На суше и на море - 1983 (fb2)


Настройки текста:



НА СУШЕ И НА МОРЕ 1983

Повести Рассказы Очерки Статьи


*

РЕДАКЦИИ ГЕОГРАФИЧЕСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ


Редакционная коллегия:

С. А. Абрамов

М. Э. Аджиев

В. И. Бардин

М. Б. Горнунг

B. И. Гуляев

Б. С. Евгеньев

А. П. Казанцев

C. И. Ларин (составитель)

В. Л. Лебедев

B. И. Пальман

Н. Н. Пронин (ответственный секретарь)

C. М. Успенский


Оформление художника

А. Грашина


© Издательство «Мысль». 1983

ПУТЕШЕСТВИЯ ПОИСК




Георгий Кублицкий
ЕНИСЕЙСКИЙ МЕРИДИАН


Очерк

Худ. Н. Хорина


Я родился и вырос на Енисее. Одна из пятнадцати главных рек земного шара — моя родная река. Свистки енисейских пароходов тревожили воображение мальчишек, обещая путешествия в дальние края, на Таймыр, к Северному Ледовитому океану.

Зов реки был столь сильным, что в молодые годы я две навигации ходил по Енисею в команде теплохода. Мы на своем судне пересекали полярный круг, поднимались по главным енисейским притокам, которые тогда именовались «дикими реками», отваживались выходить в Карское море. Первая моя книга — она увидела свет свыше сорока лет назад — рассказывала об этих плаваниях, о притягательной жизни на реке.

Я навещаю родные края так часто, как могу. За долгие годы вдоль и поперек изъездил большую часть Сибири. И хотя главный магнит для меня, как и прежде, Енисей, последнее время нередко заглядываю на Обь, в Новосибирск, с которым у меня тоже кое-что связано. Заглядываю и в нефтяное Приобье, с которым прежде меня ничто не связывало, но без него теперь нельзя ни узнать, ни понять сегодняшнюю Сибирь.

О Сибири пишут немало. Думаю, что будут писать еще больше, не боясь исчерпать тему. Слишком многое значит Сибирь в жизни страны. И ее, значение не ограничивается пределами Советского Союза. Часто вспоминаю слова французского журналиста Пьера Рондьера, впервые услышанные в шестидесятых годах:

— Сибирь, по территории в полтора раза большая, чем, к примеру, США, уже и сегодня давит весом производимой ею стали и угля на судьбы мира. А через тридцать — сорок лет непрерывного движения, в результате всепоглощающего мирного труда, она может к началу XXI столетия возглавить таблицу мировых производителей. Сибирь восхищает, завлекает, пугает и поражает. Она существует, сказочная и необъятная. И тот, кто ничего не знает о ней, не знает будущего нашей планеты.

А ведь этот журналист во многом прав. Сибирь, мощно развивая производительные силы, уже теперь, за два десятка лет до наступления нового века, вышла в ряды мировых производителей нефти и газа. Она могучий источник электрической энергии. Она поднимает титанические запасы своих углей. Она Собирается напоить своими водами гигантские пространства, превратив их в плодороднейшие поля.

Хрестоматии, газетные статьи, учебники географии напоминают: три четверти, больше половины, около половины… Нефть, газ, уголь, руды, леса… К востоку от Урала — главный склад наших природных национальных богатств. Трудно их точно подсчитать, а точно оценить — невозможно. Некоторые ученые полагают; что не будет большой ошибкой говорить примерно о трех четвертях всего, на что расщедрилась природа для нашей страны; речь идет, разумеется, о главных сырьевых и энергетических ресурсах.

Мы иногда забываем, чем была Сибирь до революции. Возьмем же в руки «Курс географии России», изданный в 1917 году, как раз накануне Октября. Что говорилось там о краях к востоку от Урала?

Учебник сообщал, что в Западной Сибири население занимается земледелием и охотой, а отчасти — горным промыслом. Есть каменный уголь, руды и ценные камйи, но добывается их очень мало. Промышленность «развита слабо» и представлена нреимущественно мельницами, винокуренными и кожевенными заводами.

В Восточной Сибири среди используемых природных богатств учебник называл золото. Остальные полезные ископаемые лишь бегло перечислялись, поскольку «обрабатывающая промышленность, как фабричная, так и кустарная, здесь почти не развита».

Да, о некоторых сибирских природных богатствах было известно давно. Однако бездарное царское правительство использовало лишь ничтожную их часть. Настоящее, хозяйственное освоение Сибири началось при Советской власти и усиливалось от пятилетки к пятилетке.

Подлинно «звездным часом» Сибири стало последнее десятилетие. Никогда ранее государство не выделяло столько средств на подъем ее народного хозяйства, причем эти затраты быстро окупались. Темпы развития Сибири значительно опередили общесоюзные.

Быть может, стремительный взлет добычи нефти и газа заслонил на какое-то время другие трудовые подвиги сибиряков. А ведь Сибирь стала крупнейшим гидроэнергетическим центром планеты. Здесь «галактика АЕ», которую экономисты прозаически именуют Ангаро-Енисейским регионом, где вокруг сверхмощных гидростанций крепнут комплексы с десятками, сотнями промышленных предприятий. Здесь стремительно растущие молодые города, новые железнодорожные магистрали, возникают и развиваются новые научные центры…

Сибирь огромна и поразительно разнообразна. Хочу попытаться дать картину великой сибирской стройки на примере особенно хорошо знакомых вше пространств, которые занимают центральную часть карты Российской Федерации. Пространств, где Сибирь как бы рассечена надвое голубой жилкой Енисея.

В верховьях великой реки, в городе Кызыле, установлен знак «Центр Азии»: земной шар на постаменте, острая игла обелиска, устремленного в небесную синь. Нет, это не строго определенный геодезистами центр азиатских пространств! Место выбрано приблизительно, и главное — в его символическом значении. Географы утверждают, что именно здесь природа вобрала наиболее типичные черты азиатских, в первую очередь сибирских, просторов.

Но это же можно сказать и о землях, омываемых Енисеем на всем протяжении от истока до устья. Его левобережьем заканчивается великие западносибирские равнины. По правому берегу — царство горной тайги. Уроженец здешних мест, великий художник Василий Иванович Суриков, говаривал: «И край-то какой у нас! Западная Сибирь плоская, а за Енисеем уже горы начинаются…»

Енисей — граница двух Сибирей, Западной и Восточной, и обе представлены на его берегах своими главными, типичными чертами. Кроме того, Енисей по дороге от Саянских хребтов до океана пробегает через все климатические зоны Сибири. В его верховьях — верблюды, в низовьях — белые медведи и северные олени. Одним и тем же майским днем календарь природы отмечает на юге бассейна цветение садов, а у его полярных окраин — бушующие метели.

Енисей, занимающий по водоносности шестое место в мире и втрое превосходящий Волгу по энергетическим ресурсам, стал местом строительства крупнейших гидростанций планеты. В его. орбите оказались богатейшие угольные и рудные месторождения. На его берегах есть города, заложенные еще землепроходцами в XVII столетии, и есть города, рожденные десятой пятилеткой. Мне кажется естественным сделать Енисей стержнем рассказа о характерных чертах сибирской жизни в годы одиннадцатой пятилетки.

Но сначала нужно побывать на Оби, в Академгородке Новосибирска. Именно там был созван весьма представительный форум крупнейших ученых и государственных деятелей, причем не только работающих в Сибири, но и изучающих некоторые ее проблемы в Москве, Ленинграде и других городах. Назывался этот форум Всесоюзной конференцией по развитию производительных сил Сибири. Многие сотни видных специалистов, занимающихся перспективами развития Сибири, встретились на берегах Оби, для того чтобы наметить контуры будущего этого великого края на восьмидесятые годы и на более отдаленную перспективу, по части проблем — почти до рубежа XX и XXI столетий.

В свободном обмене мнений трезвые расчеты и осторожно сформулированные прогнозы встречались с полетом мечты, с опирающимся на веру в технический прогресс фантазированием. Рождались рекомендации, часть которых была учтена при государственном планировании. Все наиболее ценное нашло отражение в относящихся к Сибири разделах «Основных направлений экономического и социального развития страны» и в Продовольственной программе СССР.

Присутствие на конференции было для меня также встречей с городом, который я впервые увидел в 1926 году. У Новосибирска было еще два неофициальных названия: «сибирская столица» и «сибирский Чикаго». В те годы любили сокращать слова: «сибстолица», «Сиб-Чикаго».

Оба названия прочно утвердились в печати после того, как Сибирь в конце двадцатых годов посетил Анатолий Васильевич Луначарский, народный-комиссар просвещения. Он бывал здесь и ранее, встречался с жителями Томска и Красноярска. «Оригинальный город, выросший в двухсоттысячную столицу и неудержимо мчащийся вперед, как настоящий сибирский Чикаго», — писал Луначарский о Новосибирске.

У двух столь различных городов нашлось общее — поразительная быстрота их роста. Только Чикаго и Новосибирск в пору своей молодости каждый десяток лет удваивали либо утраивали население.

Перечитывая недавно старые газеты, относящиеся к поездкам Луначарского по Сибири, я нашел отчет о его выступлении перед томичами. Можно только удивляться, как в ту давнюю пору, когда за Сибирью молва еще удерживала представление как о далекой, отсталой окраине, Луначарский почувствовал будущее, понял характер людей, упрямо, напористо, без громких слов возрождавших свой край. На митинге собравшиеся под открытым небом горожане услышали патетическую речь наркома:

«И ты, сибиряк, разрабатывая громадную часть миръ, которая поручена тебе историей, с ее несметными богатствами, на благо тебе, на благо Союзу республик, на благо человечеству, помни, что твоя северная холодная отвага может понадобиться как оплот и защита на границе твоей социалистической Родины. Мы в Москве верим в тебя, сибиряк, сибирский рабочий, сибирский крестьянин, сибирский трудовой интеллигент!»

В Новосибирске я оканчивал последние классы средней школы. Помню страшные пожары тех лет: город строился быстро, водопровод не успевали тянуть по новым улицам, которые мгновенно застраивались деревянными домишками. Каменных зданий «Сиб-Чикаго», недавний Новониколаевск, построить не успел, и их только закладывали на главном — Красном проспекте. Одним из первых построили Дом Ленина, здание для народных собраний, построили на деньги, добровольно собранные по всей Сибири.

Можно сказать, что в конце двадцатых годрв закладывались не только новые здания, но и вообще основы всего, чем славен сегодняшний Новосибирск. К старому металлообрабатывающему заводу «Труд» и гордости горожан, новому мыловаренному заводу, первая пятилетка приплюсовала сразу несколько действительно крупных предприятий.

Что касается науки, то и тут дело обстояло не блестяще. Новосибирск не имел высших учебных заведений. Существовал музей, вокруг которого группировались местные краеведы, позднее появились первые научно-исследовательские институты, связанные с угольной, строительной и кожевенной промышленностью. Молодежь, чувствовавшая влечение к научной работе, тянулась в соседний Томск, издавна прозванный «сибирскими Афинами» и заслуженно считавшийся оплотом учености: здесь с прошлого века существовал единственный в Сибири университет.

Перемены у нас всюду. Но Новосибирск выделяется на общем фоне. В шестидесятых годах он стал городом-«миллионером», по числу жителей первенствующим в Сибири. У нас никого не удивишь ростом промышленной продукции за годы Советской власти в десятки и даже сотни раз. Однако промышленная продукция Новосибирска увеличилась не в сотни, а в тысячу с лишним раз!

Не знаю, возможно ли вообще выразить какими-либо цифрами необыкновенно быстрое наращивание научного потенциала города. Теперь в Новосибирске около 90 тысяч студентов, и, естественно, профессура высших учебных, заведений деятельно помогает научному творчеству вне стен университета и других высших учебных заведений. К ним надо добавить многие десятки научно-исследовательских институтов, объединяющих целую армию специалистов высокой квалификации. Наконец, всемирно известный Академгородок, Сибирское отделение Академии наук СССР.



Бывая в Новосибирске достаточно часто, не устаю удивляться переменам в его облике, в ритмах жизни.

Привычно, подобно надежному маяку, поднимается над Красным проспектом серебристый купол Театра оперы и балета, где сцена размером и оборудованием может соперничать с Большим театром столицы. Театр выходит фасадом на площадь Ленина — и вот приметы новых долгожданных перемен: буквы «М» на заборах ограждения. Здесь будет станция метро «Площадь Ленина».

Метрополитен Новосибирск получает первым из сибирских городов. Генеральная схема — 52 километра линий, 36 станций. Первая очередь соединяет наиболее густонаселенные районы города, его центральную часть с индустриальным Заречьем. Между ними — Обь, могучая и полноводная.

Мост для поездов метрополитена будет необычным: это как бы поднятый на опоры закрытый тоннель. Строители учитывают сибирские морозы. Длина моста с подходами свыше двух километров. Если, скажем, термометр будет показывать 30–35 градусов мороза, вагоны, выныривая из «комнатной» температуры подземных трасс, испытывали бы на открытом месте слишком резкий перепад температуры. Да и внутри было бы не очень уютно…

Первая, пусковая очередь новосибирского метро, которая строится полным ходом, предусматривает сооружение семи станций. Но и после того, как откроются их двери, да Академгородка надо по-прежнему добираться более традиционным городским транспортом. Когда в 1957 году закладывались первые здания нового центра науки, дорога, миновав городские кварталы, на значительном протяжении пересекала сосновые боры. Постепенно разрыв сокращался, и теперь Академгородок, сохранив свои леса, стал одним из районов Новосибирска.

Идея создания Сибирского отделения Академии наук СССР непосредственно на сибирской земле в свое время вовсе не казалась бесспорной. Правда, леса под Новосибирском нельзя было назвать диким местом: огромный город находился рядом, всегда готовый помочь полезному начинанию. И первая заимка академика Михаила Алексеевича Лаврентьева, поставленная на просеке, стала обрастать фундаментальными зданиями институтов с быстротой, свойственной молодому Новосибирску.

Сегодня Сибирское отделение — это полсотни академических учреждений, десятки тысяч сотрудников и поистине всемирная слава. Это разработка глубоких теоретических проблем фундаментального поиска, среди которых атомная энергия и термоядерный синтез, космические исследования и физика твердого тела, химия и электроника, молекулярная биология и генетика, экономика и геофизика — короче говоря, многие генеральные направления современной науки. Это также постоянная повседневная помощь в решении практических задач развития Сибири» территория которой равна примерно двадцати Франциям, а природные условия и многое другое существенно отличаются даже от расположенной в тех же широтах европейской части страны и тем более от Средней Азии.

Естественным продолжением весьма удачного опыта стало создание под Новосибирском еще двух научных центров. Часть средств для этой цели была заработана трудящимися страны на Всесоюзных коммунистических субботниках. Возник Краснообск, городок Сибирского отделения Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук имени В. И. Ленина. Возникло Сибирское отделение Академии медицинских наук, главное дело которого — забота о здоровье нынешнего и будущих поколений сибиряков.

Итак, три центра науки. Но когда говорят о новосибирском Академгородке, то обычно подразумевают тот, первый, начавшийся с домика на просеке. Было вполне закономерным, что для разговора о будущем Сибири видные специалисты со всего Советского Союза съехались именно туда. Здесь удивительное сочетание сибирской природы и современного города. Дома-башни стоят среди сосен и берез, белки доверчиво прыгают с ветки на балконы, уголки тайги сбережены, не вытоптаны. Время от времени у входа на тропинку вывешивают объявления: «Этот участок леса отдыхает», — и пешеходы спокойно идут в обход по асфальту.

Гости заполнили великолепный Дом ученых, где в зимнем садике зеленеют растения тропической Азии, а резные деревянные панно как бы воспроизводят течение сибирской истории от рисунков первобытного человека на камне пещер До современных научных исследований.

К конференции подготовили интересную выставку. Были воскрешены забытые страницы ГОЭЛРО, относящиеся к Сибири. При обсуждении плана Г. М. Кржижановский сказал в те далекие годы: «Владимир Ильич Ленин стоит на точке зрения колоссального роста Западной Сибири».

А иркутская газета «Власть труда» писала в январе 1921 года: «…нищая, голодная, сермяжная Русь — Русь лучины и корки черного хлеба — покрывается сетью электростанций… Это не сказка, не утопия, это факт завтрашнего дня, это- технически проверенный, десятки раз подсчитанный план».

На выставке рядом со старой газетой посетители видели фотографии энергетических супергигантов Сибири…

По добыче топлива Сибирь догнала европейскую часть страны и Урал, вместе взятые. Мы услышали на конференции, что по производству на душу населения не только нефти и газа, но также угля, электроэнергии, древесины и многого другого Сибирь превосходит, и общесоюзный уровень, и уровень подавляющего большинства развитых капиталистических стран.

По заданию партии и правительства ученые разработали невиданную в мировой практике суперпрограмму «Сибирь». Это как бы каркас, опора формирования будущего, причем и достаточно отдаленного. В программе — самое главное: изучение земельных, водных, растительных ресурсов, а также животного мира Сибири, поиски ет комплексное использование главных видов ее минеральных богатств, научные основы организации территориально-производственных комплексов, охрана окружающей среды и так далее.

«Сибирь» включает в себя свыше сорока отдельных научных программ. Почти все они прямо или косвенно обсуждались на конференции в Академгородке, и понадобилась бы целая книга, чтобы рассказать об этом обсуждении.

Но вот что хотелось бы мне выделить особо: охрану природы. Во многих речах звучало: Сибирь у нас одна, другой нет и не будет, Сибирь надо сберечь! Природа здесь, особенно на севере, самовосстанавливается куда медленнее, чем в других районах, и ей легко нанести почти непоправимый ущерб.

И еще одна тема вызывала живейший интерес: как сибирякам надежнее обеспечивать себя разнообразными продуктами питания, главным образом со своих полей и ферм. Сегодня, когда осуществляется небывалая по характеру и масштабности Продовольственная программа СССР, можно по достоинству оценить злободневность и важность обсуждавшейся проблемы.

В речах часто повторялось: Кулунда, Бараба. Так сибиряки называют Кулундинскую степь и Барабинскую низменность.

Хочу напомнить один эпизод. После закрытия V съезда РСДРП в Лондоне его участник Н. С. Каржанский был приглашен Владимиром Ильичем Лениным для срочной работы на раннее воскресное утро. Сели завтракать. Гость, как он вспоминал впоследствии, пришел в восторг от чудесного, пахучего сливочного масла и уже хотел разразиться репликой о богатстве англичан, когда Владимир Ильич сказал:

— Да это, должно быть, наше, сибирское.

И он по-английски поговорил с хозяйкой, а затем обратился к гостю:

— Так и есть, сибирское, она даже назвала район: Барабинская степь.

Бараба была и остается крупнейшей базой сибирского животноводства и маслоделия. В этой части Западно-Сибирской равнины березняки шумят под степными ветрами, а вода застаивается в болотах и озерах. Озер здесь свыше двух с половиной тысяч, мелководных и хорошо прогреваемых солнцем. Какие возможности для рыбоводства, для разведения водоплавающей птицы!

Но главное богатство Барабы — необозримые сенокосы с сочными, питательными травами. Умелое осушение переувлажненных земель может значительно расширить площадь кормовых угодий, превратить Барабу в край интенсивного животноводства.

R Расположенной южнее степной Кулунде недостает влаги. Озера солоны, рек мало, и главная из них, Карасук, слаба и мелководна. Каждые три-пять лет засуха и суховеи терзают кулундинские поля, и легко представить, как много значит здесь орошение. Степные плодородные земли особенно благоприятны для пшеницы, по содержанию белка и клейковины превосходящей кубанскую.

И вот теперь, к радости сибиряков, Продовольственная программа предусматривает ускорение мелиоративных работ в этих районах Западно-Сибирской равнины, причем особо сказано и о подкреплении Карасука водой из Оби.

Мелиорация и каналы — понятия почти неразрывные. В Кулунде тоже строится большой канал. Но кроме него есть здесь и свое подземное море, из которого артезианские скважины поднимают воду плантациям овощей, посевам кормовых культур.

Продовольственная программа отводит значительную роль науке. Сибирские ученые не первый год помогают хлеборобам и животноводам Сибири. Они разработали полезащитную, систему земледелия, ослабляющую ветровую эрозию, этот бич южносибирских степей, где знойные вихри, сдувая плодородный слой почвы, несут тучи черной пыли.

На конференции академик Дмитрий Константинович Беляев поднялся на трибуну с пучком пшеницы. Пока переданный в президиум пучок с полновесными колосьями осматривали специалисты, академик пояснил, в чем дело: пшеница была озимой. И тут раздались аплодисменты.



Сибири давным-давно нужны устойчивые против превратностей сурового климата и достаточно урожайные сорта озимой пшеницы. Как облегчили бы они труд земледельца, которому природа для сева и уборки яровых отпускает считанные дни, причем в уборочную страду при позднем созревании яровых можно ждать осенних ливней и даже заморозков.

И вот первые колосья гостьи, которую заждались сибирские поля!

Ученые вывели также новые сорта яровых пшениц, устойчивых к полеганию, например высокоурожайную «новосибирскую-67». Выведена новая порода скота, перенявшая от коров, выращиваемых в морозной Якутии, неприхотливость, а от пасущихся в Барабе — молочность.

Все это лишь первые, но многообещающие практические дела, важные для выполнения Продовольственной программы.

Понятно, что на конференции я с особым интересом слушал все относящееся к берегам Енисея, к Красноярскому краю. Енисейский меридиан рассекает территорию, равную десятой части страны. Я знал, конечно, что здесь — около 40 процентов общесоюзных запасов бурых углей, 18 процентов древесины, причем высоких сортов, мощные залежи руд черных и цветных металлов. Знал, что на воды рек Енисейского бассейна приходится 13 процентов всех гидроэнергетических ресурсов страны. Но в том, как используются и будут использоваться эти и другие богатства, оказалось немало нового.

Не лучше ли, однако, обо всем, с чем идет край по магистральному направлению восьмидесятых годов, рассказывать не в отрыве от берегов Енисея, а следуя течению великой реки? Нет, я не приглашаю к путешествию по карте. Река знакома мне не понаслышке, а за последнее десятилетие я снова трижды побывал в родных местах.

Итак, Кызыл, где обелиск «Центр Азии» установлен возле места слияния двух, истоков Енисея, прибежавших сюда из дальних уголков Тувинской автономной республики.

Тувинский народ издревле жил на перекрестке дорог, по которым двигались полчища завоевателей. Имена самых первых затерялись, потом был Чингисхан, завершили список китайско-маньчжурские колонизаторы. До 1912 года, до падения Цинской императорской династии, они пытались удержать в верховьях Енисея жестокие нравы семнадцатого века. Тувинцы платили натуральную подать шкурками ценных пушных зверей: соболей, куниц, горностаев. В местном музее — орудия пыток, которые применялись до последних дней иноземного господства. Вот кожаная плеть. Родившийся в начале века основоположник тувинской литературы Салчак Тока в автобиографической повести «Слово арата» рассказал, как маньчжурский чиновник на глазах детей бил по лицу плетью батрачку Тас-Баштыг. В детстве сын батрачки, будущий писатель, сам видел это.

Кочевники занимались примитивным скотоводством и земледелием. Они жили в переносных юртах из жердей, накрытых войлоком. В начале века никто не смог бы прочесть книгу на тувинском языке: древний народ не имел своей письменности.

Только вспомнив его недавнее прошлое, перестаешь огорчаться тому, что Кызыл, город в центре Азии, приобрел облик обычного города европейской части страны и сохранил экзотику лишь в витринах музея и на красочных народных праздниках. Впрочем, приезжим кажутся экзотическими обычные черточки быта тувинцев.

Мне запомнился рассказ посетившего Туву мексиканского писателя Эраклио Сепеда. Он встретил в степи недалеко от Кызыла семью чабана, который пас огромное стадо овец. Жена чабана носилась на лошади, как амазонка, сам чабан кутался в старинный тувинский халат. Писатель был в восторге от встречи с ожившим прошлым, особенно когда его пригласили к костру — попробовать «тару», старинное национальное блюдо из поджаренного проса. Но едва гость присел, как хозяин забросал его вопросами о знаменитом мексиканском художнике Сикейросе…

Внуки кочевников скотоводов, знавших лишь кузнечное ремесло, работают на Каа-Хемском угольном разрезе, на оборудованном по последнему слову техники комбинате. «Тувакобальт», в крупном промышленном комплексе «Туваасбест».

Горная котловина, где расположена Тува, на языке аборигенов названа словами, которые переводятся как «Большой мешок с маленьким отверстием». Мешок — кольцо горных хребтов, отверстие — узкая долина, каньон, который пробил Енисей.

Стиснутая каменными стенами река с торжествующим ревом, вся в хлопьях пены, несется через пороги. Регулярное судоходство здесь невозможно. Но туристы спускаются через стремнину на байдарках и маленьких плотах. Это испытание воли, нервов, быстроты реакции, наслаждение от сознания, что в век научно-технической революции, дряблых мускулов и болезней, вызванных недостатком движения, в человеке еще жив дух первооткрывателей.

В каньоне настало время крутых перемен, и туристам придется перенести байдарки на горные притоки Енисея. Но об этом — немного позднее.

Весной 1897 года политический ссыльный Владимир Ульянов на пароходе «Св. Николай» отправился в село Шушенское. Мелководье задержало пароход. Часть пути пришлось ехать на лошадях. По пыльной дороге крестьянская подвода миновала приметный верстовой столб на Думной горе. «До Санкт-Петербурга 5924 версты» — сообщала краткая надпись. До города, где царские жандармы вырвали Ленина из самой гущи революционной борьбы…

В обширной мемориальной зоне Шушенского все воссоздано так, как было в годы трехлетней ссылки Владимира Ильича.

За это время Ленин написал свыше тридцати произведений. От работы к работе он развивал, углублял мысль о единой марксистской партии, способной перевернуть Россию. О партии, под руководством которой наш народ строит сегодня коммунистическое общество.

Соратник Владимира Ильича, его товарищ по ссылке Глеб Максимилианович Кржижановский, вспоминал, как во время ночной прогулки по берегу Енисея Ленин вдохновенно рассказывал ему о своих планах после возвращения в «Россию».

Сибиряки называли тогда «Россией» все земли западнее Урала. Некоторым ссыльным Сибирь казалась тюрьмой без стен. Владимир Ильич тоже знал многие тяготы подневольной, поднадзорной жизни. Но он прозорливо говорил о Сибири как о чудесном крае с большим будущим.

Когда было задумано строительство первой гидростанции на великой сибирской реке, Кржижановский, вспоминая далекие годы, заметил:

— Да, есть что-то глубоко символическое в том, что именно на Енисее будет сооружаться величайшая в мире гидростанция.

Такая гидростанция ныне действует под Красноярском. Вторую, еще более мощную, строят неподалеку от Шушенского, где Ленин думал о завтрашнем дне России. В диком и прекрасном каньоне, пробитом Енисеем сквозь хребты Саян, поднимается плотина, высота которой превысит двести сорок метров. Она должна держать напор ею же созданного моря.

Это море, войдя в каньон, навсегда скроет под толщей вод пороги, в том числе и знаменитый Большой порог, где потемневший крест на скале напоминает о жертвах стихии. Море не разольется широко, путь воде преграждают высокие береговые утесы.

Подпор дотянется до границ Тувы, до городка Шагонара, который переносят на другое место. Город-порт Новый Шагонар стал ударной стройкой одиннадцатой пятилетки.

Саяно-Шушенская ГЭС мощностью 6 миллионов 400 тысяч киловатт будет ежегодно вырабатывать почти 24 миллиарда киловатт-часов электроэнергии.

Я помню, как осенью 1975 года перекрывали реку и первой в воду ухнула глыба с надписью: «Идем на Вы, Енисей!»

В декабре 1978 года люди, тесно набившиеся под шатер, временную кровлю машинного зала, криками «ура!» встретили пуск первого агрегата.

Покорившийся Енисей взялся за непривычную работу.

Покорившийся?

Нет, лишь притаившийся до поры до времени! До весны следующего года, когда йа еще не достроенную плотину он бросил сокрушительней вал бешеного паводка.

Я не был в эти дни в Саянах и неистовство потока, ворвавшегося в котлован, видел позднее только на экране: операторы не оплошали, сняли все в назидание потомкам. Сняли в подтверждение поговорки бывалых гидростроителей: «С водой, как с огнем».

В то тревожное лето на Саяно-Шушенской ГЭС работал мой сын Никита, начинающий журналист. Работал плотником-бетонщиком, чтобы по-настоящему почувствовать стройку, прежде чем писать о ней. Из его рассказов я знаю, как подавленность строителей — ведь паводок далеко отбросил их назад, погубил Многое из того, над чем они трудились годы, — сменилась злым упорством. Об Енисее говорили «он» и снова «шли на Вы», доказывая, что человеческая воля сильнее слепой стихии.

И хотя ребята героически и самоотверженно действовали в то время, когда хлынул страшный вал, хотя не раз рисковали жизнью, самое трудное для них началось потом, когда паводок обуздали. Надо было все скрести, чистить, сушить, перебирать, перетирать, наводить порядок, заниматься будничным трудом, тяжелым и неблагод арным.

Затопленный первый агрегат в сентябре пустили вновь. Затем — второй. Точно к сроку, который был принят в обязательствах задолго до паводка. Вот это и была настоящая победа: несмотря на паводок, вопреки паводку — в срок!

К XXVI съезду партии строители досрочно пустили пятый агрегат. Затем шестой. Всего их десять. Значит, большая часть пути — позади. В новой пятилетке строительство крупнейшей гидростанции мира в основном заканчивается. Главный потребитель ее энергии — Саянский территориально-производственный комплекс, расположенный на прилегающей к Енисею территории. На левобережье — Хакасская автономная область, на правобережье — район вокруг города Минусинска.

Верховья Енисея, его приречные долины, люди населяли с незапамятных времен. При раскопках в зоне затопления Саяно-Шушенской ГЭС археологи нашли статуэтку из обожженной глины, вылепленную безвестным скульптором пятнадцать тысячелетий назад. Одним из очагов древней цивилизации юга Сибири была территория нынешней Хакасии. После того как по верховьям Енисея в начале XIII века, подобно смерчу, промчалась конница Джучи, старшего сына Чингисхана, наступили столетия глубокого упадка.

Октябрь застал на земле хакасов застойность быта и хозяйства, почти поголовную неграмотность. Нынешняя столица области, город Абакан, был тогда селом Усть-Абаканским. Знаю его с тридцатых годов: юрты на окраинах, пыльные, немощеные улицы, где возле лавок привязывали лошадей местные кочевники хакасы.

Сегодняшний промышленный Абакан по темпам прироста населения на одном из первых мест в Сибири. Он связан с Транссибом двумя железными дорогами. Новая горная трасса Абакан — Тайшет, где тоннели чередуются с виадуками, дала ему кратчайший выход на БАМ.

Крупнейшее из предприятий комплекса — Абаканское вагоностроительное объединение. Оно обосновалось в каменистой пустынной степи, где пасли овец. Объединение выпускает железнодорожные платформы-контейнеровозы большой грузоподъемности. В ворота корпуса поступают массивные стальные балки. Из других ворот медленно выкатываются готовые платформы с белой краской трафарета: «Абаканвагонзавод. 60 тонн». Одна из первых партий новой продукции была отправлена на Кубу.

Соседний завод объединения строит большегрузные контейнеры международного класса. До войны у нас на железных дорогах ходили товарные вагоны, поднимавшие 16,5 тонны груза. Нынешний абаканский контейнер грузоподъемнее их: 20 тонн. Он легко вмещает автомашину «Волга». В дальнейшем начнется выпуск тридцатитонных контейнеров.

Все в гигантском корпусе — на уровне самой современной технологии. Всюду пульты управления автоматическими и полуавтоматическими линиями. С минуты, когда автоматы раскраивают листы металла, и до окраски готового контейнера производственный процесс исключает тяжелый физический труд.

Окраска в нашем представлении невольно связывается с малярной кистью или с краскопультом. В Абакане действует уникальная, впервые испытанная здесь, линия окраски. Малярничают только автоматы. Наиболее сложную и неприятную работу внутри контейнера выполняет робот-манипулятор. Все вредные пары и газы улавливаются и сжигаются.

Завод по соглашению между странами Совета Экономической Взаимопомощи начинает изготовление контейнеров-рефрижераторов.

Когда предприятие достигнет полной мощности, оно будет выпускать до сорока тысяч контейнеров в год. Столько же, сколько выпускает сегодня Япония, славящаяся контейнерным производством.

В этой пятилетке объединение начнет выпуск открытых высокобортных вагонов, способных поднимать 125 тонн груза, а также цистерн большой емкости, особенно нужных Байкало-Амурской магистрали.

На правобережье Енисея — старинный Минусинск, тихий городок, где над зеленью садов и огородов маячила пожарная каланча с дежурным, доглядывавшим, не покажется ли где подозрительный дым. Минусинцы не обижались на прозвище «город-село»: что было, то было.

Как бы споря с былым, выдвинул сегодняшний Минусинск к своим окраинам кварталы многоэтажек и щит, где крупные буквы «МЭК» и строка Маяковского: «Я знаю — город будет…»

«МЭК» — Минусинский электрокомплекс. Он обосновался возле городка, сразу круто изменив его жизнь. Среди песчаных холмов, заросших сосняком, создается Электроград — двенадцать взаимосвязанных заводов на одной площадке. У них общие коммуникации, объединенный вычислительный центр и научно-исследовательский комплекс, начало которому положило недавно открытое отделение Всесоюзного энергетического института.

Алюминий, медь и другие виды сырья дадут Электрограду предприятия Красноярского края. Минусинск станет крупным поставщиком различной продукции в Сибирь и на Дальний Восток, где день ото дня растет спрос на все, в чем нуждается современное электрифицированное хозяйство. Потребность в гидроэлектрогенераторах станет удовлетворять завод, сравнимый с Ленинградским объединением «Электросила», которое изготовляет энергоблоки для Саяно-Шушенской ГЭС. Но будет действовать и завод бытовых приборов.

Среди первых предприятий Электрограда — завод выключателей. Это вовсе не те выключатели, к которым мы привыкли в домашнем обиходе. Они предназначены для высоковольтных линий, для напряжений, где короткое замыкание может привести к тяжелым последствиям. Одно дело включить или выключить настольную лампу, и совсем другое — роторный комплекс угольного разреза, потребляющий столько же энергии, сколько средний город.

Сейчас для высоких напряжений обычно используются масляные, электромагнитные, воздушные выключатели. Электроград выпускает гораздо более надежные — вакуумные. Это новое слово в электротехнике. Чтобы, производить такие выключатели, нужна высокая точность и особые условия. Люди работают в белых халатах и белых перчатках. В дугогасительных камерах выключателя нужно; добиться вакуума, близкого к космическому, и эта операция длительная и тончайшая.

Одна из новинок завода специального технологического оборудования — автоматизированные склады, где изделия комплектуют и переносят роботы, послушные командам оператора на пульте. Сколько труда сэкономит такой склад на производстве, использующем множество различных деталей!

Электроград выпускает также машины плазменной резки металла. А в проектно-конструкторском бюро, в отделении электротехнического института испытываются новые модели сложнейшего оборудования. И все это — в Минусинске, о котором Большая советская энциклопедия в томе, вышедшем сравнительно недавно (в 1974 году), сообщала: «Промышленность главным образом пищевая (мелькомбинат, макаронная фабрика, овощные, консервный, пивоваренный и ликеро-водочный заводы)». Правда, в городе только что пустили перчаточную фабрику, но это уже входил к минусинцам Саянский комплекс. Тут учитывается резкий приток населения. Мужчины — на стройки, в цеха электротехнических заводов, а женщинам должно найтись интересное дело в легкой индустрии.

Вблизи гидростанции расположен молодой Саяногорск, где «завязан» еще один узел комплекса. Здесь главное предприятие — алюминиевый завод: самая прогрессивная технология, испытанная и отработанная в Таджикистане, на заводе, получающем энергию Нурекской ГЭС.

Саяногорск нашли подходящим для комбината сборно-разборных зданий, который будет выпускать из алюминиевого листа блоки-контейнеры, удобные для транспортировки по воздуху. Из него, как из кубиков, можно «складывать» вахтовые поселки для газовиков и нефтяников, жилье для первопроходцев тайги и тундры!

Раньше других предприятий Саяногорска вступил в строй камнеобрабатывающий комбинат. Сырье — рядом, в подступающих к городу Саянах: гранит и мрамор. Мраморные глыбы распиливают на тонкие облицовочные пластины. Сквозь них в полутьме различаешь световое пятно электрической лампочки. И какими дивными оттенками расцветила природа саянский мрамор! Розоватые, палевые, молочно-голубые, почти черные… Мне подарили на комбинате маленькую «книгу»: все сделано из мрамора — и корешок под светлую кожу, и черная обложка, на которой выгравирован гористый берег Енисея.

Комбинат не имеет равных по мощности в стране и в Европе, но будет еще расширяться. Спрос на его продукцию растет и растет. Саянским мрамором отделывают станции метро, залы гидростанций, здания театров. Саяногорск отправлял его в Москву для олимпийских сооружений.

Между Абаканом и центром края по долине Енисея вытянулось Красноярское море. Его образовала плотина Красноярской ГЭС, построенной на рубеже шестидесятых и семидесятых годов. Около семидесяти трех кубических километров прозрачной холодной воды Енисея аккумулируют для нее запасы энергии. Горные хребты вдоль берегов позволили морю разлиться вширь лишь кое-где. Те, кому приходилось бывать в Скандинавии, могут составить некоторое представление об его узких заливах, вклинившихся в каньоны горных притоков. Кстати, общее сходство берегов Енисея с фиордами установлено достаточно давно, притом человеком непререкаемого авторитета — великим норвежским путешественником Фритьофом Нансеном, посетившим Енисей в 1913 году. Он же назвал тогда Сибирь «страной будущего».

В Красноярском море под килем теплохода несколько десятков метров. Вечерами один берег скрывает густая тень. Белые морские буи, выхваченные последним солнечным лучом, словно чайки на черной воде, тогда как сосны по скалам пылают в огне заката.

Над водным простором очерчивается плотина. Десять миллионов тонн бетона и металла перегородило русло монолитной километровой стеной, возвышающейся на 124 метра. Шлюзов здесь строить не стали, получилась бы слишком длинная лестница. Возле плотины действует судоподъемник. Его гигантская камера, наполненная водой, способна принимать крупное судно и вместе с ним по наклонной дороге спускаться до уровня реки или, напротив, подниматься из реки на уровень моря. Судовозная камера вместе с кораблем передвигается, цепляясь зубчатыми колесами за массивные, зубчатые же рейки.

Поскольку мощность Красноярской ГЭС — шесть миллионов киловатт, то до ввода в строй всех агрегатов Саяно-Шушенской она сохраняет титул «королевы энергетики».

Город Дивногорск, построенный возле плотины гидростанции, рос одновременно с ней. Можно представить, какими глухими были эти места до революции, если именно здесь находился монастырь отшельников, не поддерживавших почти никаких связей с внешним миром. Над Енисеем сохранилась скала, которую монахи пытались превратить в свой собирательный автопортрет. Теперь каменный монах смотрит на плотину, на Дивногорск, на поезда электрички, на «Ракеты» и «Метеоры», бегущие в Красноярск.

Красноярск… С детства помню застойную жизнь сибирской провинции, замощенную булыжником главную улицу и вечную пыль остальных, что послужило поводом для именования города «Ветропыльском». Помню базар на Соборной площади, где крестьяне, приехавшие на подводах из окрестных деревень, торговали тем, что давало их полунатуральное хозяйство. Промышленность? В городе были железнодорожные мастерские, обувная фабрика, лесопильные заводы, а также завод, выпускающий фаянсовую посуду и изоляторы.

На старт одиннадцатой пятилетки Красноярск вышел кандидатом в «миллионеры». Он стал одним из крупнейших индустриальных центров не только Сибири, но и страны. Он строит морские суда и комбайны, снабжает соседние города электросталью, отправляет мостовые краны «Атоммашу». Его алюминиевый комплекс постепенно выходит в ряды наиболее мощных предприятий этого рода.

Красноярск перерабатывает богатства тайги. Целлюлозно-бумажный комбинат ежегодно дает многие сотни миллионов тетрадей сибирским школьникам, а также бумагу, на которой печатаются газеты и книги не только в Сибири, но и в Средней Азии. Часть древесины Красноярск превращает в детали домов и мебель. Если бревно из сибирской тайги проходит через его мощный комплекс лесохимических предприятий, конечными продуктами производства становятся технический спирт, синтетический каучук, вискозная ткань, шины, лекарства и многое другое.

Одиннадцатая пятилетка прибавит Красноярску немало новых предприятий, в том числе завод тяжелых экскаваторов, сибирский «Уралмаш».

Сегодня экскаватор на стройках столь же обычен, как были обычны грабарки в годы первой пятилетки. Но Красноярску предстоит оснащать разрезы угольной Сибири суперэкскаваторами огромной производительности, а также роторными комплексами.

Необычны машины, не совсем обычны и способы возведения завода, которому предстоит их выпускать. Строительная площадка сибирского «Уралмаша» разительно отличается от той, которую нам запечатлела кинопленка в годы сооружения гиганта на Урале.

Здесь, под Красноярском, не столько строят, сколько собирают. Полученные с заводов металлические конструкции остается только устанавливать и сваривать. Крыши монтируют на земле и готовыми поднимают на место. Для возведения стен не нужна кирпичная кладка: металлический каркас заполняется крупными железобетонными панелями. Надо ли говорить, что все эти прогрессивные инженерные решения намного ускоряют строительство завода.

Недавно Красноярск отпраздновал 350-летие. В юбилейные дни на подъездах к новой площади, где воздвигнуто великолепное беломраморное здание театра оперы и балета, увидел я флаги многих зарубежных государств, которым Красноярск шлет свою продукцию. Были флаги экзотические, с незнакомой геральдикой, были знакомые, например Соединенного Королевства Великобритании. Но что же экспортирует сибирский город в индустриальную Англию? В числе прочего — холодильники, известную всем «Бирюсу», которую за рубежом называют «Сноукэп» (Снежная шапка).

Весной 1982 года Красноярский машиностроительный завод имени В. И. Ленина выпустил десятимиллионный холодильник!

Я поднимался на Караульную гору к старинной часовенке и реконструированной «казачьей заставе», откуда некогда дозорные предупреждали о приближении врага и куда теперь возят гостей, чтобы те могли любоваться городом с высоты орлиного полета. В море новой застройки едва отыскал я с юности знакомые ориентиры: тут купола восстановленной к юбилею старинной церкви; там темную хвою городского сада… Все остальное было перепланировано и обновлено.



От всех перемен, пожалуй, особенно выиграл Енисей. Город пришел к нему на поклон, раскрыл себя, убрав с берега все, что мешало гармонии воды и суши. Набережная, какой и Волга могла бы позавидовать, широкой, удивительно свободной полосой протянулась по всему левобережью. К ней примыкает красавец мост. Примыкает как раз там, где была когда-то паромная переправа.

Возле нее Антон Павлович Чехов по дороге на Сахалин наблюдал спиральные круги водоворотов Енисея. Тарантас ожидал парома. Писатель с жадностью смотрел на воду, мчавшуюся со страшной быстротой и силой. Ему казалось странным, что силач Енисей не смыл берега и не пробуравил дна. Именно здесь родились строки, которые так часто вспоминают обитатели берегов великой сибирской реки:

«Не в обиду будет сказано ревнивым почитателям Волги, в своей жизни я не видел реки великолепнее Енисея».

Чехов назвал Енисей могучим, неистовым богатырем, который не знает куда девать силы и молодость. Жизнь здесь, писал он, началась стоном, «а кончится удалью, какая нам и во сне не снилась».

В конце прошлого века, когда Чехов путешествовал по Сибири, и гораздо позднее, в годы юности моего поколения, за рекой, до подножия синих таежных хребтов, простиралась выжженная солнцем пустынная степь, изрытая норами сусликов. Как геодезист-изыскатель, я в тридцатые годы забивал там колышки на перекрестках улиц, существовавших лишь на чертежах проектировщиков.

Заречье особенно заметно пошло в рост с военных лет, когда в степи осели заводы, перебазированные из прифронтовых районов. Теперь за Енисеем второй Красноярск, больше старого, левобережного.

А на плоской вершине Афонтовой горы — Академгородок. Свой, красноярский. Не столь знаменитый, как новосибирский, но получивший уже известность далеко за пределами страны.

Красноярские биофизики разрабатывали систему жизнеобеспечения человека во время дальних космических полетов и пребывания на других планетах. Мне показывали герметизированный экспериментальный комплекс «Биос-3». Трое добровольцев затворников провели в нем. полгода. Внутри «космического дома» в особых отсеках-фитотронах при свете ксеноновых ламп злаки и овощи исправно выполняли порученную им работу: очищали воздух и влагу. Испытатели снимали урожай, пекли хлеб, готовили овощные блюда…

Красноярский Академгородок объединяет несколько крупных научных учреждений. Среди них — Институт леса и древесины, которому поручено, в числе прочего, изучение сибирской тайги не с узкоутилитарной точки зрения, а с позиций ее влияния на процессы, происходящие в биосфере. Экологи рассматривают зеленый океан Сибири как мощный источник кислорода; необходимого обитателям планеты. Программа «Сибирь» наметила для ученых института также разработку мер, которые помогли бы сохранять тайгу, повышать ее продуктивность, восстанавливать лесной покров, защищать наше национальное сокровище от вредителей и пожаров.

Над таежными просторами патрулирует лесная авиация. Летающие лаборатории института собирают оперативные данные о переменах, происходящих в лесных массивах. Наконец, в системе аэрокосмического наблюдения действуют спутники типа «Метеор», позволяющие составлять для огромных пространств верный баланс взаимодействия сил человека и природы, прогнозировать возможные изменения в лесном покрове.

Одна из программ, составляющих «Сибирь», — поиски способов использования углей восточных месторождений.

Их запасы в Красноярском крае колоссальны. Пласты Тунгусского каменноугольного бассейна занимают пространство, протяженность которого с севера на юг — тысяча восемьсот километров, с запада на восток — тысяча с лишним. Но это бассейн отдаленного будущего: северная природа, труднодоступность…

Нет смысла забираться в таежные хребты, когда прямо вдоль Транссибирской магистрали между лежащими к западу и востоку от Красноярска городами Ачинском и Канском на восемьсот километров протянулись мощнейшие пласты. В этом районе и создается КАТЭК, Канско-Ачинский топливно-энергетический комплекс.

К началу одиннадцатой пятилетки нефть составляла около половины потребляемого страной энергетического топлива, уголь — четверть. Между тем угля разведано гораздо больше, чем нефти. По мнению авторитетных ученых, было бы правильным в интересах грядущих поколений к концу века значительно повысить в топливно-энергетическом балансе долю угля, примерно сохранить такую же долю газа, нефть же использовать как сырье.

Главную заботу о снабжении страны энергетическим углем должны взять на себя молодые Канско-Ачинский, Экибастузский бассейны.

Если к началу первой пятилетки казался тихим и провинциальным Красноярск, то что же тогда говорить о его соседях? Я полистал старые справочники. В Ачинске — меньше двадцати тысяч жителей, четыре предприятия: кирпичный, пивоваренный, кожевенный заводы и мельница. В Канске — чуть больше двадцати тысяч горожан, чугунолитейный и кирпичный заводы, две мельницы, артель инвалидов «Труженик».

Ачинск стал теперь значительным индустриальным центром: около двухсот предприятий. Среди них — комбинат, поставляющий глинозем Красноярскому алюминиевому заводу, удобрения — сельскому хозяйству, цемент — новостройкам. Новый Ачинский нефтеперерабатывающий завод относится к крупнейшим в Сибири. И, как бы завершая список перемен в судьбе сибирского «городка Окурова», — КАТЭК.

Я приехал в Ачинск поздно вечером. Сквозь сплошное стекло нового вокзала лился яркий свет. Где-то поблизости погромыхивал трамвай. Мне вспомнилось вдруг щелканье пастушьего бича: прежде стадо гоняли по главной ачинской улице, где его поджидали хозяйки, болтавшие на завалинках деревянных домишек…

Ачинск — на западном крыле КАТЭКа. Неподалеку от него город Назарово и молодой город Шарыпово, в первых микрорайонах которого наиболее нетерпеливые видят черты будущей столицы угольного края.

Большая часть здешних углей не скрыта в недрах. Пласты их прикрывает лишь тонкий слой грунта. И какие пласты! Толщина главного достигает шестидесяти метров, есть и стометровые. А ва многих странах двух-трехметровый слой уже считается богатым.

Уголь КАТЭКа добывается открытым способом. Для этого способа, наиболее выгодного и удобного, Канско-Ачинский бассейн располагает астрономическими запасами: 140 миллиардов тонн. Если подсчитать и то, что лежит поглубже, общая цифра запасов примерно учетверится.

Бурые угли бассейна не один десяток лет горят в топках сибирских электростанций. Однако перевозки топлива на дальние расстояния не всегда рентабельны. Для КАТЭКа определена генеральная линия развития: уголь в основном использовать на месте, а транспортировать получаемую при этом энергию.

Технология открытой добычи с помощью современной мощнейшей техники, в частности роторных комплексов и экскаваторов, способных брать в ковш до ста кубометров грунта, достаточно отработана.

Можно сказать, что из всех проблем КАТЭКа наиболее простая — добыча. Сложнее с превращением дешевого топлива в дешевую энергию. Да, уже сегодня вполне успешно действует на местных углях Назаровская ГРЭС. Она велика по нынешним масштабам, но у сооружаемой Березовской ГРЭС № 1 масштабы завтрашнего дня: трубы — 360 метров, мощность — как у гидростанции в Саянах, выработка энергии больше, чем у Красноярской и Саяно-Шушенской, вместе взятых. Ведь от колебаний уровня реки она не зависит, может круглый год работать с полной нагрузкой.

Угля хватит на одновременную работу десяти — пятнадцати суперэлектростанций, но не будет ли подобная нагрузка чрезмерной даже для необозримых сибирских пространств? Район КАТЭКа не безлюдная пустыня, здесь лесные просторы, много голубых озер, веселых речек, привольных лугов. А недалекое будущее бассейна — колоссальные угольные разрезы, горы снятой по дороге к углю земли, отвалы золы и шлака, неутолимая жажда тепловых гигантских агрегатов…

Экологи спорят, сколько станций можно строить, чтобы рождение энергии не вызывало оскудения природы. Пока что чаще всего говорят осторожно: несколько. Уточнение последует. «Энергетические галактики», подобные КАТЭКу, не создавались еще нигде в мире, и на чужой опыт тут рассчитывать не приходится. Исследования продолжаются, очень тщательные и обширные: просчитаться опасно, Сибирь у нас одна, Сибирь надо беречь…

Первоначально предполагалось создать еще более мощные станции, чем Березовская № 1. Технически это вполне возможно, но экология — против. При самых «совершенных электрофильтрах газы очищаются от пыли почти полностью, однако даже это «почти», рассеиваемое трубами высоко в атмосфере, не улучшает прозрачность воздуха.

Чтобы не накапливались горы золы, ею будут засыпать раны земли, образовавшиеся на месте выработанных разрезов. Сверху положат плодородный слой: его снимают перед началом работ и хранят для этой цели. Часть золы можно использовать в цементной промышленности и при дорожном строительстве. В золе много щелочей, с ее помощью можно повышать плодородие кислых почв.

На XXVI съезде партии говорилось об использовании угля для производства синтетического жидкого топлива. Сибирские химики убедились, что канско-ачинские угли вполне подходят для этой цели. Дело за разработкой высокопроизводительной, экономичной технологии, соразмерной масштабам КАТЭКа. Этим заняты многие научно-исследовательские институты.

Подготавливается проект мощного энерготехнологического комбината, который давал бы не только тепло и энергию, но также синтетическое жидкое топливо и другие ценные химические продукты. Доказано, что бурые угли КАТЭКа годны для получения горючего газа, кокса, полукокса, смол, нужных при производстве пластмасс, веществ, ускоряющих рост растений.

Насколько экономично превращение угля в жидкое горючее? В целом оно обойдется, как считают специалисты, не дороже продуктов переработки тюменской нефти. Правда, не самотлорской, а добываемой из более отдаленных и менее богатых месторождений. При освоении же способа гидрогенизации угля, его превращения в так называемую «угольную нефть», экономические показатели могут быть еще благоприятнее.

На земном шаре не так уж много государств, сходных по энергетическому потенциалу с Красноярским краем. Ресурсы его рек оцениваются в десятки миллионов киловатт, запасы углей — в триллионы тонн.

Значительную часть энергии край может направлять на Урал, в европейскую часть страны. Линии сверхдальних передач КАТЭКа проектируются до района Харькова. Край превращается в базу энергетики всесоюзного значения, если хотите — во всесоюзную электростанцию.

Белые лайнеры уходят из Красноярска на север. Здесь начинается один из наиболее популярных маршрутов. Рейс до острова Диксон, сторожащего выход из Енисейского залива в Карское море, позволяет увидеть Сибирь от средних широт до полярных окраин.

Если путешествие начинается в теплый день, видно, как курится паром вода, охлажденная в глубинах Красноярского моря и еще не успевшая нагреться. Пассажирам предстоит волнующая встреча с Казачинским порогом, где суда на быстрине не могут разминуться и движение подчинено приказам семафора.

Тайга сопровождает Енисей с верховьев. Но главные ее владения начинаются у впадения в Енисей Ангары. Здесь царствует знаменитая ангарская сосна, древесина которой высоко котируется на всех лесных биржах мира.

В старинных русских сказках рассказывалось о чудесных реках, где вместо воды текло молоко, а берега были из сладкого киселя. Ангара годится для индустриальных сказок XX века: электрическая река с берегами, начиненными свинцовыми, цинковыми, железными рудами. Месторождение, обнаруженное в самом ангарском устье, оказалось настолько богатым, что заставило изменить готовый проект Средне-Енисейской гидростанции. Теперь разработан новый, примиряющий интересы горняков и энергетиков.

Громкая известность Ангары электрической началась с постройки Братской ГЭС, хотя у нее была предшественница — Иркутская гидростанция. В десятой пятилетке достигла полной мощности Усть-Илимская, в одиннадцатой строится Богучанская. Линии передач от ангарских гидростанций идут в Забайкалье, Кузбасс, к железным рудникам, горно-обогатительным комбинатам. Они питают лесопромышленные предприятия Братско-Усть-Илимского ТПК. Строить основной завод в Усть-Илимске помогали страны СЭВ, и теперь они получают свою долю беленой целлюлозы. А целлюлоза — это бумага, картон, вискозные ткани, целлофан, пластмассы, лаки и многое другое.

На Енисее ангарскую сосну принимает молодой город, весьма точно названный Лесосибирском. В полутьме короткой летней ночи берег на много километров высветлен огнями его лесокомбинатов. Года три назад я прожил в этом городе неделю — и всю неделю дышал удивительным, совсем не городским воздухом, напоенным запахами свежей щепы и сосновой смолы. Лесосибирск работает на стройки страны и на экспорт. Он распиливает прямоствольный ангарский лес на доски и брусья, изготовляет древесно-волокнистые плиты, без которых не обойдется ни строитель, ни мебельщик.

Плотина Средне-Енисейской гидростанции поднимется в скалистых берегах возле Лесосибирска. В этих местах начинается Нижний Енисей — самая широкая, самая величественная часть реки, катящей волны к Северному Ледовитому океану.

Это край летних белых ночей, край сумеречных полярных зим, все еще не легкий для жизни, но именно поэтому влекущий сильных, волевых людей.

Если попытаться синтезировать образ Нижнего Енисея, то получится странное на первый взгляд смешение: таежный охотник верхом на северном олене и алый флаг на мачте морского ледокола, ломающего зимний покров реки; вертолет, перевозящий собачью упряжку в глубь тайги, и состав электровоза, нагруженный рудой; заповедное стадо привезенных с другого континента овцебыков и лунный кратер огромного рудника; подземная лаборатория в толще вечномерзлого грунта и пляска «ихарье», родившаяся в незапамятные времена у кочевников тундры…

За Енисейском местами от берега до берега — двадцать километров. Река дробится на протоки. Все заметнее дыхание севера. Окна в домах приречных селений высоко от земли, чтобы зимой их не закрыли сугробы. Постепенно на берегах исчезают теплолюбивые, по сибирским понятиям, деревья и кустарники. Зубчатые ельники темнеют на фоне пылающего полуночного неба.

Впадающие в Енисей Подкаменная и Нижняя Тунгуски пересекают Эвенкийский автономный округ. Эвенки — коренные из коренных сибиряков. При относительной малочисленности они расселились почти на трех четвертых территории Сибири, создав самобытную таежную цивилизацию с древними традициями оленеводства. Индейцы северных окраин Америки нс смогли прочно освоить гораздо менее суровые места прежде всего потому, что не знали оленеводства: на Аляске оно возникло лишь после завоза сибирских одомашненных оленей.

Самобытная цивилизация отнюдь не адекватна высокой культуре. Прекрасно приспособленные к таежной жизни, эвенки до революции не имели письменности и сохраняли родовой строй. О том, как им удалось за шесть десятилетий пройти путь, на который другим народам в свое время потребовались века, можно прочитать в интересном исследовании доктора исторических наук Василия Николаевича Увачана, сына неграмотного эвенка-кочевника.

Эвенкии, быть может, суждено начать сагу о большой нефти Восточной Сибири. Крупный знаток нефтяных месторождений Западной Сибири академик Андрей Алексеевич Трофимук говорит убежденно: «Ни для кого не секрет, что именно с Восточной Сибирью связаны перспективы будущего развития нефтегазодобывающей промышленности Советского Союза». Так вот, одна из первых нефтеносных скважин в бассейне Енисея — как раз на территории Эвенкии.

Нижний Енисей, его притоки Подкаменная и Нижняя Тунгуски также могут стать местом строительства мощнейших гидростанций. Да, сейчас у многих отношение к ним достаточно прохладное, кое у кого даже почти враждебное. Как, впрочем, и к проекту использования части стока Оби и Енисея для орошения земель Казахстана и Средней Азии.

Людей тревожат возможные необратимые последствия нарушения экологического равновесия на больших пространствах и потеря земель при образовании водохранилищ. Но остается фактом — прошу прощения за напоминание элементарных вещей, — что гидростанции нс загрязняют среду обитания, служат людям много десятилетий, углубляют водный путь, уменьшают опасность наводнений. Плотины часто заменяют мосты. Наконец, самое важное: энергия рек возобновляется самой природой, тогда как многие, ныне главенствующие источники энергии постепенно истощаются. Гидростанции помогают сбережению нефти и газа, ценнейшего и невосполнимого сырья, которое очень понадобится будущим поколениям. Гидроресурсы Енисея далеко не исчерпаны. Для нижних плесов разрабатываются проекты Осиновской, Подкаменно-Тунгусской и Туруханской гидростанций. Место для первой, мощностью превосходящей Саяно-Шушенскую, выбрано на самом Енисее, в районе Осиновского порога. Вторую, по мощности сравнимую с крупнейшими волжскими гидростанциями, намечается строить на Подкаменной Тунгуске.

Третью, еще небывалой мощности — около 10 миллионов киловатт — на Нижней Тунгуске.

Это нс сегодняшний, не завтрашний день. Вероятно, плотины новых гидростанций встанут в тринадцатой — четырнадцатой пятилетках, и можно не сомневаться, что при этом будут тщательно взвешены все «за» и «против» с учетом перспектив использования новых источников энергии, например термоядерной.

…При пересечении енисейским лайнером полярного круга происходит традиционная церемония. Правда, в отличие от праздника Нептуна при переходе экватора никого не купают и не обливают енисейской водой: она все же довольно холодна для этого. Ассистентами Нептуна, который облачен в меховую шубу, выступают белый медведь и морж, а дипломы, вручаемые туристам, скреплены печатью Полярной звезды.

Церемония происходит на подходе к порту Игарка. Это одновременно речной и морской порт. Напомню, что, хотя до устья реки еще около 700 километров, она на всем этом протяжении доступна для морских кораблей.

Игарка была построена полвека назад, чтобы дать выход сибирской древесине в европейскую часть страны и на мировой рынок. В ее земле — станция мерзлотоведения. Мы знаем: вечная мерзлота залегает почти под половиной территории страны. В ее поясе — нефть, газ, железные руды, важные транспортные магистрали.

У подземных «комнат», где работают мерзлотоведы, нет никаких искусственных стен и креплений. Мерзлый грунт тверд как камень. Температура в толще мерзлоты постоянна круглый год в течение многих тысячелетий. Под землей Игарки создан маленький «музей вечности»: в ледяных нишах — птицы, рыбы, растения. И еше газеты времен войны. Ящик с ними должны вскрыть к столетнему юбилею Дня Победы.

За Игаркой Енисей вступает в пределы Таймырского автономного округа. Здесь живут северные народы: селькупы, ненцы, долгане, нганасаны, эвенки, энцы… По площади округ — Франция плюс Италия. На этой территории даже в первые годы Советской власти работало всего пять учителей, не было ни одного города, ни одного промышленного предприятия, если нс считать пекарен и кустарных мастерских для выделки звериных шкур.

Теперь на Таймыре — гигантские заводы, шахты, рудники, железная дорога, авиалинии, богатые колхозы, звероводческие фермы, стада в десятки тысяч оленей, морские и речные порты. 

Центр округа — Дудинка. Я впервые попал туда в 1936 году: около тысячи жителей, кособокие деревянные дома, ездовые собаки на топких от подтаявшей мерзлоты улицах, кое-где «балки» — передвижные жилища кочевников, приехавших за товарами.

Нынешняя Дудинка издали напомнила мне норвежский полярный порт Хаммерфест: морские корабли на рейде, по холмам светлые прямоугольники многоэтажек. Однако вблизи Дудинка оказалась далеко не такой «причесанной», как «макушка Европы» с ее туристскими соблазнами и чучелами белых медведей у магазинов сувениров.

Дудинка воюет и с вечной мерзлотой (дома поддерживают сваи, забитые в мерзлый грунт иногда почти на высоту самого здания), и с Енисеем, где во время ледохода вода поднимается до двенадцати  метров, заливая портовые причалы. А эти причалы — для грузов Норильска, с которым Дудинка связана железной дорогой. На причалах больше кранов, чем в Новом Орлеане, — свидетельствую как очевидец, недавно побывавший в главном портовом городе на Миссисипи.

Уже середина тридцатых годов стала порой энергичного и романтического освоения Арктики. Полярные летчики на неуклюжих и тихоходных самолетах искали путь во льдах для кораблей и сбрасывали почту зимовщикам полярных станций. Арктика осваивалась широко и продуманно. В низовьях, не только Енисея, но и других сибирских рек строили порты. Ледоколы и корабли ледового плавания прокладывали новые трассы. Союз корабля и самолета обещал многое. Советская воздушная экспедиция высадилась на Северном полюсе.

Главное же началось после того, как на Таймыре вырос полиметаллический комплекс Норильска, в северных районах Западной Сибири нашли нефть и газ, а в ряде мест океанского прибрежья — другие полезные ископаемые.

Была поставлена задача: во что бы» то ни стало продлить арктическую навигацию. Ее решению помогали сверхмощные атомные ледоколы «Ленин», «Арктика», «Сирирь», а также специальные ледоколы, приспособленные для прокладывания, пути во льдах замерзших рек.

Великолепный бросок «Арктики» к Северному полюсу был, конечно, эффектным и престижным. Н0 моряки высоко оценивают и рейс ледокола «Сибирь», который провел транспортный теплоход через считавшиеся прежде решительно недоступными воды между архипелагом Северной Земли и полюсом. «Сибирь» со спутником преодолели всю восточную часть трасты Северного морского пути и достигли Берингова пролива.

За последние годы Советские моряки стали водить корабли по западному участку Северного морского пути не месяцы, а круглый год. Это трудно и рискованно. Но лишь так можно доставлять все нужные грузы портам, тяготеющим к развернутому в сторону полюса «главному фасаду» страны.

В разгаре полярной ночи над Дудинкой полутьма даже в полдень, небо полыхает северным сиянием. А у причалов — морские корабли, курящиеся паром, с надстроек свисают тяжелые сосульки. В свете прожекторов над трюмами плывут стрелы кранов, и их резкие тени мечутся в снежной мгле.

Моряки, пришедшие в Дудинку очередным рейсом, рассказывали мне о тяжелой зимней навигации 1979 года. Тогда в Арктике стояли «космические» морозы: 56–60 градусов. Дерево трескалось, раскалывалось, металл крошился. Вахту моряки несли в обледеневших шерстяных масках. От вибрации палубы стучали зубы. Возможность маневра сводилась к минимуму, вокруг идущего за кормой ледокола судна мгновенно смерзались льды. Удалось провести не все корабли, часть застряла. Но все же движение на трассе Мурманск — Дудинка не прекращалось.

А это сегодня жизненно важно для цветной металлургии Кольского полуострова, для гармонического развития хозяйственного и социального организма Норильска, где в единый комплекс связаны сам город, заводы, дающие стране никель, медь, кобальт и другие металлы, порт на Енисее, железная дорога, газовые промыслы и газопровод, гидростанция на Хантайке и ее поселок Снежногорск, строящаяся гидростанция на Курейке, аэропорт, дома отдыха, прекрасно оборудованные бытовые комбинаты и многое, многое другое.

Новая слава и гордость Норильска, крупнейший Надеждинский металлургический завод, позволил взяться за руды, использование которых еще недавно казалось почти невозможным. Вступление в строй «Надежды» — так называют завод норильчане — было в сущности вторым рождением комбината. «Надежда» использует уникальную, принципиально новую технологию, какой не имеет ни одно металлургическое предприятие в мире.

Первый металл «Надежды» был получен накануне XXVI съезда партии. В одиннадцатой пятилетке Надеждинский металлургический завод станет работать на полную мощность. И уже недалеко время, когда Большой Норильск станет опорой формирования огромного Северо-Енисейского территориально-производственного комплекса, который еще шире будет использовать природные богатства Таймыра.

Сибирь последней четверти нашего бурного столетия отделяет от Сибири, встретившей век, целая эпоха.

Край, с которым прежде связывались представления о каторге и ссылке, стал процветающим мощным краем, где люди стараются добиться гармонии природы и цивилизации. Это вовсе не легко и не просто. Но столько уже сделано! И кто же усомнится сегодня, что идущая державным шагом Сибирь и впредь будет уверенно приращивать могущество великой страны и ее героического народа!


ДЛЯ БЛАГА НАРОДА


Советский народ с огромным воодушевлением воспринял Продовольственную программу СССР и меры по ее реализации, утвержденные майским (1982 года) Пленумом ЦК КПСС. Это еще одно свидетельство постоянной заботы партии о повышении народного благосостояния, о полном удовлетворении возросших потребностей советских людей в продуктах питания.

Для реализации Продовольственной программы необходимо добиться всемерного повышения продуктивности земледелия и животноводства, нужно больше получить от пашни, луга, отчасти леса. Поэтому быстрый рост урожайности сельскохозяйственных культур был и остается одной из главных задач на будущее. И ключ к решению этой задачи, как указывалось на Пленуме, — использование преимущественно интенсивных факторов роста.

К этим факторам относятся всемерное развитие поливного, орошаемого земледелия, осушение переувлажненных земель, в значительных масштабах использование органических и минеральных удобрений, противоэрозионная обработка земли. Техника последнего двадцатилетия нашего века должна быть хорошо приспособлена к почвам и возделываемым культурам, к рельефу местности и погодным условиям каждого региона.

Наш ежегодник периодически рассказывает об агроценозах, умело созданных лучшими мастерами земледелия без какого-либо ущерба для природы, ее замечательных ландшафтах. Здесь выращивают наивысшие урожаи всех культур. Вот что говорил в своем докладе на Пленуме Леонид Ильич Брежнев: «Это требует внедрения научно обоснованной, хорошо продуманной системы земледелия, в полной мере учитывающей природно-экономические условия каждой зоны и области, каждого района, каждого хозяйства».

Разговор о подобных научно обоснованных системах, очерки и рассказы о мастерах высоких урожаев будут и впредь появляться в наших выпусках. Ведь к 1990 году в стране уже будут вовлечены в сельскохозяйственный оборот 23–25 миллионов гектаров орошаемых земель и 18–19 миллионов осушенных. Они будут давать гарантированные урожаи, мало зависящие от погодных неурядиц и стихийных явлений. Как это отразится на состоянии природы, на судьбе рек и лесов, на пока еще не предсказуемых погодных условиях — особая тема для ученых, писателей и журналистов, которые участвуют в создании сборника «На суше и на море».

До 1990 года в интересах народного хозяйства будет осуществлено строительство объектов первого этапа для переброски части стока северных рек в бассейн Волги, а также каналов Ростов — Краснодар и Дунай — Днепр. Вот где потребуется глубокое исследование ученых-географов.

Рассказать обо всем этом занимательно, точно и доступно — долговременная задача авторского коллектива сборника «На суше и на море».

Такая популяризация, несомненно, принесет пользу важнейшему делу осуществления Продовольственной программы.

Редколлегия сборника


Людмила Савельева
ПРИТЯЖЕНИЕ ЗЕМЛИ


Очерк

Худ. Н. Сидорова.

Цветные фото В. Просвирина, А. Колпакова, С. Лядова


«Нечерноземье» — это слово не сходит с газетных страниц. «Нечерноземье на марше», «Нечерноземье — ударный фронт» — внимание всей страны вот уже десять лет приковано к этим землям. Что такое Нечерноземье? Большой регион России из двадцати трех областей и шести автономных республик? Или небогатые земли, которые и дали название всему краю? Или деревушки, разбросанные на холмах, затерянные в лесах, и по соседству — современные поселки, целые агрогорода? Или шумный язык посланцев всех пятнадцати братских республик: работают на новгородской земле белорусы, на владимирской и ивановской — узбеки, на смоленской — литовцы. Это здесь, в Нечерноземье, оживает вся история России лишь при одном упоминании городов — Владимир, Суздаль, Псков, Новгород, Смоленск. Это отсюда, из Нечерноземья, идет мировая слава и вологодского масла, и ярославских сыров, и романовских овец. Край, о красоте которого не сказать точнее Паустовского: «Я не знаю страны, наполняющей большей лирической силой, чем средняя полоса России».

Нечерноземье прекрасно в любую пору. Есть своя прелесть и в весеннем пробуждении лесов, земли, рек, и в густой, щедрой зелени лета, и в том осеннем параде красок, когда деревенские мальчишки пекут на кострах картошку, а поля стоят наполненные, как тарелки до краев, хлебами. Запах хлеба плывет, пьянит, наполняет ощущением праздника. А зима — пора затишья сельских забот, Снежного безмолвия? «Поля здесь белее хлопка», — шлет письмо на родину черноглазый узбек. А то вдруг разыграется вьюга, и закружится метель (пушкинская?) каким-то бесшабашным танцем.

И сколько ни случалось бывать в Нечерноземье, в каждый приезд, словно впервые, открываешь его красоту. Она так же не ярка, не броска, как, например, калининская речушка Осень. Серебристой лентой вьется она среди полей, лесов, то играя на солнце, то озорно затаившись в ивняке. Трудолюбивая речушка — питает сенокосы, богата рыбой, а какой радостью одарит в зной своей чистой прохладой. Но разве раскроет она свою красоту с первого взгляда? Нет, надо измерить шагами ее берега, послушать ее неторопливый говор — попадаешь к ней в плен незаметно. И поймешь это неожиданно — где-нибудь в городской суете вдруг вспомнишь трудолюбивую ленточку и улыбнешься: «Название-то какое — Осень».

Нечерноземье сегодня на марше — это верно. И может, оттого что кипит оно преобразованием, обновлением, так много и проблем здесь переплелось? От домов, сугубо городских, в несколько этажей, уныло ординарных («скворечниками» прозвали их селяне) до истинно крестьянских — старых, но сбитых, с характером. От усадеб, радующих глаз, ухоженных и обласканных, до запущенных, неприкаянных, где ни деревца, ни кустика. От семей из калининского совхоза «Октябрьский», которым по их просьбе хозяйство продает в личное пользование коров (вот и директор школы недавно подал такое заявление), до семей совсем иных — едущих в город за молоком и прочими сельскими продуктам». От статистики, бесстрастно свидетельствующей о стабильном оттоке сельского населения, до писем со всех концов страны (уж всю карту по ним изучили!), приходящих в тот же «Октябрьский» с просьбой принять на работу. И крепкий семейный куст председателя колхоза «Дружба» Кудрявцева, прочно вросший в калининскую землю (все его трое детей работают в колхозе), и целые селения с еще добротными домами и ведром у колодца, но где нет ни души, и асфальт около уютных, утопающих в зелени коттеджей, имеющих все деревенские блага и городской комфорт, — все это Нечерноземье.

Да, современность все громче заявляет о себе. Звучат на сельских улицах записи моднейших эстрадных ансамблей, современные доярки отстукивают каблучками те же ритмы, что и москвички, а парни азартно спорят о кибернетике, и рабочий день в передовых хозяйствах восемь часов, как в городе. Все — больше сложных терминов в деревенском языке — индустриальная технология, интенсификация, комплексная механизация, гербициды… И не надо агитировать за престижность профессии земледельца нечерноземной деревни: в тот же колхоз «Россия», что на Смоленщине, можно попасть не иначе как по конкурсу, выдержав годичный испытательный срок. И лишь одно не поддается изменениям и переменам — забота и тревога о земле, та крепчайшая связь с природой и окружающим миром, что отличала сельского жителя во все времена.

И в сгустке, переплетении разных проблем сегодня встает со всей остротой и силой главная — отношение к земле. Земля не имеет цены, земля — наше главное богатство. Эти определения, к сожалению, примелькались от частого употребления, мы произносим их по привычке, особо не задумываясь. Как сделать, чтобы каждый — будь то хлебороб, строитель, мелиоратор, архитектор, председатель колхоза — понял непреложную мудрость этих аксиом, прочувствовал и пропустил через себя? Ведь одна задача у всех — делать землю богаче и краше.

Обратите внимание: то и дело в Продовольственной программе СССР встречается слово «земля» — повышение эффективности и урожайности земли, хозяйское использование земли, бережное к ней отношение. Беречь, хранить землю — это значит ухаживать за ней по-хозяйски. Пестрота урожаев на одной и той же земле, по соседству. С одной стороны, рекорды передовых хозяйств и, с другой — совсем иное положение дел в отстающих. Вот эту «пестроту» и предстоит преодолеть в ближайшие годы. Земля — всему начало. Помните, у Горького: «Земля должна быть огранена трудом людей, как драгоценный камень». Не скупится человек на заботу о земле, относится по-хозяйски — она не останется в долгу, отблагодарит щедрым урожаем. И в любом отстающем хозяйстве одна «болезнь» — неумение или нежелание работать на земле, и вместо честного признания этого — кивки и ссылки на частокол объективных трудностей: на погоду, климат, бедные почвы. Тесно переплетаются здесь категории экономические и нравственные.

Небогатые земли? Да, им не надо тягаться урожайностью с мощными черноземами. Но и в худосочные их не следует записывать. На юго-западном берегу Ильмень-озера раскинулись угодья новгородского колхоза имени Ленина. Земли — хуже не придумаешь: подзолы да тяжелые глины. А зерновых собирают по двадцать пять центнеров на круг. Или другой колхоз в глубинке Нечерноземья — «Заря» на Смоленщине. В самый неудачный год здесь меньше двадцати центнеров с гектара не собирают. А сколько в Нечерноземье хозяйств и до десяти центнеров не дотягивающих? И кого винить в том? Землю, погоду: то, мол, дожди залили, то солнца с избытком, а еще и с удобрениями плоховато? Нет, не надо лукавить. Все дело в том, какой человек на земле — хозяин или поденщик.

Я убеждалась в этом много раз, бывая в разных селах, краях, зонах, и всегда с интересом всматривалась в тех, о ком говорят: он — настоящий хозяин. С каким уважением это произносят, с какой гордостью и надеждой: ведь он-то и есть главная опора.

Чувство хозяина земли — особое. Потому, что оно присуще далеко не каждому, и потому еще, что обладает оно огромным нравственным зарядом: плохо работать — стыдно. Настоящий хозяин привычен ко всякой работе, делает ее по совести и твердо убежден, что главное его назначение — кормить людей хлебом, мясом, молоком, — всем, что родит земля. Это понимание, сознание себя как кормильца других и является вечной нравственной основой жизни деревенского человека. Отсюда и сила, и основательность, и душевная прочность, отсюда и цельность натуры: не к лицу кормильцу большой семьи теряться и пасовать перед трудностями, слабость духа проявлять… Он знает себе цену! Узнать его легко — по опаленному солнцем и ветрами лицу, по сильным натруженным рукам, но прежде всего — по особому отношению ко всему, что окружает. Даже по взгляду: это взгляд не постороннего созерцателя красоты, а созидателя ее. Любовь к природе, земле у него всегда выражается через действие: ведь кто, кроме него, позаботится? Нечерноземье — это прежде всего край увлеченных людей.

Таков Павел Александрович Зорин, районный архитектор из Калининской области. Тихий, застенчивый, синеглазый человек. Архитектор с высшим специальным образованием пока редкость в сельской местности. Вот и Зорин, по выражению одного из сокурсников, «похоронил себя в глуши». Бежецк — районный городишко, что за масштабы? А он, приехав сюда впервые, сразу понял: все, теперь никуда не деться! Можно любить эти края только за то, что они есть. Но любить — это значит прежде всего отдавать.

— Ведь смотрите, что делается, — горячо, с азартом рассказывал Зорин, — начали ставить дома с плоской кровлей, их «лысыми» в деревнях прозвали. Каким стихийным ветром их занесло в русское село? Испокон веку главным, украшением крестьянского дома была кровля. Двускатные, шатровые, бочковидные крыши с коньками и затейливой резьбой… И никогда не превышали они двух мер основания, и, какой бы дом ни строили русские плотники, строго выдерживали эти пропорции.

Мы ехали в колхоз имени Крупской, и всюду — голубые поля льна — район льноводческий. Мысли у нас с Зориным совпадали. Вот взять те же «скворечники» — дома в пять этажей. На кого они рассчитаны, кто решил вот таким образом стирать грани между городом и деревней? Несколько пятиэтажных домов, выброшенных в чистое поле, изолированных от палисадников и огородов, — и жители индустриальных пригорков уже только по прописке сельские. Это ведь из «скворечников» едут в город за продуктами.

Многое связывает человека с землей, на которой он живет, но прочнее всего — дом. Существует теснейшая зависимость между домом, в котором живет крестьянин, и его работой. У хорошего хозяина — порядок в поле, но у него и порядок в доме. Дом, убежден Зорин, отражает характер своего хозяина. И сколько угодно таких примеров. Вот украсил человек свое жилище — резьбой ли, садом, цветами, — не пройти мимо, залюбуешься. Здесь живет крепкий работник! А рядом — бурьян под окнами, ни деревца, ни кустика: знать, не лежит у хозяина душа к порядку, к красоте. И, можно точно сказать («Я проверял», — смеется Зорин), в работе человек так же небрежен, безразличен. Каков дом — таков и хозяин.

— Очень нужны современному селу грамотные архитекторы, — доказывал Зорин (мне ли, себе, сокурсникам?), — То, что сегодня здесь сооружается, и в каких масштабах, темпах, послужит не одному поколению. Надо сохранить, уберечь, донести до потомков лучшие черты русского села и дома, надо увязать современный комфорт и индустриальный поток с дивной красотой природы. Нельзя уродовать села!

За разговором дорога пролетела быстро, вот мы и прибыли в колхоз. Здесь ожидалось событие: всем миром колхозники выходили закладывать большой парк. Парк в деревне, когда кругом леса?

— А чему удивляться? — не понял Зорин. — После тяжелого труда до леса не дошагаешь, а по парку прогуляться — одно удовольствие. И отдых, и общение с сельчанами. Резонно? Скоро и бассейн здесь начнем строить. Может, спросите, зачем? Речка, мол, есть. Но и зима случается…

Хозяйство, это сразу было видно, крепкое. Председатель колхоза, Александр Васильевич Груздев, не скрывая гордости, говорил о добрых приметах: много свадеб в колхозе, большая рождаемость. Строит колхоз много, серьезно, основательно. И с не меньшим оживлением, чем об урожайности зерновых, Александр Васильевич говорил о красоте домов. Надо, чтобы они перекликались друг с другом: ведь сельский житель — человек общительный! Пристрастие к архитектуре, вкус к ней обнаруживается и в груздевском лексиконе: то один специальный термин обронит, то другой. Откуда?

— Это Зорин меня перевоспитал, — рассмеялся Груздев. — Повезло нам с архитектором! В том, по-моему, и состоит главная задача районного архитектора, чтобы нам, упрямым крестьянским мужикам, замороченным делами, открывать глаза на красоту мира и учить жить перспективой. Я, — пояснял сравнением Груздев, — кормилец большой семьи и прежде всего должен обеспечить достаток в доме. Могу забыть о красоте. Но кто-то должен мне о ней напомнить…

Были мы и в других хозяйствах, и всюду Зорину были рады — с ним советовались, просили что-то прислать, подыскать, делились своими проблемами, уже не имеющими к архитектуре никакого отношения. Вот и прикипел, крепко прикипел Зорин к калининской земле, к внешне неторопливому течению жизни районного городка Бежецка. То лошадь простучит по мостовой, то деревенские бабенки о чем-то оживленно судачат у магазина — и все это теперь его, Зорина, родное. Впрочем, в райцентре его застать трудно. Колесит по району с утра до поздней ночи и живет всеми заботами села. Сейчас, к примеру, он всерьез занялся еще и дорогами. Ну что это такое: построят комплекс с полной механизацией, не на один миллион рублей, а кусок бездорожья в два километра пути до комплекса оставят. Много ли найдется добровольцев среди молодых ежедневно месить грязь по распутице? Все надо делать основательно — и труд, и быт, доказывает Зорин. По-современному мыслит, по-хозяйски. Мне уже встречался похожий на Зорина человек, такой же горячий в деле и застенчивый внешне, принявший все проблемы Нечерноземья, как свои личные. Солодун Николай Иванович, земледелец.

Далеко брянский городок Стародуб от Бежецка, а похожи они. Тем же внешне неторопливым течением жизни и большой ежедневной работой. Путь туда — через леса, где высоченные сосны подпирают небо, где темные ельники дружна соседствуют с березовым светом, а то вдруг заспешит мелколесьем, кустарниками да болотами, а по взгоркам — деревни. Малый город Стародуб, а история богатейшая. Все было в его жизни, отсчет которой идет от XI века. И в Киевскую Русь входил, и сгорел дотла в годину татаро-монгольского нашествия, был в составе Великого княжества Литовского, а три века назад окончательно утвердился в правах российского города. Один из многих райцентров, глубинка Нечерноземья. А едут и едут сюда делегации — ученых, историков, журналистов. И многие «целевым» назначением — в совхоз «Красный Октябрь». Когда-то одна из первых сельскохозяйственных коммун страны, а ныне хозяйство высокой культуры земледелия, награжденное орденом Трудового Красного Знамени.

Первыми в области краснооктябрьцы осваивают и промышленные технологии, и передовой опыт. Зерна получают ежегодно по 27 центнеров с гектара, картофеля —230. И больше двадцати лет трудится в совхозе механизатор Николай Иванович Солодун. Еще мальчишкой пахал он в родном Степке на лошадях, семь классов образования имеет, а по опыту и знаниям — настоящий академик. За беззаветное служение земле-одарила его Родина самыми высокими наградами: Солодун — Герой Социалистического Труда, лауреат Государственной премии СССР.

Казалось бы, трудно кого удивить рекордами в таком крепком хозяйстве, как «Красный Октябрь». А Солодун- удивляет! Вот рядом лежат два поля. Одно солнце их греет, один дождь поливает. И техника одна людям помогает, и удобрение делят из одного мешка. А подошла осень — картошка уродилась разная. На целых десять центнеров щедрее гектар на том поле, где Солодун работал. Зерновые собрали — опять Солодун на первом месте. Сев по весне начали — Солодун раньше всех успел.

Выигрывает он совестью. Понятие, приобретающее в наш научно-технический век особую значимость. Ну хотя бы такой пример. Восемь лет службы отпущено инструкцией трактору — потом можно списывать. На практике зачастую до шести-семи дотянет, и на том спасибо. А у Солодуна десять лет служит и в отставку не собирается. Технику он хранит так же пристрастно и бережно, как трудовые награды. Или взять индустриальную технологию, великое подспорье земледельцу: освобождает от ручного труда. Казалось бы, все просто: выполни правила агротехники — и на поле ни шагу. Но разве и тут нет загадок? Выдалось влажное лето, и закручинился Николай Иванович. Заводские лапы тяжелые да крупные, влажную землю пластами ворочают, какой прок от них… Потерял покой. Но-таки придумал: приварил к лапам металлические прутья, и они теперь землю рыхлят аккуратно, мелко — дышит картошка? Дышит. И земля тоже. И Солодун радостный несколько дней — словно и ему самому стало легче дышать.

Кстати, любопытная перемена в современном крестьянине, которого порой упрекают: где, мол, мастеровитость дедов и прадедов, умельцев на все руки? Она, эта жилка мастерового, сохранилась и в наш век механизации. Техника еще не всегда совершенная, не всегда надежная, да и «ассортимент» ее оставляет желать лучшего — порой до чудес доходит изобретательность сельских механизаторов. Одна герметизация зерноуборочных комбайнов чего стоит!

Чтобы закупорить все щели, кто из дому тряпок притащит, кто иную хитрость придумает, а кто и так в поле выйдет. Называют комбайн красиво — степным кораблем. И вот, представьте, ушел корабль в плавание, а вслед капитану несется: местах в десяти будет протечка, пустяки! Там, в море, подлатаете! Такой, как Солодун, пока все не подготовит, в поле не выйдет. А другие? И между прочим, Солодуну перед жатвой совсем не помешал бы отдых — ему силы нужны для большой работы!

И вроде не к лицу хлеборобу ругать технику, свою помощницу, а коль ненадежная да неудобная? В кабине жарко, как в русской печке, очистителя пыли и в помине нет, а выхлопная труба прямо в ухо тарахтит. Тряска, пыль, грохот, духота — условия не райские.

Вспоминаю: конструкторское бюро, уют кабинетов с кондиционерами и спокойствие их обитателей: имеется еще, мол, ряд недостатков в машинах для села. И совсем иное дело, когда об этом говорят в поле те, кому вручается этот «ряд», и они — а ведь сильные люди! — порой теряются от беспомощности. Та же «Нива» пришла с завода полуфабрикатом — и хоть двадцать дней Солодун готовил комбайн к жатве, а уверенности нет: может подвести.

Именно об этом и шла речь на октябрьском (1980 г.) Пленуме ЦК КПСС: «Самые серьезные нарекания вызывают как технический уровень, так и качество многих выпускаемых машин». Эта же мысль заложена и в Продовольственной программе.

Солодун мягок, вроде бы робок, смущается. То с посторонними он тихий, смеются сельчане. Его в работе надо видеть! Видела и в работе, в страду. Прихожу рано утром, только солнце взошло — а Солодун уже в поле. Стемнело, он еще там. Глаза в постоянном прищуре — это не лукавство и не какая иная хитрость, а от постоянного взгляда на небо, от солнечных ванн с избытком. Вот остановил свою «Ниву», молодо спрыгнул, что-то подкрутил, присел на минуту, пот со лба стряхнул, окинул взглядом поле… И по привычке, с тем же прищуром взглянул на небо. Дума его всем ясна: ждали дождя — не дождались. Теперь бы не нагрянул!

Солодун — хлебороб вдвойне: растит и хлеб, и картошку. Второго «хлеба» — картошки — у него 137 гектаров, одним куском от сева до уборки. Один треть совхозного урожая картофеля собирает. Казалось бы, надо еще двух, равных Солодуну, и нет проблем. А тут-то и появляется главная: проще десять механизаторов обучить, чем еще одного Солодуна воспитать. Так и получается, что Солодун и есть главная загадка. С его вечной простотой: работать на земле надо так, как она того требует. С его установкой: не терять ни минуты впустую, даром. Вот и разговаривая, он с некоторым сожалением посматривает на часы: время-то не терпит.

…Позолотит осень деревья — вновь спешит Солодун на поле. Август — сентябрь — время благодатной осенней вспашки земли, когда она сухая, мягкая, «пухкая, как подушка». А если потеряешь время — уже не жди высоких урожаев: пойдут по полю крупные, большие глыбы — где там земле-матушке дышать? И надо видеть, как стоит Николай Иванович на поле. Боишься его в те минуты окликнуть, словно красоту вспугнешь. И как тут не вспомнить кем-то сказанные слова, что поле для Солодуна все равно что ребенок малый. Также холит его и лелеет, также болеет за него. Мягкий человек Солодун…

Да, земля держится на людях, на их целеустремленности, трудолюбии и хозяйской мудрости. Земля сильна людьми, а они землей. Зависимость тут прочнейшая. Вот тот же Солодун — основательный, рассудительный, неторопливый. Встретившись с ленью, небрежностью, равнодушием, вспылит, разгорячится и долго переживает. А когда в совхозе обсуждали кандидатов на Государственную премию, мнение было единым: Солодун — первый претендент. Верно, многие в «Красном Октябре» добиваются высоких результатов и рекордов, по-ударному трудятся. Но ведь всем известно: нет более неравнодушного к земле человека, чем Николай Иванович. Истинно государственный человек он!

Как-то написали о Солодуне очерк. И Николай Иванович там красиво говорит о своей любви к земле, о том, что жизни без нее не мыслит. Если брать по большому счету, в общем-то верно — и любовь к земле, и жизнь иная ему не нужна. Но только после того очерка несколько дней Николай Иванович не мог людям на глаза показаться. Ведь не говорил он никогда таких слов и не скажет. А когда слышит или читает громкие, всенародные признания в любви, становится ему неловко, словно фальшь какую чувствует. Любовь — это чувство глубоко интимное, задушевное, разве можно кричать о нем? Очень смущен был Солодун…

Вспоминаю, как он вел беседу с местными мальчишками. Страда уже спала, наступила передышка. Он их пытает: кто, мол, куда после школы путь держит. Ребята друг перед другом стараются: один хочет стать конструктором ракет, другой — строителем, а третий в моряки собрался. «Эх, милые вы мои мореходы, — сказал Солодун, — у земли есть притяжение, и силу его вы еще испытаете!»

И точно — есть! Хотя когда-то это выражение — притяжение земли — казалось мне красивой выдумкой. Позже поняла — есть оно, это чувство, в жизни. «Оторвался от земли», — говорим мы. Может, и впрямь есть корни, связывающие человека с землей, только невидимые постороннему взгляду? Как объяснить притяжение земли? Лучше расскажу одну историю.

Павел Николаевич Грошев родился и вырос в костромской деревне. Голодное послевоенное детство, уже в тринадцать лет — работник на земле, прошел все ступеньки крестьянской «карьеры» — от прицепщика до директора совхоза. За время его директорства совхоз из стабильно отстающих вышел в передовые, стал одним из сильнейших в области. Что ни показатель — то рекордный. В этом была и немалая заслуга лично Грошева. И авторитет в совхозе завоевал такой, что каждая его просьба законом для всех становилась, и землю хорошо знает и понимает — с детских лет постиг эту науку.

Забрали Грошева на повышение — стал он заместителем председателя райисполкома. Полгода выдержал, дальше — ни в какую: «В хозяйство, и только». Его не отпускают. Ну что это за причина: «По земле соскучился?» Над ним подшучивают: «А здесь что — море?» Но добился Грошев своего. Правда, за настырность ему дали совхоз, куда уже давно не могли подобрать директора. Никто не соглашался идти в «Сидоровский». В двух шагах развернулось строительство Костромской ГРЭС. Кому радость — совхозу помехи. Люди все разбежались: на ГРЭС и квартиры с удобствами, и нормированный рабочий день, и заработки высокие. В общем, куда тягаться отстающему совхозу с такой махиной?

Прошло несколько лет. И хотя ГРЭС все так же в двух шагах и квартиры дает еще быстрее, чем раньше, но «Сидоровский» не узнать. Крепкое хозяйство, прочно развивает свою экономику. Да и многие из тех, кто ушел, вернулись. В общем пришел Грошев, увидел, победил — снимайте фильм о герое?

А знаете, фильмы о таких, как Грошев, снимать обязательно надо. И непременно вникать в азбуку победы. Земля та же, погода погодой, а результат теперь иной. Главное, убежден Грошев, это земля и человек — хозяин на ней. Быть хозяином — это не значит иметь какие-то привилегии. Это прежде всего отвечать. Он не опекал, не заискивал — все отдавал совхозу, людям, земле. Он и жену свою «по знакомству» птичницей устроил («Давай, Нина, действуй. Кто, как не мы, пример должны показать?»). Он требовал, спрашивал, ругался, хвалил, он отстаивал порядок, и прежде всего хозяйское отношение к земле. Сельский житель Грошев, а, не смех ли, забыл, когда по грибы ходил. Кто по грибы, а он по полям: там его находки.

Такая особенность: сельские жители нелегко и непросто «переходят» в горожан. Иные, оторвавшись от родной околицы, теряются, сохнут, как дерево на чужой почве. Так и не став горожанами, они возвращаются в деревню. Этот нелегкий путь обретения через потери проделывают многие. И особенно сейчас, когда говорят об обратной миграции — из города в деревню. Миграция такого рода становится все заметнее. Но возвращаются туда, где порядок, где ценят людей, труд и понимают толк в работе на земле. Возвращаются к таким, как Грошев.

Чем она, земля, привлекательна, что в ней за магнит? Может, пройти по полю, с которым повенчан на радость и тревогу, пройти хозяином и почувствовать свою зависимость от него, а его — от себя? Может, увидеть хлебное поле перед самой жатвой — и нет ничего для Грошева прекраснее этой красоты? Ну а когда в районе работал, разве не ездил по таким же полям? Нет, здесь важно, что в этой красоте его, Грошева, прямой труд заложен. И сколько таких разных судеб, непохожих характеров!

Он всегда есть и будет, хозяин на земле. И он главная надежда и сила. Плохо, когда хозяина нет. Помню: заснеженное поле одного костромского колхоза и комбайн, брошенный в полном боевом снаряжении. Даже приводные ремни при нем. Куда он теперь, после такой зимовки? Комбайн виден каждому жителю деревни Татьянино, но не нашлось в ней ни одного человека, кого бы встревожила такая бесхозяйственность. Как такое случилось? Ведь и это тоже современная деревня.

Или вот центральная усадьба вологодского колхоза «Россия». Стоит она на холме, и, куда ни глянешь окрест, привольно раскинувшиеся поля. А совсем недавно иной вид открывался: островки с кустарниками и деревцами. В Нечерноземье не встретить простора, раздолья алтайских или ростовских степей. Мелкоконтурно оно, нечерноземное поле. Например, все вологодское поле — это 135 тысяч кусочков, каждый по пять гектаров, а между ними леса, рощи, болота. Границы полей расширяют мелиораторы, наступая на болота, мелколесье, реконструируя и саму землю: в четыре раза щедрее обыкновенного мелиорированный гектар. Обновленные угодья — золотой фонд земледелия. И порадоваться бы простору полей вологодской «России» — больше половины пашни теперь входит в золотой фонд, но не получается радости. Золотой, да не тот: по стоимости, не по результату. Урожаи здесь получают по 14 центнеров с гектара: на богаре и то выше намного. Отчего? Да от элементарной бесхозяйственности. Удобрений внесли в десять раз меньше нормы, землю не берегут. То, смотришь, через недавно реконструированное, совсем еще не окрепшее после «операции» поле колхозный пастух глазом не моргнув гонит стадо. Или тракторист, выбрав путь покороче, ведет трактор прямо по пашне. Нет в колхозе хозяина! Нет человека, за землю болеющего!

Или поди разберись теперь, кто придумал «неперспективные деревни», и разлетелось это выражение по всей России, а вслед за ним — и жители из этих деревень: кто захочет жить без перспективы? И, минуя неясные, будущие перспективные большие поселки, ушли в город. Но умные руководители, настоящие хозяева, и тогда, когда все кричали о перспективах, делали по-своему, понимая, что модное поветрие пройдет, а жизнь, как говорится, есть жизнь. Им не изменило видение реальности, и они, на свой страх и риск, обходили решения, которые потом получили характеристику поспешных… Потому что не надо забывать о законах земли. Совсем не случайно раскиданы деревеньки вблизи полей: работа — дом не должны разделяться десятками километров бездорожья. Все связано с землей, с природой, это естественное течение жизни. Нет, не терпит суеты служение земле! Здесь, как сказал Грошев, надо сто раз отмерить, прежде чем решиться на какой-то кардинальный перелом. И это не есть консерватизм. Как и поспешность не есть проявление современного стиля работы на земле. Незнание земли, легкомыслие — все это потом возвращается печальным бумерангом. (Поучительный урок преподнесла земля тем же костромичам. В колхозе «Сандагорский», как следует не изучив, не рассчитав, взяли да и осушили всю пашню. А через два года пришлось сюда воду вести — безжизненной стала земля.)

Или вот мелькают на наших нечерноземных дорогах, а еще больше — на проселках деревушки, при взгляде на которые сразу понятно: живут здесь никак не работники. Точно, несколько стариков, упрямый народ, словно пытаясь переспорить судьбу, доживают здесь свой век. А встречаются и такие, где ни одной души нет. Но колышется море могучих, некошеных трав, давно не знавших косы, огороды, окруженные старыми березами и заросшие бурьяном да крапивой, запущенные сады, а ведь все это земля, облагороженная вековой заботой человека, богатая, щедрая.

Растет с каждым годом и это «поле» — уже больше 200 тысяч гектаров вот таких земель набегает по Российской Федерации, а мы отвоевываем плацдармы у болот… «Берегите, храните, как зеницу ока, землю», — говорил Ленин. Нет, пока плохо бережем!

Продовольственная программа СССР — это комплекс мер, сведенных воедино и направленных на подъем всего нашего сельского хозяйства, нашей деревни, и конечно же нечерноземной зоны. Сама по себе программа не есть панацея. Без приложения конкретных больших усилий каждого из нас, без умения толково распорядиться средствами, отпущенными на развитие села, богатствами земли, программа ничего не решит. И потому с особой силой возрастает роль хозяина на земле.

Уходят поспешные моды и течения, а традиции остаются. Всегда сельский житель был человеком действия. Всегда дом и подворье — негромкое, но надежное место, где воспитывается привязанность к родному порогу, семье, околице, земле, трудовому коллективу. Всегда самый неуважаемый человек в деревне — тот, кто нерадив и относится к работе с прохладцей. И всегда — огромное уважение к настоящему хозяину, радетелю земли. Он не поддастся суете, он не поленится, сто раз отмерит, сделает все по совести. Он-то не подведет!






«Опять она, родная сторона,
С ее зеленым, благодатным летом…»
(Н. Некрасов)


Нива золотая


Звучит в Нечерноземье шумный язык посланцев всех братских республик: работают на новгородской земле белорусы, на владимирской и ивановской — узбеки


Запах хлеба плывет, пьянит, наполняет ощущением праздника…


«В очарованье русского пейзажа
Есть подлинная радость, но она
Открыта не для каждого и даже
Не каждому художнику видна».
(Н. Заболоцкий)


Позади — горячие дни уборки. Теперь — домой…


«Чародейкою зимою
 Околдован, лес стоит…»
(Ф. Тютчев)


Новое село.
Многое связывает человека с землей, на которой он живет. Но прочнее всего — дом… Совхоз «Искра» Солнечногорского района Московской области


Василий Песков
ДИКИЙ МЕД


Очерк

Худ. А. Кретов-Даждь

Цветные фото автора


Нас трое. На трех лошадях. Путь недальний, но и не близкий — километров за восемнадцать от деревни Максютово на реке Белой. Понятие «медвежий угол» для этих мест характерно не только в образном смысле — конный след по росной траве пересекают медвежьи следы. Лошади фыркают, поводят ушами, но люди спокойны, хотя ружьишко на всякий случай висит у Заки за плечами.

У нас, троих, и у медведя, которого мы не видим, но который нас может видеть, цель одинакова: добыть дикий мед из дупел, скрытых в первобытных здешних лесах. Конкуренция давняя, тысячелетняя. Название «медведь» дано человеком лесному зверю за постоянный интерес к меду — «мед ведает».

В большинстве мест медведи исчезли вместе с дикими пчелами. В других (крайне холодных местах) пчелы не водятся и мед медведям неведом. Но есть еще уголок, где сохранились дикие пчелы, сохранились медведи и сохранились люди, ведущие промысел меда.

Вот они передо мной покачиваются в седлах, последние из могикан-бортников. К седлу у Заки приторочен топор, дымарь, снаряжение для лазания по деревьям, два чиляка — долбленки из липы для меда. Все аккуратно подогнано, всему свое место, и только изредка при подъемах и спусках ритмично, в такт ходу лошади стукает деревяшка о деревяшку.

Едем вначале по сеновозной дороге, по полянам, уставленным копнами, потом по узеньким тропам и, наконец, лесной целиною. Передняя лошадь раздвигает густые травы в подлеске, и временами кажется: мы проплываем по зелени — видны лишь головы лошадей и головы всадников.

Вот, наконец, перед нами первое бортное дерево — большая сосна, стоящая у ручья над джунглями дудника и малины. Заки обращает мое внимание на клеймо — «тамгу». Заплывший, топором рубленный знак говорит о том, что дерево принадлежит бортникам деревни Максютово, а специальное добавление к знаку — свидетельство: владеет бортью Закий Ахметович Мустафьин.

На длинной привязи лошади пущены в стороне попастись. А мы приступаем к ревизии борти. Заки проверяет свой инвентарь и, охватив сосну длинным ремнем кирамом, подымается по стволу. Носками ног Заки безошибочно и быстро находит в сосне идущие кверху зарубки, а продолжением рук служит ему плетеный ремень. Взмах — и обнявший сосну кирам взлетает выше, еще один взмах, еще… Об этом дольше рассказывать — Заки уже у цели, на высоте примерно двенадцати метров! Петлю он замыкает узлом — ременный круг выше пояса подвижно соединяет его с сосной. Еще одна операция — укрепить на сосне приступку для ног. Цирковая работа! Справа, огибая ствол дерева, надо кинуть веревку и поймать ее, слева. С третьего раза этот трюк Заки удается. Знак рукою напарнику — и на транспортной, от пояса свисающей веревке вверх поплыли дымарь, топор и сетка для головы. Все это сделано в три минуты, не больше. Теперь Заки одевает на голову сетку, быстро вскрывает борть, с веселым приговором «Предупреждаю…» пускает в дупло пахучее облачко дыма.

Пчелы, уже готовые зимовать, очень свирепы. Но для существ, живущих по законам инстинкта, дым означает лесной пожар, что надо без промедления спасаться. Это знали еще пещерные люди, поднимаясь к пчелиным дуплам с пучками горящего мха. Теперь же в руках у Заки железный дымарь…

— План выполнили. А сверху плана ничего нету! — кричит он с дерева.

Это значит, что пчелы заготовили меда без большого запаса, килограммов десять — двенадцать. Меда хватит лишь самим на зимовку. Такие запасы бортник трогать не должен. Заки приводит в порядок все входы в борть, приводит в готовность «автоматику» против медведей и спускается вниз.

И вот все снаряжение в походном состоянии. Три низкорослые лошаденки снова несут нас по дикому горному разнотравью.

Заки все борти свои (их сорок) знает так же хорошо, как семерых детей своих.

— Вот тут пчелки с нами, пожалуй, поделятся, — говорит он гадательно возле третьей по счету сосны с фамильным клеймом.

Опять почти цирковые приемы влезания к борти. Дымарь в руке, неизменная шутка — «Предупреждаю!..» и голос: «Давай чиляк!» Напарник Заки, Сагит Галин, быстро цепляет к висящей веревке липовую долбленку, и я вижу в бинокль подробности изымания меда из борти. Деревянным ножом Заки ловко срезает висящие языки сотов и кладет их в чиляк. Движения ловкие, точные. Время от времени от хозяев дупла надо обороняться дымом, надо мокрой тряпицей, висящей у пояса, вытирать руки…

— Двенадцать — им, двенадцать — нам! — весело, как рыболов, поймавший хорошую рыбу, балагурит Заки, и тяжелый чиляк плывет на веревке к земле.

За день мы успеваем проверить шесть бортей и возвращаемся уже в сумерки. Четыре чиляка полные меда, по два за седлами у Заки и Сагита мерно качаются над дорогой.

В гриве своей спокойной кобылы я замечаю пчелу. Раздраженная, видимо, запахом пота, пчела ужалила лошадь, и это ей стоило, жизни — хрупкое, уже засохшее на ветру тельце.

— Заки, почему она темная, почти черная?

— А потому, — отвечает едущий первым Заки, — что это «бурзянка» — дикая лесная пчела. Она сохранилась только в Башкирии, и только у нас, в Бурзянских лесах.

Добыча меда и воска — древнейший человеческий промысел. Можно представить одетого в шкуры далекого нашего предка, на равных началах с медведем искавшего в лесах желанные дупла. В отличие от медведя человек понял, что увеличит шансы добытчика, если будет выдалбливать дупла (борти) в деревьях, — охотник за медом сделал полшага к занятию пчеловодством.

Бортничество в богатой лесами Руси было делом повсеместно распространенным. Главной сладостью до появления сахара у человека был мед. Свет до появления стеарина, керосина и электричества давали лучина и восковая свеча. Мед и воск древняя Русь потребляла сама в огромных количествах. Мед и воск наравне с мехами служили главным предметом экспорта из Руси. «Бортные урожаи» особо были богаты в лесах Приднепровья, Десны, пограничных со степью лесах по Оке, по Воронежу, Сосне, Битюгу, Усманке.

С приходом в леса дровосека бортник вынужден был, спасая дупла, вырезать куски вековых сосец и вешать дуплянки в спокойных местах. Отсюда был один шаг уже и до пасек — дуплянки свозились поближе к жилью либо в особо благоприятные уголки леса. Пчелы были теперь под присмотром — медведю и лихоимцу уже не просто было ограбить дупло. Но скученность пчел порождала у них воровство и болезни, сильно сузила площади медосбора. При этом колода на пасеке оставалась по-прежнему диким дуплом — вмешаться в пчелиную жизнь было никак невозможно. Изымая мед из дуплянок, человек разрушал соты, пчелиные семьи при этом гибли.

Нынешний рамочный улей появился в 1814 году. Это было великое изобретение «великого пасечника» Петра Ивановича Прокоповича. (В деревне Пальчики на Черниговщине Прокоповичу поставлен памятник.) Рамочный улей позволил проникнуть в тайны пчелиной жизни, позволил оказывать пчелам помощь (временами они в ней нуждаются). Резко увеличивая продуктивность пасек, улей повсеместно и быстро стал вытеснять дуплянки. Пчеловодство сегодня — это царство ульев.

Улей, совершенствуясь непрерывно, в принципе оставался таким же, каким был предложен Прокоповичем. Но от борти, «вписанной» в первобытную жизнь леса, улей отличается так же, как первобытная охота от стременного животноводства. И потому не чудо ли нынче встретить в лесу охотника за диким медом?! Такого же охотника, каким был он тысячи лет назад.

Почему древнейший человеческий промысел сохранился в Башкирии и нигде больше? Этому есть причины. Первая из них — особые природные условия, обилие липовых и кленовых лесов — источника массовых медосборов. Второе — башкирские леса до недавних времен оставались нетронутыми. Местное население земли не пахало, занимаясь лишь кочевым скотоводством, охотой и сбором меда. Лес для башкира был убежищем и кормильцем. И пчелы в нем — едва ли не главными спутниками жизни. Полагают даже, что слово «башкир» («башкурт», «баш» — голова, «курт» — пчела) следует понимать как «башковитый пчеловод». Таковым башкир и являлся всегда.

Во многих исторических документах и в записях землепроходцев рядом со словом «башкир» непременно находишь слово «пчела». «А кормит их мед, зверь и рыба, а пашню не имеют» («Книга Большому чертежу», 1627 год). «Едва ли сыщется такой народ, который бы мог их превзойти в пчелиных промыслах… Редко можно было тут видеть такую сосну, около которой бы не жужжали толпы медоносных пчел. Были башкиры, у которых тысячи по две бортей». То есть по две тысячи дупел, разбросанных там и сям по лесам. Разбросанность обеспечивала максимальные медосборы и, конечно, сохранность лесного богатства — при набегах такую «пасеку» не ограбишь. Что касается сородичей, то строгие племенные законы повсюду остерегали покуситься на борть, помеченную «тамгой» соседа. (На Руси разорение борти каралось штрафом в «четыре лошади или шесть коров», а в Литве — смертной казнью.)

Бортное дерево для башкира было мерилом всех ценностей. Оно кормило несколько поколений людей, переходя от отца к сыну, от деда к внуку. За бортное дерево можно было выменять ценной породы лошадь, бортное дерево было лучшим подарком другу. «Счастливые борти» (дупла, где пчелы селились охотно), как корабли, имели названия. Стоят и поныне в лесах по-над Белой борти «Бакый», «Баскура», «Айгыр каскан», выдолбленные еще в прошлом веке.

Каждая борть в урожайный год давала до пуда ценнейшего меда. Мед был «валютой» башкирского края. Зимой охотник промышлял в лесу зверя, летом он промышлял мед.

Массовая распашка земель и сведение лесов в Башкирии начались поздно (сто с небольшим лет назад). И это продлило сохранность древнего промысла. Но бурная перестройка векового уклада жизни коснулась и старинного пчеловодства. Лишь с запозданием, но почти всюду охотник за медом превращался в пасечника, собирая сначала в единое место колоды и меняя их постепенно на ульи.

И все же остался в Башкирии островок древнейшего промысла. В глухих поныне, почти бездорожных отрогах Уральских гор леса сохранились нетронутыми. Сохранилась и черная лесная пчела, жизнеспособная, трудолюбивая, выносливая. В 1958 году природная зона обитания пчелы была объявлена заповедной. Бортничество стало и поощряться, и изучаться. В заповеднике работают лесники-бортники. Есть по здешним глухим деревням еще и любители древнего промысла. Дома у них — пасеки, но три раза в год — зимой, весной и под самую осень — седлают они лошадей и только им известными тропами направляются в лес.

Во дворе у Заки листаем пожелтевшую книгу прошлого века о башкирах и бортничестве. Сравниваем инструменты и снаряжение, какими мог пользоваться прадед Закй, и нынешние. Все — ремешки, деревяшки, железки — одинаково по конструкции и названию. От современной жизни для бортного дела Заки приспособил лишь кеды, в них по деревьям лазать удобней, чем в шерстяных носках.

Строительство борти начинается с поиска подходящего дерева. В старой книге написано: «Увидев хорошую сосну, башкир немедленно вырезает на ней «тамгу» — эта сосна моя». Так же поступит бортник сегодня.



Сосна должна быть достаточно толстой (около метра диаметром). Очень желательна близко вода, очень важно, есть ли вблизи поляна с лесным разнотравьем и каков рядом лес. Есть и еще какие-то тонкости, известные разве что пчелам, ибо заселяют они лишь треть приготовленных бортей, упорно предпочитая одни («счастливые») и оставляя другие осам и паукам.

Долбится борть на высоте от шести до двенадцати метров. Сначала бортник вырезает в дереве неширокую щель и потом уже специальными инструментами выбирает дупло высотою около метра, довольно просторное, но не грозящее дереву переломом. Внутренность борти тщательно зачищается круглым стружком и специальным хороших размеров рашпилем с рукояткою, как у лопаты. Леток для пчелы прорубается сбоку, а щель закрывают деревянной заслонкой, подгоняют ее со всей тщательностью — в дуплах пчелы переносят суровую зиму.

После этого борть оставляют сушиться. И только через два года ее можно готовить к заселению пчелами. Подготовка эта, как мог я понять со слов увлеченного делом Заки, похожа на подготовку к очень серьезной рыбалке. Тут нет несущественных мелочей. Бортник в этот момент не работает — священнодействует! Лошадь привяжет он в стороне от сосны, чтобы не было запаха пота. Одежда тоже не должна иметь пугающих запахов. (Заки: «Коровьего масла в это время не ем».) Очистив борть от всего, что могло появиться за время сушки, Заки натирает ее изнутри ольховыми или осиновыми листьями. Ставит внутри из жердочек крестовину — опору для сот и кленовыми шпильками укрепляет «приманку» — полоски вощины или сухие соты. Оформив как надо леток, он тщательно закрывает заслонкой большую щель, для утепления накрывает заслонку «матрацем», похожим на банный веник, и заслоняет сверху еще горбылем. «Борть должна быть теплой, сухой, но иметь хорошую вентиляцию». В совокупности все это пчелы оценят сразу, как только борть обнаружат. Принудить их к выбору бортник не может. Его дело теперь — ожидание.

Роение пчел в Бурзянских лесах начинается в жарком июне. Семья с молодой маткой остается в дупле. А старая с роем взмывает над лесом и в поисках нужного ей жилья может лететь до пятнадцати километров. Высокие бортные сосны сверху очень заметны, — и пчелы-разведчики не упускают возможности обследовать все, — что увидят.

В середине лета, объезжая участок, бортник с волнением приближается к «новостройкам». И сердце его счастливо бьется, если сверху он слышит приглушенный пчелиный. гул. В июле главный взяток — с цветущей липы. Июльский день буквально год кормит. Работая по семнадцать часов в день, дикие пчелы за сезон могут припасти в борти до двенадцати килограммов меду.

О том, что в борти кипит работа, известно становится не только тому, кто оставил клеймо на сосне. Свои клейма когтистой лапой ставит на дереве и медведь. Чутким ухом косматый любитель меда нередко ранее человека берет на контроль пчелиную семью. Конкурентами бортника могут стать муравьи, способные (окажись поблизости их муравейник) понемногу, но неустанно «чистить» борть. Среди любителей меда числятся также куница и дятел. За долгие времена эта пара приспособилась действовать сообща. Дятел настойчиво долбит доску над щелью, но пасует, обнаружив под верхней крышкой утепляющий «веник». За работу теперь берется куница, перегрызая мелкие ветки, а далее снова дело за дятлом.

Разумеется, бортник придумал немало хитростей уберечься от конкурентов. Помимо беспощадной войны с медведем (теперь заповедник эту войну ограничил) у борти ставится много упреждающей грабежи «техники». Возможно, не самое эффективное, но занятное и древнейшее средство прогнать медведя — тукмак — висящее на веревке у борти бревно. Оно мешает медведю орудовать, и он его раздраженно пихает, но чем сильнее бревно он толкнет, тем больнее, качнувшись, оно его ударяет. Сами пчелы, не щадя жизни, защищают свое богатство, выступая союзником человека, который потом забирает добычу, попугав пчел дымком.

Вскрывая перед осенью борть, сборщик меда видит в дупле висящие языки сотов — мед и воск. Того и другого пчела запасает с излишком, «зная», что капризы погоды могут сделать следующее лето неурожайным. Этот излишек бортник и забирает.

Борть служит обычно долго, так долго, как может стоять сосна, часто больше ста лет. Примерно раз в десять лет борть очищается, сушится и, как после постройки, стоит в ожидании новых поселенцев.

Поселяются пчелы также в естественных дуплах. Наибольшая радость обнаружить в угодьях такое дупло. Бортник его не коснется и будет беречь пуще глаза, ибо хорошо знает: ничем не нарушенный ход дикой жизни лучше всего сохраняет жизнеспособность пчелы. Дикие дупла — это рассадники бортевых пчел. (В старинной книге читаем: «Заселенная борть стоит рубль, семья-дичок — шесть рублей».)

Качество меда в диком дупле и в борти вряд ли разнится. Но мед, привезенный из леса и полученный около дома, Заки различает: «Я сразу скажу: это — с пасеки, а это — из борти. Мед из улья мы спешим откачать, а в борти мед вызревает, к тому же он смешан с пергою. И в этом двойная его целебность — нектар и пыльца…»

— Борть человека переживает, — задумчиво говорит Заки, вынимая самодельным пинцетом занозу из пальца. — Мы с вами сегодня ели мед из борти, которую сделал мой дед. Счастливая борть! Отец говорил: «Эту борть береги всеми силами». Даже в письмах с войны спрашивал: «А как там борть у поляны Буйлау?»

Отец Заки до конца войны не дожил четырнадцати дней. Похоронен в братской могиле где-то в Германии. Сыну в том давнем апреле было тринадцать — самое время учиться бортному делу. В последнем письме отец, как будто предчувствуя смерть, написал: «Мои инструменты — теперь твои. Пользуйся. Бортное дело даст тебе силу и радость».

Все так и вышло в жизни Закия Мустафьина. На армейском призывном пункте положили в руку ему железку, сказали: сожми. Сжал — удивились, думали, неисправен прибор. Еще попросили сжать. Расспрашивать стали, откуда, мол, сила. «А я говорю: бортник я, понимаете, бортник — лазаю по деревьям…»

…Радости этого человека можем мы позавидовать, представив его на лошадке, идущей с горы на гору, по лесу, звенящему птицами, пестрому от цветов, гудящему пчелами.

Профессия бортника нелегка, требует смелости, ловкости, острого глаза, хороших знаний природы, силы и страсти, сходной со страстью охотника. Заки это все в себе сочетает, авторитет его в здешних местах высокий, но к прочим его достоинствам надо прибавить еще и скромность. С любовью вспоминает отца, называет других максютовских бортников. Их сейчас шесть. О каждом Заки говорит с удовольствием. Но первым среди мастеров называет живущего где-то поблизости бурзянского бортника Искужу, возрастом близким к столетию. «В девяносто два года он лазил по соснам, как молодой!»

Наш разговор неизбежно касается также и тех, кто должен сменить стариков. Тут Заки долго мнет в пальцах шарик из воска и кивает на сына, с молчаливой улыбкой сидящего рядом.

— Ну, Марат, говори…

Я понимаю, как был бы счастлив отец, если бы сын вдруг сказал, что дорого и ему старинное дело. Марат, однако, по-прежнему улыбаясь, молчит, деликатно не принимая вызов отца поспорить.

— В нашем деле нужен охотник, страсть нужна, — с пониманием и примирительно говорит Заки. — В нашем деле невольник — не богомольник…

Надежды отца связаны с сыном Булатом. Он старший, последний год в армии. Пишет, что борти видит во сне и что даже на чемодане вырезал бортевой знак.

— У Булата дело пойдет. Тоскует… А я понимаю, что значит тоска по лесу…

Из этого разговора я понял: «проблема кадров» для продолжения промысла существует. Это заботит Закия Мустафьина, это забота всего заповедника, забота выходит и за пределы бурзянских лесов. И не с меркою только ценности меда из борти следует подходить к делу. Оно касается ценностей более значительных.

О многом в древней жизни людей мы судим по «черепкам», раскапывая в земле и в книгах свидетельства о былом. Островок же бортничества в Башкирии — не черепок былого, не полустертая надпись на камне о древнейшем из промыслов — живое дело, дошедшее из глубин времени! Целый, без трещин сосуд народного опыта и вековой мудрости! Бурзянский девственный лес — единственное в стране место, где под гул высоко пролетающих самолетов человек вершит старинное дело так же, как вершил его предок еще при жизни мамонтов. Всеми доступными средствами промысел надо поддержать. И не сделать при этом ошибки.

От одного вовсе не глупого человека я услыхал: «Надо им труд облегчить. Придумать, скажем, подъемник. Что же они лазят по соснам, как обезьяны». Сказавший это имеет к данному делу служебное отношение. И будем надеяться, эти заметки его образумят. Оснащать бортевое дело подъемниками или другим каким механизмом все равно что лошади «для облегчения» вместо ног попытаться приделать колеса. Лазанье по деревьям настоящего бортника не тяготит, как не тяготит альпиниста лазанье по горам, а охотника — по болотам. Это спорт для него, и удаль, и способ сберечь здоровье до конца жизни, как правило очень долгой. Помочь промыслу надо мудро и осторожно, всячески поощряя местных людей его продолжать, приобщая к нему не пришлого человека, пусть и с пчеловодным образованием, а местного парня, с детства знакомого с дикой пчелой. И если уж говорить о помощи бортнику, то непременно нужна ему обыкновенная лошадь, нужно доброе к нему отношение и поддержка в его заботах. Нужна такая же мудрость, какой обязаны нынешним процветанием чеканщики селения Кубани и живописцы- селения Палех. Не меньшая.

Заинтересованность наша в бурзянском бортничестве должна подкрепляться еще и тем, что только в здешних лесах сохранилась дикая лесная пчела, не подпорченная повсеместной гибридизацией с южными формами пчел. На всем земном шаре только «бурзянка» способна переносить суровые зимы с морозами в пятьдесят градусов и все другие невзгоды жизни в дикой природе. Для пчеловодства «бурзянка» — величайшая драгоценность, надежный страховой материал в селекции, веками проверенный генофонд.

Таким образом, ценность, как видим, двойная — и «сосуд» и его содержимое. Не расплескать бы, не уронить, не кинуть как устаревшую вещь на свалку — потомкам пришлось бы бережно собирать черепки…

Такие дела и заботы в «медвежьем углу», в бурзянских лесах… Живо сейчас представляю себе этот лес. Выделяются высокие сосны с «тамгой»… Если Булат Мустафыш уже вернулся в родную Деревню, представляю его нетерпение проехать с отцом по лесу. Представляю долгие вечера в деревянном уютном доме. Булат рассказывает о службе, отец — о новостях леса. На столе большой самовар, коржи с сушеной черемухой и, конечно, посуда с мутноватым («пыльца и нектар вперемешку») бортевым медом. В такое время особо приятна беседа о лете, которое было, и о том, которое будет.



Пейзаж бортных лесных угодий


Медовая поляна


Бортник на дереве


Медовые соты


Игорь Фесуненко
ИЗ ТЬМЫ ВЕКОВ И ДО НАШИХ ДНЕЙ (Лиссабон и лиссабонцы)


Очерк

Худ. А. Кретов-Даждь

Цветные фото автора

Старинные гравюры подобраны автором


Из тьмы веков

Поездка по такому городу, как Лиссабон, — это путешествие не только в пространстве, но и во времени, о скоротечности которого напоминают на каждом шагу неожиданные реликты прошлого: древняя «Испано-сюиза», пытающаяся обогнать юркий «фиат»; рельсы конки, вдруг проступившие сквозь свежий асфальт; бывший керосиновый фонарь, переделанный в электрический; монументальный, как банковский сейф, почтовый ящик, воздвигнутый на тротуаре еще во времена дилижансов и оказавшийся сейчас по соседству с автоматическим «драйв-банком», где можно получить деньги или сделать вклад на свой текущий счет, не выходя из автомобиля. Такие курьезы можно, впрочем, встретить в любом европейском городе, но в Лиссабоне они касаются не только архитектурных стилей или автомобильных марок. В Лиссабоне вы ощущаете дыхание прошлого, буквально попираете ногами памятники давно ушедших эпох. Тех, кто недоверчиво улыбается, читая эти строки, стоит пригласить на знаменитую лиссабонскую Руа-да-Прата — Серебряную улицу, заполненную мануфактурными лавками. Это одна из трех основных торговых улиц, выходящих на площадь Коммерции, что на берегу Тежу. Когда туристы бродят по ней в поисках недорогих сувениров и подходят к улице Консейсао, мало кто из них подозревает, что под ногами у них развалины римских бань, построенных предположительно во времена Тиберия, в I веке до нашей эры. В городе есть и другие памятники римской эпохи. Самый наглядный и впечатляющий находится неподалеку отсюда, между петляющими по склонам холма Сан-Жорже улочками Сан-Мамеде и Саудаде: это римский театр Нерона.

Когда и кем был основан Лиссабон, сказать трудно. Первые страницы его истории безвозвратно утеряны во тьме веков. Как утверждают легенды, его основателем был Одиссей — Уллис, который и дал городу созвучное своему имя: Олисип. Историки предполагают, что он был заложен финикийцами в XII веке до нашей эры. Если такая гипотеза верна, то это означает, что Лиссабон примерно на тысячу лет старше Парижа и на пять веков — Рима. Известно, что Лиссабон завоевывали греки, карфагеняне, римляне. После распада Римской империи сюда пришли племена свевов и вестготов. В XIII веке вся территория Пиренейского полуострова была захвачена арабами и берберами, ну а потом началась знаменитая реконкиста. 25 октября 1147 года Лиссабон был освобожден от «мавров». С этой даты ведет свой отсчет уже гораздо более изученная история города и страны.

Поднявшись на вершину Сан-Жорже, понимаешь, почему древними поселенцами именно здесь было выбрано место для будущего города: Сан-Жорже находится в устье впадающей в океан реки Тежу, и с вершины холма прекрасно видны и река, и окрестные дали. Это давало возможность заблаговременно приготовиться к встрече приближающегося врага. Тежу служила неиссякаемым источником пресной воды и транспортной артерией, ведущей в глубь континента. Столь завидное расположение Олисипа всегда привлекало к нему внимание завоевателей, и поэтому трудно найти другую европейскую столицу, история которой была бы столь долгой и столь многострадальной. Трудно вспомнить другой город, который так часто подвергался бы осадам, пожарам и разрушениям. Но каждый раз город возрождался из пепла еще более прекрасный, чем прежде.

На вершине Сан-Жорже сохранился самый древний городской памятник и самая главная святыня Лиссабона: крепость, которая тоже носит название Сан-Жорже. С этой крепости и следует начинать знакомство с Лиссабоном, подобно тому как осмотр Москвы логичнее всего начинать с Кремля. Но в отличие от Московского Кремля в старой лиссабонской крепости почти нечего осматривать, кроме тщательно отреставрированных стен. Крепость Сан-Жорже пуста и безжизненна, как театральная декорация давно снятого с репертуара спектакля. Но вряд ли найдешь более впечатляющее зрелище, чем вид португальской столицы, открывающийся со смотровой площадки у стен крепости. На первом плане, то есть прямо под ногами, совсем рядом — застывшее буро-красное море черепичных крыш. Крохотные внутренние дворики теснящихся по склонам холма домишек, цветы, вьющиеся по стенам, разноцветное белье на веревках, перекинутых от окна к окну, связки лука за форточкой, кошки, млеющие на разогретых солнцем каменных плитах.

Чуть дальше — городские улицы, неторопливые трамваи, уставленная автомашинами самая большая и самая парадная площадь Коммерции с бронзовым императором Жозе I.

За площадью — серая гладь Тежу, которая, родившись тонким ручейком где-то в отрогах Иберийских гор, на востоке Испании, пересекает весь полуостров, вбирает в себя воды множества притоков и превращается при впадении в Атлантику в широкий и полноводный исток. На другом берегу реки видны окутанные дымом и пылью кварталы фабричных предместий: Алмады, Касильяс, Сейшала, Баррейру. Там уже нет ни памятников знаменитым властителям, ни храмов, вызывающих экстаз у вездесущих туристов. Там кончается экзотика и начинается суровая проза пролетарской жизни: рабочий люд отделен от столицы кордоном реки. Это было удобно: в случае любых «недоразумений» — стачек, забастовок, демонстраций, волнений — войска и полиция могли легко изолировать зараженные «смутой» районы от респектабельных кварталов.



Лиссабон в XVI веке (верхний кадр)

До последнего времени связь между Лиссабоном и его южными рабочими пригородами осуществлялась с помощью паромов и катеров, отходивших от пристани на площади Коммерции. Мост же, соединяющий оба берега, находился отсюда километров за двадцать, в поселке Вила-Франка. Лишь в августе 1966 года был открыт гигантский подвесной трехкилометровый мост, переброшенный в Алмаду прямо из центра города. Он был угодливо назван именем диктатора Салазара, но после победы апрельской революции 1974 г. его переименовали в мост имени 25 апреля. Строил это сооружение консорциум, в котором главные роли играли американская монополия «Юнайтед Стэйтс Стал», шведская «Моррисон Кнудсен» и португальская «Сорефаме». Движение по мосту платное, но гигантские зарубежные кредиты, полученные в связи с его строительством, могут быть погашены, как полагают, только в 1987 году.

За мостом вскоре начинается океан. Поэтому прервем созерцание лиссабонской панорамы, открывающейся с вершины холма Сан-Жорже, и отправимся вниз, к центру, по узким улочкам Алфамы. Тут-то и начнется наше путешествие через века и эпохи.

Алфама

Это самый древний городской квартал. Сложился он в конце первого тысячелетия нашей эры, когда Лиссабон уже был завоеван арабами. Конечно, не сохранилось здесь строений тех далеких времен, если не считать небольших фрагментов воздвигнутой между X и XII веками мавританской крепостной стены. Они сейчас либо, закрыты со всех сторон строениями, либо использованы как надежная опора при сооружении храмов, дворцов и более поздних городских стен. Найти древнюю кладку поэтому непросто. Но вот вы попадаете на узкую, как горное ущелье, улочку Жудиария, совсем рядом с рекой и портом. В этой всегда погруженной в тень каменной щели правая стена была воздвигнута из светлого камня почти тысячу лет назад! В ее толще на двадцатиметровой высоте вы увидите два узких и высоких готических окна, Они прорублены пять веков спустя.

Но впрочем, там, в Алфаме, как-то не тянет рассматривать древние архитектурные детали, потому что это, пожалуй, единственное место в Лиссабоне, где вы с первых же шагов по каменным плитам и длинным ступенькам, ведущим сюда либо сверху, от Ларго-да-Граса, либо снизу, от набережной порта, погружаетесь в неторопливо-размеренную, гостеприимно-благодушную, товарищески уважительную атмосферу, которая царит в этих кварталах, где живут портовые рабочие, мелкие чиновники, моряки, грузчики, торговцы, учителя, водители, художники и ремесленники, торгующие своими сувенирными изделиями у входов в рестораны или на смотровых площадках. В Алфаме вы так тесно общаетесь с лиссабонцами, словно входите в их дом.

Алфама — это петляющие по склонам Сан-Жорже улочки-щели, где можно одновременно коснуться руками стен двух стоящих напротив друг друга домов. Это дикий виноград и плющ, вьющиеся по древним камням, старинные фонари, раскачивающиеся на сквозняках, шелестящих по каменным коридорам.

Алфама — это уличные торговцы, раскинувшие свой нехитрый товар на циновке, брошенной на мозаичный тротуар. И копающиеся, не теряя достоинства, в этой пестрой горе тряпья в поисках блузки или лифчика нужного размера две-три Марии из соседнего дома. Обязательно Марии, ибо в Алфаме всех женщин почему-то зовут именно так. И пока Мария-Граса рассматривает чулки, а Мария-Анна прикидывает пояс (не узок ли?), Мария-Амелия примеряет юбку прямо на джинсы и, постанывая от усилий, безуспешно пытается застегнуть молнию на могучем своем бедре.

Алфама — это торговки рыбой, расположившиеся в переулке Сан-Мигель в тупике Посиньо, горластые и веселые. Каждая во весь голос пронзительным речитативом доносит до всех обитателей Алфамы так называемый «прегон» — куплет собственного сочинения, в котором превозносятся неоценимые достоинства ее форели, лингуадо или мерлузы, ее креветок, лангостин и гамбаш.

Алфама — это маленькие окна и двери, распахнутые на улицу, это старушки в черных платьях, присевшие на камни у входа. Это клетки с крикливыми канарейками, висящие за окном рядом со связками лука. Это соседки, обсуждающие свои дела из окна в окно через улочку прямо над головами прохожих. Это звонкий смех путающихся под ногами детишек, синие всполохи телеэкранов, издающих одну и ту же музыку за каждой дверью и за каждым окном.

Алфама — это вечная нехватка воды в кранах (если они, эти краны, есть), и поэтому в любое время дня вы обязательно увидите девушку, женщину или старуху, несущую ведро или бак с водой. Это вечный, никогда не затихающий женский круговорот у лавадо-урос — водоразборных колонок, установленных чуть ли не во времена реконкисты. За пользование ими хозяйка платит четыре эскудо в день, и помимо воды, помимо возможности выстирать белье прямо здесь, на улице, в специально сооруженных для этого цементных ваннах-«танках», алфамские Марии бесплатно получают возможность посудачить во время стирки, пожаловаться на дороговизну, на жару, на сердечные неурядицы, на жестокость домохозяина, который после рождества вновь собирается повысить квартирную плату.

Алфама — это дымок над жаровнями, где потрескивают каштаны. Это запах подрумянившихся на огне сардин, кислый душок сыра и пряный аромат дешевого вина, источаемый громадными черными бочками. Это дым сигарет и стук костей домино в микроскопических барах, которые ютятся чуть ли не в каждом подъезде. В них по вечерам собираются все жильцы этого дома, кроме тех немногих, кто не любит домино, а телевизор предпочитает смотреть в одиночку.

Первый раз, помнится, шел я по Алфаме не без некоторой настороженности. Мне казалось, что вот-вот меня должны окликнуть, остановить, спросить: «Кого вы, сеньор, собственно говоря, ищете здесь?» Но вскоре я понял, что никто таких вопросов никому здесь не задает: эти люди, во-первых, привыкли к праздношатающимся туристам, а во-вторых, обладают счастливым даром безмятежного сосуществования с кем бы то ни было. Если с ними не заговорить, они не обращают на вас никакого внимания. Если спросить о чем-нибудь, вам ответят, а нужно — и помогут. Но сделают это спокойно, с достоинством, без суетливой угодливости и не делая никаких намеков на какое-либо вознаграждение за услугу.

Алфама — это гигантское общежитие, нечто напоминающее исполинскую коммунальную квартиру, но без скандалов, без мучительного дележа газовых плиток и споров об оплате за электроэнергию. Алфама — это гордая бедность без приниженности, умение довольствоваться малым, Алфама — это улицы, где нет ни служебных, ни. личных машин хотя бы потому, что по этим улицам нельзя проехать даже на мотоцикле. И если кому-то удается скопить денег на новый комод, кровать или диван, то эту обновку будут нести на руках через все эти каменные лестницы и закрученные вензелями переулки, обязательно извиняясь за нарушение привычного ритма жизни, за беспокойство, причиняемое соседям кроватью, которую невозможно было развернуть в тупике Святой Елены и которую поэтому пришлось поднимать в комнату на третий этаж через окно. Впрочем, бог с ней, с кроватью. А вот сколько доброжелательного веселья и всеобщих хлопот вызывает свадебное шествие! Именно шествие, а не езда на увитых лентами лимузинах. Когда счастливые новобрачные поднимаются с набережной по улице Сан-Педро или спускаются с Ларго-да-Граса на площадь Сан-Мигель, где их ожидают расставленные под единственной в квартале раскидистой пальмой столы, во всех окнах им улыбаются и приветливо машут руками. А дети бегут и впереди и сзади процессии. Туристы щелкают затворами фотокамер. Колокольный звон ближайшей церкви катится по черепичным крышам, как футбольный мяч.

Нигде больше не увидишь в Лиссабоне таких шумных и нарядных празднеств, орошаемых вином, но никогда не омрачаемых скандалами и драками. Нигде больше не встретишь такого обилия домовых «клубов», «ассоциаций», товариществ и кружков — спортивных, культурно-развлекательных, музыкальных или «коммунитарных», ставящих своей целью благоустройство и улучшение условий жизни.

Такова Алфама вот уже десять веков. И видимо, будет такой еще долго-долго. Ведь сумела она отгородиться от городских властей и от воротил домостроительного бизнеса. Предприимчивая энергия градостроителей и хитроумная фантазия архитекторов обходят стороной Алфаму. Почему? Да потому, что, во-первых, ни у кого не поднимается рука ломать и перестраивать этот уникальный городской квартал. А во-вторых, и это главное, трудно здесь строить: тягачам и бульдозерам не преодолеть склонов Сан-Жорже, и разве проложишь здесь, в этих древних стенах, отвечающую современным требованиям систему водоснабжения? Вот и оставили отцы города в покое Алфаму т самый славный и самый удивительный квартал Лиссабона, родившийся тысячу лет назад.

«Похороним мертвых и позаботимся о живых»

В туристских путеводителях и исторических справочниках многовековую историю Лиссабона принято делить на два периода: до и после трагического землетрясения 1755 года. Это была одна из крупнейших в европейской истории катастроф, о которой английская газета «Миррор» писала так: «1 ноября утром около сорока минут десятого город был потрясен подземным толчком неслыханной силы. Его продолжительность была не более шести секунд, но сотрясение оказалось столь сильным, что разрушились все церкви и монастыри города, муниципалитет и прекрасное здание оперного театра. Не было в городе крупного строения, которое осталось бы невредимым. Четвертая часть жилищ была полностью уничтожена, погибли пятьдесят тысяч человек».

Больше всего людей погибло в церквах и храмах, переполненных в этот час утренней мессы, отправляемой в честь «дня всех святых». Среди тех, кто находился в домах, меньше всего пострадали жильцы верхних этажей. Большинство из тех, кто в момент толчка был на первых этажах, оказались погребенными под руинами.

Трагедию усугубили шестнадцатиметровая океанская волна, хлынувшая на низкий берег, и пожары, тут же вспыхнувшие в разных районах города. Воспоминания очевидцев и сохранившиеся документы живописуют картины всеобщего разрушения и ужаса. За первыми толчками последовали новые сотрясения и сдвиги почвы. С первого по восьмое ноября было зарегистрировано двадцать два толчка, уничтоживших все то, что еще сохранилось в первые минуты землетрясения.

О размахе страшного бедствия дают наглядное представление сохранившиеся до наших дней руины храма Кармо в центральной части города. Рухнули своды этого собора, но уцелели стены. Так и стоит с тех пор этот свидетель катастрофы, превращенный сейчас в музей под открытым небом: крыши у собора так и нет. Заплатив сонному служителю несколько монет, посетители обходят скульптуры и надгробия, размещенные между колоннами, рассматривают остатки голубых изразцовых фресок на стенах, каменную резьбу вокруг заложенных кирпичами окон, спугивают бесчисленные стаи голубей, гнездящихся в этих величавых руинах.



Площадь Коммерция в Лиссабоне (XVII в.) — до землетрясения

Но самым зримым напоминанием о трагедии 1755 года служат центральные кварталы Лиссабона: во второй половине XVIII столетия на месте дымившихся руин вырос новый город, построенный по единому плану, в едином архитектурном стиле. От обширной площади Коммерции на берегу реки отходят семь строго перпендикулярных набережной и параллельных друг другу прямых улиц. Они пересекаются под прямым углом восемью столь же ровными улицами. По мере строительства каждую из них заселяло купечество. Причем в строгом порядке, который во многом сохранился до сих пор. И сейчас, скажем, на улице Августа разместились лавки с шерстяной и шелковой мануфактурой, на Серебряной — мастерские чеканщиков по серебру, на Золотой — ювелиров и часовщиков, на улице Башмачников — обувные лавки. Конечно, неумолимый бег времени накладывает свой отпечаток на старый Лиссабон, и сегодня никого не удивляет появление на Золотой или Серебряной улицах баров и кафе, магазинов фототоваров. Вывески могут меняться, старые хозяева уступают место новым, предпочитающим игорные автоматы или лотерейные конторы, но общий архитектурный облик «Байши» не изменился с той поры, когда во второй половине XVIII века город поднялся из руин после землетрясения.

Руководил этими обширными работами глава правительства энергичный и деспотичный маркиз Помбал — доверенное лицо немощного и беспомощного короля Жозе I. Именно Помбал в момент всеобщей паники и ужаса бросил клич: «Похороним мертвых и позаботимся о живых!». Помбал взял в свои руки бразды правления, лично рассматривал и утверждал градостроительные планы, разрабатывал системы налогов и пошлин, взимавшихся для финансирования строительства, жестоко судил казнокрадов и щедро поощрял патриотов. Этим, разумеется, маркиз нажил немало врагов, которые после смерти короля Жозе I отправили его в ссылку. Однако историческая справедливость восторжествовала: именем Помбала названа одна из самых красивых площадей Лиссабона, в центре которой стоит гигантский памятник маркизу, напоминающий издали заплывшую от подтеков стеарина толстую свечку, где фитилем служит черная фигура Помбала.

Памятник воздвигнут на пересечении основных транспортных артерий не только столицы, но и всей страны. С площади Помбала одна автострада ведет на юг, другая — на север, третья — на восток. На запад пути нет, ибо там — Атлантика, и неподалеку от Лиссабона, километрах в двадцати к северу, находится мыс Рока — самая западная точка Европейского континента. Здесь можно посидеть в баре, любуясь величественным маяком, купить сувениры, сфотографироваться и получить диплом, удостоверяющий факт посещения этой экзотической точки континента.

На этом высоком мысу, прислушиваясь к свисту никогда не утихающего ветра, глядя, как разбиваются волны о черные скалы, нетрудно вообразить себе мысли и чувства, которые обуревали пять веков назад португальцев, оттесненных по прихоти истории в самый дальний, угол Европы. Где-то далеко в центре материка, за Пиренеями, за враждебной Испанией, всегда помышлявшей о том, чтобы наложить лапу на эту маленькую страну, мрачное средневековье сменила новая жизнь, вырастали города, прокладывались дороги и торговые пути, процветали ремесла и возникали университеты, дымились железоделательные предприятия и шумели ярмарки. Итальянские города монополизировали средиземноморскую торговлю. Ганза держала в своих руках все торговые пути в Северной и Западной Европе. И никому не было дела до далекой Португалии на самом краю Европы.

Сама судьба толкала португальцев в океан на поиски заморских земель, сначала африканских, а потом «индийских», о богатствах которых ходили фантастические слухи. Зачинателем португальского мореплавания, крестным отцом всех великих путешественников этой страны стал знаменитый инфант дон Энрике, вошедший в историю под именем Генриха Мореплавателя. Он создал первую в истории страны морскую школу в поселке Сагреш в провинции Алгарве, в самой крайней юго-западной точке страны.

Как-то раз попытались мы с оператором Алексеем Бабаджаном снять киноочерк о португальских морепроходцах и Генрихе Мореплавателе. Разыскали памятники и монументы в Лиссабоне, дом в поселке Синеш, где родился Васко да Гама. Но вот от школы в Сагреше никаких следов не осталось. Ничего не уцелело, кроме загадочного памятника — гигантской «розы ветров», сложенной из камней на том месте, где учились морскому делу питомцы Сагреша.

На поиски неведомых земель

Первые экспедиции были робкими: каравеллы осторожно ползли к югу вдоль находившегося в успокоительной близости от родины западного берега Африки. Началось все с захвата португальцами Сеуты в 1415 году. Затем с каждым годом корабли продвигались все дальше на юн. Постепенно успехи придали мореходам уверенности в своих силах, начались более далекие вылазки в океан: острова Мадейра и Порту-Санту, Азорские острова. Все дальше и дальше на юг и на запад уходили корабли. В 1487 году, спустя 27 лет после смерти принца Энрике, Бартоломеу Диаш добрался наконец до крайней южной точки Африканского материка, названной сначала мысом Мучений и переименованной затем в мыс Доброй Надежды. А спустя еще одиннадцать лет легендарный Васко да Гама открыл путь в Индию, бросив якорь в Каликуте 20 мая 1498 года. А дальше были не менее фантастические подвиги: открытие в 1500 году Бразилии Педро Алваресом Кабралом, потом настал черед Восточной Африки, Юго-Восточной Азии. Неутомимые португальские торговцы добрались до Китая и Тимора и прибрали к своим рукам всю торговлю с Востоком. В Лиссабон хлынул поток золота и драгоценностей, пряностей и сладостей, слоновой кости и дорогих тканей. Страну охватила лихорадка. Отправлялись все новые и новые экспедиции. А высокомерная Европа вынуждена была обратить свои взоры к Лиссабону, который стал перевалочным пунктом и одним из самых оживленных портов континента.

Это было время славное и трудное, навсегда вошедшее в историю страны как самая, яркая ее страница. Это было время, когда «мир, — как писал Фридрих Энгельс, — сразу сделался почти в десять раз больше; вместо четверти одного полушария перед взором западноевропейцев теперь предстал весь земной шар, и они спешили завладеть остальными семью четвертями. И вместе со старинными барьерами, ограничивавшими человека рамками его родины, пали также и тысячелетние рамки традиционного средневекового способа мышления. Внешнему и внутреннему взору человека открылся бесконечно более широкий горизонт…»[1]

Памятником той бурной эпохи осталась знаменитая Белемская башня, воздвигнутая в первой четверти XVI века. Она до сих пор высится на набережной Рештело неподалеку от президентского дворца: напоминающее шахматную ладью сооружение размером с пятиэтажный дом, с верхней террасы башни принцессы и фрейлины махали белыми кружевными платочками морякам, уходившим в многолетние плавания. (И столько здесь откипело страданий, столько было пролито слез вослед отходящим каравеллам и галеонам, что долгое время так и называли это место: Прайа-даз-Лагримаш — Набережная Слез.) Но конечно, не только для этой сентиментальной церемонии проводов возникла Белемская башня в устье Тежу: круглые башенки с бойницами напоминают о том, что она должна была защищать от вражеских судов вход в Лиссабонский порт.

Одновременно с закладкой Белемской башни там же, в Рештело, было начато строительство грандиозного монастыря Жеронимуш, которое продолжалось почти целый век. В результате Лиссабон получил, пожалуй, самый яркий и выразительный памятник той эпохи, который сегодня наряду с крепостью Сан-Жорже, Алфамой и площадью Коммерции входит в обязательный ассортимент туристско-экскурсионного лиссабонского меню. Это наиболее типичный образец свойственного только Португалии архитектурного стиля «мануэлино». Если крепости, подобные Сан-Жорже, можно увидеть в Испании, Италии или Франции, то ничего подобного Жеронимушу в других странах — даже в соседней Испании — не найти, ибо, повторяю, «мануэлино» — сугубо португальский стиль, может быть, самый весомый вклад, который сделала эта страна в копилку мировой культуры. Сооружения, воздвигнутые мастерами школы «мануэлино» в XVI — начале XVII века, словно изливают в камне эйфорию, восторг и изумление, охватившие нацию в то время. Под несомненным и очевидным влиянием мавританских, африканских и даже индийских мотивов, наложившихся на еще привычные, традиционные каноны поздней готики, возникали монументальнейшие сооружения, насыщенные всевозможными резными или лепными украшениями, скульптурными группами, фигурами зверей, каменными цветами, чашами и абстрактными геометрическими композициями, сплетающимися в затейливую вязь.

Под скрытыми в полумраке сводами главного зала монастыря установлены величавые каменные надгробия двух самых великих сынов португальской нации. Здесь покоятся мореплаватель Васко да Гама и знаменитый певец Великих географических открытий поэт Луис де Камоэнс. О жизни и подвигах моряка мы знаем давно. Биография же великого португальского поэта в нашей стране не столь известна. В его судьбе отразились бурные противоречия той эпохи[2].

Родился Камоэнс в семье обедневшего дворянина в 1524 или 1525 году. Биографы полагают, что будущему поэту и драматургу удалось получить отличное по тем временам образование. Юноша отличался чрезмерно веселым нравом, общался с девицами самого нереспектабельного Баррио Алто (Верхнего квартала) и однажды даже вынужден был за какой-то шумный скандал целый год отсидеть за решеткой. По примеру множества своих сиятельных, но оставшихся без эскудо в кармане соотечественников он завербовался в королевскую армию, потерял в Марокко глаз в одном из боев, в 1553 году отправился в Индию и изведал всю неописуемую гамму приключений, переживаний и бедствий, которые уготованы были в те времена отправлявшимся на Восток европейцам. В индийском городке Гоа он вновь оказался в тюрьме, на сей раз как несостоятельный должник. В китайском порту Макао его определили на должность мелкого чиновника, а затем он сдружился с несколькими вице-королями и был назначен даже управляющим одной из колониальных провинций, но не смог занять этот пост. В устье реки Меконг попал в кораблекрушение, потерял все свое имущество, но сумел добраться до берега вплавь да еще спас при этом рукопись своей поэмы «Лузиады». Долгие годы заграничных странствий не принесли Камоэнсу в отличие от многих его соотечественников богатства и успеха. И чтобы помочь ему вернуться на родину, группа друзей вскладчину оплатила его долги и проезд до Лиссабона. Камоэнс ступил на отчую землю в 1569 году. Публикация привезенной им с собой поэмы произвела весьма благоприятное впечатление при дворе, и поэту высочайшим указом даже назначается пенсия, весьма, впрочем, скромная и далеко не регулярно выплачиваемая. Умер он около 1580 года в нищете, и — обычный и горький удел великих людей! — л ишь после смерти португальцы начали постепенно осознавать величие этого человека и значение «Лузиады» как самого выдающегося поэтического эпоса в истории страны.

В этой поэме Камоэнс создает собирательный образ своей родины на протяжении последних веков, рассказывает о Великих географических открытиях, о заморских владениях португальской короны, о подвигах, совершенных его соотечественниками во имя «торжества святой веры». Естественно, как и полагалось в те времена, в захватывающей дух истории странствований лузитан во главе с Васко да Гамой участвуют и боги, которые следят с небес за тремя отважными суденышками, пересекающими Индийский океан. Трогает и умиляет это наивное, но искреннее стремление Камоэнса осенить божественным благословением историческую миссию своих земляков-мореходцев. Но никакого подобострастия перед вседержителем поэт не испытывает, наоборот, он без тени сомнения сообщает взволнованному читателю, что за свои выдающиеся подвиги Васко да Гама даже был удостоен места на Олимпе и любви одной из богинь. И как отмечают сегодняшние исследователи творчества поэта, одной из самых интересных особенностей «Лузиады» стало утверждение торжества людей над богами.

«Иногда Лиссабон сердится…»

И вот теперь автор поэмы покоится в прохладном полумраке храма Жеронимуш в нескольких шагах от своего кумира и главного героя «Лузиады» Васко да Гамы. Потомки не оправдали их надежд. Сравнительно скоро после головокружительного бума первой половины XVI века, после того, как крохотная Португалия вдруг утвердила свой красно-зеленый флаг от Бразилии до Макао, от Азорских островов в Атлантике до Тимора в Индонезии, наступает разочаровывающее отрезвление: страну захватывает и бесцеремонно присоединяет к себе Испания, причем испанский король Филипп II в 1580 году объявляет себя по совместительству португальским королем «Филиппом I». Это унижение продолжается шесть десятилетий, до 1640 года, когда восставшая Португалия изгнала оккупантов. И в память восстановления, то есть «реставрации» независимости, на одной из центральных площадей города высится каменная игла обелиска Реставрадорес, на гранях которой высечены даты и места сражений с испанцами.

Затем приходит черед англичан. Они, правда, не высаживают на берега Тежу свои войска, а поступают иначе: подчиняют эту страну почти так же, как подчиняла Португалия свои заморские владения. Вот как охарактеризовал В. И. Ленин этот союз всадника и лошади, Великобритании со своим обессилевшим португальским партнером: «Португалия — самостоятельное, суверенное государство, но фактически в течение более 200 лет, со времени войны за испанское наследство (1701–1714), она находится под протекторатом Англии. Англия защищала ее и ее колониальные владения ради укрепления своей позиции в борьбе с своими противниками, Испанией, Францией. Англия получала в обмен торговые выгоды, лучшие условия для вывоза товаров и особенно для вывоза капитала в Португалию и ее колонии, возможность пользоваться гаванями и островами Португалии, ее кабелями и пр. и т. д.»[3].



Землетрясение в Лиссабоне (со старинной гравюры)

В начале XIX века, за союз с англичанами Португалия расплачивается дорогой ценой: ее оккупируют наполеоновские войска, королевский двор бежит в Бразилию. Причем особо упорного сопротивления интервентам оказано не было, а великосветский Лиссабон с легкостью привык к незваным гостям и, как утверждают историки, с радушием принимал командующего оккупационной армией маршала Жюно в своих лучших салонах.

Затем англичане изгоняют французов, монархия восстанавливается, чтобы дотянуть до 1910 года, до буржуазной революции, завершившейся отречением короля и провозглашением республики, которая просуществовала недолго, всего полтора десятилетия. В 1926 году произошел фашистский переворот и в стране установился диктаторский режим, продолжавшийся до апрельской революции 1974 года.

Этот очень беглой экскурс в прошлое дает все-таки кое-какое представление о том, сколь бурной была история Португалии и трудной — ее судьба. И каждый ее этап, каждый поворот наложили в большей или меньшей степени свой отпечаток на облик города и страны, повлияли на формирование национального характера, создание того политического, социально-экономического, психологического климата, в котором живет сейчас португальский народ.

Что касается психологического климата и эмоциональной стороны жизни, то весьма любопытна оценка, которую дал в прошлом веке выдающийся португальский писатель Эса де Кейрош: «В Лиссабоне жизнь течет медленно, его обморочный пульс слаб и редок. Он лишен честолюбивых устремлений; нет в нем сияющих улиц, полнящихся топотом коней и возгласами всадников, вихрями золота и волнами сладострастных шелков; нет мелодраматических страстей, нет блистательного расцвета душ, влюбленных в искусство, нет феерических празднеств и судорог индустриальных умов.

Есть скудость жизни; холодный, здравый смысл; забота исключительно о пользе дела; нарочитая серьезность и мещански-блаженное обожание монеты в пять тостанов — монеты в пять тостанов, белой, чудесной, божественной, чистой, незапятнанной, утешающей, искупительной!»

Сейчас трудно судить, насколько точной была эта не лишенная язвительного скепсиса характеристика. Но наблюдательного и тонкого Эса де Кейроша нельзя упрекнуть ни в недостатке патриотизма, ни в неумении видеть и анализировать окружающий мир. Вот поэтичный, импрессионистский эскиз города, принадлежащий этому художнику слова: «Лиссабон сохранил еще изначальную томность света и свежести: невзирая на асфальт, на фабрики, на газовые фонари, на мощеные набережные, здесь весны все еще слушают слагаемые ветром стихи; и на кровлях все еще целуются голуби; и все еще будто слышно в тиши, как воздух струится сквозь щели каменных зданий, словно живая кровь меланхолического сердца города…»

Пожалуй, вполне приложимы к нынешнему Лиссабону последней четверти XX века и эти поэтические строки, и те суровые и едкие фразы насчет «скудости жизни» и «мещански-блаженного обожания монеты в пять тостанов». Правда, самой этой монеты давно уже нет: она пала жертвой всепожирающих инфляционных процессов, и сегодня лиссабонец вынужден «обожать» уже иные денежные символы и знаки, в основном бумажные, ибо монеты могут пригодиться разве что для приобретения коробки спичек или чашки кофе.

А остальное все то же: нет в Лиссабоне «сияющих улиц», хотя и порываются патриоты города сравнивать величавую авениду Либердаде с парижскими Елисейскими полями. Нет «мелодраматических страстей», нет «феерических празднеств», а «судороги индустриальных умов» по-прежнему отделены от города широкой лентой Тежу.

Продолжая цитировать Эса де Кейроша, примеряя его оценки к сегодняшнему Лиссабону, не могу не привести еще одно наблюдение писателя: «Как-то раз Париж рассердился и изгнал королей; в другой раз он рассердился и принял императоров. Иногда Лиссабон сердится — и окунается в политику.

Лиссабон тогда встает в позу, взывает, устраивает заговоры по углам, лениво разгоняется полицией — и снова идет, покрытый славой и гордясь свержением тираний, разглагольствовать на эту тему!»

Уже после того, как были написаны эти строки, Лиссабон по-настоящему «рассердился» дважды. Первый раз «вспышка гнева» привела к отречению короля Мануэля II и провозглашению республики. Второй раз это произошло 25 апреля 1974 года. Вскоре, после этого я и увидел Лиссабон, «окунувшийся в политику», заклеенный, расписанный и разрисованный лозунгами, плакатами и призывами от тротуаров до крыш. Революционный энтузиазм не пощадил ни древние монументы, ни церковные храмы, ни аристократические особняки. Буквально каждый день в городе бушевали митинги, радиостанции транслировали патриотические песни и марши, слова «социализм» и «свобода» стали самыми употребительными не только в газетах, но и в обыденной речи лиссабонцев. Но поскольку слишком много было противоречивых «разглагольствований на эту тему» и слишком разобщенными оказались силы истинных патриотов, пытавшихся повернуть революцию в надежное и правильное русло, реакция сумела сдержать революционный порыв и сделать так, что в Лиссабоне и в стране — по крайней мере в тех кварталах, где живет «чистая публика», привыкшая к «мещански-блаженному обожанию монеты», — вновь восторжествовал «холодный здравый смысл». История сделала еще один виток, и, на взгляд постороннего, не слишком проницательного наблюдателя, жизнь португальской столицы опять «течет медленно» и ее «обморочный пульс слаб и редок». Но так ли это?..

Лиссабонцы: эскиз группового портрета

Рассказав о городе, следует, видимо, сказать несколько слов о его жителях, о лиссабонцах, которые воплощают в себе все самые типические черты португальского национального характера: дружелюбие и оптимизм, какое-то извечное умение спокойно, с достоинством переносить житейские невзгоды, терпеливо ждать попутного ветра в море, конца нескончаемого автомобильного затора в городе, благоприятного поворота в своей многотрудной жизни.

Какой несокрушимой верой в будущее, в свою счастливую звезду, в попутный ветер и в благосклонность всевышнего должны были обладать первые морепроходцы, отправлявшиеся в неизведанные океанские дали на поиски неведомых и — кто знает? — может быть, и не существующих земель!

Какой жизнестойкостью, каким упорством, какой верой в силу и умелость рук своих должны были обладать уцелевшие после землетрясения и эпидемий, охваченные ужасом, страдающие от голода и болезней лиссабонцы в роковом 1755 году, когда они начали тушить пожары, разбирать руины, хоронить мертвых и отстраивать свой город!

Каким запасом оптимизма, какой неистребимой, неиссякаемой верой в правоту своего дела, в целесообразность и необходимость приносимых ради этого жертв должны были обладать коммунисты, которые почти полвека вели борьбу против фашистской диктатуры в тяжелейших условиях подполья, в обстановке невыносимых лишений и страданий!

…Когда мы пытаемся перебросить мост между разными эпохами, между далекими, казалось бы, ничем не связанными друг с другом поколениями, вдруг обнаруживаются самые неожиданные параллели и самые смелые ассоциации. Прослеживается преемственность не только национальной культуры, но и национального характера, закалявшегося и мужавшего на протяжении веков во многих битвах, о которых сегодня напоминают молчаливые памятники и монументы.

Город, в котором прожил какую-то часть своей жизни, остается в памяти не только своими площадями и улицами, памятниками и мостами. Вспоминая о Лиссабоне, я прежде всего вижу лица моих друзей и знакомых, людей, с которыми сталкивала меня судьба и работа: но кого из них выделить особо?

Рассказать ли о просидевшем двадцать три года в фашистских тюрьмах Жозе Магро? Или о проплававшем всю свою жизнь негре Себастьяне из Алфамы, который был судовым поваром и с гордостью рассказывал мне о том, как побывал в Одессе еще до второй мировой войны? О талантливейшем газетчике Марио Каштриме или об искуснейшем реставраторе средневековых музыкальных инструментов Педро Кабрале?

В этом пестром калейдоскопе встреч мелькают весьма необычные, можно даже сказать, экзотические фигуры вроде самого старого лиссабонского водителя такси Жеронимо Соареша, неторопливого, подтянутого, даже элегантного старика.

Не знаю, жив ли он еще. В 1978 году ему было восемьдесят два. Он любил вспоминать, как и все пожилые люди, добрые старые времена, когда такси было роскошью, а не средством передвижения. Когда можно было проехать весь город из конца в конец, не найдя клиента, и когда пятьдесят эскудо — сейчас это стоимость дешевого билета в кино — считалось хорошей выручкой за целую смену. Проработав почти полвека (и без единой аварии!), Жеронимо Соареш лишь в начале 70-х годов смог обзавестись собственной машиной. И жалко стало уходить на пенсию, когда «работаешь, наконец-то на себя, а не на хозяина».

Жил он с ровесницей-женой в типичной для Алфамы двухкомнатной квартирке, где половину спальни занимает кровать, а в так называемом «зале» почти вся полезная площадь достается телевизору. «Тесно? Да, но зато я плачу за эту квартиру всего двести эскудо в месяц! Что такое двести эскудо? Это стоимость бифштекса в ресторане. Почему я плачу так дешево? Потому что квартирка снята тридцать лет назад, а тогда двести эскудо были совсем иными».

Еще один обитатель Алфамы — Арнальдо Феррейра. Фигура почти уже невероятная в современном Лиссабоне. Может быть, потому, что каждый вечер в строгом черном костюме спускается он по узким улицам Алфамы к площади Россио и авениде Либердаде, где дольше всего теплится не слишком бурная ночная жизнь Лиссабона: бары, театры, кафе. Молчаливо бродит он по тротуарам в своей черной шляпе с перчатками в руке, словно персонаж приключенческого романа. Вглядывается в этот зыбкий, освещаемый неоновыми сполохами мир. Останавливается, выпивает чашку кофе и идет дальше, равнодушный к любопытствующим взглядам туристов и к знакам женского внимания.

Этот черный костюм и этот традиционный ночной маршрут породили легенду о трагической смерти жены Арнальдо: траурный черный костюм хранит он якобы много лет и намерен хранить всю жизнь…

Но владелец костюма энергично опровергает эти слухи, когда его пытаются вызвать на откровенность. Арнальдо — художник. Он пишет только Лиссабон. Старинные кварталы, древние монументы, величественные храмы и узкие улочки Алфамы. Он работает весь день, а ночная прогулка перед сном — всего лишь эликсир бодрости, необходимое общение с городом, психологическая и эмоциональная разрядка. «Почему черный костюм?.. Просто люблю так одеваться. Подтянутые, торжественно одетые люди на улицах придают городу нарядный облик. К сожалению, сейчас люди этого не понимают, особенно молодежь…»

Вряд ли может следовать этому совету другой лиссабонец, который тоже достоин занять место в «групповом портрете» жителей города. Его зовут Зеленая Рубаха. Пожилой, коротко остриженный человек с усталыми, но добрыми глазами каждое утро приходит к зданию городского суда с пишущей машинкой. Он устраивается прямо на тротуаре, ставит машинку на подставку, садится на раскладной стульчик… и … желающие могут воспользоваться услугами самой миниатюрной, самой простой и, что самое главное, дешевой адвокатской конторы: Зеленая Рубаха отстучит на машинке без опечаток и ошибок прошение, заявление, жалобу или письмо, заполнит анкету, поможет написать автобиографию. Гонорар — по соглашению. Это может быть и бутерброд, и кружка пива в соседнем баре, и пара яиц, которые смущенно вытащит из корзинки крестьянка, пришедшая в город в наивных поисках правды, которую не может найти у себя в деревне.

Мне кажется, что едва ли не самой типической, почти символизирующей все особенности и противоречия современной лиссабонской жизни стала странная фигура человека, которого я увидел однажды в Алфаме.

«Шел бы ты работать, лодырь!»

Услышав этот яростный крик из окна проезжавшей машины, я поразился. Португальцы вообще, а лиссабонцы в особенности — люди весьма деликатные и уравновешенные. Что-то из ряда вон выходящее должно случиться, чтобы лиссабонец рявкнул нечто подобное. Машина уже укатила, прошелестев шинами по обкатанной до блеска булыжной мостовой улицы Эсколас-Жерайс. Я оглянулся и увидел, что брошенные из окна машины слова адресованы пожилому человеку, сидевшему на табуретке у входа в полутемный бар. В руках у него была, как мне показалось с первого взгляда, ракетка для игры в настольный теннис. Человек этот не был лодырем и ни в коей мере не заслужил оскорбительного окрика. Он выполнял работу нужную и важную: регулировал уличное движение в паутине переулков на пересечении улиц Эсколас-Жерайс и Сан-Висенте. На самом краю Алфамы, близ площади Граса, есть участок, где оказалось невозможным проложить две трамвайные линии, и поэтому маленькие одновагонные трамваи вынуждены несколько сот метров проходить по одной колее в обоих направлениях. Чтобы избежать столкновений, городская трамвайная компания решила поставить у концов этого опасного участка двух служащих с указателями в руках. Указатель простой: размером и формой напоминает ракетку для пинг-понга. Одна сторона ракетки выкрашена в красный цвет, другая — в зеленый. Въезжающий на улицу Эсколас-Жерайс вагоновожатый или водитель машины — для них сигналы регулировщика тоже обязательны — ищет взглядом в привычном месте человека с «ракеткой». Если она обращена к едущему зеленой стороной — можно ехать. Если красной — надо ждать, пока не пройдет уже вступивший с другого конца на одноколейный участок встречный вагон или автомобильный поток. И каждый третий или пятый из водителей, спешащих по своим делам и натыкающихся на красную «ракетку», обязательно крикнет что-нибудь вроде: «Шел бы ты работать, лодырь!» Нетерпеливых шоферов раздражает этот медлительный невозмутимый человек с красно-зеленым указателем. Водители, как правило, не знают, что на эту работу руководство городской трамвайной компании направляет вчерашних вагоновожатых, потерявших здоровье, но еще не дослуживших до пенсии. И сидит, прислонившись к стене дома, на маленькой табуретке или на пустом ящике из-под бананов пятидесятилетний больной человек, сидит под палящим солнцем или проливным дождем и слышим то и дело оскорбительные выкрики.

Слышит это и пятидесятидвухлетний Антонио Матос, который тридцать лет проработал вагоновожатым и перенес инфаркт. Теперь он на посту в этом «проливе Граса» с красно-зеленой «ракеткой» в руках. Сидит и опасается, как бы вдобавок к заболеванию сердца не получить нервное расстройство: уж очень обидно выслушивать насмешки и угрозы. Но когда его спрашивают об этом, он только улыбается. Антонио — философ, он рассуждает: «Люди бывают разные, вон, посмотрите на свою руку: пять пальцев и нет среди них двух одинаковых! Так и среди людей: бывают сердитые, бывают добрые, не бывает только двух одинаковых».

А его сменщик Жулио Пирес Фраде, тот как раз попал сюда по причине нервного заболевания, но и он уверяет, что насмешки водителей — не самое страшное в жизни. Гораздо труднее переносить дожди и холодный ночной ветер с реки.

Несколько лет назад какой-то предприимчивый инженер из муниципалитета, посмотрев американский фильм, повествующий об электронно-вычислительных машинах, поставленных на службу регулирования уличного движения, решил привить черенок технического прогресса и в Эсколас-Жерайс: распорядился повесить в обоих концах узкого участка два синхронизированных светофора. На одном загорается красный свет, на другом в ту же секунду зеленый. Скажем, трамвай или машина движутся снизу вверх, от порта к площади Граса. Сколько нужно времени, чтобы не спеша преодолеть узкий участок? Минуты полторы. Прекрасно! Пускай светофоры работают две минуты для движения снизу вверх, а потом переключаются для пропуска встречного потока.

…Но инженер не учел, что жизнь не укладывается в прокрустово ложе технических схем, что стоит только такси задержаться на несколько секунд в узком участке у подъезда, чтобы высадить старушку с баулами и сумками, как оно выбьется из размеренного светофорного ритма и закупорит проход для ринувшегося на зеленый свет автомобильно-трамвайного потока. Идею инженера пришлось похоронить, и, как писала лиссабонская газета «Сете», в современную эпоху, когда русские бесстрашно штурмуют космос, в Лиссабоне все еще приходится прибегать к услугам единственного в мире человека-семафора.

Что ж, можно добавить лишь, что это не единственный парадокс португальской столицы. О некоторых из них было рассказано в этом очерке.

Но как бы там ни было, космическая эра уже наступила, и несет она великие перемены.




Площадь Россио


Центр города, крепость Сан-Жоржи


Алфама — древний район города


Алфама. Уличный базар


Алфама. Лиссабонский «коробейник»


Алфама. У колонки можно узнать последние новости


Храм Кармо после землетрясения


Памятник маркизу Помбалу


Памятник великим мореплавателям


Белемская башня


Лиссабон. На авениде Либертаде


Вид на Лиссабон с рекой Тежу

Вячеслав Пальман
РИЖСКАЯ СОСНА


Очерк

Худ. Б. Мокин

Цветные фото Г. Бернардса


1

Царицей лесов в Нечерноземном крае нашей страны была и остается сосна. Первенство тем более почетное, что на конкурсе лесных пород Восточно-Европейской равнины выступают такие деревья-красавцы, как величественный дуб — патриарх южнорусского леса; светлая береза — символ чистоты; благоухающая в цвету липа — любимица пчел; строгая монашка — ель; а также широколистный клен, великолепный вяз, тополь и ясень, ветла и ольха, рябина, дикая груша и яблоня, черемуха и осина. И каждая порода в отдельности, а еще лучше в живописном собрании, именуемом редколесьем, — все достойны высокого балла за очаровательный вид, красочную крону, аромат и пользу.

Но сосна!.. Она возглавляет парад деревьев.

Недаром же так привлекало это дерево взор великих живописцев. Сосну можно найти на полотнах художников многих стран — у Фра Липли, Рублева, Тициана, Ван дер Вейдена, Рубенса, Рериха, Коро, Боттичелли, Васильева, Коровина. И уж конечно, у Шишкина, воспевшего сосновые боры во всей их красе и могуществе.

Мотивы сосны встречаются в росписи многих храмов на Руси, в Латвии, Эстонии. Изображение ее веточек и хвои можно обнаружить в резных каменных украшениях, в лепке на стенах древних церквей.

В ландшафтах умеренного пояса северного полушария сосна занимает главенствующее место. Красивы беломошные боры из колоннообразных сосен и группы этих деревьев среди поля, на вершине холмов. Чуден остров Валаам на Ладоге, осененный бронзовыми стволами сосен, прижившихся Среди каменных- скал. Крутой берег Западной Латвии, широким лбом вдающийся в Балтику, укрыт густым сосновым бором. Красоту западных склонов Урала создают все те же величавые сосны.

Великолепное творение нашей природы, сосна вписалась в просторы России и Прибалтики на правах доброго хозяина — величавого, строгого, благородного.

Как седая рожь на поле, так и бронзовая сосна в лесу определяют пейзажи нашей страны.

Сосны ведут свой род из глубочайшего прошлого. Пожалуй, эти деревья — одни из немногих растений, которым удалось пережить геологические потрясения на планете, случившиеся 250–350 миллионов лет назад, а потом и оледенения, более миллиона лет терзавшие Евразию и Северную Америку. Родовитостью сосна поспорит с любым из ныне существующих растений. Она вошла в эру человеческой цивилизации гордой красавицей, наполняющей атмосферу не только кислородом, но и целительным смоляным бальзамом, от которого гибнут самые живучие бактерии.

Благодаря исключительной способности оставаться постоянной в своем кариотипе[4] сосна оказалась наиболее долговечной среди деревьев. На Американском континенте нашли экземпляр одного из видов сосны, возраст которой определен в 4900 лет — старше пирамиды Хеопса! И это дерево было зеленым!

Сосна изменялась в веках лишь незначительно, приспосабливаясь к определенному ареалу жизненных условий. В северном полушарии насчитывают теперь около ста ее видов — все вечнозеленые, кроме лиственницы, все с хвоей, длина которой бывает и два сантиметра, и сорок. Из произрастающих в нашей стране самая длинная хвоя — 12–15 сантиметров — у сосны пицундской, сохранившейся всего в двух рощах — на мысе Пицунда в Грузии и. на крутом морском берегу возле Джанхота, недалеко от Геленджика.

Человек отличал сосну среди других древесных пород еще в каменном веке. Она обогревала его и лечила. Сосновую смолу — живицу считали необычайно полезным снадобьем. В Прибалтике и Греции почитание сосновой живицы было связано еще и с янтарем — окаменевшей смолой, которую выбрасывало море. В те времена подобное чудесное превращение смолы казалось божественным. Так возникла легенда о нимфе. Питие: бог северного ветра Борей превратил прелестную нимфу в сосну, приревновав ее к лесному божеству Пану.

Что ж, поэтичная легенда вполне соответствует красоте дерева. Особенно привлекательны сосновые сообщества — боры. В вечернюю пору, когда лучи солнца наискосок прорезают такой бор, золотисто-бронзовые стволы с зеленой крышей крон приобретают праздничную торжественность. Так и напрашивается сравнение с храмом. Сквозь ажурные кроны просвечивает небесная голубизна, земля окрашивается в теплые коричневатые тона. Грудь наполняет бодрящий воздух с запахом свежести и терпкой смолы. Тишина необыкновенная. Тени от деревьев не густы и не слитны, только в глубине бор чернеет загадочно и жутковато. Под ногами мягко пружинит толстая подстилка из хвои. Когда воздух к ночи холодеет, от боровой земли поднимается аппетитный грибной дух; муравьиный запах вливается в ночной аромат под соснами. Уютное тепло от нагревшихся за день стволов обнимает человека в предночи. И кажется, что именно здесь — колыбель всего живого.

Едва постигнув мастерство сооружения жилищ и выделки предметов быта, люди прежде всего оценили сосну за чистую древесину, которая хорошо обрабатывается, издает приятный запах и способна долго сохраняться.

С давних нор на сосну, этот великолепный дар природы, глядели все больше глазами потребителя. Ее длинноволокнистая древесина шла на целлюлозу и бумагу. Лучшие столярные поделки изготовляли из сосны. Смола стала сырьем для канифоли и скипидара. Хвоя годилась для витаминной муки. В начальные годы выплавки железа из руды уголь готовили из сосновых пеньков и кореньев, опустошая старые боры на десятки верст возле каждого завода. Словом, рубили сосну с таким усердием, что от боров нередко оставалась одна песчаная пустошь.

Рубка продолжается и сегодня. С тревожным ускорением.

Есть места в европейской части нашей страны, где за последние полвека сосновые боры едва ли не уполовинились. Так, в Вологодской области еще в 1927 году хвойные составляли девяносто процентов всех лесных пород. Сейчас сосна и ель едва тянут здесь на тридцать процентов. В Кировской и Пермской, Архангельской и Калининской областях сосны стало намного меньше. Местами уже не найти ни спелых, ни приспевающих боров. Только молодняк вперемешку с лиственными деревьями.

Сосна, недавно занимавшая 108 миллионов гектаров, то есть более восьмой части общей площади лесов по стране, ныне уже растет лишь на 70 миллионах гектаров. Более всего за Уралом.

Что же происходит на вырубках? Естественное возобновление? И да, и нет. Лесники этого очень хотят, но природа поступает по-своему.

Сосновый молодняк, проросший из опавших семян, поднимается медленно: в первый год — на высоту спичечного коробка. На вырубках тянется вверх не только сосна. Ее обгоняют травы, быстро растущая поросль березы и ольхи с осиной, которые вскоре и глушат сосновый подрост, образуя лес — не лес, а что-то густое и темное, под пологом которого тихо умирают молодые сосны.

Праздничный ландшафт, от века свойственный умеренному поясу нашей страны, конечно, меняется. Местами уже не сосна великолепная определяет его красочность, а лиственные породы, прежде всего береза и ольха.

2

На западе и северо-западе Русской равнины есть одно особенное и пространно-лесистое место. От берегов Балтики через всю Латвию и Северную Белоруссию вдоль Даугавы — Западной Двины, на юго-восток и восток, по землям Псковской, Смоленской и Калининской областей протянулась широкая черно-зеленая полоса хвойных лесов. Вместе с Западной Двиной леса поворачивают на север к городку Андреаполю и разбегаются по западным склонам Валдая.

Это особенный ареал сосны и ели, лишь местами рассеченный вторичными лиственными лесами, болотами и пашнями Латгалии, Псковщины и Твери. Огромный массив хвойных прикрывает почти весь бассейн Западной Двины, верховья Днепра и Волги — трех могучих рек, начинающих жизнь у конечных гряд Валдайской возвышенности. Столь же густые сосновые и еловые леса заполняют берега латвийских рек Венты и Гауи.

Широкое тысячекилометровое пространство, протянувшись на восток от моря, с незапамятных времен служило своеобразной дорогой, по которой атлантические воздушные потоки, родившиеся над океаном, двигались в глубь Евразии, насыщая Русскую равнину влагой и теплом. Встречая колючие кроны слитного леса, они затухали у подножия Московско-Смоленской гряды. Здесь возник особенный климатический регион. Погодные условия и растения, к ним приспособившиеся, создали своеобразные лесные почвы, образовали свою водную систему. В этих условиях развивалась первоструктура сосны, которая вместе с елью и образовала устойчивые лесные массивы.

Еще в средние века лесовладельцы и торговцы лесом, большую часть которого они отправляли через Рижский порт, заговорили об особенной рижской сосне, вкладывая в это понятие чисто деловой, потребительский смысл: рижская, — значит, первосортная, с отличной древесиной, стволом исключительной прямизны и очень прочной структурой, что особенно ценилось в эпоху парусного флота.

Рижскую сосну покупали охотно. И если лесопромышленникам нужны были мачтовые хлысты, то ученых-лесоводов разных стран заинтересовала живая сосна из бассейна Даугавы. Позже в Западной Европе были сделаны посадки, особенно крупные во Франции, затем в Бельгии, Швеции, Нидерландах, Германии, Норвегии, даже в США и Канаде. В сравнении с экотипами из девяноста географических районов мира рижская сосна была признана лучшей.

В XVIII веке посадку ее широко практиковал генеральный инспектор французского флота Дюгамель де Монсо, имея в виду интересы кораблестроения. Изучением рижской сосны занялись такие лесоводы, как француз Л. Парде, поляк М. Гиертих, немец Э. Видеман. Опытные культуры сосны подтвердили ценность экотипа, произрастающего в бассейне Даугавы и ее притоков (Венте и Лиелупе). После ряда академических исследований к ботаническому наименованию Pinus silvestrus было добавлено еще три латинских слова: var Rigensis Loudon, что означает: «Сосна обыкновенная, рижский подвид».

Так было узаконено новое название. Новый подвид.

Рижская сосна — это самой природой улучшенный подвид сосны обыкновенной, которая в свою очередь еще в первые века послеледникового времени пришла на Восточно-Европейскую равнину из-за Урала.

Великая рать хвойных пород начала продвигаться на запад, север и даже юг, откуда уже наступали на ожившую после ледникового плена землю и лиственные породы. Ель и сосна опередили кедр и лиственницу, которые так и остались по ту сторону Урала. Ель и сосна нашли на Русской равнине самые пригодные для себя условия.

По мере продвижения к Балтийскому морю пришельцы в чем-то менялись, распространяясь всюду, где находили наилучшие для себя земли и климат. Ель предпочла северную часть равнины и более влажные места в районах южнее. Тут она и создала сообщество, которое мы называем тайгой. Сосна облюбовала бассейн Западной Двины и других латвийских рек, обосновавшись также на всех теплых песчаных грунтах даже в зоне тайги; где ч>на продвинулась по берегам рек и озер далеко на север.

Условия жизни для сосны в бассейне Западной Двины оказались, видимо, самыми подходящими. Они придали сосне великую жизнеспособность и прекрасную форму — качества, наследуемые в потомстве. Чудо-деревья поднялись на песках Курземе, Латталии и по всей Западной Двине — от верховьев до устья. Плотные сосновые боры заполнили западное побережье, завоевали Видземскую возвышенность в центре Латвии, кольцом опоясали берега Рижского залива, создав возле самого моря особый лечебный микроклимат.

В этих местах сосна приобрела свои совершеннейшие формы. Поднялись стройные высокие деревья с рано отмирающими нижними ветвями, с узкой конической кроной, безукоризненно чистые, быстро растущие и такие густые, что один гектар хорошего бора оказался способным наращивать за сто лет до семисот кубометров древесины, то есть связывать за такой срок до тысячи тонн органического вещества. Это едва ли не самый высокий КПД солнечной энергии на Земле!

Сосновые боры оказались сущим кладом для наших прапрадедов, последующих поколений да и для нас самих. Земледельцы восточной Латвии довольно скоро свели сосну во всех своих районах. Соседи-псковичи тоже не отставали: им требовалась пахотная земля, и люди превращали лес в пашню, нисколько не задумываясь о будущем; ценную древесину выгодно продавали.

Сосновые боры стали редеть повсеместно. Уже и в дремучих лесах у истоков Западной Двины стучал топор. И вокруг блистательных озер Себежа, и на реке Венте, и по берегам Балтики. А тут новая беда: уже в наш век в конце шестидесятых годов два свирепых урагана повалили бездну сосен по всему западному берегу. Словом, будущее дерева рисовалось не в розовом свете. Площадь хвойных лесов продолжала уменьшаться в Латвии. В западных областях РСФСР происходило то же самое. Сосну и ель рубили даже у истоков Волги.

Но вскоре стало совершенно ясно, что без помощи хвойному лесу могут наступить далеко идущие перемены в природе и пора приниматься за восстановление хвойных пород. И если природа могла потратить на совершенствование хвойных лесов тысячи и тысячи лет, то на воссоздание их лесоводам отводился несоизмеримо более короткий срок.

3

Начиная разговор об улучшении лесов Латвии и о рижской сосне, я должен почтительно снять шляпу и поклониться ушедшему поколению ученых и практиков, которые здесь очень многое сделали. Достаточно сказать, что осушением заболоченных лесов в Латвии занялись еще в середине минувшего века. Пусть это были не слишком обширные работы. Но они положили начало накоплению опыта лесной мелиорации — одного из путей для улучшения развития сосны. Нынешние мелиораторы, таким образом, могли начинать не с нуля. И семеноводство рижской сосны — второй способ ее сохранения — уходит на добрую сотню лет в прошлое. Здесь тоже случались удачи, которые нельзя забывать.

Были в этих полезных работах периоды взлета. Отмечались годы упадка. Еще сохранились заросшие и оплывшие канавы в лесах, отдельные старые и могучие деревья, которые мы теперь именуем «плюсовыми» — с них собирают семена. Остались рукописи, книги, заметки. Очень приятно отметить крепкое содружество латвийских лесоводов с представителями известной русской школы лесоводства. В наши дни это содружество окрепло.

Латвийские лесоводы нынешнего века, прежде всего недавно скончавшийся академик Арвид Янович Калниньш, ныне здравствующие доктора наук Артур Вилисович Кундзинып, Гунар Александрович Игаунис, Каспар Кришович Буш, их учителя Георгий Федорович Морозов, Владимир Петрович Тимофеев — все они прекрасно понимали, что изучение условий жизни леса, местной сосны и дальнейшее ее совершенствование — одна из главных целей науки и практики лесоводства на много лет вперед.

Заметное ускорение научных разработок наметилось в 1946 году, когда в составе Академии наук Латвийской ССР был организован Институт лесохозяйственных проблем. Через восемнадцать лет он перешел в ведение Министерства лесного хозяйства и лесной промышленности республики. А в 1976 году на базе института родилось научно-производственное объединение «Силава». Руководителем института, а потом и объединения был назначен доктор технических наук Имант Карлович Иевинь.



Плюсовые деревья сосны

«Силава» — труднопереводимое на русский язык латышское слово. Ближе всего к нему подходит понятие «местность, богатая сосной, борами». Оъединение занялось разработкой методов лесной мелиорации, созданием техники для механизации работ, семеноводством. Это был первый этап селекционной работы с лесными культурами, рижской сосной. «Силава» имела свой опытный завод, где делали новые машины и приспособления. Работал вычислительный центр и, конечно, опытная станция — база для самых различных исследований с уже сложившимися научными методами, поскольку существует она с 1928 года.

Научный коллектив «Силавы» не хватался за сиюминутные проблемы, а выделил два главных направления в лесоведении и лесоводстве. Первое — это разработка биологической модели объекта (лес — почва — вода — климат — человек), чтобы иметь возможность экологически оценивать любое хозяйственное вмешательство в природу и притормаживать все вредное, что не согласуется с законами природы. Диктовать только разумное вмешательство! Второе — селекция рижской сосны, создание условий для крупных посадок новой культуры.

Картина лесных далей возле опытной станции «Калснава» в Мадонском районе манит тайнами нехоженых троп, живописными приречными лугами по берегам Весеты с редкими стожками сена и черными от времени домиками, в которых никто не живет. Только могучие дубы и липы, группами стоящие на травяных излучинах возле домов, свидетельствуют о рукотворном своем происхождении.

На лесных делянках опытной станции проводят рубки ухода, санитарные рубки, но этот труд механизирован, лесорубов почти не видно, только машины.

Сама станция — это лабораторный и административный корпус с гулкой застекленной верандой, по стенам которой на второй этаж ползут плети декоративного плюща. Вокруг — парк. Огромный вяз закрывает торец корпуса и бросает зеленую тень в окно кабинета, где работает директор, лесничий Антон Янович Кажемак. Рядом распушилась идеальной формы колючая ель при всем параде: чуть не на каждой ветке — гирлянды шишек. Везде ухоженные газоны, со вкусом подобранные кустарники — словом, красота, которая свидетельствует о культуре хозяев этого места.

Несколько в стороне теплицы — два гектара под пленкой, просторные участки, где работают тракторы с разными навесными орудиями — от плуга и сеялки до опрыскивателей и фрез. Здесь выращивают сеянцы для ремонта леса на вырубках, полянах и рединах.

Вообще-то, теплицами сегодня никого не удивишь. В сотнях лесхозов по всей нашей стране построены и не без успеха используются тысячи пленочных теплиц. Преимущества выращивания сеянцев под пленкой повсюду очевидны: в два раза сокращаются сроки взращивания сеянцев до высадки в питомник или на постоянное место; в три раза меньше расход семян ели и сосны. Под пленкой за короткий срок можно вырастить крупномерные саженцы, которые отлично приживутся в лесных посадках.

Доктор сельскохозяйственных наук Гунар Александрович Игаунис говорит:

— Сейчас трудно представить себе, лесхоз без тепличного хозяйства. Одна полусфера под пленкой на тысячу квадратных метров дает больше хороших сеянцев, чем полгектара питомника в открытом грунте. В «Калснаве» мы получаем за сезон около пяти миллионов сеянцев, а все питомники Латвии, насколько мне известно, — до тридцати миллионов.

Гунар Александрович здесь давно, его знают как человека, в высшей степени увлеченного делом, которое можно назвать детищем НТР. Оно придало лесоразведению новый импульс развития.

4

Вот уже десять лет на опытной станции выращивают сеянцы не из обычных ремян, собранных при рубке леса, а из полученных от «плюсовых» деревьев, которые специально отобрали на лесных участках. И это самые лучшие деревья, их внешний вид и общее состояние более всего характеризуют именно тот подвид сосны, который получил название рижской. Первый шаг в селекции-сосны, самой ценной для Прибалтики, для западных областей РСФСР и Белоруссии.

Второе десятилетие здесь существует и Центральный пункт лесного семеноводства, куда попадают все семена, собранные в Латвии. Руководит пунктом, ведет селекционную работу кандидат наук Вероника Теодоровна Бамбе.

Она сидит за большим столом в кабинете, слушает разговор о достижениях в этой области и, похоже, не разделяет взгляда на содеянное как на нечто выдающееся. Для нее селекция сосны привычное, хотя и сложное дело, требующее хозяйского глаза.

— Видите ли, — говорит она, наклоняясь над разложенными на столе бумагами, — этот труд не скоротечен, немедленного эффекта не дает, как, впрочем, и селекция других сельскохозяйственных культур. Нужно много терпения, чтобы неудачи не вызывали отчаяния, а, напротив, укрепляли желание добиться своего. Мы выработали довольно точный план на долгие годы; полагаю, что точно придерживаемся его. Исходные позиции освоены. Это отбор «плюсовых» деревьев, типичных для подвида, здоровых и красивых, с точки зрения лесовода. С этого мы начинали в 1964 году. Сегодня в республике 1457 «плюсовых» деревьев, с них собираем по нескольку десятков килограммов семян, высеваем в теплицах. Сеянцы доращиваются в питомнике. И там идет отбор лучших. Высаживаем отобранное на специальную семенную плантацию с комфортными условиями: готовим и удобряем почву, бракуем все деревца с малейшими отклонениями от нормы. Позже используем эти сосны для черенкования и прививки на сильные, тоже типичные подвои, чтобы получить таким образом уже клоновые экземпляры. Их оцениваем, лучшие остаются на семенной плантации, мы формируем у них кроны, чтобы росли они невысокими и раскидистыми. С этих трижды испытанных сосенок, когда начнут плодоносить, без особых затрат собираем шишки, семена.

— Суперэлита рижской сосны?

— Да. Продолжается свободное переопыление экотипов. Иногда из этих «аристократов» вдруг вырастают ординарные экземпляры. Бракуем, отправляем в лесные посадки. На семенной плантации оставляем только выдающиеся, отличные растения. Отбор всегда связан с элементами случайности. Даже если тройной отбор.

Разговор сугубо деловой, но заметно, что Вероника Теодоровна что-то недоговаривает. Похоже, не хочет высказывать те самые трудности, которые приводят на порог отчаяния.

— Вы не пробовали контролировать переопыление, как это делают селекционеры на полевых культурах? Ну скажем, собрать пыльцу с выдающейся сосны и нанести ее на женские стробилы столь же выдающегося экземпляра в семенной плантации?

Бамбе покачивает головой, улыбается.

— Пытаемся применять и этот способ. Просто рано еще говорить о результатах. Годы и годы ожидания…

— Есть ведь еще вегетативное размножение. Зелеными черенками.

— И этот способ не забыт. Пока что больше неудач. Зеленые черенки никак не хотят укореняться. Поэтому мы и занимаемся прививкой. Уже вырастили четверть миллиона привитых саженцев. Между прочим, они стали основой при закладке 720 гектаров семенных плантаций рижской сосны во многих лесхозах Латвии. А вот зеленые черенки ели колючей укореняются в теплицах довольно хорошо. Мы расширяем диапазон применения этого приема. Он удачен и для многих лиственных пород.

— Есть ли клоновые сосны, которые уже плодоносят?

— О да! Я уже сказала: четверть миллиона сосен. Каждые семь из десяти на семенных плантациях первого порядка плодоносят. Эти плантации — основной источник улучшенных сеянцев. Пока мы продолжаем селекцию, лесоводы размножают в теплицах не просто сосну, а отборную, рижскую. Мы скоро заложим у себя новую семенную плантацию супер-суперэлиты. Для семян такого высокого класса отобрали из семисот сотен в питомнике тридцать самых-самых…

Откинувшись в кресле, Вероника Теодоровна вздыхает:

— Только вот увидеть боры из таких обновленных рижских сосен нам самим вряд ли удастся. Ждать слишком долго…

Увы, селекционерам лесных пород приходится мириться с подобной перспективой. Век дерева дольше человеческой жизни. Тут, как нигде, нужна преемственность.

К счастью, у супругов Бамбе дочь выбрала родительскую дорогу. И если ей будет сопутствовать удача, если не оступится, — вот она-то и увидит прекрасные боры из чистой рижской сосны. Во всем их великолепии!

Они и теперь поражают человека, эти немногочисленные, стройные и высоченные деревья — создание природы в минуты ее вдохновения, деревья с точеным стволом, с изящной маленькой кроной. «Плюсовые» экземпляры… Стоят они группами в лесных массивах «Калснавы» на побережье Рижского залива, в Межа-парке, в устье Гауи, на мысе Курземе.

Ряды рукотворной семенной плантации площадью в сорок гектаров поднялись в Смилтенском леспромхозе — все сосны как одна — ширококронные, не выше четырех метров, с гроздьями шишек по сильным веткам.

Семена из Смилтене дают жизнь сеянцам. Крошечные сосенки плотно сидят в широких грядах под пленкой — радующие глаз ярко-зеленые малыши, только начинающие жизнь, чтобы через год-два разбежаться по лесным посадкам. Что ни сезон, то три тысячи гектаров улучшенной сосны…

Разработанными в «Калснаве» методами в 28 питомниках Латвии сегодня выращивают около 30 миллионов саженцев, в том числе отборной сосновой молоди на площади в три тысячи гектаров, что составляет третью часть ежегодных восстановительных посадок.

Да, сосну много рубили, рубят и будут рубить. Ее площадь уменьшилась. И пришло время других, положительных перемен. Первые шаги для умножения чистых боров сделаны. Сосны становится больше. Не просто сосны, а рижской. Первоприродной.

5

Рядом с тепличным городком на опытной станции в 1977 году построили одноэтажный корпус фабричного типа. Это цех по производству крупноразмерных саженцев с закрытыми корнями. Зачем они нужны? Чтобы при восстановлении лесов весь посаженный, молодняк приживался и быстро подрастал, а не погибал под сорным лесом!

Мы уже говорили, что обычные сеянцы часто не выдерживают конкуренции с лесной травой, кустарниками, шустрыми ольхой и березкой, гибнут от кратковременной суши, застойной мокроты в низких местах. Пропалывать посадки, рыхлить рядки, вообще следить за молодью лесники не успевают. И молодые сосенки — прежде всего они! — исчезают бесследно. Сколько посадок числится только на бумаге и тешит воображение плановиков, никто сказать не сумеет.

Изменить такое тревожное положение можно только одним путем: высаживать на подготовленных вырубках не однолетки с карандаш росточком, а крупномерные саженцы, уже набравшие силу. Чтобы сосенки быстрее приживались, им надо обеспечить питание хотя бы на первый сезон в новых условиях, не повредить, не подсушить слабые корешки при самой посадке.

Забота о будущих лесах заставила в ряде стран мира создать технологию получения саженцев с защищенными корнями. В Латвии она имеет название «Брика». Этим и занимаются на опытной станции «Калснава».

Теперь расскажем о технологии «Брика».

… Сеянцы сосны поступают из теплиц на конвейер. Машина подает к рабочим местам подушечки из торфяной массы, на них укладывают корни саженцев, закрывают другой подушечкой, и тот же конвейер отправляет их «на упаковку»: перфорированная лента из полиэтилена плотно склеивает торфяные брикеты и скатывает готовые сеянцы в рулоны по 25 или 50 штук. Далее рулоны пропитывают питательным раствором и отправляют на полигон доращивания, откуда их можно доставлять к месту посадки. Или хранить и год, и два, если нет пока для них площади.

Созданы специальные машины для посадки саженцев такого типа. Опыт показал, что приживаемость их в лесных посадках практически полная (97 процентов), сосенки растут быстро, не дают себя угнетать другим растениям. Уход нужен минимальный. Сколько посадили, столько в лесу и будет деревьев.

Технология эта распространяется в лесных областях нашей страны. Правда, медленно. Но она уже практикуется в Ленинградской, Псковской, Московской областях, в Литве и Белорусский. А начало ее — в «Калснаве», вот о чем хочется напомнить! Бесчисленные экскурсии сюда вызваны интересом к новой технологии: всегда полезнее увидеть, чем даже многократно услышать.



Питомник сосны в открытом грунте (Мадонский район)

Восемь лет в «Калснаве» выпускают такие саженцы. Срок немалый, пора бы всем заинтересованным ведомствам обеими руками ухватиться за удачный опыт. Сразу на память приходят Алтай и Красноярский край — сильно вырубленный лесной регион, где восстановлению сибирской сосны (сиречь кедра) как раз и мешает слабый стартовый рост сеянцев, приживаемость которых крайне низка. Делу помогло бы получение крупномерных саженцев типа «Брика», способных выжить и в трудных условиях.

В научно-производственном объединении «Силава» быстро добились успеха. Создана единая цепь исследований и практических разработок; ведется широкая посадка высококачественных деревьев, лесов будущего, способных по своему биологическому потенциалу создавать за цикл развития (100–220 лет) наивысшее количество органического вещества на каждом гектаре, до шестисот — семисот тонн древесины, веток, хвои, что можно рассматривать как очень высокое достижение в лесоводстве.

Будущие боры из рижской сосны создает, оценивает и воспитывает небольшой коллектив ученых, десять — двенадцать человек.

А помогают им в «Калснаве» ученики ближней Плявинской средней школы. Много лет. И каждый сезон.

Доброе сотрудничество! Здесь воспитываются будущие лесники. Немало юношей и девушек, которые работают сегодня в питомниках, теплицах, в цехе «Брика», на опытной станции; наверное, свяжут свою судьбу с лесом и его главной породой — рижской сосной.

Здесь мы можем отметить, что забота о благополучном лесе, развитие которого связано сотнями нитей с развитием лугов и пашен, рек и озер, очень органично входитв долгосрочную задачу советского народа по реализации Продовольственной программы. Эта программа, как известно, рассчитана до 1990 года и далее, когда существенно изменятся биоценозы, а мастера земледелия и лесоразведения в равной мере научатся эффективно использовать «главное природное богатство — землю», как сказано в материалах майского (1982 года) Пленума ЦК КПСС.

Природа неразрывна и едина. И если в какой-то слагаемой ее части произошли перемены к лучшему, они обязательно скажутся на других природных факторах. Несомненно, что хороший лес поможет пашне и лугу увеличить плодородие.

Лесоводы работают на будущее.

6

Для новых и восстановленных лесов из рижской сосны нужны хорошие почвы, где проведена мелиорация.

Душой второго направления в творческом поиске, которое было названо выше разработкой «биологической модели объекта», надо по праву считать Каспара Кришовича Буша, доктора биологических наук, чье имя широко известно лесоводам нашей страны и зарубежным их коллегам.

От «Калснавы» до этой лаборатории, которую он возглавляет, около восьми километров по лесной дороге. Два потемневших от времени деревянных дома стоят на лужайке в очень красивом изгибе речки Весеты. От дома к дому тянется старая липовая аллея. Две группы еще более старых дубов отступили в сторонку. Ближе к лесу, на песчаном холме, — три такие огромные сосны с толстыми, причудливо изогнутыми ветками, что невольно остановишься в удивлении. Соснам поклониться хочется, как свидетелям далекой, уже седой старины… Под такими деревьями волхвы сиживали!

Видимо, в недавнем прошлом на этом месте стоял хутор. Пашни уже не видно: то ли лесом поросла, то ли травой взялась, только от примет земледелия остался лишь один большой сарай с сеновалом да несколько ульев с пчелами. Впрочем, пчел уже ученые для своего удовольствия держат.

Природная первозданность окрестности — лучшего и придумать нельзя!

Речка быстрая, чистенькая, с песчаными берегами, бежит — балуется, как ребенок, десятка метров по прямой не протечет, вильнет вправо, влево, оставит позади заливчик, мыс с кустами черемухи и шиповника, луговину, полную мятлика и овсяницы, скроется вдруг в сосняке и вновь заблестит плесами уже в черном еловом лесу. Вниз по течению глянешь — глухомань, даже бобры откуда-то пришли и живут припеваючи, нарыли хаток в торфяном берегу, обильным потомством успели обзавестись. Вверх по течению обратишь взор — и сразу в памяти встают канадские пейзажи, известные по иллюстрациям в книгах Фенимора Купера, — такой прохладой и свежестью, такой первобытностью веет от нескончаемых лесов, просторного неба над ними, такой таинственно манящей кажется вздернутая над горизонтом Видземская гряда с пятнами темных хвойников на салатном фоне березняков…

Доктор Буш живет здесь летом. И наездами зимой. Поэтому с мая по октябрь его ни в «Силаве», ни дома не застать.

В Москве, на торжественном юбилейном заседании, когда отмечалось столетие со дня рождения выдающегося русского ученого Владимира Николаевича Сукачева, мне сказали, что доктор Буш непременно должен здесь присутствовать. Но разве в таком многолюдстве отыщешь нужного человека? Лишь когда гости уселись в зале, я вдруг услышал за спиной латышскую речь, оглянулся и рискнул спросить незнакомых людей, занявших соседний ряд:

— Простите, вы не из Риги?

— Да, из Риги, — ответила женщина.

— Я без особого успеха искал Каспара Кришовича Буша. Не знаете, здесь ли он?

— Похоже, что здесь, — как-то очень лукаво ответила собеседница и перевела взгляд на человека, сидевшего рядом.

— Буш — это я, — он подался вперед, насколько позволяла его полная фигура. Для убедительности он ткнул себя пальцем в грудь. Крупное лицо, освещенное благожелательной улыбкой, выражало любопытство. Светлые глаза мигали быстро и приветливо.

Мы познакомились. А в перерыве разговорились.

Доктор Буш, высокий и грузный, выглядел весьма солидно, его открытая натура располагала к себе, тем более что он явно ценил шутку. Когда смеялся, полные щеки и двойной подбородок забавно подрагивали, а глаза почти совсем закрывались, — словом, смеялся от души.

Уже в ту первую встречу он начал подтрунивать над литераторами за их нередкую «дамскую сентиментальность» при оценке явлений природы, за неуместное любование «благородными волками, лакающими молоко из блюдечка рядом с ягненком», и за «попытки наделить дельфинов почти человеческой способностью мышления». Показывая журнал с карикатурой — сплошные пни, оставшиеся от леса, и плакат над ними: «Храните лес!», — он спросил:

— Плохо, да?

— Хуже некуда, — сказал я, сразу попавшись на приманку.

Буш рассмеялся так, что все в нем затряслось. И вдруг ошеломил:

— Ну а картина скошенного и убранного поля пшеницы без огрехов и стерни. Как вы ее оцените?

— Выражу полное удовлетворение, если чисто убрано.

— О-о! Пни — это тоже чисто убранный урожай древесины. Теперь между пней можно посадить сосну или подождать естественного ее возобновления. И снова поднимется густой лес. Плохо это? Или хорошо?..

И, подвинувшись ближе, нетерпеливо заглянул в глаза.

В самом деле. Убираем лен в поле или срубаем спелый лес — в обоих случаях пользуемся урожаем — созданием солнца, земли и труда. Потом возобновляем культуру, поскольку человечество не может жить без продуктов земли. Разница между земледелием и лесоводством только во времени. Плохо получается лишь тогда, если в лесу остается мусор — ветки, вершинки; брошенные стволы, а в поле — солома или сорняки. Так что картина хорошо спиленного леса совсем не карикатура на плохих хозяйственников.

Потом мы заговорили о красоте и величии леса, о благотворном его воздействии на человеческую душу. Дубы, березы, сосны, лещина на полянах, полных света и тени, — какие это чудесные места в смешанном лесу нашей средней полосы! Буш кивал, а глаза его нетерпеливо разгорались: жаждал высказаться.

— Да-да, это отлично! Такой лес — очарование, — согласился он и, часто моргая, придвинулся еще ближе, словно готовясь поведать какую-то тайну. — Вы, конечно, правы. Такой лес вызывает к жизни добрые чувства. Я не против красивого. Но я хочу отделить красивое от полезного. Смешанный лес — это порождение человека, он великолепен для отдыха, для. услады, он необходим в пригородных зонах, рядом с курортами, в приречных долинах возле жилья. Это парки и скверы. А вот лес промышленный — иной экотип, у него и вид, и действие на человеческие чувства другие, не так ли? Для умеренной полосы это однопородный лес, хвойный, из сосны и ели, ну, может быть, с небольшой примесью других пород. Такой лес создает сама природа. Вспомните тайгу. Да и мы растим хвойный лес, формируем, спиливаем, снова растим, как возделывает земледелец свои однолетние культуры в поле. Ведь там не смешивают овес с рожью, пшеницу с горохом, не правда ли? Однопородность необходима для получения высокого урожая — будь то зерно, картофель или древесина. Простая истина, а вот когда разговор заходит о лесе, ее почему-то воспринимают с трудом.

— Отталкивает сухая рациональность…

— Вероятно, так. И все же урожай древесины в лесу нужно планировать, как планируем мы урожай в поле. — Каспар Кришович с серьезным видом поднял вверх палец: — Смысл и логика современного лесоводства в том, чтобы разрабатывать по возможности простые экологические правила для леса. Такие же простые, как в земледелии.

— А вот мне такая точка зрения кажется субъективной.

— Не рискнул бы утверждать, не будь эта позиция плодом многолетних наблюдений и опытов.

— Но красота леса…

— Вам больше по сердцу смешанный лес — береза, липа, клен? Понимаю, вы выросли близ такого леса, привыкли видеть именно его. А разве чистый, полный солнца сосновый бор не вызывает мыслей о земном счастье, о величии и могуществе природы? Или сосны не рождают ощущения чистоты и благородства? Или вам не по душе полотна Шишкина? А «Дюны в Клапкалсне» нашего Валдиса Калнрозе или «Зима» Мелбардиса? А Рерих, наконец?

Простились мы дружески, договорившись встретиться уже в Латвии.

Встреча состоялась. Вместе с Бушем и генеральным директором «Силавы» Иевинем в погожий солнечный день мы отправились в «Калснаву».

Через три часа мы оказались в лесах «Калснавы», где-то в среднем течении Весеты. Каспар Кришович указывал, куда ехать, где повернуть и остановиться. Выходил первым и вел по просеке, потом по тропам, сеть которых ему знакома, как улицы и переулки родной Риги. Мы ходили по обширному научному полигону, где в лесу расставлены приборы, датчики, пробиты скважины, сделаны посты на канавах осушения. Здесь идет изучение лесных почв, воды, сообщества растений.

Шагаем по сосновому лесу, переходим через канаву. Мостик поскрипывает под сапогами биолога, Буш оборачивается и успокаивает:

— Смелей, смелей. Раз подо мной не провалился, — значит, мостик сделан с большим запасом прочности.

Сосны стоят густо, они стройные, все — как близнецы. От бора веет здоровьем и умиротворяющим покоем.

— Вероятно, сказывается осушение?

— Не то слово, не то! — он останавливается и громко чеканит слова — Осушение не просто помогает лесу, оно возрождает его, дает вторую молодость, вторую жизнь. Когда почвы приведены в оптимальное состояние, развитие деревьев уже нельзя определять в процентах. Правильнее говорить, во сколько раз усилилась жизнедеятельность, вот так! Мы с вами в 162-м квартале, это переходное болото, осушено в 1958–1960 годах. Куда исчезли все чахлые и редкие деревца? Где угнетенные округлые кроны? Этим красавицам, бывшим «гадким утятам», по двадцать — двадцать пять лет. И все — по двадцать метров ростом. Сегодняшний запас древесины мы определяем в 180–200 кубометров на гектаре, прирост в девять кубометров за сезон. Рывок! А ведь пять кубометров древесины по своему энергетическому ресурсу равны тонне нефти. Осушаем гектар мокрого леса и добываем за год тонну нефти на этом гектаре. Неплохо, а?

Со значительным видом он поднимает руку с вытянутым вверх указательным пальцем и очень серьезно, пророчески изрекает:

— Не та страна богата, у которой в недрах таится нефть, а та, на чьих просторах шумит зеленый лес! Нефть выкачивают, она исчезает бесследно. Лес рубят, а он опять растет — и так до бесконечности. Самовосстанавливающийся энергоресурс! Наше дело заключается в том, чтобы устранять помехи в развитии леса, ускорять процесс создания древесины за счет солнца, чья щедрость, к счастью, не имеет границ…

Он говорил, а сам переходил от одной сосны к другой, поглаживал желтые, налитые живительной силой стволы и откровенно радовался, что может показать столь реальные результаты человеческого труда.

Потом Буш перескочил через водосливную канаву и указал просеку, по которой вдаль уходили столбики приборов. Уверенно сказал:

— В Латвии много болот, около трехсот тысяч гектаров. Настоящие болота не мешают лесу, и мы их почти не трогаем. У них свой путь развития. А вот леса на переувлажненных почвах… Это так называемый «гидромелиоративный фонд», около шестисот тысяч гектаров по республике. Мы осушили более двух третей этою фонда. И всюду прирост хвойных пород увеличился в два-три раза.

— Лиственных тоже?

— Конечно. Но менее заметно, вполовину против хвойных. Не забудем, что гектар березы, осины или ольхи при самых хороших условиях дает не более двухсот кубометров древесины, дровяной и низкосортной. А сосна и ель на осушенных землях — и четыреста и пятьсот кубометров. Деловой древесины!

— Но мокрая почва — это и есть болото? Результат обильных осадков и малого испарения…

Буш отрицательно покачал головой:

— Мокрая почва не всегда болото. Процесс заболачивания гораздо сложней. Он связан не только с погодой, но и с гидрогеологией местности. Бывает низина и сухой, если подпочвы проницаемы, а бывают холмы и возвышенные места без застойной воды, но заболоченные. Неболотные болота, так сказать. Хотите убедиться? Придется пройти еще километр-другой.

Остановились у канавы. По ней неспешно текла вода. На расстоянии двух метров от канавы и близко друг от друга из земли торчали трубы с пробками. Буш открыл первую.

— Скважина пробурена на глубину в два метра. Видите воду? Постоянный уровень в шестидесяти сантиметрах от поверхности. Метровой глубины канава рядом, а вода не уходит. Вот эта труба рядом идет на глубину более двадцати метров. Вода в ней стоит выше уровня почвы. Почему? Не странно ли?

Это действительно не укладывалось в привычные понятия о поведении воды. Почему вода выше уровня земли?..

— Пьезометрический эффект, — сказал Буш. — Дело в том, что глубокие водоносные грунты местами выходят к поверхности и здесь разгружаются, создавая неожиданное переувлажнение почв. И губят лес. Мы прослеживаем места разгрузки глубинных вод в лесу и разрезаем почву канавами, чтобы отвести эту воду. Если же пьезоводы мало и она не угрожает развитию дерева, наблюдается и положительный эффект: вода выносит к поверхности пищу для корней из глубин. Вот как все не просто. Биологу нужно, оказывается, знать и гидрогеологию. Мне в этом отношении повезло… Ведь я работал в Латгипроводхозе, рядом с опытными гидрогеологами.

Помолчав, он продолжал:

— К 1990 году в Латвии практически будет осушен весь гидромелиоративный лесной фонд. Мы осушаем по 12–14 тысяч гектаров в год. Рижской сосне нужна хорошая земля. Вот так!

Мы уже возвращались, но Буш постоянно останавливался, чтобы рассказать о проблемах, которые важны не только для Латвии.

— Более трудоемким делом я бы назвал вытеснение из смешанных лесов осины, березы, ольхи, которых еще очень много. Раз мы сделали ставку на сосну, будущие промышленные леса Прибалтики должны стать однопородными. Наша цель — хвойный высокопродуктивный лес.

— Принцип однородности проверен опытами?

— Для наших условий коренная экосистема- сосна и ель. Посадку ценных саженцев рижской сосны мы проводим только в чистых хвойниках. Наиболее продуктивный лес на наших подзолах должен выглядеть так: 50 процентов сосны, 30 — ели и 20 процентов лиственных. Береза и осина. Но не больше. И дуб.

— Зачем же дуб? Он так медленно растет…

— Зато когда поднимется, незаменим для укрощения ураганов. Нам не так страшны пожары, как штормовые ветры, особенно у берегов Балтики. Дуб надо сажать именно там. И во всех других местах — полосами, как ветроломные линии. Конечно, размножать надо его не желудями, а крупномерными саженцами, способными быстро прирастать.

— Разве береза не выполнит этой роли? Ее и сажать не надо.

— Очень гибка, она склоняется под ветром и пропускает его, а не ослабляет.

Мы вновь перешли ручей, задержались на мосту, любуясь безбрежностью лесных далей, которые открывались по долине до холма Гайзинькална и до Восточных Видзем, окружающих на севере Алуксненское озеро.

По дороге к машине Каспар Кришович остановился у пробных делянок 163-го квартала. Здесь еще двадцать лет назад на одной части смешанного леса вырубили березовый и осиновый молодняк, оставив только сосну. А на другой части дали расти и сосне, и лиственным породам. Поднялись несравнимые сообщества. На первой делянке стоял высокий, стройный сосняк, он наращивал за каждый сезон по восемь-девять кубометров древесины на гектаре. На второй, многоцветной и отрадной для глаза делянке, где вперемежку стояли и сосны, и березы, осины и ольха, все деревья выглядели более мелкими. В конкурентной борьбе они явно ослабили друг друга. Как же проигрывал этот лес в развитии, в способности связывать солнечную энергию, превращая ее в полезное и нужное нам органическое вещество — древесину!

Всякому свое. Смешанные леса — для парков вблизи городов, для услады и здоровья людей. Однородные хвойные — для промышленного назначения.

Так в своем первом «приказе по ведомству природы» давным-давно распорядилась богиня плодородия Кибела.

Так поступают признающие это мудрое распоряжение современные лесоводы-биологи.

7

Сосна по-латышски называется priedes.

Это слово широко вошло в историю, быт, название хуторов, поселков, в имена и фамилии. Его корень звучит во многих других словах.

Есть городок Приекуле. Есть станция Приедайне. Фамилия известного писателя Латвии — Гунар Приеде.

До поселка Приедайне от Риги всего десять или двенадцать километров. Как от центра города до Межа-парка, этого изумительного соснового бора в окружении задумчивых озер.

В Приедайне тихо. Даже у станции и в поселке с красивыми дачами, чистыми улицами и асфальтом, уложенным на белый песок. Прогудит редкий неторопливый автобус, на минуту потревожит покой — и снова тишина. Голубое небо мирно просвечивает сквозь ажурную кисею хвои, запах смолы густо висит над песчаной почвой, покрытой толстой лесной подстилкой. Пятна солнца лежат на земле и высвечивают желтые стволы.

Дома среди сосен. Сосны в огородах, на улицах и уж, конечно, по высокому правому берегу широкой Лиелупе, по которой нет-нет да и пробежится ветерок, подымая рябь на темноватой воде.

Все прибрежье, куда достает взгляд, укрыто крупной сосной. Иду полчаса, час, а вокруг только сосны на давно усмиренных дюнах. Иду вверх, вниз, обходя редкие можжевеловые кусты, то и дело дотрагиваюсь до теплых стволов дремлющих сосен и ловлю себя на мысли, что мне очень спокойно, я беспричинно улыбаюсь, на душе тихо и безмятежно, как тихо в пятнистом от светотеней чудном бору, которому, кажется, нет конца и края.

Приедайне… Сосновая…

В этот бор изредка прорывается запах нагревшегося моря, подсыхающих водорослей, выброшенных прибоем. Там, за протокой, — залив с постоянным упругим ветром. Здесь тишина, игра процеженного сквозь кроны солнца и хрустящая подстилка хвои под ногами.

На крутой дюне, заросшей вереском, растет сосна-великан, рукастая, неохватная, с темнеющим на отломе дуплом. Мать-прародительница, остановившая когда-то своими разлапистыми корнями подвижной песок и рассеявшая вокруг шишки, из которых выросли дочки. Они стоят вокруг, как надежная опора старости.

Обхожу крутое клон, беру влево и оказываюсь у протоки. Моря еще не видно, но оно близко, ветер сообщает о нем запахом соленого простора и влаги. На той стороне тоже сосна, серо-зеленое одеяние балтийского берега. И лишь в одном месте сквозь зелень прорываются красные квадратики черепичных крыш.

Солнце бьет в глаза, оно уже низко над бором, над Юрмалой, над катером, идущим вверх по реке. Вечереет. Сильнее запах смолы, краснее в закатном свете сосны, длиннее тени, они уже сливаются в глубине бора в сплошную дымчатую завесу.

Придерживаясь берега протоки, возвращаюсь к поселку. Спокойно на сердце, голова свежа, ничего не тревожит. И так отрадно, словно ты опять молод, полон сил и все самые светлые надежды вот-вот сбудутся.

Мать-природа. Приедайне…

Быть вам вечно!




Саженцы сосны на орошаемом участке «Брика»


Погрузка контейнеров с саженцами


Сбор шишек на элитном участке рижской сосны


Селекционное поле. Привитые сосны

Рудольф Буруковский
КАУРИ — СВИДЕТЕЛИ ИСТОРИИ


Заметки конхиломана

Худ. О. Чарнолусская

Цветные фото Н. Маркова


Моллюски… Это очень большая группа животных. По числу видов она уступает лишь насекомым. Науке известно сейчас около 126 тысяч видов современных и 45–50 тысяч вымерших видов моллюсков. Много! Но что возникает в нашем воображении при этом слове: моллюски?.. У одних — образ чего-то скользкого и неприятного вроде слизняка (кстати, тоже моллюска), ползущего после дождя по лесной тропинке и оставляющего за собою влажно блестящую полоску слизи… Другие вспоминают прекрасную раковину, подобную той, которую Константин Паустовский сравнивал с окаменевшей пеной нежнейшего розового цвета. Каждый представляет свое. А я не могу все это разделять.

Среди моллюсков есть всякие: и красивые, и так себе, и просто противные; полезные и вредные; безобидные и смертельно опасные, а многие, между прочим, даже вкусные! Древние говорили: «Habent sua fata libelli» — «Книги имеют свою судьбу». Я хочу сказать: «Наbеnt sua fata сопchi». Моллюски и их раковины тоже имеют свою судьбу. И я — человек к ним неравнодушный — не перестаю поражаться: каким удивительным образом, казалось бы, самая простая раковина может воздействовать на человеческие умы, отражаясь в историй, фольклоре, искусстве, языке! А если я для вас не авторитет, то познакомьтесь с мнением других. Выдающийся современный математик Г. Вейль, говоря о раковине Туррителы, восклицает: «Поистине замечательно, насколько точно ширина следующих один за другим витков этой раковины подчиняется закону геометрической прогрессии!» Как видите, можно «поверить алгеброй гармонию» и, не разрушив при этом ее очарования, лишний раз изумиться тому, как за бесконечной изменчивостью форм живой природы скрываются строгие законы. А вот что пишет Карел Чапек: «Чудесна и величественна природа, и я, неутомимый паломник по картинным галереям и музеям изящных искусств, должен признаться, что наибольшее наслаждение я получил от созерцания раковин и кристаллов в Естественно-историческом музее». И далее: «…раковины лучше всего, потому что вид у них такой, будто игривый дух божий, вдохновленный собственным всемогуществом, сотворил их для своего развлечения. Розовые и пухлые, как девичьи губы, пурпурные, янтарные, перламутровые, черные, белые, пестрые, тяжелые, как поковка, изящно-филигранные, как пудреница королевы Мэб, гладко обточенные, покрытые бороздками, колючие, округлые, похожие на почки, на глаза, на губы, стрелы, шлемы и ни на что не похожие, они просвечивают, переливаются красками, как опалы, нежные, страшные, не поддающиеся описанию… Когда я проходил затем по сокровищницам искусства, осматривал коллекции мебели, оружия, одежды, резьбы, фарфора… я снова видел: чудесна и величественна природа. Все это те же раковины, но возникшие по иной божественной и необходимой прихоти. Все это создал нагой мягкотелый слизняк, трепещущий в творческом безумии… Так будьте же подобны природе: творите, творите прекрасные, удивительные вещи с бороздками или витками, пестрые, прозрачные. Чем больше вы будете творить, тем ближе вы будете к природе. Нет ничего величественнее природы!» По-моему, к этому нечего добавить!

Я часто по делу и без дела открываю свой коллекционный шкаф, выдвигаю ящик за ящиком и в который раз уже пересматриваю свою коллекцию. Когда коллекционируешь достаточно долго и когда твоя коллекция из средства занять свободное время превращается в часть твоей жизни, каждая из ракушек обзаводится чем-то вроде шлейфа из коротких или длинных историй. И, открывая ящик за ящиком, я выпускаю их на волю, и передо мною встают картины, виденные мною самим на африканских берегах, всплывают слышанные и читанные истории. Каждый раз я словно открываю их заново. Их много. И несколько таких историй, найденных мною в коллекционном шкафу, я и хочу вам предложить.

…На базарной площади Ломе — столицы республики Того возвышается странное здание. Почему оно странное, я понял не сразу. Только потом до меня дошло, что в многочисленных оконных проемах нет стекол, и, хотя сквозь них видно было, что внутри буквально кишат люди, здание производило впечатление нежилого, особенно по контрасту с бурлящим вокруг многоцветным африканским базаром. Но оказалось, что базар продолжается и внутри здания. Мы убедились в этом сами. Там тянулись бесконечные ряды мелочных лавчонок. Чего там только не было! Мы шли, шли, и глаза разбегались! И вдруг… На прилавке перед дебелой красавицей африканкой лежит куча ракушек. Это были раковины типичной обитательницы мелководий Индийского и Тихого океанов — монетарии монеты. Бросались в глаза рядом с новехонькими ракушками, сверкающими как будто полированными боками, побелевшие и ставшие даже пористыми от старости экземпляры. Через сколько рук они прошли? Наверное, никто и никогда не сможет сказать.

Вот история ракушек лишь одного вида — монетарии монеты. За свои несколько тысяч лет она самым причудливым образом переплелась с историей многих народов. И честное слово, заслуживает целой книги. Но вот несколько ее фрагментов.

Далекая от моря провинция Северо-Западного Китая Ганьсу. Здесь эти раковины были известны уже несколько тысяч лет назад. Их находили и в местах, древних поселений, и в более поздних захоронениях вместе с медными предметами и бусами из мрамора и полудрагоценных камней. Они встречались в таких количествах, что заставили даже скептиков поверить в существование уже в те времена проторенных торговых путей из Ганьсу к морскому побережью, где обитают эти моллюски. Популярность монетарии монеты в Китае была так велика, что еще в бронзовом веке ракушка получила свое воплощение в искусстве. Изготовлялись, например, целые ожерелья, но не из раковин, а из золотых изображений в натуральную величину. Монетарии в течение нескольких тысяч лет составляли непременную деталь в орнаментальной росписи на керамической посуде Ганьсу. Но мало этого. Именно здесь еще за полторы тысячи лет до нашей эры их стали использовать в качестве меновой единицы. Раковины добывали на островах Рюкю и морем везли в Китай. Позднее они проникли в том же качестве в Корею и Японию. О том, какое значение монетария монета играла в повседневной жизни Китая на протяжении двух с лишним тысяч лет, красноречиво говорит, например, наличие в письменности этой страны двух специальных иероглифов. Они возникли еще в старокитайской письменности во времена династии Шан и назывались «пей». В современном китайском языке эти иероглифы являются корнями более чем двухсот слов, охватывающих круг понятий, связанных с деньгами, куплей, продажей и другими терминами торговли и денежного обращения.

Когда к началу нашей эры в Китае появились медные деньги, они стали вытеснять ракушки. Однако и в конце XIII века Марко Поло писал о провинции Юньнань: «Вместо денег у них в ходу белые морские раковины, те самые, что вешают собакам на шею. Восемьдесят таких раковин равняются одному серебряному сайе или двум венецианским грошам». Кстати, в провинции Юньнань монетария в качестве средства оплаты продержалась до конца XIX века.

В Индии монетария монета получила имя «каури», под которым теперь известны среди коллекционеров и остальные представители ее обширной родни. Появившись в Индии и прилегающих к ней районах еще до начала нашей эры, наибольшее распространение каури получили между IV и VI веками. Их ввозили с Мальдивских островов и с берегов Персидского залива. Постепенно стоимость каури падала. В середине XIX века в глубинных районах Индии несколько тысяч каури равнялись одной рупии.

Везде, где обесценивались каури-деньги, эти ракушки использовались для изготовления украшений, в частности сбруи слонов, верблюдов, лошадей и ослов.

Именно в этом качестве каури — местное название «вад» — были популярны у арабов. Их так и называли: «ослиные ракушки». Саади писал:

Если б жемчуга звенели в каждой капельке капели,
Сонмы ракушек ослиных на дорогах бы блестели.

И среди прочего товара везли караваны в своих вьюках множество каури. Одни из них шли из Ормуза (существовавшего когда-то на побережье Персидского залива большого портового города) к южному побережью Каспийского моря, в порт Мазендеран. Там их перегружали на суда, плывущие на север, к устью Волги, в город Итиль. Оттуда каури везли вверх по Волге, до Булгар — столицы Булгарского государства, располагавшегося недалеко от устья Камы, где их перекупали славянские купцы. Они плыли на своих лодках вверх по реке до системы волоков и добирались до самой реки Волхов. А оттуда — прямой путь на Балтику и остров Готланд, имевший самые широкие связи со всей Европой. Стоит ли удивляться, что каури находили в захоронении скандинавской принцессы раннего средневековья и что в обычае мастеровых по всей Западной Европе было обшивать фартуки этими ракушками?

Кстати, в Древней Руси каури знали очень хорошо. И пусть не подумают прочитавшие в повести Н. С. Лескова «Зверь» о том, как барин садится на седло, покрытое черною медвежьею шкурою с пахвами и паперсями, убранными бирюзой и змеиными головками», что речь идет действительно о змеях. Так, а еще ужовками, жуковинами или жерновками на Руси называли каури. Популярность была не случайной. В так называемый безмонетный период (XII–XIII века) имевшие хождения на Руси монеты (главным образом арабские серебряные дирхемы[5], или куфические монеты, как их еще называли) стали исчезать из обращения. Их превращали в слитки — гривны, а поступление новых монет прекратилось. Ввоза других зарубежных монет тоже не было, и в торговле приобрели значение валюты наряду с шиферными пряслицами каури. Они надолго заменили деньги на северной Руси. Еще и сейчас их находят в погребениях новгородской и псковской земель, а также в своеобразных кладах, иногда вместе с куфическими монетами. И так продолжалось до второй половины XIV века, когда в денежное обращение вернулась металлическая монета.

Другие караваны арабских купцов в течение нескольких сотен лет шли дерез Персию, Аравийский полуостров, Египет до Судана, откуда затем направлялись на юг и на запад. Там, на берегу реки Нигер, в 1180 году возник крупный центр торговли — город Томбукту, лежавший на перекрестке множества торговых путей. Так каури стали завоевывать область озера Чад и реки Нигер. Сначала их охотно брали на украшения, а в конце концов раковины монетарии монеты стали опять средствами платежа, «валютой».

В XIII веке привезенные с берегов Персидского залива ракушки стали грузить на венецианские суда в портах восточного Средиземноморья и доставлять в Марокко. Оттуда их несли верблюды по знаменитому караванному пути через Сахару, вместе с не менее знаменитой сахарской солью — в Томбукту и в страны бассейна Нигера.

Когда на сахарных плантациях Нового Света понадобилась рабочая сила, начался своеобразный бум. Купцы словно обезумели. Они по дешевке скупали мальдивские каури на месте их добычи, везли в Гвинею, скупали рабов и переправляли их в Америку.

В Центральной и Западной Африке имела хождение монетария монета. В то же время на восточном побережье Африки была широко известна монетария аннулюс. Правда, она не служила средством оплаты. На острове Занзибар из нее делали украшения. В Уганде для этого же использовали снизки из каури по сто штук в каждой. Но в середине XIX века французские и гамбургские купцы ввозят этот вид каури в Гвинею, и с неожиданным успехом. Добыча его была дешевле, чем на Мальдивских островах, да и путь от Занзибара до мест сбыта — в два раза короче.

Вот несколько цифр. В старых торговых книгах указывается, что в 1721 году с Мальдивских островов в Африку вывезли 150 миллионов раковин, в 1800 году —950 миллионов, в 1858 году — с одних лишь Филиппин больше миллиарда раковин монетарии аннулюс! Всего в течение XIX века в Западную Африку ввезли по меньшей мере 75 миллиардов ракушек общим весом 115 тысяч тонн. Если уложить их рядком вдоль экватора, они бы 37 раз обернулись вокруг Земли или четыре раза протянулись бы от Земли до Луны.

Непрерывный ввоз раковин на западное побережье Африки не мог не сказаться на «курсе» каури. Одно время они вполне официально сопоставлялись с европейской валютой. Так, в XIX веке в Камеруне сто каури приравнивались к одному пфеннигу. Но затем стоимость каури стала неуклонно падать, и это длилось до тех пор, пока они не потеряли полностью значение средства оплаты. И сейчас лишь в отдельных местах ранее столь обширных областей Западной и Центральной Африки (страна Хауса в Нигерии, в некоторых местах Заира и Анголы) каури сохранили слабую тень своего значения. Теперь они непременный атрибут сказок. Фольклор да сохранившиеся ритуальные и танцевальные маски, украшенные орнаментом из каури, — вот все, что напоминает о былом их значении в жизни многих народов. И красавица на рынке Ломе продает их поштучно и горстями на амулеты, украшения любителям и на потребу многочисленных гадалок. Они сидят на базарной площади и, если захотите, с помощью каури за гроши предскажут вам все что угодно…

Трудно выбрать немногое из моря былей и небылиц, сказок, поверий, анекдотов и даже стихов, которые посвящены ракушкам! Я вытаскиваю из шкафа и просматриваю ящик за ящиком… Вот мурексы, одновременно и строгие, и причудливые по своим очертаниям. Среди них — скромный мурекс брандарис. Я купил три раковины этого вида на рынке в Неаполе, выбрав из большой кучи. Она шевелилась, и я представил себе кучи брандарисов где-нибудь в приморском античном городе, Финикии или Древнем Риме. Ударами камня раковину разбивают (любой конхиломан, я уверен, при этом вздрогнет), мясо освобождают от осколков и бросают в котел. В нем будут варить драгоценную краску пурпур. Для получения одного грамма краски нужно десять тысяч моллюсков! Когда Александр Македонский захватил в городе Сусе сокровищницу персидских царей, в ней нашли десять тонн пурпура. Любители арифметики могут сами подсчитать, сколько миллиардов раковин для этого понадобилось!

Но зато ткани, окрашенные пурпуром, не выцветали по 200 лет. И Тит Лукреций Кар недаром писал:

Раковин пурпурных сок сочетается с шерстью столь тесно,
Что никогда от нее отделиться он больше не может.
Как бы ты шерсть отбелить ни старался потоком Нептуна,
Даже все волны морей не отмоют пурпуровой краски.

Следующий ящик. Вот лежит раковина, которую в Индии называли чанк, панчаянья, валамиури, в Тибете — дунгхор, дун-кар-ей-чил, в Китае — ю-суань-бай-лэй, а по-латыни — турбинелла пирум. Ее редкие левозавернутые особи — один из священных символов бога Вишну. А рядом с ней лежит раковина, в норме левозавернутая: карибский бусикон контрариум. Он чем-то, хотя и гротескно, напоминает турбинеллу. И не зря голландцы когда-то ввозили их в Индию, а местные жители, не разбиравшиеся в систематике моллюсков, простодушно принимали их за лево завернутый чанк и платили немалые деньги!

В этом же ящике — харония нодифера — труба Тритона греческой мифологии, туманный горн греческих рыбаков, букцина римских войск. Рассказывают, что легендарный Минос, желая вернуть себе бежавшего от него и скрывавшегося великого мастера Дедала, разослал по всей ойкумене гонцов с харониями. Они предлагали всем желающим задачу: продеть нить сквозь все извивы раковины. Минос не без основания считал, что лишь хитро-умному Дедалу это под силу. Царь надеялся, что он не сможет устоять перед такой головоломкой и выдаст себя. Так и случилось. Дедал «смоделировал» Кносский лабиринт и Тезея в нем: взял муравья, привязал к нему нитку и пустил внутрь раковины. Козявка пробежала насквозь, протащив за собою нить.

Следующий ящик. Конусы. Правильность их геометрической формы поначалу даже шокирует. Но при почти абсолютном геометрическом подобии как разнообразна их окраска и размеры — от малютки конуса кокцинеллы с Новой Каледонии до гиганта конуса прометеуса с побережья Западной Африки. А рядом с ними — грозный конус географус. Его укус смертелен для человека. И из его раковины делают свои деньги жители архипелага Бисмарка.

А вот кусок дерева, изъеденный шашнем. Этот моллюск, которого иначе называют корабельным червем, известен с давних пор! «Summa calamitas navia» — «Наивысшее бедствие кораблей» — так охарактеризовал его Карл Линней. О нем писали такие знаменитости древности, как Витрувий, Колумелла, Плиний, Теофраст, Полибий, Аристофан, Цицерон и Овидий. И не так давно о нем писал Константин Паустовский в повести «Черное море».

Последний ящик (а сколько я пропустил!)… Ципреи. Овальные, сверкающие своей фарфоровидной поверхностью. Как бы исписанные таинственными письменами арабики, похожие на птичье яйцо турдусы. (Быть может, их в средневековой Японии называли коясугай — «раковина, помогающая при родах». Женщины во время родов держали раковину в руке, веря, что она сохранит жизнь ей и ребенку).

А вот эта голубовато-серая, с парными черными пятнышками у переднего и заднего краев раковины… Ципрея лурида. Она похожа на какую-то неведомую зверушку. У женщин античного Средиземноморья лурида считалась священной, женской ракушкой. Верили, что она предохраняет от бесплодия. И звали ее и некоторые другие виды ципрей ласково: порцелла, порцеллета, то есть свинка. И не зря, когда Марко Поло привез из Китая фарфор, итальянцы назвали его порцелланом. Так и зовет его на разных языках — итальянском, французском, немецком, польском, английском и т. д. — почти полмира!

Я беру в руки ципрею пантерину, жительницу Красного моря и Восточной Африки. Вот уж кого не обидела судьба человеческим вниманием! Она служила талисманом еще 4000 лет назад в Древнем Египте. Ее находят в захоронениях времен Древнего Рима по всей Европе: во Франции, Швейцарии, Южной и Северной Германиях, Австрии, Англии и Польше. Я сам держал в руках осколок, найденный в Крыму среди развалин Пантикапея. Находили пантерину и во время раскопок древнего Мерва в Средней Азии. В Древней Греции она считалась священной раковиной Афродиты, в Риме — Венеры, а в Карфагене — богини Танит.

Подумать только, через сколько рук должны были пройти эти раковины, чтобы проникнуть столь далеко от мест своего обитания! В Древнем Египте с ее помощью делали папирус, а в средние века, как пишет знаменитый Абу Рейхан Мухаммед ибн Ахмед аль-Бируни, их называли «минкаф» и подвешивали на шею лошадям или лощили ими золото.

А вот… но поставим ящик на место и закроем шкаф. Потому что нет конца этим историям! Кто же виноват, что среди тех бесчисленных ниточек, тянущихся из глубин веков и сплетающих вокруг драматической истории человечества тонкое кружево былей и небылиц, найдется не одна, связанная с раковинами.




Мурекс брандарис, из тела которого приготовляли драгоценный пурпур


Турбинелла пирум — священная раковина индуистской религии


Желтые раковины — знаменитые каури, монетария монета… Раковины с золотистым колечком


Конус географус


Ахатина Фулика — знаменитый путешественник


Харония нодифера — рог Тритона древних греков


Николай Дроздов, Алексей Макеев
ГОЛУБОЕ ОКО СИБИРИ


Очерк

Худ. Л. Кулагин

Цветные фото авторов


Слово о Байкале

Это озеро сегодня известно всему миру. Байкал неповторим, подобного ему не найти на всей планете.

Русские землепроходцы появились на берегах Байкала в XVII веке. История сохранила их имена. Первым вышел к священному морю Курбат Иванов. Его товарищ Семен Скороход обогнул Байкал.

Роясь в книгах, мы нашли такую запись: «Лежит Байкал, что в чаше, окружен каменными горами, будто стенами». Это из записок Николая Спафария, русского посла в Китае. В 1675 году по пути туда он сделал остановку у озера и был очарован его величием, первозданной красотой. Яркие строки об Огненном море на Руси оставил неистовый бунтарь и пламенный публицист XVII века протопоп Аввакум.

Позже у озера побывают многие путешественники, назвавшие Байкал «самым прекрасным и самым дорогим украшением России», «бриллиантом чистейшей воды в коре Земли», «священным морем Сибири».

Немногие озера мира привлекали столь пристальное внимание ученых. Один из байкаловедов, Михаил Михайлович Кожов, незадолго до смерти (в 1968 году) писал: «Байкал должен быть сохранен для будущих поколений как неповторимое явление нашей планеты».

Неповторимое явление… Вспомним, что это самое глубокое пресное озеро. Глубина его — 1620 метров. Таких глубин не имеют и многие моря. Здесь сосредоточена пятая часть всего мирового запаса пресной воды, восемьдесят процентов в нашей стране. И какой воды! Сквозь тридцатиметровую ее толщу видны каждый камешек, каждая рыбка.

Поразительно и то, что если большинство озер земного шара существует не более 15 тысяч лет, то возраст Байкала 25–30 миллионов лет. За это время здесь появился и развился богатейший животный мир. Известно более 1800 видов животных, обитающих в озере, причем три четверти их — эндемики, то есть нигде более не встречаются. Самобытность байкальской фауны такова, что ее выделяют в особую, байкальскую, зоогеографическую подобласть.

Усилившаяся в последнее время хозяйственная деятельность близ озера стала сказываться на чистоте его вод, на жизнедеятельности уникальной фауны. Немало тревожных сигналов появилось в прессе. В защиту озера выступили ученые, представители общественности. Для всестороннего изучения Байкала был создан Лимнологический институт Академии наук СССР.

ЦК КПСС и Совет Министров СССР в сентябре. 1971 года приняли известное постановление «О дополнительных мерах по обеспечению рационального использования и сохранению природных богатств бассейна озера Байкал».

Многое на Байкале уже изменилось к лучшему. Но до конца-проблемы охраны озера все еще не решены. Поэтому в Основных направлениях, принятых XXVI съездом партии, записано: «Продолжить работу по охране и рациональному использованию уникальных природных комплексов, прежде всего Байкала».

Недавно съемочная группа Центрального телевидения совершила путешествие по озеру. Нас интересовала жизнь уникального животного мира самого озера и прилегающих к нему земель.

Край звериных троп

Первую поездку мы совершили в Подлеморье. В прошлом это одно из самых труднодоступных мест на Байкале. Здесь, на северо-востоке, между центральным гребнем Баргузинского хребта и побережьем, раскинулся край горной тайги, ледниковых озер, непроходимых зарослей кедрового стланика, звериных троп. В этих местах расположен старейший заповедник страны — Баргузинский.

От столицы Бурятии города Улан-Удэ до поселка Давша — центральной усадьбы заповедника — два часа лета. Летим полчаса, а озера не видно. Под нами, как в песне, «зеленое море тайги». Просим пилота приблизиться к кромке берега. Теперь в поле зрения три цвета: голубой — озеро, желтовато-белый — узкая полоска прибрежного песка и зеленый — таежные просторы. Противоположный берег Байкала закрыт утренней туманной дымкой. Поразила пустынность озера. До районного центра Усть-Баргузина не встретили ни одного суденышка.

— Весна в этом году затяжная, — заметил штурман, — еще неделю назад, в конце мая, по озеру плавало немало льдин. Вот только-только растаяли.

Мы поняли, что растаяли и наши мечты поплавать в Байкале.

Вот и Давша. Пока садились, насчитали около трех десятков домов. Поселок раскинулся на берегу Давшинской бухты. С двух сторон горбятся лесистые мысы. Место глухое и очень живописное.

Директор заповедника Геннадий Андреевич Янус провел нас в гостиницу — рубленый деревянный дом, в котором нам предстояло провести несколько дней. Во дворе под вековым кедром — деревянный навес и небольшая печурка.

— Здесь будете готовить еду, — пояснил директор, — а за водой придется ходить вон по той тропе к Давшинке. В этой речке весь поселок берет воду.

Мы просто мечтали пожить вот в таком деревянном доме на берегу Байкала, чаевничать под кедром и слушать звуки первозданной природы. Уже через полчаса под звонкий треск смолистых поленьев на печурке засвистел чайник.

Обжигая губы об алюминиевые кружки, пьем душистый чай с какой-то таежной травкой, которую принес Геннадий Андреевич. Он рассказал, что сибиряки вместо обычного чая в кипяток бросают смесь различных трав, добавляя листья смородины или малины.

Неожиданно наш оператор Борис Павлов поставил кружку на стол, осторожно взял кинокамеру, которая у него всегда под рукой, и стал подкрадываться к дому. Что такое? Он заметил гнездо трясогузки под окном. Родители прилетели и стали кормить птенцов.

— Раз вы начали съемки, — встал из-за стола и Геннадий Андреевич, — я вам покажу семью бурундуков. Они живут вон у тех поленьев. Если посидеть несколько минут затаившись, зверьки наверняка появятся.

Борис так и поступил. Вскоре бурундуки вылезли из укрытия, и ему удалось снять зверьков крупным планом. Это настоящие таежные жители. В заповедном поселке ко всем животным отношение бережное, и они не боятся селиться рядом с человеком. Вот так, с первых минут пребывания в Баргузинском заповеднике, мы стали знакомиться с его обитателями.

Директор рассказал, что здесь немало лосей, маралов, белок, северных оленей. Довольно много хищников — бурых медведей, лисиц, росомах. Встречаются колонки, горностаи, черношапочные сурки. Около сорока видов зверей обитает на заповедной земле. Обилие здесь и пернатых. Но прославились эти места главным образом благодаря баргузинскому, или подлеморскому, соболю.

Соболь Подлеморья

Во всем мире соболей издавна называли русскими, потому что только наша страна располагает промысловыми запасами этого ценного пушного зверька. Он бывает окрашен по-разному: от светло-коричневого до угольно-темного цвета. Больше всего ценится темный соболь. Именно такой обитает в Подлеморье.

В истории соболиного племени немало драматичных страниц. К началу нынешнего века зверька почти полностью выбили по всей Сибири. Над ним нависла угроза исчезновения как вида. Неотложно требовалось запретить охоту на него. В 1916 году для его охраны и был организован Баргузинский заповедник. В то время на территории заповедника обитало всего около трех десятков этих зверьков. Именно Баргузинскому заповеднику соболь обязан своим возрождением. Отсюда он стал расселяться по тайге. Немало зверьков перевезли в другие районы страны.

Повадки, жизнь соболей, способы их отлова в заповеднике знают многие. Главным специалистом считают Евгения Михайловича Черникина, старшего научного сотрудника. Он защитил кандидатскую диссертацию на эту тему. Ученый живет в заповеднике более пятнадцати лет и за эти годы исколесил подлеморскую тайгу вдоль и поперек.

Мы попросили его показать места, где обитает соболь. Нас интересовало, как ученые отлавливают и метят этого шустрого и ловкого зверька.

Евгений Михайлович со своим помощником Вениамином Петровичем Трониным согласился отловить при нас несколько соболей, хотя и предупредил, что дело это не простое. Можно ходить по тайге несколько дней и не повстречать ни одного соболя.

Ранним утром отправляемся в путь. Ученые уходили в тайгу, как говорится, во всеоружии. Взяли «кошки» для лазанья по деревьям, широкий пояс. С ними были две лайки — без них обнаружить соболя почти невозможно.

Передвигаться по тайге под силу лишь хорошо тренированным людям. Наше счастье, что из-за поздней весны еще не появились тучи гнуса. Часто останавливаемся, отдыхаем. Евгений Михайлович рассказывает о повадках соболя.

— Говорят, что он панически боится человеческого жилья? Может, поэтому его видят немногие?

— Это не так. Если соболя не преследовать, не пугать, он не будет сторониться человека, его жилья. Зимой рядом с нашим поселком видели следы зверьков. Нередко они подходят и к таежным зимовьям.

— Бывало, рыбу зимой на Байкале ловишь, — добавил Вениамин Петрович, — чуть зазевался — соболь тут как тут, подкрадется сзади, прямо у лунки добычу ворует.

Пока мы бродили по тайге, наши лайки часто обнюхивали поваленные деревья. Директор заповедника уловил наши вопросительные взгляды.

— По тайге соболь обычно передвигается низом, — пояснил Евгений Михайлович. — Он — барин, по колодинам ходит. На деревья забирается редко, но удивительно ловко шныряет среди камней и бурелома.

На этот раз нам не повезло. В то утро соболя мы так и не обнаружили, а тащить тяжелую съемочную аппаратуру в тайге с непривычки нелегко. Наши силы были на исходе. Пришлось расстаться с ловцами соболей. Мы вернулись в поселок, а ученые отправились дальше. На следующий день Черникин сообщил, что им удалось поймать двух соболей. Вернулись ученые поздно ночью, но с добычей. Эта новость очень обрадовала нас, хотя сам процесс отлова, к сожалению, снять не удалось. Черникин рассказал, как это происходило. Собаки обнаружили зверьков и загнали их на дерево. С соседнего дерева ловцы с помощью капроновой петли на палке и добыли соболей.

Но вот зато мечение, взвешивание, обмер и выпуск в тайгу мы смогли запечатлеть на кинопленке. Место съемок искали недолго, вокруг поселка — тайга. На берегу Байкала облюбовали просторную поляну. Стеной к ней подступали вековые кедры. Черникин одобрил: место отличное, соболиное. Здесь можно метить и выпускать зверьков. Развязали один полотняный мешочек. Из горловины вынырнула хищная мордочка. Ученый крепко держал зверька, чтобы тот не выскочил из мешочка.

— У них сейчас летний мех, — заметил Евгений Михайлович. — Он короткий, и соболь выглядит не очень-то красиво. Зимой он совсем другой.

Соболей взвесили, каждый потянул чуть больше килограмма. Оказывается, баргузинский соболь — один из самых мелких. Взрослые самцы весят около 1,2 килограмма.



Оба зверька хорошо перенесли довольно болезненную операцию — мечение. Теперь правое ухо каждого украшала легкая голубая метка из пластика. Добыв соболя, охотник обязан вернуть метку в заповедник. Почти каждая третья метка попадает к ученым.

— Евгений Михайлович, сколько вы окольцевали соболей?

— Уже более трехсот. По номеру меток всегда можно определить, где и когда зверек был пойман, какое расстояние преодолел за это время.

— Далеко уходят соболя отсюда?

— Судя по поступившим к нам меткам, до двухсот километров. Возможно, зверьки мигрируют и дальше. Благодаря мечению мы узнали, что соболь может быть кочевником, но может вести и оседлый образ жизни. Некоторые соболи жили на одном месте лет по десять, другие уходили за пределы заповедника в первый же год. Это зависит прежде всего от кормовой базы. Места здесь суровые. Численность грызунов — основного корма соболя — колеблется. Не каждый год бывает урожайным и для кедра — тоже любимой еды соболя.

— А сколько всего зверьков в заповеднике?

— По нашим подсчетам, около тысячи. Это, конечно, немного. Несколько лет были неурожайными для кедра, а численность грызунов низкой. Мало стало и соболей. Но в последнее время урожай кедровых шишек и ягод хороший, увеличилось количество мышевидных грызунов. Надо полагать, и соболя будет больше.

Пора выпускать пленников. По просьбе оператора Вениамин Петрович стал медленно доставать соболя из мешочка, чтобы успеть заснять всего зверька, а не одну голову. На какое-то мгновение ученый потерял контроль над соболем, и тот прокусил палец и острыми коготками оставил кровавую борозду на руке. Но Вениамин Петрович только обронил:

— Очень быстрый, ловкий зверек. Чуть зазевался — цапнет.

Очутившись на траве, соболь долю секунды стоял неподвижно, словно раздумывал, что ему делать, затем в несколько прыжков черной молнией шмыгнул в кусты и исчез в тайге. За ним последовал и другой зверек.

Черникин сказал, что всего в нашей стране от 700 до 750 тысяч соболей. Это немало, но тем не менее Евгений Михайлович назвал положение тревожным. Дело вот в чем. Официально в нашей стране добывают 160 тысяч соболей каждый год. По подсчетам ученых, это допустимо и соболиное поголовье в состоянии выдержать подобный «пресс». Но ведь существует такое явление, как браконьерство, достигшее, к сожалению, значительных размеров. Поэтому поголовье соболя находится под угрозой. Кроме того, промышляют его неравномерно. Например, в Западной Сибири добывают гораздо больше допустимого. По мнению Черникина, следует переместить центр его добычи в Восточную Сибирь. А в некоторых местах нужно снова запретить охоту на этого пушного зверька.

На южном кордоне

Как правило, границы заповедника обозначены кордонами, где живут лесники, выполняющие основную работу по охране заповедной территории. Один из дней мы решили провести на таком кордоне. Директор заповедника посоветовал побывать на южном.

— Езжайте к Свиридовичу, он любит принимать гостей. Думаю, останетесь довольны.

Южный кордон от поселка Давша в тридцати километрах. Туда можно добраться только на катере. Невольно вглядываемся в глубину вод озера: чистое ли? Да, чище не бывает. Хорошо видно дно с россыпью белых камней, стайки черных хариусов и других рыб.

Катер отошел от берега километра два. Взгляду открылась удивительная панорама первозданной природы. Никакими словами не описать эту красоту: заснеженные пики Баргузинского хребта, массивы горной тайги, плотной стеной подступающей к берегу. Широкие песчаные пляжи и вольные просторы озера-моря пустынны и потому кажутся таинственными. От этих пейзажей невозможно оторвать глаз. Так вот он каков, Байкал! Нужно увидеть и почувствовать самому это чудо природы.

Обычно воздают хвалу байкальской воде. Это справедливо, но нельзя забывать и о другом чуде сибирского моря — воздухе. Он чист и прозрачен, напоен ароматом кедровой смолы и разнотравья. Вдыхаешь его полной грудью и не можешь надышаться.

Часа через два катер развернулся и направился к берегу, где виднелось несколько деревянных строений. Это и был южный кордон Сосновка. К воде спускался его хозяин — Иван Свиридович Оробцов. Он встретил нас на речном катере метрах в ста от берега, провел среди береговых отмелей и показал, где бросить якорь.

Кордон Сосновка когда-то был административным центром заповедника. Сейчас недалеко от дома лесника стоит мемориальная плита с надписью: «Здесь 1 июня 1914 года высадилась экспедиция в составе Г. Г. Допельмаира, К. А. Забелина, З. Ф. Сватоша, А. Д. Батурина, Д. Н. Александрова. Результатом этой экспедиции ярилось учреждение в 1916 году Баргузинского соболиного заповедника, ныне Баргузинского государственного заповедника».

Иван Свиридович — могучего сложения бородач. Он почти на голову выше всех нас, стройный, легкий в движении. Никогда и не подумаешь, что ему шестьдесят. Он сразу расположил к себе доброй улыбкой, искрящимися голубыми глазами. Живут они с женой Евдокией Ивановной на кордоне уже десять лет, а до этого Иван Свиридович проработал тринадцать лет лесником в Алтайском заповеднике. Он коренной сибиряк, дело свое хорошо знает и любит.

В Сосновке побывало немало гостей, в том числе зарубежных. Много фотографировали хозяина кордона. Немало снимков в разных изданиях, которые высланы ему на память. Норвежский и японский журналы посвятили Ивану Свиридовичу красочные развороты: вот он рубит дрова, косит траву, готовит баню, обходит свой участок.

Работники Центрального телевидения в Сосновке впервые. Мы объясняем Ивану Свиридовичу, что хотим отобразить на пленке день лесника, обычный рабочий день. Он соглашается, и мы отправляемся в путь. Труд лесника не из. легких. Ежедневный обход довольно большого участка имеет цель учета животных. Но главное — охрана заповедной земли от всякого рода нарушителей, любителей легкой поживы. Не раз. оружие браконьера было направлено в сторону лесника. К счастью, все пока обходилось благополучно.

В ведении лесника немало горных озер, богатых рыбой. Их тоже нужно охранять от браконьеров. Прошли мы с ним и таежными тропами. Видели следы крупных зверей, чаще всего лосей. Под небольшим кедром Иван Свиридович нашел огромный лосиный рог.

— Иван Свиридович, когда лось сбрасывает рога?

— Чаще в январе. Он чешет рогом о ствол дерева. Видите, глубокие борозды на стволе? Вот здесь был и уронил один рог. А другой унес куда-то.

— Можно определить возраст лося?

— Примерно — по числу отростков. Здесь их двенадцать, добавьте еще года два. Стало быть, зверю около четырнадцати лет. А вот здесь рог погрызен. Это угощался медведь. Когда рог грызут мыши, они оставляют мелкие бороздки. А здесь следы медвежьих клыков.

— Значит, медведю тоже не хватает минерального корма?

— Да, вот он и пробует лосиные рога.

Лесник поведал много интересных историй о повадках диких животных. Как-то пошел он с собачонкой на покосы. И вот на лугу собака возьми и подними соболя. Тот панически боится собак. Деревьев поблизости нет, зверьку деваться некуда. Он и вскочил леснику на голову. Тот хвать зверька, соболь — кусаться. Да куда там! Принес Иван Свиридович зверька домой. Жена так и ахнула. Полюбовались соболем и отпустили в лес.

Частые гости на кордоне — бурые медведи, особенно весной, когда бескормица. А нынешним маем от медведя погибла корова. Она паслась с теленком на берегу. Медведь погнался за ними. Те бросились на байкальский лед, уже рыхлый, корова и теленок провалились по брюхо. Теленка удалось спасти, а корова ушла под лед.

— Теперь остались без молока, — сокрушался Иван Свиридович. — Да и не только мы. Всех в Давше она снабжала молоком — хорошая была корова.

Вечером мы покидали кордон. Иван Свиридович и Евдокия Ивановна долго стояли на берегу и махали вслед. Путешествуя по заповедным местам, нередко встречаешь таких вот простых людей, посвятивших свою жизнь благородному делу охраны природы.

Медвежий угол

В Подлеморье бурых медведей можно встретить повсюду: от берега Байкала до гольцов, то есть верхней границы леса. Большую часть года здесь для этих зверей обилие корма. Бурый медведь всеяден. Он раскапывает кладовые бурундуков. Похищает кедровые орехи из запасов кедровок, грызунов. Летом здесь вдоволь голубики, черники, смородины. Осенью зверь лакомится брусникой и клюквой. И только весной, когда мало корма, он нападает на лосей, маралов и других крупных животных.

Голодный медведь утрачивает страх перед человеком. Заходит в таежные поселки, грабит зимовья. Но там, где медведей преследуют, они трусливы и осторожны.

Медведи бродят по территории всего Баргузинского заповедника. Особенно много их следов мы видели на побережье Байкала. Самые крупные нам показал заместитель директора по науке Анатолий Васильевич Дворядкин. Что они ищут на берегу озера?

— В жизни бурых медведей, — рассказал он, — Байкал занимает особое место. Звери пробуждаются от зимней спячки в конце апреля. В мае появляется масса байкальского ручейника. Насекомые тучами летают в безветренную погоду. А на ночь забираются под камни. И медведи ходят всю ночь и даже утром, переворачивают камни, слизывают насекомых. В это время бычки мечут икру. Медведи лакомятся икрой, заходят в воду, могут и бычка поймать.

— Ручейник — мелкая добыча. Вероятно, попадается и покрупнее?

— Да. На Байкале добывают нерп. Бывают подранки, погибают животные и от естественных причин. Вот байкальские волны выбрасывают на берег погибших. Медведи их поедают. На побережье они находят бруснику, шишки кедра. Так что до середины июня предпочитают эти места, позже идут на луговые поляны.

— Можно их сейчас повстречать?

— Безусловно. Если затаиться среди бурелома, хорошо замаскироваться, обязательно увидишь косолапого. Следы совсем свежие. Несколько раз я их видел издали, но, заметив меня, они уходили в тайгу.

По подсчетам Дворядкина, в заповеднике обитает от двухсот до трехсот медведей. Их численность тоже зависит от кормовой базы. В неурожайные годы, когда мало кедровых орехов и ягод, попадаются павшие медведи, в основном молодняк, появляются шатуны.

— Анатолий Васильевич, медведь — хищник крупный. Не представляет ли он опасности для человека? Вот они появляются на берегу. Наверно, пугают ваших работников?

— Случаев нападения на людей у нас не наблюдалось уже лет пятьдесят. Но это не значит, что медведи вовсе не опасны. Изредка нападают на телят. В прошлом году медведь несколько часов держал людей в высокогорье, и они не могли подойти к палатке. Стучали палками о деревья, кричали, но медведь не уходил. Хотя и не предпринимал никаких агрессивных действий. В конце концов ушел.

— А если повстречать медведицу с медвежатами? Это ведь опаснее?

— Два года назад с директором заповедника произошел такой случай. Он шел по берегу Давшинки и повстречал медведицу, которая на него бросилась. Директор залез на дерево, но медведица не уходила. Геннадий Андреевич бросал в нее сучки, шишки. Бесполезно. Случайно он посмотрел на вершину дерева — а там притаился медвежонок.

— Понятно, почему медведица на него бросилась.

— Все же Геннадию Андреевичу удалось отогнать ее. Все обошлось благополучно.

Царь-дерево

Территория Баргузинского заповедника свыше 250 тысяч гектаров. Почти половину лесных земель занимает кедровый стланик, более десяти процентов этих угодий — сосна и лиственница, на четвертой части территории растет знаменитый сибирский кедр, а точнее — сибирская сосна (Pinus sibiricus).

Это самое знаменитое дерево в Сибири. Его называют царь-дерево, дерево-кормилец. Пожалуй, не найти в тайге зверя или птицу, в меню которых не было бы кедровых орехов. Кедр кормит всю тайгу — и людей, и животных.

В верхних поясах заповедника произрастает низкорослый, стелющийся вид кедра — кедровый стланик (Pinus pumila). У него шишка помельче, но качество орехов такое же, что и у кедра.

Кедр живет около пятисот лет. В заповеднике встречаются деревья, которым уже по четыреста. Они достигают высоты сорока метров, а ствол бывает в два обхвата. Настоящие великаны. В урожайный год на одном кедре можно насчитать несколько сотен шишек. На гектаре заготовляют более двухсот килограммов орехов.

Как собирают кедровые шишки? Чаще всего таким способом: огромной деревянной колотушкой наносят удары по стволу — и шишки осыпаются. Лесоводы говорят, что частые удары по стволу наносят травмы дереву. Оно хуже растет и плодоносит.

Найден более приемлемый способ добычи кедровых шишек — с помощью пиропатрона, в этом случае кедр сотрясается только один раз.

Но разумеется, наибольший вред тайге наносят лесные пожары. Мы пролетели на самолете сотни километров над таежными просторами побережья Байкала и видели немало лесных гарей. Они, как раны, на теле тайги. И в заповеднике попадаются следы пожаров.

С директором заповедника Геннадием Андреевичем Янусом на моторной лодке плывем в сторону гари. С озера отчетливо видна граница пожарища. Сходим на берег, идем вдоль сгоревшего леса. Ни пения птиц, ни шелеста листвы. Мертвый лес. Да и лесом его нельзя назвать — темные стволы деревьев. Лишь кое-где пробивается молодая березовая поросль.

— Пожар произошел по вине туристов лет двадцать назад, — произнес Геннадий Андреевич. — Думаю, что совершенно случайно. Неосторожное обращение с огнем. Люди мало подготовлены для отдыха в тайге. Нередко случаются пожары.

— Сейчас туристы бывают здесь?

— После этого случая доступ туристов к нам запрещен. По этой же причине и в другие заповедники их перестали пускать. Лишь в некоторых проложены туристские маршруты, но они находятся под постоянным наблюдением лесников.

— Значит ли все это, что пожары чаще возникают по вине человека?

— Думаю, что чаще всего тайга горит от сухих гроз. Перед вашим приездом разразилась сухая гроза. Мы боялись, как бы не загорелась тайга — в лесу сухо. Всю ночь в заповеднике никто не спал. Все были наготове. К счастью, опасность миновала.

Директор рассказал, что если в заповеднике загорается тайга, то на помощь приходят и строители БАМа. Трасса пролегает в двухстах километрах jot заповедника. Сотни людей срочно перебрасываются на самолетах и вертолетах к месту бедствия.

— Сколько же лет потребуется природе, чтобы вот на этом пожарище все восстановилось в первозданном виде?

— Около ста. Как видите, больше продолжительности жизни поколения людей.

Директор посетовал, что на заповедной земле еще немало нерешенных проблем. Например, заповедной объявлена трехкилометровая зона акватории Байкала. Трудно охранять ее без достаточных технических средств.

Для осмотра территории заповедника Дирекция вызывает самолет или вертолет. Но это связано с немалыми хлопотами.

Самая актуальная проблема соболиного заповедника — малые его размеры. Они недостаточны, чтобы сохранить весь уникальный природный комплекс Подлеморья. Заповедник занимает лишь маленькую часть этого замечательного края. Даже живущий в центре заповедника соболь, пробежав два десятка километров за сутки, оказывается за пределами заповедной зоны. А для эффективного воспроизводства этих зверьков она должна быть такой, чтобы в ее границах они могли мигрировать не менее десяти дней. Значительное расширение Баргузинского заповедника позволит, кроме того, сделать очень многое для изучения Подлеморья и всего чудесного байкальского края.

Байкальский омуль

Из 1800 видов живых организмов, обитающих в озере, наибольшее внимание всегда привлекает эта рыба. — Еще перед началом экспедиции мы долго думали, как будем снимать омуля, кто расскажет об истории его промысла и состоянии дел сегодня. В Улан-Удэ нам посоветовали обратиться к начальнику Байкалрыбвода Михею Васильевичу Багинову. В прошлом он сам рыбачил и прекрасно знает все состояние дел.

Михей Васильевич очень радушно нас встретил и обстоятельно ответил на все наши вопросы. Прежде всего нас интересовало, почему в Байкале стало так мало омуля?

— Ознакомлю вас с динамикой лова омуля по годам, — начал он. — Пик пришелся на 1942 год. Тогда рыбаки взяли 143 тысячи центнеров этой деликатесной рыбы. Это вполне объяснимо. Шла война, стране нужно было поставлять как можно больше продуктов питания. Но вот дальше уловы падают. Минимальный пришелся на 1968 год — всего 11 тысяч центнеров.

— Почти в пятнадцать раз меньше…

— Да, такова статистика. Но не переловы, я считаю, причина резкого снижения запасов омуля в Байкале. Если бы это было так, дело можно было бы поправить, запретив на какое-то время лов омуля. Главная причина — ухудшение кормовой базы. В пятидесятых годах в связи со строительством гидросооружений уровень Байкала повысился более чем на полтора метра. Это оказалось не совсем продуманным решением. Исчезли нерестилища бычка-желтокрылки, молодь которого служит основным кормом для байкальского омуля. Вторая причина — загрязнение нерестилищ омуля из-за молевого сплава леса в прошлые времена. Правда, сейчас уже древесину так не сплавляют, а в «сигарах», то есть в связках. Уровень Байкала вот уже много лет соответствует первоначальной отметке. И все же нерестилища бычка-желтокрылки так до конца и не восстановились. Все эти годы омуль был по существу на голодном пайке. Омуль стал мельче и не такой жирный, как раньше. Снизилась его плодовитость.

— И что же, все эти годы продолжался интенсивный лов омуля?

— Нет. С первого января 1969 года был наложен полный запрет на промысел ценной рыбы. Сейчас ведется лишь научный отлов этого вида, чтобы определить его запасы и выработать оптимальный режим вылова. Вы можете понаблюдать контрольный отлов омуля.

И вот по окончании съемок в Баргузинском заповеднике за нами, как и было заранее договорено, зашел катер. Ранним утром отваливаем от Давшинского причала и берем курс к полуострову Святой Нос. На следующий день в Омулевой бухте рыбацкие бригады должны были провести разведку. Об этом нам сообщил старший инспектор управления Байкалрыбвод Владимир Павлович Сновалин, который сопровождал нас в плавании по озеру.

День выдался пасмурный, ветреный, время от времени накрапывал дождь, но в Омулевой бухте было спокойно, и рыбаки поставили сети. Интересно было наблюдать за орланом, который высматривал добычу на мелководье. Усилия этого крылатого охотника увенчались успехом. Во время одной из атак он подцепил когтистой лапой большую рыбину и с трудом поднялся на нижнюю ветвь могучей сосны. К нему сразу устремились несколько ворон. Они расселись по сторонам в надежде поживиться остатками пиршества пернатого хищника.

Вскоре сети стали вытаскивать из воды. Десятки чаек повисли над ними и, возбужденно крича, стали пикировать к воде. Почти каждая взлетала с добычей.

Улов был обильным, и вот сотни рыбин, словно живое серебро, затрепетали на палубе рыболовецкого судна. Тут были сиги, сазаны, сомы, щуки, окуни, хариусы. Немало попалось и омуля. Как оценивает этот улов Владимир Павлович?

— Мы установили, что в улове около тридцати процентов омуля. Это больше нормы. Его не должно быть более восьми процентов.

— И что следует предпринять?

— Рыбной инспекцией этот участок будет временно закрыт. И рыбакам придется переменить район лова.

— Но ведь омуль может мигрировать.

— Для этого мы и проводим научную разведку. Нам нужно точно знать, каковы запасы омуля в тех или иных местах, как он мигрирует. Рыболовецких бригад на Байкале — десятки, и в каждой во время лова обязательно присутствует инспектор рыбнадзора. Только так мы можем контролировать работу промысловиков. Нельзя допускать, чтобы в рыбацкие сети попадало омуля больше нормы.

Итак, больше десяти лет промысловый лов омуля на Байкале находится под запретом. Что за это время изменилось? Насколько больше стало этой рыбы в озере? Эти вопросы мы задавали ихтиологам и рыбакам. Мнение ученых и практиков таково: критический момент в судьбе омуля миновал. За последние годы запасы его значительно возросли, примерно в два-два с половиной раза.

Научная разведка показала: омуля в Байкале 220–250 тысяч центнеров. Можно теперь ежегодно добывать до 20 тысяч центнеров. Но пока запрет остается в силе. Разрешен отлов только для нужд рыборазводных заводов.

Так как естественные нерестилища все еще не восстановлены, ставится вопрос об искусственном разведении омуля на рыбозаводах. На Байкале сейчас два омулевых завода — Большереченский и Чивыркуйский. Их мощность — полтора миллиарда икринок в год. Недавно сдана первая очередь самого большого в стране — Селенгинского омулево-осетрового рыборазводного завода. Теперь ежегодно специализированные предприятия способны инкубировать четыре миллиарда икринок.

Выживаемость икринок на таких заводах 75–80 процентов, а на естественных нерестилищах — от одного до сорока процентов. Это ощутимая прибавка к рыбному богатству Байкала.

История байкальского омуля поучительна. Она свидетельствует, как важен глубоко продуманный научный подход к природным богатствам. Важно не нарушать естественные звенья. Восстанавливать их приходится ценой огромных усилий. Видимо, можно увеличить запасы омуля в Байкале до прежних объемов, но возродятся ли его былые качества? Это покажет время.

Нерпа — загадка Байкала

Байкал по-бурятски называется Бай-куль, что в переводе значит «богатое озеро». И действительно, не перестаешь удивляться его богатствам. И среди них нельзя умолчать о. замечательном звере — байкальской нерпе. Мы довольно часто встречали их, путешествуя по озеру. Смотришь — торчит голова нерпы из воды метрах в пятидесяти от катера, и зверь долго сопровождает нас. Потом нерпа столь же внезапно исчезает, как и появилась. Капитан заметил, что нерпы очень любопытны. Вот зверек нырнул, теперь надо смотреть вперед. Он обгонит катер и будет с более близкого расстояния глядеть на нас. Все это очень оживляло наше путешествие.

Но вот что удивительно: как нерпа, морской житель, попала сюда? Существует несколько гипотез на этот счет. Одна из них: морской тюлень проник на Байкал из Ледовитого океана еще в ледниковую эпоху, очевидно по реке Лене. Ведь ближайший родич байкальской нерпы — кольчатая нерпа — обитает в Ледовитом океане.

Весит этот зверь до ста килограммов. Почти всю жизнь нерпа проводит в воде. Но не реже чем через каждые двадцать минут она должна появиться на поверхности, чтобы подышать воздухом. Зимой ей приходится делать отдушины во льду и тщательно за ними следить.

Корм байкальская нерпа добывает в воде. Она отлично плавает, развивая скорость до двадцати километров в час. Питается рыбой, в основном бычками, а иногда и голомянкой. О последней, пожалуй, стоит рассказать несколько подробнее. Эта рыба тоже одно из живых чудес Байкала.

Только недавно ее удалось снять в родной стихии из глубоководного подводного аппарата. Дело в том, что обитают голомянки в основном на больших глубинах — от 300 до 700 метров. Давление там достигает десятков атмосфер, температура никогда не бывает выше трех-четырех градусов. Голомянки не выносят теплой воды и погибают даже при температуре семь-девять градусов.

В районном центре Усть-Баргузине нас познакомили с ихтиологом Сергеем Владимировичем Лешиным, в лаборатории которого оказались две заспиртованные голомянки. Они случайно попали в рыбацкие сети.

Эта рыбка небольшая, в длину всего сантиметров двадцать, весит граммов пятьдесят. Все в ней удивляет. У нее ни единой чешуйки. Она почти прозрачна. У голомянки нет брюшных плавников, а грудные очень длинные, достигают почти половины длины туловища. Плавательного пузыря тоже нет, но плавучесть голомянок объясняется большим количеством жира — до 35 процентов веса тела.

Голомянки живородящи. За один раз самка выметывает две, а то и три тысячи личинок.

Подсчитано, что запасов голомянки в Байкале многие сотни тысяч центнеров — больше, чем омуля. Но промыслового значения эта рыба пока не имеет. Трудность их добычи в том, что рыбы не образуют больших скоплений.

Все описанное выше и объясняет, почему голомянка — лакомое блюдо байкальской нерпы. Чтобы добыть ее, тюленю приходится нырять на значительную глубину.

В феврале или марте у нерпы рождается детеныш, чаще один, реже два. Он покрыт густым белым мехом. Через две-три недели меняет мех на серый. Нерпенок растет быстро. Мать кормит его молоком месяца три, но уже с первых дней начинает подкармливать рыбой.

Нерпы любят вылезать на каменистые берега и подолгу греться на солнце. Известны излюбленные лежбища байкальской нерпы на Ушканьих островах.

Рыбаки нас заверили, что мы легко снимем этих зверей. Но вот невезение! На подходе к островам мы вошли в пелену густого тумана. Он был настолько плотен, что в двадцати метрах ничего нельзя было разглядеть. Судно остановилось, подавая каждые две-три минуты протяжные звуковые сигналы, чтобы на нас никто не наткнулся. Простояли несколько часов, а туман так и не рассеялся.

Тюленей на Байкале не менее ста тысяч. Их издавна промышляют. Ценятся красивый мех нерпы и ее целебный жир. Ежегодно добывается около шести тысяч голов этого морского зверя. Это не сказывается на их численности на Байкале. Вот пример рационального использования природных ресурсов.

Как зеницу ока

Всякое богатство нуждается в охране. Один день мы провели вместе с начальником районной инспекции рыбоохраны Баргузинско-го района Михаилом Иннокентьевичем Демидовым.

— Баргузинская рыбинспекция, — сказал он, — охраняет на Байкале ценные породы рыб — омуля, сига, хариуса, осетра. Одновременно ведется контроль за работой рыболовецких бригад.

— Каковы средства и методы такой охраны?

— Помимо сил и средств самой рыбинспекции огромную помощь оказывает население. Потому-то охрана ведется ежедневно и ежечасно. В районе семьдесят внештатных инспекторов. В 1981 году были составлены акты на 155 браконьеров. Все они понесли наказание. Отобраны орудия незаконного лова рыбы, наложены штрафы. На самых злостных браконьеров материалы переданы в следственные органы.

Основная ценность Байкала — непревзойденная по качеству вода, среда обитания уникальной байкальской фауны. За миллионы лет древние эндемичные организмы приспособились именно к этим условиям жизни и чутко реагируют на любые перемены. Вот почему забота о чистоте воды — одна из важнейших государственных задач. Это сердцевина упоминавшегося выше постановления ЦК КПСС и Совета Министров СССР. Оно претворяется в жизнь. Чище стала речная вода, подпитывающая озеро. Построено и пущено в ход более ста очистных сооружений. На реках, впадающих в озеро, давно прекращен молевой сплав леса. В долгу перед Байкалом не остались и лесоводы. Не ведутся сплошные рубки. Древесина заготовляется только на узких лесосеках. Скоро и это будет вынесено за пределы водоохранной зоны Байкала.

Расчищены от бревен шестьсот километров побережья. Мы видели аккуратные штабеля на таком расстоянии от берега, чтобы и во время шторма волны их не доставали.

Но пока что ежегодно по озеру транспортируют миллионы кубометров древесины в плотах или «сигарах»; Байкал часто штормит, «сигары» и плоты разбивает. Одиночные бревна волны выбрасывают на берег. Кроме того, при таком сплаве леса на дно озера ежегодно оседают тысячи тонн коры. Значит, лес перевозить нужно по Байкалу только на сухогрузных баржах.

И еще важная проблема: целлюлозно-бумажный комбинат, Селенгинский картонный комбинат и другие предприятия недостаточно хорошо очищают свои стоки, попадающие в озеро. Не всегда бережно относятся к Байкалу и строители БАМа. При прокладке тоннелей неочищенные стоки попадают в озеро. Нужно организовать работу этих предприятий по замкнутому циклу. А в перспективе они должны стать безотходными. Необходимо беречь чистоту байкальской воды как зеницу ока.

Приведем еще несколько цифр. В чудо-озере длиной 636 километров и шириной в самой широкой части 79 километров сосредоточено 23 тысячи кубических километров воды. Этот объем приблизительно равен годовому стоку всех рек земного шара.

Байкал питают 1123 реки и речки, а вытекает из него всего одна — Ангара. Специалисты подсчитали: если бы в озеро не поступало ни капли влаги, и то Ангара опорожнила бы Байкал лишь за 400 лет. Значит, проточность воды в озере слабая. Но из-за гигантских размеров водоема неблагоприятные перемены в нем протекают почти незаметно, и в этом их коварство. Поэтому самому незначительному источнику загрязнения несравненной по качеству байкальской воды нужно поставить надежный заслон.

«Часть души нашей…»

Удивительна природа окрестностей озера — разломы, водопады, ледники, «поющие» пески. На берегах озера-моря и в обрамляющих его горах открыто около ста горячих ключей, источников целебной воды. На побережье найдены пещеры и древние стоянки человека. Обилие грибов, ягод, великолепная рыбалка.

Все это привлекает множество туристов. В самые отдаленные уголки озера ежегодно проникает до трех миллионов «дикарей». Некоторым из них не хватает культуры общения с природой. В этом мы убедились сами, побывав в популярном месте отдыха — Змеиной бухте. На этом замечательном по красоте месте полно мусора.

Рассказывают: совсем недавно в этой бухте было обилие змей — безобидных ужей. Отсюда ее название — Змеиная. Но нам с трудом удалось разыскать несколько экземпляров этих животных.

Видимо, отдыхающие считают свои «долгом» убить ужа, который встретился им в серном источнике или в самой бухте. Бессмысленная жестокость! Известно: ужи причинить человеку вреда не могут. Хочется надеяться, что их оставят в покое. В противном случае название Змеиной бухты будет лишь напоминать, что здесь когда-то обитали змеи.

На Байкале немало замечательных мест. И чем больше о них размышляешь, тем крепче убеждение: их нужно объявить заповедными.

В самом деле, на Байкале сейчас всего два заповедника — Баргузинский и недавно созданный Байкальский. Но последний так мал, что его скорее можно считать ботаническим. В нем может сохраниться только растительный мир, но не крупные животные, легко покидающие его пределы.

Ученые предлагают незамедлительно заповедать по крайней мере еще два уникальных природных комплекса. На северо-западе нужен заповедник для бурых медведей.

Другой заповедник целесообразно организовать в дельте Селенги. Это самая крупная река, впадающая в Байкал. Дельта ее раскинулась на площади в тысячу квадратных километров. Здесь гнездятся до 80 процентов обитающих на Байкале птиц.

Обилие рыбы, водных насекомых, множество островов, мелководных проток и озер делают дельту реки одним из основных мест обитания водоплавающих птиц во всей Восточной Сибири. Особенно велика численность пернатых во время осенних и весенних перелетов.

Селенга к тому же — колыбель байкальского омуля. Здесь воспроизводится до 60 процентов его поголовья.

В дельте Селенги существует Кабанский заказник. Но этого явно мало.

Многие годы обсуждается необходимость создания Байкальского национального парка. Это позволило бы решить многие вопросы рационального использования природных ресурсов, надежной охраны уникальной флоры и фауны, отдыха туристов.

«Байкал не только бесценная чаща с живой водой, он, кроме того, часть души нашей. В радостях и печалях, на пиру и во фронтовой землянке пели мы про Байкал, черпая из него заглазно наряду с другими великими источниками богатырскую силу нашу». Эта замечательные слова принадлежат известному советскому писателю Леониду Леонову. Ими и хочется закончить этот очерк.




Северный Байкал


Кордон Сосновка. Здесь в 1914 году высадилась первая экспедиция ученых


Иван Свиридович Оробцов — хранитель заповедной земли


Ученые ставят соболю ушную метку


Горное озеро в Баргузинском заповеднике


Сибирская лайка — незаменимый помощник ученых, охотников и охотоведов


Так снимают соболя с ветки кедра


Одна из тысячи горных речек, впадающих в Байкал


Контрольный лов рыбы в Омулевой бухте. В сети попали сиг, омуль, окунь, сом, щука и хариус

Виталий Волович
ЗНАКОМЬТЕСЬ — АКУЛЫ!


Очерк

Худ. Л. Кулагин


Акула была и остается страшным, исключительно опасным и коварным хищником моря.

Жак-Ив Кусто

Среди многочисленных обитателей Мирового океана (а их, как утверждают ученые-биологи, свыше 150 тысяч) немало причудлив вых, таинственных и загадочных. Но никто из них не имеет столь громкой и мрачной славы, как акулы. С той поры, как человек дерзнул выйти в открытый океан, он считает их не без оснований злейшими врагами. Бесчисленные рассказы об акульей кровожадности, загадочные истории и легенды, где правда переплетается с вымыслом, закрепили за всем их древним родом репутацию ненасытных убийц. Но справедливости ради надо признать, что из многочисленного акульего племени, насчитывающего около 350 видов, в преступных деяниях против людей повинны весьма немногие. И первой в этом списке кровожадных акул стоит большая белая акула (Carcharodon carcharias). Нет равных по силе и свирепости этой «царице океана», прозванной «белой смертью». Немало жертв на счету могучей тигровой (Galiocerdo cuvieri), чья твердая, как броня, шкура исчерчена темными полосами, как у повелителя джунглей. Под стать им акула-молот (Sphyrna zygaena), уродливое чудовище с плоской головой, разделенной на две доли, словно рога, с крохотными злобными глазками, сверкающими на их концах. Не менее опасна для человека стремительная красавица мако (Isurus oxyrinchus), неукротимая в атаке, упорная в защите, — мечта спиннингистов-рыболовов всего мира; и медлительная, но хищная бычья (Carcharinus leucas), прозванная «морским мусорщиком» за любовь к отбросам; серо-коричневая песчаная (Carcharias taurus Rafinesque) с длинными, тонкими, как кинжалы, зубами, загнутыми внутрь; и стройная изящная голубая (Prionace glauca) с узкими плавниками, голубой спиной и ослепительно белым брюхом. А длиннокрылая (Carcharinus longimanus), чьи огромные грудные плавники и закругленный спинной словно заляпаны по краям пятнами белой краски- ее Жак-Ив Кусто считает одной из самых грозных глубоководных акул. Под подозрением и апатичная на вид белоперая, чьи плавники окантованы белыми полосами; коварная лимонная (Negaprion brevirortris) и даже морская лисица (Alopias vulpinus Bonnaterre) с хвостом, похожим на огромную сверкающую косу. Впрочем, весьма сомнительно, чтобы у пловца, завидевшего акулу, возникало желание выяснить, к какому именно виду и семейству она принадлежит, кровожадная она или вполне безобидна. Вероятно, стоит прислушаться к утверждению знатоков, уверяющих, что любую акулу длиной больше метра надо опасаться. Но часто ли они нападают? Оптимисты считают, что страхи перед акулами явно преувеличены и вероятность быть пораженным молнией гораздо больше, чем оказаться в акульей пасти. Но вот, по официальным данным, от нападения акул ежегодно гибнет от сорока до трехсот человек. А по неофициальным? Кто знает, сколько из тех несчастных, кто бесследно исчез после кораблекрушений, нашли свою смерть в зубах акулы. Но совершенно точно известно, что количество акульих жертв резко возрастает во время морских катастроф.

В пасть акулы попадают не только неосторожные купальщики, легкомысленные рыболовы или моряки затонувших кораблей. Их жертвами становятся порой даже опытные подводные пловцы, знатоки акульих повадок и привычек.

…Это случилось 22 сентября 1962 года у побережья Сан-Феличе Цирцео между Римом и Неаполем. Утро было ясное, безоблачное. Волны с легким шелестом накатывали на берег. Маурицио Сарра, перебрасываясь шутками с друзьями, приехавшими вместе с ним поохотиться под водой, натянул маску, надел ласты и, высоко поднимая ноги, вошел в прозрачную зеленоватую воду. Он медленно погружался, уходя все глубже, не обращая внимания на шнырявшую вокруг рыбью мелюзгу. Из-за скалы появился большой самодовольный группер и удивленно уставился на пловца, шевеля хвостом. Почти не целясь, Сарра нажал спуск, и гарпун, бесшумно выскользнув из ружья, впился в подрагивающие жабры. Струя крови полилась на раны, образовав алое колеблющееся облачко. Маурицио подтянул поближе загарпуненную рыбу, как вдруг… Серо-голубая тень метнулась к нему из глубины. Он сразу узнал ее. Это была сельдевая акула. Хотя древние греки и называли эту акулу ламна, что значило «чудовище-людоед», ее появление никогда не внушало опасений подводным пловцам. Но в этот раз акула оказалась настроенной необычно воинственно и сразу перешла в атаку. Все произошло настолько быстро, что Сарра не успел ничего предпринять. Акула яростно вцепилась ему в бедро, рванула в сторону и умчалась прочь. Истекавшего кровью пловца друзья торопливо вытащили на берег. Но пока подоспели врачи, все было кончено. Погиб Маурицио Сарра, знаменитый подводный исследователь и фотограф, автор нашумевшей книги «Акулы — мои приятели». Какая ирония судьбы!

И где только не нападают акулы на людей: среди бескрайних океанских просторов, у самого берега на мелководье, в синеватой глубине у подножия рифов, на залитом солнцем песчаном дне. Они атакуют свои жертвы в шторм и тихую безветренную погоду, днем и ночью. Лишь одно условие остается неизменным — температура воды. Да, акулы предпочитают только теплую, не ниже 21 градуса. Инциденты с акулами в более холодных водах — редчайшее исключение. Из 790 случаев нападений, изученных доктором Л. Шульцем, лишь три произошли в воде с температурой 18 градусов.

Но отчего акулы становятся людоедами? Ведь не потому же, что они «испытывают инстинктивное желание отведать человеческого мяса», как утверждает, иронизируя над теоретиками, Ханс Петерссон[6]. Разве мало в океанах аппетитных кальмаров, жирных тюленей, донных рыб и осьминогов, которыми акулы без особых усилий могут утолить свой голод? Впрочем, аппетит у акулы весьма умеренный. Где уж ей сравниться с каланом, за один день уписывающим порцию, равную по весу четвертой части его собственного, или крохой землеройкой, поедающей за год пищу, которая весит в шестьсот раз больше ее самой.



Виды акул: 1. Мако. 2. Тигровая. 3. Серая нянька. 4. Молот. 5. Песчаная, 6. Голубая. 7. Лисица 8. Большая белая

Известный американский специалист по акулам Юджени Кларк установила, что недельный рацион этих хищниц не превышает 3—14 процентов их веса. А. В. Коплессон, врач-австралиец, посвятивший многие годы изучению акульей проблемы, с удивлением обнаружил, что четырехметровая тигровая акула за год пребывания в океанариуме съела всего 86 килограммов рыбы — чуть больше половины веса ее собственного тела.

И в то же время неразборчивость акул в пище просто удивительна. Чего только не находили в их желудке: консервные банки и почтовые посылки, подковы и дамские шляпы, ручные гранаты, поплавки от сетей, пакеты взрывчатки и многое другое. А однажды из брюха тигровой акулы, пойманной у берегов Сенегала, извлекли музыкальный инструмент. Это был туземный барабан там-там, и притом внушительных размеров — длиной 27 и шириной 25 сантиметров, весом в добрых 7 килограммов.

Во время второй мировой войны в желудке акулы, успевшей похозяйничать на затонувшем японском эсминце, американцы нашли… секретный шифр, сослуживший им немалую службу. Но пожалуй, самую каверзную шутку сыграла прожорливость акулы с экипажем американского брига «Нэнси».

…Шел 1799 год. Давно уже закончилась война за независимость Соединенных Штатов. Но американские каперы все еще бороздили воды Карибского моря, наводя страх на британских купцов.

Долго сопутствовала удача Тому Буржу. Его быстроходный бриг «Нэнси», точно призрак, появлялся перед торговыми кораблями и, совершив свое черное дело, вновь исчезал в просторах Карибского моря, оставаясь неуловимым для британских корветов и фрегатов. Но однажды фортуна отвернулась от американцев. Душная тропическая ночь опустилась на морскую гладь. Ветер стих, и паруса бессильно повисли на реях. Экипаж «Нэнси» погрузился в сон, и только часовые пристально всматривались в черноту безлунной ночи. Вдруг чуткое ухо вахтенного уловило подозрительные всплески. «Тревога! Англичане!» — что есть мочи заорал он, но было уже поздно. Английские фрегаты «Сперроу» и «Феррент», словно тени, вынырнули из темноты. С грохотом впились в борта абордажные крючья, и не успели американцы прийти в себя, как палубу заполнили вооруженные враги. Сопротивление было бесполезным. Бурж понял это сразу. Впрочем, трюмы брига были пусты. Вовремя он спрятал свои трофеи в одной из потаенных бухточек Флориды. Но журнал, судовой журнал, в котором с морской точностью были занесены все «подвиги» экипажа «Нэнси»! Если он попадет в руки англичан, все погибло. Любой его страницы было достаточно, чтобы отправить всю команду пиратского брига на виселицу. В коридоре уже слышался топот приближающихся врагов. Недолго думая, Бурж открыл иллюминатор и швырнул журнал за борт. Раздался легкий всплеск, и море поглотило опасную улику. «Теперь, господа, можете входить», — произнес Бурж вслух, потирая руки. Дверь затрещала под ударами. Капитан брига повернул торчавший в замке ключ и остановился на пороге каюты, протирая глаза, словно только что пробудился от глубокого сна и удивлен происходящим. На пороге каюты показался лейтенант Хью Вайли, командир «Сперроу». «Именем закона вы арестованы, капитан. Ваши похождения закончились, и теперь суд его величества вынесет давно заслуженный вами приговор», — услышал Бурж.

Лишь только солнечные лучи окрасили горизонт, корабли подняли паруса. «Нэнси» под конвоем «Сперроу» взял курс на Ямайку, а «Феррент», отсалютовав напарнику залпом бортовых орудий, отправился к берегам Гаити. Томас Бурж стоял на своем: его бриг — мирное судно и сам он простой торговец, за которым не числится никаких грехов. Капитан был спокоен: ведь единственная улика его преступлений — судовой журнал — покоится на дне Карибского моря.

Суд уже собирался вынести оправдательный приговор, как вдруг грохот пушек возвестил о входе в порт военного корабля. Это был «Феррент». Не успела шлюпка пришвартоваться к пирсу, как из нее выскочил лейтенант Майкл Филтон. Через несколько минут он уже входил в сумрачный зал, обставленный тяжелой старинной мебелью. Быстрым шагом подошел он к столу, за которым восседали судьи, и положил перед ними толстую книгу в черном переплете.

Бурж похолодел от ужаса. Он сразу узнал свой судовой журнал! Теперь отпираться было бесполезно: улики оказались неопровержимыми. Но откуда же взялся этот журнал, который должен был лежать на морском дне?

«Феррент» крейсировал у берегов Гаити, когда матросы заметили почти у самого борта спинной плавник огромной тигровой акулы. Упустить такой случай было непростительно. Крюк с толстым куском солонины полетел в воду — и через несколько минут акула неистово билась на палубе, круша все вокруг своим мощным хвостом. Ловко накинутая петля мигом усмирила разбушевавшуюся пленницу. Боцман ударом тесака распорол ей брюхо. Но что это? Какой-то странный предмет торчит в акульем чреве!

— Братцы, да это же книга! — удивленно воскликнул кок, прибежавший из камбуза, чтобы взглянуть на пойманное чудовище.

Сжимая в руках находку, боцман помчался в капитанскую каюту.

— Взгляните, сэр, что мы обнаружили в животе акулы. Осторожно, чтобы не порвать набухшие от воды страницы, лейтенант Филтон раскрыл переплет… и вскрикнул от радости. Перед ним лежал изрядно намокший, но целый и невредимый судовой журнал «Нэнси». Правда, местами чернила расплылись, но большинство записей можно было прочесть без труда.

Столь удивительно сохранившийся документ — так называемые «акульи бумаги» и по сей день лежат под стеклом музейной витрины Ямайского института в Кингстоне, привлекая внимание туристов своей необыкновенной историей.

Пустой желудок заставляет акул нападать на людей. Это объяснение ни у кого не вызывало сомнений. Итак, голод — очевидная причина. Но единственная ли? Многие случаи агрессивного поведения хищниц никак не укладывались в привычную схему… Иногда повреждения, полученные людьми, были не похожи на укусы, а напоминали глубокие порезы. А бывало, что пловцы, обеспокоенные неожиданным покалыванием или царапаньем, выйдя йз воды, с испугом обнаруживали на коже обширные ссадины и царапины, происхождение которых не вызывало сомнений.

В общем в поведении акул многое остается непонятным: то они равнодушно скользят мимо истекающего кровью беспомощного пловца, не проявляя к нему никакого интереса, то устремляются в атаку на вооруженного ныряльщика, не оставляя ему ни одного шанса на спасение. То они спокойно проплывают рядом с куском окровавленного мяса, то остервенело накидываются на тряпку, пропитанную мазутом. «Их (акул. — Авт.) поведение никак невозможно предсказать, — пишет У. Уиллис. — Я видел, как одна акула бросила голову дельфина и вместо нее проглотила смоченный в керосине чулок, которым я чистил фонарь».

Порой акула впадает в какое-то необъяснимое бешенство — «пищевое безумие», как его назвал профессор Перри Жильберт. В слепой ярости набрасывается она на любой предмет, находящийся на ее пути, будь то лодка, ящик, бревно, пустой бидон или клочок бумаги. Но вот прошел этот странный припадок, и акула как ни в чем не бывало спокойно возвращается к своим товаркам.

Обычно же хищница весьма осмотрительна и, встретив незнакомый предмет, подолгу кружит возле него, выясняя, не опасен ли он. Но чем больше проникается она уверенностью в своей силе и превосходстве, тем быстрее суживаются круги. Наконец акула решила атаковать жертву. Ее грудные плавники опустились под углом шестьдесят градусов, нос чуть приподнялся, сгорбилась спина. Ее напряженное тело и голова двигаются взад и вперед одновременно с движением хвоста. Лишь однажды смельчаку оператору удалось заснять этот момент на пленку, и это едва не стоило ему жизни. После мгновенной подготовки следует могучий рывок вперед — и акула хватает жертву. По наблюдениям Й. Эйбль-Эйбесфельдта[7], хищница, собираясь напасть, мотает головой, «словно заранее смакуя лакомый кусочек, подобно тому, как мы глотаем слюнки перед витриной кондитерского магазина».

Но иногда акула с ходу наносит своей жертве удар рылом. Проверяет ли она этим съедобность предмета или, может быть, хочет оглушить добычу? Во всяком случае последствия, как правило, бывают для жертвы печальными.

Природа наделила акул идеальным оружием для нападения. Их челюсти, усаженные частоколом зазубренных по краям треугольных зубов, обладают огромной силой. Четырехметровая акула может начисто отхватить ногу, а шестиметровая — без труда перекусывает человека пополам. В пасти акул разных видов насчитывается от двух-трех десятков до нескольких тысяч зубов; например, у гигантской акулы и китовой зубы располагаются в пять-шесть, а иногда в десять рядов и более. У кархародона в первом ряду их 24–26, а остальные загнуты внутрь и прижаты к десне, служат, так сказать, про запас. По мере стирания передних зубов задние занимают их место, словно патроны в обойме.

Американские ихтиологи определили, что каждый зуб акулы давит с силой трех тонн на один квадратный сантиметр. Нападая, акула сначала вонзает в тело жертвы зубы нижней челюсти, словно насаживая ее на вилку. Зубы верхней челюсти, выдающейся вперед, благодаря поворотам головы и вращательным движениям тела, как нож, кромсают ткани, нанося ужасные раны. Вот почему так высок процент смертельных исходов после акульих атак. Так, из 790 случаев нападения, изученных доктором Л. Шульцем, больше половины закончились гибелью людей.

Но порой и небольшие, казалось бы, совсем не опасные для жизни укусы приводят к печальному концу. У раненого, если медицинская помощь запаздывает, вскоре повышается температура, начинается озноб. Пострадавший погибает от заражения крови. Оказалось, что в акульей пасти обитают целые полчища вирулентных гемолитических бактерий.

Чем же руководствуется акула в поисках пищи? Обонянием, зрением, а может быть, слухом? Какое значение имеет каждый из этих органов на различных этапах атаки? Многие специалисты считают, что ведущую роль, определяющую поведение хищницы, играет обоняние. Огромные обонятельные доли в ее мозгу позволяют распознавать запахи на большом расстоянии. Акула может определить присутствие посторонних веществ в воде в концентрации один на несколько миллионов. Например, грамм крови, растворенной в шестистах тысячах литров воды, акула чует на расстоянии полукилометра. Ее плоская морда с широко открытыми ноздрями, выдвинутыми далеко вперед, воспринимает бесчисленные запахи моря, помогая найти пищу, даже если она находится «за тридевять земель».

Зрению тоже принадлежит немалая роль в поведении акулы. Правда, акулы довольно близоруки, совершенно не разбираются в красках и на большой дистанции мало полагаются на свои глаза. Однако, чем меньше расстояние до цели, тем выше значение этого органа чувств, что во многом объясняется его анатомическими особенностями. Как известно, глаз животных имеет световое принимающие клетки двух типов — колбочки и палочки. Первые обеспечивают дневное зрение, от них зависят его острота и способность различать цвета. Вторые отвечают за ночное зрение. Колбочек в сетчатке акульего глаза немного. Зато палочек — изобилие. Это и делает глаз высокочувствительным. Этому также способствует особый, зеркалоподобный слой из кристаллов гуанина, выстилающий сетчатую оболочку глаза. Поэтому даже при самом тусклом освещении акула великолепно различает не только объект, но и малейшее его движение, особенно если фон контрастный. Хищница легко приспосабливается к резким изменениям освещенности, и чувствительность глаза к свету после восьмичасового пребывания в темноте, по данным доктора С. Грубера, возрастает почти в миллион раз.

Но не только зрением и обонянием пользуется акула в своих непрестанных поисках пищи. Природа наделила хищницу органом, позволяющим улавливать на большом расстоянии малейшие колебания воды, вызванные бьющейся рыбой, падением в воду тяжелых предметов, взрывами. Не случайно во время морских катастроф акулы столь быстро появляются у места бедствия.

Орган этот, совмещающий функции сонара и радара, — так называемая «латеральная», или боковая, линия. Она состоит из тончайших каналов, находящихся почти под кожей по обеим сторонам тела акулы. Вдоль каналов тянутся пучки нервных узлов-ганглиев, из которых в полость каналов, заполненную жидкостью, выходят структуры, напоминающие волоски.

А обладают ли акулы слухом? Многие биологи были убеждены, что они начисто лишены способности воспринимать звуки, утверждая, что латеральная линия вполне заменяет отсутствующие уши. Правда, известно было, что жители Соломоновых островов используют для привлечения акул к лодкам специальные трещотки — прикрепленные к длинному шесту пустые кокосовые орехи, которые опускают в воду и периодически встряхивают, чтобы они ударялись друг о друга. Дональд Нельсон был уверен, что акулы слышат, но как доказать это? Решение возникло неожиданно. Поскольку известно, что раненая рыба издает звуки, значит, можно записать их на магнитофонную ленту, а затем воспроизвести в воде. Если акулы способны слышать, то они не должны остаться равнодушными к таким сигналам. Исследователь так и поступил. К магнитофону подключили маленький репродуктор, надежно защищенный водонепроницаемой оболочкой, и опустили его под воду. Нажата кнопка, завертелись катушки, и «крик» загарпуненного каменного окуня огласил окрестности рифа, где давно уже никто не видел акул. Прошла минута, другая, однако ожидаемые гостьи все не появлялись. Неужели он ошибается? Ага, что это? Там, где белое подножие рифа исчезало в сине-черной глубине, мелькнула расплывчатая тень, и через мгновение огромная тигровая акула предстала во всей своей красе перед взором исследователя. Она направлялась прямо к репродуктору. Приблизившись почти вплотную к странному белому шарику, издававшему столь милые ее сердцу звуки, акула остановилась, словно прислушиваясь. За ней появились несколько лимонных, акул-молот и леукас. Опыт повторяли снова и снова, и хищницы каждый раз охотно приплывали, привлеченные рыбьими «криками». Впрочем, в скором времени (и это свидетельствовало, что они не столь глупы, как их считает человек) акулы сообразили, что многообещающие звуки, издаваемые странным предметом, не имеют никакого отношения к рыбам, и потеряли к нему всякий интерес.

А по мнению австралийских ученых, изучавших во главе с профессором Тео Брауном поведение тихоокеанских акул, последние не только слышат, но даже своеобразно реагируют на музыку. Например, плавные мелодии типа «Колыбельной» Брамса привлекают хищниц к источнику звука. Причем рыбины как бы впадают в транс, переворачиваются с боку на бок, вращают глазами, плавно водят хвостом. Некоторые же музыкальные экзерсисы доводят их буквально до бешенства. Современная поп-музыка отпугивает их. Правда, уважаемый профессор пока не предложил использовать современные ритмы в качестве средства отпугивания акул, но чем черт не шутит…

У акул есть еще один орган чувств, назначение которого долгое время оставалось неясным. Еще в 1663 году знаменитый итальянский анатом Мальпиги обнаружил на передней части акулы, особенно в области рыла, множество крохотных отверстий, напоминающих поры. Они вели в тонкие с расширением на конце трубки-ампулы, выстланные изнутри клетками двух видов — слизистыми и чувствительными. Эти странные образования были детально исследованы и описаны пятнадцать лет спустя Стефано Лорензини и были названы его именем.



Дальнейшее их изучение привело ученых к заключению, что ампулы Лорензини — орган чувств, реагирующий на самые различные раздражители: температуру, соленость, гидростатическое давление и, наконец, изменение электрического поля. Весьма вероятно, что с помощью этих ампул акула на последнем этапе атаки, то есть за несколько сантиметров от цели, по электрическим импульсам, испускаемым биологическим объектом, определяет характер добычи.

С каждым годом расширяются знания об акулах, и все же во многом характер их остается загадкой. «Никогда не известно, что акула намерена предпринять», — гласит золотое правило подводных пловцов, и с ним спорить не приходится.

Но если акула, повстречавшаяся вам на пути, настроена агрессивно, можно ли заставить ее отказаться от своих первоначальных намерений? Биологи отвечают — да! Давно замечено, что акулы обычно осторожны и довольно трусливы. Они нередко подолгу ходят вокруг облюбованной добычи и не станут атаковать, пока не убедятся, что объект нападения — существо, уступающее им в силе. Значит, надо убедить акулу в своем превосходстве, дать ей понять, что она имеет дело с активным, сильным противником, готовым к решительной борьбе. Если же человек выглядит беспомощным, беспорядочно барахтается, словно раненая рыба, хищница обязательно перейдет в наступление. Эти акульи повадки во многом напоминают поведение собаки. Вот собака повстречала незнакомца. Шерсть встает дыбом, глухое рычание вырывается из ее глотки. Это угроза и предупреждение: смотри, мол, я тебя! Обратись испуганный человек в бегство, и собака может наброситься на него. Но если прохожий не робкого десятка и невозмутимо наблюдает за маневрами барбоса, тот либо успокоится, отказавшись от первоначальных намерений, либо, поджав хвост, отступит.

«Встретившись с акулой лицом к лицу, — гласят правила, — не колотите беспорядочно по воде, не пытайтесь удрать от акулы, это бесполезно и лишь ускорит роковую развязку. Какие бы чувства вас ни обуревали в этот момент, пересильте страх и постарайтесь доказать акуле, что закон природы на вашей стороне».

Поскольку выиграть единоборство с акулой — вещь малореальная, гораздо целесообразнее не вступать с ней в близкий контакт. Не фамильярничайте с акулами, наставляют знатоки, помните, что даже самая крохотная из них может нанести серьезное увечье. Удержитесь от соблазна хватить акулу за хвост, всадить ей в бок гарпун или тем паче прокатиться на ней верхом. Убив рыбу, не таскайте ее с собой на кукане или в мешке. Заметив акулу, не ждите, чтобы она сама проявила к вам интерес. Не купайтесь ночью в тех местах, где появляются акулы. Не входите в воду, если у вас на теле царапины или кровоточащие ранки. А тому, кто очутился поблизости от акул помимо своего желания, рекомендуется как можно скорее забраться в спасательную шлюпку. Если люди оказались в воде после катастрофы, прежде всего надо позаботиться о раненых. Это не только долг гуманности, но и требование здравого смысла: ведь кровь немедленно привлечет акул. Если нет никаких спасательных средств или их отнесло на значительное расстояние, потерпевшим рекомендуется не снимать одежду и особенно обувь, как бы она ни стесняла движений.

Уберечь от акульих зубов это, конечно, не сможет, но от ссадин при соприкосновении с шершавой шкурой акулы — несомненно. Кроме того, давно замечено, что хищницы гораздо реже атакуют одетого человека, чем обнаженного. Впрочем, оказавшись в шлюпке, также надо соблюдать правила предосторожности. Не следует, например, рыбачить, если поблизости шныряют акулы, опускать за борт ноги или руки да еще болтать ими в воде. Совершенно очевидно, что выброшенные остатки пищи, мусор, смоченные кровью вата и бинты служат акулам приглашением пожаловать на обед.

И все же жертвам авиационных катастроф и кораблекрушений одних советов, как бы они ни были мудры, недостаточно. Это стало особенно ясно в годы второй мировой войны, во время сражений на Тихом океане. Погружались в пучину вод развороченные торпедами корабли, падали, оставляя в небе дымный след, самолеты, исчезали в волнах, срезанные пулеметными очередями, морские пехотинцы. И вдруг в разгар военных операций у американцев неожиданно появился новый враг, не предусмотренный никакими уставами. Это был страх перед акулами. Словно эпидемия, он мгновенно распространился среди солдат и матросов экспедиционных войск, «разлагая, по свидетельству Бюллетеня ВВС США, моральный дух армии». Положение стало настолько серьезным, что президент Соединенных Штатов Франклин Рузвельт распорядился немедленно приступить к разработке действенных средств, отпугивающих акул. Были испробованы 78 различных препаратов: красители, химические раздражители, отравляющие вещества. Акулы гибли, не выдержав действия ядовитых снадобий, но ни одно из них не отпугивало акул.

В бесплодных поисках проходила неделя за неделей. Но вот однажды один из научных сотрудников взволнованный влетел в лабораторию: эврика! Многим биологам и морякам было давно известно, что акулы стараются держаться подальше от своих дохлых товарок. Стало быть, в их гниющем мясе и содержится желанный репеллент — вещество, которое должно отпугивать хищниц. Химики без труда выяснили, что это вещество — всего-навсего уксуснокислый аммоний. Именно он отпугивал акул.

А если одновременно воздействовать на их зрение, ведь вблизи от жертвы она руководствуется в первую очередь им? Не случайно же акулы обходят стороной спрутов, каракатиц и других моллюсков, вооруженных «бомбой» с чернильной жидкостью. Решено было создать порошок из двух компонентов — уксуснокислой меди и сильного красителя — нигрозина. Первая, разлагаясь в воде, образовывала уксусную кислоту, отбивавшую у акул аппетит, второй создавал черное облако, скрывавшее человека от их взоров.

Итак, репеллент, получивший громкое название «истребителя акул», был готов. Оставалось выяснить, как относятся к нему сами «истребляемые». В океанариуме действие репеллента выглядело весьма эффективно. Хищницы улепетывали прочь, лишь только в воду бросали пакет с порошком. Однако, как он действует в открытом океане, оставалось неясным.

Именно это и решили мы проверить во время плавания в Индийском океане. Судно подошло к гидрологическому бую, и, как обычно, научные отряды приступили к работе. А мы тем временем притащили на палубу груду пакетов с репеллентом и целое ведро окровавленных кусков корифены — подарок удачливых рыболовов. Условия работы были превосходными. У самого борта, как рыбки в аквариуме, плавали штук тридцать акул всех мастей и размеров, от полуметровых «малюток» до трех-четырехметровых тварей. Они старались держаться поближе к корме, откуда время от времени сыпались вниз кухонные отбросы.

— Ну что, начнем с проверки аппетита наших подопытных кроликов? — сказал Станислав, засовывая руку по локоть в ведро. Покопавшись, — он выбрал кусок посолидней и швырнул его за борт. Едва мясо шлепнулось в воду, акулы устремились к нему со всех сторон. И куда только девалась их флегма! Еще несколько кусков были проглочены с такою же быстротой.

— Проголодались, бедняжки? Погодите, мы вас сейчас попотчуем, — Володя связал вместе три пакета, разрезал ножницами предохранительные оболочки и осторожно, чтобы не перемазаться в нигрозине, бросил вниз.

Порошок быстро растворился, расходясь во все стороны черными, похожими на дым клубами. Вскоре на прозрачной поверхности океана образовалась огромная черная колеблющаяся клякса.

— Вот дают! — крикнул с мостика вахтенный штурман. — Да разве хоть одна уважающая себя акула сунется в такое болото?

Моряки, собравшиеся посмотреть невиданное зрелище, дружно засмеялись.

Тем временем Герман привязал кусок мяса корифены к поплавку из белого пенопласта и, прицелившись, бросил приманку в самый центр кляксы. Плюх! Вверх взметнулся фонтан черных брызг. Не прошло и пяти секунд, как в самой середине «отравленной» зоны появилась морда здоровенной акулы. Щелкнули челюсти — мясо и пенопласт исчезли в акульей глотке. Восторг толпы зрителей был неописуем. Каждый старался перещеголять друг друга в остроумии. Но мы сохраняли невозмутимость и повторили опыт. Увы, акулы поедали приманку, не обращая внимания на уксусную кислоту и черное облако нигрозина. Впрочем, все это было не так смешно, как казалось на первый взгляд.

— Вот вам и хваленый отпугиватель, — сказал капитан, внимательно следивший за ходом событий.

— Липа — этот американский порошок, одна реклама, — вмешался в разговор один из гидрологов. — Он и раствориться-то не успеет, как акула тебя сцапает. Ну подумайте сами: на каком расстоянии пловец может увидеть акулу? Метров за тридцать — сорок. А что для нее проплыть это расстояние?

— Насколько мне известно, — сказал судовой врач, — люди часто вообще не видят акулу в момент нападения.

— Хорошо, допустим, что пловец все-таки ее увидел, — продолжал гидролог. — Пока порошок растворится, она уже будет тут как тут.

— Чего зря спорить? — подхватил штурман. — Даже если отпугнешь этим акулу, все равно защитное облако не вечно будет существовать. Его ветер и течение вмиг разнесут.

Мы и сами знали, что выяснять нужно очень многое, даже если репеллент окажется эффективным. Какой ширины должна быть защитная зона, образующаяся при растворении в воде порошка? Какая концентрация репеллента необходима?

Ответить на эти вопросы попытался американский ученый X. Балдридж. Прежде всего он решил выяснить, с какой же скоростью обычно плавают акулы. Зависит ли это от их размера или вида. С этой целью в океанариуме на расстоянии 12 метров друг от друга установили две вешки. Подопытных хищниц выпустили «на дистанцию», а наблюдатели вооружились секундомерами. И тут ученые с удивлением обнаружили, что все акулы — и гигантские тигровые, и лимонные значительно меньшего размера — плавают с одинаковой скоростью — около метра в секунду. Таким образом, защитную зону с радиусом в десять метров акула преодолеет в считанные секунды. Но ведь атакующая акула может развивать скорость и в 15–20 раз больше. Успеет ли препарат подействовать?

Построив математическую модель защитного поля, X. Балдридж заставил некую «гипотетическую акулу» приблизиться к «гипотетической жертве» через зону, в которой концентрация вещества увеличивалась от периферии к центру. Решение системы уравнений показало, что, будь препарат на несколько порядков токсичнее даже цианистого калия, ни умертвить, ни парализовать акулу он не успеет, не говоря уже о том, что пловец лишится жизни прежде, чем попадет в пасть акулы.

Однако в конце семидесятых годов неожиданно появилась надежда решить проблему. В Красном море обитает небольшая рыбешка со странным названием Ступня Моисея. Несмотря на отсутствие игл, острых колючек или панциря, она преспокойно плавает среди акул, не страшась их могучих челюстей. Оказалось, что стоит ей попасть в акулью пасть, как ядовитое облачко, выпущенное рыбкой, мгновенно вызывает паралич глотательных мышц. Возможно, расшифровав химический состав этого яда, ученые сумеют синтезировать препарат, с которым человеку уже будут не страшны акулы.

Лет двадцать назад австралийские специалисты предложили защищаться от акул с помощью химических препаратов, не растворяя их в воде, а вводя хищнице в тело оригинальным копьем со шприцем на конце. Испытали различные сильнодействующие вещества — цианистый калий, стрихнин, никотин. Они поражали хищниц быстро и бескровно. Метод казался весьма перспективным. Правда, оставалось неясным, как дозировать препараты: ведь одно дело метровая лимонная и совсем другое — шестиметровая тигровая акула. Надо было определить какие-то средние размеры хищниц. В течение нескольких месяцев выловили около тысячи акул 24 различных видов, обитающих в водах Флориды. Оказалось, что почти 90 % акул весят менее 200 килограммов и имеют длину не более трех метров. Тщательно обсудив результаты исследования, ученые Ю. Кларк и Л. Шульц предложили в качестве оптимального заряд в 10 граммов. Этого вполне достаточно, чтобы отправить ее в царство теней.

И все же наибольшей популярностью у ныряльщиков многих стран пользуются всякого рода огнестрельные устройства, так называемые «Пауэрхед» и «Бэнгстик» — длинные стальные трубки с патронником для пули крупного калибра и стреляющим механизмом. Стрелять надо в голову. Однако оружие это — палка о двух концах: грохот выстрела и акулья кровь могут привлечь к месту происшествия других хищниц. А кроме того, вовсе не исключена опасность осечки в момент выстрела.

Предполагались и другие типы защитных средств — колющие и стреляющие. Но все они не годились для тех, кто попадал в воду после аварий кораблей или самолетов. Они были слишком громоздки и годились лишь на один раз. Поэтому морские и летные ведомства настойчиво требовали от ученых быстрейшего практического решения проблемы. Идею создания нового защитного средства подсказали исследования американского биолога А. Тестера. Ему удалось установить, что акулы различных видов — белые, тигровые, молоты, — даже лишенные зрения, чутко реагируют не только на опущенные в бассейн куски рыбы и кальмара, на ничтожные количества бесцветного экстракта из них, но даже на воду, добавленную из другого бассейна, где обитают рыбы.

Так, может быть, и человек привлекает внимание акул какими-то таинственными флюидами. Они могут содержаться в поте или других выделениях человеческого тела. А что, если веществам этим преградить дорогу в окружающую среду и тем самым лишить акул информации о присутствии в воде человека? Но как осуществить это? Завернуть человека в водонепроницаемую ткань? Облачить в специальный непромокаемый костюм? Может быть, предложил К. Джексон, посадить человека в мешок-чехол, точно так, как поступают с одеждой, чтобы уберечь ее от моли? Во-первых, чехол не даст «флюидам» распространиться вокруг, во-вторых, скроет от глаз акулы очертания человека, и, наконец, вода в чехле, подогретая человеческим телом, будет намного теплее окружающей. Доводы были достаточно убедительны, а испытания подтвердили надежность защитного мешка Джонсона. Но чехол, сковывая движения, делал пловца беспомощным. Тогда высказали предположение, что акула улавливает не только волновые колебания воды, но и электромагнитные излучения. Была установлена определенная связь между электромагнитными излучениями и поведением акул. При этом слабые импульсы привлекали хищниц, а сильные отпугивали.

Американский ныряльщик-изобретатель Джон Хикс шесть лет трудился над созданием своего «акульего пугача» — излучателя электромагнитных волн. В Майами в присутствии ученой комиссии он продемонстрировал действие своего прибора на внушительной стае акул. Стоило включить прибор, и перед акулами словно возникала невидимая, непреодолимая преграда. По словам Хикса, «акулы в панике бежали из зоны действия прибора, и чем крупнее была акула, тем восприимчивее оказывалась к влиянию электромагнитных волн». Теперь уже ряд американских фирм усиленно разрабатывают электронное оружие против акул. По сообщениям американской печати, некоторые образцы его настолько миниатюрны, что могут крепиться прямо на снаряжении аквалангиста или комбинезон летчика. Такой излучатель можно использовать многократно в течение длительного времени, так как сухие батареи обеспечивают его энергией на восемь — десять часов непрерывной работы.

А вот Д. Браун предложил использовать записанные на пленку крики бедствия, издаваемые дельфинами: стоит лишь воспроизвести их с помощью миниатюрного магнитофона, и дельфины — извечные враги акул — немедленно примчатся на помощь и разгонят хищниц. Возможно, когда-нибудь удастся обучить дельфинов отпугивать акул в открытом океане, тогда водолазы и аквалангисты получат верных и надежных защитников.

Но как ни важны индивидуальные средства защиты от акул, многочисленные купальщики, заполняющие пляжи тропических побережий, нуждались в иных методах. Этого требовали не только соображения гуманности, но и коммерческие расчеты. Ведь каждый случай нападения акул на купающихся вызывал массовый отлив туристов из приморских отелей. Наиболее простым и эффективным средством защиты оказались металлические заградительные сети. Десятки километров таких сетей установлены под водой вдоль побережий Австралии и Южной Африки. Однако это причиняет огромный урон животному миру океана. Ведь только у берегов австралийского штата Квинсленд за 16 лет погибло, запутавшись в сетях, более 20 тысяч акул, 468 дюгоней, 317 морских свиней, 2654 морские черепахи, 10 тыс. скатов. Иногда для большей надежности сквозь сетки пропускают электрический ток с напряжением, безвредным для человека, но гибельным для акул. Конструкторы предложили использовать для отпугивания акул в зоне пляжа сжатый воздух. На дне укладывали трубы с отверстиями, сквозь которые выходили цепочки серебристых пузырьков воздуха, образовывая своеобразную завесу, хорошо отпугивавшую акул. Но это устройство обходится слишком дорого. В Австралии над прибрежной зоной популярного сиднейского пляжа Рондай-бич непрерывно в дневные часы патрулируют специальные вертолеты. А дежурные наблюдатели на вышках, приложив к глазам бинокли, пристально всматриваются в океанские волны: не покажется ли зловещий спинной плавник?

На некоторых пляжах используют для защиты купающихся так называемый «электрический барьер». Он представляет собой длинный кабель, уложенный на дно неподалеку от берега и испускающий электрические импульсы. При быстром изменении полярности электрического поля у акул возникают непроизвольные мышечные спазмы, заставляющие их устремляться прочь от барьера.

С каждым годом «акулья проблема» привлекала внимание все большего числа зоологов, ихтиологов, биологов. Необходимо было детально изучить физиологические и анатомические особенности различных видов акул, проанализировать условия, в которых акулы обычно совершают нападения, оценить эффективность существующих средств обороны и отпугивания и наметить пути их дальнейшей разработки. Была создана специальная Комиссия по изучению акул (КИА) при американском Институте биологических наук. На комиссию возлагался учет всех случаев нападения акул на людей, где бы они ни произошли. Комиссии поручалась координация исследований ученых разных стран в области общей биологии, анатомии и физиологии акул, изучения их миграций с помощью маркировки специальными метками и, конечно, разработки различных средств защиты.

На полках библиотеки военно-морской лаборатории в Сиеста-Ки (штат Флорида) уже хранится несколько тысяч досье с детальными описаниями каждого случая нападения хищниц. Чтобы облегчить пользование картотекой, записи ведутся чернилами разных цветов. Красным заполняются карточки, если нападение завершилось гибелью жертвы акулы, зеленым — при неспровоцированных нападениях, желтые чернила служат для описаний морских и авиационных катастроф, закончившихся встречей экипажей с акулами. Голубыми чернилами фиксируются случаи нападений акул на лодки.

Ученые приступили к всестороннему изучению биологии акул, но уже на первых порах встретились с непредвиденной трудностью. Оказалось, что акулы плохо переносят неволю и в «домашних» условиях вскоре становятся вялыми, апатичными. А некоторые их виды, например, большая белая, мако, не могли протянуть и нескольких дней. Даже незначительные повреждения, нанесенные акулам при поимке, быстро приводили к их гибели. Это кажется парадоксальным, так как о живучести акул сложены целые легенды. Имеется немало свидетельств, как мстительные мореходы вспарывали брюхо пойманной акуле и, бросив за борт, подолгу злорадно наблюдали за мучениями своего извечного врага.

И вместе с тем, как установили биологи, акулы обладают завидным здоровьем: раны быстро заживают, антитела, вырабатываемые акульим организмом в широком спектре, обеспечивают не только быстрое исцеление от ран, но и защищают их от всевозможных инфекционных болезней. Полагают даже, что некоторые из этих антител задерживают развитие злокачественных новообразований, препятствуют размножению вирусов и бактерий, опасных для человеческого организма. А в семидесятых годах ученым удалось установить, что акулы обладают устойчивостью к воздействию рентгеновского и гамма-излучения. Подопытных акул облучали в дозах, превышающих смертельную для человека в тысячу раз. Однако они, как говорится, и ухом не вели. Даже восемь месяцев спустя при самом тщательном обследовании не удалось обнаружить никаких признаков лучевой болезни.

И все же акуле не сладко живется даже в собственном доме. С момента рождения и до самой смерти она, как библейский Агасфер, обречена на безостановочные скитания, не зная покоя ни днем ни ночью. Акула должна непрерывно двигаться, чтобы жабры ее омывались все новыми струями воды, из которых она извлекает живительный кислород, иначе ей грозит смерть от удушья, так как природа обделила ее механизмом, с помощью которого большинство других представительниц рыбьего царства прокачивают воду через жабры. Кроме того, акула лишена плавательного пузыря, и стоит ей прекратить движение, как она топором пойдет на дно.

Однако никто не сочувствует акуле, а темные очки, сквозь которые люди в течение столетий смотрели на весь ее род, и по сей день мешают оценить огромную пользу, которую может она дать. Годовой улов акул (и то вместе со скатами) составляет всего триста — пятьсот тысяч тонн — ничтожный процент от мировой добычи морских животных. А между тем эта крупная рыба — удивительно выгодный объект промысла. Ведь можно использовать буквально все: ее мясо, жир, шкуру, хрящи, зубы, позвоночный столб. Удачный улов — и в руках рыбака оказываются тысячи килограммов акульего мяса. Но можно ли его есть? Вкусно ли оно?

Например, немецкий ученый К. Аппун, отправившийся в 1848 году по совету знаменитого естествоиспытателя Александра Гумбольдта в Венесуэлу, считал, что «мясо молодой акулы очень вкусно и на этом (венесуэльском. — Авт.) берегу всеми употребляется в пищу». Джек Лондон утверждал: «Очень многие из обычно употребляемых в пищу рыб далеко уступают по вкусу мясу акулы, поджаренному в томатном соусе». Известно, что акулье мясо широко используется в пищу жителями Африки; Юго-Восточной Азии, Австралии и Океании. Подвяленное на солнце, так называемое «лукум», оно считается в Южной Аравии деликатесом и стоит недешево. Впрочем, и европейцы тоже по достоинству оценили мясо акул, особенно колючей сельдевой. Первой из европейских стран, поставившей на широкую ногу отлов акул, пищевую обработку и хранение их мяса, была Норвегия. Акульи балыки теперь нередко можно встретить на прилавках рыбных магазинов. Но вот, скажем, мясо белоперой акулы даже после всесторонней обработки — вымачивания в соленой воде и уксусе, поджаривания на масле и т. п. — нам не удалось сделать съедобным. Бифштексы получились жесткими, как подошва, и имели неприятный запах и привкус, придаваемые мочевиной, которая в значительном количестве (более двух процентов) содержится. в крови акулы. Пришлось утешать себя мыслью, что нам попался несъедобный вид. Впрочем, и для таких видов есть прекрасное применение: высушенное и растертое мясо превращается в муку, содержащую до 85 процентов белка — ценной добавки в рацион домашних животных.

Но особо ценятся плавники акул. Увидев на одной из улиц Сингапура разложенные на тротуаре для просушки сморщенные желто-коричневые пластины, наполнявшие воздух отвратительным смрадом, мы никак не могли представить, что они имеют, хотя бы отдаленное отношение к пище. Однако это и есть основа знаменитого «супа из плавников акулы», одно упоминание о котором заставляет течь слюнки гурманов всего света. В том, что слава этого блюда вполне заслуженна, мы убедились, отведав сей деликатес, похожий на слегка растаявший ароматный холодец буроватого цвета, в котором плавали длинные белые волокна.

Полезность шершавой акульей шкуры издавна оценили ее соседки-рыбы. Так, радужные макрели, подкравшись к акуле с хвоста, ловко трутся о ее спину, чтобы избавиться от надоедливых паразитов. В Древней Греции мастера-краснодеревщики использовали шкуру акулы при обработке изделий из эбена и палисандра, а рабы-каменотесы полировали ею мраморные глыбы возводимых храмов и дворцов. После второй мировой войны был запатентован промышленный способ выделки из акульей шкуры шагреневой кожи. Она может дать сто очков вперед и по красоте и по прочности всем известным кожам. Да и какое еще животное на Земле может похвастать шкурой, прочность которой на разрыв превышает полтонны на квадратный сантиметр? Недаром говорят, что ботинки из такой шагрени легче потерять, чем сносить. Если заглянуть в Сингапуре, Бомбее или Гонконге в лавку, где торгуют изделиями из акульей кожи, глаза разбегаются — столько здесь изящных сумочек, тисненых бумажников, портфелей. А туфельки — прямо сапожный шедевр — легкие, элегантные, могут украсить самую стройную женскую ножку.

Нельзя, разумеется, умолчать об акульей печени не только потому, что она имеет необычайные размеры (например, у трех с половиной метровой тигровой акулы она весила более 77, а у четырехметровой акулы-молота — 65 килограммов) и из нее готовят нежнейший паштет — гордость сиднейских кулинаров. Она просто начинена замечательным целебным «рыбьим жиром», которому помимо медицины (в печени акулы содержится витамина А во много раз больше, чем в тресковой) находят применение в самых различных областях: в пищевой промышленности — для изготовления маргарина, в парфюмерии — для получения душистого мыла, в металлургии — для закалки специальных сталей.

Однако акулья печень хранила для медиков еще один сюрприз — изопропеноид из группы терпенов, выделенный из ткани акульей печени еще в 1916 году и названный скваленом.

Через пятнадцать лет химик П. Каррер установил, что сквален — промежуточный продукт синтеза холестерина. Дальнейшие исследования заставили врачей серьезно подумать о возможности его применения для лечения ряда сердечных заболеваний и даже некоторых форм злокачественных опухолей.

Фармацевты не оставили без внимания и увесистую акулью поджелудочную железу. Из нее научились извлекать инсулин и столь необходимый для лечения многих желудочно-кишечных заболеваний панкреатин. Устрашающие акульи челюсти, очищенные и отполированные руками умельца, превращаются в великолепный сувенир, а грозные треугольные зубы, которыми некогда унизывали свои боевые палицы племена, населявшие тихоокеанские острова и атоллы, ныне используются для изготовления дамских украшений.

Помимо всего прочего акула — объект для волнующей охоты. Тот, кто хоть раз держал в руках туго натянутый шнур, на конце которого мечется, то выскакивая из воды, то устремляясь в глубину, огромная хищная рыбина, никогда не забудет связанных с этим переживаний. Особенно увлекательна ловля акул с помощью спиннинга. Не случайно австралийские рыболовы-спортсмены ежегодно устраивают соревнования, привлекающие массу участников. Однажды одному из них пришлось пять с половиной часов тащиться на буксире у пойманной тигровой акулы, прежде чем удалось вытащить ее из воды. Вес хищницы превысил три центнера. Однако это далеко не предел. Как сообщала австралийская печать, рекордный вес акулы, пойманной у берегов Западной Австралии, составил более полутора тонн.

Итак, оказывается, что акулы не такой уж заклятый враг человека, как это считали раньше. Надо думать, что наступит время, когда надежные средства защиты рассеют вековечный страх перед акулами и люди по достоинству оценят этих грозных, но столь полезных обитателей Мирового океана.

Савватий Шильниковский
ТРОПОЙ БЕРЕНДЕЯ


Новеллы

Худ. М. Худатов


Главная артерия

Что и говорить, чем-чем, а водоемами природа Вологодской области богата, особенно ее северо-запад. Одних озер более полукилометра длиной свыше тысячи. Судоходные, сплавные реки и речушки несут свои холодные струи лесной водицы, настоянной на черничниках, по Северо-Двинской речной системе в Белое море. А некоторые реки, например Унжа, впадают в Волгу. Есть и загадочные, периодически исчезающие вместе с рыбьим населением озера. Многие речушки и озера называются Черными по темному цвету воды.

На Вологодчине созданы две крупные судоходные водные системы — Северо-Двинская и Волго-Балтийская. Благодаря сооружению Рыбинского и Череповецкого водохранилищ одна река превратилась в огромное проточное озеро, и теперь по Молого-Шекснинской низменности ходят теплоходы. Протяженность водохранилища от низовья Шексны до плотины Пахомовского гидроузла 260 километров — целое море! Его так и называют — Череповецким морем.

Самая крупная водная артерия Вологодчины — Сухона. Она относится к Северо-Двинской речной системе. Длина реки —560 километров. Она вытекает из Кубенского озера двумя рукавами и, соединяясь с рекой Юг, образует Малую Северную Двину, а после слияния с Вычегдой Малая Северная и становится Северной Двиной.

Крута нравом, непостоянна северяночка Сухона, хороша во все времена года! В весенний паводок возле Тотьмы скорость течений местами близка к скорости Ангары — 12 километров в час. Теплоходы, идущие вверх, с трудом преодолевают порог Опоки, находящийся в 70 километрах выше Великого Устюга. Разбежавшись для начала, река вскоре, словно одумавшись, течет тихоней, набирая силу на водосборах. При незначительной ширине глубина на судовом ходу на плесах выше притоков Лежи и Вологды в среднем 6–8 метров. Встречаются плесы и до 16 метров глубиной.

Чем дальше бежит, тем больше изменяет характер Сухона. Как зверь, кидается ее стремительный поток от одного берега к другому. Но прочны берега из твердых пород и каменистые гряды-бороны. И, крутя белые хлопья пены в суводьях прижимного течения, с шумом откатываются отбойные струи и устремляются на стрежень.

На подходе к своей старшей сестре — Малой Двине — Сухона наконец смиряет свой нрав. Перед последним плесом волны уже не таранят обрывистый берег заповедного Шиленгского бора, а ласково набегают и, омыв разноцветные камешки на приплеске, спокойно откатываются назад. По склону коренного берега стоят, держась за него полуобнаженными корнями, скрюченные годами сосны. Тут же, цепляясь за выступы, шагают рядом с ними молодые стройные сосенки и, взобравшись наверх, смешиваются с колоннадой стволов соснового бора-черничника.

Великий художник — природа показала здесь все свое мастерство, выплеснув на высокий берег Сухоны зеленое море Шиленгского бора. В нем всегда светло и сухо. Ему не знакомы сумрак и угрюмость. Когда лучи солнца ласкают красновато-золотистые стволы, те кажутся отлитыми из благородного металла. Стройные, согретые солнцем, они гордо держат свои величавые кроны. На фоне могучей колоннады стволов нежным, робким цветком — ветреницей дубравной выглядит тонконогая березка, высматривающая в верхнем ярусе кусочек неба. Мириады сосновых игл смиряют даже сильный ветер. Запутавшись в хвое, он не воет голодным волком, а мерно вздыхает и даже начинает что-то напевать.

С высокого берега заповедного бора взору открывается панорама долины Сухоны. Зеркальная гладь воды с цепочками бон, голубой дымок рыбацких костров, бронзовые от загара ребятишки-рыболовы со своими неизменными спутниками — собаками. Голубые, оранжевые, белые палатки по берегам, словно разноцветные бабочки, присевшие на пригорке. Перелески, желтые квадраты хлебных полей. Сосновые боры — кисличники и черничники — чередуются с березовыми рощами. Увал за увалом уходят к горизонту в лиловой дымке лесные дали, синея глухолесьем. Аромат грибной сырости и хлебный дух полей сливаются воедино.

Не так уж бедна и сегодня рыбьим населением Сухона. Не оскудела и фауна лесов в ее долине. Поголовье лосей умножилось: их ежегодная добыча стала достигать трех тысяч голов. Численность бобров превысила семь с половиной тысяч, они стали сейчас промысловым видом, как и лоси. Аромат свежей ухи из сухонской стерляди известен далеко за пределами области. Не перевелся еще и в самой Сухоне и в ее притоках смелый и вместе с тем осторожный хариус. Нагуливают жирок и судачок, и сиг, не говоря уже о вездесущей зубастой прямой, как полено, щуке, скользком большеротом налиме, тупорылых головлях, лещах-подносах и прочей рыбешке вроде плотвиц и окуньков.

Гурина Ерга… Подлинный рай для любителей природы. Еще на подходе к реке слышен разговор прозрачных струй с замшелыми валунами на бырах-перекатах, напоминающий шум удаляющегося реактивного самолета. Круты повороты Ерги! Такие мысы-петли понаделала, что плотогоны здоровались, когда один плот буквально в нескольких шагах проносился навстречу другому. Но в верхнем течении Ерга мирная. Приглянулись когда-то эти места, богатые красной рыбой, красным зверем, птицей, малоземельному крестьянину Гурию с реки Устьи соседней Архангельской губернии. Распрощался он со своей Устьянской волостью, односельчанами и подался с семьей на Ергу искать свою долю. И по сие время урочища на Ерге со следами хутора Гурия старожилы бывшей Нестиферовской волости называют Гуриной Ергой, чаще — просто Гурей.

Бегут и бегут через быры-перекаты Гури, разговаривая о чем-то своем, кристально чистые струи. Серебром сверкают среди валунов в неверном лунном свете, колеблют густые метелки хвощей на застругах. Своя жизнь близ лесной текучей водицы. В ту пору, когда по зеленому ковру берегов разбросают свои голубые цветки незабудки, стонет Гуря гулом мошкары, комариным звоном… Чертит виражи в воздухе пучеглазая стрекоза-коромысло, гоняясь за мошками. Стремительно взмывает в небо и вдруг повисает в воздухе, трепеща целлофаном крыльев. Такова уж охотничья «стойка» насекомого. Словив мушку и отяжелев, опустилась стрекоза на низко склонившуюся над речкой былинку.

Плесь! И нет коромысла. Сбил ее стоявший в струях хариус.

Плесь! И нет черноспинника, угодил в зубастую пасть.

Жадно двигая жаберными крышками, щука заглатывала добычу, медленно отходя в темную глубину омута. И тут увидела обессилевшую плотвичку. Заглотив хариуса, хищница стремглав ударила в нее. Почувствовав неладное, выпрыгнула на полметра из воды. Раскрыв пасть, силилась выбросить живца. Но цепки, остро заточены крючки тройника, надежно удерживают хищницу на жерлице.

Жадности щук не устаешь удивляться. Мало того, что они поедают своих сородичей, птиц, лягушек, схватывают и стараются заглотить рыб, почти равных им по весу. Набив добычей желудок, щука не упустит случая взять еще рыбешку, заглотить которую уже не в силах. Вот и гуляет зубастая по водоему с двумя хвостами.

В пору перволетья, когда над Сухоной сходятся вечерние и утренние зори и прибрежные заросли ивняка оглашаются соловьиными трелями, посидеть с удочкой на берегу — одно удовольствие, а тут еще и такой разговор состоится:

— У вас нет ли девятого номера, хотя бы пяток крючков? Выручите!

— Гм… Девятого? А что?

— Да голавли… На Саралевской заструге… Берут на горох такие, что восьмерка ломается!

— Разве?

— Да хоть вяжи другой подсак. Покрупнее…

В эту пору ценится на берегу Сухоны уловистое местечко: как говорится, кто раньше встал, тот и лапти обул! А попробуй опередить иного рыбака, который днюет и ночует на берегу. Затаив дыхание, часами сидит под крутояром. Не любят такие выставлять напоказ свое рыболовное мастерство, богатый улов… Спроси у него, пусть и учтиво, вполголоса:

— Как лещик, поклевывает?

Промолчит или сквозь зубы процедит:

— Поклевывает… Да выплевывает!

Совсем другое дело парни-подростки, особенно сельские. Они всегда готовы поговорить по душам, рассказать о себе. Не уносится временем, жива в памяти одна такая встреча.

«Бежин луг»

Майский день угасал в малиновом обрамлении вечерней зари. Серебристое сияние заката обещало ведреную погоду. Небо над головой было как опрокинутая бездонная чаша. Кое-где на нем робко зажигались первые звезды, когда я вышел из попутной машины и направился к берегу Сухоны.

С пригорка открывается знакомая панорама: сиреневые косоугольники полей, зеленый ковер лугов, за которым большой серой подковой лежит полноводный плес Сухоны — Челзан. Такие места ни один рыбак не обойдет! Сухона, вдоволь погулявшая в половодье, теперь «валилась». Еще не просветлевшая, рыжая вода несла хлопья пены, оставляла у берега разный мусор, сердито всплескивала, встречая на пути крутояр коренного берега.

За выступом приткнулась к приплеску рыбацкая лодка-казанка. В наступающих сумерках ее очертания были неясны. Над рекой поднимался туман. Недалеко от казанки возвышалась на берегу видавшая виды палатка. На приплеске под берегом молча «колдовали» двое. Ниже по течению, у зарослей ивняка, легкий ветерок теребил косматое пламя костра. Из кустов доносился лай встревоженной чем-то овчарки. Под берегом слышались голоса. Похоже было, что костер развели деревенские подростки, тягаться с которыми по рыболовному делу не берись. Они знают не только уловистые места, каждую яму на плесе, карчу… Они всегда поделятся с незнакомым рыбаком насадкой, хлебом, предложат место у костра…

Упавший ветер отчего-то вдруг всполошился, и дым костра потянуло к воде, туда же наклонило красные языки ожившего огнища. Сумерки будто раздвинулись, огонь осветил собаку и лежавшего на траве человека. Меня потянуло к огню. Желтая палатка, ее хозяева остались позади.

У огнища царили запахи свежей ухи. Наваристой, сдобренной печенкой, луком, лавром. Отменно вкусна свежая уха, когда рыбешка из реки сразу пожалует в котелок! Чернявый, в болотных сапогах паренек полулежал у костра, подвинув к себе прокопченный дымом костра котелок. На мое приветствие он лишь кивнул головой, то ли приглашая к огню, то ли давая понять, что для него безразлично, куда и зачем я иду; он был занят. Его вместительная ложка, казалось, не остановится до тех пор, пока не зазвенит о дно котелка. Но этого не случилось. Завидный аппетит паренька подчинился древнему доброму правилу, живущему в тайге: если ты не один, предложи часть того, что приготовил, другому.

Чернявый отложил ложку, продвинул котелок к головешкам, и мы закурили разговаривая. И тут из-под берега донесся короткий отрывистый свист. Парень встал, спешно стал спускаться к воде. Серой тенью метнулась вслед за ним овчарка.

Решив провести ночь в компании юных рыболовов, я должен был сходить за дровами, приготовить чай и ждать, когда ребята проверят свои закидушки. Наступил колдовской час темнозорья. Замолкли в приречной дубраве голоса пернатых. Тишина… Слышно, как шуршит в кустарнике полевка. Сгустилось сеево звезд на небе.

Коротка майская ночь в долине Сухоны. Нет в ней той непроницаемой темноты, как в пору глубокой осени, и некогда лезть в голову человека мрачным мыслям. И берег, и вода в реке, и небо еще были во тьме, но все ближе становится предрассветный час. Шалый ветерок раздул пламя костра, завил над травой синий дымок. Из-под берега вымахнула овчарка. Взглянув на меня, подошла к огнищу, покружилась, принюхиваясь к следам, и улеглась. Переживая что-то, она время от времени глухо ворчала. Глаза ее следили за всеми движениями незнакомого ей человека.

…Осторожные шаги поднимающихся на берег людей насторожили собаку. Я подкинул в костерок хвороста. Чертенком выскочил огонь из-под куска бересты и резво побежал по сухому лапнику, стреляя по сторонам сверкающими в темноте искрами.

Их было трое. На лицах подростков играла еще улыбка от пережитого только что непостоянного рыбацкого счастья. Литым серебром сверкнула при свете костра чешуя толстолобых голавлей в подсачке, бережно опущенном на траву. Я предложил ребятам согреться чайком, подкрепиться моим скромным запасом съестного.

Чай оживил ребят, они разговорились. Я лежал поодаль, куда тянуло дымом (комары меньше тревожили), и ничуть не мешал их беседе, которая со сломанных рыбой удочек, уловистых мест незаметно перешла на повседневные будни подростков.

Оказалось, что они совмещают учебу в городе с полевыми работами в родном совхозе. Видимо, они овладели сельскохозяйственной техникой и гордились этим. «Хорошая растет смена старшему поколению», — подумалось мне.

Я гляжу на синие язычки головешек, они гаснут один за одним, не находя пищи. Голубоватое пламя завораживает. Есть в нем что-то чарующее, невольно вспоминаешь наших предков, поклонявшихся огню. Лишь темной ночью у костерка можно испытать это особое, волнующее чувство. Походный костер — это неотъемлемый элемент романтики дальних странствий, таежных троп, вагончиков и палаток первостроителей, которыми стремятся стать вот эти парнишки.

Далеко за излучиной реки тишину ночи встревожил гудок буксира, словно где-то басовито пропела гармонь. А здесь, у костра в долине Сухоны, — живая инсценировка рассказа И. Тургенева «Бежин луг». Все то же. И звездная ночь, и трава в росе на лугу, и темная гладь воды в реке, и встревоженный лай собак, и также мотается из стороны в сторону огонь костра, и деревенские ребята беседуют о сокровенном. …Только разговор они ведут не о домовых и леших, а о тайнах Вселенной, о своем будущем, которое — они в этом твердо уверены — будет наполнено интересным, созидательным трудом.

Что ж! Иные времена — иные песни.

Обновление

В пору, когда талые воды ищут свой путь под снегом, точат его, роют в нем ходы, когда ширятся проталины, день ото дня все выше поднимается солнце, растет, набирает полноту день, ни отзимки, ни утренники надолго весну уже не остановят. Пусть иногда и нахмурится небо, снежок посыплется, — что ж, ничего: «Внук за дедом пришел!» — говорят в народе. Полежит снежок часок-другой и — сработает. Сам слезу пустит и зимнего с собой прихватит.

Пришла и в долину Сухоны долгожданная весна. Последние дни доживает на окраинах полей крупитчатый снег. В лесу каждая листовая почка дает знать, что наливается соком земля. Березовые рощицы на пригорках загляделись в зеркальце прозрачной как слеза воды-снежницы. Солнце будто раскололось на мелкие сверкающие осколки и щедро разбрасывает их на лужицы талой воды, на лесные прогалины. Прозрачны дубравы. Голые ветви, обласканные теплыми лучами, кажется, замерли, готовясь к великому таинству…



Бывает, хлестнет в эту пору по проталинам, по холстинам остатнего снега весенний дождь, да такой, что пар поднимается над снежными лишаями. А сильный заоблачный ветер растащит тучи, в разрывы рванется солнце, и все кругом станет удивительно новым, не будет места зиме даже в лесных закоулках.

Журчит живая вода, поблескивает, сбегая в лощины. Гудят овраги, сбрасывая талые воды на поймы. Бушует половодье. Далеко слышен шум полой воды в тревожной темени майской ночи. Этот шум не беспокоит, не раздражает, а, наоборот, обладает притягательной силой. Вот и идут устюжане на Набережную улицу, чтобы воочию убедиться, что лед тронулся и не так уж долго ждать лета…

Взломав ледяные оковы, широко раздвинув берега и сокрушая преграды на своем пути, река неудержимо стремится навстречу весне. Сколько мощи в этой картине. Забрала весна волю: кругом вода! Играют льдины на солнце, поблескивают в волнах, тревожно шуршат, притираясь одна к другой, выталкивают на берег обломки лесин и разный мусор, что оставила зима на снегу, со звоном сталкиваются на фарватере. А над широким разливом Сухоны, в распахнутом настежь небе тоже… ледоход! Небесный. Рожденные ледяными кристаллами кучевые облака плывут в небе, словно торосы по синему морю.

Быстро разделывается Сухона с весенним паводком: сбрасывает воды старшей сестре — Двине. Бьюает, и не принимает всю полую воду она! А что же Сухона? Потечет тогда обратно в свою колыбель — Кубенское озеро.

Сойдет паводок — не успеет просветлеть вода в Сухоне, а детвора уже резвится на приплеске. Обхватив ручонками коленки, поежатся ребятишки от холода, закроют глаза — и бултых! Прохожие только головой качают, вспоминая свое беззаботное детство, свою весну…

Тащит за шиворот из подземных хором барсучиха своего малыша: солнышко ему полезно! Проснулся и отшельник-барсук. Отощал за зиму. Спустил жир, накопленный за лето. Выглянул из норы: не рано ли? Напился из ручья и отправился на поиски корма.

По народному присловью, апрельские ручьи землю будят. Они в берлогах медведей тревожат. Почешет миша когтистой лапой «подстриженный» мышами бок, принюхается к запахам леса. Выйдет из берлоги и начинает по-хозяйски справлять одно за другим свои дела. Перво-наперво, хотя и не легко это, надо освободиться от «камня». Осенью, перед тем как залечь в берлогу, он и нашел в овраге «слабительное», пожевал — прочистил утробу, но за зиму шерсть со слюной связала содержимое кишечника в твердый ком. Кучу жердья иногда размочалит косолапый, пока выжимает «камень». Справится с этим — берется за другое. У хорошего хозяина должны быть обозначены границы его владений. Как же! Чтобы неповадно было занимать его угодья сородичам. Вот и надо утвердить свое право на гнездовое урочище — «остолбить» его. Как можно выше старается мишка достать, содрать кору с дремучей ели, давая знать о своей силе: участок занят, проваливай подобру-поздорову!

Пока «столбил» свои владения, отросшие за зиму кривые когти привел в порядок: выправил на елках, заточил на камнях в овраге — можно и промыслом заняться. Плохо, что поесть как следует в эту пору нечего. Шастает по лесу, то корягу вывернет, то плоский камень перевернет. Но как ни старается, ничего существенного добыть не удается. Подчас ухватит в охапку лежащую на земле толстущую елку-ветровал и сдвинет с места, как хворостину. Сунется носом, когтями поскребет — глядишь, что-то пожует. Немало тогда вредит лесу, разрывая муравейники и слизывая их жителей вместе с потомством и постояльцами. Не брезгует и падалью: голод — е тетка.

Когда зашумит окрест полая вода, вернутся из дальних кочевок в долину Сухоны, в ее глухолесья, к своим родным логовам серые «помещики». Дикий, гнусавый вой в предрассветной мгле огласит окрестности:

— У-у-у-о-о-о-о-а-а-а!

Тоскливые звуки, набирая силу, поднимаются все выше, охватывают урочище и замирают октавой в тишине мглистого болота. Перестав кормиться, поднимет голову, застрижет ушами лосиха. Крепче прижимается к лежке заяц-беляк, которому и пенек всегда волком кажется. Страшен обитателям леса серый разбойник, неутомимо последующий добычу. В промозглых предрассветных сумерках мелькнут серые тени по склону оврага и скроются в кустарнике. Лишь тянется цепочка следов по выпавшей ночью росе. След в след. Точно не стая, а одинокий матерый волк.

Умытая вешними дождями, нагретая солнцем, обласканная пахучими ветрами, земля на полях ждет сеятеля. «Лист на березе в грош — сей, что хошь, — гласит народное присловье, — лист в копейку — сей, да скоренько, лист в пятак — хошь сей, хошь оставляй так» (посеянное не успеет вызреть). Над бурым после культивации полем в кувыркающемся полете радостно кричат франтоватые чибисы. Выбрасывая колечки дыма, мерно рокочет, точно плывет по полю, посевной агрегат. Белыми косынками скользят над ним в воздухе белокрылые чайки. Веселому рокоту мотора вторит задушевная песня тракториста. Она созрела в сердце, просится наружу, и нельзя молчать молодому парню, если машина тянет — что надо, зерно ложится в последний гектар ярового клина, а вечером ждет любимая девушка.

Может, это и есть счастье — водить трактор по полю из конца в конец, класть в истомленную ожиданием землю отборное зерно, рядок к рядку, делать проход за проходом, ждать всходов?

Да. Счастье. В эти часы полны радости даже скрипучие голоса чаек, а белоствольные березы на опушке словно улыбаются каждым листочком счастливому хлеборобу. Для него это не только работа на хлебной ниве от зари до зари, это его жизнь. У таких людей все счастливые минуты связаны с родными местами. Для них родное, знакомое с детства поле, березовые рощицы на пригорках несравненно дороже и милее любых заморских красот.

На льду — первозимок

Поглядишь вокруг с высокого берега Сухоны — дух захватывает… Дали затуманены снежной пылью. Зыбкий свет зимнего рассвета медленно растекается по снежной целине реки.

Тишина… Ни звука, ни шороха. На возвышении в стороне от тропинки стоит седой старик. Стоит неподвижно, словно боясь нарушить покой реки. На фоне льдистого неба его фигура кажется высеченной из серого камня. Опершись на узловатый можжевеловый посох и подавшись вперед, он самозабвенно смотрит в заснеженную даль. Будто все еще не насмотрелся за свою долгую жизнь.

На излучине реки колдует на льду человек. Неуемная рыбацкая страсть выгнала его из теплого жилища на речной лед, на стужу. Смеется иной раз кое-кто, глядя на сидящего часами у проруби рыболова, улыбчиво поучает: «Рыбка да рябки — потерять деньки!» Невдомек таким людям, что плохо жить без увлечения.

Поодаль от рыболова, настороженно поглядывая кругом, вприпрыжку скачет на льду сорока, смешно подергивая длинным хвостом. Она трусливо приседает, по-воробьиному, бочком подскакивает поближе и, вытягивая шею, воровато высматривает: нельзя ли чем поживиться? Оценив обстановку, белобокая меняет тактику. Зная, что рыбак рано или поздно уйдет от лунки, а на льду кое-что останется, она трясет хвостом и трещит-верещит.

Не без умысла!

Трещит о том, что в такие холода рыба все равно клевать не будет, что мечта рыболова — лещи хотя и не спят, но цепенеют на дне глубоких илистых ям, а лобастые голавли просят не будить… Рыбьему населению теперь не до жиру, быть бы живу! Только у скользкого пугала-налима сейчас бодрое настроение. Но у него, большеротого, все не так, как у других рыб, все наоборот, шиворот-навыворот. Его сородичи — тресковые — живут в морях, а он предпочел пресную воду. Все порядочные рыбы любят рассветный час, солнце, тепло, а налиму ночь, тьма, непогода, холод — самая благодать. По ночам все рыбы, уткнув морды в коряги, спят, а налим бродяжничает. Рыбы нерестуют в теплое время года, а налим — в самые лютые морозы. Все осторожны, а налим любопытен, любит даже глядеть на огонек.

Трещит сорока о том, что вот-вот сиверко поднимет снежную круговерть и поземка погонит всех рыболовов со льда.

…Догорает над Сухоной тусклая полоска заката. Едва заметные в сумеречном небе, неторопливо переговариваясь, пролетают над рекой стаи ворон, тянущие на ночлег. Быстро сгущаются сумерки. Чуть заметно курится серым паром черная вода в лунке рыболова, порождая седую изморозь, белую морозную стынь.

Летят перелетные птицы

На Вологодчине властвует золотая осень. Привычными мазками гениального художника красит она лес, неслышной поступью ходит в ягодниках по вырубкам, по болотам, золото и багрянец тихого листопада отмечают каждый ее шаг.

Гуляет осень по лесным увалам, шуршит опавшими листьями на тропе, ведущей на Красное болото, к истокам Себры — младшей сестры Сухоны. Чарует, радует глаз совершенством красок в ясный погожий день. Вешает утренние туманы над болотами, провожает ранними сумерками и прохладными ночами красное лето.

Гуляет золотокосай по лесным просторам в долине Сухоны. Порывами ветра качает кудри мокрых сосновых крон в темные сентябрьские ночи, гонит к югу по серому небу журавлиные стаи. Капли измороси висят рядками на ветках деревьев и холодно блестят в осеннем лесу. Посеребренные росой, мотаются по ветру ниточки паутины. Сыро. Солнце старается уже напрасно: на ветках деревьев, на траве сияют непросохшие ночные слезы, блестят черничники, шляпки грибов.

В ясные дни низкое осеннее солнце заглядывает под лесной полог, скользит по опавшей листве мягкими золотистыми зайчиками и, прячась за горизонт, оставляет тусклые мазки осеннего заката.

Кружатся в воздухе желтые листья по лесным прогалинам. Взлетают вверх, опускаются и снова взлетают, будто выбирают, куда лучше упасть, и бесшумно садятся на рубиновую россыпь клюквы, кое-где оставшейся на мшистых кочках Красного болота.

Летят перелетные птицы… Днем и ночью высоко в небе плывут стаи пернатых над главной водной артерией Вологодчины, держа путь на юго-запад. С первым эшелоном улетели кукушки, мухоловки, кроншнепы, ласточки-касатки, воронки, береговушки и отменные летуны — стрижи. В полете крупные птицы, выстроившись по ранжиру в клин, любят «поговорить», особенно гуси, а мелкота летит молча, лишь спустившись на отдых, устроит «перекличку» — защебечет.

«Кур-р-лу! Кур-р-лу!» — кого не чаруют, не волнуют эти гортанные звуки в небе? То стая серых журавлей покидает свою родину, унося от нас лето. Машет крыльями вожак — машут все, планирует ведущий — то же делает вся стая. «Гуси-лебеди летят, холода несут», — говорят в народе. А там, откуда они летят, золотая осень уже передала эстафету глубокой осени.

Скоротечно бабье лето… Каждый день его дорог. Как целебный напиток, впитывают обитатели леса его. Проливные в тумане дожди, облетевшая бурость черемух, мокрая чернеть березняков — пора, когда ни полозу, ни колесу хода нет, все ближе… И не сидится дома охотникам за дарами леса. Еще не отошли грибы, поспела на вырубках и болотах брусника, клюква. Нет слов, хороша брусника, собранная в пору золотой осени, и в моченьях, и в вареньях, и в сладких пирогах! Налилась она целебным соком, стала весомой, крупной. Немало и охотников до нее: все тропинки на болото, еле заметные летом, осенью становятся виднее. Но не каждому она доступна. Клюква — ягода смелых… Испокон веков клюквенные болота страшили опасностями, подстерегающими на каждом шагу. Это — ядовитые цветковые растения, коварные топи, непонятные блуждающие огни и загадочные туманы, дурманящие запахи, потеря ориентировки — пути с болота к дому. Народная фантазия даже наделила одну из болотных трав могучей волшебной силой. Это дербенник иволистый, прозванный плакун-травой, применяемой в народной медицине. Длинна цепь клюквенных болот — колыбели правобережных притоков Сухоны. На десятки километров тянутся они от Сарпатского до Половецкого болота, большинство их безымянны.

Ранним безветренным утром торжественно тихо на болотах. Порой прогремит крылом жирующий глухарь, истошно прокричит нарядная сойка — и снова звенящая тишина, только черный ворон кружит в тишине, наводя на падаль серых разбойников.

В пору золотой осени ползут по лесной дороге тяжелые ЗИЛы. По утрам идут от Луженги к Себре, под вечер — обратно, в город. Километр лесной дороги стоит многих километров шоссейной. Лесная дорога, как жилистая рука хлебороба, переплетена сеткой вен-корней. Стеной стоят по сторонам высокоствольные березовые рощи, осинники. Ни вправо, ни влево — все по колее. Ревут моторы, буксуют на осклизлых подъемах тяжелые трехосные «Уралы». И когда водитель, хмурясь, прибавляет газу, хлещут по кузову ветви деревьев, смолкают разговоры и в переполненном кузове.

— Держись за воздух, земля обманет! — смеется, жмет сосед соседа к борту.

Ягодники-болотники — народ компанейский. Веселый. Дружный. Знают: шутка — хорошая спутница даже на отдыхе, а дальнее болото — не мать родная.

Что там говорить, тертые калачи — эта братия в кузове машины! Хорошо знают, каким трудом дается поздняя осенняя ягодка. А потому и дружны все. Стала суше, ровнее колея впереди, и пошел по рукам ягодников китайский расписной термосок, открываются коробки папирос… И уже летят по лесу вольной птицей частушки вихрастого ягодника. Слушает притихший лес, перепархивая с дерева на дерево, мельтешит в подлеске встревоженная птаха.

Только поздним вечером доберутся ягодники по пешеходной тропе до болота, оставив машину у ручья. Переночуют, а утром, когда по болоту, будоража листву березняка, прокатится ветерок, побегут по углям костерка последние огненные судороги, окажется, что будто в награду за тяжелый путь и бессонную ночь кострище они устроили на самой ягоде-целике. Не шастай, не ищи ее по болоту, сама в корзину просится. Ягода — к ягоде, кочка — к кочке!



Случается: доберутся на машине и до самого болота. Нагрузятся за день и под вечер обратно в город. Уйдет машина, а кое-кто останется на болоте. Вечереет, а они никуда не собираются уходить. Не сговариваясь, запалят охотничий костер. Пусть темень вокруг и промозглая ночь охватывает инеем мшистые кочки на болоте. Хвостатой кометой мотается в темноте жаркое пламя смолистой сухостойной сосны. Огонь потеребливает сиверком, гуляющим по вершинам деревьев. Лицо греет огнищем, а спину холодит тянущим по болоту свежаком.

Взглянет украдкой ягодник на часы, думая о чем-то своем, потаенном… Закурит, не первую уж, повернется на другой бок, спиной к огню и слушает непринужденную беседу компаньонов. Здесь у огнища, на дальнем болоте, каждый знает: за разговорами ночь кажется не такой уж длиннющей, слушай не слушай, а врать не мешай!

…Да, все-таки осень… Летят перелетные птицы… Осень, осень, раз горят на болотах костры, медведь не спеша зимовье свое устраивает: «косолапит» по оврагам на задних лапах — место выбирает, передними рвет с корнями елочки-подростки, тащит в лапах хвою, носит мох в охапке да хвалится-поуркивает: «Харр-р-р-р-аша пер-р-р-ина!»

Щедра, заботлива осень. Кого за моря-океаны в свое время пошлет, кому пух или теплый мех подарит… Никого не обидит, не обойдет своей заботой. Разве только того, кто лето прохлопал, осень протопал…

Предзимье

С первым снегом, с переходом среднесуточной температуры за нулевую отметку на Вологодчину приходит предзимье. Ноябрь — ледовый кузнец, соединяет глубокую осень с первозимьем.

В предзимье живая природа подготавливается к испытаниям в зимнюю пору. Земля сейчас получает тепла значительно меньше, чем отдает. Усиливается приток холодного воздуха Арктики. Резкие похолодания сменяются ростепелями. Дни все короче, темнее, небо в тяжелой облачности. Только 28 часов солнечного сияния отпущено ноябрю вместо 80 в октябре. Самый туманный месяц в наших краях! Моросят надоедливые холодные дожди пополам со снегом, волны холода сменяются угасающими порывами осени.

В чернолесье гремит под ногами мерзлый пожухлый лист. Стряхнув листву, посветлели дубравы и рощи в долине Сухоны. Почки лиственных деревьев и кустарников крепко сдвинули свои чешуйки, осмолившсь, готовы встретить все причуды зимы. Срезанная ветка уж не зазеленеет, не зацветет и в тепле комнаты, как бывает в пору вынужденного ее покоя. В голом лесу кроме хвойных с листвой остались полукустарнички брусники, голубики, багульника да некоторые травы — манжетки, грушанки, медуницы, сурепка, ярутка… Их прикорневые листья плотно прижались к земле, и слой снега защитит их от холода. Клетки растений прекратили рост, обособились и покрылись изнутри дополнительными оболочками, впадают в состояние глубокого покоя. Лишь с наступлением весны они выйдут из него.

Стынут день ото дня водоемы. И вот уже по всей Сухоне плывут тонкие ледяные пленки. «Сало пошло!» — говорят на Вологодчине. Через день-другой в толще воды рождается и плывет рыхлый внутриводный лед-шуга, забивая и кромсая сети рыболовов. Сало смерзается в льдины, и начинается осенний ледоход. Баррикадами стоят вдоль берегов Сухоны ледяные поля-забереги. Шуршит шуга, притираясь к льдинам, связывает, сплачивает их.

На тропе — первые зазимки… Снеги, снеги вперемешку с грязью. Но не зря говорят: «Первый снег не лежек». Выпадет будто на побывку пожалует. Полежит денек и сойдет, унесет с собой и остаток приземного тепла. Поседели луга в пойме Малой Двины, Сухоны. Продрогли, съежились поля. Все сильнее день ото дня стынет земля. Молодой ледок покрывает лужицы, слюдяными Узорами обметывает берега ручьев. Остекляются тихие водоемы, запираются на ледяной замок. Невеселы ноябрьские деньки! Небо — в серой мгле. Чередит одна за другой пороша, а спрятать чернотроп никак не может. А раз нет у снега постоянной прописки, зиме фенологический паспорт не выдается.

Но вот однажды ночью дохнет Арктика холодом, подсыплет снежку, остановит ледоход, закует реки в ледяной панцирь.

Если для охотника-следопыта охота по глубокой пороше — одно удовольствие, то для любителя поохотиться с русской гончей — чистое наказание. Как ни породист, ни порат его четвероногий помощник, но проскачет рядом с лежкой, не учует запаха затаившегося косого. Ведь в заячьей шкуре нет потовых желез, и поэтому она не пахнет. Потеют у зайца лишь подошвы лап, на бегу оставляет он запах.

Кончились кровавые поединки у рогачей-сохатых. Сбрасывают они свое грозное оружие, держатся теперь стадами: так легче обороняться от волков. Страшен в приступе ярости этот горбоносый бородатый зверь на длинных ногах. Защищаясь от серых разбойников, лось молниеносным ударом копыта может срезать двадцатилетнее деревце. Хоть и силен этот великан наших лесов и отменный скороход — ни топи болот, ни завалы бурелома, ни снежные надувы не изменят направления его хода, — волчьей стаи побаивается.

Там, где острие просеки клином врезается в сосновый бор, в кроне кормового дерева жирует древняя нелюдимая птица, житель лесных дебрей — глухарь. Он не подпустит на расстояние выстрела охотника, а вот на человека, сидящего на тракторе, смотрит, как на предмет, не стоящий внимания. Почему? Наверное, потому, что частые встречи с грозно ревущим трактором убедили: зверь сильный, что медведь, ломает, волочит деревья, но всегда сыт, а поэтому не кидается ни на кого, даже нас, глухарей, не трогает!

Пушные звери, готовясь к зиме, сбросили летнюю и одевают теплую шубу. У нее покровный волос длиннее, пустотелый, как трубочки с закупоренными наружными концами. А волос летней шубы без таких «заглушек» и потому легок, продуваем. Что говорить, ловко придумано. Как тут не вспомнить слова баснописца: «Куда на выдумки природа таровата!» Знай учись у нее, человек, разным хитростям.

Тихо в лесу в пору предзимья, как в покинутом доме, словно выехали все жильцы и обстановку вывезли! Иногда только раздается скрип сухары или подаст сигнал тревоги, затрещит болтушка-сорока. Эта плутоватая шумливая задира то зайчонка обидит, то бельчонка… Не слышно неумолчных птичьих разговоров. Лишь изредка доносятся их робкие голоса да стук пестрого дятла в «кузнице». Вовсе не для забавы стучит клювом-долотом лесной «доктор», по стволу старой ольхи. Дятел — птица серьезная, «работает» он с увлечением, достойным подражания. Знать, срубили дуплистую осину лесорубы или от ветхости сама свалилась, и приходится птице строить новую квартиру. Не ошиблась птица с красным затылком в выборе дерева; ольха внутри гнилая, и дело спорится. Через несколько минут отверстие в дупло готово. «Кик!» — крикнул дятел, довольный своей работой, и уже стучит клювом в дупле да щепки на землю выбрасывает. Выберется наружу, осмотрится, что и как, и снова нырнет в дупло. «Здорово, доктор!» — крикнешь ему. Повернет голову, посмотрит неодобрительно, мол, не мешай, и снова за работу. Весной пара дятлов построит новое гнездо, а это займет синица, мухоловка или еще кто. Любят дятлы «плотничать», и в лесу его квартиры ценятся. Удивительно тонкий, изощренный слух у лесного «доктора». Он не долбит все деревья подряд. Постучав по коре, сразу определяет, есть ли в стволе ходы короеда. Долбит там, где спряталась его личинка. Сам кормится, и дереву польза!

Позднее, с первой протяжной песенки большой синицы, в бору далеко разносится барабанная дробь. Не дано дятлу голоса для весенних серенад, зато музыкальный инструмент у него — чудо! Немало опробовал он их, пока не нашел то, что надо… Устремляясь к солнцу, тянулся к небу сук из зеленой кроны сосны. «Подстриженный» глухарем, он подсох, лишился коры. Древесину высушило солнце, выгладил ясный месяц, до блеска отполировали ветры-листобои. Приметил его из тысячи других лесной «доктор». «Кик! Кик!» — радостно кричит, встречая зарю. Клювом, что длинными очередями, бьет по суку — зовет свою подругу, только мелькает красный затылок.

«Д-д-р-р-р-р-р-р-р!» — гремит по лесу, летит к солнцу дятлова серенада. Яркая. Зовущая. Необходимая…

Весь день не знает покоя, высматривает в подлеске корм лесной «санитар», кроха королек. Вот уж поистине: мал золотник, да дорог! Одет нарядно: красная шапочка, желто-зеленый передник, бурая курточка. Шныряет в чащобе — рукой подать, на человека- ноль внимания, а сам росточком с большого зеленого шмеля, а голос что у комара-пискуна.

«…Твят…Твят…Твят!» — доносится задиристый посвист «акробата» леса. Поползень! Короткохвостая, голосистая птаха, ловкая и смелая. Знай себе лазает по стволам деревьев как только вздумается: вверх, вниз головой, уничтожая насекомых — вредителей леса.

«Пинь, пинь!» — точно невидимая рука коснулась серебряного колокольчика где-то в подлеске. Это веселые певуньи-синицы. Теперь они забросили ноты и в поисках корма лишь чуть слышно переговариваются: «Чис-чис! Пинь-пинь!» Ни одну трещинку в коре дерева не оставят без внимания. Очищают от вредных насекомых..

Случается изредка встретить и живых игрушек в малиновых костюмах — хлопотливых, неугомонных кочевников-клестов. Поди ж ты! Морозы хозяйничают в лесу, медведь-великан в берлоге отлеживается, а кроха клест знай себе еловые шишки лущит, детишек растит да на радостях песни распевает! «Лю-лю-лю!» — будто дарит свою любовь предзимью, да от волнения не договаривает.

Иногда при потеплении подадут голос и вестники зимы, откочевавшие с севера тихопевы-снегири. Чинно-важно рассевшись на ветках чернолесья, они кого не порадуют своим степенством и ярким убранством? Их синяя курточка и черная шапочка как нельзя лучше подходят к алому переднику. А величальная их песенка — немного веселая, немного грустная и задумчивая — так тиха, что ее можно услышать, находясь совсем рядом с певцом.

Стынет Сухона. Тесно ей под ледяным панцирем. Нет-нет да и прошьет его рельефной дорожкой на молодом льду — наледями рядом с тропинкой. Сбегая с речного льда, она лентой стелется по долине и, ныряя в чернолесье, становится проселком. Петляет вдоль дороги заяц-беляк, молодые осинки разыскивает. Посчастливится — встретит и упавший с саней клок сена. Как тут не потоптаться, не полакомиться сухой ароматной зеленью? Набила оскомину горькая осиновая кора. На радостях косой и скакать перестанет. Ходит!

Бывает, распогодится предзимье. Отступят циклоны на день-другой. Сильный заоблачный ветер растащит сплошную облачность, и в ее разрывах робко улыбнется низкое солнце. Светит ярко, а не греет. Оранжевой луковицей скатится по небосклону и растворится в фиолетовых сумерках предзимнего заката. Ночью мороз за голые пальцы начнет цепляться. Беззвучен льдистый воздух, только выпавший накануне снежок заводит под ногами скрипучий разговор. Таинственно черно-бархатное небо в неверном свете двурогого месяца. Как опрокинутая бездонная чаша, оно чарует далекими звездными мирами. Звезд высыпается больше, чем клюквы на болоте. Ярко мерцает белым, оранжевым, голубым огнем созвездие Цефея. Тут и сам этот мифический царь, и царица Кассиопея, и прекрасная царевна Андромеда, и страшная рыба, пожиравшая людей, и народный герой Персей, убивший рыбу и спасший царевну, и даже конь героя — Пегас.

Полнеба отвели древние греки персонажам мифов и легенд. И надо знать их, чтобы ориентироваться в сверкающей звездной россыпи.

Полночь года

Утро… Над заповедным Шиленгским бором, над заснеженной долиной Сухоны низко-низко протащил сиверко тяжелые косматые облака. И повалил снег. А ветер, набрав силу, гонит новые облака, еще темнее, еще косматее, точно волчьи хвосты. Рванул сиверко, да так, что серая ворона, сидевшая в «дозоре» на макушке ели, не крикнув, кувыркнулась кубарем в подлесок.

Разыгралось глухозимье. С воем понеслись по долине реки его лихие спутники — морозы, вьюги-метели, колючие ветры. Поцелуют — мигом побелеет лицо! За два-три часа передвинут проселок на подветренную сторону, собьют с пути-дороги и опытного водителя, не только шофера-новичка. Заструились, завертелись воронки снежных вихрей, побежали наперегонки по долине к перелеску. Словно отдохнув, выбрались из него и уже кружатся на снежной целине. Исчезли следы на снегу обитателей зимнего леса, пропали звуки, все потонуло в этой игре ветра и снега.

И вдруг темный силуэт женщины выступил из этой круговерти. Массивная сумка на груди стесняла ее движения. «На тяжелый воз рукавицу брось», — подумалось мне…

— Сюда! — кричу.

Женщина устало подходит, придерживая рукой кошелку.

— Давай помогу, — протягиваю я руку к кошелке.

— Нельзя, не положено, — упрямо дернула она подбородком.

— Нельзя, так нельзя. Пошли!

Давит ремень плечо, вбивает ноги по колено в снег, тяжела почтовая сума. А до деревни два километра. Ни пути, ни дороги в такую погоду! Газеты, журналы, быть может, абонентные пенсионные книжки и, разумеется, почтовые переводы, письма… Да, их давным-давно кто-то ждет не дождется…

Нет ни поля, ни леса. Кругом белая круговерть. Шагаем, точно волки: след в след. Так легче. Бегут снежные вихорьки по куску брезента, которым укрыта заботливой рукой почтовая сумка.

…Вечер. Стихла метель, сблизила оба берега Сухоны, и смотрят не насмотрятся они один на другого. Догорела тусклая зимняя заря за лесными увалами. Вверху вместо неба темный омут без звезд, без луны. Внизу, в провалах оврагов, прижались потемки. Отдыхает Шиленгский бор, убаюканный метелью, и видит сквозь потемки, как к нему с далекой речки Ерги подбираются крепкие утренние морозы. Кажется, выживают они из хвойных лап бора остатки влаги, порождая седую изморозь.

Полночь года… Скучная глухая пора! Волочит ветер серую муть облаков, жмет к лесу, ставшему сумрачным, словно неживым. Все в нем спит и в то же время чего-то ждет… Подует ветер, и посыплется белое кружево с еловых лап, оставляя на снежной целине мелкие воронки хвои.

Тихо в лесу. Пустынно в поле… Кажется, ничего живого на земле не осталось. Но это только кажется. Жизнь не замирает ни на минуту. Ни в верхнем ярусе леса, ни в подлеске, ни даже под толщей снега. Зеленые, как в летнюю пору, укрыты снегом тройчатые листочки кислицы. Попробуй, не ленись! Летом эта любительница тенистых ельников кисла, что щавель, а зимой — сама сладость. Только сойдет снег по весне, зеленые куртины ее листьев в мшистых ельниках радуют глаз. В летние дни она как живой барометр: пусть зноем дышит полдень, но, если кислица сложила листочки, жди дождя.

Под снежным покровом дремлет лес, но там и сям проложена лыжня, тянутся ниточки следов лесных обитателей. Лишь «серые разбойники» умеют почти не оставлять следа. Пройдет по вырубке в лесном острове стая, а кажется, что только один зверь перешел чистину. Вот машистый намет волчицы отрезал путь отступления косому, гонит зайца по склону оврага на верную смерть. Впереди, в развилке лощины, лопоухого ждут в засаде переярки… Пятна крови на снегу — все, что осталось от беляка, а дальше снова тянется цепочка волчьих следов. След в след.

Белый клин просеки надвое развалил залепленный снегом ельник и потонул в глухолесье. На просеке свежие наброды краснобрового рябчика. В кустах настрочили стежки бурые лесные мыши, землеройки… Вот ночной след жирующего зайца-беляка. Потопал косой кормиться, тропит себе стежки-дорожки.

Вот рыжим цветком мелькнул в овраге лисий хвост, и еще раз, уже вдали. Не только ночью, но и днем промышляет голодная лиса Патрикеевна. Подбирает отбросы, иной раз и стащит что-нибудь у промысловика-охотника. Подбирается к жирующему беляку, да у зайца уши — торчком! Не так-то просто его сцапать: слух у него отменный. Только облизнется рыжая и потрусит в поля мышковать. На это она мастер первой руки. Стоит только разок мышке пискнуть под снегом, как лисица уже прижала ее. Как бы ни были заняты лесные обитатели своими делами, а нет-нет да и с неясным беспокойством осмотрятся по сторонам, несколько раз понюхают воздух. Весна грядет! Каждый раз неповторимо прекрасная, ибо несет обновление жизни.

Эрл Стенли Гарднер
ДОЛИНА МАЛЕНЬКИХ СТРАХОВ


Рассказ

Перевод с английского Геннадия Дмитриева

Худ. Б. Мокин


От переводчика

Американский писатель Эрл Стенли Гарднер (1899–1970) — автор широко известных романов и повестей, переведенных на многие языки (в том числе и на русский), о подвигах одного из удачливых и блестящих американских адвокатов-детективов» — Перри Мейсоне, защитнике невинных людей, подозреваемых; в совершении тяжких преступлений. Публикуемый здесь забытый рассказ «Долина маленьких страхов» — своеобразная творческая дань Гарднера той любви, которую он с юных лет питал к песчаным просторам пустыни. И что особенно важно отметить, природа пустыни подана Гарднером живописно и зримо и не является обычным фоном для основного действия рассказа. Природа у Гарднера выступает здесь как одно из действующих лиц повествования. В центре рассказа та же излюбленная тема автора — спасение человека, ложно обвиненного в не совершенном им преступлении. На языке оригинала рассказ опубликован в 1930 году.

…………………..

Говорят, будто стоит человеку почувствовать колдовские чары пустыни, как у него тотчас зарождается к ней любовь или ненависть. Что правда, то правда. К этому следует лишь добавить: если возникшее чувство — ненависть, оно зиждется на страхе.

Знатоки пустыни утверждают, что, раз сформировавшись, ваше отношение к ней останется неизменным, как бы долго потом вы ни прожили в ее песчаных просторах. Но здесь они заблуждаются. Мне довелось быть свидетелем одного случая, к которому это правило не подходит. Пустыню трудно понять, и правил к ней не подберешь.

Этот случай известен лишь немногим, он произошел с человеком, который в ту пору носил на шее собачий ошейник и обитал в юдоли маленьких страхов.

Нельзя сказать, что люди не знали о собачьем ошейнике. Хотя человек этот всегда наглухо застегивал свою рубаху, тщательно прикрывая ошейник воротом, один раз или дважды он забыл это сделать, и окружающие имели возможность мельком увидеть его кожаный ошейник, украшенный серебряной именной табличкой и маленькими заклепками из полированного металла.

Вести об этом немедленно расползлись во все стороны, как это бывает в пустыне, где слухи и слушки, переданные тихим шепотком, просачиваются из одного места в другое с неимоверной быстротой. Пустыня — это страна шепота. Пустынный суховей шевелит песок, который, шурша, обтекает стебли кактусов, и звук при этом получается такой, словно кто-то шепчется. Когда ветер крепчает, песчинки начинают сильнее тереться друг о дружку, производя престранный шорох — тихий говор песков.

По ночам, завернувшись в одеяла, я не раз прислушивался к песчаному шепоту. Иногда померещится даже, что можно разобрать отдельные слова; засыпая же, вдруг вообразишь, будто услышал целую фразу, которую тихонько кто-то шепнул тебе на ухо. Но рядом никого нет — просто перешептываются сыпучие пески.

То, о чем я хочу рассказать, произошло у самой восточной границы Долины Смерти[8], неподалеку от высохшего озера Амаргоса-Синк. Природа между горами Фьюнерал-Маунтинс («Погребальными») и хребтом Кингстон-Рейндж прямо-таки с ума сошла. Ей, похоже, было мало того, что тут протекает Амаргоса-Крик, эта речка-уродец. Многие квадратные мили здешней территории усыпаны лапиллями; в этом районе есть местность, именуемая Пепельными лугами из-за того, что, вся она покрыта сплошным слоем вулканического пепла. Вдобавок к этому все окружающие горы раскрашены минералами в различные оттенки красного, коричневого и ядовито-зеленого цветов, а растительность настолько скудна, что о ней и говорить нечего.

Вода в большинстве здешних ручьев и источников непригодна для питья. Места эти изобилуют месторождениями всевозможных металлов, здесь имеется несколько действующих разработок, обеспечивающих занятость горстке местных старожилов, или, как их тут называют, старых песчаных крыс. Эти люди собираются и проводят свободное время в своих излюбленных заведениях, в числе которых есть один салун — всамделишный салун, а не пародия на него — и один самый настоящий танцевальный зал, куда приходят женщины; последние, пожив немного в пустыне, в конце концов покидают эти места, поскольку даже непритязательные девушки из дансинг-холлов не могут долго выносить суровых местных условий. Здесь легко потерять человеческий облик, всякое представление о приличиях и условностях цивилизованного мира.

Голые остроконечные горы на фоне знойного неба громоздят ввысь жуткие свои вулканические очертания, пустынные ветры, с шипением низвергаясь со склонов гор, глубоко вгрызаются в песок и гонят его шептать и пересыпаться по равнинам. Таково царство владычицы-пустыни.


И надо же было так случиться, что именно сюда пришел Фред Смит.

Этот человек назвался Фредом Смитом и, произнося свое имя, опустил глаза. Мы сразу поняли, что его зовут иначе и что придумывать себе фальшивые имена он не мастак.

Время от времени глаза его выдавали какой-то великий страх, невыразимый ужас, который тут же снова прятался в темные глубины его души. Смит боялся пустыни, но он страшился и того, что осталось позади, в его прошлом. Страх загнал его в этот забытый богом угол, и удерживал его здесь тоже страх.

Ему дали работу на руднике «Красная бонанца»[9], должность на поверхности — от таких, как он, мало проку под землей, в темном безлюдье горизонтальных выработок.

Однажды на руднике появился Ник Крайдер — специально ради того, чтобы взглянуть на Смита. Ник служил участковым помощником шерифа и был, как и полагалось по его должности, весьма крутым субъектом. Я тоже находился на руднике, когда он туда зашел.

— А, новенький? — сказал Крайдер.

Смит в это время делал какие-то записи в табеле. Рука его стала дрожать так сильно, что перо выскочило за пределы графы.

— Да, сэр, — отвечал он, завороженно уставившись на серебряную звезду, которую Ник носил на жилетке.

— Откуда?

— Из Лос-Анджелеса.

— По какой причине уехал оттуда?

— Просто так — по разным причинам — ничего особенного. Там у меня не было возможности утвердить свой характер. Мне захотелось уехать в эти края и начать все заново.

Ник фиксировал его холодным и жестким, выражавшим неверие взором.

— Хорошо, я наведу о тебе справки. Смотри у меня! Если ты скрываешься от правосудия, то уж, будь уверен, я выведу тебя на чистую воду! — сказав это, Крайдер зашагал прочь.

Дождавшись, когда Смит вновь поднял глаза от земли, я заметил ему:

— На вашем месте, Смит, я бы не позволил разговаривать с собой подобным тоном. Если Ник Крайдер и впредь будет безнаказанно кататься на вас, да еще и шпорами погонять, то вы прослывете трусом у здешних ребят.

— А что мне делать? — ответил Смит. — Ведь он — полицейский.

— Прежде всего, Крайдер — задира, — сказал я, — как и многие мужчины. Человек же в этом мире заслуживает такого отношения к себе, какого он сам ожидает. Если вы будете вести себя, как щенок, который боится, что его ударят ногой, то вас все начнут пинать, а уж здесь-то люди пинают сильнее и чаще, чем в любом другом месте.

Я полагал, что слова мои заставят его встряхнуться, но ошибся.

Смит продолжал работать помощником табельщика. Дважды еще Крайдер встречался с ним и оба раза постарался вдоволь поизмываться над Смитом. Окружающие слушали и ухмылялись. После этого все стали относиться к Смиту с оскорбительным пренебрежением и заставили его воспринимать это как должное.

Смит поселился в маленькой хижине, расположенной в долине за рудником. Раньше хижина принадлежала пожилому старателю, который затеял вдруг судебную тяжбу с хозяевами рудника и которого в одну из ночей застрелили. Крайдер не очень-то старался найти преступника. Разумеется, Крайдер был пройдоха. В городке, где открыто процветают игорные дома и питейные заведения, помощник Шерифа должен быть либо пройдохой, либо тупицей, а уж Крайдера тупицей никак не назовешь.

Как-то в воскресенье после полудня я зашел к Смиту в надежде хоть немного приободрить его, но моя попытка оказалась пустой затеей. Уронив голову на руки, он сидел в своей темной хижине, затхлый воздух которой отдавал ночлегом и устоявшимися запахами стряпни. К ногам Смита жалась собака. По всем статям это был большой сторожевой пес, начисто лишенный, однако, бойцовского духа.

Когда я переступил порог дощатой веранды, Смит с искаженным от страха лицом вскочил на ноги, а пес, поджав хвост, забился под стол, сверкая оттуда желтым огнем своих глаз.

— Завели собаку?

— Ах, это вы! Да, подобрал этого пса на улице пару дней назад. Он убегал от мальчишек, которые швыряли в него камнями, а я пожалел и привел его в дом.

Перед моим внутренним взором сразу предстали маленький городок, раскинувшийся под обжигающим солнцем, пыльная улица, жестокие уличные пострелята, которые усваивают площадную брань едва ли не раньше, чем научатся говорить по-человечески.

— Собака с такими данными, будь она неробкого десятка, могла бы и не позволить швырять в себя камнями, — заметил я.

Фред кивнул головой, но было видно, что согласился он со мной больше из вежливости. Мы поболтали еще немного, и я ушел. Отойдя от хижины, я в сердцах плюнул в дорожную пыль в знак того, что умываю руки в отношении как самого Смита, так и его собаки.

Очередной ход в этой истории сделала Большая Берта. Прибыв сюда, она открыла закусочную и не спасовала перед здешними ресторанами — один из них не выдержал ее конкуренции, а владелец другого был вынужден сменить поваров.

Крайдер попытался было нагнать страху на Большую Берту; она выслушала все, с чем он к ней пришел, потом четко объяснила ему свою позицию:

— Слушай, ты, прощелыга с жестяной звездой! Я приехала сюда заниматься своими делами, честно и открыто. До этого я работала в цирке и прекрасно справлялась со слонами и тиграми, так что я теперь вовсе не собираюсь позволять какому-то проходимцу брать меня на пушку. Коли не нравится моя конкуренция — плати отступные! А если эти близнецы-бутлегеры[10], которые пытаются командовать здесь ресторанным бизнесом, попробуют применить грубые приемы, пусть потом пеняют на себя, им тоже от меня не поздоровится!

Крайдер нанес ей визит, полагая, что без труда сдерет с нее плату за право торговать, якобы предусмотренную постановлением городских властей. Но наш населенный пункт пока еще не имел статуса города, и, зная об этом, Берта наотрез отказалась платить.

Я сидел у нее в закусочной, когда Берта познакомилась с собакой. В тот день Смит первый раз вывел своего пса в город.

— Собакам сюда нельзя, — объявила Берта подошедшему к двери ее заведения Смиту.

Он кивнул, покорно соглашаясь с этим, и взошел на небольшое крыльцо, пристроенное для защиты основного помещения от мух. Пес улегся снаружи.

— Яичницу с салом, — попросил Смит.

Берта поставила сковороду на огонь и разбила яйца.

Внезапно раздался собачий визг. Они оба, Большая Берта и Фред Смит, посмотрели в ту сторону, откуда донесся этот звук. По улице, поджав хвост, улепетывал пес. Возле двери закусочной хохотал Хэрри Фейн, швыряя в животное камнями.

— Это собака Фреда Смита, — поставила его в известность Большая Берта.

Фейн зашел в закусочную и уселся на табурет.

— Плевать я хотел на то, чья это собака. Если у меня вдруг появляется охота бросить камнем в собаку, я никогда не отказываю себе в этом удовольствии. Что ты скажешь на это, Смит?

Фред Смит не поднимал глаз от стойки.

Через некоторое время Большая Берта вернулась к плите. Яичница, заказанная Фредом, была готова и подана ему. Ел он поспешно, явно стремясь поскорее убраться отсюда. Берта встретилась со мной взглядом и пожала своими большими плечами.

На улице, скуля, показался пес, дожидавшийся Смита; он кружил в отдалении, опасаясь приближаться к двери закусочной на расстояние полета брошенного камня. Большая Берта вытерла руки о передник и подошла к двери.

— Иди сюда, — позвала она пса.

Пес остановился, глядя на нее своими желтыми глазами. Берта взяла из объедков кусочек мяса и свистнула; пес начал приближаться к ней, остаток разделявшего их пространства он прополз на брюхе, время от времени тихо скуля. Берта дала ему мясо и стала наблюдать.

В эф время Фейн слез с табурета и топнул ногой. Пес жалобно тявкнул и бросился наутек, Фейн захохотал. Берта повернулась к нему.

— Когда я знакомлюсь с собакой, — сказала она ровным, холодным тоном, — не люблю, если мне при этом мешают. Это хорошая собака. Ее чем-то испортили, и теперь она боится всего и всех.

Встретившись с ней взглядом, Фейн заколебался, хотя в этом маленьком городке посреди пустыни он привык делать все, что ему заблагорассудится — ведь в руках у него находился контроль над торговлей спиртным и над всеми дансинг-холлами. Разумеется, Крайдер состоял у него в доле и был с ним заодно.

— Не надо серчать, — пробормотал Фейн.

Большая Берта презрительно хмыкнула и снова позвала собаку.

— Собаке не следует связывать свою судьбу с человеком, который напуган, — сказала она, обращаясь к Смиту.

— Кто сказал, что я напуган? — спросил Смит, торопливо, большими глотками доедавший яичницу.

— Я сказала, — ответила Большая Берта.

Смит сунул через стойку монетку и поспешно покинул закусочную.

Большая Берта взяла собаку за ошейник.

— Ты останешься здесь, со мной, — сказала она псу.

Я попытался вмешаться:

— Эта собака — единственный друг Фреда Смита.

— Ничем не могу помочь, — отвечала она. — Я люблю животных. Это очень хорошая собака, ее нельзя губить только из-за того, что кто-то испытывает одиночество. Раньше эта собака была полноценной. Может, она потеряла хозяина или ее украл человек, который не знает толка в собаках. Она утратила собственное достоинство — новый владелец, вероятно, бил ее вместо того, чтобы поговорить с ней. Сначала у нее возник небольшой страх, затем еще один, потом страх стал большим, и в конце концов боязнь сделалась ее привычкой.

— Теперь ее уже не излечишь от страха, — предостерег я, сам того не желая, заинтересовавшись этими рассуждениями. — Возьмите, к примеру, Фейна — пес будет теперь бояться его до конца своих дней.

Фейн захохотал. Он принадлежал к людям того типа, которые испытывают удовольствие, если человек или животное боится их. Большая Берта фыркнула на нас обоих.

— Много же вы понимаете! Разумеется, я не могу одними разговорами или наказаниями заставить пса преодолеть большой страх. Но я выведаю его маленькие страхи и устрою все так, чтобы он смог победить их, а уж с большими песик и сам потом справится.

Большая Берта завела пса за стойку и стала говорить с ним. Голос у нее был тихий, но властный. Пес время от времени скулил, как бы пытаясь ответить ей.

На следующей неделе я дважды видел пса, оба раза улепетывающим со всех ног. В первую из этих встреч я, по правде говоря, не заметил, чтобы Фейн бросал в него чем-нибудь. Во втором случае я увидел движение его руки, бросавшей камень. Когда Фейн зашел в закусочную Берты, он самодовольно смеялся. Я проследовал за ним.

— Фейн, — сказал я ему, — оставь кобеля в покое.

Он взглянул на меня враждебными, выражающими угрозу глазами.

— Разве это твоя забота? — поинтересовался он.

— Теперь будет моя.

— С чего бы это? — сказал Фейн. — Может, он братом тебе приходится?

От моего удара левой он увернулся, правой рукой лапая кобуру с пистолетом слева под мышкой. Тут мой правый кулак попал в цель. Фейн отлетел назад, наткнулся на табурет, ударился о стену и рухнул на пол. Когда он падал, его рука оторвалась от кобуры, и я увидел блеск вороненой стали.

У меня оружия не было — люди в пустыне нынче, как правило, уже не отягощают себя металлом. Мне оставался единственный выход — бросить, если успею, один из табуретов и, если повезет, блокировать пулю. Я схватил ближайший табурет.

— На сегодня хватит, — небрежно проговорила Большая Берта, перегнувшись через стойку. В руках у нее был сделанный из дробовика обрез, оба ствола которого целили Фейну прямехонько в живот. Тому пришлось опустить свой пистолет.

На место происшествия примчался Крайдер. Как и следовало ожидать, он принял сторону Фейна. Меня оштрафовали на 50 долларов и условно приговорили к месячному тюремному заключению — за нарушение общественного порядка, нападение и оскорбление действием.

Перед Бертой я извинился, объяснив ей, что терпеть не могу, когда люди издеваются над собаками. Она пожала своими широкими плечами.

— Пес сам должен уладить этот конфликт, — сказала она мне таким обыденным тоном, будто речь шла о воспитании подрастающего ребенка. — Если собака боится пинка, то всегда найдется какой-нибудь тип, который пнет ее. Человек-то ведь должен питать уважение к самому себе, чтобы его уважали другие. То же самое относится и к собакам.

Пес лежал у ее ног. Мне казалось, он понимает каждое произнесенное ею слово. Я сказал Берте об этом.

— Разумеется, понимает, — ответила Берта. — Это умный песик, только уж больно чувствительный, в этом и состоит его главная слабость. Но он обязательно излечится от своих страхов.

Пес порывисто подвизгивал ей.

— Как назвали его? — поинтересовался я.

— Рексом, — ответила она.

— Грозное имя. Назвали бы лучше Плаксой.

Берта нахмурилась.

— Если это, как я догадываюсь, — шутка, то совсем не смешная.

Прошло недели три, прежде чем я снова увидел Фейна и пса одновременно. Рядом со мной шагал Фред Смит, заискивающим тоном старавшийся реабилитировать себя в моих глазах. Говорил он слишком много и слишком быстро, и я не очень-то внимательно слушал его длинное разглагольствование о расстроенных нервах и здоровье.

Перед закусочной Берты Фред увидал пса и свистнул ему. Тот затрусил к нам через улицу; было совершенно ясно, что он рад Фреду.

Неожиданно возле его лап взметнулось облачко пыли от упавшего камня. Я посмотрел в сторону угла дома и увидел там Фейна, подбиравшего с земли другой камень.

Лицо у Фреда сделалось белым. Он испуганно переводил свой взгляд с меня на Фейна, с Фейна на собаку.

Я не забыл слова Берты о том, что пес сам должен урегулировать свой взаимоотношения с Фейном, но я не забыл также и некоторых обстоятельств последней своей беседы с этим субъектом, поэтому я без колебаний устремился к нему. У полиции мог появиться повод засадить меня в тюрьму, теперь уже не условно, так как у нас с Фейном намечался случай поговорить, и на этот раз у меня тоже кое-что имелось слева под мышкой, словом, я был готов к любым крайностям, на какие мог пойти Фейн.



Пес, однако, сам исчерпал этот инцидент.

Какую-то секунду мне казалось, что ему хочется задать стрекача, но затем он вдруг резко повернулся к своему обидчику, зарычал, и этот звук как бы утвердил его решимость; он стал приближаться к Фейну, и тот выронил камень, словно обжегшись им. Когда пес почувствовал, что Фейн испугался, он ринулся к нему.

Правая рука Фейна потянулась к кобуре за пистолетом. Собака припала на передние лапы, в ее глазах сверкал желтый огонь ненависти. Фейн обернулся через плечо, увидел распахнувшуюся дверь салуна и юркнул туда. В этот момент пес бросился на него, но дверь уже захлопнулась.

Я взглянул на Фреда Смита. У него на лице боролись противоречивые выражения гордости и стыда — гордости за пса, стыда за себя.

Мы с ним зашли в закусочную, и я рассказал об этом случае Берте.

Она спокойно восприняла мой рассказ.

— Он уже одолел свои маленькие страхи, — объяснила она, — и теперь готов расправиться с кое-какими из крупных. Скоро наш песик совсем выздоровеет.

Фред Смит навалился грудью на стойку. Он заговорил столь стремительно, что некоторые предложения слышались как одно.

— А со мной вы можете проделать то же самое? Можете вылечить меня от того, чем я болею? Я буду совсем, как собака. Я буду полностью повиноваться вам, стану делать все, как вы скажете. Я ничего не пожалею ради того, чтобы стать похожим на других людей вернуть собственное достоинство, а то у меня сейчас прямо кошмар какой-то, а не жизнь.

Большая Берта внимательно посмотрела на него.

— Вам понадобится какое-нибудь напоминание о том, что вас дрессируют, — ответила она ему, — какая-нибудь вещь, которая находилась бы при вас постоянно, — перчатка на правой руке, например, или что-нибудь в этом роде.

— На все согласен, — сказал Фред.

— Так ли это? — усомнилась она и задумчиво прищурилась.

Я вышел. Мне показалось, что наедине им легче будет разговаривать. Я подумал также, что материнский инстинкт Берты заставляет ее принимать слишком большое участие в этом, с позволения сказать, человеке, который до такой степени испорчен страхом, что готов уже бояться своей собственной тени.

Примерно через неделю до меня дошли первые слухи о собачьем ошейнике, который Фред Смит носит под фланелевой рубахой. Человек, сообщивший мне об ошейнике, сказал, что это — признак безумия.

Я ему ничего не ответил, но с Бертой поговорил.

— Не кажется ли вам, что вы немного хватили через край, заставив Смита носить ошейник? — спросил я у нее.

Она пожала своими массивными плечами.

— Должна же я была как-то сделать, чтобы он помнил о своей дрессировке больше, чем о себе? К перчатке рука быстро привыкает, а вот свыкнуться с ошейником человеку не так-то просто.

— Это убьет в нем чувство собственного достоинства.

— Которого у него нет, — возразила Берта.

— Люди начнут насмехаться над ним.

— Это будет постоянно напоминать ему о том, зачем он надел его. Прежде чем он излечится, ему непременно надо принять участие в потасовке.

— И получить немилосердную трепку.

— Разумеется, но после этого он перестанет бояться избиения. К тому же когда остальные поймут, что он не остановится перед тем, чтобы дать сдачу, они оставят свою привычку задевать его.

— Дрессировать собак вы, может быть, и мастерица, — сказал я Берте, — но с людьми такие штучки-дрючки до добра не доведут.

Она даже не сочла нужным возразить мне.

— Сегодня у нас хороший ростбиф, — сообщила она.

Я съел примерно половину своей порции, когда в закусочную вошел Фред Смит. Должно быть, перед этим он участвовал в драке, которая окончилась его безжалостным избиением: губы у него были расквашены, один глаз закрылся вовсе, другой сильно заплыл; рубашка была разорвана и вся в пыли, под носом виднелись следы запекшейся крови.

Большая Берта обратилась к нему так, словно не видела ничего необычного в его внешности:

— Сегодня у нас ростбиф.

— Дайте порцию, — прошепелявил он разбитыми губами.

Она подала ему тарелку. Было видно, что он возбужден сверх всякой меры — руки у него дрожали и вилка выбивала дробь о край тарелки.

— Пес готов вернуться, — сказала Берта.

— Вернуться?

— Да, вернуться к вам. Я выдрессировала его.

Смит выпил стакан воды большими глотками; поперхнувшись на последнем.

Меня за плечо тронул какой-то человек.

— Это вас зовут Дани?

Я утвердительно кивнул.

— Сэм Флинт послал меня спросить, не можете ли вы незамедлительно приехать на рудник. По очень важному делу.

Я оплатил по счету и вышел за этим человеком на пыльную улицу. Там нас ждала машина с включенным двигателем. Мы сели в нее, и мой сопровождающий резко перевел рычаг скоростей. Я заметил, что несколько других автомобилей в большой спешке тоже покинули свои стоянки.

— Что стряслось? — спросил я у человека за рулем.

— Снова ограбление машины с зарплатой.

— Бандиты захватили деньги?

— Да, и в придачу отправили на тот свет Эда Манса.

Больше мой спутник ничего не говорил, я тоже. Подробности могут обождать — Сэм Флинт, главный администратор рудника, возможно, захочет рассказать их мне по-своему. Раньше, в молодые годы, это был прекрасный боец, теперь же он старел себе потихонечку, но все еще мог скакать верхом и управляться с оружием.

Когда я вошел в контору рудника, Флинт мерил шагами настланные из неструганых досок полы.

— Данн, я слышал, что ты воевал со скотокрадами где-то в Нью-Мексико?

— Да, участвовал в нескольких операциях.

— Говорят, ты умеешь читать следы?

— Приходилось.

— Хорошо. Руководство рудника нанимает тебя в качестве частного следователя. Жду от тебя результатов. Кроме того, нами объявлена награда в две тысячи долларов тому, кто арестует и докажет виновность человека, совершившего это преступление.

— Какое преступление?

— Убийство, ограбление. Угробили Эда Манса. Сейчас я выезжаю на место происшествия. Есть у тебя оружие?

— Лишнее не повредит.

Флинт выдал мне винтовку винчестер и допотопный кольт простого действия, из тех, которые перед каждым выстрелом требуют ручного взведения курка. Этот револьвер стреляет пулями, причиняющими человеку страшные раны.

— Пошли, — сказал он.

Горы под послеполуденным солнцем отбрасывали косы пурпурные тени. В разгар лета здесь светло до сравнительно поздних часов. Затих жаркий ветер. Линии горизонта уже застыли в неподвижности, закончив свою знойную полуденную пляску.

Сначала мы тряслись по асфальтовой «гребенке» шоссе, затей свернули на извилистую грунтовую дорогу, ведущую к автостраде на Лас-Вегас. Проехав миль пять-шесть, мы увидели кучку людей, пару автомашин и распростертую на земле фигуру человека, лицо которого было накрыто одеялом. Вид покойника никогда не радует глаз, а если человека застрелили в пустыне в жаркий день, он представляет собой зрелище, которое впечатлительным людям абсолютно противопоказано. Кровь, там, где она просочилась из ран не на песок, а на небольшие камни, запеклась под жарким солнцем и превратилась из алой в черную. Вокруг, злобно жужжа, носились мухи, они облепили одеяло сплошной кишащей массой.

Сэм Флинт подошел к безжизненному телу, Ник Крайдер стащил одеяло с трупа.

— Он оказал яростное сопротивление, — сказал Крайдер, хотя это было ясно и без его слов. Песок вокруг испещряли многочисленные следы ног, некоторые вмятины были глубже остальных. На лице Манса виднелись ссадины, полученные до того, как пуля разнесла ему череп. На теле убитого имелись еще два пулевых ранения, одно в плечо, другое в живот чуть повыше пряжки поясного ремня. Пистолет, которым Манс был вооружен, исчез.

Сэм Флинт читал следы на песке, словно это были слова, напечатанные на листе бумаги.

— Бандит-одиночка, — заговорил он. — Перегородил своей машиной дорогу и, угрожая пистолетом, заставил Манса выключить мотор и выйти из кабины. Затем он обезоружил Манса и протянул руку за сумкой с деньгами. Тут Манс схватился с ним. Бандит, действуя пистолетом, как дубинкой, ударил Манса по лицу, потом выстрелил ему в плечо, но тот не сдавался. Следующим выстрелом он был ранен в живот и упал на спину. Выстрел, который разнес ему череп, был сделан уже после падения.

Ник Крайдер кивал головой, соглашаясь со сказанным:

— По-моему, так оно все и было.

Сэм Флинт пристально посмотрел полицейскому в глаза.

— Седой Данн будет вести частное расследование этого случая. Администрацией рудника объявлена награда в две тысячи долларов.

Ник Крайдер сдвинул шляпу на затылок. Заходящее солнце высвечивало на загорелой коже его лица крошечные хребты и долины.

— Выходит, я не пользуюсь у вас полным доверием? — спросил он резким вызывающим тоном.

Глядя ему прямо в глаза, Флинт ответил:

— Нет, не пользуешься.

Крайдер обернулся ко мне.

— Хорошо, но тебе я должен сказать кое-что. Ты и прежде недружелюбно относился к нам, Данн. Поэтому можешь заниматься всем чем угодно, но делать аресты и преследовать преступника ты не имеешь права, это входит в мои служебные обязанности. Кроме того, у тебя нет разрешения носить оружие, если я не назначу тебя своим помощником.

Он шагнул ко мне, но я жестом остановил его.

— Раз уж ты такой формалист, — сказал я, — вот тебе мой ответ: по закону я имею право носить оружие, уходя на охоту или возвращаясь с нее.

— К тебе это не имеет никакого отношения. Нечего из себя изображать чиновника по особым поручениям, не имея на то никаких законных полномочий.

Я рассмеялся ему в лицо.

— Я отправляюсь на охоту. Только что вышел поохотиться.

В течение примерно минуты Крайдер раздумывал, как ему поступить, затем он обратился к Флинту:

— Хорошо! Не вздумайте только вмешиваться в мои действия. Преступник мне уже известен. Это Фред Смит. Он приехал сюда из Лос-Анджелеса, где разыскивается полицией. На самом деле его зовут Фред Гейтс, и он обвиняется в подлоге и растрате. Я наблюдаю за ним, и он это знает. Сегодня многие видели, что у него все лицо в синяках, значит, убийство и ограбление — это дело его рук. Я первый говорю вам об этом, стало быть, я имею право на награду, объявленную за поимку преступника.

Флинт откинул свои белые кудри с покрытого испариной лба.

— Арестуй и докажи виновность преступника, тогда и получишь награду.

Я осмотрел следы. Вокруг пулевых ранений в плечо и голову убитого имелись следы порохового ожога. Вокруг раны в живот следов сгоревшего пороха заметно не было, тут пуля вошла в тело под углом, а не в результате выстрела в упор.

Я отошел от дороги, высматривая в пустыне подтверждение своей догадки. Солнце уже скрылось из виду. На фоне вечернего неба вырисовывался зубчатый силуэт гор Фьюнерал-Маунтинс. Пустыней овладела безветренная тишина.

— Что ты там делаешь? — крикнул мне Крайдер.

— Прогуливаюсь, — прокричал я в ответ.

— Иди сюда, поможешь грузить тело в машину.

Я сделал вид, что не слышу его. После захода солнца здесь быстро темнеет, а мне нужно было кое-что найти.

Манса погрузили, и машина тронулась в путь прежде, чем я обнаружил то, что искал. За небольшой купой колючих кустарников находилось место, где кто-то недавно лежал, вытянувшись во весь рост. Когда я осматривал след, оставленный лежащим человеком, в глаза мне бросился блестящий латунный цилиндрик — выброшенная затвором винтовки стреляная гильза. Я поднес ее к лицу — она пахла недавно сгоревшим порохом.

Мне удалось проследить путь этого человека от самой дороги: он вылез из машины, использованной потом при ограблении, пошел наискосок по пустыне и спрятался за кустами.

Сэм Флинт приблизился к тому участку дороги, куда привели меня следы неизвестного.

— Нашел что-нибудь?

— Да. Их было двое, — я показал ему следы. — Когда Манса остановили, он видел перед собой только одного. Другой притаился в засаде. Мане выбрал удобный момент и схватился врукопашную с человеком, угрожавшим ему пистолетом. Он сорвал с него маску. Тогда сидевший в засаде выстрелил из винтовки, ранив Манса в живот. Другому бандиту удалось ранить беднягу в плечо. После этих двух выстрелов смертельно раненный Манс упал на спину. Третий выстрел был сделан по той причине, что Манс умирал недостаточно быстро. Бандитам необходимо было добить его — он видел лицо человека, остановившего его машину и потребовавшего деньги. Манс сорвал с него маску — у него на пальцах содрана бечевкой кожа. Он здорово, должно быть, рванул эту маску.

Сэм Флинт потер ладонью подбородок. Его глаза пристально смотрели на меня сквозь густеющие сумерки.

— Кто бы это мог быть?

— Нутром чувствую, что стоит взглянуть на Хэрри Фейна, — сказал я, — нет ли у него на затылочной части головы, возле шеи, рубца, оставленного бечевкой, когда Манс срывал маску.

— А кто находился в засаде?

Я пожал плечами, но мы оба посмотрели в сторону Ника Крайдера.

Вернувшись в город, я разыскал Большую Берту.

— Вы не знаете, с кем подрался Фред Смит?

— Он мне не докладывал.

— Куда он направился от вас?

— Не знаю. Он не доел ростбиф, забрал собаку и побил ее. Должно быть, у него аппетит от возбуждения пропал.

Я пристально посмотрел на нее, ожидая, когда она поднимет на меня глаза, но не дождался.

— Вы не слышали, никто не говорил об ограблении и убийстве перед его уходом? — спросил я.

Несколько мгновений она продолжала смотреть на пол, потом наконец взглянула мне в глаза.

— Вы с ума сошли! — яростно выпалила она, но слова эти были лишены убежденности, чувствовалось, что она испытывает сомнение.

Я пошел по тропинке, которая проходила за рудником к хижине Фреда Смита. Стало совсем темно, если не считать света звезд и серпа молодого месяца, который не достиг еще первой своей четверти.

Сначала у меня под ногами хрустел гравий, потом я пошел по песку, издававшему негромкие, похожие на шепот звуки. Горы передо мной сдвигались все ближе, и вот я очутился в небольшой долине, переходящей в узкий каньон. В хижине горел свет, в окнах я видел движущиеся тени людей.

В хижине находились пятеро: Крайдер, Фейн и трое их дружков. Крайдер держал в руках черную сумку, забрызганную чем-то красным и пустую. Он выставил ее перед собой и показывал остальным красные пятна на ней. Фреда Смита в хижине не было.

Я повернулся, собираясь идти обратно, но тут услышал, что разговор зашел о линчевании. Послышались ругательства и угрозы.

Я понял, что Смит не пошел по тропинке домой, а поднялся из долины в горы. Тогда, обогнув хижину, я направился к горам, ступая по устилающему долину ползучему песку.

Бесплодная эта долина окружена горами, склоны которых покрыты разнообразно окрашенными вулканическими породами. То тут, то там торчат, пучки полыни или колючий кустарник, иногда можно встретить чахлый кактус. Луна стояла низко, звезды давали немного света. Небо казалось перегороженным стеной молчаливых гор.

Через некоторое время я увидел, как темноту позади меня прорезал луч фонарика. Началась погоня. Двое совершивших преступление приготовились свалить все подозрения на ни в чем не повинного человека. Вое планировалось так, чтобы он не успел доказать свою невиновность. У меня был единственный шанс помочь ему — находиться между преследователями и намеченной ими жертвой.

Разумеется, никакими доказательствами виновности Фейна и Крайдера я не располагал. Мне лишь было ясно как божий день, что в ограблении участвовали двое и что Манса убили только потому, что он видел одного преступника в лицо, без маски.

Подойдя к тому месту, где между склонами гор начинался узкий каньон, я свистнул, давая знать о своем приходе.

— Смит! — позвал я. — Эй, Фред Смит! Это я, Седой Данн!

Но не было ни ответа, ни отзвука — пустыня поглощает эхо. Позади уже слышались шаги. Участники погони, освещая себе путь фонариками, быстро приближались ко мне.

Я знал, что если они заметят меня, то не раздумывая начнут стрельбу. Еще раз негромко позвав Смита и снова не дождавшись ответа, я подтянулся на руках, забрался на уступ в склоне каньона, улегся на пласт породы, который еще сохранял дневное тепло, и стал ждать.

Моих следов они не видели — шли, что называется, вслепую. Подойдя к склонам каньона, они разделились на две группы. Хэрри Фейн и Ник Крайдер стали подниматься на тот склон, где находился я. Послышался их разговор.

— Надо остерегаться Седого Данна, — это был голос Фейна.

— Он не осмелится ничего затевать, — сказал Крайдер.

Фейн насмешливо фыркнул:

— Много же ты знаешь! Он не терял времени даром, разнюхивая следы, и обнаружил место, где кто-то лежал за кустами и откуда стреляли в Манса.

— С чего ты взял?

— Сэм Флинт рассказал об этом кое-кому.

— Постой-ка, тут надо немного пораскинуть мозгами, — сказал Крайдер. — Это усложняет все дело.

— А я тебе что говорю?

Они сделали остановку, во время которой Фейн, не переставая, говорил, а Крайдер, раздумывая, молчал.

— Надо действовать очень осторожно, — заканчивал свою мысль Фейн. — Флинт сказал, будто Седой Данн знает о том, что Манс сорвал маску, и…

Послышался стук скатывающегося камня.

— На том уступе кто-то есть! — завопил Крайдер и прыгнул вперед. Раздался лай собаки. Крайдер направил фонарик вверх, на темнеющий склон. Какие-то мгновения луч шарил по склону каньона, затем высветил зеленые глаза собаки. Луч слегка переместился, и рядом с собакой из темноты возник Фред Смит.

— Я слышал ваш разговор, — сказал он. — Это вы убили Манса.

Я ущипнул себя: не сплю я? Неужто этот человек, покинувший укрытие и шедший прямо на двух вооруженных убийц, которые ради своего спасения должны его уничтожить, и в самом деле Фред Смит?

Не останавливаясь, он приближался к ним. Крайдер выстрелил, и пуля высекла искры из камня в нескольких дюймах от Смита, который, желая уклониться от неизбежной пули, оступился и упал, покатившись по склону вниз. Пес прыгнул вперед, сверкая оскалом желтых зубов.

Когда выстрелил Фейн, я решился вмешаться в происходящее и пальнул по фонарику. Попасть в него я не попал, но ответный огонь заставил преступников искать укрытия.

В этот момент пес настиг Фейна. Стремясь вонзить в его горло зубы, он в прыжке с такой силой ударился о грудь своего противника, что оба, и человек, и собака, с глухим стуком упали на землю.

Фред Смит, низко пригнувшись, словно игрок в американский футбол, бежал по прямой на Ника Крайдера, а тот тщательно прицеливался — он не собирался промахнуться на этот раз.

Мне очень не хотелось опять вмешиваться, но, видя, что Фред Смит бежит явно навстречу смерти, я навел револьвер точно Крайдеру в бедро, высвеченное лучом фонарика, и выстрелил. Моя пуля опрокинула его в тот момент, когда Фред Смит готов был схватиться с ним.

На крики прибежали остальные участники погони. Я поднялся на уступе во весь рост и не давал им приблизиться. Внизу, в каньоне, Смит и пес продолжали схватку. Все было кончено через несколько секунд, и, надо сказать, это были тяжкие секунды. Дружки Крайдера вели себя враждебно по отношению к нам, но я держал в каждой руке по револьверу, и мы все вместе пошли назад, в город.

Крайдера пришлось нести, Фейн же не столько пострадал, сколько был перепуган. Когда собака прыгнула на него, он успел выставить перед лицом руки, и пес довольно сильно изжевал их.

После того, как мы прибыли в город, нам оставалось проделать сущие пустяки. Деньги, которые были отняты у Манса, мы нашли зарытыми возле дома Крайдера. Он и подбросил сумку из-под денег Смиту. Фейн, давая показания, постарался всю тяжесть вины свалить на Крайдера.

Но тому удалось доказать, что это он, Крайдер, находился за кустами в засаде и что именно Фейн произвел фатальный выстрел — тот, который раздробил Маису череп, — и все из-за того, что Манс увидел лицо Фейна, сорвав с него маску.

Когда всеобщее возбуждение улеглось, стало ясно, что Фред Смит оказался чем-то вроде героя. Сэм Флинт удвоил денежную награду и поровну разделил ее между Фредом и мной. Я вспомнил слова Крайдера о том, что Смит вовсе не Смит, а Фред Гейтс, разыскиваемый полицией Лос-Анджелеса, но не стал никому ничего говорить. Меня нанимали ловить бандитов. Пусть Флинт сообщает, кому нужно, если захочет.

На следующий день ближе к вечеру Фред Смит скрылся. Он словно бы испарился из города, одновременно с ним исчезли Большая Берта и пес. Никто не знал, когда именно и куда они скрылись.

…Больше двух месяцев я ничего не слышал о них, потом вдруг получил по почте номер газеты «Лос-Анджелес таймс», снабженный пометками. Статья, обведенная карандашом, была довольно короткой.

На первый взгляд в ней не содержалось ничего особо интересного, это был репортаж о суде над тремя директорами одной корпорации. Они были осуждены за растрату, подделку финансовых документов и подлог. В статье сообщалось, что сначала эти деятели всю вину свалили на помощника управляющего, тот ударился в панику и скрылся из города, хотя и не был ни в чем виновен. Он просто испугался, что суд не поверит его показаниям и станет на сторону директоров. Затем он все-таки вернулся, пересилив страх перед выдвинутыми против него обвинениями и клеветой, потребовал дополнительного расследования и боролся до победного конца — ему удалось найти свидетельства, разоблачающие сговор его противников.

Помощника управляющего звали Фред Гейтс. В статье говорилось, что после своего внезапного исчезновения из Лос-Анджелеса он скрывался под именем Фреда Смита.

Сюда они так и не вернулись. По-прежнему пустует хижина покойного старателя. Гонимый ветром песок бьется о ее некрашеные стены и что-то тихонечко нашептывает. Временами может показаться, будто ветхое жилище и сыпучий песок переговариваются, шепотом рассказывая друг другу носящиеся по пустыне слухи.

Не раз я прислушивался к этому шепоту, и порой мне представлялось, что старая хижина рассказывает кочующим пескам о том человеке, который одолел свои маленькие страхи, а затем не побоялся схватиться и с большими.

Владимир Короткевич
ОДУВАНЧИК У КРОМКИ ВОДЫ


Эссе

Перевод с белорусского Валентины Щедриной

Худ. И. Гансовская


Есть у великого художника Н. К. Чюрлениса картина «Покой». Апология равновесия. Большой световой океан настолько тих и спокоен, что у самой кромки воды успел побелеть и не осыпаться одуванчик.

Покой давно. Пророс одуванчик, стал маленьким золотым солнышком, затем — опушился, потом — рассеет свой род по лику земному.

Не знаю, как у других, а у меня эта картина вызывает единственную мысль: насколько же я сильный. Как я все могу. Захочу — топором тысячелетний дуб свалю. Захочу — раскрошу огромный, как дом, валун. Захочу — по бревнышку, по камешку разнесу древнюю крепость. Десятки тысяч рук возводили пирамиду Хеопса. А у меня две руки и (пока по ним не ударили) шар-баба, динамит, мелинит и еще всякая чертовщина. И — взрывной силы бумага от какого-нибудь… гм! …геодезиста, что шоссе должно пройти как раз через такой-то и такой-то храм или иной памятник культуры, открытый карьер лежит как раз под корнями дубового гая, который помнит времена Шекспира или даже Цезаря.

Бумагу, как дышло, можно повернуть, куда хочешь. На месте реликтового леса построить профилакторий (мой!) или крематорий (мой!), как будто рядом нет другого места. Как будто потомки, если они захотят (а я к тому времени буду уже беззащитен), не снесут все это, чтобы здесь же построить свое, уничтожают нашу память, чтобы кто-то потом уничтожил память о них.

Выход, по-видимому, один: перестать гордиться своей силой (на твою силу всегда найдется другая), перестать видеть соперника в твоем предке, чтобы потомки не видели соперника в тебе.

Диалектика в том, что для хорошего — если это сделано хорошо — всегда найдется место. Рядом со старым и новым. Диалектика в том, что одуванчик на кромке воды, конечно, беззащитен.

А ты на кромке жизни?

Суть в том, что ты стал слишком сильным. Я вот так однажды толкнул просто ладонью дерево. Да, видимо, попал в какую-то там «амплитуду», и оно упало. А на нем было несколько гнезд! И птицы над этими скорлупками голосили весьма «сильно и слезно».

Мне была забава, а им… Этому есть живые свидетели. Но самый неумолимый — моя память и моя совесть.

Ты достиг таких немыслимых возможностей, что страшно представить. Ты действительно (по праву или без права) — «царь природы» (ох, как мне хочется при одном слове «царь» взяться за мою добрую дубину, вырезанную в пуще!). Ты всемогущ. И именно потому, что ты всемогущ, особенно теперь, усвой первый принцип культуры: умей ограничивать себя. Даже если это в чем-то тебе лично повредит.

Не греби руками, лопатой — лучше отдай. Будешь богаче Креза, ибо приобретешь равновесие в этом мире, который тебя создал и который ты должен, как можешь, отблагодарить.

Это весьма простое кредо: живи в полном равновесии с природой, матерью твоей, перестань, наконец, видеть в ней врага, с которым нужно непрестанно воевать, отстаивая право на существование.

Она на твое право существовать руку не заносит. Если ты, конечно, умный и нежный друг. А если ты умеешь быть хорошим другом, умеешь любить, а значит, и быть любимым, научись осторожности, максимальной бережливости в своей любви.

Вот рубят лес, оголены склоны оврагов, плывет оглушенная рыба, хлещет в реку вода из сточной трубы, завод коптит дымом небо. Э, милый, да ты насильник! Там, где можно меры принять, ты творишь злодейство худшее, нежели убийство.

Глядите, вот овраги, карьеры, свалки!

У нас столько еще пустых, когда-то предками фактически опустошенных земель. Так, может, поначалу надо восстанавливать их? Научиться брать сполна из того, что у нас есть?

Едва не самый большой человеческий грех — скупость! И та же самая скупость — одно из наибольших человеческих достоинств, если речь идет о кармане общества. Не «мой рубль», а «мой, твой, его». Берите из того, что есть. Не отнимайте лишнее у лесов, лугов, у животных и птиц, там живущих.

Знаю, что все эти ламентации (а по-нашему, попросту — вопли) могут не дойти по адресу. И потому давайте просто обратимся к вашему здравому смыслу, к тому, что вы не просто «хозяйственники». Это вас назначили — это вас и снять могут. Но никто (и в первую очередь ваша совесть) не снимет вас с должности мужей, отцов, товарищей. Это ваша пожизненная (и даже посмертная) должность. Пока можете — служите ей.

Служите Припяти, Днепру, Горыни, Браславщине — вечерней пыли на дорогах, по которым вечно ступать босым человеческим ногам! Вы и ваши внуки живете для этого. Человек запрограммирован для свежей воды, омытой дождем зелени, чистого воздуха. И потому, если мы даже в самых мелочах увечим единственную, раз и навсегда нам данную биосферу, мы увечим самих себя.

Могут спросить: «А чего ты кричишь, человек, если это и так всем известно?» Да, «всем известно». Но существует на свете такая вещь, как человеческое легкомыслие.

Отравленная химией пчела, разбитая кем-то о камень бутылка — и вот дети твои не побегут босыми по траве, не закалятся, заболеют пневмонией, не получат во время болезни ложки полноценного меда. Преувеличение? Глупость? Не такая уж и глупость, если подумать.

…Сколько же нас еще, «легкомысленных»?! Тех, кто говорит про «синие черточки, испестрившие карту», про болота, которые уже надо защищать. Потому что снижается уровень грунтовых вод, кое-где пересушиваются земли (и — парадокс! — лютует паводок), исчезают места, где рождались облака, в некоторых городах уже ощущается нехватка воды как следствие того, что ты провел в ненужном месте канал или срубил дерево над криницей, исчезла речка, где ты плавал ребенком, как Кутеянка под Оршей.

А моральный урон?

Шли мы как-то во время свадьбы приятеля над Волмой. Ночная река пахла рыбой, звезды горели в водах и на берегу. Это были светлячки… И вот недавно я попал туда и увидел прямой, как стрела, канал, в котором нет места даже для пескаря.

Сын приятеля не увидит уже того, что видели в ту ночь мы. Пескари в этом канале не будут покусывать его за пальцы на ногах, когда он будет удить, стоя в воде. Он просто не полезет туда удить. И может, в нем именно поэтому умер поэт, и люди остались обворованными. Преувеличение? Одуванчик на кромке воды? Возможно. А может, и нет?

«Легко тебе говорить такое, если тебе не нужно заботиться о…» Ну, во-первых, мне всегда приходилось об этом заботиться. И не только о себе лично.

Дело в том, что человеку конечно же нужно есть и пить. Только ему не нужно брать там, где потом невозможно будет отдать. Необходимо разобраться, есть ли «до конца вредные животные», «пустые» рыбы, есть ли вообще на Земле никому не нужные сорняки. Нужно быть очень внимательным (это трудно, но необходимо). И просто добрым.

А то ты добрый в химхозе или в шахте: у тебя в руках взрывчатые вещества, ты следишь, чтобы твои люди не подорвались. А то, что частью «взрывчатки», которой взрывают кустарники, те же люди «подорвали» рыбу в реке, — на это тебе наплевать. Уплатил за охотничий билет — и все. А где такие животные, как тур, болотная рысь, черный заяц? На гербе какого-либо города? Разве что на гербе…

Скромно одетая женщина (а ударил вдруг сильный мороз) несла по улице Орши огромный марлевый узел, из которого во все стороны торчало что-то острое, фиолетового цвета.

— Что это, тетенька?

— А… Я, знаете ли, уборщица… в школе… Скворцы… Мороз… Так дети их штук триста подобрали и отогревали в классе. А там — не можно… А они еще напились чернил — даже клювы посинели… Вот и несу третий узел домой…

Видимо, нужно кое-кому брать пример с этой уборщицы. И если уж ставить памятник «часовым природы», то я поставил бы на пьедестале рядом с Лютером Бербанком эту бабулю с узлом.

Не будем бояться слов «спасение природы». Что не направлено на уничтожение природы, то идет на ее спасение. Дело, видите ли, вовсе не в едином государственном органе охраны (хотя и хорошо, что таковой имеется). Дело во всех людях, в их трепетном: отношении к живому на ладони. Дело в бабуле-«орнитологе», дело в общественных инспекторах по охране природы, которые мерзнут где-то на берегу старицы, чтобы не позволить никому преждевременно выстрелить по выводку уток, когда «хлопунцы» еще не поднялись «на крыло». Я не против азарта (сам мог прыгнуть за подстреленной уткой в трясину вместо собаки), но с возрастом понимаешь все больше, что и по тебе судьба может пальнуть, что самый лучший азарт — это быть в школьном лесничестве где-то под Цырином, переносить на новое место муравейники под Оршей, прививать ученикам в школе любовь к пуще, чтобы из них не выросли хищники, подкармливать оленей в Беловеже, воспитывать зорких и добрых егерей. Что там слава какого-то зверобоя Буффало Билла, который уничтожил несколько тысяч бизонов! Ты сделай так, чтобы на месте одного лося, одного бобра — стало три. Ты молод и славолюбив — вот она, твоя слава: сажать сады на полесских песках (из-за какого-то неуча выпущенных некогда на волю), беречь парки в Несвиже, Великом Можейкове, Константинове.

Ведь история каждого народа есть история постепенного познания им своей родины, освоения и украшения ее, осмысления самого себя как человека на этой Земле.

Сохнет в городе хвойный парк. Бывает, как, скажем, под Круглицами, туристы захламляют леса. Остановись и подумай: твои корявые руки лучше монтируются не с топорищем, ас пушистой хвоей молодых сосенок. И учти: сосна сохнет от шума, от клаксонов, она не любит крика больше, чем ты. Так почему же близкие берегут тебя, а ее — нет? Дай покой одуванчику на кромке воды ты, одуванчик.

…Странные овраги километрах в пяти на юг от Карелич. Прямо какой-то белорусский Дагестан. А ты не примирись с этим. Уничтожь эрозию, эту проказу земли. Посади там вербы (просто вбей в землю вербовый кол) и тополя — пусть держат корнями эту землю.

Или огромное водное наше богатство. «Страна двадцати одной тысячи рек и одиннадцати тысяч озер».

Звучит? Еще как звучит! Особенно если припоминаешь каждую речку и каждое озеро «в лицо». Великий Неман, праотец Днепр и его жены — Припять и Березина (он — язычник, ему можно), светлая сестрица Двина. И по всей Белоруссии слезины озер.

Только не каждая вода — вода. Вода тогда вода, криница и колыбель жизни, когда она чистая. И тут каждому необходимо помнить, что никакие титанические усилия гидрохимических лабораторий, следящих за этой прозрачной чистотой, никакие старания инженеров, скажем того же Новополоцка, по строительству очистных сооружений и устройств (чтобы ниже нефтеперерабатывающего завода в чистейшей воде плескалась вечерами рыба), никакие водные системы (чтобы ликвидировать жестковатый водный баланс некоторых городов) не помогут, если каждый человек не перестанет загрязнять ручьи и криницы, превращать даже самую маленькую речушку в приемник сточных вод.

Никакие лесоводы, ботаники, зоологи и охотоведы, никакие школьные лесничества не помогут, если каждый турист, курортник, грибник, охотник распояшется в нашем лесу, словно пьяный вандал в захваченном Риме. А наш лес — не древний город, отданный солдатне на глум и разграбление.

Он наш храм, наша гордость и, при случае, наше спасение, как это было в войну. А если он храм и спаситель, то и веди себя, как в храме или в доме спасителя.

Однако вернемся на свое болото. Болото — «проклятие», болото — «чума этой земли». Но вспомним лишь то, что большинство наших крупных рек (а сколько малых?) берет начало в так называемых «верховых» болотах. И если их осушают, мелеют реки, сохнут малые речушки и окрестные колодцы, снижается урожай. Потому что болото — резервуар воды на лето, болото — мать облаков и убийца засухи. Один Полесский, один Березинский заповедник погоды не сделают. А болотные камыши могут во многом заменить дерево при производстве дефицитной бумаги. А клюква, собранная с одного гектара болота, в два раза дороже древесины с гектара зрелого, мачтового бора.

Однако что я все о выгоде да выгоде? А закат, догорающий над болотом, а звон кос в косовицу, а вечерние танцы журавлей на болоте? Глядите, скольким животным, птицам и растениям дает жизнь и пристанище это «проклятие»!

Без еды, под наблюдением врача можно жить месяц, без воды — пару дней, без воздуха… Да что там, без него мы не только задохнулись бы, но и замерзли б, умерли от радиации. И вот мы, радуясь «фабрикам дымным», забыли, что уже в этом воздухе и пыль, и пепел от угля и сланцев, и сероводород, и окислы азота. За год на Земле в воздух попадает полтора миллиона тонн пыли только от цементных заводов! А автомобильные выхлопы, а лесные пожары…

Конечно, ты не в состоянии вести борьбу с загрязнением один. Это дело государства: устанавливать аппараты для улавливания пепла, цементной и иной пыли, переводить предприятия на газовое топливо, электрифицировать дороги и дома, делать циклонные топки. Твое дело — подать сигнал, если где-то что-то не в порядке.

Однако существует род деятельности, где ты и один в поле воин. Пусть каждый посадит и вырастит хотя бы одно деревце в год — и вот на борьбу с «дымами» выйдет только в Минске миллион, а по всей Белоруссии — девять миллионов активных зеленых воинов. Воинов, которым мы обязаны тем, что минский, гродненский, гомельский воздух все же чист! Каждый год обеспечь этому зеленому легиону подкрепление — и он одолеет все. Не будь врагом братнему войску, которое вышло защищать твои легкие, твою жизнь.

Совсем мало: только одно деревце за себя, одно за своего престарелого деда и одно — за свое еще несмышленое дитя. И ты обеспечишь деду более здоровую старость, сыну — нормальное развитие, себе — более долгую жизнь. А ее вторично тебе не дадут, на этот счет не сомневайся.

Воюй, где можешь. Потому что это единственная война, которую стоит вести. Сажай деревья у водоемов, не разрешай без надобности валить ни одного дерева, поднимай голос за увеличение срока запрета весеннего лова рыбы, за целесообразность промыслового лова только в конце лета, чтобы успела отнереститься и окрепнуть ценная рыба.

И жалей голосистых пернатых братьев своих, брат «двуногий и без перьев» (по меткому определению Платона). Потому что летом и осенью небо над полями и лесами звенит от пения крыльев.

Наши охотники далеки от того, чтобы, скажем, стрелять щ дрозда, аиста, скворца, чайку, но водоплавающей, боровой, степной дичи куда хуже. Вряд ли в Белоруссии нашелся бы охотник азартнее меня. Пожалуй, не было такого зверя или птицы, на которых бы я не ходил. И вот лет пятнадцать назад, наблюдая за мелиорацией, вырубкой кустарников, лесными пожарами, разгулом браконьеров, я всерьез задумался и решил: ни у кого и никогда я не отниму выстрелом жизни, разве что у бешеного волка. Теперь я «охочусь» глазами, с фотоаппаратом или с ножом в лукошке на грибной «тихой охоте» и живу куда интереснее и, главное, с чистой совестью. Звери и птицы по-прежнему вокруг меня, но они живые. И поверьте, куда интереснее видеть токование тетеревов, чем ворваться на ток злым роком, дробью и кровью.

Нужно, чтобы во всех лесных хозяйствах, а не только в некоторых не рубили дуплистых деревьев (это чья-то возможная квартира), не жгли на болотах траву (это чье-то укрытие), не пасли в лесу скот (это чей-то уничтоженный «хлеб»), ограничивали сбор грибов и ягод (их ешь не только ты, и для тебя они — одно из лакомств, а для зверя — жизненная необходимость).

Да, все это и лично в твоих руках. Корми птиц зимой, создавай им «галечники», чтобы могли «купаться». Даже «никому не нужные» мухоморы не сбивай ногами, потому что звери едят их перед зимой, чтобы выгнать паразитов и легче пережить голодную стужу. Даже рябину под своими окнами не собирай до последней ягоды — пусть немного съедят или стряхнут на землю птицы, которым она, возможно, будет спасением зимой.

Есть, конечно, в природе и такое, что уничтожают даже буддисты, которым запрещено всякое убийство вообще. Все эти кольчатые шелкопряды, сосновые клопы, бабочки-монахини, яблоневые моли и так далее. Так вот, если ты уж живешь по принципу «размахнись, рука», то размахнись этой рукой на них. А их, кстати, не так уж и много среди тех, что жизнью своей дарят нам пользу и красоту. И очень осторожно прибегай к химикатам, даже в своем саду.

Не разрушай муравейник — это хорошая форма чужой жизни. И, главное, не живи в этом мире интересами лишь своего ведомства. Твое ведомство — весь мир вокруг тебя. «Все во мне, и я во всем!»

Не вреди старому парку в твоей деревне, даже если он не под охраной государства (таких мало), не вреди живому — м ожешь нанести непоправимый ущерб. Последний зубр был убит в Англии в XII столетии; в Швеции — в XVI, а вообще уцелел в мире лишь благодаря тем зубрам, которые когда-то были вывезены из Беловежи.

Ну ладно, зубр спасен. И многие еще звери, птицы, насекомые. Спохватился человек. А вообще-то, и ныне еще около шестисот видов зверей и птиц на пути к вымиранию. Устроило человечество этакий зверино-птичий «геноцид», вместо того чтобы подкармливать, лечить, создавать новые места для жилья: извечную, но и исправленную, разумно направленную гармонию жизни.

Убивать, как я это давно понял, — некрасивая и паскудная штука. И никогда на охоте мне не было так легко и радостно, как, скажем, на отлове бобров для переселения их в новые водоемы. Как он, выпущенный, еще не верит свободе, как жадно, долго, радостно барахтается, плавает, ныряет (шуточки — сутки не мылся!), моет шубу, не обращая внимания на близость людей и собак! И как он потом спокойно плывет куда-то в тихие воды, к закату, в поблекшую ленту вечерней зари…

Смывает вечерней водой и покоем свои «бобровые слезы».

В такие минуты с гордостью ощущаешь, что ты — человек, созданный природой и равный ей. Счастливые, незабываемые мгновенья!

И как созвучны здесь слова поэта:

Я стал доступен утешенью;
За что на бога мне роптать,
Когда хоть одному творенью
Я мог свободу даровать!

…Вот так. Сбереги росную паутину в осеннем просветленном лесу, дай старому дубу начать следующее столетие, помоги зверю, который с таким мужеством, сквозь века, продолжает свой род в борьбе с врагами, самым сильным из которых еще вчера был ты. Защити от ветра слабенький и сильный одуванчик на кромке воды.

Мир всему живому на этой чистой земле под вечной радугой в этом чистом и вечном небе.

Маргарита Ногтева
КРАСКИ ИСПАНСКОЙ ЗЕМЛИ


Очерк

Худ. А. Кретов-Даждь.

Фото подобраны автором


Снежные пики Пиренеев оказались наконец позади, и наш самолет пошел на снижение. В иллюминатор хорошо было видно, как по змеящимся автострадам, словно заводные игрушки, мчатся машины. Красное предзакатное солнце казалось огромным надувным шаром, привязанным к рыжим холмам плоскогорья. Я вспомнила, что испанская земля красная… Как это — вспомнила? Разве я была здесь когда-нибудь?

Я собиралась в Испанию сорок лет, с того самого ясного солнечного дня, когда в довоенном подмосковном лесу мне повстречался смуглый мальчик. Глаза у него были, как вишни, а на голове чернела шапочка с кисточкой, похожая не столько на пилотку, сколько на морской кораблик.

— Испанка, — сказали мне про шапочку, а про мальчика: — Испанец.

Так в сердце мое впервые вошла Испания, чтобы впоследствии заговорить со мной на языке искусства. Потом, встречаясь взглядом с широко распахнутыми и по-детски изумленными глазами «святой Инессы» кисти Риберы, я вспомнила полный мальчишеского любопытства взор того маленького испанца в подмосковном лесу.

Кастильская земля — красная. В этом довелось мне убедиться в школьном музее села Песочное Выксунского района Горьковской области. Это родина комиссара Зуева, героического участника гражданской войны в Испании. Среди священных реликвий школьного музея была горсть испанской земли, привезенная комиссаром на родину. Бурая россыпь кремнезема.

Комиссар Зуев погиб на фронте Великой Отечественной войны и похоронен на сто пятом километре от Ленинграда. Поезд, проносясь мимо могилы комиссара, дает гудок, который вдруг явственно послышался мне в реве реактивного двигателя.

Аэропорт «Барахас» похож на гигантский стеклянный аквариум. Великаньи плавники воздушных лайнеров отливают холодной белизной заоблачных высот. Авиакомпания «Иберия» рекламирует свои услуги. Черный берет таможенника, кокетливо свернутый в трубку, засунут под погон. Жужжит транспортер…

Иду по бесконечным переходам аэровокзала и мысленно переношусь в сводчатые залы университетской библиотеки, где в юности с необъяснимым увлечением приобщалась к истории Испании. В древности Пиренейский полуостров назывался Иберийским. Между Иверией древней Грузии и Иберией античной Испании существовала некогда таинственная этнографическая общность. В V веке до нашей эры было известно Иберийское государство. Западная часть Средиземного моря на античной карте именовалась Иберийской, а северовосточная окраина плоскогорья Месето в центральной Испании носила название Иберийские горы. Хеттско-иберийские языки были распространены на территории стран Передней Азии и Средиземного моря. Древнегреческий историк и географ Страбон отождествлял испанских иберов с кавказскими. Язык басков — осколок древнейшей языковой группы. Из иберийского семени пророс распространенный на черноморских берегах иберис.



Кастальский пейзаж


Патио в мавританском стиле

Мы едем в центр испанской столицы вдоль многоэтажных строений, напоминающих то сложные геометризированные объемы, то различные вариации многообразных форм живой природы. По фасадам зданий ветвится узорная мощь барельефов. Сложными спиралями вьются лестницы, громоздятся сталактиты лесного декора. В архитектурных ансамблях угадывается творческий порыв Антонио Гауди, испанского современника Ле Корбюзье и Оскара Нимейера.

В парке Фуэнто-дель-Берро, облокотившись на античную колонну, ждал нас царскосельский Пушкин, изваянный советским скульптором Олегом Комовым. Остается только воскликнуть вслед за доном Гуаном: «Ах, наконец достигли мы ворот Мадрита! Скоро я полечу по улицам знакомым…»

Мадрид — багровый город, в каменных складках которого, словно в мантиях эльгрековских созданий, трепещут отблески огненных языков истории. Камень, из которого сложен Мадрид, похож на ереванский туф.

В полдень в столице включаются фонтаны, и в уличный водоворот машин врывается Севилла на мраморной колеснице в львиной упряжке. В ее руках свиток.

Символом Мадрида служит медведь. Он упирается массивными лапами в монолитный столб посреди площади Пуэрта-дель-Соль, откуда словно солнечные лучи, расходятся главные мадридские улицы, закованные в каменный панцирь респектабельных зданий, расчлененных снизу аркадами, а сверху разграфленных солнцезащитными жалюзи и зарешеченными балконами.

Покровитель Мадрида — святой Исидор, землепашец с посохом в руке. Его раскрашенное изваяние можно увидеть в муниципальном музее.

По календарю конец мая, но в Мадриде нежарко. По местным понятиям, даже прохладно. Изредка дождит, и тогда город погружается в серебристое свечение асфальтированных магистралей, зеркальных витрин и шуршащих плащей фланирующей толпы.

Смягчается контур города, очерченный зубцами островерхих башен, гребнем крутых крыш, циркулем куполов, штрихами древесных ветвей. В эти часы пейзаж Мадрида импрессионистичен.

Более сорока лет назад Эренбург, будучи в Испании в разгар гражданской войны, сказал о стране: «Ее красота заведомо трагична». Отсвет этой красоты лежит на широкоскулом, по-крестьянски грубом, лице Гонсалеса, нашего знакомого, вызвавшегося сопровождать нас в поездке по городу. Нет, он не профессиональный гид и даже не уроженец Мадрида. Ребенком был увезен в Советский Союз вместе с другими детьми республиканцев. Воспитывался, учился и рос в Москве. И вот теперь, обосновавшись в Мадриде, не хочет упускать возможности показать русским испанскую столицу, не забывая при этом щегольнуть прекрасным знанием Москвы.

У каждой столицы свое историческое ядро. Оно самобытно и не поддается сравнению. Но можно сравнить новые районы двух столиц. В них есть нечто общее. Но вот метро непривлекательно. Ободранные вагончики с дребезгом и скрипом вырываются из земных недр. В вагоне кто-то спит.

— Метро — пристанище бездомных, — говорит Гонсалес, потом рассказывает о мадридских новостях. Оказывается, в испанской столице на гастролях Ленинградский театр оперы и балета имени Кирова. Наш добровольный гид уже побывал на спектаклях. А в залах Прадо экспонируются шедевры Эрмитажа. Гонсалес сумбурен. Он хочет сказать сразу обо всем и успеть еще расспросить о Москве.

Общение с Гонсалесом помогает почувствовать дух сегодняшней Испании, для которой каждая весточка из Советского Союза словно веточка цветущего миндаля. Долгожданная ласточка надежды. Белый голубь мира.

Проезжем Дворец конгрессов — овальное здание из стекла и бетона. Геометрическую простоту фасада завершает монументальная композиция в стиле росписи Леже. Над входом во дворец вьются флаги стран — участниц Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе.



Мадрид. Памятник Колумбу

— Здесь находится советская делегация, — с гордостью сообщает нам Гонсалес.

Позднее он покажет нам написанные на стенах мелом слова: «Viva comunista» — и с радостью сообщит:

— Скоро вернется на родину «Герника» Пикассо[11]. Ждем не дождемся возвращения этого великого антифашистского произведения. Пикассо слишком долго находился под запретом. Посетите непременно Музей современного искусства. Увидите жемчужину раннего Пикассо «Даму в голубом».

В этот музей ведет широкая эспланада, переходящая в спиральную лестницу. Декоративные агавы, кактусы и юкки кажутся скульптурными изваяниями.

Неподалеку — Прадо. Впервые мы увидели его поздним вечером. Здание музея темнело наподобие огромного органа в глубине Плаца Кановас, вызывая в памяти строки Владимира Луговского: «В двенадцать ночи тяжек темный Лувр. Едва подсвеченные фонарями, громады камня медленно уходят по всем ночным законам перспективы…» Великие хранилища картин имеют нечто общее в своем внешнем обличье. В центре площади фонтан вздымал радужные арки. Казалось, это светящиеся пропилеи, огненный мост, ведущий к Прадо.

В залах Прадо кипят титанические страсти. Багровеют библейские раны на жилистых телах мучеников Риберы. Иероним Босх показывает уродство бесчисленных чудовищ. Тусклым золотом отливают тяжелые холсты Тициана. Отсвет первой любви несут крестьянские лица мадонн Мурильо. Жестокой аскезой веет от сосредоточенных молений Сурбарана, мистических видений Рибальты. Горячий пепел душит грешников Эль Греко. Из пепла воспрянул трагический мир Гойи. Гризайли Гойи и Пикассо вступают в магическое колористическое единство, и тогда коренная общность творческой природы Гойи и Пикассо становится очевидной.

Разносторонний гений Веласкеса здесь особенно нагляден. Придворный живописец, сосредоточивший внимание на кружевных воротниках и накрахмаленных манжетах, лайковых перчатках и тяжелых складках бархатных мантий, вдруг предстает во всем блеске искусного баталиста. «Взятие Бреды» оглушает. Сверкает лес копий, вздымаемых испанскими солдатами. Сизой пылью задымлен их путь…

Веласкес прожил в Мадриде более тридцати лет. Его полотна пропитаны воздухом столицы.

Мы живем в отеле «Веласкес». Это в центре, на улице Веласкеса. Отель облицован все тем же розовым камнем, который придает мадридским кварталам спокойное багровое свечение. Интерьер отделан под старину. Тяжелая барочная мебель: витые ножки кресел, стульев и столов, канделябры на мраморных подставках, золоченые завитки зеркальных рам… Балконная дверь выводит в патио мавританского стиля, украшенный декоративными растениями. Внизу двор, узкий квадратный колодец, на дне которого густая запущенная зелень и аляповатые статуи. Почти не слышен гул столицы. Солнце, выглянув из-за тучи, неожиданно обожгло горячими лучами. Из серого небо сразу стало лучисто-синим, как шелковый штоф, которым обтянуты стены внутренних покоев королевского дворца.

«Небо над Мадридом называют небом Веласкеса», — сообщает туристический проспект. Ни один испанский художник не смог передать все оттенки мадридского воздуха так, как удалось Веласкесу, уроженцу Севильи, призванному в столицу, чтобы живописать будничную роскошь королевского двора, портреты августейших особ, на лицах которых вечная тень дворцовых интриг.

Галле-де-Веласкес выводит на Галле-де-Алкале, ставшую центральной артерией города еще в средневековье. Не здесь ли совершал свои медлительные прогулки Веласкес, пытаясь стряхнуть с себя груз повседневных забот и глядя в небо…

Оно чаще всего безоблачное. Благодаря своему географическому положению Мадрид считается самым безоблачным городом в Европе. Он расположен посредине Пиренейского полуострова на высоте 650 метров над уровнем моря. Атмосферное давление в среднем 706 миллиметров.

Ветер летит сюда с холмов Гвадарамы, неся, согласно справочникам, аромат пиний и цитрусовых. Свежесть утра мы ощущаем сквозь плотные портьеры гостиничного убранства, укрываясь спросонок красными шерстяными пледами поверх одеял. Однако чистота воздуха весьма относительна. Мадрид, как многие столицы мира, пропитан бензиновыми испарениями, от которых жители ищут спасения под зелеными кронами старинных парков. В воскресный День в парках полно народу. Сюда выезжают целыми семьями, Располагаясь прямо на траве. Люди завтракают, играют с детьми, редаются беседам и развлечениям. Испанцы скромны в одежде. Спокойны строгие линии женских платьев, мужских костюмов. И только дети нарядны. Девочки похожи на маленьких инфант, сошедших с полотен Веласкеса. Длинные оборчатые платья, распущенные по плечам волосы, живые розы, приколотые к корсетам или застрявшие в кудрях, отличают маленьких испанок. Мальчики тоже подчас одеты в костюмы, напоминающие бархатные камзолы средневековья, или матросские форменки. И тщетно я искала мальчика в черной пилотке с красной кисточкой, испанского мальчика из своего детства.

— В этом сезоне, — сообщает гид, — в моде сочетание красного с белым. — Алые юбки, словно окрашенные закатом паруса колумбовых каравелл, реют на фоне зеркальных витрин. Рекламные щиты демонстрируют длинноногих загорелых красоток в красных купальниках. Черные провалы метро выбрасывают барселонского моряка на освещенную рекламными бликами центральную площадь. Он напоминает мне черного альбатроса.



Севилья. Золотая башня


Севилья. Мост через Гвадалквивир

Мраморные львы вместе с вооруженными автоматчиками охраняют здание кортесов (испанский парламент). Незыблемой скалой возвышается над площадью Испании памятник Сервантесу. Красноватый, под цвет кастильских холмов, обелиск завершен аллегорическими скульптурами, поддерживающими земную сферу. Дон-Кихот и Санчо Панса — два всадника словно сошли со страниц каменной книги, которую держит на коленях сидящий в кресле Сервантес. Его беломраморное изваяние отражается в зеркальной глубине бассейна. Кажется, он парит над землей…

Современный Мадрид нельзя представить без Хемингуэя, посвятившего Испании многие страницы своих творений и понявшего душу испанской столицы, характер этого удивительного города. «Только в Мадриде вы почувствуете подлинную сущность Испании, ее квинтэссенцию, — писал Хемингуэй в романе «Фиеста». — А квинтэссенция может храниться. в самой обыкновенной бутылке, и не нужны ей никакие пестрые ярлыки, как Мадриду не нужны национальные костюмы…»

Мы разыскиваем отель «Риц», в котором некогда останавливался писатель. Погружаемся в сияние зеркал и хрусталя вестибюля, усаживаемся в мягкие кресла. Чопорный портье следит за тем, чтобы посетители фешенебельного отеля были непременно в галстуках. «Риц» известен как отель миллионеров. Изучаем проспект. Оглядываемся по сторонам. Приходят на память записки Овидия Савича о защите испанской столицы в годы гражданской войны, прочитанные в Москве перед вылетом в Мадрид: «Гостиница в центре. Нас ведут по пышным лестницам, по коридорам. Номер с роскошной постелью в кружевах… Отдергиваю занавеску. На площади стоит что-то бесформенное: защищенный от бомб мешками с песком знаменитый фонтан…»

Может быть, Савич смотрел из окон этого отеля? Фонтан блещет и переливается всеми цветами радуги, взвивая к небу водяные столбы. Это фонтан Нептуна.

Мадрид, как и другие испанские города, которые нам довелось увидеть, подтверждает слова Гойи: «В мире нет ни красок, ни линий, есть только солнце и тени». Планировка испанских улиц рассчитана на то, чтобы в жаркий полдень на одной стороне обязательно была тень.

«Кто не видел Севильи, тот не видел чуда», — говорят испанцы. Мм хотим лицезреть чудо и садимся в поезд. Маленькие, почти игрушечные вагончики, узкие купе — словно трехъярусные каюты. К услугам пассажиров — переносные медные лестницы, по которым можно вскарабкаться на верхние полки. Поезд отходит ночью. Бархатная тьма в окнах. Редкие остановки. Белые станционные строения. Удар колокола — сигнал к отправлению.

Андалузия встречает розовым рассветом. Прохладно. Проезжаем небольшие селения, состоящие из плосковерхих домов, окруженных садами. Слово «Андалузия» арабского происхождения. Ал-Андалус — так называли в средневековье арабы Пиренейский полуостров, где некогда процветала мавританская цивилизация, оставившая неизгладимый след в истории европейской культуры.

Глядя на стройные ряды кокосовых и финиковых пальм, впервые задумываешься о близости Африканского континента. Из пальмовых стволов — столбы электропередачи. Пальмовые бревна лежат на земле… Пальмовые листья шевелятся на ветру, словно гигантские опахала. Взгляд останавливается на глянцевитой листве цитрусовых деревьев. Зеленеют маслиновые рощи, плантации перца. Рвутся ввысь стройные цветоножки агав, похожие на стволы молодых сосен. Перистые облака розовеют на рассвете, как оперенье фламинго.

История Севильи теряется в глубокой древности. Гиспалис — называли ее древние греки, а финикийцы — Севела, что означает «низменность». Вдоль севильских набережных Гвадалквивир течет тихо и спокойно. Вода темная. В прогалах между пальмами виднеются мачты парусников, торчащие, словно удочки. Снизу тянутся баржи, килевые суда с низкой осадкой, рыбачьи лодки. Через Гвадалквивир перекинут мост, связывающий старый город с новыми районами. Мост древен. Его постройка совпадает с возведением большой мечети, перестроенной позже в кафедральный собор, и относится к XII веку. Тогда Севилья была городом писателей, ученых, философов. В память о том времени осталась двенадцатиугольная золотая башня, внушительная и массивная, как и все творения арабских зодчих.

В парке Марии-Луизы под зыбкой тенью кокосовых пальм дети кормят белых голубей. Навязчивые торговцы предлагают сувениры: веера, похожие на огромных тропических бабочек, яркие кастаньеты, мониста, браслеты, бусы… Наш путь лежит вдоль павильонов стран Латинской Америки, построенных в начале века в честь четырехсотлетия открытия Колумбом Нового Света. Архитектура павильонов, соседствующих с мощными стволами тропических дет ревьев, отражает своеобразие южноамериканской природы и культуры. Тенистая аллея выводит к дворцу Испании. Перед ним расстелен мозаичный ковер из каменных плит. Восхищаешься ажурным литьем решеток, витражами, балконами, лестницами, фонтанами, акведуками. Сквозные галереи сообщают фасаду светозарность. Бесчисленные арки возносят, как птицу, дворцовое здание в безоблачное севильское небо. На изразцовых медальонах, вмонтированных в облицовку нижней галереи, запечатлены картины истории Испании.

Полвека назад выдающийся советский ботаник академик Н. И. Вавилов, изучая в местных хранилищах зоологические и энтомологические коллекции, а также гербарии первых экспедиций европейцев в Перу Мексику, Чили, назвал Испанию «замечательным историческим музеем, где можно проследить различные этапы развития земледельческой культуры, искусства». Севилья — город-музей. Город-памятник. Хранитель великих богатств Колумбовой библиотеки.



Севилья. Кокосовые пальмы в парке Марии-Луизы

Модель «Санта Марии», корабля, на котором Колумб отправился за океан, установлена в королевском дворце, в Алькасаре, в том самом зале, где, согласно историческим данным, путешественник получил высочайшее разрешение пуститься в плавание. Зал, обтянутый алым бархатом, ковровые ступени, ведущие к трону. Алтарь. Среди святынь алтаря — «Мадонна попутного ветра» работы севильского художника Алехо Фернандеса. В соседнем зале — старинные шпалеры, офорты, гравюры…

Гробница Колумба находится в севильском кафедральном соборе. Громада собора подавляет своими размерами. Его колокольня — самое высокое сооружение в городе, завершающееся флюгером в виде парящей в вышине женщины — хиральды, что означает «крутящаяся». Здесь, в Севилье, много веков назад получил распространение архитектурный стиль «мудехар», сочетающий элементы готики и мавританского зодчества, — стиль нарядный, изысканный, волнующий воображение. Ни один узор не повторяется: древние резчики соперничали друг с другом в полете фантазии. В мраморном саркофаге, покачивающемся на цепях над скульптурным олицетворением исторических сил, прах Колумба как бы в вечном движении.

Воздух Севильи напоен дыханием цитрусовых деревьев, эвкалиптов, кипарисов, пальм, увитых лианами. Стебли роз цепляются за Решетки балконов. Коричневые лепестки роняет отцветающий банан. Если влагонепроницаемый банановый лепесток бросить в водоем, он поплывет, как лодочка. Зеркальная гладь бассейна голубеет от нависшего над ней ковра цветущих глициний.



Севилья. Павильон на площади Испании

Бродя по узким улочкам Севильи, представляю себе героя романа Фейхтвангера «Испанская баллада» — купца Ибрагима, или, как его звали в роду, Иегуду ибн Эзру, друга и советчика эмира. Наверняка он часто появлялся в каменном лабиринте этих переулков. Над старинными подъездами свисают тяжелые витые фонари. Шланг, как змея, свернулся на мозаичном полу внутреннего дворика. Карнавальная толпа, текущая по средневековому городу, напоминает сцены из «Севильского цирюльника»…

Конец мая. Завершаются пасхальные торжества. Испания — страна католическая. Шуршат и развеваются мантии, черные плащи с красным подбоем. Рокочут гитары. Цокают конские копыта. Толпа гудит как улей, заполняя внутренние галереи севильского Алькасара. Школьники в расшитых золотом камзолах взгромоздили на плечи какое-то странное сооружение наподобие платформы, украшенной гирляндами алых цветов. Вероятно, это символ Голгофы.

Севилья разряжена, разодета. Она танцует. Людской поток увлекает в свою круговерть случайных прохожих.

— Кавалеры, не давайте дам в обиду! Уличные пираты охотятся за дамскими сумочками!

— Кому не везет в любви, поставьте свечу перед изображением Севиллы. Севилла — покровительница любовников и тореадоров.

Постепенно постигаешь своеобразие этого великого города. Восток, Африка, Новый Свет, Европа оставили свой неизгладимый след на всем, что составляет облик Севильи.

Чтобы проникнуть в будущее, надо понять прошлое. Севилла — прорицательница, предсказательница, гадалка. В длинных оборчатых юбках таится вихрь танца. Вырез на блузе в виде червового туза. Поединок черных и красных картежных мастей. Три завитка в форме полумесяца — главные элементы в прическе севильской красавицы.

У старинных корпусов табачной фабрики статуя Кармен, великой цыганки, хранительницы тайн бессмертного кочевого народа, связывающего Европу с Индией. Только вместо знаменитой родинки брахманизма на ее лбу сверкает завиток ислама в форме полумесяца. Кармен — испанка, но ее танцы дышат зноем Южной Америки, передавая в ритмах ритуальное исступление жителей пальмовых берегов Карибского моря. В руках веер — словно огромная тропическая бабочка…

Когда в ночном кабаре смотришь исполнение знаменитого танца фламенко, неожиданно постигаешь, из каких элементов он состоит. Стук кастаньет как прищелкивание бичей караванщиков… Длинные заунывные мелодии пустыни чередуются с бешенством погони… То искушения неги, то опьянение сладострастием, то страх и трепет перед могущественными силами природы, вселенскими богами…

Тела танцовщиц напрягаются, как змеи перед прыжком. Стоит легкий звон, будто вибрирует чешуя гремучих змей. Пышные оборки кажутся украшением из листьев и перьев американских индейцев. В стремительном ритме танца наряд приобретает одновременно и тяжесть и легкость, будто ветер вздымает плотные и пыльные пальмовые ветви, шлейф расстилается, как волны океана в момент прилива, и с шумом вздымается вверх, как пламя ритуального костра.

Танцовщица превращается в птицу-феникс, в розового фламинго, улетающего в сторону заката, вслед за кораблями Колумба. Три материка говорят на языке танца, перебивая друг друга. Звучат тамтамы, визжат рожки, едва не лопаются струны гитары… Вот что такое фламенко. На лбу темнеет завиток в форме полумесяца.

Жемчужина мавританской Испании — Гранада. Мы едем вдоль морского побережья. Снова цитрусовые и оливковые рощи, пальмы, бананы… Холмистая сухая земля, напоминающая рельеф восточного Крыма. Сходство усиливается, когда взгляду открывается сверкающая водная гладь, рассеченная дамбой, по которой наш автобус выезжает к Кадису. Вспоминается дорога через Сиваш, когда с обеих сторон море. Острый запах водорослей, йода, свежий ветер. Лагуна зеленоватая и тусклая, как старинный шелк. Вдали золотится купол кадисского собора. Кадис основан финикийцами задолго до нашей эры, и название это означает «серебряная чашечка». Город, лежит в серебристой дымке. Все его улицы, шумные, многоязычное, узкие и тесные от наступающих друг на друга зданий, ведут к океану. Отмели Атлантики сверкают, как зеркала.

— Кадис считается самым древним городом в Европе, — сообщает гид.

Нижние этажи заняты лавочками. На прилавках товары со всех концов света! В изобилии дары океана: огромные кальмары, креветки. Плавники рыб будто кили перевернутых лодок.

В ресторане многолюдно. В воскресный день испанцы предпочитают обедать в полном семейном составе. Снова, как феи, грациозно ступают маленькие испанки.



Мост через ущелье по дороге в Малагу, сооруженный еще древними римлянами

На обед традиционное испанское блюдо «паэлья», наподобие плова, с той лишь разницей, что вместо мяса искусно приготовлены дары моря. В створках раковин запечены моллюски.

Океан потрясает необъятным простором и густой синевой. Темно-синяя бездна неотступно притягивает мысли и желания, вселяет жажду странствий. Волны вгрызаются в береговой ракушечник. Древние арабы не любили моря и боялись его, принимая за опасное чудовище. Зато далеким предкам современных испанцев в разрывах облаков, клубящихся над Кадисской бухтой, виделась мадонна попутного ветра и корабли, плывущие под парусом надежды.

От Кадиса в Малагу путь идет вдоль берега Средиземного моря. Это Коста-дель-Соль, что означает «солнечный берег». Разрывы круглых бухт, скалистое плоскогорье, подступающее вплотную к побережью, чередование морской синевы и зеленых пастбищ, масличные рощ и цитрусовых садов придают пейзажу графическую завершенность и контрастность. Океан остается позади. Перед нами голубая горловина Гибралтарского пролива. В лучистой дали воздушным контуром вырисовывается африканский берег. Огромная песчаная подошва, зеленая глыба, сползающая в воду.



Графика малагских улиц

Мы мчимся по испанской земле. Щиты, расставленные вдоль дорог, уведомляют, что мы на родине корриды. А на эйлагах Сьерра-Невады, сверкающей на горизонте ледяными зубцами, нагуливают силу быки. Прав был Лорка, когда однажды сказал: «Карта Испании — это шкура быка». Не в эту ли шкуру залез Зевс, чтобы обратиться в быка и перевезти на своей спине дочь финикийского Царя на остров Крит? Так Европа пересекла Средиземноморье.

Из бухты Альгесирас до Сеуты и Танжера всего несколько часов пути. Мы у ворот Африки. С восточной стороны бухту образует мыс Европа. У него мощный бычий хребет. Снова бросается в глаза сходство испанского и противоположного, африканского берега. В сороковые годы прошлого века на попутном паруснике пересек пролив русский литератор В. П. Боткин. «Берег Африки с этой стороны и самый залив совершенно походят на Испанию», — заметил он в «Письмах об Испании», опубликованных Чернышевским в «Современнике».

Маяковский, проезжая Гибралтар летом 1925 года, увидел Испанию в блеске солнца: «Испанский камень слепящ и бел, а стены — зубьями пил…» Раскаленная до белизны дорога ведет в горы.

Почти в каждом испанском селении есть арена для боя быков. Между Тарифой и. Альгесирасом на высокогорье приют для туристов — отель «Мезон-де-Санчо». Жгучее солнце. Крылатая тень пиний. Стойкий запах эфироносов. Сквозь морщинистую, выжженную солнцем землю пробиваются жесткой щетиной местные разновидности тимьяна и других ароматических губоцветных. Топорщится дрок, ладанник, звенят цикады, ящерицы шуршат в зарослях карликовых пальм. Желтые выступы ракушечника и песчаника резко контрастируют с голубизной неба. Вдали солнечная полоска моря, а рядом перед нами круглый желток арены для боя быков, силуэт танцующей Кармен и рекламный щит, призывающий насладиться ароматом малагских вин. Трафаретный гитарист в красном пиджаке и шляпе обещает упоительные романсы. Вдоль пустых рядов амфитеатра гуляет молодая женщина с мальчиком, похожая на юных мадонн Мурильо. Мальчик кормит голубей. Приближаемся к родине Пабло Пикассо — Малаге. Здесь его дом-музей. Он родился в семье учителя рисования дона Хосе Руиса. С четырнадцатилетнего возраста будущий художник помогал отцу дописывать голубиные лапки на картинах, изображавших благовещенье. Пикассо создаст потом своего голубя, который облетит весь земной шар. Это голубь Мира. Поль Элюар сказал о Пикассо: «Есть только один способ рисовать — это движение. Движение ума и кисти».

Слежу за движением светотени на пальмовых набережных Малаги.

Это белый город, словно высеченный из одного мелового массива. На фоне его ослепительной белизны черной тушью вырисовываются стройные ряды пальм, силуэты кораблей, тени пешеходов. Графичен рисунок улиц и площадей. Выше пальм взметнулись корпуса соборов. Коленопреклоненный Колумб вновь взывает к королевской милости. Пикассо можно было бы сравнить с Колумбом в истории искусства. Ему принадлежат слова, ставшие девизом для художников нашего времени: «Главное в искусстве не поиски, а находки».

Чтобы лучше понять творчество художника, нужно побывать у него на родине. Пикассо заново открываешь в Малаге, как в Хвалынске — Петрова-Водкина, а в Саранске — Эрьзю; хотя дерево, из которого ваял мордовский скульптор, произрастает в Южной Америке, а полотна Петрова-Водкина стоят в одном ряду с Матиссом.

В гулких нефах старинных соборов, глядя на фантастические оргии барочного орнамента; подчиняешься творческой силе, создавшей этот великий город. Древние римляне и мавры средневековья до сих пор состязаются в изяществе резца и смелости циркуля, в безупречности линий, способности возносить в небеса непомерную тяжесть камня.

Нас ведут в винные погреба для дегустации. В полумраке глухих подвалов сверкают созвездия старинных марок. В огромных бочках хранится огонь могучей хризолитной влаги, бродит кровь виноградников испанской земли.

Высшая точка Испании — гора Муласен (3478 метров над уровнем моря). Ее снежная вершина в кучевых облаках. Чем выше, тем зеленее пастбища. Погода изменчива. Дождь, а в разрывах туч — солнце. Выпирают ребра замшелого гранита. Желтеют выступы гнейсов и сланцев. На перевале остановка возле бензозаправочной станции. Бар. Кафе. На стенах рога, бычьи морды. Мебель обита кожей. Мы в краю пастухов.



Гранада с высоты птичьего полета

Гранада возникла вблизи развалин кельто-иберского города Илиберис. Это связывается с легендарной девушкой, дочерью короля Испано, сына Геракла. Испано основал Гиспалис, ставший впоследствии славным городом Севильей. Одного из гранадских эмиров звали Мулагасен.

Город тесен. Он похож на плод граната, в котором зерна жмутся ДРУГ к другу подобно тому, как здесь лепятся дома к скалистым подступам-Сьерра-Невады. В старину в долине реки Дарро намывали золото и серебро. У входа в Альгамбру продаются работы местных ювелиров. Подъезд к ней крут и тенист, дорога взбирается вверх сквозь густую зелень платанов и выводит на холм, обнесенный стеной с боевыми башнями. Стены из красного камня. Альгамбра по-арабски означает «красная». Ее строили между XIII и XIV веками. Строительство не прекращалось ни днем ни ночью. Ночные работы озарялись светом факелов.

Древнейшую часть Альгамбры составляет цитадель Алькасава. Дворец Альгамбра и сад Хенералифе (то есть «высокий сад») — образец паркового ансамбля.

Из Альгамбры открывается великолепный вид: на севере и западе видны город и долина Гранады, на юге и востоке — вершины Сьерра-Невады. По ту сторону реки Дарро, на северном склоне, находится район Альбасайн (по-арабски «город на холме»), до сих пор сохраняющий мавританские черты. Гранада — последний оплот мавров на Пиренейском полуострове. Многочисленные народные романсы, вошедшие в репертуар средневековых менестрелей, донесли до нас отголоски кровавых битв.

В аллеях Хенералифе вспоминаются «Альгамбрские сказки» Ирвинга, которые были хорошо известны Пушкину. Не без их влияния появились в пушкинских сказках и звездочет, и шамаханская царевна, и золотой петушок…

Сочинения Ирвинга привез в Россию подружившийся с ним секретарь русского посольства в Мадриде князь Дмитрий Иванович Долгоруков — член общества «Зеленая лампа», которого хорошо знал Пушкин. Так в библиотеке великого поэта появилось двухтомное французское издание «Альгамбрских сказок».

Наш гид — смуглый, стремительный в движениях астуриец, своим аскетическим телосложением похожий на праведников Эль Греко, — с трудом сдерживает волнение. Он что-то горячо говорит нашей переводчице. Оказывается, астуриец учился в Гранадском университете, влюбился в этот город, и, с тех пор как под сенью Альгамбры прочел сказки Ирвинга, он считает своим долгом показывать людям эту великую красоту.

— Как видите, посвящение в тайны Альгамбры решило мою судьбу. Я стал экскурсоводом.

Спрашиваем, читал ли он сказки Пушкина.

— О, Пушкин, Пушкин, — повторяет он. — Дон-Жуан!

План Альгамбры отличается нарочитой асимметрией. Мир Альгамбры ирреален, сказочен, бестелесен. Струи водометов тяжелы, как ниспадающие складки каменных масс. Мозаичный пол в косых шашках, восьмигранниках и ромбах динамичен. Всюду тонкий, как паутина, узор резьбы по ганчу. Барельефы не повторяются.

Беломраморная колоннада ведет в Львиный двор. Стены его облицованы голубоватыми плитами, а карнизы покрыты золотом. Узнаю мавританскую лазурь, слышу вечный спор солнца и неба, вижу неповторимый контраст пустыни. Недаром мавры называли Гранаду частицей неба, упавшей на землю.

Свое название двор получил от фонтана, поддерживаемого спинами двенадцати алебастровых львов. Вспоминаются алебастровые залы Древнего Египта, чаши из гробниц фараонов, которые начинают светиться чудным пламенем, если внутри их зажечь спичку.

Бродя по аллеям Хенералифе, постигаешь метафорический язык цветов и линий. Каждый цвет исполнен тайного смысла: красный означает любовь, зеленый — надежду, черный — печаль, синий — ревность, желтый — недоверие, сочетание пурпура с белым — радость и удовлетворение, коричневый цвет выражал мучения духа, а лиловое в сочетании с белым — это твердость человека, еще не потерявшего веру.

Этот язык, изобретенный маврами, использовался в религиозной живописи. Под сводами королевской капеллы кафедрального собора в Гранаде сквозь цветные стекла купола льются лиловые и фиолетовые лучи. Они создают особый напряженный свет в полумраке огромных нефов. Тяжело лиловеют мантии святых на полотнах художников испанского средневековья. Лиловым отливают витражи. Такой же кажется в предвечерней мгле Сьерра-Невада.



Дома в испанских селениях увиты розами

«Когда опустился вечер, лиловой мглой омытый, юноша вынес из сада розы и лунные мирты…» Этот юноша, конечно, Гарсиа Лорка, родина которого неподалеку oт Гранады, в селении Фуэнте-Викейрос.

— Моя родина, — говорил Лорка, — это село и поле.

Дорога в Фуэнте-Викейрос идет среди полей, рыжих холмов, мимо зеленых островков оливковых рощ. Удивляет огромное количество пустующей — невозделанной земли. Гид объясняет, что хозяева этих земель уехали за рубеж. Зато буйно шелестит тополиная роща. Тополя в Испании выращивают специально, для мебельной промышленности. Их древесина хорошо поддается обработке. Дерево дешевое, легкое, прочное. В мебельных магазинах Мадрида демонстрируются образцы современных гарнитуров в стиле ретро.

Фуэнте-Викейрос — аккуратное, белокаменное селение. Дома, увитые розами, балконы, нависшие над площадью. В правлении сельскохозяйственного кооператива почти безлюдно. Все село на поле: конец мая — надо убирать урожай чеснока. Портрет Гарсиа Лорки во всю стену висит в конторе рядом с обязательным для всех испанских учреждений изображением короля.



Толедо — самый древний город Испании


Толедо. Река Тахо

В селении сохранился дом, где жил поэт-антифашист. В центре площади воздвигнут памятник ему на средства, собранные земляками. Автор — известный скульптор Каетано Анибал. Памятник открыт в 1976 году, в сороковую годовщину героической гибели поэта. Лорка, родился 5 июня 1898 года. Этот день в селении объявлен днем поэзии, в который ежегодно проводится поэтический турнир. В нем участвуют учащиеся местного колледжа имени Гарсиа Лорки.

В Испании говорят: «Кордове — мысль, Севилье — страсть, Гранаде — память». Для нас Гранада — это память о Лорке.

Как известно, он был расстрелян в восьми километрах от Гранады на рассвете 19 августа 1936 года. Где это место? Что там растет — олива или мирт, а может быть, лавр… Иду туда. Навстречу движется трактор, им управляет фермер в соломенной шляпе-сомбреро. Сияют снега Сьерра-Невады…

Вечером встреча в муниципалитете Гранады с представителями местной интеллигенции. Интерес к нашей стране огромен. Поэты Гранады читают свои стихи, изысканные, отличающиеся сложной оркестровкой. Андалузия — родина европейской рифмы… В Обществе советско-испанской дружбы нас ждет встреча еще более непринужденная. К нам тянутся десятки братских рук. Немолодому человеку в рабочей спецовке вручаю значок с портретом Некрасова.

— Гранде русо поэта, — говорю я.

В наш век поэзия объединяет людей. Вопросы неожиданны. Например, где достать русско-испанский словарь. Многие хотят изучать русский язык. И это не дань моде. Есть неоспоримые историко-географические аналогии в развитии России и Испании. Это сходство отмечает современный испанский писатель Гильермо Диас-Плаха в своей книге «От Сервантеса до наших дней», изданной недавно на русском языке. «Испания и Россия складывались в пограничных зонах, на склонах Европы. Иберийский полуостров был западной оконечностью материка, обращенной в таинственную безбрежность Атлантики, а Россия на востоке граничила с не менее таинственным азиатским миром…»

Ночью покидаем Гранаду. Едем по Гран-де-Колон. Льется многоцветье рекламных огней, отражающихся в искусственных водоемах и фонтанах. Обилие струящейся, бьющейся и сверкающей воды призвано воплотить извечную тягу города к океану, тоску по рокоту соленых волн. В феерическом свете оживает коленопреклоненная фигура Колумба, неумолимого в своем стремлении пересечь океан. Здесь, в Гранаде, зимой 1492 года был наконец-то утвержден план путешествия Колумба, отплывшего 3 августа того же года.

Мы ждем встречи с Толедо, самым древним городом страны. Арабы называли его Лабтайт, но современное название уводит в еще более далекую древность. Древнееврейское слово «толедот» означает «ряд поколений». Толедо владели карфагеняне, римляне, готы, арабы… «В четвертый день творения бог создал солнце и поставил его над Толедо» — так легенда перефразируется Фейхтвангером в «Испанской балладе».

Кажется, что в Толедо сошлись все дороги истории. Еще Ле Корбюзье сказал, что планы всех древнейших европейских городов написаны ослом. Люди постепенно заселяли землю, тащась за ослиной упряжкой. Улицы Толедо, узкие и извилистые, похожие на ослиные тропы, подтверждают эту мысль Корбюзье. По сравнению с роскошью барокко толедские дома выглядят аскетическими.

В городе главенствуют цвета желтый и красный. Желтый — это цвет холмов вдоль покрытой ядовитой пеной реки Тахо. В Испании нет очистных сооружений, и сточные воды промышленных отходов устремляются прямо в реку. Красный — цвет вечернего солнца, прокатывающегося через городские ворота на огненной колеснице, это цвет маков, алыми языками лижущих скудную толедскую землю, цвет портьер в отеле Карла V, где мы остановились и куда под вечер пришли к нам четверо испанских коммунистов. И тогда Толедо, названный Рильке «книгой Бытия», открыл перед нами еще одну страницу истории.

— Для нас священной книгой бытия в годы франкистского режима была тайно отпечатанная на машинке книга Бориса Полевого «Повесть о настоящем человеке».

Толедо не устает открывать самое сокровенное. За спиной отеля Карла V — Алькасар, средневековая крепость, известная по истории гражданской войны. Возле Алькасара мемориал, где погребены жертвы кровавых сражений. Вдоль стены расставлены ставшие музейными реликвиями танки и зенитки образца 1936 года.



Дом-музей Эль Греко в Толедо

Ночью над зданиями, громоздящимися у скал, прокатываются грозы. Тогда город совсем такой же, как на картине Эль Греко «Гроза в Толедо». Эль Греко отдал ему всю свою страсть, кровь и плоть. Художник неотделим от него, как вспышки ночных молний, как кровавые лепестки маков, пробивающихся сквозь неподатливый толедский кремнезем. Эль Греко широко распахивает двери своей мастерской перед всеми, кто в живописи продолжает искать ответ на вечные вопросы бытия. Здесь сохранилось все так, как было при жизни художника. В шкафу — модели из глины и пластилина, у окна мольберт с засохшими красками. Аскетическая скромность спальни, уют жилых комнат. В кухне камин, в котором тлели угли суровой толедской зимой… Невольно ощущаешь духовное величие художника, чье творчество оказало огромное воздействие на искусство нашего времени. «Объясняется это не. только близостью Эль Греко к живописи нашего века, но и его неистовством, изумительным выражением человеческих страданий, взлета и бессилия» — слова эти принадлежат Эренбургу, которому довелось провести военной порой в храме целую ночь перед величайшим творением Эль Греко, которое называется «Похороны графа Оргаса». Полотно это занимает всю стену.

Прощаемся с Толедо. Под зонтиками на центральной площади перед Алькасаром идет бойкая торговля сувенирами, изделиями местных мастеров — чеканщиков, горшечников, оружейников. Поражает обилие холодного оружия всех родов. Средневековые латы и шпаги, кувшины и тарелки из глазурованного толедского кремнезема.

Гончары, расположившись со своим товаром неподалеку от Ворот Солнца, на прощание демонстрируют нам разнообразные качества своих изделий, которые то звенят гулким серебристым звоном, то излучают тяжелый медный блеск. Старик гончар, до черноты иссушенный толедским солнцем и ветром, задумчиво пересыпает из ладони в ладонь красноватую россыпь кремнезема. Вот такую же горсть земли привез на родину почти полвека назад комиссар Зуев. В сердцах миллионов людей нашего века отозвалась судьба испанской земли, ее народа.

Испанская земля — красная.

Вадим Истомин
НАЕДИНЕ С ПУСТЫНЕЙ


Документальный рассказ

Худ. Л. Костина

Фото автора


От автора

Человек неожиданно оказывается один на один с дикой природой без тепла и пищи. Выстоять вопреки самым сложным условиям, проявить волю, выдержку, найти в себе силы, чтобы выжить, могут люди мужественные. Таков, например, легендарный Алексей Маресьев. В наши дни в сходных обстоятельствах оказался военный летчик Юрий Козловский. И он тоже победил… Нередко люди сами себя подвергают труднейшим испытаниям и рискуют жизнью раде того, чтобы доказать другим, как велики возможности человека в борьбе со стихией природы, голодом, холодом и одиночеством. Без воды и пищи переплыл на утлой лодке Атлантический океан француз Ален Бомбар. Дважды повторил это самоиспытание либерийский врач Ханнес Линдеманн, находившийся в море по два с половиной месяца…

В перечень подобных примеров можно включить и случай, который произошел с молодым геологом — техником Аральской гидрогеологической партии Валентиной Кауртаевой. Вместе с водителем Владимиром Адамчуком она выехала на автомобиле- бензовозе «Урал» от Аральского моря в Актюбинск. Была осень, конец октября 1977 года. Шли проливные дожди. Солнце не показывалось неделями, и сориентироваться в пустынной степи оказалось невозможно. Они сбились с пути и поехали в сторону Каракумов. Вскоре машина застряла на бездорожье, заглох мотор. Через несколько дней, убедившись, что рассчитывать на быструю помощь со стороны не приходится, Адамчук ушел на поиски людей, но, увы, заблудился в пустыне. Его нашли только на 23-й день. А Валя Кауртаева, оставшись в машине, боролась за жизнь почти месяц…

В основу повествования положены мои беседы с Кауртаевой и дневник, который она вела в эти дни.

1

Всю ночь ей снился хлеб. Пышный, с поджаристой румяной корочкой. И горячий, будто его только что вынули из печи. Ей снились золотые горы раскаленной пшеницы на току. Оба пересыпала твердые зернышки в ладонях, пыталась их жевать, но ничего не получалось. Приезжали машины и ссыпали пшеницу на землю. А потом неожиданно это зерно превратилось в белые булки: холмы из пышных булок! Она протянула к ним руки, но услышала за собой голос Адамчука: «Не трогай! Хлеб надо экономить…» Валя обиделась и пошла домой. Она вошла в избу и увидела за столом всю семью. Отец и мать сидели молча и смотрели на нее. А рядом братья — Павлик и Анатолий и сестры — Изольда, Галя и Маришка. Мать взяла со стола большой каравай и начала резать его на груди. Всем она давала по большому ломтю. «Ну что ты стоишь, дочка? — улыбнулась она Вале. — Иди к столу. Возьми свой хлеб!» И Валя почему-то заплакала…

А когда она открыла глаза, не было ни дома, ни мамы, ни Хлеба. Щеки были мокрыми — во сне она, наверное, и в самом деле плакала.

«Это плохо, — подумала Валя. — Нервы сдают…»

Она лежала в отсыревшем спальнике и чувствовала, как медленно уходит из него тепло. Взглянула в окно кабины — по стеклу струилась вода, по крыше все так же уныло стучал дождь. И когда только он кончится?!

Пошли уже десятые сутки с того дня, как она — техник гидрогеологической партии — выехала на попутном бензовозе «Урал» из базового лагеря своего отряда близ Аральского моря. Три месяца она была в «поле». Порядком устала. Ей разрешили пойти в отпуск в конце октября. Почти неделю ждала оказию до Актюбинска. И вот наконец в пятницу приехал этот бензовоз с малоразговорчивым водителем. «Владимир Онуфриевич Адамчук», — представился он официальным тоном, согласившись захватить ее с собой. Водитель обещал ей, что в субботу они доберутся до города.

…А ночью, уже в пути, их настиг проливной дождь. Пришлось ехать почти вслепую. И колеи дороги, как назло, то и дело расходились в разные стороны. Здесь, в этой степной глухомани, и дорог-то в привычном понятии не было. Стоило машине или трактору один раз проехать и проложить колею, как она надолго становилась проселочной дорогой и порой единственным ориентиром. Й она зачастую ведет в «никуда» — на бывший стан косарей, на заброшенную буровую. Не приведи бог в такое ненастье попасть без компаса в незнакомую степь!

…Переночевали они в кабине. Спали сидя, привалившись к дверце. А утром на землю лег плотный молочный туман. И снова пошел дождь. Адамчук ругал себя за то, что, как нарочно, именно на этот раз не захватил ни компаса, ни карты. Солнце не выглядывало, и приходилось выбирать направление, надеясь на чутье.

Дорогу развезло. Бензовоз постоянно застревал в грязи по самые мосты. Адамчук брал лопату, откапывал колеса, и машина, натужно ревя мотором, вылезала из ям. В субботу они проехали не больше 30 километров. В воскресенье и того меньше.

А в понедельник в плотном одеяле облаков появился голубой лоскут просвета. На несколько минут показалось солнце. Этого было достаточно, чтобы Адамчук с ужасом обнаружил, что они упорно пробиваются не к северо-западу, к Актюбинску, а к югу — в сторону Каракумов!

…На шестой день двигатель «Урала» не выдержал, и машина остановилась… Продолжая бесцельно лежать, Валя вспоминала, как ушел Адамчук. Это произошло позавчера, на восьмой день «путешествия». Утро снова выдалось туманным; и дождливым. Владимир Онуфриевич и Валентина сидели в кабине.

— Думаешь, нас не найдут? — заговорила Валя.

— Вряд ли… — вздохнул Адамчук. — Погода, видишь, нелетная. И это может протянуться еще долго. А если на машине проедут недалеко от нас, могут и не заметить — мы-то застряли в низине… Нет, надо идти. А то просидим в кабине, пока ноги не протянем…

— Я попробую пойти с тобой, — сказала Валя.

— Нет, — Адамчук покачал головой, — лучше я один. Быстрее будет. Найду людей, добуду трактор и сразу вернусь… Ладно?

— А ты знаешь, где мы сейчас?

— Километров сто к югу, в сторону от дорог.

— Тогда и вправду лучше иди один. Быстро и долго идти я не смогу, а быть тебе обузой не хочу…

— Не боишься остаться одна?

Валя отрицательно мотнула головой.

— Ну смотри!

Адамчук зажег паяльную лампу с остатками бензина, и они подсушили свою отсыревшую одежду — носки, портянки, брезентовые штаны и ватники. Ватники дымились, но сохли плохо. Вата напрочь пропиталась сыростью. Валя сварила в ведре оставшийся кусок мяса. Когда она понесла ведро к машине, то только тогда неожиданно почувствовала, как сильно ослабла за неделю. Ее шатало, дрожали ноги.

— Ого, да ты качаешься! — подхватил ведро Адамчук. — Тебе-то уж точно идти нельзя…

Дымящееся мясо они разрезали перочинным ножом на тридцать две дольки. Каждая — размером с кусочек сахара. Валя пододвинула себе несколько кусочков:

— Это мне, а остальное тебе, — сказала она и отвернулась.

— Ты что?! — вскинулся Адамчук. — Сначала все хлеб подсовывала, говорила, будто есть не хочешь. И снова за свое! Только поровну… Нет, нет, тебе я оставлю больше. Я скоро все равно выйду к людям, а тебе еще ждать, пока я вернусь…

— Нет! — Валя зажмурилась. — Мне сидеть, а ты в дороге еще свалишься от голода… Забирай мясо…

Валя понимала, что, отдавая большую часть припасов, она обрекает себя на нелегкое испытание. Продержится ли она до возвращения Адамчука?

…Наконец после долгих препирательств Адамчук взял восемнадцать кусочков мяса — по шесть на день. Он надеялся дойти до людей за три дня. Вале оставалось четырнадцать кусочков.

Владимир Онуфриевич долго и тщательно заматывал портянки. Сверток с мясом он запихнул в карман, прихватил небольшую канистру с водой из лужи и монтировку.

— А это зачем? — удивилась Валя.

— Обороняться от волков…

На прощание они пожали друг другу руки.

— Держись! — сказал Владимир Онуфриевич. — Самое большее — вернусь через шесть дней… Держись!

2

Валя долго, до рези в глазах смотрела, как растворяется в туманной дымке маленькая фигурка. Наступила привычная, жуткая до одури тишина. И никак к ней не привыкнуть! Изредка, когда слышался слабый шум, Вале чудился звук далекого мотора — то ли самолета, то ли машины, она пыталась что-нибудь разглядеть через покрытые каплями дождя стекла кабины. Открывала дверцу. Нигде ничего не было — лишь тихо посвистывал ветер…

Оставшись в одиночестве, Валя решила привести в порядок свое «жилище». Вытерла кабину «Урала» ветошью, вымела всю грязь, расстелила на сиденье спальник — старый зеленый ватный спальник, который давно служил ей верой и правдой.

Этот первый проведенный в одиночестве день тянулся мучительно долго. Чтобы как-то скоротать время, она читала найденный в багажнике потрепанный журнал «За рулем», обрывки газет и прихваченный с собой учебник физики — Валя не оставляла надежды когда-нибудь поступить в геологоразведочный институт. Но чтение впрок не шло. Пробегая строчки глазами, она не понимала написанного. Мысли были о другом: вспоминала девчонок из общежития, они в Актюбинске и не подозревают, что она, Валя Кауртаева, сидит сейчас одна-одинешенька в кабине бензовоза посреди холмистой голой степи. Думала и о доме, перечитывала мамины письма.

Чувство голода, которое преследовало ее в первое время, почти пропало. А ведь все эти дни их рацион на двоих составляла буханка хлеба да кусок сайгачьего мяса, подаренного Вале пастухом-казахом накануне ее отъезда. Хлеб был съеден в первые три дня. И вот у нее осталось уже лишь тринадцать крохотных кусочков мяса. Валя решила распределить их так: по два в день. Получалось, что хватит на неделю. Но ее постоянно мучила жажда. Фляги воды, набранной в луже на дне оврага, едва хватало на полдня…

Она теперь все чаще ловила себя на том, что постоянно думает, как продержаться, как выжить, как не пасть духом. Вспоминала Робинзона Крузо. Робинзону было несравнимо легче — большой зеленый остров, полный дичи и плодов. И кроме того, у Робинзона был Пятница… Она думала об удивительной стойкости знаменитых полярных исследователей, про которых так любила читать. Вспоминала «Повесть о настоящем человеке» Б. Полевого, «Таинственный остров» Жюля Верна, размышляла о том, как сумела выжить в нечеловеческих условиях четверка советских моряков, которых унесло на барже в Тихий океан.

Эти раздумья помогали ей не пасть духом. Она решила, что тоже должна справиться с голодом и с холодом. И если вчера ей казалось, что сумеет протянуть не более трех суток после ухода Адамчука, то теперь убедила себя, что неделю вполне продержится. Мясо она решила экономить и не есть до тех пор, пока не станет совсем худо…



А чтобы не скучать, нужно заняться делом. Она достала клубок шерсти, спицы и принялась вязать носки. У нее никогда раньше не получалась пятка. Но сейчас можно попробовать — времени предостаточно…

А кабина все больше остывала под порывами холодного ветра. Даже в спальнике было холодно. Вечером, засыпая, она уже в который раз вспоминала Адамчука и с ужасом подумала о том, что он вполне мог замерзнуть — вчера был сильный дождь, а ночью ударил мороз. Промокшая одежда — не лучшая защита от холода…

Белые снежинки стали беззвучно падать на землю.

Пришла мама и положила ей на лоб прохладную ладонь…

3

Наступило 7 ноября. Проснувшись, Валя опустила стекло дверцы и задорно крикнула в степь: «Поздравляю всех с праздником Октября!», Потом неподвижно сидела до полудня, обхватив руками коленки, представляя себе, как идут праздничные колонны демонстрантов в Актюбинске. Идут ее подруги, машут флажками и яркими бумажными цветами… Немного позже она «переключилась» на парад и демонстрацию в Москве. Кругом счастливые, веселые люди. Они хлопочут, готовят праздничный обед, и никто из них и не подозревает, что в далекой степи медленно умирает от голода девчонка, которой жить да жить. Ей стало грустно и обидно. Сколько же ей лежать в холодной кабине, ждать, что вот-вот свершится чудо и она услышит и увидит самолет или машину?

…Днем показались кусочки голубого неба. Вот даже праздничная погода ее немного порадовала. И Валя решила наконец сделать вылазку в степь и осмотреть окрестности… Плотно застегнув ватник, чтобы не замерзнуть, она вышла из машины. «Урал» стоял на склоне неглубокого оврага. Если подняться на ближайший холм, то можно увидеть, как за ним кончается холмистый кряж и начинается ровная степь. Туда и ушел Адамчук…

В этот день она записала в своем дневнике — маленькой школьной тетрадке в клеточку:


«Сегодня довольно холодно. Вода застыла даже в ведре, которое я поставила в кабине. С утра сходила за свежей водой в овраг. И убедилась, что далеко идти я вряд ли смогу. Силы с каждым днем уходят. И если меня в ближайшие дни не найдут, то я умру — и даже не от голода, а от холода. Подсчитала, что мяса, если есть по кусочку в день, хватит почти на две недели. Дни мне стали ненавистны. Уже ничего не хочется делать — ни вязать, ни читать. Это пришла депрессия. От нее люди и умирают. С нетерпением жду ночи. Только ночью освобождаюсь от тягостных мыслей… Скорее бы какой-нибудь конец. Я устала ждать…»

4

Минуло две недели, как они покинули отряд…

Валя достала из-под сиденья заветный бумажный пакетик, осторожно развернула его. Перед ней лежали все те же тринадцать кусочков вареного мяса, которые она берегла, стараясь держаться на одной воде. Она стала медленно их есть. Один за другим. Ах, как было вкусно! Потом все задрожало перед ней, как в мареве…

Валя очнулась в холодном поту, не понимая, что с ней случилось. «Неужели я ночью съела мясо, — с ужасом подумала она, — не отдавая себе в этом отчета?! Как лунатик?» Она выпростала руку из спальника, пошарила рукой под сиденьем, вынула пакетик и развернула — мясо лежало на месте!

Вот уже вторую ночь Валю мучили кошмары: ей снилось, что она доедает последнее мясо. Просыпалась с чувством непоправимости своего поступка. И чтобы этого действительно не случилось, пришлось спрятать драгоценный пакетик подальше.

И вот уже второй день приходят неотступные мысли о смерти. Она представляет себе, как ее найдут — мертвую. Ее почему-то заботило, какую дверь кабины при этом откроют: правую или левую? И как ей лучше лечь, чтобы вытаскивать ее тело было бы удобно? Иногда по ночам ей хотелось завязать на шее шнурок и заснуть, а потом вовсе не проснуться…

Ее охватывало отчаяние: ведь если бы ее искали, то уже нашли бы! Наверное, люди потеряли надежду и прекратили поиски. И это было ужаснее всего, ибо не оставляло веры в спасение.

Что же делать? Сидеть и медленно ждать смерти?! Ведь завтра пройдет последний, крайний срок для возвращения Адамчука… Жив ли он? В степи в это время года все может случиться. Он мог замерзнуть. Мог погибнуть, настигнутый волчьей стаей. Мог, наконец, просто-напросто заблудиться и свалиться от истощения и усталости… Может быть, подумала Валя, ей самой сделать попытку дойти до людей, бросить машину со спасительной кабиной? Все-таки это будет какое-то движение, борьба, а не пассивное ожидание…

В этот день туман рассеялся. Небо, казалось, посветлело, хотя в низких облаках по-прежнему не было ни милейшего лоскутка голубизны. Мелкие лужи вымерзли, земля сверху немного отвердела. И этот день Валя выбрала для того, чтобы попытаться отойти от машины на несколько километров и оценить свои силы.

Осторожно спустилась с подножки и почувствовала необычную легкость: шла, будто летела. Засекла время и направилась в ту же сторону, в какую пять дней назад ушел Адамчук.

Легкость исчезла уже через несколько десятков шагов. Идти стало трудно. Ее будто прижимало к земле неведомой тяжестью. Одолев не больше полукилометра, Валя повернула назад. Шла, боясь упасть. Казалось, упади она, встать уже не будет сил! Скорей бы дойти до машины! С трудом добрела до нее, вползла в кабину… Поход этот заставил ее уменьшить драгоценные запасы на один кусочек мяса.

На следующий день Валя решила еще раз проверить силы. Снова пошла к северу. Но вскоре остановилась: метрах в двухстах от нее на гребне холма стоял волк. Приученная к жизни в тайге, она с детства не боялась зверья. И если бы встреча с волком произошла где-нибудь в родных местах под Томском, совсем в другой ситуации, она, по-видимому, не так бы испугалась, как сейчас. Страх на мгновение сковал тело. Но она тут же справилась с собой и — откуда взялись силы! — быстро пошла к машине.

Волк же, постояв еще немного, не спеша протрусил по склону и скрылся.

…С этого дня Валя каждое утро видела в округе и даже возле самой машины множество волчьих следов. Наверное, думала она, почуяли скорую добычу…

Остаток дня Валя бесцельно пролежала, укрывшись спальником, как одеялом, и неподвижно глядя в потолок кабины, на котором, кажется, была уже изучена каждая царапина.

5

Тетка ее, Аграфена Филипповна, была, как мать, маленькой и подвижной. Старость и тяжелая жизнь в годы войны иссушили ее и согнули. Но она осталась такой же, как и в молодости, неунывающей и хлопотливой. Ни минуты не могла сидеть без дела. Все что-то делала, возилась, хотя уже не первый год жаловалась на боль в пояснице. Валя очень любила приходить в ее маленькую, почерневшую от старости, но очень чистую и аккуратную избу. Тетка Аграфена страшно радовалась, морщинки на ее лице разглаживались от улыбки. Она первым делом усаживала Валю за стол, сбитый из светлых тесовых досок, стертых за многие годы, и угощала ее шаньгами и парным молоком.

«Кушай шанежки, милая, — приговаривала она, садясь на лавку напротив и подперев щеку ладошкой. — Ах, счастливая ты, Валюша! Вот как ясно вижу: жизнь у тебя станет в счастье!»

Вспомнив тетку Аграфену, Валя подумала о том, что если она, тетка, нагадывала ей счастья в жизни, то как же ей теперь умирать? Неужто ошиблась добрая Аграфена Филипповна?

…Валя лежала, улыбалась своим воспоминаниям о доме. Она давно уже перестала улыбаться, поглощенная то раздумьями о помощи, которую ждала, то мыслями о скорой смерти. За окном кабины сгущались сумерки. Пришел еще один вечер — время размышлений.

Этот вечер оказался переломным в настроении Вали Кауртаевой. Словно миновал кризис тяжелой болезни, когда у человека, чувствовавшего себя обреченным, неожиданно наступает облегчение. Трудно сказать, что повлияло на нее? Воспоминание о пророчествах Аграфены Филипповны? Вязание, успокаивающее нервы? Или жажда жизни?

Валя вспомнила, как ходила она по тайге десятки километров, не испытывая ни страха, ни усталости. В последних классах школы она училась в интернате в соседнем поселке, откуда до родного Лугового без малого сто километров. В декабре, когда наступали каникулы, она и несколько ребят из ее поселка обычно уходили домой на лыжах, не дожидаясь случайной оказии. Уходили с раннего утра, затемно. Домой добирались поздно ночью. Бывало, и ночевали в лесу, устраивая себе шалаш из елового лапника, согреваясь у костра. Во время этих переходов они, хотя и выбивались из сил, старались не подавать виду, чтобы не показаться в глазах друзей слабыми. Тогда и закалялась у них сила воли, умение преодолевать боль и страх, тогда и учились помогать слабому, отдавая ему свою еду, перекладывая его вещи в свой рюкзак… И почему я, думала Валя, сдамся сейчас?

Она снова вспоминала тех моряков на барже, сумевших без пищи и воды продержаться полтора месяца. А у нее воды вдоволь — на одной воде можно прожить минимум неделю. И еще у нее — двенадцать кусочков мяса! Если съедать по одному в неделю, то пищи хватит на целых три месяца! Можно поискать травы или камыша — все сгодится… Одежда есть. Спички есть — целых десять штук! Правда, когда начнутся холода, кабина «Урала» перестанет быть надежным укрытием: металл быстро отдавал ветру тепло. Тогда можно вырыть землянку — земля под снегом лучше защитит ее от морозов…

«Жизнь дана мне, чтобы жить» — эта донельзя простая и неоспоримая мысль долго вертелась в голове Кауртаевой.

«Каждому, — размышляла она, — дано время, чтобы вырасти и полюбить, чтобы родить и воспитать детей, испытать и счастье, и муки. И если дана тебе жизнь, используй ее до конца…»

Ведь она еще ничего не успела сделать. Ни влюбиться, ни стать счастливой невестой. Как мало видела! Как мало испытала! Давно мечтала искупаться в теплом море и на следующий год собиралась поехать с подругой Валей Борцевой в Крым или на Кавказ. Неужели ничему этому не быть?

«Нет, — думала Валя. — Надо выжить во что бы то ни стало!.. Нельзя сдаваться без борьбы! Почему бы не попробовать — мой опыт пригодится науке, пригодится и другим людям, попавшим в такую беду…»

Впервые за последнюю неделю она в этот вечер заснула спокойным и крепким сном.

6

…Валя выглянула в окошко. Рассвет рассеял последнюю, спрятавшуюся в низинах мглу. Можно Оыло выходить. Она надела свои новенькие шерстяные носки, сунула ноги в сапоги, застегнула телогрейку на все пуговицы, чтобы не мерзнуть… Шагах в двадцати от машины нашлось хорошее место для землянки. Склон холма был здесь особенно крут. Чуть ниже — яма, в которой она берет воду. Место самое подходящее…

Пока ходила по склону, почувствовала, что силы на исходе. Появилось ощущение, будто позвоночник уже не может держать ее тело прямо: земля тянула к себе, как магнит, пригибала, тяжесть давила на плечи. И надо было прилагать немало усилий, чтобы держаться более или менее прямо, не спотыкаться на каждом шагу и не падать.

Валя обследовала машину. Обнаружила какой-то металлический штырь, который можно было использовать при ходьбе вместо палки. Нашлась в хозяйстве Адамчука и короткая лопатка.

Валя взяла лопатку и еще раз изучила место будущего строительства подземного жилища. Копнула в полштыка и с трудом отбросила комок липкой глины. «Вот и заложила первый камень своего будущего дворца». Копала медленно, с частыми передышками. Лопата показалась очень тяжелой. Часа через два, сделав ямку в полметра, вернулась в кабину… От усталости дрожали руки. Но она заставила себя взяться за вязание. Решила сделать носки и для подруг…

…На следующее утро Валя обнаружила, что у нее неладно со зрением. Смотрит в окно — и ничего не видит, все перед глазами рябит и дрожит. «Это от голода, — заключила она. — Надо что-то срочно придумать». Ведь только завтра, в четверг, как она решила, можно будет съесть один из двенадцати кусочков мяса…

Она вспомнила, как кто-то ей рассказывал, что корни камыша съедобны. Надо поискать и обычной травы. Можно устроить охоту на сусликов — их попискивание она слышит по утрам. Можно сделать рогатку и попытаться подстрелить какую-нибудь птаху. «Хотя нет, — подумала Валя, — с рогаткой ничего не выйдет: у меня постоянно дрожат руки и я попросту не попаду в цель…»

Опираясь на свой штырь-посох, Валя походила по склонам холма и нашла, к своему удивлению, несколько зеленых травинок. Каким-то чудом вылезли они из каменистой, скупой земли накануне заморозков и сейчас заледенели. «Вот и свежемороженые овощи, и салат к моему мясному блюду», — усмехнулась она, зажав в руке пучок травы, оказавшейся потом невкусной, горькой и жесткой.

В полдень она продолжала копать землянку. Каждый ком земли давался с трудом. В конце концов лопату пришлось выбросить — она была тяжела и неудобна в узкой и низкой щели, которую удалось-таки вырыть, с лопатой уже не повернуться — мешал черенок. Надо было искать что-нибудь другое — полегче. Валя порылась в ящике для инструментов, но ничего подходящего, кроме отвертки, не обнаружила.

Что же оставалось делать? Стоя на коленях, начала ковырять землю отверткой. Комки глины выгребала наружу руками. А потом приспособила старое помятое ведро. Собирала в него то, что удалось отковырять со стенок ямы, и выволакивала наружу. Каких трудов это стоило!



Валентина Кауртаева спустя три месяца после спасения

…Оставалось всего десять спичек. Десять спичек до весны! Надо что-то придумать, чтобы не тратить их попусту по вечерам, когда надо что-нибудь найти в рюкзаке. У нее есть солярка, есть флакон из-под одеколона — можно сделать лампочку-коптилку.

Весь вечер Валя возилась, изготовляя коптилку. Разломала у машины подфарник и взяла отражатель. Из бинта смастерила фитилек. Налив полный флакон солярки, зажгла. И лампа горела! Горела, конечно, плохо, чадила, но огонек был ровный, и света было достаточно даже для чтения… Интересно, как долго он будет гореть…

В сумерках свет в кабине еще больше сгустил темноту за стеклами, превратив их в зеркала — она видела свое лицо, осунувшееся, с глубоко запавшими глазами… Уже неделя, как Валя не рисковала смотреть на себя в зеркальце — было страшно увидеть, что исчезла былая привлекательность, что она стала похожей на старуху.

Теперь даже лежать ей было больно. Она так похудела, что выпирали кости. И, укладываясь спать, подолгу ворочалась с боку на бок. А когда ворочалась, к горлу тотчас подступала неприятная тошнота…

Тетрадка с записями кончилась. Замерзла паста в шариковой ручке. Порывшись в рюкзаке, Валя отыскала карандаш и блокнот с несколькими листочками. В нем она решила продолжать дневник.

Вот ее записи за три дня:


«День двадцатый. Тружусь над своим зимним жилищем. Дело, конечно, продвигается очень медленно. Но скоро надеюсь справить новоселье… За день чертовски устаю. Невыносимо болит спина, ноги, руки. Все ладони в мозолях и волдырях. А перед сном еще нужно немного повязать. Начала вязать рукавицы — они мне очень пригодятся. Погода сегодня опять пасмурна. Видимости никакой…»


«День двадцать первый. Боюсь, что мне больше не суждено увидеть людей. Видимо, судьба постановила погибнуть мне здесь. Тот, кто найдет меня, взгляните на мое творение, на мою землянку не равнодушно — учтите, я работала по десять часов голодная… Сегодня торжественный день — я съела недельный кусок мяса… Уже двадцать суток не ела ничего горячего. Постоянно думаю, где и как добыть пищу. На корешках и траве долго не проживешь…

Пробовала докопаться до суслика, но у него такая бесконечная нора, что охота эта — пустая трата времени… Как я хочу к людям!»


«День двадцать второй. Сегодня второй раз за все эти дни плакала. Плачу не от того, что тяжело, что устала ждать. Просто перечитывала мамины письма, последнее из которых получила как раз накануне своего отъезда из партии. Она пишет, что ее здоровье неважное, что ей пришлось лечь в больницу. Я не помню случая, чтобы она когда-нибудь в своей жизни лежала в больнице. Видно, дело серьезное. Мама стареет… И будет ей еще хуже, прибавится горя, если расскажут ей о моем исчезновении…

Погода до середины дня дождливая. Всю ночь шел то дождь, то град. На улице все снова сыро и мокро. Поэтому решила сделать себе выходной и не. работать. До своего жилища еще не ходила и даже боюсь идти — возможно, все обвалилось и весь мой труд насмарку.

Где, в какой стороне нас ищут?

Как хочется есть! Каждую ночь снится хлеб…»

7

Ей казалось, что она сходит с ума от постоянного одиночества и тишины. Слух ее так обострился, что даже в закрытой кабине она хорошо слышала шелест сухого камыша, который рос неподалеку, на дне оврага. Начались и звуковые галлюцинации — ей постоянно чудились голоса и звуки моторов, очень часто слышалась музыка.

Тишина стала ненавистной. Валя разговаривала сама с собой, громко пела песни. Но стоило ей замолчать, как от звенящей тишины снова раскалывалась голова…

На двадцать третий день Валя решила подсчитать, сколько времени ей нужно продержаться, чтобы дождаться весны. Составила в тетрадке календарь — вышло, как минимум, девяносто дней.

Она жила теперь размеренно и четко, экономила силы. Сначала собирала впрок корешки и траву. Подсушивала и прятала в свернутый из газеты кулечек. Все эти корешки, считала она, особенно пригодятся зимой. А сейчас их есть не обязательно… Заодно искала сухие шары перекати-поля, которые можно было использовать для костра, и складывала их возле землянки.

Передохнув, приступила к строительным работам. Стоя на коленях, ковыряла отверткой стены землянки, которая была еще слишком мала — если лечь и вытянуться, ноги торчат наружу. Чтобы жить здесь зимой, землянку надо расширить и сделать там нары. А чтобы в ней можно было разжечь костер, необходимо наверху проделать отверстие. Вместо дверей вполне подойдет сиденье из кабины. А двери нужны! Зимой не заметет снегом, да и хоть какая-то защита от волков…

По вечерам она вязала. Смастерила теплые рукавицы, шапочку и шарф. А потом как-то подумала: делать для себя смысла мало — и начала вязать кофту для своей хорошей знакомой — техника из Аральской гидропартии Валентины Кирпичевой. Когда-то Валя Кауртаева обещала Кирпичевой сделать такой подарок, да все не было времени. В «поле» не до вязания — после работы она приходила в общежитие усталая — ничего не шло в руки. Но теперь, хотя Валя была сильно истощена, она дала себе слово выполнить обещанное. Если ее найдут, кофта будет готова…

К вечеру обычно начинал болеть желудок. Днем голод чувствовался не так сильно. А перед сном появлялось непреодолимое желание что-нибудь съесть. Валя очень боялась, что в один такой вечер она не выдержит и съест все оставшееся мясо…

8

Наступило утро двадцать седьмого дня. Валя проснулась от холода. Мороз пробирал даже через туго завязанный спальник, пощипывал ноги и руки. Окна покрылись инеем. Но даже через заиндевевшие окна кабины она увидела, что на «улице» очень светло. «Неужели, — подумала, — проспала до полудня?» Взглянула на часы. Всего девять. Подышала на стекло, оттаяла пятнышко. И ей открылся удивительный вид — голубое небо, окрашенные оранжевым солнцем холмы! Это был первый день за месяц, когда не было ни тумана, ни дождя, ни града!

Валя улыбнулась, протерла глаза.

Хорошая ясная погода подняла настроение. И откуда только взялись силы! Она пошла к яме, чтобы умыться холодной водой. И пусть леденеют руки и мерзнет нос!

И тут же — за работу. Принесла ведро свежей воды. Снова собирала на зиму перекати-поле и сухой камыш. Запасы топлива Валя начала складывать под машиной — дождь не намочит.

Потом — снова работала в землянке. Вползла на коленях и начала яростно бить в стены отверткой. Мерзлая земля плохо поддавалась слабым ее ударам, но все-таки отваливалась большими комками. Ведро едва наполнялось за полчаса. Валя выволакивала его наружу, опрокидывала ведро и садилась на него отдохнуть. Яркое осеннее солнце стояло довольно высоко. Его теплые лучи ласкали лицо. Ах, как это было приятно! И словно вливались в нее свежие силы…

А когда она снова залезла в землянку, неожиданно услышала неясный гул. Звук мотора? Не может быть! Чудится? Рука с отверткой застыла на весу. Тело напряглось струной. Нет, наверное, чудится… Она сидела в землянке и не знала — выползать ей или оставаться. Так не хотелось быть обманутой. Но шум мотора стал настолько явственным, что Валя наконец бросила отвертку и выползла из землянки. Свет ударил в глаза, ослепил. Она прищурилась, прикрылась ладонью, подняла лицо к голубому небу и увидела… самолетик!!! Это был самолет!!! Но он летел в стороне, очень высоко, удаляясь, превращаясь в маленькую точку… Валя упала на колени:

«Самолетик, миленький! Ну! Не улетай! Вернись! Ну! Прилети обратно!.. Вот я, здесь! Здесь!»

Она рыдала долго и горько, слезы лились так, словно копились все эти четыре недели мучений. Она вытирала их кулаком, размазывая по щекам вместе с грязью…

«Если искали меня и пролетели мимо, не заметив машину, то сюда летчик уже не вернется, — думала потом Валя. — Сегодня ясная погода. Неизвестно, какой она будет завтра. Если снова туман, то поиски и вовсе могут прекратиться…»

Она исступленно била отверткой землю в своей норе, слезы текли по щекам, но она их уже не утирала…

Валя кончила работу, когда начало темнеть. С трудом вылезла наружу. Руки были стерты в кровь… Добравшись до кабины, девятой спичкой зажгла фитилек коптилки и достала блокнотик, приготовленный для прощальных писем. Карандаш вываливался из рук, даже держать его не было сил, ладони саднило от волдырей… Первое письмо было адресовано родным:


«Милая, добрая мамочка! Прошу тебя, только не плачь. Береги свое здоровье. Я не хотела причинить тебе горе своей гибелью. Я держалась до последних сил. Но, видимо, каждому уготована своя смерть. Кто-то умирает раньше, кто-то позже. Мне суждено раньше, от голода. Как жалко, мамочка, что я не успела рассчитаться с тобой за все хорошее, что ты мне сделала. Не успела вернуть тебе даже сотой доли. А ты ведь у нас слишком много пережила и перенесла…

А вы — Павлик, Толик, Марийка, Галя и Иза — берегите маму. Нас у нее много, а она у нас одна. Будьте внимательны и заботливы…

Папа, и ты должен быть внимательнее к маме. Ведь вы прожили такую длинную совместную жизнь, вы оба старенькие, и вам нужно крепко держаться друг друга.

Мамочка! Еще раз прошу не горевать. Береги себя для внуков. Они ведь у тебя такие симпатичные.

Прощай. Ваша дочь и сестра Валя (романтик)».

9

Наступил долгожданный четверг, когда она может съесть свои двадцать пять граммов мяса. Но после травы оно кажется безвкусным, хотя ест она с удовольствием и старается жевать долго.

В дневнике Валя записала:


«Если продержусь еще месяц (грандиозные планы!), то буду, наверное, еще в два раза миниатюрней. Страшно будет меня только в гроб укладывать…

Вчера, видно, у меня либо проявилась женская слабость, либо организм снимал напряжение. Ревела ужасно. Даже стыдно сегодня…

День проходит как обычно. С утра приступаю к вязанию. Это пока единственное занятие, которое не требует больших усилий и скрашивает одиночество…»

В этот ясный и солнечный день она не рискнула продолжать работу в землянке. Руки были стерты до такой степени, что даже спицы держать было больно. Она перебинтовала их и решила день переждать на «легкой работе».



Вале Борцевой, своей подруге, написала длинное письмо с поручениями — что сделать с ее вещами после смерти. Просила похоронить с фатой невесты. Мешочки с вязанием и нитками просила отдать Кирпичевой.

…Засыпая, Валя загадала: «Если останусь жива, пусть приснится хороший сон. Сны с четверга на пятницу, говорят, сбываются».

И ей приснился странный сон. Идет она по степи и видит старушку, сидящую прямо на земле. Спрашивает ее Валя:

«Нас найдут, бабушка?»

«Найдут, доченька… Найдут», — она несколько раз повторила «найдут» и исчезла… А потом ей приснился дом.

Мама с папой стоят на крыльце и смотрят на нее. Валя идет к дому, а Павлик бежит перед ней и кричит: «Валя приехала!..»

На следующее утро она долго не могла прийти в себя: болело все тело. Вспоминала ночной сон и спрашивала себя — почему она задала старухе вопрос: «Нас найдут?» Не «меня», а именно «нас». Наверное, имела в виду и Адамчука…

Почему-то ее окончательно оставили силы. Валя даже не могла заставить себя встать и пойти умыться. Лежала и вспоминала родных. Думала о том, что Валя Борцева обязательно съездит за нее в Ленинград и на море. А ей, видимо, суждено умереть здесь, в этой машине или в землянке, которую она вырыла себе, как могилу…

Но нет, так просто нельзя сдаваться! Да, да, она продержится назло смерти, как и решила — три месяца!

В одиннадцать она все-таки вышла из кабины и заметила, что вокруг машины стало больше волчьих следов. «Подбираются», — подумала она.

…Вернувшись в кабину, подумала о том, что в ближайшие дни надо как следует оборудовать землянку. Ведь если на степь обрушатся холодные ветры с севера, если неожиданно, как здесь бывает, начнутся сильные метели, в кабине ей не высидеть.

…Что-то зажужжало в ушах. «Опять, — решила она, — звенит камыш…» Шум все ближе. И вот грохот мотора заложил уши. Она быстро открыла дверцу — над машиной пролетел Ан-2… Она почувствовала неожиданную слабость, не могла даже выйти из машины, чтобы взмахнуть рукой. Самолет прогремел над ней и стал удаляться. «Что это? Почему?» Ей сдавило горло. Она встала на подножку машины. Самолет уходил все дальше… «Куда же они?!» А потом он пошел на разворот. «Заметили!!!» Он сделал еще круг и стал снижаться в полукилометре от машины — там, где кончались холмы и степь была ровной.

Валя сползла с подножки и пошла навстречу тем, кто бежал к ней. Вот они все ближе. Двое в форме пилотов. И еще один в куртке.

Валя упала им на руки.

«Я жива, родненькие, — шептала она. — Все хорошо… Только есть очень хочется… Спасибо, родненькие…»

Вечером она крепко уснула в больнице поселка Сарбулак. И впервые спала без сновидений. Миновали двадцать девятые сутки испытания.

Послесловие

Владимира Онуфриевича Адамчука охотники увидели через две недели после того, как он покинул машину и отправился на поиски жилья. Он был измучен, предельно истощен и не мог стоять на ногах. Почти все эти дни он шел, кружась по степи, иногда по нескольку раз возвращаясь на одно и то же место. Сапоги развалились, и он их выбросил. Обмотал ноги лоскутами от порванной рубахи. Но скоро ноги превратились в сплошную кровоточащую рану.

Лишь после того, как был найден Адамчук, поисковые группы смогли определить приблизительно район местонахождения пропавшей машины. Авиаторы поднялись в воздух только тогда, когда видимость в этом районе улучшилась. А произошло это на двадцать восьмые сутки со дня отъезда Адамчука и Кауртаевой…

Итак, все закончилось благополучно. Уже через месяц, подлечив ноги, Владимир Онуфриевич Адамчук снова вышел на работу. А Валентина Кауртаева все-таки съездила в отпуск на Черное море, а вскоре после этого вышла замуж.

Григорий Резниченко
ЖИЗНЬ ДВИЖЕТСЯ СО СКОРОСТЬЮ ЛОШАДИ


Очерк

Худ. О. Турков

Фото подобраны автором


Несправедливость не всегда связана с каким-нибудь действием; часто она состоит именно в бездействии.

Марк Аврелий

Небольшой поселок Спринт Гарден лежит в стороне от оживленных дорог, по которым с бешеной скоростью мчатся роскошные лимузины. За сотни миль от Спринт Гардена люди возводят гигантские небоскребы, строят корабли, самолеты, зажигают по вечерам электрические лампочки, разговаривают по телефону, включают телевизоры. Одним словом, пользуются всеми благами современной цивилизации. А здесь, в Спринг Гардене и десятке подобных поселков, разбросанных по склонам покатых холмов Пенсильвании, как только стемнеет, появляются в окнах небольших домов под серыми крышами и трепещут от легкого дуновения ветерка красные язычки керосиновых ламп.

В Спринг Гардене мы оказались почти случайно. Специально в эти края поездка не планировалась. Селение оказалось на нашем пути в Вестминстерский частный колледж, где нам предстояло выступить перед студенческой аудиторией…

Середина ноября. В Питсбурге неожиданно и резко похолодало. Небо заволокли низкие серые облака, подул холодный ветер. Вот-вот пойдет снег. Не успели мы отъехать и десяти миль от города, как в воздухе закружились лохматые снежинки. Дорога становится скользкой, и Джон Селтен, преподаватель колледжа, сбавляет скорость.

— Первый снег. В этом году он пошел раньше обычного на целый месяц, — замечает он, сворачивая с главной магистрали на узкую ленточку асфальта, убегающую вверх по горам. Маленькие деревни, одиноко стоящие фермы сменяет подчеркнуто темная на фоне опустившегося на землю белого покрывала полоса леса, и снова — одинокие фермы, деревни, леса.

В белесой, упругими волнами налетавшей на наш микроавтобус снежной пелене мы не сразу заметили, что места, в которые забросил нас случай, резко отличаются от привычного американского пейзажа: не видно столбов с множеством телефонных и электрических проводов, нет уличного освещения, световой рекламы, не обнаружили мы, сколько ни старались, ни одной телевизионной антенны. Казалось, что мы попали в средневековые поселения: серые дома, серые высокие заборы. Окрестности вокруг напоминают деревню, брошенную жителями из-за какого-нибудь стихийного бедствия. Местность, иногда гладкая, ровная, иногда каменистая, поросшая кое-где лесом, простирается на десятки миль.

Джон Селтен, осторожно объезжая» появившиеся на дороге сугробы, медленно, чуть растягивая слова, рассказывал:

— Когда я был еще мальчишкой и жил в небольшом пенсильванском городке Рединг, родители часто посылали меня навещать бабушку. Она жила на ферме в белом деревянном домике в нескольких милях от нас. А я взял себе за правило вместо того, чтобы идти к бабушке, бегать по утрам через поля на ферму, где жила семья эймишей, членов религиозной секты, поиграть с их детьми, прокатиться в длинных фургонах. Иногда я помогал им убирать пшеницу, кукурузу, табак. Мне тогда казалось, да и сейчас я так думаю, что эймиши живут в другом мире. Недавно я был в графстве Ланкастер, и опять меня охватило испытанное еще в детстве чувство удивления от того, как эймишам и в меньшей степени их соседям — меннонитам удается сопротивляться вторжению современной цивилизации.

Джон прервал свой рассказ. Вдали, на окраине Спринг Гардена, показалась заправочная колонка — у нас бензин был на исходе. Разразившийся энергетический кризис, о котором беспрестанно говорят во всем мире, а в США в особенности, диктует свои законы и сулит владельцам нефтяных компаний огромные, даже не снившиеся раньше барыши. А для потребителя это оборачивается постоянно растущими расходами на бензин, и Селтен заплатил около двадцати долларов, в пять раз больше, чем это стоило бы ему в 1970 году.

Деревня Спринг Гарден с двумя десятками белых и серых аккуратных домиков и таким же количеством больших деревянных амбаров, разбросанных друг от друга на приличном расстоянии, притулилась у самого подножия крутого, голого, как остриженная голова, холма с хохолком густого, но невысокого леса на вершине. Снегопад почти прекратился, а тот снег, что лег на землю, начал Таять. Мы стороной объезжаем селение. По обочине дороги идет высокий, не по погоде легко одетый человек с большой окладистой бородой, в. черной широкополой шляпе. Пустынно. На дороге, кроме нашей машины да идущего навстречу человека, никого. Джон сбавляет ход, давая нам возможность лучше разглядеть его. Поравнялись. Он поднял, приветствуя нас, руку.

— Такое бывает редко, — прокомментировал Джон. — Эймиши обычно нелюдимы.

Мы замечаем, что у одного, другого дома на длинной веревке между деревьями колышется в такт набегающему ветру застывшая от легкого мороза женская одежда.

— В тех домах скоро будет свадьба, — объяснял водитель микроавтобуса. — По традиции за неделю до свадьбы невеста стирает всю свою одежду и развешивает перед домом.

Получая от Джона все новые и новые сведения о жизни эймишей, мы просим преподавателя колледжа познакомить нас с ними. Действительно, редко сейчас можно, встретить людей, которые не признавали бы достижений цивилизации, отказывались от ее удобств. Джон, взглянув на нас, пообещал в один из дней показать нам Спринг Гарден, познакомить с жизнью селения.

Селтен сдержал слово. Недели через две мы отправились в страну эймишей. В дороге наш гид поведал нам кое-что из истории этих людей.

Эймиши составляют часть религиозного меннонитского движения периода Реформации, возникшего в начале XVI века в Швейцарии и получившего название по имени священника римской католической церкви Менно Симонса, который присоединился к этой группе в 1636 году. Спустя почти сто лет в меннонитском движении произошел раскол. Главная его причина — расхождение по поводу того, как должны относиться члены религиозной секты меннонитов к лицам другой религии, особенно к тем, кто отлучен от церкви. Эймиши, руководимые Д. Эйманом, швейцарским архиепископом (отсюда и происходит название секты), требовали полного игнорирования подобных личностей. Меннониты к этой проблеме отнеслись более лояльно. Начавшиеся преследования вынудили эймишей покинуть Европу. И сейчас на Европейском континенте нет ни одного человека, исповедующего религиозные принципы эймишей.

В США они известны с 1727 года как первые поселенцы в Пенсильвании. Они и поныне живут главным образом в этом штате. Но некоторые группы эймишей поселились в штатах Огайо и Индиана, а также Онтарио в Канаде. Сейчас их в Северной Америке насчитывается около 45 тысяч человек. Они консервативны в укладе жизни, носят одежду образца XVII–XVIII веков. Женщины надевают простые черные платья, шапочки на стянутых в узел на затылке волосах и шали, а мужчины, традиционно не бреясь, носят широкополые шляпы с детского возраста. Одежда не имеет никаких украшений. Пришивать пуговицы к пиджакам, жилетам или платьям не положено. Их заменяют крючки и тесемки. Большинство эймишей живут почти так же, как их предки два века назад.

В этом мы убедились, как только оказались в графстве Ланкастер, свернув с широкой асфальтированной дороги. Вокруг царствовало пасторальное умиротворение. На равнинной глади хорошо ухоженных полей, чередующихся с перелесками, нас опять, как и в первый раз, поразило отсутствие привычных глазу телефонных и электрических столбов.

— Электричество не упоминается в священных книгах, — подчеркнул один из эймишей.

Кстати, таких, кто бы хотел побеседовать с нами, оказалось немного, а те, что шли навстречу, ставили непременное условие: не упоминать в печати их имен.

— Телефонов в наших домах нет. Но мне однажды втайне от других все же пришлось им воспользоваться, — признался нам другой житель поселка. — Поздней ночью, когда у жены начались тяжелые роды, я рискнул вызвать врача из соседнего городка, где есть все, чего у нас нет. Иначе жена бы погибла. Один раз в своей жизни я ездил на такси. Привозил ветврача для осмотра моей лошади. В обоих случаях я поступал неправильно, — подвел итог своему рассказу эймиш.

Большинство, здешних жителей ни при каких условиях не используют автомобилей и тракторов в сельском хозяйстве — основном их занятии, они отказались также от радио, телевидения, телефона и домашней бытовой техники. Но фермер, заинтересованный в получении большей прибыли, иногда может позволить себе послушать передающиеся по радио сведения о ценах на сельскохозяйственные продукты, о прогнозах погоды. Иногда он разрешает наемному рабочему, не относящемуся к секте, приносить на участок транзисторный приемник. Но это бывает очень редко. В своем труде крестьяне пользуются лишь повозками и простым сельскохозяйственным инвентарем, главная тягловая сила у них по-прежнему лошадь.



В лавке эймишей

— О себе мы заботимся сами, — говорил бородач, которому мы пообещали не называть его имени. Эти слова прозвучали не столько с гордостью, сколько с безошибочной уверенностью, что на малейшую государственную помощь рассчитывать не приходится.

И действительно, эймиши живут сами по себе. Государство не ссужает им никаких средств. Зато налоги оно взимает исправно. Эймиши сами заботятся о своей земле, выращивают скот, шьют одежду. Строгие церковные правила не мешают им быть хорошими фермерами: Угодья в Ланкастере — одни из самых богатых. Графство нередко называют «садом Америки». Ведь и само название селения Спринг Гарден в переводе означает «весенний сад».

О нашем визите Джон накануне сообщил агенту по продаже земельных участков Гордону Клингу, который в этих местах был своим человеком и очень нам помог.

— Земля нынче в Америке подскочила в цене, — рассказывал Гордон Клинг. — Но эймиш ни при каких обстоятельствах не продаст свой участок постороннему. Он скорее уступит его за полцены кому-нибудь из числа своей секты. Если же появляется возможность приобрести землю у постороннего, эймиш готов выложить за нее втридорога.

Вчетвером мы едем к одному, второму, третьему дому, выходим из автомобиля, снова садимся в него, подъезжаем то к одной, то к другой ферме, но все тщетно. Еще издали, завидев машину, люди отворачиваются, прячутся в доме, закрывают ворота, запираются. Никто не хочет общаться с нами. Даже Клинг не мог помочь, «заработав» за полчаса массу неодобрительных, косых взглядов. И тут Джона осенила великолепная идея. Мы направляемся в места, где он провел свое детство, благо это, по американским понятиям, совсем близко — сто миль с лишним, менее двух часов езды.

Через милю-другую проезжаем мимо похожих на длинные черные ящики повозок эймишей. Кучера, грузные бородатые люди, смотрят прямо вперед или отворачиваются, когда машина проезжает мимо.

Но вот и ферма эймишей, куда бегал когда-то поиграть Джон. Он вышел из машины, поглядел на табличку, где значилась фамилия владельца фермы: Вильям Смакер. Она оказалась незнакомой нашему проводнику.

— Мистер Вейлер давно умер, — уныло сказал Смакер, новый хозяин фермы, когда мы подошли к дому. — Я его зять, — хозяин замолчал, ожидая, не последуют ли какие-нибудь вопросы.

В руках он держал измятую, потертую кожаную конскую упряжь. Полевые работы закончились, и фермер решил, видимо, ее починить.

— Когда я был маленьким, часто играл на этой ферме, — сказал Джон, и лицо Вильяма Смакера немножко просветлело, стало приветливее. Селтен перешел к главному, ради чего мы приехали сюда.

— Эти двое, — представил он нас, — журналисты из Советского Союза, они хотели бы познакомиться с вами.

Фермер не проявил никакого интереса к стране, которую мы представляли, а при слове «журналисты» совсем сник, им снова овладела скованность, уныние появилось на лице. Он безразлично обвел глазами незнакомых людей. На вид Вильяму Смакеру было лет сорок. Лицо смуглое, бородатое, но без усов, эймиши их не отпускают. Тонкие морщинки рассекали округлые щеки. Плоская с широкими полями шляпа затеняла лицо, и глаз почти не было видно. Длинные волосатые руки Вильям почти не вынимал из карманов. На нем были грубые брюки, домотканая с высоким воротником рубашка.

Наступило тягостное молчание. Мы стояли у калитки, взгляды наши никак не могли встретиться.

— Здесь так много людей ходит, вопросы задают всякие… А нам хотелось, чтобы нас оставили в покое, — сказал вдруг низким голосом Вильям и, как нам показалось, испугался собственных слов. Бросил на землю упряжь, пошарил зачем-то в карманах и потом заискивающе добавил, обращаясь к Джону:

— Вы знали мою жену? Да, она была дочерью мистера Вейлера. Входите, входите, вы ее увидите.

Миссис Смакор, полноватая хорошенькая женщина средних лет, была одета в ярко-зеленое платье с повязанным поверх него красным фартуком до земли. Она стояла возле низенькой белой изгороди и кормила цыплят. Джону она сказала, что помнит его.

— Вы часто приходили к нам…

— Этих цыплят мы откармливаем на жаркое, — сказал муж. — Несушки там, — он показал рукой на огромное серое здание, поставленное на старый каменный фундамент, — в сарае. Этот сарай новый. Старый амбар Вейлера сгорел два года назад.



Эймиши строят амбар. Постройка его общими усилиями — один из самых старинных обычаев эймишей

По старинному обычаю амбар или дом эймиши строят сообща. Когда здание сгорает или ветшает, хозяин договаривается с соседями о дне строительства нового. И вот с восходом солнца появляются со всем необходимым для стройки повозки, нагруженные лесом, и до ста мужчин собирается тут. Одного дня обычно достаточно, чтобы соорудить хозяйственное строение.

— Мы строили его два дня, слишком велик был старый фундамент, — пожаловался Вильям. — Куда мне такой большой, у нас одна лошадь и две коровы. Молока хватает всей семье, а у меня ведь восемь детей, но, правда, будут еще.

Около изгороди, за которой шустрые цыплята клевали зерно, возвышается небольшой холмик, поросший травой, с маленькой деревянной дверью. Это погреб, где семья Смакеров хранит мясные и молочные продукты. Рядом второй «холодильник». Он предназначен для овощей.

Вильям поднял с земли конскую упряжь, которую собирался чинить, и мы пошли в новый сарай. В просторном, ладно распланированном сарае безупречный порядок. Фермер повесил упряжь на один из штырей, вбитых в доску, медленно проговорил:

— Хорошая сбруя. Она служила еще моему деду. Когда-нибудь я передам ее сыну. Старшему восемнадцать. Он скоро женится, я думаю. Там, — Смакер показал в поле за сараем, — я построю для него дом. Так уж мы живем. Такой обычай. Когда сын женится, отец должен дать ему дом и землю, если у него есть возможность.

О том, как это происходит, Вильям рассказывал нехотя.

Свадебные обычаи, ухаживание за девушкой мало изменились с тех пор, как эймиши переехали в Америку. В шестнадцать лет молодой человек, скорее подросток, начинает ухаживать за девушкой. По воскресеньям молодежь собирается на вечерние песнопения гимнов обычно в амбарах. С девушкой, которая ответила парню взаимностью, юноша стремится уединиться. Они скрываются на кухне дома невесты или катаются по ночам на повозке будущего фермера. Округа о новой семье узнает в день свадьбы, но от родительского глаза ничего не спрячешь.

Когда юноша считает, что он может стать главой семьи, в свадебном обряде принимает участие его отец или кто-нибудь из родственников. Они отправляются в дом невесты и просят через ее отца согласия на брак.

Ноябрь у эймишей — месяц свадеб. В другое время года молодые люди не могут пожениться.

Свадьбы обычно проходят в домах новобрачных. Свадебные церемонии, чрезвычайно длинные, торжественно-скучные, длятся нередко по нескольку часов и заключаются в пении гимнов, протяжных народных песен. Определенное время отводится и венчанию в церкви. Священник с глазу на глаз рассказывает об их обязанностях, дает наставления жениху и невесте, выслушивает их клятвы и обещания в верности. Потом гости и родственники жениха и невесты садятся за стол. На свадьбах эймишей собирается до двухсот человек. Нередко они съедают все запасы продуктов, заготавливаемые за много месяцев до торжества. Виноградное вино и более крепкие спиртные напитки не в моде. Зато десерт состоит из двадцати пяти блюд.

После банкета мужчины собираются группками во дворе, обсуждают виды на урожай, делятся новостями, женщины моют посуду, убирают дом. Молодые парни развлекаются кто как может, девушки вместе с невестой отправляются прогуляться в окрестностях фермы. К вечеру холостяки выходят «на охоту» за женихом. Они ловят его и бросают через изгородь в руки женатых мужчин, символизируя тем самым расставание с ним и переход его из лагеря беззаботных холостяков в клан серьезных хозяев, возглавляющих семью. Замужние женщины приводят в дом жениха невесту и совместными усилиями перебрасывают ее через длинный черенок метлы, который держат параллельно полу. После свадьбы жених и невеста отправляются в повозке навестить родственников, друзей, получают от них свадебные подарки.

Вильям Смакер пригласил нас в дом.

— Чайку попьем, — сказал он, — как раз и время настало, полдник. Умоемся?

И он первым направился к старенькому рукомойнику, наклонил низко голову и начал пригоршнями бросать в лицо холодную чистую воду. Вытащил огромный носовой платок, служащий, видно, и полотенцем, приложил к глазам, щекам, смахнул воду с бороды, Руки вытер о брюки.

Когда мы вошли в дом, Джон Селтен внимательно осмотрел его. Мало что изменилось с тех пор, как он бывал здесь. Посреди гостиной стоял деревянный стол, несколько грубой работы стульев с прямыми спинками. В углу большая черная чугунная плита, обогревающая весь дом, охапка поленьев. Рядом детская, в ней качалка на изогнутых дугой основаниях. На окнах простые белые занавеси, две керосиновые лампы, третья висит под высоким потолком, В углу у входа несколько старых самодельных игрушек. И хотя на улице ярко светит искрящееся осеннее солнце, в доме — полумрак. Запах сырых детских пеленок ударяет в нос. Хозяйка в своем широком длинном платье входит в комнату и ставит на стол большой черный чайник. Две дочери накладывают в тарелки овощи, фрукты, подают домашние сладости, расставляют большие чашки. Ничто в этом доме даже не напоминает о двадцатом веке.

Это, видимо, и привлекло к здешним жителям местных предпринимателей. Лет пятнадцать назад они открыли вдруг, что эймиши (в США за ними давно закрепилось название «простые люди») могут приносить доходы. Сначала они продавали сувениры эймишей: грубо сработанные безвкусные куклы, полотенца с вышитой эмблемой эймишей, таганы. Потом наступило время создания «типичных ферм эймишей» для туристов. Но туристы — народ тертый. Посмотрев «типичную ферму», они повалили на фермы настоящие, чем вызвали гнев и недовольство любящих уединение хозяев. На дорогах Америки появилась реклама: «Посетите типичный дом эймишей!», «Купите типичные изделия эймишей»… Но «простые люди» выступают против торгашеской рекламы. Самое простое средство в этой борьбе — наглухо закрытые ворота обнесенных высоким забором ферм.

Никто из эймишей не имеет права носить оружие — таково требование их религии. Заметим, что это приятное исключение в стране, где каждый третий вооружен боевой винтовкой или пистолетом. Правда и то, что никто из «простых людей» не служит в армии. Эймиши почти никогда не фотографируются и не разрешают снимать себя на пленку заезжим туристам. Но эта кажущаяся свобода дорого обходится эймишам, которым в американском мире действительности приходится вести упорную борьбу за свое выживание.

Несколько лет назад сенат США принял закон, который обязывал всех, в том числе и эймишей, установить на повозках электрифицированные устройства для сигнализации о поворотах. Но электроток, по убеждениям «простых людей», противоречит божьему наказу. И они наотрез отказались следовать закону. Тогда полиция арестовала несколько человек, кое-кого оштрафовала. После такого инцидента некоторые эймиши повесили по бокам своих повозок керосиновые лампы с красными стеклами, но большинство просто перестали ездить в ночное время.

В течение десяти лет эймиши боролись за то, чтобы их освободили от налогов по социальному страхованию. «Мы сами о себе заботимся», — говорили они. Проблема стала настолько острой, что вопреки древним устоям группа эймишей решилась поездом поехать в Вашингтон, чтобы там сказать свое слово в поддержку готовящегося в сенате законопроекта в их пользу. Закон прошел большинством голосов, но в палате представителей его положили под сукно. «Простые люди» взбунтовались, начали писать петиции, собирать деньги на новую поездку, но она не состоялась. Спустя три года закон все же был принят.

— Немало проблем возникает, когда речь идет об образовании, — рассказывал инспектор отдела образования графства Харри Лондас, показавший нам одну из своих подопечных школ.

Молодая девушка, преподающая здесь, без особого желания отвечала на наши вопросы. Она не признает религии эймишей, но епископ может не одобрить ее бесед с посторонними лицами.

— На работу меня пригласило местное правление «простых людей», которое содержит эту школу, — она скупым жестом обвела маленькую опрятную комнату, обогревающуюся черной чугунной печкой, в которой потрескивали дрова. — У нас здесь тридцать учеников, с первого до восьмого класса.

В одной стороне стояли маленькие парты для младших классов, старшие мальчики и девочки сидели по другую сторону.

— В то время как одни читают что-то, другие делают свои письменные работы, рисуют, — объяснила учительница. — Некоторые из наиболее способных слушают, чему обучают старших учеников.

По закону штата Пенсильвания, все дети до семнадцати лет должны посещать школу. Эймишей это не устраивает. Они приучают своих ребят с четырнадцати лет к труду в поле, прививают навыки ухода за скотом, домоводства. В этом возрасте дети обычно перестают ходить в школу. В ряде поселений эймиши создали свои частные школы, типа вот этой, с одной учительницей, которая не назвала своего имени.

— Обучение ведению хозяйства пригодится нашим детям в жизни больше, чем то, чему учат их в школе, — говорили упрямые эймиши. — Мы игрушки им дарим только такие, что связаны с хозяйством.

— Сейчас найдено компромиссное решение, — рассказывал X. Лондас. — До четырнадцати лет дети посещают школу регулярно. Потом в течение трех лет в школе бывают по три часа в неделю, обучаются по специальной программе. Есть в графстве и одна средняя школа. Немногие дети, оканчивающие эту школу и религиозный колледж, становятся священниками.

Жизнь в стране эймишей почти замерла. Иногда кажется, что она все же движется, но движется медленно, со скоростью лошади — главной тягловой силы. И никто не смеет нарушить этот распорядок. Нарушителей отлучат от церкви, как в старые, очень далекие времена. Но находятся смельчаки и среди эймишей.

На рынке в городе Ланкастер, куда раз в неделю эймиши везут плоды своего труда и где всегда можно выпить стакан яблочного сока, выжатого в присутствии покупателя, мы разговаривали с Элизабет Глик. Это очень строгая, с простым лицом и хорошими манерами пожилая женщина. Расчесанные на прямой пробор волосы, собранные сзади в пучок и покрытые шапочкой, придавали ей благообразный вид.

— Я стою за этим прилавком пятьдесят лет, — говорила она. — Мы приезжаем сюда обычно в шесть утра на своей повозке. С фермы выезжаем в четыре часа. У меня одиннадцать детей и более сорока внуков. Да, не все мои дети остались со мной. Трое уехали в город, им не нравится жизнь предков.

Резюмируя наши встречи с эймишами, Джон Селтен говорил, что люди эти забыты богом и государством. Они лишены всяких демократических прав, в том числе права голоса. У них нет своей газеты. Да что там газета! Языкового словаря эймишей — а они говорят на старонемецком языке — никто никогда не видел. Нет у них и своей литературы. И никто даже не пытается освободить их из рабства собственной религии. Официальные власти глухи к нуждам эймишей. Действительно, так ли уж проста жизнь «простых людей»?

Рэм Петров
УСМАНКА, ВОРОНЕЖ, ЕНИСЕЙ


Лирический очерк

Худ. М. Худатов


Моему отцу


Усманка

То, о чем я хочу рассказать, не имеет конца и всегда будет для меня прекрасным, потому что связано с познанием Родины, ее просторов и богатств.

А началось это так. Мне было семь лет, местный поезд вез нас в Сосновку. Наступил вечер, вагон громыхал мимо. Отроженского депо, а из-за него поднималась большая оранжевая луна. Рядом сидели мой отец и его друзья — дядя Максим и дядя Миша. Я размышлял об устройстве механизма, с помощью которого, как сказал дядя Максим, отроженские рабочие поднимают луну. Мне и в голову не пришло, что это шутка. Сказанное подтвердили все, взрослые серьезные люди, взявшие меня с собой ловить рыбу. К рассвету мы должны добраться до Усманки.

От полустанка идем по утоптанной тропке среди вековых сосен; в темноте то и дело спотыкаешься о переползающие через тропу корни.

Веселая эта речка, Усманка. Вьется она в степи. Пока не подойдешь — не увидишь. То вовсе ручейком бежит, а то обернется темным глубоким омутом, изогнется песчаным плесом или зальет какую-нибудь низину и тогда сверкает среди осоки и щучьей травы. Вода в омутах прозрачная, и видно, как по дну важно гуляют окуни, а вверху скользят красноперки. Но и рыбы тебя видят. Бросишь удочку, обступят окуни веером червяка и стоят неподвижно, не решаясь взять подозрительную приманку. Ждал я, ждал и — надоело.

Солнце только взошло и не успело высушить росу. Оглянулся я и замер в восхищении. Каждая травинка сверкает, унизанная маленькими каплями-призмами. Но их по отдельности не разглядеть. Только полыхает разноцветными огнями широкая полоса, идущая прямо к солнцу!

Много раз впоследствии приходилось мне видеть утренние поляны. Весной, после ночного заморозка, когда на траве не кайли, а кристаллы, мельчайшие ледяные иглы, восходящее солнце расцвечивало их куда более красочно. Но все увиденное служило лишь добавлением к картине, которой я был потрясен в семилетнем возрасте на берегу Усманки.

Я пришел в себя, когда подошли взрослые. Они наловили плотвы, красноперок, ершей. Расставили жерлицы и кружки для щук. И дядя Максим и дядя Миша посматривали на меня с удивлением, но не подшучивали, уловив мое состояние. Я же, как бы чего-то устыдившись, вспомнил, зачем мы сюда пришли. Надо поймать рыбу. Иначе что же я за рыбак! Схватил удочку и убежал на песчаный плес. Зашел по колено в воду.

Течение тащит поплавок мимо меня, тянусь за ним, снова и снова забрасываю удочку. Снова тянусь. Кажется, что рыба вот-вот клюнет. Но нет…

Кто знает, стал бы я бродить с рюкзаком и удочками по стране, любоваться природой, смог бы почувствовать сердцем красоту уральских озер, Енисея, да и увидел бы их вообще, если бы в то далекое утро ничего не поймал?

Солнце уже жгло плечи, а я все следил за поплавком. Насаживал червя на крючок разными способами и плевал на него, как заправский рыбак. Не мог я вернуться с пустыми руками, просто не мог. И добился-таки своего. У края отмели на быстринке мне попались два пескаря. Радость успеха взорвала мое юное сердце. Наверное, я бы поймал еще, но в этот миг захлебнулся звоном колокольчик на одном из щучьих кружков, и я увидел, как взрослые люди, словно мальчишки, бросились в воду, поднимая фонтаны брызг, и погнались за кружком. Где-то в зарослях травы догнали его и торжественно вернулись с большущей щукой в руках.

Кто был более счастлив — я или они? Взрослые тоже радовались, как дети.

Урал

Смерчем ворвалась война в жизнь людей, забрала на фронт отцов, нарыла щелей и бомбоубежищ, крест-накрест заклеила или заколотила окна, отобрала у людей радость, отдых, жизнь. Много лет прошло, прежде чем мне удалось снова побывать на рыбалке.

Урал… При одном этом слове в воображении возникают горы, малахитовые копи, заводы-гиганты. Но я расскажу о реке Урал, о тех местах, которые расположены в ста километрах южнее города Уральска. Это степь, полная тюльпанов весной, а в конце лета покрытая высохшим ковылем, полынью и колючками. Узкая полоска леса тянется лишь вдоль самой реки.

Полюбить степь нельзя, если этой любви нет в крови. Но понять открытую душу степи можно. В горах человек иногда чувствует себя ничтожной пылинкой среди заснеженных великанов. А степь как бы говорит: «Ты, человек, силен и смел, иди куда хочешь». Ее просторы манят, неодолимо влекут вдаль…

Быстро течет Урал. На излучинах вгрызается в коричневую степную землю, образуя крутые осыпи. Возле одного такого обрыва стоит строгий обелиск из светлого камня. Здесь погиб Чапаев. И село, в котором я живу, бывшая станица Лбищенская, теперь носит его имя.

У меня есть друг Фатей — казацкий сын. Мы вместе учимся в пятом классе и ждем не дождемся лета. Все планы связаны с рыбалкой. Фатей — местный житель. Он никогда никуда не выезжал и даже не видел поездов. Но он прекрасно знает, что сазаны ловятся у песчаного плеса, чебаки — у обрывов. А вот там, где после поворота высокий берег реки постепенно переходит в отлогую косу, держатся судаки. Я жадно выспрашиваю обо всем этом, так как рыбацкая страсть, возникшая в то давнее утро на Усманке, уже не покидала меня. Рядом со мной Фатей чувствует себя опытным, видавшим виды рыбаком. Когда я делюсь с ним своим желанием поймать рыбу, пусть маленькую, чтобы снова пережить радость этого мгновения, он поучительно отвечает:

— Эка невидаль — поймать рыбу, важно — какую! Чебаков-то мы с тобой в любой момент наловим. А вот сазана поймай или осетра!

Но для меня эти рассуждения пока непонятны.

Широк разлив Урала весной. Уже по-летнему жарко, и вода теплая, но все еще мутная и стоит высоко. Мы добываем крючки, лески. Мастерим подпуски с тяжелыми гайками. Я сплю не дома, а на плоской крыше сарая и учусь вставать раньше солнца.

Километра, два бежим мы, сверкая пятками, по утоптанной лесной тропке вдоль обрывистого берега Урала. Река плавно загибается направо, обрыв постепенно становится ниже, а лес неохотно отступает от воды. Вот и пушистые заросли тальника.

— Здесь судаков ловят, — бросает на ходу Фатей.

Наконец длинный песчаный плес. Обрывистый берег теперь напротив. Быстро разматываем подпуски и аккуратными витками укладываем на мокром песке, утрамбованном водой. Расправляем три коротких поводка с крючками, потом толстый шнур с большущей гайкой на конце.

— Не малы ли грузила? — волнуется Фатей. — Больно уж вода быстро прет.

Насаживаем червей. Далеко, метров на двадцать, закидываем снасти. Течение некоторое время тянет их. Потом лески натягиваются, как струны, под углом к берегу. Втыкаем в песок короткие гибкие прутики, за их верхушки привязываем лески, а на самый верх вешаем ракушки. Получаются настрожки. Они плавно гнутся.

— Если рыба дернет, ракушки свалятся, — объясняет Фатей. Мы тихонько отходим в сторону и только теперь замечаем, какой холодный песок и какие синие у нас ноги. Трем их ладонями.

Из-за Урала восходит солнце. С той стороны, где степь. Горизонт совершенно чист. Вот показалась золотистая горбушка солнца. Растет. Сверкает. Наши фигуры отбрасывают на песок длинные смешные тонконогие тени.

Ожидание всегда рождает иллюзии. Не отрываясь, смотрю на настрожки, и кажется, что они дергаются. Но нет, течение шевелит натянутую леску. Но вот действительно короткий, как удар, толчок. Второй. Третий. Как при замедленной киносъемке, ракушка падает на песок. В следующее мгновение я, перебирая, вытягиваю подпуск. Витки лески ложатся на берег, а уходящий в воду натянутый конец снасти дергается, и я чувствую рывки и метание рыбы. Она все ближе, ближе. И вот уже у меня в руках. Золотисто-розовый сазанчик, широколобый и увесистый, с темной горбатой спиной. Он бьет меня хвостом по локтям, брызги летят в лицо.

— С полкило потянет, — говорит мой друг, но тут же срывается с места и бежит к своему подпуску. Тянет, горячится… — Сазанчик! — кричит, а через несколько мгновений — Еще один! Сразу два, на первом крючке и на третьем!

Уходим после полудня. Песок и земля раскалились так, что стараемся наступать туда, где тень, где не так жжет ноги. В мокром мешке десятка полтора сазанчиков, чехоней.

Спешим домой. Хорошо бы искупаться, но еще больше хочется есть. Завтра, конечно, снова помчимся на рыбалку.

Воронеж

Мне уже шестнадцать. Сдам экзамены — перейду в десятый класс. Урал, Фатей и рыбалки часто фигурируют в разговорах с друзьями-одноклассниками. Но здесь у нас река Воронеж. Вот она, в трехстах метрах от школы, видна из окна. Миновав городские кварталы, вьется среди лугов и перелесков. Там, за горизонтом, ее ждет встреча с Доном.

В начале июня приступаем к осуществлению задуманного еще зимой плана. Нас трое — Лев, Юрка и я. Лев — наша главная физическая сила. Он высокий, широкоплечий, с могучими бицепсами. Он уже лавливал рыбу на Воронеже со своим дядькой. Этот дядька, вернее его лодка, и составляет основу нашего плана. Льву поручено добыть лодку. Юрка никогда рыбу не ловил и ловить не собирается. Он — натура впечатлительная, весь в отца, известного воронежского артиста. Юрку больше всего интересуют ночевки у реки, в которой отражается свет костра, пусть даже над ухом и звенят комары. Правда, он настаивает на том, чтобы комары гудели за марлевым пологом. Это снаряжение поручено ему. На моем попечении удочки, перемет и все необходимое для ухи.

Отчаливаем часов в пять дня и плывем по течению. Позади остаются мосты, воронежская электростанция, окраина города, именуемая Чижовкой. Справа к берегу подбежал лес и снова отступил. Цветущие луга еще не скошены. В обрывистых берегах невысоко над водой сотни нор-гнезд. В них деловито влетают и вылетают береговые ласточки.

Плывем все дальше. Поворот налево, направо. Вот в береговом откосе бьет ключ. А вот затягивается ряской и травой старое русло. Солнце ниже, ниже. Вода, капающая с весел, вспыхивает красным, волнистая струя от лодки — тоже.

Даже сейчас, через много лет, я совершенно ясно вижу картину нашего ночного лагеря. Лужайка, на которой мы расположились, ровная, как стол, покрыта густой невысокой травой, в такой траве много щавеля. Лес охватывает лужайку полукругом, река изогнулась подково