Горячее лето 42-го (fb2)


Настройки текста:



Алтухов Юрий Алексеевич Горячее лето 42-го

Глава 1

Темноту, сплошную, кромешную темноту, прорезала яркая вспышка света. Даже через закрытые веки, он ослеплял и вызывал желание ещё крепче зажмурить глаза. Какое-то дурацкое состояние, как после наркоза — в голове шум, тело, будто чужое. Сознание постепенно возвращалось. Почему я ничего не слышу? Лежу на чём-то сыром и холодном? От холода меня передёрнуло, знакомый звук послышался где-то вдалеке, словно через вату. Бум! Грох-ох-ох-хррр!

Гроза, что ли заходит? Свет погас, опять воцарилась жуткая темень. Ночь? Пробую открыть глаза. Точно — ночь. Лежу на песке, недалеко от воды, вот и тянет холодом и сыростью. Что-то, вроде, начинает проясняться в мозгах. Вот — дымком потянуло.

Вдалеке, опять, раздался протяжный грохот, как будто, кто-то большой и грозный, глухо кашлял и сердито ворчал. Дымом пахнуло явственней. Костёр, наверное, горит поблизости. Лежу на спине, руки раскинуты в стороны. Почему не видно звёзд? Темнотища, какая! Тут слух мой, различает близко, совсем рядом где-то, плеск и тихое журчание воды и "больная" голова, наконец, окончательно врубается в происходящее. Я — на берегу Дона. Лето. Рыбалка!!!

Очухавшись, и немного придя в себя, стал соображать — что же я тут делаю, один, лёжа на прибрежном песке? Нас же было трое? Рыбалка? Да помню я все! Или почти все. Как приехали — помню. Как палатку ставили — помню, даже помню, как сома тащили. Как "стол" накрывали, тоже помню. А вот после второй бутылки — уже эпизодами вспоминается. Как в "Джентельменах удачи" — тут помню, тут не помню! Вечер был долгим, до ужина, а потом как-то резко все ускорилось. Начинало смеркаться. Гроза заходила с запада. Далеко в степи, время от времени озаряя черные тучи, блистали вспышки молний, но грома еще не было слышно. Друзья мои засуетились, начали стаскивать шмотки в палатку, накрывать брезентом мотоцикл.

Но, мне кажется, я у них больше под ногами мешался, вот за это, меня и послали, причём далеко и лесом. Дальше, насколько помнится, я двинулся в сторону ближайших кустов, по "малой нужде", так сказать, пообещав своим товарищам, в скором времени вернуться и поведать им все, что я про них думаю.

В это самое время, из громадной, чёрной тучи, блеснула яркая вспышка молнии. И всё. Больше не помню, нифига.

Чего это дым от костра как-то странно пахнет? Да нет, воняет даже. Противный запах какой-то, дышать прямо нечем. Может у ребят тряпка в огонь упала?

Да, помню хорошо, что костёр мы разжигали, уху варили, но огня сквозь кусты не видно. Странно это всё как-то. Похоже, водка, всё же была палёная. Сколько раз говорил брательнику, чтобы не брал в киосках самую дешевую — сто процентов подделка.

— Ребята! Витёк! Колян! — позвал я вполголоса. Никто не ответил. Невдалеке что-то опять громыхнуло. "Гром, наверное", — успел подумать я, и тут, послышался нарастающий свист и, приблизительно, в ста метрах от меня, сверкнуло пламя, и раздался оглушительный грохот взрыва. Над головой противно просвистело. Я непроизвольно вздрогнул и внутри как-то всё сжалось. Рыбу, что-ли, какие-то балбесы взрывчаткой глушат? Почему ночью? Не видать же ничего. А вообще, за такое и схлопотать недолго, если только это не менты или кто-то, кто твёрдо уверен в своей полной безнаказанности. Все эти мысли, в один момент пронеслись у меня в голове, тут, снова, послышался приближающийся свист, снова лупануло ещё ближе ко мне — раз, второй, третий.

" — Это что ж такое?! Мама дорогая! Что за глупые шутки с огнём! Пропадёшь тут, не за понюх табаку! Нужно срочно уматывать отсюда, пока башку не оторвало!"

— Мужики, хорош, ерундой заниматься! — что было сил, заорал я. Во внезапно наступившей тишине, откуда-то слева, послышался чей-то приглушенный стон. " — Вот, блин, так я и знал, уже навернули кого-то! "


— Николай! Витька! Это вы? Отзовитесь же, паразиты, какого хрена молчите? — в ответ кто-то опять простонал, да жалобно так, аж сердце сжалось в нехорошем предчувствии. — Вот же блин, что делать то?

Пополз на карачках, не поднимаясь, в ту сторону, откуда слышался стон. Почти у самой воды наткнулся на человека, лежавшего без движения ничком на песке. Еще и темень эта, хоть глаз коли! Не видать ни зги. Тронул человека за руку, он застонал. Хотел перевернуть его на спину, лицом вверх, дотронулся до спины — рука моя наткнулась на что-то липкое. Кровь, что-ли? Да он ранен, причем, похоже, весьма серьёзно! Ну, это ладно, аптечку, какую-никакую мы с собой всегда стараемся брать. Ведь мужика нужно осмотреть — где и что задето, перебинтовать и скорее доставить в ближайший сельский медпункт, там у них и медикаменты должны быть, да и специалисты быстрее сообразят, что с ним делать нужно. Снова взялся за руку, потянул на себя, что бы перевернуть, мужик зарычал и каким-то диким, внутренним голосом прохрипел:

— Не тронь! Положи, не трогай! Мне уже не поможешь, всю спину осколками посекло! — он на несколько секунд замолчал, словно собираясь с силами.

— Слышишь, дядя, какие осколки? Тебя взрывом контузило, что ли? Сейчас мы тебя перевяжем, и на мотоцикле, живенько до Распопинской станицы домчим! Там врачи тебя быстро на ноги поставят, ты держись, только, не раскисай!

— Распопинскую, позавчера, немцы захватили! — прохрипел мужик, и снова обессилено затих, переводя дух и собираясь с силами.

— Какие, блин, немцы? Нет, ну ты точно контуженный! Эк тебя, приложило-то, крепко как! Сейчас, кликну ребят, и поедем. Ты лежи только, не дёргайся.

Я почему-то подумал, что вот, он сейчас потеряет сознание или даже помрёт, прямо вот на этом самом берегу, у меня на руках и не буквально, а натурально, и мне стало как- то не по себе. Страшно мне вдруг сделалось. И я вспомнил, что с ранеными, или пострадавшими в несчастных случаях, нужно обязательно разговаривать, что бы они, не теряли сознание. И я начал говорить все, что взбредет в голову:

— Ты не молчи! Слышишь, мужик! Ты это, не спи, давай! Как тебя звать-то хоть скажи! Ты чего делал-то тут? Ну, говори же ты, не молчи! — "сыпал" я один вопрос за другим и уже отчаялся получить хотя бы один ответ на свои многочисленные вопросы, как вдруг раненый, словно очнувшись, слабым от потери крови голосом, начал говорить какие-то непонятные вещи:

— Свистунов я, Акимом звать. Немцы там, ребята. Приказ… Я должен выполнить приказ… доложите лейтенанту Александрову, что я переплыл, телефон вот только утоп… Скажите, что минами нас накрыло… Приказ…. В документах, письмо с адресом, отпишите жене и матери моей, как принял смерть свою Аким Василич Свистунов. Пусть знают… — он снова замолчал, переводя дыхание.

Вообще, фигня какая-то! Опять двадцать пять, снова он про немцев! Чего он там бормочет? Немцы какие-то. Приказ, доложите лейтенанту Александрову. И тут, неожиданно, с высокого придонского холма взлетела ракета. Прочертив в ночном небе яркую дугу, зависла, освещая всё вокруг мертвенно-бледным светом. Я посмотрел на раненого, и слегка обалдел — он лежал в военной форме, образца первой половины Великой Отечественной войны, вся спина пропитана кровью, в некоторых местах гимнастёрка была пробита, наверное, осколками. С левой стороны от него, лежала катушка полевого телефонного кабеля, причём, мужик вцепился в неё мёртвой хваткой, а под своими коленями я обнаружил карабин, который, сначала, в потёмках, принял за палку или корягу, валяющуюся на берегу.

Ракета погасла, темнота снова окутала всё вокруг. Раненый замолк и не шевелился. Ну и дела! Что вообще происходит? Где товарищи мои? Да кто он вообще такой? Ну что военный это и так видно, но ведь в этой местности никаких учений, вояки, сроду не проводили. И что мне, наконец, делать с этим раненым и, похоже, весьма тяжело, дядькой?

— Андрюха! Ты где? Отзовись! — послышался громкий голос моего брата.

— Колян! Здесь я! Быстрее сюда! Тут мужику хреново, ранен он, помощь ему нужна!

Раздались звуки пробирающихся через заросли ивняка моих товарищей. Сухие ветки трещали под их ногами, они шли напролом, на мой голос, как два боевых индийских слона. Выбравшись из кустов, которые росли густой стеной на прибрежном песке, и первым делом отматюкав меня, за то, что долго не отзывался, они перешли к вопросам:

— Ты не знаешь, Андрюха, что это за праздник жизни такой, кто-то себе устроил? С взрывами и прочим фейерверком?

— Витя! Я не знаю, что это за праздник и кто его устроил, потом разберёмся, а сейчас, я знаю точно одно — вот человек лежит, у него вся спина в крови. В форме бойца Красной Армии, в одной руке катушка кабеля "полевика", в другой — "берданка". Ему, нужна срочная медицинская помощь, а так как, из нас троих, в медицине никто шибко не разбирается, желательно перевязать его и как можно быстрее доставить в ближайший медпункт, а то он, похоже, крови много потерял. Бредит, что ли, говорит в Распопинской немцы, приказ какой-то у него, он должен был доставить его лейтенанту Александрову, по-моему. Я не знаю, откуда он тут появился, может у военных учения какие-нибудь идут, но в больничку ему надо срочно. И что вообще, блин, творится? Не могли же мы с литра "отрубиться". Вы чего не отзывались? Я вам орал, орал, а вы заныкались в кусты и молчок!

— Да ничего мы не заныкались! Просто, когда ты в кусты ломанулся, молния шарахнула, да так, что мы выключились, на какое-то время, — ответил брат. — Очухались, глядим — ночь на дворе, тут еще взрывы эти, потом — ракета. Решили тебя идти искать, а то мало ли, чего могло с тобой приключиться.

— Я-то в норме. С мужиком вот, нужно что-то делать срочно, а то он, не ровен час, помрет от потери крови. Аптечка в мотоцикле? Палатка, лодка, на месте? Тогда берите, аккуратно его под руки, а я за ноги возьмусь.

Тащим к палатке, там фонариком подсветим, перевяжем товарища военного, на первый раз должно хватить. Ближе всего — Распопинская, думаю, туда его повезем, там, у местных спросим, где врач или фельдшер живет, а нет — может, кого с машиной найдем, в Серафим на мотоцикле его везти не реально. Ну а там-то, его уж точно должны в больничку принять.

Ребята согласились, я повесил на плечо карабин и взялся за ноги, пацаны — за руки и мы, как можно осторожней потащили Акима Свистунова к месту нашей стоянки. Он тихо стонал, но еще держался — значит живой! И это уже хорошо.

Положив тело возле палатки, включили фонарик и стали осторожно снимать с раненого гимнастерку. Он стонал, скрипел зубами, но держался молодцом. Не разбираюсь я в осколочных ранениях, ну не медик я! Но три раны, из пяти присутствующих на спине Свистунова, не вызывали сильного беспокойства — так, царапины почти. Но вот две другие — на правом плече и слева, ниже поясницы, в общем, почти на заднице, особого доверия не внушали. Кровь из них продолжала сочиться.

Обработали царапины перекисью и йодом, замотали, как смогли, а на более серьёзные раны, наложили тампоны из бинта и ваты. В общем, мы потратили почти весь запас бинтов, который у нас имелся в наличии. Виктор поднял важную тему:

— Слушайте, а как мы его на "Ижак" посадим? Как вообще его везти в таком состоянии?

— Как, как! Да так! — это Николай, решил высказать свою точку зрения. — Подложим в коляску одеяла, фуфайки. Ну, в общем, помягче, чего-нибудь, брезентом накроем и порядок!

Мне мысль брата показалась разумной, но я, всё же решил внести небольшое дополнение:

— Только на голову ему, шлем оденем, что бы не разбил, когда на кочках трясти будет. И это, пацаны, кому-то надо будет здесь остаться, сами понимаете — вчетвером мы отсюда, тем более с раненым, не уедем. Отсюда до Распопинской минут сорок, ну максимум, в потёмках — час. Запасная двадцатилитровая канистра в люльке лежит, так что, бензина должно хватить, туда — обратно, и до дома, в принципе, останется. Ну а не хватит, в Серафиме дозаправимся. Так значит, кто едет, кто остаётся?

Колян думал недолго:

— Ясное дело, я за рулем. А вы сами смотрите, кто едет, кто не едет. Мне как-то без разницы, только быстрее давайте, а то и есть охота, да и поспать бы не мешало. Хотя какой теперь сон? Всю ночь теперь промотаемся, как пить дать.

— Я с Коляном поеду, — сказал Виктор, — и я понял, что остаюсь в лагере, на охране "имущества". Все вместе, стали в темпе готовить мотоцикл к поездке. Для брата, ночные гонки на мотоцикле, причем любой марки, не представляли из себя ни чего нового, поэтому, за "водилу" я был спокоен. Но все же, решил дать отъезжающим, несколько советов, на дорожку.

— Витёк! Ты мужика придерживай, чтоб не выскочил, особенно голову, ты же знаешь, как Колян гоняет. А то приедете в станицу, а пассажира нет, придется назад ехать, искать в потёмках, бензин зазря жечь, так что, это к тебе, Николай, относится — сильно не газуй — пытался я шуткой поднять настроение ребят.

— И еще, пацаны. Постарайтесь там, без милиции как-то обойтись, а то начнётся — протокол, где взяли, да что по чём. Короче, нам этот лишний геморрой ни к чему — приехали, сдали товарища, куда следует и обратно бегом. Все понятно?

— Да ясно все. Давай, короче, погнали мы.

Втроем, в темпе загрузили раненого, Колян газанул пару раз, для порядка, включил свет, и ребята умчались в ночь.

Мельком посмотрел на светящиеся в темноте стрелки "командирских". Они показывали полпервого ночи, и с удивлением заметил, что с момента, когда мы решили нести Свистунова к палатке, до момента отъезда моих товарищей, прошло чуть меньше часа. "В принципе, в темпе управились. Где-то через два с половиной, максимум — три часа, нужно ждать их назад, если конечно все пойдет нормально и по дороге ничего не случится".

Чем же мне заняться, пока их нет? Я присел на бревно, лежащее у почти потухшего костра, и призадумался над всем, что с нами произошло в эту странную ночь…

Ребята уехали, я остался. Сидел возле еле тлевших углей на бревне и думал:

" — Сумасшедшая какая-то ночь. Вот, бывает же так — вроде еще ничего не произошло, а чувство такое, что должно что-то случиться, вроде предчувствие какое или интуиция, (называйте, как хотите). Или уже случилось? Гроза эта, взрывы непонятные, дядька раненый. Аким — имя старинное, сейчас так уже не называют родители детей своих, по крайней мере, это первый Аким, которого я видел за всю свою недолгую биографию. Да ладно, чего голову забивать- то, в конце концов, завтра еще денёк здесь перекантуемся и домой. Хватит с нас приключений, как говорится: хорошего — понемножку. А еще берданка эта — чего же с ней делать? Сдать, куда следует, спрятать до лучших времен или, все же с собой забрать?

Так-то, вещь в хозяйстве нужная, мало ли, чего в жизни приключиться может, а с другой стороны — УК РФ, с которым не поспоришь и который, хочешь-не хочешь, нужно чтить и уважать, иначе себе дороже выйдет. Хотя, сказать по чести, кто его нынче уважает? Да еще Аким этот, очухается, и станет с претензиями приставать. Хотя кто он нам? Сват? Брат? В принципе — никто. Он нас не знает, мы его не видели, и все дела. Так что карабинчик, мы, наверное, оставим себе, пока, а там будем посмотреть, как говорится.

Ружьишко хоть и раритетное, но выглядит почти как новое, только вот в песке. Кстати, надо бы карабин почистить и смазать. " — Оружие, однако, уход любит, и если содержать его в порядке и чистоте, то в трудную минуту оно тебя не подведёт, а может даже и очень выручит," — как любил повторять мой армейский старшина-афганец, прапорщик Абросимов. Он, из "калаша", белку в глаз бил, я лично имел возможность, лицезреть, сей "фокус-покус". Впечатляет, однако.

Итак, тряпки есть, шомпол знаем, как вынимается, хоть от песка карабин протру, пока всё равно делать нечего. Повыщёлкивал затвором патроны из магазина, положил в карман куртки. Там же еще, на ремне, подсумок был. Гимнастёрку с ремнем мы сняли, в палатке все лежит. Или два? Сейчас посмотрим, как у нас дело с боеприпасами обстоит. В двух подсумках оказалось четыре обоймы, по пять патронов в каждой и ещё те, что были в магазине. Итого — двадцать пять штук. Не густо, конечно, но что поделаешь, всё-таки, это больше чем ничего. Кстати, там, в гимнастерке документы должны лежать.

Полюбопытствовать что-ли? Ладно, займемся этим чуть погодя, после чистки оружия.

Спустя полчаса…

Подкинул сухих веток в костер, подул на тлеющие угли и сначала пошел дым, а затем, потрескивая, вспыхнули разгораясь, весёлые язычки пламени. Прошло полчаса, как уехали мои мотоциклисты. От нечего делать, протёр чистыми тряпками карабин и патроны, зарядил оружие, а остальные боеприпасы разложил по подсумкам. Похлебал остывшей, наваристой ухи из сома и теперь снова присел на бревно у костра.

Курил и думал: " — А ведь там, в гимнастёрке Акима, если он и вправду тот, за кого себя выдаёт, должны, по его словам, находиться письма и документы. Вот сейчас и посмотрим, что это за Аким".

Швырнув окурок в костер, я вытащил из палатки окровавленную солдатскую рубаху и порывшись в карманах, достал небольшую пачку бумаг. Снова присев у огня, я внимательно осмотрел найденное. И то, что я увидел, повергло меня в шок. Ничего, оказывается, не закончилось. Всё только начинается…


И как подтверждение моих "весёлых" мыслей, за лесом, на высоком донском берегу, где-то в том направлении, куда уехали ребята, послышался несусветный шум. Хотя шум, это мягко сказано. Я отчетливо услышал пулеметную дробь, и не менее четко увидел, что часть трассирующих пуль пролетали над лесом на нашем берегу и терялись в реке, или пропадали в лесных зарослях противоположного берега Дона. Почти в тот же миг, в небо, в той стороне, откуда раздались выстрелы, взлетели, одна за другой, несколько осветительных ракет.

" — Вот это шум до небес! Господи, спаси и сохрани моих друзей, ведь они даже не подозревают, пока, во что мы вляпались!", — слова этой просьбы-молитвы непроизвольно пронеслись у меня в голове. Дальше, все пошло еще интересней — с противоположного берега Дона, в ответ на выстрелы с нашей стороны, тоже раздались пулеметные очереди. Глухо так: — тах, — тах, — тах! И ещё раз, и ещё. Перестрелка с берега на берег длилась минуты две-три и так же неожиданно закончилась, как и началась. Лишь на моем берегу, время от времени, продолжали взлетать в ночное небо ракеты. С тревогой вслушиваюсь в окружающую темноту и, наконец, с облегчением слышу приближающийся треск мотоцикла.

" — Назад возвращаются! Слава тебе Господи!"

Действительно, не прошло и десяти минут, как на поляну выскочил "Ижак". Колян заглушил двигатель, и они с Виктором подскочили ко мне. Дико вылупив глаза, отчаянно жестикулируя и перебивая, друг друга, заголосили:

— Нет, ну ты видал?! Что за ерунда?! Это же война какая-то! Самая настоящая война! По нам стреляли из пулемёта! Нет, ну ты видел? Трассерами хреначили! Вообще, писец какой-то! Колян! Ты слышал, как нам орали по-немецки — "Хальт! Аларм!", дальше я не понял, они сразу палить стали. Спасибо ты развернулся почти на месте, мы с товарищем, который в люльке лежал, чуть не вылетели! Нет, это что ж такое здесь творится?

— Погодите, не тарахтите! — решил я остудить градус их нервного напряжения, хотя по товарищам было видно, что опасность была, более чем реальной, и они несказанно рады, что сумели чудом её избежать.

— Может это кино снимают? Про войну, вроде "Они сражались за Родину", ведь его же где-то в этих местах снимали, по-моему, под Клетской. Может немцы ваши — это массовка и у них сегодня ночная съёмка по сценарию? Ну, или что-то в этом роде. Или у "вояк" учения начались и они с вечера в этот район подтянулись, поэтому мы и не видели ничего, когда ехали сюда?

Я выдавал версию за версией. Основную и главную — решил оставить "на закуску".

— Так что зря вы тут панику поднимаете, патроны, похоже, были холостые, ну там и пиротехника всякая. Наверное.

— Какая, нафиг, пиротехника! Какие холостые! Мы все в армии служили, на стрельбище ходили, причем некоторые и днём и ночью, и холостые выстрелы от боевых, как-нибудь уж, отличить сумеем! — Витек прямо пыхтел от негодования.

— Я тебе серьезно говорю — пули над нами свистели

самые настоящие. И ни какая это не массовка, а натуральные фашисты! Блин, да они нас чуть не ухлопали! Спасибо Колян вовремя среагировал, иначе они бы из нас решето сделали! Он свет выключил и обратно, не знаю как, в потёмках помчался.

— Ты трассеры видел? — горячился Николай, — Какие же это, на хрен холостые? Сам подумай. Нет, чудом мы ушли от них. Ну, это ладно, что делать-то теперь? Насколько мне известно, другой дороги отсюда нет.

— Я вот думаю, ребята, нам вообще, ОТСЮДА, дороги нет, — решил я наконец добавить ложку дёгтя в "историю о счастливом избавлении от погибели". Ведь они, наверняка уже решили, что все позади и опасность уже миновала.

— Это ты о чем? — тихо спросил Виктор.

— Да всё о том же. Уж не знаю как, даже не спрашивайте, но попали мы, ребята, на самую настоящую войну. На ту, которую по истории в школе плохо учили, на Великую Отечественную. И год сейчас не 1996-й, а скорее всего — 1942-й, месяц, — июль, судя по тому, что товарищ сержант нам поведал в бреду. Значит, действительно, немцы захватили Распопинскую и теперь, по берегу Дона в оборону становятся. Наши, стало быть, на той стороне, откуда Свистунов приплыл, может на этой стороне тоже наши есть, но мало. Или те, кто отойти не успели, или Красная Армия где-то здесь плацдарм держит.

— Ваня, родной! Ты тут остатки водки, что ли нашел и в одну харю выдул? Ты что за бред несёшь? Этого просто не может быть! — сказать, что товарищи мои обалдели, значит не сказать ничего. На некоторое время на них "напал столбняк". Чтобы вывести их из ступора, я решил показать им то, что я нашел в кармане гимнастерки Акима Васильевича Свистунова, 1911 г.р., члена ВКП (б) с 1940 г. Печать, фото, все как положено, только слегка размыто водой, все-таки успел он, пару раз нырнуть, прежде чем его ранили. Так что вид красноармейской книжки и партбилета, вывел моих друзей из состояния лёгкого обалдения.

— Так это, мы что, натурально, в 42-ой попали? Вот же блин, ничего себе! Не было печали, как говорится, повезло, так повезло! — "восхищался" Николай. — И что же нам теперь делать-то, в такой ситуации?

— Да погоди, ты, про ситуацию! — перебил я брата. — Вы не смотрели, как там раненый наш?

— Я сейчас! — и Виктор метнулся к мотоциклу. Через пару секунд раздался его уверенный голос:

— Живой! Вроде дышит!

— Я не понял, он живой или дышит?

— Живой, а то какой же! И как ни странно — дышит!

— Ну, слава Богу! Это уже хорошо, — сказал я с облегчением, — а то, я думал, растрясёте вы его по дороге. Теперь, нужно срочно думать, что же нам дольше-то делать, хлопцы?

Брат, недолго думая, решительно заявил:

— Раз пошла такая пьянка, будем фашистов бить, а то — что делать, что делать. Других вариантов, для трех здоровых парней в нашем возрасте, я не вижу!

— Ну, ясное дело, как только немцы узнают, что ты здесь и собрался их бить, сами сдаваться прибегут. Коля, брат, таких "Трех богатырей" как мы, они точно ещё не видели!

— Ну а что такого? — удивился Николай. — Вся страна воюет, а мы дефективные? Предлагаешь по чердакам и сараям скрываться? Я не согласен! Воевать, так воевать!

Тут у Виктора голос прорезался:

— Ты чего это, дядя, развоевался? Политику партии и правительства, мы тут все понимаем правильно. Раз так получилось, нужно не спорить, а наоборот, держаться друг за друга, иначе пропадем мы здесь, поодиночке. Если есть, что сказать по делу, говори, а нет, значит давайте вместе думать, как теперь выкручиваться будем. Ты же, Николай, видел сам, атлас схем сражений в этих местах, дальше по Дону, сейчас такое творится, а через некоторое время, в Сталинграде, вообще "жара" начнется. Так что нужно хорошенько подумать, как нам дальше жить. Здесь и сейчас. Ты как думаешь, Андрей?

— Мужики! Давайте подойдем к этому вопросу серьезно, потому, что это буквально — вопрос жизни и смерти. Итак, что мы имеем: на дворе 1942 год, предположительно — июль месяц, число какое не скажу, но судя по тому, что немцы уже на этом, западном, берегу и заняли Распопинскую, где-то вторая половина. У нас на руках раненый сержант Красной Армии, одна винтовка на троих и 25 патронов. И кого ты, Коля, собрался бить, с таким "громадным" арсеналом? Нет, ну есть еще топор, два перочинных ножа и монтировка, но наших проблем они решить не смогут. Согласны?

Ребята слушали молча. Похоже, до них начало постепенно доходить, в какую "историю" мы влипли.

— В общем, слушайте сюда. Раненого нужно срочно доставить в медсанбат, и скорее всего, придется нам плыть на ту сторону. И не факт, что наши, в потемках, не примут нас за немцев. Сами понимаете, чем нам это грозит. И еще. Даже если мы и переплывем удачно, и нас не пристрелят наши, я уж не говорю про немцев, сами видели, как они действуют — пускают ракеты и лупят по всему, что шевелится, даже не смотря на все это, есть такое опасение, что наши, для нас сейчас могут оказаться пострашнее немцев.

— Это что за новости? — с недоумением вопросил Николай.

— Коля, ты про НКВД, или Особые отделы, при подразделениях нашей родной, Рабоче-крестьянской Красной Армии, что-нибудь слышал? Для чего они вообще нужны, чем в смысле занимаются?

— Да слышал, не дурак, знаем, чем они занимались, — недовольно буркнул брат. — Дальше-то что?

— А то, что всех, голозадых товарищей, приплывших с этого берега без документов, начнут проверять и крутить, и со всех сторон рассматривать — кто, да откуда, да с какой целью. А может вы "шпиёны англицкие"? Кто ж вас знает, товарищи дорогие. Так что, с "особистами", ухо надо держать востро. Это ясно? Нужно придумать "легенду" правдоподобную — кто мы, откуда, как здесь очутились, в таком виде. Имена и фамилии, я думаю, можно оставить, но говорить нужно, что мы из какого-то села или станицы на этой стороне Дона. Вроде нас призвали, а мы, до места сбора, добраться не успели. Например, в Серафимович, там, по-моему, райвоенкомат находился. Помнишь, Колян, у деда карточка была, там, где они в форме довоенной, в фуражках, с шашками сидят и надпись — Усть-Медведицкий военный округ? По-моему, и Михайловка к нему раньше относилась. Скажем так: шли в военкомат, но тут немцы, и всё такое, мы к Серафиму сунулись, а там всё перекрыто, ну пришлось сюда подаваться. Тут наткнулись на раненого сержанта, оказали первую помощь, личное оружие и документы, опять же, сберегли, не бросили. Лодку, если что, у немцев сперли. Главное — на земляков, из одного колхоза, не попасть, в этом случае нас в два счёта раскусят.

— А почему бы не сказать, что мы из Михайловки? — удивился Виктор.

— Потому, что на эту сторону, в какой-нибудь отдаленный хутор Тюковной или Ягодный, сотрудники НКВД запрос не отправят, они уже фрицами захвачены, а в Михайловку очень даже запросто пошлют запрос. Или еще проще сделают — по телефону позвонят в родной военкомат, и сразу все встанет на свои места. Там скажут, что данные граждане в списках не значатся, в городе никогда не проживали (по крайней мере, по данным на 42-й год), и следовательно, кто мы? Правильно! Шпионы, диверсанты и просто — враги народа. А с ними, здесь и сейчас, у НКВД разговор короткий, отведут в лесок ближайший и "привет родителям!".

— Какой привет? — тихо спросил Коля.

— Расстреляют, нафиг, по законам военного времени и всё. Кстати, никто не помнит, когда приказ номер 227 вышел? — Виктор почесал затылок и тяжело вздохнул.

— Нет, Витёк, точно не помню, где-то между 22 и 29 июля, но 29-го его точно уже зачитывали в войсках. — В общем, так, "шпионы и диверсанты", мы из хутора Блиновского. Стоит он на речке Цуцкан. Помните, года два назад, мы через него проезжали, когда были в командировке? Далее, неделю тому назад, мы были призваны в ряды РККА, ехали с сопровождающим на "полуторке", налетели немцы и разбомбили нашу колонну, скажем там еще беженцы были. Рядом взорвалась бомба, нас выкинуло из кузова, слегка контузило. Сопровождающий погиб, машина перевернулась и сгорела.

Так что, "косим" под контузию, с частичной потерей памяти. Но настрой боевой, готовы бить "фашистскую гадину" и все такое, в том же духе. И еще. Документы были у сопровождающего, и они значит, того, ну, в смысле сгорели. Имена, фамилии оставим прежние, мы с тобой Микола — братья, ты, Витя — наш односельчанин, мы друзья с детства. Теперь, давайте подсчитаем, кто у нас какого года рождения. Сейчас 42-ой, нам с тобой Виктор по 25 лет, а тебе Коля — 24. Значит, здесь мы с Виктором 17-го г.р., а ты, брат — 18-го. Но есть одна загвоздка.

Если мы пойдем по этим годам, то у "компетентных органов" может возникнуть закономерный вопрос: " — а почему же, вас раньше не призвали?". Возраст у нас такой, что по любому, мы уже должны были бы отслужить срочную службу и какого мы тут по тылам кантуемся, в такой трудный для Родины час — вопрос, конечно, интересный. И я не знаю, что мы будем "плести" в таком случае. Потому, что если мы скажем, что служили, вот тут то, нам и кердык — "раскусят" нас запросто.

Во-первых, справки могут навести, во-вторых, мы же ни одной воинской части не знаем толком, и в реалиях здешней жизни, разбираемся пока не очень хорошо. Так что, давайте скажем: окончили школу шоферов, ну, допустим, в Сталинграде, там сейчас такое начнётся, что проверять замучаются. Николай, ты про свои права, тракториста-машиниста широкого профиля, наверное, пока забудь, на время. Если будем говорить, что мы водители, есть шанс попасть в одну часть, а так тебя в танкисты могут "законопатить" свободно. Ну, как вам такой план?

— Нормальный. Пойдет! — ответили ребята.

— И ещё одна маленькая просьба, от меня лично, для нашего же, общего здоровья и благополучия: не забывайте — вы контуженные, поэтому меньше говорите, больше слушайте. Проблемы со слухом и заикание (легкое), не возбраняется. В любом случае, помните — лучше быть живым дураком, чем крутым покойником.

Думайте, прежде чем, что то сказать, так как наш современный язык и обороты речи, слова современные, которые могут выскочить невзначай, могут стоить нам не только свободы, но и жизни. Со шпионами и диверсантами, сейчас, разговор короткий.

В общем, нам с Витькой по 18 лет, а тебе Коля 17, дни рождения прежние, родились мы в 24-м году, а ты, брат, в 25-м.

Теперь насчет одежды и всего остального. Все нужно оставить здесь, и желательно спрятать все как можно лучше. "Ижак" в овраг, и ветками закидать хорошенько. Палатку, шмотки, документы, часы и прочее — закопать.

Придется нам голышом на тот берег переправляться, потому, что даже трусы у нас, извиняюсь, нездешнего вида и выдадут запросто. Вы слушайте внимательно, и хорош ржать, шутки кончились, все, что я до вас пытаюсь донести, вам нужно будет в точности воспроизвести на том берегу, иначе — нам всем хана. Ясно?

Ладно, поехали дальше. Насчет, почему голые. Тут так. Узнав, что эта сторона почти вся занята немцами, и в Серафимович не пройти, решили пробиваться, к своим, то есть, переплыть ночью Дон, но попали под пулеметный обстрел, что имело место быть не так давно. Одежда — ку-ку, в смысле уплыла-утонула, а мы в камышах, чисто случайно, обнаружили лодку немецкую, которую злодейски угнали. А потом нашли товарища Свистунова и решили доставить его в медучреждение, так как он был ранен тяжело и самостоятельно передвигаться — не мог. Ну вот, как-то так все и должно выглядеть, более или менее правдоподобно.

Одеть, я думаю, нас оденут, не будем же мы в расположении воинской части голышом отсвечивать. Ну а дальше — по обстоятельствам. Всем все ясно?

Вопросы есть?

Ребята согласились, что план, конечно, не очень гладкий, но в нашей ситуации, выбора особого у нас не было. Будем надеяться на удачу.

— Ну, раз всем все ясно, тогда за работу. А то, как только начнет рассветать, немцы нам не дадут переплыть реку, это и к гадалке не ходи. Да еще и раненый у нас. Поспешать нужно, товарищи! Кончаем разговоры — за дело! В темпе вальса свернули нашу стоянку. Николай с Виктором вытащили из мотоцикла сержанта и отнесли его поближе к реке и уложили в лодке, на берегу.

Мотоцикл, срубив шильдик, с датой изготовления, ухнули с крутого берега в омут, из которого накануне вытащили сома. Разделись догола. Документы — на мотоцикл, Колькины права, и прочее (часы, трусы, сигареты-зажигалки), прикопали подальше, в надежном месте. И поспешили к берегу Дона. Зрелище, конечно, было, не для слабонервных — три абсолютно голых чудака, с одной винтовкой. Смешно, обхохочешься. Но нам было не до смеха. Нужно было спешить. Небо на востоке начинало постепенно сереть. Времени оставалось в обрез.

Положили раненого в лодку. Она-то — двухместная, так что, Виктор с веслами, угнездился кое-как, а нам с братом, пришлось плыть в не очень-то теплой воде рядом с лодкой, одной рукой держась за борт, а другой, стараясь хоть как-то грести.

"Лишь бы немцы не заметили, лишь бы не заметили!", — думаю, именно об этом, мечтали мы в тот момент. Доплыли почти до середины реки и тут, по закону подлости, или заметили фрицы что-то, или по графику у них так было запланировано, но в небо взвилась ракета, освещая все вокруг бледным светом. Мы постарались прикинуться плывущими по течению "шлангами", в смысле — бревнами или корягами, и замерли, не двигаясь.

Витек в лодке шепотом сказал: " — Если начнут стрелять — нам конец!"

Так же, шепотом, отвечаю ему: " — Витя, заткнись, пожалуйста, не каркай!"

— Заглохните оба! — это брат высказался, как будто немцы могли нас услышать на расстоянии, чуть меньше километра. Но, похоже, все только начиналось.

Наверное, фрицы все-таки заметили нас. Не успела погаснуть первая ракета, как за ней, следом взлетела еще одна, и скорее всего для острастки, что бы проверить плывущий по течению предмет, проклятый пулемет все-таки забарабанил. Причем, именно в нашу сторону.

— Вот сволочь! Не проскочило! — крикнул я, — Мужики! Гребем шустрей отсюда! Быстрее!

Видимо немецкий пулеметчик еще толком не пристрелялся, на наше счастье, пули, уходили куда-то выше, но радоваться нам было еще рановато. Один плюс в нашей щекотливой ситуации все же был — нас сносило течением все дальше и дальше от места обстрела.

— Витек! — крикнул я, — бросай весла и стреляй в сторону немцев. Пулеметчика убивать не обязательно, просто напугай его!

— Ты что, сдурел? — Виктор, мягко говоря, недоумевал.

— Стреляй, тебе говорят, так тебя и разэтак! — разозлился я.

Мы с братом, изо всех сил старались подгребать к берегу, а Витя, схватив карабин, почти не целясь, выстрелил в сторону вражеского пулемета. Не хило так бабахнул, сейчас же передернул затвор и еще раз послал пулю на вражеский берег.

— Хорош! Разошелся, стрелок Ворошиловский! Патроны береги! А то перебьешь всех немцев, нам-то с кем воевать тогда? Пулеметчик на время прекратил стрелять, но, через несколько секунд, принялся за старое.

До берега оставалось метров двадцать. Витек быстренько поменял карабин на весло, и мы гребанули изо всех сил как сумасшедшие. Нет, ну жить-то всем одинаково хочется, (японских товарищей, по-прозвищу 'камикадзе', в расчет не берём), вот мы и старались от всей души, и за страх и за совесть. Кругом, весьма противно, свистели пули, взбивая фонтанчики воды, все ближе и ближе к лодке и тут, с нашего берега, ответил немцам русский пулемет. Гулко, четко "зататакал", и главное — вовремя! А мы уже помирать собрались.

"Врёшь! Не возьмёшь!" — как говорил Чапай. Поживем еще!

А от прибрежных кустов уже кричали: " — Давай сюда! Быстрее к берегу!". Наши! Советские! Радость переполнила нас троих как-то разом, и мы хором, не сговариваясь, заголосили, что было мочи: " — Товарищи! Не стреляйте! Мы свои, мы русские!". Смутно помню, как выбирались на невысокий берег, клацая зубами, (больше с перепуга, конечно, ну и немного от холода).

Нам протягивали руки незнакомые люди в красноармейской форме, кто-то помогал вытащить лодку на песок, подхватили вчетвером, и быстрее, бегом по заросшей тропинке, к спасительному лесу. Мы дрожали как цуцики, никак не могли прийти в себя, даже быстрый бег не согрел нас. Тут, небольшую полянку, на которой мы остановились передохнуть, огласил чей-то властный голос, раздавшийся как гром среди ясного неба:

— Это что за балаган? Кто такие? Откуда? Сидорчук! Доложите, что здесь происходит!

Появившийся, словно из-под земли, перед нами стоял как вкопанный, командир Красной армии, довольно высокого роста, возрастом примерно, такой как мы — лет двадцать пять — двадцать семь. На голове — фуражка со звездой, из-под нее выбивается непослушный черный как смоль чуб. Не новая, но весьма чистая, командирская гимнастерка, с двумя кубиками на петлицах и комиссарской звездой на рукаве, комсоставские галифе и, немного подкачали видавшие виды сапоги, громадного размера.

Увидев столь колоритную фигуру, мы уставились на него с восторженным уважением. Даже дрожать перестали, на некоторое время. Как же, не каждый день

такое увидишь — живой политрук, при планшете и пистолете, все как положено.

Стоит и хмурит на нас свои черные брови и, конечно же, с нетерпением ждет ответа на поставленный вопрос.

Тот, к кому обращался суровый политрук, был не высокого роста, крепкого телосложения мужчина, в звании старшины.

Как только он услышал властный, знакомый голос, тотчас же ответил на вопрос командира, и как мог, постарался объяснить ситуацию.

— Мы в дозоре находились, товарищ политрук, наблюдение вели, значит, за тем берегом. Вдруг видим, плывут эти вот, (он кивнул в нашу сторону) значит, к нашему берегу. Вот. Ну, и немцы их тоже заметили и

давай поливать из пулемета. А они вот, (он снова мотнул головой в нашу сторону), в направлении противника произвели два выстрела из карабина. Мы их вытащили, значит, и ведем в расположение.

— Старшина Сидорчук! Доставить их в штаб, там разберутся.

— Товарищ политрук! Так они же голые совсем. Как же я их в таком виде в штаб приведу? Может, сначала к Звереву? Он им какую-никакую одежонку выдаст.

— Ладно, — смилостивился " грозный" политрук, — только быстро. Одна нога здесь — другая там.

— Т-т-товарищ политрук! Разрешите обрат-т-иться? Ран-н-неный у нас в лодке, сержант Свистунов. М-м-мы его н-на той ст-т-тороне подобрали. Вот док-к-кументы его и карабин, Т-т-там, в лодке, возьмите, пожалуйста, — заикаясь от холода, проговорил я.

— Свистунов? Так они же на ту сторону должны были связь протянуть. Он один был? — заинтересованно спросил у нас политрук.

— Да. Он на берегу лежал, без сознания. Когда бредил, все приказ какой-то вспоминал, который нужно срочно доставить. Еще говорил, жалко, что телефон утонул. А провод там, на берегу лежит, мы его песком

присыпали.

— Ладно. Потом разберемся, — и, обращаясь к Сидорчуку, приказал: — Свистунова срочно доставить к медикам, а этих, к старшине, одеть и в штаб батальона. Ясно?

— Ясно, товарищ политрук! — ответил тот, — одна нога здеся, другая тамо. Чего же тут непонятного? Исполним в лучшем виде. И уже обращаясь к нам:

— Ну-ка, бесштанная команда, вперед шагом марш! А не то околеете еще от такого купания. Давай, шевелись, шире шаг!

Двое бойцов взяли лодку, еще четверо подхватили Свистунова и понесли по лесной тропинке, уходящей от берега на восток. Мы двинулись следом, а за нами, с

карабином наперевес, шел старшина Сидорчук. Замыкал нашу группу, незнакомый политрук, с которым нам вскоре пришлось познакомиться поближе.

На востоке небо начинало светлеть. Через час, наверное, солнышко выкатится. Что нас ждет впереди?

Начинался очередной день войны. Наш первый день, в этом новом для нас мире.

Глава 2

"— Да, денек будет жаркий!", — подумал я. На небе ни облачка, солнце лишь чуть-чуть поднялось над горизонтом, а его горячие лучи вовсю палили, не спасала даже тень деревьев.

Мы втроем примостились на неочищенном от коры дубовом бревне и с любопытством осматривались по сторонам. Вокруг кипела самая обычная фронтовая жизнь. После того, как нас проводили к старшине роты, и он скрепя сердце, (это было заметно даже невооруженным взглядом), выдал обмундирование (х/б, б/у, х/с), нам была прочитана краткая лекция, минут на пятнадцать, не больше, о необходимости бережного отношения к форме одежды и т. д. и т. п. По всему судя, старшина, выдавая нам эти старенькие "хэбэшки", прощался с частицей своего сердца или, по крайней мере, с какой-то другой, не менее важной деталью своего драгоценного организма. Нам почему-то именно так показалось. Мы внимали мудрым речам старшины, и уже начали клевать носами, ночью-то поспать не пришлось, когда он заметил, что мы не оценили его красноречия, велел подходить расписываться. Дружно, по очереди, расписались в какой-то ведомости, и пошли на свежий воздух, вернее нас отвели чуть в сторону от землянки, в которой размещался со своим хозяйством строгий, но справедливый старшина, и велели " — немного обождать". Вот мы и ждали, неизвестно кого и чего, с любопытством и смутной тревогой разглядывая друг друга и, все что творилось вокруг нас.

Судя по всему, здесь располагался штаб какой-то стрелковой части. Несколько добротно оборудованных землянок и блиндажей виднелись по периметру небольшой поляны, у некоторых стояли часовые на посту, с винтовкой на плече. Время от времени мимо нас проходили, спеша по своим делам, отдельные бойцы и командиры, а также группы солдат под командованием сержантов. Все куда-то спешили, были заняты, несомненно, важным делом, лишь мы одни сидели тут, на дубовом бревне и ни хрена, ни делали.

К одному из блиндажей, скорее всего выполнявшему роль склада, подошло отделение красноармейцев, во главе с сержантом. Сержант спустился в блиндаж, через несколько минут кликнул двух бойцов и, что-то приказав им, с важным видом стал прохаживаться перед строем. Те двое, которых он озадачил, стали резво выносить из блиндажа и складывать на земле небольшие зеленые ящики с деревянными ручками. " — Патронами затариваются." — догадался я. Вооружены, в основном, винтовками, лишь у двоих ППШ или ППД, да один с пулеметом Дегтярева. С круглым диском такой, под винтовочный патрон. Ну вот, вроде бы все вытащили, сержант подал команду, народ подхватил по ящику в каждую руку и, отделение бодрым шагом удалилось по тропинке, ведущей к Дону.

До чего же, все-таки, ощущения непривычные, как будто попал в абсолютно другую страну, словно на другой планете очутился. Хоть и по-русски, вроде, все вокруг говорят, а все равно, чувствуешь себя не в своей тарелке.

Минут через двадцать, по той-же тропинке, куда отделение унесло патроны, только в обратном направлении, протопали человек десять — пятнадцать других бойцов, во главе с рыжим, усатым старшиной. Видимо смена у них произошла. Они прошагали мимо нас с усталыми, озабоченными лицами. Понятное дело, с чего им веселиться? Они же видят, немец прет и прет, и останавливаться, как будто не собирается. Дон, конечно, река широкая, но вот ведь где уже Красная Армия очутилась, ни конца, ни края не видать этой страшной войне. Сколько рек уже форсировано больших и малых, но все дальше и дальше вглубь страны отходят наши войска. Пора бы уже и остановиться, дать отпор обнаглевшему врагу! Нам хорошо, мы-то знаем, что именно здесь и остановят, эти самые бойцы, этих самых захватчиков, но они-то ведь пока не в курсе. Как говорится: " — ни сном, ни духом", поэтому и смурные такие, не в настроении.

У нас вот тоже настроение не ахти. Что-то пауза затягивается. Когда же с нами разбираться будут? "Хэбэшки" на нас стираные-перестираные, потертые, выгоревшие под жарким донским солнцем добела, кое-как заштопанные на скорую руку. Пилотки с красными звёздочками, брезентовые ремни, кирзачи, портянки — почти стандартный набор, (за исключением брезентового ремня), солдата Советской Армии. Бли-и-ин! Лет семь назад, до армии, я и понятия даже не имел — что такое портянки, как ими пользоваться и какой аромат от них исходит ночью в казарме, где мирно храпят сорок уставших молодых солдат. Нет, я, конечно, знал, что они существуют, но в руках их не держал, и каким образом они наматываются на ноги, понятия, абсолютно ни какого не имел. Перед проводами в армию, Батя мой, специальные занятия проводил со мной и Витькой Хлебниковым, ну и Колька попал под "горячую руку". Отец наш служил, в свое время, в Погранвойсках, поэтому шутки шутить никто и не думал, даром, что Кольке в армию идти только через два года, но и его научили портянки крутить. На всякий случай. Вдруг пригодится? И как показало время, Батина наука не пропала даром. Пригодилось же! Когда он учил нас обращаться с портянками, мы кивали в ответ — мол, все ясно. Но тут же благополучно все забыли. И уже в войсках, проходя Курс молодого бойца (сокращенно — КМБ), набив, как положено, мозоли, пришлось быстренько вспоминать папину науку. Научились одеваться и раздеваться под секундомер, шагать в строю, бегать кроссы и марш-броски. Ну и, конечно, научили нас в армии самому главному — "стойко переносить тяготы и лишения воинской службы", армия научила разбираться в людях, помогла сформироваться нашим характерам. И вот за это, я благодарен армии больше всего!

Хотя кроссы и марш-броски, с выкладкой и без, меня лично не пугали. Не зря же мы с Витькой перед армией бегали по утрам, в летное хотели поступать. Но, видно не судьба нам была стать летчиками. В летные училища медкомиссия, о-го-го какая! Вот на ней нас и "зарубили" обоих. Пришлось мне два года "баранку" крутить в зенитно-ракетном дивизионе. А Витька под Псковом служил, тоже "водилой", мы с ним вместе права получили, закончив автошколу ДОСААФ, в семнадцать лет. Помню в правах, снизу, черными чернилами было написано: "…действительно по достижении 18-ти лет". Такие вот дела.

Брательник мой тоже, "водила с Нижнего Тагила", и это не прикол, а сущая правда. Он действительно служил в Тагиле, рулил на КамАЗе-топливозаправщике в РВСН. Так что, мы все шоферы и, если потребуется, с местной матчастью, постараемся как-нибудь разобраться. Тут ведь как — если научился на велосипеде кататься однажды, разучиться практически невозможно, приспичит — сядешь и поедешь, никуда ни денешься. С автотранспортом примерно такая-же история. Ничего, разберемся как-нибудь, лишь бы в шпионы нас не зачислили, ненароком. А то ведь времена нынче тревожные, и отдельные супербдительные товарищи, очень усердно роют почву, в поисках этих самых шпионов. В общем, "поживем — увидим", как говорил наш с Колькой дед Тимофей, прошедший эту войну от начала и до самого ее победного конца.

Размышления мои были прерваны брательником, который пробубнил обиженным голосом:

— Нет, это свинство какое-то! Время уже почти обед, а мы даже не завтракали. Хоть бы табачком кто-нибудь угостил, если кормить не желают!

— А морду лица вам медом не намазать? — участливым голосом спросил я. — Ты, дядя, учти — нашего волшебного появления здесь никто особо не ждал, поэтому, насчет пожрать и табачку, придется немного обождать.

— Ну вот! Чуть что, так сразу — морду! Это армия, или как? Сам знаешь — "война — войной, а обед по расписанию". Должен же у них тут хоть какой-то распорядок дня присутствовать? В конце-то концов, я тоже не железный, вон Витьку хорошо, он не курящий, а у меня уже уши опухли!

— Ага! — это дремавший, после бессонной ночи, Витёк проснулся. — Сначала пожрать, потом покурить, потом за бутылкой сбегать, ну а потом или поспать, или на баб потянет. Слыхали мы такие "песни", и даже не один раз!

— Это где ж ты их слыхал? — брат не собирался сдаваться и был готов спорить до победного конца, но тут позади нас кто-то негромко кашлянул. Мы дружно оглянулись и, увидев, стоящего за нашими спинами командира, резво вскочили и вытянулись по стойке "смирно".

— Так значит, это вас из реки утром выловили? — с улыбкой произнёс высокий, статный командир, с двумя рубиновыми шпалами в петлицах.

— Нас, товарищ э…?

— Майор. Командир батальона майор Харин, — представился он. — А вас как звать-величать? — все, также добродушно глядя на нас, поинтересовался комбат.

Первым ответил я:

— Калмыков Андрей Алексеевич!

Вторым стоял Витька:

— Хлебников Виктор Геннадьевич!

Ну и, наконец, "любитель армейского распорядка":

— Калмыков Николай Алексеевич!

— Молодцы ребята! — майор удивленно приподнял брови. — А вы братья что ли?

— Братья! Причем родные! — бодро отрапортовал Николай.

— Очень хорошо! Но с этим мы разберемся немного позже — кто, откуда и куда. И вообще, — Харин сделал неопределенный жест правой рукой в воздухе, — сейчас дуйте на завтрак. Я отдал распоряжение, вас покормят. После завтрака жду вас в штабе батальона. На кухню подойдет сержант Зиновьев, вот он вас и проводит. По возможности постарайтесь не задерживаться.

— А…? — хотел спросить я, но майор предугадал ход моих мыслей.

— А кухня — вон за теми деревьями! — и он указал направление, в котором нам следовало идти.

— Все ясно, товарищ майор, мы только туда и сразу обратно! Как говорится — "одна нога здесь, другая там"! — повеселевшим голосом уверил комбата Николай.

Майор развернулся и пошел, но пройдя несколько шагов, обернулся и произнес тихо, обращаясь к нам:

— А за Свистунова спасибо вам, ребята, если бы не вы…

— Да мы что, мы ничего такого вроде не сделали, — сказал Витька. — Как он там, товарищ майор?

— Крови, конечно, много потерял, но теперь жить будет. Это точно, — ответил Харин и отправился по своим делам.

— Ну что, ребята, двинули поближе к кухне, подальше от начальства? — брату не терпелось дорваться до бесплатного угощения.

— Война — войной, а обед по распорядку! — весело откликнулись мы, и пошли в указанном нам направлении.


Не доходя метров сто, можно было смело сказать, что мы идем верным путем. Об этом свидетельствовал запах еды, и кухню мы нашли, буквально по нюху. Впереди, не разбирая дороги, ломился Николай, и нам, с Витькой, приходилось поспешать за ним, чтобы не отстать. А как же — голод не тетка, и даже не дядька, это такая неприятная штука, что просто и слов нет, до чего неприятная. Короче, мы хотели жрать и все, без всяких лишних слов и умных рассуждений. Наконец, мы вышли на небольшую полянку, на которой, под громадным, раскидистым дубом, стояла самая, что ни на есть, настоящая полевая кухня, распространяя на всю округу неописуемый аромат простой солдатской пищи. Чуть подальше, метрах в тридцати, под прикрытием деревьев, располагались рабочие кухни и виднелись землянки, скорее всего хозяйство местного начпрода. Народ, возле кухни, особо не толпился, а в порядке живой очереди, потихонечку продвигался вперед. Принимал порожние котелки довольно худенький боец в белой шапочке, который, огромным черпаком, отточенными до ювелирного мастерства движениями, сноровисто отмерял порции очередным красноармейцам. Мы остановились недалеко от кухни и озадаченно топтались на месте, не зная как разрешить неожиданно возникшую проблему. Дело в том, что никакой посуды у нас с собой не было — ни чашки, ни ложки, ни, тем более, самого обычного солдатского котелка. Повар, не прекращая своего очень важного дела, несколько раз покосился в нашу сторону и наконец, громко крикнул нам:

— Эй, вы! Чего топчетесь тут, как не родные! Это про вас мне старшина третьей роты все уши прожужжал? " — Комбат приказал, комбат приказал!". А они, явились — не запылились, ни ложки, у них, ни кружки! В головные уборы мне вам кашу накладывать прикажете?

И хитро так прищурился, ожидая нашей реакции.

— Да мы, это… — замычали мы не дружным хором. В чем-то, вероятно он был прав.

— Вот сироты мне достались в наказанье! — беззлобно пробурчал повар, — видите, бабы картошку чистят, да во-он — под навесом, вот к ним и идите. У них спросите, они вам все дадут!

Интересное кино! Это он прикалывается что-ли? Послать-то он нас послал, но уж больно послание какое-то двусмысленное! Ну, точно! Очередной боец, протягивая свой котелок, хитро подмигнул повару и сказал, довольно ехидно улыбаясь:

— А нам тоже дадут? Мы что, из другого теста сделаны что-ли?

Повар за словом в карман не полез:

— Дадут — дадут, а как же! Всем дадут, и тебе тоже, как самому геройскому бойцу нашего батальона! Так навешают, что штаны по швам разойдутся, — весело смеясь, ответил ему кашевар, — этим девкам, палец в рот не клади, всю руку откусят, по самый локоть! Уж больно они на язык вострые, казачки эти! Дюже бойкие девки — не хухры-мухры!

Очередь дружно заржала, а мы, под этот гогот, поплелись к навесу. Вот блин! Нам же было сказано — не задерживаться, а мы тормозим тут, на каждом шагу.

Под навесом, действительно, сидели на скамейках, вполне себе молодые девушки и женщины и, переговариваясь между собой, дружно чистили картошку. Но, как только мы подошли поближе, разговоры смолкли, и девчата продолжали заниматься своим делом, изредка бросая на нас довольно заинтересованные взгляды. Среди них находились здесь и довольно симпатичные, в общем, было на что посмотреть, жалко, что наш вид, в облезлых "хэбэшках", не соответствовал нашим "джентльменским" мыслям. Мы просто, как дураки, подошли и уставились на красивых девчонок. Но долго мечтать о небесных кренделях нам не пришлось. Вдруг, откуда ни возьмись, подскочила какая-то горластая тетка и затараторила на смеси украинского и русского языков. Тараторила она бойко, но из первых пяти минут её возбужденной речи, мы не поняли почти ничего. Но основную мысль, её обращения к нам, более — менее уяснили: кто мы такие, здесь её территория и какого мы сюда приперлись. Нет, так-то, в принципе, все понятно, но сколько эмоций!

Первым не выдержал Колян:

— Тетенька! Нам бы посуду какую-нибудь и три ложки, пожалуйста!

Но, бойкую тётку, так просто не объедешь, она, видимо, была готова к любому развитию событий:

— Вы мне тут зубы не заговаривайте! У нас здесь не ресторан, свои-то принадлежности куда дели? Небось, как бегли, с того берега, так вместе с ружьями и побросали, и аж вот где очутились! Ходють тут всякие, а потом ложки пропадают!

И пошла, писать губерния! Собрала в одну кучу и горькое и шершавое! Видать сильно у тётки накипело. Начала с того, что солдаты из нас " никаковские", потом, обвинила нас, чуть ли не во всех смертных грехах, что это именно мы допустили "гитлеров" аж вон докуда! Ну и финал, вообще, поразил нас в самое сердце, вернее — в самый желудок! В общем, послала она нас темным лесом, причем без хлеба! Ну и в самом конце ее взволнованной речи, она указала, к какой именно матери нам следует катиться! Во дает! Тетка ведь, прирожденный оратор, так бы стоял и слушал, но, увы, мы абсолютно не располагали свободным временем!

— Ну, это вы, женщина через край хватили! Неправда ваша, не было такого! — возмутился Витька. Он обиженно надул щеки и запыхтел как паровоз.

— Лидия Ивановна! — одна из девушек, русоволосая, довольно симпатичная, в белой косынке, завязанной на затылке, видимо решила заступиться за нас, — дайте вы им посуду, мы за ними присмотрим. Никуда они не денутся, вернут как миленькие. Правда, ведь, товарищи бойцы?

Она повернулась в нашу сторону и так взглянула на меня, что возникало желание тут же провалиться сквозь землю! Эти зеленые глаза. Что-то они всколыхнули в моей душе, о чем-то они старались мне напомнить. Готов поклясться, я где-то их раньше видел, но вот где? Хоть убей — не помню! А пауза затягивалась. Видимо у меня был весьма глупый вид, я стоял как истукан, смотрел на неё во все глаза и молчал. В конце концов, она поняла причину моей глубокой задумчивости. Щёки её моментально вспыхнули, словно два алых мака и она, засмущавшись, быстро отвернулась, чтобы скрыть свое смущение. Но, тут же, взяв себя в руки, снова повернулась к нам и повторила свой вопрос, уже стараясь не смотреть в мою сторону:

— Ну что же вы молчите, товарищи?

— Да, да! Мы все вернем, в целости и сохранности. И даже помоем за собой, если покажете где это можно сделать.

Мы дружно закивали головами как китайские болванчики и были готовы на все условия суровых поварих, лишь бы только нас покормили.

— Понимаете, какое дело получается, нас майор Харин ждет через полчаса, сейчас уже посыльный от него явится, а у нас со вчерашнего утра маковой росинки во рту не было, — добавил я как можно более жалостливым голосом. Но разжалобить Лидию Ивановну было не так-то просто. Она ни за что не хотела сдаваться.

— Гуляйте отсюда, и все тут, у нас здесь не проходной двор!

Девчонки-комсомолки загалдели что-то в нашу защиту, но беспощадная тетка была непреклонна. Повернувшись к ним, она так зыркнула на них, да еще добавила громоподобным голосом что-то вроде: " — не доросли еще соплячки, чтобы старших поучать!".

Легкий ветерок слегка тронул листья на ближайших кустах и немного освежил своим дуновением наши лица. Комсомолки притихли, не желая вступать в открытый конфликт с тетей Лидой, и казалось, занимаются исключительно картошкой, но я чувствовал, что они очень внимательно прислушиваются к нашей перебранке со зловредной Лидией Ивановной. И откуда эта несокрушимая скала взялась, на наши головы?

Честно говоря, мне эта волокита начинала действовать на нервы. Я уже хотел обложить эту тетку как следует, и идти к повару. Пусть хоть в пилотки насыпает свою кашу, руками поедим — чай не графья! А головные уборы как нибудь потом отстираем или обменяем, не велика беда.

Тетя Лида еще чего-то бубнила про шляющихся, где попало ротозеев, которые только добрых людей от дела отрывают. Я видел расстроенные лица моих ребят, видел, что брат уже набрал воздуха в легкие, видимо тоже хотел высказать тетеньке все, что он про нее думает, но не успел. Именно в этот момент раздался громкий голос, от которого " железная леди" вздрогнула, и даже, как будто, стала ростом пониже. Ага! Похоже, начальство явилось. Теперь мы посмотрим, кто — кого!

— Что за шум, а драки нет! — перед нами предстал не большого роста военный. Фуражка, гимнастерка, ремень — все довольно новое. Сапоги блестят — как на парад, три кубаря в петлицах. Возраст — примерно за сорок. Довольно упитанный, худым его при всем желании назвать трудно. Ну, точно, начпрод местный, не иначе! За ним поспешали трое: пожилой старшина, с усами как у Буденного, и два бойца, с виду — братья-близнецы. Оба круглые, щеки розовые — сразу видно, при кухне где-то трутся, не пехота, явно.

— Начальник продовольственной службы батальона, Ухватов Семен Ильич, — представился он. — Так в чем тут дело у вас, что случилось? И он уставился на Лидию Ивановну. На нас он не обратил никакого внимания, почему-то.

Рассерженная не на шутку тетя, опять поспешила наброситься на нас. Тарахтела она без остановки. Начпрод слушал ее, казалось, очень внимательно, но видимо, он уже хорошо успел с ней познакомиться, и знал ее как облупленную. Поэтому, ровно через минуту, он оборвал этот бесконечный поток сознания и довольно строгим голосом, сказал — как отрезал:

— Ну, значит, так! Этих троих, — он кивнул в нашу сторону, — немедленно накормить!

— Но…, заикнулась, было, ошарашенная Лидия Ивановна.

— Сейчас же, и без разговоров! Через двадцать минут им необходимо прибыть к командиру батальона, а они, понимаешь, здесь с вами за посуду должны воевать! Выполнить и доложить!

Брат с Витькой, открыв рот, восторженно смотрели на Ухватова. Оказывается, это он на первый взгляд такой благодушный, на самом же деле, Семен Ильич мог быть весьма строгим и решительным. Когда он сердился, в его голосе проскакивали металлические нотки. Попробуй такого ослушайся!

Наконец, нам дали посуду, из-за которой разыгралась такая баталия: три глубокие алюминиевые миски и три ложки и мы, под заинтересованными взглядами девчат бодрым шагом отправились к полевой кухне. Народу там заметно поубавилось, видимо все кто надо, уже поели. Повар улыбнулся нам как старым знакомым:

— Ну что, ребята, повоевали маленько? С бабами завсегда так, а вы не серчайте, хлопцы, просто тут уже столько, таких как вы, прошло, отступающих товарищей, что Ивановна до сих пор никак не угомонится. Как с ней муж живет — не пойму, это же пулемет какой-то, а не женщина! Просто удивительно, как её мужик терпит?

Повар навалил нам полные миски каши, сдобренной каким-то жиром, скорее всего салом, попадались даже небольшие кусочки мяса. Еще он вручил нам ароматную буханку темного хлеба на троих и от этого хлебного аромата и запаха каши, почему-то сразу детство вспомнилось. Когда-то, давным-давно бабушка такую же варила, вкуснотища! С голодухи, мы накинулись на эту кашу и, дружно работая ложками, уплетали ее за обе щеки, за милую душу. А хлеб — вообще чудо какое-то! Или нам с голодухи так показалось? Да нет же, все было просто замечательно!

В общем, управились мы с кашей довольно быстро, и повар, наверное, пожалел нас, и подсыпал нам добавки, а меня подозвал и сказал вполголоса:

— Сбегай к девчатам, попроси у них компоту, тарелки все равно понесешь отдавать. Только Ивановне старайся на глаза не попадаться, шумоватая она, сам знаешь. А к девчатам присмотрись, хорошие они, не разбалованные. Тут ведь много, за день, нашего брата проходит, так они, ни, Боже мой, ко всем с уважением относятся, помогают, чем могут. Хорошие девчата, ничего худого не могу сказать.

— За хлеб-соль — спасибо, за совет добрый (это я насчет компота, а вы о чем подумали?) тоже — благодарствуем. Только, что же это ты, дядя, сватать меня удумал? Я может быть женатый уже?

Повар на какое-то время потерял дар речи и только смотрел на меня, как будто в первый раз видит. Но он и тут нашел выход из ситуации:

— Это ты-то женатый? Ха-ха!

— А что не так, дядя?

— Женатого мужика — видно издалека! Он степенный такой, обстоятельный даже, а ты…, как бы это тебе понятнее объяснить…

— Что же, я, по-твоему, несерьезный что-ли?

— Да нет, ты сурьезный, даже чересчур какой серьезный. Вот давеча, я-то заметил, как ты на Анну-то смотрел, даже очень сурьезно. Прямо окаменел, как ее увидел.

— На какую Анну?

— На такую. В белой косынке, вот на какую! Я все подмечаю, у меня глаз наметанный. Влюбился — так сразу и скажи! А то — какую — какую? Такую!

— Война идет, дядя, и всякой ерундой мне заниматься некогда! Глаз у него наметанный! Хотя, как посмотреть, одно другому не мешает!

Сгреб тарелки и двинул за компотом, размышляя по дороге над словами чересчур наблюдательного повара. И не слышал как он, обращаясь к Витьке и брату моему, спросил с неподдельной тревогой в голосе:

— Вот тоже и я говорю. Он, хлопцы, у вас завсегда такой сурьёзный? Или только когда девчат увидит?

Долго размышлять над словами повара мне не пришлось, от полевой кухни до навеса, под которым находились девушки, было рукой подать — метров двадцать, не больше. Они уже заканчивали с картошкой, видимо это все к обеду готовилось. Чтобы прокормить целый батальон, нужно постараться, однако. При моем приближении, две девушки встали и ушли, что-то нашептывая на ухо, по очереди, одна другой, и поглядывая в мою сторону, тихонько посмеивались. Еще две, подхватив пустые ведра, отправились бодрым шагом, вслед за первыми двумя хохотушками. Под навесом оставались три девушки и среди них та, о которой мне говорил повар. Она заметила, конечно, что я подхожу и, бросив быстрый взгляд в мою сторону, как ни в чем не бывало, продолжила заниматься своими делами.

Хорошо хоть Лидия Ивановна куда-то исчезла. Скорее всего, после нагоняя, полученного от Ухватова, она, глубоко огорченная удалилась в неизвестном направлении. По крайней мере, по близости ее не было видно, и лично меня это ничуть не тревожило. Скорее наоборот.

Подхожу, как ни в чем не бывало, с посудой в руках и спрашиваю, обращаясь как бы ко всем:

— Девушки! Где здесь у вас тарелки можно помыть? И это, нам бы попить чего-нибудь, говорят компот у вас тут знатный.

Девчонки сначала переглянулись между собой, а потом посмотрели на Анну. Она, нахмурив брови, быстро повернулась ко мне, но засмущавшись, тут же отвернулась и сказала:

— Поставьте на стол, пожалуйста, мы потом сами помоем, а компот кончился, наверное, я посмотрю сейчас.

Я поставил на стол тарелки, и, держа в руках солдатский котелок, который вручил мне проницательный повар, когда отправлял меня за компотом, не отрываясь, смотрел на Анну. Она почувствовала мой взгляд и засмущалась еще больше. Девчонки, видимо тоже что-то сообразили, и одна из них, решила разрулить ситуацию:

— Давайте вашу посудину, товарищ боец, мы сходим, посмотрим, может что-то и осталось еще. Заодно и картошку отнесем, там уже борщ нужно начинать варить.

Они, подхватив со стола котелок, подняли с земли бачок с картошкой и понесли его в сторону горевшего, как ни странно, почти бездымно костра, над которым был подвешен на цепи здоровенный котел. Дипломатично удалившись, комсомолки, тем не менее, поставили нас с Анной в довольно затруднительное положение. Наше молчание затягивалось. Пришлось брать инициативу на себя:

— Да, повезло вам с начальством!

— Это вы о ком? Если про Лидию Ивановну, то вы это зря! Просто характер у нее такой, сварливый немного. А так она женщина хорошая, добрая, отзывчивая. Не пойму, что это на нее нашло?

— Насчет доброты и отзывчивости вы, конечно, малость того, перегнули немного. Просто как с цепи сорвалась тётка, чуть не покусала, хорошо этот, лейтенант ваш, отбил нас вовремя. Еще немножко и она бы нас съела, наверное.

— Что вы! Она совершенно не такая! Просто в последнее время, стала срываться часто. Нервы, наверное. У нее, понимаете, муж без вести пропал, весной под Харьковом. Ни слуху, ни духу — как в воду канул. Вот она и переживает, плачет по ночам. Мы уж ее успокаиваем, как можем, да только, пока все без толку.

Она говорила, стоя ко мне вполоборота, а я смотрел на нее и слушал ее голос как зачарованный. Теперь я смог разглядеть Анну получше. И не сказать, чтобы какая-то особенная красота в ней присутствовала, но она всем своим существом излучала необыкновенный свет. Ведь я не обратил внимания ни на кого, кроме нее. Скорее всего, нам просто, было предопределено встретится. Судьбой ли, или случаем счастливым, а может — самим Творцом Вселенной. Хотя, после всего того, что произошло со мной и моими товарищами по несчастью, я уже почти ничему не удивляюсь. Нам для чего-то, нужно было встретится, и мы встретились. Знать бы еще для чего? Она еще говорила что-то про бедную Лидию Ивановну, но я вдруг подумал, что вот, мы сейчас уйдем, и может никогда больше не увидимся и мне стало до того невыносимо больно сознавать это, что я перебил ее и выпалил на одном дыхании:

— Извините, меня Андрей зовут. А вас?

— А меня Аня, то есть — Анна, — она хоть и находилась в великом смущении, но все-таки нашла в себе смелость посмотреть на меня и даже протянула мне свою руку, чтобы скрепить знакомство рукопожатием. Я тут же ухватился за ее руку, тряс ее и с дурацкой улыбкой на лице повторял как заводной:

— Очень приятно! Очень-очень приятно! Рад с вами познакомиться! Очень-очень рад!

— Андрей! А, правда что вы разведчики и вчера на том берегу приняли бой? И раненого товарища спасли?

Теперь пришла пора смутиться мне:

— Да нет, что вы! Никакие мы не разведчики, хотя и были, вчера на том берегу и вывезли, на лодке, одного нашего бойца раненого. Мы просто призывники. Нашу колонну немцы разбомбили, вот мы и пробирались к своим. По пути, ночью, на берегу Дона, подобрали связиста раненого, вот и все наши подвиги. Сейчас за нами придут и отведут к командиру батальона, а там уж начальству решать — что с нами делать. Документы-то наши сгорели, так что мы теперь не знаем, как с нами дальше поступят.

— А может вас здесь оставят, при батальоне? — в голосе Анны послышалась робкая надежда.

— Не могу сказать точно. Хорошо если бы оставили. Мы, в принципе не против. Какая разница — где воевать. Хотя нам еще присягу нужно принять, обучение какое-то первоначальное пройти. Но опять же, все зависит от командования, как они решат, так и будет. Аня, а вы местная?

— Да. Мы здесь недалеко, пятнадцать километров, на хуторе живем. Вот, решили с девочками помогать, чем сможем, Красной Армии. Товарищ Ухватов разрешил. Вот и помогаем, в основном на кухне. Но мы просили у майора Харина, чтобы он нас в разведку послал, а он сказал, что такие люди как мы, в тылу нужнее. Ему, конечно, виднее, но так хочется сражаться с фашистскими захватчиками, вы не думайте, я и стрелять умею! — она говорила все это с таким искренним порывом, что я невольно улыбнулся, — ну вот и вам смешно!

— Аня! Вам никто не говорил, что вы удивительно красивы?

— И вы туда же! Война идет, и мы с подругами дали слово — не влюбляться, пока она не закончится! Мы — комсомолки и хотим принести пользу своей Родине! Мы желаем с оружием в руках бить немецких оккупантов!

— Простите! Я не хотел вас обидеть, просто мне еще не встречались такие девушки как вы…

— Какие — такие?

— Ну, такие боевые, что ли. И на Харина не сердитесь, он все правильно вам сказал. Не женское это дело, в разведку ходить. То, чем вы с подругами занимаетесь, не менее важно, чем ходить в разведку. Без пищи, — какие из нас вояки? Да никакие. Вот и получается, что здесь, тоже фронт проходит и бросить его для вас, сейчас, равносильно, как если бы солдат, покинул поле боя без приказа.

— Скажете, тоже — фронт! — она посмотрела на меня с недоверием.

— Послушайте, Аня, что это мы с вами все на вы, зовите меня просто — Андрей, а то я чувствую себя стариком каким-то.

— Хорошо! — она задорно улыбнулась, и в глазах ее засверкали изумрудные искорки. Я тоже улыбнулся ей в ответ и, мне почудилось, будто между нами были долгие годы разлуки и вот наконец-то мы встретились, не смотря ни на что. Драгоценные секунды улетали в бесконечность, а мы стояли, неотрывно глядели друг на друга и улыбались, позабыв о войне, о неизвестности нашей дальнейшей судьбы, обо всем на белом свете. Блин, товарищи! Я кажись, влюбился!

Но, наша идиллия была внезапно нарушена, причем самым, что ни на есть, неожиданным образом.

— Анна! Хватит там болтовней заниматься! Кто будет обед готовить? — грозным тоном прогремела Лидия Ивановна. Давно ее не было! И как всегда — на самом интересном месте!

— Сейчас я подойду! Девочки уже начали щи варить, я тоже им помогать буду, — Анна смутилась немного, но быстро взяла себя в руки.

— Смотри, девка! А то — сейчас! Через пять минут, чтоб не было тут этих — "командировочных", — и она недвусмысленно посмотрела в мою сторону. На щеках у бедной девушки вспыхнул румянец, и мне ее стало вдруг так жалко…

— Уважаемая Лидия Ивановна! С вашими подчиненными все будет в полном порядке, не переживайте вы так, мы уже уходим.

Но, тетю Лиду было не так-то просто обвести вокруг пальца. Что-то, пробурчав себе под нос она, тем не менее, ответила на мои слова более миролюбивым тоном:

— Все нам известно, про ваши порядки — "по морям — по волнам, нынче здесь — завтра там…". Давайте быстрее, тут это, прощайтесь.

Она, видимо, еще что-то хотела сказать, но лишь махнула рукой, развернулась и пошла туда, где девчонки собирались варить щи.

— Если вас оставят здесь, Андрей, мы тут недалеко живем, в лесочке вон в том, — она указала рукой на видневшиеся поблизости деревья, — там шалаши остались после сенокоса, вот в них мы и проживаем, пока. Только не попадайтесь Ухватову, он не прошеных гостей не любит, быстро комбату пожалуется. Если захочешь меня увидеть, то лучше повара попроси, он мне сообщит что ты пришел. Мы ведь встретимся еще? Правда, Андрей?

Кажется, меня на свидание приглашают. Да, такого поворота я не ожидал. Хотя, зачем же кривить душой и самого себя обманывать? Мне тоже очень хотелось увидеться с Аней еще раз. Я взял ее за руку и, не обращая внимания на подходивших подруг, сказал то, что хотел, глядя прямо в бездонный омут зеленых глаз:

— Анечка! Мы обязательно с тобой встретимся еще! Обязательно! Я обещаю тебе!

— Я буду ждать тебя, Андрей! До свидания! — глаза ее наполнились не прошеной влагой, того гляди — заплачет.

— До свидания, Аня! Не плачь, пожалуйста, обещаю — я вернусь!

Подхватив из рук подошедших девчат котелок с компотом, я развернулся и, не оглядываясь, зашагал к своим товарищам. И вдруг, услышал за спиной буквально крик души:

— Андрей! Подожди!

Аня подбежала ко мне, взяла за плечи и прошептала еле слышно:

— Я обязательно тебя дождусь! Только ты возвращайся, Андрюша, милый! — и чмокнула меня в щеку, развернулась и так же, бегом, пронеслась мимо своих обалдевших подруг. Я чуть котелок с компотом не уронил от неожиданности, посмотрел вслед убегавшей Ане, вздохнул глубоко и поплелся к моим, тоже слегка обалдевшим друзьям.

— Что это было, брат? Теперь начнут прикалываться, особенно Колян, не отбрешешься от них. Начнешь оправдываться, еще хуже будет. Поэтому, сунув брату компот, я отошел в сторону и молча, присел, привалившись к колесу полевой кухни.

— А ты, я гляжу, того, парень не промах! — это повар решил высказаться, — быстро ты ее охмурил. Вроде за компотом пошел, а сам того! Время даром не теряешь!

— Ты же сам сказал — приглядись, вот я и пригляделся.

Мы еще плохо ориентировались на этой местности, поэтому, лучше всего нам было дождаться сержанта Зиновьева, который должен доставить нас к комбату. До берега Дона, отсюда, было два с половиной — три километра и до нашего слуха долетали, отдаленные расстоянием пулеметные очереди и хлопки разрывов, чем-то напоминающие ночные взрывы на берегу, когда мы нашли Свистунова.

— Из минометов кроет, гад! — сказал повар, сворачивая самокрутку.

Колян не выдержал и обратился к нему:

— Табачком не угостишь, дядя?

— Закуривай, на доброе здоровье. Для хорошего человека ничего не жалко! — он оторвал кусочек газеты и отсыпал из кисета в ладонь Николая горсть табака. Повару, видать, жуть как хотелось поболтать хоть с кем нибудь. А тут мы подвернулись, просто подарок судьбы.

— Вы, говорят, с того берега вчера приплыли? — ненавязчиво затевал разговор словоохотливый повар.

— Я смотрю, солдатское радио у вас работает просто отлично! — Витька от голодной смерти был спасен и ему, видно, тоже хотелось с кем-нибудь "язык почесать".

— А как же! Оно, это радио, как ты говоришь, завсегда все новости узнает первое и передает, то же самое, нормально. Ну, так что-же? — не унимался повар.

— Что-же? Не было такого, дядька, люди брешут, а ты и уши развесил! Нельзя слухам разным, непроверенным, доверять-то! Вон, в сорок первом, как было? Немцы уже по всему миру раззвонили — мол, Москву уже взяли. А вышло что?

— Что?

— Вот только прикидываться не надо, как будто не знаешь, что под Москвой случилось. Надавала наша Красная Армия фашистам хорошенько и погнала их на Запад. Не совсем далеко, конечно, отогнала, но все-таки — факт.

Повар с удивлением посмотрел на Витьку и о чем-то задумался.

— Сыпни и мне, табачку, если не жалко, для хороших людей, — не выдержал я. После еды так и тянуло закурить.

— Не жалко! — повар насыпал и мне табака и дал клочок газеты на закрутку. Пока я сворачивал козью ножку и прикуривал от самокрутки брата, Витек пристроился в теньке и, похоже, решил вздремнуть слегка. Ну, точно, все как в армии: до обеда солдат борется с голодом, а после обеда со сном. Наш друг, в борьбе со сном, явно проигрывал. Не успел он закрыть глаза, как через мгновение уже мирно "сопел в две дырки".

Брат, видно сильно затянулся и, не выдержав, поперхнулся и закашлял, аж слезы на глазах показались:

— А крепкий у тебя табачок, дядя! — откашлявшись и вытерев рукавом гимнастерки глаза, весело констатировал Николай.

— Что есть — то есть! Крепкий, зараза! Да я привык уже. А зовут меня — Степанов Кузьма, — тихо засмеялся повар, — а то все дядя, дядя. Какой я тебе дядя? Мне двадцать восемь всего!

— Давно воюешь? — поинтересовался я.

— Давно! Считай полгода уже.

— Где ж побывать довелось? Небось, не одного фашиста своей поварешкой ухайдокал? — все также весело спросил Николай.

Улыбка слетела с лица Кузьмы, и он ответил брату вполне серьезно:

— Да много где побывать удалось. Из под Харькова еле ноги унесли. И кухня моя, где-то там осталась, — он махнул рукой в сторону Дона и тяжело вздохнул, — да что там кухня! Кухню-то мне, видишь, новую дали, а ребят, что там остались, уже не вернешь.

Немного помолчав, сильно затянулся и выпустив дым добавил:

— Крепко они нас, гады, жиманули, ничего не скажешь.

И опять вздохнул тяжело. Он сидел с нами под деревом, самокрутка его почти догорела, а он все смотрел, невидящим взглядом, куда-то вдаль, словно видел наяву весь тяжелый путь отступления и тех друзей-товарищей, что остались, навеки лежать по всему этому скорбному пути. Тех, что никогда уже не встанут в строй.

Да, елки-палки! Затронули за живое человека. Хотя, он пока не знает, а может и никогда не узнает, какой ценой достанется всем нам Победа. Какую кровавую жатву соберет эта Война. Сколько миллионов жизней советских граждан мы не досчитаемся 9 мая 1945 года? А умершие от ран уже после войны, а не родившиеся дети, которые могли появиться на свет, но теперь уже не появятся никогда, потому, что их потенциальных родителей просто сожрала эта страшная штука — Война? Потому-то, до сих пор, приезжая по работе в небольшие селения своей малой Родины, бывшей Сталинградской, а теперь — Волгоградской области, почти везде, на центральной площади, даже самого малого, совсем захудалого хутора, видишь памятники и обелиски тем, кто не вернулся с войны. На них фамилии павших в боях за Родину и часто, одна фамилия повторяется подряд несколько раз. Кто это? Однофамильцы? Нет, это не однофамильцы, это отцы и сыновья, братья и племянники. Родственники, одним словом. И хорошо, если успел пожить человек до войны, женился, хоть одного ребенка родил. Оставил после себя след на земле, потомство, то есть. А сколько таких, кто ничего не успел, просто кончил десять классов 22 июня 1941 года. И все. И может, даже подвига никакого совершить не успел, да что там — подвига! Фашиста ни одного в глаза не видал, не то, что бы выстрелить по врагу из знаменитой винтовки Мосина. Он просто попал под бомбежку на марше к фронту, и в лучшем случае, был зарыт добрыми людьми в ближайшей воронке. А в худшем…

— Ничего, не журись, Кузьма Степанов! Будет и на нашей улице праздник! Скоро мы их жиманем, — решил я поддержать его, — так жиманем, что побегут, паразиты, без оглядки. До самого Берлина погоним это проклятое племя!

— Да ведь какая силища прёт!

— Так и что, по-твоему, забиться в угол и лапки сложить? Они ведь тоже, живые, пока люди, хотя людьми называться права не имеют, за все то, что сотворили они на нашей земле. А значит, как люди они смертны, как и любой из нас! Да если бы каждый наш боец по одному фрицу уничтожил, войне бы давно конец настал.

— Чего это ты меня агитируешь? Тебе бы в политруки, вся статья, уж больно складно излагаешь, прямо как на политинформации, — проворчал Кузьма, и, обжегши пальцы, бросил на землю окурок и придавил его каблуком.

— Каким еще политруком? Мы ж призывники, присягу еще даже не приняли, — отозвался Николай, — так что ты, дядя Кузя, не серчай на брательника моего, он у нас с детства любит красиво выражаться.

— Оно и видно, что пороха еще не нюхали, — более дружелюбным голосом произнес повар.

— У нас еще все впереди, — ответил я.

— Так! Кончай перекур! — к нам неслышно, из-за полевой кухни, подошел широкоплечий детина, с треугольниками сержанта в петлицах, — Я их ищу, с ног сбился, а они пристроились возле кухни и в теньке прохлаждаются!

Мы с братом поднялись с травы, а Витька вскочил как ошпаренный. Он хоть и был сержантом в армии, но дисциплину весьма уважал.

— Мы это, как пионеры, всегда готовы, и к труду и к обороне, а так же к культурному отдыху, — бодро отчеканил он.

— Вот и хорошо, что готовы, — вполне серьезным тоном сказал детина, — заканчивайте свой культурный отдых, я сержант Зиновьев, мне приказано сопроводить вас к командиру батальона.

— Ну, бывай, Кузьма Степанов! Может, свидимся еще.

Мы, по очереди, пожали руку повару и пошагали вслед за Зиновьевым навстречу нашей неизвестной судьбе.


В скором времени, мы топали вслед за Зиновьевым на ту же самую поляну, откуда час назад отправились на кухню. Высоко в небе, не видимый с земли, гудел самолет. Мы шли, стараясь избегать открытых мест, и в основном держались в тени деревьев. Народу на поляне почти не было, а если кто-то и появлялся, по каким-то неотложным делам, то и они старались перемещаться весьма осторожно.

— Чего это они все прячутся? — спросил Колян сержанта.

— А слышишь — гудит? — на вопрос вопросом ответил Зиновьев, и указал пальцем в небо.

— Ну?

— Вот тебе и ну, баранки гну! Это же "рама", самолет-разведчик немецкий. Приказано соблюдать маскировку, понимать надо.

— Товарищ сержант! Разрешите обратиться, — подал голос Витька.

— Обращайтесь! — великодушно разрешил Зиновьев.

— А вы, случайно, не в курсе, зачем нас вызывают к комбату?

— Шире шаг! — не поддался на провокацию сержант, — это военная тайна. Придете, там сами все узнаете.

Мы подошли к входу в землянку, у которой прохаживался вооруженный боец. Увидев нас, он проворно скинул с плеча винтовку и, взял ее наперевес, грозно выставив в нашу сторону новенький штык.

— Стой! Кто идет? — окликнул он нас.

— Мы к майору Харину. Нас вызывали, — ответил Зиновьев.

Из землянки выглянул усатый капитан и коротко приказал часовому:

— Пропустить!

Боец, с чувством исполненного долга, вскинул винтовочку обратно на плечо, и немного посторонился, пропуская нас. Вслед за сержантом, мы по земляным ступеням, осторожно спустились в землянку. Она оказалась довольно приличных размеров. Узкие продолговатые окошки, вроде бойниц, выходили на три стороны и, внутри было довольно светло. Похоже, после того, как отрыли котлован, в него установили сруб из не очень толстых бревен. Сруб возвышался над землей на пять-шесть венцов и был перекрыт в три наката, с последующей засыпкой грунтом и маскировкой дерном. Сработано все было довольно аккуратно и издали, это сооружение, можно было принять за простой холм, если бы не бойницы, сделанные, как я уже отмечал, на три стороны света. Внутри, справа и слева от входа стояли двухэтажные нары, посреди помещения находился длинный стол, на торцах его — два табурета, за столом у стены — лавка, на которой сидел усатый капитан и что-то быстро писал на листе бумаги.

В углу слева, за небольшим столиком, размещался связист и монотонно бубнил в трубку, безуспешно стараясь вызвать какую-то "Иву". На нарах справа, кто-то лежал, укрытый шинелью, видимо отдыхал человек. Справа от пишущего капитана, в торце стола, на табурете, сидел давешний политрук, который встретился нам утром в лесу, когда мы "вынырнули" из реки.

— Товарищ капитан! По приказу командира батальона майора Харина, сержант Зиновьев задержанных доставил! Разрешите идти?

— Хорошо, сержант, — ответил усатый капитан и махнул рукой, — свободен. Далеко не уходи, будешь нужен — позовем.

Сержанту два раза повторять не пришлось, козырнув и повернувшись кругом, он вышел из землянки.

— Ну-с, давайте знакомиться! Меня зовут Лукин Федор Михалыч, я начальник штаба этого подразделения. Майор Харин, подойдет немного позже, — тут он сделал, как бы невзначай, маленькую паузу, — с оперуполномоченным особого отдела, а мы пока, познакомимся с вами. Вы не против? Вот и хорошо!

Я уж, грешным делом, подумал, что это и есть "особист", и начал немного переживать, но вспомнив, как утром с нами разговаривал Харин, решил особо не расстраиваться раньше времени.

— А это, — Лукин мотнул головой в сторону политрука, — узнаёте? Старший политрук Семенов Василий Степанович, прошу любить и жаловать! — и посмотрел на нас усталым взглядом.

Было видно, что и он не отказался бы вздремнуть часиков на-на-дцать, но скорее всего, не до этого ему было сейчас. Обстановка не позволяла. Народ в землянке был явно чем-то серьезно озабочен.

— Присаживайтесь, давайте на скамейку. В ногах, как говорится, правды нет, — сказал Семёнов, — подождем командира, чтобы вам два раза не пришлось одно и то же рассказывать.

Видя, что мы мнемся, посмотревший на нас капитан махнул рукой и тоже предложил присесть:

— Да садитесь, не стесняйтесь, никто вас тут кусать не собирается! Что вы как не родные, в самом деле!

Мы присели на лавку, политрук уткнулся в газету, капитан продолжил свою писанину. Связист, в своем углу, снова безуспешно пытался кого-то вызвать. Мы прижухли, и с интересом рассматривали землянку или блиндаж и ее обитателей. До прихода начальства у нас было немного времени и мне хотелось привести свои мысли в порядок, и хоть немного разобраться в чувствах, которые переполняли душу, в связи с попаданием в этот мир. Что могло ожидать нас дальше, какова будет наша судьба, никто из нас, естественно, даже не подозревал. Все зависело от того, поверят ли в нашу "легенду" местное командование и товарищи из " госстраха", или не поверят. И какое решение в отношении нас вынесут эти "официальные лица". Вот в чем вопрос.

Поглядел на ребят — прислонившись спинами к бревенчатой стене, они старательно пытались не уснуть. Бессонная ночь и все последующие приключения отняли много сил, а теперь, не смотря на неопределенность нашего положения, поели, и разморило — сидят и клюют носами. Хотя, я бы и сам не отказался пару часиков вздремнуть. Но, неопределенность нашего положения здесь, и встреча с Аней, не давали моим мозгам, абсолютно ни какого покоя, и мысли, появлявшиеся в голове, были одна интереснее другой.

Во-первых — как мы сюда попали? В связи с чем, и каким образом? И есть ли обратный ход или выход из этой ситуации? Итак, что было в начале? Все, вроде как обычно происходило — мы собрались и поехали на рыбалку. Рыбалили себе, помаленьку, никого не трогали. Ну, выпили, вечером, закусили, как на рыбалке полагается. И тут — на, тебе. Бац! И мы уже здесь, на войне. В самом, что ни на есть сорок втором году! Мог, конечно, и такой вариант приключиться — мы дружно отравились, и в "своем" времени, нас уже вычеркнули из списков, живущих на этом свете. В смысле там, мы уже покойники. А здесь-то мы как очутились, и почему именно здесь, в это время и в этом месте?

Да, непонятно это все, и от этого пугающе-загадачно. А может, мы спим, и все окружающее нас просто сон? И вот сейчас, еще чуть-чуть, откроем глаза и проснемся, и все встанет на свои места, все будет как прежде, до войны. Ну, то есть, после войны, и мы вернемся домой, в свое время. Блин! Я совсем запутался. До войны, после войны. Но, к превеликому нашему сожалению, это не сон, хоть щипай себя, хоть не щипай. Реальность — полнейшая! Народ здесь, вполне себе живой, и на сказочных персонажей ничуть не похожий. Вкусная каша из солдатского котла, и озноб от холода, когда мы утром вынырнули из Дона, и кровь сержанта Свистунова — все было вполне реально. А потом, эта сумасшедшая ночная поездка на мотоцикле. Ведь в ребят стреляли немцы, и если бы не сообразительность брата в опасный момент, то все могло закончиться очень печально. И, конечно, самое главное — это встреча с Аней, у меня внутри все перевернулось после ее поцелуя и обещания ждать меня, что бы ни случилось. Даже если это и сон, то очень увлекательный сон, и просыпаться, лично мне не хочется, было бы здорово досмотреть его до конца.

А вот интересно, если нас здесь убьют, мы переместимся опять в свое время или нет? От всех этих мыслей у меня слегка гудело в голове, я никак не мог сообразить — как же все-таки получилось, что мы очутились здесь и сейчас. Ну да ладно, оставим эти мысли о " переселении душ" на потом, а то они уже по кругу начинают ходить, так и сбрендить не долго, пытаясь на них ответ найти. И наступят ли для нас лучшие времена, можно будет узнать только после встречи с "отцами командирами", никак не раньше. Хотя, в принципе, надеяться будем на лучшее, надежда ведь, как известно, должна умирать последней. Ну а готовиться будем, тоже думаю, всем известно к чему. Готовиться будем к худшему, мало-ли как оно тут, наше дело обернется.

"Итак, — продолжал я рассуждать о нашей "судьбе-злодейке", — давай брат прикинем, какие тут у нас могут быть варианты. Вариант номер один — мы немецкие шпионы-диверсанты, хитро засланные в тыл доблестной Красной Армии, с целью подрыва ее мощи, а также, для свержения Советской власти и покушения на самого товарища Сталина. Бред какой-то! Ясный перец, что бред, но, опять же, кто и под каким углом на это дело будет смотреть. С другой стороны — нас, пока, от общества не изолировали, с пристрастием не допрашивали, может, конечно, все это нас ждет впереди. Но ничего компрометирующего при себе мы не имели, ни литературы антисоветской, ни оружия, ни наркотиков, ни средств связи, не говоря уже о паролях, шифрах и явках. Один косяк — совсем без документов и голые, как новорожденные. Ха-ха! Два раза. Анекдот. Хотя, сейчас "особист" пожалует, вот он-то, на нас как следует, посмотрит, понюхает и, если будет в том особая нужда, даже прощупает. И уж, какое у него мнение сложится, я даже предположить не берусь. Расстреливать нас, пока, вроде бы, не за что, хотя было бы за что, давно шлепнули, мы и до середины Дона не доплыли бы. Факт. Так что, думаю, пока поживем. Единственный момент, если "особист" не захочет с нами долго возиться, выяснит что ему нужно, напишет "сопроводиловку", чисто для отмазки, и отправит, под конвоем или без, куда подальше — "пусть там где-то, кто-то другой разбирается, а у меня и без вас, своих хлопот — полон рот!" В принципе, и так может случиться, но вот это, как раз, и есть первый признак того, что нам не доверяют, и постараются как можно быстрей и по-тихому нас сдыхать.

Второй вариант — нам объявляют благодарность от лица командования, за спасение сержанта Свистунова, тоже по-быстрому, здесь на месте, утрясают наш вопрос, и оставляют у себя. Второй вариант мне больше нравится, чем первый, тем более, у меня здесь свой интерес появился, в лице девушки Ани. Пусть даже ни медали, ни ордена не дадут. Пусть, переживем как нибудь, лишь бы здесь оставили. А для этого нужно, что бы "особист" оказался более-менее адекватным, что бы хоть чуть с головой дружил, не махал бы шашкой сплеча. Что бы ни видел в нас потенциальных шпионов и диверсантов, а то если наоборот, вот тогда мы наплачемся от всей души. Да ладно, не будем о грустном!


В думках о ближайшей нашей судьбе, незаметно пролетело около часа. Или мне показалось? Такое ощущение, что мы здесь полдня сидим, в этом блиндаже. На нижних нарах зашевелилась фигура под шинелью. Человек повернулся к нам лицом, обвел помещение сонным взглядом, потом встряхнул всклокоченной головой, откинулся на постель спиной, вытянул обе руки в стороны, потянулся и смачно зевнул. Аж челюсти щелкнули, даже мы услыхали. Сразу видно — выспался мужик как следует. Он, тем временем, скинул шинель, и еще раз осмотрел всех присутствующих взглядом только что проснувшегося человека.

— Ну что, с добрым утром, Иван Ильич! Как спали, почивали, что во сне видели?

Иван Ильич в последний раз встряхнул растрепанной шевелюрой, словно стряхивая остатки сна, задумчиво и не спеша ответил, довольно приятным голосом:

— Да снится последнее время, понимаете ли, всё какая-то ерунда, ничего путного. Ни как жили до войны, ни жена или дочка, к примеру, а так, муть всякая. Все танки на нас прут, или пикировщики их над нами "карусель" крутят. Степь горит, взрывы, дым коромыслом и прочее всякое такое. Говорю же, ничего хорошего, ерунда одна.

И вздохнул глубоко. Потом встал, расчесал свои кудри, надел пилотку, подпоясался командирским кожаным ремнем, на котором находилась кобура с "наганом". Привычным движением разогнал назад складки на гимнастерке, перекинул через плечо планшетку и спросил у политрука:

— Ну и что же нам сообщает свежая пресса? Какие у нас успехи на фронтах борьбы с немецко-фашистскими захватчиками?

— Да какая она свежая, позавчерашняя! Я просто замотался, вот, сегодня только время выдалось, ну и читаю. Надо же как-то бойцам дух поднимать, хотя оптимизма последние известия не добавляют, скорее наоборот. Радоваться пока нечему, — сурово сдвинув брови, сказал политрук, — но, я считаю, не за горами то время, когда наша Красная Армия соберется с силами и, тогда уже мы погоним фашистов на запад, до самого их змеиного логова! До самого Берлина будем гнать, днем и ночью, в любую погоду будем бить этих гадов! До полного искоренения фашизма, до победного конца! — и так грохнул по столу кулаком, что на другом конце стола, подпрыгнув, жалобно звякнули кружки, — так что будь спокоен, Иван Ильич!

Голос его слегка дрожал от ненависти к врагу, ноздри раздувались и в глазах сверкали злые искры. Начштаба, в одной руке держа перьевую ручку, второй, вовремя подхватив подпрыгнувшую чернильницу, озабоченно и тревожно смотрел на разъяренного политработника.

— Василий Степанович! Я прекрасно понимаю ваши чувства, полностью их разделяю и поддерживаю, но не могли бы вы вести себя чуточку поспокойнее?

Старший политрук Семёнов обиженно засопел и, опустив глаза, еле слышно буркнул " — извините, Федор Михалыч", и снова уткнулся в газету. Кем был в батальоне Иван Ильич по должности, в этот раз нам узнать не удалось, разглядел лишь капитанскую "шпалу" в петлице.

— Да, Василий, хорошо бы оно, того. Разгромить и раздолбать супостата в пух и прах, но для этого, нам всем без исключения, придется хорошенько поработать, — Иван Ильич кивнул Лукину и добавил, обращаясь уже к нему, — я ненадолго, минут через двадцать буду.

— Хорошо, — сказал начштаба, продолжая что-то быстро писать, — только не задерживайся. Комбат вот-вот придет, нужно с тобой кое-какие вопросы утрясти.

Наверху, у блиндажа, послышался какой-то шум и через секунду, откинув брезентовый полог закрывавший вход, в помещение вошел майор Харин. За ним старший лейтенант и боец, в довольно новой гимнастерке (в смысле не выгоревшей добела, и это наводило на мысль о том, что он не часто бывает на свежем воздухе, а скорее всего писарь штабной, или вроде того). В руках у этого товарища находился набитый чем-то до невероятных размеров кожаный, желтого цвета портфель без ручки. Харин и пришедший с ним командир поздоровались с Лукиным, и присели за стол. Старший лейтенант сказал политруку:

— Василий Степанович! Мы потесним вас немного?

— Да, пожалуйста! — невозмутимо спокойным голосом отозвался Семенов и пересел на нары.

— Белов! — позвал старший лейтенант бойца пришедшего с ним и указал на освободившееся место. Боец, ничуть не смущаясь, ловким, привычным движением, извлек из портфеля толстую, в клеенчатой обложке тетрадь, карандаш и, заняв место за столом, приготовился писать, внимательно глядя на своего начальника. " Точно. Это начальник "Госстраха" с писарем своим по наши души пожаловали, — подумал я, — не иначе сейчас пытать начнут: кто, откуда и куда, а заодно, мимоходом, поведают — сколько нам за это будет. Ладно, как говорится: Бог не выдаст, свинья не съест!".

Комбат встал со своего места и несколько раз неспешно прошелся перед нами, погруженный, мне так показалось, в свои какие-то мысли. Затем улыбнулся, хлопнул в ладоши и громко сказал:

— Ну-с, приступим!

— Ты чего радостный такой, Александр Иванович? — спросил его Лукин, оторвавшись от своей работы.

— Посыльный из полка прибыл, пакет вот, передал. Посмотри, вот, поинтересуйся, думаю, и ты обрадуешься, — бодро провозгласил комбат и передал начальнику штаба пакет.

Открыв конверт и достав донесение, Лукин пробежал глазами содержание и тоже улыбнулся:

— Ну вот, давно бы так! А то — "давай-давай!", а чем давать-то? — и сунул пакет в свою командирскую сумку.

— Товарищ майор! Неужели Гитлер скоропостижно скончался? — решил пошутить Витька.

— Нет, к сожалению, жив пока, собака! — по-прежнему, находясь в отличном расположении духа, ответил комбат, — хотя, со временем, и до него дело дойдет! Я просто уверен в этом. Вот здесь, немного разберемся с этим сбродом, а там, думаю и до Гитлера дело дойдет! Этот пакет, в принципе, и вас касается, между прочим, — он кивнул в сторону начштаба, прятавшего документы в свои "закрома", — но об этом, поговорим позже. Давайте, сначала, с вами разберемся. Разрешите представить — старший лейтенант Страхов Михаил Митрофанович, он из Особого отдела. Слышали, наверное, что это за отдел? Мы, сейчас, с вами побеседуем немного, затем, товарищ Страхов задаст вам несколько вопросов. Расскажете, как на духу, кто вы, откуда, как оказались здесь. В общем, все рассказывайте, без утайки. Ясно?

— Ясно, товарищ майор! — ответили мы хором, и я принялся излагать нашу версию событий.

Харин, во время рассказа, прохаживался по землянке как маятник, и, казалось, абсолютно не слушает, о чем я говорю. "Что-то он нервный какой-то к обеду стал, с утра получше выглядел. Хотя, у него забот, похоже, выше крыши, есть о чем задуматься и, поменяться с ним местами, я бы не хотел ни за какие коврижки. Но, в общем, настроение у него было приподнятое, он думал о чем-то, размышлял о чем-то важном. С другой стороны — он комбат, у него должность такая, думать всю дорогу. Как врага победить, не числом, а уменьем, по возможности личный состав сохранить и, самому, желательно, в живых остаться.

В отличие от Харина, "особист" сидел ровно, спокойно разглядывал нас и, внимательно слушал. Время от времени, он перебивал мой сбивчивый рассказ, задавал уточняющие вопросы, переспрашивал, особенно интересовался тем, как мы сумели перебраться на эту сторону Дона. Что да как там было, на той стороне. Голос спокойный, а глаза такие добрые, взгляд внимательный, как бы говорящий: " — давай, давай, ври дальше, только не завирайся! Все равно я тебя, голубчик, на чистую воду выведу!". Писарь его, Белов, строчил весьма быстро, дело свое знал туго, видимо и до войны с этим был связан. Профессионал, однако! Только иногда, не успевая, просил повторить, когда я, ускоряя речь, сбивчиво рассказывал о наших приключениях. Когда дошел до нашей переправы через Дон, и высадке на этот берег, я попробовал призвать в свидетели политрука, ведь он все это видел собственными глазами, (я так думал). Особист повернулся к Семенову и спросил:

— Все так и было, Василий Степанович?

— Ну, не совсем так, — оторвался от газеты старший политрук, — когда я встретился с ними в лесу, их Сидорчук вел в расположение, абсолютно голых, ну и еще там бойцы были.

— Пусть объяснительные напишут, — сказал "особист", — чтобы, значит, документально подтверждалось, где, при каких обстоятельствах боец Сидорчук повстречался с этими товарищами. А то, понимаешь, вылезли из реки трое, голышом, ни документов при себе, понимаешь, ни чего. Вас, таких ухарей, тут каждый день знаете, сколько передо мной проходит?

— Сколько? — это Коля решил узнать у Страхова количество голозадых товарищей, с которыми тот имеет дело, в течение обычного рабочего дня.

— Много! — ничуть не смутившись, продолжал свою речь "особист" — и днем и ночью, понимаешь, пачками плывут с того берега всякие…, - он сделал паузу, подбирая верное слово, — всякие личности непонятные. И пойди, разберись, кто свой, а кто чужой. А кто не просто чужой, а засланный, с определенными целями! — тут он поднял вверх указательный палец и многозначительно посмотрел на нас, — побросали, понимаешь личное оружие, технику, снаряжение и так далее. Документов опять же, нет никаких, удостоверяющих личность. А если, допустим, ты, — и он показал пальцем прямо на Коляна, от чего брат нервно заерзал на лавке, — если ты, честный советский человек, тем более, боец Красной Армии, то и выходить из окружения, или из другого, какого, серьезного положения, ты должен с оружием, удостоверением личности, желательно, ну и, организованно, наконец. Бегай тут, по берегу, собирай таких вот, голозадых и выясняй, кто ты есть такой, на самом деле — честный советский человек, или дезертир. А может и того хуже, может ты диверсант немецкий! Это же ведь понимать надо! Со шпионами у нас разговор короткий — по закону военного времени, и никаких гвоздей! — тут "страшный лейтенант" с чувством рубанул ребром ладони по столу, Лукин еле успел подхватить чернильницу.

Он, аж взмок, бедолага, от напряжения, стараясь на нас жуть нагнать. Да и фамилия у него подходящая — в самый раз для такой работы. Только, мне кажется, он не такой суровый, каким хочет показаться нам. С другой стороны — он, в данной ситуации, является для нас Властью, именно с большой буквы В, и нам нужно его очень внимательно слушать и не перечить, ни в коем случае. Ведь от его решения, не в последней степени, зависит наша дальнейшая судьба. Как решит, так и будет. Спорить все равно бесполезно.

— Хватит на них жуть нагонять, Михаил! Я думаю, все здесь ясно, — прервал его "лекцию" Харин и, обернувшись к нам, сказал, — вы, ребята, пока свободны. Подождите наверху немного, нужны будете — позовем. Нам тут посовещаться нужно.

Мы поднялись и вышли из блиндажа. Часовой, все так же, ходил взад и вперед, не далеко от входа, и, время от времени заинтересованно посматривал в нашу сторону. Минут через пять, мимо нас, в штаб батальона прошел тот самый капитан, который спал на нарах, когда нас привел Зиновьев. Ждать пришлось недолго, минут двадцать. По истечении которых, из блиндажа выглянул Белов и позвал нас:

— Эй, голозадые! Заходите!


— Значится так, товарищи призывники! Тут такое дело. К нам прибыло пополнение со станции Себряково, почти рота, так что, отправляйтесь на хутор Глубокий, там найдете старшего лейтенанта Журбина. Он поведет команду, собранную из уже проверенных окруженцев, на хутор Выселки, там будет формироваться учебная рота. Журбин назначен командиром этой роты, и вы поступаете в его распоряжение. Пройдете обучение, примете присягу, затем, скорее всего, вернетесь в наш полк, а конкретно, в наш батальон. Вот вам записка сопроводительная, — начштаба протянул листок бумаги сержанту Зиновьеву, — доставишь, сдашь с рук на руки. Вернешься, доложишь. Ясно?

— Ясно, товарищ капитан! — бодро отозвался сержант.

Да. Вот и решилась наша судьба. Если до этого момента, в этом времени, мы были обычными советскими гражданами, то теперь, после присяги, мы станем просто бойцами РККА. И, в случае чего, ордена и медали, а так же трибунал и штрафная рота, не говоря уже о пулях, минах и прочих бомбах и снарядах, обеспечены нам на все сто процентов. Про стойкое перенесение всех трудностей и лишений армейской службы мы уже где-то слышали, так что этого нам объяснять не нужно. В конце концов, куда нам деваться в этом времени, тем более, когда война идет, а возраст у нас не детсадовский? Отцовская родня где-то под Воронежем, дед Алексей, бабушка Анна и наши дяди и тети, старшему из которых, моему крестному Ивану, пошел лишь тринадцатый год. Отцу нашему идет пятый месяц, он родился в марте 1942-го. Мать наша, правда, здесь недалеко, на станции Себряково, но ей два года исполнится в августе. Станцию немцы бомбят беспощадно, так как через нее, по железной дороге идут войска и техника на Сталинград, да и сюда тоже. Поэтому бабушка Александра, забрав маленькую Антонину (нашу мать), переехала за десять километров от станции, в соседнее село Сидоры, к своей матери Анастасии. Да и то, мама рассказывала потом, через много лет после войны, как при авианалетах, немцы бомбили и станцию, и Сидорам доставалось тоже, баба Настя сгребала в охапку маленькую Тоню и, они мчались без оглядки в ближайший лес, там прятались и ждали, когда немцы улетят. Сидоры бомбили, я думаю потому, что через них пролегала дорога на Камышин, откуда, вероятно шли войска к фронту, а от нас транспортировали большое количество раненых, вот эти-то колонны немцы и пытались бомбить в чистом поле. Муж бабы Шуры, Тимофей, где-то тут, недалеко должен находиться. Он служит в 20-й мотострелковой бригаде, 13-го танкового корпуса. Должность — шофер, но где он в данный момент времени — неизвестно и, как его можно разыскать тоже непонятно. А главное — зачем? Явиться и огорошить человека — здравствуй, дед! Мы внуки твои, из далекого будущего! А дальше что? Скорее всего, в дурдом упекут, и вся недолга. А нам это нужно? Нет уж, мы тут осмотримся, для начала и, если повезет нам остаться в живых, потом придумаем, что и как делать дальше. Вот у Витьки, родня вообще неизвестно где, можно сказать — круглый сирота он в этом мире бушующем. Так что, нужно держаться вместе, желательно, а там, поживем — увидим.

Напоследок, начштаба вызвал старшего лейтенанта-разведчика и, попросил нас показать на карте, где мы обнаружили Свистунова и спрятали катушку телефонного провода. С того берега на связь так никто и не вышел. Пока я объяснял разведчику, где брат с Витькой нарвались на немцев, снаружи раздался крик " — Воздух!", потом послышался гул авиационных моторов и, свист летящих к земле бомб. А потом, так грохнуло, что через щели в потолке, на головы нам посыпался песок. Раз, да еще раз, да еще и еще! Фу, ты пропасть, какая! Этак мы и до присяги не дотянем! Послышались пулеметные очереди, затем зенитки ударили. Дух! Дух! Дух! Дух! Дух! И еще! И еще! В общем, эта какофония продолжалась минут десять, затем взрывы прекратились, а чуть погодя, умолкли и зенитчики. Попали они по немцам или нет?

Комбат, тут же, сразу после налета, послал дежурного проверить наличие потерь и разрушений. Связист, примостившийся в углу, проверял связь с подразделениями, ответили не все и он послал своего белобрысого напарника устранять повреждения. Тот, не долго думая, повесил через плечо карабин, захватил катушку провода и кирзовую сумку с инструментом, мухой вылетел из блиндажа.

Зиновьев похлопал меня по спине и сказал, с усмешкой:

— Ну, чего присел как заяц! Небось, коленки трясутся, с непривычки?

— Да, есть маленько! Нас, позавчера в степи, так приложило, до сих пор отойти не можем, аж в ушах звенит!

Николай с Витькой тоже были какие-то притихшие, видимо, до них только сейчас стало доходить, куда мы попали.

— Ну? Пошли, что-ли? — спросил сержант.

— Пойдемте, пожалуй, — ответил я.

Ребята вскочили со скамейки, и мы дружно попрощались с комбатом, а Лукин, оторвавшись на минуту от своих дел, хитро подмигнул и "благословил" нас в дорогу:

— Счастливо добраться! Надеюсь, еще увидимся!

— Спасибо, товарищ капитан! — хором ответили мы.

Не скажу точно отчего, но в этот самый момент, у меня появилось чувство, что разлука наша будет не долгой и, мы действительно скоро встретимся вновь. Мы топали за бравым сержантом Зиновьевым в неизвестное наше военное будущее, а я все никак не мог отделаться от этого чувства, что расстаемся мы с батальоном не навсегда.

Глава 3

— Товарищ сержант! А далеко нам еще топать? — это Витя интересуется, любопытный, просто ужас какой-то. Вот уже полчаса шагаем мы по лесной дороге и конца нашему путешествию, пока не предвидится.

Хорошо хоть идем налегке, ни вещмешков, ни оружия, ни шинелей. Даже, самой необходимой солдату вещи — обыкновенной саперной лопатки и той нет. Хотя, с другой стороны — нет худа без добра, как известно — живому человеку угодить, весьма трудное дело. Практически невозможное и это, к сожалению, факт.

— Да не очень. Через час, думаю, на месте будем, — нехотя пробурчал наш проводник. — Шире шаг!

По дороге нам в основном, попадались небольшие группы людей в военной форме, с оружием. Они проходили мимо нас строем, в сторону расположения батальона.

На Витьку 'напал говорун'. В блиндаже, когда нам особист лекции о бдительности читал, он все больше помалкивал и поддакивал в нужных местах. А тут, на тебе, разговорился! Как бы чего лишнего не сболтнул, ненароком.

— Товарищ сержант, а товарищ сержант! А правда, что здесь шпионов немецких полным полно?

— Каких еще шпионов? — сержант удивленно уставился на Витьку своими зелеными глазами, — откуда им тут взяться? Чего выдумываешь?

— Как это откуда? Ничего я не выдумываю, война же все-таки идет. И вообще…

— Чего вообще?

— Вот нам товарищ старший лейтенант из особого отдела говорил, что враг не дремлет и все такое.

— Какое такое? Окруженцы это да, каждый день стараются пробиться к своим, на этот берег, значит. А насчет шпионов это ты, брат, хватил! Книжек приключенческих в детстве много читал, что ли? Хм! Шпионы! Ну, там разведка еще, я понимаю, а про шпионов, ты брат лучше не придумывай и даже вслух не поминай. Настоящие диверсанты, друг ты мой, такая пакость! Лучше с ними не сходиться на узкой дорожке.

Я, брат, на них нагляделся, в сорок первом, когда на границе служил. Да и потом, когда от границы до сих пор дошагали, тоже встречаться приходилось. Так что, ну их к лешему твоих шпионов, нам тут и без них есть чем заняться.

— Так вы пограничник, товарищ сержант! А я подумал, что вы при штабе посыльным состоите. Вон, товарищ майор вас посылает везде с поручениями. Не скучно вам при штабе-то?

Зиновьев аж поперхнулся, услышав такую Витькину гипотезу и, остановившись как вкопанный, суровым голосом сообщил, глядя прямо в глаза нашего товарища:

— Сам ты посыльный! Да будет тебе известно — я, заместитель командира взвода пешей разведки. Ясно тебе? И немного 'сбавив обороты', продолжил: — и хватит 'выкать'! 'Вы', да 'вы', только и слыхать! Тоже мне, благородный, какой выискался!

Я постарался незаметно ткнуть Витьку локтем в бок, чтобы он заткнул фонтан своего неисчерпаемого красноречия и, обращаясь к сержанту, сказал:

— Товарищ сержант, вы…э-э-э, то есть ты, не обижайся на друга нашего. Так-то он парень неплохой, но после контузии, стал каким-то странным, прямо не узнаю его. То сидит, как сыч молчит, слово из него не вытянешь, то вдруг болтать начинает без остановки, не переслушаешь.

Витька надулся и засопел от обиды:

— Откуда я знал? Я думал, что он просто посыльный при штабе!

— Ну вот, ты опять за свое! Помолчи хоть чуток, Витя, а то ты замучил уже сержанта своей любознательностью.

Тут, нашу милую беседу, прервал мой братан:

— И охота вам спорить, в такую жару! Андрюха, меня тут нужда прижала, не по-детски. Чего делать-то? А? — и скорчил жалобную рожу.

— Большая или малая? — спросил я.

— Большая, — еще жалобней протянул Колян и уставился на Зиновьева. — Что делать, товарищ сержант?

— Что делать, что делать? Вон, в кусты беги скорей. Да пошустрей там, а то мне еще назад топать. Итак, всю ночь, по вашей милости, не спал. Не дают покоя, ни днем, ни ночью! — недовольно пробурчал наш провожатый. — Ну, чего застыл, как статуя? Быстрей давай! Время пошло!

Брат рванул к ближайшим кустам, но, не добежав до них, развернулся и поскакал обратно.

— Ты чего? Перехотел что-ли? — сержант начинал терять терпение. Это угадывалось по его суровому голосу.

— Товарищ сержант! А бумажечки нет у вас случайно, ну или там, газетки какой-нибудь ненужной?

— Какой бумажечки? Бумагу еще на тебя переводить! А лопухи на что? Десять минут тебе хватит? А мы перекурим пока и, обращаясь к нам, с Витькой, предложил, — закуривай, ребята!


Колян умчался в кусты. Зиновьев достал из кармана гимнастерки кисет и газету. Оторвал клочок газеты себе, мне и даже Витьку пытался угостить табачком, но тот замахал руками и вежливо так отказался — мол, некурящий я, спасибо большое.

Пришлось пояснить:

— Он у нас некурящий. Спортсмен-разрядник! Нормы ГТО все сдал, только на хорошо и отлично. Все правильно Витек, дыши лучше свежим воздухом. И тебе хорошо и нам приятно!

Скрутив папироску, сержант достал из кармана зажигалку — блестящую, никелированную, скорее всего трофейную. Мы с ним прикурили и присели под дубом, в холодке.

— Ты откуда родом, — я постарался затеять разговор, — а то все по фамилии, да по званию. Неудобно как-то.

Зиновьев посмотрел на меня, не спеша затянулся, выпустил дым и сказал:

— Родом я из Саратова, а зовут меня Михаил Евдокимович. До армии переехал в Камышин. Слышали, наверное, есть такой город на Волге.

— Слышали, а как же, даже побывать довелось раза два. Правда проездом, — поспешил сообщить Зиновьеву неугомонный Витька и, не зная, что сказать дальше, замолчал. Сержант затянулся еще раз и продолжил свой рассказ:

— Учился в техникуме, подрабатывал грузчиком в речном порту. Потом в армию забрали. Служил в погранвойсках на западной границе, служба нравилась. После службы решил остаться на сверхсрочную. Потом — война. Ну а дальше, сами знаете что было.

И видимо, что-то вспомнив, замолчал, задумавшись о чем-то своём. Молчали и мы с Витькой, а что тут скажешь? Молчал Михаил недолго. Докурив, затушил окурок и стал крутить головой по сторонам, раздраженно задавая вопросы самому себе:

— Что-то долго он там возится. Канат проглотил, что-ли? — и посмотрел на меня так, как будто я был в курсе, что же такое особенное сумел проглотить Николай.

— Сейчас мы поторопим его, Михаил Евдокимович, — заверил я сержанта. Быстренько потушил о каблук сапога 'козью ножку'. Встал и направился к тем кустам, где по моим расчетам скрылся братец Коля.

Зайдя в кусты, я уж было хотел окликнуть 'засранца', чтобы не навалил еще больше с перепугу, как вдруг, увидел его, вполне себе в штанах. Стоял он на коленях, спиной ко мне, и осторожно раздвигая кусты руками, что-то внимательно высматривал.

Немного озадаченный его позой и занятием, я решил 'подколоть' брата и уж было, почти открыл рот, как Колян быстро повернулся ко мне, приложил палец к губам и прошипел:

— Тихо ты! Пригнись! Да тише, тебе говорят! Иди сюда, Андрюха, глянь, чего творится!

Ничего не понимая подхожу, присаживаюсь рядом на корточки и внимательно смотрю через кусты туда, куда Николай показывает пальцем. Вижу такую картину — группа бойцов Красной Армии (судя по форме), расположилась как будто на привал, после длительного перехода. Ну, отдыхают люди, ничего странного не наблюдаю. Присмотревшись, замечаю среди них командира (по крайней мере, он один из них в фуражке). От нас они, метрах в ста пятидесяти, разговаривают видимо тихо, поэтому голосов почти не слышно. Трое уселись под здоровенным дубом, прямо как мы, давеча, с сержантом и перекуривают себе спокойно. Сидят мирно, никого не трогают. Ничего криминального я, лично, в этой 'картине Репина', не узрел. Поэтому, повернувшись к брату, тоже прошептал, в целях конспирации, конечно:

— Ну и что? Ты дела свои поделал? Не видишь что-ли, отдыхают люди, тем более командир у них свой есть, значит и нефиг к ним лезть. Пошли, давай, хорош тут по кустам шариться. Там сержант наш нервничает очень, ему еще нас пристроить надо, а потом еще назад тащиться, по такой жаре. Пошли, Колян!

— Да погоди, ты! — брат схватил меня за локоть и зашептал прямо в ухо, — Андрюха! Это немцы! Я тебе точно говорю, натуральные фашисты!

Я посмотрел на него с сочувствием:

— Коля! Ты что, на солнышке перегрелся? Я все понимаю — ночь была колготная, жара и все такое, но разуй глаза — где ты тут немцев увидал? Это же наши бойцы!

Теперь пришла очередь брата, смотреть на меня с сочувствием:

— Да какие наши! Слушай, брат, я не перегрелся и с мозгами у меня все в полном порядке! Короче. Я пришел, дела свои быстро сделал, только штаны натягивать стал, слышу — голоса какие-то. Ну, я гляжу, эти 'наши' несут носилки. На них, похоже, раненый лежал. Положили они его в холодке, а этот 'командир', подозвал к себе тех, что носилки принесли. Переговорил с ними, потом нож из сапога достает и этого, на носилках которого — бац! И готово!

— Чего — бац? Чего готово?

— Чего, чего! Зарезал он его! Вот чего!

— Как зарезал?

— Натурально так, насмерть! Он его прикончил — так понятно?

— Да ничего мне не понятно! Ты чего, Колян, плетешь?

— Да ничего я не плету! Не тормози, Андрюха! Ты сам прикинь — наши раненых не добивали. А этот хворый или раненый, для них, похоже, обузой был. Вот они его и кокнули! Диверсанты это немецкие. Теперь понял, что к чему?

Тут я стал соображать потихоньку. Вижу — брат, как будто, в себе. Излагает вполне логично. Перевожу взгляд на 'шпионов' и вижу — те трое перекурили уже. Двое берут саперные лопатки и начинают, в темпе вальса, копать могилку для безвременно почившего товарища. А третий подошел к 'командиру' и завязал оживленную дискуссию. Похоже, они о чем-то спорили между собой.

Ну, дела! Час от часу не легче! Этого нам только сейчас и не хватало для полного счастья! Говорю брату:

— Коля! Дуй пулей к сержанту, расскажи ему о том, что ты здесь наблюдал. И это. Если из наших бойцов кого-нибудь увидите, всех сюда заворачивайте. Надо брать этих 'наших', пока не смылись и доставить куда следует. Там разберутся — кто есть кто на самом деле.

— Ага! Ясно! Ты пока посмотри за ними, я мигом! — прошептал брат и рванул с низкого старта.

Елки зеленые! Приключения продолжаются! Ладно, что-нибудь придумаем. Ведь безвыходных положений не бывает. Наверное. Чем там, кстати, 'шпионы' занимаются?

Двое копали могилу, и я бы не сказал, что очень уж усердно. Еще один и 'командир' уселись под деревом, в холодке, развернули карту и видимо, решали — куда двинуть дальше.

Так. Что мы имеем? Их четверо и ребята они довольно крепкие, не 'окруженцы', видно невооруженным взглядом. Если, эти товарищи и правда 'шпионы', то подготовлены они, скорее всего, хорошо.

Гораздо лучше нас. Имею в виду стрельбу и рукопашный бой. Хотя мы тоже, не лыком шиты, тоже кое-что знаем и умеем. Когда прижмет, конечно. Но, до диверсантов из Абвера, нам далеко. Очень.

Но не будем падать духом, пока еще абсолютно ничего не ясно. Понапридумывали тут себе ужасов и сидим в кустах, трясемся. А мысли снова обращаются к 'шпионской теме': ' — Попробуй, возьми их голыми руками, наверняка сопротивляться будут. Интересно, как у них с оружием? Ножи, скорее всего, у всех есть. У 'командира' — револьвер или пистолет, по крайней мере, кобура на боку присутствует. Вряд ли он ее просто для красоты носит. Так как на войне, человеку остаться без оружия — все равно, что голым очутиться на пасеке. Не комфортно как-то себя чувствуешь, честное слово. Ладно. Шутки в сторону.

Тот, который сидел с 'командиром' встал и, что-то сказал той парочке, что занимались земляными работами. После чего, они явно ускорились. Рядом с ними, к дереву, были прислонены два карабина, а возле 'командира', под другим дубом, лежали на земле несколько вещмешков и три автомата. ППШ или ППД? Хотя, какая разница. Вооружены они явно лучше нас. Это факт. А еще у них, наверняка и гранаты имеются. Как же их брать-то, голыми руками?

Что мы имеем? У Зиновьева ППШ и кобура на поясе — скорее всего Наган. Ну и 'сидор' на плече висел. Что у него там — пара банок тушенки? Так консервами мы их вряд ли напугаем. Хорошо, если бы какое-нибудь подразделение проходило мимо, тогда бы мы их точно не упустили. Если начнется заваруха, с двумя стволами против четырех, шансов у нас мало. Хотя, лишний шум им ни к чему, это только нам на руку.

С другой стороны — зачем они нам сдались? Идут себе куда-то, ну и пусть идут, может они и не шпионы никакие, а вполне себе нормальные советские граждане. Только вот зачем они с раненым так поступили не красиво?

Ладно, чего голову ломать, сейчас подойдет сержант, он во всем разберется. Все-таки Зиновьев должен лучше нас соображать в здешних реалиях.

В школьные годы, читал я книгу Владимира Богомолова ' В августе 44-го'. Там рассказывалось о работе фронтовых контрразведчиков, которые занимались розыском и захватом группы особо опасных диверсантов. Книга мне очень понравилась. Впоследствии, я не один раз перечитывал ее с огромным интересом. Особенно, в самом конце книги, было увлекательное описание захвата вражеской разведгруппы, со стрельбой по-македонски и 'экстренное потрошение' пойманного радиста. Очень хотелось быть хоть немного похожим на наших разведчиков. Быть таким же умным, ловким и сильным, как главные герои — капитан Алехин, старший лейтенант Таманцев и лейтенант Блинов. Но это книга, а в данном, конкретном случае, как поступить? Что делать?

Может 'на испуг' их взять? Сказать, что они окружены, предложить сдаться. Наверняка они запсихуют, начнут по сторонам оглядываться, за каждым кустом им будет мерещиться враг и тогда наша задача, хоть немного, но облегчится. И на точности стрельбы этот фактор, тоже должен сказаться. А что? Возможно, такая военная хитрость сработает.

Но тут, ход моих мыслей прервали брат и сержант, которые согнувшись, подбежали ко мне и присели рядом, переводя дыхание. У Зиновьева в одной руке был автомат, в другой — вещмешок.

— Ну, что тут у вас?

— Вот, товарищ сержант, совещаются они, решают по карте, в какую сторону дальше рвануть. Сейчас убиенного прикопают и двинут отсюда куда подальше.

— Ну и дела, — не то удивился, не то огорчился Михаил, положил на землю 'сидор', вытер пот со лба и озадаченно поскреб в затылке, — везет вам на приключения, ребята! На них форма бойцов НКВД, но судя по тому, что они сделали с раненым своим товарищем, скорее всего, это переодетые враги. И упускать нам их, никак нельзя. Нужно что-то срочно придумать, а иначе они скроются. Ищи потом, ветра в поле.

— Вы на дороге никого не встретили? — спросил я брата, — Хорошо бы какая-нибудь часть мимо проходила. Коля! А где Витек?

— На дороге — шаром покати, а Витька поскакал назад в батальон, за помощью. Он же у нас спортсмен-разрядник, блин! Так стартанул, аж пыль столбом! Как думаешь, Андрюха, за час обернется?

— Ты знаешь, как он бегает, сам же с ним, не один раз бегал вместе. Так чего спрашиваешь? Прикинь — мы отошли, примерно, километра на три. Туда пятнадцать-двадцать минут. Там, пока разберутся, что к чему — то да сё, минут десять. И оттуда, с полчаса, я думаю. Да. Где-то за час должны управиться.

— Я ему записку написал, а то еще подумают, что панику поднимает и все такое, — Зиновьев внимательно следил за теми, кто находился на поляне и одновременно, тихо разговаривал с нами, — начштаба мой почерк знает отлично, а там должен был подойти наш комвзвода, лейтенант Александров. Он сегодня, как раз, дежурный по батальону. Хорошо бы друг ваш, к нему сразу попал. Уж он бы, все организовал как надо, без проволочки.

— Это все хорошо, — сказал я, — а вот что мы будем делать, если они, товарищи эти из НКВД, сгребутся и ходу? А?

Помолчав немного, сержант, не спуская глаз с 'диверсантов', начал размышлять вслух:

— Для начала, понаблюдаем за ними, а там будет видно, что делать дальше. В любом случае, действовать станем по обстоятельствам. Если они здесь задержатся на час-полтора — хорошо, может, подмоги дождемся. Хотя, думаю, навряд ли. После того, как они труп припрячут, смысла им тут надолго оставаться нет. Скорее всего, рванут куда подальше, но это зависит от того, какое у них задание. Если где-то по близости, то уйдут в сторону, затаятся, отдохнут, как следует и будут думать, как делишки свои темные провернуть. А если у них не здесь задание то, судя по форме, у них и документы, наверняка не подкопаешься. Уйдут куда им нужно, могут даже не прятаться. В наглую пойдут, как пить дать.

— Это да, — согласился я, — не просто так же они тут отираются. И заметь, Михаил, у каждого вещмешок, причем набитый под завязку. Обычным разведчикам лишний груз таскать, вроде бы ни к чему, не пряники же у них там, ясное дело. Думаю, кроме боеприпасов и еды, тащат они рацию и взрывчатку. И путь их лежит куда-то дальше. Есть значит, у них цель, которую нужно уничтожить. Сами посудите — для чего тогда, весь этот маскарад нужно было устраивать? Или другой вариант. Будут выяснять расположение наших штабов, складов, места сосредоточения наших войск, а затем, по-радио, наводить авиацию. Или передавать координаты, для артиллерии дальнобойной. Как-то так, я думаю. Если конечно, у них на уме, похуже чего не задумано.

— А чего же, хуже-то? — удивленно поинтересовался Николай.

— Чего хуже? — переспросил я, — могут, к примеру, диверсии на дорогах проводить. Пару дней понаблюдают за дорогами, мину заложат и рванут машину с высшим комсоставом. Полковников, штук пяток, или парочку генерал-майоров. И назад, через линию фронта. 'Нахаус', так сказать. С чувством хорошо исполненного долга. Обычная разведка как работает? Пришли, потихоньку. Что нужно посмотрели, что начальство приказало взять — взяли, и убрались восвояси. Желательно, без лишнего шума. И все, никаких лишних представлений, с переодеваниями. Правильно я думаю, товарищ сержант, или нет?

Зиновьев повернулся и посмотрел на меня очень внимательно и, как мне показалось, немного удивленно. Как будто первый раз увидел:

— Для не служившего в армии, да к тому же контуженого, ты на редкость здорово соображаешь!

Тут до меня, наконец, дошло, что нельзя так много разглагольствовать и вдаваться в ненужные тонкости и подробности. И я, поспешил оправдаться перед Михаилом:

— Я просто пытаюсь рассуждать логично. Не совсем же мне мозги поотбивало этой контузией!

— Уж больно ты мудрено говоришь, прямо, как Бабак выражаешься. Это наш батальонный начальник разведки. Четко так, как по полочкам раскладываешь.

" — Вот пристал, как банный лист!" Пришлось выкручиваться:

— Я с самого детства, смышленым был и в школе учился на одни пятерки. И книжек разных перечитал — видимо-невидимо! Так что делать будем, товарищ сержант? Втроем, нам их не задержать никак, тем более с голыми руками.

— Ну почему же с голыми, — почесав затылок с задумчивым видом, Зиновьев расстегнул кобуру и достал Наган. — Справишься?

— Постараюсь, — сказал я.

— Значится так! Слушайте сюда, ребята. Ты, — он обратился к Николаю, — держи-ка вот!

Достал из вещмешка, одну за другой, четыре гранаты и один диск к автомату. Протянув моему брату две 'феньки', сказал:

— Смотри, остаешься здесь и внимательно наблюдаешь за вон теми товарищами. По сторонам не зевай, не отвлекайся, в общем. Да! Смотри не усни тут!

— Да вы что? За кого вы меня принимаете?! — возмущенно, как гусь, прошипел Колян.

— Я принимаю тебя за человека, который ни грамма не спал этой ночью. Успокойся, не кипятись! А говорю я тебе все это к тому, что у тебя будет самая ответственная задача. Как только увидишь, что они сворачивают свой табор и собираются уходить, в этот момент ты их и отвлечешь на себя. Ну, крикнешь там, что-то вроде: ' — Сдавайтесь! Вы окружены, сопротивление бесполезно!'. И тут главное — не прозевать момент. Если они изготовятся к бою или сразу откроют огонь, падаешь на землю и скрытно перемещаешься в сторону. Не важно в какую, главное — постарайся не упускать их из вида, только не высовывайся зря. Пойдут на тебя, или стрелять начнут — дернешь кольцо и бросишь гранату. После этого, тикай отсюда, куда подальше. Помощь из батальона встретишь, приведешь сюда. Расскажешь там нашим — что и как. А от наших ребят, из разведроты, никуда они не денутся. Их из-под земли достанут, случай чего. Понял? — брательник кивнул головой в знак согласия, не сводя, однако глаз с гранат, лежащих перед ним на траве. На тебя пойдут, бросил гранату и отступай. Ясно?

— Ясно, товарищ сержант, чего тут неясного! — Колька схватил в каждую руку по гранате и был готов как пионер, к труду и к обороне.

— Так! — Зиновьев повернулся ко мне, — ну а мы с тобой, попробуем обойти их с флангов. Я пойду справа, а ты — слева их обходи. Смотри сюда, — он вытянул руку, показывая направление, — вон, по той ложбинке пройдешь. Близко не подходи, да под ноги смотри, чтобы не вспугнуть их раньше времени. Николай отвлекает эту компанию. Если они двинутся в его сторону, в дело вступаешь ты. Стрелять старайся по ногам, желательно хоть одного из них взять живым. А там, компетентные органы, вытрясут из него не только то, о чем он знал, но даже и то, о чем он даже не догадывался. Ну и я, конечно, тебя поддержу в случае чего. Всем все ясно?

Я кивнул в ответ, взял протянутый мне сержантом револьвер, проверил, все ли патроны на месте и посмотрел на Зиновьева. Он порылся в вещмешке и вытащил оттуда горсть патронов к Нагану. Боеприпасы к револьверу и одну гранату протянул мне, оставшуюся "лимонку" сунул к себе в карман. " — На всякий случай, " — пояснил он.

Проверил автомат, запасной диск положил в брезентовую сумку на поясе. Передвинул ее за спину, наверное, чтобы не мешала. Посмотрел еще раз в сторону шпионов. Те продолжали земляные работы, как ни в чем не бывало.

Яма была не очень глубокой, где-то по колено, и когда один из землекопов обратился к старшему, тот покачал головой и показал ребром ладони на себе, мол, копайте по пояс. Двое с лопатами продолжили работу, впрочем, без особого энтузиазма. Это было заметно даже без бинокля, дело им явно не нравилось.

" — И это хорошо," — подумал я. Еще полчаса, минимум, у нас в запасе есть.

— Так, ребята! По местам! Пошли! Зиновьев еще раз, внимательно осмотрел нас и видимо, довольный результатом, сказал напоследок:

— Зря не рискуйте. Внимательно смотрите по сторонам, прислушивайтесь, в общем, следите за обстановкой. И не теряйтесь. Мы их сюда не звали, пусть они нас боятся. В случае обострения — шуму побольше. Главное — заставить их нервничать. Как говорится: " — Смелого пуля боится, смелого штык не берет", — но, все равно, зря не рискуйте, прошу вас.

— Да поняли мы все, товарищ сержант, — сказал Николай, и мы разошлись. Михаил — направо. Колька, пожав мне руку, шепнул:

— Давай, брат, удачи тебе!

— Ты тоже тут, смотри, ушами не хлопай. Если что пойдет не так, швыряй гранаты и ходу отсюда. В батальон беги, к нашим. Все. Давай, брат!

И пошел я налево. Сначала, пригибаясь за кустами, потом на коленках полез по довольно глубокой промоине, поросшей клевером. В двух местах пришлось по-пластунски ползти. Промоина эта, слегка удаляясь от места стоянки шпионов, по широкой дуге огибала ту поляну, на которой они копали могилу своему неудачливому товарищу. Минут пятнадцать у меня ушло, на все это ползанье. Наконец, я выбрал местечко, среди густых зарослей молодой ольхи и примостился метрах в пятидесяти от врага. По совету Зиновьева, я стал внимательно приглядываться и прислушиваться, стараясь оставаться незамеченным. Короче — следить за обстановкой.

Глава 4

Все как-то сразу пошло не так, как планировалось накануне. Еще до отправки на передний край, при получении задания, что-то сжалось в груди и, уже не отпускало все последующее время. Какое-то тоскливое, щемящее душу чувство поселилось внутри и, не было от него покоя ни ясным днем, ни темной ночью, даже сон не помогал избавиться от тревожного наваждения. Сны снились ужасные, но во всех одинаковым было одно — вокруг все в крови и чувство безвыходности, ощущение загнанности в угол, остро переживались сразу после пробуждения.

Нет, Шульц не был трусом, в дурные приметы и вещие сны он не верил, по крайней мере, старался убедить себя, что не верит, просто, во всех предыдущих заданиях, от начала и до конца, присутствовал какой-то кураж, что ли, ощущение оправданного риска. Опасность возбуждала его, как хорошее вино, как непреодолимое желание, во что бы то ни стало, добиться поставленной цели. И до сих пор все получалось, все слаживалось как нельзя лучше. Но, в этот раз, с самого начала, оберлейтенанту Абвера Георгу Шульцу, не нравилось абсолютно все.

Что стоило вышестоящему командованию просто, без лишних затей, отдать приказ о выброске его, Шульца, группы и груза, непосредственно у цели? Так нет же! Им предстояло ночью, по возможности незаметно, переправиться через Дон, проделать по тылам Красной Армии путь, длиной около ста километров, да еще груз и передатчик придется тащить на себе. Нельзя было не думать о том риске, которому они себя подвергали. Все это было просто смертельно опасным. Хотя, справедливости ради нужно было отметить и ряд весьма благоприятных факторов, которые, при удачном стечении обстоятельств, способствовали бы успешному выполнению, этого весьма непростого задания.

Во-первых, наступление доблестных войск Вермахта продолжается весьма успешно, и может статься, что к тому времени, когда группа выйдет в район цели, фронт должен значительно продвинуться на восток, что, несомненно, повышает шансы вернуться назад.

Во-вторых, практически все в группе отлично владеют русским языком, и будут экипированы в форму бойцов и командиров войск НКВД. Учитывая, так же, "благоговение" советских граждан перед " органами", можно было, даже, надеяться на помощь в отношении транспорта.

Если бы их и задержали, для проверки документов, вряд ли даже самый опытный чекист, смог бы что-нибудь заподозрить. Документы были сделаны безупречно. По легенде Шульц, (он же — лейтенант НКВД Дубинин Иван Петрович), с ним сержант НКВД (подрывник-инструктор разведшколы Пауль Кляйн), а так же два бойца: Семен Березин и Петр Долгачев, (русские, прошедшие подготовку в разведшколе), и немец-радист, (третий немец в группе, Фриц Харт, был действительно радист), выполняли в прифронтовой полосе "задание командования". Если конкретно, то они, якобы, доставляли захваченного немецкого радиста (Харта), в разведотдел штаба фронта, и все встречные и поперечные, не должны были чинить им никаких препятствий, а даже наоборот, оказывать всяческое содействие. Вот так, все обстояло по легенде и в планах у начальства. Как все сложится на самом деле, можно было только гадать.

И вот, спустя сутки, вытирая с лезвия ножа немецкую кровь, Шульц начинал понимать, почему так тревожно было у него на душе, в последнее время. Он снова и снова прокручивал в голове события прошедшей ночи.

Вышли к берегу Дона и погрузились в кромешной тьме практически беззвучно. Командир батальона, который стоял в обороне на этом участке реки, выделил из саперной роты двух крепких парней, умевших управляться с веслами. Они же, должны были перегнать лодку обратно, после переправы группы.

Отчалили во второй половине ночи. За три часа до переправы, откуда-то справа, донеслись звуки стрельбы, причем, стреляли на этом, занятом немцами берегу. Наверное, остатки разбитых русских армий, еще бродят в окрестностях, пытаясь переправиться на противоположную сторону, где Советы, стараются занять новую линию обороны.

Три дня подряд, с помощью биноклей, Шульц и Кляйн, тщательно изучали русский берег Дона, с целью — подобрать наилучшее место для переправы. А так же, выяснить расположение передовых вражеских отрядов и огневых точек. Но, судя по всему, сплошной линии обороны, в этом месте еще не было.

Река, несущая свои воды на юг, почти сразу за станицей Распопинской делает изгиб, под углом почти девяносто градусов и с господствующего западного берега, просматривается в обе стороны на довольно приличное расстояние. На восточном берегу, были замечены две пулеметные точки русских, которые очень мешали доблестным немецким солдатам, пополнять запасы питьевой воды. А так же, два раза сорвали высадку разведчиков. Оба раза, рано утром, русские открывали ураганный огонь, весьма плотный и на редкость точный. Поэтому, понеся потери, взбешенный командир батальона, приказал подавить эти пулеметы, из всех имеющихся артиллерийских средств. Немецкие орудия и минометы старались вовсю, но уничтожить русские пулеметы так и не смогли. Они, загадочным образом, воскресали вновь и вновь, всякий раз в другом месте. Не помогла и штурмовая авиация. Вызванное по радио звено Ю-87 сделало несколько заходов над этим злополучным местом и размолотило прибрежную полосу в пух и прах. Но при попытке переправы, передовой отряд, посланный через Дон для захвата плацдарма, был вновь обстрелян двумя русскими пулеметами. Командир батальона был вне себя от ярости. От дальнейших попыток переправы крупными силами, немецкое командование пока решило отказаться. Тем более, просочились сведения о том, что в скором времени немецкие части будут сняты со своих позиций и отправлены на юг, где вот-вот должна была начаться крупная армейская операция. На смену, в скором времени, должны были прибыть итальянские и румынские части. Союзники были уже на подходе.

Накануне, ночью, пятеро разведчиков, на легкой лодке, рискнули переправиться на вражеский берег. И это им удалось!

Бесшумно причалив, и оставив одного человека охранять лодку, четверо смельчаков, действуя довольно решительно, пробрались вглубь советской обороны. Сначала, они прошли по прямой, от места высадки, около километра и, не обнаружив ничего подозрительного, разделились на пары. Разошлись, одна группа — направо, другая — налево, внимательно осмотрели местность и, не встретив противника, без происшествий, вернулись к реке. Разведчики установили, что ни секретов, ни постов, ни, тем более, сплошной линии обороны, у русских здесь, пока нет. Вывод напрашивался сам собой — существует реальная возможность, перебросить диверсионную группу Шульца, именно в этом месте. И тянуть, с переправой не следовало, так как, советское командование, подтянув резервы и перегруппировав немногочисленные части, наскоро сколоченные из отступивших за Дон войск, могло, в ближайшее время, создать сплошную оборону, по всему восточному берегу реки.

Вернувшись, без приключений, в расположение части, командир разведгруппы проинформировал Шульца о результатах ночной вылазки. Оберлейтенант, прикинув все "за" и "против", решил не испытывать больше судьбу и не тянуть с переправой, наметив ее на следующую же ночь. Согласовал свои действия с начальством и получил "добро" на проведение операции. И вот, наконец, наступила ночь.

Все шло без помех, даже чересчур гладко и это тревожило Шульца больше всего. Он не мог понять — в чем дело? Ощущение тревоги, никак не хотело отпускать его. Да еще, где-то справа, эта стрельба среди ночи. Выяснять, в чем дело, не было времени. И группа Шульца, уже одетая в форму бойцов НКВД, полностью снаряженная, вооруженная русским оружием, отчалила от западного берега, как и было запланировано, во второй половине ночи.

Переправились нормально, без лишнего шума, попрощались с гребцами, которым предстояло проделать обратный путь уже вдвоем. Постояли немного и пошли. Осторожно вглядываясь в темноту и внимательно прислушиваясь к окружающему их спящему лесу. Шли тихо, след в след как учили, хотя, встречи с русскими они особо не опасались. Она даже, в некотором роде, была необходима. Но конечно, было бы не плохо, если это произойдет чуть позже, когда группа проникнет вглубь территории, занятой противником.

Переживать было практически не о чем — документы в полном порядке, оружие и груз, полностью соответствовали легенде. Все немцы, члены группы, включая и самого Шульца, в совершенстве владели русским языком. Еще двое — один перебежчик, сам сдавшийся в плен, другой — завербованный в лагере военнопленных, под Харьковом, прошли курс обучения диверсионно-подрывному делу и инструкторами разведшколы характеризовались положительно. В характеристике на них, также отмечалось, что курсанты Березин и Долгачев, готовы выполнить любое задание Абвера.

Пока было спокойно. Группа все дальше и дальше удалялась от берега. Успокоившийся было Шульц, внезапно остановился. Сзади, со стороны немецких позиций, вдруг заработал пулемет, расположенный на вершине высокого холма, возвышающегося над рекой. Если смотреть со стороны пулемета, светящиеся трассы уходили куда-то вправо.

"Советы решились на вылазку? Или это окруженцы, стремятся под покровом ночи, переправиться на восточный берег? — промелькнуло в голове у Шульца. — Проклятый пулеметчик! Вот шума нам только не хватало". Он, тут же, взял себя в руки и скомандовал, в полголоса по-русски:

— Вперед! Быстро! Уходим подальше от берега!

Группа, подчиняясь команде старшего, скорым шагом двинулась вперед. Пулемет на несколько минут замолчал. Видимо, была задержка или ленту меняли. Потом, откуда-то справа, раздался одиночный выстрел из винтовки, затем еще один. Тут же, снова начал бить вправо длинными очередями пулемет с немецкой стороны.

И совершенно внезапно, где-то совсем недалеко, ожил русский пулемет. Видимо, решил поддержать своих. Он, четкими очередями, пытался заставить замолчать немецкого "коллегу".

" — Нужно уйти как можно дальше от берега. Возможно, успеем проскочить "под шумок"", — подумал Шульц. Группа довольно быстро двигалась вперед, невзирая на темноту, незнакомую местность и тяжесть груза, в вещмешках за плечами. И тут, случилось неожиданное происшествие, которое серьезно повлияло на всю дальнейшую судьбу группы Шульца.

Немецкий пулеметчик, видимо, решил в свою очередь, подавить русский пулемет, и перенес огонь с правого фланга на левый. Патронов он не жалел, поливая свинцовым дождем предполагаемое место расположения противника. Старался на совесть, особо не заботясь и не думая о том, что русские уже не стреляют и скорее всего, просто сменили позицию или спрятались в укрытие. Шульцу казалось, что все складывается как нельзя лучше, что еще чуть-чуть и им удастся ускользнуть, но на этом, удача от них отвернулась. За спиной кто-то вскрикнул, Шульц мгновенно обернулся и увидел, что Фриц Харт рухнул как подкошенный.

" — Оступился?" — подумал Шульц, но в действительности, все было гораздо хуже. Скорее всего, шальной пулей, выпущенной из немецкого же пулемета, радист Харт был тяжело ранен.

Двое русских попытались, подхватив под руки, приподнять его с земли, но это им не удалось. Радист просто не держался на ногах.

— Что случилось? — почти одновременно спросили, быстро вернувшиеся назад Шульц и Кляйн, — В чем дело?

— Он ранен, герр оберлейтенант! — доложил один из русских.

— Никогда больше не называй меня так! — зло прервал его Шульц. — Для вас я — лейтенант НКВД Иван Дубинин. Ясно?

— Ясно, товарищ лейтенант! — негромко, но дружно ответили русские.

— Идти сможешь? — спросил Кляйн радиста.

— Да, да! — испуганно зашептал Фриц, — я смогу…

— Куда тебя? — перебил его Шульц.

— Я не знаю, но очень болит плечо. И нога…

— Сейчас смотреть некогда, мы должны как можно дальше уйти от берега. Пока русские не зашевелились, после такого шума. Отойдем, сделаем привал и осмотрим тебя как следует. Так что? Идти сможешь?

— Да! Да! — Харт попытался вырваться из рук поддерживающих его и сделать шаг вперед, но тут же застонал и едва вновь не свалился.

Русские подхватили его под руки и стояли, ожидая команды. Шульц поморщился, как от зубной боли и покачал головой. "Как это все не вовремя!"

Но раздумывать было некогда — несколько шальных пуль, пролетели где-то рядом, сбивая ветки и кору с деревьев. Шульц был просто вне себя от злости.

" — Черт бы побрал, этого проклятого пулеметчика! Когда же он, наконец, заткнется!" — но вслух сказал совсем другое:

— Так! Вы двое, помогите ему. И вперед, вперед! Как можно быстрее, пока нас всех здесь не уложили! Ясно вам?

— Ясно, герр… Ясно, товарищ лейтенант!

— Вперед! Живее!

И группа двинулась дальше, хотя и не так быстро как в начале. Пересекли лесную тропинку, затем метров через триста — просеку или лесную дорогу и продвигаясь все дальше, через полчаса, вышли на довольно большую поляну, почти со всех сторон закрытую густыми зарослями молодой ольхи.

Семен Березин и Петр Долгачев тянули раненого немца из последних сил. Тот все больше слабел от потери крови и видимо, когда от боли отключался, еще сильнее наваливался на своих помощников. Шульц и Кляйн посмотрели друг на друга. Оберлейтенант кивнул головой и сказал:

— Привал! Отдохнем немного и осмотримся здесь.

Березин и Долгачев осторожно уложили бесчувственного радиста на траву и обессиленные, рухнули рядом, с трудом переводя дыхание.

Кляйн подошел к ним и довольно грубо пнул сапогом одного и другого. Березину досталось по ребрам, Долгачеву — по ноге.

— Чего разлеглись! А кто за вас будет охранять стоянку и вести наблюдение? Или вы хотите, что бы нас здесь взяли голыми руками и перебили как перепелок? Живо ступайте в охранение. И не расслабляйтесь, проверю лично и если найду кого-то спящим, то сон этот, превратится в вечный. Задушу собственными руками. Ясно?

Русские промолчали, но живо поднялись и подхватив оружие разошлись по краям поляны.

Кляйн посмотрел им вслед, покачал головой и подумал, что зря они связались с этими русскими. Надежды на них мало, одни хлопоты, а вот проблем можно получить изрядное количество.

Он знал, что когда группа прибудет на место, с русскими, скорее всего, придется распрощаться навсегда. Несмотря ни на какие характеристики, ни Шульц, ни Кляйн, не доверяли "свежеиспеченным коллегам". Да и незачем их беречь. В лагерях военнопленных найдется достаточно желающих послужить на благо Великой Германии. А пока, смотреть за ними нужно внимательно, не нравится мне что-то, как Семен этот на меня смотрел. Так смотрит рассерженная собака, перед тем как броситься на того кто ее рассердил.

* * *

" — Вот сука! Морда фашистская! Погоди, и на тебя пуля найдется!" — зло подумал Семен. Залег в кустах, на краю поляны и не столько наблюдал, сколько прислушивался к тому, что творилось вокруг. Он не знал, на кого сейчас злился больше, на немцев или на самого себя.

Пулеметная трескотня над рекой давно смолкла, стояла чуткая, предрассветная тишина. Небо на востоке постепенно светлело, гасли звезды. Семен передернул плечами, несмотря на вчерашнюю жару, утром в лесу было довольно прохладно.

На душе было паршиво, как никогда. На своей родной земле он, бывший старший сержант Красной Армии, бывший артиллерист — командир 45мм орудия, бывший комсомолец, должен прятаться от своих бывших соотечественников, хорониться по кустам в лесу, как вор в чужом доме. Да. После того, что ему пришлось пережить и на что, он вынужден был пойти ради спасения своей жизни — он всем тут чужой.

Почему он остался в живых? Почему погибли такие хорошие, молодые ребята из его расчета, а именно ему, Семену Березину, выпало жить и каждый день мучительно искать ответы на все эти "почему"?

Ему не хватило, буквально, какой-то секунды, чтобы рвануть противотанковой гранатой и себя и единственное уцелевшее на батарее орудие. Одной секунды. И эта проклятая секунда, разделила его жизнь ровно напополам, на до- и после- взрыва. Последнее, что запомнил Семен — ослепляющий огонь и черная стена земли, внезапно выросшая перед глазами.

Вернула его в действительность боль от удара по ребрам. Острая боль пронзила все тело и отозвалась колокольным набатом в голове и звоном в ушах. Когда он открыл глаза, то увидел стоящих над ним немцев, их улыбающиеся рожи, он запомнил на всю оставшуюся жизнь.

Пинками и ударами прикладов заставили подняться с земли и погнали к кучке израненных, полу оглохших от разрывов бомб и снарядов, бывших бойцов и командиров Красной Армии. Еще недавно, владевших грозным оружием, а теперь ставших простыми военнопленными. Чужеземные конвоиры, оглашая русскую степь своими гортанными выкриками и командами, повели Семена и его товарищей по несчастью прямой дорогой на запад.

По пути добавлялись пленные красноармейцы, согнанные с других участков фронта, колонна разрасталась и становилась все больше и больше. Раненых и обессиленных, тех, кто не мог подняться после коротких привалов, конвоиры расстреливали прямо на обочине дороги. Тела этих несчастных, оставались лежать там, где настигла их жестокая смерть. Тех же, кто пытался бежать, настигали автоматные очереди и лишь очень немногим, все же удалось бежать.

Когда их колонну, растянувшуюся чуть ли не на километр, пригнали на место временного лагеря и Семен увидел собственными глазами количество пленных, тут только до него стало доходить, какого огромного масштаба случилась катастрофа.

Думал, сразу расстреляют, ан нет, враги почему-то решили оставить его в живых. В его состоянии было уже все равно — жить или умереть, к гибели он был готов каждую секунду. Но жизнь в плену, оказалась хуже самой страшной смерти. И тогда

Петя, этот, мутный какой-то тип. Вроде бы сам в плен сдался, а немцев тоже, почему-то недолюбливает. Перед отправкой сюда, еще в разведшколе, частенько подходил, закуривал, разговоры непонятные заводил — мол, как Семен относится к Советской власти, а не махнуть ли им вместе обратно к своим, к русским. И все в таком же духе. Подумал тогда еще — провокатор, начальством школы подосланный, что бы выявлять неблагонадежных. Но разговоры эти, сам Семен, старался не поддерживать, все больше помалкивал да соображал — здесь ни с кем нельзя быть полностью откровенным. За это можно было поплатиться жизнью. Хотя мысль, после переброски через линию фронта, прийти с повинной, к своим, сидела в голове крепко. На это он собственно и рассчитывал, когда в лагерь прибыли вербовщики из разведшколы. И мысль эту подсказал ему, может и сам того не ведая, один летчик, который раненым попал в плен, но тем не менее три раза уже пытавшийся бежать. Три раза его ловили, избивали до полусмерти, места живого на нем не было, а силу духа русского человека, сломить фашистам не удавалось никак. Так вот он и сказал, как-то Семену:

— Обидно умирать, не взяв с собой хотя бы одного врага напоследок. Умереть зазря — большого ума не надо, а вот принести пользу своей стране, уничтожить врага и самому живым остаться, что бы бить эту нечисть до полного искоренения — вот где ум-то нужен!

Слова эти, Семен хорошо запомнил и хранил их глубоко в сердце, надеясь все же, что все еще можно исправить.

С Петром все было иначе. Советскую власть он недолюбливал, да и она, власть эта, сказать по-чести, не проявляла в отношении него каких-то особых, материнских чувств. Семья его была раскулачена в коллективизацию и сослана туда, куда Макар телят не гонял. Отец, мать, два брата и младшая сестра — умерли от тифа. Сам чудом уцелел. Спасла его, одна женщина сердобольная, вдова, потерявшая супруга еще в Первую мировую, бывшая сестра милосердия Евдокия Долгачева. Выходила она его, дала свою фамилию, надоумила представиться ее племянником, своих-то детей у них с мужем не было. Вот и воспитала она его, можно сказать, как родного сына. И когда призывали Петра в армию, голосила по нему, как по мертвому. Видно смерть мужа, крепко на нее повлияла.

Вот и получается, что проливать свою кровь за власть, которая отняла у него семью, Петр Долгачев не очень-то и стремился. Но и немцы, ему не очень понравились. Особенно после того, что он видел в плену, как немцы обращаются с захваченными бойцами РККА. Вот он теперь и соображал усердно, как бы ему выйти сухим из воды.

Лежа на своем посту, он думал о том, что было бы неплохо, потихоньку смыться от этой гоп-компании и этот немец, специалист-подрывник, тоже мне — шишка нашлась, еще свое получит! Но идти, к своим, он очень опасался, мало ли чего взбредет в головы настоящим НКВД-шникам. Вот если бы знать, конечную точку и цель группы, тогда можно было и поторговаться с Советской властью. Ведь на кону стояла его собственная жизнь.

Глава 5

"Спортсмен-разрядник" бежал так, как никогда в своей жизни еще не бегал. То, что сообщил Николай, всерьез обеспокоило Витьку. А записка, написанная химическим карандашом на клочке бумаги, быстро разобравшимся в обстановке сержантом, добавляла энергии и весьма существенно влияла на скорость. Чувство ответственности за судьбу товарищей, все сильнее начинало давить ему на плечи.

Поэтому мчался Витька изо всех сил и чтобы хоть немного отвлечься от тревожных мыслей он начал вспоминать то, о чем давно уже не задумывался всерьез.

Бегать он любил с детства. С Андреем Калмыковым они были ровесниками и дружили давно, сколько помнил Витька, столько и дружили. Но с тех пор, как трагически погиб Витькин отец, разбившись на мотоцикле, дождливой осенней ночью, они сошлись еще тесней и стали, друг для друга, просто как родные братья.

Николай Калмыков, по возрасту был на два года младше, но во всех играх и затеях, старался не отставать от старших товарищей и принимал во всем самое деятельное участие. Будь то — футбол летом или хоккей зимой, постройка настоящей землянки в ближайшем лесу или сплав по местной реке на баллоне от "Кировца".

И вообще, в то благодатное время, их жизнь была до предела насыщена всякими интересными вещами. Турпоходы летом, с обязательной ночевкой в лесу, традиционные уха и чай, сваренные в котелке над костром, причем, самое главное — без всякой посторонней помощи. И от того, что делалось все своими собственными руками, эта простая еда казалась им, мальчишкам, намного вкуснее домашней. С дымком от костра, на свежем воздухе пища эта немудреная, уплеталась мгновенно. А как же — романтика! Потом, посиделки у костра, бесконечные разговоры обо всем на свете, обыкновенные мальчишеские "великие" мечты и красивые фантазии. Какими они будут, когда станут взрослыми. И не знали они тогда, балбесы, что самое лучшее время, что у них было и будет, это как раз эти самые, беззаботные, светлые, тихой радостью освещенные дни и звездно рассыпчатые ночи. Эх, только теперь, спустя годы, начинали они понимать, какими наивными были!

Зимой тоже было чем заняться. Лыжные марш-броски, километров на десять, катание с высоких бугров, которые казались горами небывалой высоты. Бег на лыжах наперегонки, хоккей, конечно же, да и просто на коньках гоняли по гладкому, чистому льду, замерзшей речки.

Так что к армии, Витька был подготовлен, более или менее прилично. Ведь недаром же, они с Андрюхой занимались спортом: бег по утрам, перед занятиями в школе. По выходным обязательно кросс, километра на три. Турник, опять же — всякие там подъемы с переворотами, выход силой, не говоря уж о простом подтягивании. Пользу, от всего этого, они поняли и буквально на своей шкуре испытали гораздо позже, в рядах Советской Армии. Кстати, бегали не щадя живота своего, практически в любую, даже самую паршивую погоду и летом и зимой. Никаких поблажек, все по-серьезному. Так воспитывалась сила воли. Было нелегко, конечно, но об этом они никогда в последующей жизни не пожалели. Готовились ведь поступать в летное военное училище (непременно), на полном серьезе "болели небом", занимались авиамоделизмом. В общем, готовились поступать упорно и целеустремленно, тренировались без всяких скидок — не за страх, а за совесть. Кроме занятий спортом, чтения различных журналов и книг, а также просмотра кинофильмов по авиационной тематике, друзьями предпринимались и вполне практические шаги, с целью осуществления заветной мечты.

В местном военкомате были написаны заявления, с просьбой о зачислении их кандидатами на поступление в Борисоглебское летное училище. Дальше, пошло- поехало. Проходили медкомиссию вместе с призывниками в своем родном городе, побывали на Дне открытых дверей в Волгограде, в знаменитом на всю страну Качинском летном училище. Ходили по училищу с открытыми ртами, ведь все, что они там увидели, было ужасно интересно. Витьке с Андреем удалось даже, посидеть в кабине самого настоящего реактивного самолета, подержаться за штурвал, хоть на пять минут, но ощутить себя пилотом. Это был учебный чехословацкий Л-19 и неважно, что он стоял под окнами учебных корпусов на бетонной площадке в виде экспоната, что капитан-технарь открывал фонарь обломком столовой ложки. Важно было другое — это был первый настоящий самолет, который они видели в жизни так близко.

Можно конечно не говорить о том, что их восторгам не было конца, особенно после того, как они посетили учебные классы и аудитории, осмотрели многочисленные тренажеры и в самом конце посетили музей училища. Там было столько всего интересного, начиная с моделей самолетов, великолепных портретов, на которых были изображены прославившие родное училище пилоты, а также картины космонавта Алексея Леонова, отважного человека, первым шагнувшего в открытый космос. А еще настоящий скафандр! В общем, их еле выпроводили из училища. Сказать по правде, действительно уходить не хотелось и после этого похода, им еще сильнее захотелось поступать именно в летное.

Но жизнь, постоянно преподносит нам сюрпризы и, как водится, не всем и не всегда они нравятся. Такая уж штука — жизнь, и ничего тут не попишешь, к сожалению. Суровая правда была такова: их обоих "зарубили" на медкомиссии в Волгограде и обидно до соплей, но делать было нечего, с медициной не поспоришь.


Но погоревав недолго, они с Андреем решили так: идти в армию и уже оттуда, поступать в авиационно-техническое училище, что бы хоть так быть ближе к своей мечте. И все почти получилось, как и задумывалось — отслужили год и Андрюха, все же подал заявление у себя в части, удачно прошел всевозможные сборы и отборы, все мыслимые и немыслимые медкомиссии, сдал экзамены и физподготовку и все-таки поступил в Пермское Военное авиационно-техническое училище. А вот у Витьки не сложилось. Не хватило чего-то, то ли желания, то ли настойчивости. Но и Андрей, недолго побыл курсантом и видимо из-за друга, в основном. По прошествии пяти лет он, даже самому себе не мог ответить внятно, почему он, добившись, в конце концов, столь долгожданной цели, взял, да и ушел из училища. Все-таки чувствовалось, что они с Витькой чем-то связаны, какими-то незримыми нитями были крепко-накрепко сшиты их жизни и судьбы. Так что, после эпопеи с училищем, попал

Калмыков-старший обратно, в родной зенитно-ракетный полк, в свой девятый дивизион. Дослужил без происшествий, в положенный срок демобилизовался и прибыл домой в начале июня. Встретились с Витькой, который вернулся на родину на две недели раньше Андрея. Шумно и весело отметили окончание службы, погуляли на славу, подвыпив немного, наперебой рассказывали друг другу об армейской жизни, потом пели и плясали, от избытка чувств, крепко обнимались и клялись в вечной дружбе. Погуляв на "гражданке" недели две, с непривычки к праздному времяпровождению, да еще и потому, что хотелось быть независимыми от родителей — не сидеть у них на шее, посовещавшись, пошли и устроились на работу. В местном филиале Воронежского треста "Связь-Строй -1", их приняли с распростертыми объятиями — грандиозных планов у начальства было много, рабочих рук же, как водится — не хватало. Работа нравилась, время шло своим чередом. Калмыков-младший, закончив местное СПТУ, по специальности тракторист-машинист широкого профиля, тоже пришел и устроился учеником монтажника-линейщика в организацию, где работал его старший брат. Откуда, ближайшей осенью, Витька с Андреем его и проводили, в ряды Советской Армии. Так что, можно сказать, их дружба прошла испытание временем, но они, даже в самых смелых своих фантазиях, представить себе не могли, какое испытание это самое время им подсунет невзначай. Поэтому-то, Витька Хлебников почти даже не удивлялся, отчего в эту передрягу они попали одновременно все трое. Ничего удивительного он здесь не наблюдал, как будто так оно и должно было все произойти. Как бы там ни было, но они здесь, на войне, о которой он лишь читал книжки и смотрел героические фильмы. А еще Витька знал, что его друзьям грозит опасность и от того, насколько быстро он очутится в расположении батальона, может быть даже, зависит и их жизнь. Вот именно по этому, он бежал так, как никогда еще в жизни не бегал — он почти летел, едва касаясь ногами земли. Пролетел он эти четыре-пять километров просто на одном дыхании. Вот и расположение батальона. " — Быстрее! Быстрее!" — мысленно подгонял себя "спортсмен-разрядник". " — Кто же знает, сколько там, в этом лесу, шпионов засело, на самом деле. Справятся ли ребята? "

Подбежав к знакомому блиндажу на поляне, Витя Хлебников хотел прямо с разбегу попасть на прием к батальонному начальству, но не тут то было. Стоящий у входа часовой, несмотря на сонный вид, бдительности до конца не потерял. Скинув с плеча винтовку с примкнутым штыком, он преградил Витьке дорогу и довольно бодро так гаркнул:

— А ну, стой! Куда прешь? Стой, тебе говорят, а то стрелять буду!

Витька, не ожидавший такого поворота, остановился как вкопанный и, дыша тяжело, словно загнанный конь, не мог вымолвить ни слова. Наконец, слегка отдышавшись, он выдавил:

— Мне к комбату. К майору Харину. Донесение у меня, срочное! Пропусти, будь другом, — взмолился Витька, рукавом вытирая пот со лба.

— Не пущу. Не положено, — часовой был неприступен как скала и спокоен как удав. У обычно спокойного, можно сказать флегматичного по натуре Хлебникова, иногда случались, мягко говоря, эмоциональные всплески. Тут ничего необычного нет, почти у каждого живого человека, бывают такие моменты в судьбе. Но сейчас Витька чувствовал, как в глубине души начинает шевелиться глухая злость, постепенно переходящая буквально в кипящее состояние. Там, понимаешь, самых лучших его друзей, может даже убивают уже, а этот паразит его не пускает к комбату! А может еще и сержант в нем проснулся, кто его знает, но он, не отдышавшись еще, как следует, принялся во всю глотку орать на часового:

— Да ты что, боец! Офонарел тут совсем на жаре, что ли? Донесение у меня срочное! Ты меня слышишь? Ты понимаешь, о чем я тут тебе толкую? Пусти, я тебя пока добром прошу!

Часовой, отступив на шаг, вылупив глаза, смотрел на Витьку, который, не переставая орать, натурально командирским голосом, сжав кулаки, наступал на него.

— Не пустишь? Значит, я буду орать здесь до тех пор, пока меня начальство твое не услышит! А оно меня услышит непременно, это я тебе гарантирую! И тебе же, дураку, еще и достанется, потому, что у меня башка контуженная и донесение срочное! Ясно это тебе, или еще раз повторить?

Тут пришла пора удивляться часовому. Он явно не ожидал, от этого незнакомого бойца, в довольно затрапезного вида форме, такого напора. Начиная понемногу соображать, что скорее всего, у него действительно какое-то срочное дело к начальству. Хотел уже позвать дежурного, пока весь батальон не сбежался, но в это время на шум, из землянки выглянул незнакомый Витьке лейтенант. Невысокий, молодой, чернявый, с тонкими чертами лица, больше смахивающий на цыгана, он вопросительно посмотрел на часового и, улыбнувшись одними лишь глазами, поинтересовался, как бы, между прочим:

— Что за шум, а драки нет?

Часовой, однако, не опуская винтовку, нахмурил брови и обиженным голосом стал жаловаться командиру:

— Да вот, товарищ лейтенант, я ему говорю: " — Стой! Не положено!", а он прет, как танк. Говорит донесение у него, какое-то, очень важное вроде.

Лейтенант внимательно посмотрел на Витьку и сказал часовому:

— Благодарю за бдительное несение службы, боец Сергеев!

— Служу Советскому Союзу! — довольный собой, с чувством честно исполненного долга, часовой закинул на плечо трехлинейку и сделал шаг в сторону,

пропуская Витьку в землянку. Командир, одной рукой сделал приглашающий жест, другой же откинул плащ палатку на входе:

— Милости просим!

Хлебникова долго уговаривать не пришлось. Витька проскочил мимо лейтенанта в землянку, из которой всего лишь полтора часа назад, ни о чем не подозревая, он с друзьями отправился в дорогу. Спустившись, быстро "стрельнул" глазами по сторонам, пытаясь высмотреть кого-нибудь из более высоких рангом командиров, но в штабе батальона как назло никого не было. Не считая связиста, начинавшего подремывать, судя по недовольной физиономии, возле своих телефонных аппаратов и незнакомого молодого "летёхи". Хитро прищурившись, он смотрел на бойца, который отважился поднять шум на пороге штаба и молчал, видимо ожидая от него объяснений.

" — Блин! Точно на красную девицу, уставился и молчит, хоть бы представился для порядка. На цыгана смахивает сильно, ишь, прищурился-то как, загипнотизировать меня пытается что-ли? Некогда мне тут с вами в гляделки играть, время дорого! Нечего тянуть резину, нужно брать быка за рога!" — подумал Витька, но вслух сказал:

— Мне бы кого-нибудь из начальства. У меня донесение от сержанта Зиновьева. Он приказал передать его или комбату или начальнику штаба, лично в руки. Дело весьма срочное, товарищ

лейтенант, можно сказать — вопрос жизни и смерти!

"Летёха" удивленно посмотрел на Витьку, как-то враз посерьёзнел и уже другим, строгим голосом, поставил "спортсмена-разрядника" в известность:

— Лейтенант Александров! Дежурный по батальону. Командир взвода пешей разведки. Кстати, Зиновьев Михаил мой подчиненный, почерк его мне хорошо известен. Давай-ка сюда твое донесение, сейчас разберемся!

Витька моментально смекнул, как удачно этот товарищ ему встретился. Вот как раз он-то нам и нужен! Вытянулся по стойке смирно, вскинул правую руку к пилотке и бравым голосом доложил лейтенанту:

— Боец Хлебников! Сержант Зиновьев сопровождал нас, то есть, меня и братьев Калмыковых в учебную роту старшего лейтенанта Журбина. В лесу наткнулись на подозрительных военных. Предположительно на шпионов немецких, одетых в форму сотрудников НКВД. Сержант послал меня за подмогой. — И протянул Александрову записку, громко названную донесением.

Вид у командира разведвзвода был, мягко говоря, весьма озадаченный. Он взял записку, развернул, быстро пробежал глазами несколько строчек, второпях написанные Зиновьевым, и уже другим, серьезным взглядом посмотрел на Витьку:

— Где вы их встретили?

— Да километров около пяти отсюда, в лесу. Я-то сам лично их не видел, но Николай Калмыков заметил, как один из них добил, видимо раненого своего товарища, ножом.

— А с чего вы взяли, что он раненый был?

— Так Николай сказал Зиновьеву, что тот, которого зарезали, вроде на носилках лежал. Значит или больной, или раненый. Одеты они, главное, в советскую форму. Может, все-таки, наши бойцы это? А, товарищ лейтенант?

Александров, почти не задумываясь, ответил:

— Это вряд ли! Видишь ли, какая штука получается. Будь ты, хоть трижды нашим, но раненых добивать, а тем более ножом, это брат, чисто немецкие фокусы! На это они мастера! Что бы не тащить раненого с собой, взяли и убрали по-тихому и шито-крыто, думают. Мешал он им, обузой был, вот они его и порешили. Да, дела!

И тут же, без долгих размышлений, начал действовать:

— Значится так! Младший сержант Зверев! Вызывайте разведчиков, передайте сержанту Тимофееву, пусть со своим отделением срочно прибудет на КП батальона.

Зверев, услышав свою фамилию, встрепенулся и, прижав к уху массивную трубку, принялся усердно крутить ручку вызова.

— "Третий"! "Третий"! Я "Первый"! Тимофеева к аппарату! Тимофеев? — и видимо, не собираясь никому ничего объяснять, протянул трубку Александрову. — Товарищ лейтенант, Тимофеев на проводе!

— Тимофеев? Да, я! Что? После войны отоспимся! Слушай мою команду! Поднимай отделение по тревоге, оружие, боеприпасы по полной программе. Ну, ты понял. И срочно дуйте сюда. Рысью! Что? Пулемет? Э-э-э… Давай, пожалуй, пулемет и пару запасных дисков, на всякий случай. Все! Жду.

Передал трубку Звереву и приказал:

— Свяжи меня с НП, там комбат должен быть, с начальником штаба. Если не ушли еще. Связист снова принялся крутить ручку, но уже другого аппарата:

— "Заря"! "Заря"! Я "Первый"! Комбат у вас, еще? Дай ему трубку! Да, срочно! — и протянул трубку командиру разведчиков, — товарищ лейтенант, майор Харин у аппарата!

Витька, под шумок, присел на краешек знакомой лавки и, развесив уши слушал телефонные переговоры. Тем временем, Александров доложил комбату про записку, которую доставил боец Хлебников, про шпионов, заколовших своего раненого товарища и о предпринятых мерах по поиску и задержанию подозрительных личностей.

На улице послышался какой-то шум, брезент на входе откинулся и в блиндаж ввалился здоровенный детина, под два метра ростом, как говорится — косая сажень в плечах. Пышный, соломенного цвета чуб, выбивавшийся из под пилотки, такого же оттенка усы, автомат на плече, сразу видно — человек пришел по важному делу. Треугольники на петлицах позволяли сделать вывод, что это, наверное, и есть — командир отделения разведчиков, сержант Тимофеев.

Подтверждая эту Витькину гипотезу, великан, чуть пригнувшись, (голова задевала за потолок блиндажа), тем не менее, лихо козырнул и густым басом доложил:

— Товарищ лейтенант! Сержант Тимофеев, по вашему приказанию прибыл!

— Молодец, оперативно! Отделение где?

— Здесь они, на улице построены, ждут приказа. Все в полном порядке.

— Отлично! — Александров чуть помедлил, как бы собираясь с мыслями, — Тут, понимаешь, такая штука приключилась. Зиновьев, сопровождал, по приказу комбата, трех ребят в учебную роту. По дороге, случайно наткнулись на, якобы, немецкую разведгруппу. Точное количество немцев, пока неизвестно, видели четверых, одеты в форму НКВД. Эти четверо, добили пятого. Возможно, от раненого избавились. Ваша задача: вместе с Зиновьевым, постараться задержать неизвестных, а в случае оказания сопротивления — уничтожить врага! И еще, Степан Кузьмич, у меня к вам личная просьба — хотя бы одного, желательно взять живым! Ну, ты меня понял.

— Так точно! — у Тимофеева блеснули азартные огоньки в глазах, Витька это заметил, — Сделаем в лучшем виде, не беспокойтесь товарищ лейтенант!

— Хорошо. Ступайте. Да смотрите там, на рожон не лезьте!

Разведчик-великан снова лихо козырнул и развернулся, собираясь уходить, но тут его тормознул Александров:

— Погоди, сержант! — Тимофеев обернулся. — Вот парень, возьмите его с собой. Он точно место знает, и смотрите там. Без лишнего геройства, зря не подставляйтесь.

— Ясно! Разрешите идти?

— Идите!

Сержант выскочил из тесного для него блиндажа и тут пришел черед Витьки задавать вопросы:

— Товарищ лейтенант! Разрешите обратиться?

— Обращайтесь.

— Тут такое дело. Распорядитесь, если можно конечно, что бы мне тоже какое-нибудь оружие выдали. Что я хуже других, что ли?

— А где карабин Свистунова? — спросил лейтенант у связиста.

— Как где? У старшины, конечно. Утром сдали его, все как положено. И карабин, и патроны, какие были. Все сдали. У нас тут своего добра хватает, нам лишнее ни к чему.

Александров кивнул в знак согласия и, повернувшись к Витьке, сказал:

— Пойдем к Тимофееву, я сейчас распоряжусь. Добежите с ним до старшины, тут недалеко, он вам все выдаст. Под расписку.

Через десять минут, боец Хлебников был вооружен уже знакомым ему карабином. А заодно, для себя сделал вывод — лейтенанта здесь уважают, так как все, что бы он ни приказал, делалось точно и без малейшего промедления.

Стоя возле штабной землянки, Александров повернулся к повеселевшему Хлебникову и спросил:

— Обращаться надеюсь, умеешь?

— Умею! Я же вчера из нее по немцам стрелял. Не попал, правда. Так это же впотьмах, а ясным-то днем, будьте спокойны, не промажу!

— Ну, развоевался! Лично я, думаю, она тебе там не понадобится. Всю работу мои ребята сами сделают. Твоя задача — вывести их на место и по возможности, никуда без крайней необходимости не соваться. Так что вперед и, удачи вам!

Тимофеев в общих чертах, довел задание до личного состава. Ждали только проводника. Попросив разрешение, стать в строй, Витька хотел занять крайнее место на левом фланге, но сержант приказал встать во главе шеренги на правом.

В небольшом отряде было одиннадцать человек вместе с Хлебниковым. Тимофеев — двенадцатый.

Оглядев внимательно свое войско, он подал команду:

— Отделение! Направо! Шагом марш!

Колонна разведчиков скорым шагом пересекла поляну и вступила на лесную дорогу. Последовала новая команда:

— Бегом марш!

Бойцы перешли на бег. Никто из них не обернулся назад, ведь все надеялись вернуться. Они не видели, каким тревожным взглядом провожает их, командир взвода пешей разведки, лейтенант Александров.

Глава 6

' — Что же делать?' — думал Шульц. Этот вопрос волновал сейчас и его и Кляйна больше всего на свете. Но ответа на него пока, не находили ни тот ни другой.

' — Как все это не вовремя! — с досадой размышлял Кляйн, — Жаль, конечно, беднягу Фрица. Как это его угораздило попасть под шальную пулю, да еще и от своего же пулеметчика! Нарочно не придумаешь, но ситуация складывается, как не крути, дерьмовая. Двигаться сам он не сможет и что теперь нам с ним делать, ума не приложу. С собой тащить? Это же абсурд! Сидеть здесь и ждать пока он умрет? Абсолютно нет времени, да это и небезопасно. Затаиться, дождаться темноты и вернуться на берег? Подадим сигнал своим и переправим раненого радиста через Дон? Тоже не годится. Русские не дураки и могут сообразить, что ночная перестрелка, просто могла быть прикрытием чего-то важного. Возьмут, да и прочешут берег и окрестности, вот тогда нам придется туго. Нужно как можно быстрее уходить отсюда или хотя бы сменить место стоянки. Риск нарваться на настоящих бойцов НКВД очень велик. Ведь все было рассчитано на то, что группе предстоит действовать в глубине обороны противника, а так же на то, что все будут живы здоровы. Поэтому, ранение Харта в дальнейшие планы группы, ну никак не вписывается. Есть одно решение у этой проблемы, но это крайняя мера. Хотя… Кажется, другого выхода у нас нет.'

Он не был уверен до конца, стоит ли идти на крайние меры, но в сложившейся обстановке, скорее всего, это было единственно правильное решение. Пауль не был новичком в разведке, лично принимал участие во многих операциях, из которых одни завершались удачно, другие не очень хорошо, было и несколько таких, когда просто чудом удавалось унести ноги. Но в своем деле, он был настоящим профессионалом. Человек разносторонне образованный, энергичный и решительный, он воспринимал свою службу в разведке как тяжелую и опасную, но очень необходимую для Германии работу. Владел приемами защиты и нападения, неплохо стрелял, при необходимости, легко мог заменить радиста. Хотя основная специальность его была — подрывник. Не говоря о том, что он в совершенстве знал четыре иностранных языка и являлся неплохим психологом. Кляйн не был авантюристом по складу характера, поэтому зря рисковать своей жизнью не собирался. Он считал, что до сегодняшнего дня, ему крупно везло. Но удача непостоянна, как и все женщины и прошедшей ночью она просто отвернулась от группы Шульца.

Кляйн не доверял Березину и Долгачеву, был уверен, что на русских полностью положиться нельзя, как бы лестно о них не отзывалось в характеристиках начальство разведшколы. Ведь были же случаи, когда в результате проверки (ложной выброски) диверсионно-разведывательных групп, составленных из прошедших обучение в разведшколах Абвера бывших пленных русских солдат, результаты особо не радовали, скорее наоборот. После приземления и сбора, некоторые из этих групп, когда целиком, иногда несколько человек, старались сдаться в плен, якобы 'случайно' вышедшим на них 'бойцам' или 'командирам' Красной Армии, а на самом деле переодетым в советскую форму немецким солдатам. Знал Кляйн, так же и о том, как поступали с такими группами. Им предлагали сдаться, ну а в случае отказа, просто уничтожали. Но, нужно отдать им должное — эти русские были неплохими солдатами. Когда понимали, что рассчитывать больше не на что, они дрались с отчаянием обреченных. ' — Нужно следить за ними в оба! От них что угодно можно ожидать!' — подумал Пауль и посмотрел на Шульца.

Тот, в это время, мысленно рассуждал о том же. Для себя он уже почти все решил. В конце концов, кто командует группой? Уже совсем рассвело и в свете нового дня, со всей остротой вставал вопрос: стоит ли продолжать выполнять задание? И ответ на него, для Шульца, по крайней мере, был вполне ясен — нужно. Нет, просто необходимо продолжить выполнение поставленной его группе задачи. О том, что знал он, не догадывались ни Кляйн, ни радист, ни тем более русские, хотя радист теперь не в счет. Харт уже никому ничего не расскажет. Из всей группы, только Шульц и подрывник были осведомлены о сути выполняемой задачи и конечной точке маршрута. Но даже Кляйну не было известно, что в эту же самую ночь, с аналогичным заданием через Дон переправлялась еще одна диверсионная группа, целиком состоящая из русских. Самое примечательное во всем этом было то, что командовал этой группой бывший лейтенант НКВД, добровольно перешедший на немецкую сторону, почти ровно год назад, в августе сорок первого.

Изначально было запланировано, что в случае потери командира группы или радиста, Кляйн мог заменить любого из них. И лишь потеря и Харта и подрывника, ставила под угрозу срыва выполнение задания. Но и в этом случае, Шульц имел право задержаться на сутки, вызвать со своего берега резервного радиста и продолжал бы дальше выполнять поставленную задачу. Такая возможность, в принципе, была предусмотрена заранее и, нужный специалист имелся, но исходя из сложившейся ситуации, группа могла действовать дальше. Оставалось решить совсем небольшую проблему — что делать с Хартом?

То, что эвакуировать его бесполезно, было видно даже невооруженным взглядом. С такими ранами, он не дотянет даже до полудня. Поэтому терять сутки, практически сидя на месте, рисковать всей группой и возможным срывом всего дела из-за Харта, не входило в планы Шульца. Шансы на выживание радиста с каждой минутой приближались к нулю. Что ж, придется пожертвовать одним, для спасения всех. Как командир, Шульц принял твердое решение, и обсуждать свои действия ни с кем не собирался. Без всякого сомнения, он исполнит свой долг в отношении Харта. Свершит акт милосердия и избавит беднягу от страданий. Иного выхода Шульц просто не видел.

Посмотрев на часы, он отметил, что они с Паулем, битый час сидят и молча слушают стоны не приходящего в сознание радиста. Нужно решиться, наконец. Сбрасывая сонное оцепенение мрачных мыслей, Шульц сказал, обращаясь к подрывнику:

— Не мешало бы перекусить. Как думаешь, Пауль?

Кляйн с удивлением посмотрел на командира. Нужно что-то немедленно предпринимать, надо действовать, а Шульц думает о пище. Поддаваться панике, в данный момент, действительно не стоит. Все правильно, необходимо успокоиться, собраться с силами и решить, что конкретно делать дальше. Хотя, кажется, обер-лейтенант для себя уже все решил.

— Смени русских. Пусть оба будут на виду, так, чтобы мы могли их контролировать. Мы перекусим пока, а ты посмотри за обстановкой вокруг. Если все будет спокойно, вернешься. А я, постараюсь решить вопрос с Хартом. Ты меня понял? — Шульц поднял голову и взглянул Кляйну прямо в глаза. По этому взгляду все было ясно, и подрывник сказал лишь:

— Да, Георг. Я понял тебя. Думаю, так будет лучше для всех нас. Бедняга Фриц!

— Идет война и потери, к сожалению, неизбежны. На его месте, мог оказаться любой из нас. Что тут поделаешь? За дело, Пауль!

Кляйн живо встал, подхватил свой автомат и двинулся в сторону зарослей кустарника, где должен был находиться один из русских.

Кляйн живо встал, подхватил свой автомат и двинулся в сторону зарослей кустарника, где должен был находиться один из русских. Сменив Долгачева, передал ему приказ Шульца и отправил его за Березиным. Проводив взглядом удаляющегося русского, усмехнулся про себя: ' — Удивительно! Как это они до сих пор не сбежали?'. Осмотрелся, как следует и минут пять внимательно вслушивался в окружающую его природу.

Хотя солнце лишь немного поднялось над горизонтом, можно было сказать наверняка — день обещал быть жарким. Лес, несмотря на боевые действия, взрывы и выстрелы, жил какой-то таинственной жизнью. Птицы не покинули свои гнезда и, не смотря ни на что, в этот утренний час исполняли каждая свою, особую песню. Слышен был переливчатый голос иволги, будто кто-то выводил затейливую трель на флейте. Где-то, совсем рядом, резко прозвучал дробный стук дятла, похожий на пулемет. Как будто эхо повторило за дятлом, издалека донеслись настоящие пулеметные очереди. Неслышно было лишь беспокойного треска сорок — первого признака появления поблизости чужаков.

Действительно, несмотря на тревожную ночь, чувство голода давало о себе знать. ' — Да, жизнь идет своим чередом, — со вздохом подумал Кляйн, — вокруг вроде бы тихо. Надо возвращаться. Время не ждет'.

Русские, в это время, сидели на поляне под большим, раскидистым дубом и торопливо ели. Время от времени они, переставали жевать и, вытянув шеи, беспокойно озирались по сторонам. Оружие держали под рукой, ведь их перед отправкой 'заинструктировали' буквально до нервного тика — в плен живыми, ни за что не сдаваться, в случае чего — отстреливаться до конца, предварительно оставив последний патрон для себя. А уж если попались, во всем чистосердечно раскаяться и предложить чекистам свои услуги, мол, хочу искупить вину перед Родиной. И так далее, но при переходе обратно, опять чистосердечно во всем признаться, уже немцам. Пройти кучу всевозможных проверок и перепроверок. В общем, лучше сразу застрелиться, мороки меньше.

' — Трусят!' — с презрением подумал Шульц. Сам он был, как ни странно, совершенно спокоен. Даже чересчур спокоен, невзирая на все неприятности, которые приключились с ним за последнее время. Точнее за прошедшую ночь. Он решился, наконец, на то, о чем усердно размышлял последние два часа.

Подойдя к Харту, Шульц опустился на одно колено и склонился над ним. Радист был без сознания, но иногда вдруг, начинал громко стонать и бормотать что-то по-немецки. Что именно он говорил в бреду, было не разобрать и, несмотря на кажущееся спокойствие, Шульц все-таки немного нервничал. Склонившись над радистом, обер-лейтенант произнес:

— Ну, вот и все, Фриц. Ты сделал все что мог и до конца исполнил свой долг. И не твоя вина, что все кончается вот так.

Глядя, на покрытый капельками пота лоб Харта, Шульц не испытывал ни жалости, ни сострадания, лишь чувство горькой досады владело им. Подобное могло случиться в любой момент, и с любым из их группы. Просто это судьба или злой рок выбирают, кому жить дальше, а кому придется исчезнуть навсегда. Шульц уже потянулся к голенищу сапога, за ножом, как вдруг, радист открыл глаза и судорожным движением схватил его за руку. Видимо из последних сил, он произносил слова с большим трудом, Харт прохрипел:

— Обещай! Обещай мне, Георг! Ты сам расскажешь Марте… обо мне. Это моя последняя просьба. Там, на том берегу, в моих вещах письмо. Прошу тебя, передай его сам. Скажи, что я… — он закрыл глаза и с трудом переводя дыхание добавил, — Я верю… Верю… Ты вернешься…

Он снова закрыл глаза. Видимо, на эти слова ушли последние силы, он пытался еще что-то сказать, но лишь глухо застонал и потерял сознание. Шульц, отточенным движением, вытащил нож и, наклонившись почти к самому уху Харта, прохрипел не своим голосом:

— Я все сделаю! Все сделаю! Не беспокойся, Фриц, прости меня и… Прощай! — он резко выдохнул и вонзил нож в сердце радиста. Тот дернулся судорожно несколько раз, вытянулся и затих навсегда.

' — Ну, вот и все, ' — подумал Шульц, машинально доставая документы из кармана гимнастерки Харта и пряча их к себе в командирскую сумку. Отошел от тела, присел на поваленное дерево и, сорвав лист лопуха, стал задумчиво и неспешно вытирать кровь с ножа.

Неслышно появившийся из кустов Кляйн, скорее всего, видел последний акт разыгравшейся на поляне драмы. ' — Да. Не позавидуешь сейчас бедняге Георгу. Но я думаю, моя рука тоже не дрогнула бы, окажись кто-то другой на месте Харта. Все-таки железные нервы у нашего командира! Недаром начальство, всегда ставило его в пример другим '.

Шульц обернулся на звук шагов и сказал, подошедшему Кляйну:

— Он был хорошим солдатом. Но каждому из нас, Бог отмерил свой срок, на этой земле. Не так ли, дружище?

— Все верно, Георг. Да упокоит Господь его душу! Итак, мой командир, какими будут наши дальнейшие действия?

— Во-первых, прикажи русским выкопать могилу для бедняги Фрица. Затем, подкрепимся немного и прикинем по карте наш дальнейший маршрут. Мне кажется, нет смысла отказываться от первоначально разработанного плана, несмотря на то, что наш отряд понес потерю, мы все же способны выполнить основное задание. Как думаешь, Пауль?

— Согласен. Именно так мы и поступим, но необходимо не терять ни минуты и как можно скорее постараться покинуть этот район. Ночь выдалась беспокойная, было много шума. Возможно, противник о чем-то догадывается и в скором времени, они могут прочесать подозрительные места. Осмотрят берег и если обнаружат место нашей ночной высадки, заметят следы, то с большой долей вероятности можно утверждать, что они тут же организуют поиск. Нельзя недооценивать противника, это чревато последствиями, ты же знаешь об этом, как никто другой. А столкновения, тем более со стрельбой, нам пока ни к чему.

Шульц вытер пот со лба. Сунул оттертый от крови Харта нож, обратно, за голенище сапога и устало произнес:

— Я тоже так думаю. За дело!

Приказав русским выкопать могилу, для погибшего радиста Шульц и Кляйн присели под дубом, чтобы перекусить и заодно обсудить план дальнейших действий, а так же маршрут движения группы. Смерть Харта наложила свой мрачный отпечаток на это, в общем-то, неплохое утро. Да и еда, несмотря на явственное ощущение голода, не особо радовала. Но командир, все же заставил себя проглотить этот, не то поздний завтрак, не то ранний обед. Затем, они с подрывником, разложив на траве карту, принялись решать вопрос — как лучше всего добираться до места выполнения задания. Кляйн, взглянул на часы, потом на русских, без особого энтузиазма копавшихся неподалеку, зло прикрикнул на них:

— Живее! Живее работайте! Прошло уже полчаса, а вы даже по колено не выкопали! Этак вы здесь до ночи возиться будете. Нужно уходить отсюда, и как можно скорее. Или вы решили дождаться родных советских чекистов? Думаете, они простят вам измену Родине? Как бы ни так! Поставят, к первой же стене и расстреляют без всякого сожаления. Так что копайте быстрее, иначе я сам вас закопаю в этой яме!

— Спокойнее, Пауль! Держи себя в руках, — одернул его Шульц, — не отвлекайся. И еще, с этой минуты, постарайся называть меня или по званию, или русским именем. Не забывай, что мы находимся на вражеской территории, а здесь, перефразируя известную поговорку — ' и у деревьев могут быть уши'.

— Я все понял, товарищ лейтенант, — буркнул Кляйн, и они снова углубились в изучение карты.

Один из русских, сделав недовольную гримасу, мельком взглянул на 'сержанта Кравцова', ' — чего мол, раскомандовался, без тебя ясно, чем все это может для нас обернуться'. И принялся немного энергичней выбрасывать землю из ямы.

Другой же, во время нагоняя отвернулся в сторону, но если бы Кляйн видел выражение лица русского в эту минуту, он бы поразился. В глазах Семена, а это был он, на мгновение вспыхнули злые огоньки, поэтому пришлось отвернуться, что бы раньше времени не выдать своей лютой ненависти к немцам. Он твердо решил: при первой же возможности, или отстанет от группы, или если начнется серьезная заваруха, не оказывая сопротивления сдаться. И будь что будет.

Примерно о том же думал и Петр Долгачев, но планы его были немного иными. Первым делом, конечно, отбиться от этой компании, затем выйти к своим и выдать себя за окруженца. Хорошо бы, ранение какое-нибудь, не шибко тяжелое получить. В госпитале тыловом полежать, отдохнуть маленько. Воевать ему больше не хотелось. Хватит, навоевался! А в госпитале, глядишь, и получится как-нибудь от действующей армии открутиться. В общем, там видно будет, главное — вовремя смыться.

Пытался говорить с Семеном на эту тему, но дружбы, у них с Березиным пока не получалось. Был он какой-то неразговорчивый, смотрел исподлобья, на вопросы отвечал односложно. Поди, догадайся — что у него на уме? Да, с таким товарищем каши не сваришь.

Ни Березин, ни Долгачев не знали, куда ведут их немцы и даже не догадывались о том, какое у них задание. Но то, что задумали они какую-то крупную пакость, было видно сразу. И что для ее исполнения, этой самой пакости, они маму родную не пожалеют, а сделают, что замыслили. ' Вот, своего же брата-немца, как поросенка закололи, и ни один мускул у лейтенанта на лице не дрогнул, — думал Долгачев, — а нам теперь копай, на такой жаре, могилку 'херру офицеру', чтоб ему ни дна, ни покрышки! Да еще пошумливают, сволочи горластые. Мало мы этих окопов весной на Украине выкопали? Сколько техники было — и танки, и пушки разные, народу сколько понагнали. Ну, думали, дадим мы сейчас фрицам прикурить! Не тут-то было, прикурить они нам дали, да еще как! И где та техника? Где тот народ? А немцы — вот они, на Дону уже и останавливаться, как видно не собираются. Эх, мать! Что за жизнь? Одно огорчение'. И, заметив недовольный взгляд Кляйна, принялся с ожесточением вгонять лопатку в грунт, и также свирепо, бормоча себе под нос, материл и немцев и Советскую власть, и войну, и все на свете.

Наконец, все было готово. Шульц и Кляйн перенесли тело Харта и опустили его на дно свежевырытой могилы. Русские довольно живо засыпали труп немецкого радиста землей и аккуратно заложили снятыми вначале работы кусками дерна. Замаскировали могилку, как следует — теперь, с двух шагов невозможно было определить, что здесь кто-то чего-то копал.

Распределили между собой ношу покойного, покурили минут пять, и собрались уходить. Путь их лежал на северо-восток Сталинградской области, а конкретно — на станцию Себряково. Там они должны были встретиться со связным, постараться провести радио сеанс с Центром, доложить о прибытии и получить дальнейшие указания. По крайней мере, на этой поляне, делать им было больше нечего.

Глава 7

Первым шел Кляйн. Форма сержанта НКВД сидела на нем как влитая. На спине — вещмешок, на плече — ППШ, кроме того — ТТ, в кобуре на поясе. За ним двигались Березин и Долгачев. Семен взял автомат Харта, а свой карабин, чтобы не таскать лишний груз, зарыли вместе с радистом. Замыкал группу лейтенант Иван Дубинин. Его автомат тоже висел на плече, дополнял его вооружение табельный пистолет Токарева.

Шульц подал команду:

— Начинаем движение! Вперед, шагом марш!

Отряд, в колонну по одному, стал пересекать поляну, но не успели они пройти и десяти метров, откуда-то сзади раздался душераздирающий крик, как гром среди ясного неба:

— Стой! Стрелять буду! Оружие на землю, руки вверх!

Шульц инстинктивно повернулся на голос. Заметил, метрах в пятидесяти позади, вышедшего из кустов и стоящего во весь рост красноармейца. Опытным взглядом сразу отметил — без оружия. Но вот один он здесь или нет?

Кляйн и оба русских от неожиданности на мгновение застыли на месте, затем медленно стали поворачиваться назад.

— Вы окружены! Сдавайтесь! Сопротивление бесполезно! — 'надрывался' красноармеец.

' Идиот какой-то! Откуда он тут взялся?' — недоумевал Шульц, но быстро взял себя в руки и неприметно, одними глазами, осмотрел местность справа и слева. ' Вроде никого не видно. Лишь один этот остолоп, стоит себе, ну точь-в-точь как ростовая мишень на стрельбище!'. Шульц добродушно улыбнулся и сказал, весьма миролюбивым тоном:

— В чем дело, товарищ? По какому праву вы позволяете себе так разговаривать с лейтенантом НКВД? — и сделал шаг вперед. Одновременно, точно выверенным движением он взялся за ремень висящего на плече ППШ. Это была условная фраза, после которой, остальные члены группы должны были рассредоточиться и быть готовыми действовать по обстановке. Кляйн стоял чуть позади русских и контролировал обоих. На всякий случай.

Неизвестный боец, увидев, что лейтенант двинулся в его сторону, встревожился еще сильней:

— Кому сказано, стоять! Оружие на землю, руки вверх! Вы окружены, сдавайтесь, пока не поздно!

' Больной какой-то! — подумал Шульц, — на засаду не похоже, иначе, он хотя бы был вооружен. Орать такие вещи, четырем бойцам НКВД, из которых один сержант, а второй — целый лейтенант?! Этот парень, точно с головой не дружит! Больной он или нет, разбираться некогда. Нужно срочно заткнуть ему глотку, пока он весь лес не переполошил!'

— Хорошо, хорошо! Сейчас мы подойдем и предъявим документы. Думаю, это просто недоразумение какое-то! — и, попытался сделать еще один шаг в сторону сумасшедшего, безоружного русского бойца, вздумавшего проверять документы у лейтенанта столь грозной организации.

— Оружие на землю! Старший ко мне, остальные на месте! Иначе, я за себя не отвечаю! — продолжал орать во всю глотку странный красноармеец.

' Не хотелось шуметь, да видно придется', - огорченно подумал Шульц и, повернувшись к своей группе, потрогал левой рукой мочку правого уха, что означало — справлюсь сам. Поэтому, когда он начал поворачиваться лицом к полоумному русскому, одновременно пошел с плеча автомат. Все это заняло несколько секунд, но прежде чем нажать на спусковой крючок, Шульц с удивлением заметил, что на том месте, где только что стоял русский, никого нет. А в сторону группы летит предмет, очень уж сильно похожий…

— Граната! Ложись! — завопил Кляйн. Он и оба русских диверсанта, в мгновение ока очутились на земле и закрыли головы руками. Взрыв грянул метрах в двадцати от них, в воздухе противно просвистели осколки.


Слегка оглохший Шульц потряс головой, с фуражки посыпались комочки земли. Дымно-пыльное облако от взрыва еще не осело, оно медленно перемещалось в сторону лежащих диверсантов. Лейтенант посмотрел направо и облегченно вздохнул, увидев торчащие из травы головы своих подчиненных. Удивленные взгляды свидетельствовали — никто из них толком не понял, что же все-таки произошло.

Если бы это была засада или облава настоящих чекистов, то по ним бы уже открыли огонь, а не бросались гранатами. Реакция Шульца была мгновенной, он махнул рукой Кляйну, приказывая обойти врага справа, а сам, немедленно перекатился влево и залег, за довольно толстым стволом дуба. Прицелившись по кустам, на фоне которых, еще минуту тому назад, стоял сумасшедший русский гранатометчик, Шульц посмотрел вправо, туда, где залегли Кляйн и русские. Они собирались короткими перебежками сократить расстояние до злополучных кустов. Пауль увидел, что командир подал знак — ' Спокойно! Оставаться на месте!'. Минуту все старательно прислушивались к тому, что творилось вокруг, но все было как назло спокойно. Шульц еще раз поднял руку и махнул в направлении кустов — ' Вперед!'.

Кляйн и Березин с Долгачевым осторожно поднялись из травы и, не переставая тревожно крутить головами по сторонам, осторожно двинулись вперед. Впрочем, было видно, что русские не особо рвались вперед. Они постепенно отставали от своего ведущего, который, теперь уже с азартом стремился первым достичь кустов, за которыми, судя по всему, и спрятался безумный русский.

Не успела эта троица сделать десяток шагов, как из тех же кустов вылетела вторая граната. Послышался шум убегавшего через заросли человека, больше напоминавший треск лесного бурелома, под лапами идущего напролом медведя.

Кляйн и русские успели в последний момент нырнуть в небольшую канавку. Прогремел второй взрыв, осыпавший диверсантов пылью и комками земли. На этот раз, кому-то явно не повезло.

— А-а-а-а!!! Мать вашу…!!! — заорал Долгачев и добавил немного отборного мата.

— Что с тобой? — прорычал от злости Кляйн.

— Да ногу зацепило! А-а-а-а!!! — русский, согнувшись, старался зажать рану на бедре, но было видно, что сквозь пальцы сочилась кровь.

— Наложи жгут и перевяжи его. Живо! — приказал Кляйн Березину, — Да шевелись же ты! — а сам, подхватив автомат, быстро выскочил из своего укрытия и первым делом посмотрел назад, туда, где должен был находиться командир группы.

Шульца спасло дерево. Именно ствол дуба принял на себя несколько осколков. 'Лейтенант' был уже на ногах, его тоже начинала охватывать злость, и он крикнул Кляйну:

— Он один и не вооружен! Нужно не дать ему уйти! За ним, живо!

И они оба рванули к проклятым кустам. 'Кто знает, как долго он здесь находился? Не мог ли он наблюдать то, как я разделался с Хартом? — подумал Шульц, и эта мысль придала ему ускорение.

Но на этом, сюрпризы не закончились. Как только два немца ринулись вперед, справа сзади, раздался крик:

— Сдавайтесь! Вы окружены! Сопротивление бесполезно!

Похоже, шутки кончились. Вслед за криком, хлопнули два выстрела из Нагана. Шульц бы этот звук ни с чем не перепутал. Резко остановившись, он посмотрел вправо и увидел, что Кляйн, словно споткнувшись, рухнул в траву как подкошенный.

'Все-таки засада!' — с горечью подумал Шульц.

И как бы подтверждая эту догадку, слева послышалась команда:

— Взво-о-од, окружай! Эй, на поляне! Оружие на землю, руки вверх!

Кляйна, видимо зацепило слегка, так как он, сразу после падения перевернулся на спину и выпустил из автомата несколько длинных очередей. Чуть-ли ни половину диска высадил он по тем кустам, откуда прозвучали выстрелы из Нагана. Тут же в ответ, из кустов на юго-восточной опушке поляны, протрещала короткая автоматная очередь и над головой Шульца свистнули пули. Это было последнее китайское предупреждение.

'Лейтенант' среагировал почти мгновенно. Очередь над головой заставила его присесть. Затем, развернувшись на месте, он нырнул назад, в довольно высокую траву и перекатился под защиту спасительного дуба. Тут же, прицелившись, он дал очередь из своего ППШ по тем кустам, откуда в него стреляли. Все это произошло в течение нескольких секунд. Сзади раздались еще два выстрела из Нагана и на фуражку Шульца посыпались куски дубовой коры. Одновременно слева грохнул еще один взрыв.

'Грамотно обложили! С двух сторон обошли. Показывают нам, что контролируют всю поляну. Нужно срочно что-то предпринять, иначе нас здесь перебьют как куропаток!' — Шульц лихорадочно соображал, пытаясь найти выход из этой довольно неприятной ситуации.

— Не стреляйте! Мы свои, — прокричал он, — я, лейтенант НКВД Дубинин! Вы ранили моих людей и ответите за это нападение! Я буду жаловаться! Слышите? Мы выходим, не стреляйте!

Немного подождав, он осторожно приподнялся с земли, не выпуская, однако, автомата из рук. Откуда-то слева, из-за кустов послышалась команда:

— Оружие на землю! И руки держите так, чтобы я их видел. Вы под прицелом, дергаться не советую. Выходи по одному!

Шульц от досады даже зубами заскрипел. Он ведь надеялся, что тот, кто отдавал команды, хоть на мгновение покажется из кустов и тогда… Но видимо, его противник был стреляный воробей и не поддался на такую провокацию. Конечно, Георг Шульц стрелял на звук, очень даже неплохо, можно даже сказать хорошо, но в данной ситуации…

'Кто знает, сколько их тут еще?'

* * *

А 'их', было всего лишь трое, причем один из них, в это время улепетывал от места боя со скоростью курьерского поезда. Поначалу он несся, не разбирая пути, напрямик через кусты, а когда услыхал автоматные очереди за своей спиной, ему почему-то показалось, что палят именно по нему. Ускорение включилось само, автоматически, и он заметно прибавил скорости. Николай вспомнил примерное направление и решил выбираться на дорогу, ведущую в батальон майора Харина. Сердце колотилось в груди как сумасшедшее.

' — Как я их, а?! — восторженно думал Колян, — Одного, может и двоих даже, наверняка зацепило. Все ребятам полегче будет, а там глядишь и помощь подоспеет'. На бегу, он снова услышал автоматные очереди, несколько выстрелов из пистолета или револьвера и врыв гранаты. Затем все стихло. Колька перешел на шаг, чтобы восстановить дыхание и одновременно внимательно прислушивался к тому, что происходило вокруг. ' — Что там у них происходит? Как-то подозрительно тихо стало. Интересно, шпионы эти сдались или нет? А может… Да ну нафиг! Не может быть! Тишина и вправду, какая-то нездоровая'.

Выйдя к дороге, он совсем остановился, и хотел, уж было повернуть назад, но вспомнил, что гранаты все раскидал, а без оружия он никому не страшен и помощи от него в таком случае — как от козла молока. Да, с голыми руками помощник из него никакой. ' — Ну, хоть посмотрю — чья взяла. Если уж побили наших ребят, так хоть прослежу, за этими гадами!', - решил Николай. Но тут же, в мозгу 'всплыли' слова брата: ' — Если что пойдет не так, швыряй гранаты и дуй в батальон'. Что ни говори, а брата он уважал, и как бы там ни сложилось, на той поляне, но Николай твердо верил, что Зиновьев с Андрюхой, просто так врагам не достанутся, а постараются как можно дороже продать свои жизни. И Колька, отдышавшись, снова рванул по лесной дороге.

Не успел он разогнаться, как за очередным поворотом, послышался сначала топот бегущих людей, а затем показался небольшой отряд, на всех парах спешащий ему навстречу. И самое главное — во главе колонны, рядом со здоровенным усатым сержантом, с винтовкой на плече и озабоченной физиономией, бежал Витька Хлебников!

' — Ну, слава тебе Господи, прибыли! Теперь-то уж, шпионы эти, от нас не уйдут!' — обрадовался Николай. Остановившись посреди дороги, он переводил дыхание и ждал, когда к нему подбегут помощники-выручатели.

— Что там у вас случилось? — подлетев, первым делом спросил Витька, — Мы слышали взрывы и стрельбу. Наши все живы?

— Отставить разговоры! — прорычал сержант, обращаясь к Николаю. — Докладывай, боец, что там и как.

— В общем, прикопали шпионы убитого своего, посмотрели карту и собрались уходить. Ну, я, как Зиновьев велел, из кустов выскочил и давай орать: ' — Стой! Сдавайтесь!' и все такое. Они сдаваться не захотели. Тогда я, как и договаривались с товарищем сержантом, две гранаты кинул и ходу оттуда. К вам, значит, за помощью. Пока бежал, слышал несколько очередей автоматных, Андрюха, похоже, с Нагана стрелял. Потом опять автоматы и взрыв. Все. Больше ничего не слыхал. Кто кого победил — не в курсе. Такие вот дела, если коротко.

Окружившие их бойцы слушали внимательно, не перебивая, и когда Николай закончил свой рассказ, дружно посмотрели на Тимофеева, ожидая — что скажет командир отряда. Сержанту, для принятия решения, хватило несколько секунд:

— Слушай мою команду! При подходе к месту боя — разделимся. Ты, — он обратился к Калмыкову-младшему, — пойдешь со мной. Только вперед не лезь, держись за мной. Так же со мной идут: Сидорчук, Шмаков, Меркулов, Слепченко, Зарубин. Обходим слева, дистанция на расстоянии видимости. Не зевать, смотреть в оба, в общем, сами все знаете, что я вам тут буду объяснять. С младшим сержантом Ивановым идут — Козлов, Мирзоев, Смирнов, Гузун, Нечитайло и, — тут он замешкался и посмотрел на Витьку, — как твоя фамилия, товарищ?

— Хлебников.

— Вот. И боец Хлебников. Вы идете справа. Подходим, окружаем поляну и берем всех, кто попадется и лучше всего живыми. А там — как получится. Всего, конечно не предусмотришь, повторяю для всех — желательно хотя бы одного, можно раненого, но взять живьем. Чтобы говорить мог. И смотрите внимательней, там еще двое наших могут быть, не постреляйте друг друга. Всем все ясно? Вопросы есть? Вопросов нет! Вперед, бегом марш!

— Давай, Николай, показывай дорогу, — крикнул сержант на бегу.

Не успели они пробежать и двадцати метров, как услышали разорвавшие тишину автоматные очереди, несколько выстрелов из Нагана и, когда отряд уже прибавил скорости — взрыв гранаты.

Глава 8

Больше всего, я переживал за брата. Гранаты — это хорошо, но все-таки сжимая в руке Наган, я лично чувствовал себя намного уверенней, чем, если бы был просто с одной гранатой, без револьвера. Лишь бы Колян не высовывался без нужды, а то начнет геройствовать, почем зря, нам же еще домой надо как-то возвращаться. Если это, конечно, возможно и желательно всем вместе.

Обзор в принципе был нормальный, поэтому я лежал тихо и наблюдал за диверсантами, стараясь не пропустить главное — момент, когда они станут уходить. Что-то мне эта затея, с их задержанием, переставала нравиться. Они же просто так не сдадутся — ежу понятно. Если, конечно, они те, за кого мы их принимаем. А если мы ошибаемся и они настоящие бойцы НКВД, выполняющие какое-нибудь супер-секретное задание своего командования? Тогда скандала, по любому не избежать, а может, и еще чего похуже.

С другой стороны, если это действительно шпионы, то в их интересы, скорее всего не входит, оставлять живых свидетелей своего пребывания здесь. И это плохо. Но, будем надеяться, что в случае чего нам удастся отбиться от них. Хотя бы заставим показать свое истинное лицо. В таком разе, они постараются нас перехитрить или исключить из списков, живущих на этом свете, то есть попросту грохнуть. Не будем о грустном, как говорится: поживем — увидим. И ждать, судя по всему, остается недолго — вот они уже вещмешки на спины закидывают, оружие — на ремень и… Точно, уходят!

И тут раздается голос Коляна: ' — Стой! Стрелять буду! Оружие на землю, руки вверх!'. Ну, понеслось! Передвигаюсь чуть правее, чтобы не мешали кусты и приготовился, если понадобится, пустить в дело Наган, ну и гранату, когда совсем все плохо будет. Если эти 'бойцы невидимого фронта' начнут стрелять в брата, я за себя не отвечаю, кем бы они там не были на самом деле.

А события, тем временем, развивались так: после того, как Николай ужасно нехорошим голосом, культурно 'попросил' незнакомцев остановиться, сложить оружие и поднять руки вверх, лейтенант заметно дернулся. Обернулся и уставился на брата, явно недоумевая — 'откуда тут взялся этот тип?'. Брательник же, продолжал надрывать свой голос: ' — Вы окружены! Сдавайтесь!' и прочее, в таком же духе.

Ага! Эти, трое, развернулись и рассредоточились. Лейтенант крутит башкой, оглядывается — нет ли кого еще поблизости. ' — В чем дело, товарищ?'. 'Тамбовский волк тебе товарищ', - первое, что приходит на ум. Не смешно, однако. Сделал шаг вперед и взялся за ремень автомата. Вот же фокусник! Эдак, он его в любой момент может с плеча сдернуть. Надо за ним следить внимательнее. Что дальше? Ругается, грозится. Это ладно, можешь сколько угодно разоряться. Пока ты не знаешь, сколько нас здесь, преимущество, хотя и небольшое, но за нами. Понервничай чуток. Вот только их больше и вооружены они лучше. Это минус. Ладно, что дальше?

Троица эта интересно расположилась. Если смотреть от меня — двое справа расположились, а третий, немного левее их и чуть сзади, как бы присматривает за ними. Лейтенант, левее этой компании и впереди, он стоит ближе всех к Николаю. Брат видя, что его не воспринимают всерьез, принялся орать как сумасшедший: ' — Кому сказано стоять? Оружие на землю, руки вверх! Вы окружены, сдавайтесь пока не поздно!'. Вот дает! Прямо артист какой-то. Эти гаврики, небось, думают, что он больной на всю голову и из психбольницы сбежал — не иначе.

Вот, лейтенант тоже так подумал!

"— Хорошо, хорошо! Мы сейчас подойдем и предъявим документы!". Слыхали мы такие песни! " — Это просто недоразумение какое-то…" — вот это мы сейчас и выясним. А вот подпускать их чересчур близко, думаю, не стоит. Пусть сначала оружие на землю положат. Хотя, если это настоящие диверсанты, они нам и голыми руками шеи посворачивают. Да. Ситуация.

Что дальше? Я не спускал глаз с лейтенанта и этой весьма подозрительной троицы. Вот их командир, попытался двинуться в сторону брата и сделал шаг вперед. Николай, видимо вспомнив отрывок из Устава караульной службы, громко, что бы все слышали, потребовал:

— Старший — ко мне, остальные на месте!

Ничего, сурово так получилось. Я бы на их месте подумал сначала, прежде чем нарываться на неприятности. Хотя, чего им бояться? Стоит перед ними какой-то чудак на букву "м", в облезлой "хэбэшке". Никакого оружия у него нет, берет на голос, орет всякую хрень, да еще и руками машет как ветряная мельница. Смех, да и только! Нет, так их не напугаешь. Скорее наоборот — разозлишь и все. Правда они теперь усердно соображают — один он тут или нет? Вот почему "товарищи" не идут напролом, стараются не обострять ситуацию и не поднимают, пока, лишнего шума. И вообще, такие все из себя нерешительно-задумчивые. Пока.

Что дальше? Ага! Лейтенант повернулся к своему отряду, ничего не сказал, только за ухом почесал. Нервничает, скорее всего, а может и знак какой подал. Да не может, а точно знак! В тот момент, когда он стал поворачиваться в сторону брата, автомат, при помощи довольно ловкого, едва уловимого глазом движения, очутился у него в руках. Дело оставалось за малым — нажать на курок. Значит, лейтенант принял решение в плен никого не брать. Воевать все-таки надумал. Ладно. Посмотрим — кто кого.

Товарищ Николай тоже не дремал. Пока лейтенант скидывал с плеча автомат, в его сторону уже летела граната.

Думаю, брат правильно сделал, что не стал дожидаться, пока по нему откроют огонь из трех ППШ. А так, все получилось. Тот из "троицы", что стоял позади всех справа, сержант, по-моему, быстро среагировал на ситуацию и заорал во всю глотку: " — Ложись! Граната!". Все мгновенно брякнулись на землю, да не как попало, а в какую-то канавку прыгнули и залегли. Бывалые ребята. Не впали в ступор, команду выполнили четко и с реакцией у них полный порядок. Знают видно, что такое граната. Учтем!

Взрыв прогремел как гром небесный, просвистели осколки. И тут, по идее, должен был во всю ивановскую прозвучать, крепкий такой, обыкновенный русский мат. Затем, все и разъяснилось бы, если было бы с кем объясняться. И все. Так нет же. Как в песне поется: " — … а в ответ тишина".

Пыль от взрыва сносило в мою сторону, и сквозь нее я увидел, как из травы, почти одновременно появились четыре головы. Лейтенант очутился метров на десять левее того места, на котором он стоял до взрыва. Живой, однако. Слава Богу! Кажется, обошлось без жертв. Но радоваться было рано. Дальше все понеслось, как на санях с горы. "Летеха" показал рукой сержанту — обходите мол, справа, а сам перекатился влево и "щучкой" нырнул за толстенный дуб. Схоронился, значит. Этот, судя по всему, у них за главного. Лежит и целит по тем кустам, где засел Колька. Хоть бы он, балбес, не высовывался сейчас!

Но, лейтенант видимо передумал, поднял раскрытую ладонь и сигналит своим: " — спокойно мол, выдержим паузу". С минуту, вся эта "компания" внимательно прислушивалась и тревожно оглядывалась. Затем тот, который главный, опять им рукой махнул: " — мол, вперед давайте!". Трое его подчиненных, осторожно приподнялись из травы. И, крадучись, на полусогнутых, двинулись вперед-вправо, стараясь по широкой дуге обойти место, где засел брат.

Но, пройти они успели немного — им навстречу из кустов, летел еще один "подарок". Чтобы не испытывать судьбу, Николай решил в этот раз не показываться и правильно сделал. Молодец, соображает! Действительно, зачем изображать из себя мишень в полный рост, как на стрельбище? Тем более, что лейтенант за дубом, изготовившись как в тире, только и ждал, когда эта мишень появится.

" Трио", идущее в обход, снова с похвальной быстротой нырнуло в одну из складок местности, но граната рванула совсем недалеко от них. Почти сразу же раздался крик, видимо кого-то зацепило, потом матюки. " — Что случилось?", " — Нога!".

Ага! По крайней мере, один из них уже не ходок. И по-русски выражаются довольно-таки неплохо. Что-то я сомневаться начал. Может они и не немцы вовсе? Или не все из них немцы. Среди наших, тоже всякие попадались. Ну, если мы не на тех напали, эх и навешают же нам "люлей"! Ладно, посмотрим, что дальше будет.

Лейтенант был уже на ногах и похоже, очень сильно разозлился, потому, что тут же стал раздавать приказания. В первую очередь крикнул сержанту: " — Он один. Не вооружен. Не дай ему уйти. За ним, живо!"

Вот. Пошло движение. Вроде бы он подчиненного озадачил, но в сторону кустов, дружно ринулись сразу оба. Хватит, по-моему, наблюдениями заниматься, пора бы и за дело приниматься, а то они Коляну сейчас козью морду сделают. И я заорал изо всех сил. Мой крик, раздавшийся с тыла, весьма их озадачил и существенно напряг. Пришла моя очередь, пугать сотрудников серьезного ведомства, если они, конечно, являлись таковыми, а не просто взяли форму временно поносить.

" — Сдавайтесь! Вы окружены!", — и так далее. Затем, предупредительный в воздух из Нагана. Все, как положено. И так как, на мой призыв сдаваться они никак не прореагировали, вторым выстрелом, я уложил в траву чересчур прыткого сержанта. Похоже, в ногу попал — он, как будто споткнулся и прилег. С разбегу. Но тут же, гад, развернулся и дал очередь в мою сторону, да длинную такую. Пришлось, конечно, тоже к родной земле прижаться. Что я, дурной что-ли, единственную голову под пули подставлять? А ведь он точно уцелил, где я засел, пули "подстригли" кусты прямо над моей головой. Теперь-то, наверное, до них начало доходить, что "сумасшедший с гранатой", не единственная их проблема на сегодня.

" — Взвод, окружай!" — это Зиновьев теперь их пугает. Да не просто так, а как следует — пусть знают, злодеи, у нас тоже автоматы имеются! Слышал лишь, как прострекотал откуда-то слева его ППШ, попал он в кого или нет — не знаю. Я занят. Меняю позицию. По-пластунски обогнул кусты и теперь отлично вижу лейтенанта, лежащего под деревом, а от сержанта, я закрыт остатками кустов и небольшим бугорком.

Вот же, неугомонные какие! Лейтенант, в ответ на очередь Зиновьева, стреляет, скорее всего, на голос. Протрещало несколько коротких очередей. Ну, это зря, конечно. Он что же, думает я уже вне игры? А вот хрен вам! Насмерть убивать его, такой задачи я не ставил перед собой, но напомнить, что я жив, был просто обязан! Коры дубовой накрошил ему на фуражку, два раза бабахнув из Нагана, как бы намекая — если не одумаешься, третий выстрел будет точно в башку твою, бестолковую. Одновременно, прогремел взрыв гранаты — это, похоже, Зиновьев свою "карманную артиллерию" пустил в дело. Жив, значит, Михаил! И тишина…

Лейтенант намек понял: " — Не стреляйте! Мы свои!" — ха-ха! Свои? Что-то не похожи вы на своих.

" — Я лейтенант НКВД! Вы ответите!" — и так далее, в таком же духе.

Какие мы грозные! Я вот, думаю так — докажите сначала, что вы свои — уберите оружие и давайте поговорим как культурные люди.

Встает, однако. Осторожно так. Но автомат не выпускает из рук. " — Что же ты задумал? Время тянешь? А где же этот, второй, сержант шустрый?"

" — Оружие на землю!" — командует Зиновьев. Что-то про руки. " — И не дергайтесь…", — вот это правильно. Пауза затягивается. Наконец, лейтенант заговорил. Да бойко так, "наезжать" начал:

— Я представитель 98-го погранполка НКВД! Выполняю указание вышестоящего начальства, а именно, приказ начальника штаба Управления войск НКВД по охране тыла Юго-Западного фронта. Вот мои документы. Но, прежде чем я вам их предъявлю, назовитесь сами и ответьте на один вопрос — какого черта вы тут устроили? Вы что тут, совсем все с ума посходили? Срываете мне выполнение приказа! Гранатами швыряетесь и вообще, пытаетесь убить нас! Учтите, я буду вынужден доложить своему начальству о вашей бандитской выходке, и уверяю — вам сильно не поздоровится! Хватит прятаться, выходите! У меня два бойца ранены, им нужно срочно оказать медицинскую помощь. Вы и так здорово влипли, так не усугубляйте свое положение!

Вот тебе бабушка и Юрьев день! Ай-яй-яй! Неужели мы, действительно, не на тех нарвались? Может Коляну, да и мне с Зиновьевым почудилось все, и они никого не резали, а потом не закапывали свеженький труп, на этой самой поляне? Да что тут происходит, в конце концов! Я уже не понимаю, чему и кому тут верить. Собственным глазам и здравому смыслу или речам этого хитровыделанного лейтенанта.

А вот Зиновьев, похоже, поверил в пламенную речь этого "артиста, с погорелого театра". Вышел из кустов и собрался, судя по всему, извиняться, а так же доказывать, что он не верблюд. Нет, ведь он "земляка" встретил! Как же пограничник пограничнику не поверит. Тем более, что они, якобы, выполняют приказ какого-то Управления!

Хотя, Михаил стоял довольно далеко от меня, но мне все же было видно, что выражение лица у него виновато-задумчивое, он уже и на лейтенанта толком не смотрел. Проклинает теперь мысленно и нас и все на свете: " — Что же мы натворили! За каким хреном, я этих пацанов послушал?! Ох, и заварили же мы кашу! Как теперь расхлебывать?"

А лейтенанта понесло на всю катушку, когда выяснилось, что из кустов появился всего лишь навсего какой-то пехотный сержант. Он повысил голос, начал загибать про трибунал что-то и от злости, чуть ли не из штанов готов был выпрыгнуть.

Хоть убей, не нравилась мне эта компания. Что-то было в них не так. Не могу сказать почему, но вот не нравились они мне и все тут! Я потихоньку стал высовываться из-за кустов, пытаясь разглядеть — куда же подевался тот сержант, которого мне удалось подранить. А вот и он! Стоит, паразит, как ни в чем не бывало и тоже меня вычисляет. Смотрю, лейтенант головой крутит, по сторонам оглядывается. Злится — видно даже невооруженным взглядом, думает, небось: " — Как же так! Их было всего лишь трое? И это вся засада?!". Понял, наконец, сколько нас? Переглянулись между собой эти двое и…

Лейтенант молниеносно вскинул автомат. Короткая очередь и Зиновьев валится набок в траву. Вот сволочь! 'Сержант НКВД', в это же время, начинает движение в мою сторону, на ходу ведя огонь короткими очередями.

Теперь-то мне ясно, что это враги. Где же Витька, с подмогой? Ну, вот и все. Отвоевался. Прощай брат Колька, прощайте дорогие товарищи. Прости, Аня, но по- другому, у меня сейчас поступить не получится. Если буду сидеть в этих кустах, они просто подойдут и расстреляют меня. Чего это я себя хороню раньше времени? Есть еще три патрона в нагане и граната. Мы еще повоюем! А! Была, не была, где наша не пропадала! Это вам гады, за Мишку Зиновьева!

Выскакиваю из-за кустов и первый выстрел по лейтенанту. Промах! Но и мне повезло — у него патроны кончились. Вижу, он лихорадочно пытается поменять диск, но что-то у него там не выходит, не получается никак. Заело, кажется, или перекосило. Пока он там возится, сержант, с зловещей ухмылкой (эту рожу я не забуду до конца своих дней!), метров с тридцати, продолжает стрелять в меня, почти наверняка. Блин! Обжигает огнем левое плечо и правое ухо. Но я живой! Елки зеленые! Так не бывает — и у этого патроны кончились. Пришла моя очередь улыбаться. Направляю на него ствол и жму на курок. Мимо! Сержант выделывает какие-то замысловатые движения, приседает, резко перемещается из стороны в сторону. Не стоит на месте, а словно брейк-данс исполняет. Последний выстрел — опять промазал. Да что же это такое! Ведь стрелял практически в упор. Мазила! Сержант со сменой диска заморачиваться не стал, просто вынул нож и все так же противно ухмыляясь, двинулся прямо на меня.

Ни винтовки со штыком, ни ножа, ни лопатки саперной у меня нет. Ну, видно судьба! Вот он и пришел, крайний случай. Лезу в карман, достаю гранату, и выдернув кольцо, улыбаюсь этому кренделю в ответ. Увидев в моей руке "лимонку", наглая ухмылка моментально слетела с его физиономии. Сержант резко остановился, будто на телеграфный столб с разбегу наскочил. Что, не нравится? Ничего не поделаешь, пропадать, так с музыкой! Смотрю, а он призадумался слегка. Видно сразу — умирать именно сегодня, в его планы явно не входило.

И тут, разряжая ситуацию, позади сержанта, послышалась очередь из ППШ. Стрелял, как ни странно, тот боец, что остался перевязывать раненого в ногу товарища. Только не понял я, куда он стрелял. В воздух, что ли? Но, после этого, что еще интересней, он навел ствол автомата на лейтенанта. Казалось, через мгновение, он откроет огонь по своему же начальству. Да у них тут, какие-то свои, так сказать, внутренние противоречия имеются! А главное — как вовремя они обострились! Мне это, в принципе на руку.

Сержант на мгновение забыл, и про меня, и про гранату. Я смотрю, он не очень удивился такому повороту событий. А вот лейтенант, похоже, струхнул немного. Он быстро просек, что сейчас ему от своего же достанется и поэтому не придумал ничего лучше, как крикнуть сержанту: " — Уходим!". Ноги в руки и рванул в том направлении, в котором они собирались уходить с самого начала.

Сержант, видно сразу, был парень дисциплинированный и привык понимать командиров с полуслова. Поэтому, как бы ни хотелось ему меня зарезать, но увидев гранату, услышав приказ и помня про неадекватного товарища с автоматом, он просто ринулся догонять свое начальство.

Придется мне опять, в кустах маскироваться. Кто знает, что у них тут за разборки между собой. Я смотрю, дерганые они все какие-то. Непонятно, от кого и что ожидать.

В общем, не выпуская из руки гранату, так как не определился еще, в какую сторону ее кидать придется, нырнул в измочаленные кусты и притаился.

Глава 9

Я сам толком не понял, как мне удалось остаться в живых. Пули, выпущенные из ППШ сержанта, прошли буквально в каких-то миллиметрах от моей головы. Одна из пуль, все-таки, зацепила ухо. По шее, за ворот гимнастерки потекло. Вторая, похоже, правое плечо задела, но тоже не критично, щиплет только. Можно сказать — легко отделался.

Падая влево, за кусты молодой ольхи, успел заметить, что сержант и лейтенант, дружно рванули к густым зарослям на северной опушке поляны, как раз между тем местом, где засел я и теми кустами, где упал Зиновьев. Бежали они как-то странно — зигзагами, но довольно быстро, несмотря на тяжелые вещмешки за плечами. Опасались, видимо, чтобы им не ударили в спину. Но их товарищ, почему-то не стрелял, ни в них, ни в меня. Странно он себя ведет. Очень странно.

Зиновьева жалко. Почему он вылез из кустов? Опытный пограничник, ведь наверняка он их сразу раскусил. Как же так? И тут, я вспомнил про гранату, которую до сих пор крепко сжимал в руке. У меня теперь, было только одно горячее желание — во что бы то ни стало задержать этих "ряженых". До северной опушки поляны им оставалось пробежать еще метров двадцать. Недолго думая, левой рукой машинально, сунул наган с пустым барабаном за ремень, разбежался, как следует и отправил гранату вдогонку этим двум спринтерам. Сам, тут же упал на землю и закрыл голову руками, про себя считая секунды. Досчитал до семи, в недоумении поднял голову и посмотрел туда, куда зашвырнул гранату. Взрыва не было! Что за фокус? Бракованная что ли? Шпионы, как ни в чем не бывало, достигли кустов, на краю поляны и благополучно в них скрылись. Правда я успел заметить, что сержант припадает на правую ногу. Значит, я его все же достал, он теперь у нас "меченый", легче искать будет.

Моментально вскочив на ноги, первым делом посмотрел туда, где оставались еще два "товарища" из этой веселой группы туристов. Но они опасений, вроде как не вызывали, несмотря на наличие у них оружия, вели себя, пока, вполне прилично. За исключением раненого, который время от времени стонал. Второй, опустил автомат и молча, наблюдал за мной. В принципе, он меня здорово выручил. Если бы не его очередь, раздавшаяся как нельзя кстати, мне пришлось бы очень туго. Учитывая неразорвавшуюся гранату, я оставался с голыми руками против весьма опасного противника, в лице сержанта с ножом. Да и потом, у него был шанс. Он десять раз мог спокойно завалить и меня, и тех двоих, что смылись. Но он этой возможностью не воспользовался. Почему? Не знаю. Странные они какие-то.

Скрывшиеся лейтенант и сержант, когда поняли, что мы спутали им все карты и ситуация развивается не по плану, решили дать деру. Бросив на произвол судьбы своих, можно сказать, братьев по оружию. Скорее всего, им было просто наплевать на них. И тут, в моих мозгах начало понемногу просветлятся: скрывшиеся "отцы командиры", судя по всему, составляли костяк этой шайки и без этих двух оставшихся, могли свободно обойтись. Поэтому и бросили их без зазрения совести. Я так думаю, что если бы им были нужны эти двое, то лейтенант и сержант защищали бы их до конца и ни за что бы не удрали.

Все эти мысли, быстро пронеслись в моей голове и, не наблюдая агрессии, со стороны оставшихся на поляне агентов я, все же решил подстраховаться. Достав из-за пояса наган, сделал серьезное лицо и двинулся в их сторону. Странно, но один из них, тот, что остался целым и невредимым в этой заварухе, был даже рад тому, что все именно так закончилось. Не знаю, чему он там радовался, но факт остается фактом, когда я к нему подошел, он гад, улыбался. Хотя, почему сразу гад?

Насколько мне не изменяет память, во время боя ни он, ни товарищ его раненый, по нам огня не открывали. Или новички, растерявшиеся в боевой обстановке или сознательно не хотели стрелять по нам. Ладно, некогда сейчас в угадайку играть.

— Граждане диверсанты! Сдайте оружие! Ножи, пистолеты, гранаты, все что есть. Живо! — стараясь говорить как можно строже, предложил я, этим двоим. И не дожидаясь, поднял с земли карабин раненого, а револьвер, сунул обратно за пояс.

Передернул затвор и сурово посмотрел на второго, который не переставал улыбаться. Я, честно говоря, даже сомневаться начал — а все ли у него с головой в порядке? Может он контуженый или оглох? Он как блаженный, продолжал улыбаться и сжимать в руках свой ППШ. Кто его знает, что там у него на уме? Так вот — улыбается, улыбается, а потом возьмет, как даст очередью. И привет горячий!

— Автомат говорю, давай сюда! Оглох ты, что ли?

Он, все так же, не переставая улыбаться, без слов, молча, протянул мне свое оружие. Как только я взял автомат, улыбка сошла с его лица, он сразу сдулся и радоваться перестал, видно до него начало доходить понемногу — в какую неприятную историю он влип.

Разоружив этих двоих и не обращая внимания на стоны раненого шпиона, я стал соображать, что же дальше делать: " — Жаль Зиновьева, хороший был парень, а погиб по-глупому. Зачем он из кустов вылез, ну кто его просил? И помощников что-то не видать". Не успел я так подумать, как вдруг вижу — из травы медленно поднялся Зиновьев и, пошатываясь, двинулся ко мне. Похоже, ему здорово досталось — левой рукой, он зажимал рану на правом боку. Через пальцы сочилась кровь, на гимнастерке расплылось темно-вишневое пятно.

Сержант, тяжело дыша, тем не менее, быстро оглядел поляну:

— Где они? Куда побежали?

— Ты ранен, Михаил, тебя бы перевязать надо!

— Куда они побежали? Их необходимо срочно задержать! Говори же!

— Вон туда они…, - я показал рукой направление, в котором скрылись вражеские, теперь, в этом не было ни малейшего сомнения, лазутчики.

— Вот суки, ушли, все-таки! — огорченно констатировал сержант, плюнул и заковыристо выругавшись, дал по кустам, в которых скрылись диверсанты, длинную очередь из своего автомата.

— Да бесполезно это, — сказал я, — они уже умчались, не догнать. Не трать патроны, зря.

— Ну и где этот "спортсмен-разрядник"? — раздраженно промолвил Зиновьев, — если соберусь помирать, обязательно его за смертью пошлю!

Повернувшись к двум оставшимся шпионам, он, видимо, решил устроить им допрос. Не отходя от кассы, так сказать. Тот, что был ранен в ногу, в ближайшее время, ничего умного сказать не сможет — потерял сознание. Придется трясти того, что улыбался. Может, хотя бы он разговорится?

Михаил сдвинул брови к переносице и, морщась от боли спросил:

— Кто те двое, что убежали? Отвечай, быстро! Цель вашего задания, куда вы направлялись?

Шпион, опустив голову, тяжко вздохнул, но отпираться и играть в молчанку не стал:

— Я, бывший сержант Красной Армии, Семен Березин, а тот, — он махнул головой в сторону раненого, — Петр Долгачев. Нас завербовали в лагере военнопленных. Те, что сбежали — немцы. Про то, куда шли и о цели задания, мне ничего неизвестно. Карта была у командира группы.

— У лейтенанта? — спросил я.

— Да.

— А тот, которого закопали? — поинтересовался Зиновьев.

— Тоже немец. Радист, по-моему. Его, когда мы ночью переправились, в лесу тяжело ранило. Перестрелка была. Не слышали?

— Что в вещмешках? — мне было интересно, что же находилось в туго набитых шпионских "сидорах".

— Да ничего такого, — слегка замялся Березин, — харчи, одежа. Взрывчатка.

Михаил даже присвистнул, посмотрел куда-то влево, затем перевел усталый взгляд на меня и сказал:

— Вот. Помощь подоспела. Можно сказать почти вовремя. Значит, — он повернулся к Березину, — говоришь, взрывчатка и ничего такого? Интересно, куда же твои командиры теперь двинули? И чего взорвать хотели?

Я оглянулся и увидел две цепи бойцов, охватывающих поляну справа и слева. И среди них Витьку, бегущего с винтовкой наперевес и брата Николая с озабоченной физиономией, мчащегося ко мне не разбирая дороги.

Подбежав, сгреб в охапку, потом отслонился и уставился на меня, как будто в первый раз увидел:

— Андрюха, брат! Живой! А мы уж думали крышка вам тут! Бежали, спешили, думали, помощь наша нужна, а вы, гляжу, сами всех победили. Брат, как я рад тебя видеть! — и как хлопнет меня по плечу.

— Ой! Я тоже рад, только ты осторожней, а то на радостях кости мне переломаешь!

— Ты ранен? — только тут он заметил, что у меня кровь по гимнастерке размазана.

— Да пустяки! — поспешил я его успокоить, вот Михаила, похоже, зацепило, как следует. Его надо в первую очередь перевязать.

Прибывший отряд, почти весь подтянулся к нам. Подскочил Витька и тоже кинулся обниматься:

— Как вы тут? Продержались? А я летел как угорелый, туда и обратно без передышки. Спешили, думали, не успеем, особенно когда стрельбу услыхали, так вообще глупости всякие в голову полезли. Я смотрю, вы и пленных взяли. Ну, рассказывай, как все тут было!

— Погоди, Витя, не сейчас. Чуть позже, я все вам расскажу, со всеми подробностями. Давай сначала бинт найдем. Ты поспрашивай пока, у прибывших ребят, а мы, с Михаилом и вон тем здоровяком-сержантом обсудим вопрос один, насущный.

— Хорошо! Я сейчас, я мигом! — и Витька, хотел тут же умчаться, как метеор, но Зиновьев вовремя подсказал, в какую именно сторону нужно бежать:

— Ты это, Андрей, покажи ему место, где я прятался. Там вещмешок мой остался. И бинт в нем есть и еще, кое-что найдется.

Я указал Витьке на кусты, за которыми сидел Михаил и когда боец Хлебников умчался, подошел поближе к раненому сержанту и спросил:

— Как ты? Продержишься еще немного? А то боюсь, без твоего совета нам не обойтись. Что дальше делать будем?

Зиновьев позвал командира прибывшего отряда:

— Тимофеев! — здоровяк-сержант обернулся, — Степа, друг, иди сюда!

И когда он подошел к нам, Михаил, несмотря на ранение, сходу начал озадачивать друга:

— Значится так, товарищ сержант, обстановка следующая: наткнулись мы тут, случайно на группу диверсантов, при попытке задержать их, они оказали вооруженное сопротивление. В итоге — двое были взяты в плен. Один раненый, второй — вроде бы, цел и невредим. Еще, двоим, удалось сбежать и если судить по времени, они не могли далеко уйти. Соображаешь? Еще один из них, здесь, на поляне зарыт. Его добили, он был тяжело ранен, дальше идти не мог.

Зиновьев говорил все медленней, с продолжительными паузами между каждым словом. Было видно, что эта речь дается ему с большим трудом. "Он же сейчас отключится. Надо перевязать его, как можно быстрей," — подумал я. " Из него последние силы, по капле вместе с кровью вытекают, а он все о службе думать не перестает. Удивительный народ! Теперь, понемногу начинает доходить меня, почему мы победили в той (или в этой?) Войне. Потому, что таких людей, победить нельзя!"

— Да понял я все, не переживай ты так, Миша, сейчас все организуем…

— Подожди, не перебивай! Сколько у тебя людей?

— Десять человек, я — одиннадцатый и твои трое. Тебя, извини, не считаю.

— Ладно, счетовод! Моих не трогай, не довел я их, до места назначения, да чего уж теперь, — он посмотрел на меня угасающим взглядом, — придется вам, ребята, назад в батальон возвращаться. Обстановка изменилась.

Подбежал Витька с вещмешком, кинулся его развязывать. Тимофеев подозвал двух своих бойцов и приказал им перевязать Зиновьева. Но Михаил, упрямая голова, из последних сил, решил, все же, закончить свою речь:

— Подождите вы, со своей перевязкой! Сейчас нельзя терять ни минуты. Ты, Степан, оставь нам двоих из твоего войска, а сам, с остальными, организуй преследование. Они не могли далеко уйти. Действуйте быстро, но осторожно. Стреляют они прилично, нам с Андреем, сегодня просто повезло. А вы смотрите в оба. Давай, Степа, удачи вам. И обязательно постарайтесь их задержать, пока они ничего натворить не успели.

Тимофеев оставил нам тех двоих, которым приказывал перевязать Зиновьева. Один из них — Шмаков, среднего роста, темноволосый парень, примерно одного с нами возраста, на вид — лет двадцать, не больше. Второй — уже знакомый нам Сидорчук, это он "представлял" нас политруку Семенову, когда мы переплыли Дон.

Отряд, посланный в погоню, не теряя времени, двинулся за своим командиром. Я провожал их взглядом, гадая, сумеют ли они догнать и задержать злодеев. Но вдруг, вспомнил о неразорвавшейся гранате, увидев, в каком направлении они собираются пересекать поляну. Я тут же окликнул Тимофеева:

— Товарищ сержант, подождите! Там граната! Да остановитесь же вы!

Сержант отдал отряду приказ остановиться, а сам, повернувшись ко мне, удивленно спросил:

— Какая еще граната?

Пришлось объясняться, чтобы беды не приключилось:

— Это я в шпионов бросал, когда они стали убегать, а граната не взорвалась, почему-то. Лежит где-то там, в траве, как раз в том направлении, куда вы идете. Обойдите правее, мимо во-о-н того дуба, на всякий случай. Где ее там теперь искать? Даже если найдется, кто знает, как она себя поведет.

Тимофеев поморщился, словно от зубной боли:

— Хорошо, что предупредил. А ты кольцо-то выдернул, прежде чем кинул ее?

Смеется он, что-ли? От этой гранаты, можно сказать, жизнь моя зависела! Да и склерозом я не страдаю — при памяти пока, но вслух, сильно возмущаться не стал:

— Да что вы, товарищ сержант! Конечно, выдернул, оно под вон теми кустами валяется.

— Ладно, спасибо! — и взяв правее опасного места, отряд поспешил на поиски вражеских лазутчиков.

В итоге, мы остались на поляне ввосьмером: я, Николай с Витькой, Зиновьев, Шмаков с Сидорчуком и два пленных диверсанта.

— Так! — сержант пока, держался молодцом, несмотря на ранение. — Товарищи бойцы, слушай мою команду! Шмаков! Возьми у меня в вещмешке фляжку — для дезинфекции. Посмотри, там еще где-то бинт должен быть. Сидорчук! Перевязочные средства у тебя имеются? Что? Бинты, спрашиваю есть? Хорошо, отдай Шмакову, он пока меня перевяжет и бойца Калмыкова. Ему тоже сегодня досталось. Пошукайте, там, у пленных, — Михаил указал на вещи, изъятые у шпионов, которые небольшой кучкой лежали в стороне, — насчет бинтов, а заодно, их лопатки возьмите. Они вам пригодятся. Сидорчук! Вам, с Калмыковым-младшим особое задание — нужно откопать убитого немца.

— А почему именно я должен откапывать этого дохлого фрица! — возмутился брат. — Вот, он его закапывал, — Николай показал на притихшего Березина, — пусть теперь сам и раскапывает! Может, я упокойников ужас как боюсь!

— Отставить разговоры! — Зиновьев был неумолим. — Ты знаешь, что бывает за неисполнение приказа в боевой обстановке?

— Нет, — честно признался Колька.

— Поверь мне, лучше тебе этого не знать. Ты место помнишь, где они его схоронили? Нет? Тогда, берите проводником пленного и за дело! Уж он-то вам, место точно покажет. И руки ему свяжите, на всякий случай. Коля! Да не ты, а Сидорчук! Назначаешься старшим, времени вам, на все про все, час. Я думаю, управитесь.

Брат покосился на шпиона, затем, в полном недоумении спросил у Зиновьева:

— А как же он, со связанными руками копать будет?

Пришлось вмешаться мне, так как, это "Что? Где? Когда?", продолжалось бы до турецкой пасхи.

— Колян! Кончай пререкаться с товарищем сержантом. Вот, бери пример с тезки. — Я указал брату на Сидорчука, который как фокусник, уже извлек откуда-то, не то шнурок, не то бечевку и ловкими движениями, вязал за спиной руки задумчиво-молчаливому Березину. — И не переживай ты так, мертвые не кусаются. Запаха от него, пока не будет, не успел еще испортиться. Так что, вперед и с песней!

— Да пошел ты! Тоже мне, командир нашелся! Вот хватит меня кондрашка, будет у вас два трупа, вместо одного!

Однако, поворчав еще что-то, себе под нос, взял лопатки диверсантов и нехотя побрел за Сидорчуком и Березиным.

— Шмаков! Дай-ка фляжку, а то я сейчас, наверное, сознание потеряю. Что-то, все плывет перед глазами.

Зиновьев, протянув руку, взял фляжку и сделал пару больших глотков. Поморщился, втянул носом воздух, и резко выдохнув, сказал слегка охрипшим голосом:

— Вот. Теперь, можешь перевязывать, — и протянул сосуд с чудодейственным средством мне, — глотни, Андрей, помогает.

Во фляге был явно не лимонад. Но, чтобы не ударить в грязь лицом, бережно принял посудину из рук сержанта и, скрепя сердце, сделал нормальный такой глоток. Рот и горло, словно обожгло огнем. Дыхание перехватило, я сунул фляжку хозяину и замахал руками как сумасшедший. На глазах выступили слезы.

— Что? Первый раз, что-ли? — давясь от смеха, спросил Шмаков.

— Нет. Кхе-кхе, — еле выдавил я из себя. — Второй.

— Отставить смех! — улыбаясь через силу, приказал Михаил. — Уж ты бы, Шмаков, не оплошал! Чего ржешь, как жеребец? Перевязывай, давай! Развеселился, понимаешь.

Отдышавшись, я спросил у Зиновьева:

— Товарищ сержант! Нужно с транспортом что-то решать. Во-первых, вы ранены, во-вторых, этот, — я показал на раненого шпиона, так и не пришедшего в себя, — не ходок. Ну, и труп еще. Мы же его на себе тащить не собираемся? Так ведь?

Шмаков, сняв с сержанта гимнастерку, промыл рану спиртом, отчего Михаил действительно, чуть не потерял сознание, наложил тампон и принялся со знанием дела, старательно бинтовать Зиновьева.

— Ну, что там, Игорь? — озабоченно спросил замкомвзвода.

— Ничего страшного, товарищ сержант! — успокаивал Шмаков. — Жить будете долго, пока совсем не помрете! Так бы на три пальца вправо, вот тогда — да, может, и перевязывать не пришлось. Крови много вытекло, а ведь, всего лишь, кожу слегка на ребрах зацепило. Теперь, доставим вас в батальон, Серафима Ивановна все, как положено, заштопает, и будете как новенький! Шмаков, перевязывая Зиновьева, успокаивал его как малого ребенка, но убаюкать сержанта, было не так-то легко.

— Ты мне, Шмаков, зубы не заговаривай, со своей Серафимой, спирта все равно не дам, даже не надейся.

— Очень мне нужен ваш спирт! — возмутился "санитар" Игорь. — Надо будет, у нас и свой найдется!

— Какой еще "свой"? Думаешь, я не знаю, что вы со старшиной земляки? Так что, хватит мне тут, байки рассказывать! Спирт у них "свой", это же надо додуматься! Бинтуй потуже, не филонь. Если увижу, хотя бы еще раз, что ты около землянки старшины без дела околачиваешься, смотри у меня, доиграешься! Так всыплю — мало не покажется! Ты меня знаешь!

— Что я такого сказал? — Шмакову, явно не хотелось портить отношения с начальством и он, поспешил направить течение неприятной для него беседы, совсем в другое русло. Дипломат, однако.

— И все же, как с транспортом дела обстоят? — не отставал я.

— С транспортом? — Михаил поморщился от боли, когда Шмаков очень уж туго затянул повязку. — Да никак они не обстоят. Нет его у нас. Понимаешь?

— Как так? Батальон и без автомобилей. Не пойму я что-то. Должны же вас боеприпасами и продуктами как-то снабжать. Не на горбу же, вы их в расположение доставляете? Куда все подевалось? — в недоумении уставился я на сержанта.

— Куда, говоришь, подевалось? — он, как-то недобро посмотрел на меня, и в его глазах заблестели злые огоньки. — А на том берегу все осталось! Раздолбали, немцы, колонну нашу полковую, на подходе к Дону. Так что, к переправе, чуть больше половины машин и повозок добрались. Часть успела перебраться на этот берег. Тут, снова налет. Юнкерсы с мессершмиттами, прямо по головам ходили. Что хотели, гады, то и делали!

Михаил перевел дыхание и продолжил свой рассказ. Я похоже, сам того не желая, больную тему затронул. Видно было, как тяжело ему вспоминать все это.

— Только одни улетят, тут же другие, им на смену идут. Три расчета зенитчиков из четырех, накрыли точно. Лишь один уцелел, да и то, там большинство раненые были. Правда, они успели два юнкерса сбить, но что это? Капля в море! Мост понтонный, разнесли вдребезги. Часть машин под воду ушла, часть сгорела. Представляешь, до чего обидно было, все это видеть? Сердце кровью обливалось, честное слово!

Он снова, перевел дыхание и продолжал:

— А тут, как назло, разведка немецкая на берег выскочила. Мотоциклисты и два бронеавтомобиля. И давай, из пулеметов поливать, сверху вниз. Паника возникла, много бойцов в воду попрыгали, и вплавь, через Дон. Думали, доплывут. Куда там! Кто утонул, кого пулеметами побили. Хорошо комбат и комиссар наш, сумели организовать отпор, отбросили мы их, даже один броневик подбили и три мотоцикла. Остальным удалось уйти. Так мы эту переправу, три дня держали, пока нас танками не проутюжили. Только тогда, по приказу комдива, ночью переправились на эту сторону. От батальона, едва ли треть состава осталась, можно сказать — рожки да ножки. Транспорт весь, в распоряжение штаба полка поступил. Там, автобат из уцелевшей техники сколотили и именно они распоряжаются, кому, чего и когда доставлять. Такие вот дела.

Зиновьев махнул рукой, тяжело вздохнул и замолчал. Но, зато заговорил, окончивший перевязку Шмаков:

— Так, "ухватовскую" тачанку, можно пригнать. Только, начпрод сам ее, ни за что не даст, через комбата нужно действовать. Желательно, письменный приказ или распоряжение, какое на руках иметь, иначе — ни в жисть ничего не выйдет.

— Понятно, — с досадой протянул я. — И что же делать?

Мой риторический вопрос повис в воздухе и требовал ответа. И как можно быстрей.

— Что делать? — переспросил Зиновьев и посмотрел на Шмакова. Тот, закончив с одной перевязкой, немедленно приступил к другой, то есть стал бинтовать мою руку. И хотя, он находился спиной к своему командиру, что-то, в его словах или интонации, насторожило Шмакова. Он, даже не обернувшись, сразу расставил все точки над "и". Причем, довольно ловко:

— Надо кого-то в батальон послать. Я бы сам, конечно сбегал. Но, извините товарищ сержант, не могу.

— Это еще почему? — спросил Зиновьев.

— Потому, что старшина наш, выдал мне обувку, но с размером немного не угадал. Говорил, я ему вчера и даже Тимофееву докладывал, что жмут мне новые сапоги-то, а им, как об стену горох — растопчутся, разойдутся и смеялись еще надо мной. Разве это порядок, товарищ сержант? Боец, понимаешь, в трудный момент без ног фактически остался, а им смешно.

— Ты, Шмаков, к чему сейчас, все это мне говоришь? Кто без ног остался? — видно было, что Михаил хорошо знаком, со всеми чудесными способностями своего подчиненного. В число этих бесчисленных талантов, кроме добывания вражеских "языков", так же входили: феноменальный нюх на спиртное и поразительная изобретательность, по добыванию "зеленого змия" буквально из-под земли. К тому же, Игорь Шмаков, обладал не менее ценным даром — он умел выкрутиться из любой нехорошей ситуации с наименьшими для себя потерями. Иногда, даже и с некоторой выгодой.

Вот и сейчас, Зиновьев понимал, что Шмаков не испытывает особо жгучего желания, мчаться сломя голову в батальон за повозкой. Но после того, как кончился поединок с вражескими лазутчиками и подоспела помощь, после выпитого спирта, а может еще и от потери крови, голова у Михаила слегка кружилась. Все плыло перед глазами, и спорить со Шмаковым, тем более строго приказывать ему отправляться за повозкой, Зиновьев не хотел. На это были свои причины.

Пока шел рассказ о сражениях на переправе, Витька, слушал сержанта приоткрыв рот и буквально, ловил на лету каждое его слово.

Я многозначительно посмотрел на своего товарища. Витька, перехватив мой взгляд, тут же обо всем догадался и, замахав руками, начал отказываться от всего и сразу.

— Подожди, Витя! Я же, еще ничего сказать не успел, а ты, вон как обрадовался!

— А ничего и не надо говорить. Все и так понятно! Никуда я больше не побегу и точка! Имей совесть, Андрей!

Вижу, этот тоже ума набрался где-то. Ну, что с ними, такими грамотными, станешь делать? Оставался последний способ, который чисто теоретически, мог бы заставить Витьку, на одном дыхании, проскакать эти несколько километров. Решив надавить на "больное место", я начал с обычного, в таких случаях, упрёка:

— Эх ты, а еще друг, называется!

Затем, без подготовки прямо в лоб, как говорится:

— Товарищ Хлебников! Ведь ты же комсомолец, а ведешь себя, как несознательный элемент! Вместо того, что бы всеми силами крепить и умножать, понимаешь, оборону страны Советов, вместо помощи товарищам, в трудную минуту, товарищ Хлебников у нас, предпочитает в сторонке посидеть! — что-то понесло меня, пора сбавлять обороты.

— Товарищ сержант, — вот, даже Шмакова проняло. Он, похоже, про мозоли свои на время забыл. — Если надо, я готов, за тачанкой смотаться. Сейчас, только портянки перемотаю. Вы не сомневайтесь, я мигом обернусь, глазом моргнуть не успеете!

Смотрю, однако, и товарищ Хлебников имеет что-то нам сообщить:

— Ты это, чего завелся-то? Что я, не понимаю, что-ли? Раз надо — сбегаю. А то сразу — "элемент", "несознательный"! Ты же меня знаешь, Андрей! Меня за Советскую власть агитировать не надо. Я политику партии и правительства понимаю правильно и если нужно…

— Очень нужно, Витя!

— Ладно, сбегаю. Так бы сразу и сказал, а то на сознательность начал давить. Только, пусть сержант бумагу мне какую-нибудь выпишет, чтобы недоразумений лишних не возникало.

— Это можно, — Зиновьев, улыбнувшись, достал из кармана гимнастерки небольшой клочок бумаги и принялся писать "мандат" для товарища Хлебникова. — Вот, держи! — Михаил протянул Витьке готовое послание. — А на словах передай: все живы, двое легко ранены, шпион один, похоже серьезно. Тимофеев с отделением, преследуют еще двоих. Лучше тебе, конечно, к лейтенанту Александрову обратиться, он живо все организует. Ты же с ним встречался уже? Ну вот! Давай, Виктор, дуй галопом и помни — мы очень на тебя надеемся.

Витька буквально просиял, от этих последних слов, расправил плечи, поднес руку к пилотке и произнес:

— Все будет в порядке! Разрешите идти, товарищ сержант?

— Идите!

И товарищ Хлебников умчался, только мы его и видели. Михаил послал Шмакова на помощь "землекопам", несмотря на то, что смышленый малый и тут, пытался всеми способами открутиться от этого "пыльного дела". Мы уселись на примятой траве и я, наконец, решил задать Зиновьеву несколько вопросов.

Но получилось совсем наоборот — первым, вопросы начал задавать Михаил.

— Что это ты, на Виктора напустился?

— Да это я так, решил его подбодрить по-дружески. А если серьезно, то мы же тут, не у тещи на блинах и о личных обидах, стоит на время забыть, ради общего дела. "Хочу — не хочу", "пойду — не пойду", странно слышать такие речи, от своего же друга, тем более от комсомольца. Я так понимаю — надо, значит надо! В лепешку расшибись, но сделай! Я ведь его с детства знаю — ради друга, ничего не пожалеет, такой он человек. Но, с дисциплиной у нас, иногда сложности возникают.

— Это точно, — согласился Михаил, — парень он хороший, да и вы, с братом ребята неплохие. Выучки вам армейской не хватает, с дисциплиной опять же не все ладно, но это дело наживное, как говорится. Опыт приходит со временем. Главное — дух у вас боевой, а остальное приложится. Вы себя хорошо показали, но хочу заметить, нам сегодня сильно повезло, что все живыми остались, хотя и не совсем здоровыми. То, что мы их обнаружили, это ведь дело случая, ведь могли же просто, пройти мимо и ничего не заметить. И не увидеть все то, что должно было остаться тайной этой поляны. А они, скрылись бы спокойно, и кто знает, сколько и каких бед эти враги, смогли бы натворить в нашем тылу.

— Да, эти "товарищи" наделали бы дел, — согласился я с Зиновьевым. — Судя по тому, чем у них вещмешки набиты, шли они на серьезное дело. Знать бы, куда они взрывчатку тащили и что именно взорвать надумали. Как думаете, можно из пленных эту информацию вытрясти? От этих, что нам достались, мне кажется, ничего толкового мы не узнаем. Похоже, они сами не знают, куда направлялась их группа. А начальство сбежало. Вот с ними бы потолковать.

— Это точно, — ответил Михаил, — те двое, за которыми Тимофеев погнался, видимо идейно-упертые и даже если их возьмут живыми, ну или хотя бы ранеными, скорее всего, ничего полезного они не скажут. А уж эти-то, должны знать цель задания наверняка, так как скрылись, судя по всему, командир группы и его заместитель. Вот если только, документы или карты, какие у них обнаружатся, может и есть шанс узнать, что они задумали.

— А когда Тимофеев захватит этих двух шпионов, с нами-то потом, что будет? — решил я узнать о нашей дальнейшей судьбе.

— Не знаю, — честно признался Зиновьев, — могут обратно по назначению отправить, к Журбину, в учебную роту. Там, как раз, молодое пополнение прибыло, одного с вами возраста ребята. А к нам, в разведку, пошли бы?

— Лично я, с превеликим удовольствием, думаю, и ребята не откажутся, от такого предложения. Только, кто нас спрашивать будет, чего мы хотим. Куда прикажут, туда и пойдем.

— Это верно. Посмотрим, может, что и придумаем.

Сержант задумался на мгновенье, затем сказал:

— От Тимофеева, они никуда не денутся, он их из-под земли достанет. Тем более, у него в отделении такие ребята есть — собаки не надо, любой след отыщут и выведут куда требуется. А уж насчет задержания, вообще молчу. Лишь бы немцы сами стреляться не надумали, шансов скрыться от Тимофеева у них мало. Что они — самоубийцы что-ли, вдвоем против девяти разведчиков, в открытый бой вступать. Если только, пакость, какую- нибудь не придумают. Хотя, с них станется. Волки, они, судя по всему, матерые и в случае чего, просто так сдаваться, не станут. Если поймут, что обложили их со всех сторон, биться будут до последнего. Я же говорю — эти двое настоящие диверсанты, ты сам видел. Подготовка у них — будь здоров! И по-русски шпарят, прямо как мы с тобой. Да и стреляют хорошо. Ведь они запросто могли нас укокошить. Повезло нам с тобой сегодня, Андрей, очень крупно повезло!

У меня в голове крутилась одна мысль, и все никак не давала покоя, собственно с нее, я и хотел начать разговор с сержантом, но он меня опередил. Теперь же, мне очень хотелось услышать ответ на свой вопрос:

— Товарищ сержант! Зачем же вы, из кустов-то вылезли, и стояли у них на виду, как будто в вещмешке у вас запасная голова имеется? Ладно, мы, дураки молодые, пороха не нюхавшие, у нас опыта никакого нет. Но от вас, товарищ сержант, я такого вообще не ожидал. Мне даже показалось, что когда этот лейтенант липовый, о своих полномочиях стал рассказывать, ну, что он пограничник и все такое, мне показалось, что вы ему даже поверили. Вот тут-то, он и выстрелил, когда у вас бдительность притупилась. Вы упали, а у меня мысль — " все, готов сержант, остался я один".

Зиновьев, прищурившись, посмотрел на меня, улыбнулся и покачал головой из стороны в сторону:

— Нет, Андрей, ты не прав! Бдительность у меня, редко когда притупляется. Я это все, брат, еще на границе проходил. Нарушителей задерживали, когда по-тихому, а когда и со стрельбой приходилось. Не таких еще гадов ловили. Так что, школу я прошел отличную, учителя хорошие были, грех жаловаться. Видишь, даже у тебя впечатление сложилось, будто можно Зиновьеву какие угодно сказки рассказывать, а он будет стоять и ждать, когда ему пулю между глаз влепят. Вот и лейтенант этот, тоже так подумал. Но я ведь, не совсем, пока, из ума выжил! Во-первых: форма у них не пограничная, фуражка у лейтенанта, опять же, с голубым околышем. Во-вторых: если не брать в расчет форму и головной убор, можно было бы поверить, что он действительно, командир из 98-го погранполка. Скорее всего, и документы у них были в полном ажуре — не подкопаешься. Но, понимаешь, нужно было заставить их раскрыться. Показать свое настоящее лицо, вернее — звериную морду. Потому, что фашисты, Андрюха, это звери натуральные, хотя на людей, вроде бы, обличьем и похожи. Это, я тебе точно говорю. Насмотрелся на их художества досыта.

— Так что же? Ты спокойно стоял и ждал, когда они тебя, натурально, убивать начнут? — не выдержал я.

— Понимаешь, какая штука получается. Помнишь, лейтенант сказал, что выполняет приказ начштаба Управления войск НКВД по охране тыла Юго-Западного фронта?

— Да, припоминаю, что-то такое он говорил. Ну, и что здесь не так?

— А то, что нет такого фронта — Юго-Западного. И лейтенант, об этом, должен был знать.

— Как это?

— 12 июля, Юго-Западный фронт был переименован в Сталинградский. Я сам узнал, чуть меньше недели назад, от Александрова. А немец не знал, хотя, как командир, исполняющий приказ начштаба Управления и представитель 98-го погранполка, должен бы был располагать такой информацией. Но и это не главное. Главное — то, что они зарезали своего товарища, а так, насколько мне известно, делают только фашисты. Вот, ты спрашиваешь — зачем я вылез из кустов и изображал перед ними мишень? Я провоцировал лейтенанта на активные действия. Они ведь голову ломали — что мы видели и сколько нас здесь, поэтому и вели себя осторожно и как будто нерешительно. А уж когда увидели, что перед ними всего-навсего сержант и поняли, что нас здесь — раз, два и обчелся, вот тогда, они показали себя во всей красе. Знаешь, я только теперь понимаю, что если бы они меня убили, тебе пришлось бы совсем хреново. Так что, повезло нам сегодня, Андрей. Крупно повезло.

— А я и правда думал, что все, мол, смерть моя пришла. Только не наш сегодня день, похоже.

Не знаю почему, но я решил сказать Зиновьеву правду, благодаря кому, мне удалось остаться в живых.

— Товарищ сержант! Когда фриц выстрелил, я ведь действительно подумал, что он вас убил и тоже помирать собрался. Гранату достал, и патроны в нагане пересчитал. Три патрона у меня оставалось. Я ведь и в лейтенанта стрелял и в сержанта, да только все мимо. И граната, в конце концов, тоже подвела — не взорвалась. И фактически, от смерти меня спас, вон тот длинный шпион, который могилу убитого немца пошел показывать. Да, серьезно! Уж не знаю, из каких таких побуждений, но он, в самый ответственный момент, направил свой автомат на лейтенанта, угрожая выстрелить. И по сержанту, сзади, мог спокойно бабахнуть. Вот у них нервы и не выдержали, бросили они, этих двоих и смылись. Так что, спасибо "Длинному", он меня сегодня крепко выручил.

Что-то заболтал я, похоже, сержанта. Белый он стал, как полотно. Сразу видно — крови много потерял. Тяжело ему, ясное дело. Пусть полежит на травке, отдохнет, пока Витька с транспортом не прибудет.

— Да вы бы прилегли, товарищ сержант, на вас ведь лица нет. Когда там еще повозка приедет. Давайте, я помогу!

И как ни сопротивлялся Михаил, как ни противился, но все-таки, я его уложил на травку, в тенек. И сидор его, под голову подложил. А он, только прислонился головой к "подушке", тут же и вырубился, минут на десять. Потом открыл глаза и говорит:

— Андрей! А ведь ты, и ребята твои — молодцы. В трудную минуту не растерялись, не струсили. Сделали все, как надо. Ты, как хочешь, а я, все-таки доложу Александрову, пусть попросит комбата, чтобы вас зачислили к нам во взвод.

— Спасибо, Михаил Евдокимович, на добром слове! Я смотрю, землекопы наши, уже управились. Перекуривают. Может и мы, закурим по одной?

Зиновьев достал кисет, бумагу и протянул все это мне:

— Закуривай, давай! Я чего-то не хочу, а ты бери, не стесняйся.

Когда я пытался скрутить "козью ножку", откуда-то сзади, раздался хриплый голос:

— Пить! Воды дайте!

Это раненый шпион очнулся. Михаил передал мне фляжку с водой. Я встал, подошел к болезному и дал ему напиться. Этот тип выглушил почти всю воду и обессилено откинулся на траву.

— Спасибо, — еле слышно прошептал он, но сержант все-же расслышал это слово и ответил ему так:

— Пожалуйста! Только ты бы, вместо своего спасибо, поведал нам, друг любезный, как это тебя угораздило, попасть в такую нехорошую компанию?

— Меня расстреляют? — дрожащим голосом спросил раненый шпион.

— Нет, конечно! Как ты мог такое подумать! Орденом наградят, наверное. Или почетной грамотой. — Зиновьев еще пытался шутить, хотя было заметно, с каким презрением он смотрит на этого предателя и агента немецкой разведки.

Вдруг, до нас донеслись звуки усиливающейся перестрелки и слышались они, именно с той стороны, куда ушел Тимофеев, со своим отделением. Знакомое уже стрекотание ППШ, перемежались гулким ду-ду-ду, ручного пулемета, несколько взрывов гранат, все говорило о том, что бой разгорался нешуточный.

Обеспокоенный Зиновьев тихо произнес:

— Все-таки решили не сдаваться. Ну что же. Тем хуже для них.

Глава 10

— Написал? Так, значит! Давай дальше. Следующее. Пиши, Василий! — Страхов продолжил диктовать:


АКТ


27 июля 1942 г.


" Мы, ниже подписавшиеся — начштаба батальона Лукин Ф.М., и уполномоченный Особого отдела НКВД — ст. лейтенант Страхов М.М., составили настоящий акт…

… В вещевых мешках, изъятых у задержанных, при досмотре было обнаружено:

1. Гранаты Ф-1, - 6 шт.;

2. Толовых шашек по 400гр., - 20шт.;

3. Термитные шашки — 6 шт.;

4. Зажигательный материал в пачке "Суп-пюре" гороховый — 2 шт.;

5. Финские ножи — 2 шт.;

6. Шнур детонаторный — 1 моток;

7. Детонаторы капсюльные — 32 шт.;

8. Зажигательных трубок — 7 шт.;

9. Компас немецкий — 1 шт.;

10. Запас продуктов, белье, предметы личной гигиены.

А также, изъято:

1. Автомат ППШ, заводской номер… — 1 шт.;

2. Карабин (советского производства) — 2 шт.;

3. Денег (советских) в сумме — 15620 (пятнадцать тысяч шестьсот двадцать рублей)


Сдал: капитан Лукин Ф.М.

ст. лейтенант Страхов М.М.


Принял: "


— Готово. Подпишите, товарищ старший лейтенант! — Белов передал своему начальнику, только что составленный документ.

Страхов внимательно прочитал акт, расписался и протянул его начальнику штаба:

— Вроде все в порядке. Подпишите, товарищ капитан. За приемку, представитель особого отдела Армии распишется. Надо с документами сегодня управиться, а то завтра, чую, не до этого будет.

— Давай, давай! — Лукин, водрузив очки на кончик носа, при свете керосиновой лампы, проглядел переданную ему бумагу и, устало вздохнув, поставил свою роспись. — Это все, Михаил Митрофанович?

— Да, пожалуй. На сегодня все.

Старший лейтенант потер кончиками пальцев виски. Подумал, покачал головой, как и начштаба и тяжело вздохнул:

— Хотя… Белов! Раненого диверсанта пристроили? Охрану обеспечили, не сбежит?

— Все в порядке, товарищ старший лейтенант! Раненого поместили временно в медсанвзводе, там ему медики наши, всю необходимую помощь оказали. Осколок из ноги вытащили. Так что, он пока без сознания, после операции. Положили отдельно от остальных, чтобы пресечь нежелательное общение с другими ранеными. Охрану выставлять не стали, все равно, с такой ногой, никуда он пока не денется. А насчет здорового, все сделали, как вы и приказывали — возле землянки старшины, под склад котлован вырыт, только не перекрыт еще. Вот туда мы его и поместили, руки-ноги связали, я лично проверил — надежно. Охрана от комендантского взвода. Часовые проинструктированы, насчет недопустимости разговоров с задержанным и прочего, все как положено.

— Хорошо. Слушай, Василий. Я сейчас к себе пойду, а ты, сходи на кухню, принеси чего-нибудь перекусить. Потом, возьмешь автоматчика, и приведете ко мне задержанного. Березин, кажется, его фамилия? Ну, вот. Ты мне тоже нужен будешь, писать много придется. Эх! Чувствую, поспать нам нынче не удастся. Нужно вытрясти из него все, что знает, а то завтра оперуполномоченный армейский нагрянет, дел будет по горло.

— А что с ребятами этими? — спросил Белов. — Там еще Зиновьева с Тимофеевым опросить нужно, вы же сами говорили.

— Говорил, верно. Ребятам передай, чтобы шли к Александрову, у разведчиков переночуют. А Тимофеев и Зиновьев у нас из разведвзвода? Вот пускай с ними, их командир и занимается. Ему так и так рапорт еще сочинять придется, на тему — как, его знаменитые разведчики, в засаду угодили. Не слыхал, что там, у Тимофеева приключилось? Двое убитых и трое раненых? Это не считая Зиновьева и этого паренька новенького. Как там его? Калмыков, кажется? Да! Ты, вот еще что, Белов! Не забудь, завтра мне копию сделать с рапорта лейтенанта Александрова. Ясно? Вот и хорошо. Ну, кажется все. Теперь — вперед! У нас с тобой, дел еще — вагон и малая тележка!


Белов вышел из штабного блиндажа. Страхов, не спеша, собрал со стола бумаги, аккуратно сложил их в новенькую командирскую сумку, застегнул ремешок и, уже собираясь уходить, неожиданно остановился у выхода.

— Федор Михайлович! — обратился он к начальнику штаба. — А где у нас комбат? Что-то, я его с самого начала этой катавасии, совсем из вида потерял. Мне с ним, нужно посоветоваться, насчет одного вопроса.

— Он в медсанвзводе, — ответил Лукин, — пошел раненых разведчиков проведать.

— А комиссар? — не унимался Страхов.

— И комиссар там же, и Александров со своими сержантами. Скоро уже вернуться должны.

— А…?

— А братья Калмыковы и Хлебников тут, возле блиндажа сидят, дожидаются Александрова.

— Вот и хорошо! До завтра, Федор Михайлович. Пойду я, делами займусь. Сами видите, что творится. Третью ночь не сплю, а куда деваться? Работа у нас такая, — вдруг раздумав уходить, Страхов вернулся к столу и присел на лавку, прямо напротив начштаба, — сколько мороки мне прибавилось, с этими шпионами. Уничтожили бы их сегодня и делу конец! Милое дело! Опись, протокол, акт — опять же. Отчитался перед начальством и гуляй смело! А тут, — Страхов махнул рукой от досады, — как говорится: не было печали… Хотя, только вчера, пришло указание штаба Армии, о возможной высадке парашютных десантов противника, и на нас, ко всему тому же, теперь повесили формирование особых групп, по их поиску и задержанию или уничтожению. Но, так, то — парашютисты! А эти, на которых Зиновьев наткнулся, скорее всего, с той стороны прибыли. Как пить дать Завтра, уполномоченный приедет, старший лейтенант Владимиров, с опергруппой. Будут выяснять, сколько было диверсантов, на место поедут смотреть, что и как происходило. Опрашивать участников боестолкновения станут. Сколько интересно их было, на самом деле? Почему Тимофееву не удалось их задержать? Откуда такие потери? Ведь спросят же с нас, как же так вышло, что мы их, под самым носом у себя прошляпили. Эх!

— Не вините себя заранее, — решил поддержать особиста Лукин, — хорошо, что их вовремя обнаружили, ведь они могли и по-тихому пройти, а теперь, объявят розыск и скорее всего, рано или поздно все же найдут их.

— Это конечно! В ружье, теперь всех, кого смогут, поднимут. И пограничников, из охраны тыла, и истребительные батальоны, а так же милицию и общественность местную проинформируют. Это же не шутка! Группа особо опасных, вооруженных врагов, спокойно бродит где-то у нас в тылу, и все только потому, что мы их упустили, не проявили вовремя должной бдительности!

— Я вот что подумал, — начштаба внезапно переменил тему. — Ведь коллеги ваши, из Особого отдела Армии, завтра начнут людей требовать, на проческу местности. Товарищ Страхов! Вы уж объясните, уполномоченному, что у нас лишних людей нет. Мы и так, пока, выкручиваемся, как можем. Еле-еле, концы с концами сводим. Не мне вам объяснять, вы ведь и сами прекрасно знаете, как у нас дела обстоят с личным составом. Ну, не с передовой же, мне, бойцов снимать, в самом-то деле.

— Да я, все понимаю, Федор Михайлович! Но, если уж встанет вопрос, о выделении на оперативные мероприятия личного состава батальона, может быть, стоит предупредить командира учебной роты, Журбина? По моим данным, у него наберется около взвода обстрелянных бойцов-фронтовиков, я сам их к нему направлял после проверки, остальные — не принявшие еще присяги призывники. Хотя нас, конечно, за это по головке не погладят, скорее наоборот. Не будем торопить события. Сержант Тимофеев, уж на что, казалось бы, опытный товарищ, а как они его подловили ловко. Шпионы эти, сдается мне, очень опасные враги. С ними нужно бороться решительно но, в то же время, стараться действовать не сломя голову, а аккуратней, осмотрительней что-ли. Вот, если завтра, начальство даст "добро", чтобы живыми их не брать — тогда другое дело, чего с ними осторожничать! Но, кажется мне, уважаемый Федор Михайлович, что после такой стычки, наверняка уйдут они из этих мест. Куда — вот вопрос? А если они на штаб Армии замахнуться хотят, или еще, чего похуже совершить планируют? Ведь, для чего-то, они тащили взрывчатку, в вещмешках. Ладно, утро вечера мудреней, завтра видно будет — что к чему. Пойду я. Заодно, ребят предупрежу, чтобы Александрова обязательно дождались.

Страхов вздохнул, встал из-за стола и направился к выходу. По пути, махнул рукой, не то, прощаясь с начальником штаба, не то, просто от досады, что опять не удастся выспаться.

* * *

Стало немного прохладней. От близкой, большой реки веяло приятной свежестью. Солнце, все никак не хотевшее уползать за горизонт, наконец, медленно и величественно скрылось за далекими придонскими холмами. Почти совсем стемнело. В сумрачном, вечернем небе, вспыхнули несколько звездочек. Все как тогда, в далеком детстве, когда мы многого не знали и были счастливы, глядя в ночное небо на мириады, таких недоступных, но одновременно и таких близких звезд. Кажется, стоит всего лишь протянуть руку, и ты обязательно прикоснешься к одной из них. Да, как же все-таки давно это было.

Где-то высоко, над нами, невидимые в темноте, прошли бомбардировщики. Курсом — с Запада на Восток. " — Может, нашу родную станцию полетели бомбить-разорять? — подумалось мне. — А может и дальше, куда-то, их понесло, на ночь глядя. Может на Саратов? "

Далеко на юге, снова, как и вчерашней ночью, когда мы здесь очутились, что-то глухо ворчало в наступающей темноте. Вот и закончился наш первый день, в этом суровом мире. В мире, где вовсю шла война. Жестокая и беспощадная. И ни конца, ни края этому безумию, пока что, не было видно. Столько всего произошло сегодня с нами, а в голове, честно говоря, почти никаких мыслей нет. Так, только какие-то обрывки, ухватиться не за что. Устали, как собаки, нам бы пожевать чего-нибудь и на боковую, так нет же — нам было велено сидеть возле штабной землянки, и дожидаться решения особиста. Который, судя по всему, пока еще и сам не решил, что именно ему от нас нужно. Мы уже успели дать показания неутомимому товарищу Страхову, обо всем, что с нами приключилось сегодня и гадали — не придется ли все пересказывать снова.

Удивляюсь, как нас сегодня не убили? Ведь мы, на самом деле могли погибнуть, и не понарошку, как в детстве, играя в войну, а взаправду, по-настоящему. По крайней мере, я и брат, точно имели все шансы, отправиться в мир иной. Но, на наше счастье, что-то там, в небесной канцелярии, не сложилось. Не знаю. Видимо, не наш черед сегодня. Будем считать, что хоть в этом, нам временно повезло.

Зиновьева отправили в медсанвзвод, на перевязку, а с ним, повидать раненых в сегодняшней переделке, за сержантом увязалась целая делегация. Включающая в себя: во-первых — лейтенанта, командира разведчиков, во-вторых — Тимофеева, очень расстроенного результатами неудачного преследования и понесенными потерями, а также комбата Харина, в сопровождении местного замполита или, как здесь и сейчас называют политработников — полкового комиссара Балашова. Уходя, Зиновьев сказал напоследок, что бы мы без него, никуда не уходили. А куда же, спрашивается, мы без него пойдем, когда он сам пообещал, пристроить нас на ночлег к разведчикам. Витька все уши прожужжал, про какого-то лейтенанта Александрова. Я видел его мельком, в этой суете, поднявшейся вокруг истории с диверсантами. Думаю, нам с ним еще придется встретиться, и не один раз. Вот тогда и узнаем, друг друга получше, и поговорим, надеюсь, обстоятельно. А пока…

Вдруг, в памяти, среди десятков лиц, увиденных мной за сегодняшний день, явилось прекрасное виденье — лицо простой девушки, с таким прекрасным именем — Аня, образ которой, озарил мою жизнь нездешним светом. Случайная встреча, сегодня на кухне, придала новый смысл моей жизни, и уходить из этого мира, несмотря даже на войну, лично я, пока не собирался. Но, с кухней ничего не вышло, по крайней мере, сегодняшним вечером. Мы сидели, как и утром, все на том же самом бревне, недалеко от штабного блиндажа. Николай, перезнакомившийся почти со всеми разведчиками, раздобыл уже где-то махорки и, свернув самокрутку, дымил как паровоз. Витек вздыхал, что-то насчет: " — подзаправиться бы не мешало". Я, молча, грустил и думал о том же. Почти. Общее желание, было у нас одно — попасть на кухню, а там — как получится.

Но тут, нашу грусть, грубо прервали. Из блиндажа выскочил писарь Страхова, Белов, и с разбега послал нас, но не на кухню, как мы надеялись, а еще дальше.

— Ну что же, товарищи бойцы! Поступило указание: отправить вас на время в разведвзвод, — мы встали и очень внимательно слушали его речь, — дождетесь там лейтенанта Александрова, доложите ему, что поступаете, временно, в его распоряжение. Он вам все расскажет и объяснит.

— А как же товарищ Страхов? Ведь он приказал дождаться его, а потом…

— А потом, суп с котом! У товарища Страхова и без вас, пока, работы хватает. Нам еще диверсанта нужно допросить, а допрос на полночи может затянуться. В общем, вас это не касается. Так что, переночуете у разведчиков, а завтра с Александровым, явитесь в штаб, с утра пораньше.

— А как же с ужином быть? Мы ж, весь день не жрамши, — возмутился Николай, — хорошее дело! Как воевать — так милости просим, а как пожрать чего — приходите завтра!

— Ты мне тут, знаешь что, — Белов, чуть не поперхнулся, от Колькиной наглости, надув щеки, для придания себе большей важности, он повысил голос и постарался призвать довольно наглого бойца к ответу, — ты мне тут, это, порядок не нарушай!

— Николай! Помолчи немного.

Я решил "разрулить" ситуацию и, обращаясь уже к писарю, осторожно поинтересовался:

— Нам все ясно, товарищ Белов, только и вы, постарайтесь понять нас правильно. В учебной роте, куда, как вам известно, мы были сегодня направлены, скорее всего, нам бы удалось попасть на ужин. — Белов, похоже, не ожидал от меня такой напыщенной речи, поэтому напрягся и слушал внимательно, пытаясь уяснить, куда же это я клоню. — Но, в связи с происшедшими сегодня событиями, о которых, вы так же прекрасно знаете, нам пришлось вернуться обратно, в батальон. Вот и получается, что до места назначения, нам добраться не удалось, здесь же, в батальоне, на довольствии мы не состоим. Отсюда, закономерный вопрос — что же нам, в таком случае, делать?

Белов, несколько секунд стоял молча, как бы ожидая, не скажу ли я еще чего-нибудь, затем, видимо переварив поступившую информацию, выдал нам буквально следующее:

— А чего ты мне, эти вопросы задаешь? Я что, похож на начальника продслужбы или на старшину? От меня-то вы чего хотите?

— Дорогой товарищ Белов! Прошу вас, войдите в наше положение, вы ведь не последний человек при штабе батальона! — Я, изо всех сил, старался возвысить писаря, в его же собственных глазах, для чего, пришлось прибегнуть к примитивной лести. — Вы же можете подсказать, к кому мы можем обратиться насчет ужина. Или, на худой конец, хотя бы сухарями и кипятком, где у вас тут можно разжиться?

На Белова, похоже, моя речь оказала неизгладимое впечатление и он, уже обычным тоном, но с глубоким чувством собственного достоинства, ответил:

— Ну, не знаю. Может у разведчиков, чего-нибудь перехватите. Они, народ запасливый, — и тут, его посетила умная мысль, — хотя подождите. Я, вообще-то, как раз на кухню направлялся. Тебя ведь, кажется, Андреем зовут? Значит так, ты идешь со мной, а вы, двое, — он обратился к Николаю и Витьке, — остаетесь здесь, и ждете лейтенанта Александрова. Ясно?

— Конечно, давно бы так! — Николай явно воодушевился и обрел надежду, в результате наших переговоров.

Я, не веря своим ушам, решил ковать железо, пока оно горячо, то есть, пока Белов не передумал.

— Спасибо вам, товарищ Белов! Даже не знаю, что бы мы без вас делали! — но, вспомнив об утреннем посещении местной кухни и о неприятностях, которые нас там постигли, в связи с отсутствием собственной посуды, я решил высказать еще одну, небольшую просьбу. — Только, тут такое дело. Во время утреннего похода на кухню, женщина одна, повариха местная, нас чуть живьем не съела из-за того, что мы не имели своих котелков и ложек. По-моему, Лидия Ивановна ее зовут. Посуду нам выдавать, наотрез отказалась, скандалить начала, шуметь. Чуть до рукопашной дело не дошло. Честное слово! Спасибо, товарищ Ухватов вовремя появился, а то бы пришлось нам с кухни возвращаться не солоно хлебавши.

— Лидия Ивановна? — писарь усмехнулся. — Эта может! Бой-баба! Лучше понапрасну ее не затрагивать, а то потом, сам не рад будешь. В общем, так. Мы, сейчас с тобой, сначала к старшине зайдем, заодно, мне надо арестованного шпиона проверить. Я потом, на обратном пути, заберу его на допрос. Попробую попросить у Злобина, для вас, котелки и ложки, думаю, мне он не откажет. Если по пути Александрова встретим, так я ему сразу про вас и доложу. Только вы никуда не уходите, — обратился он к моему брату и Витьке, — потом ищи вас в потемках, по всему батальону.

— Белов! Ты еще здесь? — раздался возмущенный голос Страхова. — Дуй, давай, на кухню! Одна нога здесь, другая там! Живо! У нас, с тобой, еще дел — полным-полно. Я думал, ты уже назад вернулся, а он тут, полюбуйтесь, стоит — лясы точит!

— Товарищ старший лейтенант! Ребята вот, тоже голодные. Разрешите, я одного из них, с собой возьму, на кухню? Мы мигом, туда и обратно!

— Давай, Белов! Бери, кого хочешь, но чтобы через полчаса, максимум, был у меня, как штык!

Писарю, два раза повторять было не надо, он прошипел мне прямо в ухо: " — Видишь, что делается! Пошли быстрее!", и двинулся в сторону, где находилась землянка старшины. Я лишь успел, напоследок, сказать своим товарищам: " — Ребята, ждите! Я скоро!", и бросился догонять своего проводника. Все-таки, судьба мне была, опять попасть сегодня на кухню. Только сейчас, до меня дошло, как правильно пелось в той песне: " — Не везет мне в смерти, повезет в любви!"

Догнать Белова, не составило для меня особого труда. Несмотря на сумерки, я уже неплохо ориентировался в расположении батальона, да и писарь, бодро "стартанув", при виде начальства, скрывшись из поля зрения своего командира, немного сбросил скорость ходьбы. Идти, собственно, было не так уж и далеко — метров сто, не больше.

Подходим к землянке старшины и, как все культурные люди, стучим в дверь. Да, именно в дверь. Где он ее раздобыл, честно сказать — не знаю, скорее всего, это тайна покрытая мраком. Но, факт остается фактом, везде плащ-палатками входы завешены или кусками брезента, на худой конец, а тут, настоящая такая дверь. Помню, я утром даже удивился. Хозяйственный видимо дядька, этот старшина.

Постучать-то мы постучали и Белов, даже подергал за ручку, но — без толку, дверь оказалась запертой изнутри. Мы прислушались. В землянке был слышен какой-то шум, как будто, что-то тяжелое, двигали с места на место. Раздавались и другие непонятные звуки. Смотрю, писарь начинает терять терпение, ведь явно же слышно, что за дверью кто-то есть.

— Иван Иваныч, открывай! Это я, Белов! Ты мне нужен, срочно! Указание поступило от товарища Страхова. Тебя касается. Слышишь, что говорю? — и, изо всех сил забарабанил кулаком по двери. — Открывай, давай! У меня времени мало!

С той стороны послышался кашель и удивленный голос старшины:

— Вася, Белов? Так это ты, что-ли? А я думаю, кого же, на ночь глядя, принесло? Сейчас открою, погоди маленько!

Дверь отворилась, и мы с писарем ввалились в "апартаменты" Зверева. Видим такую картину — стол накрыт не богато, но все, что необходимо, имеется в наличии: хлеб там, сальца кусочек, крупными кубиками порезанный. Лучок зелененький и, прямо посредине стола, главное его украшение — картошка "в мундире". И, малосольные огурчики, в глубокой миске. Классическая закуска! Все на месте, ни прибавить, ни убавить. А спиртное, похоже, старшина успел заныкать, то-то так долго не открывал. Вот жук! Хлещет горькую, в одиночку, в свободное от службы время. Хотя, почему же в одиночку? Плащ-палатка в глубине землянки качнулась. Белов насторожился:

— Иваныч! Это кто у тебя там, в углу притаился? А ну, выходи, не то хуже будет!

— Погоди, Вася, не шуми ты так! Игорь ко мне в гости заглянул, на минутку. Пришел проведать старика. А ты, сразу в крик!

Из-за плащ-палатки, как фокусник, появляется Шмаков, собственной персоной. Старшину это, кажется, ничуть не смутило, и он сделал широкий жест рукой, как бы приглашая и нас к столу:

— Проходите, гости дорогие! Присаживайтесь. Закусите, вот с нами, чем Бог послал!

Честно сказать, у меня, от одного вида и запаха этих немудреных продуктов, закружилась голова, и рот наполнился слюной, которую я тут же сглотнул и на всякий случай отвернулся, чтобы не расстраиваться лишний раз, от такого зрелища.

Белов тоже заметил Шмакова и, не поддаваясь на провокацию старшины, криво ухмыльнувшись, ехидно поинтересовался:

— Игорь, какими судьбами! Только не рассказывай мне, что ты просто заглянул проведать старика. Вроде как мимо, случайно проходил и решил забежать на минутку! — затем обратился к Злобину. — Спасибо, конечно, за угощение, но у нас, Иван Иванович, времени в обрез. Начальство еще не кормлено, так что, сразу к делу.

Старшина смекнул, однако, что чем быстрее он нас спровадит, тем быстрее продолжится, прерванное нашим приходом "мероприятие". Поэтому, сотворив самое серьезное выражение лица, на которое только был способен, он весь обратился в слух:

— Что там, Василий, твоему начальству спонадобилось? Говори, не стесняйся, чем сможем, тем и поможем!

А Белов молодец, ничего не скажешь! Понимает, похоже, чем старшину пронять можно, да оно и не мудрено — видимо давно вместе служат, успели хорошо друг друга узнать.

— Товарищ Страхов, распорядился выдать на троих бойцов котелки и ложки, а то на кухне, всякие недоразумения случаются из-за этого.

Злобин изобразил полнейшее недоумение:

— Так этих ребят, от нас нынче отправили?

— А тебе, Шмаков не рассказывал разве, что у нас за происшествие случилось? Вот только не делай такое лицо, ни за что не поверю, что ты ничего не слышал.

— Ну, допустим, рассказывал. Дык и что же? Их, Вася, завтра отправят в другую часть, а мне отчитывайся потом. Ведь, с меня же и спросят: " — Куда, — скажут, старый хрен, подевал казенное имущество?". И что, ты мне, отвечать прикажешь, в подобном случае?

— В общем, так, Иван Иваныч. Мне, что было велено — я тебе передал, а дальше, сам смотри. Их, к твоему сведению, скорее всего у нас оставят. Я сам слышал, как комбат, комиссар и начальник штаба, решали этот вопрос. Так что, завтра сам доложишь начальству, почему у тебя бойцы, без такого нужного имущества обретаются. Их ведь утром, на кухне, чуть голодными не оставили, и все потому, что у них котелков не было. Ты же меня знаешь не первый день, Иван Иваныч. Я ведь, зла тебе не желаю, но неприятности у тебя, по этому вопросу, случиться могут запросто! Вот так, вот!

Старшина очень внимательно выслушал писаря и когда тот закончил свою речь, сделав напоследок, особое ударение на слове "неприятности", рыжие кустистые брови Злобина поползли вверх и на лице его, появилось выражение крайнего удивления, а может, даже и обиды:

— Вася, друг ты мой любезный! Да когда же это я, был против? Мне главное, что? Чтобы было все, значит, честь по чести, а стало быть, по закону! Если есть указание, значит, все сделаем. Что это ты, в самом деле, сразу о неприятностях. Их у нас и так хватает, с избытком даже. Мы вот, с земляком, с Игорем, значит, помянуть решили ребят, которые нынче погибли. Может и вы с нами?

— Иван Иваныч, дорогой! Меня Страхов, если через полчаса не явлюсь, самого казнит! — он указал на меня. — Вот, живой свидетель! Давай, быстрее все, что положено, да мы пойдем. Мне еще арестанта проверить надо, до кухни добежать и назад, за шпионом вернуться. А потом, к начальству на глаза. И как ты себе это представляешь? Помянем, обязательно, но в другой раз, а сейчас, извини, Иваныч, не могу!

— Ну, если так, тогда ладно. Но смотри, Вася! Мы же с тобой и вот, со Шмаковым, земляки, все же. С одного города призывались, и в этом полку не первый день вместе воюем. Так что, ты уж Вася, уважь старика. Заходи, иной раз, когда время выпадет.

Белов, не желая больше тянуть время, тут же заверил старшину:

— Зайду, обязательно зайду, Иваныч! Обещаю!

Старшина, забурчав что-то неразборчивое себе под нос, скрылся за брезентовой ширмой, которая делила помещение землянки на две неровные части. В меньшем помещении, где остались мы, справа у стены, размещался небольшой столик, на котором была разложена закуска. Тут же, находился и единственный источник освещения — "коптилка", сделанная из гильзы от "сорокапятки". Я, такие светильники, только в кино "про войну" видал. Света от нее было не много, но коптила она исправно, полностью оправдывая свое фронтовое название.

Шмаков, молча, подошел и сел поближе к столику на какой-то ящик, с задумчивым видом покусывая зеленый лучок. Похоже, они со старшиной, уже успели слегка помянуть погибших товарищей.

Злобин вышел к нам через пару минут. В одной руке он нес набитый чем-то вещмешок, а в другой — малую саперную лопатку в чехле.

— Ну, Василий, ежели вам некогда, тогда получите. Забирайте свое добро и не мешайте людям отдыхать.

Он протянул мне вещмешок и сказал:

— Тут, котелки и ложки, а это, — вручая лопатку, — от меня, лично. Подарок!

— Спасибо! — только и сумел вымолвить я, не понимая, с чего это старшина, стал вдруг таким щедрым.

— Я тебя сразу приметил, утром еще. Везучий ты, парень! — словно прочитав мои мысли, пояснил Злобин. Тут же, хотел было хлопнуть по плечу, но увидев, потемневший от крови рукав гимнастерки, просто пожал мне руку и добавил:

— Мне вот, Игорь, все рассказал, как вы там, на поляне, с Зиновьевым, пытались шпионов этих задержать. Понимаешь, какая штука получается? По всему судя, должны вас были шпионы эти ухлопать. Но, не судьба, выходит, сегодня-то вам было помирать. А Тимофеев, видишь как, пошел дуром, хотел двух зайцев сразу поймать, а получилось — самого чуть не ощипали. Ребят вот только жалко!

Старшина отвернулся, засопел и, не глядя на нас, каким-то другим, чужим голосом сказал:

— Идите уже. Куда вы там торопились.

Похоже, он хорошо знал тех разведчиков, что погибли сегодня.

Мы с Беловым, молча, вышли из землянки и отправились проверять арестованного шпиона. Идти было недалеко, буквально два шага шагнуть. Березин, со связанными руками, сидел тихо, опустив голову, в углу котлована почти готовой землянки и, казалось, дремал. Сверху, вместо крыши, были временно положены жерди, и вся эта конструкция, дополнительно прикрывалась свежесрубленными ветвями, как я понял — для маскировки. Оставался совсем пустяк — сделать перекрытие.

Так. Шпиона проверили, предупредили часового о том, что на обратном пути заберем арестованного диверсанта для допроса. Вернее, проверял и разговаривал с охранником Белов, я все больше помалкивал, и думал о том, что же меня ждет на кухне. Встречусь ли я, с самой замечательной девушкой на свете или нет?

Под размышления, чтобы не таскать в руках, повесил на пояс лопатку. Минут пять нам понадобилось, чтобы все, что нужно осмотреть и утрясти все вопросы с охраной. Бодрой рысью двинулись дальше, стремясь догнать потраченное время.

— … Вот я и говорю, так-то он мужик железный, но сегодня, чего-то того. Не в себе, какой-то он. Слышишь, Калмыков? — Белов похлопал меня по здоровому плечу. — Спишь ты что-ли на ходу?

— А? Что? — похоже, я все-таки очень уж сильно задумался о своем и пропустил половину из того, о чем мне с увлечением рассказывал писарь. — Это ты про старшину?

— Ну, а то про кого еще? Про него, родимого! Я же тебе говорю…

Но, закончить он не успел, так как мы, совершенно неожиданно, повстречались с группой товарищей, практически перекрывших нам тропинку, которая вела на кухню.

— Белов? — послышался голос комбата, похоже, это отцы-командиры из медсанвзвода возвращаются.

— Я, товарищ майор! — бодро откликнулся писарь.

— Куда так спешишь? Чуть с ног не сбил! А это кто с тобой? Калмыков-старший?

— Выполняю указание старшего лейтенанта Страхова! Сейчас на кухню, потом диверсанта будем допрашивать, Калмыков Андрей следует со мной на продпункт. Разрешите идти?

— Хорошо.

Комбат сходу определил, кого куда отправить:

— Белов, свободен, а ты, Андрей, задержись ненадолго. Разговор есть.

Писарь, которого поджимало время, козырнул командирам и мгновенно скрылся в темноте. А я остался, гадая, что еще за разговор придумал комбат.

Начальство подошло ко мне поближе. С некоторыми, я уже был знаком довольно хорошо, как например, с майором Хариным и сержантом Зиновьевым. Других видел лишь мельком, но знал в лицо, близко сталкиваться с ними, мне пока не приходилось. К этой категории относились лейтенант Александров и сержант Тимофеев. Комиссара, так вообще, видел первый раз в жизни.

"Лишь бы этот разговор не затянулся на целый час, " — думал я, — " или, не дай Бог, прикажут назад топать. Это будет грандиозный облом! И, соответственно, все мои планы на сегодняшний вечер накроются медным тазом. Хотя, тоже мне, романтик выискался! Нашел время, мечтать о небесных кренделях. Куда отправят, туда и поскачешь! Отставить распускать нюни! Здесь — Армия, а не Институт благородных девиц! Тем более, идет война!"

Таким вот образом, я пытался успокоиться и настроить себя на боевой лад. Но майор, буквально за пять минут, развеял все мои сомнения и подозрения. Ему даже удалось, вселить в мою, изрядно потрепанную всеми сегодняшними событиями нервную систему, некое подобие надежды.

— Постараюсь быть кратким! — начал Харин. — Товарищ Калмыков! Во-первых, от лица командования выношу вам благодарность: за смелые, находчивые действия и поимку вражеских диверсантов!

— Служу Советскому Союзу! — моментально, почти автоматически, вырвалась у меня, хорошо вбитая в голову фраза.

— Мы тут посовещались, с комиссаром и начальником штаба, — продолжил комбат, — и решили: нечего вас гонять зазря к Журбину. Ребята вы, я смотрю, смышленые, что сегодня на деле и доказали. Тут еще потери у нас большие, сами знаете, что сегодня случилось. У Тимофеева половина отделения из строя вышло. Двое погибли, трое ранены. Один из них — очень тяжело, врачи говорят, что до утра вряд ли дотянет. Поэтому, мы решили тебя и ребят твоих, оставить пока в батальоне. Сегодня, переночуете во взводе у лейтенанта Александрова, а завтра, явитесь в штаб. С утра у нас мероприятие одно планируется. Вот, комиссар, приказ из полка привез, будем доводить его до всего личного состава. И еще одна новость для вас. Завтра вы примете присягу и станете настоящими бойцами нашей Рабоче-Крестьянской Красной Армии. Так что, готовьтесь. Форму одежды приведите в порядок. Кстати, насчет формы. Завтра, с утра пораньше, наведайтесь к старшине с сержантом Зиновьевым. Пусть выдаст нормальное обмундирование и остальное, все что положено. А сейчас, дуй на кухню, догоняй Белова. Если там у кого-нибудь вопросы возникнут, скажешь, что лично комбат распорядился. Понял?

— Все ясно, товарищ майор! — повеселевшим голосом ответил я.

Комиссар, в потемках никак не удавалось разглядеть его как следует, все это время стоял рядом с Хариным и попыхивал папироской. Пока мы разговаривали с комбатом, да и потом, он не проронил ни слова. Комиссар, находился в какой-то очень глубокой задумчивости и, мне показалось, что ни слова из того, о чем мы толковали с майором, он просто не слышал.

" Скорее всего, задумался о том самом приказе, который привез из полка, — глядя на комиссара, подумалось мне. — Я, кажется, даже номер этого приказа знаю. Но, кроме знаменитого на всю страну лозунга — "Ни шагу назад!", нам с ребятами, к сожалению, ничего о нем больше не было известно. Судя по настроению комиссара, хорошего мало. Завтра все равно узнаем, что же там написано, а значит, нечего и голову ломать раньше времени".

— Товарищ майор! — обратился к комбату Александров. — Разрешите, Зиновьев с Калмыковым на кухню сходит? Ну, чтобы значит, ускорить это дело и потом до расположения взвода сопроводит, а то, как бы он один не заблудился в потемках?

— Разрешаю! — великодушно согласился Харин. — До встречи, Андрей. Жду тебя и твоих товарищей завтра в штабе. И кстати, где сейчас твои ребята?

— Я их возле штаба оставил, товарищ майор. Им было приказано дожидаться лейтенанта Александрова. Товарищ Страхов приказал.

— Хорошо. Мы как раз туда и направляемся.

И, обращаясь к командиру разведчиков, сказал:

— Лейтенант Александров! Пусть сержант Тимофеев проводит ребят в расположение взвода. А мы с вами в штабе поразмыслим над сложившейся ситуацией. Вопросы есть? Вопросов нет. Вперед, товарищи!

И мы разошлись. Я, с Зиновьевым, на кухню, а отцы-командиры, поспешили в штаб. Мы шли не спеша. На небе высыпали звезды, стало заметно прохладней. В темноте, дорога на кухню, показалась мне совсем не такой, как днем, незнакомой какой-то и по-моему, даже длинней. Первым нарушил молчание Михаил:

— Где вещмешок раздобыл?

— Да это старшина расщедрился. Котелки нам, ложки выдал. Видишь? Лопатку вот, подарил. Доброй души человек! Что тут еще скажешь?

— Наш старшина? Что, прямо вот так, запросто, взял и подарил? — видно было, что Зиновьев не просто удивлен, он прямо-таки наповал сражен услышанным.

— Ну да, просто взял и подарил. А что тут такого? — в свою очередь удивился я.

— Да у него снега зимой не выпросишь, а тут вдруг взял, и сам подарил тебе лопатку!

— Просто настроение у него, когда мы с Беловым пришли, какое-то странное было. Наверное, переживает за погибших разведчиков. Кстати, как бок? Заштопали тебя в санвзводе? — слышу, Зиновьев тоже завздыхал, прямо как старшина давеча. Ясное дело — тоже переживает человек. — Так как, все-таки бок твой, Михаил?

— Нормально. Заштопали, — буркнул сержант.

— Не болит?

— Терпимо.

— А что там с ранеными? — спросил я, желая отвлечь Зиновьева от мрачных мыслей.

— Да нормально все, если можно так сказать. Жить будут, по крайней мере, двое точно. У Меркулова нога прострелена, кость задета. Зарубин в плечо ранен. Их прооперировали уже. Юрке Меркулову гипс наложили. Завтра в тыл должны отправить, в госпиталь. Молдаванину, Феде Гузуну, не повезло. Граната рядом рванула, так, что его очень сильно посекло. Несколько осколков в живот угодило. Врач сказал, вряд ли он до утра доживет, очень мало шансов.

— Гузун? — переспросил я. — Это, которого последним, на плащ-палатке тащили? Он весь в крови был, и время от времени что-то бормотал на своем языке.

— Хороший парень был, веселый. Никогда не унывал. Сам мечтал и нам рассказывал, как вместе, его родную Молдавию освобождать будем от фашистов. Как вернется домой, как… Эх! — Зиновьев тяжело вздохнул. — Как глупо все получилось!

— А убитые? Их же потом забрали?

— Конечно! Видел машину, что боеприпасы привезла? Ну, на которой полковой комиссар из дивизии примчался? Вот на ней и забрали убитых, только в объезд пришлось добираться до места, ты же сам видел, напрямую там никак. Ребята могилы уже приготовили. На двоих. Похороним их завтра, со всеми почестями, как полагается. Комиссар речь произнесет, салют над могилой. Все это нужно, конечно, но ребят-то уже не вернешь!

— Тимофеев как? — спросил я. — Смотрю, он тоже не в себе какой-то. Видать, сильно переживает.

— А что Тимофеев? Он, конечно, опытный командир, но без сомнения виноват, что его подчиненные прошляпили засаду. Лучше надо было по сторонам смотреть! С другой стороны, ведь шли-то они, за двумя диверсантами! Кто же знал, что этих гадов будет так много! Ладно, — Михаил постарался успокоиться, — потом поговорим! Пришли, однако.

Глава 11

Мы с Зиновьевым прибыли в расположение батальонной кухни, как раз в тот момент, когда вся деятельность этого заведения, была практически закончена. Пища роздана по подразделениям, посуда и котел полевой кухни вымыты и, как я не приглядывался поначалу, никого из обслуживающего персонала, заметить мне не удалось. И тут, кто-то тихонько кашлянул в сторонке. Ну, вот же он, как раз тот, кто нам нужен! То есть, лично мне.

Наш новый знакомый, повар Кузьма, сидел на пеньке рядом со своей боевой походной кухней и перекуривал, с чувством человека, как следует исполнившего свою работу. Зиновьев тоже заметил повара и направился в его сторону.

— Что, припоздали, служивые? — устало поинтересовался Степанов. — Куда путь держите?

— Здорово, Кузьма! — приветствовал его Михаил. — Ты не скажешь, где сейчас начальство твое находится? Нам бы паек на трех человек получить. Что на ужин варил? Небось, кашу, опять?

— И чем же тебе моя каша не угодила?

— Во-первых, она не твоя, а казенная, во-вторых, эта каша у меня уже в печенках сидит! Так, где начальство твое, я тебя спрашиваю! — начал "заводиться" мой спутник. Да оно и немудрено, день у нас сегодня выдался на редкость неспокойный, вот и сдают нервишки, кое у кого.

Повар, однако, тоже был парень "заводной". За словом в карман не полез, а ответил довольно спокойно и обстоятельно:

— Что на складе выдают, из того и варю, как умею. А не нравится, бери-ка ты, Зиновьев, мою поварешку и давай, попробуй-ка, свари лучше, ежели такой грамотный! Ты же знаешь распрекрасно, что я, с великим удовольствием взял бы свою винтовочку и пошел лучше с врагом воевать, чем тут на кухне, с тобой лясы точить.

— Хватит вам, товарищи! Что это вы, в самом деле, нашли из-за чего спорить.

Я, решил немного разрядить ситуацию, так как она, грозила выйти из-под контроля. А лично мне, повар был весьма необходим, для одного очень важного дела. И, желательно, в хорошем настроении. Поэтому, пришлось срочно добавлять ложку меда:

— Каша как каша, я считаю, вполне даже съедобная. Мне очень понравилась, зря вы так, товарищ сержант!

— Когда съешь, хотя бы половину, от того сколько мне досталось, вот тогда и посмотрим, что ты запоешь, — с нескрываемой досадой, но уже более спокойным тоном, ответил Михаил.

И помолчав, добавил:

— Ладно. Если тебе, Андрей, эта каша по вкусу пришлась, я ничего против не имею. Вот тебе повар, с ним и разбирайся, а мне, нужно срочно Ухватова найти. Что-то меня знобить начинает, надо побыстрее закругляться и домой, во взвод топать. Отдохнуть маленько не мешало бы, что-то меня ноги уже не носят.

Сержант действительно, был немного не в себе. Он привалился плечом к походной кухне и приложил ладонь к больному месту.

— Ты, товарищ Степанов, на нас не серчай, — попросил я повара, — сержанта ранили сегодня, вот он и нервничает немного. Видишь — за бок держится? Ты уж сделай милость, скажи, где Ухватов, что бы нам тут, в темноте, не бродить зазря.

— Так бы сразу и сказали, а то каша им, видите ли, не нравится! А старший лейтенант, на складе был сначала, потом к себе в землянку отправился, бумаги там какие-то заполнять или еще чего, не знаю. Зиновьев! Слышишь, что ли? Не обижайся на меня, ну погорячились мы с тобой немного. С кем не бывает? Знаешь, где землянка Ухватова? Чего я тебе рассказываю, ты ведь, когда старшину своего подменял и на складе был и у лейтенанта тоже. Забыл, что ли? Так давай провожу, если сам не найдешь, а то и правда, будете тут, блукать в потемках.

Михаил, как будто очнувшись от сна, тряхнул головой и ответил повару:

— Смотри сам не заблудись, тоже мне, Иван Сусанин нашелся! Ты лучше организуй любителям твоей каши, если осталась, три порции. А я сам как-нибудь разберусь со своей задачей, не беспокойся. Андрей! Давай, вытряхивай все из вещмешка, он мне понадобится. А ты, Кузьма, проводи товарища к Лидии Ивановне, да смотри, что бы она там его не покусала. Встречаемся на этом месте.

Вот юморист! Как будто не он, только что, стоял, согнувшись от боли, а тут вдруг отдышался, надавал заданий, схватил вещмешок и скрылся в темноте. Только его и видели.

— Вот шальной! — не то с изумлением, не то с восторгом воскликнул повар. И, обращаясь ко мне, предложил: — Ну, пошли что-ли?

— Пойдем, пожалуй, — ответил я и, запихнув ложки в карман, бренча котелками, пошел следом за Кузьмой, интересуясь, как бы между прочим, — А далеко идти-то?

— Нет, тут рядом, — ответил Степанов и прибавил шагу.

— Да погоди, Кузьма, — надо было слегка притормозить, этого чересчур прыткого товарища, — Куда так побежал? У меня с ногой чего-то случилось, не могу я быстро идти, а ты летишь как угорелый, прямо не угнаться за тобой!

— Мозоль что-ли набил? Это ничего, бывает с непривычки, по первоначалу. Пройдет, ничего страшного. Ты, похоже, портянки неправильно навернул. Хочешь, покажу как надо?

— Спасибо! Непременно покажешь, но как-нибудь в другой раз, — вежливо отказался я, — видал, какой сержант нервный? Вот. То-то и оно. Незачем его, сейчас, лишний раз затрагивать. Себе дороже выйдет.

— Это точно! Парень он горячий, — согласился повар и пошел помедленней, — но, отходчивый.

Вспоминая утреннюю встречу с тетей Лидой, учитывая некоторые особенности ее характера и взрывной темперамент, ничего хорошего и от вечерней встречи с ней, я особо не ждал. Но, в данный момент, меня больше всего волновал совсем другой вопрос. Поэтому, начал я издалека:

— Кузьма! Тут такое дело. Помнишь, мы утром приходили? Ну, здесь еще сыр-бор небольшой разгорелся, из-за посуды?

— Помню, как же! Такое представление не забудешь. Шумели вы знатно, а я хоть и далековато находился, но все же и до меня иногда долетало!

— Да это вовсе не мы шумели, а на нас все больше покрикивали, но дело не в этом.

— А в чем же? — простодушно удивился повар.

— Ну, ты помнишь, там еще девушки картошку чистили?

— Вон, ты о чем! Так бы сразу и сказал, а то заладил: "помнишь, не помнишь"! Я, брат, все замечаю и все помню, потому как, память у меня хорошая! Не жаловался до сих пор. Про Анну хотел спросить, что-ли? Ты, часом, не из энтих, как их? Не из интеллигентов? Больно уж мудрено выражаешься! Ходишь все вокруг, да около. Нет, чтобы прямо сказать — так, мол, и так! Вот у нас, до войны еще, в колхозе случай один был…

— Да погоди ты, со своим случаем! — я, ухватившись за рукав гимнастерки, остановил повара и выпалил то, что думал, — Ты знаешь, где она сейчас? У меня времени в обрез, понимаешь? Выручай, друг! Нельзя ли хоть на минутку с ней встретиться?

— Вот ведь, как тебя припекло, на ночь глядя! А ведь я правду, утром-то, сказал. Ты же сам втрескался по уши и девку, как есть, охмурил! Покоя мне, от нее, никакого не стало. Три раза уже прибегала, про тебя все выспрашивала. А я что? Сам ничего не знаю, кроме каши этой, будь она неладна! Что же я ей сказать-то могу? Этот, товарищ ваш, русый, кудрявый такой, когда прибежал к Ухватову, за повозкой, записку передал старшому нашему. А мне, на все вопросы, что там, мол, и как, говорит, значит: " — Военная тайна!". Вот и понимай, как хочешь! Ну, и тут же, они умчались, со старшиной нашим. Ты его утром видал, небось? Пожилой, усатый такой, Иваном Трофимовичем зовут. Знаешь, какой боевой! Не смотри, что при кухне числится, он еще в Гражданскую, с самим Буденным, в Первой Конной, за нашу Советскую власть, кровь проливал. Лихой рубака был! Вот, какие дела, брат!

— Ты мне про Первую Конную, потом, как-нибудь, на досуге расскажешь. А сейчас, будь другом, Кузьма, позови Аню, если можешь. Мне бы, на нее, хоть одним глазком взглянуть, хоть словечком перемолвиться! Кто же знает, куда нас завтра приказ или судьба забросит. Может так случиться, что не увидимся мы больше никогда, сам видишь, что вокруг творится.

— Вот чудак-человек! Ладно, позову я ее, только ты того, смотри не обижай девку. Хорошая она, добрая, но все ж таки — дура, потому как, все бабы такие. Ну, кроме Лидии Ивановны нашей, к ней, наверное, и свататься, на танке приезжали, очень уж серьезная она женщина. А Анютка, сразу видно — втюрилась в тебя по уши. Стала, словно сама не своя, будто светится вся изнутри. Понимаешь, до чего ты человека довел?

— Не переживай ты так, Кузьма, все будет в полном порядке. Не съем я ее, честное слово. Обещаю. Ты только Аню позови, будь другом!

— Сказал, значит сделаю! Ты, только, постарайся Лидию Ивановну, хоть немного отвлечь. С ней, если по доброму, договориться иногда можно. Девчата, недалеко тут расположились. Минут десять-пятнадцать, сможешь продержаться? Я сейчас тебя к Ивановне отведу, а сам, за Анюткой сбегаю.

— Ладно, не вопрос! Если надо, продержимся и больше.

Тем временем, мы с поваром подошли к землянке, где по всей видимости, размещалась сама Лидия Ивановна, а так же весь кухонный инвентарь, которым она заведовала: котлы, различная посуда и множество других интересных вещей. Дверь — самодельная, но сработанная на совесть, неизвестным столярным мастером, имела неприступный вид и, скорее всего, была заперта изнутри.

Степанов, знавший во всех тонкостях особенности здешних обычаев, негромко постучал в дверь и дипломатично прокашлялся:

— Кхе-кхе! Лидия Ивановна, откройте пожалуйста. Это я, Кузьма Степанов. У меня к вам дело, весьма срочное…

Видимо, дальше он собирался со всеми подробностями изложить, что за важное дело привело его, в столь поздний час, к двери именно этой землянки, но не успел. Из-за двери послышался глухой голос, звучавший зловеще и угрожающе:

— Знаем мы, ваши дела ночные! Шел бы ты, Кузьма, отсюда, подобру-поздорову! А не то, я вот встану сейчас, не поленюсь и так тебе открою, что мало не покажется!

Гляжу, Кузьма сразу же отшатнулся от двери, да и я, честно сказать, услышав такую речь, тоже немного назад попятился. Оно и понятно — инстинкт самосохранения, пока никто не отменял. Здоровье, как говорится, дороже. Но повар, честь ему и хвала, оказался парнем не из робкого десятка. Отступив на безопасное расстояние, он продолжил начатое дело:

— Да что вы, Лидия Ивановна! Как вы могли, про меня такое подумать! Тут, просто, человек пришел, за продовольствием. У нас же каша, вроде бы, оставалась? Всего три порции и нужно-то.

— Шли бы вы, отсюда, по-хорошему, а не то, я товарищу Ухватову пожалуюсь, он вам выдаст продовольствие! Покоя от вас никакого нет, ни днем, ни ночью!

Вот же, блин горелый, поели кашки! Ну и ладно, не очень-то и хотелось, беседовать тут, через дверь, с этой "женщиной-танком". Но, Кузьма Степанов, в очередной раз подтвердил правильность моего мнения о нем, как об очень сообразительном человеке. В ответ на угрозы в наш адрес от тети Лиды, он возмущенно произнес:

— Так нас к вам, именно товарищ Ухватов и направил! Да! А еще, на словах велел передать: "…обеспечить продовольствием и доложить!". Вот! — и, немного уменьшив натиск, он добавил, — Там же, еще расход на караул оставляли, даже, чуть больше, по-моему. Вы уж нас извините, что в поздний час потревожили. Сами понимаете — служба есть служба! Будто нам больше заняться нечем, как добрых людей по ночам беспокоить.

Вот жулик! Это он, с Ухватовым, прямо в яблочко попал! За дверью что-то загремело, раздался негромкий звук, словно отодвигали засов. Через щели между дверью и проемом стал заметен неяркий свет. Дверь отворилась и на пороге появилась Лидия Ивановна, собственной персоной.

— Так бы сразу и сказали, что старший лейтенант приказал. Он, в отличие от вас, человек серьезный, и всякими глупостями, ему, некогда заниматься! А то, додумались — дела у них среди ночи появилось. Заходи, по одному!

Повар сделал свое дело, как говаривал классик, повар может уходить. Поэтому, Кузьма поспешил "откланяться":

— Некогда мне. Я пойду, пожалуй. Вы тут и сами как-нибудь справитесь, — и подтолкнул меня в спину, поближе к дверям. — Давай брат, заходи, не робей!

А сам, совершенно беззвучно растворился в темноте, как будто, здесь его и не было.

Я, все же, с опаской шагнул через порог. Дверь за мной захлопнулась сама. Некоторое время привыкал к свету, источником которого, как и в землянке старшины Зверева, являлась коптилка и осматривался по сторонам. Слева, у стены, стоял топчан, на нем набитый соломой матрас, покрытый простым солдатским одеялом. Справа — стол и небольшая лавка. Прямо напротив входа, во всю стену, располагался трехъярусный стеллаж, на котором помещалась всевозможная посуда: кастрюли, сковородки, ведра и даже, как ни странно, мне удалось разглядеть несколько чугунков. На армейский склад, все это, было не похоже, скорее всего, местные жители из дому притащили, кто что мог. На полу стоял тот самый котел, в котором утром девушки готовили щи.

Лидия Ивановна, в накинутом на плечи платке, стояла у стола и очень внимательно изучала мою физиономию.

— Так это ты, что-ли, утром без посуды приходил? Точно! И еще двое с тобой были. Я вижу, ты умнеть начал, на этот раз со своей тарой пожаловал. Свои хоть, котелки-то, или опять, у кого-то взаймы попросили? — съехидничала тетя Лида.

— Свои. Старшина выдал, — буркнул я в ответ и, протягивая котелки, шагнул поближе к столу. — Нам бы каши, на троих, если можно.

'Что такое? Ну вот! Опять я что-то не то ляпнул? Старался же, изо всех сил, говорить как можно вежливей, но, видимо снова, чем-то не угодил, этой невыносимо вредной женщине. Что я сделал не так? Не поздоровался, когда вошел? Странно это все как-то. Всего лишь один единственный шаг и такая мгновенная перемена в настроении! То ехидничала и усмехалась, руки в боки и вся такая из себя деловая. А тут вдруг, вскрикнула: " — Да что же это, Господи!", прикрыла правой ладонью рот, и смотрит большими глазами, в которых застыл испуг. Как будто, вместо меня, к ней в землянку приведение явилось.'

Руки мои, сами собой опустились. Котелки жалобно звякнули.

— Что с вами, Лидия Ивановна? Каша кончилась? Ну и ладно, шут с ней, с кашей этой! Нашли из-за чего переживать. Перебьемся и так, как-нибудь.

Смотрю — у нее слезы, вот-вот брызнут из глаз. Совсем, видать, нервишки никудышные. Надо сматываться, пока не поздно, иначе, она сейчас совсем раскиснет. А потом, возьмет да и пожалуется начальству своему. Что вот, мол, приперлись, какие-то олухи посреди ночи. Напугали, чуть не до полусмерти, и все такое прочее. Нет уж, неприятности нам и даром не нужны!

Только я собрался "задний ход" включать, как эта странная тетенька, тычет в меня пальцем и дрожащим голосом, жалобно этак, спрашивает:

— Это, что там у тебя, кровь? Тебя ранили? Что ж ты сразу-то не сказал! Ох ты господи, боже мой! Чего же ты…

' Фу! Так вот, что с ней приключилось. А я-то, грешным делом, напридумывал тут себе, всяких ужасов. Надо ее успокоить как-то, а то она, невесть что, там, себе вообразит.'

— Ничего страшного! Это я в лесу, об ветки поцарапался! Ухо, вот, немного ободрал, а так, все в полном порядке!

Она посмотрела на меня, как на умственно отсталого, но тем не менее, не смотря ни на что, все же любимого ребенка и говорит:

— А те, трое, которых в санвзвод привезли, тоже об ветки поцарапались, когда за грибами ходили?

И в слезы. Меня на топчан усадила, сама схватила котелки и под причитания и всхлипывания, принялась греметь крышками кастрюль. Да, "солдатский телеграф" здесь очень хорошо работает! Хотя, чему я удивляюсь? Кухня всегда была тем местом, где, хочешь ты этого или нет, регулярно сходится разного чина и звания, военный и не совсем военный народ, и происходит вполне естественный обмен информацией. И тут, в принципе, ничего не попишешь — на каждый роток, не накинешь платок. Хотя, лично мне, с самого раннего детства, очень хорошо врезались в память слова, которые частенько любил повторять наш с Колькой отец: " — Когда я ем, я глух и нем". И, такой еще, незабвенный лозунг: " — Болтун — находка для шпиона!". Трудно не согласиться, слова просто золотые.

Вот, чего не ожидал я, от тети Лиды, так это такой хорошей информированности и чрезвычайной чувствительности, однако же, как говорится — факт на лицо. Получается, повар не соврал, когда сказал, что сердце у Лидии Ивановны, несомненно доброе, несмотря на всю ее внешнюю суровость. Будем иметь в виду, на будущее.

— А товарищи-то твои, как? Живы, здоровы? — спрашивала она. — Те, с которыми ты утром приходил.

— Живы, чего им сделается! — бодро отвечал я.

Лидия Ивановна успела наполнить кашей котелки и сейчас, стоя у стола, увязывала еще что-то в небольшой узелок.

— Тут вот, огурчики свеженькие, лучок и сальца кусочек. Ешьте, ребятушки, на здоровье, набирайтесь сил.

По времени, пора мне и честь знать. Стало быть, надо как-то покультурнее проститься и двигать восвояси. Не хотелось бы лишний раз напрягать Михаила, он и так сегодня жути натерпелся, поэтому и нервы шалят. И его можно понять.

— Спасибо вам большое за все, дорогая Лидия Ивановна! К сожалению, я должен идти. Меня ведь сержант ждет, нам по дороге, нужно еще к старшине зайти, насчет обмундирования переговорить.

— Понимаю, — грустно промолвила тетя Лида. — Служба, есть служба. Что же, раз нужно — ступай. Зла на меня не держи, а если чего понадобится, заходи, не стесняйся.

— Ладно. Чего уж там. Как говорится — кто старое помянет…

Договорить я не успел. За дверью послышались шаги и без всяких там любезностей, без кашля и стука, в землянку ввалился Зиновьев.

В левой руке, сержант держал мой вещмешок, который под завязку был набит, судя по всему, чем-то съедобным. Обозрев от порога присутствующих в землянке, он почему-то, сразу напустился на меня:

— Ты чего здесь застрял? Сколько тебя можно ждать? — но, посмотрев на скорбное выражение лица Лидии Ивановны, немного "сбавил обороты". — Здравствуйте! Вы извините, что я без стука, но нам с этим товарищем, действительно, пора идти. Давай, Андрей, забирай свою любимую кашу и пошли. Нам с тобой много чего еще нужно успеть сделать сегодня.

— Узелок-то! — видя, что мы собираемся уходить, засуетилась тетя Лида. — Узелок не забудьте!

— Товарищ сержант! Давайте я вещмешок понесу и два котелка, а вы остальное.

— Давай, пожалуй, — согласился Михаил и, обращаясь к Лидии Ивановне, добавил, — Вот, начальство ваше уважило, в кои то веки, полную котомку харчей навалили. У меня чуть рука не отвалилась, пока до вас добрался. А на плечо никак не могу закинуть, бок еще немного побаливает.

— И ты, тоже, в том лесу побывал, откуда все поцарапанными возвращаются? — сказала повариха, глядя на замызганные, в бурых потеках гимнастерку и брюки сержанта.

— Нам повезло, что всего лишь поцарапались, — отозвался Михаил и тяжело вздохнул. — Некоторые, из того леса, вовсе не вернулись.

Я постарался закинуть на здоровое плечо, довольно-таки тяжелый сидор. В вещмешке, что-то жалобно звякнуло и сержант тут же предупредил:

— Осторожней! И на землю, смотри, не бросай! Неси аккуратно.

Взяв со стола один котелок и узелок с продуктами Зиновьев, не прощаясь, молча двинулся к выходу. Я подхватил оставшуюся кашу и еще раз, от всей души, поблагодарив за все, добрейшую Лидию Ивановну, шагнул к выходу, вслед за сержантом.

Пытаясь не навернуться в темноте, я старался не отставать от Зиновьева, который уверенно и довольно быстро шагал впереди. Неожиданно, из-за непроницаемо черных ночных облаков, показалась луна, озарившая все вокруг своим загадочным, мертвенно-бледным светом. Лишь на секунду, в моей душе шевельнулась какая-то смутная мысль, предчувствие чего-то страшного, подстерегающего нас впереди. Но, я так и не понял, что это было. Все лишнее из головы мгновенно улетучилось, стоило мне увидеть возле полевой кухни знакомый силуэт.

" — Значит, она все-таки пришла!" — какая-то безграничная, просто сумасшедшая радость, переполнила все мое существо, заставляя сердце в груди биться в два раза быстрее. " — Пришла!!!"

Тем временем, мы подходили к месту встречи все ближе и ближе. Я принялся уговаривать Зиновьева:

— Товарищ сержант! Михаил Митрофанович! Да подождите, куда ж вы так разогнались-то!

Я, собирался уже припустить бегом, чтобы обогнать сержанта, и любыми судьбами выпросить, хотя бы немного времени, на разговор с Аней. Но Зиновьев, сам довольно резко остановился, да так, что я едва не налетел на него. Повернувшись ко мне, ехидно улыбаясь, он тихо сказал:

— Ну, ты нахал, вообще-то! И когда ты все успеваешь? Даю тебе десять минут. Мы с Кузьмой покурим пока.

И, видимо, отлично понимая мое внутреннее состояние, когда чужие слова и указания влетают в одно ухо, а из другого немедленно вылетают, абсолютно не задерживаясь в голове, добавил, более серьезным тоном:

— Десять минут, не больше. Запомни. Иначе, мы с тобой, до взвода и к утру не доберемся. Как дети малые, честное слово! Иди уже! Чего застыл, как истукан?

— Спасибо, товарищ сержант! Я всегда знал, что вы хороший человек! Спасибо большое!

От радости, я готов был обнять и расцеловать Зиновьева, но очень мешали котелки с кашей и субординация. Михаил же восторгов моих не разделял и, как бы стесняясь своей доброты, лишь проворчал мне в ответ:

— Начну вот, завтра, строить вас по-уставу, узнаете тогда, какой я хороший. Иди уже, не тяни время.

Дальше… Ну а дальше, все происходило как во сне. Не знаю, может быть это призрачный лунный свет, явился причиной того, что у меня почти полностью испарилось ощущение реальности всего происходящего. По крайней мере, эта встреча с Анной запомнилась мне какими-то короткими отрывками или лучше сказать эпизодами, словно в старинном черно-белом кино.

Сержант с Кузьмой дипломатично отошли в сторонку и, вполголоса переговариваясь о чем-то, нещадно дымили самокрутками.

— Я вернулся, Аня! — сразу, почему-то запершило в горле и голос мой, из-за этого, прозвучал как-то хрипло. От волнения, наверное.

Ждавшая меня девушка, с какой-то отчаянной решимостью рванулась вперед и моментально очутилась прямо передо мной. Крепко обхватив руками, прижалась всем телом и заплакала. Уткнувшись мне в плечо, она, как-то по-детски, тихонько шмыгала носом и еле слышно, что-то радостно шептала. Я стоял, раскинув руки с котелками в разные стороны, как последний болван, конечно, что и говорить. Нет бы, поставить посуду, сбросить вещмешок и обнять как следует любимую девушку. Вместо этого, я стоял неподвижно, словно статуя, пытаясь услышать, что же она там все-таки лопочет. Наконец, удалось разобрать несколько слов: " — Андрюша, милый мой! Живой!"

'Так вот в чем дело! Она, наверное, подумала, что это меня сегодня или убили, или ранили тяжело. Судя по всему, тут повар и Лидия Ивановна, немного перестарались с передачей непроверенной информации. Да еще, этот Витька-чалдон! Не мог, паразит, нормально объяснить, хотя бы тому же повару. Трудно что ли было пару слов сказать, мол, мы живы здоровы, все в порядке. Обязательно надо людей до инфаркта доводить. Это я с ним проведу еще политбеседу на тему: "Для чего бойцу Красной Армии необходима голова?". Вместо "Спокойной ночи, малыши!". Каску носить или чтобы соображать, этой самой головой, хоть иногда. Кстати, а я чего стою, как дурак? Нужно срочно успокоить Аню и сообщить ей, о последних изменениях, в нашей военной жизни. И, как можно быстрее, часики-то ведь тикают!'

— Аня! Все в порядке, я живой, как видишь! Перестань, сейчас же, не плачь пожалуйста! Слышишь? Все хорошо, ребята мои, тоже живы, привет тебе передают. Нас здесь оставляют, будем пока в разведвзводе. Завтра присягу примем и станем настоящими бойцами РККА. Это мне сам комбат сказал, хотя бы в этом наша судьба прояснилась. Так что, все нормально. Увидимся еще, обязательно! Подожди, дай-ка я эти котелки поставлю куда-нибудь в сторонку.

Быстро пристроил кашу прямо на полевую кухню, на какой-то большой железный ящик. Осторожно, как приказывал Зиновьев, поставил вещмешок, прямо возле колеса и, наконец от всей души, по-настоящему, обнял мою дорогую зеленоглазку.

Святым я не был. Нет. Отказываться глупо, разные истории случались, иногда, в моей непутевой жизни. И девчонки были, и дискотеки и все остальное, по списку, но то, что я ощущал сейчас, было каким-то другим, абсолютно незнакомым мне чувством. Оно, заставляло трепетать все мое существо, буквально с головы до пят. Невыразимая простыми, человеческими словами радость и нежность. Но, вместе с тем, душу пронзал и неведомый прежде страх, боязнь навсегда потерять то, что подарила мне судьба. Сжимая в своих объятьях это маленькое, доверчивое, теплое чудо, я никак не мог разобраться — что же это со мной происходит? А может и не нужно ни в чем разбираться? Может просто жить и все?

* * *

Прошло, всего, минут пять-семь, но по моим ощущениям, время как бы замедлило свой ход. Я, конечно, мог бы простоять вот так, в обнимку с Аней, хоть всю ночь напролет, слушая соловьиные трели, да редкие пулеметные очереди, глухо, почти не слышно доносящиеся откуда-то издалека. Но, правда жизни была сурова и беспощадна, она, словно неведомой природы импульс, пронзала мозг и твердила о том, что все на свете, рано или поздно, проходит безвозвратно. И я с горечью сознавал, что время, отпущенное нам Судьбой, в лице сержанта Зиновьева, увы, подходит к концу.

— Ты ранен? — в голосе Анны слышались волнение и тревога. Это она нащупала повязку на плече и теперь, пытаясь заглянуть мне в глаза, ждала ответа на свой вопрос.

— Да, ерунда! Пустяки, ничего страшного, просто царапина. Как говорится, до свадьбы заживет! — как можно более небрежным тоном поспешил я успокоить девушку.

— Аня, дорогая! Мне так много нужно тебе сказать! Но сейчас, наверное, не получится, потому, что нам с сержантом нужно возвращаться. Ты давай, не раскисай тут! Успокойся, пожалуйста. Верь мне, Анечка, все будет хорошо.

Терпеть не могу, когда при мне плачут. Особенно, когда плачут красивые девушки. Тем более, если причиной слез, в некотором роде, являюсь я сам. Надо ее как-то успокоить. Нехорошо, ведь, расставаться на такой ноте. Вернее, с таким паршивым настроением. И вроде бы давно известно, что словами горю не поможешь, но с другой стороны, говорят, что женщины любят ушами. Это у нас, у мужиков, якобы, путь к сердцу лежит через желудок. Хотя, лично я, в этом сильно сомневаюсь.

В общем, и у меня нервы оказались не железными. Чтобы, прекратить это 'слезокапство', я, в каком-то сумасшедшем порыве, принялся целовать ее лицо. Влажные щеки, блестящие в лунном свете зеленые глаза, горячие губы с солоновато-горьким привкусом слез. Ее, какая-то необыкновенная, детская доверчивость, кристальная чистота влюбленного сердца, сбивали меня с толку и не давали поселиться в моей душе ничему плохому. Наоборот, во мне, с помощью этой хрупкой девушки, взрастало и укреплялось неведомое мне прежде чувство — чувство ответственности за любимого человека. Желание, заслонить его собой от любой беды и если нужно, то не колеблясь ни секунды, отдать за него свою жизнь.

Она прижалась щекой к моей груди, а я гладил ее по голове, как ребенка и с наслаждением вдыхал пряный запах Анютиных волос. Вроде успокоилась, немного. Вот и ладно, вот и хорошо. Ох уж мне эти страдания!

— Слушай, Ань! Ты, если сможешь, приходи завтра к нам на присягу. Там еще комиссар наш, будет какой-то приказ зачитывать, всем бойцам и командирам батальона. Если не получится, то вечером я постараюсь отпроситься у Зиновьева и встретимся здесь, на этом самом месте. Хорошо? Анечка, радость ты моя! Не грусти, не надо. Все будет просто замечательно, вот увидишь! Главное, что мы с тобой нашли друг друга. Главное, что я…

— Андрей! — вот и Михаил подал голос и как всегда, в самый интересный момент. — Заканчивайте, там, уже. Нужно идти, а то старшина сейчас завалится спать, так его потом из пушки не разбудишь!

— Иду, товарищ сержант! — отозвался я. Крепко поцеловав на прощанье Анюту, наклонился и шепнул ей прямо в ухо: — Главное, что я люблю тебя!

Попрощавшись с Аней и поваром, мы с Зиновьевым поспешили к старшине. Я совсем уже было расслабился после удачного свидания, и разум мой парил где-то там, на недосягаемой высоте, за облаками. Из головы вылетело абсолютно все — война, наша сегодняшняя стычка с диверсантами, голодные товарищи, да и вообще все на свете. На "автомате" бреду вслед за сержантом и думаю о "небесных кренделях". Но, Михаил постарался спустить меня с небес на грешную землю, начав задавать какие-то вопросы. Я даже сначала не понял, о чем он спрашивает. И, только после того, как Зиновьев, во второй раз, задал один и тот же вопрос и не услышал ответа, у него появилось подозрение, что я, скорее всего, просто ни хрена его не слушаю.

— Андрей! Ты меня слышишь? — забеспокоился Михаил.

— А? Что? — я постарался "переключить" мозги, пытаясь вникнуть в то, о чем меня спрашивал сержант.

— Боец Калмыков! Оглох ты, что-ли?

— Извини, пожалуйста, задумался. У меня бывает такое, иногда. Так что там тебя интересует?

— Я спросил тебя, а ты молчишь в ответ. У вас с ней, все серьезно, с девушкой этой? Хотя, если не хочешь, можешь не отвечать.

— Честно сказать, сам не знаю. Со мной такого раньше никогда не случалось. Веришь, как только увидел ее, у меня внутри что-то перевернулось. Раз, и все! Понимаешь? Не могу даже слов подобрать, чтобы описать, что я сейчас чувствую.

— Да, — тяжело вздохнул сержант, — все ясно. Тяжелый случай. Причем, лечению не поддается, медицина тут бессильна. Ладно, пойдем. Мы и так, из-за твоих страданий, уйму времени потеряли.

До землянки старшины добрались достаточно быстро и будить его не пришлось, так как мои товарищи нас немного опередили. Оказывается, совещание в штабе еще не закончилось, и Александров, чтобы не терять время, распорядился отправить Николая и Витьку, во главе с сержантом Тимофеевым, к старшине. Они должны были получить все, что им причиталось, а заодно, и на нашу с Зиновьевым долю. Так что, когда мы с Михаилом прибыли, все было уже получено и счастливые обладатели новенького обмундирования, нагруженные, как вьючные лошади, дружной толпой покидали землянку старшины Зверева.

— Ребята! Вот здорово, что мы вас встретили! Подождите немного, мы сейчас тоже, получим форму и вместе пойдем, — обрадовался я.

— Скажи спасибо, мы и на вас уже получили, — отозвался Витька. — Хотя, можете не благодарить, лучше помогите донести.

— Насчет донести, наверное не получится. Видишь, у нас и так все руки заняты, — ответил я товарищу.

Михаил подошел к Тимофееву и что-то сказал ему на ухо, после чего, обратился ко мне:

— Андрей! Отдай вещмешок сержанту, он один, у нас, ненагруженный остался. Заодно и кашу. А ты, возьми что-нибудь у ребят.

Я, без лишних сожалений, расстался со своей ношей, взамен получил мешок, с чем-то мягким на ощупь, и пару сапог.

— Все, можем выдвигаться. Лейтенант просил передать, что задержится, подойдет чуть позже, — сказал Тимофеев Зиновьеву.

— Все, значит все. В колонну, по одному, становись! В расположение взвода, шагом марш! — усталым голосом скомандовал Михаил. И мы организованно, как и подобает бойцам Красной Армии, потопали вслед за Тимофеевым. Замкомвзвода шел позади нашего небольшого отряда.

Глава 12

Добираться до расположения разведвзвода, нам пришлось по узкой тропинке, петляющей через довольно-таки густой лес. Луна, временами, пропадала за тучами, и тогда становилось совсем темно, как говорится — " не видно ни зги". Поэтому, чтобы не сбиться с пути, приходилось все время внимательно наблюдать за идущими впереди товарищами и стараться не отставать от них. Но я не боялся отстать от группы, ведь за спиной, буквально в нескольких шагах, двигался Михаил, а уж он, наверняка, не даст мне заблудиться, в этом незнакомом и мрачном лесу.

В одном месте, сержант Тимофеев передал по цепочке сообщение, мол, "осторожней, смотрите внимательно под ноги". Оказывается, нужно было перебраться через неглубокую протоку, по довольно шатким, бревенчатым мосткам. Слева, за колеблющейся, даже от небольшого ветерка, стеной камыша, в свете вновь показавшейся на небе луны, блеснула водная гладь. Чувствовался, весьма своеобразный запах, который всегда присутствует на берегах стоячих водоемов "аромат" гниющих водных растений, тины и просто какой-то болотной сырости. Следует добавить, сюда же, непрерывный и очень противный комариный писк под ухом, для полноты картины. Пока движешься, еще терпимо, но стоит хотя бы на секунду остановиться, как эти маленькие кровожадные твари, тут же впиваются в тебя своими тоненькими хоботками, стремясь досыта напиться твоей кровушки. Да, комарья здесь богато!

Судя по всему, это одно из огромного количества больших и маленьких озер, разбросанных по здешним лесам на довольно внушительной площади. Стародонье — такое название этих мест я слышал в своем времени. Весной, в половодье, все озера соединялись с Доном, промывались и наполнялись свежей водой, а так же заходила с вешней водицей и рыбка, большая и маленькая. Но сейчас — вторая половина лета, конец июля, жара днем стоит несусветная, поэтому озера находятся в своих берегах и протоки, соединяющие их с рекой, сильно обмелели.

Удачно перебравшись через водную преграду, мы продолжили наш путь, шагая вдоль берега неизвестного озера и, примерно через десять минут, были уже на месте. Об этом нам возвестил суровый голос часового, внезапно раздавшийся из темноты, ничего оригинального, все как обычно:

— Стой! Кто идет?

И, так как мы по инерции остановиться сразу не смогли, тут же прозвучали следующие, не менее знакомые слова:

— Стой! Стрелять буду!

И многозначительное клацанье, скорее всего затвора. Правда я не разобрал чего — автомата или винтовки? Хотя, какая разница, пришлось волей-неволей исполнять то, чего от нас требовал часовой. А он, молодец однако. Бдит, как положено, и Устав караульной службы знает хорошо.

Когда наш отряд остановился, отозвался Тимофеев, так как шел впереди, пояснив "человеку с ружьем", кто мы такие, сколько нас, откуда и куда направляемся.

Ясное дело, что Тимофеева и Зиновьева, часовой знал очень хорошо и в лицо, и по голосу, но не доверяя на слово, решил подстраховаться. Что правильно, в принципе. Опять же, все строго по Уставу. А что? В километре, за рекой — противник, по лесу могут шнырять вражеские разведчики, что уже подтвердило наше столкновение и перестрелка с ними. Да еще гибель двоих и ранение трех бойцов из этого самого разведвзвода, в котором без сомнения числился бдительный часовой. Так что, мы претензий не имеем, все как положено. Поэтому, узнав, что идут сержант Тимофеев, замкомвзвода Зиновьев и пополнение, в количестве трех человек, часовой все сделал верно. Следующая команда, которую мы услышали, была такая:

— Сержанты Тимофеев и Зиновьев, ко мне! Остальные на месте!

Порядок есть порядок, сержанты подошли, объяснились с часовым и только после этого, нам разрешили следовать дальше, в расположение взвода пешей разведки. Хотя, расположение, это слишком громко сказано. На небольшой поляне находились две землянки, которые мы, вначале, попросту не заметили. И три каких-то шалаша, вроде тех, что устраивают для временного проживания косари на сенокосе. Мы и землянки прошли бы в темноте и не заметили, если бы из одной не вышел, по какой-то надобности, уже хорошо знакомый нам Сидорчук.

— Товарищ сержант! Наконец-то вы появились. Ребята заждались уже, но без вас начинать не хотели, — обрадовался Сидорчук, увидев наш небольшой отряд. — А где же командир?

— Тут такое дело, Николай. Ты передай там остальным, что лейтенант немного задержится, его комбат к себе вызвал. Так что, придется еще с полчасика обождать. Нехорошо, как-то, без командира начинать, — попросил Михаил, и обратился к Тимофееву, — Степан! Ты ступай с Сидорчуком, сделайте все как полагается, на стол накройте. Под твою ответственность. Чтобы, когда лейтенант придет, все было готово. Ну, в общем ты меня понял. Вот, держи узелок, там, по-моему, тоже харчи какие-то. Лидия Ивановна передала. А вещмешок, давай-ка сюда. Я пока ребят пристрою и мы, чуть позже, вместе подойдем. Надо будет товарищей наших помянуть, как положено.

— Хорошо. Все сделаем, только не задерживайтесь, — ответил Тимофеев, снимая с плеча вещмешок и протягивая его Михаилу. После чего, они с Сидорчуком скрылись в землянке, откуда приглушенно доносились голоса, о чем-то спорящих между собой разведчиков.

Озадачив часть личного состава, Зиновьев занялся нами:

— Ну что? Пойдемте ребята, покажу, где вы сегодня спать будете и, пройдя буквально метров пятнадцать, спустился во вторую землянку, не забыв предупредить нас о ступеньках, чтобы ноги не переломали напоследок.

Спустившись первым, он приоткрыл брезентовое полотно, заменявшее дверь и хотя, свет изнутри был довольно тусклым, нам все же удалось осторожно сойти по действительно крутым ступенькам. Наконец-то мы очутились в том месте, которое должно было стать нашим "домом", по крайней мере, на ближайшее время. Слишком далеко в будущее заглядывать не хотелось. Так как, за последние сутки, судьба наша выделывала такие повороты и зигзаги, что строить какие-либо долгосрочные планы, в нашем положении, было занятием весьма неблагодарным. Если не сказать — просто бесполезным. Нет, всеобщее будущее, в Мировом масштабе, мы конечно знали. Про День Победы, про наше контрнаступление, окружение и капитуляцию 6-й немецкой армии под Сталинградом, и еще много чего, вообще. Но в частности, именно нашего будущего, на ближайшую неделю, хотя бы, мы не знали абсолютно. Даже и не догадывались. А может, оно и к лучшему? Потому что, кто много знает, тот хреново ночью спит.

Размером наша землянка была раза в два побольше, чем у старшины и Лидии Ивановны. Довольно просторная, почти такая же, как та, в которой размещался штаб батальона, только обставлена она была немного иначе.

Напротив входа, торцом к противоположной стене, располагался стол, для сидения использовались лавки, стоявшие с обоих сторон во всю длину стола. Вдоль стен, справа и слева, были оборудованы двухъярусные нары, для личного состава. За столом, без головного убора, сидел довольно молодо выглядевший, белобрысый лейтенант, который что-то сосредоточенно писал. Он, видимо, был так сильно увлечен своим занятием, что в первые несколько секунд, просто не обратил на нас никакого внимания. Парень, похоже дежурный, по крайней мере, мне так показалось. На столе перед ним лежала новенькая фуражка, стоял телефон и он, при свете коптилки, занимался какими-то бумажными делами. А может, письмо домой писал, пользуясь свободной минутой. Но когда, мы всей толпой ввалились в землянку, со своими тюками, он, увидев нас, быстро вскочил из-за стола и живо ухватился за автомат, стоявший под рукой, справа у стены. Казалось, еще немного, и он "прострочит" нас из этой "швейной машинки" с прикладом.

Вид у него был и воинственный, и одновременно комичный. Но, когда на тебя направлен ствол настоящего, а не игрушечного оружия и неизвестно, что в следующее мгновение этот решительный парень может выкинуть от неожиданности, сразу становилось как-то не до смеха.

Замешательство длилось несколько секунд, мы застыли на месте как вкопанные, лишь Михаил, не теряя присутствия духа, разрядил ситуацию, доложив по всей форме:

— Товарищ младший политрук! Сержант Зиновьев с пополнением, в количестве трех человек, прибыл в ваше распоряжение!

Произнес он эту речь бодро-весело и, по-моему, даже с некоторой долей иронии. Как ни странно, его слова подействовали на лейтенанта благотворно. Давно ведь известно, что добрая шутка и юмор, почти всегда помогают в трудных жизненных случаях. И лишь иногда, столкнувшись с людьми, у которых с чувством юмора не все в порядке, можно, безусловно, и по физиономии получить. Или очередь из ППШ. Это случается редко. Но случается.

Узнав Зиновьева, лейтенант успокоился, опустил оружие и, стараясь придать себе строгий командирский вид, взял со стола фуражку и водрузил на голову. После чего, ответил сержанту:

— Ну, нельзя же так, товарищи! Вы разве не знаете, что у нас тут случилось? Повсюду вражеские диверсанты рыщут, поэтому необходимо проявлять неусыпную бдительность. А вы завалились толпой, как будто, так и надо! Я же ведь мог и выстрелить. Скажите спасибо, что у меня нервы крепкие и выдержка железная!

— Спасибо! — Михаил устало улыбнулся, — Знаем мы прекрасно обо всех сегодняшних событиях, причем не понаслышке. Как- никак самим пришлось в них участие принимать. И стреляли в нас эти враги, но к счастью, ничего у них нынче не вышло. Вы лучше посмотрите, какое нам комбат пополнение прислал, познакомьтесь с ребятами. Вот братья Калмыковы — Андрей, Николай и Виктор Хлебников.

Представив всех по очереди, Зиновьев познакомил нас с лейтенантом:

— А это — наш комсорг, младший политрук Андрей Смирнов. Гроза всех неохваченных поручениями комсомольцев! Он у нас недавно, меньше месяца, но характер и настойчивость проявить уже сумел.

Смирнов снял фуражку, поставил на место автомат, как-то по-дружески улыбнулся нам и первым делом поинтересовался:

— А вы комсомольцы, ребята?

За всех, как обычно, пришлось отдуваться мне, так как мои товарищи предпочитали дипломатично помалкивать:

— Да, товарищ младший политрук, мы комсомольцы. Только у нас загвоздка одна приключилась. Документы наши сгорели при авианалете. Все подчистую. Так что, мы теперь больше на беспризорников смахиваем.

— Ну, это дело поправимое. Документы со временем восстановим. Вот повоюем вместе, посмотрим как вы себя в бою покажете, а там, глядишь все и образуется.

— Слушай, Андрей, — обратился к комсоргу Зиновьев, — ты ведь только сегодня, вместе с комиссаром в батальон вернулся? Поэтому, кое-что обо всем, что случилось за последние сутки, еще не знаешь. Так вот я, как коммунист и старший твой товарищ, тебя, кандидата в члены ВКП(б), кратко проинформирую о некоторых фактах. Ребята эти, сегодня, боевое крещение уже приняли. Во-первых, вчера ночью, под вражеским обстрелом, сумели не только сами переправиться на нашу сторону, но и спасли жизнь сержанту Свистунову. Во-вторых, это именно они помогли обнаружить и принимали участие в сегодняшнем задержании вражеских агентов. И показали себя, я считаю, с самой лучшей стороны. Причем Хлебников Виктор, вовремя передал мое сообщение о диверсантах лейтенанту Александрову, а затем, в составе отделения сержанта Тимофеева, прибыл к нам на помощь. Николай Калмыков, рискуя жизнью, отвлекал на себя внимание врага, умело действовал гранатами и вообще, оказался на редкость смелым и бесстрашным товарищем. Ну, а про Калмыкова Андрея, отдельный разговор. Он, вместе со мной, принимал непосредственное участие в задержании немецких агентов. Когда я очнулся, после ранения, именно он разоружил двух захваченных диверсантов, а одного, из числа двух скрывшихся, ранил. И сам был легко ранен в ходе перестрелки. Хотелось бы также, особо отметить, что столкнулись мы с врагом матерым, коварным и очень хорошо подготовленным, о чем свидетельствуют потери, понесенные отделением Тимофеева. Об этом, я надеюсь, тебе уже известно. А подробнее, этот случай мы обсудим все вместе, чуть позже, когда вернется Александров из штаба. Ну и помянем наших погибших товарищей. Сам знаешь, такой обычай, тут никуда не денешься. Так что, комсорг, за этих ребят, я готов поручиться.

Пока Зиновьев расписывал, какие мы надежные и здоровские парни, младший политрук сначала смотрел на нас удивленно и недоверчиво, затем в глазах его заблестели отчаянно-озорные искорки. Вот он — комсомолец-доброволец! Вот он — настоящий, живой энтузиазм! "Сейчас, похоже, воспитывать начнет, по горячим следам!" — мелькнула в моей голове дурацкая мысль. Ну и точно, я оказался прав!

— Это же очень здорово, товарищи! Просто замечательно! Про вас нужно написать заметку в нашу дивизионную газету! Ну а то, что вы в схватке с коварным врагом не растерялись, не дрогнули, все это, вам ребята, обязательно зачтется, я обещаю! Хорошо, что вас к нам, в разведку, определили. Коллектив у нас небольшой, но боевой и дружный. Комсомольцев правда маловато, но теперь, как говорится, нашего полку прибыло! Кстати, кто мне скажет, сколькими орденами и за что, награжден Ленинский комсомол?

Да. Это был вопрос на засыпку. В наше время, орденов у комсомола насчитывалось пять или шесть, точно не помню. А сколько их было в 1942 году, хоть убей, не знаю. Пауза затягивалась, нужно срочно как-то выкручиваться. Вот ведь, младший политрук, подловил-таки! Смотрит на нас своими честными-пречестными голубыми глазами и ждет ответа. " — Как же так? Ай-яй-яй! Не знать таких простых и всем известных вещей! Стыдно, товарищи! А еще комсомольцы!", — как бы говорит его взгляд. Прямо совестно стало, за свою политическую безграмотность.

Я уже хотел было сослаться, по привычке на контузию. Мол, тут — помню, тут — не помню, и все такое, но помощь пришла с неожиданной стороны. Выручил Витька:

— Первым — орденом Красного знамени, Ленинский комсомол был награжден в 1928 году, за боевые заслуги в годы Гражданской войны. Вторым — орденом Трудового Красного знамени, комсомол наградили в 1931 году, за проявленную инициативу в деле ударничества и организации социалистического соревнования, обеспечившее успешное выполнение планов Партии и правительства в первой пятилетке.

" Вот, дает! Шпарит, как по-писанному!" — обрадовался я. Но увидев, что Витька не собирается останавливаться на достигнутом, набрал побольше воздуха и уже открыл рот, чтобы продолжить свой увлекательный доклад, у меня мелькнула совсем другая мысль: " — Все пропало! Сейчас этот чудик выложит по простоте душевной все, что ему известно о комсомоле и его наградах, вплоть до наших дней. В общем, выдаст нас "с потрохами" ".

От волнения у меня даже лоб слегка вспотел, и по спине побежали мурашки. В горле запершило, я громко прокашлялся, тем самым пытаясь предупредить Витьку, чтобы он чего лишнего не наболтал.

Смирнов же, с явным удовольствием уставился на нашего товарища, очень складно излагающего про боевые и трудовые заслуги комсомола. А я с ужасом ждал, что вот сейчас этот "активист", Витя Хлебников, завершит свой рассказ тремя орденами Ленина и орденом Октябрьской революции. Но вновь, помощь пришла, откуда не ждали. Зиновьеву, видимо, надоело слушать это "Что? Где? Когда?", и он решил прервать на время эту увлекательно-познавательную викторину:

— Товарищ Смирнов! Имейте же вы совесть, в конце концов! Они и так уже сегодня натерпелись, с непривычки. И вообще, нам не мешало бы привести себя в порядок, обмыться, переодеться. Меня, допустим, в санвзводе перевязали по-человечески, а вот Андрея, тезку вашего, — он указал на меня, — тоже зацепило сегодня. Так что, нужно обязательно повязку сменить, думаю, с этим мы сами справимся. Да и голодные все, порубать бы не мешало. А вы сразу, с комсомольскими делами навалились.

— Ну, хорошо же ведь товарищ ответил! Подучим немного, проведем среди бойцов воспитательную работу, и вот, почти готовый помощник мне. А то я бьюсь тут, один, как рыба об лед, — ответил ничуть не смутившийся Смирнов. Он прошелся перед нами по землянке с задумчивым видом, затем, словно очнувшись от сна, посмотрел на нас так, будто только сейчас увидел и сказал:

— Ну что же вы застыли, словно неживые? Располагайтесь, ребята, чувствуйте себя как дома! Товарищ сержант, покажите бойцам свободные места. Мойтесь, приводите себя в порядок. В общем, отдыхайте, пока командир не вернулся.

Насчет 'отдыхайте', это Смирнов хорошо сказал, и долго уговаривать нас ему не пришлось. Места в землянке достались, скорее всего, от тех разведчиков, что погибли сегодня, и было как-то немного не по себе. Какое-то странное, гнетущее душу предчувствие проскочило на миг в моей душе, но в принципе, человек я все-таки не суеверный, поэтому, стряхнув невеселые мысли, стал устраиваться на новом месте. Свалив на свободные нары наше имущество, мы бодрой рысью заторопились вслед за сержантом на озеро, или протоку — кто их тут разберет! После такого сумасшедшего дня, помыться следовало обязательно. И для чистоты, в смысле гигиены и так вообще, для бодрости духа.

Охлынулись по-быстренькому. Сверху водичка была что надо, нагрелась за день, как парное молоко, а вот пониже колен, аж ступни сводило, до того холодная оказалась, видимо, родники под берегом бьют, но настроения нам это нисколько не испортило. Наоборот, взбодрились, как следует и всю дневную усталость как рукой сняло.

Хорошо, однако! Словно и нет на свете никакой войны, но это чувство было весьма обманчивым. Война, время от времени, все-таки напоминала о себе, то отблеском осветительных ракет, на занятом противником берегу, то длинной пулеметной очередью, где-то справа, ниже по течению. В темном ночном небе снова, низким басом прогудели бомбардировщики. Я по звуку определять не могу, не специалист еще, 'наши' самолеты пошли или немецкие, но Зиновьев объяснил авторитетно, что это 'фашистская сволочь' возвращается с бомбежки и даже марку этой 'сволочи' назвал — 'Ю-88'. Спорить не буду, все-таки Михаил — товарищ опытный, не первый год воюет, поэтому не доверять ему, было бы глупо с моей стороны.

После купания, в землянке, пока товарищи мои переодевались, Зиновьев перевязал мне руку чистым бинтом, не забыв положить на рану лист подорожника. Говорят — помогает. Пока я натягивал чистое белье, меня снова посетили какие-то дурацкие мысли, из разряда заупокойных. О том, что русские воины, одеваются во все чистое, когда предстоит тяжелый бой, и возможность остаться в живых, катастрофически стремится к нулю.

' — Вот же пропасть, какая! Хватит думать о всякой чепухе, возьми себя в руки! — как мог, старался я подбодрить себя, чтобы выбросить из головы всякие глупые мысли. — Ясное дело, что рано или поздно умрем мы все, но каждый — в свое время, в своем месте и по индивидуальной причине. И причин этих, в данном месте и в данное время, хоть отбавляй! Можно, к примеру, попасть под бомбежку или минометный обстрел. Или пресловутая шальная 'пуля-дура'. Да мало ли, каких еще сюрпризов приготовила война простому человеку в солдатской одежке! За ней не заржавеет! Приходит старушка в белом саване, берет тебя своей костлявой ледяной рукой за горло и тут уж отказываться как-то некультурно. Она говорит тебе: ' — Пошли!', и ты идешь за ней следом. Молча и покорно. Да! Что за хреновина нынче в голову лезет? Выспаться нужно срочно, это все нервы шалят. А так-то, если подумать хорошенько, за правое дело и помереть не страшно. По-глупому не хочется пропасть. Вот в чем штука!'

Переодевшись, мы втроем вместе с Михаилом решили отправиться в соседнюю землянку. Все-таки нас там народ заждался. Смирнов же, остался дежурить у телефона, опять погрузившись в комсомольскую 'бухгалтерию'. Уходили мы на озеро, он писал, пришли, переоделись, собрались уходить, а он по-прежнему, продолжал заниматься своими делами, не обращая на нас абсолютно никакого внимания. У порога Зиновьев обернулся:

— Товарищ лейтенант! Пойдемте с нами.

Комсорг, не отрываясь от бумаг, коротко бросил в ответ:

— Немного осталось. Позже подойду. Пришли мне кого-нибудь на телефоне подежурить.

— Хорошо, — сказал сержант, — я сейчас Шмакова озадачу. Он, кажется, свою норму на сегодня выбрал.

* * *

В блиндаже разведчиков было ужасно накурено. Действительно — хоть топор вешай, честное слово! Обстановка внутри помещения была такая же, как и в том, откуда мы только что явились, только стол — длиннее и стоял он, почему-то не вдоль, а поперек. За столом, у дальней стены — лавка. Местный интерьер дополняли висящие на стене автоматы, плащ-палатки и вещмешки, некое подобие оружейной пирамиды в углу, а также Игорь Шмаков, сидящий по-турецки на своем месте и старательно пришивающий оторванные пуговицы к вороту гимнастерки. Остальные разведчики, в ожидании предстоящего мероприятия, старались расположиться как можно поближе к накрытому столу. У них уже давно все было приготовлено, ждали только нас с Михаилом, да лейтенанта Александрова. Перед нашим приходом бойцы, видимо, что-то бурно обсуждали, но когда мы вошли, разговор внезапно оборвался. Все уставились на нас, как будто в первый раз увидели, продолжая нещадно дымить своими самокрутками.

— Так! — нарушил тишину Зиновьев, — Кончай смолить в помещении! Накурили тут, понимаешь, дышать нечем! Все у вас готово?

— У нас-то, давным-давно все готово, — недовольный чем-то, буркнул из своего угла Шмаков. — А вас вот, не дождешься! Да еще и лейтенант где-то застрял.

— Ты поговори у меня! Разговорчивый какой нашелся! — раздался суровый голос сержанта Тимофеева, — Расскажи лучше, кто это тебе пуговицы с корнем повыдирал? Ну, что молчишь, как воды в рот набрал? Вот отправлю тебя сейчас в дозор, на реку, там намолчишься вдоволь!

— Всегда у вас так! Как за языком сходить — Шмаков, в дозор — Шмаков, достать чего-то нужно — опять Шмаков! Что я такого сказал-то? — от всей души возмутился Игорь. — Я свою смену честно отдежурил и вообще, товарищи, очень кушать хочется.

— Я тебя последний раз спрашиваю! — повысил голос Тимофеев. — С кем и где ты успел поцапаться? Отвечай сейчас же! Говорил я Александрову, зря он тебя перед начальством выгораживает. Хлебнет он еще из-за тебя лиха, помяните мое слово! Молчишь? Ну и ладно. Собирайся, значит в дозор, друг ситцевый, если не желаешь с нами по-хорошему разговаривать!

— Отставить дозор! — возразил Зиновьев. — Я ему другую, непыльную работёнку подыскал.

Шмаков быстро понял, что отказываться от предложения замкомвзвода, в его положении на данный момент, было бы, по крайней мере, глупо. Взволнованным голосом Игорь пообещал:

— А я что? Я ничего. Если что, вы же знаете, товарищ сержант, я всегда готов!

К чему он там был готов, мы так и не узнали, потому что Михаил вытянул вперед ладонь, как-бы стараясь остановить поток Шмаковского красноречия, спокойно так сказал:

— Ты, вот что. Руки в ноги и дуй к Смирнову. Подежуришь пока на телефоне, — и видя, что Шмаков собрался что-то возразить, добавил, повышая голос. — Ты, Игорек, на сегодня 'наркомовскую' норму даже перевыполнить умудрился. Посмотришь — вроде неплохой боец, разведчик, можно сказать — отличный! Цены бы тебе не было, если б не это дело, — и Зиновьев щелкнул себя пальцем по горлу. — Ты ж ведь до войны, насколько мне известно, стахановцем был, работал, стало быть, ударно. Что же ты наш взвод теперь позоришь? Подрался ты с кем или как?

— Да никакой он не стахановец, он у нас — стакановец! — вставил в речь сержанта кто-то из разведчиков. — Большой специалист по стаканам!

Раздался дружный хохот и под его раскаты, немного смущенный Шмаков, стал быстро натягивать починенную гимнастерку.

— Вы не очень-то радуйтесь! Вот нагрянет сейчас начальство, тогда и насмеетесь вдоволь!

С этими словами он направился к выходу, но его остановил Тимофеев, которому не давала покоя одна мысль.

— Ты, Шмаков, зря обижаешься на нас. Мы для твоей же пользы тебя воспитываем.

— Что я вам, школьник что ли? Воспитатели, тоже мне, нашлись.

Тимофеев не отставал:

— Ну, если ты не школьник, тогда расскажи нам, друг любезный, кто тебе пуговицы оторвал. А то, что ты начальством грозишься, так это ты зря. Лейтенант наш, он хоть и начальство над нами, но человек хороший и наказывать, за просто так, никогда не станет.

— А я не про лейтенанта нашего вам толковал. Это, между прочим, к моим пуговицам непосредственное отношение имеет. Я же начал рассказывать, а вы — гы-гы-гы! Ну, смейтесь, смейтесь! Мне эти пуговицы, если хотите знать, капитан особист, из штаба фронта, открутил! Вот! Вернее не сам он, а один из двух сержантов, что при нем находились. Здоровые такие ребята. Так что, продолжайте веселиться, а я пошел. Некогда мне тут с вами лясы точить.

Улыбка застыла на лице у Тимофеева и, после слов Шмакова, начала постепенно сходить, уступая место выражению глубочайшего недоумения.

— Постой, постой! Какой капитан, из какого штаба? Откуда он тут взялся? Мы с Зиновьевым, час еще не прошел, как от нашего начальства вернулись, так не было никакого разговора, ни про какого капитана, тем более из штаба фронта. Хотя….

Тут он сделал небольшую паузу, поскреб пятерней затылок, после чего глубокомысленно изрек:

— Начальство, на то и начальство! Оно перед нами отчитываться не обязано!

Пока Тимофеев все это говорил, Шмаков, думая, что 'лекция' окончена, собрался тихонько проскользнуть на выход. Но, не тут-то было. В разговор вступил Зиновьев и продолжил 'пытать' незадачливого искателя приключений на свою 'пятую точку'.

— Шмаков, подожди немного! Ну-ка, четко, внятно и по порядку! Где ты встретил это 'начальство', кто они такие и чего от тебя хотели? Как выглядели? Документы предъявляли или нет?

— Как выглядели? Обыкновенно. Капитан и два сержанта. Темно было, я особо не приглядывался.

— Постарайся вспомнить, Игорь. Может, спрашивали они тебя о чем-то? Фамилии какие-нибудь называли? Чем вооружены были?

— Ну, сержанты, оба с автоматами. Говорю же, здоровые такие лбы. Кстати, у капитана тоже автомат на плече висел. О! Вспомнил! Все трое с вещмешками. Я еще подумал тогда, зачем капитану-то с таким баулом таскаться? И еще, один из сержантов, похоже вологодский. По крайней мере, мне так показалось. Фамилий никаких не называли. Угораздило же меня попасться им поперек дороги! Спрашивали о чем? Как к штабу пройти.

— И ты им, вот так вот, первый раз увидев, все и выложил?! — вскричал Тимофеев.

— Да что я, совсем дурной что ли? Нечего было меня за шиворот так хватать! Пусть им теперь кто-нибудь другой дорогу показывает. Я их в сторону кухни отправил. Побродят немного в потемках, а там может, кто и подскажет. Одна беда, — вздохнул Шмаков, — на глаза мне им теперь, попадаться никак нельзя. Как бог свят, влетит от этого капитана на всю катушку! Уж больно он суровым мне показался.

— Да, дела! — удивлено протянул Тимофеев и вопросительно посмотрел на Зиновьева. Тот молчал, явно о чем-то задумавшись.

— Товарищ сержант! Я еще вспомнил! — память у Шмакова постепенно просветлялась. — Они еще спрашивали, как пройти к санчасти. Хотя на больных эти трое, вовсе непохожи.

Вот тут и до Зиновьева что-то начало доходить, и он хотел сказать нам нечто важное, но в этот самый момент, нечто важное нам сообщил комсорг Смирнов. Он влетел в землянку как ураган и прокричал команду:

— Взвод! В ружье!

И глядя на обоих сержантов, стоящих вместе со Шмаковым посреди блиндажа, довел до них чрезвычайные известия:

— Звонил Александров. Приказал в темпе собрать группу, из свободных от наряда бойцов и выдвигаться к штабу. И как можно быстрее. Всем получить оружие и боеприпасы. Усилить бдительность. Предупредить часовых, о возможном появлении в нашем тылу диверсионных групп противника.

В блиндаже все пришло в движение. Быстро, привычно, без излишней суеты, бойцы разведвзвода принялись разбирать оружие и все, что было нужно для выполнения внезапно поступившего приказа. Михаил спросил у комсорга:

— Это все? Больше ничего лейтенант не передавал?

Смирнов растерянно развел руки:

— Вроде все. Сказал только, что бы поскорее выдвигались. Больше ничего.

Зиновьев приказал Тимофееву:

— Собирайтесь, стройтесь, пожевать что-нибудь с собой возьмите. Давай, Степа, действуй!

Затем, повернувшись к нам, сказал:

— Ребята, извините, ужина не будет. Возьмите там, со стола, кто что хочет. Может, выдастся свободная минута, позже пожуем.

'Все ясно, — подумал я. — Ужин наш накрылся медным тазом. Как, впрочем, и надежда хоть немного отдохнуть. Но, тут уж ничего не поделаешь. Надо, значит надо'.

— Идите в землянку, ждите меня там. Я здесь управлюсь, а потом с вами разберемся, — сказал Зиновьев и, обернувшись, позвал Шмакова. — Игорь! Бери все что нужно и ступай с ребятами. Для вас отдельное задание будет.

Шмакова было не узнать, он преобразился буквально за какие-то несколько секунд, которые прошли с того момента, как была подана команда: ' — В ружье!'. Первым делом он, довольно оперативно, пока остальной народ разбирал у пирамиды оружие, смел со стола в свой сидор, пару буханок хлеба, две довольно объемистые жестяные банки (скорее всего с тушенкой). И так, кое-что по мелочи, что под руку попалось: огурцы, лук, а так же умело и главное быстро отрезанный кусочек сала. К закуске Шмаков был явно неравнодушен, поэтому, он с нее и начал. Было заметно, что быстрые сборы в дорогу, для него являлись делом привычным, долго ждать нам не пришлось. Буквально через пару минут, с автоматом на плече и вещмешком в руках, он уже вовсю поторапливал нас:

— Ну, чего встали? Давайте на выход! Слышали, что сержант сказал? ' — Отдельное задание'! Это вам не пирожки в гостях трескать! А ну, за мной! Пошли, пошли! — и вперед нас пулей выскочил из землянки.

Мы за ним. Пришли на место и немного растерялись. Шмаков развил бурную деятельность — извлек из-под наших нар два вещмешка и вытряхнул их содержимое на мою, теперь уже мою, постель. Содержимое, было примерно однотипным и представляло из себя обычный набор предметов нехитрого солдатского быта. Чистые портянки, нательное белье, кусочек мыла, осколок зеркала, опасная бритва (я такую, у деда своего видел). Несколько мешочков, напоминающие кисет, два газетных свертка (что в них находилось, мы не знали, могли только догадываться). Но больше всего, в обоих сидорах, было боеприпасов — патроны, в пачках и россыпью; гранаты, в основном 'лимонки'; запасной диск к автомату. Игорь пошарил в левом, дальнем от входа, углу землянки, откуда, через пару минут, принес и вывалил в общую кучу три ножа в ножнах, подсумки к автоматным дискам и винтовочным обоймам, а так же сами обоймы, только не снаряженные, пустые.

Свалив все это добро на постель, наш 'благодетель' уставился на нас с недоумением:

— Чего стоим, как не родные? Разбирайте, пока я добрый! Подсумки и ножи на ремень. Так, что у нас дальше?

Он взял автоматный диск с кровати, привычным движением взвесил его и сразу же определил:

— Порядочек! Снаряжен! — и тут же продолжил нас инструктировать. — Патроны рассортируйте, винтовочные — в одну сторону, для автомата — в другую. Целые пачки пока не вскрывайте, успеется еще и до них очередь дойдет. Обоймы пустые видите? Да, да! 'Железячки', вот эти вот, длинные. Это они и есть! Берем и снаряжаем по пять патронов, все, сколько их есть. И по подсумкам укладываем, да пошустрее. Времени у нас, судя по всему, очень немного. Так! Что еще? Гранаты возьмите. Тут их как раз, по две штуки на брата выходит.

Шмаков, посчитал инструктаж оконченным и собрался заняться какими-то другими, не менее важными делами. Но, вовремя вспомнил нечто, несомненно важное. Сурово нахмурил брови, вытянул указательный палец и ткнув им в кучу 'добра', лежащего на постели, строго сказал:

— И это. Предупреждаю. Проверьте все гранаты, что бы, у какой из них, кольцо по нечаянности не выскочило. А то, знаете, что бывает?

Он не стал углубляться в подробности и рассказывать нам о том, что бывает, если из гранаты, ' по нечаянности', выскочит кольцо, справедливо полагая, что мы не дураки и сами должны догадываться о последствиях подобной 'нечаянности'. Мы тут же все проверили и, взяв по две гранаты, благополучно засунули их в свои вещмешки.

— Ну, вот и порядочек! — похвалил наши действия Игорь. — Нам эти случайные неприятности ни к чему. Пожить чуть дольше хочется, понимаете ли. Не скажу за всех, а вот я, к примеру, твердо решил, до победы нашей, над фашистами, дожить. Мне сейчас, умирать никак нельзя. Вот так вот, ребята.

И, замолчав вдруг, сделался серьезным, думая о чем-то своем, глубоко личном, одновременно ощущая себя пусть маленькой, но все же неотъемлемой частицей могучей, несмотря на отступление, Красной армии. Частицей несломленного, несмотря на всю тяжесть войны, великого советского народа. Сразу видно, что несмотря на всю свою показную бесшабашность, человек очень сильно переживает и за судьбу своих боевых товарищей и за исход этой величайшей в истории человечества битвы.

Хорошо нам, мы-то знаем, что Советский Союз победит фашистскую Германию. А эти люди, окружающие нас, несмотря ни на что, все-таки исполнены решимости и веры в Победу над врагом. Именно эта решимость и эта вера сейчас отражаются на лице Игоря. Видимо поэтому, такие же простые советские парни как Шмаков, в конце концов, и взяли Берлин в 45-м и добили фашистского зверя в его логове. Но путь до столицы 'тысячелетнего рейха' лежал через донские степи, через Украину, Белоруссию, Польшу и еще через половину Европы, и дойти до Берлина, наши люди смогли, именно потому, что свято верили в Победу и били врага весьма решительно. ' — Наше дело правое! Враг будет разбит! Победа будет за нами!'. Золотые слова, однако!

Игорь, после минутной задумчивости, встрепенулся и снова превратился в привычного для всех Шмакова. Оглядев нас с ног до головы, он понял, что нам чего-то не хватает.

— Слушайте! Я вам самое главное забыл дать! Какой же ты боец Красной Армии, если у тебя фляжки нет? — и сам себе ответил. — Правильно! Без фляжки, никакой ты не боец, а так, горе одно! Только сначала воды туда налейте, ну а потом, у кого, на что таланта хватит. В общем, вы меня поняли? Ну, вот и хорошо!

Затем, он снабдил нас фляжками, причем Николаю и Витьке дал пустые, а мне почему-то полную. Отвинтив крышку, я понюхал содержимое. Внутри была явно не вода, попахивало, скорее всего, чем-то спиртным. Шмаков, увидев, что я невольно поморщился, тут же дал полезный совет:

— А кому что не нравится, вылейте и прополощите свеженькой водичкой!

Водку я решил пока не выливать. Кто знает, вдруг пригодится? Ребята наполнили свои фляжки под завязку чистой водой из ведра, стоявшего тут же, в землянке. Воду носили из ближайшего родника дневальные. Тут, оказывается, тоже суточный наряд назначался и, несмотря на все военные действия, обязанности у дневальных были, по сути, такими же, как и в наше время: поддерживать порядок в расположении взвода, носить воду, дежурить у телефона. Ну и, часто так случалось, что дневальных использовали на подмену караульных или в качестве посыльных. Все зависело от обстановки, ведь личного состава в разведвзводе, всегда катастрофически не хватало, поэтому, каждый боец был на счету.

Все это нам поведал Шмаков, пока мы нанизывали на свои ремни подсумки, фляжки и ножи. Потом, затолкали в вещмешки чистые портянки, нательное белье, кто не стал одевать на себя после купания в озере. Я, лично, свое натянул сразу же, меня после водных процедур слегка подтряхивало, не то, что бы замерз, а так, не пойми что. Озноб какой-то. А ребята натянули гимнастерки прямо на голое тело. Ночи сейчас теплые, авось не околеем. Это в конце августа, начале сентября, зори становятся ощутимо прохладней, а пока ничего, жить можно.

Шмаков продолжал 'просвещать' нас. Так, оказывается, нательное белье, в крайних случаях, могло с успехом заменять перевязочный материал. 'Карманную артиллерию', тоже, аккуратно уложили в свои вещмешки. Разделили, так же, продукты на пять равных частей. Все. Кроме тушенки. Две банки, на пятерых, делиться никак не хотели. Но и тут, Игорь прояснил ситуацию, сообщив, что тут такой расклад — одна банка, приходится на двух едоков. Так, что я — с Николаем, а Витька со Шмаковым, будем делиться по-честному, то есть по-братски. В принципе, все справедливо.

— А как же Зиновьев? — беспокоясь о сержанте, спросил Витя Хлебников.

На что Шмаков, ответил без подготовки, поспешив успокоить нашего сердобольного товарища:

— За него не переживай! Он-то, уж точно, с голоду не умрет. Плохо ты, брат, Зиновьева знаешь! У него в сидоре, точно такая же банка лежит, мне это доподлинно известно. Так что, все в полном порядке!

— А патроны, как делить будем? — подал голос брат.

Пострелять по врагу ему сегодня не пришлось (брошенные в диверсантов гранаты — не в счет), но, видимо все еще очень хотелось. Поэтому, сразу возник второй вопрос:

— А оружие нам дадут?

— Да, да, да! Ты, чудак человек, чего раньше молчал? Это же, самый главный, можно сказать, момент! Не паникуй, Николай, мы вас сейчас вооружим по первому разряду!

Шмаков посторонился, пропуская в землянку младшего лейтенанта Смирнова и сержанта Зиновьева. Они молча вошли и сразу двинулись к столу, на котором стоял телефон. Лейтенант сходу принялся энергично накручивать ручку индуктора, пытаясь куда-то дозвониться. Но, у него ничего не выходило. Комсорг, я смотрю, был парнем упорным, он снова и снова крутил ручку вызова, дул в трубку, даже встряхивал ее, словно пытаясь из нее что-то вытряхнуть. Результата не было, вернее, он был нулевым — телефон не работал. Сморщившись, как от зубной боли, Смирнов, с плохо скрываемым раздражением в голосе, пожаловался сержанту:

— Связь пропала! Ведь пять минут назад работал! И что за день сегодня, непутевый какой-то, сплошное невезение!

Он хотел, уже было, от досады, шандарахнуть трубкой об стол, однако, Зиновьев поспешил успокоить расстроенного комсомольского вожака:

— Не переживайте вы так, товарищ младший лейтенант. Аппарат тут не при чем. Это, скорее всего, линия неисправна, но послать сейчас некого, да и времени у нас в обрез. Хотелось бы, конечно, уточнить кое-какие детали, но если так все сложилось, так и быть, обойдемся без лишних подробностей. Мне кажется, скоро и так все станет ясно.

Было видно, что из слов сержанта, Смирнов не понял ровным счетом ничего, но, тем не менее, сделав умное лицо, спросил:

— Ну, и что ты предлагаешь, Михаил?

— Во-первых, вы, товарищ младший лейтенант, остаетесь здесь.

И, увидев, что брови комсорга, от жестокой обиды, поползли на лоб, сразу же попытался объяснить свое предложение:

— Вы, остаетесь здесь и будете руководить охраной и обороной расположения взвода, до прибытия лейтенанта Александрова. Задача очень ответственная, но, я думаю, вы с ней отлично справитесь.

Глаза у Смирнова тут же загорелись. Как же! Он будет 'руководить охраной и обороной' взвода в отсутствие командира. Наконец-то, вот она, настоящая боевая задача! И выполнить ее, он будет стараться изо всех сил, может даже, лично, возьмет в плен какого-нибудь матерого диверсанта!

— А во-вторых, — продолжил Зиновьев, заметив, что лейтенант о чем-то размечтался, — сдается мне, что связь со штабом не просто так пропала. Так что, будьте тут настороже. Всякое может случиться.

Между тем, Шмаков бродил по землянке из угла в угол, как будто что-то потерял и теперь усердно пытается найти. Проходя в очередной раз мимо Смирнова и Зиновьева, он споткнулся, и чуть было не растянулся на полу во весь рост.

— Ты чего бродишь тут, как неприкаянный? — переключив свое внимание с комсорга, спросил у него Михаил. — Заняться больше нечем? Я же русским языком, вроде, тебе сказал — собирайтесь. Что бы через минуту были готовы!

— Мы и собираемся! Так-то, все у нас готово, осталось самое главное — вооружить бойцов как следует.

— Тоже мне, проблему нашел!

Зиновьев разобрался с этим вопросом быстро и по существу:

— Андрей! — окликнул он меня, — Ты с ППШ сегодня познакомился? Вот и хорошо! Шмаков, дай ему автомат погибшего сержанта Иванова. Подсумки там, диски, патроны. Ну, ты понял, чтобы все было, как полагается.

— Так уже!

— Что уже? — не понял сержант.

— Подсумки, патроны, диски. Выдал уже!

— А! Молодец. Идем дальше. Боец Хлебников!

— Я! — отозвался Витька.

— У тебя, насколько мне известно, было оружие?

— Да, товарищ сержант. Я хотел сдать, — ответил мой друг, который уже стал потихоньку привыкать к тяжести карабина на плече, — но в штабе мне сказали, чтобы позже пришел.

— Вот и не теряй времени даром. Обоймы снаряди, все, какие есть. Заполни подсумки и патронов, россыпью или в пачках возьми побольше. Пригодятся. Гранаты есть?

— Есть! — отчеканил Витька.

— Ну вот! — улыбнулся Михаил. — Двое почти готовы! Кто у нас там еще остался без оружия?

— Николай, — ответил я.

— Шмаков! Выдай товарищу винтовку, и непременно со штыком, — приказал Зиновьев и спросил у Николая, — надеюсь, штыком и прикладом действовать умеешь?

— Сумею! — нехотя буркнул мой брательник. — Что там хитрого? ' Штыком — коли! Прикладом — бей!'. Всего и делов-то.

— Ты, я смотрю, чем-то недоволен? — удивился сержант. — Что же мне, пулемет тебе прикажешь вручить, что ли?

— А хоть и пулемет! Я бы справился! — довольно самоуверенно заявил Николай.

Михаил оценивающе взглянул на 'энтузиаста пулеметного дела', потом на нас с Витькой и, отрицательно покрутив головой, сказал слова, которые я где-то уже слышал раньше:

— Нет, ребята, пулемет я вам не дам. Пока. Во-первых, ручных пулеметов у нас всего два. Из них, один на берегу, в дозорной группе, а второй Тимофеев с собой прихватил. Он с ним почти никогда не расстается. Во-вторых, парень ты, — он хлопнул по плечу Николая, — я смотрю, боевой. Так что, не переживай. Подучишь матчасть, в стрельбе потренируешься, а там, глядишь, действительно из тебя неплохой пулеметчик выйдет. А насчет винтовки со штыком, зря ты ее недооцениваешь. Штука, я тебе скажу, очень действенная, особенно в ближнем бою. Если, конечно, уметь ее правильно использовать.

Брат мой, обнадеженный Зиновьевым, согласен был и с винтовкой побегать, лишь бы его потом в пулеметчики записали.

Сборы, наконец, закончены.

— Ну, прощайте, товарищ младший лейтенант! — Михаил крепко пожал руку комсоргу, после чего, скомандовал нам построиться у землянки. Смирнов остался, а мы, скоренько вышли на свежий ночной воздух и, под предводительством Шмакова, живо построились в одну шеренгу. Подошел сержант и поставил задачу — в кратчайшее время добраться до санвзвода, а дальше, действовать будем по обстановке.

— Направо! Бегом марш! Шмаков — направляющий, я — замыкающий. Под ноги старайтесь поглядывать, не поубивайтесь впотьмах. С оружием аккуратней, — приказал Зиновьев. И добавил вполголоса:

— Вы мне все живыми нужны и, по возможности, здоровыми. Кто знает, что нас ждет впереди и как оно там все обернется?

Глава 13

— Товарищ старший лейтенант! Товарищ старший лейтенант! Да проснитесь же вы, наконец! Беда!

— А? Что? — Страхов поднял голову от стола, за которым задремал ненадолго, быстро встал на ноги, привычным жестом проверил на месте ли кобура с пистолетом и уставился на Белова ничего не понимающим взглядом.

— Ты чего разорался? Говори толком!

— Беда, товарищ старший лейтенант! — опять затараторил писарь.

— Чего ты раскудахтался: ' — Беда! Беда!'? Докладывай по существу. Во-первых — что случилось? Немцы через Дон перешли? — поправив гимнастерку, Страхов сел за стол, покрутил из стороны в сторону головой, стряхивая остатки сна, да так, что захрустели шейные позвонки, и уже более осмысленным взглядом уставился на Белова. — А во-вторых — я тебя куда посылал? Где задержанный шпион?

— Убили! Всех убили, товарищ старший лейтенант! — и писарь вновь затянул жалобным голосом 'старую песню'. — Так ведь я же вам о том и говорю, беда приключилась!

Этот занудный голос, всегда выводил Страхова из положения душевного равновесия. Вот и теперь, едва заслышав его, раздражение и какая-то неприязнь, мутной волной, начали подниматься в сердце особиста. ' — Мало того, не досыпаешь, не доедаешь, мотаешься день-деньской, как последний барбос! Тут еще этот 'помощничек', навязался на мою шею! Так и норовит последние нервы из меня вынуть! Доложить, как следует, и то не может!'

— Учти, Белов! Последний раз тебя спрашиваю. Потом не обижайся и не говори, что я тебя не предупреждал. Где задержанный шпион? Кого убили? Или, ты мне немедленно и по порядку все излагаешь, или я тебя во вторую роту устрою, по старой памяти, да еще и ротному накажу, чтобы глаз с тебя не спускал! А себе другого писаря найду, который соображает побыстрее!

Белова, такая перспектива, ясное дело, нисколько не радовала, поэтому он, живо собравшись с духом, поведал своему грозному начальнику о сути произошедшего несчастья:

— Принес я, значит, ужин. Все как полагается. Потом, пошел в комендантский взвод, у них, как раз, смена караулов намечалась. Начальник караула, разводящий, пять часовых на смену и пошли мы, значит, смену производить. Как вы и приказывали, я, со сменившимся караульным, должны были доставить задержанного шпиона сюда. На допрос, значит.

Писарь заметно волновался, но попасть под 'горячую руку' начальства ему не очень-то хотелось, поэтому, переведя дух, он продолжил:

— Подходим мы, значит, к той землянке недоделанной, ну, где шпион сидел, а нас никто не окликает. Что за штука? Туда, сюда, присмотрелись когда, а он присел в сторонке, ну и вроде как задремал, что ли. Сидит, не шевелится. Разводящий его и по фамилии, и ' — Встать, товарищ боец!', и ' — Вася, Вася!'. Начальник караула, ему, даже трибуналом грозил, да только без толку все это, товарищ старший лейтенант! Когда посмотрели, а Вася готовый уже! Не дышит. Сначала, мы не поняли в чем дело, потом разводящий фонариком подсветил…

— Ты можешь, короче и по существу! — взревел Страхов. — Что со шпионом, я тебя спрашиваю?!

Оробевший писарь, никогда еще не видевший своего начальника в подобном возбуждении, ответил не сразу. Нервно сглотнув и медленно ворочая языком, во внезапно пересохшем рту, Белов все же закончил свой рассказ:

— Так убили обоих, товарищ старший лейтенант. И часового и шпиона. Я же говорю, разводящий подсветил фонариком, а он…

Страхов никак не мог успокоиться. ' — Теперь в дивизии, а может где и повыше, обязательно скажут, что это именно он, старший лейтенант Страхов, проморгал диверсантов. И не просто скажут, а еще и отметят, где нужно, что даже не проморгал, а проспал! Что же делать? И главное — кто его так 'сработал по-тихому'? Не было печали, так нет, надо было свалиться этим диверсантам именно на его участке. Вот же, блин горелый! А завтра, да уже сегодня, приедет из дивизии Владимиров, со своими орлами и всех шпионов найдут и обезвредят. И снова пойдут разговоры, что, дескать, Страхов совсем мышей ловить перестал. В лучшем случае. А в худшем…

О том, что будет в худшем случае, даже и думать не хотелось. Нет, это просто в голове не укладывается! Так дерзко, под самым носом у нас, убрали свидетеля, который наверняка знал нечто важное о составе группы или о задании. Иначе бы убийца или убийцы, а скорее всего это были те, что вчера не побоялись вступить в бой с отделением сержанта Тимофеева, не стали бы так рисковать. А эти, сознательно пошли на риск. Да, дерзкие, сволочи! Ладно, разберемся'.

Страхов начал понемногу приходить в себя. Что бы там не случилось, а раскисать было некогда, нужно было действовать, причем немедленно.

— Комбат уже в курсе? — спросил он Белова.

— Ну а как же! ЧП ведь! Начальник караула сразу доложил дежурному по батальону, а там и комбат был, и начштаба, и другие командиры. Майор Харин приказал дежурному усилить караулы. Комендантский взвод, в полном составе, отправили на усиление, всех, до единого, даже отдыхающую смену подняли по тревоге. Александров, разведчиков своих вызвал к штабу. Собираются местность прочесывать. А чего там найдешь? Темнотища такая! В двух шагах — ничего не видно, глаз коли!

Белов тоже, заметно успокоился, поэтому разговорившись, никак не мог остановиться.

— Да! — увидев, что Страхов потянулся к телефону, писарь поспешил сообщить еще одну новость. — Совсем забыл! Товарищ старший лейтенант, связь пропала!

— Как так, пропала? — удивился было особист, но тут же, сам себе все разъяснил. — Ничего странного, в принципе, тут нет. Грамотно работают, ничего не скажешь!

Вдруг, словно молния, мелькнула мысль в голове Страхова. И от этой мысли, сразу сделалось как-то неспокойно на душе, и чуть было не подогнулись коленки. ' — Черт меня побери, старого дурня! Их же было двое! Двое! Одного убили, а второй-то, в санвзводе лежит! Срочно! Нет! Немедленно отправить людей в санвзвод, любыми судьбами сохранить единственного оставшегося в живых диверсанта!'.

Белов с большой тревогой следил за изменением настроения своего начальника, которое моментально отображалось на лице старшего лейтенанта. Он собирался было спросить его, не нужно ли ему чего-нибудь, но Страхов опередил его и взревел во весь голос, отдавая команду:

— Остаешься за старшего! Рапорт, подробный, все как было — мне на стол! Понятно? Я в штаб. Как появится связь, свяжешься со мной, доложишь обстановку. Смотри, у меня, Белов! — Страхов погрозил, ничего не понимающему писарю своим громадным кулаком, схватил со стены автомат и плащ-палатку и пулей выскочил из землянки.

' — Что это с ним?' — Белов с печалью во взоре наблюдал, как колышется кусок брезент на входе, одновременно пытаясь сообразить, чем вся эта история обернется лично для него. А старший лейтенант Страхов рысью несся в сторону штаба батальона, и твердил на бегу как заклинание: ' — Только бы успеть! Только бы успеть!'

* * *

Мы бежали довольно быстро, насколько позволяла ночь и незнакомая, по крайней мере, для нас, местность. Шмакову, видимо, не первый раз приходилось пользоваться этим маршрутом, поэтому мчался он довольно резво, и мы, как ни старались, все же едва поспевали за ним. Ветки хлестали по лицу, внезапно появляясь из темноты, ноги ежесекундно обо что-то спотыкались, но я пытался не обращать на все это особого внимания, ориентируясь на спину впереди бегущего брата моего Кольки. За мной, замыкая нашу группу, почти беззвучно двигался Зиновьев. Минут через десять, такого вот ночного кросса, мы выскочили на небольшую полянку. Из-за облаков выглянула луна и, как нельзя кстати, осветила окрестности. Впереди блеснула полоска воды. Шмаков, и мы за ним, перешли на быстрый шаг, на ходу восстанавливая дыхание. Наконец Игорь остановился и вполголоса заговорил с Зиновьевым:

— Товарищ сержант! Тут правее надо брать. Я тропинку знаю через камыши, мы там пойдем, даже сапоги не намочим!

— Ладно. Давай, показывай свою тропинку, — устало выдохнул Михаил. — И когда это только ты ее успел отыскать? Я, вообще-то, всегда в обход хожу.

Не обращая внимания на 'подколку' сержанта, Шмаков лишь усмехнулся и сообщил:

— Так я же разведчик или как? В обход, понятное дело, гораздо дольше топать, а мы тут напрямки, срежем маленько.

Михаил посмотрел на нас:

— Ну что, ребята, отдохнули? Тогда только вперед! Времени у нас мало, и если все обстоит так, как я думаю, то можем и не успеть.

Наш проводник первым, осторожно ступая, стараясь не провалиться в воду, двинулся через заросли камыша. Мы за ним, хватаясь за стебли, пытаясь сохранять равновесие, шаг за шагом, приближались к цели своего ночного путешествия. Насчет — '…даже сапоги не намочим', Шмаков, конечно, здорово загнул. Даже мне, с детства хорошо известно: если есть камыши, то сто пудов и вода должна присутствовать! И она, конечно, хлюпала у нас под ногами, куда же от нее денешься, одно хорошо — хоть за голенища не заливалась. Справедливости ради стоит заметить, что ног не замочил никто. Почти никто. Где этот Витька умудрился найти такую яму, что набрал себе оба сапога под завязку, я до сих пор не пойму. Шли же, вроде, друг за другом, практически след в след. Как его угораздило? Теперь он, вполголоса чертыхаясь, упорно шел вперед, стараясь не отстать от Шмакова. 'Натурный', однако. Уж я-то его хорошо знаю.

Наконец камыши закончились, мы пересекли небольшой лужок и очутились на опушке леса. Влево, огибая лес и уходя чуть на подъем, виднелась полузаросшая тропинка, по которой, скорее всего нам и надлежало двигаться дальше.

— Далеко еще? — спросил Николай.

— До санвзвода с километр примерно осталось, — сообщил Шмаков. — Так что, мигом добежим, глазом моргнуть не успеете.

— Бегом…, - начал было командовать Михаил, но его, довольно бесцеремонно, прервал на полуслове Витька.

— Товарищ сержант! Я воды в сапоги набрал, разрешите переобуться?

— Вот же…. Как тебя угораздило? — возмутился Шмаков.

— Отставить разговоры! Слушай мою команду! Хлебников! Быстро переобувайся и догоняй нас. А ты, — он ткнул мне пальцем в грудь, — останешься с ним. При движении, проявлять внимательность и осторожность, мало ли, кто тут еще по лесам ночью бегает, кроме нас. Так что, ушами не хлопать, такой вот вам приказ. Все ясно? Встретимся в санвзводе. Спросите: где мол, палатка, в которой раненый шпион лежит, вам покажут. В крайнем случае, так как, вас тут еще не все знают, сошлетесь на меня. Дескать, действуем по приказу сержанта Зиновьева. Оружие держите наготове, но применяйте аккуратно, своих, смотрите, не побейте. Все! Вперед!

Шмаков, сержант и Николай, убежали в сторону санвзвода, а друг мой Витька, в темпе вальса скинув сапоги, принялся отжимать промокшие насквозь портянки. Глазом не успел моргнуть, смотрю, а он уже старательно накручивает их обратно на ноги.

— Витя! Ты что делаешь? — воскликнул я.

— А что такое?

— Как это что? В санвзводе захотелось отдохнуть? Ты же ноги напрочь собьешь! Головой думать нужно, а не тем местом, на каком сидишь! А еще сержант Советской Армии, хоть и бывший. Стыдоба!

— Ну а что мне еще прикажешь делать? Подождать до утра, пока солнышко не взойдет? — злым голосом огрызнулся Витька. — Тоже мне, умник нашелся!

— Вот чудак! У тебя же в вещмешке сухие портянки лежат. Забыл, что-ли? Действуй, дядя, пошустрей, а то своих не догоним.

Витька хлопнул себя ладонью по лбу:

— Слушай, точно! Прямо совсем из головы вылетело, с этой беготней!

Он мигом скинул с плеч свой 'сидор' и принялся усердно в нем шарить. А часики, тем временем, тикали. Минут пять, всего, провозились мы с Витькиными портянками и уже рванули, изо всех сил, за нашими ушедшими товарищами, когда впереди, примерно в том направлении, где располагался санвзвод, нарушив ночную тишину, раздались выстрелы. Точнее — целая перестрелка.

* * *

Мы с Витькой, примчались к санвзводу, как нам показалось, к шапочному разбору. Стрельба стихла, доносились лишь крики команд, призывавшие занимать круговую оборону, но голоса Зиновьева среди них я, вроде, не разобрал. Палатки санвзвода размещались в густом лесу и не рядами, как мне показалось вначале, а каким-то цыганским табором. Хотя, в темноте, было не очень хорошо видно, но скорее всего, так было нужно для маскировки, все-таки немецкая авиация, на данный момент, господствовала в небе и один из налетов нам, вчера, довелось видеть собственными глазами. Мы пошли на голоса, раздававшиеся откуда-то справа. Там, кто-то вполголоса причитал, как над покойником, а второй, глухим басом, вроде бы, старался успокоить причитавшего, но почему-то, с использованием ненормативной лексики. Матюкался, в общем. Подходим к палатке, возле которой стоят два незнакомых нам бойца и слышим такой разговор:

— Да я тебе истинную правду говорю, своими глазами видал! Вот, чтоб ни сойти мне с этого места! Шпиёна-то, немецкого, зарезали! Ох, и кровищи же там! А паренька молодого, ну, который с Зиновьевым прибежал, вон там, на поляне убили. Стрельба-то, какая была!

— Да ну тебя, Иван Иваныч, к лешему! Ты сроду, наговоришь с три короба, а после неделю надо разбирать, где — правда, а где — брехня твоя!

— Хочешь — верь, хочешь — не верь, а я все собственными глазами видел! — обидчиво горячился Иван Иваныч, — Я же не виноват, что ты, Вася, такой 'Фома-неверный'! А не веришь, так сходи и сам посмотри! Пойди, да глянь! Вот тогда и увидим, кто брешет, а кто правду говорит!

В другое время, мы бы, может, вообще внимания не обратили на этот разговор, но когда я и Витька, услыхали слова этого Иван Иваныча о том, что где-то там, на поляне, лежит убитый молодой парень, который пришел с Зиновьевым, нам стало тяжело дышать. ' — Неужели Колька! Этого не может быть! Как же так-то!'. Не сговариваясь, мы подбежали к Ивану Ивановичу и сходу попытались выяснить то, что в данный момент нас интересовало больше всего на свете. Несмотря на возражения Васи. Которому внезапно, до зарезу, приспичило узнать, кто мы такие и чего нам здесь надо, мы принялись вытрясать из временно потерявшего дар речи Иваныча, хоть какую-то полезную информацию. Точнее, Витька придерживал Васю, а я, 'пытал' его товарища:

— Где он? Отвечай! Что с ним? Где он лежит? Да отвечай же! Что молчишь как истукан, язык проглотил с перепугу?

И, видя, что на Иваныча, действительно, напал временный столбняк, я решил поставить вопрос немного иначе:

— Где сейчас сержант Зиновьев? Да не бойся, мы сами из разведвзвода, нас лейтенант Александров сюда прислал. Скажи только, где Зиновьев и бойцы, которые с ним пришли? Понимаешь ты, дядя, там брат мой, Колька! Их трое было, и брат мой, самый молодой из них! Понимаешь ты это или нет?! — и, теряя остатки терпения, вставил выражение, от которого Иваныч встрепенулся, и окончательно пришел в себя, по последней моей фразе, убедившись, что, скорее всего, мы все-таки свои, русские люди.

— Ну, так бы сразу и сказал! А то, взяли привычку, чуть что, сразу за грудки хватать! Да, отпусти ты меня, наконец! Ишь, ухватился, как клещ!

Тут только я заметил, что действительно, держу дядьку за гимнастерку и, отпуская руки, примирительно сказал:

— Ты, не серчай, Иван Иваныч. Сам понимаешь, это я из-за брата нервный такой стал. Так что, не держи на меня зла, скажи только, где тот парень лежит, о котором ты говорил.

— Да там и лежит, на поляне-то. Вот так, прямо пройдете, недалеко тут. Конечно, ежели такое дело, ежели это, в самом деле, брательник твой, пойдемте, ребята, я вам сам покажу.

И мы, с Витькой, поспешили за Иван Иванычем, старательно отгоняя от себя нехорошие думки. Впереди показалась обширная поляна, и тут, к своей огромной радости, я, сначала услыхал, такой знакомый голос брата, а затем, увидал и его самого. Живого и здорового, судя по всему. А так же, сержанта и Шмакова. Зиновьев, кажется, был чем-то не на шутку встревожен, и когда мы подошли к ним, принялся отчитывать всех подряд. И нам с Витькой досталось, немного. Что, однако, нисколько не могло омрачить нашей радости, по случаю обретения Калмыкова-младшего живым и невредимым.

Зиновьев начал свой 'разнос' со Шмакова и моего, чудесным образом воскресшего брата:

— Я ведь вас предупреждал, чтобы стреляли по ногам. Нет, вы мне ответьте! Предупреждал я вас или нет?

— Предупреждал, — тяжело вздохнув, с явной неохотой но, все-таки, признав этот факт, выдавил из себя Шмаков.

— А вы, чего сотворили? Ладно, с этого Ворошиловского стрелка, — сержант указал на Николая, который, опираясь на винтовку, смиренно опустил голову и всем своим видом старался показать, насколько глубоко он прочувствовал свою вину, — взятки гладки, потому, что второй день в армии. С оружием, можно сказать, обращаться еще, как следует, не научился. Но от тебя, Шмаков, честно скажу, я такого не ожидал! Ты ведь, не первый день в разведке, должен уже понимать — что, к чему и почему! Кто, этому 'сержанту' влепил, прямо между глаз? Кто, я вас спрашиваю? И что теперь с него, мертвого, спросишь? Хорошо, хоть, сами живы! Да, что толку-то! Сейчас, вот, Страхов примчится, вот тогда узнаете, почем фунт лиха! Он же, с нас, три шкуры спустит, за этих покойников!

Михаил огорченно махнул рукой, плюнул от досады и взгляд его упал на меня:

— А вас, где черти носили? — это он на нас, с Витькой, перекинулся. — Нас тут, понимаешь, чуть было, совсем не ухайдокали! Вас, только за смертью посылать! Ну, я с вами, позже потолкую, как следует!

— Вы кто такие? Чего здесь нужно? — это он на Васю, с Иваном Ивановичем набросился.

— Да мы, это…, - хотел было, что-то сказать в свое оправдание Иваныч, но Зиновьев, не дал ему, даже рта, как следует открыть.

— Так, кругом! И — шагом марш отсюда!

И пока, опешившие товарищи, разворачивались, сержант резко передумал и решил их озадачить, чтобы не шатались тут без толку:

— Отставить! Слушайте сюда! Вы же местные? Ну, в смысле, санитары, с санвзвода? Я тебя, — Михаил указал пальцем на Иваныча, — кажется, днем здесь видел, когда меня перевязывали. Точно! Смирнов, твоя фамилия.


Иваныч расцвел, прямо, от того, что его признали, и хотел, было снова, что-то сказать суровому сержанту-разведчику, но тот, опять, не дал ему вымолвить ни слова:

— Отставить разговоры! Давайте-ка, ребята, в темпе, организуйте нам носилки, и чтобы через пять минут были здесь. Вперед! Время пошло! — и, не глядя на улепетывающих санитаров, не теряя времени, принялся озадачивать нас. Видимо, нервы чуть успокоились и голова начала соображать в обычном режиме, четко и по делу.

— В общем, так! Николай и, — сержант посмотрел на нас, с Витькой, — вы двое, опоздавшие, дождетесь санитаров и, как можно скорее, притащите этого, с дыркой в голове, вон к тем палаткам. Игорь! Тебе отдельная задача: пойдешь с ними, осмотри там все, хорошенько. Ты ведь говорил, что у тех, которые дорогу до санвзвода спрашивали, у всех троих вещмешки были. Так вот поищи, как следует, может, что и найдешь полезное. Пробеги по округе, только осторожно. Послушай. Хотя, они свое дело сделали, и теперь уходить будут, как можно дальше. Наследили они тут изрядно.

Зиновьев замолчал и, повернув голову, прислушался к голосам, доносившимся от палаток:

— Ну, вот и дождались! Кажется, Страхов прибыл. Так, всем всё понятно?

И, увидев, приближающихся мелкой рысью санитаров, с носилками, предупредил нас:

— Что бы ни случилось, если будете давать показания, не плетите всякую отсебятину. Рассказывайте все, как было, а то, себе дороже выйдет. Я, к Страхову, доложу ему, пока. Заодно и труп, диверсанта вчерашнего, что с раненой ногой у нас лежал, осмотрю. Вы, ребята, — это он нам, — в лес не суйтесь, Шмаков лучше вас справится с этим делом. Ваша задача, как можно скорее, доставить труп 'сержанта' в санвзвод. Вперед!

Развернулся и пошел в сторону палаток санвзвода, начинавших смутно виднеться в предрассветной туманной дымке. Близилось утро. Небо на востоке начинало постепенно светлеть.

Мы же, дождавшись санитаров с носилками, двинулись вслед за Шмаковым туда, где лежало тело убитого 'сержанта'. Пересекли неширокую полянку, вошли в дубовую рощу и метров через двадцать, на пригорке, густо заросшем кустами терновника, обнаружили то, что искали. Труп лежал лицом вверх, руки раскинуты в стороны, оружия или каких-либо других вещей, принадлежавших покойному, я не заметил и спросил у Шмакова:

— Это вы его перевернули?

— Да, — ответил Игорь. — Мы, когда подошли, он лицом вниз лежал, а автомат его Зиновьев забрал. И вообще, сержант зря на нас напустился. Он, когда злиться начинает, такой вредный становится, просто беда! Вот, смотри, — он присел на корточки и указал нам на ноги убитого, — куда бы он, с перебитыми ногами-то от нас делся! А вот кто ему голову продырявил, — Шмаков тяжело вздохнул и задумчиво почесал затылок, — врать не буду, не заметил. Вещмешок его где? Тоже вопрос. Они же, все трое, с вещмешками были. Ладно, разберемся. Вон, санитары подходят. Тащите его, а я побежал.

И, мигом растворился в предрассветном сумраке леса, будто его и не было. Присмотревшись внимательнее, я заметил, что карманы у 'сержанта' кто-то уже основательно вычистил — оба брючных были вывернуты наизнанку. А похлопав по гимнастерке, убедился, что и в нагрудных карманах ничего нет, хотя как известно, там обычно хранятся документы, письма и прочее бумажное имущество солдата. У меня, еще, мысль такая мелькнула, что это его дружки обчистили и они же, кстати, в затылок могли стрельнуть запросто. Узнав, что их товарищ ранен в ноги, и двигаться самостоятельно не может. Скорее всего, так оно и было, но с этим пусть компетентные органы разбираются, им, как говорится, виднее.

Подошли санитары и молча, уставились на труп, как будто первый раз в жизни видели такое. Мы, недолго думая, положили убитого на носилки и, взявшись за ручки, чуть ли не рысью поскакали в сторону санвзвода. Впереди — Иваныч с приятелем, ну а сзади я и Витька.

Когда уже подходили к палаткам, то услышали, как Страхов выговаривает Зиновьеву:

— Ты понимаешь, что в дивизии, с меня шкуру живьем спустят, за такие дела? Это надо же было, так опрофаниться! Четыре шпиона, и все в виде трупов! И это за одни только сутки! Не считая наших потерь!

Зиновьев пытался что-то объяснить старшему лейтенанту, толи — оправдываясь, толи — стараясь его успокоить, насколько это вообще было возможно в данной ситуации:

— Зря вы так, товарищ старший лейтенант! Мы ведь сразу же выдвинулись, как только поняли, куда они собрались. Итак, по самой короткой дороге рванули — напрямик, через камыши, и бегом все время, не тащились еле-еле. И опоздали, ведь, самую малость. Каких-то пяти минут не хватило…

— А должно было хватить! — перебил его Страхов. — Что мне теперь в полк докладывать? Что мы тут целый отряд диверсантов проспали, что у нас всех пленных какие-то неизвестные порезали? — повышая голос, в отчаянии воскликнул особист. Что, я тебя спрашиваю, мне завтра, да нет, уже сегодня, Владимирову докладывать? Молчишь? А! Вот еще одного притащили, на мою голову!

Да! Зрелище было не для слабонервных. Все, кто в начале, находились поблизости от Страхова, постарались благоразумно поскорее куда-нибудь спрятаться. А точнее, разошлись по своим рабочим местам, как говорится — от греха подальше. Но, видимо, первый приступ злости у особиста миновал и он, немного угомонившись и смирившись с неизбежным нагоняем от вышестоящего начальства, начал излагать свои мысли более спокойно и осмысленно. Стараясь не поддаваться эмоциям, а рассуждая исключительно логически, но сначала, он сказал две непонятные фразы, ни к кому особо не обращаясь, а затем попросил нас:

— А может, это и к лучшему! Вот сегодня, я думаю, все и прояснится. Положите его сюда, ребята, и погуляйте, минут десять. Мне, с сержантом Зиновьевым, потолковать нужно. С глазу на глаз.

Мы поставили носилки на землю и дипломатично удалились. Пока начальство совещалось, решили тоже зря времени не терять. Перекурить, то есть, так как спать хотелось под утро просто ужасно, после таких забегов среди ночи. И будет ли днем шанс, вот так, спокойно сесть и покурить, никто из нас конечно не знал. Табачок, предусмотрительно и культурно, выпросили у санитаров, которые, хоть и побаивались Страхова, но далеко убегать не собирались и были не против, подымить вместе с нами, а заодно и про жизнь солдатскую потолковать. Но, не успели мы прикурить, как откуда ни возьмись, появился, словно из под земли вырос, Шмаков, собственной персоной и взволнованным голосом сообщил нам сногсшибательную новость:

— Ребята! Там, в лесу, народу — видимо-невидимо! Дивизия свежая нам на смену идет! Я пока следы наших ночных 'гостей' пытался отыскать, на дорогу вышел. А какие там к лешему следы! Во-первых, темно еще, а во-вторых, сменщики эти, как только меня заметили, так самого, чуть было не задержали! Главное, — Шмаков, прямо захлебывался от восторга, — слышишь, Андрюха! Я говорю, главное: бдительные такие! Все у них по-уставу! Что ты! ' Стой, кто идет?' и все такое, как положено.

— Ну, а ты что? — спросил Витька, тоже внезапно чему-то обрадовавшийся.

— А что я? Боком, боком и в кусты, да ходу оттуда. Мне интереса нет, доказывать им потом, что я не шпион и зачем в такой час по кустам лазаю! Лучше уж здесь, с вами покурю спокойно, тем более, что убитым шпионам теперь торопиться некуда, а тех, которые смылись, мы по-светлому, в течении дня, все равно отыщем. Да не переживайте вы так, никуда они от нас не денутся!

Оптимизму Игоря можно было только позавидовать. Лично у меня, все же оставались, кое какие смутные предчувствия, относительно этой истории, что не все здесь так просто, как могло показаться на первый взгляд. Из-за палатки внезапно появились Страхов и наш сержант. Зиновьев строго посмотрел на нас и сказал, обращаясь в первую очередь к санитарам:

— Вам что, заняться больше нечем? Кругом! И шагом марш отсюда!

Тем, два раза повторять было не нужно и они поспешно ретировались, в душе радуясь, что их, на этот раз, не озадачили каким-нибудь срочным делом. А особист пояснил, от себя, зачем такие строгости:

— Нечего тут уши греть! Я, Зиновьеву, кое-что объяснил, насчет сложившейся обстановки, так что, он сам доведет информацию в частности вас касающуюся. И еще. Ты, Михаил, по вопросу несения караульной службы, просвети тут местных товарищей, пожалуйста. Совсем бдительность утратили! Если и дальше они ее так же будут нести, в другой раз, вырежут их здесь всех, к чертовой бабушке! Вот, не хотелось мне этот вопрос поднимать, да видно, хочешь-не хочешь, а придется. С меня ведь тоже спросят. А я что? Лично должен врагов задержанных стеречь? Комбату так и сказал, а он мне, понимаешь, свою песню поет: ' — У меня лишних людей нет!'. Ну что тут скажешь? Оно верно, конечно, дивизия-то наша, почитай меньше полка будет. Потому и Харин, вместо того, чтобы полком командовать, как раньше, командует батальоном. Это все мне понятно! Хоть бы на переформировку отправили, или если уж, такая серьезная ситуация сложилась, так пополните личным составом, вооружения подкиньте, средства усиления, вроде артполка какого-нибудь, вот тогда можно воевать. Ладно, хватит о грустном! Страхов, будто сам с собой разговаривал, потом опомнившись, рубанул рукой, как шашкой махнул, и закончил:

— Охрану пусть выставят у тел диверсантов, распорядись тут от моего имени, с ними чуть позже будем разбираться. Я в штаб, Владимирова нужно встретить, потом, кое-какие вопросы нужно утрясти в связи с новыми задачами. А вы не теряйте ни минуты, детали обговорим позже. Все, бывайте!

Круто развернувшись, он быстро зашагал к темневшей невдалеке роще. Мы вопросительно уставились на Зиновьева. Последними словами, особист явно намекал, что наши гонки на сегодня не окончены и, скорее всего, нам предстоит снова куда-то мчаться сломя голову.

— Что могу сказать? Как обычно, только одно: времени у нас в обрез. Николай и Виктор останьтесь здесь, посторожите этого, — он кивнул на тело шпиона, — чтобы не убежал. Андрей со мной. Мы скоро.

Витька с братом остались, а мы с Зиновьевым разыскали начальника этого учреждения, военврача, уж не знаю какого там ранга, в годах, с начинающей пробиваться сединой в темных прямых волосах, и видимо, смертельно уставшего дядьку. Круглые очки, делали его похожим на ученого, и я про себя тут же окрестил его 'профессором'. Зиновьеву, по всему судя, было неудобно отчитывать старшего по званию, но приказание или просьбу особиста, необходимо было выполнить. Мне он дипломатично велел подождать его возле палатки, в которой размещалось или приемное отделение, или склад медикаментов, или 'кабинет главврача', а скорее всего, и первое и второе, и третье вместе взятое. Но мне все равно было слышно, как сержант, старательно подбирая выражения, стремился донести до военврача, насущную необходимость бдительного несения караульной службы, во вверенном ему подразделении. Доктор не спорил и не оправдывался, только напомнил Зиновьеву, что у него кроме санитаров, подходящих людей нет, да и тех, раз-два и обчелся. На что Михаил ему возразил, мол, трудно сейчас всем, но охрана санвзвода дело, несомненно, важное, и за халатное несение караульной службы, отвечать придется именно военврачу, как непосредственному начальнику данного подразделения. 'Профессор' заверил Зиновьева, что все понял и осознал и любезно пригласил нас чайку попить. Но, сержант вежливо отказался: ' в другой раз, обязательно', попросил снести трупы диверсантов в отдельное место и выставить часового, чтобы до прибытия Страхова и Владимирова, к ним никого не подпускали, попрощался и вышел из палатки.

— Пошли, — бросил он мне на ходу, — нам срочно нужно в штаб попасть и чем быстрее, тем лучше.

Но, не успели мы отойти от палатки, как сзади раздался женский голос:

— Михаил! Постойте, куда же вы!

Зиновьев вздрогнул, как от выстрела, остановился и медленно повернувшись, процедил сквозь зубы:

— Этого нам только не хватало!

К нам подбежала хорошенькая медсестра, Серафима Ивановна, как обращался к ней Михаил. Я ее, еще в прошлый раз заметил, когда нас с сержантом перевязывали и для себя отметил, что она, явно неровно дышит в отношении Зиновьева, а может, и какие-то отношения у них были до этого. Но, бывший пограничник, старался отношений своих не афишировать и, наверное, именно поэтому, обращался на людях к ней, исключительно по имени отчеству. Хотя, выглядела она, довольно, молодо, ей было лет двадцать пять, от силы, не больше.

— Куда же вы? А перевязка? — подойдя к нам, она старалась казаться строгой, но дрожащий голос, выдавал ее волнение. Товарищ сержант, пойдемте, я вас быстренько перевяжу. Это не займет много времени.

Слепому было видно, что ей хотелось хоть несколько минут побыть с Михаилом наедине. И мне пришла мысль, смыться к ребятам, чтобы они тут поговорили спокойно, без лишних ушей:

— Я пойду, наверное. Мы вас там подождем, за палатками.

— Стой здесь. Не ходи никуда, — сказал он мне. — Сейчас вместе пойдем.

И, обращаясь к медсестре, которая буквально поедала его, своими красивыми глазищами, и в которых, как мне показалось, уже блестели слезы, ответил ей, вежливо и подчеркнуто официально:

— Товарищ младший сержант медицинской службы! Не можем мы сейчас перевязками заниматься. У нас приказ и мы, обязаны его выполнить. Понимаете вы это, Серафима Ивановна, или нет? — Заметив слезы в ее глазах, почти просительно закончил он.

Зиновьев, упрямая голова, почему-то, не хотел оставаться с любимой девушкой с глазу на глаз. Он знал что-то такое, о чем мы, еще даже не догадывались и об этом, тем более с ней, ему, ни за что на свете не хотелось сейчас говорить.

Невыносимо было просто стоять и наблюдать всю эту картину. Я тоже, знаете ли, не железный! Развернулся и быстро зашагал к палаткам, за которыми находились мои товарищи. Пусть объясняются, сколько влезет, может полегчает. Поворачивая за палатки, не удержался и все-таки оглянулся назад. Обняв девушку, Михаил, что-то быстро говорил, а она, видать, слезу пустила, не выдержала. Он вытирал слезы, градом катившиеся по ее шекам, затем, не в силах вынести такие страсти, поцеловал Серафиму несколько раз, не желая больше растягивать минуту расставания, развернулся и побежал за мной следом. А она, осталась стоять на дороге, вытирая, все никак не кончавшиеся, горючие слезы разлуки.

Зиновьев пролетел мимо нас как ураган. Мы все поняли без всяких там команд. Чего же тут непонятного, тем более, ребята и сами все видели. Так что, подхватились и вперед, догонять сержанта. Теперь, наш путь лежал к штабу батальона, километра три, не меньше. Однако я уже начинал вполне сносно ориентироваться в здешних краях и, практически без провожатых, мог добраться до любого подразделения нашего батальона. Разумеется, не считая передовых позиций, куда наша нога еще не ступала.

Проскочив на одном дыхании дубовую рощу, сумрачную и прохладную, мы пересекли довольно широкую поляну и в смешанном лесу, заросшем ольхой, здоровенными тополями и прямыми, как свечки осинками, мы догнали конец какой-то колонны, двигавшейся к Дону. Видимо, это были части той самой 'свежей' дивизии, про которую нам с восторгом рассказывал Шмаков. Может это вовсе и не дивизия никакая, а так, рота маршевая, присланная нам на пополнение. Ладно, чего зря гадать, поживем — увидим. Но пыль они подняли о-го-го! Дышать невозможно. Шли они размеренным солдатским шагом, кое-кто, наверное, и придремнуть ухитрялся на ходу, и видать отмахать за ночь им пришлось порядочно, притомились, братья-славяне. Ясное дело, уставшее от ночного перехода войско, с удивлением смотрело на пятерых чудаков, рысью обгонявших их колонну. С оружием, вещмешками и лопатками бегать, скажу я вам, то еще удовольствие!

Зиновьев, пробежавшись, немного пришел в себя. Рана, наверное, давала о себе знать, да и честно сказать, вторые сутки пошли, как мы тут круги нарезаем, усталость давала о себе знать. Поэтому, сержант наш перешел на шаг. Ну, и мы за ним следом, не отстаем. Сколько же сейчас времени? Вспомнились часы, оставленные на том берегу Дона. Жалко конечно, но что поделаешь, так было нужно и нечего больше о них переживать. Главное — сами, живы пока и — слава Богу! Что еще нужно? Да. Поспать бы не мешало, а то заснешь на бегу и с разгону, в дерево какое-нибудь башкой въедешь. Вот смеху-то будет! А Михаил опять побежал, ну и мы за ним, куда же деваться, хочешь — не хочешь, а приходится, 'мужественно переносить, все тяготы и лишения'. И кто это все придумал? Господи, когда же это все закончится?!

Глава 14

Тем временем, в простой хате, расположенной на окраине хутора Красноярского, происходили весьма важные события, имевшие непосредственное отношение к нашим судьбам, по крайней мере, на ближайшие двадцать четыре часа. Два комдива, со своими штабами решали: как наилучшим образом выполнить приказ командарма. В котором, черным по белому, были поставлены задачи всем дивизиям, входящим в состав армии. В том числе и тем, командиры которых сейчас ломали головы, пытаясь найти безошибочное решение поставленных задач. Что же тут необычного? Приказ как приказ, сколько их было таких и сколько еще будет. На то он и командарм, чтобы командовать, а приказы нужно исполнять. Умри, но сделай! Но, умереть-то, в принципе, дело не хитрое. А как не умереть и выполнить приказ? И вот тут, как раз, была одна проблема. Точнее, проблем было несколько. Даже, можно сказать, проблем был целый воз. И поэтому, двум комдивам, один из которых только что прибыл со своей дивизией с переформировки, а второй, держал здесь оборону уже вторую неделю, требовалось в кратчайшие сроки выработать план. Согласно которого, прибывшая дивизия, командир которой находился сейчас, в этой самой хате, на хуторе Красноярском, завтра, к исходу дня, должна была, своими тремя полками, очутиться на расстоянии сорока километров западнее Дона и выбить врага из хутора Верхне-Фомихинского. Предварительно, желательно без потерь, необходимо было переправиться через Дон, в районе, обозначенном на карте буквами ' пар.', которые, скорее всего, означали паромную переправу, и скрытно сосредоточиться на плацдарме. Затем, стремительным ударом, выбить немцев из хуторов Бобровский-2-й и Базки, а также, и из станицы Распопинской. После чего, одним полком, постараться соединиться с соседом слева, дивизией, которая должна была нанести удар со стороны станицы Клетской. Необходимо было, так же, занять все ключевые высоты, окопаться и приготовиться к отражению контратак мотопехоты и танков противника. Второй полк, должен был действовать правее, занять господствующие над местностью высоты, предварительно выбив с них немцев, которые, наверняка, успели на них закрепиться и двигаться в юго-западном направлении к хутору Нижне-Фомихинскому, на соединение с дивизией, наступавшей с севера, от Серафимовича. Полку же, занимавшему место в центре оперативного построения дивизии, надлежало наступать на хутора: Белосоин, Белонемухин, и к концу дня выйти на Верхне-Фомихинский, а так же, в зависимости от обстановки, быть готовыми выдвинуться в направлении: Средне-Царицынская — Верхне-Соломаковский. Что и говорить, задачи, командующим 21-й Армией, были поставлены серьезные, и требовали серьезной подготовки. И проблема, в том и заключалась, что времени, на качественную подготовку операции, практически не было. Максимум, на что согласился командарм, это отсрочить на сутки начало наступления, чтобы войска, участвующие в нем, смогли перегруппироваться, подвезти боеприпасы и вооружение, подтянуть все отставшие части, тылы и обозы. Вот об этом, сейчас и думали два комдива, ломая голову: как, за такой короткий срок, наилучшим образом подготовиться к наступлению? А наступать, нужно было как можно быстрее, во что бы то не стало и несмотря ни на что, так как обстановка на Сталинградском фронте обстояла, мягко говоря неважно.

* * *

Все произошло как-то быстро, я бы сказал, буднично. Мы приняли присягу в землянке штаба батальона, без митингов и громких речей. Просто каждый из нас зачитал текст, по очереди расписались в каком-то документе у начальника штаба и, были отправлены Александровым в расположение, теперь уже точно своего, взвода. Минут пять ждали Зиновьева — его при выходе тормознул лейтенант и что он там ему говорил, мы вскоре узнали от самого сержанта. Никакой военной тайны тут не было: нам предстояло, как можно быстрее, добраться до разведвзвода, подкрепиться и до обеда отдыхать. Последний пункт весьма радовал — устали мы, буквально, как собаки.

Почти рассвело, скоро солнце выкатится в небо и пойдет жара. И в прямом и в переносном смысле. В лесу, народу набилось: видимо-невидимо. Под каждым деревом и кустом пристраивались бойцы свежей дивизии. Слышались команды, иногда с применением ненормативной лексики, смысл которых, сводился к одному — как можно лучше замаскироваться, чтобы не выдать противнику факта появления новых частей, поблизости от передовой. Пока дотопали до взвода, к нам, раз двадцать, обращались и бойцы и командиры, с одной единственной просьбой: '- где тут, у вас, питьевой воды можно раздобыть?'. Зиновьев, как 'местный житель', отправлял всех к роднику, бившему неподалеку, в довольно густом ольховом лесу. В нем, даже в самый жаркий солнечный день, было прохладно и сумрачно. Роща осталась слева, а мы, наконец, добрались до точки назначения.

Наскоро перекусив холодной кашей, выпили по стакану водки, за помин души погибших разведчиков. Доползли мы, кое-как, до своей землянки, скинули сапоги и, рухнув на нары, не раздеваясь, уснули мертвым сном.

Как ни странно, несмотря на усталость, мне приснился сон. Но, что к чему в нем, я так и не понял. Будто бы, идем мы втроем: я, Витька и брат, ночью, главное, по какому-то лесу. Посмотрел я на небо, а звезды, отродясь больших таких не видел, яркие очень и переливаются разными цветами. Интересное дело. Лес незнакомый, куда идти — не сообразим никак. Но вот, видим, впереди, вроде бы свет пробивается сквозь чащу. Выходим на, здоровенную такую поляну, а на той поляне, народу собралось, может тысяча, а может и больше. В форме все, в красноармейской и командиры суетятся вокруг, все построить их стараются. Но, чего-то у них, не получается никак. И тут, вдруг, голос раздается, властный такой: ' — Становись!'. Выстроились все, а мы стоим в сторонке и смотрим на все эти чудеса. Командир, который построил бойцов, спиной ко мне стоит. И голос, вроде бы, знакомый, а признать не могу. Кто же это? А он поворачивается к нам, и строго так говорит: ' — А вам, что? Особое приглашение нужно?'. Мать честная! Да это же Зиновьев! Впереди, за строем, виднеются высоченные холмы. Оттуда, из-за холмов, доносится сильный грохот и виднеется огромное зарево, там что-то горит и взрывается. На одном, из этих бугров, стоят двое: мужчина и женщина. И, хотя, находятся они от нас весьма далеко, я сразу же узнаю их. Это старший политрук Семенов и медсестра Серафима. Они зовут нас к себе, машут нам руками, кричат что-то. А мы, стоим как дураки, и с места сдвинуться не можем. И жуть такая на нас напала, что я, с перепугу проснулся. Смотрю, а надо мной, точно, стоит сержант Зиновьев и улыбается:

— Здоровы же вы дрыхнуть, однако! Подъем! Выходи строиться!

Я с облегчением выдохнул и окончательно пришел в себя. Приснится же такая дребедень! У сержанта, отчего-то, приподнятое настроение. Вскоре, выясняется и причина:

— Подымайтесь живее! Дело есть, — он заговорщицки подмигивает мне, — пять минут на сборы. Жду вас в землянке, у лейтенанта.

Да, славно денек начинается! Хотя, время, уже, наверное, к обеду приближается. Куда же нас еще, Александров отправить надумал? С другой стороны, куда бы ни отправил, отказаться все равно не получится. Во-первых, тут армия. Мы, сегодня, рано утром, если мне не изменяет память, приняли присягу и являемся бойцами РККА. В армии, приказы принято исполнять, а не обсуждать. А если обсуждать, то только в сторону лучшего их исполнения. Во-вторых, мы тут не у тещи на блинах, война идет, а по законам военного времени, за неисполнение приказа в боевой обстановке, насколько я помню, это трибунал, со всеми вытекающими. Так что, как ни крути, а вперед и с песней. Даже, если петь не особо хочется, все равно — только вперед!

И, вспомнив странный сон, подумал — ведь он, наверное, что нибудь да значит. Только вот что? Вообще-то, я в вещие сны не верю, но бывает, что сон запоминается надолго и, как навязчивая мелодия, вновь и вновь прокручивается в голове. И этот странный сон, как раз и был из той же 'оперы'.

Витька с Николаем, при команде: ' — Подъем!', вскочили быстро, по-солдатски, и теперь, смотрели на меня такими глазами, словно первый раз видели.

— Да, — протянул я, глядя на их сонные физиономии, — угораздило же нас попасть сюда, именно в это время. А как все хорошо начиналось…

— Это Колян во всем виноват, — безапелляционно заявил Витька. — Загалдил: ' — Поехали на рыбалку, поехали на рыбалку'. Вот и лови теперь, сколько влезет!

— А мне здесь нравится, — не обращая внимания на ворчание Виктора, как ни в чем не бывало, сказал брат. — Позавтракать бы, конечно, не мешало, а заодно и пообедать. И, желательно не бегать никуда. Пятки огнем горят, после вчерашней суеты.

— Ага! И поспать бы еще, часиков на-надцать! Закатай губу! — посоветовал я, размечтавшемуся брату. — Давайте, собирайтесь живее. Нехорошо опаздывать, когда тебя командир дожидается. Вы не забыли ничего? Вчера, мы были, так сказать, свободными людьми. А сегодня, мы — военнослужащие. Разницу усекаете? Особенно принимая во внимание текущий момент. В мирное время, за разные фокусы в армии, по головке не гладили. Максимум — дисбат, минимум — 'губа'. А в военное время, тем более на фронте — трибунал. Без разговора. Вот так вот. Скоро, еще, штрафбаты введут. Так что, вы как знаете, а я пошел.

На улице, особенно после прохлады, царившей в землянке, было тепло. Можно даже сказать — жарко. Солнце старалось вовсю. На небе ни облачка. Лепота! Хотя, какая там лепота, наказание одно. Где-то, северо-западнее, в районе Серафимовича, слышался надрывный вой самолетных моторов и глухой грохот разрывов авиабомб. Скорее всего, немцы бомбили или подступы к городу или переправу. А может быть, и то, и другое, и еще что-нибудь третье.

Вот, сколько живу на белом свете, никогда бы не подумал, что ясная погода, может быть очень плохим делом. Пока, к сожалению, фашистские стервятники хозяйничали в нашем небе практически безнаказанно. Да, мало у нас, на данный момент и техники и пилотов хорошо обученных. Героизмом, все больше, берем. Ну, подождите, господа фашисты! Это все — до поры, до времени. Скоро все изменится! Скоро так побежите отсюда, что пятки сверкать будут! Дайте срок, будет и на нашей улице праздник!

Умылись, поплескавшись из ведра, за кустами, недалеко от землянки. Я случайно зацепил повязку, и она немного сползла. К моему удивлению, следов от вчерашнего ранения, практически совсем не было заметно. Но, долго рассматривать, свои 'достопримечательности', некогда. Прохладная вода взбодрила нас и прогнала сонное настроение. Заправились, вещмешки оставили в землянке и, прихватив лишь оружие, помчались на 'совещание' к Александрову.

— Разрешите, товарищ лейтенант? — спросил я, когда мы спустились в землянку.

— Проходите, — не отрываясь от бумаг, лежащих на столе, ответил командир взвода. — Подождите немного, я сейчас закончу, потом с вами разберемся.

Потоптавшись на пороге, мы, в конце концов, 'приземлились' за столом. Тут же, вместе с Тимофеевым, сидели, напротив нас, три разведчика из нашего взвода и чистили автоматы. Работали они, молча, сосредоточенно, ни на что не отвлекаясь. Повисла тягучая пауза. Глядя на их четкие, сноровистые движения, мне, почему-то, было немного не по себе. Наверное, оттого, что люди, были заняты важным и, несомненно, нужным делом. А мы, сидели тут, как три дурака на чужих именинах. Смотрю на Витьку с Николаем и понимаю, что их светлые головы посетила та же самая мысль. Ну, я им знаки подаю, молча, одними глазами. ' — Смотрите, мол, внимательно! В жизни все пригодится!'. Смотрю, вроде поняли мой намек. Уставились, глаз не сводят с Тимофеева и его людей. Наблюдают за каждым их движением, и на ус мотают. Молодцы, однако!

— Где же Зиновьев? — не отрываясь от наблюдения, шепотом спросил меня Витька.

— А я почем знаю? Говорил, что здесь будет нас ждать, но видишь — нет его.

— Да не волнуйтесь вы так! Придет, сейчас, ваш Зиновьев, — посмотрев на нас, ответил лейтенант и почему-то улыбнулся. — Я смотрю, вы прямо, без Зиновьева, жить не можете. Сутки, всего, знакомы, а уже товарищи — не разлей вода!

Никогда бы не подумал, что у Александрова такой слух. Хотя, чему тут удивляться? Ведь он же разведчик, а в этом деле, хороший слух, играет не последнюю роль. Лейтенант, наблюдая за нами, добавил:

— Нашел я вам дело одно. Пыльное, немного, и хлопотное, слегка. Но, сделать его придется. Кровь из носу, а сделать нужно.

Улыбка, с лица командира взвода, пропала, и он внимательно посмотрел на нас. Александров смотрел как-то изучающее, что ли, но, одновременно, ему было, почему-то, жаль нас. Я это почувствовал, и в душе моей, тут же, поселилась тревога. Сам не пойму, отчего вдруг, по моей спине пробежали мурашки. К чему бы это?

— Пойдете с Зиновьевым на ту сторону реки, в составе отделения сержанта Тимофеева. Зиновьев — старший. Подробности позже. Сейчас еще пять бойцов подойти должны. Я за ними Михаила послал. И вы, без дела не сидите. Видите, — он указал на Тимофеева, — чем люди занимаются? Присоединяйтесь, времени у нас не очень много, так что, не теряйте ни минуты.

Мы с Витькой, принялись разряжать свое оружие, намереваясь тоже заняться его чисткой. Брат, довольно сноровисто, разрядил свою винтовку и уже 'цыганил' у бойцов ветошь. Но, Тимофеев, посмотрев на Николая, сказал:

— Почистишь винтовку, займешься пулеметом. Вон — видишь, в углу стоит?

И, с удовольствием наблюдая за удивленным лицом Калмыкова-младшего, добавил:

— Ты же, вроде бы, вчера ночью пулеметом хотел разжиться? Или я чего перепутал? Товарищ лейтенант! Это он, вчера, пулемет хотел?

— Сержант Тимофеев! Отставить хихоньки! Вам, уже сегодня, может понадобиться пулеметчик, так что, приставишь его, пока, к Сафронову. Вторым номером. И чтобы к вечеру, он у нас и ДП знал и 'максим' и трофейный пулемет тоже.

— Где же, я ему трофейный пулемет возьму? — изумился сержант.

— Как это, значит, где? — брови у Александрова удивленно изогнулись, но кажется, он подшучивал над Тимофеевым. — На том берегу. Где же еще? Сплаваешь тихонько, ночью, и принесешь. Вот тебе и трофейный пулемет!

Степан слегка погрустнел. Но, заметив улыбку, таящуюся в уголках губ лейтенанта, понял, что тот, смеется над ним и решил ему подыграть:

— Будет приказ, товарищ лейтенант, притащим непременно!

— Вот, за что я тебя уважаю, Степан, так это за то, что ты всегда готов выполнить приказ командира! Ладно, пошутили, и хватит, — посерьезнел комвзвода. — Дело предстоит серьезное, поэтому каждый, я подчеркиваю, каждый из нас, должен быть готов к тому, чтобы в трудный момент боя, заменить выбывшего из строя товарища. Не важно, пулеметчика ли, автоматчика или снайпера. Нужно уметь оказать первую помощь раненому товарищу, а так же, непременно, знать и вооружение противника. Так как, на этот раз, придется драться серьезно и боеприпасы с этого берега на тот, скорее всего, будут поступать с задержками. Вот поэтому, я про трофейное оружие разговор завел. Ясно теперь?

— Ясно, товарищ лейтенант! — откликнулся Тимофеев. — Одно не ясно. Где же я, сейчас, ему пулемет немецкий возьму?

— Степа, Степа! Слушай внимательно. Поедешь, с двумя бойцами, в хутор Красноярский. Машина будет через час. Ты — старший. Где штадив находится, не забыл? Вот. Там, в штабе, найдешь капитана Тишкова. Ему, комбат наш, при мне звонил, договаривался. В ДОПе получишь под расписку пулеметы и боеприпасы к ним. Два ручных: один наш, другой, как раз трофейный. И один станковый. Как с ними обращаться, ты отлично знаешь, значит, и других научить сможешь.

— А откуда у них такое богатство? — недоверчиво спросил сержант. — К ним, как не придешь, одна песня: ' — Нет ничего, и не предвидится'. Странно все это.

— В общем, ты прав. Но, тут такое дело: 3-я танковая бригада на переформировку уходит. Все вооружение бригаде было приказано сдать, включая пулеметы, в том числе и трофейные. Они, как тебе известно, в хуторе Подпешинском стояли, а на том берегу, в Бобровском у них боевое охранение располагалось, человек двадцать, не больше. Ты должен помнить. Мы же, к ним как-то 'в гости заходили', когда с задания возвращались. Они еще, сначала, нас за фрицев приняли и обстреляли. Потом, до мордобоя, чуть дело не дошло, ты еще со старшиной их сцепился, насилу разняли вас. Вот, как раз там, дня через два, когда немцы подошли, они трофеями и разжились. Соображаешь, о чем я толкую?

— Теперь понял, — ответил сержант. — Жаль, что танкисты уходят. Ребята они, очень уж боевые, хоть и без танков. Наших-то, немцы из Распопинской выбили, а танкисты, хоть их и меньше было, сумели, все же, Бобровский удержать! Не беспокойтесь, товарищ лейтенант, сделаем все в лучшем виде!

Тимофеев вернулся к столу, за которым проходила чистка оружия, внимательно посмотрел на нас и, подняв вверх указательный палец, блестевший от ружейного масла, изрек прописную истину:

— Чтобы оружие не подвело в бою, за ним необходимо как следует ухаживать! И почище, чем за любимой девушкой, — он почему-то подмигнул мне, — потому как девушка, может и отказать, а личное оружие, если правильно ухаживать, не откажет никогда. Ну, — подумав, добавил сержант, — или почти никогда.

Бойцы одобрительно заулыбались, им явно понравилась речь своего командира. Разведчиков этих мы уже видели, вчера вечером, в этой же землянке, но ни имен, ни фамилий их мы не знали, не успели еще, как следует со всеми познакомиться. До Тимофеева, видимо, уже дошли кое-какие слухи, судя по тому, как заговорщицки он подмигнул мне. Я сразу понял, в чей огород был брошен этот камушек!

— Товарищ сержант! Если за девушкой ухаживать, как следует, — я, поднял указательный палец, повторил жест Тимофеева и постарался скопировать поучающую интонацию его голоса, — она тоже, никогда не откажет. Ну, или почти никогда.

Раздался дружный смех. Смеялись все, и лейтенант громче всех. Он, ладонью вытирая слезинки, выкатившиеся из глаз, весело заметил, обращаясь к сержанту:

— Здорово он тебя умыл! А, Тимофеев?

Товарищи мои, сообразив, в чем заключалась шутка юмора, смеялись вместе со всеми. А сержант, смутившись вначале, потом тоже улыбнулся. Парень, судя по всему, он был не обидчивый, но ответом своим, заставил смутиться уже меня:

— Оно конечно, если дрыхнуть всю дорогу, можно и Царство небесное проспать, не только девушку!

Меня посетила тревожная мысль: ' — А ведь он не просто так, шутки шутит. Скорее всего, он хочет сообщить мне что-то важное. Но вот что? Вопрос'. Тем не менее, я спросил:

— Это вы о чем, товарищ сержант?

— Да, все о том же, — собирая свой ППШ, не спеша отвечал Тимофеев. — Она, два раза уже, прибегала. Думала, проснулись вы…

— Так, какого же… — начал, было, я, но вовремя спохватился. — Почему же вы меня не разбудили?

— Она сама просила, не тревожить вас. Хорошая, такая, дивчина! — ехидно усмехнулся сержант. — Везет же, некоторым. Непутевым.

Да! Один — один. Умный парень, этот Тимофеев, несмотря на кажущуюся простоту. Взял-таки, реванш. А Степан, явно довольный, произведенным на меня впечатлением, смотрит и снова загадочно улыбается. Что? Есть еще один туз в рукаве?

— Товарищ лейтенант! — закончив с автоматом, обратился сержант к командиру взвода. — Разрешите, мы, с красноармейцем Калмыковым, на свежий воздух выйдем?

Александров, мельком взглянув на нас, снова погрузился в изучение своих бумаг:

— Далеко не уходите. Скоро вы мне будете нужны. Все до одного. Ясно?

— Ясно! — откликнулись мы.

— А вы, — встав из-за стола, сказал Тимофеев, обращаясь к своим подчиненным, — помогите ребятам, если что у них получаться не будет.

— Не беспокойтесь, товарищ сержант, — ответил за всех, пожилой, усатый ефрейтор, — что нужно покажем, что не ясно подскажем!

Мы, со Степаном, двинулись к выходу. И тут, Александров, оторвавшись от бумаг, задал вопрос, ни к кому, вроде бы, конкретно не обращаясь. Но, было ясно, что ответ, он ожидал услышать, именно от Тимофеева:

— А где, у нас, Шмаков прохлаждается? Что-то я его давно не видел.

Сержант скривился, как от зубной боли. Видимо, Шмаков, у него уже в печенках сидел:

— Товарищ лейтенант! Сколько раз я его предупреждал, а ему, все, как об стену горох! Опять, наверное, у старшины ошивается. По крайней мере, я его никуда не посылал. Может, Зиновьев его озадачил, что бы без дела не сидел? Товарищ командир, — видно было, что Тимофеев разволновался не на шутку, потому что, рубанув воздух ладонью, он категорично заключил, — нужно срочно принимать меры! Я думаю так — если он здесь, дисциплину нарушает, значит, и в бою на него нельзя будет положиться! Очень, уж, он разболтался, за последнее время.

Но лейтенант, на удивление, спокойно отреагировал на эту бурную речь. И, когда сержант, хотел добавить что-то еще, Александров перебил его:

— Может, его действительно Зиновьев куда-то послал. Разберись, где Шмаков. Потом доложишь, и если будет необходимо, меры примем непременно. Все понятно? Свободны.

— Есть! — отрубил Тимофеев.

Вскинул руку к пилотке и, хлопнув меня по плечу, сказал:

— Пошли, жених!

Мы вышли из землянки. Видно было, что сержант, очень сердится на Шмакова и недоволен результатом разговора с лейтенантом.

— Он у меня допрыгается! — никак не мог успокоиться командир отделения. — Сколько раз я его предупреждал, чтобы заканчивал свои походы к старшине. Но до него, я смотрю, не доходит!

— Давно Шмаков пропал?

— Сразу, после похорон. Пока, значит, хоронили мы, товарищей наших погибших, вроде рядом был. Потом, гляжу, а его и след простыл! Руку даю на отсечение, к Звереву побежал, поминать. Ладно, — немного успокоившись, продолжал сержант, — мы, с ним, позже разберемся, от всей души. Я, что сказать-то хотел. Девушка эта, с кухни, два раза прибегала. Анной, что ли, ее зовут? Но, уж больно крепко вы спали, мы вас, даже, на похороны будить не стали. Да, и Зиновьев, не велел вас трогать. Ну, и она, просила не будить. Мне показалось, случилось у нее что-то, уж больно грустная она была. Я ее, так прямо и спросил: ' — Может, помощь, какая нужна, или еще что требуется?'. 'Нет', говорит, 'спасибо, ничего не нужно'. Потом, правда, записку написала и попросила тебе передать.

Он вытащил из кармана гимнастерки небольшой клочок бумаги, свернутый вчетверо и, протянул его мне:

— Вот, держи.

Я схватил драгоценное послание, развернул, и быстро прочитав несколько строчек, написанных ровным, школьным почерком, ничего не соображая, посмотрел на сержанта. Потом, перечитал еще раз и, поняв все, погрустнел. Да, красивая сказка закончилась. Этого, в принципе, и следовало ожидать. Руки мои опустились.

— Что случилось? — забеспокоился, глядя на мою кислую физиономию, Тимофеев. — От ворот поворот? Да ладно, не грусти, в жизни всякое бывает. В нашем положении, так даже лучше.

Слушал я сержанта невнимательно, поэтому, до меня не сразу дошли его слова. Но, когда дошли, светлая мысль посетила мою голову:

— Товарищ сержант, а который час?

— Полвторого, — посмотрев на свои часы, сообщил Тимофеев. — Ты чего? Куда заторопился? И вообще, рассказывай, давай, что там у тебя с этой Аней приключилось. Ты ее бросил, или она тебя?

'Генератор идей' у Степана, выдавал одну версию за другой и, явно страдал от недостатка информации.

— Да нет! — приободрившись, ответил я. Шанс, хоть и небольшой, у меня все же был. — Все нормально у нас. Просто уезжает она, в два часа. Ее, с подругами, в тыл отправляют. Попрощаться хотела. Ёлки зеленые! Что же делать-то, товарищ сержант? Может можно что-нибудь придумать?

Тимофеев, выслушав меня, усмехнулся, посмотрел еще раз на часы и сказал:

— Я уж, грешным делом, подумал, что и взаправду что-то важное произошло.

Он прикинул в уме, какие-то, одному ему ведомые, расчеты, спросил:

— Где кухня, знаешь? Вот. Дуй, живо, туда и обратно — пулей. Нигде не задерживайся.

И, увидев, что я, тут же хотел сорваться с места, добавил:

— На обратном пути, заскочишь к Звереву. Если Шмаков у него, передай ему от меня привет горячий и еще…. Хотя, ладно. Не надо ему ничего передавать, просто гони его сюда, а уж тут, я сам с ним потолкую. Понял? И самое главное — тут, новая дивизия, 124-я, подошла ночью, так что командиров можешь повстречать незнакомых, а они, брат, командиры-то разные бывают. Не то, что наш комбат или комвзвода. Так вот, если нарвешься на кого-нибудь, отвечать будешь так: я мол, товарищи дорогие, из взвода пешей разведки, 355-ой отдельной разведроты, 300-ой стрелковой дивизии. Исполняешь приказ сержанта Тимофеева. Усек?

— Да.

— Ну, вот и ладно. Автомат оставь, не таскай с собой. Давай сюда, не бойся, никуда он не денется, потом почистишь. Давай, лети, голубь сизый! Времени у тебя в обрез.

— Спасибо, товарищ сержант! Век не забуду! — от радости, я не знал, как лучше мне выразить свою благодарность Тимофееву.

— Да хватит тебе! Будем живы — сочтемся!

И, взяв с места в карьер, я поскакал в сторону кухни. Надеясь все же успеть, ведь, как известно — надежда умирает последней. А успеть, ну очень хотелось.

* * *

Когда Тимофеев, один, без Андрюхи, спустился в землянку, я ничуть не удивился. Сержант доложил Александрову, что послал красноармейца Калмыкова к старшине, за Шмаковым. Лейтенант воспринял эту новость без особого энтузиазма, пробурчал лишь в ответ, что-то вроде: ' — Куда вы все разбредаетесь?', и опять уткнулся в свои бумаги.

Сержант помог, нам с Витькой, освоить процесс чистки винтовки Мосина и автомата ППШ. В принципе, объяснял он доходчиво и все показывал на практике, тут и круглый дурак бы все понял, не то что, такие крутые перцы как мы. Приходилось, в прежней жизни, и посложнее оружие в руках держать. В следующий раз, думаю, мы и сами с этим делом справимся, без особых проблем. Потом, после короткого перекура, мы с Тимофеевым, разобрали и собрали ручной пулемет Дегтярева. Причем, второй раз, я сам, и разобрал и собрал его, почти без ошибок. Сержант даже похвалил меня, за сообразительность. ' — Молодец, Николай!' — говорит, — ' Из тебя толк выйдет! На лету все схватываешь!'. Затем, учились снаряжать патронами автоматные и пулеметные диски. Тут, особых трудностей, тоже не возникло и, только не в меру любопытный Витька, постоянно задавал какие-то дурацкие вопросы, на некоторые из них, даже лейтенант затруднялся ответить. Вот ведь балда! Не знаешь, так сиди, помалкивай, умнее будешь выглядеть! Я ему, уже, под столом, всю ногу оттоптал, а ему — хоть бы хны, никак не унимается! Разозлился, даже на него.

Закончив с оружием, хотел уж, было, осторожно намекнуть сержанту, что перекусить бы не мешало, но тут, с улицы раздался шум подъехавшей машины и я понял — перекус отменяется. Вбежал запыхавшийся боец, в черном, промасленном комбинезоне, и сообщил, что 'карета подана!' и поинтересовался: 'кого тут до штаба подкинуть?'.

Лейтенант, видимо дочитав, сунул свои бумаги в планшетку и стал нас подгонять, чтобы мы, мол, не чухались и живо оборачивались, туда и обратно. Еще Александров сказал, что через час, здесь, у него в землянке, состоится какое-то очень важное собрание, и чтобы собрались все, непременно. В общем, он произнес обычное, в таких случаях заклинание: что, мол, время не ждет, и мы полетели. Вернее помчались.

В хуторе Красноярском, о существовании которого раньше, мы трое, даже не догадывались, располагался штаб нашей дивизии. Там, на оружейном складе, нам необходимо было получить и срочно доставить обратно, пулеметы, в том числе и один трофейный, боеприпасы к ним, а так же патроны к другим видам стрелкового оружия, и еще что-то. Что еще, даже Тимофеев не знал, просто у него находился запечатанный пакет, который ему вручил наш лейтенант, перед тем, как мы уехали. Все это, по дороге в Красноярский, мне пытался сообщить сержант, стараясь перекричать шум мотора. Правда, половину из его рассказа, я не расслышал: полуторка громыхала на кочках так, что ее, наверное, слышали даже немцы, на той стороне Дона. Витька подпрыгивал рядом, держась двумя руками за борт, и изо всех сил старался не вывалиться из кузова, при особо крутых маневрах водителя. Кто ему только права выдавал? Я бы, тому человеку, руки оторвал! Он же, вовсе водить не умеет! И, мечтательно вздохнул. То ли дело — КамАЗ! Ну, или, хотя бы ЗиЛ-133-й! А тут, погремушка какая-то, с мотором, одно название, а не автомобиль! И как это, предки наши, с такой вот, матчастью и практически полным отсутствием нормальных дорог, умудрились до Берлина доехать? На таком, вот, чуде самоходной техники. Это же уму непостижимо, однако, факт — добрались ведь, несмотря ни на что!

Ладно, будем мужественно преодолевать все тяготы и лишения… Ох, блин! Что он делает? Локоть отбил! Ну, водила, с Нижнего Тагила, я тебе все выскажу, что думаю, когда доберемся! Я тебе покажу, где раки зимуют! Один сержант спокойный, как удав, ему, видимо, не впервой такие поездки. В кабину он не поместился, место в ней, занял какой-то командир. По-моему, политрук, который нас из реки выловил. Или старший политрук? Семенов, кажется, его фамилия. Тоже, в штаб путь держит.

И ехать-то было не далеко, но это по-прямой, а с зигзагами по лесу, я так понял, что в целях маскировки, километров пятнадцать накрутили. По кочкам. Хотя, какая к лешему маскировка, с таким грохотом? Да пыль столбом. Смех один, а не маскировка.

Наконец, дорога пошла ровнее и минут через десять, мы добрались до хутора Красноярского.

К самому штабу, мы все же не подъехали, остановились в небольшой роще, метрах в пятидесяти от домов, в которых, скорее всего, и располагался штаб 300-й стрелковой дивизии.

Слева, метров сто пятьдесят от нас, в довольно густом яблоневом саду, стоял длинный деревянный, не то сарай, не то амбар. Скорее всего, это и был тот самый склад, где мы должны получать вооружение и боеприпасы. Перед дверью этого сооружения, неспешно прохаживался часовой, с винтовкой на плече.

Мы дружно повыпрыгивали из кузова полуторки. Тимофеев, не теряя времени, помчался разыскивать капитана Тишкова, начальника оружейного склада. А старший политрук Семенов, приказав нам находиться около машины и никуда не отлучаться, тоже заторопился в штаб, по каким-то своим, политическим делам.

Мы с Витькой, присели в тени огромного тополя и с интересом наблюдали за всем, что происходило вокруг. Справа, в той стороне, куда отправились наш сержант и политрук, виднелись два дома старинной постройки, скрывавшиеся в густой зелени деревьев. То, что тут располагался штаб какой-то крупной воинской части, было видно сразу. Пока мы прохлаждались, мимо нас, бодро пропылили две легковушки, скорее всего 'эмки'. Они, дружно подрулили к порогу одного домика, всем своим видом напомнившего мне правление колхоза или гостиницу, где-то в дремучей российской глубинке.

Вот, года четыре назад, были мы в командировке, в хуторе Чиганаки. Кабель соединительный, в станицу Кумылженскую, прокладывали. И приспичило же, нашему начальству, это дело, аккурат под Новый год затеять. Недели за две, до праздника. Нам-то что? Голому собраться — только подпоясаться, есть приказ — значит: вперед и с песней! Кабель мы, конечно, проложили, хотя и в промерзшую землю, и две недели эти прожили весело и дружно. Скучать было некогда, молодежь, романтика! Так к чему мне все это вспомнилось? Домик этот, в котором находился штаб дивизии, один в один похож на тот, в котором мы проживали в Чиганаках. Крыша жестью тонкой крыта, сам домик деревянный, с всевозможными резными завитушками по карнизу, окнам и вообще, где только можно. Навес над парадным входом, балясины и прочие архитектурные излишества, навес над открытой верандой, огороженной причудливыми перилами. Короче, дом-музей деревянного зодчества! Сейчас, таких домиков, становится все меньше и меньше. Строят дома, сейчас, в основном по-современному: кирпич, там, разный, шифер и так далее. Но, чего-то все равно не хватает, когда смотришь на современные постройки, тем более на серые коробки многоэтажек, не за что глазу зацепиться, что ли? А в этих деревянных домиках, не знаю даже, как сказать, душа мастера видна, наверное. Поэтому и глаз радуется, глядя на эту простую красоту и жить в нем одно удовольствие.

Из небольших, с виду, автомобильчиков, вышли командиры, человек шесть и сразу же, простучав по крыльцу каблуками, скрылись в одном из домов. В нем, судя по всему, и находился штаб, так как, через пять минут из дома этого, выскочили трое военных, звание их издалека было не разобрать, посыльные, наверное. Двое, тарахтя и дымя беспощадно, разъехались в разные стороны на мотоциклах-одиночках. Марку, этих драндулетов, я назвать затрудняюсь, мопеды какие-то несерьезные, хотя и скачут довольно шустро. Я, вот, на 'Днепре' без люльки гонял, вот это сила! А третий, ловко запрыгнув на коня, промчался мимо нас, обдав напоследок облаком пыли. Прямо казак лихой! Причем, с шашкой, ремешок фуражки под подбородком — чтобы ветром не сдуло, только лампасов на штанах не хватает! Он ускакал в ту сторону, откуда мы приехали. Приказ, какой нибудь повез, подумал я, лениво оглядываясь по сторонам. Закурить, что-ли?

Водила наш, загнав полуторку под защиту ветвей, смешанной, тополево-дубовой рощи, метнулся с ведром к колодцу — 'журавлю', стоявшему на небольшой площади перед штабом. Долив воды в радиатор, свистнул нам, мол: ' — Пить хотите?'. Подошли, познакомились. Водички студеной отведали, причем, пили долго и мелкими глотками. Очень уж студеной, оказалась водичка-то. Много, зараз, не выпьешь — зубы ломит, да и перспектива заболеть ангиной, нас тоже не радовала. Поэтому, сильно не налегали, а понемногу и с расстановкой — самое то, и жажду утолили, и горло не застудили. Потом, обмыли запыленные лица и довольные, присели покурить в холодке.

Шофер, оказался, довольно неплохим, веселым парнем. Звали его, как и моего брата — Андреем, фамилия — Брыкин. Поговорили за жизнь, и выяснилось, что мы с ним, почти земляки. Уроженец хутора Большого, это километров двадцать пять от нашего города, на восток. Хотя сейчас, города такого — Михайловка, еще, наверное, нет. Есть — рабочий поселок Михайловка и станция Себряково, и мне бы очень хотелось взглянуть, хоть одним глазком, как он выглядит, в этом грозном и тревожном 1942 году. Мельница, построенная еще до революции, немцем-помещиком Вебером, скорее всего, стоит на том же месте. Что ей сделается? Железнодорожный вокзал, консервный завод и памятник Ленину, перед зданием райисполкома, тоже. А вот заводов: силикатного кирпича, цементного и асбестоцементных изделий, да и много чего еще, появившегося в мирное, послевоенное время, точно нет. И, кстати, Дома Культуры цементников и пятиэтажек, построенных после войны, мы бы, сейчас, тоже не увидели. Названия улиц другие, нет поста ДПС на трассе Москва — Волгоград, да и трассы-то такой нет, и Волгоград сейчас называется Сталинградом.

Андрей рассказал нам, коротко, свою биографию. Мы особо не просили, просто под разговор, как-то само собой получилось. Курсов, как выяснилось, никаких особенных он не заканчивал, шоферить его батя научил, еще до войны. Работал на Большинской МТС помощником комбайнера, сцепщиком. Мужиков призывного возраста многих позабирали в действующую армию, дома остались женщины, старики и подростки. Пришлось заменить ушедшего на фронт тракториста. Ну, а когда в декабре 41-го, на отца пришла похоронка, стал оббивать пороги военкомата, просясь на фронт. Но его, каждый раз заворачивали обратно, сначала культурно, потом взывали к совести — трактористы требовались как воздух: весной, нужно было пахать и сеять, а там, глядишь, и уборка урожая подоспеет. Директор МТС долго уговаривал Андрея поработать еще немного, хотя бы до тех пор, пока, недавно открытые, ускоренные курсы трактористов, не выпустят смену. Учились на этих курсах, в основном девушки и подростки. И, Андрей решил подождать.

Но, в начале лета, в результате неудачной Харьковской наступательной операции, ситуация на фронте стала быстро ухудшаться. Красная армия понесла внушительные потери, многие части попали в окружение, остатки потрепанных дивизий отходили на восток и ей, чтобы продолжать сопротивление фашистским ордам, рвущимся к Дону, срочно требовалось пополнение личным составом. Боевой техники тоже было потеряно немало, ощущалась серьезная нехватка специалистов, в том числе и водителей. Поэтому, в середине июня, Андрея все-таки вызвали в военкомат и, недолго думая, наконец-то призвали в армию. Так что, повоевать он толком не успел. Попал в автобат, от которого осталась едва ли половина личного состава, а машин было еще меньше. Выходило по два шофера на одну полуторку. Он, вообще-то, механиком числился, и сегодня за баранку попал совершенно случайно. Водителя этого автомобиля подкосила какая-то лихоманка, и его отправили в санчасть, а ротный не найдя замены, временно посадил Андрея на данное транспортное средство. Поэтому, наверное, он и пер так по кочкам — от радости, что впервые доверили серьезное дело.

Правда, признался честно, Андрей жалел том, что вышел из строя, когда велели сделать шаг вперед тем, кто умеет водить машину.

— Я, понимаешь, должен хотя бы одного фашиста своими руками придушить! За батю! Понимаешь ты это или нет? — и протягивал к моему горлу руки, перепачканные мазутом.

Невольно подавшись назад, я согласно закивал головой. Что же тут непонятного! Парень — здоровый, в плечах его, двое, таких как я, поместятся и еще пол Витьки в придачу! Думаю, если попадется ему немец под горячую руку, ох, не позавидуешь тому фрицу. Ей Богу, придушит, прямо-таки голыми руками!

Витька тоже расчувствовался, и решил немного успокоить нового товарища:

— Ты, это самое. Ты, Андрюха, успокойся! Мы что нибудь обязательно придумаем. Только держи себя в руках, не кипятись. Обращаться никуда не пробовал? Ну, чтобы в строевую часть тебя перевели?

— А машину куда? Держит, она меня теперь, не хуже того якоря! Ротный сказал, когда уезжал я, что Свечников, ну, это прежний ее хозяин, надолго загремел. Может, даже, в госпиталь его отправят. Язва, что ли, у него открылась или еще чего, не знаю. Знаю только, что этот аппарат, — он кивнул на полуторку, — теперь за мной закреплен. Ротный так сказал.

И грустно склонил голову. Жаль, его нам было, конечно, но мы не знали, чем тут можно помочь. Мы тут, как бы, тоже пока, на 'птичьих правах'. Повисла неловкая пауза, длившаяся, однако, недолго. Андрей вскинул голову и, с надеждой в голосе, поведал нам 'военную тайну':

— Хотя, слыхал я, от зампотеха нашей автороты, уж он то, врать не будет, будто бы технику нашу, будем передавать вновь прибывшим частям, а нас на переформировку отправят. В Башкирию, что ли? А может, брешут все, как думаете, ребята?

— Да кто же это знает-то, товарищ дорогой! — Витьке, парень этот, видать понравился. И Витька, по его физиономии было видно, вовсю напрягал свои мозги, чтобы придумать как, и главное чем, можем мы помочь этому простому и бесхитростному парню. — Ты, главное, не отчаивайся и не падай духом. Сейчас, сержант наш придет, он тут, больше нашего знает, с ним посоветуемся и обязательно что-нибудь придумаем. Безвыходных положений не бывает!

Пока мы так увлеченно беседовали, беготня вокруг штаба неожиданно прекратилась, и стало, как-то неправдоподобно тихо. Слышно, лишь, как в бездонной небесной синеве гудит что-то. Вроде бы самолет. Будто комар надоедливый звенит над ухом, а где он, не видно. Но на нервы действует, однако. Вот и сейчас, когда все вокруг тревожно затихло, я, почему-то вполголоса, спросил у шофера:

— Эй, браток! Это что за звук? Слышишь? — и я, глядя Андрею в глаза, ткнул пальцем в небо.

Тот, хотел было ответить, но его упредил вездесущий Витька. Он удивленно вытаращил на меня свои глазищи, и поучающим тоном бывалого фронтовика, сообщил:

— Это немецкий разведчик, Коля! В простонародье именуемый 'рама' или 'костыль'. Ясно? Мы же вчера видели уже такой, когда с кухни возвращались. Не помнишь что ли?

— Да помню, помню, — недовольно пробурчал я. — Умничать, вот только не надо. Хорошо? А то сам, только вчера узнал, а сегодня, профессора из себя строишь!

— Зря они машины у крыльца бросили, — не обращая внимания, на наш с Витькой спор, задумчиво проговорил Брыкин. — Сами же, нам, с утра до ночи ума вставляют про бдительность и маскировку, а сами…

Звук приближался к нам и постепенно, из комариного писка, превращался в басовитый гул, становился все громче и громче. 'Рама' шла, сначала, с юга на север, вдоль русла Дона. Но затем, блеснув в лучах солнца остеклением кабины, стала, снижаясь, приближаться к хутору Красноярскому. Когда она была почти над тем местом, где мы, раскрыв рты, стояли, наблюдая за ее полетом, откуда-то справа и слева от домиков, в которых находился штаб дивизии, из кустов, открыли огонь наши зенитки. Небо, под немецким самолетом-разведчиком, густо покрылось белыми облачками разрывов зенитных снарядов, но, к сожалению, никакого вреда они, 'раме', не причинили.

Позади нас, из-за длинного сарая, то есть склада, где мы должны были получать оружие, затарахтел пулемет, но что-то уж очень громко как-то. Я посмотрел на шофера, а он, улыбаясь, пояснил:

— Там, за складом, тоже позиции зенитчиков! Счетверенная пулеметная установка! Ну, четыре 'максима' вместе соединили. Вот жарит! Здорово, да?!

Я, неопределенно пожал плечами и тоже, почему-то улыбнулся.

— Здорово! — крикнул Витька. — А попадали, хоть раз?

— Не знаю! — так же весело, отвечал шофер Андрюха.

И, тыча пальцем в небо, добавил:

— Эту заразу, еще 'ведьмой' называют. Зачем столько патронов на нее тратят? Ведь она же, точно заколдованная! Ничто ее не берет!

Как бы подтверждая его слова, 'рама' стала закладывать широкий круг над хутором и даже, мне показалось, слегка снизилась, словно издеваясь над зенитчиками, а затем, снова пошла вверх, набирая высоту. Как раз, в этот самый момент, от самолета отделилось несколько черных точек и они, с леденящим душу свистом, помчались к земле. Было такое чувство, что все они летят именно в меня. По спине пробежали мурашки и ноги сами по себе, слегка согнулись в коленях.

' — Ну, вот, кажись и все! Отвоевались!', - промелькнуло печально в мозгу.

— Мать! Мать! Мать! — запричитал водила и крикнул нам: — За мной, ребята! Он, гад, бомбы кинул! За мной, быстрее!!!

Андрей, скорее всего, был здесь не в первый раз, или оказался намного наблюдательней нас. Мы с Витькой застыли в ступоре. Ноги наши, словно приросли к земле и если бы не отчаянный крик шофера, так и стояли бы на месте, как истуканы. Хорошо, хоть он не растерялся и помчался к отрытому, метрах в десяти от нас, окопчику. Эта штука, кажется, щель называется и предусмотрена она, как раз для укрытия в ней личного состава, при авиа- и артиллерийских налетах. Но, без Андрюхи, мы бы эту щель, сроду не нашли. Во-первых, она была перекрыта, засыпана сверху землей и замаскирована дерном. Во-вторых, вход в нее, тоже был укрыт от посторонних глаз густой травой, поэтому немудрено, что мы, сидя от нее в десяти шагах, не фига ее не видели. Так что, если не знаешь, где находится эта щель, ни в жизнь ее не найдешь.

Ну, так вот. Нырнули мы, в это укрытие, очень даже вовремя, потому что через несколько секунд, друг за другом, раздались четыре оглушительных взрыва. Причем, один, в непосредственной близости от нашего окопчика.

Мы лежали, друг на друге, еле живые от страха. Во время взрыва, земля вздрогнула, что-то бабахнулось сверху на перекрытие щели. На головы и за шиворот посыпались какие-то щепки и песок. Все заволокло едкой пылью, дышать стало не чем. Витька, на которого мы, с водилой, сиганули сверху, закашлялся и жалобно попросил:

— Товарищи, имейте же совесть, в конце концов! Сойдите с меня, пожалуйста! Навалились, понимаешь, как два медведя! Вы же меня задавите! Слезайте, сейчас же!

— Все целы? — не обращая внимания на Витькины вопли, спросил Андрей Брыкин.

Я первым выбрался из укрытия, отряхнулся и, оглядевшись по сторонам, слегка обалдел: всего четыре бомбы кинул проклятый фашист, а сколько бед наделал!

— Андрюха, вылезай! Что ты там, про 'якорь' нам рассказывал? Можешь считать себя безлошадным. Ты теперь, такой же пешеход, как и мы.

Витька с Андреем живо выбрались из окопчика и тоже, с удивлением, стали рассматривать результаты вражеской бомбардировки. Прямо на перекрытии щели, в двух метрах от нас, валялись какие-то щепки и переднее правое колесо нашего автомобиля. Сама полуторка, подброшенная взрывом, лежала на боку и потихоньку разгоралась. Молча, глазели мы на расщепленные взрывом борта, посеченную осколками фанерную кабину. Рама, как-то странно изогнута, на том месте, где должен был находиться двигатель — вообще, что-то неописуемое. Короче, груда металлолома. Жаль, конечно, машинку, но, судя по всему, она свое отбегала и восстановлению не подлежала.

Андрюха еле слышно застонал и, схватившись за голову, констатировал:

— Все. Хана машине. Что теперь будет?

Я поспешил его успокоить:

— Да ничего не будет. Спишут, и все дела! Ты-то тут причем?

Но Андрей, как чумной, бросился к машине и, не обращая внимания на огонь, живо извлек из кабины свой тощий сидор, а так же карабин, с расщепленным цевьем. Кинув, все это добро под тополем, стал озабоченно оглядываться по сторонам. Потом, подобрав погнутое ведро, валявшееся в сторонке, помчался к колодцу, собираясь, скорее всего, тушить, все сильнее разгоравшуюся полуторку. Мы за ним.

Немец, сбросил бомбы довольно точно. Теперь стало ясно: заметив, возле одного из домов хутора скопление автомашин, он правильно понял, решив, что здесь располагается какой-то штаб. Заходил на цель, самолет, с востока на запад, и бомбы легли цепочкой. Одна — уничтожила нашу полуторку; вторая — разорвалась около колодца; третья — вдребезги разнесла одну эмку, а вторую, густо посекла осколками. Четвертая бомба, рванула у самого угла дома, в котором размещался штаб. На крыльце, лежал убитый часовой, чуть дальше, на деревянном полу террасы, лицом вниз, какой-то командир, но похоже, еще живой. Хотя, лужица крови, растекающаяся под его головой и все больше увеличивающаяся в размерах, говорили о том, что дела его плохи. Угол домика осел, в дымившуюся еще после взрыва воронку, метров пяти в диаметре. Стекла из окон повылетали.

Из штаба стали выходить оглушенные бойцы и командиры. Кого-то вынесли и положили на траву возле крыльца. Политрук Семенов выводил, держа под руку, какого-то полковника, зажимающего рукой кровоточащую рану на голове. Кровь капала из-под пальцев, прямо на гимнастерку, прямо на орден Боевого Красного знамени, но он не обращал на это никакого внимания. Было похоже, сейчас, раненый командир отключится и упадет, потому, что он начал наваливаться на Семенова всем телом. Политрук, заметив нас, крикнул:

— Помогите! Да живее! Не видите, что ли, полковник сознание теряет!

Витька, я и Андрей, тут же рванули на помощь, к нам подскочил Тимофеев, выбежавший откуда-то из-за угла штаба и все вместе, мы бережно спустили раненого с крыльца. Какой-то комиссар, с тремя 'шпалами' в петлицах, зычным голосом крикнул, обращаясь неведомо к кому:

— Санитаров сюда! Скорее!

Санитары, как ни странно, тут же появились. Словно из-под земли выросли: две женщины, в военной форме, с медицинскими сумками через плечо и военврач, пожилой мужчина с небольшим чемоданчиком. Военврач приказал санинструкторам осмотреть тех двоих, что лежали на крыльце, а сам занялся осмотром раненого полковника.

Доктор сунул под нос раненому вату, смочив ее какой-то жидкостью из флакона, после чего полковник пришел в себя и попытался подняться. Но, местный Айболит, категорически пресек эту попытку:

— Не двигайтесь, Василий Степанович! Нужно немного полежать. Сейчас мы вам перевязку сделаем и в госпиталь отправим.

Семенов, тоже, начал уговаривать раненого командира:

— Товарищ полковник, послушайте доктора. Вон, у вас вся голова в крови. С такими вещами не шутят.

Василий Степанович, покрутив головой из стороны в сторону, чуть снова не потерял сознание. Крепко выругался и, не обращая внимания на замечание военврача: ' — Вот, видите! Я ведь предупреждал, чтобы не двигались. Вас необходимо срочно госпитализировать!', позвал нас:

— Эй, бойцы! Помогите подняться.

Мы, с Витькой, тут же бросились на помощь, а Андрей, вспомнив про свою машину, побежал с ведром к колодцу. Полковника усадили на крыльцо, и подоспевшая медсестра принялась бинтовать ему голову. Политрук Семенов отозвал нас с Тимофеевым в сторонку и начал раздавать ценные указания:

— Ступайте сейчас же на склад, получайте все, что положено. С капитаном Тишковым я переговорил. Тимофеев, бумага у тебя? Грузитесь, как можно скорее. Как транспорта нет? — и увидев, как наш водитель поливает из ведра дымящиеся обломки полуторки, тем не менее, уверил нас. — Будет транспорт. Сейчас что-нибудь придумаем. Вопросы есть?

И тут, Витька решил замолвить словечко за нашего шофера:

— Товарищ старший политрук! Разрешите обратиться?

— Разрешаю. Чего тебе, красноармеец? Извините, фамилию вашу не запомнил.

— Красноармеец Хлебников! — напомнил ему Витька. — Тут, такое дело, товарищ старший политрук…

— Ну, не тяни кота за хвост, докладывай четко. В чем дело?

Дипломат из Витьки никудышный, адвокат — тем более, но упорства ему было ни занимать, если уж упрется, то идет до конца. Он твердо решил помочь нашему новому знакомцу, поэтому продолжил свою речь, ничуть не смутившись:

— Тут, такое дело, товарищ старший политрук. Парень этот, ну, шофер наш, он же теперь все равно без машины остался. А у него отец под Москвой погиб, в 41-м.

— К чему ты клонишь? — удивленно посмотрел на Витьку политрук. — Я что-то не пойму.

— Он к нам просится, в разведку. Нельзя ли поспособствовать как-то, товарищ старший политрук? Очень уж парень хороший.

— А, вон ты о чем! — подобрел Семенов. — Это можно. Я сейчас с комиссаром дивизии переговорю, думаю, он поможет. Тем более, их рота, сейчас должна будет сдать технику и убыть на переформировку. Если товарищ добровольно выразил желание служить в разведке, полагаю командование, должно пойти навстречу, такому пожеланию. Как звать-то, его? Брыкин? Если у вас все, то встретимся у склада, через полчаса.

* * *

Через час, наконец-то, получили все, что нам причиталось на складе. Успели, даже, два раза перекурить возле догоревшей полуторки, дождались машину и, погрузив в нее все наше 'богатство', отбыли восвояси. А 'богатство', состояло из четырех пулеметов. Один 'максим', трофейный МГ, и два ручных 'Дегтярева'. Начальник склада отчего-то расщедрился, а может указания какие получил от вышестоящего командования, но вместо одного, выдал нам, целых два 'ручника'. Десятка три ящиков с патронами, три здоровенных коробки и мешок, непонятно с чем.

На вопросы, что находится в мешке, Тимофеев отшучивался, мол, много будем знать — скоро состаримся. Старший политрук снова 'оккупировал' кабину, а мы снова тряслись в кузове, подпрыгивали на кочках и глотали едкую пыль. Но теперь, вместе с нами, ехал в кузове — Андрей Брыкин. Наш новый товарищ, который во время бомбежки, фактически спас нас с Витькой. Семенов успел его обрадовать, насчет перевода. Вопрос решился, на удивление, быстро и оперативно. Уж не знаю, кого там и как убеждал политрук, но к моменту отъезда, Брыкин числился уже у нас, в разведвзводе. Чему был, конечно, несказанно рад. Доволен был и Тимофеев. Подсадили к нам трех, сурового вида, бойцов. Звания под пропыленными плащ-палатками не видно, вооружены автоматами, у всех троих вещмешки, набитые туго, под завязку. Ехали они, молча, вопросов лишних не задавали, в разговоры ни с кем не вступали. Ну и ладно, едут себе люди по своим делам, ну и пусть себе едут. Нам-то что с того? Вспомнил про брата. Куда это Андрюха так быстро умчался? Опять, наверное, к зазнобе своей поскакал. Везет же некоторым! А тут, трясись в кузове и пыль глотай!

Глава 15

' Почему меня не разбудили?', - я летел как на крыльях, надеясь все же, успеть повидаться с Аней до ее отъезда. С другой стороны — это хорошо, что Зиновьев дал нам отдохнуть, как следует. Даже тех нескольких часов сна, лично мне, хватило для полного восстановления сил и теперь, я мчался, не обращая внимания ни на что по дороге, лишь бы успеть. Других мыслей в голове не было. Хотя, вру. Зрение фиксировало все различия по сравнению с днем вчерашним и постепенно до меня начало доходить, что затевается действительно что-то серьезное. Войск в лесу прибавилось и весьма существенно.

Добравшись, наконец, до того места где еще вчера располагалась наша кухня, я остановился и с недоумением стал осматриваться по сторонам, ничего не понимая. Место, вроде бы то же самое, но полевой кухни на месте не оказалось. Столы с навесами остались, землянки Ухватова и Лидии Ивановны тоже, но ни девчат, ни усатого старшины, и вообще, ни одного знакомого лица я здесь не увидел. Хотя, народу тут хватало. Вокруг сновали взад и вперед бойцы, таскали какие-то ящики, копали капониры голые по пояс красноармейцы, блестя на солнце вспотевшими спинами. Невдалеке, в лесочке, стояли замаскированные орудия, судя по всему, довольно крупного калибра.

Я сунулся, было, к землянке Лидии Ивановны, в надежде, что может быть остался кто-то, из личного состава нашей кухни. Но путь мне преградил старший лейтенант, как раз, выходивший из землянки:

— Кто такой? Какой части? Чего шатаешься тут без дела?

— Товарищ старший лейтенант! Разрешите обратиться?

— Представьтесь, для начала. Кто вы такой и что здесь делаете?

Напористый, какой лейтенант! Да, выходит не зря меня Тимофеев проинструктировал на дорогу. Хотел, было, доложиться по всей форме, но тут из землянки раздался чей-то властный голос:

— Макаров! Что там у тебя?

Лейтенант, не сводя с меня глаз, отозвался:

— Да, тут, товарищ майор, какой-то неизвестный боец пытается к вам прорваться!

— Давай его сюда! — крикнул майор. — Сейчас разберемся.

Пришлось подчиниться. Вошли в землянку и сидящий за столом свежевыбритый командир, задал мне те же вопросы, что и лейтенант на входе. Доложился майору:

— Красноармеец Калмыков! 300-я стрелковая дивизия, 355-я отдельная разведрота, взвод пешей разведки. Выполняю приказ сержанта Тимофеева. Он меня на кухню послал, а кухня наша, я смотрю, переехала куда-то.

— Документы имеются? — спросил майор.

Да, с документами у нас неважно. Блин! Могли же нам сегодня утром, хотя бы книжки красноармейские выписать. А то вот так влипнешь, ненароком, в историю, потом хлопот не оберешься. Оправдывайся теперь!

— Да, тут такое дело. Понимаете, товарищ майор, — я слегка замялся, — мы, только сегодня утром присягу приняли и документы нам, начальник штаба, обещал вечером выдать.

Майор посмотрел на меня недоверчиво, потом перевел взгляд на лейтенанта и сказал:

— Что он тут мне сказки рассказывает. Значит так, Макаров, арестовать его, до выяснения личности. Шастает в расположении без документов. Кухню какую-то выдумал. А может ты лазутчик вражеский? Присягу они, только утром приняли! Может ты дезертир, и. от фронта бежишь, куда глаза глядят. Откуда мне знать?

Вот тебе и сходил за хлебушком! Этого мне еще не хватало! Очень хотелось возмутиться и наговорить всяких глупостей, но взяв себя в руки, я попытался 'разрулить' ситуацию мирным путем:

— Товарищ майор! Какой же из меня лазутчик? Вы позвоните в штаб нашего батальона, майору Харину, он вам подтвердит мою личность. Или командиру моего взвода, лейтенанту Александрову. На худой конец, старшего лейтенанта Страхова запросите. Он у нас особым отделом заведует.

Заметив, что телефон на столе у майора отсутствует, я понял, что, скорее всего меня сейчас точно арестуют и посадят 'до выяснения'. А в мои планы это не входило. Но что делать-то?

А дело уже завертелось. На редкость исполнительный лейтенант уже звал кого-то:

— Кузьмин! Ко мне!

Буквально через секунду, влетевший в землянку Кузьмин, уже тыкал мне в спину стволом автомата и строго предупреждал:

— А ну, давай на выход! Финку давай сюда, и без глупостей! Не вздумай бежать, пристрелю на месте!

Снял с пояса ножичек и передал его суровому автоматчику, тот, не спуская с меня глаз и автомата, сунул мою финку в ножнах за голенище сапога, выпрямился и снова взялся за свое:

— Кому сказано? Шевелись! Давай на выход!

Час от часу не легче! Влип, очкарик! Но я, все же, не терял надежды мирно уладить эту ситуацию:

— Товарищ майор, меня ждут во взводе и будут искать, если я не вернусь вовремя.

Майор, недолго думая, 'отфутболил' меня в другое ведомство:

— Складно, ты мне тут, заливаешь! Вот, прикажу сейчас, сопроводить тебя в особый отдел, пусть там с тобой разбираются. Посмотрим, что ты им поведаешь, они второй день носятся как угорелые, все диверсантов каких-то ловят. Вот мы им и пособим, немного. Глядишь, они нам потом спасибо скажут. Давай, Макаров, отправляй этого субчика в особый отдел. Некогда мне тут всякой ерундой заниматься!

Автоматчик опять ткнул меня стволом в спину, и я понял, что разговор окончен. Вот же, елки зеленые! Угораздило меня налететь на этих службистов супербдительных! Если эти артиллеристы из 124-й дивизии, мне придется попотеть, доказывая, что я не дезертир и не лазутчик вражеский. Да и кто, еще, там у них в особом отделе сидит, ведь приказ-то, 227-й, уже в войсках и начинает действовать. Так что, если особист дуболом попадется, запросто может мне военный трибунал организовать, без вариантов. Все это, пронеслось в моей голове, пока боец Кузьмин выводил меня из землянки негостеприимного майора. Понурив взор, побрел я под конвоем в сторону леса. Попробовал оглянуться назад, пытаясь разговорить моего провожатого, спросил, только, из какой они дивизии, но бдительный Кузьмин был начеку, и в корне пресек всяческие попытки переговоров:

— Молчать! Шагай, давай, и вперед смотри, не оборачивайся! Со мной такие штуки не пройдут, не на того напал!

Да, действительно, ничего не выходит. Придется, просто, спокойно пережить эту неприятную ситуацию и постараться не расстраиваться понапрасну. Сейчас, все на нервах, оступишься или поведет тебя случайно в сторону, а боец этот, возьмет да и нажмет, с перепугу, на курок. И поминай, как звали. Нет, будем вести себя спокойно и уверенно. Из особого отдела позвонят в наш штаб, и все выяснится. В конце-то концов, никакой я не шпион и не дезертир, а то, что документы отсутствуют, так опять же, это не моя вина. Хотя, что там майор говорил о диверсантах? Что их особый отдел с ног сбился, второй день кого-то ловят, никак поймать не могут? Если это 124-я дивизия, так они только что прибыли сюда и, следовательно, никак не могут здесь второй день искать диверсантов. Вот я олух! Эти артиллеристы, скорее всего, из нашей 300-й дивизии, просто ни я их, ни они меня знать не обязаны, не пересекались мы с ними нигде. Одно странно, почему ни майор, ни лейтенант, не отреагировали, когда я называл часть, где служу, и фамилии моих командиров? Если они из 300-й, то ближайший особист у них здесь один. Неужели меня к Страхову ведут? Так это же здорово! Уж он-то, меня знает и, несомненно, во всем разобравшись, тут же отпустит. Хотя, ведут меня, почему-то в другую сторону, землянка особиста совсем в другой стороне. Ладно, посмотрим, что дальше будет происходить.

А дальше шли молча. Конвоир сосредоточенно сопел за спиной, я же, не менее сосредоточенно думал о том, что случилось со мной и как из этого всего теперь выбираться. Между прочим, шагая, внимательно осматривал знакомую местность и автоматически отмечал в уме, что же изменилось здесь со вчерашнего дня.

Внимание мое привлек немецкий самолет-разведчик, который в нескольких километрах к югу, от того места, где мы находились в данный момент, что-то бомбил. Через небольшой промежуток времени, мы услыхали, вдалеке, глухие разрывы авиабомб. Затем, где-то через минуту, в той стороне над лесом, стал подниматься в небо черный столб дыма. 'Попал, все-таки, зараза!', - с досадой подумал я, — ' Где же наши соколы краснозвездные?'.

За третий день пребывания здесь, мне не довелось увидеть ни одного нашего самолета. Но, более или менее хорошо ход этой войны, и Сталинградской битвы в частности, особо удивляться данному факту не приходилось. Просто было обидно, что немцы безнаказанно хозяйничают в этом бескрайнем, родном русском небе и не получают, пока, должного отпора со стороны нашей авиации. Хотя, опираясь, опять же, на знание истории, немного успокаивало то, что эти разбойники свое получат. За все и сполна.

— Красноярский бомбят, что-ли? — я снова попытался завязать разговор с Кузьминым. — Вот сволочи!

— Да, похоже, что Красноярский, — отозвался конвоир.

Но, тут же, спохватившись, повысил голос и строго добавил:

— Шагай, давай! Не разговаривай!

Ну, шагай, так шагай. Однако какой суровый мне достался провожатый. И хотя тревога в душе осталась, но надежда на благополучный исход все же перевешивала мои сомнения, и я постепенно успокоился.

Жара стояла несусветная. Вернее духота. Ни ветерка, ни облачка на небе. Солнце палило беспощадно. Мы пересекли луг, заросший кулигами густого кустарника, и вступили под сень леса. Дышать стало легче, здесь было немного прохладнее.

Навстречу нам, по дороге, двигалось отделение автоматчиков, во главе с молодым лейтенантом. Я, сначала, не мог понять, что меня смущает в их внешнем виде, потом дошло — фуражки. Они были зеленого цвета. Пограничники! Но, что они здесь делают? Хотя, мало ли…

Строй уже миновал нас, и тут я услышал знакомый голос:

— Здорово, Кузьмин! Ты куда его ведешь?

Это был тот голос, услышать который, я сейчас хотел бы больше всего на свете. 'Зиновьев! Вот здорово!' — радости моей не было предела.

Позади строя, действительно шагал сержант Зиновьев и какой-то, незнакомый мне, старший лейтенант. Но, в отличие от пограничников, фуражка у него была не с зеленым, а с малиновым околышем. Глаза серые, с прищуром. Смотрит на меня спокойно, изучающе. И вообще, от него исходило чувство силы и власти, я это как-то сразу почувствовал.

— Тихонов! — негромко позвал старший лейтенант. — Привал.

Лейтенант Тихонов остановил отделение, и в свою очередь скомандовал:

— Отделение, стой! Десять минут привал. Можно перекурить и оправиться, — он тут же посмотрел на старшего лейтенанта. Мол, правильно все? Тот спокойно кивнул и Тихонов спокойно занялся своими делами. Значит, этот дядька, у них тут действительно старший, и не только потому, что у него звание выше.

— Кузьмин, в чем дело? — принялся за моего провожатого Зиновьев. Ты куда его гонишь, как пленного фрица?

— Да я, это… — смутился вначале мой конвоир.

Но, затем, взяв себя в руки, доложил более твердым голосом:

— Выполняю приказ майора Задорожного. Сопровождаю задержанного в расположении части неизвестного, без документов, в особый отдел. И вообще, хоть ты и сержант, Зиновьев, — добавил он, — я перед тобой отчитываться не обязан. Ступайте своей дорогой.

— Ага, понятно, — ответил, нисколько не смутившись, Зиновьев.

Потом, вытащил из кармана несколько красноармейских книжек, полистал их и, выбрав одну, показал ее Кузьмину:

— Какой же это неизвестный? Вот его документы. Это боец из моего взвода, Калмыков Андрей. И он, мне сейчас, нужен позарез. Понимаешь, о чем я толкую?

Молчавший, до этого момента старший лейтенант, вступил в разговор. И, первым делом представился, чем обрадовал меня, а на исполнительного Кузьмина, слегка нагнал жути:

— Старший лейтенант Владимиров! Возглавляю оперативную группу особого отдела фронта. Данной мне властью, я забираю у вас этого бойца. Он проходит свидетелем по одному, весьма важному, делу. На это есть распоряжение особого отдела 21-й Армии. Вот, — он расстегнул командирскую сумку, висевшую на боку и, достав оттуда какую-то бумагу, протянул ее Кузьмину, — ознакомьтесь.

Но, Кузьмин, протестующе замотал головой:

— Товарищ старший лейтенант! Войдите в мое положение, я ведь приказ выполняю! Если я не доставлю задержанного куда надо, мне майор Задорожный голову оторвет! Вы уж, как-нибудь сами с ним договаривайтесь, раз такое дело.

— Ладно, — согласился с его доводами Владимиров. — Поступим так: вы, с нами вместе, вернетесь назад, и мы постараемся уладить этот вопрос с вашим командиром, как положено.

Зиновьев подмигнул мне и кивнув головой в сторону старшего лейтенанта, тайком показал большой палец, мол, не переживай, теперь все будет в полном порядке.

Такой расклад устраивал всех. Поэтому, подняв отделение, лейтенант повел его дальше, а мы вчетвером: я, Кузьмин, Зиновьев и старший лейтенант Владимиров, поспешили за ними вслед.

Назад добрались гораздо быстрее, минут за десять, и пока лейтенант с пограничниками устраивались в тени кустарника, мы, опять же вчетвером, посетили майора-артиллериста.

Это был артполк нашей, 300-й дивизии и Зиновьева, как я убедился, майор Задорожный знал в лицо. Поэтому, ознакомившись с красноармейской книжкой и документами, предоставленными ему Владимировым, он отменил свой приказ о моем задержании. И, со спокойной совестью, передал меня старшему лейтенанту. На прощанье сказал, обращаясь почему-то к Зиновьеву:

— Вот, месяц назад, такой же случай был. Помнишь, сержант?

Михаил, молча, кивнул, подтверждая слова Задорожного. А тот продолжал:

— Отступали мы, но с боями. Бои жестокие были. И как-то, объявляется у нас в расположении боец незнакомый. Доказывает нам, чуть не со слезами на глазах, что отстал, мол, от части, и все такое подобное. Там, на Осколе, действительно, такая неразбериха была, не понять где свои, где чужие. Сверху, авиация нас гвоздит, впереди танки, пехота. Обходят нас все время, только успевай позиции менять. Снарядов — кот наплакал. Эх, мать! — разгорячившись, махнул рукой майор.

Потом закурил и продолжил:

— Мы его, вот так же, сдали в особый отдел. Ну а я, присутствовал при допросе. Там его, как положено, спрашивают: ' — Кто такой? Откуда?'. Смотрят — документы, вроде бы, в порядке. Соседней, 304-й дивизии, такого-то артполка боец. Вот. И фамилии всех командиров знает — от зубов отскакивают! Не подкопаешься. Но промашка у него, все же вышла. Называет он, между прочим, фамилию одного лейтенанта, своего командира батареи. А лейтенант этот, моим двоюродным братом оказался. Мы, с ним, одно училище заканчивали, только я четырьмя годами раньше, а он, перед самой войной. Так вот, этот задержанный, когда его прижали, как следует, клянется и божится, что неделю назад они стояли в обороне там-то и там-то. Да, действительно, стоял с нами по соседству этот полк и эта батарея. Так вот, этот сукин сын, пытался доказать нашему уполномоченному, что он, еще неделю назад, под командованием моего двоюродного брата-комбата, героически сдерживал натиск немецких танков.

И, повысив голос, зло закончил:

— А я, понимаешь, своими собственными глазами видел, что осталось от КП той самой батареи, после того, как в него угодила бомба! Ни х… Ничего не осталось. Комбат, когда кончились снаряды, и танки стали обходить их позицию, раненный бросился под танк с последней гранатой! Ему Героя в пору давать! Четыре человека осталось их всего, со всей батареи, да и тех, подобрали после боя израненных. И случилось это, за неделю до того момента, когда этот гад, якобы находился в части! Понимаешь, лейтенант? — спросил майор у Владимирова.

— Слышал я об этом деле, — ответил, не сводя глаз с Задорожного, старший лейтенант. — Было такое. Боец этот, как оказалось впоследствии, добровольно перешел на сторону немцев, завербован органами Абвера и отправлен через линию фронта в наш тыл. Для совершения диверсионных и террористических актов, а так же с целью сеять панические слухи и пораженческое настроение среди военнослужащих РККА. Ну и попутно, чтобы вести агитацию среди морально неустойчивых бойцов, склоняя их к переходу на сторону врага. Кстати, он выдал трех человек из его группы. Всех удалось задержать. А служил он, действительно, в той самой части и документы его, поэтому, были в полном порядке. Только, в плен он сдался раньше, чем погиб его комбат. Такая вот промашка у него вышла.

— Что с ним, потом, стало? — спросил майор.

Владимиров ответил вопросом на вопрос:

— А вы разве не знаете, что бывает с изменниками Родины?

— Понятно, — почему-то устало вздохнул Задорожный. — А то, что бойца вашего задержал, так вы меня тоже, поймите правильно. Вламывается, ко мне на КП, неизвестный боец, без документов, без оружия, с одним ножом на поясе. Что, по-вашему, я должен с ним делать? Приказал задержать и доставить в особый отдел, для разбирательства и установления личности.

— Вы все правильно сделали, товарищ майор, — поспешил успокоить его Зиновьев. — Это наш недочет. Они, правда, только сегодня утром приняли присягу, но начальник штаба, в связи с огромной загруженностью, документы подписал всего лишь час назад. Я, как раз, возвращался во взвод, хотел вручить им красноармейские книжки, но немного не успел. Парень он боевой, товарищ майор, это мы с ним, вчера, пытались диверсантов задержать.

— Да? — удивился Задорожный и внимательно посмотрел на меня.

Потом сказал, довольно миролюбивым тоном:

— Ты, боец, на меня зла не держи. Знаешь сам, наверное, какое сейчас положение вокруг. Как говорится — доверяй, но проверяй! По-другому нынче нельзя.

— Нет, это вы меня извините, товарищ майор! — пришла моя очередь оправдываться. — Полетел, сломя голову, исполнять приказ. Не подумал как-то о последствиях. А оно, вон как все обернулось.

— Одно скажи, — поинтересовался у меня Владимиров, — почему без оружия был? Ведь, если ты запомнил в лицо вчерашних незваных гостей, то и они, несомненно, могли запомнить твою физиономию. А им, свидетели, которые могут их опознать, совершенно без надобности. И если, они находятся где-то поблизости, то при удобном случае, обязательно постараются вас убрать. Тебя, его, — он указал на Михаила Зиновьева, — и Шмакова. События прошлой ночи подтверждают, что действуют они уверенно и дерзко, можно даже сказать — нагло. Своих дружков, они уже отправили на тот свет, вы — следующие на очереди. Так что, передвигаться без оружия, где бы то ни было, я вам категорически запрещаю! Надеюсь, это понятно?

— Все ясно, товарищ старший лейтенант! — поспешил я заверить Владимирова, а про себя подумал, что он действительно прав.

Нужно в любой миг, быть готовым ко всяким неожиданностям. Поэтому, вслух я пообещал:

— Больше такого не повторится!

— Надеюсь, — сказал Владимиров и поспешил распрощаться с майором-артиллеристом. — Так, значит, мы его забираем? Всего доброго, товарищ майор и отдельное спасибо за бдительность!

— Может чайку? — подобревшим голосом спросил Задорожный. — Я сейчас ординарцу прикажу, он мигом все организует!

— Нет, спасибо! — вежливо отказался старший лейтенант. — Как нибудь в другой раз, непременно, а сейчас извините, мы очень спешим.

— Ну, в другой, так в другой! — согласился майор.

И пожелал, напоследок:

— До встречи. Желаю вам удачи.

Мы покинули гостеприимного майора Задорожного, и тем же составом: отделение погранцов, лейтенант Тихонов, Владимиров, Зиновьев и я, но уже без Кузьмина, отправились в сторону штаба батальона.

* * *

В штабе батальона царила жуткая суета. Мы, втроем: старший лейтенант, сержант Зиновьев и я, сунулись поначалу в блиндаж, успокоив по пути, весьма ретивого часового. Удостоверение Владимирова просто чудеса творило: прочитав, что в нем написано, боец взял под козырек и, без всяких дальнейших препятствий, пропустил нас внутрь. Как я понял, он вообще был не из нашей дивизии, что-то изменилось вокруг, а что, я пока никак не мог понять.

В блиндаже и яблоку негде было упасть. Шло какое-то совещание, на котором присутствовало множество незнакомых нам командиров и, судя по недовольным взглядам некоторых из них, мы тут были явно лишними. Наш старший лейтенант, достаточно быстро угомонил одного, довольно рьяно бросившегося исполнять свои обязанности, молодого лейтенанта-адъютанта, который, намеревался вытолкать нас взашей из блиндажа. Но, после того как Владимиров предъявил свои документы и шепнул пару слов адъютанту на ухо, тот слегка покраснел, извинился и окончательно успокоился. Меня немного напрягало наше положение: занятые делом люди, решают весьма важные задачи, а мы тут торчим как три тополя на Плющихе. Зиновьеву, смотрю, тоже было слегка не по себе. Он вертел головой во все стороны, пытаясь отыскать знакомые лица, и все время поправлял гимнастерку. Владимиров сам выпроводил нас, с Михаилом, на улицу, велев обождать его на свежем воздухе и ни в коем случае никуда не уходить.

Присели сначала на какие-то ящики, укрытые брезентом, но с них, нас тут же согнал строгий часовой, появившийся, откуда ни возьмись, словно из-под земли. Перебрались поближе к пограничникам, которые расположились в тени деревьев, метрах в двадцати от штабного блиндажа. Кто курил, кто проверял оружие, некоторые, пользуясь короткой передышкой, что-то жевали. Кстати, вооружены они все, включая и лейтенанта, были автоматами. Имелся в наличии даже ручной пулемет. Серьезные ребята, и собрались явно не на прогулку. Двое, подложив под головы вещмешки, даже умудрялись дремать, не выпуская, однако, оружия из рук. Лейтенант Тихонов, положив на колено свою командирскую сумку, что-то записывал в потрепанную тетрадку. Вид у него был задумчиво-лирический, и это, как-то не соответствовало, той обстановке, в которой мы находились. Странно видеть человека, с таким выражением лица на войне. Стихами, что ли, он балуется в свободное время?

По всему судя, назревало что-то серьезное, что-то вроде внезапно пришедшего приказа о наступлении. Вокруг штабного блиндажа продолжалась необычная суета. Приходили и прибегали незнакомые командиры и бойцы, форма у всех была новее, чем наша, и так же быстро куда-то убегали. Офицеры связи или посыльные? В сторону реки проходили быстрым шагом целые подразделения: пехота, минометчики, связисты тянули провода в разные стороны. Саперы, с топорами, пилами и лопатами, рота ПТР, даже две 'сорокапятки', мимо нас, прокатили вручную их расчеты, все они шли к Дону, одни мы, сидели в сторонке и ожидали неизвестно чего.

Михаилу надоело праздно созерцать все это движение и он, достав из кармана, вручил мне красноармейскую книжку, со словами:

— Держи, боец Калмыков, и больше не теряйся!

Затем, посмотрел внимательно на меня и спросил:

— А теперь, расскажи-ка мне, друг любезный, что ты делал на территории, теперь уже бывшей, нашей кухни? Чей это ты приказ там исполнял? Вот, пошли бы мы по другой дороге, тебя самого с собаками пришлось бы разыскивать. Девушку свою искал?

— Догадливый вы, товарищ сержант! Все оно, конечно, так, да немного не так. Вообще-то, меня Тимофеев послал на розыски Шмакова. Тот, похоже, опять у старшины застрял. Тимофеев с лейтенантом нашим поспорил даже, насчет Игоря. Сам себе на шею приключения ищет. Нагорит, теперь, Шмакову от командира взвода, как пить дать.

— Не нагорит, — почему-то убежденно заверил меня Михаил. — Тут дельце одно нашлось, как раз для него.

— Какое еще дельце? — попытался я выудить хоть что-то из Зиновьева.

— Не спеши, сам все узнаешь, в свое время. Оно, дело это, и тебя касается тоже.

— Товарищ сержант! А насчет кухни как? Куда они переехали, не слышали часом?

— Вот ты любопытный! У голодной куме, одно на уме. Всех гражданских отправили в тыл, кухню нашу расформировали, кормиться будем теперь в 124-й дивизии. Еще вопросы есть?

У меня, от таких новостей, просто челюсть отвисла. Как же так? И вид у меня был, скорее всего, до того глупый, что Зиновьев сжалился надо мной и разъяснил все подробно:

— В общем, пока вы спали, тут небольшие перемены произошли. Вернее, перемены большие, но обо всем по порядку. Постараюсь тебя сейчас в курс дела ввести. Во-первых: штаб и управление нашей дивизии убывают на переформировку. Сержантский и рядовой личный состав, саперный батальон, артиллеристы и часть техники вливаются в 124-ю стрелковую дивизию. Немцы перебрасывают большие резервы в южном направлении, хотят, видимо, отрезать часть 62-й армии, находящуюся на западном берегу Дона от основных сил. Но, я так думаю, что на Сталинград они нацелились. Командованием, на завтра, намечается наступление, а перед наступлением, как полагается — разведка, в которой участвует и наш взвод, совместно с разведчиками 406-го стрелкового полка 124-й дивизии. Предполагается, перебросить на тот берег два усиленных стрелковых батальона, с этого берега, их поддержат минометчики и артиллеристы. Наши саперы обеспечивают переправу. Как стемнеет, вперед пойдут разведчики, а батальоны должны переправиться во второй половине ночи, ближе к утру. Но, желательно, пока не рассветет. Такая вот петрушка получается. Ясно?

— Ясно. А вы откуда все это знаете?

' — Чего же тут неясного?'. Наступать, это конечно хорошо, но зная о результатах наступления, и последующих попытках наступать на данном участке, мне стало как-то грустно. ' — А про ситуацию на фронте, дорогой ты мой, товарищ сержант, я тебе могу поведать такое, о чем даже в Ставке Верховного Главнокомандующего не догадываются! Но как?'.

— Откуда? Оттуда! Пока вы почивать изволили, у нас побывали и комдив, и два начальника разведки. Старый и новый. С ними, другие командиры, всякие. Мне, Александров, потом все рассказал, что к чему и почему. Кстати, нашего комдива, полковника Меркулова, назначили командовать соседней, 304-й стрелковой дивизией. Она находится на правом фланге и обороняет Серафимович. У нас новый комдив — полковник Белов. Слева, 278-я стрелковая. Наступать будем вместе. Вот так вот. Но, ты особо не спеши, шашкой-то махать. А то, смотрю, глаза загорелись! Для нас, с тобой, отдельное задание будет.

— Секретное хотя бы?

— Да уж куда! Секретнее не бывает. Короче говоря, я, ты и Шмаков поступаем в распоряжение старшего лейтенанта Владимирова. Будем участвовать в розыске, наших с тобой, давешних знакомых. Нас включили в оперативную группу. Так что, давай-ка, разыщем для начала Шмакова, а потом я вас отдельно проинструктирую, чем будем заниматься конкретно.

— А как же ребята мои?

Зиновьев, сурово посмотрел мне прямо в глаза и сказал, как отрезал:

— С сегодняшнего утра, это не твои ребята, а бойцы Красной армии, и пойдут они туда, куда прикажут. Ясно?

Вот это новость так новость! Но тут, похоже, ничего изменить уже нельзя, решение принято 'наверху' и от нас теперь ничего не зависит. Поэтому, я ответил сержанту:

— Ясно.

— Ну, а раз ясно, для начала смотайся к старшине, проверь, там ли Шмаков. Если там, доставь его сюда, да поживее. Не ровен час, старший лейтенант выйдет, а мы все никак вместе не соберемся. Тебя же Шмакова послали искать? Вот и выполняй приказ.

Я хотел было рвануть, с места в карьер, но посмотрев в ту сторону, где находилась землянка старшины, выполнил приказ, не сходя с места.

— Товарищ сержант! Ваше приказание выполнено! Чего его искать-то. На ловца и зверь бежит. Вот он, Шмаков, собственной персоной.

Зиновьев обернулся назад и действительно, увидел Игоря Шмакова, который, как ни в чем не бывало, шагал неспешно в нашем направлении. Походка его была твердой, и шел по тропинке он, весьма уверенно. Что в корне опровергало первоначальные предположения сержанта Тимофеева о том, что боец Шмаков помчался к старшине для того, чтобы водку пить. Но Зиновьев, видимо, слишком хорошо знал своего подчиненного, чтобы взять и просто поверить своим глазам. Он решил еще, и проверить его. Так. На всякий случай.

— Шмаков! — крикнул сержант. И вроде негромко шумнул, но Игорь остановился и начал вертеть головой по сторонам. — А ну-ка, сюда иди! Чего встал, как вкопанный?

Тот, наконец, заметил нас и так же, не спеша, продолжил свой путь, как ни в чем не бывало. Странный он какой-то стал. Или думу, какую думает, или уже набрался до остекленения. Одно из двух, третьего не дано. Зиновьев, смотрю, тоже удивился и внимательно смотрел на приближающегося Шмакова. А тот, подойдя к нам, доложил, как положено:

— Товарищ сержант! Боец Шмаков по вашему приказанию прибыл!

— А ну дыхни!

— Товарищ сержант! Разрешите обратиться?

— Дыхни, я тебе говорю!

Шмаков, с поразительной невозмутимостью, дыхнул прямо в лицо Зиновьеву и снова повторил:

— Разрешите обратиться?

Михаил пожал плечами. Было видно, что он весьма озадачен таким оборотом:

— Странно. Вроде трезвый. А вид у тебя, какой-то нездоровый. Игорь, ты часом не заболел? Чего хотел-то, говори.

Шмаков передернул плечами, словно от озноба. Полез в карман, достал оттуда какую-то бумагу, свернутую вчетверо, развернул и, протягивая ее Зиновьеву, сказал тихо:

— Я рапорт написал. Вот.

Сержант недоуменно посмотрел сначала на него, затем на бумагу, взял протянутый листок в руки, быстро пробежал глазами содержание и, опять взглянув на Шмакова, спросил:

— Что это?

— Рапорт, — спокойно ответил Игорь.

Но Зиновьев, почему-то, нервно переспросил его:

— Я тебя еще раз спрашиваю: что это такое?

И помахал 'рапортом' перед лицом Шмакова. Но тот, пожав плечами, опустил голову и повторил опять:

— Рапорт.

— Рапорт? — переспросил Михаил. — Детский сад какой-то! Хочу, не хочу. Буду, не буду. Ты забыл, где находишься? Забыл, что война идет? На, забери свою бумажку и будем считать, что я ее не видел! Тоже мне, нашел время подходящее, когда рапорты такие писать.

— Я не к теще на блины прошусь! — твердым голосом возразил ему Шмаков. — Так что, товарищ сержант, настоятельно прошу вас, рапорт мой рассмотреть!

— Нет, Андрей! Ты видал, каков артист! Рассмотрим, обязательно. И резолюцию наложим. Только, — он повернулся к Шмакову и усмехнулся ему в лицо, — я тебя сразу предупреждаю, она тебе не понравится. Что случилось, Игорь? Давай присядем, и ты мне спокойно расскажешь, что у тебя произошло.

Мы присели на бревнышко, закурили и Шмаков поведал нам, что его подвигло к написанию злополучного 'рапорта'. Говорил он спокойно, но столько горечи было в его словах, что я слушал его рассказ и удивлялся, насколько часто мы ошибаемся в оценке людей, окружающих нас, судя о них, исключительно по внешнему виду. Не стремясь понять и принять того, что на самом деле творится у них в душе. Оказывается, он написал рапорт о переводе его в простое стрелковое подразделение, в надежде на то, что его отправят на передовую, и он сможет, не сдерживая себя: '…давить проклятых фрицев!'.

Но, Зиновьев быстро развеял радужные мечты Шмакова, наставил его на 'путь истинный' и, возвращая рапорт, клятвенно заверил, что ему еще представится случай поквитаться с врагами. И для этого не обязательно идти в пехоту, а будет намного лучше, если он соберется, выбросит всякие глупости из головы. И поможет отыскать тех самых 'проклятых фрицев', которые, не далее чем вчера, убили наших товарищей.

— Ты пойми, Игорь, вся штука в том, что шпионов этих видели только мы трое: я, Андрей и ты. Куда они направились и что могут еще натворить, никому не известно. Андрей и я, столкнулись с первой группой, и тех двух диверсантов, которым удалось уйти, запомнили очень хорошо. При встрече опознать сможем. Ты, по видимому, столкнулся вчера со второй частью этой группы. Хоть и в сумерках, но ты их видел, слышал их голоса и, наверняка, тоже сможешь узнать этих гадов. И, поверь мне, от этого будет намного больше пользы чем, если ты просто сложишь свою голову на той стороне Дона. Это всегда успеется. Лично я, на тот свет не тороплюсь, и вам не советую.

Сержант притоптал окурок, посмотрел на часы и продолжил:

— Теперь, слушайте меня оба, очень внимательно, и запоминайте. Пошел уже третий час, как мы входим в состав оперативной группы, занимающейся розыском вчерашних диверсантов. Возглавляет ее старший лейтенант Владимиров, и подчиняемся мы непосредственно ему. Все его приказы, необходимо исполнять беспрекословно и быстро. Он, хоть и добрый человек, насколько мне известно, но дурацких шуток не понимает, и при необходимости, спросить может по всей строгости. Это я к вопросу о дисциплине. Андрей! Ты меня слышишь? Тебя это тоже касается. Никаких отлучек, без моего ведома, и без разрешения старшего лейтенанта. Кто и чем будет заниматься, доведет до вас сам Владимиров. Шмаков! У тебя вещмешок где? Во взводе? Очень хорошо! А у тебя Андрей? Там же? Просто замечательно! Да ты у нас еще и не вооружен. Придется кому-то во взвод скакать, причем рысью, и я даже догадываюсь кому.

' — Шутник, однако! Смотрит-то на меня. Теперь я тоже знаю, кто поскачет во взвод. Туда налегке, а вот обратно: с автоматом и двумя вещмешками на горбу. Даже, может быть, что и с тремя. У самого сержанта, я что-то сидора не наблюдаю. Так что, скорее всего, с тремя вещмешками скакать придется. Благо расстояние не очень большое, дотащу уж как нибудь'.

— Андрей! — обратился ко мне Зиновьев. — Ну, в общем, ты понял. И, еще. Мой вещмешок, тоже прихвати. Пожалуйста, не в службу, а в дружбу. Неизвестно ведь, где и, главное, сколько, мы будем находиться. Я, вчера еще, как знал, запасся кое-чем. На всякий случай. Но, этот вопрос, мы с Владимировым согласуем, обязательно. Мы теперь без его приказа и шагу ступить не можем. Такие, брат, дела. Ничего не попишешь.

— Это понятно, — успокоил я сержанта. — Сказано будет, пойду и принесу, все что нужно. Меня сейчас другой вопрос интересует. Как же так вышло, что Анна уехала и даже адреса своего не оставила?

— Хватит тебе, ерундой всякой, голову забивать! — почему-то недовольно пробурчал Зиновьев. — Война идет, и некогда нам отвлекаться по пустякам. Нужно о деле думать, в первую очередь, а потом, уже про все остальное, если время останется.

Я хотел было пригорюниться, от таких его слов, но не успел, потому что из штабного блиндажа вышел старший лейтенант Владимиров, с ним двое незнакомых мне командиров и пошло — поехало:

— Становись! — подал команду Зиновьев.

Мы дружно вскочили, заправились и приготовились внимательно слушать нашего нового командира в оба уха.

Командир пограничников, лейтенант Тихонов, тоже подошел к нам. Владимиров сдвинул фуражку на затылок и сообщил следующее:

— Думаю, сержант Зиновьев успел сообщить вам, кто я такой и какие у меня полномочия. На данный момент я назначен старшим оперативной группы по розыску вражеских агентов, проникших в наш тыл. Сержант Зиновьев, бойцы Калмыков и Шмаков, поступают в мое распоряжение, вплоть до окончания розыскных мероприятий. В группу, так же входит отделение 7-й заставы 98-го погранполка войск по охране тыла фронта. Командует им лейтенант Тихонов. Вы трое, — он обратился к нам, — пройдите для получения документов, удостоверяющих вашу личность. Вот: начальник оперативного отдела — капитан Недбаев и уполномоченный особого отдела 622-го стрелкового полка — старший лейтенант Храпов, снабдят вас всеми необходимыми бумагами. Так как, вы уже не являетесь бойцами 300-й стрелковой дивизии, а временно будете зачислены в разведроту 622-го полка 124-й дивизии. Вопросы есть? Вопросов нет. Далее. Вам, также, выдаются удостоверения бойцов оперативной группы особого отдела НКВД 21-й Армии. Документ это серьезный и дает вам особые полномочия, но подробно об этом, чуть позже. Теперь, главное. После получения документов, Калмыков, в сопровождении автоматчика, доставишь приказ о вашем зачислении в оперативную группу, своему непосредственному начальнику. Затем, с оружием и вещами, ждешь нас здесь. Сержант Зиновьев и боец Шмаков, отправляются с лейтенантом Тихоновым к месту вчерашнего боестолкновения с диверсантами. Ваша задача: обследовать там все как следует, по возможности установить пути отхода вражеских агентов. Я, со старшим лейтенантом Страховым, займусь осмотром трупов. Сбор здесь, — он посмотрел на часы, — ровно через три часа, то есть, в семнадцать ноль-ноль. У меня все.

Да. Вопросов ни у кого не возникло. Владимиров вручил нам удостоверения бойцов оперативной группы, которые, при ближайшем рассмотрении, оказались обыкновенными листками бумаги. Я сунул свое в карман, не разглядывая, потом как нибудь посмотрим, что там у нас за особые полномочия. Затем, буквально за десять минут, нам выдали новые красноармейские книжки и какие-то бумаги от особого отдела 622-го стрелкового полка. Снабдили нас, что и говорить, основательно. Теперь никаких недоразумений не могло возникнуть в принципе.

Когда мы вышли из блиндажа, Владимирова уже и след простыл. Тихонов выделил, для моего сопровождения или охраны, среднего возраста, огненно-рыжего пограничника-автоматчика, а сам, вместе с Зиновьевым и Шмаковым, повел свой отряд на проческу местности.

— Ну, будем знакомы. Шумков Константин, — рыжий красноармеец, приветливо глядя, протянул мне руку.

— Калмыков Андрей, — представился я. — Двинули что-ли? По дороге поговорим.

А сам подумал: 'Хорошо, что его мне выделили. Поможет мне вещмешки тащить'. И мы поспешили в разведвзвод. В кармане лежали новые документы, приказ для Александрова, переданный мне Владимировым, а на душе скребли кошки. Что теперь будет с моими друзьями? Мы по лесам будем шарить, в поисках диверсантов, а мужики завтра в наступление пойдут. Может мы их и не найдем, шпионов этих, а ребята мои могут голову сложить на той стороне. От этих мыслей стало совсем тошно. Что я без них делать буду? Впервые в жизни я понял, как они мне дороги.

Шумков, глядя на меня, видимо понял, что я немного не в себе и спросил, добродушно улыбаясь:

— Что с тобой? На тебе лица нет.

Я, прогоняя мрачные мысли, тряхнул головой и улыбнувшись ему в ответ, сказал, как можно веселее:

— Ничего, Костя! Все будет в порядке.

Дошли довольно быстро. Первым делом решил посетить командира взвода. Сунулся в землянку и слегка обалдел от увиденного. Народу там набралось — яблоку упасть негде, Александров проводил не то инструктаж, не то общее собрание. Присутствовал весь личный состав, брат с Витькой сидели в правом углу за столом, рядом с ними лейтенант Смирнов и сержант Тимофеев, остальные бойцы расположились кто где. Александров и старший политрук Семенов стояли посредине землянки, возле стола, на котором горела керосиновая лампа. Политрук держал в руках листок бумаги и видимо, что-то читал красноармейцам. Командир взвода, посмотрев на нас, приложил палец к губам и махнул рукой, мол, вы тоже присаживайтесь и послушайте. Ну, если недолго, послушаем, хотя, судя по серьезным лицам разведчиков, я догадался, что именно читает им Семенов.

'Враг бросает все новые силы и, не считаясь с большими для него потерями, лезет вперед, рвется вглубь Советского Союза, захватывает новые районы, опустошает и разоряет наши города и села, насилует, грабит и убивает советское население. Бои идут в районе Воронежа, на Дону, на юге и у ворот Северного Кавказа. Немецкие оккупанты рвутся к Сталинграду, к Волге и хотят любой ценой захватить Кубань, Северный Кавказ с их нефтяными и хлебными богатствами. Враг уже захватил Ворошиловград, Старобельск, Россошь, Купянск, Валуйки, Новочеркасск, Ростов-на-Дону, половину Воронежа. Части войск Южного фронта, идя за паникерами, оставили Ростов и Новочеркасск без серьезного сопротивления и без приказа Москвы, покрыв свои знамена позором.

Население нашей страны, с любовью и уважением относившееся к Красной Армии, начинает разочаровываться в ней, теряет веру в Красную Армию. А многие проклинают Красную Армию за то, что она отдает наш народ под ярмо немецких угнетателей, а сама бежит на восток.

…Мы потеряли более 70 млн. населения, более 800 миллионов пудов хлеба в год и более 10 миллионов тонн металла в год. У нас нет теперь уже преобладания над немцами ни в людских резервах, ни в запасах хлеба. Отступать дальше — значит загубить себя и загубить вместе с тем нашу Родину. Каждый новый клочок оставленной нами территории будет всемерно усиливать врага и всемерно ослаблять нашу оборону, нашу Родину…

Из этого следует, что пора кончить отступление.

Ни шагу назад! Таким теперь должен быть наш главный призыв. Надо упорно, до последней капли крови защищать каждую позицию, каждый метр советской территории, цепляться за каждый кусочек советской земли и отстаивать его до последней возможности.

Не хватает порядка, дисциплины в ротах, батальонах, полках, дивизиях, в танковых частях, в авиаэскадрильях. В этом теперь наш главный недостаток.

Мы должны установить в нашей армии строжайший порядок и железную дисциплину, если мы хотим спасти положение и отстоять Родину.

…Паникеры и трусы должны истребляться на месте.

Отныне железным законом для каждого командира, красноармейца, политработника должно являться требование — ни шагу назад без приказа высшего командования.

Командиры роты, батальона, полка, дивизии, соответствующие комиссары и политработники, отступающие с боевой позиции без приказа свыше, являются предателями Родины. С такими командирами и политработниками и поступать надо как с предателями Родины…

Верховное Главнокомандование Красной Армии приказывает:

1. Военным советам фронтов, и прежде всего командующим фронтами:

а) безусловно, ликвидировать отступательные настроения в войсках и железной рукой пресекать пропаганду о том, что мы можем и должны якобы отступать и дальше на восток, что от такого отступления не будет якобы вреда;

б) безусловно, снимать с поста и направлять в Ставку для привлечения к военному суду командующих армиями, допустивших самовольный отход войск с занимаемых позиций без приказа командования фронта;

в) сформировать в пределах фронта от одного до трех (смотря по обстановке) штрафных батальонов (по 800 человек), куда направлять средних и старших командиров и соответствующих политработников всех родов войск, провинившихся в нарушении дисциплины по трусости или неустойчивости, и поставить их на более трудные участки фронта, чтобы дать им возможность искупить свои преступления против Родины.

2. Военным советам армий и прежде всего командующим армиями:

а) безусловно, снимать с постов командиров и комиссаров корпусов и дивизий, допустивших самовольный отход войск с занимаемых позиций без приказа командования армии, и направлять их в военный совет фронта для предания военному суду;

б) сформировать в пределах армии 3–5 хорошо вооруженных заградительных отрядов (по 200 человек в каждом), поставить их в непосредственном тылу неустойчивых дивизий и обязать их в случае паники и беспорядочного отхода частей дивизии расстреливать на месте паникеров и трусов и тем помочь честным бойцам дивизий выполнить свой долг перед Родиной;

в) сформировать в пределах армии от пяти до десяти (смотря по обстановке) штрафных рот (от 150 до 200 человек в каждой), куда направлять рядовых бойцов и младших командиров, провинившихся в нарушении дисциплины по трусости или неустойчивости, и поставить их на трудные участки армии, чтобы дать им возможность искупить кровью свои преступления перед Родиной.

3. Командирам и комиссарам корпусов и дивизий:

а) безусловно, снимать с постов командиров и комиссаров полков и батальонов, допустивших самовольный отход частей без приказа командира корпуса или дивизии, отбирать у них ордена и медали и направлять их в военные советы фронта для предания военному суду;

б) оказывать всяческую помощь и поддержку заградительным отрядам армии в деле укрепления порядка и дисциплины в частях.

Приказ прочесть во всех ротах, эскадронах, батареях, эскадрильях, командах, штабах.

Народный комиссар обороны И. Сталин'.

Когда Семенов закончил читать, стало так тихо, что было слышно, как сумасшедшая муха жужжит вокруг лампы и глухо бьется о стекло. Приказ № 227 произвел сильное впечатление на всех, кто находился в землянке.

Молчание нарушил политрук:

— Товарищи! Над нашей страной нависла смертельная опасность, и в этот грозный час мы должны, повинуясь приказу товарища Сталина, все, как один, встать на защиту Социалистического Отечества! Каждую секунду быть готовыми, отдать свои жизни за свободу и независимость нашей Родины!

И так далее, и тому подобное. Минут десять мы, с пограничником Костей и все кто были в землянке, внимательно выслушивали 'пламенные речи' политрука, затем, я вспомнил о приказе, который нужно было передать командиру взвода. Этот замполит может полдня ораторствовать без перекура, а нам нужно пошевеливаться, однако.

— Товарищ старший политрук, — перебил я Семенова. — Разрешите обратиться к лейтенанту Александрову?

Он так взглянул, будто хотел испепелить меня своим взглядом, но ответил все же вежливо, хотя, и не без доли ехидства:

— Если вам не интересен приказ Народного комиссара обороны товарища Сталина, что же, обращайтесь, но учтите, что с вами лично, у меня будет отдельный разговор!

Брат мой Колька, за спиной Семенова, приставил указательный палец к виску и несколько раз покрутил. Мол, ' ты совсем не в себе что ли, с политруком спорить в такой момент'. Да, неуважение к товарищу Сталину, в данный момент, может быть чревато последствиями. Но время поджимало, и я решил, не портя отношений с замполитом и Наркомом обороны, как-то вежливо извиниться и сделать то, зачем я был послан сюда:

— Мне очень интересен приказ товарища Сталина. Прошу прощения за то, что перебил вас, но у меня приказ из штаба армии для лейтенанта Александрова, который я должен вручить ему, как можно скорее.

— Товарищ политрук, продолжайте, пожалуйста, — вовремя вмешался командир взвода. — Мы выйдем на свежий воздух, чтобы не мешать вам.

Семенов, видимо, был удовлетворен моими извинениями не совсем, потому что смотрел на меня по-прежнему — 'как Ленин на буржуазию'. Я понял, что этого случая он мне не забудет. Ну и ладно, как нибудь переживем.

Когда мы вышли из землянки, Александров, первым делом, сказал мне примерно следующее:

— Ты куда пропал? Мне уже два раза насчет вас, со Шмаковым, звонили из штаба. Давай свой приказ, сейчас Смирнов его перепишет для отчетности, я распишусь в обоих экземплярах, и можешь двигать дальше. С политруком ты зря в полемику вступил. Он так-то мужик не плохой, в смысле не злопамятный. Но память у него очень хорошая. Это на будущее, для твоей же пользы: постарайся с ним не спорить. Я так понимаю, что забирают вас, вместе с Зиновьевым. Смотрите там, будьте внимательны. Может, еще свидимся.

Последняя его фраза мне не понравилась. Какой-то безысходной тоской от нее веяло, как будто он знал наперед, что мы можем больше не встретиться. И глаза у него были усталые и грустные. Я поспешил успокоить его, сказав, что мы тут же вернемся назад, выполнив все необходимое. Но он, похоже, что-то предчувствовал, потому как сказал мне буквально следующее:

— Мы ночью на ту сторону уходим. Всем взводом. И ребята твои тоже. Так что, если хочешь попрощаться, я сейчас их позову. Ничего, — усмехнулся он. — Думаю, политрук поймет. А если не поймет, я ему потом отдельно объясню.

Александров вернулся в землянку, а мы с пограничником Костей остались ждать снаружи. Через пару минут к нам выскочили Витька с Николаем, и сразу же набросились на меня с расспросами. Первым делом я познакомил их с Константином, потом вкратце поведал им обо всем, что со мной приключилось за последнее время. Затем, они мне рассказали о своей поездке в хуторок Красноярский. О немецкой бомбежке, сгоревшей полуторке, и еще о том, какого хорошего парня они переманили в разведку. Звали парня, как и меня, Андреем, а фамилия, по-моему, Брыкин или Быркин. Они перебивали друг друга, спеша передать мне, по их мнению, очень важную информацию: как они получали на складе пулеметы, что завтра, возможно, они пойдут в разведку, что Тимофеев научил брата обращаться с ручным пулеметом, а Витьке больше немецкий пулемет понравился, но к нему мало боеприпасов и нет сменных стволов. А я смотрел на них, на этих восторженных балбесов и думал: неужели они до сих пор не понимают, куда мы попали и чем все это для нас может закончиться? Нужно постараться как-то привести в чувство этих неисправимых романтиков, иначе, с таким настроением, ухлопают их, к едрене бабушке, в первом же бою. Хотя, кто его знает, говорят: дуракам везет. Поживем — увидим. Гляжу, и Костя-пограничник, смотрит на них как-то странно, словно на совсем больных товарищей.

— Ладно, понятно с вами все! — тем не менее, сказал я им как можно веселее. — Пойдемте, я вещи заберу. Свой сидор, Шмакова, да еще и Зиновьева, в придачу. Мне еще необходимо автомат у Тимофеева получить. Времени у нас не так уж и много, назад нужно вернуться как можно быстрей. Не буду уговаривать вас не совать свои головы, куда не надо, лишь об одном прошу — постарайтесь остаться в живых. Очень вас прошу.

Смотрю — стихли, призадумались. Видать стали соображать, что не в турпоход им ночью придется идти. Витька вдруг спросил, ни к селу, ни к городу:

— Думаешь, убьют нас завтра?

— Ничего я не думаю, — надо было успокоить и слегка подбодрить своих товарищей. С таким настроением в бой идти нельзя. — Просто смотрите, не геройствуйте особо. Пока не вернусь, помирать даже не думайте! Нам еще с вами до Берлина дойти нужно. Если вас убьют, кто же Гитлера в плен будет брать?

Ну, подействовало, кажется, заулыбались. Николай даже пошутил:

— А если он сам застрелится, когда мы до Берлина дойдем?

— Если сам застрелится, я лично расстраиваться не буду. Собаке — собачья смерть, туда ему и дорога. Ладно, Костя, подожди меня здесь. Если лейтенант выйдет, скажешь ему, что я сейчас подойду, вещи только захвачу. Я мигом.

Быстренько сбегал во вторую землянку, и когда вышел с тремя вещмешками на свет божий, то свет этот едва не померк в моих глазах, оттого, что я увидел. Рядом с моими товарищами стояли — медсестра Серафима и моя Аня. Обе в военной форме, у обеих через плечо сумки с красным крестом, с вещмешками и карабинами. Не может быть! В конце концов, что происходит?

Сердце мое заколотилось в груди, ноги сделались ватными, но это продолжалось буквально несколько секунд. Взяв себя в руки, подошел и поздоровался:

— Здравия желаем, девушки! Вы к нам в гости или проездом?

В это время из землянки начали выходить бойцы, значит, собрание закончилось. К нам приближались лейтенанты Александров и Смирнов, вместе со старшим политруком. За ними, поспешал сержант Тимофеев с моим автоматом. Серафима, заметив подходящих командиров, сделала несколько шагов им навстречу, вскинула ладонь к пилотке и четко доложила командиру взвода:

— Товарищ лейтенант! Младший сержант Матвеева и красноармеец Быстрова прибыли в ваше распоряжение!

Александров, ничуть не удивившись их появлению здесь и сейчас, сказал:

— Здравствуйте, девушки! Прибыли, значит. Вот и хорошо. Проходите в землянку, я освобожусь, и мы с вами побеседуем.

Только сейчас обратил внимание, что у Серафимы на петлицах защитного цвета, защитного же цвета эмалевые треугольники, по одному на каждой петлице. У моей любимой петлицы были девственно чистыми, не считая эмблемы медиков. Мне так хотелось поговорить с ней, расспросить ее хорошенько обо всем, что произошло за время прошедшее с нашей последней встречи. Но они проследовали в землянку, и я решил отложить наш разговор на потом.

Тимофеев вернул мне автомат, Смирнов отдал приказ, с росписями в получении, а Александров отвел меня в сторону и сказал:

— Мы завтра на ту сторону переправляемся, я сам еще толком не знаю, что нам предстоит. То ли разведка боем, то ли в тыл к немцам пробираться придется. Вот, медиков нам выделили, радиста с рацией, так что не знаю, свидимся ли еще.

И замолчал. Потом, собравшись с духом, попросил:

— Ты передай там письмо, если будешь в тылу. Написал, понимаешь, девушке одной. Сколько ходил в разведку, а не припомню случая, чтобы настроение такое паршивое было. Нет, это не страх, а вот тут, — он стукнул себя кулаком в грудь, — в самой середке что-то ноет и ноет. Но это ничего, это пройдет. Как управитесь, догоняйте нас. За твоими ребятами я присмотрю…

— Товарищ лейтенант! — перебил я Александрова. — Я вас тоже хотел попросить. За ребятами присматривать не надо, они уже не маленькие, сами как-нибудь обойдутся. Прошу, присмотрите лучше за санинструктором новым. За Быстровой Анной. Я с ней давеча разговаривал, так она непременно в бой рвется, фашистов, то есть, бить собирается. Горячая девушка, будет вперед лезть обязательно, так вы ее придерживайте, если можно. Как она в санинструкторы попала, ума не приложу.

— Как попала? Она, оказывается, курсы медсестер окончить успела. Поэтому, когда стали кухонный персонал в тыл отправлять, она такой концерт закатила! Обещала до командующего армии дойти, но тут как раз комдив появился. Она к нему, так, мол, и так: ' — Товарищ полковник, я окончила курсы медицинских сестер, а меня в армию не берут! Мне уже восемнадцать исполнилось!' И все такое. Это ты точно подметил — огонь девка! Даже не знаю, как я ее придерживать буду.

Он, улыбнулся, и таким светом загорелись его глаза, что я невольно улыбнулся ему в ответ. А потом подумал: как бы лейтенант не отбил у меня Анну. Вон, глазищами своими цыганскими как сверкает. С него станется. И погрустнел от таких мыслей, но Александров был парень догадливый. Дураков в разведке не держат, вернее они там сами не приживаются. Заметив, что я переменился в лице, он хлопнул меня по плечу и, засмеявшись так, что на нас, обернувшись, недоуменно посмотрел политрук Семенов, сказал:

— Не переживай! Я не по этой части!

И добавил уже серьезно:

— За санинструктором Быстровой присмотрю, не сомневайся. Иди, попрощайся и бегом к штабу батальона. Опять звонили, просили поторопить вас. Там Владимиров нашел что-то. Мы переезжать будем сейчас, так что ищите нас где-то в районе переправы или на той стороне. Прощай, Андрей! — он крепко пожал мне руку. — Живы будем, встретимся. Обязательно!

Я тоже крепко сжал руку лейтенанта и пообещал:

— Встретимся, товарищ лейтенант. Непременно встретимся!

Спустился в землянку, где кроме девушек никого не было, не считая связиста дежурившего у аппарата. Серафима тут же набросилась на меня с расспросами о Зиновьеве. Значит, они не виделись после того раза, иначе Михаил сам бы все ей рассказал. Пришлось успокоить ее, насчет нашего совместного задания. Мол, прикомандировали нас к пограничникам, ничего тут страшного нет. Поможем им лес прочесать и, скорее всего к вечеру, максимум к завтрашнему утру, вернемся во взвод. Как-то так, примерно. Диверсанты эти, наверное, уже давно тю-тю. Переживать за нас особо не стоит, дело плевое — раз, два, и мы уже дома. Смотрю, вроде бы успокоилась.

Взглянул на Анюту и сердце опять, предательски заколотилось в груди. Как ей шла форма! Но что-то в ней изменилось, я сразу это понял. Волосы подрезала? Нет, не то. Дело было не во внешнем виде. Она смотрела на меня как-то по-другому, спокойно и внимательно. Серафима, догадавшись, что сейчас она здесь лишняя, дипломатично удалилась. А мы все стояли и смотрели друг на друга, не в силах сказать прощальные слова.

Расставание ускорил связист, ответивший на вызов по телефону. Зажав мембрану ладонью, он спросил:

— Слышишь, браток! Тут из штаба спрашивают про какого-то Калмыкова. Ты, часом, не знаешь, ушел он или нет?

— А кто спрашивает?

— Старший лейтенант Страхов. Из особого отдела.

— Скажи ему, что ушел Калмыков. Скоро будет.

Вот и все. Этот звонок вернул меня к действительности, и я понял, что мне лучше поторопиться, во избежание нагоняя от начальства. Поэтому, я первый шагнул к Ане и сказал совсем не то, что собирался:

— Мне нужно идти. Может, вечером встретимся, тогда и поговорим обо всем.

Она не ответила, лишь прижалась ко мне и склонила голову мне на грудь.

— Анюта, солнце мое! Береги себя! — прошептал я, и осторожно взяв ее лицо в ладони, поцеловал на прощанье, такие грустные, в тяжелый час разлуки, но необыкновенно любимые, зеленые глаза. Глаза, полные горьких слез, блестевших как два озера, вот-вот готовые расплескаться и выйти из берегов. Только подумал, гляжу — потекли по щекам два тоненьких ручейка. Ну вот, только этого нам не хватало!

— Успокойся Анечка!

Не действует.

— Санинструктор Быстрова, отставить слезы! Вот, когда вернусь, будем вместе воевать, до самой победы, а пока — прекрати, сейчас же, это слезокапство.

Анна несколько раз шмыгнула носом и притихла, потом посмотрела на меня и неожиданно улыбнулась. Я вытирал ладонями следы слез на ее лице, а она говорила мне, торопясь, словно боясь не успеть:

— Ты только обязательно возвращайся. Вас же не насовсем забирают? Я очень буду ждать тебя, а за меня не волнуйся. Я курсы медсестер закончила и из винтовки стреляю хорошо. Так что ты за меня не переживай. Мы с Симой, то есть, с сержантом Матвеевой, недавно познакомились, но уже успели подружиться. И знаешь, как она любит твоего Михаила! То есть, сержанта Зиновьева…

— Мне пора. До свидания, Анечка!

— До свидания! — сказала она на прощанье. — Только возвращайтесь скорее, Андрей. Я буду ждать тебя, сколько нужно.

Развернувшись к выходу, быстро зашагал прочь. Как удавкой перехватило горло. Все слова, что хотел сказать ей, но так и не сказал, крутились в голове. Выскочил из землянки как пуля и, схватив сразу два вещмешка, мотнул головой Косте: пошли, мол. Ну, а все остальные, похоже, восприняли этот жест как прощание. Брат и Витька помахали рукой, провожая нас с пограничником.

Честно признаться, я был не особо уверен, что к вечеру снова окажусь в родном взводе. Но сейчас, нужно поторапливаться, иначе выговор с занесением гарантирован. Поэтому, добавим скорости, и чем быстрее управимся с Владимировым, тем быстрее вернемся назад. Что же они там обнаружили? Неужели очередной труп?

— Константин! Шире шаг! — неожиданно для себя самого раскомандовался я.

И, как бы извиняясь за свою наглость, пояснил:

— Опять из штаба звонили. Про нас спрашивали. Приказано: как можно быстрее прибыть к штабу батальона. Так что? Может, бегом приударим?

Костя с недоумением покосился на меня. А я засмеялся и успокоил его:

— Да не смотри ты на меня так! Пошутил я, насчет бегом. А насчет всего остального — истинная правда! Так что, шире шаг, Костя! Шире шаг!

Глава 16

Страхов, ничего не объяснив толком, отправил нас на поиски Владимирова. Он, якобы, после осмотра трупов недалеко от землянки старшины, должен был посетить санвзвод, с аналогичной целью. Сам особист очень торопился, сказал только, что вместе со штабом дивизии отбывает на переформировку, и ему еще дела нужно сдать своему коллеге, особисту из 124-й дивизии.

Мы с Константином не стали приставать с вопросами к Страхову. Просто попрощались со старшим лейтенантом, пожелали ему счастливого пути и пошли разыскивать наше новое начальство. Возле недостроенной землянки, там, где были убиты часовой и диверсант Березин, копошились какие-то бойцы. Здесь же лежали три тела, два вышеупомянутых мной товарища и немец радист, добитый своими. От немца, кстати, наносило таким тяжелым духом, что бойцы, сморщив носы, старались побыстрее закончить порученное им дело. Оказывается, Владимиров и Зиновьев, закончив осмотр, ушли отсюда буквально пару минут назад, причем старший лейтенант распорядился зарыть тела диверсантов отдельно, а часового похоронить, как положено, как погибшего при исполнении. Заниматься этим делом поручили свободной смене комендантского взвода. По понятным причинам, особого восторга от такого задания бойцы не испытывали, но, под командой рыжего старшины, беспрестанно их подгоняющего, действовали расторопно и быстро, стремясь скорее покончить с этим малоприятным занятием.

Делать нам здесь было нечего, и мы потащились дальше. Вещмешки тяжелели с каждым шагом, пот струился по спине. Гимнастерка между лопаток была мокрой насквозь, хоть выжимай. Я мечтал как можно быстрее вручить вещмешки их хозяевам, поэтому глотнув с Костей водички, из его фляжки, мы прибавили шагу и, не доходя километра до санвзвода, настигли Владимирова и Зиновьева. Они, заметив нас, остановились, ожидая в тени деревьев, пока мы их догоним. Наконец-то, вручил Михаилу его сидор, и практически налегке, двинул дальше за неутомимым старшим лейтенантом.

По дороге, Владимиров кратко поведал нам о результатах осмотра трупов. Первым делом, они с сержантом, внимательнейшим образом осмотрели тела немца радиста и Березина, а затем уже и часового, зарезанного прошлой ночью. Упомянули и о том, что от немца пахло, не очень приятно, но, несмотря на это, осмотрели они его тщательно. Чего-либо примечательного не обнаружили. Тут я спросил, будто кто меня за язык потянул:

— Товарищ старший лейтенант, а сапоги смотрели?

— Сапоги? — переспросил Владимиров. — Причем здесь его сапоги? Вполне обычные у него сапоги были, ничего необычного я в них не заметил. А почему тебя именно обувь заинтересовала?

'Вот же блин! Кто собственно тебя просил, про эти сапоги упоминать? Выкручивайся теперь, как хочешь! Не буду же я лейтенанту объяснять, что про диверсантов и их сапоги, читал в книге Богомолова. А чем черт не шутит, вдруг у них там между голенищами что-нибудь важное зашито? Но как подать эту версию Владимирову? Думай, давай быстрее!'

В детстве, когда на серьезные вопросы старших я, вдруг, начинал нести всякую чушь, меня обычно называли — 'плетень без колышков'. Вот и сейчас, застигнутый врасплох вопросом нашего командира, долго не думая, озвучил версию, внезапно озарившую мою голову:

— Да я, товарищ старший лейтенант, к чему про сапоги-то вспомнил. Дед мой, Алексей Михайлович, царство ему небесное, раньше бывало, как 'тяпнет' лишнего, всегда нам, пацанам, одну и ту же историю любил рассказывать…

— Ты что, верующий что-ли? — спросил лейтенант.

— Мы комсомольцы! — гордо произнес я в ответ. — Просто бабка моя частенько так говаривала, когда при ней про покойника вспоминали. Что с нее возьмешь — с несознательной, ведь она при старом режиме воспитывалась. Мы уж с ней и беседы проводили, и книжки разные о вреде религии ей зачитывали, только все без толку.

— Все ясно. Ближе к делу! — нетерпеливо попросил Зиновьев.

— Так я же про то и говорю! А историю, дед нам рассказывал такую. При царском режиме, еще, дело было. Он, дед-то мой, завсегда, как на ярмарку собирался, так постоянно деньги в сапог припрятывал. В кармашек специальный, который у него сделан был между кожей самого сапога и подкладкой, изнутри, тоже кожаной. На всякий случай, говорил, чтобы пьяного его не обчистили. Он, на это дело, — я щелкнул себя пальцами по горлу, — весьма слаб был. Даже не знаю, сам ли он до этого додумался, или подсказал ему кто, но деньги, дед всегда в сапогах прятал, когда в дальнюю дорогу собирался. Вот поэтому, я и спросил у вас про сапоги. А вдруг, у шпионов в обуви, тоже что-нибудь важное запрятано?

Смотрю, Владимиров аж в лице переменился. Видно, что этот момент, они с Зиновьевым, каким-то непостижимым образом, но факт остается фактом, все же упустили. Вслух он мне ничего не сказал, но по выражению его лица я понял, что относиться ко мне, с этих пор, будут внимательнее, чем раньше. Старший лейтенант, хлопнув себя по лбу, тотчас приказал Косте-пограничнику немедленно бежать назад и, как можно быстрее доставить в санвзвод сапоги обоих диверсантов. Даже если их уже успели закопать, откопать и доставить. Костя тяжело вздохнул, но приказ есть приказ, и он тут же умчался.

— Сержант! Пока дальше не пойдем. Привал. Располагайтесь, — он сделал широкий жест рукой, приглашая нас с Михаилом присесть, — отдохнем немного. И закусить бы не мешало.

Зиновьев поморщился. Видимо, после осмотра трупов, аппетит у него слегка пропал. Но он, все же, снял с плеча свой сидор и принялся усердно в нем шарить, думая о том, чем бы ему угостить старшего лейтенанта. Тот, прибыл без вещей, успел проголодаться и, наверное, начинал жалеть о том, что зря отказался от предложения майора Задорожного чайку попить.

Я тоже принялся развязывать вещмешок, но Михаил остановил меня, сказав:

— Не спеши. У меня банка тушенки была где-то. А вот и она. Держи, — протянул он мне банку. — Возьми нож, открой. И хлеб порежь.

— Присаживайтесь, товарищ старший лейтенант. Подзакусим, пока. Вы ешьте, не стесняйтесь. Когда еще в штаб армии попадете.

Владимиров, как ни в чем не бывало, приземлился рядом с нами. Получив от Зиновьева ложку и приличный кусок хлеба, принялся уписывать тушенку. Съев ровно четвертую часть, пережевывая успевший зачерстветь хлеб, он знаком показал на фляжку, висевшую у меня на боку. ' — Пить захотел', - догадался я и, недолго думая, снял с ремня флягу и протянул ее Владимирову.

— А ты чего не ешь, Михаил? — спросил я сержанта.

— Да, что-то не хочется.

Сидит, грустит. Задумчивый такой. Сейчас мы ему настроение поправим!

— Товарищ сержант! Вам тут привет передать велели, а я забыл с этой беготней.

— Кто? — скорее для приличия, чем из любопытства спросил он.

— Медсестра Серафима и Анна. Помните, на кухне работала?

Зиновьев, вижу — чуть не подпрыгнул от радости, но тут же взял себя в руки и, уже с нескрываемым интересом, стал расспрашивать меня, где я встретил девушек.

Стараясь быть кратким, пересказал ему все подробности нашего с Костей похода во взвод. Особенно акцентировал тот факт, что Серафима очень беспокоилась о здоровье Михаила. Он, конечно, виду не показал, что ему весьма приятно об этом слышать, но тут и так все было ясно. По крайней мере, для меня. Не знаю, что там Владимиров себе подумал, он кажется, вообще не слышал, о чем мы ведем разговор. Держа в руке мою фляжку, из которой так пока и не напился, он мысленно был где-то очень далеко отсюда. Думал ли он о розыске шпионов, или вспоминал что-то из своей прошлой жизни, не знаю, просто он сидел глубоко погруженный в раздумья, не обращая на нас никакого внимания. Словно нас здесь вовсе не было. Продолжалось это недолго, около пяти минут. Наконец он тяжело вздохнул и, решившись, наконец, приложился к фляжке.

Сделав пару глотков, Владимиров сморщив нос, удивленно посмотрел на нас с Зиновьевым. Ни слова не говоря, взял банку тушенки, отломил ломоть хлеба и принялся энергично жевать. Прожевав, поставил банку на землю и, протягивая закрытую уже флягу, сказал, обращаясь конкретно ко мне:

— Предупреждать надо.

Я, почуяв неладное, тут же быстренько отвинтил крышку и понюхал содержимое. Так и есть! Как же это я забыл, что вчера вместо воды, по совету Шмакова, наполнил свою фляжку водкой? Добегался, склерозник, блин! Что теперь лейтенант обо мне подумает? Как узнает, что и Шмаков неравнодушен к 'зеленому змию', непременно скажет с укором нашему начальству: 'Что же вы мне, алкашей, каких-то подсунули!'. Нужно непременно что-нибудь сказать ему в свое оправдание, пока он действительно так не подумал.

— Вы простите меня, товарищ старший лейтенант. Я скружился совсем за последние двое суток, так что и сам забыл, что там у меня во фляжке находится. Вы не подумайте чего…

Но Владимиров, неожиданно рассмеявшись, оборвал меня на полуслове:

— Ладно! Извинения принимаются! Дай-ка, я еще разок глотну, уж больно водица твоя мне по нраву пришлась!

Фу, ты! Пропасть, какая! Вот так и думай, в другой раз, как начальству угодить. Я уже к выговору приготовился, а мне, оказывается, чуть ли не почетная грамота полагается! Ну, куда же деваться, слово командира — закон для подчиненного! Протянул флягу лейтенанту. Тот, принял ее из моих рук, сделал небольшой глоток и вернул обратно. Дожевав свой кусок хлеба, с кусочком сала, которое, как и прочие харчи Зиновьев извлек из своего сидора, лейтенант с удовольствием похрустел небольшим огурчиком, закончил с едой, достал из кармана пачку папирос и предложил нам закурить. Табачок у Владимирова был классный, по крайней мере, лучше той махорки, которой нас старшина снабдил вчера. Присмотрелся к названию — старый знакомый, оказывается. 'Беломорканал', табачная фабрика им. Урицкого, город Ленинград. Пойдет, за неимением лучшего. Не война, а курорт какой-то. Если бы не мысли о судьбе своих товарищей и одной девушки-санинструктора, с которой хотелось встретиться как можно быстрее. Да еще эти чертовы сапоги, снятые с покойников, которыми сейчас, хочешь, не хочешь, а заниматься придется, все было бы просто замечательно.

Ладно, шутки в сторону, время-то идет. Пора бы и делом заняться. Такими темпами мы и за два дня тут не управимся. Завершив перекур, мы втроем, отправились дальше и вскоре прибыли на то место, где прежде располагался санвзвод, бывшей нашей, 300-й стрелковой дивизии. Сказать по-чести, я сначала не узнал это место. Потому, что сейчас, тут изменилось буквально все: заметно прибавилось палаток, народ деловито сновал туда-сюда, военврачи раздавали приказания, санитары и медсестры в темпе все исполняли. По меньшей мере, развертывался медсанбат, а то и, судя по размаху, целый полевой госпиталь. И с техникой у них было все в порядке — меж деревьев, затянутые маскировочной сетью, стояли несколько крытых грузовиков. Мы остановились и наблюдали за всей этой суетой.

Владимиров, тормознув, спешащего куда-то по своим делам сержанта медицинской службы, задал ему несколько вопросов. Выяснилось, что наш санвзвод, кроме хирурга и еще нескольких врачей, влился в состав 144-го медсанбата, 124-й дивизии. Личный состав, почти всех санитаров и медсестер, ввиду острой нехватки последних, распределили и отправили по подразделениям. Ну, это ладно, надо, так надо. Но затем, словоохотливый сержант, пользуясь тем, что нашлись свободные уши, наплел нам всяких небылиц, будто за язык его кто тянул. Про высаженный этой ночью немецкий парашютный десант, про, якобы, жаркий бой, разгоревшийся на территории санвзвода и, чуть ли не о десятках погибших и раненых, с обеих сторон. Сержант был, несомненно, мастером художественного слова, так как рассказывал он, обо всем этом, очень увлеченно. Прямо, заслушаться можно. И другие, на нашем месте, непременно поверили бы ему. Но то другие, а мы-то знали, что приключилось тут на самом деле. Поэтому, Владимиров, не дослушав до конца, оборвал сержанта и строго спросил:

— Товарищ сержант! Вы все это видели своими глазами?

Медик смутился, вначале, но затем, видно недовольный, что ему не верят, лихо 'перевел стрелки':

— Извините, товарищ старший лейтенант, но если вы мне не верите, то вон там, — он указал рукой направление, — лежат трупы, этих самых парашютистов. Только одеты они, почему-то, в нашу форму. Там даже часовой стоит, и никого, даже близко, к ним не подпускает.

И сержант торжествующе посмотрел на Владимирова. 'Что, мол, съел?'.

— Ты-то почем знаешь, что это именно немцы, и непременно парашютисты? Послушать тебя, так можно подумать, что ты их самолично ухлопал!

Зиновьева раздражал этот сержант-пустобрех, явно вешавший нам лапшу на уши. Которую перед тем, ему самому, кто-то умело навешал. Именно потому, Михаил и спросил:

— А теперь рассказывай, да смотри, не вздумай врать. Кто тебе наболтал всю эту ерунду?

Медик, похоже, обиделся и, если бы не присутствие старшего лейтенанта, несомненно бросился доказывать свою правоту. Но, вместо этого, он, сжав губы и бросив в сторону Зиновьева презрительный взгляд, обратился к Владимирову:

— Товарищ старший лейтенант, разрешите идти?

— Отставить! — 'тормознул' его наш командир. — Для начала — представьтесь, по форме, как положено. А во-вторых, сообщите нам, будьте так любезны, откуда у вас сведения про парашютный десант и про все остальное?

— Сержант Мельников, — нехотя буркнул медик и как-то вяло козырнул. Потом, недолго думая, добавил:

— Вы не имеете право меня задерживать и допрашивать. Вы, извините конечно, товарищ старший лейтенант, у меня свое начальство имеется. Так что, разрешите идти?

Это он зря так сказал. Владимиров обижаться не стал, но такое нахальство, решил, видимо, просто так не спускать. Поэтому, старшой наш, спокойно так и говорит этому сержанту, но в голосе его я уловил угрожающие нотки:

— К вашему сведению, товарищ Мельников, я как раз имею, таки, право задерживать и допрашивать всех, кого сочту нужным задержать и допросить.

Владимиров развернул перед носом сержанта-медика свое служебное удостоверение и, не дав тому что-либо прочитать, спрятал его в нагрудный карман гимнастерки.

— Я задал вам конкретный вопрос и жду на него правдивый ответ. От кого вы узнали о том, что прошлой ночью немцы выбросили здесь десант? Прежде чем ответить, советую хорошенько подумать, так как от этого ответа, возможно, будет зависеть ваша дальнейшая судьба. Врать не советую.

Ну, так-то стращать его, может и не следовало. Ноги у него подгибаться стали и сам он сделался бледным, как полотно. Лишь бы язык не отнялся, а то мало ли чего с перепугу может приключиться.

На наше счастье, дар речи он, вроде, не потерял, и нам удалось, с грехом пополам, услышать от него то, что нас интересовало. А именно, мы узнали, кто тут занимается сочинением таких увлекательных историй.

— Товарищ старший лейтенант! — раздался позади нас голос Кости-погранца. — Ваше приказание выполнено!

Сияющий как медный самовар, с раскрасневшимися от бега щеками, обливающийся потом, но счастливый, Костя Шумков держал в вытянутых руках две пары запыленных сапог.

— Молодец! Хвалю за оперативность, живо ты обернулся, однако! — похвалил его Владимиров и хотел уже, было, взять обувку шпионскую, но Зиновьев, внезапно остановил командира:

— Товарищ старший лейтенант! Подождите. Мне кажется, это не те сапоги.

Михаил взял из рук, ничего не понимающего Кости сапоги и, показав их Владимирову, уверенно заявил:

— Точно вам говорю, это не их обувь!

— Ты уверен? — переспросил его наш командир и вопросительно посмотрел сначала на сержанта, а затем перевел взгляд на меня. — А ты, что скажешь, Андрей?

— Я уверен, — кратко ответил Михаил.

— Что же тут скажешь, — внимательно посмотрев на сапоги — обыкновенные 'кирзачи', мне пришлось поддержать Зиновьева и подтвердить его слова. — Это не те сапоги, товарищ старший лейтенант. Факт.

— Как не те? — обиженно сказал Костя. — Да их при мне с трупов сняли! Комендантские уже яму стали засыпать, а я, от вашего имени, приказал откапать обратно. Эта похоронная команда жутко материлась, но я их быстро остудил! А теперь, оказывается, не те сапоги принес. Как же так?

— Ты, Константин, не кипятись! — поспешил я успокоить возмущенного пограничника. — Как же так, говоришь? Бегал, бегал, а выходит все зря. Понимаешь, тут такая штука получается. Мы-то, с сержантом, те сапоги своими глазами видели, поэтому так уверенно и говорим.

— Объясни конкретно, — попросил Владимиров. Он тоже, пока, не понимал причин нашей уверенности. — По каким, именно, признакам вы определили, что это не те сапоги?

— Насчет каких-то индивидуальных примет и признаков, ничего конкретно сказать не могу, — ответил я. Не удержавшись, ввернул в разговор умное слово и тут же пожалел, но было уже поздно — меня 'понесло':

— Но одно, могу констатировать вполне определенно: это, — ткнув пальцем в сапоги, принесенные Костей, — как вы можете видеть, обыкновенные 'кирзачи', причем, стоптанные до безобразия. В них, похоже, от самой границы сюда кто-то притопал. И, по-моему, их уже давно пора списать и выбросить. А у шпионов, сапоги были кожаные, вполне себе добрые. Не новые, но видно, что ухоженные, в тех сапогах еще ходить и ходить. Они вот, вроде ваших были, товарищ старший лейтенант, по крайней мере, очень похожи. А это барахло, какое-то, извините за выражение! Ни за что не поверю, что немцы своих агентов в такой хлам обувают!

— Так ты хочешь сказать…, - начало доходить до Владимирова.

— Ну, я не совсем уверен, но мне кажется, что эти ушлые ребята из комендантского взвода, просто взяли и поменяли сапоги. Чего, скажут, добру зря пропадать?

— Точно! — возбужденно вскричал Михаил. — Товарищ старший лейтенант! Разрешите, я сам с ними разберусь? Нельзя терять ни минуты, нужно по горячим следам их трясти, а не то поздно будет. Уж я их знаю, или пропьют или потеряют!


Зиновьев был готов, сейчас же, умчаться на поиски шпионских сапог:

— Андрей, верно, заметил: у шпионов сапоги были добрые еще, чуть ношеные. А это барахло никуда не годное, их выкинуть давно пора было. Вон — голенища, с внутренней стороны, протерты до дыр, видно, что уже не раз латались. Да и подметки стерты до безобразия! Нет, товарищ старший лейтенант, я так думаю: не станут немцы своих агентов в такой, я извиняюсь, паршивой обувке к нам в тыл посылать!

— Ладно, действуй, сержант! — согласился с доводами Михаила наш командир. — Время идет, а мы еще по делу, ничего толком не узнали. Возвращайся скорее, мы здесь пока будем разбираться, что к чему.

Зиновьеву десять раз не нужно было повторять. Повесил на пояс кобуру с наганом, оставил мне на хранение свой сидор и умчался.

— Костя! — обратился Владимиров к притомившемуся погранцу. — Ты передохни, пока. Нам тут еще нужно с одним товарищем закончить.

И мы принялись расспрашивать сержанта-медика, откуда он узнал про немецкий десант, предварительно постращав его ответственностью за распространение ложных слухов и панических настроений. Про трибунал ничего говорить не стали, он и так уже понял, что мы тут не ерундой занимаемся, поэтому стоял ни живой, ни мертвый от страха. На наше счастье, дар речи он, вроде, не потерял, и нам удалось, правда с грехом пополам, услышать от него то, что нас интересовало. Сержант Мельников был человеком не глупым, он довольно быстро осознал свои ошибки и, как на духу, выложил все, что ему было известно по вопросу нас интересующему. Наконец-то, мы узнали, кто тут занимается сочинением таких увлекательных историй.

Оказывается, что эти самые истории — о парашютном десанте, о 'жарком бое', и обо всем прочем, сержант слышал от уже знакомого нам санитара санвзвода Ивана Ивановича, буквально пару часов назад. Это был тот самый Иваныч, который рано утром наплел мне, что мой брат Колька '…геройски погиб в неравной схватке с коварным врагом'. Понятно теперь, откуда ноги растут у этих слухов!

Владимиров, узнав про все эти тонкости, решил сержанта отпустить, предупредив напоследок, что о встрече с нами и о нашем разговоре, никто ничего не должен знать. Мельников же, поняв, что его отпускают, принялся клятвенно нас убеждать, что мы можем ему доверять, что он 'могила', и что никому и ни за что на свете, он не расскажет о нашей встрече и разговоре. Смотрю, он начинает утомлять старшего лейтенанта, и меня, кстати, тоже. Мы вздохнули с облегчением, когда услышав, что может быть свободен, сержант Мельников быстро 'испарился', будто его здесь и не было.

Костя Шумков, в отличие от нас, времени зря не терял: успел, и перекусить, и перекурить, и уже приглядывал местечко, где можно было бы прилечь отдохнуть. Сразу видно бывалого человека — в любых обстоятельствах, если позволяло время и командир, он умел находить пять минут на еду и перекур с дремотой. Но по первому же зову, готов был идти куда угодно — хоть в бой, хоть к черту на рога. Опять же, если приказ будет. Поэтому, вопросительно посмотрев на командира и заметив, что Владимиров достал, прикурил папироску и о чем-то крепко задумался, Костя принял к исполнению последнее приказание. Старший лейтенант сказал: отдыхать. Значит, пока нет другой команды, будем отдыхать. Вещмешок под голову, автомат под рукой, глаза закрыл и мгновенно отключился. Везучий человек! Для него все просто — война войной, а все остальное по расписанию.

Владимиров задумчиво курил, и вдруг сказал, ни к кому, вроде, не обращаясь, как бы размышляя вслух:

— Да. Все это, конечно, интересно. Но по делу, это нам ничего не дает. Кто такой этот Иван Иванович? Какое отношение он имеет к разыскиваемой нами группе? Скорее всего, никакого. Но встретиться и поговорить с ним по душам, наверное, придется. Как думаешь, Андрей?

И, слегка оживившись, спросил еще:

— А где это ты таких слов набрался? Индивидуальные приметы…могу констатировать. У тебя отец не профессором был, случайно? Уж больно ты мудрено выражаешься, иногда.

' Вот же, ёлки зеленые! Следить, в другой раз, нужно за языком! Владимиров человек не глупый, может запросто догадаться, что я не тот, за кого себя выдаю. Давай, сочиняй теперь опять, про чтение 'умных' книжек!'.

Делаю вид, что вопрос его ничуть меня не смутил и отвечаю, долго не раздумывая:

— Нет, товарищ старший лейтенант, отец мой вовсе не профессор, а даже совсем наоборот — обыкновенный тракторист. Вы уж извините, со мной бывает такое, иногда. Мудреные слова проскакивают, исключительно, от сильной любви к знаниям. У нас в школе учитель был, русский язык вел и литературу, Семен Семеныч Зыков. Он еще до Революции в гимназии преподавал. Потом, Гражданская война — воевал в казачьей кавалерийской дивизии, под командованием Михаила Блинова. В ноябре 1919-го был ранен, под Бутурлиновкой, а когда поправился, в наших краях осел. Ужасно умный дядька! Как начнет рассказывать про то, как с беляками сражались за Советскую власть, все в классе сидят с открытыми ртами и внимательно слушают, интересно же. Вот от него, я и 'набрался' мудреных слов. Да у нас полкласса хотели педагогами стать, как он. Я тоже, собирался в Михайловское педучилище поступать, да война, проклятая, все планы мои нарушила. Эх…

Владимиров слушал молча, потом посмотрел на меня внимательно, и тяжело вздохнув, задумчиво произнес:

— Ну да, ну да… Война… Она, брат, много чего, в нашей жизни, нарушила…

Мой вопрос вывел командира из задумчивого состояния:

— Товарищ старший лейтенант! Разрешите, пока суть да дело, я Ивана Ивановича разыщу? Мы с ним утром сталкивались уже, так что в лицо я его точно узнаю. Надо бы с ним побеседовать обстоятельно — может, видел или слышал чего-нибудь, важное, для нас.

— Да. Расспросить его не мешало бы. И, между прочим, предупредить, чтобы не болтал лишнего. Это надо же! Какую историю выдумал про парашютистов! Хотя, я считаю, что этот сержант, Мельников, от себя, тоже, порядочно добавил…

— Вот они, родимые! — послышался знакомый голос и, обернувшись, мы увидели приближающегося Зиновьева, с сапогами в руках. — Не родился на земле еще тот человек, которому удастся меня вокруг пальца обвести!

Михаил произнес это уверенно и поставил перед нами две пары запыленных, но с виду, довольно еще новых сапог.

— Ну, что же. Проверим наши догадки? — спросил Владимиров. — Андрей! Дай-ка мне свой нож, на минутку!

Я протянул свой нож старшему лейтенанту и он, немедленно принялся за дело. Сноровисто взрезав изнутри подкладку всех сапог по очереди, мы убедились, что наши предположения, о наличии тайника в голенищах, не оправдались. Не было там ничегошеньки. Абсолютно пусто. Но, как говорится: отрицательный результат, тоже результат. По крайней мере, теперь мы были уверены, что здесь, нами ничего не упущено и можно, спокойно продолжать поиски дальше. Поэтому, времени зря терять не стали.

— Выдвигаемся! — скомандовал Владимиров.

Костя уже был на ногах и с огромным интересом наблюдал за нашими манипуляциями с обувью.

— А что с ними теперь делать? — спросил я, указав на сапоги шпионов.

— Не таскать же их нам с собой, — ответил находчивый Зиновьев. — Сдадим медикам под расписку, на хранение и все дела. Так ведь, товарищ старший лейтенант?

— Наверное, мы так и поступим, — отозвался наш командир. — А пока, пойдемте, осмотрим еще двоих. Думаю, с их обувью, для очистки совести, придется проделать тоже самое. Необходимо убедиться, что ничего важного мы не пропустили. Возможность наличия тайника в их сапогах, отвергать не стоит, пока не убедимся в обратном.

Владимиров вернул мне нож, и мы двинулись в сторону палаток, стремясь закончить с этим 'дохлым делом' как можно быстрее.

Сдается мне, что ничего интересного сегодня больше не произойдет. Хотя, как знать — ведь еще не вечер…. С другой стороны — старший лейтенант сделает свою работу, затем, нас, скорее всего, отпустят в свою часть. А Владимиров потом, на досуге, в какой-нибудь землянке или уже в штабе армии, сядет и напишет подробный рапорт. Мол, все что нужно осмотрели, ничего важного не обнаружили, личности и местонахождение разыскиваемых установить не представляется возможным и т. д. и т. п… Дальнейшие розыскные мероприятия, наверное, будут уже происходить без нас.

Мне было непонятно одно: почему до сих пор нас не опросили по поводу внешности и особых примет шпионов, с которыми нам довелось столкнуться практически нос к носу. Скорее всего, нас еще должны были побеспокоить насчет составления словесных портретов подозреваемых. Я, допустим, очень хорошо запомнил в лицо и 'лейтенанта НКВД', и зловещая ухмылка 'сержанта', раненого мной из зиновьевского нагана, крепко засела в моей памяти. Ничего не могу сказать насчет Шмакова, он видел трех человек практически в сумерках, и сможет ли он описать оставшихся двоих, одного искать уже не надо, сейчас мы как раз идем на него смотреть, (так как он немного неживой), это вопрос к самому Шмакову. А вот, когда в армейских тылах, по нашим описаниям начнутся активные розыски, вот тогда начнется самое интересное — чересчур бдительные товарищи станут задерживать всех подозрительных лиц, мало-мальски подходящих под составленные нами описания. Мдя…. И когда некоторые из этих подозрительных лиц, станут оказывать сопротивление, при попытке их задержать, да еще, не дай Бог, вооруженное, вот тогда будет совсем не до смеха. Вероятно, нас еще не один раз побеспокоят, по поводу опознания задержанных. Так что, мороки еще будет много, с этими шпионами. Будь они не ладны!

Размышляя таким вот образом, я на 'автомате' топал вслед за Зиновьевым и старшим лейтенантом. Замыкал, наш маленький отряд, Костя Шумков.

В медсанбате, между тем, царило необычайное оживление. Личный состав занимался обустройством на новом месте и пока не начались активные боевые действия дивизии, санбатовцы старались хорошенько подготовиться к тому моменту, когда работы по профилю, у них будет, хоть отбавляй. Не верилось, что буквально завтра, в это же самое время, все здесь будет выглядеть совсем по-другому. Стоны раненых, смертельно уставшие врачи, часами не выходящие из операционных, сбившиеся с ног и не чувствующие рук, санитарки и медсестры. Завтра, в это время, война разделит, ныне еще живых, с руками и ногами, не желающих даже думать о смерти солдат 124-й, 278-й, 304-й стрелковых дивизий и многих других подразделений, участвующих в завтрашнем наступлении, на живых, легкораненых, тяжелораненых и тех, кому будет уже все равно, где лежать. В степи ли, обжигаемой горячим донским солнцем, глядя остекленевшими глазами в чистое, голубое небо, или вон, в той рощице, куда будут сносить тела тех, кто не дождется своей очереди к хирургу, кто дождется, и умрет уже на операционном столе, или через день или два после операции. Все это будет завтра, а пока….

А пока, мы были 'приятно' удивлены, когда подойдя к часовому, охранявшему два тела, накрытые какой-то дерюжкой, увидели две пары голых пяток, торчавших из-под этой самой дерюжки.

— Этого нам только не хватало! — возмущенно воскликнул Михаил. — И тут, та же самая история!

Часовой, скинув с плеча винтовку, с примкнутым штыком, наставил ее на нас и небрежно пробасил:

— Стой! Куда прешь?! Не видишь, разве, здесь посторонним ходить не положено! Давай, поворачивай назад, а не то…

— Спокойно, боец! — остановил его наш командир. — Мы вовсе не посторонние, а пришли сюда исключительно за тем, чтобы осмотреть эти два тела, которые вы охраняете. Вас должны были предупредить о том, что мы придем. Моя фамилия Владимиров, вот мои документы.

И достав из кармана удостоверение, он предъявил его часовому.

— Извините, товарищ старший лейтенант! — приставив винтовку к ноге, смущенно сказал боец. — Я ведь думал, что вы просто так, любопытствуете. Замучили уже, эти ходоки: покажи да покажи, им, шпионов-парашютистов немецких. И ходют, и ходют, не успеваю отгонять!

— Это хорошо, что вы свои обязанности четко исполняете и службу бдительно несете. Но ответьте мне на один вопрос. Где их сапоги? — Владимиров кивнул в сторону мертвых диверсантов. — Что же они у вас босые лежат? Непорядок.

Часовой с недоумением посмотрел на голые пятки, торчавшие из-под мешковины и, пожав плечами, ответил:

— Так это… Небыло на них, ни сапог, ни какой другой обувки. Как меня поставили, значит, на пост, так они и лежат, в разутом виде.

— А куда же сапоги делись-то? — возмущенно спросил Зиновьев.

Видимо, беседа по душам, с 'братвой' из комендантского взвода, очень сильно пошатнула нервную систему сержанта. Так же, было ясно, что сейчас Михаил, невзирая на присутствие старшего по званию, начнет разговаривать с часовым, на простом русском языке и очень эмоционально. И, скорее всего, нецензурно.

— Отвечай, паразит! Кому сапоги загнал? — рычал Зиновьев. — Ты знаешь, как это называется? Не знаешь? Не прикидывайся неграмотным, чай, не первый день воюешь! А я тебе скажу, как это называется, если ты не знаешь! Мародерство! Вот как это называется, так твою и разэтак! Да за такие штуки, под суд пойдешь…

Часовой, слегка одуревший от такого потока обвинений, явно не понимал, чего от него хотят, часто моргал глазами и с надеждой смотрел на лейтенанта.

— Подожди, сержант, не пори горячку! — попытался остановить Михаила старший лейтенант. — Тут нужно как следует разобраться. Может, он тут вовсе не причем.

— Как же, невиноватый он! — продолжал возмущаться сержант. — Да полчаса назад, пятеро, таких же крохоборов, как и этот, смотрели на меня, без всякого зазрения совести, и нагло врали! Глядя прямо в глаза! ' Ты же нас знаешь, Зиновьев! Мы ничего не видали, ничего не брали! Да как ты мог, про нас такое подумать!'. Расстрелял бы, сволочей, и рука бы не дрогнула! И вот, кстати, когда надоело мне их песни слушать, пообещал шлепнуть их на месте за мародерство и сокрытие улик от следствия, вот тогда у них память начала проясняться моментально! Все вспомнили, голубчики! А то — не знаем, не помним! Все вспомнили, мигом!

— Да подожди ты! Не лезь вперед батьки в пекло! — строго сказал ему Владимиров. — Он, похоже, и сам не в курсе дела. Напугал человека до полусмерти. Как теперь с ним разговаривать?

Часовой, действительно, крепко струхнул. И самое главное — никак не мог уразуметь, что от него хотят.

Владимиров приказал Зиновьеву успокоиться, дал папироску, помог прикурить и спросил:

— Вы во сколько ушли, отсюда, утром?

— В четыре. Точно не скажу, — стал вспоминать Михаил. — Где-то в начале пятого, приблизительно.

— Когда вы уходили, охрана у тел уже стояла?

— Нет. Мы, с Андреем, вот, — Михаил кивнул в мою сторону, — к начальству местному заходили. Предупредили их, чтобы бдительность усилили и охрану у тел выставили.

— Ясно, — сказал Владимиров.

И, повернувшись, спросил у часового:

— Вы из какого подразделения, товарищ?

— Санитар я, — пробасил красноармеец. — Красильников Мефодий. Из 144-го медсанбата мы, значит. Эвакотранспортный взвод.

— Когда заступили на пост? Кто вас поставил, и кого вы меняли?

— Так эта…, - Красильников, не совсем понимая, чего от него хотят, все-таки, счел необходимым, рассказать этому настырному лейтенанту, о том, как все было на самом деле. Он ни в чем не виноват, никаких сапог в глаза не видел. Так чего же ему скрывать? — Так эта… Часа два тому назад, я и заступил, значит, на пост. Командир наш, младший лейтенант Почечуев, меня тут и поставил. Скоро менять должны…

— А до вас, кто здесь службу нес? — перебил санитара Владимиров.

— Так эта…. Из санвзвода, стало быть, который до нас здесь располагался. Тоже санитар какой-то. Василием звать его, что ли…

— Необычного, ничего не заметили, когда вас на пост выставляли?

— Так эта…. Вроде ничего такого, все как всегда: 'Пост сдал, пост принял'. Я тут остался, а он пошел себе…. Ладно бы, чего доброго охранять пришлось, а здесь, извиняюсь, два покойника. Они же никуда не убегут. И все бы ничего, только любопытных много приходило. Растрепал кто-то, будто это шпионы немецкие, вот и не было мне покоя, все два часа, что я здесь стою, от интересующихся товарищей. Отгонять устал…. Как дети, ей Богу! Покойников ни разу не видали, что-ли? Вот народ!

— Значит, когда ты заступил на пост, они уже без обуви были? Так ведь? — уточнил у часового Зиновьев.

— Что вы! Да вот, как лежат, так все и было! Если мне не верите, так у лейтенанта нашего спросите, он вам подтвердит, — обиделся Мефодий. — А вот и он, легок на помине, смену ведет. Товарищ старший лейтенант! Спросите сами у него, он подтвердит, как дело было!

— Ладно, не шуми! Вот, обидчивый какой! Надо будет, спросим, — постарался успокоить часового Михаил, — а пока, стой и помалкивай. Когда надо будет, обязательно спросим, и с тебя, и с лейтенанта твоего!

К нам подошел молодой, высокого роста, но ужасно худой лейтенант, младший сержант и два красноармейца, вооруженные карабинами с примкнутыми штыками. Несмотря на телосложение (новая командирская гимнастерка висела на нем как на вешалке), он держался молодцом, привычным движением согнал складки за спину, подошел и, козырнув, представился:

— Младший лейтенант Почечуев! Кто вы такие и что здесь делаете? Попрошу ваши документы.

Наш командир предъявил свое удостоверение и, отвечая на приветствие Почечуева, сказал:

— Старший лейтенант Владимиров! Особый отдел 21-й армии. Прибыл с оперативной группой для осмотра трупов вражеских агентов.

— А мы вас ждали! — обрадовался младший лейтенант. — Значит, нам можно снимать пост? У меня, видите ли, своих дел по горло, а тут еще людей отрывай, охраняй этих….

Он небрежно махнул рукой, указывая трупы шпионов.

— Подождите, не так быстро, — остудил его пыл Владимиров. — Для начала, мы, в вашем присутствии, проведем опознание, а потом, я задам вам пару вопросов. Не возражаете?

— Нет, — ответил младший лейтенант, но по выражению его лица было видно, что ему не терпится быстрее смыться отсюда.

Владимиров подошел к трупам, откинул мешковину и, подозвав нас, спросил официальным тоном:

— Сержант Зиновьев! Боец Калмыков! Узнаете ли вы этих неизвестных?

— Узнаю, — сказал я. — Вроде они.

— Узнаю, — подтвердил Михаил.

Владимирову не понравился мой ответ, и он спросил еще раз:

— Вроде, или они? Выражайтесь яснее. Где и при каких обстоятельствах вы встречали этих людей?

— Точно они, — надо было исправлять свою оплошность. — Вот этот, — указал я на 'сержанта НКВД', - был застрелен сегодня утром, во время задержания, при попытке оказать сопротивление. Этого, и Шмаков опознал, как одного из тех троих, что остановили его вчера, недалеко от землянки старшины Зверева.

— А второй?

— А второй, немецкий диверсант Долгачев. Не знаю, может это и не настоящая его фамилия, но, по крайней мере, нам он вчера так представился. Вчера, в ходе боестолкновения, Долгачев был ранен осколком гранаты в ногу и находился здесь, в санвзводе, 'под охраной', на лечении. Только, — добавил я, — охрана здешняя прозевала тот момент, когда ему горло резали. Почему-то.

— Так, Зиновьев? — спросил Владимиров. — Что можешь добавить?

— Да, все правильно, товарищ старший лейтенант. Добавить нечего. Они это. Не сомневайтесь, — утвердительно кивнул головой Михаил. — Меня только один вопрос беспокоит….

— Какой?

— Кто вчера должен был охранять этого Долгачева. Как-то мы этот вопрос упустили. Надо бы проверить….

— Проверим, обязательно, но чуть позже.

Младший лейтенант Почечуев, со своими подчиненными, молча, стояли в сторонке, и внимательно прислушивались к нашему разговору.

— Теперь, с вами побеседуем, — повернулся к ним Владимиров. — У меня, к вам, всего два вопроса: первый — кто стоял здесь на посту, когда вы принимали эти два трупа под охрану? И второй — где сапоги с этих трупов?

— Какие сапоги? — в недоумении воскликнул Почечуев. — Небыло никаких сапог! Они уже босые были, когда мы их под охрану принимали! Да вы что, товарищ старший лейтенант, неужели вы думаете….

— Понимаете, товарищ младший лейтенант, какая штука интересная, получается, — спокойно пояснил Владимиров. — Утром, когда их тут положили, сапоги были. А сейчас, как вы сами можете убедиться, обувь на трупах отсутствует. И что, по-вашему, я должен думать, в подобной ситуации?

Командир эвакотранспортного взвода Почечуев, совсем молодой парень, наверное, недавно училище закончил или курсы ускоренные какие-нибудь, возрастом был лет двадцати трех — двадцати пяти, не больше. Примерно наших, с Витькой Хлебниковым, годов. От обиды, он даже не нашелся сразу, что ответить Владимирову. Мне, Почечуева, сначала, даже, стало немного жалко — губы задрожали, и он их немедленно поджал, но в его глазах, (есть характер у парня!), сверкали злые искры. Думает теперь, небось: ' Как же так? Почему мне не верят? Подозревают в присвоении каких-то сапог, да еще, к тому же, с трупов снятых! Бред, какой-то!'.

Видно было, что сейчас обида, перевесит здравый смысл. И Почечуев, с превеликим удовольствием, невзирая на то, что будет дальше, выскажет этому особисту все, что он думает и о сапогах, и вообще, так сказать, по существу вопроса….

Но тут, неожиданно, 'проснулся' Мефодий Красильников. Он, тем, что встрял в разговор старших по званию, предотвратил скандал и, возможно, спас своего непосредственного начальника от неминуемых последствий такого скандала.

— Кхе-кхе, — дипломатично покашлял Мефодий. — Товарищ старший лейтенант! Я эта…. Вспомнил, тут…

И замолк, не решаясь продолжать.

— Говори, боец, не бойся! — подбодрил его Владимиров. — Что ты там вспомнил?

— Так эта….

Видно было, что он очень волнуется, но собрав волю в кулак, Мефодий все же закончил свою речь неожиданным признанием:

— Когда меня на пост, значит, поставили, пришел санитар, из тех, должно быть, что до нас здесь стояли. И говорит, стало быть, тому, которого я сменил: 'Пойдем', - говорит, — 'Вася. Дело есть'.

— Ну, и дальше что было? — нетерпеливо спросил Михаил. — Ты его запомнил? Описать сможешь?

— Так эта… Кого описать? — переспросил Красильников.

— Погоди, сержант, — попросил Владимиров, — не сбивай его. Пусть до конца расскажет, как дело было. Выводы потом делать будем. Не видишь, что ли? Волнуется человек.

И, обратившись к замолчавшему часовому, сказал:

— Продолжайте, товарищ Красильников, не обращайте внимания. Так что же дальше было?

— Так это…. Тот, который пришел, постарше. Лет сорок ему. Вот он, значит, и говорит: 'Пошли, Вася. Дело есть'. А этот, ему и отвечает: 'Погоди, маленько, Иваныч', - мол, — 'Сейчас сменюсь и пойдем'. Я, товарищ старший лейтенант, так думаю — выпить они затевались…

— А почему вы так решили? — спросил Владимиров.

— Да уж больно настроение у них хорошее было. А у Иваныча, у этого, так вообще, вид был, словно у кота, который сметаны объелся….

— Ну, а дальше-то чего? — опять не выдержал Зиновьев.

— А ничего, — ответил Мефодий. — Сменился Вася этот, да и ушли они. Вот и все.

Иваныч! Опять этот Иваныч! За последний час, он второй раз попадается нам на пути. Сдается мне, это его рук дело. Это все нужно, конечно, еще проверить, но скорее всего это они, с Васей, 'ноги приделали' к сапогам убитых шпионов. Придется знакомиться с ним поближе. Слишком часто наши дорожки стали пересекаться.

Зиновьев, похоже, тоже сообразил, что к чему. Он буквально зарычал на часового:

— Куда они пошли? В какую сторону?

— Так эта…. Вон туда и пошли, — махнул рукой Мефодий в направлении довольно густого кустарника, — по тропке, вот, по этой.

Действительно, мы заметили едва приметную тропинку, которая вела в заросли ольховника. Михаил готов был немедленно ринуться по ней, на поиски Иваныча, но Владимиров велел подождать пару минут и, подозвав к себе Зиновьева, коротко проинструктировал:

— Во-первых, этот Иваныч, нужен мне живым. Ты меня понял, сержант?

— Так точно, — кивнул Михаил. — Да не волнуйтесь вы так, товарищ старший лейтенант, доставим в лучшем виде. Что мы, изверги, какие, что ли?

— Да я не об этом… — улыбнулся Владимиров. — Главное — чтобы он показания смог давать, а всякие, там, руки-ноги, если будет отказываться идти, к делу не относятся. В общем, с тобой Калмыков пойдет, на всякий случай. Действуйте по обстановке. Ваша задача — доставить его сюда как можно быстрее, а мы уж тут с ним сами разберемся.

— Все ясно, — ответил Зиновьев. — Разрешите выполнять?

— Валяйте!

Я еще подумал: 'А командир у нас ничего, с юмором мужик! И меня с Михаилом послал, чтобы Зиновьев, сгоряча, глупостей не наделал'.

* * *

Миновав заросли кустарника, мы с Михаилом спустились в небольшую балку или промоину, пересекли ее, по пояс в траве, и углубились в густой ольшаник. Тропинка вела нас в непролазный бурелом. Было видно, что этой дорожкой пользуются не часто и, скорее всего, появилась она тут не так давно. Решив обойти, поваленные ветром и весенним половодьем, деревья, непроходимым частоколом вставшие на нашем пути, мы неожиданно наткнулись на тех, кого искали. Вернее, сначала, мы услышали голоса, которые доносились из кустов. Зиновьев, надо отдать ему должное, сориентировался быстро. Он поднял руку, призывая мое внимание. Затем, приложив палец к губам, показал жестом, что, мол, постоим тут, послушаем. Я еще удивился: то шумит, 'хватай мешки, вокзал отходит!', то притормаживать начинает. Голоса слышались приглушенно, слов было не разобрать, и Михаил показал мне, что нужно подобраться поближе. Двигаясь осторожно, стараясь не наступать на сухие ветки, мы подкрались к густым ольховым кустам почти вплотную. Присели на корточки и стали внимательно прислушиваться к разговору людей, находящихся на небольшой полянке за кустами. Мы даже могли рассмотреть двух санитаров, которые неизвестно зачем забрались в такую глушь. Это были они, без сомнения, именно те двое, с которыми нам пришлось столкнуться в санвзводе, сегодня, ранним утром.

Иваныч и его товарищ Вася, расположились, можно сказать, с определенным комфортом. Расстелив на травке кусок брезента, эти два друга, умудрились расположить на нем целый натюрморт: хлеб, несколько консервных банок, лук, шмат сала и, уже очищенная вареная картошка. Тут же, лежали целых четыре фляжки. Может с водичкой, а может и с водочкой. Не зря же они тут затихарились. Есть у них, значит, причина добрых людей сторониться.

— Давай быстрее, Иваныч! — послышался голос санитара Васи. — Чего ты там копаешься? Терпения никакого нету уже!

— Быстрее, быстрее, — передразнил своего дружка Иваныч, — куда ты все время торопишься, Вася? У нас с тобой, времени, теперь, хоть отбавляй. Выпьем, вот, по человечески. Закусим. Пораскинем умом, что нам дальше делать. Куда нам теперь спешить-то? Вот скажи ты мне, дурья твоя башка? Всех, кого надо, уже распихали по частям. Ты что, не навоевался еще? Я, лично, сыт по горло! Ты можешь топать хоть сейчас, тебя никто не держит. Завтра утром перебросят тебя через Дон, а к вечеру, будешь уже лежать в каком нибудь овраге! Как же! Поди, одолей их теперь! Ты разве не видишь, силища-то какая прет! Да от этой дивизии, через три дня, одно мокрое место останется!

— А я что? Я ничего, — пробурчал Вася. — Наливай, давай! Хорош базарить!

'А Иваныч-то, того, еще и паникер знатный, — подумал я. — Теперь понятно, почему он такие слухи сеял, о немецком десанте. Ну-ну. Что же еще нас беспокоит? И, главное — куда они сапоги дели?'.

Глава 17

Иваныч, тем временем, разлил по кружкам жидкость из фляжки и, подняв с брезента свою посудину, хорошенько выдохнув, произнес:

— Давай, Василий! Будь здоров!

— И тебе не хворать! — ответил Вася и, вслед за другом, опустошил свою кружку. Иван Иваныч сразу же на