жизни. Те, кто не рискнул броситься в реку либо выжил, бросают оружие и сдаются. Вот к ним присоединяются и многие поляки. Лишь только крылатые гусары пытаются ударить по нашим, но пулеметы косят их, как траву. А вот открываются ворота Чернигова, и его гарнизон бьет ляхам в спину. И вот, наконец, Захарьин с поклоном говорит:

– Княже, а теперь тебе уместно. Ты же воевода.

Сгорая от стыда, я поехал к городу, где меня с низким поклоном встретил Феодор Иоаннович Ноготков-Оболенский.

– Спаси тебя господи, княже!! И за спасенный город, и за спасенного сына моего.

Тщетно я пытался промямлить, что сам я даже не участвовал в бою – Саша, присоединившийся к нам, так дал мне в бок, что до меня дошло, что лучше молчать. И мы с важным видом въехали по подвесному мосту в древний Чернигов.

Вскоре пришел Ринат и доложил, что сдались две с половиной тысячи крымчаков и более семи тысяч поляков. И, если поляк, но ничего не сказал, памятуя о убитых в Новосёлове. Среди пленных улов был на порядок знатнее, чем даже в Курске, начиная с Селямета Гирея, брата нынешнего крымского хана Гази Гирея, и Януша Радзивилла, магната Речи Посполитой. А вот у нас потерь практически нет – двенадцать легкораненых, и всё.

Я предложил воеводе позаботиться о менее знатных пленных, а также собрать для гарнизона польское и татарское оружие. Тот согласился, но сказал, что мне причитается плата, особенно за пушки. Я отказался:

– Феодоре, мне главное, чтобы Чернигов стоял и впредь, поэтому бери, если тебе нужно. – И, подумал, добавил фразу Луспекаева из «Белого солнца пустыни»:

– Я мзду не беру, мне за державу обидно.

Феодор Иванович меня расцеловал, но отказался брать хоть что-либо из войсковой казны незваных гостей. Я согласился – конечно, денег у нас еще достаточно, но нам здесь сидеть год, а скорее два, и кто знает, сможет ли Лёня сотоварищи в голодные годы хоть что-нибудь заработать для нашего дела. Поинтересовался, кстати, про зернохранилища.

– Много у нас в этом году зерна, всё сделали так, яко государь приказал. Да и рыбы днепровской сушёной и солёной.

– Феодоре, позволь мне расспросить пленных. Можешь и своих людей прислать.

– Добро. Позову своего заплечных дел мастера. Он их быстро разговорит.

Я только открыл рот, чтобы отказаться, как подумал, что одно лишь присутствие палача может развязать язык спесивым ляхам, а демонстрация петли – крымчакам.

– Ладно. Вот только пусть ничего не делает, пока я ему не скажу.

Не знаю, было ли это из-за вида палача либо по другой причине, но и Радзивилл, и Селямет Гирей, и другие пленные «запели» сразу. Допрашивали мы их поодиночке, но рассказывали они примерно одно и то же.

Во-первых, поляки намеревались после Чернигова ударить по Новгороду-Северскому, а затем по Рыльску и Курску. Путивль, отрезанный от русской территории, оказался бы довольно легкой целью. Таким образом, они смогли бы завоевать весь русский Юго-Запад. Татарам же обещали отдать часть добычи и всех жителей этих городов. Как мне сказал Радзивилл, «русские нам там не нужны – мы заселим наши новые города католиками».

Во-вторых, лагерь поляков находился в Любече – древнем русском городе на левом берегу Днепра, который единственный из всех черниговских владений русские отдали Литве в 1503 году, в обмен на что литвины согласились на русский суверенитет над остальной территорией.

В-третьих, в Любеч только что приехали католические иерархи из числа пламенных борцов за унию и против православия.

Было и в-четвертых. Часть полона, захваченного татарами у Чернигова и южнее – даже на землях, принадлежавших Речи Посполитой – находится в десятке верст к югу от Чернигова под охраной трех сотен татар. На мой вопрос, почему они не повели полонян на юг, Селямет Гирей лишь пожал плечами:

– Княже, – он весьма неплохо говорил по-русски, как ни странно, – мы надеялись пригнать туда еще черниговцев, а затем вернуться всем войском в Крым.

– Разве вы собирались уходить?

– Скоро начнутся морозы, княже, – покачал головой тот. – Поэтому мы собирались уйти уже через три-четыре дня, не позже.

Я предложил Ноготкову-Оболенскому, пока поляки не очухались, пойти на Любеч. Там, по словам Радзивилла и других, почти не оставалось гарнизона, так что моего эскадрона, усиленного двумя семидесятипятимиллиметровками, и двух конных сотен Черниговского полка должно было более чем хватить. Воеводе понравилась моя идея, и он добавил, что пошлет нам вдогонку две пеших сотни и артиллеристов для гарнизонной службы. На мой вопрос, почему пушкарей, тот ответил, что два года назад поляки поставили несколько орудий на Замковой горе, и нацелены они на Днепр, чтобы русские корабли по нему не ходили. А теперь оттуда можно будет и движение по реке контролировать, и переправу через неё.

С выходом решили не медлить и назначили его на раннее утро следующего дня; подумав, я решил пойти с ними. Две других моих сотни еще вечером переправились через Десну и отправились на юг, к месту, где, по словам Селямета Гирея держали остальной полон. Конечно, он мог и соврать, но он оставался в наших руках – и я ему дал понять, что выкуп за него для меня непринципиален. По тому, как он побледнел при этих словах, я понял, что его словам можно доверять.

Третья же сотня, равно как и большинство нашей артиллерии, оставалась пока в Чернигове.

7. Дворец съездов

Сто лет назад, в тысяча пятисотом году от Рождества Христова, а от Сотворения мира в семь тысяч восьмом году, литовский князь Александр потребовал, чтобы его вассал князь Семен Иванович Бельский, правитель города Белая и окрестностей к юго-западу от Твери, перешел в «римский закон», сиречь католичество. Бельский попросился под руку царя и великого князя Руси Иоанна III, куда и перешел вместе со своим княжеством. Александру сие не понравилось, и он потребовал возвращения земель. Но Иоанн не только не согласился, но и объявил литовским послам, что к Москве перешли и князья Мосальские с городом Мосальском, и их родственники князья Хотетовские. А в апреле к ним присоединились Семен Иванович Стародубский-Можайский и Василий Иванович Шемячич Новгород-Северский.

В те времена многие князья и бояре уходили с Литвы на Русь, кто с землями, кто без. Чаша терпения Александра была переполнена, и он объявил, что, если перебежчики не одумаются, он вернет мятежные земли силой. Иоанн послал войска на защиту своих новых подданных, и началась очередная Литовско-Русская война, в результате которой Русь получила восточную треть литовских земель. Единственным городом, который вернули Александру, чтобы хоть немного подсластить пилюлю, был древний Любеч на Днепре. Впервые он упоминался под 882 годом, когда Олег и малолетний Игорь присоединили его к Руси. Там же происходил княжеский съезд 1097 года, положивший начало системе удельных русских княжеств. Роль «Дворца съездов» играли палаты в любечском детинце. Но и детинец, и все посады были уничтожены монголами. Единственное, что, возможно, сохранилось – это пещера, в которой, согласно некоторым свидетельствам, поселился на склоне лет святой Антоний Печерский, уроженец Любеча и основатель Киево-Печерской Лавры.

Получив городок обратно, Речь Посполитая укрепила Замковую гору, как они ныне именовали детинец. Под горой же находился единственный возродившися посад, превратившийся в твердыню православия на литовских землях в среднем течении Днепра. Но Речь Посполитая смотрела на это сквозь пальцы, ведь через Любеч проходил главный торговый путь в Чернигов и Северские земли. Но два года назад, одновременно с попыткой захватить Посеймье, дорога была закрыта, а русские купцы, которым не посчастливилось находиться в Любече, попали в тюрьму в подвалах замка, и семьи их были вынуждены платить выкуп. С тех пор торговля прекратилась; более того, поляки разместили пушки на Замковой горе, чтобы препятствовать проходу русских судов по Днепру.

Это все мне рассказал Иона, сотник первой конной сотни, которая вместе с нашим эскадроном выходила на Любеч на следующее утро после нашей победы под Черниговом. Вышли мы рано утром. За ночь, впервые за время нашего пребывания в этих краях, температура упала ниже нуля, и лужи затянулись тоненькой кромкой льда. До Любеча было чуть более пятидесяти километров. Дорога извивалась по густому лесу, перемежаемом редкими деревнями и селами, состоявшими из изб с резными наличниками и иногда деревянными церквями на центральной площади. Но людей мы не видели – часть ушли в Чернигов, часть в леса. И только в Шуманах, первом селе под властью Речи Посполитой, ушли не все.

У церкви, на деревенском кладбище, у свежевыкопанной могилы стоял крест. Рядом на коленях, прямо на промерзшей почве, стояла женщина и тихо плакала. Увидев нас, она с надеждой посмотрела на меня:

– Панове, вы русские?

– Именно так.

– Се супруг мой, диакон Сергий. Убили его ляхи за то, что они с отцом Иренеем отказались переходить в унию. Приезжал некий униат-иерей, отец Гедеон, и склонял их к этому, а когда они сказали, что не пойдут на поклон папе римскому, тот приказал схватить отца Иренея. Муж мой хотел его защитить, так какой-то поляк зарубил его саблей.

Я спустился с коня и поклонился могиле, а затем матушке. Та робко улыбнулась:

– Рятуйте отца Иренея, добрые люди. Его матушка, Мария, захворала, когда мужа увезли. Дай-то Господи, чтобы хоть к ней супруг вернулся…

– А зачем он им? – сказал я и тут же пожалел. Но матушка ответила:

– Один из наших вернулся днесь из Любеча. Бает, там на рынке пять столбов поставили, и хвороста навезли. Боюсь я, добрый человек…

– Сделаем, что сможем, – пообещал я, подумав про себя, что это кардинально меняет наши планы. Мы собирались заночевать верстах в пяти от Любеча и наведаться туда рано утром. Теперь же мы гнали коней – хорошо еще, у каждого было по заводному – и к половине четвертого прибыли к хутору Березовка в двух верстах от города. Там мы услышали колокольный звон, доносившийся из Любеча.

Обоих стражников, стоявших у открытых ворот, наши ребята попросту сняли из винтовок, а затем мы вошли в город, ведя коней под уздцы и ступая как можно тише. В двух кварталах перед нами, насколько мы могли видеть, дорога расступалась и превращалась в площадь. Даже с того места, где мы были, был слышен гнусавый тенор, вещавший что-то на латыни, а затем другой – пониже – заговорил со странным акцентом:

– Ци иереи Алексий, Иреней и Борис, тако же диаконы Сергий и Александр, не последовали святой унии и посему суть еретики, повинны смерти через вогонь.

Я сделал знак – мы вскочили на коней и ворвались на рыночную плошадь, что у Пятницкой церкви. На ней к пяти столбам, под которыми были навалены огромные кучи хвороста, были привязаны люди в рясах. Даже с нескольких десятков метров было видно, что на лицах их не было живого места – лишь кровь и синяки. У четверых из них головы свисали, как у тряпичных кукол, а пятый силился выпрямить шею.

Толстый монах зажигал факел, а на помосте стояло трое: католический епископ, католический же священник, бубнивший и далее на латыни, и третий в православном священническом облачении. Униат, подумал я – ведь я в свое время был на свадьбе в униатском храме, и меня поразило, что убранство его, равно как и одежда священников, мало чем отличались от православной церкви. Что неудивительно – за переход под власть папы им разрешили оставить православную атрибутику и обряды. Перед помостом стояло два десятка польских солдат, а недалеко собрался безмолвствующий народ. И вдруг пятый священнослужитель наконец поднял голову и сказал твёрдым голосом:

– Отче! отпусти им, не ведя бо, что творят…[16]

Толстый монах ударил несчастного по лицу, взвизгнув:

– Zamknij usta, heretyku![17]

Но, завидев нас, бросил факел, встал на колени, и заорал, путая польские слова с русскими:

– Милосчи проше у паньства! Я не сам, меня змусили!

Солдаты побросали ружья и тоже попадали на колени, равно как и оба католика, а вот лжеправославный выставил крест и зычно крикнул:

– Кайтесь, грешницы[18]!

Его, как и других, споро повязали, пока другие бережно снимали священнослужителей. Тем временем, ко мне подбежал пожилой человек с вислыми усами.

– Моцпане!

– Не видишь, что ли, это князь Николаевский, – цыкнул на него один из людей Ионы. Тот побледнел и бухнулся на колени:

– Не ведали мы, что ты князь! Не гневайся!

– Вставай, – ответил я с улыбкой, – а то и правда буду гневаться.

– Княже светлейший, я – выборный городской голова, Иван Еремеев сын. Вон там мой дом. Снесите святых отцов туда, у меня дюже места.

Пока ребята несли их туда, он ещё раз попытался встать на колени – я еле-еле успел поддержать его:

– Не надо, Иване, мы не ляхи, мы с вами русские люди, у нас стоять на коленях потребно только перед Богом. И светлейшим меня называть не обязательно.

Тот махнул рукой, и ко мне подошли ещё с десяток пожилых людей.

– Княже, дозволь прошение подать… Не отдавайте нас больше ляхам. Хотим под руку православного царя.

– Мы вас никому не отдадим! – заверил их я, а сам подумал, что, не дай Бог, может, и заключат наши очередной договор, который вернет город полякам или там литвинам. И пообещал себе, что подниму этот вопрос с Борисом. Конечно, грустно, что потомок либо сродник того самого Семена Бельского, который перешел на сторону православной Руси, чтобы не изменять своей вере, теперь – предатель и агент Речи Посполитой в наших рядах… И что у него есть какое-никакое, но влияние на Бориса. Но ничего, прорвемся.

Вслух же я попросил его:

– Расскажи лучше, что здесь было.

– Три года тому приезжал человек от круля польского, выгнал батюшку из Троицкого храма, что в детинце, и католикам его отдал. А священникам Пятницкого и Покровского сказал, чтобы в унию переходили. Они отказались, он кричал на них, но не сробил ничего и уехал. Только в Троицкий храм с тех пор никто и не ходил – токмо ляхи. А в сентябре прибыли много-много солдат ихних. Грабили и баб сильничали, а когда мы ходили к их енералу, тот побил нас и прогнал и еретиками обозвал. А потом приехали эти двое, иезуит Пётр – он показал на латинянина – и Гедеон, который в рясе православной. Сначала пришли в наши храмы и сказали батюшкам, чтобы унию признали. А неделю назад арештовали их, а потом ещё одного привезли, из Шуман, бают. Всю седмицу кричали они, били их, наверное.

А третьего дня епископ прибыл, Циприаном кличут. Объявил, что Чернигов скоро ихним будет, и что всем нам в унию треба. И сегодня всех на площадь согнали, сказали, еретиков палить будут. А разве наши батюшки еретики?

Хотели мы ослободить их, да там жолнежи[19] с бердышами да фузеями. Спаси тебя и твоих Господи, что успели вовремя!

– Слава Господу Богу нашему, – перекрестился я.

– И еще просим тебя, княже… эти люди – иезуит Пётр и отец Гедеон – хвастались, что много православных на костер отправили, в Гомеле, в Бресте, в Полоцке… Сжечь их надобно – видишь, столбы же есть, и хворост.

– Не дозволю. Отвезем их в Москву, пусть их царь судит.

– Добро, княже, – сказал седоусый, но как-то уныло.

Тут заверещала рация, и я, на глазах делегации, чьи глаза стали квадратными, ответил.

– Лосось – Сидору.

Ага, Пётр Сидоров, командир нашего конного эскадрона.

– Лосось слушает.

– Взяли мы гору – впрочем, и сопротивления-то не было, сами ворота отворили, а было их всего полсотни, два десятка артиллеристов да три из полусотни пехотной. Другие к Чернигову ушли. Теперь здесь Иона обустраивается. С пленными что делать?

– Ценные есть?

– Да нет, главный тут – хорунжий какой-то. Здесь остались подземелья, еще домонгольские, там они теперь и содержатся. Да и ты давай лучше сюда, здесь условия всяко получше будут, чем в посаде. Дворец всё-таки, пусть и скромный.

«Дворец съездов», подумал я, хотя, конечно, тот, древний, давно уже в руинах – впрочем, именно на нем и покоится фундамент нынешнего.

8. Покой нам только снится

Отгадайте с трех раз, кому предоставили покои для VIP. Настоящие стекла в окнах, кафельная печь, ковры, гобелен на стене… Кровать под балдахином, и даже без клопов. Конечно, пахнет дымом – как мне объяснили, у последнего поляка, который спал на этом месте, были блохи, которых пришлось выкуривать.

Другие помещения «дворца» были поскромнее – в окнах были лишь ставни, через щели в которых дуло, а вместо кроватей были деревянные топчаны с соломой вместо матрасов. Пахло какой-то гадостью от клопов, которая, как оказалось, была у нас в наборе. На этаже были и внутренние комнаты с запирающейся снаружи дверью. В одну из них мы поместили епископа и того самого толстого монаха, оказавшимся личным его святейшества прислужником, а оставшихся солдат затолкали в подвалы вместе с их хорунжим. Петра и Гедеона мы оставили внизу, в подвале у головы.

После обильного ужина, я лег спать, но только я заснул, как меня разбудили вопли. Я вскочил и открыл окно – все эти звуки доносились из посада. Я быстро оделся, взял десяток измайловцев и поскакал с ними вниз, по крутой дороге, каким-то чудом не сломав себе шею.

На рыночной площади я увидел, что к столбам были приторочены двое, а один из священников, еле стоя перед ними и держась за помост, выговаривал собравшейся толпе, у многих из которых были факелы:

– Не берите грех на душу, православные! Нехай их судит сам государь. Ведь повязал их князь, он и пообещал отдать их царю.

Я узнал отца Иринея и подошел к нему под благословение, затем спросил:

– Честный отче, что здесь произошло?

– Спалить папистов хотели люди. Разбудили меня их крики, я встал с постели, накинул подрясник и отправился к народу, дабы защитить его от страшного греха.

– Так, народ. Расходимся, – крикнул я.

– Так ведь они хотели наших святых отцов спалить… – промямлил кто-то.

– Они хотели. Но мы не ляхи, мы православные, – сказал я.

Обоих католиков мои ребята отвязали, но оказалось, что первый из них – иезуит Петр – был избит до такой степени, что уже был мертв. Другой же, униат Гедеон, тоже был близок к смерти. Он взмолился:

– Господине…

– Князь се, мордерцо[20] – важно поправил его голова, откуда ни возьмись, нарисовавшийся рядом. У меня сложилось впечатление, что именно он верховодил линчевателями, но я ничего не сказал.

– Княже светлый, будь ласка, позволь отцу Иринею исповедовать меня… А потом желаю с тобой переговорить.

Я посмотрел на отца Иринея, тот кивнул:

– Прикажи отвести нас в покой, где я лежал – там больше никого немае, иных иереев и диаконов отнесли в их дома.

Мои ребята унесли Гедеона, а я придерживал храброго батюшку, который с трудом ковылял; как он сумел так быстро выбраться к народу и встать между ними и их потенциальными жертвами, я даже не знаю.

Опершись на столик и положив на него Евангелие и крест, предоставленные головой, он строго посмотрел на меня, и я ретировался. Голова угостил меня взваром из ягод и, потупив глаза, промямлил:

– Светлейший княже, не гневайся на нас. Не могли мы простить латинянам, что они наших батюшек сжечь хотели.

– Ладно, – вздохнул я. – Но помните, вы теперь – Русь, и негоже творити таковое. На татей есть суд. Добро?

– Добро, княже! – ответил тот, причем в голосе его я явственно услышал облегчение.

Где-то полчаса мы сидели и ждали, потом отец Иреней вышел к нам:

– Батюшко, тебе же лежать надобно, – бросился к нему голова.

– Надобно-то надобно, но нет у тебя другого ложа? На том сейчас Гедеон.

– Есть, как же нет!

– А ты, княже, – повернулся ко мне отец Ириней, – ступай к Гедеону, просил он вельми.

Гедеон рассказал мне многое. Был он секретарем у епископа Львовского, которого тоже звали Гедеон. И, когда тот принял унию, то отец Гедеон с радостью присоединился. Затем, по благословению своего епископа, он стал переводчиком у отца Петра Скарги, который ездил по Белой и Чёрной Руси[21] и требовал, чтобы тамошние священники присоединялись к Унии. Согласились очень немногие, поэтому скоро отец Пётр начал лишать «схизматиков» сана и помещать под арест, церкви же отбирались в пользу унии. После поражения Речи Посполитой в Посеймье в девяносто восьмом году было решено временно прекратить насильственное отчуждение церквей и перейти к тактике увещевания. Но, кроме приходов, принявших унию в самом начале либо отчужденных силой, ни один приход в зоне ответственности отца Петра не присоединился к Греко-Католической церкви.

Этим летом насильственные захваты возобновились, но не раз и не два Скарге приходилось уносить ноги от разъяренного местного населения[22]. И, наконец, когда в Варшаве возникла уверенность в том, что Чернигов и Северские земли удастся захватить без проблем, Скарга решил действовать самыми радикальными мерами, вплоть до объявления противников унии еретиками и казни их. И Любеч должен был стать первым полигоном для опробования этой тактики.

– Понятно. А зачем вы попросили отца Иринея об исповеди?

– Грешник я страшный, княже. Если не выживу, то пусть хоть предстану перед Господом исповедовавшимся.

– А если выживете?

– Супруга моя, матушка Епифания, умерла сразу после того, как я принял унию – некоторые говорят, от горя. Детей у нас так и не народилось. Поэтому желал бы постричься в монахи, грехи свои отмаливать. Если суд не повелит меня казнить.

Когда я вышел, голова передал мне, что меня просит зайти к нему отец Ириней. Тот лежал в кровати, но, увидев меня, с трудом присел и попробовал изобразить поклон. Я приложился к его руке и сказал:

– Батюшка, вы хотели меня видеть?

– Да, сын мой. Прошу тебя, скажи государю – нехай дозволит Гедеону постричься в монахи. Верю я, что мы спасли душу православную.

Вернувшись в свои покои во дворце, я долго пытался заснуть, но события последних суток все еще стояли перед глазами. И, когда я наконец прикорнул, меня разбудил Петя Сидоров.

– Алексей, вставай!

– Сколько времени, Петь?

– Восемь часов, как ты и просил.

Воистину, подумал я, покой нам только снится…

9. А вас, Штирлиц, я попрошу остаться

На следующий день из Чернигова пришли две сотни, включая команду артиллеристов, и мы вместе с Ионой отправились в Чернигов, прихватив с собой отца Иринея. Батюшка потребовал возвращения в родной приход, и ему это было разрешено с условием, что он неделю проведет в постели. На время его лечения по моей просьбе собирались прислать в шуманский храм священника из одного черниговского собора. То же было сделано и для Пятницкого храма в Любече, ведь обоим тамошним батюшкам точно так же предстоял курс лечения.

Кроме батюшки и наших ребят, в двух закрытых каретах, найденных в каретном сарае любечского детинца, ехали католические епископ с монахом и отец Гедеон с хорунжим, командовавшим любечским отрядом. Пленники были связаны, и, кроме того, с каждым находилось по два стражника. Но, как оказалось, ни поляки, ни Гедеон и не собирались ничего предпринимать – зачем? Епископа все равно выкупят, хорунжего, наверное, тоже. А Гедеон надеялся, что ему позволят уйти в монастырь.

Заночевали мы в Шуманах. Отец Ириней, невзирая на протесты нашего фельдшера, отслужил благодарственный молебен у себя в храме, и нас разместили по деревенским домам. Мне довелось заночевать у батюшки – ни он сам, ни его матушка не хотели и слышать о том, что их спаситель пойдет к кому-нибудь еще. Впрочем, матушка Евфросиния, ко всему прочему, получила шанс утолить свое любопытство. Пришлось ей рассказывать про Русскую Америку, про наш вояж, про Измайлово, Николаев и Александров… А потом – про надвигающиеся холод и голод, и про то, что запасы имеются в Чернигове, но что сеять яровую пшеницу лучше не надо, а вот грибы и рыбу солить не помешает. Батюшка кивнул:

– Позабочусь я об этом, княже.

А на следующее утро, когда я подошел под благословение, отец Ириней неожиданно спросил:

– Княже, если меня благословят, можно и нам с матушкой посмотреть хоть одним глазком на Русскую Америку?

– Конечно, отец Ириней! Вот только дорога туда будет долгой и утомительной.

– Ничего, я еще молод, и, с Господней помощью, справлюсь!

– Вот только… Придется вам, наверное, там остаться… Ведь я не ведаю, когда нам вновь предстоит путь на Русь.

Тот задумался и посмотрел на матушку, и та твердо сказала:

– Справимся, если ты позволишь.

Я подумал, что такие, как отец Ириней, нам нужны, и пообещал взять их с собой при условии, что это разрешит вышестоящее церковное начальство. После чего мы поехали дальше и были в Чернигове к вечеру.

Город и посады были забиты полонянами – теми, кого мы спасли у Чернигова, и освобожденными из полона нашей сотней у реки Лыбидь. По их словам, татары, увидев, сколь немногочисленным был наш отряд, сначала пошли в атаку, но, потеряв несколько сот человек под пулеметным огнем, в большинстве своем сдались, а тех, кто сумел убежать, забили до смерти полоняне. Уйти смогли единицы, а у нас прибавилось около трех тысяч малороссов и четыреста тридцать шесть пленных крымчаков. Еще до моего прихода, полоняне указали на убийц и насильников среди выживших, и несколько десятков из них висели на деревьях у города.

Другие же пленные – и поляки, и крымчаки – к моему удивлению, усердно копали братские могилы для своих, и индивидуальные для защитников города. Оказалось, что командир третьей нашей роты, Мурат Амангалиев, из астраханских татар, служил в армии в Слупске, в Польше, где познакомился с полькой, и немного выучил тамошний язык. Это позволило ему обратиться сначала к полякам на польском, а потом к крымчакам на татарском, и, самое интересное, и те, и другие его поняли.

– Я им разъяснил, что на этот раз мы будем милостивы и часть из них оставим в живых, если они искупят свою вину ударным трудом. И добавил, что те, кто ленится и отлынивает, могут оказаться на тех же деревьях.

– Зря ты так, Мурат. Мы же не звери…

– А с этими по-другому нельзя. Но я добавил – все те, кто придет с подобными рейдами в будущем, будут точно так же висеть, и их души в рай уж точно не попадут. Впрочем, даже если бы я и остался мусульманином, я б не поверил, что их возьмут в рай, но этого я говорить не стал.

Мурат, под именем Мартын, крестился у отца Николая незадолго до нашего похода.

– Особенно они зауважали меня, когда я привел пару цитат из Корана на арабском. Бабка моя была известной декламаторшей Корана, она и меня научила, когда я маленький был. Она, представь себе, и в восемьдесят пять лет еще ездила читать Коран перед усопшими – ее постоянно приглашали и неплохо за это платили. Так что, не боись, все, что надо, я наизусть запомнил.

Результат был интересен. В тот же вечер, Мурат привел ко мне какого-то мирзу со сломанным носом, причитавшего что-то на своем наречии.

– Представляешь себе, пошел я их проведать – у нас «почетные» пленные содержались отдельно – как он ко мне, мол, ты наш, мусульманин, плюнь на гяуров, помоги нам бежать, а мы тебя в Крыму отблагодарим. Я и не сдержался, и дал ему в рожу.

Мирза оказался кузеном Селямета. Мы решили его пока не казнить, но посидеть в темной комнате на хлебе и воде ему пришлось. После этого, все знатные крымчаки вдруг сделались шелковыми и, если к нам и обращались, то только заискивая. Подумав, мы заставили и их работать в «тюремном блоке» – не в полную меру, но ни татары, ни поляки не были довольны. Впрочем, вопрос, кто следующий хочет на виселицу или в карцер, мгновенно их отрезвлял.

Большую же часть времени я проводил в компании Феодора Иоанновича, Саши Сикоева и Рината Аксараева за обсуждением устройства новой границы. Ведь добиться существенного прироста населения можно было только обезопасив население от татарских набегов и нападений поляков. Зато окупиться оно должно было сторицею – климат здесь был намного мягче, а земли – плодороднее, чем в более северных районах Руси, и даже в следующем году можно было надеяться на хоть какой-то, но урожай.

Подумав, я рассказал воеводе и про то, что в Польше в скором времени может появиться самозванец, который объявит себя царевичем Димитрием. И что многие из тех, кто недоволен правлением Годунова, присоединятся к нему. И начнется на Руси смута.

Ноготков-Оболенский помрачнел, но сказал:

– Пока я здесь, не бывать тому, чтобы Чернигов открыл ворота самозванцу. Да и истинный Димитрий не мог престол унаследовать, бо мать его седьмой женою была, а дозволяет Святая Церковь лишь трех.

– Но имей в виду, воеводо, что вокруг тебя могут быть предатели. А теперь давай обсудим, что делать будет потребно.

План у нас получился такой. Во-первых, мы и здесь решили оставить отделение курсантов. Двое из них умеют обращаться с рацией, и смогут оперативно информировать нас о любой опасности.

Во-вторых, этой весной мы решили устроить в Чернигове учебный полк по образу и подобию Измайловского, но с вооружением рубежа шестнадцатого и семнадцатого, а не двадцатого века. Начнем мы, как и в Измайлово, с обучения рекрутов американским цифрам и письму. Кроме того, нужно будет построить учебное здание, казармы и полигон. А мы пока проработаем программу обучения и весной пришлем инструкторов на замену остающимся здесь ребятам.

В-третьих, за Десной и на Днепре будут созданы форты, в которых и будет дислоцироваться новая часть. Там же будет установлена часть пушек, захваченных у поляков и крымчаков. В перспективе, такие же крепости будут построены и в других местах вдоль границы.

В-четвертых, я еще раз подчеркнул необходимость проведения мер по обеспечению продовольственной безопасности. Нужно отдать должное и воеводе, и монахам Успенского монастыря – зернохранилища и картофелехранилища уже были построены, первый урожай картофеля собран, озимые посажены. Кроме того, везде висели связки сушеных грибов и вяленой рыбы. Я еще раз рассказал, что с яровыми лучше будет подождать еще год, а вот картофель расти будет, но собрать его нужно будет не позже второй недели августа, ибо пятнадцатого грянут морозы в Москве, да и в Чернигове станет очень холодно.

Тридцать первого октября по старому стилю, а десятого ноября по новому, мы собирались уйти в Москву. И в вечер перед выходом я отдавал последние распоряжения, когда пришла радиограмма из Москвы.

Мне предписывалось оставаться в Чернигове до прихода польского и крымского послов.


А полк готовился к возвращению в Измайлово. Повозки были подремонтированы и утеплены, а два возка были подготовлены для транспорта пленных под охраной. Недостающее продовольствие и фураж мы взяли из польского и татарского обозов. Уходить мы собрались тридцать первого октября по старому стилю, а десятого ноября по новому. Да, в Чернигове было хорошо, но моя задача была полностью выполнена, а дома ждали накопившиеся за время долгого отсутствия дела. Да и обучение Ксении и её августейшего родителя, а также дяди государя, никто не отменял. И, если честно, мне намного больше нравилась моя комнатка на третьем этаже дома на Никольской, ставшая для меня почти родной, чем роскошная спальня, в которой меня разместили в черниговском детинце.

Но, как известно, человек предполагает, а Бог располагает. В последний вечер, не успел я про себя подумать, что наконец-то всё готово, как я услышал топот копыт. Через три минуты топот послышался ещё раз. А ещё минут через пятнадцать ко мне прибежал человек от Ноготкова-Оболенского и попросил меня срочно навестить его.

– Княже, – бросился он ко мне. – Ты же говорил, что можешь связаться с государем.

– Конечно, Феодоре. А что такое?

– Прибыли гонцы от круля ляшского и от хана крымского и вручили мне письма. Почитай.

И то, и другое письмо было написано на неплохом русском языке. И те, и другие просили принять делегацию для обсуждения условий перемирия и освобождения имевшихся у нас пленных.

– Не тот я человек, княже, чтобы говорить с ними о таковом. Да и пленники они твои, а не мои.

– Добро. Спрошу я у царя.

Уже через полчаса я получил ответ. Борис возжелал, чтобы переговоры вёл я, а не воевода. Более того, мне же поручалось сформулировать предложения по нашим условиям и согласовать их с Василием Щелкаловым.

Подумав, я решил, как и планировалось, отослать полк в Измайлово под Сашиным командованием. Рината же я оставил при себе; кроме того, Саша оставил оба возка для пленных и один для нас с Ринатом, а также четырёх конвоиров и конный десяток для сопровождения на обратном пути в Москву.

10. Ешче Польска не згинела

Ранним утром десятого ноября я стоял и смотрел на то, как мой полк уходит на север по чуть промёрзшей земле. Снега не было, а, если и выпадет, то, как меня заверили, поменять колёса на полозья займёт недолго. Хуже будет, если на реках станет лёд; ведь тогда паромная связь прервётся, и придётся дожидаться, пока лёд окрепнет достаточно для конских копыт. А рек на пути в Москву было немало, от широкой Десны до безымянных, но нередко глубоких ручьёв.

Когда последние повозки и конный арьегард превратились в движущиеся точки, я сел за столом в выделенном мне кабинете и занялся предложениями по мирным договорам с Варшавой и Бахчисараем. В следующие дни менялись цифры, начертания границ и прочие детали. Так, моё предложение потребовать Киев либо какие-либо правобережные города Василий Яковлевич забраковал сходу – победа наша под Черниговом и Любечем, хоть и разгромная, значила слишком мало. Та же судьба постигла и мою идею присоединить к Руси всё Посеймье – ведь тогда пришлось бы строить ещё одну крепостную черту уже по ту сторону Сейма. Но на кое-каких территориальных уступках я смог настоять; особенно понравился Борису мой аргумент, поддержанный Щелкаловым, что нас иначе попросту не будут уважать.

Кроме того, существовала немалая вероятность того, что либо поляки, либо крымчане попытаются оспорить мои полномочия, ведь распоряжение, полученное мною, было устным, и тем более по радиосвязи. Но пятнадцатого ноября прискакал гонец из Москвы и привез грамоту, согласно которой царь поручал «моему верному Алёшке Алексееву князю Николаевскому» переговоры с крымскими и польскими послами. А ещё через два дня, семнадцатого числа, мне сообщили, что прибыло польское посольство из четырёх человек.

Мы с Ринатом долго обсуждали, как именно нам стоит вести переговоры, и сошлись на методике "хороший полицейский-плохой полицейский". Более того, двух "тюремщиков" мы привлекли в качестве охраны. И во второй половине дня мы пригласили гостей в небольшой зал для переговоров.

Конечно, гонорове паньство попыталось войти к нам с саблями на боку, но их наши ребята попросили разоружиться, несмотря на возмущенные тирады посполитых гостей. Один из делегатов попытался выхватить саблю – и был мгновенно обезврежен охраной. Если учесть, что, кроме Рината, со мной не оставалось ни единого «идальго», только местные, я смог оценить, насколько хорошо их обучили за столь короткое время. Другие поляки после такого немедленно сдали оружие, но при входе ко мне, даже не представившись, попытались визгливо качать права.

– Шановни панове – ответил я со спокойной улыбкой. – Видите ли, у нас тут не принято просить о милостях, бряцая и с оружием. Поэтому наши шляхтичи – и я показал на своих ребят – поступили абсолютно правильно.

Ринат перехватил эстафету:

– А вашего пана, как его зовут-то?

– Духиньский, – сказал главный поляк.

– Так вот, пана Духиньского ожидает суд. И, возможно, виселица.

– То не ест можливе, – закричал первый поляк. – Он ест шляхчицем! И дипломатон! А панове сон ким?[23]

– Вообще-то представиться первыми полагается гостям, – с лёгким поклоном ответил я по-русски. – Но ладно, пусть будет так. Я Алексей, князь Николаевский, доверенное лицо Его Величества Царя Бориса. Вот моя верительная грамота. А это – моё доверенное лицо, пан Ринат Аксараев.

Посол чуть побледнел; я не был одет ни в меха, ни в парчу, а оказался цельным князем. Но заговорил он, тем не менее, по-польски. Я не стал ему говорить, что язык я в своё время учил в университете – не потому, что мне это было нужно, а так, для интересу.

– Пшепрашам бардзо, пане кщёнже! Пан не розмавя по немецку?[24]

– Розмавям. – сказал я и перешел на язык тевтонов. – Вир кённен натюрлих аух дойч шпрехен.[25]

Дальнейший разговор проходил на этом языке. Главного посла звали, как оказалось, граф Себастьян Любомирский. Он привез нам требования – немедленно отпустить всех польских пленных, немедленно вернуть Любеч, а также и Чернигов, «незаконно захваченный русскими». Что город был частью России уже почти сто лет (да и исторически был русским, а не литовским), его – точнее, короля – интересовало мало.

– Очень хорошо, граф, – сказал я насмешливо. – В таком случае, я вас больше не задерживаю, можете возвращаться к вашему королю.

– То есть вы принимаете его условия? – спросил с надеждой граф.

– Лучше скажите ему, что если мы с вами сейчас не договоримся, то в следующий раз можете приезжать уже в Киев. Или в Гомель – мы еще не решили, какова будет наша следующая цель… И не забывайте, что не мы пришли на ваши земли, а вы на наши, и привели сюда еще и крымскую орду, что не является христианским деянием уж никак. Ну, с Богом! До скорого свидания!

С графа вдруг слетела спесь.

– Князь, – сказал тот. – Мне тоже кажется, что условия в этом письме неприемлемы. Расскажите о ваших.

– Да все очень просто. Новая граница устанавливается по Днепру от его слияния с рекой Сож до меридиана Козлограда[26], на восток до собственно Козлограда – который перейдёт к России – а далее, как и сейчас, к югу от Нежина и Путивля.

– А к северу от слияния Сожа и Днепра, граница будет проходить там же, где сейчас? – спросил граф, из чего я понял, что, скорее всего, победил.

– Именно так. Далее. Выплата единовременной компенсации, а также зерна и скота – коров и коз. Цифры указаны в этой бумаге. На землях, переходящих к России…

– Мы называем вашу страну Московией, пане кщёнже, – вякнул кто-то из поляков. – Русь – это Литва, а никак не Московия.

Да, вспомнил я, именно Польша придумала название «Московия» и пыталась убедить весь мир, что право на наследие древней Руси принадлежит Речи Посполитой. Холодно усмехнувшись, я убийственно посмотрел на него:

– Как вы называете мою державу у себя дома, меня не волнует. Но в договоре будет фигурировать настоящее её название – Россия. Или договора не будет вовсе. Тем более, что наша древняя столица – Киев – до сих пор в ваших руках.

– Не надо, не надо, – замахал руками Любомирский, одарив вякнувшего убийственным взглядом. – Какие у вас еще будут условия, князь?

– Благодарю вас, граф. Итак, на этих землях все крестьяне объявляются свободными. Выплаты компенсаций тем из помещиков, кому сейчас принадлежат деревни, переходящие к русским, всецело за счет польской казны. Кроме того, все крестьяне с Киевщины получат право беспрепятственного перехода в российское подданство в течение года. Как видите, условия весьма умеренные.

– Умеренные? – гневно вопросил другой поляк.

– Именно. Да, и еще. Надеюсь, что в будущем никаких враждебных действий Польша в отношении России предпринимать не будет.

– Конечно, князь, – поклонился Любомирский.

– Тогда вы не против, если мы добавим еще и следующее? Если Речь Посполитая нападет на Русь, либо как-либо ущемит российские интересы, или поддержит кого-либо другого в подобных начинаниях – в частности, татар, шведов либо османов – то Россия оставляет за собой право претендовать на все исторически русские земли в составе Речи Посполитой.

– И как же вы собираетесь предъявлять подобные претензии, – усмехнулся поляк, который ранее выступил насчет «Московии».

– Примерно так же, как мы уже поступили с вашими силами при Чернигове и Любече, – с вежливой улыбкой парировал я. – Впрочем, если не верите, давайте, пока вы здесь, возьмем Киев. Или Гомель с Оршей. Или и то, и другое.

Я не стал говорить, что мой полк был уже на полпути к Москве. А Любомирский побледнел и поспешил меня заверить:

– Простите пана Голембёвского, князь. Позвольте мне отвезти ваши условия в Варшаву.

– Пожалуйста, – и я протянул ему экземпляр на немецком языке.

– Вот только… не мог бы пан отпустить пана Духиньского в знак доброй воли?

Я подумал, что у меня в плену остаются поляки и познатнее, и с улыбкой ответил:

– Конечно, граф, при условии, что он признает свою неправоту.

– Благодарю вас. И, наконец, меня еще один вопрос. Я правильно понял, что все это по принципу «или все, или война»?

– Примерно так, граф. Бо не мы начали эту войну, а Речь Посполитая, когда решила поддержать крымский набег – и послала туда своих солдат. Сколько вам понадобится времени на дорогу в Варшаву?

– Не менее трёх недель, князь.

– Причём есть вероятность, что вам придётся ожидать ледостава при переправе через некоторые реки.

– Именно так.

– Хорошо. Исходим из двух месяцев на дорогу – я имею в виду, туда и обратно – и двух недель пребывания в Варшаве. Кроме того, мы будем не в Чернигове, а в Москве, что удлинит дорогу ещё на неделю.

– Мы сможем там быть не позднее четырнадцатого февраля.

– По григорианскому календарю?

– Да, князь.

– Тогда, граф, я буду вас ждать в Москве не позднее первого марта. До этой даты мы согласны на перемирии на основе существующих границ с учётом перехода Любеча под нашу юрисдикцию.

– У меня есть полномочия согласиться на это условие. Но, молю вас, князь, скажите мне, что вы собираетесь делать с поляками, пребывающими в вашем плену?

– Вас, наверное, интересуют в первую очередь именитые пленники.

– Да, именно они.

– Их мы отвезем с собой в Москву. Имейте в виду, что все они виновны в преступлениях, наказание за которые – смертная казнь.

– Но вы согласитесь на замену… этого… выкупом?

– Здесь примерный порядок цифр, – я протянул ему ещё одну бумагу. Тот взял её, не глядя, лишь уточнив:

– А что с паном епископом?

– И его тоже… Кстати, граф, мне кажется, что Россия и Польша могли бы если не дружить, то хоть возобновить торговлю друг с другом. Полагаю, что это было бы в интересах и Речи Посполитой, и России.

– Я тоже так думаю, князь.

– Тогда, если от вас придёт и торговая делегация, полагаю, мы сможем прийти к взаимовыгодному соглашению.

11. Восток – дело тонкое

В тот же вечер состоялся банкет в честь ясновельможных панов, как мне это ни было противно. Но созвал его Ноготков-Оболенский, так что пришлось соответствовать. Как ни странно, все было цивилизованно – кроме, наверное, того, что наши польские друзья, кроме самого графа, упились в хлам меньше чем за час. И Любомирский, смотря на свесившиеся со скамей туши в дорогих заблеванных одеяниях, изрек по-немецки:

– Простите нас, князь, и вы, воевода. Недостойных я с собой людей привез. В Москву я их с собой не возьму.

На следующее утро, они отбыли по дороге на юг, в Киев. Я с некоторым злорадством наблюдал, как трое товарищей Любомирского больше напоминали мешки с картошкой, чем опытных всадников. Впрочем, странно было, что они вообще держались в седле после перепития.

Около одиннадцати часов утра мне объявили о прибытии посольства из Бахчисарая. Я приказал встретить их так же, как и поляков – вежливо, но без лишних церемоний. Как ни странно, дети степей оказались намного умнее, чем благородные шляхтичи. Ко мне, кланяясь, вошли несколько богато одетых личностей – вероятно, перемешанных с европейцами, один даже был русоволосым. Подойдя ко мне, он склонился передо мной и передал мне два сундучка и грамоту, составленную, как ни странно, по-русски.

В одном сундучке было золото, в другом, поменьше – разноцветные камни. У кого они были награблены, я решил не спрашивать – мало ли что… А вот в грамоте было указано примерно следующее: виноват, исправлюсь, больше не буду. Точнее: хан предлагал подписать мирное соглашение на любой отрезок времени, выкупить всех пленников, и отпустить домой всех русских полонян, которые находятся в Крыму и еще не проданы – для этого, он запретил продажи русских, включая русских из Малороссии, в ожидании моего ответа. Это мне, скажу честно, понравилось, равно как и то, что, в отличие от поляков, речь шла обо всех пленных, а не только об именитых.

Я поблагодарил Мустафу-бея – так звали их главного – и предложил им сначала отобедать и отдохнуть, заверив его, что его предложение меня заинтересовало. Обед был намного более приятным времяпровождением, чем ужин с поляками. Манеры у крымчаков были изысканней и, кроме того, от поляков, даже от Любомирского, разило давно немытым телом. И это несмотря на то, что они были нашими родственниками-славянами. Но, как оказалось, татары оказались намного более похожими на нас в вопросах гигиены.

Пока их распределяли по покоям, мы с Ринатом обсудили их предложения, а затем связались с Москвой, после чего я набросал наши мысли на сей счет. Мы решили предложить мир на тридцать лет. Потом, подумал я, Крым можно и присоединить, но это лишь потом – нужна хорошо оснащенная и многочисленная армия, ведь нужно не только побить крымчаков, но и удержать полуостров. Более того, в любую подобную войну ввяжутся и османы. Так что лучше повременить.

Кроме того, мы согласны, чтобы крымчаки выкупили тех своих людей, кто не замешан в преступлениях против мирных жителей, но со следующими условиями. Весь русский полон, находящийся на территории Крыма, включая тех, кто находится в рабстве у частных лиц, должен быть отпущен в Россию. Минимальное количество тех, кто должен прийти сюда в течение месяца – пятьдесят тысяч. Более того, крымчаки обязуются обрядить их в теплую одежду и выдать им продовольствие на все время пути. И, наконец, по совету Рината, я запросил двадцать тысяч коз, немалое количество оливкового масла, а также кишмиш и другие сухофрукты согласно прилагаемым заявкам, и шубы – уже для нас. Золота и серебра решил не просить – все равно мы получим от них немалую сумму в виде выкупа.

Потом мы собрались все вместе, и я предложил им чаю, посетовав, что кофе у меня нет. На вопрос, что это такое, я вспомнил турецкое его название – кахве. Сразу после этого, Мустафа посмотрел на одного из своих людей, и тот принес мне мешок кофе в зернах, латунную кофемолку, латунную же турку, и немного молотой корицы, и, кроме того, глиняную амфору с вином.

– Княже, – сказал Мустафа чуть виноватым тоном, – вообще-то Коран не приветствует винопитие, но мы, каюсь, иногда нарушаем запрет.

– Выпьем его за ужином!

Ринат вызвался сварить кофе, присовокупив, что сахара нету, но мед как раз имеется. Сделал он его отменно, и наши гости даже попросили ещё. А я их расспрашивал про Крым, причем Мустафа удивился, что я столь много знал об их родине. Я заверил его, что никогда там не бывал, а то, что я знаю, я знаю от людей, посетивших этот благословенный край. Не буду же я ему говорить, что мой прадед из Севастополя, а прабабушка – из Ялты, и я вырос на их рассказах и еще дореволюционных открытках из тех мест…

Когда и вторые чашки кофе опустели, я понял, что, согласно восточной традиции, можно переходить к деловому разговору.

Я передал Мустафе наши пожелания. Прочитав их, он спросил с улыбкой, что будет, если требования наши выполнены не будут. Ринат ответил, что мы тогда подумаем, не нанести ли нам всем нашим войском визит вежливости к хану. Только я хотел извиниться за его слова, как Мустафа улыбнулся:

– Княже, наш хан, да будет он править вечно, конечно, всегда будет рад нашему визиту, но визит всем нашим войском, увы, не получится, ведь даже у такого богатого правителя, как хан Газы Герай может не хватить места, чтобы достойно разместить всех моих людей. Но я вижу, что ваши требования весьма умеренны, и потому я уверен, что сын солнца с удовольствием на них согласится. Единственное, что я попрошу – даже если некоторые пленные совершили злочинности, то мы готовы их выкупить, причем за намного большие деньги. Если вы дадите нам список таких людей, то я привезу предложение по их выкупу в течение месяца.

– Хорошо, – ответил я, тем более что самых злостных преступников мы уже успели казнить. – Я дам вам грамоту, чтобы вас пропустили на русские земли, когда вы будете возвращаться. Хотел бы указать на ещё один пункт договора, без которого не согласимся его подписывать. Мустафа-бей, Русь более не будет платить «поминки» за отсутствие набегов. Ведь я надеюсь, что их и правда больше не будет?

– На земли под властью русского царя, конечно, нет.

– И на Дон тоже.

– Но донские казаки, княже, нередко сами устраивают набеги на наши земли.

– Попробую решить и эту проблему, – сказал я. – Возможно, с условием, что Азов будет передан казакам, и что торговые корабли смогут беспрепятственно ходить мимо Керчи.

– С Азовом будет сложно, княже. Может, мы лишь позволим вашим купцам беспрепятственно проходить по Дону, а также пользоваться портом Азова?

– Об этом мне придется поговорить с донцами, но, полагаю, и это решение приемлемое.

Про себя же я подумал, что и у крымчаков, и у донцов походы на врага – чуть ли не смысл жизни. Разве что дончане не торгуют рабами, но жена-турчанка у казака – обычное явление. Придется что-нибудь придумать и, кроме того, закрыть глаза на набеги крымчаков на те русские земли, которые не под властью русского царя – ведь именно так сформулировал свое предложение Мустафа-бей.

Когда-то я увлекался ранней американской историей, и мне вспомнилось племя минго, зародившееся в Аппалачах в начале восемнадцатого века из осколков разных племен, уничтоженных европейцами. И если их первый великий вождь по имени Танахарисон занимался набегами и рэкетом, то второй, Логан, сумел превратить минго в мирное и весьма успешное сельскохозяйственное племенное образование. Конечно, через несколько десятилетий их все равно согнали с их земель, но то в Америке, а здесь Русь. И если можно будет придумать успешную альтернативу, то почему бы и нет?

– Мустафа-бей, у меня есть и другое предложение. Мы могли бы торговать с вами – у нас есть мед, меха, дерево, а у вас – кофе, вино, оливковое масло, кишмиш, курага, и другие восточные товары. На них вы заработаете никак не меньше, чем сейчас на рабах.

Вечер мы провели за банкетом; амфору мы допили всего лишь до половины, ведь татары знали меру. А наутро гости тепло распрощались с нами и отбыли на юг. Перед отъездом, я сказал Мустафе:

– Мустафа-бей, я надеюсь, что русского полона и правда больше не будет в Крыму.

Тот чуть побледнел. Наверное, подумал, что у меня там свои агенты – иначе как я так быстро узнал про набег на Курск, да и откуда я был так хорошо осведомлен о географии полуострова? Но он сразу меня заверил, что так оно и будет, и что «мои люди», без всякого сомнения, скажут мне то же самое.

По идее Рината, мы начали фотографировать каждого крымчака. Заснятым, кроме элиты, ставилось небольшое клеймо на филейную часть, после чего им зачитывали бумажку, что если, не приведи Боже, когда-нибудь состоится еще один набег, то каждый, кто будет пойман с этим клеймом, или кто будет опознан по фотографии, будет немедленно повешен. Похоже, никому такая участь не улыбалась – никто с гордо поднятой головой не выходил, а почти все с ужасом.

А пока и они, и польские пленные занимались земляными работами в новой крепости на той стороне Десны, а также на постройке двух бань и бараков для размещения полонян. Так как и сами поляки, и крымчаки содержались в этих же помещениях, их строили с удовольствием. Но когда были закончены бани, то татары пошли мыться с огромным удовольствием, а поляки начали кричать, что моются только нехристи. Но нам не были нужны эпидемии, да и вши с блохами таким образом уничтожались, так что мыли их всех.

В ночь на первое января по новому стилю мы отпраздновали Новый Год. Священники были против, ведь был Рождественский пост, поэтому пришлось согласиться на рыбный стол, который местный епископ благословил. А четвертого января было уже Рождество, которое мы отпраздновали с немалым размахом. Салат оливье, на котором настаивали наши ребята, сделать, увы, не было возможности по причине того, что весь картофель предназначался для высадки в следующем году. Но наши ребята с удовольствием поели рябчиков и другую дичь, которую в двадцатом веке было весьма непросто найти.

А на Старый Новый Год к нам приехали крымчаки во главе все с тем же Мустафой, привезя с собой подписанный ханом договор, множество телег с кишмишом и другими сухофруктами, прочим продовольствием, оливковым маслом, а также с двумя тысячами полонян и с оговоренным выкупом за всех крымчаков. Других полонян, по их словам, пригонят в ближайшее время – всё-таки дорога пешком занимает побольше времени.

Я распорядился отпустить всех, кто не числился в списке преступников, присовокупив, что их мы отпустим тогда, когда придет выкуп за них, а также недостающий полон. Впрочем, переговоры с купеческой делегацией были весьма плодотворные – я так понял, что на одних только мехах они очень хорошо подзаработают. Так что у меня появилась надежда, что южная граница в ближайшие годы будет в безопасности. И, пообещав весной отправиться к дончанам, я распрощался с Мустафой-беем. Перед выездом, он неожиданно сказал:

– Княже, если ты все-таки когда-нибудь посетишь Крым, то ты будешь для меня самым дорогим гостем и в Бахчисарае, и в Балаклаве, где у меня летний особняк на море.

– Благодарю тебя, Мустафа-бей. Надеюсь, что и я когда-нибудь смогу предложить тебе свое гостеприимство.

Если бы я знал, что этим словам было суждено сбыться…

На дорогу мы даже обнялись, а потом татары ушли. Нам же было пора возвращаться на север, в Москву, где мне в скором времени придется принимать наших польских друзей. С собой мы взяли лишь шляхту – всех остальных оставили здесь, в Чернигове, для проведения работ.

Обратная дорога в Москву прошла без особых проблем – снег был глубоким, но не слишком, на всех реках давно уже установился прочный лед, и первого февраля мы въехали в Измайлово, где мы и оставили польских пленников, а второго мы с Ринатом вернулись на Никольскую.

Глава 4. Бледное солнце

1. Князь Радонежский

– Добре же ты сходил, княже, – с одобрением посмотрел на меня Борис. – Теперь и с Крымом проблемы решены, и Любеч наш, и ляхи хвост подожмут. Жалую тебя городом Радонеж и деревнями тамошними – дьяк грамоту напишет, завтра заберешь. И твоих людей награжу.

– Государю, – сказал я. – Поверь мне, битву мы выиграли, а вот войну… Узнают они, сколько нас было, и начнутся комариные укусы – то на юге, то на западе. Причем поначалу будет все обставлено так, как будто это не поляки и не татары, а местные разбойники. А пойди докажи, кто за ними стоит…

Борис нахмурился, а я продолжил:

– Как сказал великий поэт, «Ждёшь, бывало, с юга, глядь – ан с востока лезет рать».

– А что за поэт такой?

– Александр Сергеевич Пушкин.

– А не из бояр ли он Пушкиных?

– Да, из них. Только родится через двести лет. Самый лучший поэт, так у нас считалось. Могу тебе книгу его принести, государь.

– Принеси, когда придешь меня учить!

– Сделаю, государю. А про укусы… если бы только они. Ведь сейчас, ты же видел, солнце уже не оранжевое – бледное оно стало, прямо как луна в обычное время.

Да, пыли в воздухе все прибывало, и свет стал каким-то серым. Когда-то давно, я побывал в Мехико. Может, так там всегда, а, может, просто мне «повезло», но небо все время было серым, солнце – проступавшим иногда бледным диском, похожим на луну, а прославленную панораму окрестных вулканов – Попокатепетля и Истaксиуатля – я увидел лишь с самолета при подлете к городу, пока мы не нырнули в серую пелену.

Конечно, в Москве первого года семнадцатого века индустриального смога не было. Но небо и солнце были практически точно такими же, как тогда в мексиканской столице, разве что было еще темнее.

Борис смотрел на меня с удивлением – я замолчал во время своего повествования – и я, спохватившись, продолжил:

– Государю, нам нужно будет и с голодом бороться, и людей учить, и заводы строить, а времени, государю, просто нет. Слишком долго я на юге был, хорошо еще, мои люди и без меня со всем управлялись. Мыслю, у крестьян времени много будет, ежели сажать им ничего не можно. А мы зерно и другое продовольствие будем старикам так выдавать, а тем, кто помоложе – за работу. Например, дорогу в лесу прорубить, да и щебнем её посыпать. Или стену вокруг города укрепить. Или построить что.

– Добро ты придумал, княже.

– Да и учить грамоту и счет. Ведь даже крестьянин лучше работать будет, если по-научному к делу подойдет. А рабочий на заводе – тем более. Или воин.

– А еще что делать будешь?

– Слишком много у нас, государю, людей в иной деревне, а землицы мало, даже в хорошие годы. Мыслю, нужно, чтобы люди рубежи русские заселяли – и на юге, где тепло и почвы плодородные, и на востоке, на Камне, где земля несметные богатства хранит, и в Сибири, где в лесах соболя и другие звери водятся, чьи шкурки можно задорого продать. Ну и я, государю, возьму несколько тысяч к себе в Америку. Кстати, и в нашей истории люди бежали от голода на юг и на восток. Вот только шли они голые и босые, а мы им поможем обустроиться. Кто станет крестьянином – там тоже есть добрые почвы – кто будет работать на шахтах и заводах, кто станет охотником либо послужит в порубежной дружине. И если ты освободишь их от податей на пять, скажем, лет…

– Добро!

– Государю, а ты и в нашей истории много хорошего сделал – зело много. Ты и зерно свое раздал голодающим, и работу многим дал – они твой дворец строили и другие здания, а за это жалование получали. Неплохо бы, чтобы и крепости на юге строили.

– Спаси тебя Господи, княже! Напиши мне, как то можно будет лепо устроить.

Да, подумал я, сам виноват. Знал же, что инициатива наказуема. Ну ладно, с другой-то стороны, зря у меня столько под командой? Они и сделают, я им только расскажу все в общих подробностях. Конечно, когда я командовал своей частью в американской армии, я, помнится, предпочитал часто сам все сделать, когда посложнее было. Надо учиться распределять работу, тем более, ребята у меня весьма неплохие.

– Государю, и все равно на душе муторно. Ляхи-то знают теперь, что силой Россию не покоришь. А вот хитростью… У нас в истории был самозванец, не удивлюсь, если и сейчас они такового готовят. Ведь не любят тебя многие бояре… И вполне может так случиться, что иные к нему перебегут.

– Читал я в книге твоей. И Бельский, и Шуйские, и еще много кто. Вот только непросто с Шуйскими и другими Рюриковичами бороться – даже Иоанн, хоть и сам Рюриковичем был, а то не сдюжил. Да и не хочу я людей безвинно пытать. Вот Бельского после того письма я Дмитрию Ивановичу отдал, сейчас в подземельях сидит.

– И что, государю? Признался?

– Сначала баял, мол, врут ляхи, а потом, увидев дыбу, во всем признался – Дмитрий-то говорит, даже ничего делать не пришлось. Купчишка был из Риги, Игнац Мёллер, он письма от ляхов привозил, а Богдан ему свои послания отдавал. А в тот же день, как Богдан в гости к Дмитрию попал, Мёллер распродал всё, что у него было, и поскорее к себе в Лифляндию ушел.

– Мыслю, не один Богдан был их человеком, и не только Мёллер с ляхами связан.

– Правильно мыслишь, – грустно усмехнулся Борис. – Вот только не знаем мы, кто еще.

– Поговорю я со своими. Опыт у них есть, как с таким бороться.

– Вот и приведешь их к Дмитрию. Чай, забыл уже, княже, что мы все заждались – и я, и Дмитрий, и Семен ждем твоих уроков. Да и дочь мою, Ксению Борисовну, не забывай.

– Добро, государю! Вот только дай с делами разобраться.

– Сегодня четверг. В субботу и приходи.

Вздохнув про себя, я с глубоким поклоном покинул помещение. Нужно будет столько сделать. Но в первую очередь надо сегодня же вызвать Сашу Сикоева из Измайлово – он же имел какое-то отношение к контрразведке. Пусть заодно и привезет мне кого-нибудь, кого я смогу порекомендовать Дмитрию Ивановичу. А пока суд да дело, нужно будет обязательно зайти в Посольский приказ, рассказать обо всём Щелкалову. Да и принимать дорогих гостей формально придётся ему.

2. Буря мглою небо кроет…

На следующий день ко мне прибыл сам Саша и двое его ребят – оба "москвича", один, Аристарх Орлов, до революции работал следователем в нижегородской полиции, другой, Платон Осипов – в Питере, в Отделении по охранению общественной безопасности и порядка, известном также как "охранка".

– Лёх, эти ребята – вполне компетентны, а кое-чему из того, что было открыто после революции, я их обучил. Да и сам буду помогать, поелику возможно.

– Вот только давай представим их Борису.

Аудиенцию у царя я получил практически сразу, причём на ней присутствовал и Дмитрий Иванович Годунов. Посмотрев на них, царь спросил лишь:

– Добрые дознаватели?

– Добрые, государю, – ответил серьёзным тоном Саша.

– Расскажешь им всё, что твои люди ведают, – повернулся он к дяде. Тот чуть поклонился:

– Добро. И пособлю, чем смогу.

– А ныне, – царь строго посмотрел на Сашу, – поведай мне про моего Федьку.

– Государю, – поклонился Саша, – по наукам он – самый лучший, а по физике…

– Физике?

– Се, государю, физическая форма, сиречь сила, скорость и умение.

Я с восхищением посмотрел на Сашу – умеет же изъясняться, даром что горец! Мне бы так…

– Добро. Приеду к вам, да покажет, что умеет. Вот только когда будет чуть потеплее. И других своих покажешь.

Саша поклонился, а в глазах у него появился охотничий блеск. Эх, подумал я, бедный мой ученик – так, как его теперь гонять будут, ему и не снилось. Впрочем, и другим не поздоровится.

Дмитрий пригласил Сашу и его ребят куда-то к себе, а я остался у царя.

– Государю, вот книга Александра Пушкина, – и я протянул ему томик его поэзии. Я специально отбирал такой, в котором не будет его драматических произведений – царю абсолютно не нужно читать "Бориса Годунова", шедевр, но написанный под влиянием пропаганды, возникшей после смерти Бориса. Тот, к моему удивлению, открыл его и начал читать:

"Буря мглою небо кроет,
Вихри снежные крутя;
То, как зверь, она завоет,
То заплачет, как дитя…"

Прочитав стихотворение до конца, он сказал:

– Знатный поэт сей Пушкин. Пишет так, что даже жарким летом увидишь таковое, – и он указал на снежный буран за окном, затем наугад открыл другую страницу:

"Отцы пустынники и жены непорочны,
Чтоб сердцем возлетать во области заочны,
Чтоб укреплять его средь дольних бурь и битв,
Сложили множество божественных молитв…"

Борис задумался.

– Княже, а кто его предок?

К счастью, я попросил кого-то из своих уточнить этот момент, и со сдержанной гордостью заявил:

– Тимофей Семёнович Пушкин, государю. Пра-пра-пра-пра-пра-прадед Александра Сергеевича.

– Добрый воин, – кивнул он головой. – В Серпухове он сейчас у меня. Ладно, княже, ступай к себе.

Подумав, я вместо этого пошёл на Патриарший двор. Монах у входа, увидев меня, сказал:

– Княже, Святейший вчера уехал в Симонов монастырь, обещал приехать завтра. Тогда и приходи. Он распорядился, что хочет тебя видеть.

По моим часам, было не позднее половины четвёртого, а закат в это время года приходится на полчаса позже. Но выла буря, хлестала по лицу, укутанному в муфту, позёмка, а небо было покрыто мглою; хорошо разве что, что я взял с собой фонарик на батарейках, которые ещё не сели. Татей можно было не опасаться – в такую погоду они, в отличие от дураков вроде меня, на улицу не выйдут.

3. Эх, мороз, мороз…

За ночь температура упала до минус сорока, если верить термометру за моим окном. Точнее, может, и меньше, но армейский термометр, найденный в одном из ящиков на "Победе", меньше этого значения не показывал. Кстати, пришлось на секунду открыть ставни, чтобы насладиться этой цифрой, что, наверное, было ошибкой – если секунду назад в моей спальне было достаточно тепло, то теперь мне пришлось срочно ретироваться и оставлять дверь открытой в надежде, что там потеплеет.

Но к царю идти пришлось, ведь обещал, а возможности позвонить и отменить уроки у меня попросту не было. К счастью, мне ещё осенью Строганов подарил соболиную шубу и к ней сапожки, шапку, варежки, и кусок меха для лица, на случай больших морозов – его именовали платом. Пока меня не было, к сапогам наши умельцы приделали рифлёные подошвы, а к шубе – внутренние и наружные карманы. Посмотрев в зеркало, я заметил некоторое сходство с боярыней Морозовой с известной картины Сурикова, но, в общем, остался довольным увиденным.

К моему удивлению, Женя Лисина пошла со мной, сказав, что и её никто не освобождал от обучения царевны, а теперь к ней присоединилась и матушка её, Мария Григорьевна.

– Ну и как? – спросил я, пока мы ещё не вышли на улицу.

– Не забывай, что девичья фамилия матушки – Скуратова-Бельская.

– Неужто?

– Именно. Малютина дочка. И характер соответствующий – весьма властная и сложная в обращении особа.

– Ага, понятно. Странно, что дети такие славные.

– Не самодуры, это так. Но весьма целеустремлённые.

По дороге мне пришлось отдать плат Жене – она не жаловалась, но её лицо очень уж быстро приняло мертвенно-бледный оттенок. Закрыл лицо варежками – помогло, и добрались мы оба без обморожений.

Далее всё было как обычно – урок у государя, совмещённый с ранним обедом, затем оба его родственника, и, наконец, Юля забрала меня к Ксении Борисовне. Для неё у меня тоже был сюрприз – "Сказка о царе Салтане" всё того же Пушкина. Прочитав начало, она с грустью сказала:

– А мне, княже, суженого всё не найти. Батюшка хочет отдать меня за иноземного принца. Я согласна, что это было бы добро для Руси. Но я не хочу переходить в другую веру. Да и жить среди чуждых мне людей не хочется… Да и на Руси найти такого, за которого уместно будет выходить, не так уж и просто.

Бедная девочка, подумал я. Её иностранные женихи все были "не первой свежести" – ведь Русь на западе не слишком котировалась, а последующая судьба её в нашей истории была весьма грустной. Нет уж, не дам я всяким там мразям типа Лжедмитрия её насиловать! Но что же тогда делать?

И вдруг я вспомнил.

– Царевно…

– Когда рядом одна только Юлия, княже, зови меня Ксения. А я тебя Алексеем величать буду. Добро? – и в её глазах появились смешинки.

Я поклонился.

– Так что ты хотел мне поведать, Алексею?

– Мария Пожарская же твоя боярыня была?

– Именно так. Но батюшке было угодно отправить её в опалу, вместе с сыном её.

– Ксения, Дмитрий Пожарский сейчас служит в Измайловском полку. И неженат. И очень хороший молодой человек.

– Но я его не знаю. Да и батюшка меня вряд ли отдаст, пока он в опале. Он, конечно, Рюрикович, и можно было бы выйти за него без поругания чести…

– Что опала – так она не вечна. А что не знаешь… ведаю я, сердцу не прикажешь. Но с принцами-то было то же самое.

– Да хоть картинка у тебя есть, Алексею?

– Принесу, – сказал я решительно. Надо будет кого-нибудь озадачить, тем более, фото на телефоне у меня есть. Вот только сам телефон я Ксении показывать почему-то не захотел.

Урока так и не получилось; вместо этого, она прочитала вслух сказку о царе Салтане, а затем сказала мне:

– Ступай, княже, в понедельник будешь меня учить. И… благодарю тебе!

Перед выходом, я встретил Женю. Ей царица подарила меховую муфту, которой она закрыла лицо, так что меховой плат Женя вернула мне. Так что проводил я её обратно в большем комфорте, после чего ещё раз пошёл по морозу – который, похоже, лишь усилился – в Успенский собор на патриаршую службу. После всенощной, Иов – который разглядел меня в полутёмном соборе – пригласил меня к себе и ещё раз исповедовал, после чего сказал:

– Вот видишь, княже, можешь же ты посвятить себя целомудрию, пока супруги твоей Господней рядом нет! Приходи завтра на службу. Причастишься заодно.

А я подумал, хорошо ещё, что мне было абсолютно ясно, что Ксения – не моего поля ягода, иначе, кто знает…

4. Новые европейцы

Как рассказали мне ребята с «Астрахани», в 2003 году Дональд Рамсфельд, вновь ставший министром обороны (точнее, "секретарём обороны", но это уже семантика), назвал Польшу, Румынию и некоторые другие страны «Новой Европой». Оказалось, что к этому моменту обе эти великие державы вступили в НАТО и готовились присоединиться к Евросоюзу. За что Евросоюзу и НАТО такая честь, я так и не понял, но в 1992 году Польша на Западе воспринималась как нечто экзотическое из Восточного блока. Представить себе, что она станет частью Евросоюза или даже НАТО не мог себе практически никто.

Но, как бы то ни было, седьмого февраля по новому стилю прискакал гонец из Смоленска и передал нам письмо от тамошнего воеводы. Польская делегация была уже там, но из-за морозов решила там задержаться. Конечно, смог добраться до нас, несмотря на такие температуры, но «что русскому здоровье, то немцу смерть», и поляку, такое впечатление, тоже.

В депеше сообщалось, что посольство состоит из четырех человек, из них один иезуит, а предводительствует у них Лев Сапега. Прибыла еще и купеческая делегация, тоже из четырех персон. Кроме того, было письмо и для меня персонально. Написано оно было Любомирским, с которым я имел сомнительное удовольствие встретиться в Чернигове. В нем он надеялся на скорую встречу и просил меня дождаться их приезда – мол, за морозы они не в ответе.

В день приезда гонца температура неожиданно подскочила, и стало почти как на курорте – целых двадцать три градуса. Минус двадцать три, естественно. А в ночь на четырнадцатое февраля меня разбудил прискакавший из Кремля Петька Третьяков. Поляки прибыли в Симонов монастырь, где их разместили в странноприимном доме, хотя, как со смехом рассказал мне молодой подьячий, прибывший с этой вестью монах жаловался на «смрад безбожный», исходивший от «ляшских еретиков». Ну что ж, подумал я, ничего нового. Ведь, казалось бы, близкие наши родственники, ан нет, некоторое соприкосновение с «западной цивилизацией», помноженное на католицизм, привело к подобным печальным результатам.

Бытует мнение, что на Западе всегда царила сплошная антисанитария. Это не так – византийская и арабская традиция общественных бань и частого омовения пришла из Рима. В средние века эта традиция ещё существовала; так, например, в древнем монастыре в швабском Блаубойрене сохранилась баня, существовавшая то ли с одиннадцатого, то ли с двенадцатого века – её построили, дабы при омовении братия не созерцала мывшихся в общественной бане города обнажённых женщин. Но постепенно мытьё в бане начало считаться роскошью, и к тринадцатому веку в баню допускали лишь монашескую верхушку и гостей-мирян, а где-то с четырнадцатого – только мирян познатнее. А потом правило это распространили и на мирян, и где-то к началу пятнадцатого столетия баню попросту закрыли, причём городской бани к тому моменту уже давно не существовало.

То же наблюдалось и по всей Европе. Так, королева испанская Изабелла прославилась тем, что при ней Испания была окончательно отвоёвана у мусульман, а Колумбу было разрешено отправиться в Индию по ещё неизведанному западному пути, в результате чего он открыл Америку. Но ещё она хвасталась, что за всю свою жизнь мылась два раза – при рождении и перед свадьбой. Вскоре после этого были изобретены духи, чтобы перебивать крепкий запах немытого тела. Бани в Европе существовали лишь на православной Руси и на территориях под турецким владычеством. И наши братья-поляки, надо отдать им должное, забыли исконную славянскую любовь к парной и уже тогда поспешили стать "новыми европейцами" – противниками омовений. Это было заметно уже при визите посольства Любомирского в Чернигов.

Так что встреча с нашими западными родственниками меня никак не радовала, даже несмотря на то, что и у меня были кое-какие польские предки. Но положение обязывало, и мы – министр иностранных дел Русской Америки в моём лице и Ринат, а также Платон Осипов, взяли парадные облачения и последовали за Петром. Платон официально числился моим секретарём, а на самом деле ему была поставлена задача выявить возможных «агентов влияния» среди польских послов. Точно так же на приеме купеческой делегации секретарем Лёни Пеннера будет Аристарх Орлов, тем более, он и сам из купеческой семьи.

Несмотря на поздний час, нас провели в Посольский приказ, к Василию Яковлевичу, где мы до часа ночи обсуждали завтрашнюю встречу. Заночевали мы во дворце, а на следующее утро после поспешного завтрака мы поскорее облачились в парадное одеяния – занятие, которое я ненавижу, тем более, самому с ним не справиться, и мне помогали две девки, присланные Щелкаловым. Ринату и Платону была лафа – их присутствие на длительном церемониале приема послов и вручения ими даров царю не требовалось. А нам с Василием Яковлевичем пришлось надеть дорогую парчу и меха, несмотря на то, что все дворцовые помещения были жарко натоплены – чай, мы не немцы…

Успели мы как раз вовремя – поляки въезжали во внутренний двор государевых палат, когда мы вышли из них, чтобы поприветствовать дорогих гостей согласно протоколу. Поляки приехали в тяжёлых каретах резного дерева, сопровождаемые тремя возками со слугами. Послы были сплошь в меховых шубах и шапках, а руки держали в муфтах наподобие тех, которые станут популярны среди дам девятнадцатого века.

Встретил их Василий вежливо, но сдержанно, и пригласил их войти, присовокупив, что государь их примет в тронном зале. Слуг же определили в специальное помещение, куда большая их часть удалилась с верхней одеждой гостей. Лишь четверо из них присоединились к нам – они несли сундуки с дарами Борису. Я украдкой рассматривал "дорогих гостей". Первым шагал Лев Сапега, вполне себе славянского вида пожилой человек в богатом одеянии, отороченном соболем. Его портрет мы нашли в одной из книг – лысина, длинный нос, голубые глаза, острые седые усы, достаточно коротко постриженная борода. Фигурой он напоминал китайскую статуэтку Будды, но лицо несло выражение надменности и "европейской исключительности". За ним шествовал мой старый знакомый Любомирский. Третьего посла, чуть помоложе, объявили как Марчина Казановского – должен признаться, я чуть не заржал, вспомнив Казанову. И, наконец, как и было обещано, некий Иероним Загоровский, член Общества Иисуса, сиречь иезуит; высокий, аскетичного вида, но не похожий на фанатика, в отличие от его любечского безвременно почившего собрата. Кроме Любомирского, все они смотрели на нас без тени приязни; но стоило им пересечь порог тронного зала, как на лицах появилось весьма почтительное выражение – скорее всего, из-за разгрома, учиненного им под Черниговом и в Любече.

После торжественного вручения даров – каждый сундук побольше слуга передавал Казановскому, который с поклоном открывал его и показывал его содержимое, а сундуки поменьше презентовал лично Сапега. Чего в них только не было – от гобеленов и предметов аугсбургских и нюрнбергских мастеров до венецианских кубков и немецкого оружия. Борис сдержанно поблагодарил послов за дары и пригласил их на торжественный обед. А затем Щелкалов, Третьяков, Ринат, Платон и я уединились с гостями за чарой вина в одном из кабинетов. Должен сказать, что вино я так и не распробовал – его аромат начисто перебивали запахи, исходившие от наших собеседников.

Первый раунд, как обычно в таких случаях, был ознакомительным – переговоры по существу должны были начаться на следующий день, тем более, "дорогие гости" устали после длинной дороги. После того, как их проводили до их обиталища, мы собрались втроём в другом кабинете, поменьше – тот как раз обкуривался благовониями, чтобы хоть как-то сделать его пригодным для жилья.

– Ну что скажешь? – спросил я у Платона, с которым, в отличие от большинства "москвичей", я уже был на "ты".

– И Сапега, и Любомирский приехали сюда для достижения перемирия. А вот Казановский, скорее всего, будет искать встречи с потенциальными союзниками из числа бояр.

– И Загровский тоже?

– Возможно. Но я его вижу скорее как человека, присланного, чтобы отвлечь наше внимание. Слишком уж он похож на белую ворону – иезуит в православной Москве. Впрочем, проследим и за ним.

5. Наша песня не нова, начинай сначала

На следующий день столбик термометра вновь находился на нижней точке, так что было ли это минус сорок или минус пятьдесят, сказать было невозможно. Мы решили не возвращаться вечером на Никольскую, благо в царском дворце были мои «апартаменты», где хватало место и на меня, и на Платона, и на Рината, и даже на Женю. Девушке я собирался отдать небольшую спаленку, а мы бы расположились втроем в горнице.

С Никольской мы вышли, как только стало хоть немного светать, предварительно намазавшись барсучьим жиром, и закутав лицо в меха. Обыкновенно, в это время уже работали лавки и мастерские, да и в крытых торговых рядах на Пожаре, как именовалась Красная площадь, уже стояли продавцы. Сегодня же у меня сложилось впечатление, что город затаился в ожидании потепления. Обыкновенно, по Пожару сновали мальчишки, пытаясь заманить покупателей в тот или иной лабаз, но и на рядах, и на лавках висели амбарные замки, и не было ни покупателей, ни зазывал. Разве что на дверях в Казанский собор и в храм Покрова, что на Рву, замков не было – но не было и попрошаек, вероятно, то ли они остались дома, то ли их пустили в притворы.

Мне из нищих знаком был лишь Никитка-юродивый, сидевший на Пожаре зимой и летом в одном и том же рубище. Может, когда-то юродивые и ходили голыми. Но в Москве времен Годунова я не видел ни единого. Как ни странно, когда Никита меня впервые узрел, он встал и облобызал меня, сказав, что Господь внял его молитвам, но отказался называть какие-либо подробности. Я протянул ему пригоршню денег[27], на что тот взял одну и сказал:

– Спаси тебя Господи, но другие тебе нужнее – вижу, ты пустишь их на благое дело.

С тех пор у нас так и повелось – я каждый раз подавал ему одну денгу и угощение с Никольской либо с царского стола, которым он, стоило мне отойти, делился со всеми другими нищими. Вот и сейчас я нес для него горячие пирожки (точнее, горячими они были при выходе из дома), но его впервые нигде не было видно. Потом я узнал, что люди Бориса по приказу царя пригласили его во дворец, как они не раз уже делали. К всеобщему удивлению, на сей раз он согласился, но отверг теплую спаленку, и поселился в холодном подвале.

Когда мы наконец дошли до дворца, наши физиономии успели принять легкий голубой оттенок, несмотря на все предосторожности. Но, к счастью, серьезных обморожений удалось избежать, тем более что приставленные ко мне слуги растерли нас «хлебным вином», сиречь водкой. Точнее, только нас с Платоном и Ринатом – Женю увела пожилая служанка.

Когда же я попытался вякнуть, что она заночует у нас в горнице, мне было вежливо, но категорично сказано, что царица-мать не допустит греха во дворце. На мои возражения, что, мол, у меня и в мыслях ничего подобного не было, та лишь сказала:

– Женись на ней, княже, тогда пусть ночует у тебя.

– Но я уже женат…

– Тогда и не думай.

Мы с Ринатом принялись за облачения, а Платон, которому, как секретарю, полагался лишь простой кафтан и сапоги, куда-то ушел и вернулся минут через двадцать. Время уже поджимало, и мы проследовали в зал, где уже находились Щелкалов и Третьяков. Увидев Платона, Василий Иванович нахмурился было, но когда я рассказал ему о том, зачем я взял с собой и его, лицо Щелкалова просветлело, и он лишь сказал:

– Мудр ты, княже.

– Да это не я, боярине, се мои люди.

– А подбирать мудрых людишек – тоже мудрость.

Я не стал говорить, что я их и не подбирал – они «сами пришли», а лишь добавил:

– Я тебе уже говорил, Василию, что ляхи какую-нибудь подлость готовят. Но вот какую?

– Ты поведал, что они у вас в истории самозванца привозили, коего царевичем Дмитрием нарекли.

– Именно так. Причем неизвестно, кем он был на самом деле. Говорили, что он – Гришка Отрепьев, беглый монах Чудова монастыря. Только вот почему тогда никто из Чудова монастыря не опознал его? Но он и не Димитрий. А даже если и Димитрий, то не наследник он престола, не наследник. Бо брак Иоанна с его матерью, Марией Нагой, не был признан, и Димитрий не считается законным.

– Так-то оно так, – посмурнел тот, – да вот многим боярам и такой сгодился бы. Ведь они вознадеются, что вернет им сей Димитрий привилеи, кои Федор и Борис отобрали. А после можно его и незаконным объявить.

– Ну и дураки, – вырвалось у меня. – Сколько раз за всю историю выбирали человека послабее, чтобы через него править, а потом локти кусали.

– Локти кусали? – засмеялся Василий. – Добре ты придумал, надо будет запомнить.

– Так у нас говорят, – потупился я. – Как бы то ни было, надо ожидать чего-нибудь такого от поляков. Просто интересно, кого они нам подсунут под именем Димитрия… Либо не Димитрия, но кого тогда?

Вскоре объявили о приходе поляков. Те были обряжены даже пышнее, чем мы – у нас хоть хватило ума прийти не в шубах, хотя на нас и красовались меховые «горлатные» шапки. Что поделаешь, таковы здесь правила. Но держали мы их в сгибе левой руки, ведь натоплено было знатно. А поляки явились в бобрах да с соболиными воротниками, и в соболиных же малахаях – представляю себе, как они во всем в этом потели. Впрочем, увидев, что мы всего лишь в парче, они, не сговариваясь, после первых же приветствий сняли сначала шапки, а потом, через некоторое время, один за другим, и шубы. Тогда и мы сложили шапки на один из столиков.

Первые их требования были очень уж похожи на то, что в свое время мы услышали от Любомирского – возвращение к старой границе, освобождение безо всякого выкупа всех польских пленных, признание польского суверенитета над Черниговской землей и Посеймьем. Щелкалов выслушал их вежливо, несмотря на то, что он видел, как у меня все кипело, но потом елейным голосом спросил, не слишком ли им холодно было по дороге. На недоуменный вопрос Сапеги, какое это имело значение, тот ответил:

– Приехали к нам столь знатные ляхи, чтобы по морозу, да не солоно хлебавши, возвратиться в свои земли. А зачем ехать-то было? Ведь князь Николаевский предупреждал графа Любомирского – Киев-то тоже русский город, да еще и мать городов русских. Негоже, чтобы он был у иноверных. То же и с Полоцком, и с Гомелем, и с другими русскими городами… Это если не договоримся.

Начался возмущённый галдеж. Лишь Любомирский не участвовал в нем, сидя с выражением лица, которое можно было лишь интерпретировать как «я же вам говорил». Но Щелкалов чуть повысил голос:

– Ну что, гости дорогие, вам решать, хотите ли вы мира либо войны.

– Мира, конечно, – поспешил заверить нас Сапега. – Вот только скажите нам, какие вы предлагаете условия.

– А и говорить ничего не нужно, – голос Щелкалова стал еще строже. – Вам же передал наши условия князь Николаевский. И граф Любомирский ездил, чтобы ознакомить с ними круля вашего и двор его. А вы баете, что не ведаете ничего.

– Дайте нам еще два дня, – попросил Любомирский. – Мы все обсудим.

– Добро, – отрезал Василий, несмотря на то, что я чуть приподнялся, собравшись возразить. – А теперь, гости дорогие, попрошу вас к столу.

И хлопнул в ладоши три раза. Открылись двери, и в зал начали вносить одно кушанье за другим. Я увидел, что поляки стали похожи на гончих псов, завидевших дичь…

6. Польские сети

После нашей встречи с европейскими «цивилизаторами», я ненадолго выглянул на улицу. Термометра у меня, увы, не было – забыл взять с Никольской – но, судя по цвету моей рожи после трех минут пребывания на свежем воздухе, теплее ну уж никак не стало, скорее, даже холоднее. Мне стало жаль стрельцов, несших караульную службу у дворцовых и кремлевских ворот. Впрочем, за то короткое время, что я провел во дворе, я видел, как из сторожки вышла одна группа стражников, а затем вернулась туда предыдущая. То же мы видели, когда мы пришли сегодня утром – следовательно, менялись они намного чаще, чем обычно. Слуг во дворе я не увидел. Впрочем, хоть и было два часа пополудни, не было видно и намека на солнце, а света было меньше, чем обыкновенно в вечерние сумерки.

Вскоре ко мне пришел человек от Бориса и напомнил мне, что присутствие наших польских друзей не является индульгенцией от моего учительства, тем более, что они запросили паузу. Разве что мне разрешили сегодня отменить уроки у родственников (но не у Ксении). Так что в мою «двушку» я вернулся лишь затемно.

– Некоторые тут гуляют по бабам, – услышал я насмешливый голос Рината. – А другие делом заняты.

– Расскажи, – я принял охотничью стойку, прямо как поляк при виде русского угощения.

– Пока мы с утра обряжались, аки модницы, Платон трудился, аки пчела. И первые результаты уже есть, – и он красноречиво посмотрел на нашего "секретаря". Тот с улыбкой перенял эстафету:

– Я договорился с постами на выходе из дворца, а также с постом у Фроловской башни, чтобы они записывали всех, кто проходит через их ворота. Более того, Фроловский пост послал людей к другим воротам. Результатов я ожидал в ближайшие дни, но, к моему вящему удивлению, первые плоды это принесло уже сегодня.

Часа в три, из ворот дворца вышел один из слуг ляшской делегации. Я потом проследил за его следами – он посетил кремлевские усадьбы Шуйских, Телятевских и Рубец-Мосальского, затем вернулся во дворец.

Надо сказать, что в Кремле начала семнадцатого века многие знатные семьи имели свои «усадьбы» – как правило, небольшие дома, где они могли остановиться во время каких-либо мероприятий. Усадьба Шуйских и усадьба Годуновых, ныне используемая царской родней, занимали бОльшую площадь.

Я кивнул, и Платон продолжил:

– А вот попозже и от Телятевского, и от Рубец-Мосальского были посланы гонцы – один прошел Никольскими воротами, другой Боровицкими. И это несмотря на столь жгучие морозы. И лишь недавно они вернулись в Кремль.

– Значит, и тот, и другой – предатели.

– Не факт. Но говорить с поляками желают.

– А Шуйские?

– Могут еще объявиться. Но мне кажется, они просто поумнее будут, чем Рубец-Мосальский. А вот Телятевский меня озадачил. В нашей истории он хранил верность Фёдору Борисовичу даже после смерти его отца, и присягнул Лжедмитрию только после того, как узнал о смерти всей династии, да и то не сразу.

Неожиданно пришел гонец от царя и попросил меня срочно прибыть в известный мне кабинет. Кроме самодержца, там находился и боярин средних лет.

– Се князь Алексей Иванович Николаевский, княже, сказал Борис, повернувшись к незнакомцу. А се, княже, князь Андрей Андреевич Телятевский. Расскажи ему, Андрею, что ты мне поведал.

– Приходил к моим людям человек некий, полочанин Андрей, принес письмо от Мартына Казановского, где он просит меня о встрече с ним. И, если я соглашусь, чтобы я поведал о том другим своим родичам и друзьям.

– А не ведаешь ли, княже, когда он восхотел встретиться? – спросил я весьма уважительным тоном.

– Почему же не ведать, княже, ведаю, конечно. Он просил о встрече, в царском дворце, в палатах, отведенных ляхам. И друзей моих просил позвати.

Я сказал Борису:

– Может, пусть лучше встретится? Заодно узнаем, как они сманивают бояр. А вот про друзей… ляхи поймут, что человек осторожный захочет сначала сам разузнать, что они хотят.

– Истину глаголешь, княже. Вот только, княже – это уже было сказано Телятевскому, – пусть думают, что ты и правда хочешь их выслушать.

– Добро, государю, мне не привыкать, – ответствовал с усмешкой Телятевский. – Напишу ему сейчас же, а мой человек доставит.

Ответ не заставил себя долго ждать – Телятевского звали на следующий день отобедать с паном Казановским. После сей трапезы, мы вновь встретились у царя.

– Вопрошал меня лях, помню ли я истинного царевича – Димитрия Иоанновича. Я сказал, что видал его маленького, но что погиб он. На что сказал лях, а что если убить его желали, да подменили его, и спасся он чудесно от супостатов и узу… узур…

– Узурпаторов, княже? – спросил я.

– Верно говоришь, княже. А что сие?

– Те, кто захватил власть.

– Вот, значит, как. Хочет он хулу на государя навести.

– Но открыто он ничего не сказал. Пойди пойми, кого он имел в виду. Так что и предъявить нему нечего, – невесело усмехнулся я.

– Истину глаголешь. Но я лишь слушал дальше. Вопрошал меня лях, пойду ли я за истинным царем, буде объявится Димитрий после своего чудесного спасения. Я сказал, что если буду знать, что се истинный царь, то пойду. Тот мне баял, что все в руце Божей. Зло хотят поляки сотворити, государю. Я и не солгал, бо ведаю, что не был брак Иоанна Васильевича с Марией Нагой Церковью Святой освященным, и не может сей Димитрий быти истинным царем, даже ежели он бы спасся. Истинный царь – ты, государь, и за тобой я в огонь и в воду.

– Спаси тебя Господи, княже, за верность твою, – сказал Борис. – Токмо знаешь, что тайна сие есть – не потребно ведати им, что и нам сие известно.

Телятевский с поклоном удалился, а Борис повернулся к нам.

– Все так, как в твоей книге писано, токмо раньше много.

– И не докажешь ничего, государю. Но, как говорили древние, praemonitus praemunitus. Предупрежден – значит вооружен.

– Истину глаголешь, княже.

– Мыслю, государю, что после того, как побеседуют они с теми боярами, что захотят их слушать, согласятся они сразу на наши условия. Ведь ведомо им, что на нашей стороне не токмо правда, но и сила. Понадеются на самозванца, что отдаст он им землю Русскую, а то, что они тебе отпишут сейчас, вернет в первую очередь.

– Ступай, княже, и вы, дворяне. Благодарю вас за труды ваши, и благословляю на новые.

7. Никитка

Вечером того же дня, Казановский незаметно (как ему показалось) выпорхнул на мороз и отправился прямиком в усадьбу Василия Михайловича Рубец-Мосальского. В нашей истории именно последний, на пару с дьяком Сутуловым, без единого выстрела сдал Лжедмитрию хорошо укреплённый Путивль, а к нему и богатую городскую казну. Именно он вскоре после смерти Бориса организовал убийство законного царя Фёдора Борисовича и матери его. Царю об этом было известно, но он почему-то не счёл нужным предпринимать какие-либо шаги против потенциального предателя – возможно, именно потому, что до сего момента против него не было никаких улик, и реакция прочих бояр могла быть непредсказуема.

Увы, единственный имевшийся в его распоряжении диктофон Платон установил в покоях поляков, так что о содержании дискуссии между ляхом и сим достойным человеком можно было судить лишь по косвенным признакам. Во-первых, Казановский вернулся, хоть и со следами мороза на физиономии, но с видом кота, наевшегося сливок. Во-вторых, сразу после этого к нам пришел их посыльный и доложил, что поляки согласны подписать мирный договор и просят о встрече завтрашним утром.

Все произошло, как я и предсказал. Поляки согласились на все наши условия, кроме двух. Совокупный выкуп за поименно перечисленных знатных пленных был после длительной дискуссии сокращён. Достигли мы и договоренности по наиболее одиозным полякам, причем деньги за их освобождение были выплачены немедленно. У меня возникло впечатление, что мы продешевили – выкуп на определённую сумму заранее внесли семьи пленных, и члены делегации, вполне вероятно, попросту поделили разницу между собой.

Еще поляки попросили об освобождении рядовых пленных, содержавшихся в Чернигове, из тех, кого семьи выкупить не могли. Договорились мы так – отпустят их первого сентября по старому стилю, в честь православного Нового Года, кроме тех из них, кто захочет остаться на Руси, и, естественно, тех, кто находится в тюрьме за совершенные ими преступления. А до того времени они будут задействованы на работах.

И, наконец, было принято соглашение о том, что русским купцам дозволено будет торговать в приграничных городах Литвы, и наоборот, и был составлен список этих городов. Отдельно была зафиксирована свобода русского судоходства по Днепру между устьем Десны и границей у Смоленска, а также польского от Чернигова и до Смоленска. Условия же торгового соглашения должны были обсудить представители русского купечества и прибывшая вместе с дипломатами делегация купцов Речи Посполитой. Такие встречи (это я знал от Аристарха) уже начались.

После этого, делегацию пригласили на государев обед на следующий день, восемнадцатого февраля по новому стилю, после Божественной литургии – ведь восьмое февраля по старому стилю было воскресеньем. Тем временем, стало пусть немного, но теплее, и поляки попросили разрешения девятнадцатого числа забрать своих людей из Измайлово, а двадцатого отбыть обратно в Польшу.

Когда я уже выходил из зала, ко мне подошел иезуит, брат Иероним:

– Господин князь, не уделите ли вы мне несколько минут?

– С удовольствием, брат Иероним.

– Мне очень хотелось бы побеседовать с вашим патриархом. Не могли бы вы устроить для меня эту встречу? Если это необходимо, я готов задержаться в Москве.

– Хорошо, я попрошу об аудиенции для вас.

– Благодарю вас. В качестве причины можете назвать желание добиться примирения между нашими церквями.

Еще одна попытка добиться унии, – подумал я, но все равно пошел в резиденцию Святейшего, который, к моему удивлению, сразу меня принял. Выслушав мою просьбу, тот задумался:

– Надо с ним встретиться, надо. Ведь церковь католическая – тоже часть Единой Церкви, пусть и отошедшая от нее в грехе и непомерной гордыне, аки Денница, ангел Господень. Говорит твой поляк по-русски?

– Плохо, Святейший Владыко.

– Тогда будь с нами, ежели что, перетолмачишь. Скажи ему, чтобы приходил сегодня вечером, после всенощной. А сам стой всенощную, давно уже тебя не видел. А сейчас я тебя исповедую, пора.

После исповеди, я отправился обратно во дворец, чтобы донести приглашение Патриарха до иезуита. В притворе до моей руки кто-то дотронулся. Я оглянулся и увидел Никитку-юродивого.

От избытка чувств я обнял и трижды поцеловал нищего:

– Никитко, жив!!

– Боялся ты, что прибрал меня к себе Господь? Нет, меня братия пригласила и выделила мне келью. Я бы и не пошел, да Святейший приказал, так они баяли. Вот и живу пока в Чудовом монастыре, пока Святейший не отпустит.

– Слава Господу нашему!

– Давай я тебе свою келейку покажу!

Недоумевая, я пошел за ним, но мы так и не дошли до кельи – за углом в коридоре никого не было, и он отвел меня в середину его и зашептал:

– Ведаю я, княже – он впервые назвал меня так – что поляки землю Русскую погубить возжелали. И ведомо мне, что чрез тебя и друзей твоих Господь не дозволит такового. Слыхал я от других нищих – дают им поляки деньги немалые, дабы сидели и кричали, что зима тяжелая – это кара Господня за то, что убил государь наш отрока Димитрия.

– Неправда это, – горячо сказал я. – Не убивал он его. Да и не был Дмитрий царевичем…

– Ведаю, что не был он справным царевичем. И ведаю, что сам погиб. Был бо я не всегда нищим, а сидел тогда в Угличе, и ведомо мне многое. Но одно дело, когда ты сам знаешь правду, другое – когда некто ложь распространяет, и многие верят. А платят тем нищим не сами польские купцы, а друзи их, что торгуют с некоторыми. Вот только кричать будут они не сейчас, а когда теплее станет – ледве истинный юродивый зимы не боится, а не продажные душонки.

– Ясно. А сможешь указать нам, где их найти?

– Узнаю для тебя, княже.

– А как имя-то твое истинное?

– Имя моё – Никитка-Юродивый, княже. Нет более сына того боярского, коим я некогда числился. И вот что ещё. Ведомо мне, что приказал Святейший по твоей просьбе монастырям собирать излишки зерна в хранилища. Вот только не все они будут за бесплатно голодных кормить, когда лето тяжелое будет. Пристыдить их надо. Сходи к святителю Иринарху, что в Борисоглебском монастыре в холодной келейке живет и вериги на себе носит. Скажешь ему, что тебя Никитка прислал, и он тебя примет. А его все монахи слушают. И он подскажет, что тебе ещё сробить надобно.

– Добро, Никитко. Спаси тебя Господи!

– А теперь ступай. Не потребно мне ныне сие, – сказал он поспешно, когда я запустил руку в кошель, где у меня лежали серебряные «чешуйки». – Потом дашь, когда я опять на Пожаре сидеть буду.

Мы расцеловались, и я пошел обратно во дворец.

8. Прощайте, гости дорогие!

К моему вящему удивлению, отец Иероним, взяв с собой немалых размеров сверток, отправился со мной на всенощную и отстоял ее вместе со всеми, разве что крестился наоборот – слева направо. А после нас пригласили к Иову. Святейший принял гостя радушно и собственными руками налил нам всем иван-чая. Иероним поблагодарил его и с поклоном передал ему пакет, оказавшийся иконой Богоматери в позолоченном окладе с драгоценными камнями.

– Благодарю тебя, отец Иероним, – ласково сказал Патриарх. – Ведь Ченстоховская икона Божьей Матери почитается православными наравне с католиками, а список весьма искусно исполнен.

– И даже оклад – точная копия того, что на самой святой иконе, – еще раз поклонился Иероним. – А дар сей говорит о том, что разногласия между Святой Католической Церковью и Церковью Православной не так уж и велики. И что преодоление их угодно Господу.

– Именно так, – кротко ответил Иов, и началась дискуссия по поводу наших разногласий. Должен сказать, что велась она весьма корректно и благожелательно, хотя решения предлагались диаметрально противоположные – Иероним предлагал Русской церкви принять Унию, а Иов настаивал на возвращении Римского епископа на его законное место первого среди равных в сонме церквей, и что первым шагом могла бы быть отмена Унии.

Конечно, ни о чем они не договорились, но Иов, прощаясь с Иеронимом, выразил надежду, что дискуссия продлится, ибо «не любо Господу, чтобы его Церковь не была едина». На что Иероним согласился с ним и добавил, что церквям надо держаться вместе и в противостоянии новых ересей, таких, как «лютерианская», «кальвинова» и «цвинглиева», а также англиканская[28].

Когда мы шли обратно во дворец, Иероним мечтательно глядел куда-то в пространство, а потом сказал мне весьма тихим голосом:

– Воистину святой человек ваш Патриарх. Особенно в сравнении… – и тут он замолчал, сообразив, что подобное откровение в адрес не только не члена ордена, но и приверженца другой конфессии, для иезуита недопустимо. Я ничего не сказал, сообразив, что так будет лучше.

На следующее утро Сапега удивил нас тем, что у него, как оказалось, были с собой два экземпляра договора, скрепленных подписью Сигизмунда, где содержались все оговоренные пункты соглашения, и лишь сумму выкупа вписали туда вручную. Вообще-то у меня возникло впечатление, что у них было заготовлено несколько вариантов – в зависимости от результата переговоров. Но компенсацию Борис милостиво принял и перед обедом милостиво подписал оба экземпляра, оставив, как и положено, себе один, а другой отдав полякам.

Потом отец Иероним с Любомирским ездили в Измайлово за пленными и заключенными. И вот, наконец, наши гости отчалили. Душевным прощание у меня получилось лишь с иезуитом, которому передали от Патриарха список Владимирской Богоматери. Иероним поклонился монаху, который принёс ему подарок, взял его с огромной осторожностью, встал на колени, и поцеловал икону, затем бережно положил его в расшитую золотом сумку – вероятно, в ней был привезён список, подаренный патриарху. Затем он поклонился Борису, расцеловался при всех со мной, и пошёл в свою карету, причём, как мне показалось, глаза у него блестели. Я же про себя подумал, что, пока в Речи Посполитой были такие монахи, то страна эта небезнадёжна.

Другие же вели себя по-иному. Как только они вышли от Бориса, лицо Сапеги из угодливо-услужливого вновь стало брезгливым, Казановского подленьким, с плохо скрываемым выражением некого триумфа, и лишь Любомирский выглядел виновато и попрощался со мной подчёркнуто сердечно. Наверное, он знал о тайной миссии Казановского, но ее не одобрял, и, вспоминая Чернигов, я не мог держать на него зла.

Не успел осесть снег, поднятый копытами польских коней, как мы с Щелкаловым и Ринатом отправились почтить своим присутствием переговоры между купцами. Как ни странно, хоть они и были намного менее вежливыми, чем наши встречи с дипломатами, но настроены обе стороны были весьма практично, и вскоре добились взаимоприемлемого результата, сулившего немалые барыши для обеих сторон. Я попытался разглядеть поджигателей с их стороны и агентов с нашей, но ничего такого не заметил. Зато Аристарх, со своим чутьем опытного сыскного профессионала, указал мне на троих купцов с нашей стороны и двоих приезжих. По его словам, слишком уж они были дружны с самого начала.

Подумав, мы решили не чинить препятствий отъезду ляхов, а вот наших взять под наблюдение. Но пока те вели себя, как пай-мальчики, и я стал было сомневаться в словах Никитки – не потому, что я ему не доверял, а потому, что и его могли ввести в заблуждение. А скоро разъехались поляки с литвинами, и жизнь пошла своим чередом.

Температуры к началу марта поднялись градусов до десяти, и я решил съездить в свою новую вотчину – Радонеж, взяв с собой Рината, двоих «наших» с «Москвы», и нескольких «измайловцев». Дорога на санях заняла всего день, а город оказался практически сплошь деревянным, но достаточно богатым, с немалой прослойкой купечества. Представлял он из себя практически идеальный круг валов с деревянными стенами диаметром где-нибудь километра в полтора, а с северной стороны, между городом и полями, располагался немалого размера посад. Западнее, южнее, восточнее вдоль живописных дорог то и дело виднелись деревеньки, также являвшихся частью моих владений. Внутри же самого города, на холме у западной стены, находился небольшой детинец.

Я никому не сообщал о предстоящем визите, но меня у южных ворот встретили хлебом-солью и сообщили мне, что мой дворец в детинце готов к заселению, а потом меня ожидают в доме городского старосты на обед. Была последняя неделя перед Масленицей, когда Церковью было дозволено вкушать мясо, и повара постарались на славу. Но перед обедом я потребовал у старосты и других «лучших людей» города информации о состоянии запасов. Все оказалось в ажуре – амбары были полны зерна, сушеной рыбы и грибов. Потом, после обеда и бани, нас хотели оставить у старосты, но мы отъехали к себе во владения, которые были подготовлены на славу.

В городе я оставил одного из «москвичей» – Леонида Анисимова, бывшего агронома, вставшего на защиту Приморья в последние дни Приморской республики и эвакуированного после ранения в плечо на «Москве». Лёню я назначил своим представителем в городе, трезво рассудив, что город и так в хороших руках, а мне важно лишь, чтобы наши распоряжения исполнялись, и что, в случае чего, он сможет связаться со мной по рации. Более того, именно ему предстоит помочь местным с картофелем.

Сами же мы поехали далее, в Троице-Сергиев монастырь в уже недалеком Сергиевом Посаде, а после литургии разделили монастырскую трапезу с братией. По его словам, и здесь все в порядке, равно как и другим окрестным монастырям, таким, как Покровский монастырь в Хотьково. И, получив благословение архимандрита, продолжил путь на север, в Борисоглебский монастырь под Ростовом.

По дороге, мы выборочно проверили два монастыря в Переславле, где все было, по крайней мере, если верить братии, тоже готово к приходу Великого Голода. В Ростове картинка была менее радостной – если в Спасо-Яковлевом монастыре распоряжения Патриарха были исполнены, то в других оказалось не так благостно. А на мои слова о том, что, мол, чем они людей кормить будут в неурожай, мне было сказано, что озеро-то – вот оно, и рыбы в нем немеряно. Но и сушеной рыбы у них припасено было мало, а солёной и вовсе не было.

И вот, наконец, Борисоглебский монастырь близ Ростова. Братия встретила меня достаточно вежливо, хоть и сдержанно. Но только стоило мне спросить про Иринарха, мне было сказано, что святитель не всех принимает, да и приболел он. И только после того, как я повторил свой вопрос, меня провели к его келье, но монах сделал мне знак остановиться метрах в трёх от неё.

Дверь в келью была закрыта, окон с этой стороны не было, но неожиданно послышался голос:

– Заходи, княже, ждал я тебя.

Монах с удивлением пропустил меня, и я вошёл в узкую дверь. Келья была небольшой – где-то два метра на два. Никаких излишеств в ней не было, ни кровати, ни отопления, ни даже охапки соломы на полу – святитель, судя по всему, спал на земляном полу. На одной из стен находились иконы, на другой – полочка с книгами, а вместо третьей была каменная монастырская стена с бойницей, убранная решёткой, которая где-то метрах в трех, пройдя через всю стену, являла прямоугольничек тусклого ныне света. К решётке была прикована цепь, а к ней – вериги самого Иринарха, представлявшие из себя двойную цепь, скреплённую огромными, во всю грудь и во всю спину, коваными крестами. Я ещё подумал, что весит всё это килограмм двадцать, не меньше. Меня ещё поразило, насколько чисто было в келье, а длина цепи, судя по всему, позволяла святителю пользоваться отхожим местом, пристроенным снаружи к келье.

Сам святитель оказался немолодым уже человеком в заплатанной рясе. Глаза же его были голубыми и весьма проницательными, а длинные русые волосы, борода и усы почти не тронуты сединой, разве что на висках.

Я поклонился до земли и сложил руки для благословения. Иринарх с улыбкой ответствовал:

– Не иерей я, чтобы тебя благословлять, княже. А вот Бог тебя благословит на добрые дела. Знал я, что ты ко мне приедешь.

– От Господа? – не удержался и спросил я.

– Никита мне весточку прислал из Москвы. Но и Господь тоже открыл мне, что придут люди, кои спасут Русь от голодной смерти и от нашествия инославных. И я вижу, что говорил это Он про тебя. Скажи мне, что тебя гнетет?

Я передал ему слова Никиты, а также то, что я видел в Ростове. Он задумался.

– Давай мы с тобой вместе помолимся. С тобой и людьми твоими.

Я надеялся на более осязаемую помощь, но позвал Рината и других, а сам стал на колени и начал повторять молитву за Иринархом. Было это непросто – в келье в окне не было стекла, одна лишь решетка, а мороз, пусть не такой, как во время приезда ляхов, пробирал до костей. Но я выдержал до конца молитвы, после чего Иринарх перекрестил меня и сказал:

– Возвращайся домой и делай свое дело – вижу я, что ты его свершишь по совести. А за Ростов, Ярославль и другие здешние города не беспокойся. Попроси братию прислать ко мне людей – я им скажу, куда им ехать и что говорить. Ступай и не бойся – Господь незримо с тобою. А мы ещё увидимся, хоть и нескоро.

Поклонившись, мы покинули святителя и поехали по дороге на Переславль, где и заночевали. На следующий же день, в первый день Масленицы, мы уже вернулись на Никольскую.

Глава 5. Холодное лето 1601 года

1. Тьма над Ершалаимом

У моих родителей в гостиной, среди портретов родителей, детей, и родственников, есть фотография, сделанная во время их медового месяца. Отправились они в Мексику, в Пуэрто-Вальярта, пляжный курорт на Тихом океане, где цены, в отличие от Акапулько, были в те далёкие времена по карману двум студентам. Но прямых самолётов тогда не было, и они полетели через столицу, Мехико, где и провели на три дня. На фото – молодые смеющиеся родители на фоне ослепительно голубого неба, а где-то вдали виднеются два заснеженных вулкана – классический конус Попокатепетля и чуть более низкий, но и более длинный, напоминающий спящую на спине девушку Истаксиуатль (чье название и означало на языке ацтеков «белая женщина»).

А в восьмидесятых годах двадцатого века мне довелось и самому побывать в Мехико во время весенних каникул, у своей тогдашней мексиканской подруги. Я с нетерпением ожидал увидеть оба вулкана, но, увы, из города не было видно не только их, но и луны со звездами по ночам, а днём солнце появлялось редко и напоминало весьма и весьма бледную луну, то и дело исчезавшую за толщей смога, уже много лет покрывавшего столицу.

Мне рассказали, что в Москве в марте дни становятся длиннее, то и дело светит солнце, а снега потихоньку начинают таять. Но в этом году небо так и покрывала серая пелена, то и дело шел снег, а солнце, в те редкие моменты, когда оно появлялось, выглядело точь-в-точь, как тогда в Мехико. Морозы не прекращались ни в марте, ни в апреле – лишь в ночь на пятнадцатого апреля по новому стилю, а пятого по старому, на Вербное воскресенье, неожиданно подул южный ветер, и стало, согласно нашему градуснику, целых два градуса выше нуля.

Вербы стояли голые, и приветствовать Господа в Иерусалиме было бы нечем, если бы наши соседи не додумались нарезать веток и поставить их в воду за неделю до праздника; они же с нами и поделились. Страстная седмица была столь же холодной, все время шел то снег, то дождь, и лишь двадцать второго апреля, на Пасху, чуть потеплело – до пяти градусов – и воцарилась солнечная погода. Впрочем, солнечной ее можно было назвать с натяжкой – то же жалкое подобие луны посреди пепельно-серого неба.

Тут и там, нищие начали разговоры – мол, Господь наказал Русь за убийство царевича Димитрия. Потом эти рассказы подхватили и другие. Патриарху даже пришлось издать указ, приравнивавший подобные слухи к богохульству, и запретить во служении трех московских священников, которые подозревались в распространении этих слухов.

Но, увы, слухи продолжали звучать отовсюду. А еще к ним часто добавлялась сплетня о том, что пришельцы – то бишь мы – посланники диавола, пришедшие на Русь прельстить неправедного царя ради ее погибели.

С помощью Никитки, мы сумели достаточно оперативно взять четверых нищих, которые первыми начали распространять подобную информацию. Раскололись они практически сразу, когда мои «гэбисты» им намекнули, что, если они не заговорят, я отдам их в Постельничий приказ. Оказалось, что платил им за это некий купец-литвин, Станислав Быковский, который давно уже жил в Москве и в свое время принял православие, чтобы жениться на русской бабе. Именно на него мне в свое время показал Аристарх.

Быковского взяли «без шума и пыли» и, пользуясь тем же методом, узнали, что заплатил ему за распространение слухов его двоюродный брат, Збигнев, который был членом польской купеческой делегации. Кроме того, Быковский давно уже служил своего рода резидентом Речи Посполитой в Москве, и он поспешил раскрыть всю шпионскую сеть – или, по крайней мере, немалую её часть. Сразу после допроса наши ребята арестовали более дюжины. Главным из них был некто Ежи Качинский – как и Быковский, родом из Новогрудка, но, в отличие от последнего, шляхтич, когда-то перешедший на службу к Фёдору Иоанновичу и оставшийся у Бориса.

Мы полагали, что про задержание Быковского не знал никто, но, когда мы пришли к Качинскому, дом оказался пуст. К счастью, Саша Сикоев поставил своих людей у всех ворот Деревянного города и приказал им задерживать всех, у кого они уловят хоть капельку польского акцента. Примерно пять минут Ежи представлял из себя этакую помесь героини-пионерки, партизана на допросе и гордого аристократа. Впрочем, когда он понял, сколько у нас на него компромата, и после вопроса о том, сейчас ли его на кол сажать или дать ему сначала шанс, мнимая «пионерка» оказалась сродни представительнице древнейшей профессии.

А двое других нищих привели нас к челяди Рубец-Мосальского, для ареста которого теперь были основания, и Борис нам сразу дал на это визу. Василий Михайлович с нами говорить отказался и был препровождён к Дмитрию Ивановичу Годунову, у людей которого он практически сразу запел, как птичка. Выяснилось, что ему был обещан немалый чин при будущем царе Дмитрии Иоанновиче, а также была передана довольно большая сумма золотом. Смертную казнь ему заменили лишением всего имущества и ссылкой в Кирилло-Белозерский монастырь после того, как он, стоя на Лобном месте, прилюдно покаялся в измене и подробно перечислил все, что он сделал или должен был сделать по уговору с поляками. Мы же, хоть ничего и не просили, получили его кремлевскую усадьбу.

После этого, слухи пошли на убыль, но так окончательно и не прекратились – их продолжили тиражировать некоторые «городские сумасшедшие» – куда же без них, увы… Но верили им, такое у меня возникло впечатление, совсем немногие, особенно после указа Святейшего и исповеди Рубец-Мосальского.

В мае чуть потеплело, и к середине месяца наконец-то растаял снег, и началась распутица. Она продолжалась долго – земля просто не могла высохнуть из-за низкой температуры и отсутствия солнца. В июне, наконец, мы посадили картошку на полях в Измайлово и у Радонежа, а также поделились ей с теми, кто был согласен ее сажать с условием, что они передадут нам половину урожая в конце лета. Картофель мои ребята повезли и в другие районы – Орёл, Курск, Путивль, Чернигов, Калугу, Смоленск… Кроме того, посадочный материал распространялся и по монастырской линии – об этом уже позаботился Святейший.

В Москве и под Москвой всё весьма неплохо работало и без меня, и мне захотелось посмотреть, что же у нас происходит на берегах Невы и на Балтике. И седьмого июня я отправился в путь, взяв с собой взвод "измайловцев" из тех, кто отличился под Черниговом. Было холодно, но относительно сухо, и наш поезд двигался достаточно быстро. И не успели мы отъехать от Москвы, как мы увидели два десятка телег, заваленных разнообразным скарбом, двигавшимся нам навстречу.

– Куда вы едете, добрые люди? – спросил я у одного из возниц.

– К Чернигову, там, говорят, землю дают, да и зерно для посадки, и серебро на первое время. И теплее там. А то в этом году запретили нам рожь сажать, говорят, не взойдёт, родимая. А на дорогу нам зерна отсыпали, да и денег немного дали.

– А ты знаешь, что тебе военному делу учиться надо будет? А всей твоей семье – грамоте и счёту.

– Знаю. И что с татарами или с ляхами, может быть, сражаться придётся. Только всё лучше, чем как здесь, когда и посадить-то ничего нельзя.

Это было частью нашего плана – создание боеспособного ополчения на южной границе. Каждому полагалось по ружью, порох, свинец, и пулелейка – и, кроме того, кое-какой инвентарь, от сохи и до топора. За это каждый будет числиться солдатом одного из новых полков, и обучаться военному делу – чтобы хоть знать, с какой стороны ружьё держать и как из него стрелять. Да и школы везде открываются – зря мы, что ли, учителей готовим?

В этом году упор делался на южную границу либо на Борисов, Александров и Николаев, а в следующем – ещё и на Урал, Сибирь, и Поволжье. Подобные караваны я встречал по нескольку раз на дню – кто шёл на Чернигов, кто на Путивль, кто на Курск, кто на Воронеж…

Но хорошая погода длилась недолго – километров за пять до Твери снова зарядили дожди, и наше путешествие прервалось одиннадцатого июня, практически не успев начаться. В самом городе улицы были мощёны деревом, и по нему передвигаться было можно. Мы проверили элеватор – он выглядел добротно, высокий, обмазанный глиной и заполненный зерном – все-таки в прошлом году народ постарался. На сколько этого зерна хватит, я даже не хотел думать. Но кроме зерна, у Тверского элеватора в амбаре устроили хранилище сушеных грибов и рыбы, а в другом – крымского масла и кишмиша – крымчаки условия перемирия выполняли на ура. Кстати, в деревнях по дороге в Тверь я то и дело замечал крымских козочек. Похоже, наша программа «по козе в каждую семью» начала работать. За козу подразумевалась трудовая повинность, и там, где были предусмотрены картофельные поля, например у Клина и собственно Твери, их задачей было распахать поле, засадить картофелем, и потом – осенью – убрать его.

Народ еще не знал, что такое картофель, так что воровства пока не было, да и народ так хотел халявную козу, что картошка к нашему приезду уже была засеяна. Голода как такового ещё не наблюдалось – припасы еще оставались с прошлого года, а крестьянам, которые обыкновенно работали бы в поле, и которые не захотели переселяться на юг, предложили работу по постройке дорог и общественных зданий, а также мощению улиц.

А пока мы ждали возможности продолжать путешествие, мы спасались в баньке при Путевом дворце в Твери. И тут я, увы, не выдержал. Обычно меня банщицы интересовали мало – как правило, это были дамы в теле и не первой молодости, а мне нравятся девушки стройные и, если и старше меня, то ненамного. Но одна из банщиц привела дочку лет двадцати – сказала, рано овдовела, муж умер от болезни прошлой зимой. И неразумное потребление пива и хмельного меда, помноженное на почти годовое воздержание, сыграло со мной злую шутку – я понял, что изменил не только Лизе, но и, собственно, Эсмеральде, когда, проснувшись, увидел рядом с собой нежно посапывающую Аксинию. Конечно, девушка была необыкновенно красива – русоволоса, голубоглаза, с точеными формами, лучше любой Мисс Америки. Но, тем не менее, я почувствовал себя весьма неуютно. Была еще надежда, что в ночь до того ничего такого у нас не было, но, проснувшись, Аксиния сказала:

– Княже, а надень на свой уд варежку, как вчера.

Все мои надежды, что ночью ничего не произошло, при этом понятным образом обрушились. И у меня не хватило сил разочаровать девушку – а она не только весьма споро делала свою работу, но, увы, знала толк и в увеселениях. Так что, когда мы наконец покинули Тверь семнадцатого числа, я был вполне доволен – но с ужасом думал, что на обратном пути придется еще раз наведаться в этот же дворец.

Дальнейшее путешествие прошло быстрее – все элеваторы были в полном порядке, все картофельные поля – последнее у Новгорода – засажены, столь молодых банщиц больше не было – а уединения со служанками я, хоть и с трудом, избегал как огня. В Борисов мы пришли седьмого июля (понятно, по новому стилю), и я его не узнал – все-таки то, что недавно было еще пустынным берегом, превратилось в небольшой городок, и звук топора раздавался со всех сторон – он строился дальше. Через реку, несмотря на серую мглу, был виден Александров, разросшийся еще больше. Тут и там дымили трубы заводов – как я узнал, топили горючими сланцами, а шведы поставляли руду по графику.

В Борисове располагался и недавно созданный центр для временных рабочих. В большинстве своём это были люди из окрестных деревень и городов. Работали они на строительстве дорог и новых городских зданий, на осушении болот, а тем, у кого были профессии, по возможности находились соответствующие занятия. Кроме того, всех учили читать, писать и считать, и самых способных определяли кого осваивать новые профессии, а более физически развитых – в Борисовский полк либо Николаевскую эскадру. Часть из них предполагалось взять с собой в Америку, но только тех, кто захочет сам и покажет успехи в той или иной области.

Уровень Невы после всех дождей был достаточно высоким и для «Победы», но она сейчас находилась в Николаеве, так что я заночевал в Александрове, сходив сначала на исповедь у отца Пафнутия. Узнав о моем прелюбодеянии, он долго смотрел на меня, потом, ничего не говоря, начал читать отпустную молитву. В воскресенье восьмого, с утра, он меня даже причастил. После службы, я спросил его, почему он не назначил мне эпитимии, а он посмотрел на меня и с грустью сказал:

– А ты сам каешься так, что ни одна епитимья не поможет. Ничего, полтора года тебе осталось, потом будешь с женой. А она тебе, чую, уже дитя-то родила – Господь хранит ее, не бойся ни за нее, ни за дитя, ни за других.

Я испугался спросить, кого он имеет в виду под «другими».

2. Сердце красавицы

Чтобы не гонять один из наших кораблей, я ушел в Николаев на местном «купце», и всего лишь через пару часов уже сходил по длинному николаевскому пирсу.

«Купец» пришвартовался в торговом городке – чтобы попасть в военный, нужно было пройти через КПП, поставленный там за зиму. Там стояло двое незнакомых молодых людей в форме, один из которых, окая, сказал:

– ДОкументы!

– Рядовой, я Алексей Алексеев. Позови кого-нибудь из начальства.

Он кивнул второму, тот нажал на кнопку, и через пять минут в КПП вошел Виталий Дмитриев.

– Лёх! Вот кого я рад видеть! Рядовой Синицын, рядовой Воробьёв, это наш князь и начальник.

Те вытянулись по струночке, смотря на меня с некоторым опасением. Я же посмотрел на них с улыбкой:

– Вольно! Молодцы, ребята, что не пустили абы кого без документов.

Те засияли. Как мало нужно молодежи, чтобы почувствовать себя счастливыми… Мы с Виталием прошли в городок.

– Они из одной из окрестных деревень, из Николаевского училища. Фамилий у них не было, только имена и отчества; каюсь, я подсуетился, подумал, похожи на замерзших птичек. А теперь посмотри на них… Всего год как учатся – и уже и читать, и писать умеют, и устав знают, и стреляют хорошо. Как, впрочем, и многие другие. А как ты-то сюда попал? Чего не радировал из Александрова? Мы б подготовились.

– На «купце».

– Та-а-ак. А что, если бы он потонул? А что, если б тебя взяли в заложники? А что если…

– Да ладно… Даже если я погибну или меня, не дай Боже, похитят – грустно будет только по-человечески. Ведь я и военный никакой, и в промышленности плохо смыслю, да и вообще.

Тот рассмеялся и сказал:

– Ну и по-человечески, учти, тебя будут жалеть очень многие. А вот как дипломат ты незаменим. Да и начальник неплохой. И, самое главное, тебе везет.

– Особенно с бабами, когда мне это не нужно.

Тот замялся на секунду, потом сказал:

– Твой пропуск мы подготовили заранее – он в канцелярии. Его мы заберём в первую очередь. А потом пойдем в столовую – сегодня мясом угощают, и не просто мясом, а с картошкой!

– Вы что, ее уже поедаете?

– Знаешь, уродилась она, к нашему удивлению, очень неплохо – и здесь, и на Гогланде, а в Устье так и вообще, оттуда ее теперь развозят по окрестностям. Я и решил пожертвовать двумя мешками – пусть народ поймет, какое это объедение.

В канцелярии, находившейся сразу за КПП, мой пропуск был уже готов. Я с одобрением заметил, что меня заставили расписаться в ведомости. А столовая, находившаяся в трех минутах ходьбы, представляла собой длинное здание с длинными же столами и с электрическим освещением.

– Нет, не нефть и не уголь, сланцы, – сказал Виталий. – Ребята смогли переделать генератор. Жаль только, воняют сильно. Но мы станцию вон там поставили, оттуда ветра на восток, так что обычно мы запаха не чуем. Да еще ребята смогли угольный фильтр на трубы сварганить. Вроде помогает.

Мы подошли к стойке, взяли по вкусно пахнувшей тарелке с картошкой и мясом, и сели за стол. И вдруг в столовую вошли Ваня, Мария, и Эсмеральда. Каждая из них несла по пищащему свертку.

Я вскочил, подбежал к ним и расцеловался с Ваней и Марией. А вот Эсмеральда меня удивила – она подошла к Виталию, который взял у нее сверточек.

– Лёх, забыл тебе сказать, я ж еще в октябре обвенчался с Эммочкой. И ребенок у нас – познакомься, Алексей Витальевич, мартовский.

Так, подумал я. Если он мартовский, то, значит, зачат еще в июне… Решил таки задать еще один вопрос:

– А давно у вас с Эсмеральдой?

– С сентября. Ведь, когда ты уехал, она сказала, что между вами, увы, все кончено – она для тебя теперь не более чем боевая подруга. И я тогда сделал ей предложение – она мне понравилась с первого дня, но пока она была твоя, как пелось в песне, «третий должен уйти». Прости меня, если что не так.

– Наоборот, все хорошо, – сказал я с вымученной улыбкой. – Мне надо было с самого начала думать о Лизе, а я…

И я взял на руки Алексея Витальевича. Был ли он похож на меня, трудно сказать – но я в первый раз держал в руках собственного ребёнка.

– Его, увы, крестили без тебя – но когда у нас будет второй, мы хотим пригласить тебя в крестные, – сказала Эсмеральда и улыбнулась.

– Конечно, – сказал я и подумал, что так все и происходит – причем, как я вынужден был признать, к лучшему. Но все же мне было ох как непросто, хоть я и попытался это скрыть под веселой улыбкой.

А у Вани с Марией (теперь она хотела, чтобы ее по-русски называли только «Марусей» – именно так звал ее Ваня) родилась девочка, названная Ариадной, а в крещении Александрой. После того, как мне дали ее поддержать, девочку, и Алексея, положили в люльки, стоявшие между столами. Я заметил, что почти во всех было по младенцу, но когда я об этом сказал ребятам, Ваня засмеялся:

– Да у нас прошлым летом сыграно столько свадеб… да и с тех пор немало. Все «ревельские ведьмы» выскочили замуж практически сразу, а многие другие наши ребята женились на переселенках – и русских, и из финских племен.

– А на Гогланде, – продолжил его рассказ Виталий, – тоже уже с десяток русско-финских семей. Так что мы плодимся и размножаемся…

– А как мы всю эту ораву в Америку-то повезем? – озадачился я.

– А мы уже придумали кое-какие конструкции для трюма «Победы». А в общественных помещениях мы планируем и ясли, и школы для взрослых.

– Я ж говорю, вы и без меня отлично справляетесь.

– Ну уж нет. Без тебя нас бы вообще здесь не было, да и кто сумел договориться и с датчанами, и со шведами, и с Борисом, наконец? Так что не прибедняйся, твоя светлость. Или там превосходительство…

3. Игумен Макарий

Когда я ехал в Николаев, у меня все еще теплилась подспудная надежда, что Эсмеральда меня ждет, хотя я и осознавал, что лучше будет, если это не так. Как оказалось, не ждала; впрочем, если уж рассуждать логически, то абсолютно правильно сделала – и для себя, и для меня. Но теперь меня в Николаеве ничего не держало – на самом деле мне намного важнее было бы поскорее вернуться в Москву, тем более, что и Борис мне говорил – мол, не задерживайся там, княже, ты мне здесь нужен.

Для проформы я сходил на Гогланд – где уже возвышалась вполне неприступная по тем меркам крепость – и в Нарву, где точно так же кипела работа. Впрочем, в Нарве нашей была, собственно говоря, только часть гарнизона. Мы с Виталиком договорились – первые пушки нового образца нужно будет доставить именно сюда, а свои забрать, ведь не исключена потеря Нарвы или предательство кого-нибудь из «не нашего» гарнизона.

В Ревель я не пошел – мне вспомнилась бумажка, которую бывшая жена когда-то давно принесла из своей фирмы, где по-немецки описывались разные «теории» менеджмента. Одна была такая – Management by Helicopter, «менеджмент вертолетом». Время от времени подлетать, подняв при этом кучу пыли – пусть все бегают – и опять смотаться как можно скорее. Мне не хотелось быть таким вот «менеджером», или, как уничижительно говорил Володя, «манагером», и я решил, что хватит инспекционных поездок.

Тем более, и без меня все шло как по маслу, что здесь, что в Измайлово – да и в Радонеже, если верить радиограммам. Конечно, радиограмма – штука такая. Вот никто не удосужился дать мне знать про замужество Эсмеральды и рождение Алексея-младшего. Понятно, чтобы не огорчать – но рано или поздно я ведь обо всем узнал. А в рождении Алексея была лишь одна печаль – что будет растить его Виталька, а не я.

Но была пара моментов, которые я не мог никому делегировать. Во-первых, это касалось внешнеполитической деятельности; конечно и Столарм, и Кристиан, и, может быть, даже испанцы согласились бы иметь дело не со мной, а с людьми, присланными из Москвы. Но многие из достигнутых мною результатов зиждились на хороших личных отношениях между нами, и неизвестно, насколько успешными были бы другие в данной ситуации. Разве что Витальку можно было бы послать в Копенгаген, да и то, кроме охотничьих трофеев, неизвестно, чем бы это кончилось.

Это меня не радовало, но на данный момент альтернативы не было. К счастью, в данный момент никаких действий на данном поприще не требовалось, но мне было предельно ясно, что моё присутствие может понадобиться в любой момент.

Кроме того, только у меня была грозная бумага от Бориса с полномочиями проверять исполнение его указа, обязывавшего помещиков в случае неурожая продавать зерно свыше определенного количества – или за деньги, причем по строго определенным расценкам, или за выполнение определенных работ, опять же согласно прейскуранту. Золота и серебра мы привезли достаточно, проблема была с логистикой. Для этого ребята подготовили специальные «летучие отряды», задача которых была организовывать это на местах. Каждая из этих групп получила бумагу за моей подписью, делегировавшую им моё право наказывать нерадивых на месте, вплоть до конфискации имения и даже – в случае голодных смертей – до смертной казни.

Такой же указ разослал по монастырям и Патриарх, исключая, понятно, положения о конфискации и казни, но дозволявший мне и моим людям арестовывать и доставлять виновных местным правящим архиереям либо в Москву. Но гладко было на бумаге – а как на самом деле?

И я решил совместить приятное с полезным и проехаться по глубинке, чтобы заодно проверить состояние на местах. После длительной дискуссии с Виталием (качая в это время Алексея Витальевича – эх, когда у меня еще будет такая возможность в ближайшее время?), мы сошлись на следующем маршруте.

Я пойду на одном из свежепостроенных речных кораблей, который Маруся недавно окрестила «Борисовом», вверх по Неве до Валаама. Далее к Александро-Свирскому монастырю на Свири. Потом по Волхову через Старую Ладогу в Великий Новгород. Кораблик вернется в Николаев, а я поеду дальше в Москву. Были планы посетить и Псков с Изборском, но я решил отложить этот визит на будущее – времени было не так уж и много.

Альтернативой было бы подождать сдачи в эксплуатацию «Александрова» – первого речного парохода. Красавец уже стоял на Николаевской верфи, и оставалось лишь закончить отделочные работы и повесить паруса, которые в ударном темпе шили на Николаевской артели кройки и шитья. Но ждать бы пришлось не менее двух недель, а, возможно, и месяц, а мне не терпелось поскорее покинуть Николаев. Конечно, мне очень хотелось как можно больше видеть Алексея-младшего. Но было ясно с самого начала, что ребёнок будет расти именно Витальевичем, и вряд ли когда-нибудь узнает, кто его биологический отец. А настоящим отцом ему будет именно Виталий – видел я, с каким обожанием он смотрит на маленького.

Так что уже в воскресенье, пятнадцатого июля, сразу после ранней службы, мы вышли из Николаева. Кораблик был небольшой, поэтому мне дали с собой четырех «дворян» (впрочем, кавычки были уже неуместны – царь пожаловал всех «американцев» дворянским достоинством) и десяток солдат Александровского полка. С нами поехали двое «купцов». Моряки и гребцы («Борисов» мог идти на веслах) были из новопереселенцев. А еще со мной напросился Юра Заборщиков – он, в отличие от своих братьев, хотел стать сухопутным офицером, и потому просился в Измайловское училище. Так как успехи у него, по заверению его учителей, были действительно выдающимися, я согласился с условием, что он будет работать простым матросом – а после, когда мы пересядем на гужевой транспорт, помогать с лошадьми.

Погода резко ухудшилась, термометр показывал восемь градусов, а еще подул холодный ветер с дождем. Поэтому Алексея и Эсмеральду, а также Марусю с Ариадной я увидел лишь за завтраком и попросил, чтобы они не приходили на пирс – я помнил, как моя сестренка во младенчестве получила от такой погоды воспаление среднего уха. Но провожать нас пришли многие – и Виталик, и Ваня, и другие, знакомые и незнакомые, даже братья Птичкины, как я окрестил Синицына и Воробьёва. Пока Николаев потихоньку таял в дымке, я стоял и смотрел на город, заложенный не без моего участия, и на быстро превращавшихся в точки друзей, которых я нескоро увижу.

– Княже, – я почувствовал руку Юры Заборщикова на своей руке. – Холодно же, пожалуйте в каюту.

Конечно, к началу июля пыли Уайнапутины в атмосфере немного поубавилось, и солнце даже иногда обретало серо-зеленый цвет вместо тупо серого, но в море было даже холоднее и ветренее, чем на Котлине. В каюте было тепло и уютно, на столе стоял горячий сбитень и тарелка с пирожками, но мне почему-то хотелось выть волком. Конечно, меня тут никто не увидел бы, но я взял себя в руки, достал привезенный с собой еще из той жизни путеводитель по Северо-Западу России, и начал его штудировать, особенно карты местности.

Первой нашей остановкой была крепость Орешек. В двадцатом веке мы прошли ее на «Форт-Россе». Тогда она была частично в развалинах. Ныне же это была белокаменная крепость, окруженная стеной с девятью башнями. Внутри ее была цитадель, храмы, дома, лавки… В цитадели мы и заночевали, после чего мы пошли дальше, на Валаам.

Погода была бурная, ветер дул с северо-запада, но капитан знал свое дело, и семнадцатого июля мы подошли к монастырю. Да, природа была та же, что и в двадцатом веке, а вот сам монастырь узнать было невозможно. Во-первых, двадцать лет назад большинство монахов умерло от чумы, а потом пришли шведы и разрушили монастырь. Обратно его отвоевали лишь шесть лет назад, и теперь он потихонечку восстанавливался. На каменный храм Преображения Господня уже была положена деревянная крыша, и в нем проходили службы – на одну из литургий мы и попали. После этого, игумен Макарий пригласил нас на трапезу – ладожскую ряпушку и пареную репу.

Монастырь бедствовал – когда пришли шведы, крестьяне разбежались с монастырских земель, и сейчас их было очень мало – и то практически одни только православные беженцы с земель под шведской короной, в большинстве своем карелы. На монастырских огородах монахи каким-то образом ухитрялись выращивать культуры, которые на этих широтах больше нигде не росли, такие, как арбузы. Работали на островах сами монахи, рыбачили тоже монахи, да и строительством занимались они же, вот только строительный материал и кое-какое продовольствие закупали из денег, получаемых из казны. Тем не менее, монастырь рос, ширился и восстанавливался. Более того, монахи в своих селах на северо-западном берегу Ладоги содержали церкви, а при них – школы, больницы и богадельни. Игумен Макарий уже послал прошение к Патриарху освободить монастырь от продразверстки, но ответа пока не было – дорога в Москву была весьма дальняя. И он показал мне подвалы монастыря – они были практически пусты, в них оставался лишь семенной запас на следующий год, да первая собранная в этом году картошка, которую тоже оставляют для посадки в следующем году.

Пока мои ребята разгружали мешки с картофелем, я услышал краем уха, как кто-то из братии распределял их по ладьям. Я спросил у Макария, зачем, оказалось, что каждая из ладей пойдет в одно из приладожских монастырских сел. В те же ладьи заносили и кадки со свежепойманной рыбой – в сам монастырь на моих глазах не отнесли ни единой.

– А что же будут есть сами монахи? – удивился я.

– Сын мой, негоже христианину смотреть, когда другой страдает и умирает от голода. Даже если человек непрестанно молится Господу и соблюдает монашеский устав – такие люди недостойны называться монахами или вообще православными. Мы справимся, Господь пошлет нам пропитание, а в селах есть старики и дети, которые больше нас нуждаются в пище. А если день не постный, то, если запасы кончатся, сходим и ещё рыбки наловим – здесь её много.

Я пообещал ему, что я поговорю с Патриархом, как только вернусь в Москву, и подумаю, как еще помочь обители. Ведь дело было не только в самом монастыре, но и в том, что он являлся форпостом Руси на северо-западе, на шведской границе. Сам же я решил добиться того, что работы в монастыре и в монастырских селах будут приравнены к общественным работам при распределении продовольствия. И скажу своим – пусть Валаам сделают одним из центров распределения продовольствия на Северо-Западе. И пусть новый пароход совершит первый свой рейс на Валаам с грузом зерна и картофеля.

В моей истории, когда Валаам в 1611 году захватят шведы, игумен Макарий с некоторой частью братии добровольно останется в монастыре, и все они будут убиты захватчиками-протестантами, а обитель сравняют с землей. Нет, подумал я, фигу вам – эти земли останутся русскими. И пока здесь есть такие люди, как отец Макарий – Руси быть!

4. Колыбель Руси

Мы заночевали на Валааме. Игумен Макарий исповедовал меня и причастил на следующее утро, а потом сказал:

– Иди с миром, сын мой. Будут и тебя и скорби, но вижу, что Господь не оставит тебя Своею милостию.

Он благословил нас на дорогу, и "Борисов" пошёл на юг, к реке Волхов. Рано утром следующего дня мы вошли в реку, ребята сели за вёсла, и через полтора часа мы высадились в Ладоге.

Первая столица Руси оказалась маленьким и очень живописным торговым городком. Шведы уже неоднократно осаждали Ладогу, и Ладожская крепость, а также стены обоих монастырей, были не так давно обновлены.

Как только мы пристали, к нам подошли вооружённые люди и потребовали мыта. Я им в ответ показал царскую грамоту. Увидев её, они бухнулись на колени и умоляли простить их – не признали во мне боярина и государева человека.

– Нет на тебе одёжи дорогой, княже, мы и не сообразили.

Я сказал, что прощаю, и спросил, где мне найти старосту. Они нас и провели к огромному терему в самом центре города.

Городской староста, Андрей Васильев, оказался благообразным стариком лет шестидесяти. Сначала он нас принял неприветливо, но узнав, кто перед ним, как и таможенники, упал на колени и умолял простить старика. И это несмотря на то, что никто его особо и не винил – но почему-то "буханье на колени" мы увидели лишь здесь. Конечно, для нас нашёлся и ночлег, и баня, и откушать пригласили "чем Бог послал" – в тереме самого Андрея. Теремок был, как уже было сказано, немаленьким – дома таких размеров даже в Москве встречаются редко.

– Не нравится мне он, – шепнул Сева Мышкин, один из моих купцов, когда хозяин вышел. – А ещё пел всё время про бедность – свою собственную и города.

– Мне тоже, – сказал я. – Кстати, не подскажешь, как у них с зерном?

– Ну раз уж они купцы, да ещё и контролируют Волхов, полагаю, зерно на Ладогу идёт именно через них, да и, наверное, на Онегу. Поглядим.

Когда хозяин вернулся, Сева начал разговор издалека – сказал, что неплохо бы нам зерна прикупить.

– Зерно-то нынче дорого, друже, – сказал тот. – Но для хорошего человека достать можно.

– А сколько сможешь продать?

– Если надо, то и тысяча четвертей найдётся.

Так, подумал я. Четверть – это около двухсот литров.

– А десять тысяч?

– Для этого неделя нужна. Но найду. Только если тысяча, то отдам по двадцать денег за четверть, а если десять тысяч, то по тридцать.

То есть за сто пятьдесят рублей, они же около сто килограмм серебра. Недёшево просишь, Андрюха… Тем временем, Сева улыбнулся и сказал:

– Тридцать – многовато будет. Вот за десять берём. И чтобы всё было здесь через два месяца.

– Княже, да как же так…

– А вот так, – сказал я и показал ему грамоту от царя, где прописывалась цена в семь денег за четверть.

Понятно, после этого наш хлебосольный хозяин как-то забыл о своём обещании баньки и ночлега, и постарался нас поскорее выставить за дверь. Я решил, что не предлагает, и не надо. Я собрал людей, и мы пошли в Никольский монастырь.

Какой-то человек шёл нам навстречу, но неожиданно и весьма юрко свернул в какой-то переулок. Мне показалось, что я видел его в доме у Васильева, но в переулке никого не оказалось, и я забыл об этой истории, тем более, мы уже подходили к закрытым воротам в белой стене. Мы постучали, нам открыл какой-то монах. Если в Валаамском монастыре толстых монахов не было в принципе, то этот лоснился от жира, да и посмотрел на нас сверху вниз.

– Что вам угодно?

– Нам угодно поговорить с вашим игуменом.

– И кто вы такой?

– Алексей Алексеев, князь Николаевский и Радонежский, – сказал я.

– А одет-то ты, княже, не по чину, – лениво и с издёвкой протянул досточтимый брат.

Я показал ему царскую грамоту. Толстый монах ойкнул и с испугом заговорил:

– Княже, заходите, я сейчас сбегаю за игумном. К нам тут человек приходил, сказал, тут какие-то оборванцы ходят, говорят, что князья.

Вскоре подошёл игумен – такой же толстый, как и его монах. Узнав, кто мы, он предложил нам разделить трапезу, а "дворянам" ночлег в монастыре – на "не дворян" ни трапеза, ни ночлег, понятно, не распространялись. От ночлега и трапезы мы отказались, и спросили у него, как он собирается выполнять указ Святейшего.

– Не знаю я такого указа, – сказал он, а глазки забегали.

Я показал ему свой экземпляр, скреплённый печатью и подписью Патриарха, а также бумагу от царя, дававшую мне полномочия по продразвёрстке за установленную цену в семь денег за четверть ржи и шесть – за четверть ячменя. Тот вздохнул и сказал:

– Смилуйся, батюшка, давай хоть по девять за ячмень, ржи-то у нас мало. А то у меня за столько Андрюшка Васильев покупает.

Интересно, подумал я, и спросил его:

– И сколько ты мне можешь продать? А то мы людей пришлём, проверят, и узнают, не вывозилось и не пряталось ли зерно.

– Восемь тысяч четвертей у нас сейчас, да и в этом году нам крестьяне девять тысяч привезти должны. Да говорят, плохой урожай будет, вон какое холодное лето. Так что шесть тысяч четвертей продать могу, и от крестьян ещё три тысячи.

– А тебе неизвестно, что Святейший запретил сажать пшеницу в этом году?

Игумен спал с лица:

– Помилуй, княже, ну будет меньше, но что-то же вырастет…

– А если нет? Смотри, уже июль, а холоднее, чем обычно в апреле. Значит, так. Шесть тысяч с тебя. Половину на Валаам, а вторую половину туда, куда я тебе напишу. А у крестьян ничего не бери и не требуй – узнаю, предам тебя в Постельничий приказ, Святейший дозволит.

Тот бухнулся на колени и заверещал:

– Помилуй, княже! Добро, не буду брать у крестьян, отпущу им на сей год заимки их!

– Ладно. И ещё. Рыба у тебя есть?

– Есть, княже. Ладожская.

– Солишь её?

– Солю, княже.

– Сколько можешь продать?

– Сто бочек, княже. По… рублю за бочку.

Неплохо, подумал я и сказал:

– Добро.

– Тоже на Валаам послать?

– Нет, я тебе напишу, куда. И когда всё дойдёт, деньги тебе пришлю. Моё слово верное. Вот только либо сам приеду, либо своих людей пришлю, дабы проверить, как вы со своими крестьянами обращаетесь.

– Когда, княже?

– А вот когда получится. Может, в сентябре, а, может, и через неделю.

Выходил я оттуда в препоганом настроении, когда Юра вдруг подбежал ко мне:

– Княже, а почто ты не пойдёшь в другой монастырь – Успенский?

Оказывается, он был ниже по течению; как я его не заметил, когда мы сюда шли, уму непостижимо. Я посмотрел в путеводитель – Свято-Успенский девичий монастырь, основанный в двенадцатом веке. Но открыл нам монах-мужчина, поклонился, и пригласил нас войти. Потом я прочитал, что в Смутное время его разорят шведы, а возродится он как женский. Точнее, я надеюсь, уже не разорят.

Игумен принял нас весьма радушно, предложил накормить – мы еле-еле смогли отпроситься, мол, ели уже. А на мой вопрос про зерно он сказал:

– Есть у нас зерно, но мало – в этом году же ничего не посадили. Вот мы и крестьянам сказали, что оброка в этом году не нужно. А то если голодать будут, то это нам за грехи наши. Монахи, чай, сейчас в море (так они называли озеро) либо на речке, без рыбы не вернутся, вот мы рыбки и поедим, пока поста нет. А когда разрешения на рыбу не будет, тогда придумаем что-нибудь. Господь нас не оставит.

Я тогда сказал игумену, что им придёт зерно и рыба из Никольского монастыря. Он удивился:

– Зло я помышлял о них, что скряги они. Буду молить Господа о прощении за помыслы мои грешные. А зерно и рыбу ту мы бедному люду раздадим.

– Лучше, честный отче, дабы работали они за сие, – сказал я ему. – Пусть храмы твои и стены подправят, и дорожки тоже. Да и в городе что-нибудь сделают.

Тот задумался, потом сказал мне:

– Твоя правда, княже. Ведь человеку не потребна праздность, да и лепей для него, дабы платили ему за труд. А что сробить, придумаем мы. Хотели мы школу для детишек их построить побольше, нежели имеем.

– Добро, честный отче. А ежели в чём потребность будет – пошли весточку в Москву, либо в Невское устье.

– Спаси тебя и твоих Господи, княже! Заночуешь у нас?

– Рано ещё, честный отче, лепей мы вверх по Волхову пойдём. А то ждёт меня государь.

И я, поклонившись, сложил руки лодочкой ради благословения, а за мной и другие.

Распрощавшись с братией, мы ушли в Кириши, где и остановились на ночь. А на следующий вечер уже прибыли в Великий Новгород.

5. Анфиса

В Новгороде я понял, что зря сразу сюда не поехал. Местные купцы были готовы поставить любое количество зерна – не по семь денег за четверть, конечно, но по десять – запросто. А монастыри, куда я наведался для разговора – Юрьев, Рождественский, согласились поучаствовать в нашем общем деле – похоже, Никольский монастырь в Старой Ладоге был скорее исключением. Впрочем, если верить Исааку Массе, купцу, который прибыл в Москву в этом году и в моей истории оставил мемуары, таких исключений было не так уж и мало.

Ну что ж. Полномочия наказывать «хомяков» в голодных районах, вплоть до смертной казни, у нас есть. Tо, что мы должны были сделать, мы сделали. И будем делать впредь.

Я еще сходил в Старую Руссу – прекрасный древний город недалеко от берега Волхова, в который мы добирались на шлюпке по реке Полисть. Сначала я, как обычно, посетил городской Спасо-Преображенский монастырь, чей архимандрит напомнил мне игумена Успенского монастыря в Ладоге. Затем я встретился с местными купцами и узнал у них про цены на зерно. В Новгороде оно было дешевле, так что я решил пока не закупать его в Руссе – доставить его из Новгорода водным путём можно без особого труда. Купцы ещё пожаловались на то, что разбойников на дорогах стало намного больше, и меня и моих людей упросили сопроводить их караван, шедший на Москву через Демянск. Взамен мне пообещали поставить грибов и зерна в монастырь для дальнейшего распределения.

Я отпустил шлюпку, и «Борисов» ушел в город, в честь которого он назван и где для него уже построили базу, мы же выступили на юго-восток. Места были прекрасные – леса, озера, речки, которые, увы, приходилось то и дело пересекать. Но нам все чаще встречались крестьяне, которые брели вдоль дорог – кто навстречу нам, кто в нашу же сторону. На немногочисленных телегах лежал скарб и лежали старики и дети; некоторые волокли волоком сани, большинство же шло с узелками, в которых находился их нехитрый скарб.

В первый же раз, увидев подобное, я спросил:

– Куда путь держите, добрые люди?

– В Невское устье, господине.

– А почему у вас нет скота, а у многих и лошадей?

– Эх, господине, отпустил нас помещик лишь с тем, что мы унести могли. Их помещик добрее был – позволил сани взять. А скот ни тот, ни другой не дал, сказал, уходите, а скот мой будет.

– А далеко ваше село?

– Да вон, за поворотом. Только весь[29] она, а не село. Давыдово именуется.

Помещик Бабаев оказался человеком лет сорока, достаточно благообразного вида, но, как только я спросил у него, почему он не разрешил крестьянам ничего с собой взять, закричал:

– Вон! Уходи, а то пожалеешь!

Я показал ему бумагу от царя, он завопил:

– Не суйся сюда со своими бумажками, голь перекатная!

– А царя не боишься?

– Я здесь сам государь, моё это село. А государем в Москве меня не пугай, у меня Шуйские в родне.

– А почитай бумагу-то.

– Не знаю я грамоту и не хочу знать, се для попов. Не уберешься со двора, я на тебя собак прикажу спустить. Не уходишь? Отхлестаю – и он попытался снять со стены плеть.

– Взять его! – и мои ребята схватили его, залепили ему рот и споро повязали. Я же тихо сказал:

– Значит, так. Я – князь Николаевский. Тебя же я отдам в Постельничий приказ, пусть с тобой Дмитрий Иванович Годунов разбирается. Ребята, этот поедет в цепях.

Цепи, кстати, оказались там же, на стене – вообще-то висевшая на стенах горницы коллекция "инвентаря", наверное, заставила бы биться чаще сердце любого поборника БДСМ. Мои люди вывели "государя села" и посадили в возок, взятый ими из конюшен. Туда же сели двое моих – слева и справа. Я обратил внимание, что помещик вмиг съежился и стал выглядеть весьма жалко.

А крестьянам я сказал забирать все свое, а чужого не трогать. Затем дал знак разлепить Бабаеву рот и спросил:

– Где жена твоя? И дети?

– В доме, в Руссе.

– Значит, я их не обделю. – И я приказал осмотреть территорию и раздать все зерно и другие припасы, а также инвентарь, тем крестьянам, кто оставался в селе, и, подумав, раздал коней из конюшни безлошадным, решив, что это будет штрафом. В процессе осмотра мы обнаружили сарай, из которого раздавались стоны. В нем сидели пятеро связанных людей, четверо молодых мужчин и молодая девочка – избитые, некоторые покусанные собаками, а рядом лежали два трупа людей постарше, один из них – женский. Я приказал освободить всех и поручил их своему медику. К счастью, никто из живых мужчин сильно покалечен не был, а вот девчушка смотрела на меня затравленно и, когда я достал из ее рта грязную тряпку, лишь завыла.

Вина их состояла в том, что они посмели самовольно взять с собой свои же телеги и лошадей, когда уходили в Невское устье. Мёртвые же мужчина и женщина были родителями выжившей девушки, которой оказалось всего тринадцать. Когда их схватили люди помещика, они надругались над матерью и дочерью. Отец попытался заступиться и был убит ударом кистеня по голове, а мать истекла кровью. Я приказал привести насильников, и их прилюдно повесили посреди деревни сами местные. А затем ко мне подбежала женщина и сказала мне:

– Кто ты, добрый человек?

– Алексей, князь Николаевский.

– Век молить Господа за тебя буду! И все мы будем. А супруга у тебя есть? И детишки?

– Есть, как не быть. Елисавета, Алексей, а вот как другое чадо моё зовут, не ведаю – родился он, когда я уже в отъезде был.

Четверо молодых узников продолжили свой путь в Невское устье, а девушка – звали ее Анфиса – отправилась с нами, ведь медицинская помощь ей была нужнее. К счастью, она не забеременела от злодеев, но мужчин она с тех пор чуралась, разве что ко мне то и дело пыталась прильнуть. Но я ей дал понять, что как женщиной ей никак не интересуюсь, но пообещал по дороге учить ее грамоте и счету. Если научится, то я устрою её с осени в школу у Покровских ворот.

Девчушка оказалась очень смышленая, и потихоньку начала оттаивать, а я подумывал ее удочерить. Если, конечно, Лиза согласится.

Не знаю, разлетелась ли новость по окрестным селам, или действовал на них вид злодея в цепях, но больше таких историй не было, хотя караваны переселенцев мы видели все чаще. Но мы добрались без происшествий – сначала до Нового Торга, потом до Твери, где я сумел сдержаться от соблазнов, несмотря на присутствие прекрасной банщицы; иначе мне, как ни странно, было бы очень стыдно перед Анфисой. Хотя, казалось бы, кто она мне… даже не дочь.

И, наконец, пятого августа мы вернулись в Москву, где я первым делом, даже не заезжая на Никольскую, отправился в Постельничий приказ, дабы доставить туда Бабаева.

6. Сватовство капитана

– Тут на тебя две жалобы прислали, за самоуправство, – улыбнулся Борис. – Одну из Ладоги, из Никольского монастыря, а другую супруга боярского сына Ивашки Бабаева написала. За дело, думаю?

– За дело, государю. Монастырь не хотел зерном делиться, а еще заставил крестьян своих рожь сажать. Но не наказал я их никак, только заставил продать излишки зерна. И отменить оброк для крестьян.

– Передам я это людям Святейшего, княже. А что с Бабаевым?

Я рассказал ему про то, что увидел в Давыдово. Тот молчал, потом вдруг как грохнет кулаком по столу:

– Как же так можно? Грабить и обижать таких же христиан, как он сам. Где он сейчас, у Дмитрия?

– У него.

– На Лобном Месте его выставить надобно, да и объявить, что, мол, душегуб и вор. И что таковое с каждым будет, кто сделает тако. Передам я сие Дмитрию. А что у тебя за девка?

Уже донесли, подумал я, но рассказал Борису.

– Дочкой сробить хочеши? Дочка – сие не есть просто.

– Умная она вельми, государю. И добрая.

– Ксения моя тоже умная и добрая, а вот замуж выдать не получается.

Я решил – или сейчас, или никогда.

– Государю, есть у меня вельми добрый жених для нее. Из Рюриковичей, потому в место будет, не будет в том умаления достоинства.

– Хочешь Дмитрия своего Пожарского предложить?

– Его, государю.

Тот задумался.

– Добрый жених, говоришь?

– И вой[30], и муж, и тоже умный, яко Ксения.

Ну, почти, подумал я про себя, но пора ковать железо, пока горячо.

– С царицей тебе обмолвить сие надобно. Не жалует она Пожарских. Я тоже там буду, приличия ради, но говорить будете вы.

– Добро, государю!

– А теперь ступай к Ксении! Со мной еще успеешь, а она стосковалась по твоим урокам. Знаю, что не по тебе – иначе давно бы уже не позволял тебе ее учить.

– Вот только, государю, если свадьба состоится, не посылай Дмитрия никуда. Когда я уйду в Америку, оставлю его в Измайлово. А ежели война будет, то пусть командует всем полком – от них пользы больше будет, чем от иного большого войска.

Борис с удивлением посмотрел на меня, но сказал:

– Добро, княже. А теперь ступай. Скажу тебе, когда тебе с царицей говорить.

И я пошел к Ксении, обдумывая сложившуюся ситуацию. Вчера я ездил в Измайлово, чтобы принять новых курсантов в Измайловский полк, а особо отличившихся старых наградить. Кроме того, все те, кто был в Курске и Чернигове, получили новые звания; Пожарского я единственным из всех сделал капитаном и передал ему командование первой ротой второго батальона – решил, что сдюжит. Так что сватаю я Борису пусть еще не майора (хотя в ближайших планах было производство Дмитрия в майоры и передача ему третьего батальона), но цельного измайловского капитана, а еще и героя битвы при Чернигове. Так что пусть будет благодарен…

Ксения встретила меня с огромной, незамутненной радостью, и расспросила меня про мою поездку. Узнав про Анфису, она мне строго сказала:

– Как дочь тебе, говоришь? А почто ко мне не привел?

– Евгения её к тебе завтра приведёт. Вот только не балуй мне её.

– Ишь ты, "не балуй"! Забыл, что я царская дочь?

– Потому и прошу тебя – ты девушка умная и добрая. А не пообещаешь, не скажу, какие у меня для тебя ещё новости есть.

– А не боишься, что я тяте скажу, и он тебя дяде Дмитрию отдаст? – сказала она с плутовской улыбкой, но, увидев, что я даже не улыбнулся, добавила:

– Добро, согласная я. Что у тебя за новость?

Когда я рассказал ей про мой разговор с Борисом насчет ее и Пожарского, она посерьёзнела.

– Надобно будет тебе с матерью моей это обсудить, тут отец прав. И еще хотелось бы увидеть твоего Дмитрия. А то не ведаю, люб он мне будет али не люб.

– Тогда давай я сначала с государыней Марией Григорьевной переговорю, и, если смогу её уговорить, вызову Дмитрия из Измайлово. Тогда и смотрины устроим.

– Согласная я. Вот только одним из сватов у него будешь ты.

– Добро, Ксения Борисовна! – сказал я, а сам подумал, что мне теперь ещё и свадебный этикет семнадцатого века учить надо.

7. Дочь Малюты

Когда я вернулся на Никольскую, выяснилось, что Анфиса уже успела стать всеобщей любимицей. Пока меня не было, ей накупили обновок, и в стройной, стильно одетой девушке невозможно было узнать измученного исхудавшего подростка, которого я впервые узрел в бабаевском сарае. Разве что в глазах то и дело появлялась грусть по убиенным родителям и по ее погибшему детству.

Я передал ей приглашение Ксении Борисовны, и она заохала:

– Алексею, да как же я пойду к царевне? Я же холопка, не знаю, как у них там…

– Не бойся. Ксения Борисовна очень хорошая. Тебя Евгения завтра к ней отведет, а заберу тебя я. Заодно и урок послушаешь. А послезавтра тебя отвезут и запишут в Покровскую школу.

– Добро! Спаси тебя Господи, Алексею! Тебя и всех вас!

На следующий день мне с утра было передано, что встреча моя с Марией Григорьевной состоится уже сегодня вечером. Я-то надеялся, что у меня будет время речь подготовить, поведение свое обдумать, но не тут-то было. А ведь дама-то – дочь Малюты Скуратова. Вдруг я ей не сподоблюсь…

По дороге в Кремль Анфиса ахала, увидев Пожар и то, как мостят его новыми камнями, как где-то вдали строят мост через реку Москву, как в Кремле строятся новые части дворца, новые храмы и другие помещения. Чтобы отвлечься, я ей сказал говорил:

– Видишь, Анфиса, се для того, чтобы у людей работа была, дабы они семьи свои прокормить могли, и не умерли от голода.

– Добро, Алексею. Эх, кабы мать и отец мои были живы…

Я приобнял ее, вспомнив трупы, лежавшие на соломе в Давыдове. Во дворце мы разделились – Анфиса пошла с Женей, я же в расстроенных чувствах пришел на урок сначала к Федору (он попросил меня подтянуть его по некоторым дисциплинам, а Борис сказал мне, что утренние уроки будут лишь с Федей), а затем и к царевне. Первое, что я увидел – Ксения рассказывала Анфисе, а та слушала, причем у обеих были улыбки на лице. О чем они говорили, я не узнал – увидев меня, они сразу замолчали. Я, как обыкновенно, поклонился Ксении, а та ласково мне улыбнулась и сказала:

– Добрая у тебя Анфиса, княже. И смышленая зело!

Анфиса покраснела и уселась в уголке, а я начал очередной урок. Лишь в конце, чтобы не отвлекать Ксению от занятий, я сказал ей:

– А я потом к Марии Григорьевне схожу. А ты, Анфиса, вернешься домой с Евгенией. И не спорь, – сказал я, увидев, что она хочет возразить. – Одна не пойдешь, город большой, тут всякие люди бывают.

– Добро, – поклонилась Анфиса. Эх, подумал я, насколько же проще с девчонками семнадцатого века. Моя сестра в том же возрасте чего только не вытворяла, да и седые волосы у мамы появились именно в этом возрасте.

Приняли меня в частных апартаментах Бориса. Кроме нас с ним, не было никого, слуги накрыли стол и бесшумно удалились, остались только три служанки. Затем открылась дверь, и вышла царица.

Даже несмотря на лишний вес (который, впрочем, в это время не считался минусом) и возраст, Мария Григорьевна была красавицей – статная, одетая в тяжелое платье из темного материала, с таким же кокошником. Прекрасное лицо ее не портила даже печать властности. Светлые рыжеватые брови, иссиня-голубые глаза, правильной формы нос, губы, за которые иная модница конца двадцатого века была бы готова на все… Так вот в кого пошла Ксения породой, подумал я.

Я низко, до земли, поклонился, но царица лишь рассмеялась.

– Слыхала я про тебя, княже. Человек из дальних краев и дальних времен… Девки мои ничего никому не скажут, а ты уж веди себя, как умеешь. Помолимся, а потом садись, поснедаем, чем Бог послал.

Мы помолились, поклонились, и перекрестились на иконы, затем сели. Мария Григорьевна расспрашивала меня про Русскую Америку, про Лизу, про то, как живут женщины в наших краях. Узнав, что у нас никто волосы не прячет, кроме как в церкви, да и что отношения намного более свободные, она, к моему удивлению, лишь кивнула:

– Может, так оно и лучше, как у вас. Только мы тут уж по-своему. А как у вас… там, где ты родился?

Пришлось ей кое-что рассказать и о нашем времени. Я, конечно, ничего не рассказал ни про свободную любовь, ни про разные другие особенности жизни в Америке и Германии моего времени, которые могли прийтись царице не по душе. Выслушав меня, она чуть улыбнулась и промолвила:

– Вижу, что ты правду говоришь, да недоговариваешь. А скажи, княже, батюшку-то моего как вспоминают?

Я начал мямлить, а она невесело рассмеялась:

– Значит, тоже говорят, что душегубом он был? Был, чего уж скрывать, токмо служил он государю Иоанну Васильевичу верой и правдой, да и погиб он на войне. Но вот говорил он нам – делай добрые дела, дабы Господь простил мне хоть некоторые грехи мои. Семью свою любил, и нас таковому научил. Потому я и Федьку своего, и Ксюшу более жизни своей люблю.

А Федька мой души в тебе не чает, и любит он ратную службу у твоих людей. Да и Ксюша говорит, мол, научил меня княже самым разным наукам, и добрый он человек. А вот скажи, что с детками моими в твоем прошлом было?

Я замешкался, а она сказала строго:

– Смотри, княже, не скажешь правды, какой она горькой бы ни была…

– После смерти государя изменили ему все, – выпалил я. – К царю Федору Борисовичу пришли князь Василий Рубец-Мосальский и с ним дьяки Молчанов и Шерефединов, и задушили его и тебя. Самого царя убил подьячий Иван Богданов.

– А Ксению?

– А ее взял себе самозванец наложницею, многажды надругался над ней, а после отдал ее в монастырь. Но, государыня, такового не будет, для того мы и здесь!

– Ведаю сие. Потому и готова тебя выслушать про твоего Митьку Пожарского. Была его мать у меня верховной боярыней, да спутались Пожарские с Романовыми.

– Но не сама же она, государыня, а род её, Беклемишевы. А почто она должна за родню свою в ответе быть? Прости ее, государыня!!

Царица сначала взглянула на меня грозно, да так, что я сразу вспомнил, что она дочь Малюты. Потом она вздохнула и чуть слышно сказала:

– Добро, княже, прощу я ее. А расскажи мне про Митьку.

Я минут десять пел соловьем о том, какой он умный, смышленый, и про его геройства на юге. Она слушала молча, потом сказала:

– Помню я его молодого совсем. И лицом недурен, и богобоязнен, и умен. Ладно, княже, дозволю тебе сватать его за Ксюшу. Смотрины же пусть будут на Успение после литургии.

Домой я летел, как на крыльях. Не даст Дмитрий Ксюшу в обиду, не даст, думал я. Ведь одно дело, когда читаешь про дела давно забытых дней, а другое – когда вот они, Митька и Ксения, люди, которые мне далеко не безразличны. Как, впрочем, и Фёдор, и Борис, а теперь и Мария Григорьевна.

8. Уральские пельмени

Следующие дни я крутился, как белка в колесе. Новости из Невского устья были обнадеживающими – все шло, как и положено. И на Валаам, и в ладожский Успенский монастырь, и в другие места все, что было обещано и запланировано, было завезено. Дороги, мосты строились, стены городов и крепостей ремонтировались, новые пушки уже были произведены и доставлены в Нарву с крепостями, Ревель, и на западную границу. Агрономы сообщили, что посев озимых культур идет полным ходом – яровые следующим летом просто не успеют вызреть. Картофель собран практически везде, хоть и весьма мелкий практически повсеместно. Ведь было известно, что первый снег выпадет пятнадцатого августа по старому стилю.

Донесения из Чернигова и Курска также радовали – строились пограничные крепости, массово строились деревни, а особенно плотно была заселена новая граница – районы Любеча и Козлограда, который государевым указом переименовали в… Алексеев. Ребята еще издевались – мол, теперь понятно, кто у нас козел.

А вот погода ухудшилась – теперь температуры в Москве были в пределах шести-семи градусов, дул сильный холодный ветер, дождь лил, не переставая, и многие дороги попросту размокли. Конечно, их усиленно мостили – камнем, где он имелся, а в большинстве своем досками – ведь теперь многие запасы были съедены, и народ перебивался грибами, рыбой там, где она была, и заработками – их выплачивали частично серебром, но в основном натурой, зерном, солениями, теми же грибами и рыбой. Хуже всего, по рассказам переселенцев, было там, где рядом не было ни дорог, ни крупных рек, ни монастырей – туда просто не могли вовремя доставить достаточные объемы продовольствия. Мне вспомнилось, что в девятнадцатом веке во время неурожаев голодали в первую очередь там, куда не шли железные дороги. Примерно то же происходило и у нас. Пусть количество жертв исчислялось не миллионами, а тысячами, но меня свербило осознание того, что я не справился со своей целью – спасти свой народ от голода.

Наши летучие отряды действовали и в таких местах – доставляли продовольствие, а также проверяли купцов, помещиков и монастыри на предмет утайки излишков. Уже не одна сотня помещиков и игуменов была доставлена в Постельничий приказ или воеводам на местах, и не один из них провел день привязанным к новосозданному Позорному столбу на Пожаре, либо в других крупных городах. Но сведения о голодных смертях приходили со всех сторон, и многие деревни обезлюдели – население их стремилось кто в города, кто в Невское устье, кто на юг. О массовой смертности среди монахов докладывали и из некоторых монастырей; туда мы направляли продовольствие в первую очередь, ведь это означало в частности, что монастыри раздали все, что имели сами.

Патриарх издал указ, на два года освобождающий всех мирян от обязательных постов, кроме Великого, и разрешающий даже монахам вкушать рыбу во все дни, кроме Сочельника и Страстной седмицы, тогда как Борис разрешил охоту во всех лесах, включая царские, всем сословиям. Конечно, эти меры должны были помочь, равно как и усиленные доставки продовольствия через Новгород, Чернигов, и Невское устье.

Приходили и караваны из Крыма, но их было все меньше – все, что нам пообещали по результатам мирного договора, было доставлено в сроки, а новые поставки были весьма и весьма недешевыми, да и, как мне сообщили, поляки перекупали все, что могли – у них тоже был голод, причем масштабы его были, несмотря на более мягкий климат, не меньше нашего – ведь там никто не кормил людей бесплатно, а личной свободы у крестьян не было и уйти они никуда не могли. Более того, в Алексеев – и частично через Днепр – то и дело приходили беженцы с той стороны, рассказывавшие, что многим их помещикам было просто наплевать на крестьян – «бабы еще нарожают». Докладывали мне и о том, что некоторые крымские караваны разграблялись при проходе через Речь Посполитую.

Одиннадцатое августа по новому стилю в город через Покровские ворота въехал вестовой, потребовавший, чтобы его доставили к «князю Николаевскому». Я как раз был с инспекцией в Покровской школе, которая первого сентября по новому стилю должна была открыться на новый учебный год, и мне сообщили с Никольской о скором прибытии Никиты Строганова. Я и встретил его прямо у ворот.

– Никита Григорьевич, здоров буди!

– И ты будь здоров, княже! А я к тебе, как и обещал.

Я пригласил его к нам на Никольскую, а он ответствовал:

– Лучше ко мне в Котельники – ближе будет. Да и подустал я. Зато угощу тебя блюдом из наших мест – ты такового никогда не видел.

– Неужто пельмени? – спросил я, а у Строганова глаза на лоб вылезли.

– Откель ведаешь?

– Слыхал я о них, – нашелся я, ведь мне рассказывали, что пельмени первоначально были известны лишь на Урале и из Сибири, а в центральную Россию попали, вероятно, где-нибудь в начале девятнадцатого века.

Лицо Строганова разгладилось, в глазах появилась хитринка:

– Ну вот и попробуешь у меня. Кстати, твои рудознатцы тоже со мной приехали, приедут чуть позже, не умеют быстро верхом ездить. Я скажу, чтобы Игоря и Леньку твоих тоже позвали.

– Добро! А другим пусть передадут, дабы на Никольскую ехали.

Обыкновенно стол был бы завален едой. Но Строганов мне подмигнул:

– Сначала мои пельмени попробуешь.

Были они выше всяких похвал – слепленные вручную, побольше, чем обычно у нас, а еще посыпанные перцем – такое себе мог позволить лишь богатый человек. К ним принесли два кувшина персидского вина «из города Шираза», которое слуги споро разлили нам по редким и очень дорогим в этих краях бокалам венецианского стекла. Тосты еще известны не были, но я поднял бокал и сказал:

– Твое здоровье, Никита Григорьевич!

Купец удивился, но ответил в такт:

– И твое, княже!

Он осушил свой стакан до дна, а я лишь отпил несколько глоточков, наслаждаясь и правда изысканным вкусом вина – намного лучше, чем то, что я пил в Испании и даже здесь, при царском столе.

Я не удержался и спросил:

– Никита, а сметана у тебя есть?

– Есть, конечно, как же не быть, – сказал он удивленным тоном, но приказал слугам принести сметаны. Была она мало похожа на ту, к которой я привык в будущем, не столь однородная, зато весьма густая и очень вкусная. Я поругал себя мысленно за то, что ни разу ее не ел, пока был здесь; впрочем, на дворянских столах ее, как правило, не подавали.

Я зачерпнул ее ложкой и добавил к пельменям, затем перемешал. Строганов смотрел на меня с недоумением, затем и сам попробовал.

– А се тебе откель ведомо? – спросил он строго.

– Тоже слыхал от человека, на Урале побывавшего. – Увидев, что Строганов еще более изумился, поправился: – На Камне.

– А кто он?

– Да не знаю, встретил по дороге. Купец некий. Ходил к персам.

– Тогда розумею. И вкусно-то как получается. Теперь сам тоже буду так есть.

Вскоре прибыли мои ребята – Игорь Леднёв, главный геолог, и Миша Ткаченко, «купец», посланный с геологами. Вечер продолжался – рябчики, оленина, осетр… было пусть не так изысканно, как у Бориса, зато, если честно, намного вкуснее. И лишь потом, когда все наелись, Строганов сказал мне:

– Спаси, Господи, тебя княже, за рудознатцев. Нашли они и медь, и серебро, и железную руду, и каменья разные – красные, зелёные. А еще они научили моих людей строить печи для выплавки железа, серебра и меди, да и иному многому. Каленое железо[31] у них знатное получилось.

Вот только Мишка твой из меня все жилы вынул, раздел меня догола. Десятая часть всего каленого железа и всей меди – твоя. То же и с серебром, и с каменьями. Не бойся, все честь по чести будет.

– А я и не боюсь. Слово ты дал, Никита, а слово твое крепкое, – сказал я. – А что еще?

– Договорились мы, что район Екатеринбурга…

– Это где это такой? – у меня сложилось впечатление, что еще немного, и у Строганова разовьется хроническое пучеглазие.

– Ну, от реки Тагил и далее к полудню, – сказал Мишка. – Так вот, всё, что там в земле – все наше. Руду – серебряную, медную, железную – к Никите Григорьевичу на заводы, а после выплавки половина его, половина наша. А можем свои заводы на этих землях ставить.

– Добро! – Я еле-еле совладал с собственным лицом. Значит, нашими будут богатейшие залежи Среднего и Южного Урала. Я обратил внимание, что про золото и самоцветы нет ни слова. Конечно, Борису придется о том рассказать, тем более, что после нашего ухода я хочу бОльшую часть отправить в казну, лишь на поддержание Невского устья и других наших владений пойдут некоторые суммы, и руда для наших заводов.

– И, кроме того, – вновь заговорил Никита, – я привез, как и обещал, соль, сушеную и соленую рыбу, и товары от персов – зерно, кишмиш, сушеные плоды, масло смоковницы, и вино, такое, каковое мы с тобой пьем. Да и твою долю серебра, меди и железа, все как обещано. Часть уже здесь, а другое было по воде доставлено в Тверь, где я купил две фактории – одну тебе, одну мне.

А еще я доставил в монастыри в Казань, в Нижний Новгород, и в иные города, рыбы и персидских товаров, дабы раздали голодным. И сказал монахам, чтобы слабым и немощным отдавали за так, а другим – за работу.

– Благодарю тебя, Никита!

– И, как ты мне и говорил, я принимаю переселенцев – мне людишки нужны на добычу, на заводы, на иное… Много пришло, и еще идут.

– Добро, Никита. Спаси тебя Господи!

– А я, чай, не русский человек-то? Русский и христианин. Токмо вот что еще. – Он смутился, а я понял, что последует причина сего аттракциона невиданной щедрости. Ведь он не только сделал все, что обещал, но и еще много чего.

Чуть помедлив, он выпалил:

– Серебро нужно в казну сдавать, ведаешь ли?

– Ведаю. Чтобы сделали из них монеты.

– А, может, государь даст мне привилей, дабы сам деньги чеканил из добытого-то серебра? Все будет честь по чести, денга, копейка… мыслю и другие «монеты» сделать, так их именуют немцы – может, вплоть до рубля. Ты же меня знаешь, я не обману, веса в них будет ровно столько, сколько нужно. А казне – одна монета от десяти. И тебе – одна из двадцати.

Я вспомнил Акинфия Демидова, который в восемнадцатом веке якобы чеканил «свои» монеты, а, когда его Анна Иоанновна спросила про них, сказал: «Матушка государыня, все мы твои, и все, что у нас есть – твое, и работа наша – тоже твоя». Легенда, конечно, ведь при жизни Анны Иоанновны на землях Демидова еще не нашли серебро, но хороший монетный двор Руси не помешает, а то все эти «чешуйки»[32] – несерьезны. И почему бы Никите не заняться тем же самым, но с разрешения властей?

– Поговорю я с государем. Вот только, мыслю, одной монетой от десяти ты не отделаешься.

– Да ведомо мне, – улыбнулся Строганов. – Но купец я, к торгу приучен. А твой Игорь мне все уже рассказал про то, как монеты делают – и про монетные прессы, и про гурт, дабы никто не отпиливал кусочек, и про изображения на монетах.

Уже становилось темно, и я обнялся со Строгановым, пообещав ему, что, как только поговорю с Борисом, дам ему знать и приглашу его на трапезу к себе. И мы отправились домой, взяв с собой эскорт из его людей – а то мало ли что.

9. Первый месяц зимы,

К моему удивлению, Борис достаточно споро согласился на «привилей» для Строганова чеканить монеты в течение десяти лет, под контролем «государевых людей», которые отправятся с Никитой Григорьевичем в Соликамск. Было также оговорено возможное продление, но на новых условиях по итогам переговоров незадолго до истечения теперешнего договора. Убедил я его достаточно просто – указал на то, что денежная система в России, состоявшая из "денег" и копеек, устарела и не позволяла экономике развиваться.

Конечно, пришлось Строганову согласиться на единовременную выплату в десять пудов серебра, и на передачу казне одной деньги из четырех отчеканенных, плюс одну из двадцати для меня. Кроме того, Борис потребовал, чтобы такие же монеты чеканились на уже существовавших монетных дворах в Москве и Новгороде, и чтобы прессы изготавливались именно в Москве. Я предложил Невское устье, ведь там они могли быть сделаны в течение недели, даже с учётом разработки дизайна монет; подумав, Борис согласился, и начался разговор о внешнем виде будущих монет, с учётом того, что вес серебра у них должен был быть пропорционален номиналу.

Вдобавок к «денге» и копейке, Борис утвердил монеты в пять, десять, двадцать и пятьдесят копеек. На денге, как обычно, будет всадник с саблей, на копейке – с копьем. На пяти копейках был изображен двуглавый орел, на десяти – княгиня Ольга, и на двадцати – князь Владимир с крестом. Я попросил ребят сделать Владимира и Ольгу похожими на Бориса и Марию Григорьевну, приложив сделанные мною с разрешения Бориса фотографии. В планах была возможная чеканка монет в пятьдесят копеек и рубль, но предполагалась она только в Москве, а дизайн монет ещё не был согласован. Мысли о золотых монетах мы решили отложить, ведь пропорция стоимости золота и серебра всё время менялась, и не в пользу серебра.

Клише и прессы выехали из Борисова в Новгород и Тверь двадцать первого августа по новому стилю, а в Твери ожидались первого сентября. А уже двадцать пятого августа, или пятнадцатого по старому стилю, в праздник Успения Пресвятой Богородицы, как и было написано в наших книгах по истории, грянули морозы, дождь превратился в снег, и Москва стала напоминать рождественскую открытку. Вот только до Рождества было ох как далеко…

В тот же день, мы со Строгановым увиделись на службе в Успенском соборе Кремля. Вскоре после службы, Дмитрий Пожарский со сватами ожидался на усадьбе Годуновых в Кремле, где, а не во дворце, и должны были пройти смотрины. Прибыть он туда должен быть в сопровождении сватов – родственника Митьки Дмитрия Петровича Лопаты-Пожарского, по матери, Семёна Петровича Беклемишева, а также князя Николаевского и Радонежского, сиречь меня. Так что я не сумел принять приглашение Никиты Григорьевича отпраздновать создание Соликамского монетного двора, и вместо этого позвал его к себе на Никольскую на следующий день.

Я, конечно, начисто позабыл, что должен делать сват, но другие двое блестяще справились со своей задачей, и мне оставалось лишь повторять за ними. Зато, когда Дмитрий и Ксения наконец увидели друг друга, девушка густо покраснела, а Митя более не смог отвести глаз с невесты. Вопросов не было, и, хоть все и покочевряжились для приличия, понятно было сразу – свадьбе быть, и, как мне потом сказал Дмитрий Петрович, сразу после святок, хотя формального согласия мы ещё и не получили.

На следующий день ко мне прибыл Строганов. Начинали мы с заздравных тостов. Понравилась эта идея Никите Григорьевичу, да и не только ему, так что, полагаю, "заздравный кубок" войдёт теперь в русскую традицию. За ними последовал сытный обед в лучших традициях русской кухни конца двадцатого века – солянка, хачапури, котлеты по-киевски с картофельным пюре, вареники с творогом и сметаной. Никита уплетал всё за обе щёки, и взял с меня обещание, что мои "людишки" поделятся рецептами с его поварами.

А затем нам подали чай, и мы наконец-то перешли к сути разговора.

– Уважил ты меня, княже, ох как уважил. Теперь ты у меня в Соликамске всегда желанный гость. И люди твои.

– Отправлю я к тебе обратно своих геологов, и ещё военных людей. Они же и научат твоих людей этим блюдам.

– Добро, княже! Вот только уходить я решил уже завтра на рассвете. А то, пока я сюда ехал, в Кремлёвском рву уже вода льдом покрылась. Если не потеплеет, то недели через полторы начнётся ледостав на Москве-реке, так что мост разбирать, наверное, уже завтра начнут, или, может быть, послезавтра. А на Волге и Каме лёд станет не сразу, но у Соликамска, боюсь, уже через месяц-полтора. А мне лучше по воде до дома добираться.

– Добро! Подготовлю я тебе людей до сегодняшнего вечера.

На следующее утро, я распрощался с Никитой Григорьевичем и со своими ребятами, уходившими с ним; я послал ещё двоих, чтобы они наладили радиоточку в Казани, чтобы мы таким образом смогли связаться с Соликамском, да и с Уралом. А вечером тридцать первого мы временно распрощались с Анфисой, заселив ее в девичье общежитие Покровской школы. Первые месяцы им вообще не разрешалось покидать территорию школы, и первую возможность ее увидеть мы должны были получить лишь на праздник Покрова. Мне же учителя сказали, что мало ли, что я их начальник – раньше этой даты они меня на территорию школы не допустят даже для инспекции. На Никольской все успели полюбить милую и ласковую девочку, которая перестала чураться других и всегда пыталась помочь, как могла, так что на праздник начала учебного года поехали почти все, кроме дежурных и тех, у кого были другие обязанности. После молебна в школьной церкви нас попросили немедленно покинуть территорию, и возвращались мы чуть погрустневшими.

А вот то, что Строганов привез, очень сильно помогло победить голод в Москве и пригородах. Более того, для летучих отрядов теперь было и продовольствие, и деньги, так что, несмотря на морозы, голодных смертей стало намного меньше. Статистики, конечно, никто не вел, да и сложно было бы получить исходные данные, но мои ребята, занимавшиеся подсчётами, утверждали, что от голода с начала года умерло не более тридцати тысяч, наверное, намного меньше. Это все равно была цифра, резавшая меня по живому, но все-таки она ничтожно мала по сравнению с тремя-четырьмя миллионами умерших в нашей истории. И южная граница страны усиленно заселялась людьми, которых иначе не было бы в живых; то же и с Невским устьем, и с начавшейся миграцией на Урал, да и в Сибирь через Верхотурье – даже в мороз санный путь был намного быстрее и приятнее, чем гужевой транспорт летом. Да и для переселения к нам в Америку ребята уже подобрали более восьми тысяч – они каким-то образом сумели подготовить "Победу" к перевозке такого количества людей.

Несмотря на все эти радостные новости, в Москве вновь поползли слухи о том, что голод и холод – наказание за попытку убийства царевича, и что они прекратятся, как только царевич Димитрий сядет на свой законный трон. И, что хуже, на этот раз это были в большинстве своём просто городские сумасшедшие, наслышавшиеся речей провокаторов предыдущей зимой, после прихода поляков. Но из Польши никаких новостей о якобы чудесно спасенном царевиче не было. Я не обольщался – зная поляков, и памятуя, какие именно небылицы они распространяли в начале года, было ясно, что они ждут лишь подходящего момента. Вот только в нашей истории самозванец пришёл через Черниговщину и Северские земли, которые потом заграбастали поляки, а сейчас и там, и там им мало что светило. Я подозревал, что поход самозванца на Русь начнется либо там, где Днепр уходит в Белоруссию, и наша граница с Речью Посполитой становится сухопутной, либо севернее Смоленска. Возможен был и третий вариант – по Дону либо сразу на Воронеж. Но шансов у них не будет, и проторить дорогу к трону самозванцу может лишь измена.

Так что нам оставалось лишь ждать, надеяться на лучшее, но всё равно продумывать варианты ответных действий.

Глава 6. А жизнь-то потихоньку налаживается…

1. Свет в конце тоннеля

Жизнь шла своим чередом. Уроки с родственниками Бориса потихоньку прекратились – они оба умели уже и читать, и писать, и считать где-то на уровне седьмого-восьмого американского класса, хотя мои русские коллеги утверждали, что в России конца двадцатого века это был бы максимум четвертый класс. К царю я ходил один или два раза в неделю, но это уже были, как правило, не уроки, а обсуждения тех или иных вопросов. Вот Ксения все еще ждала меня почти каждый день, мотивируя это тем, что после женитьбы уроки прекратятся. Ведь по ее словам, даже если Митенька и согласится на их продолжение, проводить время с его супругой в его отсутствие здесь посчитают за верх неприличия.

Иногда приезжал Фёдор. Он уже дорос до командира взвода, и готовился к принятию одной из новосозданных рот. Но чаще он оставался на каникулах в Измайлово на пару с Пожарским, где с ними и еще парочкой перспективных ребят занимался Саша Сикоев, ведь их мы готовили в военачальники, а не просто в младшие или даже старшие офицеры. Но время от времени и они приезжали в Кремль – Пожарский тайно, но с разрешения Марии Григорьевны и под ее неусыпным оком, виделся с Ксенией, а Федя занимался со мной науками.

А вот Анфиса все каникулы проводила у нас; когда я ходил к Борису, она, как правило, проводила время у Ксении, если у нее не было Пожарского, а в оставшееся время она либо помогала по дому, либо занималась с кем-нибудь из нас – сидеть без дела она не была приучена. В декабре ей исполнилось четырнадцать, и отпраздновали мы этот день с размахом – все-таки «дочь полка». Впрочем, как отличнице, ей были разрешены визиты и вне каникул, но только по воскресеньям после церкви, да и количество визитеров было не более двух, так что мы по очереди ездили к нашей девочке. Как ни странно, наши учителя смогли добиться того, чтобы ученики не делили себя на сословия, хотя, конечно, девочки из более знатных семей чаще дружили с себе подобными, чем с такими, как Анфиса. Но среди ее подруг была и Мария Скопина-Шуйская, сестра Михаила, и Ирина Андреевна Телятевская, дочь боярина Телятевского. Впрочем, время у них было распределено по часам – науки, Закон Божий, музыка, спорт, рукоделие плюс время для домашних заданий. Свободного времени было мало – по словам Анфисы, час или два в день.

В конце сентября мы получили весточку из Казани, а первого ноября – из Соликамска. Кама замерзла чуть выше Трёхсвятского, как здесь именовалась Елабуга, и им пришлось возвращаться в это село, а затем идти в Соликамск на санях. Сейчас же они занимались оборудованием монетного двора; дальнейшие планы включали переход в один из поселков, основанных прошлым, с вашего позволения, летом и названным Елисаветинском, в честь праведной Елисаветы, матери Богородицы, святой моей Лизы. Причем назвали они его без всяких консультаций со мной. Находился же Елисаветинск примерно там, где в нашей истории располагался Екатеринбург. В планах же было, как только растает снег, исследование нескольких известных нам месторождений, включая Берёзовские золотые копи. Ведь России кровь из носа было нужно свое золото.

И в Невском устье, и в Радонеже, и Алексееве было, согласно докладам, все хорошо. Кроме того, строилась и ширилась "фактория" у Твери, подаренная нам Строгановым. У меня появилась идея после Пасхи проехаться через Радонеж в Троице-Сергиев монастырь и далее через Переславль, Борисоглебский монастырь, Ростов и Ярославль, а затем вверх по Волге до Твери, и далее в Невское устье, проверить готовность к обратному походу. Ведь мыс Горн мы хотели обойти не позднее середины января следующего года, идти туда было больше месяца, если без остановок, следовательно, уходить надо было не позже начала декабря – а на самом деле ещё до начала ледостава в Финском заливе. То есть, скорее всего, выходить нам придётся не позже середины ноября.

То и дело возвращались «летучие отряды»; по их рассказам, голодных смертей практически не было, но кое-каких настоятелей монастырей и помещиков они доставляли в Москву в кандалах. Впрочем, к ноябрю таковых уже не было – судя по всему, новости о карающей длани правосудия разлетелись по Руси, и никто не хотел испытать это на себе. Единственное, что два или три раза происходило, были нападения разбойников, впрочем, также кончавшиеся их истреблением.

Новый Год мы справили у себя на Никольской, ведь для Руси праздником он еще не был. Конечно, Борис подумывал о переходе на Новый год в январе, по римскому обычаю, да и патриарх Иов был не против, но подобные реформы решили отложить до более спокойных времен. Рождественские каникулы у детей начались в воскресенье, 20 декабря по старому стилю, сразу после литургии, а закончились седьмого января, опять же по старому стилю, в день после Богоявления.

Вопрос был, по какому календарю его праздновать – по григорианскому, принятому в Русской Америке, в ночь на первого января по новому стилю и двадцать первого по старому, либо по юлианскому, первого января по старому стилю и одиннадцатого по новому. Порешили встретить оба, вот только "новый Новый Год" праздновали в своей компании, на Никольской, где из "не своих" была только Анфиса, ставшая, впрочем, уже своей. А гостей мы пригласили на "старый Новый Год" в своей усадьбе в Кремле – там были и Пожарский, и многие другие "измайловцы", и даже – инкогнито – Ксения.

Десятого января по старому стилю, и двадцатого по-новому, в Благовещенском соборе прошло венчание Митьки и Ксении, причем шафером у Дмитрия сделали меня, а у Ксении этой чести удостоилась Мария Лыкова, верховная боярыня при царице. День выдался теплый – всего лишь минус пять градусов! Солнце уже приняло более или менее оранжевый оттенок (зеленея на восходе и закате), и Москва выглядела намного светлее и наряднее, чем прошлым летом.

На Пожаре всем желающим раздавали по куску мяса, по куску хлеба, и по печеной картофелине, а мы отпраздновали в Кремле. Обыкновенно свадьбы продолжались по нескольку дней, но молодые решили не затягивать – все-таки голод – и в тот же вечер переселились в свою новую резиденцию – новопостроенное крыло Кремлёвского дворца. Впрочем, уже через неделю Дмитрию надо было возвращаться в Измайлово, ведь он был не абы кто, а уже майор Измайловского полка, командир третьего батальона.

А я уже утром двенадцатого уехал с "летучим отрядом" в направлении Алексеева. У ребят уже были специальные крытые возки, даже с печным отоплением. Температуры держались между пятнадцатью и двадцати пятью градусами ниже нуля, так что это было отнюдь не лишне, да и ночевали мы время от времени в тех же возках.

Дорога на Чернигов преобразилась за прошлое лето – на многих участках она была вымощена срезами брёвен, кое-где выпрямлена, и практически везде расширена. Конечно, мы то и дело съезжали то вправо, то влево, иногда на два-три десятка километров, чтобы проинспектировать не только деревни у дороги, но и в более глухих местах. Но картина была везде схожей – люди в деревнях, как правило, исхудали, но оголодавших мы не встречали. Многие деревни – особенно под Москвой и ближе к Алексееву – оказались полупустыми – люди, по рассказам односельчан, уходили на работы или на поселение на южной границе либо в Измайлово. Про голодные смерти мы практически нигде не слышали, хотя пожилые люди умирали чаще, чем обычно, в основном от болезней.

К воеводе Ноготкову-Оболенскому мы заехали буквально на день, и поразились, как преобразился и сам город, и окрестности. Множество новых деревень, тут и там – крепости, в самом Чернигове – новые каменные стены. Южнее, где раньше не жил практически никто, появились новые деревни и сёла, а Алексеев обзавёлся каменными стенами и звездообразными бастионами к югу и западу, а также деревнями между городом и южными бастионами, километрах в десяти от города, перед самой границей с Речью Посполитой.

Вернулся я в Москву в конце марта, в середине Великого поста. А четырнадцатого апреля по новому стилю мы отпраздновали Пасху Господню. И двадцать первого числа, несмотря на то, что снег ещё и не начинал таять, я отправился с одним из "летучих отрядов" в Радонеж.

2. Вотчина

Сразу после Мытищ мы въехали на новую радонежскую дорогу. Она была вымощена деревом на всем протяжении, а вдоль нее находились новопостроенные ямы со сменными лошадьми, трактиры и постоялые дворы. Заночевали мы к северу от сельца Пушкино. К удивлению своему, я узнал, что названо оно не в честь великого поэта, а в честь его далекого предка, Григория Пушки, которому это село принадлежало еще в четырнадцатом веке. Это было первое увиденное мной с прошлого лета поселение в окрестностях Москвы, из которого никто не ушёл и где никто не умер от голода. Все жители трудились на прокладке дороги, и пусть не объедались, но питались достаточно неплохо.

А около полудня на второй день мы добрались до небольшого блок-поста на дороге – именно так именовал такого рода укрепления Ринат.

– Кто едет? – сипло осведомился старший, в форме Радонежского полка.

– Князь Алексей Николаевский и Радонежский.

– А документ у тебя есть?

– Вот, – ответил я и показал свой «документ», выданный мне тогда в Николаеве. Тот прочитал его внимательно и поклонился:

– Добро пожаловать, княже, в вотчину твою! А люди это твои?

– Это – летучий отряд.

– Розумею… но у нас здесь голодающих нет, до самого Сергиева Посада. Головой ручаюсь.

– Благодарю за службу!

Вскоре после блок-поста мы вышли на окраину леса – далее все было вырублено. Передо мной находился звездообразный бастион с каменными стенами, а далее виднелись стены самого города, вот только ранее они были, помнится, деревянными… Вокруг под снегом угадывались поля, тут и там находились деревни, частично старые, частично недавно построенные. Меня поразило, как за одно неполное лето и последующую долгую зиму город преобразился.

При входе в город нас вновь проверили, затем с почетом препроводили в городское управление в самом центре. Эта часть города изменилась меньше, но улицы были точно так же вымощены, а лица горожан были вполне довольными.

– Алексей! – радостно приветствовал меня Лёня Анисимов. – Заходи, гостем будешь, точнее, хозяином. Поедим, а потом я тебя познакомлю с местным хозяйством. Все если не в ажуре, то более или менее в порядке. Поехали!

И мы отправились в кремль. Он тоже был перестроен – старый дворец оставили, лишь чуть подремонтировали, но к нему добавились несколько каменных зданий, включая и гостевой дом (куда и определили «летучий отряд»), и казарму «кремлевской гвардии». Также там появилась небольшая церквушка святых Кирилла и Марии, родителей Сергия Радонежского.

Радонеж был теперь окружен четырьмя бастионами, вооруженными недавно привезенными из Борисова «орудиями нового типа». На территории каждого из них располагалось по казарме одного из батальонов Радонежского полка, а на Северном, самом большом – военное училище. Переселенческий лагерь, школа и другие новые здания находились на территории посадов, между городом и бастионами. Посадов, кстати, стало два – северный, выросший раза в три, и новый, восточный. Появились и новые деревни вокруг города, причем часть деревень получила свои церкви и превратилась в села. Каждая церковь являлась одновременно и трехлетней школой. В сентябре открывалась посадская школа для лучших учеников, а в планах было строительство академии, сиречь университета.

После весьма неплохого обеда, мы отправились в баню, где я обратил внимание на то, что банщиц не было – только банщики, некоторых из которых обучили массажу. После того, как нас попарили и размяли, я спросил у Лёни, почему он ввёл подобного рода сегрегацию.

– А это чтобы не вводить людей в соблазн. В женских банях – у нас их целых две – банщицы.

На следующий день, я распрощался с ребятами из «летучего отряда»; мне было сказано, что отныне меня будет сопровождать полувзвод Радонежского полка. Утро выдалось солнечным, но, казалось, морозы никогда не отступят. Но ближе к вечеру подул теплый южный ветер, и температура резко подскочила, а на следующий день, двадцать четвёртого апреля, все начало усиленно таять. Пришлось провести еще три дня в Радонеже. Меня уговаривали остаться на подольше, но, узнав, что дорога была закончена до Сергиева посада, я направился в Троице-Сергиев монастырь.

3. Монастырские дни

По вымощенной дороге мы доехали до села Хотьково, принадлежавшего Троице-Сергиеву монастырю. Сельцо было небольшое, но в нём находился женский Покровский монастырь, один из древнейших в Подмосковье. В летописях он впервые упоминается под 1308 году, или почти за тридцать лет до основания монашеского поселения святым Сергием Радонежским, бывшим тогда всё ещё Варфоломеем, и братом его Стефаном монашеского поселения на холме Маковец. Стефан до того был хотьковским иноком – Покровский монастырь был смешанным, полностью женским его сделали лишь в начале шестнадцатого века.

Самой большой монастырской святыней были мощи святых Кирилла и Марии, родителей святого Сергия Радонежского, которые на старости лет оба ушли в хотьковскую обитель и приняли постриг. Именно оттуда частички мощей были переданы в новопостроенный храм в радонежском кремле, и мы не могли не заехать и не поклониться святым мощам в монастырь. В отличие от более богатого Троице-Сергиева монастыря, хотьковский был сплошь построен из дерева – два деревянных храма, за ним корпуса келий, а вокруг невысокая деревянная стена. Но с одной из сторон уже начали строить каменную стену в нескольких десятках метров от имевшейся деревянной. Как мне рассказала игуменья, работы проводили мои ребята из Радонежа "во славу Божию". Она мне показала план работ, составленный, судя по языку проекта, у нас, но снабжённый печатью и подписью правящего архиерея – архимандрита Троице-Сергиевой обители Кирилла. После постройки наружных стен, планировалось разобрать внутренние, таким образом увеличив площадь монастыря почти вдвое. Кроме того, в планах был новый каменный храм. Существующие деревянные постройки решено не сносить, а лишь отремонтировать, благо они в достаточно хорошем состоянии. А вот каменные стены, а также хорошая дорога, пригодная для быстрой переброски войск, несомненно, имели смысл – в моей истории, монастырь захватили и сожгли поляки с их запорожскими союзниками, и возродился он лишь после Смутного времени.

А вот дорога на север, на Сергиев посад, была построена монастырскими крестьянами и резко отличалась от радонежской как по мощению, так и по ширине. Тем не менее, продвигались мы достаточно быстро, и при очередном выезде из леса перед нами возник неправильный прямоугольник стен монастыря и каменные храмы – Успенский, Троицкий и Духовский, величаво поднимавшиеся над стенами. Сами же стены усиленно ремонтировались и надстраивались. Монастырь в моем прошлом осадили поляки и войска Лжедмитрия, и он продержался в осаде четырнадцать месяцев. Неизвестно было, как будут развиваться события в теперешнем будущем, но я был рад, что монастырские власти позаботились об укреплении оборонной мощи.

Меня встретил архимандрит Кирилл, седоволосый старец в клобуке и рясе, практически не выделявшийся на фоне остальных монахов, кроме панагии на его груди. Я подошел, низко поклонился и встал под благословение.

– Здрав буди, княже, – будничным голосом сказал тот. – А мы для тебя покои в гостевом доме приготовили, и для твоих людей такоже. А когда заселитесь, приходите на трапезу!

Ужин оказался весьма скудный – пареная репа и хлеб. Нам, несмотря на протесты, положили по маленькой рыбке; я попробовал уговорить архимандрита забрать мою, на что он с улыбкой ответствовал, что он такой же монах, как и все остальные, и негоже ему есть то, что не достаётся другим. Зато он достаточно подробно рассказал о состоянии дел в монастыре и окрестностях. Как и у Радонежа, голодающих практически не было, но где-то половина местных крестьян ушла, в основном в тот же Радонеж. Другие же трудятся на усилении монастырских стен и на постройке и ремонте дорог.

– Зерна и рыбы у нас, а также картопеля, слава Господу нашему, достаточно будет и для монахов, и для мирян наших. Да и радонежцы нам помогают. Не будут у нас люди от голода умирать. Озимые высажены, картопель ваш к посадке готов, сажать будем, как нам твой Леонид скажет. Да и монахи в полях трудятся и рыбу ловят. А по неделям[33] и нам, инокам, рыбка полагается.

Я спросил его и про школы, и он с гордостью показал нам монастырскую, присовокупив, что при каждом храме тоже школа имеется. А после этого он лично провел нас по святыням монастыря и вместе с нами помолился и святому Сергию, и святому Максиму Греку, и многим другим, а затем нас отвели в наши покои.

Условия в странноприимном доме были спартанские, но было очень чисто, и имелась непременная банька. Банщиками служили двое монахов постарше, и так, как они исхлестали нас вениками, со мной не было никогда – я подумывал даже написать в комитет ООН по предотвращению пыток, но вовремя вспомнил, что ООН еще нет и неизвестно когда будет. Зато после экзекуции я чувствовал себя практически новорожденным, столь целебными были данные процедуры.

В гостях мы не задержались, и поехали в Александровскую слободу, где кончалась хорошая дорога. Там пришлось остаться на четыре дня, пока дорога на север хоть немного подсохла.

Связавшись с Казанью, мы узнали, что ледоход на Волге уже начался, а на Каме лед еще стоит, так что неизвестно, когда мои геологи смогут отправиться в Ярославль. Спешить было некуда, и мы через Переславль вновь отправились в Борисоглебский монастырь, где нас на сей раз приняли намного более приветливо, а я сразу же пошел к святителю Иринарху.

– Добро сделал, что пришел, княже, – услышал я знакомый голос, потом дверь отворилась, и я вошел внутрь крохотной кельи. На сей раз, святитель подробно расспрашивал меня о мерах преодоления голода, потом сказал:

– Господь помог тебе, княже, но и ты угодил Господу. Ступай, да пребудет с тобой благословение Господне. Увидимся мы с тобой еще не раз, но нескоро.

И, перекрестив меня, он закрыл за мной дверь кельи. Я остался в обители еще день, но Иринарх меня больше не принял., так что вскоре я через Ростов приехал в Ярославль. Льда на Волге уже не было, а из Казани пришла весточка о том, что и Кама вскрылась, но ледоход еще не кончился. Так что, погуляв по Ярославлю и посетив несколько монастырей, мы спустились по Волге до Костромы, вотчины Годуновых, где и остались дожидаться ребят. И я отправился в Ростов, обратив внимание, что, хоть в деревнях не хватало множества семей, а ещё больше мужчин, но здесь народ не голодал. На мои вопросы отвечали, что часть ушли в Радонеж, но большинство на работах – кто на дорогах, кто на рыбной ловле в озере Неро, а многие ушли в Ярославль. В Ростове же в Спасо-Яковлевом монастыре находилась контора по распределению зерна, рыбы и картофеля среди пожилых и немощных горожан и жителей близлежащих поселений. Рыба была местная, с озера Неро, картофель тоже, а вот зерно в большинстве своём прибыло, по словам настоятеля, из Ярославля. И что предложения о поставках зерна через монастырскую сеть они отвергали – в других местах это нужнее. Так что и в других местных монастырях, несмотря на то, что они, как я помнил, весьма неохотно принялись за подготовку к голодным годам, излишков пропитания не было, но и недостатка тоже.

То же мы видели и по пути в Ярославль, причём дорожное покрытие на этом отрезке мало чем уступало радонежскому, и работа кипела. А вскоре мы увидели прямые, как свечи, колокольни ярославских церквей за деревянными стенами города.

4. Дела купеческие

Ярославль напоминал муравейник – везде кипела работа, строились дороги, храмы и другие здания, новые каменные стены, люди выглядели вполне довольными, даже нищих видно не было. Наш путь лежал в местный кремль, где на высоком волжском берегу, недалеко от величественного древнего Успенского собора, располагалась городская управа.

Местным воеводой Борис назначил позапрошлым летом по моему совету князя Фёдора Ивановича Борятинского, которого в нашей истории сюда послал лишь Василий Шуйский. Встретил он нас весьма радушно, не преминув поблагодарить меня за назначение, присовокупив, что об этом ему «поведал сам государь». И, как оказалось, решение это оказалось удачным.

Как и другие воеводы, Фёдор Иванович получил достаточно подробные инструкции о том, как именно следует готовиться к голоду. Все, что содержалось в этих инструкциях, он выполнил, но добавил к этому еще один немаловажный элемент. Практически сразу после прибытия в Ярославль, он созвал купцов и рассказал им про голод и про то, что об этом предупреждает и Патриарх. Во многих местах к подобным пророчествам относились с недоверием, но не в Ярославле. Здесь уже случалась подобная история – с 1569 по 1571 год было целых три неурожайных года, к которым город и окрестности готовы не были. Начался голод, а затем и эпидемия чумы, косившая ослабевшее население. Как только в городе появились средства, в городе и окрестных городках были построены зернохранилища, а также в более жаркие годы началась засушка волжской рыбы.

Узнав про то, что события тридцатилетней давности могут повториться, да еще и в многократно худшем виде, купцы не просто согласились помочь, но и сами организовали целый ряд мероприятий для спасения местного населения. Во-первых, они резко увеличили ввоз зерна и другого продовольствия. Во-вторых, было основано «товарищество взаимной помощи», банк, ссужавший деньги под достаточно небольшие проценты. Он позволил существенно расширить экономическую базу – были построены верфи, на которых строились как купеческие, так и рыболовные суда. Кроме них, возникли цеха по засушке рыбы и грибов, по пошиву одежды, и многие другие. Когда же был объявлен запрет на посев зерновых и многих других культур, начался массовый набор рабочей силы и для промышленности, и для строительства, и для прокладки дорог, и даже команды для новых судов, которые обучались мастерами перед тем, как начать работу. Часть зарплаты выплачивалась деньгами, которые, впрочем, сильно потеряли покупательную способность, зато другая часть – продовольствием, одеждой и обувью.

Купцы же, попробовав привезённого Борятинским картофеля, занялись, наряду с монастырями, «продвижением его в массы». Они же позаботились и о поставках в Ростов и прилегающие деревни – частично на безвозмездной основе, особенно в монастыри, частично в долг либо в обмен на ростовские промыслы.

Я от избытка чувств обнял Борятинского, что, конечно, было в определенной мере недопустимой вольностью, но Фёдор Иванович лишь сказал:

– Княже, се не токмо я, се купцы. Они и с персами торгуют, и с Новым городом – ты слыхал, чай, что многие из Новагорода сюда пришли, когда царь Иван Новгород наказал?

Расположились мы у Фёдора Ивановича, и я изъявил желание встретиться с местными купцами. На следующий день меня пригласили на их собрание. Я поблагодарил их за их труды, на что Гурий Назаров, их староста, объявил:

– Спаси тебя Господи, княже, за словеса твои. Мы ведали, что ты к нам приедешь, и сробили тебе дар малый. Не откажись, молим тебя!

«Дар малый» оказался не таким уж и малым. Мне преподнесли целый весельно-парусный корабль, названный в честь моего святого «Святой Алексей». По рассказам купцов, он даже на парусах был весьма быстрым, и мог ходить против ветра и против течения.

– В море таковые ходят, в Хвалынское[34], аж до персидских пределов, – расхваливал его Иоанн Скрипин, хозяин верфи, на которой он был построен. – Да и команду мы тебе нашли, княже, и заплатили им до зимы сей. А хочешь их на дольше, рядись с ними сам.

Я поклонился им и спросил, как я могу их отблагодарить. У меня попросили, чтобы я замолвил государю слово, дабы им дали «привилей» на постройку городов в низовьях Волги и на реке Яик, как в те времена именовался Урал. В моей истории, купцы Гурьевы, сыновья Гурия Назарова, действительно основали город в устье Яика, носивший их имя до 1991 года, когда практически уже независимый Казахстан переименовал его в «Атырау», разом предав забвению заслуги людей, создавших город и обживших нижнее течение реки.

Кроме того, меня попросили похлопотать о беспошлинной торговле с Москвой и с «твоим городом Радонежем». Меня удивило, что в данный момент у них брали мыто и при въезде в Радонеж, и не доезжая до Москвы. Они же были готовы гарантировать те же привилегии и для московских и радонежских купцов. А вот для английских и других иноземцев они предлагали запретить свободную торговлю, «ведь и нам не можно прийти в Англию и тамо торговати».

Про Радонеж я сразу же составил им грамоту, не забыв упомянуть и то, что сей «привилей» действует ровно столько, сколько радонежские купцы могут «так само» торговать и в Ярославском уезде. Про Москву и про англичан, равно как и про нижнюю Волгу с Яиком, я пообещал обсудить с государем.

– Токмо вы ведаете, – вещал я на своем подобии языка начала семнадцатого века, – что негоже отбирать «привилей» у английских гостей целиком. Потребно сробити, чтобы фактория была, где русские купцы и английские торговать могли бы. Архангельск, например, либо становище на Мурмане, может, Териберка.

Идея им, в общем понравилась, но Териберка показалась им далеко, а вот архангелогородскую факторию они сочли приемлемой. Ну что ж, придется заняться всем этим, тем более, Василий Иванович Щелкалов постоянно работал над отменой привилегий там, где они не были взаимными. Озадачим его.

5. По матушке по Волге…

Команда "Святого Алексея" состояла из степенных волжских мужиков; они гордились тем, что владелец их корабля – сам князь Николаевский. Я хотел им сразу подарить по недавно отчеканенной в Москве двадцатикопеечной монете, но капитан Иван Бородин – звание ему присвоил я, до того он был лишь головой артели – сказал строго:

– Благодарим тя, княже! Но негоже нам платить за то, чего мы ещё не сробили. Пошли, что ли, в Толгу, в святую обитель, увидишь, как мы ходим.

Мы и отправились в монастырь, находившийся где-то в дюжине километров к северу от городских причалов. Дошли мы на парусах и вёслах где-то минут за сорок, не больше. В самой же Толге я, как водится, встретился с её игуменом, Феодосием.

Тот встретил меня весьма приветливо.

– Благослови тебя Господь, княже! Писал мне про тебя и Патриарх, и святитель Иринарх, и иные мнозие. Добрые ты дела делаешь, людей от глада и мора спасаешь, границы защищаешь.

Феодосий сумел весьма рачительно распорядиться привозимым из Ярославля продовольствием. Сам монастырь был укреплён, достраивался второй каменный храм, вокруг росли картофель и лён, а также разнообразные овощи. Была начата постройка хорошей дороги на Вологду; вдоль Волги дорог не строили – летом ходили на судах, а зимой на санях по льду. В близлежащих посёлках были организованы промыслы, а также раздача пищи для пожилых и немощных. Для детей двухлетние школы существовали и ранее, сейчас же, по благословению Патриарха, открыли и классы "для чад, добро учащихся" – пока третий, с прицелом ещё на три-четыре. Ну и, наконец, создавались рыболовецкие артели, причём рыбацкие суда были, как правило, пожертвованы купцами.

Игумен для нас отслужил благодарственный молебен Пресвятой Богородице, а затем распрощался с нами, и мы пошли вниз по реке.

Путь по реке до Ярославля занял менее получаса. Тем не менее, когда мы подходили, солнце как раз начало превращаться из оранжевого в зелёное. А когда я вернулся в свои покои, со мной связались из Казани и сообщили мне, что корабль с моими ребятами уже на полпути между Соликамском и Казанью. Подумав, я предложил встретиться в Нижнем Новгороде; по оценке Бородина, им туда идти было где-нибудь две недели, нам же – от силы неделю. По дороге я решил посетить Кострому – город, знаменитый Ипатьевским монастырём, по преданию, заложенным Четом, легендарным предком Годуновых.

Представьте себе патриархальный городок на левом берегу Волги, террасой спускавшийся к реке. Ипатьевский монастырь оказался за речкой Костромой, над слиянием её с "матушкой". Выглядел он не так, как в путеводителях – стены и часть корпусов уже существовали, но величественный Троицкий собор был трёхглавым и со шлемовидными куполами, с небольшой пристроенной звонницей. Многие другие здания были деревянными, хотя келейные корпуса и палаты Годуновых, где они останавливались, когда посещали Кострому, уже были построены из камня.

Мы высадились у обители и пошли на поклон к архимандриту Иакову. Ещё в детстве в воскресной школе нам про него рассказывали, как он отказался признать Лжедмитрия и поставленного им вместо патриарха Иова грека Игнатия. Несмотря на это, Василий Шуйский, придя к власти, сослал Иакова на Соловки, где он вскоре и скончался. Человек он оказался весьма строгий, попенял нам, что мы пришли после литургии, которая в храме служилась вскоре после рассвета. Но, узнав, что мы только что прибыли из Ярославля, смягчился. Трапеза в монастыре была наиболее скудной за всю поездку – суп из какой-то травы, кусочек хлеба (который ни другим монахам, ни настоятелю не положили), и всё. Я подумал, что здесь, в отличие от Ярославля, голод, но архимандрит успокоил меня – среда, день постный. А так монахам раз в неделю даже рыба полагается, а в некоторые другие дни – молоко, благо коровок у монастырских крестьян много.

В самом городе над пристанью стоял величественный белокаменный кремль, в моей истории сначала сильно перестроенный, а потом и взорванный в советское время. Туда мы и направились; воевода был в отъезде, но, увидев царскую грамоту, нам выделили небольшой деревянный корпус, в котором мы все смогли, хоть и с трудом, разместиться; команда же "Святого Алексея" осталась на борту корабля. Я запросил встречу с купцами, которая состоялась тем же вечером. Оказалось, что здесь к купцам воевода не обращался, зато, услышав о том, что произошло в Ярославле, местные решили сделать примерно то же, конечно, в меньшем масштабе – город-то был всяко поменьше, да и окрестности не были столь густо заселены. Было, в частности, принято одно весьма удачное решение – вместо ржи и ячменя, которые в этом году было запрещено сеять согласно царскому указу, всячески поощрялись посадки льна, ведь ему не нужны ни тепло, ни длительный вегетативный период. И среди промыслов акцент делался на льняной ткани и на льняном масле, которое весьма охотно покупали в волжских городах. А в голодные годы растительное масло было особенно в цене.

В воскресенье, девятнадцатого мая по новому стилю, так и не дождавшись воеводы, мы на рассвете пошли в Ипатьевский монастырь, где отстояли службу и причастились, подошли под благословение архимандрита, и пошли вниз по реке в Нижний, зайдя по дороге в Кинешму, оказавшейся рыболовецким посадом, и Юрьевец, построенный некогда как крепость на северо-восточных рубежах Руси, а ныне также заселённый в основном рыбаками. А в четверг, двадцать второго мая, перед нами уже показались мощные стены и башни Нижнего Новгорода.

Воеводой здесь до недавнего времени был Богдан Бельский – тот самый, которому я при первой же встрече с Борисом решительно не понравился. Узнав из подаренной ему книги о дальнейшем послужном списке своего сподвижника – в нашей истории, Бельский очень уж споро перешёл на сторону Лжедмитрия – Борис решил не поступать так, как сделал бы Иоанн IV, и "всего лишь" послал его в Нижний – своего рода почётная ссылка. Я с неохотой отправился в кремль, не зная, чего и ожидать, но оказалось, что недавно прислали нового воеводу – Юрия Ивановича Нелединского, который встретил меня весьма приязненно и сразу за стол усадил, да и моих людей накормить приказал.

На мой вопрос о голоде в Нижегородском уезде, Нелединский лишь вздохнул:

– Был голод, княже, и осенью немало народу померло. А государь, узнав об этом, послал меня сюда. Вот только, когда я приехал, уже получше стало.

– Купцы?

– Вишь, княже, купцы здесь разные – зерна-то много завезли, да кто давал её бедным либо нанимал их за еду, а кто и нажиться решил. Так прошлой осенью голод и начался. Посадские узнали об этом и пошли к Богдану, да он их за ворота выставил. Вот они и выбрали нового уездного старосту, Кузьму, Минина сына.

– Кузьму Минина?

– Прасол он местный. – И, на удивлённый мой взгляд, поспешил дополнить: – Торговец скотом и рыбой. Хоть и молодой, да уважение взыскать успел. Вот и выбрали его, и не прогадали. Он и сам отдал весь скот, какой у него был, и промыслы открывать помогал, и богадельни. А купцам они поведали – либо делайте, яко государь указал, либо уходите из Нижнего.

Только вот купцы не все смирились. Иные к Бельскому с ябедой пошли. А он зерно повелел им отдать, а Кузьму в темницу, и вновь голод начался. А купец некий из Ярославля узнал и своим рассказал, а они Борятинскому. А тот государю написал, и потому меня воеводой сделали. Я же Кузьму выпустил, а жалобщиков наказал, да и других, кто зерно не продавал.

– А Бельский где?

– Того не ведаю. Ему послали грамоту, дабы меня дождался, а после в Москву вернулся. Но когда я приехал, не было его.

Пообещав вечером устроить для меня баньку, Нелединский распорядился, чтобы меня отвели в "княжеские покои". Я попросил, чтобы людей моих разместили там же, и он согласился – мол, места там много.

В Кремле находился первый храм Нижнего – белокаменный собор Архангела Михаила, покрытый весьма искусной резьбой – ангелы и святые, львы и райские птицы, даже слон, и всё это было окружено чудесным орнаментом[35]. Конечно, лики святых за долгие годы частично стёрлись, но собор не потерял от этого своей необыкновенной красоты.

А вот внутрь нам попасть не удалось – двери были заперты. Примерно тогда же к храму подошёл русоволосый и русобородый человек лет, наверное, тридцати.

– В храм Божий хотите, странники?

– Именно так, добрый человек, – ответил я с улыбкой, а один из моих людей – из местных – строго сказал:

– Не видишь, что ли, князь перед тобою!

Тот снял шапку и поклонился:

– Не ведал я, что ты князь. Бо не на коне и не в шубе. Неужто ты Алексей, князь Николаевский?

– И Радонежский, невежа, – начал возмущаться тот самый мой человек, но я посмотрел на него, и он смутился и замолчал. Я же сказал неожиданному собеседнику:

– Да, это я, добрый человек. А тебя как зовут?

– Кузьма я, Минин сын, княже.

Я не удержался и обнял его. Сказать, что тот изумился, значило ничего не сказать, но я добавил:

– Слыхал я, что ты людей от лютого голода спас, за что тебя благодарю всем сердцем!

– Баяли, что ты не такой, как другие бояре – ходишь в простой одежде и на своих ногах, да и с простым людом говоришь, как с ровней. Не верил я тому. А про голод – то не я один, то все мы, посадские, да и купцы многие. И воевода новый, Юрий Иванович, великое сделал для того. Но не победили бы мы голод, если бы не привёз Никитка Строганов припасы персидские. Богдан-то Бельский руку на них наложил, а Юрий Иванович отдал их нам, и ныне никто не голодает.

А храм сей закрыт ныне, бо настоятель заболел. Если хочешь, поведу я тебя, княже, в храм Иоанна Предтечи на Торгу.

Этот храм оказался не столь красивым и нарядным, но тоже весьма достойным, а, главное, он и правда был открыт. Помолившись, мы вышли из храма, и я спросил:

– Кузьмо, наслышан я о тебе. Не хочешь ли моим человеком стать? В Измайлово али в Радонеж поедешь. Либо в Невское устье.

– Благодарю тя, княже, да нижегородец я, здесь родился, здесь и жити хочу. Мне бы скот покупать да продавать, да и рыбу тако само – сие я умею. Да глядети надобно, дабы в моём посаде не было ничего злого.

– А сына своего ко мне в школу пошлёшь?

– У меня сейчас один лишь, Нефёд. Не пущу его, родительскому ремеслу пусть учится. Читать-писать-считать я его научил. Может, если кто помладше родится, тогда к тебе пошлю.

Я пригласил его к себе в Кремль, где и накормил его, и сказал:

– Ежели передумаешь, али что надо будет, скажи мне.

И мы распрощались, не подозревая, что судьба сведёт нас не в столь далёком времени.


Vlad-23 изволил поблагодарить

6. На запад!

В субботу, двадцать четвертого мая по новому стилю, подошли наши ребята из Соликамска и Казани. На Урале никого из наших не оставалось, кроме роты Радонежского полка в Елисаветинске – как уже было в Алексеевске, Чернигове, да и в самом Радонеже, вокруг нее будет создаваться Елисаветинский полк для защиты Урала от недружественных народов; потом они же пойдут дальше, в Сибирь, чтобы и там организовать войска нового типа. Конечно, пока не хватало оружия, но, как мне сообщили, в Николаеве уже наладили выпуск некого эквивалента "пенсильванских винтовок" восемнадцатого века, да и с быстрым заряжаниям.

Меня они обрадовали – они привезли с собой не только немалое количество серебра, в основном монетами из Соликамска, но и железо, и медь, и золото, и драгоценные камни. Наши штатные геологи хотели обратно в Росс, но того, что они открыли, должно было быть достаточно еще на долгие годы, а рудознатцев мы им еще пришлем. Да и кое-кого из местных они тоже обучили пусть не всему, времени было мало, но азам поиска разнообразных руд. Карту известных месторождений, впрочем, решили им не давать на случай, если они попадут не в те руки.

А в понедельник, двадцать шестого, мы на «Святом Алексее» ушли в Тверь; грузовые суда такой скорости развивать не могли, и мы решили их не ждать, взяв с собой лишь золото и часть серебра. С собой мы драгоценные металлы брать не собирались, кроме того немногого, что нам может понадобиться по пути, ведь в Америке и того, и другого более чем достаточно. А вот для развития наших местных поселений и то, и другое было очень даже кстати, равно как и для возможной закупки продовольствия, буде где опять начнется голод.

Наша фактория – Строганов назвал ее, как оказалось, «Алексеевская», что меня еще больше вогнало в краску – находилась чуть ниже Твери и представляла из себя только что построенный звездообразный форт, на территории которого находились резиденция князя, небольшой постоялый двор, склады, а также казармы отдельной Алексеевской роты. К форту была пристроена речная гавань, также окруженная со стороны суши стеной. «Святого Алексея» мы решили пока оставить именно там; была мысль перетащить его волоком до Мсты и спуститься по ней до Великого Новгорода, но мы, подумав, решили отказаться от этой затеи, ведь при волоке его мореходные качества могут ухудшиться. Кроме того, я подумал, что быстрый волжский корабль нам может пригодиться и в будущем.

Совершил я и визит в саму Тверь. В городе и окрестностях, как оказалось, голоду разыграться не дали – помогли и ее положение на главной дороге на Новгород, и наш элеватор, и волжская рыба… Причем зерна потребовалось не так уж и много – ведь голод был не из-за того, что продовольствия не было, а из-за его недостачи. Да и вообще, как мне передали из Москвы, практически ниоткуда сообщений о голодных смертях больше не было.

На следующий день на постоялый двор пришел караван из Измайлово, включая тех школьников и курсантов, кого после недавнего окончания учебного года собирались перебросить в Николаев и взять с собой в Америку. Практически все они были сиротами, как Юра Заборщиков, которого я был очень рад видеть. А вот Анфисы не было – как мне рассказали, жильцы дома на Никольской не захотели её отпускать и решили, что она поедет с нами, когда в конце лета мы все будем перебираться в Николаев перед возвращением в Русскую Америку.

Моих радонежских охранников, я после этого отослал в Измайлово для сопровождения груза. Оттуда они вернутся в место постоянной дислокации. С ними отправились и геологи, а сам я в составе каравана пошел в Великий Новгород. Было холодно, но, как ни странно, сухо, и добрались мы всего за десять дней и прибыли туда шестнадцатого июня. Там нас уже ждала небольшая флотилия для путешествия вниз по Волхову и далее через Ладогу по Неве. Но мне сообщили, что в скором времени из Пскова отправится корабль на Нарву, и я, взяв с собой четырех курсантов, отправился в западный форпост России.

Дорога заняла всего пять дней, но по пути мы увидели, насколько тяжелее голод ударил по этим землям. Почти все деревни пестрели заброшенными домами, виднелось множество свежих могил, а те, кто оставался, часто были в летах – немалая часть молодежи ушла в Нарву, а многие далее в Николаев. Мы распределили то немногое, что у нас еще было, в первую очередь картофель, которого сюда, увы, не довезли, но кончился он на второй день нашего путешествия. Пришлось связаться с Новгородом и потребовать немедленного каравана с продовольствием в направлении Пскова. Впрочем, ближе к городу стало лучше – туда и картошка, и зерно добирались через Нарву.

Двадцать второго июня мы въехали в прекрасный город на реке Великой, столь непохожий не только на Москву и волжские города, но даже на близлежащий Новгород. Оказалось, что корабль из Нарвы успел уйти, а следующий ожидался лишь через неделю. И я решил посмотреть древний Изборск и находившийся на самой границе с немцами Псково-Печерский монастырь.

Изборск состоял из древней крепости с великолепным и древнейшим Никольским собором, и крохотного посада под крепостью, рядом с которым располагались многочисленные шалаши беженцев из близлежащих ливонских земель – голод там лютовал намного сильнее, чем на Руси, и многие ранее бежали через Псковское и Чудское озера в Нарву и далее в Невское устье. Но в Ливонии действовало крепостное право, и местные бароны организовали корабли, отлавливавшие беженцев, пытавшихся спуститься по системе озер. Беглецов, как правило, либо казнили на устрашение другим, либо отдавали на каторжные работы, и теперь они побежали в Изборск и далее в Псков, откуда ходили речные караваны в Нарву под вооруженным эскортом. По рассказам местного старосты, ливонцы два раза пытались напасть на караваны, и оба раза их корабли уничтожались, а выживших вешали на русско-ливонской границе. После этого, нападения прекратились.

А Печерский монастырь меня поразил своей красотой и величием. Провели меня и в пещеры, где я принял участие в панихиде по усопшим там инокам и мирянам. Было уже поздно, и мне и моим ребятам выделили две кельи с весьма неудобными топчанами, а наутро нас разбудили на литургию, начавшуюся на рассвете. А после этого, на весьма скудной трапезе, настоятель рассказал нам про другой монастырь, Николин на Труворовом городище.

– Вот он бедствует, княже. Мы отправляли в него то, что могли – и рыбу, и грибы – другого-то у нас нет.

– А картофель?

– Слыхал я про сей овощ, но у нас его нет, и у них тоже.

– Прикажу, чтобы вам прислали.

– Спасибо, княже!

– А почему монастырь на Труворовом городище?

– Трувор в этом месте свой город построил, а не там, где сейчас крепость. Там и холм остался – Труворова могила. А рядом – Ключи двенадцати апостолов, где вода святая.

Мы поблагодарили игумена и братию, оставили им серебра, и направились в Труворово городище.

7. Допри ден!

Издалека Николин монастырь представлял собой грустную картину – полуразрушенные стены, храм Николы без купола, груда камней на месте келий… Из новых построек – недавно построенная двухэтажная изба, судя по всему, обитель немногих монахов. Я решил озадачить местные власти, чтобы они прислали людей, да хотя бы изборских беженцев, для восстановления монастыря. Во-первых, это святое место. А во-вторых, при смуте (которую, возможно, и получится пресечь, а если нет?) или нашествии шведов (хоть это пока маловероятно) каждый монастырь желательно превратить в грозную крепость.

Своих людей я послал в близлежащий Изборск, чтобы они поговорили с местным старостой. Со мной, несмотря на все мои уговоры, увязался Юра Заборщиков.

Когда мы подъехали к обители, то увидели человека в рясе с тачкой камней, которую он вез к бреши в стене. Несколько монахов споро закладывали ее камнями.

– Здрав буди, брате! – сказал он мне. – Кто еси?

– Алексей, князь Николаевский и Радонежский, – ответил я. – А вас как именуют, брате?

– Аз есмь отец Варсонофий, грешный игумен сей обители.

Я поклонился и сложил руки для благословения. Монах перекрестил меня и дал мне поцеловать свою длань, а я спросил:

– Отче, а почему ты сам камни возишь?

– Так ведь, княже, рабочих рук у нас мало, всего дюжина иноков, вот и приходится самому поработать.

Когда же я заметил, что в шестьдесят лет лучше предоставить работу другим, он рассмеялся и сказал:

– А вот и не угадал! Семьдесят мне уже, княже. Но с Господней помощью бодр я, и силенки пока есть.

– А можно и мне помочь?

Игумен строго посмотрел на меня и сказал:

– Не княжеское это дело. Ладно, сейчас закончим, и приходи на молебен, а затем на трапезу.

Внутри церкви Николы все оказалось на удивление хорошо восстановлено, даже древние фрески. После молебна, мы отправились в избу. Как обычно, на первом этаже находились хозяйственные помещения – кухня с лестницей в подпол, небольшая трапезная, склад инструментов – а на втором, наверное, братское общежитие. Трапеза состояла из супа из каких-то кореньев – в отличие от Ипатьевского монастыря, это было не потому, что пост – ведь Святейший отменил в этом году Петров пост – а потому, что ничего другого у них не было.

Я рассказал отцу Варсонофию о моих идеях по рабочей силе, на что монах сказал:

– Люди сии большею частию православные чухонцы, княже, себя они именуют сето. Спорые на работу и старательные. Вот только платить нам им нечем. И даже накормить их мы не сможем.

Я достал из седельной сумки несколько свертков с монетами и сказал:

– Отче, прими мой скромный дар. Здесь хватит и чтобы людям заплатить, и чтобы продовольствие закупить на несколько месяцев. А мы вам еще пришлем из Нарвы.

– Храни тебя Господь, княже! Вижу, что спасет он тебя от скорбей.

Он благословил нас на обратную дорогу, и мы отправились к Ключам Двенадцати апостолов – системе родников и водопадов рядом с Изборском. Вода была ледяной, но я все-таки не выдержал, разделся, и залез в природную купель, окунувшись с молитвою три раза, а затем то же сделал Юра. Как ни странно, после купания холодно не было, а на душе стало легко.

На обратном пути, когда мы проезжали через рощу, моя лошадь вдруг споткнулась и повалилась на землю – поперек дороги был натянут шнурок. Тут же из-за деревьев показалось несколько людей в шлемах и кирасах.

– Беги, – крикнул я Юре. – Кому говорю!

Он ускакал, а я вытащил револьвер (почему-то мне нравилось путешествовать с одним из «кольтов» с «Победы») и начал стрельбу.

– Wir brauchen ihn lebendig![36] – закричал один из нападающих, почему-то по-немецки.

Мне они живыми нужны не были – и я расстрелял весь барабан, с удовлетворением отметив, что четверо лежали без движения, а пятый дергался на земле с раной в животе. Бросив револьвер подальше, в кусты – это ведь тоже технология, которую они могут хоть и неуклюже, но скопировать – я достал нож. Но им я пользоваться умел плохо, кроме того, все они были в кирасах. Тем не менее, одного я все же смог-таки ударить ножом в пах. Страшный крик дал мне понять, что нападающий заговорит в скором времени фальцетом. После этого на меня набросились и начали бить, нож я выронил, но сильным ударом в незащищенную челюсть отбросил еще одного (все-таки я американский футболист…). А потом перед глазами всё взорвалось.

Очухался от сильного толчка. Вокруг было темно, и в воздухе витал странный запах. А толчки продолжались. Потом до меня дошло, что пахло свежей соломой, и что темно было потому, что я лежал на дне телеги под слоем соломы. Если бы меня положили на солому, то я не чувствовал бы каждую яму и каждый ухаб.

Еще, увы, к запаху соломы примешивался запах мочи – не знаю, сколько я лежал в отключке, но штаны у меня были мокрыми. Блин, ну, не дурак ли я? Сколько раз мне говорили, чтобы я никуда не ездил без охраны. Тем более, после Мексики. А я, как и тогда, оказался самым умным.

Зачесалась щека. Я хотел ее почесать, но руки оказались связаны. Ноги, кстати, тоже. Пришлось почесаться о телегу – и в щеку впилась заноза. Так, и что теперь? Хорошо хоть, щека перестала чесаться.

Неожиданно послышались голоса. Говорили по-немецки, но на каком-то нижненемецком диалекте, так что понимал я их сначала с трудом.

– А ты уверен, что этот подойдет?

– Видно же было – ехал из русского монастыря, значит, русский. И не солдат, ведь одет в партикулярное платье. И чудное такое – не иначе из этих, пришлых. И не воин – кирасы нет, меча тоже, ножом драться не умеет.

– Да, на воина не похож.

– Теперь в этом не уверен – он убил пятерых моих людей и ранил двоих. Ладно, почти все они эсты, быдло, туда им и дорога. А вот Вольфганг теперь больше не будет иметь детей – и его пришлось оставить там, у Ирбоски.

– У Изборска.

– Не все ли равно – с этими русскими названиями можно и язык сломать.

– То же самое они говорят про наши названия, Альберт.

– Ну и что же такого сложного в название Дерпт? Или Киррумпэ?

Первый захохотал.

– Ты еще спроси, что же такого трудного в названии Кведлинбург. А его никто не выговаривает с первого раза.

– А это еще где?

– Я там родился. Потом, дурак, приехал в эти края. А ты?

– А я из Лауэнбурга – это в Померании. Младший сын, надоело, подался сюда. Думал, все просто – режь ливов, пруссов и эстов, и дело с концом. А здесь то нас шведы бьют, то вот к русским посылают. И, как назло, какой-то русский Вольфганга оскопил. А как я без него? Лучший мой человек был.

– Выходят твоего кнехта. А что он больше баб не сможет трахать – так ему, кобелю, и надо. А то мои эсты недовольны, он как выпьет, то сразу в их деревню, где ему все равно, девка перед ним или чья-то жена. Иногда даже маленьких обесчестить может. Хотел его пару раз прогнать, да барон не разрешил – солдат, говорит, хороший, а этих эстов не жалко. Теперь, наверное, Вольфганг совсем озвереет – а такие люди нам не помешают.

– А с этим что будет?

– Что, что. Передадим его полякам, как обещали. Их король Сигизмунд, говорят, обещал за русского из этих, пришлых, большие деньги; а наш барон выдаст нам с тобой по тысяче талеров. Слава Господу и всем его святым!

– Избить бы его как следует.

– Я тебе изобью! Не слышал, что ли – было сказано взять неповрежденным. А то издохнет по дороге… Твой человек ещё ему по голове дал, да так, что он, может, и не оправится.

– Оправится. Мой человек дело знает. Но его что, на руках теперь носить? После того, что он сделал с моими людьми?

– У поляков есть свои пыточных дел мастера, они пусть с ним и работают. Не бойся, Эдмунд, ему будет похуже, чем, если ты его изобьешь.

Так, подумал я. Похоже, влип. Но вот что интересно. Это немцы – стало быть, везут меня куда-нибудь в близлежащую Ливонию. Католики – протестанты не стали бы говорить о святых. Везут меня в эстонскую часть Ливонии – упоминаются именно эсты, но ту часть, что под Речью Посполитой – именно там в основном католики. Первый, Альберт, такое впечатление, только что встретил второго, Эдмунда, и его людей – наверное, мы еще недалеко от границы. Эдмунд, судя по голосу, был тем самым, который кричал, чтобы меня брали живым. И хорошо, что они не знают, кто я.

Заноза в щеке тупо ныла, гениталиям было холодно – представьте себе, все снизу мокрое, а температура градусов в восемь, не больше. Я даже не мог вытянуться в полный рост – телега была не более метра восьмидесяти в длину, а во мне было сантиметров на пять-шесть больше. Но я решил пока не подавать голоса.

Через час телега остановилась, солому подняли и достали меня. Альберт оказался здоровенным рыжим и бородатым немцем. Эдмунд же – тоже нехилого размера светловолосый крепыш с шрамом на всю щёку.

– Допри ден, – насмешливо сказал мне Альберт.

– Was soll des[37]? – спросил я.

Тот переменился в лице.

– Ты кто? И почему говоришь, как шваб?

– Я барон Александр фон унд цу Нойфен, – сказал я, нагло присвоив себе титул исторических хозяев одной из руин, располагавшихся недалеко от Штутгарта. – На службе его сиятельства князя фон Николаефф.

– Ты что, православный, если служишь их князю?

– Нет, католик, – и я перекрестил свое сердце – мелко и слева направо. Моя первая жена была католичкой, и я нередко бывал в их церквях вместе с ней. У нее даже были планы нашего венчания в католической церкви – к счастью, прерванные известной историей с ее шефом.

– Прочитай «Отче наш».

Я учил в свое время латынь, и начал: «Pater noster, qui es in caelis…» – тщательно следя, чтобы произносить слова именно так, как произносили их в средневековой Германии.

– Хватит. Значит, ты и правда католик, да еще, похоже, немецкий дворянин. Ну что ж, это меняет дело. Но ты говоришь, что служил у их князя. Ты там много видел?

– Много чудесного, – сказал я.

– Ну, тогда, может, ты нам подойдешь. Переоденьте его, – крикнул он эстам, кучковавшимся неподалеку.

Меня развязали и раздели догола. Я обрадовался, что в детстве родители сумели настоять на том, чтобы меня не обрезали; в Америке во времена моего рождения, как правило, обрезали всех – считалось, что это более гигиенично. А то объясняй ещё, почему немецкий барон обрезан, как какой-нибудь еврей… Затем мне принесли относительно чистую одежду – панталоны, камзол, чулки. Туфли на меня надели те же самые, которые уже были на мне, прокомментировав:

– А откуда они у тебя? И такая одежда?

– Выдали у князя фон Николаефф.

– А ты видел этого князя?

– Видел. Большой такой, повыше меня. Волосы светлые, глаза голубые, на лбу шрам.

Про шрам я соврал – но кто докажет?

– Хорошо, херр барон. Пойдем поедим, пока эти скоты – и он показал на эстов – приготовят вам карету.

– Я могу и верхом.

– Можете. Но, видите ли, вас нам терять не с руки. А если вы будете в карете, да еще под охраной, нам будет как-то спокойнее.

8. Гостеприимная Ливония

Со мной в карете ехали три вооруженных мордоворота – двое рядом со мной, и Альберт, сидевший напротив меня. У меня возникла было мысль вырубить их всех, но я ее отмел. Будь на моем месте Мишка Неделин или Саша Сикоев, то это было вполне реально, а так…

Альберт всю дорогу меня расспрашивал про Швабию. Конечно, я мало что знал о Швабии шестнадцатого века, когда, согласно легенде, я ее покинул. Но он знал про нее еще меньше, а я рассказал ему, что был младшим сыном в семье, и отправился в Новый Свет служить испанцам.

– Но не любят испанцы нас, немцев, и пришлось мне возвращаться в Кадис.

Альберт захохотал:

– Так бы и сказал, что проворовался, и тебя после экзекуции назад отправили. Слыхал про такое. Работал, небось, на охране добычи серебра?

– Не важно. Вот только выкинули меня в Кадисе практически без денег. Так что о возвращении домой и речи быть не могло.

– Ну и что было дальше?

– А дальше я надеялся работу найти, стреляю я хорошо. Но, когда испанцы узнавали, что я до того был в Америке, они мне отказывали.

– Да уж. А из чего ты такого стрелял, что четырех человек убил?

– У меня были два трехствольных пистоля.

– Неплохо! А откуда ты их взял?

– Привез из Америки.

Альфред ждал дальнейших пояснений, но я лишь многозначительно промолчал. Он вздохнул, и сокрушенно сказал:

– Как жаль, что мы их не нашли. Я бы от них не отказался. А как в Россию попал?

– Нанялся на проходящие мимо русские корабли, и на них проследовал в Россию. А там я служил управляющим у князя фон Николаефф. Ну не могут эти русские ничем управлять без нас, немцев.

Альберт заулыбался – похоже, если у него и оставались сомнения в том, что я немец, они после этого улетучились. Потом я по его просьбе долго рассказывал про Мексику – откуда он мог знать, что деревни, про которые я рассказывал, находились недалеко от Санта-Лусии, а не у Мехико. А вот рассказы про индейцев, их нравы, их женщин ему очень понравились. Только на мой рассказ об индейских банях он скривился, как от зубной боли:

– Варвары. Не по христиански это – мыться. Прямо как русские…

После обеда, меня разместили в комнате на постоялом дворе. Я разделся и лег в кровать, но не успел я заснуть, как в дверь постучали. Вошла молодая полноватая блондинка, лет, наверное, двадцати, и сказала на ломаном немецком:

– Мой господин, Альберт фон Каула, прислал меня к вам, чтобы я исполнила все ваши желания. Меня зовут Лииса.

Я вздрогнул, услышав ее имя, но, собравшись с силами, погладил по голове и сказал:

– Милая, спасибо тебе большое, но мне сегодня не до девушек.

Та заплакала.

– Господин фон Каула прикажет меня высечь, если я не останусь у вас до утра. Ведь он надеется с моей помощью больше узнать о вас.

Пришлось пустить ее к себе в постель – не заставлять же девицу спать на полу… После удара по голове, у меня, скажем так, чисто физиологически ничего не получалось. Потом я узнал, что после сотрясения мозга такое бывает часто, и как я смог тогда лечь с Местли и другими девочками, было непонятно. Похоже, как тогда сказала одна из наших врачих, индейская парная каким-то образом восстановила мои силы.

Здесь же парной не было, да и девушка была не просто не в моем вкусе (я любил более стройных), но и, похоже, давно не мылась, так что тело моё оказалось не готово. Подумав, я сделал все, чтобы удовлетворить ее, скажем так, другими методами, и это мне удалось – после причитаний о том, что так она не умеет, она расслабилась, лицо ее разгладилось, затем напряглось, и вот она громко застонала и всем телом прижалась ко мне. Потом она мечтательным голосом прошептала, что так хорошо ей еще никогда не было. И что она до этого вообще не любила быть с мужчинами – когда с ней спали господа рыцари, то ей всегда делали очень больно. К счастью, ей это давно не приходилось делать, а сейчас она рада, что наконец-то ей было хорошо с мужчиной.

Почему-то после этого физиологическая реакция у меня все-таки возникла, и мы сплелись уже более традиционным способом, а после любви она заснула в моих объятиях.

Утром, когда я проснулся, я был один. За завтраком, состоявшим из кружки пива и куска жареного мяса, Альберт спросил:

– Ну как тебе понравилась эта девка?

Я замялся, и вдруг вспомнил, как они относились к местным.

– Спасибо, подошла, бывало и хуже.

Тот захохотал.

– Да они тут все такие. Хуже, чем скот, вот только совокупляться со скотом церковь не велит.

Я подумал – все-таки она теперь, похоже, в некоторой мере моя союзница, вдруг пригодится – и сказал:

– Слушай, не мог бы ты отдать ее мне, пока я у вас в гостях?

Тот улыбнулся и сказал:

– А что, и отдам. Корчма-то тоже господину барону принадлежит, и людишки местные – все его. Поедет на той телеге, на которой ты уже успел полежать.

Куда мы ехали, я не видел – занавески в карете были все время задернуты. В дороге мы провели, наверно, часа четыре, после чего карета остановилась. Альберт отдернул занавеску, взглянул наружу, и сообщил.

– Приехали. Добро пожаловать в замок Киррумпэ. Дорогой барон, выходите.

9. Прелестная баронесса

Я вышел на просторный внутренний двор довольно крупного замка. Большая часть строений была в руинах – но стены и цитадель были, судя по новой кладке, недавно восстановлены, а деревянная церквушка построена заново – от большой церкви оставались алтарная часть и две стены. Похоже, над ней тоже велись работы – на половине ближе к алтарю уже красовалась деревянная крыша.

А посредине двора стояла виселица, на которой висело окровавленное тело светловолосого мужчины, а рядом с ней торчали два столба, к которым были привязаны двое – мужчина, на котором была всего лишь набедренная повязка, и обнажённая женщина.

– А их за что?

– А это госпожа баронесса приказала, – охотно ответил Альберт и заулыбался. – За что, не знаю, меня ведь не было пару недель. Но догадаться несложно. Думаю, тех, кто у столба, за нерадивость, а того, кто висит… Да как тебе сказать. Может, конечно, и за воровство, но слишком уж мальчик смазливый. Барон уже старый, и баронесса любит побаловаться со слугами. А когда они надоедают, то оказываются на виселице.

– А как на это смотрит барон?

– Да ему всё равно – баронесса уже ребёнка родить не может, так что он закрывает на это глаза, лишь бы она его оставила в покое. У самого его давно ничего не получается… Она мне сама и рассказала.

Я не успел спросить, где именно она ему об этом сказала, когда вдруг распахнулись двери цитадели, и походкой беременного пингвина вышел пузатый старикашка. Альберт низко поклонился, толкнул меня, но я кланяться непонятно кому не стал.

Толстяк вперил в меня свои бесцветные глаза и заорал:

– А ну кланяйся, русская свинья!

Я ответил холодно:

– Барон фон унд цу Нойфен неизвестным не кланяется.

Тот побледнел, перевёл взгляд на фон Каула, и завизжал:

– Я приказал доставить русского, а этот остолоп привёз мне немецкого барона! Альберт, это ещё что такое?

– Всё хорошо, херр барон, этот барон работал у русских.

Старикашка чуть успокоился и вновь обратился ко мне:

– Меня зовут барон фон Лампе. Это мой замок – меня им наградил мой король Сигизмунд за верность против предателей-протестантов, узурпировавших шведский трон, по праву принадлежащих ему. Барон, вы католик?

– Да, барон, – сказал я и мелко перекрестил сердце.

– А можете рассказать про этих русских?

– Хоть сейчас, – сказал я. Во время моей поездки я тщательно обдумал свою легенду, а также что можно говорить, а что нет.

– Нет, мне не нужно. Завтра я отправлю гонца, и скоро за вами приедут люди Его Величества. Им вы всё и расскажете. А пока будьте моим гостем.

Мне показали мою "гостевую комнату" – находилась она на третьем этаже, и на окне её красовалась самая настоящая толстая решётка. Бежать отсюда было практически невозможно, по крайней мере, без пилы и верёвки. Тем более, что в оконце я всё равно бы не пролез. Да и оказался бы я на дворе – и что дальше?

Я попросил тазик с водой, слуга удивился, но куда-то за ним пошёл. Но умыться я не успел – вошёл другой слуга и торжественно объявил, что меня ожидают к ужину.

В большом каменном зале было холодно – камин, понятно, никто не топил, немцы – народ бережливый. Во главе стола сидел барон, а с другой стороны – баронесса.

Баронеса фон Лампе более всего напоминала розовую откормленную свинью – не только формой и запахом, но и носом в форме пятачка. Ансамбль дополняли коротенькие сардельки-ручонки, растрёпанные тёмные волосы, и белёсо-синие глаза. После того, как я поздоровался с бароном, я подошёл к даме и представился.

– Как же, как же, барон, наслышана – сказала она с акцентом уроженки то ли Саксонии, то ли Тюрингии. – Да и про ваш замок Нойфен я слыхала. Моя кузина вышла замуж за ваших соседей – графов фон Тек.

В замке Тек, точнее, в бетонной его "реконструкции" двадцатого века, я успел побывать – когда-то с его помощью графы фон Тек держали под контролем торговый путь из Баварии через Швабию в долину Рейна, а также в Эльзас и Пфальц, и далее во Францию. Но в шестнадцатом веке замок был уничтожен восставшими крестьянами, и графы поселились в городке Кирххайм.

– Бывал я в детстве в замке в Кирххайме, – сказал я. – Но мои родители и семья графа вскоре после этого разругались.

– А в Тюрингии вы бывали? Это моя родина.

– Только проездом. В Эйзенахе, Эрфурте и Веймаре.

Она посмотрела на меня с интересом, потом её взгляд стал несколько более изучающим.

– А вы, похоже, и правда тот, за кого вы себя выдаёте, – сказала она. – Слышала я, что семьи друг друга не любили. Да и то, что замок в Кирххайме, а Тек разрушен, знают немногие. Вот что, барон, хотела бы я с вами поболтать об Эйзенахе – я ведь оттуда родом. Но не сейчас, потом.

Взгляд её становился всё более маслянистым, и я, абсолютно того не желая, представил себе баронессу в моей постели и внутренне содрогнулся. Ведь если с Лиисой было вполне терпимо (хотя я попросил её у фон Каула только затем, чтобы мне не подсунули другую, похуже), то от самой идеи подобного времяпровождения с баронессой фон Лампе меня тошнило. И я понял, что сделаю всё, чтобы этого не произошло.

После обеда (маленький кусок жирной варёной свинины, ломоть плохо пропечённого хлеба, большая кружка пива, и более ничего), я вышел и столкнулся с фон Каула – тот в трапезах своего начальника участия не принимал.

– Ну что, барон, нравятся вам ваши покои?

– Очаровательные, и хозяева такие милые.

– Ну вот и ладненько. Я распоряжусь, чтобы к вам прислали эту эстонку.

– Спасибо! – сказал я и подумал, что зря… Но вслух, увы, ничего не сказал.

Тут ко мне подошёл слуга.

– Вас желает видеть её светлость, – сказал он.

Меня провели в большую тёмную спальню. Стены были покрыты портьерами, в окне было самое настоящее стекло, а посередине стояла огромная кровать с парчовым балдахином. Баронесса в одной ночной рубашке развалилась в огромном мягком кресле с книгою в тяжёлом позолоченном кожаном окладе. Рядом с ней стоял резной столик, а на нём поднос с хрустальным графином, наполненным, судя по цвету, вином, и двумя хрустальными же бокалами.

Увидев меня, она отложила книгу и протянула мне руку, которую я, как положено, поцеловал:

– Я так рада вас видеть, барон. А я тут сижу, читаю. – И она протянула мне фолиант.

Текста в книге практически не было – на каждой странице было по гравюре, про которую мои русские друзья из девяностых сказали бы "Дас ист фантастиш!" Тем временем, баронесса сама наполнила бокалы содержимым графина и протянула один из них мне. Положив книгу, я чуть отпил – это оказалось не вино, а наливка из каких-то местных ягод, кстати, неплохая. Баронесса же осушила стакан залпом и налила себе ещё один, но, перед тем, как опорожнить и его, попросила меня:

– Барон, расскажите мне о Нойфене.

И я начал рассказывать про замок, про окрестные холмы, про окрестности. Пришлось много насочинять – понятно, что в моё время всё выглядело иначе. Сначала она слушала, потом, похоже, ей стало надоедать. И она потянула меня за руку к кровати с балдахином.

– Барон, пойдёмте со мной.

– Баронесса, увы, я сегодня очень устал. Может, завтра?

Она посмотрела на меня с явным неудовольствием, но сказала:

– Если вы обещаете уделить мне время завтра утром, тогда идите, отдыхайте.

Вот влип, подумал я. Что же делать?

Когда я вошёл в комнату, там меня уже ждала Лииса. Да, только тебя мне теперь не хватало, подумал я, вслух же сказал:

– Милая, может, не сегодня?

Она посмотрела на меня с обидой, вылезла из-под одеяла и начала одеваться. В этот самый момент вдруг открылась дверь, и ворвались четверо солдат и прелестная баронесса.

– Ах, вот как вы устали, – сказала она. Двое солдат меня схватили и повязали, а двое других куда-то утащили упиравшуюся Лиису.

– В холодную его, – сказала она, подошла ко мне и дала мне изо всех сил пощёчину. – Муж запретил тебя калечить, а вот проучить тебя, я думаю, можно. Мало ли что ты какой-то там барон из Швабии – Швабия далеко, ты в Задвинском герцогстве, свинья.

Глава 7. На прощание пожмём мы друг другу руки

1. Любовь, похожая на сон. Страшный

Холодная оказалась не подвалом, как я думал, а камерой в одной из башен. С обеих её сторон были достаточно большие окна, забранные решётками – стёкол, в отличие от спальни хозяйки сего диснейленда, не было, равно как и ставен, поэтому ветер беспрепятственно продувал весь мой "покой".

С меня сорвали одежду, поставили кувшин с пивом, и положили чёрствый кусок хлеба ("скажи спасибо, что ты барон – других баронесса не кормит и не поит"). Затем на меня надели ошейник из прочной грубой кожи на висевшей здесь же цепи, после чего развязали мне руки.

– Спокойной ночи, ваша светлость, – с издёвкой сказал один из солдат, после чего дверь закрылась и отчётливо лязгнул замок. Дверь я успел рассмотреть – дубовая, с массивными петлями для замка, такую, увы, так просто не сломаешь. Я обошёл своё узилище, как мог – цепь была достаточно длинна. Ещё не окончательно стемнело, и я увидел, что с одной стороны, напротив двери, мухи копошились на куче экскрементов – похоже, это и был "туалет" – а под одним из окон лежала охапка гнилой соломы – "постель". Делать было нечего, я лёг спать.

Но выспаться мне удалось с трудом – то и дело из внутреннего дворика я слышал женские крики, перешедшие под утро в слабые стоны и всхлипы. Меня колотило от бессилия – я никак не мог спасти бедную Лиису, которая попала на пыточный столб из-за меня, причём абсолютно безвинно. Всё время в голове крутились картинки жестокой мести, хоть мне и было ясно, что сделать я ничего не мог. Ближе к утру, я каким-то образом всё-таки заснул, и проснулся, когда было уже довольно светло. Как и вчера, безостановочно лил дождь, и на душе у меня было весьма безрадостно. Но я всё равно встал, съел полученный вчера кусок хлеба (оказавшийся не только чёрствым, но ещё и заплесневелым), и выпил пиво, хоть оно и выдохлось за ночь, после чего решил ознакомиться с ситуацией.

Первое окно, к которому я подошёл, вело наружу. Я ожидал увидеть плоскую равнину, как под Нарвой, но пейзаж мне скорее напомнил Кэтскиллы, предгорья Аппалач, да и сам замок находился на холме. Под свинцово-серым с зеленоватым отливом небом простиралось зелёное море лесов, только где-то далеко виднелась небольшая деревня, а ещё дальше угадывался силуэт ещё одного замка. Не будь на мне ошейника, я бы смог посмотреть вниз – ячейки решётки были весьма широкими, и можно было бы спокойно просунуть туда голову.

А второе окно было ближе, и мне открылся внутренний двор во всём своём великолепии. Само окно находилось на уровне примерно второго этажа. Будь у меня лом, можно было бы выломать решётку и спрыгнуть во двор, благо земля раскисла от дождя. Прыжок туда окончился бы грязевой ванной, не более того. Но даже если – а что потом? Да и лома у меня не было.

Виселица уже пустовала, а к обоим столбам было привязано по женщине. Одна из них была та самая, которую я видел вчера, а вот на другом висела без сознания Лииса, тоже без одежды, с рубцами от плети по всему телу, но особенно на груди, а из влагалища у неё торчала палка.

Я почувствовал, как меня вновь переполняет бешеная злоба. Лииса ни в чём не была виновата перед баронессой. Я, конечно, тоже, но меня не били и не мучили, если не считать холода. Что же делать?

Меся грязь сапогами, к ней подошла пара солдат. Один начал лапать её за окровавленную грудь, другой же стал со смехом шуровать палкой в её промежности. Так, подумал я. Если я когда-нибудь вырвусь отсюда, вы все трупы. Но как?? От бессилия, я сел на холодный пол.

Через полчаса, залязгал замок. Внутрь вошли двое солдат – те же, что только что издевались над Лиисой.

– Хозяйка хочет тебя посетить и спрашивает, не образумился ли ты, баронишка.

Я хотел плюнуть ему в лицо, потом подумал и сказал:

– Буду очень рад.

Один из солдат вошёл и снял с меня ошейник, после чего сел в углу на принесённую табуретку. Когда я посмотрел в его сторону, он направил на меня арбалет и произнёс:

– Ещё шаг, барон, и ты превратишься в ёжика.

Ага, подумал я, а ведь было сказано – калечить меня нельзя, убивать, я полагаю, тем более. И сказал насмешливо:

– Ну что ж, виселица свободна. Стреляй, если жить надоело.

Тот смутился – похоже, понял, что я просёк его блеф. Где-то минуту он усиленно думал, потом выдал:

– Да, калечить тебя нельзя, но мы тебя так можем избить, что мало не покажется.

Вскоре ещё раз открылась дверь, и двое других солдат внесли двухспальную койку. Поставив её, один наступил на кучу дерьма, подняв рой мух, после чего с криком отскочил и начал вытирать сапог о пол. Вдали послышались шаги, и он прекратил это занятие и вместе с двумя другими встал по периметру. Четвёртый – вероятно, их главарь – остался сидеть на табуретке и насмешливо скомандовал:

– Ложись, твоя светлость.

Я лёг. Вошла прелестная баронесса с хлыстом, который она передала одному из солдат, а затем не спеша стянула с себя платье – под ним у неё ничего не было. Вид жирного вонючего тела у меня никакого желания не разбудил, и пришлось вспомнить Эсмеральду – память о Лизе я марать не хотел – чтобы хоть как-нибудь приготовиться к тому, что должно было последовать.

– Не ломался бы ты вчера, и постель была бы помягче, и ночь была бы приятнее.

– Баронесса, – сказал я. – Если хочешь, чтобы между нами хоть что-нибудь было, отпусти девушку. – И я показал на окно.

– Ах, так, – сказала она, взяла хлыст у одного из солдат и полоснула меня – не очень сильно – по спине. Тем не менее, было больно.

– Баронесса, – сказал тот, кто сидел на табуретке, – его светлость же говорил, что барон должен остаться в товарном виде.

– Ах да, я и забыла, – сказала та со зловещей улыбкой и ударила меня ещё раз. – Вы правы, Зигфрид. Значит так, твоя светлость, – сказала она, обращаясь уже ко мне. – Твою подстилку я отпущу завтра, если она, конечно, выживет. Но только в том случае, если я буду довольна тобой. Если нет – она подохнет. Ясно тебе?

Бросив хлыст на кровать, она прыгнула на меня – при таком весе, не знаю, как у меня ничего не поломалось, но дыхание из меня вышибло основательно – и схватила за причинное место. Пару минут я подыгрывал ей, а затем схватил хлыст, обвил у неё вокруг горла и потянул. Она захрипела, сидящий выпустил стрелу из арбалета, но я вовремя сумел чуть подвинуться, а, главное, чуть подвинул её светлость, и стрела отрезала ей сосок левой груди, после чего угодила в кучу дерьма. Мухи вновь разом взлетели и начали метаться и жужжать. Я чуть ослабил удавку, и баронесса завизжала. Я закричал:

– Пошли вон, если хотите, чтобы ваша свинья осталась жива – и оставьте мне ключи, арбалет, стрелы и один меч. И чтобы никого не было на лестнице!

Они подчинились. Через полминуты закрылась дверь, и мы с милой баронессой остались наедине.

2. В гостях хорошо…

Пора было поговорить с нашими друзьями об условиях обмена пленными и выхода из сего гостеприимного замка. Я подошел к окну, которое смотрело во внутренний двор, и крикнул:

– Поговорить надо. Дело есть.

Болт, пролетевший через окно, по мне, к счастью, не попал, зато засел в заднице милой баронессы. Она заверещала.

Вряд ли кто-то услышал мои ругательства – визг стоял такой, что я думал, что оглохну. Я взял оставленный меч, отрезал кусок простыни и засунул прелестнице в рот. Затем я с огромным трудом выдернул болт из сиятельной филейной части. Сделав несколько дырок в простыне и отрезав кусок на бинты, я каким-то чудом сумел накинуть ее на крючки, находившиеся на стене над окном. Меня теперь не видели, а я всё видел.

Задницу мадам я с трудом – обхват ее был не так уж и мал – обвязал полученным бинтом. При перебинтовке я случайно дотронулся рукой до ее лобковой части (вот уж где никакого удовольствия не испытал), и она, несмотря на боль, потерлась ей о мою руку. Да, подумал я после этого, теперь бы руки помыть…

И вдруг я услышал шевеление в коридоре. Арбалет мне оставили, а вот болты, несмотря на мои условия, как-то позабыли. Я схватил только что вытащенный болт, отошел в сторону, и пинком распахнул дверь.

Мимо меня пронесся еще один болт, для моей коллекции. Секундой спустя выпущенная ответка засела в горле у того, кто был за дверью. Я с удовлетворением увидел, что это был тот самый, кто засовывал палку в Лиису. Собаке собачья смерть.

Я обратил внимание, что дядя был для того времени форменным бугаем, и его одежда, хоть и узковата и коротковата, должна была на меня худо-бедно налезть. Я затащил его в комнату, заметив с удовлетворением, что ко мне попал не только еще один арбалет (что было не так важно) с десятков болтов (что было уже получше), но и еще один меч, всяко получше, чем тот, который они мне оставили, а также хороший нож и связка ключей. Он, похоже, был доверенным лицом баронессы. А если судить по слезам, покатившимся по ее лицу после того, как она увидела его труп, доверенным лицом еще и в постели.

Я снял навесной замок с той стороны двери, а дверь оставил чуть приоткрытой, чтобы, если кто придет, было слышно. Одевшись в вонючую одежду бравого офицера, я подошел к окну и закричал:

– Вы что, хотите приготовить Spießbraten (свинину на вертеле)? Две свиньи уже есть, одна убитая, одна раненая. Ваша баронесса еще жива – и останется жива, если вы сделаете то, что я потребую. Позовите барона.

– Не можем, он еще с утра уехал.

– Куда?

– Ну если это тебя так интересует, то встречать посланников короля.

– И когда будет?

– Наверное, завтра. Так что – радуйся! Тебя скоро отсюда заберут.

– Хорошо. Тогда приведите девушек, которые сейчас привязаны к столбам. Одежду для них. Еще еды и пива. Приходите по одному и без оружия – иначе и вы последуете за вашим другом.

– Ты понимаешь, швабская свинья, что тебе отсюда не уйти. Барон скорее пожертвует баронессой, чем отпустит вас.

Да, подумал я, ничего лишнего, только бизнес. Но мне почему-то не хочется к пыточных дел мастерам Его Величества короля Сигизмунда…

– Приведите девушек, принесите еды, потом посмотрим. Кстати, еду и питье я сначала попробую на вашей баронессе – поэтому без фокусов. Несите на четверых на два дня – ведь мне еще и вашу хаврошу кормить. Не забудьте одежду для девушек.

Вскоре доставили мяса, хлеба и пива, затем привели Лиису и принесли – попросив у меня заранее разрешения войти вдвоем – другую девушку. После двух дней у столба, она не могла ни ходить, ни даже стоять. Лииса, с другой стороны, могла самостоятельно передвигаться, несмотря рубцы от плетки – которые, как я и подозревал, нанесла наша радушная хозяйка – и окровавленную промежность; я боялся, что нелюди повредили и внутренние органы, но я, увы, не был врачом и ничего сказать не мог.

Первым делом я взял ключи и запер входную дверь Затем, подумав, я достал кляп изо рта пленницы и налил ей туда немного пива, после чего засунул туда кусочек мяса и кусочек хлеба. Она все сжевала, не показав никаких признаков отравления, и закричала:

– Еще!

Но я, подумав, решил, что ей полезно и похудеть слегка, и засунул кляп обратно ей в рот, еле-еле выхватив палец – она его чуть не цапнула своими гнилыми зубами. Покормив Лиису и другую девушку, чьего имени я не знал, отодвинул кровать к двери – баронесса, решил я, может и на соломе полежать, тоже мне, барыня какая – и уложил на нее обеих девушек. После чего я задумался, не зная, как выйти из ситуации. Тактическую победу я одержал, а вот стратегическую…

Вторая девушка неожиданно открыла глаза и посмотрела на меня взглядом, полным ужаса и безысходности.

– Ты кто? – спросил я по-немецки.

– Анна, – сказала та на неплохом немецком. – Горничная хозяйки.

– А за что она тебя так?

– Мой муж работал егерем у хозяина. Три дня назад, хозяйка зазвала его к себе и заставила с ней спать. После этого, он решил убежать из замка – сказал, егеря везде нужны, а трахальщиком у нее он работать не хочет. Его поймали, и хозяйка повесила его, а меня привязала к столбу, вместе с его другом, вина которого заключалась в том, что он не донес на моего мужа. Друг его умер вчера ночью. – и она зарыдала. Я обнял ее за плечи, успокоил, как мог, дал еще пива, и спросил:

– А как отсюда можно выйти?

– Выход только один – через главные ворота. Был еще и второй лаз – в восточной стене, он через него и попытался бежать, не знал, что его заделали, – и она опять заплакала.

– Одевайтесь, девочки, – сказал я и наконец-то догадался посмотреть, что нам принесли за одежду. Один комплект был пусть и рваный, но носить его было при желании можно. Его я и надел на Анну. А вот второй оказался просто грудой вонючих тряпок. Чуть подумав, я выдал Лиисе платье баронессы. Запах от него, конечно, был еще тот, но и то, что они принесли, пахло не лучше – похоже, они редко что-либо стирают.

Ну что ж, подумал я, пора посмотреть, можно ли бежать через наружное окно. Я просунул голову через решетку и посмотрел вниз, наказав Лизе кричать, если что. Рва у стены не было, но, все равно, вниз было метров семь-восемь, а склон был каменистым. Прыгать туда было безумием – даже если выживешь, переломаешь ноги и никуда не уйдёшь. А вот решетку выломать оказалось нетрудно. – похоже, окна недавно расширили, и решетку поставили не очень качественно.

Я взял тот, первый меч, который мне оставили, когда я взял заложницу – он был похуже, чем тот, который был у арбалетчика – и воспользовался им, как ломом. И правда, решетка выскочила из слоя извести, я начал ее шатать дальше – и она упала с дребезгом вниз. Скорее всего, ее поставили по приказу хозяйки, чтобы никто из пленников от отчаяния не покончил с собой. Да, подумал я, выпрыгнуть теперь можно, но мне как-то не хочется умирать. Да и девушек нужно спасти.

И тут я увидел сброшенную сверху веревку.

3. Deus ex machina

Верёвка доставала до земли, даже с запасом. И по ней спускался, как заправский альпинист, не кто иной, как Юра Заборщиков.

Я навесил замок на дверь с нашей стороны, а через две минуты, мальчик впрыгнул в мое окно. Я его обнял и сказал:

– Так. Этого мне еще не хватало. Я кому сказал – возвращаться к своим?

– Княже, если хочешь, оставайся – а я домой. У меня под холмом две лошади, куча еды, и даже одна винтовка.

– Ты что, один?

– Один, конечно. Пока ты по ним стрелял, я бросился за лошадьми убитых, и сумел поймать одну, а, сидя на ней, ещё одну, и ушёл оттуда поскорее. Они за мной и не гнались.

– А веревка откуда?

– А была приторочена к седлу одного из коней. Думаю, чтобы пленных вязать. Ну я и увидел, куда они идут, и за тобой, только не по дороге, а вдоль её – они не шибко шли, с телегой-то.

– Молодец, конечно, но пороть тебя надо. Если б тебя поймали… а в любой деревне тебя вполне могли взять и выдать властям.

– Не бойся, княже, я чухонский язык знаю, там, на Неве, много чухонцев, выучил. Здесь немного не так балакают, но, в общем, понятно. Зашел в деревню, сказал, мол, сам я из-под Дерпта, так именуется здешняя столица – мне и рассказали, что люди из замка Киррумпэ кого-то туда везли. Да и еды мне продали – в седельной сумке деньги были. Не любят они немцев, а здешнего барона тем более. Говорят, девушки попадают в замок и исчезают.

Я не спросил, где замок, но мой собеседник плюнул в его сторону, я и нашёл его. Одна башня ещё не была восстановлена. Я забросил верёвку до какого-то выступа и забрался наверх, а далее по сколу стены до валганга. С другой стороны я увидел дозорных, с этой же стороны одна башня была восстановлена, но на ней не было часового. Я прополз по валгангу и поднялся на верх башни, когда я удостоверился, что дозорные в мою сторону не смотрели. Всё хорошо, но я не знал, где вас искать, но представьте себе моё удивление, когда я увидел, как вы высунули голову из этого окна. Ну я привязал верёвку к одному из зубцов и спустился к вам. По ней можно спуститься до земли. А привязал я её хорошо, я помор, я умею.

Я выбросил арбалет, болты, а также меч получше, из окна, затем привязал Юру к верёвке, вручил ему баклажку с пивом и узелок с мясом, и спустил его вниз. Затем я таким же образом спустил Лиису; Юра её принял и отвязал. Я повернулся к Анне – и успел увидеть, как она засунула второй меч в промежность своей бывшей хозяйки и провернула его там. Я остолбенел, а Анна вытащила его и взрезала той живот крест-накрест.

– Я у мужа слышала – от таких ран не живут, и если кому кабан живот располосует, то его сразу убивают, чтоб не мучался. Сдохни, гадина! Барон, можете убить меня, если хотите = я отомстила за мужа.

Я лишь покачал головой и сказал:

– Анна, твоя очередь на спуск.

Отправив её вниз так же, как и Лиису, я вспомнил навыки, полученные мною в университете на начальном курсе скалолазания, который там предлагали во время каникул, и спустился вниз по верёвке. Отрезав мечом двухметровый её кусок, я увидел Юру, делавшего мне знаки из лесочка. Там оказались две лошади. Анну я посадил с Юрой, а Лиису перед собой, постелив под нее взятую с собой вторую простынь – все-таки после того, что с ней сделали, ей будет больно ехать верхом. И мы отправили лошадей шагом вниз по склону.

Погони не было – вряд ли кто-нибудь понял, что пленники бежали из замка. Тем не менее, мы пытались ехать вдоль дороги, а не по ней.

Первый привал мы сделали лишь через четыре часа, когда я решил, что мы уже давно не на землях барона, и что облава – а она будет, как только они поймут, что нас нет, а хозяйка окочурилась – до нас не доберется. В речке я помыл руки, от которых все еще достаточно мерзко пахло интимными регионами покойной красотки. Осмотрел девушек, как мог – у Лиисы кровь между ног уже не текла, рубцы не гноились, так что, похоже, худшего не произошло. Анна же даже ожила, несмотря на перенесенные ей за последние два дня страдания. А вот у меня на спине загноилась ссадина от хлыста. Лииса промыла ее, положила на нее листочки подорожника, сказав, что это должно помочь.

И вдруг мы услышали цокот копыт – по дороге ехала немаленькая группа. Я взял винтовку, сделал всем знак, чтобы затаились, и прокрался поближе к дороге.

Поляков было человек, наверное, с тридцать. Большинство были конными, только один правил возком с зарешеченными окнами, предназначавшимся, по-видимому, барону фон унд цу Нойффену. А во главе процессии ехали двое – мой радушный хозяин-барон и старый знакомый, пан Казановский.

Как только они скрылись в отдалении, мы отправились примерно на восток, через леса. Вёл нас Юра, который, как оказалось, весьма недурно ориентировался на любой местности. Обеих девушек мы посадили на лошадей, сами же повели их в поводу – обе они очень устали, когда мы ехали на них вдвоём. Идти пришлось медленно, чтобы не причинять нашим дамам боли. На второй день я обнаружил кровь на седле Анны и испугался, но, как она сказала, потупив глаза, это было "то самое время месяца", а не следствие надругательств.

Мясо и пиво быстро кончились. Но Юра, потратив впустую два болта, наловчился и стрелял то зайца, то глухаря, так что мясом мы были обеспечены. Кроме того, с помощью найденного в одной из седельных сумок кресала он умел разводить костры, которые практически не дымили. Да и кое-какие ягоды уже поспели.

Как только появлялись признаки того, что мы находимся рядом с деревней, мы делали достаточно большую петлю. Тем не менее, два раза мы практически наткнулись на местных жителей, лишь в последний момент нам удавалось затаиться в чаще. По иногда выходившему из-за туч солнцу, а также по мху на деревьях (кто говорит, что в скаутах ничему не учат?), я смог убедиться, что шли мы более или менее в правильном направлении. Но на четвёртое утро, когда я уже подумал дать Юре фамилию Сусанин, мы с ним поднялись на верхушку небольшого холма. В зелёных лучах восходящего солнца перед нами предстал величественный ансамбль Псково-Печерского монастыря.

4. Родные берега

– Княже, давай я схожу в монастырь и приведу хоть кого-нибудь. А то вдруг ляхи сховались где-нибудь, как тогда, у Двенадцати апостолов…

Подумав, я согласился и написал несколько слов на листке бумаги.

– Отдашь это монахам. Да, и ещё, возьми с собой арбалет.

– Лучше уж оставь его, княже, вдруг на вас ляхи нападут, хоть какая-то защита будет. Хоть и два болта осталось всего. А я смогу так пробраться, что меня не заметят.

И, действительно, был Юра – и нет его. Лишь через полчаса я увидел, как из монастыря выехал отряд в одинаковой неброской форме. Такую носили только наши полки.

Через десять минут я оказался в медвежьих объятиях Мурата Амангалиева.

– Лёха!! Ты жив!! А мы собирались идти за тобой в Ливонию. Кто-то из беженцев рассказал, что кого-то под охраной привезли в замок Киррумпэ.

– Там я и был. Но вы бы опоздали, если бы не Юра. За мной прислали от Сигизмунда, слава Богу, что мы успели бежать. Точнее, Юра нас спас.

Мурат сжал меня ещё сильнее, и я застонал.

– Что это у тебя?

– Да так, ничего особенного. У нас врачи есть?

– Санинструктор. Идем, пусть он тебя посмотрит.

– Сначала не меня, а девушек. Им пришлось такое пережить… Кстати, а день-то сегодня какой?

– Тридцатое июня уже. По новому стилю, конечно. И вот ещё. Говорил же тебе Миша Неделин, чтобы без охраны никуда. А ты что? Всех отпустил, одного Юру оставил? Потом услышали выстрелы и прискакали, да вас уже и след простыл. Лишь лошади ваши привязаны были, да и револьвер в кустах нашли.

– Ну прости, больше так не будет.

– Ты подумал, каково было бы Лизе, если бы тебя не стало?

У меня блеснула шальная мысль, что мне тогда не пришлось бы бояться, что будет, когда она узнает о моих похождениях, но я лишь с виноватым видом кивнул. Нам оказали первую помощь, а из Печор тем временем подошёл монастырский возок, и мы отправились в Изборск и далее в Псков, где нас доставили в недавно построенную клинику. Там работали трое – двое ребят и девушка – которые прошли двухгодичный курс в Николаеве.

Нас осмотрели и сказали, что обеих девушек нужно срочно показать гинекологу, особенно Лиису. У меня же вновь воспалился рубец от хлыста, который, по их словам, "полностью уже не исчезнет". Кроме того, мой врач добавил, что мне неплохо бы и энцефалографию сделать после удара по голове. Так что дорога была у нас одна – в клинику в Николаеве.

На следующий день мы пошли вниз по Чудскому озеру до Сыренца у устья Нарвы. Место, где недавно ютилась небольшая деревенька у разрушенного замка, было не узнать – там располагался теперь город по обе стороны истока Наровы. С восточной стороны находилась гавань, где мы пересели на плоскодонку с парусом и пошли вниз по реке Нарове.

Я понадеялся, что теперь-то мы дойдём до Усть-Наровы, но нас неожиданно высадили у посёлка Кулга. Как мне объяснили, между ним и Нарвой находились водопад и несколько порогов. Уже вечерело, и нас отвезли в замок и покормили. Девушек уложили спать, а я неожиданно для себя вышел погулять по городу в сопровождении отделения охраны – иначе меня не пускали. Юра тоже увязался следом.

С моего последнего визита, город вырос раза, наверное, в два. Иногда слышалась немецкая речь, особенно в старом городе, но большинство населения изъяснялось по-русски. Улицы были недавно вымощены, разрушений военного времени я вообще не увидел, разве что кое-где, особенно в городских стенах, виднелись более светлые пятна.

Меня привлекла массивная кирха, двери которой были приоткрыты. Внутри царил полумрак, сквозь который пробивался свет полутора десятков свечей. Украшений практически не было, как это часто бывает в протестантских храмах, разве что угадывался геометрический узор на полу.

– Сын мой, храм закрыт, – услышал я знакомый голос. Исходил он от человека в сутане.

– Отец Юрген, рад вас видеть! – чуть поклонился я.

– Это вы, князь фон Николаев? – голос пастора резко потеплел. – Как я рад снова вас видеть! Я как раз собирался домой, не откажетесь ли составить мне компанию за ужином? Моя Астрид будет очень рада!

– У меня с собой охрана и мой приёмный сын.

Тот чуть погрустнел – немцы, как правило, не любят неожиданностей, тем более связанных с количеством гостей. Но отец Юрген Шнайдер – а это был именно он – сказал:

– Если их устроит стол, где обычно едят наши прихожане, то мы будем рады и им.

Фрау пфаррерин[38] Шнайдер оказалась худой женщиной лет, наверное, сорока, с растрёпанными светлыми волосами. Узнав, кто перед ней, она взяла мои руки в свои:

– Князь, я вам так благодарна, что нам не пришлось покидать свой город! Отец Юрген прислал тогда за мной, и я вернулась в город. Наш дом никто не тронул, а жизнь стала лучше, чем раньше, хвала Господу! И вам! Только благодаря вам дома не грабили, людей не убивали, девиц не лишали чести…

– Полноте, фрау пфаррерин…

– Нет-нет, и не говорите – я была в городе, когда Делагарди убивал русских, я помню, как это было. И мы думали, что русские отомстят, а вы показали редкостное благородство. Мой муж каждую неделю на службе возносит молитвы за вас, да и дома, когда мы молимся, мы тоже поминаем ваше имя…

Кормила она нас на убой – обычно, если немцу скажешь, что не голоден, то он вас не поймёт, но фрау Шнайдер могла бы дать сто очков вперёд многим хлебосольным хозяйкам. Я объелся так, что с трудом пролез обратно в дверь, да и то меня выпустили лишь после торжественного обещания вернуться к ним в будущем.

С раннего утра мы вновь сели на плоскодонку и спустились в Усть-Нарову. Как и Сыренец, это уже был немалого размера город. Но времени его осмотреть у меня не было – нас уже ждал быстрый парусник, который задержали из-за нас. И в тот же вечер нас отвели в больницу на «Победе».

Меня поначалу отправили на энцефалограмму, а затем посадили в кубрике и наказали ждать Ренату. Когда она наконец пришла, она, к моему удивлению, обняла меня и сказала:

– Молодец, что тебя не убили. А то что я Лизе бы сказала?

– А как голова?

– В порядке твоя голова. И что ты всё время ищешь приключений на неё? Я ещё понимаю, если бы Лиза тебя скалкой оприходовала – заслужил – но чтобы немцам подставиться… Давай, раздевайся. Посмотрю тебя.

Осмотрев меня внимательно от головы до пят, она промыла мои рубцы и сказала:

– Уже почти зажило.

– А правда, что шрамов не избежать?

– Увы, так оно и есть. Да не тушуйся, шрамы украшают мужчину! Вот только скажи мне, что у тебя опять за баба? Даже две?

– Почему же «у меня»? Спас я их обеих от Салтычихи немецкого розлива – точнее, нас всех троих спас Юра Заборщиков. Но это еще не означает, что у меня с ними что-то было.

Кстати, насчет Анны это было правдой – никаких любовных утех у нас с ней не было. Да и с бедной Лиисой всего один раз…

Рената недоверчиво хмыкнула, а я перешёл в наступление:

– Ну и как они?

– А тебе-то какое дело, если у тебя с ними ничего не было?

– Такое и дело, что мы стали товарищами.

– Так это теперь называется… Та, что потолще – с ней я охотно верю, что у тебя ничего не было, не в твоем она вкусе – у нее раны зарубцевались, да вот с гинекологией пока неясно. Что у нее было-то?

Я рассказал ей про сцену во внутреннем дворе Киррумпэ. Никогда я не видел Ренату в таком гневе.

– И это придумала женщина! Что с этой баронессой потом было?

– Надеюсь, что умерла в страшных муках. С взрезанным животом долго не живут. – Я не уточнил, что это сделал не я, а Анна. Рената, как ни странно, посмотрела на меня с некоторой теплотой:

– Отдала я эту Лиису одной моей девушке, которая эти два года усиленно изучала гинекологию. Посмотрим. Надеюсь, что получится ее вылечить. А та, другая – точно у тебя с ней ничего не было? – у нее все будет нормально. Оставлю я ее на те же два дня для наблюдения. На всякий случай, знаешь ли. Тебя, кстати, тоже. – И, к моему удивлению, чмокнула меня в нос.

Четвертого июля, в день независимости моей еще не существовавшей американской родины, я торжественно вышел из больницы и спустился по трапу на сушу. На причале я столкнулся с Анной и впервые разглядел, насколько она красива – стройная, в отличие от Лиисы, со светлыми волосами и голубыми чудскими глазами, а в чертах лица угадывалась славянская кровь, что делало ее намного интереснее, чем большинство эстонок.

– Анна! Ну как ты?

– Все хорошо! Вот только мне сказали, что нужно будет зайти в какое-то управление для получения документа и койки в общежитии.

– Оставайся лучше у меня, – сказал я неожиданно для самого себя. – У меня есть дополнительный диван. Будет удобнее, чем койка.

Мы пошли и сделали ей документ, а затем я привёл её в свою квартирку и постелил ей на диване. Но той же ночью я почувствовал горячее тело рядом со своим. Я сказал ей, что я женат, но она меня попросила:

– Не нужно любви. Просто хочу уснуть в твоих объятиях.

И я, подумав, что это, может, и есть лучшая терапии, согласился. Тем более, что было нежарко, и тепло второго тела уж никак не мешало. С утра ее рядом со мной не было, примерно так же, как когда-то Эсмеральды. А на следующий день, после рабочего дня, я повёл её в баню. Сначала она не хотела – в отличие от финнов, эстов от мытья отучили немцы, а ещё она испугалась жара. Но, когда я помыл её, уложил на полок, и отхлестал веником, она блаженно зажмурилась и сказала:

– Если б я знала, что баня – это так хорошо…

Ночью, она вновь пришла ко мне. Я вновь попытался заснуть в её объятиях, но она зашептала:

– Милый, прошу тебя… Я с мужем всего два месяца прожила, а теперь всё время вспоминаю людей баронессы и то, что они со мной делали. А мне хотелось бы… иначе. А то я чувствую себя грязной – там, внутри.

Я попытался её отговорить, но она лишь повторяла:

– Милый, не украду я тебя у твоей жены, не бойся. Но подари мне немного… тепла.

Следующую неделю я проверял готовность для обратной дороги. Мне показали новую модульную конструкцию в трюме «Победы», позволявшую взять с собой не три тысячи человек, а в два с половиной раза больше. Общежития, кухни, санузлы, столовые, в которых одновременно будут проводиться уроки, и, конечно, склады для дополнительного продовольствия, которое мы намеревались закупить в Испании. Подумав, я предложил вместо этого Лиссабон – Португалия, хоть и де-юре независимая, была подвластна испанским монархам, так что проблем не ожидалось. А в Николаеве, Борисове и Александрове мы решили оставить по нескольку добровольцев из числа «американцев», а также уже прижившееся там местное население.

Девятого июля произошло еще одно знаковое событие – два наших «араба», переоборудованные нашими умельцами, уходили на Бермуды. В нашей истории, этот небольшой архипелаг заселили англичане в 1609 году. Но, как мы видим, здесь история пошла по другому пути, и не могло быть исключено, что кто-нибудь – не обязательно британцы – подсуетится раньше. Добровольцев оказалось около полутора сотен, причем лишь трое из них были «американцами».

В тот вечер, Анечка упросила меня ещё раз сходить с ней в баню. На выходе мы наткнулись на Ренату, которая хоть и сделала вид, что ничего не заметила, и даже тепло поприветствовала нас, но по ее лицу все сразу стало ясно.

А на следующее утро я ушел на «Святом Владимире» в Новгород, а оттуда через Тверь обратно в Москву. Аня же осталась в Николаеве.

5. Мыши и люди

Впервые за полтора года, погода стояла прекрасная. Солнце уже наполовину утратило оранжевый оттенок и радостно светило посреди чуть зеленоватого неба. Пели птицы, где-то в вышине носились стрижи, и, казалось бы, не было полутора тяжёлых и тёмных лет, которые пришлось пережить России, да и всей Европе.

Вскоре показались серебряные и медные купола московских церквей, старых и недавно построенных, а затем и деревянные стены Скородома. Меня пронзила мысль, что Москва для меня за два с небольшим года стала практически родной, от деревянных стен Скородома и до великолепного Кремля, от ремесленного Замоскворечья и до суеты торгового Пожара, от величественного Успенского собора и древнейшего храма Спаса на Бору и до крохотных деревянных церквушек, рассыпанных по всей Москве.

Улицы в самом городе теперь были сплошь мощёные – плоды труда тысяч крестьян, пришедших в Москву искать работы и пропитания за последние два года. Конечно, от голода умерло, по рассчётам моих ребят, от сорока до семидесяти тысяч человек – стариков, детей, да и взрослых… Да, не удалось мне спасти свой народ от голода, и это навсегда останется на моей совести – "не успел", "не рассчитал", "не смог"… Конечно, как говорил мне Виталик, мы, наверное, сделали всё, что могли. Что ни говори, три или четыре миллиона, умерших в нашей истории, выжили. Южная граница, с её более мягким климатом и плодородными почвами, была теперь достаточно густо заселена, от Алексеева и до новых поселений к югу от Воронежа. Новые русские города возникли и на Урале, и идёт заселение Сибири, особенно с тех пор, как Борис, по моему совету, закрыл таможню в Верхотурье и издал указ, что так как Сибирь – русская земля, то и сборов никаких не будет.

Сотни тысяч беженцев из Речи Посполитой и шведской Эстляндии, осевшие среди великороссов на новозаселяемых территориях, ещё больше увеличили наше население. По моему совету, Борис приказал, чтобы их подселяли туда, где уже живут выходцы с земель, и ныне пребывающих в составе Руси. Общность языка и веры позволяет это делать безболезненно, и мало кто третирует новоприбывших. Проблемы есть разве что с леттами, эстами и ливами, но и те активно учат русский язык и крестятся в православие – необходимое условие для разрешения на проживание на русских землях.

А мастеровые к нам едут не только из Речи Посполитой, но и из шведских земель, и немецких, и даже из Дании, ведь там распространилась новость, что у нас платят не в пример лучше, чем у них. Им разрешено поселяться в любых городах, кроме пограничных. Для тех же, кто крестился в православие, выучил на определённом уровне язык и письмо, и официально перешёл в российское подданство, для чего была придумана особая церемония, это ограничение снималось, за исключением Радонежа, Измайлова и Николаева. Чтобы поселиться там, людям, родившимся за пределами Руси либо прожившим там менее пятнадцати лет, требовалось специальное разрешение. Тем не менее, поток мастеровых и других не ослабевал – работы для всех хватало и в Европейской Руси, а многие вливались в ряды тех, кто уходил обживать новые земли, ведь они и здесь, и там были мигрантами.

Звучало всё очень бравурно. Вот только неизвестно было, что будет, когда мы уйдём. Ведь остаются из "наших" только полдюжины в Невском устье – мы решили передать дела в Москве, Измайлово, Радонеже и Елисаветинске своим воспитанникам. А если у них что не получится, всегда есть рация. Но не факт, что Борис будет внимать их мнению – всё-таки они плоть от плоти здешней системы, где "место", определяемое тем, кто твои предки, важнее таланта. И если мы даже смогли искоренить местничество среди наших ребят, на местное общество в целом это не распространяется. Да и неизвестно, не вернутся ли и они к привычной системе, как только "Победа" выйдет из Николаева, ну или вскоре после этого.

И, наконец, я ожидал подлянки от наших польских заклятых друзей. Уже тот факт, что меня хотели похитить – пусть они и не знали, кто именно находился под Изборском – означает, что у них есть не только враждебные намерения, но и шпионы среди беженцев с их земель. И характер распускаемых их людьми слухов говорит о том, что у них есть кандидатура на должность самозванца. Кроме того, меня беспокоил побег Бельского, от которого с тех пор ни слуху, ни духу. Скорее всего, он уже в Речи Посполитой, и не факт, что он один. Но что ещё хуже, это то, что немало недовольных Борисом на троне. Вряд ли даже четверть из них – потенциальные предатели, но таковые определённо имеются, ведь в нашей истории на сторону самозванца перешли очень многие.

А что будет, если всё-таки начнётся смута… Я даже не хотел об этом думать. Радонеж, наверное, выстоит, Невское устье тем более. Планы по эвакуации Бориса, Фёдора, Марии Григорьевны и Ксении Борисовны имелись – для этого в Измайлово была предназначена специальная рота, один из взводов которой располагался в моей усадьбе в Кремле. Они же должны были озаботиться эвакуацией Святейшего. Вот только согласия самих эвакуируемых у меня не было.

Задумавшись, я очнулся только после того, как мы прибыли на Никольскую. Наскоро помывшись и переодевшись, я поспешил в Кремль. Борис принял меня с огромной радостью и, по уже устоявшемуся обычаю, мы уединились за столом в его кабинете.

Про наши "подвиги" в Радонеже, Ярославле и Костроме он уже знал. Про Нижний задумался, затем сказал:

– Царь Иоанн велел бы Бельского казнить, как только узнал бы, что тот станет предателем. Зря я не сробил тако же, но не могу я безвинного человека живота лишить. Надо было его в монастырь дальний сослать, пусть бы там Богу молился. А человека сего посадского, Кузьму, наградить надобно. Такие разумные и верные люди нам и в Москве нужны.

– Не поедет он, государю. Бает, там он на своём месте. Но, если будет нужно, соберёт воинство и придёт на твою защиту, государь. В нашей истории он так и сделал, и стал великим героем земли Русской.

– Добро, ежели так. Ну, поведай далее, что было.

То, что меня захватили и увезли в Ливонию, повергло его в ярость. Я еле-еле убедил его, что поспешные действия против поляков – не в наших интересах, и перешёл к нашим планам по его эвакуации, он отрезал:

– Я останусь в Москве, княже, что бы ни случилось. Да и Фёдор никуда не уедет. Царица и Ксения – те да.

Все мои аргументы о том, что, мол, он России нужен живым, он отмёл сразу:

– Княже, невместно то.

А потом спросил меня:

– А как ты думаешь, княже, будет смута?

– Не ведаю того, государю. Мыслю, ляхи попытаются. Но мы сможем этому противостоять, если большого предательства не будет.

– А не хочешь остаться здесь, в Москве?

– Не могу, государю, дом мой не только здесь, но и там. Но обещаю тебе, что я вернусь. А пока меня нет, трое из наших здесь останутся. И ещё семеро в Невском устье.

Затем я отправился к Патриарху, но и он сходу отмёл мои планы:

– Стар я уже, княже, чтобы от ворогов прятаться. А убьют они меня – другого Бог пошлёт, дабы спасти Церковь Русскую.

Так я и поплёлся обратно на Никольскую, в свою холодную постель, повторяя про себя строчку из Роберта Бернса: "The best laid schemes o' mice an' men gang aft a-gley” – наиболее тщательно проработанные планы мышей и людей часто приводят не туда.

6. Враг не пройдет

Еще до моего прибытия в Москву, в городе вновь поплыли слухи об «истинном царевиче Димитрии», бежавшем от «годуновских катов» из Углича и объявившемся теперь в Речи Посполитой, дабы вернуть себе причитающийся ему московский престол. Четверо распространителей были взяты в первый же день. Дураками они не были и, не дожидаясь пыток сознались, что деньги им дал некий человек, по описанию один и тот же. Его достаточно быстро распознали – это был Ванька-Немчин, доверенный слуга Дмитрия Шуйского – вот только сам Дмитрий утверждал, что «бежал сей сукин сын» с немалой казной еще в начале июля.

Рано утром двадцать восьмого июля, на следующий день после моего возвращения, меня разбудили ни свет ни заря. Пришла радиограмма из Алексеева – там объявились перебежчики из Киева. По их словам, за две недели до того на Софийской площади староста самборский Ежи Мнишек представил народу «брата круля нашего Его Величества Сигизмунда русского царевича Димитрия Иоанновича, его же Господь спас от людей безбожного самозванца Бориски».

– Занятно, – сказал Ринат, когда я поделился с ним этой новостью. – А самое интересное, насколько это произошло именно так, и какие подробности эти «перебежчики» опустили. Ведь это может быть и деза. Хотя, конечно, вряд ли – ведь к этому все и шло. Но вот хотелось бы узнать детали.

– А зачем они?

– Ну, хотя бы, нам неизвестно, как выглядит сей «Димитрий». А то мы могли попытаться понять, кого именно ляхи выбрали на эту роль. Еще было бы интересно, кто при этом присутствовал. К чему они призывали – не удивлюсь, если там был клич типа «вступайте в армию царевича Димитрия». Эх, не создали мы внешней разведки… Иначе бы у нас были ответы хоть на часть этих вопросов, да и узнали бы мы об этом раньше.

– Да, и еще хотелось бы знать, почему именно в Киеве.

– Так он же вроде столица…

– Столица чего? В 1324 году Литва захватила Киев, а в 1362 окончательно присоединила. И в 1470 литовцы расформировали Киевское княжество, сделав его воеводством. За это время его не раз жгли то одни, то другие, а в 1482 Менгли-Гирей его практически сровнял с лицом земли. С тех пор он – малозначимый окраинный город, который к тому же был передан в состав польских королевских земель в 1562. Живут они лишь торговлей с Москвой – особенно теперь, после Черниговского мира. Но сам город в плачевном состоянии; Рейнгольд Гейденштейн посетил его несколько лет назад и написал, что город до сих пор в руинах, и худо-бедно заселен лишь купеческий Подол. Скорее всего, поляки начали восстановление Верхнего г