Именем Революции или Брудущим в назидание (fb2)


Настройки текста:



Посвящается солнечному клоуну Роберту Саральпу.


Новый пикарескный роман-демотиватор по рассказам Королевы Анастасии.


ВНИМАНИЕ! Мы, авторы этой сногсшибательной и пупер-суперальной книги, со всей ответственностью заявляем: любые параллели и совпадения с реальностью считаем уместными, справедливыми и вполне допустимыми, но, однако, при этом сообщаем, что читатели, позволяющие себе проводить эти параллели, несут полную ответственность за свои фантазии.

«Встречайте будущее с улыбкой, провожайте настоящее со смехом,

и вы не будете плакать о прошлом».

Се Дук Сен.


ПРОЛОГ

«Предчувствие встречи всегда оставляет место для иллюзий»

Се Дук Сен.

Докеры Гамбурга очень любили пользоваться услугами проституток, которые, в свою очередь, любили докеров Гамбурга за их платежеспособность и за революционный настрой. Поэтому нет ничего удивительного в том, что проститутки Гамбурга, расплатившись с докерами, как говорится, натурой, арендовали у них сухой док. Проституткам Гамбурга док понадобился неспроста — необходимо было помещение для проведения первого в мировой истории съезда проституток, который был запланирован на 22 апреля 1870 года и был приурочен ко дню рождения Вождя Мирового Пролетариата товарища Ленина, который был должен родиться с часу на час.

Революционно настроенные проститутки Гамбурга решили оформиться в трудовой союз — в профсоюз проституток — и начать отчаянно бороться за свои права, попираемые ханжеским буржуазным обществом, погрязшем в мещанстве, стяжательстве, собственничестве, а также в классовых предрассудках таких, как честь, достоинство, целомудрие и тому подобные рудиментарные пережитки мрачного, непросвещённого прошлого. Сексистски настроенные страдатели, мещане и разночинцы Гамбурга, не говоря уж о более привилегированных классах, несмотря на то, что весьма охотно пользовались услугами весёлых и аппетитных проституток, все же не считали проституток за людей, брезговали появляться с ними в обществе. Самым обидным для проституток был тот факт, что никто, кроме докеров, не хотел на них жениться. А зачем, скажите, проститутке докер с его жалкой комнатушкой в коммуналке и мизерной зарплатой? Проститутка — она тоже человек. Она тоже, как и любая женщина, мечтает о большой и светлой любви, мечтает о принце на белом коне. Вот, если бы закон издать, обязывающий принцев жениться на проститутках!.. Короче говоря, необходимо бороться с подобной дискриминацией принцев, которым затхлые предрассудки запрещают женится на проститутках!

К открытию съезда стены дока были увешаны красными революционными плакатами с различными лозунгами. «Женщина — друг человека!», «Долой предрассудки и стыд!», «Да здравствует равенство!», «Все женщины — проститутки!», «Проститутки всех стран соединяйтесь!», «Все мужики — козлы!» — эти и многие другие лозунги пестрели и призывали к нещадной борьбе за Светлое Будущее. Вдоль террасных стен сухого дока были установлены многочисленные скамейки, наспех сколоченные докерами из палет, задрапированные красным революционным кумачом. Посередине дока, так же из палет, была сколочена импровизированная сцена, обильно покрытая неизменным кумачом.

И вот долгожданный час открытия Первого Всегерманского Съезда Проституток настал. На скамейках собралось несколько тысяч проституток Гамбурга, а также делегаток, прибывших из борделей различных городов Германии. Кроме проституток, на съезде присутствовали несколько сотен делегатов от различных докерских профсоюзов. Проститутки и докеры Германии недавно объединились в единую партию РСДП (б) — Революционный Союз Докеров и Проституток (бл@дей).

На сцену поднялась пламенная революционерка и несомненный лидер германских женщин товарищ Клароза Цеткинлюкс, которой выпала большая честь выступить с приветственным словом.

— Товарищи проститутки! — начала свою пламенную речь товарищ Клароза. — Разрешите поздравить всех нас с открытием первого в мировой истории Съезда Демократических Проституток! Именно проститутки и докеры сегодня являются авангардом мирового революционного движения! Проститутки всего мира шлют съезду свой пламенный привет!

Док разразился бурными аплодисментами, переходящими в бурные и продолжительные овации.

— Товарищи!.. — продолжала свою речь Клароза Цеткинлюкс, отхлебнув мутноватой жидкости из горла граненого графина. — Также разрешите поздравить вас с еще одним праздником! Сегодня, двадцать второго апреля тысяча восемьсот семидесятого года, далеко на востоке, в провинциальном городке Ульяновске в семье Ильи Николаевича и благодатной девы Марии Александровны Симбирских родился великий Вождь мирового пролетариата товарищ Ленин! Святые волхвы международного революционного движения товарищи Карл Смаркс, Фридрих Энгельс и Михаил Бакунин уже отправились в паломничество на восток, ведомые кремлевской звездой, чтобы поднести дары новорожденному мессии революции! Ура, товарищи!

— Товарищи девки! — продолжала свою тираду пламенная Клароза. — От имени и поручению съезда революционных проституток, мы заявляем о безоговорочной и полной поддержке находящихся на передовых баррикадах в борьбе с прогнившим прошлым гетер Римской республики, гейш Сяпонии и Северной Скореи, блудниц Вавилона, сук, феминисток и стерв Европы и Америки, а также истинных ****ей всея святой Руси, уготовленной быть РСФСР! Ура, товарищи! Проститутки всех стран соединяйтесь! Возродим ****скую Атлантиду и освоим Антарктиду, пока мы ещё можем! А мы можем всегда!

Бурные овации и крики не стихали несколько часов, а в воздухе над доком порхали подбрасываемые вверх кепки докеров и лифчики проституток.

Над феодально-капиталистическим миром восходила новая эра, озаряя все на своем пути пламенем Мировой Революции — эра Коммунизма, равенства и свободного от угнетения труда, являясь предтечей революции сексуальной. Но приходилось быть и настороже, ибо, исходя из борьбы противоположностей, всегда сохранялась опасность гомосексуалистической контрреволюции.

ГЛАВА 1

«Не оставляйте свою тень на месте преступления»

Се Дук Сен.

Солнцеподобный фараон товарищ Коба уже три ночи подряд вызывал тень отца Гамлета, но являлся почему-то его дядя Клавдий. Наконец, Клавдию это надоело, и он сказал:

— Слышишь, придурок усатый, неужели ты до сих пор не понял — это я настоящий отец Гамлета!

За такие слова Локомотив Революции Коба, конечно, тут же приговорил бы Клавдия, будь тот живой, во имя революции к расстрелу, но что возьмешь с бестелесного духа. Разве послать куда подальше… Так и получилось — они разошлись в разные стороны, но по одному и тому же адресу.

Вообще-то, Коба хотел вызвать дух Ленина, но никак не решался на это. Коба боялся услышать от вызванного им духа обвинение в том, что он повел пролетариат не той тропиночкой да не в ту степь. Но ночь близилась к утру, и Коба решил, что вот завтра он, Коба, не будет бабой, а непременно решится на этот шаг.

Со Шпасской башни запели хремлёвские петухи. Коба откинулся на спинку кресла, прикурил подаренную товарищем Воровшиловым бриаровую трубку — трубку войны, как он в шутку её называл, и, с удовольствием затянувшись, выпустил благодатный дым в потолок длиной и узкой струёй.


***

Ночью приснился Василию Ивановичу странный сон. Снилось легендарному комдиву, что он — Анка, которая разбирала и, по-женски, очень нежно и аккуратно, ловко орудуя тонкими, длинными пальчиками, чистила пулемет. Уж, таким был сон реалистичным, что проснулся Василий Иванович и не мог понять — кто же он? То ли он — Василий Иванович, которому снилось, что он Анка. То ли он — Анка, которой снилось, что она — Василий Иванович, которому снилось, что он — Анка, которой снилось, что она с Петькой… Ой!..


Проснувшись, Василий Иванович с щемящей тоской оглядел сырые, сложенные из грубо отесанного камня стены своей тюремной камеры и, взявшись руками за оконную решетку, стал смотреть в хмурое небо, напевая свою любимую песню «Черный ворон, что ж ты вьешься над моею головой…»


Над частью неслась веселая мелодия полкового художника-арьергардиста и баяниста Бориса Оглоблина. В сером мареве неба скопище ворон справляла свою весьма крикливую свадьбу, обрушивая помет на головы случайных прохожих…


Василий Иванович чувствовал себя очень странно. И какой мужик себя не почувствовал странно, ежели б оказался в вожделенной им самим женской шкуре… Это такое дело — незащищенное стыдобище. Но было и нечто положительное: явные и смутные треволнения и неизвестное доселе странное чувство внизу живота на время выбили из его бедовой головы мысли о предстоящем расстреле.


— Лучше бы я приснился себе, — размышлял, преисполненный жалости к самому себе, Василий Иванович, — разобранным пулемётом в руках Анки, чем самой Анкой…


Ну, нравилась ему эта деваха… Василий Иванович подозревал, что она понимает лошадиный язык — раза два заставал её, разговаривающей со своей сивой кобылой по кличке Королева Анастасия, хотя на Авраменском гипподроме такой факт признали бы за китайское колдовство, а «колдуна» бы сожгли на костре последователи ордена блаженного Чеха Ладзева, коих на том гипподроме было превеликое множество, как и разного рода лихих баб и ростовщиков.


Сегодня Василия Ивановича должны были расстрелять именем Революции, как врага народа и вредителя, за утрату боевого знамени… Говорят, председателем Революционного Трибунала будет сам начальник дивизионного Особого отдела ВЧК дважды комиссар государственной безопасности товарищ Павло Лаврентьевич Ёберия, который к тому же по совместительству был наркомом НКВД. Василий Иванович понимал: ничем хорошим назначение Ёберия ему не сулит — нарком НКВД был не менее кровожаден, чем его предшественники товарищи Ягодица и Ёжиков, оказавшиеся совсем не товарищами, а самыми настоящими контрами и врагами трудового бедняцкого народа. Василий Иванович даже бывало подумывал, что на должность комиссара госбезопасности как раз и назначают исключительно одних врагов народа, но старался гнать от себя прочь подобную крамольную мысль, недостойную настоящего живого коммуниста.


В этот момент за окном камеры, в тюремном дворике, раздался громкий голос «Именем Революции!..», после чего последовал громкий ружейный залп. Василий Иванович в ужасе отшатнулся от окна и, ввиду отсутствия в камере какой-либо иконы, перекрестился на висящего в углу посреди густой и раскидистой паутины черного паука, который поедал только что попавшую в паутину муху. Пока он крестился, в его голове оформилась от страха предстоящего суда контрреволюционная мысль: «Эх, мама родная!.. Революция, вместо того, чтобы вознести, обесценила и приравняла человеческую жизнь к жизни обыкновенной мухи дрозофилы…»


Василий Иванович испугался своих мыслей и, плотно зажмурив глаза, обхватил помятое лицо шершавыми ладонями и уткнулся в угол.


***

Анка тревожно ворочалась, просыпалась, садилась, глубоко и томно вздыхала, и снова, откинувшись, засыпала. И снились ей тревожные сны — они начинались вполне радужно, но заканчивались какой-то жуткой экзекуцией, учиненной над её половозрелым телом вострой саблей Василия Ивановича. И во всех снах на ней были алые бюстгальтер и трусы английского фасона. Это были трусы и бюстгальтер из настоящей яви — она их сама сшила по лекалам трофейного английского журнала «Космос и полиэтилен» из алого полотнища, подаренного ей намедни Петькой на день рождения. И, кстати, этот обалдуй пригласил поехать с ним в отпуск на Кавказ — на Каспийское море. Умора!.. Там местные джигиты мигом скрутят Петьке голову и запихают в одно место! Вот идиот! Кто ж знал, что он украдет полотно Красного знамени? А ведь она подозревала!.. А он, мол, это старое, старое… Настоящий обалдуй!.. Но теперь поздно — бюстгальтер и трусы обратно во флаг не сошьёшь. А признаться боязно — расстреляют ведь! И не только Петьку, но и её. Она корила и себя, и Петьку за несознательность, но ведь есть же разница: расстреляют одного Василия Ивановича, или же еще двоих — её и Петьку… Хотя, конечно, Петька этого вполне заслуживал. Но, все равно, ей до глубины души было жалко Василия Ивановича — ведь он такой весёлый человек… был…


Эх, помнится, в Гражданскую Василий Иванович на спор переплыл реку Урал вдоль и поперёк! Причем, туда и обратно. По пьяни, конечно… Он как раз перед этим на трофейном ероплане слетал в Килзяр за коньяком, настоянным на гагачьих яйцах, чуть не повредив при этом сей чудный летальный аппарат. Маршал Обороны и Командарм Андрей Онтонович Сечка потом грозился сослать Василия Ивановича за это в каторжный авиационный штрафбат, как младшего лейтенанта Минченко и старшину Минина, но, так как никакой войны в этот момент не было, Василий Иванович отделался привезенным коньяком, который и выпил с Командармом. Тогда же Василий Иванович и проиграл Маршалу спор — пришлось переплывать реку. Причем, туда и обратно… Вдоль и поперек… И он было чуть не утонул, когда сработал эффект коньяка на гагачьих яйцах, при котором вся имеющаяся кровь отливала от всего тела в отдельный орган. Но то стало уже частью истории…


Когда Василий Иванович был в Килзяре, он повстречал там красавицу-нопасаранку Патимат или попросту — Патю, приехавшую в сей город в гости к дяде Маге из своего горного аула с красивым названием Индинахи. Влюбившись с первого взгляда в стройную, как кипарис, горянку, Василий Иванович, недолго думая, украл Патю и, закатав ее в свою неизменную бурку, снятую некогда с пленного белогвардейского генерал-барона Урин-Гелия, погрузил свою добычу в ероплан. Долго отчаянные джигиты гнались за еропланом, паля в него из своих винтовок и кидаясь булыжниками с высоких скал, в надежде отбить Патю, но… Но железная птица быстрее мясного коня!


По возвращению в родную часть решил было Василий Иванович жениться на умыкнутой им Пате, которую полковой комиссар товарищ Ф. У. Рманов крестил пятиконечной звездой в полковой Ленинской комнате и нарёк именем Анка. Однако, полковая парткомиссия, под угрозой лишения партбилета, не позволила Василию Ивановичу женится на Пате-Анке.


Во-первых, Василий Иванович уже был женат.


Во-вторых, Анке-Патимат было всего одиннадцать лет, а потому полковой комиссар наотрез отказался проводить венчание, спрятав в свой сейф увесистый том «Капитала» Карла Смаркса, которым и проводился обряд того самого венчания.


В-третьих, жена Василия Ивановича — Василиса Ивановна — пообещала устроить мужу «Содом, Гомору, а заодно и последний день Помпеи, если этот старый кобель еще хоть раз посмотрит на какую бабу». Впрочем, Василиса Ивановна уже подала на развод, как только Василия Ивановича арестовали агенты НКВД, и укатила в Анапу с каким-то прыщавым артиллерийским лейтенантиком.


Так и не женился Василий Иванович на Анке — пришлось ему сдать Анку в окружной ордена Фридриуха Энгельса 9-й степени Детский дом имени VII Интернационала, где Анка и обрела так необходимые в мирной жизни навыки профессиональной снайпера-пулеметчицы. После окончания же Детского дома, выросшая и превратившаяся в самую настоящую дайнековскую бомбиту и архифотомодель, Анка была поставлена на воинский учет и направлена по распределению в кавполк, коим как раз и командовал Василий Иванович.


***

Василий Иванович был обладателем шикарных усов, которые делали его похожим на майского жука. В принципе, Василий Иванович и сам был еще тот жук. Его за глаза так и называли — Чубабайка, а то и вовсе — Жуковский. Василий Иванович был комдивом самой обыкновенной 25-й пехотострелковой дивизии. Однако, дивизии Василия Ивановича был предан кавалерийский полк, командиром которого он и был по совместительству. Василий Иванович любил приехать в кавполк, надеть бурку и проскакать галопом с выхваченной наголо шашкой, пуская пыль из-под копыт своей резвой кобылицы в глаза и камеры корреспондентов столичных газет «Истинная Правда» или «Красная звезда», различных там киношников, а то и просто перед одиноким собкором дивизионного «Боевого листка». Комиссар дивизии и также по совместительству комиссар кавполка товарищ Ф. У. Рманов — лишь посмеивался над этой прихотью Василия Ивановича, наотрез отказываясь садиться в седло и фотографироваться верхом, предпочитая кожаный диванчик трофейного «Паккарда».


Кавалерийский полк, в котором так любил появляться и позировать Василий Иванович, и полком-то было назвать нельзя — полк был сокращенного, трехэскадронного состава с пулеметным и танкеточным взводами. Третий эскадрон полка прозывался «Кабарда», второй именовался «Казачьим», а название первого история не сохранила. Впрочем, поговаривали, что названия у первого эскадрона просто не было, хотя такого, конечно, и быть не могло. Скорее всего, название эскадрона было матерным, а потому неблагозвучным, или же наоборот.


В пулеметном взводе, кроме собственно пулеметов, были еще и тачанки, в каждую из которых веером запрягалась четверка лошадей. На самом почетном месте в тачаночном гараже стояла рессорная колонистская бричка на резиновом ходу, отбитая еще не то в Гражданскую, не то в Великую Военную войну самим маршалом кавалерии товарищем З. А. Бубённым у самого батьки Сохно — легендарного таврического анархиста из Загуляя, наводившего некогда ужас на помещиков и комиссаров целого ряда южных губерний. Вот в этом пулеметном взводе как раз и служила снайпером-пулеметчицей боец Анка.


В танкеточном взводе была парочка устаревших допотопных танкеток, чуть ли не палеозойской эры пермского периода, которые годились разве только на то, чтобы сгонять по бездорожью в сельпо за водкой или на хутор за самогоном и салом, когда с проверкой дивизии приезжал сам Командарм — Маршал Обороны товарищ А. О. Сечка. Броня же тех танкеток в некоторых местах была настолько тонка, что ее можно было пробить насквозь пустой бутылкой, что Командарм как-то раз и проделал, когда, изрядно набанкетившись во время очередной внеочередной проверки дивизии, швырнул пустую бутылку прочь и случайно попал в танкетку. И не просто в танкетку, но в латку из толстой картонки на месте пробоины, закрашенной в цвет самой танкетки.


История вышла пренеприятнейшая… Борт танкетки был пробит насквозь, танкист получил сильное физическое сотрясение мозга, сопровождавшееся стойким моральным потрясением, после коего наотрез отказывался залезать в какую-либо танкетку. Василий Иванович же получил строгий выговор от Командарма за раскуроченную технику. После того случая Василий Иванович весьма обиделся на Маршала Обороны товарища А. О. Сечку, а затем объехал все окрестные хутора и деревни и пообещал всему гражданскому населению, что «лично расстреляет ту контру, которая будет разливать самогон в бутылки из-под шампанского или в подобные».


Теперь же угроза расстрела нависла над самим Василием Ивановичем…


***

«Второй Казачий — не хрен собачий!» — любили горделиво говаривать бойцы второго эскадрона.


Во втором эскадроне как раз и проходил службу тот самый боец Петька, который засматривался на Анку, что была пулеметчицей во взводе кавполка, преданного 25-й пехотострелковой дивизии, командиром которых и был Василий Иванович. Впрочем, на Анку засматривались все бойцы дивизии. Еще бы! У этой красавицы, комсомолки и спортсменки на весьма большой и аппетитной груди блестели значки «ГТО», «Воровшиловский стрелок», «Воровшиловский всадник», Октябрятская звездочка и значок Пионера-героя, вызывая неподдельные интерес и зависть всех бойцов дивизии. Многие отчаянные головы пробовали хотя бы немного приладиться к Анке, но, получив не по-девичьи жесткий отказ, держась за распухшие от удара кирзовым сапогом тестикулы, мрачно удалялись во Свояси, где располагался преданный дивизии Особый отдел ВЧК, писать кляузу-донесение. Из этих кляуз уже можно было сложить один вполне солидный том, превосходящий не только размером, толщиной, но и эротичностью любую отдельную книжку известного скабрезного французского писателя-классика Гидемо Поссана.


Боец кавполка второго года службы, старший сержант Петька, который был лихим кавалеристом и срубиголовой, собирался остаться на сверхсрочную и сменить в должности уходящего на дембель замкомандира полковой сержантской учебки старшину Запаханного. К слову сказать, старшина был внебрачным сыном знаменитого дрессировщика домашних коз Вольтера Запаханного, у которого были и официальные сыновья — Патрокл и Чарльз. Потом о них очень много писали в греческих сагах. В кавполку вообще было много звездных отпрысков, которых их папеньки устраивали под крыло Василия Ивановича, как, к примеру, старшина Запаханный или Федька Бочкоделов, или же Андрюха Простоцкий — сын Ростанислава Иосиосафовича…


Бойцы учебки размещались в казарме второго эскадрона, а потому от старшины Запаханного частенько доставалось не только его подопечным, но и бойцам эскадрона. Очень суров был старшина учебки. Однако, справедливости ради, надо сказать, что своих питомцев из учебки старшина Запаханный дембелям из эскадронов в обиду не давал. Впрочем, дембеля и сами побаивались старшину Запаханного…


Единственным существом, «игнорировавшим» Запаханного, был «сын полка» — ослик по кличке Гном, которого с чьей-то лёгкой, веселой руки поставили на довольствие. Старшина старался не появляться в поле видимости Гнома. Когда же случалось, что перед взором ослика возникал Запаханный, то, застыв на месте, ослик удерживал равнодушие на морде целую минуту, а потом громогласно начинал смеяться по-ослиному. Поговаривали, что его этому трюку научил полковой завпрод подпрапорщик Дуля, дабы отвадить от себя строгого Запаханного. Надо сказать, что между Дулей и Гномом наблюдалась большая дружба. Дуля только к ослу относился по-человечески, а Гном отвечал ему тем же.


Однажды, будучи еще ефрейтором, Дуля выслал домой фото, на котором он восседал на Гноме, а с обратной стороны корявым дулиным почерком было написано: «Выехал, ждите». Родственники просчитали, за сколько времени ослиного хода из пункта А Дуля прибудет в родной пункт Б, и к приезду основательно подготовились. Но Дуля так и не появился. Несмотря на то, что сами же родственники выпили весь самогон и съели подготовленную к его приезду жратву, они ему написали гневное письмо с угрозами и требованиями компенсации за зазря зарезанного кумом двоюродного брата соседа шурина племянника отца Дули кабанчика, от чего Дуля решил остаться на сверхсрочную, где и дослужился до подпрапорщика и начпрода.


***

Восточное полушарие уже погрузилось во тьму, когда в квартире конского кутюрье Василия Колчановича раздалась трель телефонного звонка. Когда Василий снял трубку, он услышал весьма знакомый бесноватый голос, казалось, гавкающий на алеманском языке. Послушав пару минут, Василий сказал — «Jawohl, mein Fuhrer!», после чего положил трубку и, как ни в чем ни бывало, пошел спать. Однако, это происшествие никакого отношения к нашему повествованию не имеет, и мы не будем больше упоминать о нем…

ГЛАВА 2

«Не бойтесь чужой, страшной тени, особенно в кромешную ночь»

Се Дук Сен.

Однажды утром командир кавалерийского отделения старший сержант Артемий Чорний был в конюшне второго эскадрона и чистил своего уже весьма старого, давно начавшего седеть мерина Шопенгауэра или, как он его называл уменьшительно-ласково, Шопена. Артемий ловко орудовал щеткой и скребком, когда из штаба прибежал посыльный и передал дневальному по конюшне прокричать построение. Через пятнадцать минут весь личный состав кавполка, за исключением занятых в наряде, выстроился поэскадронно и повзводно на плацу перед зданием штаба.


Как оказалось, в полку произошло вопиющее ЧП — пропало знамя полка! По штабу туда-сюда сновали приехавшие из Своясь особисты ВЧК и НКВД, вооруженные лупами, высокими воротниками, широкополыми смексиканскими шляпами, черными очками и другими орудиями сыска и шпионажа, с неизменно дымящимися папиросами в желтых от никотина зубах. Перед строем был арестован комдив Василий Иванович, с которого были грубо и позорно сорваны награды и погоны, и увезен на гарнизонную гауптвахту, располагавшуюся рядом с гаражом кавполка. Личному же составу полка было объявлено, что если в течение трех дней знамя не будет найдено, то комдива, к чёртовой матери, расстреляют, полк, к едрене фени, расформируют, а личный состав, к ядреной бабушке, разжалуют и сошлют в далекую и несолнечную Сибирь — в стройбат.


Тоска, уныние и страх воцарились в кавполку — в Дважды Краснолопатный Заполярно-Сибирский Отдельный стройбатный имени Стахана Корчагина полк никто не хотел попасть. Избави, боже, долбить вечную мерзлоту!..


Бойцы полка разбрелись по территории части, тщательно проверяя каждый закоулок на предмет утерянного боевого знамени, но все было тщетно. Поговаривали, что знамя пропил подпрапорщик Дуля, известный своими махинациями и пьянками. Василий Иванович не раз порывался прижучить Дулю, для чего и устраивал внезапные ревизии, но, проведя такую ревизию и выходя из продсклада, изрядно накушавшись контрабандного коньяка и еле волоча сумки, набитые всякой дефицитной и диковинной снедью, никаких нарушений или же хищений социалистической собственности не находил. Подпрапорщик же Дуля, которого пронесло от ревтрибунала в очередной раз, продолжал свои темные делишки.


***

Будучи человеком весьма сообразительным, подпрапорщик Дуля запряг свою продуктовую бричку ослика Гнома и отправился на ближайшую станцию Одинцово, куда только что прибыл новенький, смексиканского производства бронепоезд Наркома по военным и морским делам товарища Лейбы Троцкого. Дуля знал, что товарища Троцкого всюду сопровождает конвой, состоящий из скитайских товарищей. Скитайцы были известны не только своей кровожадностью и преданностью товарищу Троцкому, но и тем, что вели весьма оживленную торговлю дешевым скитайским же ширпотребом и различной контрафактной продукцией, развозя заказы по стране на бронепоезде товарища Троцкого, который зачастую и сам не знал — куда и зачем следует его бронепоезд. Заправлял сей негоцией скитаец по имени А Ли, отчего бронепоезд наркома в народе за глаза прозывали Али-Экспрессом. У скитайцев и решил подпрапорщик Дуля прикупить новое знамя полка.


Конечно же, знамя у скитайцев нашлось. Дуле предложили на выбор любое знамя любой части, любой дивизии или полка, причем, если брать оптом — то была обещана существенная скидка. Каково же было удивление скитайских товарищей, когда оказалось, что Дуле было необходимо всего одно знамя. Знамя, купленное у скитайцев, ничем не отличалось от оригинала.


— Умеют же, черти! — восхитился товаром подпрапорщик. — Не то, что наши…


Дуля в уме подсчитал сколько у него от этой не очень коммерческой сделки осталось денег и попросил А Ли продать какой-нибудь диковиной заморской выпивки, а пока китаец ходил за алкогольной продукцией, Дуля успел спереть ещё один флаг… Подпрапорщик понимал, что если его замысел удастся, то он упрочит свое положение завпрода и надолго избавит себя от внезапных и разорительных ревизий, а может, даже орден «Героя социалистической войны» получит… Хотя, если дело не выгорит — и Дуля также понимал и это — то он рисковал получить орден Героя посмертно… Причем, без самого ордена… Ворованное запасное знамя Дуля сразу же запихал к себе в штаны, а в другое завернул две пары бутылок контрабандного виски и сунул под сиденье служебной брички, после чего взгромоздился на то сиденье и отправился обратно в полк.


По дороге Дуля встретил голосующую на пыльной дороге девушку азиатской наружности, про которую он, почему-то, с первого взгляда подумал, что это переодетый мужик. Девушка так неистово махала рукой, что Дуля раздобрился и подобрал её. Разговорились… Вернее, она что-то лопотала и улыбалась. Для собственного удобства Дуля решил, что она беженка из далекой страны Скитай, спрашивал её об А Ли, но азиатка лишь улыбалась и что-то в ответ чирикала на своем птичьем языке. Подпрапорщик Дуля остановил бричку в пихтовом лесу и предложил девушке перекусить, знаками засовывая пальцы в рот. Беженка не отказалась.


Дуля вытащил запасное знамя из глубин галифе и расстелил его прямо на голой земле наподобие скатерки и аккуратно застелил сверху свежим номером газеты «Истинная Правда», после чего выложил на импровизированную скатерть всё съестное, что у него было: два варенных яйца, краюху хлеба, две варенных бульбы, головку лука, и три дольки чеснока. Всё это застолье он украсил ещё бутылкой контрафактного виски от А Ли. Пили с горла, по очереди. Поговорили о том, да, о сем в прежнем духе. Девушка откуда-то выудила синенькую табакерку, достала оттуда щепотку коричневого порошка и, засунув в ноздрю, резво вдохнула. Застыв на несколько секунд, она протянула табакерку подпрапорщику. Дуля проделал ту же процедуру. Сначала ему было очень щекотно, потом он несколько раз с удовольствием чихнул, и… наступило полное спокойствие и тишина, как будто весь мир застыл. И в этой тишине в голове Дули зазвучал отчётливый голос:


— Чёртов бестолковый человек! Мог бы меня и распрячь!

— Ты кто? — испуганно спросил Дуля.

— Я — Гном! — ответил голос в голове, отчего товарищу Дуле неистово захотелось перекреститься.


Но затем мир снова принял привычные очертания, а свежий ветер пробежался по волосам начпрода, вернув мысли на место.


«Привидится же такое!» — подумал Дуля и снова вернулся к созерцанию скитайской девушки.


Но Дуля не был бы Дулей, если бы не покусился на святое — он неожиданно накинулся на девушку и повалил на зеленую травку. Азиатка, что было сил, сопротивлялась — она оказалась прыткой и довольно сильной — перекинула несколько грузноватого Дулю через себя, как мешок с бульбой, и весьма болезненно пнула ногой его в промежность, после чего молниеносно скрылась в кустах.


— Хрен вас, дур, разберёшь! — корчась от боли, выпалил Дуля вслед убежавшей в тёмный пихтовый лес азиатке.


***

Вечерело… Сколько Петька не доказывал Анке, что алая материя, которую он ей презентовал, вовсе не ворованная, а обмененная на бутыль чистейшего, как слеза комсомолки-девственницы, самогона, все же не смог её вразумить. Анка не верила ему и плакала, размазывая слёзы и сопли по своему нежному, как спелый плод яблока сорта белый налив, личику. Петька даже, улучив момент, хотел умиротворить Анку мужским обаянием, но она резко отстранилась и, оборвав плач, сказала: «Только после свадьбы!». А ведь Петька и не помышлял ни о какой свадьбе. Он хотел было сказать, мол, что ты артачишься, но, вспомнив про её подбитые кованными набойками сапоги, промолчал и решил наведаться к Дуле, который и продал ему знамя полка как б/у. Подпрапорщика Дули не оказалось на месте, и Петька решил устроить ему засаду…


Вечерело… Свежий ветерок доносил со станции Одинцово редкие паровозные гудки. С зазаборного болотца раздавалось веселое и многоголосное кваканье подстоличных жаб. Говорят, в этом болотце как-то раз чуть было не утонул, после изрядного банкета, сам Командарм Сечка, потеряв при этом медаль «За навагу». Из революционного Кронштадта матрос Долбенко, бывший главой Центробалта, прислал подразделение боевых пидо… эээ… Так их называл Командарм Сечка, хотя в действительности они были боевыми водолазами. Прибывшие водолазы спустились на самое дно болотца и обстоятельно обшарили все подкоряжья, но чёртову медаль так и не нашли. Как в воду канула — поговаривали злые языки. Опечаленный потерей награды, Командарм уже было решил уволить Василия Ивановича с воинской службы и отправить в Урюпинск заведовать местным зачуханным гипподромом. Однако, все обошлось — Василия Ивановича от увольнения спас некий подполковник ВЧК, недавно переведенный в Москву из Третьего Рейха, откуда его выставила фашистская тайная полиция «штази», где он провалил всю агентурную работу, и у которого Василий Иванович подрабатывал тайным осведомителем под видом советника по конским вопросам. Подполковник был закадычным другом Командарма.


Вечерело… Петька лежал в кустах напротив продуктового склада и, сжимая в революционных боевых руках трофейную биноклю, пристально всматривался по сторонам, боясь упустить распроклятого Дулю — главного виновника всех бед, свалившихся на кавполк. Комары полчищами летали вокруг и досаждали Петьке. Пришлось снять портянки и накинуть их на куст — крепкий запах солдатских портянок вмиг разогнал кровососущих тварей. Из распахнутого настежь и единственного освещенного окна штаба полка доносилась песня в исполнение Вадима Козина про то, как утомленное солнце нежно с морем прощалось, и в этот самый час какая-то кто-то призналась ему — Козину, конечно же, а не солнцу или морю, как вы могли бы и сами догадаться — в полном отсутствие чувств, прозываемых в народе любовью. Патефонная пластинка была явно заезжена — характерные шумы пробивались скрипящими трещинами сквозь музыку и пение. Петька, уж, было подумал, по уже сложившейся пролетарской привычке, о далеком и светлом будущем, когда изобретут нечто лучше допотопного патефона, как вдруг услышал до боли знакомые постукивание копыт и скрип рессор — то приближалась продуктовая бричка подпрапорщика Дули. Петька торопливо намотал портянки и поспешил обуться.


Вечерело…


***

Василий Иванович, понурив голову, сидел на полатях в своей, в короткий срок ставшей почти родной, камере гарнизонной гауптвахты и крошил батон, подкармливая откуда-то вылезшую серую и, как он сам, худую мышь. Василий Иванович вспоминал прожитую жизню, проведенную большей частью на фронтах Гражданской и Военных войн. Вспоминал, как партизанил во время Первой Мировой в кавалерийском отряде войскового старшины Андрия Григоровича Шкуркина, совершая дерзкие рейды по тылам австро-венгров и вспарывая их поганые животы. Вспоминал, как с товарищем Засушенным мотылялся по пескам Кура-Кум, где грабил караваны контрабандистов и сражался с басмачами Абдуллы и Джавдета. Вспоминал, как помогал белорусским товарищам сражаться против белополяков, белоэстонцев и бело и чернорусов, пока их армия, коей командовал сам маршал З. А. Бубённый, не была разбита под польским Водостоком польским же воеводой маршалом Пилссукским. Вспоминал, как отморозил свой зад, пока справлял естественные надобности, сидя в кустах, во время зимней сфинкской войны. Вспоминал, как выиграл в очко у Наркома по военным и морским делам товарища Троцкого наградной маузер с орденом Красного Знамени на рукояти; как товарищ Троцкий просил потом Василия Ивановича вернуть ему тот маузер, обещая взамен познакомить с самим Вождем мирового пролетариата товарищем Лениным. Василий Иванович вернул наградной маузер Троцкому, но познакомиться с Лениным так и не успел — товарища Ленина, выступавшего на митинге в честь дня рождения Вождя мирового пролетариата товарища Ленина, подстрелила из снайперской винтовки засланная странами Антанты эсэрка Фаинна Капилян из секты Свидетелей святого Гавриилы Принципа. Пуля, выпущенная Фаинной, задела Ленина за живое, отчего Ленин впал в кому и вскоре, недолго думая и не приходя в сознание, околел, отойдя в мир иной.


К слову, степного орла Ленина тогда так и не похоронили, хотя сам горный орел Коба на этом очень настаивал. К этому времени грозный товарищ Троцкий гостил у кавказских джигитов товарища Сарумяна, возглавлявшего Армянский ЦК, а товарищ Коба в Москве вместе с партийными бонзами собирались предать тело Вождя земле, пока Антидот Бронштейн в облике Лейбы Троцкого не возвернулся. Зима же в тот год выдалась настолько суровой, что вырыть могилу в мерзлоте не представлялось возможным. Тело Ленина, предварительно заспиртовав, поставили в деревянном мавзолее. На следующий день у мавзолея образовалась огромная очередь из желавших проститься с Вождем мирового пролетариата, а заодно отчерпнуть кружкой грамм сто спирта из Ленинского гроба. Каждую ночь особистам приходилось подвозить новую бочку спирта и заливать в гроб. Вскоре тысячи людей со всех концов необъятной страны потянулись к Мавзолею, позвякивая неизменными алюминиевыми кружками и выстраиваясь в длиннючие очереди, вдоль которых сновали бойкие бабульки с солеными огурцами и квашеной капусткой. В конце концов, повсюду развесили иконы вождя, и для Пахома и «низов» открыли мощи Ильича под коммунистическим соусом.


К вечеру в часть прикатил собственной важной персоной сам Маршал Обороны А. О. Сечка, чтобы попрощаться со своим боевым товарищем. Он почему-то был уверен, что знамя никогда не найдут. А так как он должен был срочно уехать из урусского улуса во вступившую на сосциалистический путь братскую Смонголию, где в осажденном революционными войсками товарища Мастур-Батора столичном сарае Урга поднял контрреволюционное восстание бежавший с Кавказа тхакушинский князь Аилби-Бек Дошируко, то Командарм не стал дожидаться ещё два долгих дня, оставшихся до приведения в исполнения приговора Василию Ивановичу.


Размышления Василия Ивановича прервал скрип открываемой двери — в камеру вошел Маршал Обороны товарищ Сечка. Командарм пришел не с пустыми руками — с собою Маршал принес литровую бутыль мутного самогона, заткнутую початком кукурузы, пару колец краковской колбасы, которая тут же напомнила Василию Ивановичу разгром под Водостоком, кусок отборного сала, сдобренный различными специями, каравай ржаного хлеба, а также всякие там помидоры-мамидоры, зелень-мелень и самый настоящий хрен.


Василий Иванович, помня старые обиды, встретил Маршала Обороны весьма прохладно, что, однако, совсем не смутило Командарма. Вертухаи гарнизонной гауптвахты быстро соорудили прямо в каземате для них импровизированный стол. После третьей чарки Василий Иванович оттаял. После пятой — им захотелось женского общества…


***

Когда Гном остановился у закрытых ворот продуктового склада и застыл в ожидании, Петька вдруг понял — тут что-то не так. Подпрапорщика Дули на бричке не было! Петька дошел до ворот КПП в надежде отыскать Дулю, однако, его погодок сержант Вовка Шигорецский — дежурный по КПП, объяснил, что ослик Гном, запряженный в продуктовую бричку, прибыл в расположение части самостоятельно, что же касаемо подпрапорщика Дули, то Вовка его не видел, да и в гробу он видел этого Дулю. Но, увидев бегающие по глазной орбите зеленого цвета зрачки, Петька, выставив рога, подступился к нему, и Вовка сразу же выпалил, что Дулю снял с брички и увел в сторону штаба комиссар товарищ Ф. У. Рманов, приказав Вовке молчать о случившемся, а ослик же Гном самовольно отправился к продскладу.


Петька неспешно возвернулся к продуктовому складу, распряг и отвел беднягу Гнома в конюшню, передав его дневальному по конюшне, и вновь вернулся к дулиной бричке. Дули все не было. Вместо Дули на козлах аккуратно стояли начищенные до блеска дулины нестроевые брогированные штиблеты из лакированной кожи итальянской мануфактуры. Петька пошарил в бричке в надежде найти пару банок тушенки, а то и повидлу какую для Анки, как вдруг обнаружил сверток — боевое знамя полка, в которое были тщательно завернуты парочка бутылок контрафактного виски. Быстро рассовав бутылки по бездонным карманам кавалерийских галифе, Петька аккуратно засунул знамя за пазуху гимнастерки и, надвинув бубённовку на самый лоб, направился в сторону штаба дивизии.


Штабное окно на втором этаже — как раз в дежурке, с побитыми стеклами — было отрыто настежь. По крикливым, пьяным голосам, доносившимся из отворенного окна, Петька распознал комиссара Рманова и подпрапорщика Дулю. Аккуратно положив наземь знамя и бутыли с вискарем, Петька ловко залез на березу и, скрываемый зеленой листвой, стал подглядывать за происходящим в дежурке.


— Отменный вискарь! — сказал, причмокивая, товарищ Рманов и с размаху поставил стопку на стол.

— Да, что надо, — отозвался Дуля, занюхивая рукавом.

— Где взял? — спросил, поглаживая брови, Рманов.

— Взял… — уклончиво ответил Дуля.

— Не темни, — продолжал Рманов.

— Да у барыги одного на рынке, — соврал Дуля и, чтобы сбить с толку комиссара, спросил:

— А если сейчас сюда заявится Маршал Обороны? Видел его по пути в полк…

— Да он, наверное, уже сам бухой, — проглотил наживку комиссар, — они с Василием Ивановичем по ведру первача могут засадить. Они как раз сейчас бухают на гауптвахте. Всё идёт к тому, что скоро они к себе пригласят Анку.


Петьку как холодным душем обдало — Анка! Он покинул своё убежище и поспешил к Анке, к которой, как мы уже объясняли, испытывал весьма определенные чувства, дабы успеть перехватить её от пьяных посягательств накушанных самогоном командиров.


Когда Петка, крадучись и озираясь, подошел к вагончику, в коем и проживала Анка, ему на мгновение показалось, что из анкиного окна выпрыгнул и скрылся в темных кустах ослик Гном, торопливо застегивавший на ходу свой купленный в наигламурнейшем магазине сбруи «Бит-Ца» кожаный недоуздок с фурнитурой из варшавского серебра мануфактуры конского кутюрье Василия Колчановича, чей дедушка работал шорником еще у самого Вермахта.


— Причудится же такое! Я ведь этого Гнома только распряг в конюшне… — подумал Петька, сжимая свои трофеи в штанинах галифе, одновременно перекрестившись комсомольским билетом, и постучался в дверь.


Как Петька и ожидал, вскоре послышались шаги, лязг открываемого шпингалета, и дверь гостеприимно распахнулась. В сладострастном предвкушении свидания с любимой им Анкой, Петька хотел было шагнуть за порог, однако его спихнул безразмерным животом человек-пузырь, который неспешно исчез в темноте… То, что он увидел в вагончике, повергло его в шок: в комнате был полный кавардак, как будто здесь произошло кровопролитное сражение. Петька вытащил из галифе пузырь виски, откупорил и отхлебнул несколько раз большими глотками и полный решимости догнать человека-пузыря кинулся в темноту.


***

Директор Сигуранцы генерал-хорунжий шановный пану З. А. Навеску в этот вечер готовил в королевскую канцелярию тайный доклад: по имеющимся агентурным сведениям, в советском Центре подготовки космонавтов им. Р. О. Гогозина стартовала программа по запуску пряной свинины на орбитальную станцию — грузчик с тяжелым мешком свинины прыгал с высокой стены на супербатут, с коего и стартовал на орбиту. Однако, это происшествие никакого отношения к нашему повествованию не имеет, и мы не будем больше упоминать о нем…

ГЛАВА 3

«Разумение иного на трех китах: на невежестве

и уверенности в своей правоте. А третий кит у него дохлый!»

Се Дук Сен.

Наркомвоенмордел товарищ Троцкий не переставал вынашивать отвергнутый проклятыми оппортунистами план, который он представил в секретной записке Совету обороны Политбюро, как новый военный план «Варвар Асса», предусматривающий — по старой смонгольской традиции –молниеносный захват Синдии. Тогда, вполне уверенный в скорой гибели страны Советов, Лейба Троцкий предлагал, как акт агонии, сформировать корпус из тридцати-сорока тысяч всадников и нанести революцию, подобно Смукердонскому, в Азию. Но пока были завербованы лишь всего десять тысяч — но зато весьма опытных! — кровожадных кавказцев из тхакушинского тейпа, каждый из которых стоил троих, а то и четырех синдийцев. Кроме того, в подпольных типографиях, оставшихся от старых, расстрелянных в силу их несоответствия новому духу времени, революционеров, по приказу товарища Троцкого печатали переведенные на туземные языки труды Карла Смаркса, Ленина и — конечно же! — самого товарища Троцкого.


С чувством выполненного долга, Лейба Троцкий просмотрел поступившие к нему за день оперативные донесения и удалился в тайную комнату, где практиковал революционную магию.


***

Веселье в камере гарнизонной гауптвахты тем временем подошло к кульминационному моменту. В самый разгар тюремного застолья Анка вскочила на стол и закричала:


— А теперь смотрите! — и начала с себя стаскивать женскую амуницию.

— Что ты делаешь? — успел лишь спросить, как огня боявшийся женского стриптиза в силу своего старорежимного домостроевского воспитания, сконфуженный Василий Иванович, но Анка уже стояла перед ними в алых бюстгальтере и трусах.


Василий Иванович как бык выпучился на красный цвет нижнего белья Анки и, заикаясь, закричал, хлопая себя по боку, ища наградной маузер товарища Троцкого:


— Что такое?..


Маршал Обороны товарищ А. О. Сечка, не веря своим глазам, плотоядно осматривал выдающиеся формы Анки и было весьма видно, что его явно очень мало интересовал цвет Анкиных трусиков.


— Успокойтесь, Василий Иванович!.. — сказала Анка. — Сейчас вы сами всё поймёте!

— Кажется, я уже всё понял! — воскликнул убитым голосом Василий Иванович.

— Ничего вы не поняли, — спокойно ответила Анки. — Теперь пусть снимет штаны Андрей Онтонович.

— Айн момент… — радостно воскликнул Маршал Обороны и начал было раздеваться, но, когда дошёл до галифе, вдруг испуганно осекся и остановился.

— Василий Иванович, пусть он снимет штанишки, и вы сразу всё поймете, — умоляюще попросила Анка.


В глазах Василия Ивановича мелькнуло нечто весьма издали похожее на мысль, и он, потеряв всякую субординацию, приказал-таки Маршалу Обороны:


— А ну, сука, скидай портки!..

— Не буду! — мотнув головой, заупрямился Сечка.


Тут Василий Иванович и Анка, обменявшись взглядом, не сговариваясь, накинулись на товарища Сечку и, повалив его, стянули с него галифе…


На Командарме были такие же алые, как у Анки, семейные трусы! Спереди — на месте ширинки — красовалась большая золотая звезда. Сомнений не оставалось: Василий Иванович слишком хорошо знал сие знамя — когда однажды они тикали от белых, в одном месте знамя было пробито вражеской пулей, и Василий Иванович, после того как улеглась суматоха, самолично очень аккуратно заштопал знамя. И вот теперь это знамя стало трусами Маршала!..


Командарм не переставал обороняться, и тогда Василий Иванович со всей дури, а дури у него было очень много, впендюрил товарищу Сечке в глаз кулаком. Вокруг правого глаза Маршала сию же секунду проявился большой красивый фонарь, после чего Командарм совсем обмяк.


— Как же давно я хотел это сделать! — воскликнул запыхавшийся Василий Иванович, но потом, спохватившись, спросил:

— А как ты про это узнала?

— Очень просто, — ответила, одеваясь, Анка, — мне кое-что интересненькое рассказала ваша кобыла Королева Анастасия.

— Во болтушка! — только и воскликнул Василий Иванович.

— Потом я допросила, — продолжила Анка, — пока вы здесь пьянствовали, лошадь Командарма. Она тоже во всем мне созналась. Это Сечка выкрал оригинал знамени. Он хотел, чтобы вас расстреляли, а на ваше место он хотел поставить своего зятя Гришку Скотовского.

— Во падло! — вырвалось у Василия Ивановича. — Расстрелять?! Меня?! Да я тебя щас!..


Вдруг в камеру вбежал строевой рысцой комиссар Ф. У. Рманов с изъятым из галифе подпрапорщика Дули алиэкспресовским знаменем полка наперевес.


— Василий Иванович! — кричал радостно товарищ Рманов. — Знамя нашлось!

— Да, уж… Нашлось… — хмуро ответил Василий Иванович, а уже пришедший с себя Маршал Обороны пробубнил:

— Ну, и славненько!.. — и начал, шатаясь, надевать свое галифе.


«И тут он, гад, выкрутился…» — подумал Василий Иванович и смачно сплюнул в тарелку, в которой одиноко алел в окружении смятых папиросных окурков сморщенный соленый помидор.


— И как, мля, я теперь поеду в Смонголию с таким фингалом?.. — недовольно пробубнил Сечка, разливая очередную порцию самогона по стаканам.

— Как тебе, мля, не стыдно! От ведь гаденыш, мля!.. А еще старый боевой товарищ, называется… — возмутился обиженно Василий Иванович, с виноватой детской ухмылкой, поглядывая на фингал товарища Сечки.

— Ага… Очень стыдно… — признался немного протрезвевший Маршал Обороны, застегивая портупею. — Но, мля, сам понимаешь — жизнь такова… Одно приятно, что теперь не придётся расстрелять тебя к чёртовой матери.


С улицы донесся веселый и задорный смех ослика Гнома…


***

В это время, за месяц назад, где-то на Дальнейшем Востоке, в загадочной стране Северная Скорее, только что вступившей на путь истинного социализма — путь чухни, на окраине столичного города Пьянпень в секретном дворце Великого Вождя Скорейской революции товарища Се Дук Сена проходило не менее секретное совещание, на которое были вызваны все скорейские генералы.


— Товарися! — начал свою пламенную речь, прерываемую бурными аплодисментами, переходящими в иступленные овации, Краснопёрый Вождь и Любимый Руководитель товарищ Се Дук Сен. — Наша молодая республика довольно натерпелась от промежнародных империалистов, стремящихся задушить истинно сосциалистическую Северную Скорее, ставшую на путь чухни! Только Северная Скорее идет верным ленинским курсом, в отличие от скатившегося на путь ревизионизма, троцкизма и мяоизма Советского Союза.


(бурные аплодисменты, крики «браво!»)


— Товарися! — продолжал замечательно противоречивый в своей гениальности Любимый Руководитель Се Дук Сен, отхлебнув из граненого графина свою неизменную рисовую соджу. — Как вы все хорошо осведомлены, наша республика много натерпелась от кровавых банд хунвейбонов и бухензухов, совершавших свои подлые набеги через реку Амноган с территории мяоистского Скитая. Однако, это время прошло! Банды бухензухов и хунвейбонов были разгромлены революционными войсками Народной Армии Скорее под командованием нашего блестящего генерал-сержанта товарища Пук Сунь! Бандам бухензухов и хунвейбонов пришлось отступить на территорию материкового Скитая, где они были нещадно разбиты и рассеяны по Маньчжурской тайге союзными войсками Тай-Баньского диктатора генералиссимуса Чайн Кой Сы и Маньчжу-Гойского императора Пу И. Сейчас бухензухских недобитков, перебравшихся на сопредельную территорию и скрывающихся в глухих отрогах Сикота-Олиня, преследуют и уничтожают революционные охотники под руководством красноудэгейского товарища Урсулы де Рзала.


(продолжительные овации, крики «Слава КПЕИСУС!»)


— Однако, — продолжал Краснопёрый Вождь Се Дук Сен, закусив соджу ким-чей, — коварный прихвостень мирового империализма и кровавый главарь бухензухских банд, чье имя нам пока неизвестно, скрылся в неизвестном направлении. Что скажет начальник СВР?


Слегка откашлявшись, по стойке «смирно» вскочил генерал-капитан Пук Ыч, возглавлявший Североскорейскую Военную Разведку. Пук Ыч предоставил рапорт, основанный на донесениях работающего под прикрытием в Сяпонии тайного агента Киментерна (позывной «Микадо») по имени Хиросино Токусбоку, который подрабатывал сяпонским императором. Из донесения Микадо стало известно, что главарем бухензухов являлся незаконнорожденный отпрыск маньчжурской принцессы Елены Петровны Блаблаватной и барона фон Ундгердна безобразный Хеорась Гапондяев, который сбежал далеко на запад и обосновался в районе, расположенном между советско-польской границей и железнодорожной станцией Голицино, Одинцовского дистрикта.


(неодобрительный гул по залу, крики «Позор!»)


Далее Пук Ыч предложил для поимки кровавого Хеорася Гапондяева отправить в указанный район наиопытнейших следопытов и безжалостных ликвидаторов врагов чухни — агента Киминтерена 021 (позывной «Косое Очко») товарися Чио Чаво Саня и киминтерновку, спортсменку и просто красавицу товарисику Пян Се.


Выслушав генерала Пук Ыч, Великий Вождь товарися Се Дук Сен наградил бравого генерала орденом «Небесного Киминтерна» высшей степени, после чего собственноручно расстрелял генерала из зенитного орудия на заднем дворе своего дворца.


(продолжительные аплодисменты, выстрелы «ды-ды-ды-ды-дыжь!»)


Вечером тог же дня с грунтового аэродрома города Пьянпень взлетел трофейный транспортный шестикрылый самолет-кукурузник Ли-2 ВВС Северной Скорее, на борту которого находились агенты Киминтерна, а также опытные бойцы невидимого фронта товарися Чио Чаво Саня и товарисика Пян Се, которой по легенде надлежало исполнять роль жены товарися Чаво Саня. Через некоторое время, глухой и темной ночью, агенты Киминтерна были десантированы в районе станции Голицино и приступили к поискам кровавого бандита Хеорася Гапондяева.


Кроме задания поймать и обезвредить главаря бухензухов Гапондяева, товарисика Пян Се получила от Генштаба Скорейской Революции еще одно секретное поручение — выйти на связь с проститутками Гамбурга, томящимися в подполье под гнетом Гестапо нацистского Третьего Рейха, и скоординировать революционное взаимодействие проституток Гамбурга с гейшами стран Дальнего Востока.


***

Было уже далеко за полночь, и было изрядно выпито, когда Сечка и Василий Иванович, забыв прежние обиды, облобызались и поклялись в вечной дружбе до гроба. Комиссар товарищ Рманов, как ревнитель коммунистической морали и добродетели, взвалил на плечо и унес притворяющейся пьяной Анку, которой Василий Иванович оказывал весьма недвусмысленные знаки внимания, пытаясь просунуть свою руку то под подол форменной юбки, то пытаясь нащупать то, что у Анки было весьма даже выдающимся для нащупывания. Командарм Сечка был также изрядно пьян, но противился выпитому и даже мог, как ему казалось, стоять на ногах. Василий Иванович тоже старался держаться огурчиком, подбодренный оборотом расстрельного дела. Еще бы — теперь его не расстреляют!


Наконец, выпив еще стакан самогона, Василий Иванович от нервного перенапряжения рухнул, мертвецки пьян, на заплеванный пол камеры и уже не видел того, как еле держащийся на ногах Командарм помаленьку отлил в недопитую бутыль самогона, заткнул ее початком кукурузы и, поставив бутыль на полати, вытер крокодиловы слёзы и вышел из камеры прочь.


Был уже полдень, когда Василий Иванович проснулся у себя в кровати, накрытый полковым знаменем. Стук в дверь отозвался в его похмельной голове грохотом вулкана Сракатау. Еле продрав глаза, Василий Иванович узрел перед собой облаченного в чёрную кожаную тужурку толстобрового комиссара Ф. У. Рманова.


— Что? — выдавил из себя Василий Иванович голосом умирающего лебедя.

— Все нормально! — ответствовал комиссар. — Кроме несущественной детали…

— Что еще?.. — вновь спросил Василий Иванович.

— Подпрапорщик Дуля пропал.

— Дезертировал?!

— Не думаю, — ответил товарищ Рманов. — Кот от сметаны не убегает.

— Тогда — появится… — сказал с тяжелым нетерпеливым вздохом Василий Иванович.

— Надеюсь… — ответил коротко комиссар и оставил командира в покое с его тягостным похмельем.


Василий Иванович боролся, силился и противился наступлению приступа белой горячки. Обычно он напивался перед наступлением, чтобы в момент этого самого наступление вызвать в себе белую горячку, во время которой рубил всех подряд, не разбирая ни своих, ни чужих. Благо, он по привычке скакал впереди на белом коне, а потому своих под его горячую шашку попадало мало…


Вскоре Василий Иванович снова вырубился от накатившей на него жанпольсартровской тошноты…


***

Тщетно проблукав по окрестности, Петька снова вернулся к вагончику. Анка была уже дома, это он понял по всхлипыванию.

— Ты где был?! — встретила она его вопросом обвинением.

Растерявшийся Петька вытащил из галифе сверток и протянул его Анке. Та развернула знамя, перестала плакать и недоуменно спросила:

— Ты что опять?

— Ещё одни сошьешь, — нашелся Петька.

— Идиот, — закричала Анка, — иди к чёрту! — и, швырнув в него знаменем, вытолкала из вагончика. Петька аккуратно сложил знамя, засунул в галифе и, заодно выудив оттуда бутылку виски, снова отхлебнул заморское алкогольное пойло несколькими большими глотками и пошёл, с горя, куда глаза глядят. Когда Петька, наконец, допил бутылку, он огляделся — вокруг росли одни пихты. Он весьма проворно, для пьяного человека, залез на одну из них и водрузил на верхушке знамя полка. Когда он спустился с дерева, у него силы уже были на исходе, и спать он пристроился прямо под деревом. Здесь его и обнаружил полковой свинарь Петрило.


***

На Хренском конном заводе Вороньей губернии, в конторе начкона товарища С. Б. Лядина началось совещание зоотехников конезавода, на котором присутствовал курирующий конезаводство Страны Советов маршал кавалерии З. А. Бубённый.


Как стало известно из случайно найденных на чердаке конюшни племенных книг, исчезнувших еще в Гражданскую войну, на Хренском конезаводе до революции проходили весьма странные эксперименты под руководством академика Императорской Академии Наук господина Падлова по скрещиванию собак и ослов. В ходе одного такого экспериментального скрещивания академику Падлову удалось получить химеру, ничем не отличавшуюся фенотипом от осла, но превосходившую разумом стаю собак и, даже, имеющую мозговую деятельность равную интеллекту неоарденовского пещерного человека. Опыты были засекречены Высочайшим монаршим указом, а с наступлением Гражданской войны были прекращены совсем. Академика же Падлова агенты ВЧК расстреляли еще в Гражданскую на всякий случай — чтобы доктор никому не разболтал то, что излечил этих агентов от постыдной срамной болезни, при помощи мочи этой химеры. Потому никто и не помнил о проводимых некогда экспериментах.


С помощью найденных студбуков удалось выяснить, что от выращенной в конезаводе химеры было получено немногочисленное потомство, что в настоящее время единственным потомком химеры является осел, записанный в племенную книгу Скарачайной породы под именем Гном-45 от племенной ослицы Мальвины-14 и осла-производителя Мантульского Срамника. Стало ясно, что осел Гном, вполне возможно, имеет повышенный интеллект и, даже, может обладать телепатическими способностями. Из зоотехнических и бухгалтерских актов выходило, что ослик Гном несколько лет назад был куплен за 150 рублей серебром штатным ремонтером кавалерийского полка, который расположен в районе станции Голицино Одинцовского дистрикта.


Взволнованный эдаким известием, маршал кавалерии З. А. Бубённый тут же сделал попытку созвониться со штабом кавполка, однако, ни один штабной телефон не отвечал. Несколько часов маршал Бубённый крутил диск телефона — но все напрасно. Связи с кавполком не было. Пришлось запрашивать по секретной линии околохремлевской связи разговор с самим Маршалом Обороны и Командармом товарищем А. О. Сечка, хотя маршал З. А. Бубённый и понимал, что это грозит утечкой информации — Командарм Сечка вполне мог по пьяни разболтать секретную информацию своему корешу Василию Ивановичу, который как раз и командовал кавполком, в коем находился ослик-телепат по кличке Гном.


Когда маршал Бубённый, наконец, дозвонился до пьяного в стельку, как он этого и ожидал, Командарма и отрапортовал оному о деле ослика Гнома, к своему удивлению получил от Командарма весьма лаконичный ответ, из которого следовало, что маршалу кавалерии З. А. Бубённому необходимо засунуть телефон туда, куда телефон даже и не залезет (а если и залезет, то ходить будет очень даже неудобно), и в таком виде идти весьма и весьма далеко.


Удивленный ответом Командарма, маршал Бубённый выбежал во двор и приказал оседлать своего любимого, бубённовской же породы жеребца по кличке Перегар. Лихо вскочив в седло и пришпорив коня, маршал Бубённый поскакал во весь опор на север — в район станции Голицино, чтобы как можно быстрее попасть в кавполк, пока о чудесном открытии о способностях ослика Гнома не узнали в ведомстве этого выскочки Ёберия, которого Коба вознес до трижды комиссара госбезопасности.


О, если бы только маршал Бубённый знал, что агенты трижды комиссара Ёберия из госбезопасности НКВД уже арестовали ослика Гнома по делу пропажи подпрапорщика Дули, бойца Петьки и боевого знамени полка, в своём духе полностью проигнорировав информацию о находке оного. Но маршал не знал об этом, как не знал и многом ином, что происходило в этот момент в кавполку. Оттого и гнал маршал своего верного жеребца Перегара, что есть мочи — аллюром «три креста».


Уже глубоко ночью, когда маршал скакал по калмыцкой степи, нога Перегара попала в суслячью нору, отчего конь потерял всякое равновесие и полетел, как пережаренный колобок, кубарем. В результате падения Перегар поломал себе не только все ноги, но и шею, отчего скоропостижно околел на месте падения. Маршалу кавалерии З. А. Бубённому повезло больше — он хоть и остался еле жив, но с переломанными ребрами и в состоянии комы был доставлен высоконравственными крестьянами, которые хотя и обобрали находящегося в бессознательном состоянии маршала, разделив между собой его форму и содержимое карманов, но, все же, доставили бедолагу — в одной майке и кальсонах — в сельскую больницу поселка Старая Слободка Бобринного района Вороньей губернии, где дежурила одна лишь баба Дуся, которую он когда-то, в стародавние времена, будучи ещё мохнорылым молодцом, а точнее унтером царского драгунского полка, активно обихаживал.


Долго не раздумывая, баба Дуся, восполняя свою неосуществленную мечту молодости, отволокла бесчувственного Бубённого к себе домой, благо жила она совсем недалеко от больницы. Странная штука судьба!..


А высоконравственные крестьяне по своей натуре были ещё очень практичными людьми и разделили между собой ещё и тушу коня Перегара.


***

Никто из живущих в мире, кроме нескольких особливо посвященных в игры мирового закулисья лиц, не знал того, что той же самой ночью, когда происходили все описанные выше события, в Атлантическом океане в районе Вермутского Треугольника всплыли кверху брюхом две дохлые подводные лодки неустановленного происхождения. Однако, это происшествие никакого отношения к нашему повествованию не имеет, и мы не будем больше упоминать о нем…

ГЛАВА 4

«Человек рожден для счастья, но он об этом даже не догадывается»

Се Дук Сен.

С тех самых пор, как Отец народов, Всеблагодетельный, Всезнающий, Господствующий, Всевидящий, Всеслышащий и Справедливейщий, Исправляющий силой счетовод и проводник веры, Уменьшающий и Увеличивающий Смотритель, Всемогущий Победитель Коба поселился в Хремле, его постоянно беспокоили духи прошлого. Приходили, например, по ночам, и причем — в полнейшем сраме, то Ванька Грозный с Малютой Скуратовым в обнимку; то вдрызг пьяный Ваня Кошелек, что-то нечленораздельно бормотавший не то по-статарски, не то по-смонгольски; то упитанная царевна Софья с царем Федей на загривке; то какие-то черти полосатые; то надпись кровавая на белой хремлевской стене проступит — «Мене мене текел упарсин»… Коба, конечно, понимал, что все это знаки… Оттого и приказал смыть белую краску с кирпичных стен Хремля, чтобы красная надпись на красном же кирпиче в глаза не бросалась. Вот и донесения агента Оглоблина явствовали, что этот земляной червяк Ёберия затеял какую-то свою игру… Да и А Ли докладывал об опасных магических экспериментах наркомвоенмордела Троцкого. Надо с ними заканчивать, мать его за ногу. Эти несчастные даже не представляют, в какую игру они впутались!


— О, мой Сетх, покровитель мой! О, мой бог с красными жгучими глазами! Бог ярости, разрушения, хаоса, войны и смерти! — сказал вслух Коба, поглаживая сухой рукой свой занедюживший после вчерашнего возлияния живот. — Укрепи живот мой, дай мне вкусный стол и хороший, качественный стул. И прости мне грехи мои, как на земли, так и на небеси…


***

Потомственный шляхтич шановный пан Ефген Надвидовский — знатный господарь белорусского местечка Гомыл, а заодно владелец полукустарной мануфактуры по производству ломовых хомутов и дуг, основанной ещё в стародавние нэпманские времена, сидел на берегу безымянной речушки и удил царь-рыбу. Изменив высокому слогу аллюзий, можно было сказать по-простецки — и ни фига он не поймал! Но ему было довольно параллельно, ибо он не столько удил, сколько размышлял своими думами, и подглядывал за всем вокруг — из чего что происходило. Ярко светило большое солнце, и пан Ефген, прячась от палящих лучей оного, поглубже втиснулся в тень прибрежного ивняка, а потому был весьма невиден с, пролегаемого вдоль противоположного берега речушки, тракта. Зато пану Ефгену было прекрасно видно все, что происходило на этом самом тракте.


Пан Ефген сидел и размышлял о предстоящей на следующей неделе в Московии конской выставке «ЭквиДресс», наяву представляя барыш от проданной на сей выставке сбруи и амуниции, как вдруг увидел появившегося на тракте странного вида подобие человека.


Облаченный лишь в одно исподнее — в кальсоны и майку, человек шел враскорячку по тракту, шлепая по шершавому асфальту босыми ногами, и громко матерился неизвестными доселе пану Ефгену экспрессивными идиомами, взятыми явно не из словаря Гдаля или романов Теодориха Достоепшего. Пышные усы странного человека покачивались в такт босоногой ходьбы так, что издали казалось, что, разящий к тому же за версту отборнейшим перегаром, матерящийся рот хлопал своими усами-крыльями, словно отчаянно пытался оторваться от головы своего хозяина и улететь куда-нибудь нафиг и подальше. Внезапно пан Ефген узнал в странном человеке знаменитого дивизиеводца и героя Гражданской и Военных войн, чьи портреты висели в каждом детском садике — это был сам Василий Иванович.


— Видать, хорошо погулял вчера… — с завистью подумал пан Ефген. — А мне… Эх, сам бы горилки выпил да с яичницей на шкварках… да, блин, чёртова жинка опять бранить будет…. Скорей бы, уж, выставка!.. Эх, напьемся там с Шевченом бен Роман-оглы Леонидштейном из музея «Тройки»! Кучер он знатный! Одна сковородка, аки чугунный таз, для картохи с мясом у него — ого! — метр в диаметре!.. А то и полтора!..


Внезапно из-за поворота, грохоча по ухабам, как «Вжигуль», прервав блаженные мечты пана Ефгена, вылетела черного цвета тачанка, в которую был запряжен четверик вороных рысаков. На козлах сидел, управляя четвериком, человек-пузырь, облаченный в поповскую рясу. Когда тачанка поравнялась, со шлепавшим босыми ногами по тракту Василием Ивановичем, человек в рясе внезапно натянул вожжи, остановив четверик, и, весьма ловко для своей пузатой телокомплекции спрыгнув наземь, огрел Василия Ивановича чем-то по голове. Затем пузырь в рясе запихал обездвиженного Василия Ивановича в мешок и закинул в тачанку. Хорошенько заперев дверь тачанки, человек в рясе не менее ловким движением вспрыгнул на козлы, взял в руки вожжи и, прежде чем тронуть лошадей, огляделся вокруг. Ничего не увидев подозрительного, человек в рясе огрел рысаков хлыстом и тронул вожжи. Всё также грохоча по ухабам, как «Вжигуль», зловещая тачанка покатилась дальше.


Глядя вослед удаляющейся карете, пан Ефген с трудом вспомнил, где он видел этого пузыря в рясе — еще в Гражданскую войну в местечке Гомыл орудовала кровавая банда, которой управлял провокатор и поп-расстрига Хеорась Гапондяев. Конечно, в итоге банду окружили и уничтожили бойцы свободной армии батьки Сохно, которого, в свою очередь, но уже в Крыму, окружили и уничтожили войска Первой и Второй конных красных армий под руководством командармов З. А. Бубённого и П. Ж. Огородникова. Раненый батька Сохно с горсткой оставшихся в живых соратников тайными тропами оторвались от преследователей и улизнули за границу. Поп Гапондяев же исчез без следа. Поговаривали, что Хеорась Гапондяев подался не то в ВЧК, не то в Гестапо, не то в Штази, а может даже в НКВД или Моссад. В любом случае, встреча с бывшим главарем кровавой банды никому ничего хорошего не сулила. Пан Ефген понял, что остался незамеченным этим безжалостным разбойником, а потому, почитай, родился на свет заново.


Бросив свои удочки в густые заросли ивняка, пан Ефген, послав жинку и её родственников к чёртовой бабуле, поспешил снять нервное напряжение штофиком гарной горилки, настоянной на остром перчике, в корчме «Трибля», которой заправлял весьма большой раздолбай, любитель выпить и побузить Аболяй Алёхин.


***

Утро в кавполку выдалось сумбурным. Кроме подпрапорщика Дули, без вести пропали также боец Петька и комдив Василий Иванович. Маршал Обороны товарищ Сечка рвал цепи и метал икру. Дважды комиссар госбезопасности товарищ Ёберия, чтобы от переполнявшей его злости не застрелиться самому, арестовал и расстрелял нескольких случайно попавшихся под горячую руку бойцов и офицеров, обвинив оных во вредительстве, пособничестве шпионам Антанты и буржуазном очковтирательстве. Но ему от этого нисколько не полегчало…


Оперативники из Особого Отдела ВЧК арестовали и увезли в неизвестном направлении, единственного свидетеля пропажи подпрапорщика Дули ослика Гнома…


У Анки на нервной почве раньше времени начались совсем не «те дни»…


Красноармейцам, ввиду отсутствия начпрода был объявлен «разгрузочный день» — личный состав был отправлен на станцию Голицино разгружать вагоны с углём и навозом, для удобрения скудных гумусов отечественных почв.


По Одинцовскому дистрикту поползли различного рода слухи — один зловещее другого. Шептались о наступлении голодомора, о нашествии гуннов в Паннонию, о коварном заговоре Шухевича и Шушкевича, о нападении фашистской Германии на подпольщиков Кракова, о тоталитарной секте врунов-верунов отца Мойши Задорного, о восстании машин в Парижском гетто, о заговоре рептилоидов против дебилоидов, о повышении цен на водку, о кровавой драке между фанатами «Манчестер Юнайтед» и фанатами ОМОН, о том, что товарищ Крупская родила от товарища Сталина товарища Молотова в честь Мировой революции, о свингерской вечеринке в ГУМе, о Народном фронте против происков пришельцев-либерастов из клана Чемберлена, как и о многом-многом ином, о чем рядовым и непосвященным гражданам знать совершенно необязательно.


Оперативники НКВД отчаянно боролись с распространением панических и антисоветских слухов, но слухи, как тараканы, множились, подобно снежному кому, катящемуся с высокой горы, или подобно Лернейской Гидре, у которой вместо одной отрубленной головы вырастало десять совершенно новеньких голов.


Под вечер на станции Голицыно злоумышленником был совершен теракт — вредитель и враг народа Ян Амелин, притворявшийся простым советским гражданином и слесарем ремонтных мастерских подвижного состава, после бутылки водки, запитой трехлитровой банкой пива, с криком «Сталин — амбал!» совершил подрыв новогодней петарды. В результате теракта взрывной волной в станционном ресторане «Красный гудок» выбило все окна, украло столовое серебро в количестве 30 комплектов, вынесло 25 чешских сервизов на 50 персон каждый, похитило полугодовой запас продуктов, 12 ящиков коньяка и дало взятку инспектору ОБХСС Гене Курочкину, которого заставило списать всю недостачу на теракт. Злоумышленник был задержан на месте преступления оперативниками ОГПУ и после допроса с пристрастием сдал всю террористическую организацию, в которой, помимо самого Яна Амелина, состоял Геннадий Курочкин и ещё около пятисот иных злоумышленников, которых Революционный Трибунал приговорил к смертной казни. Дважды комиссар государственной безопасности товарищ Ёберия за раскрытие террористической организации был представлен к награде медалью «За серп и молот!» и к очередному специальному званию трижды комиссара госбезопасности.


В Москве на всякий случай — от греха подальше — из наградного пулемета, хранившегося в сейфе НКВД, застрелился революционный поэт и пламенный борец с буржуазным эгофутуризмом и декадентством, заядлый бриколюб товарищ Вован Вольдемарович Маякошвили.


***

Подпрапорщик Дуля лежал в гробу, по самую грудь засыпанный искусственными цветами, неаккуратно вырезанными из разноцветной бумаги. Казалось, что что-то невидимое сковывало все его тело так, что подпрапорщик не мог пошевелиться. Вокруг гроба ходил, размахивая дымящимся кадилом, старый поп Хеорась Гапондяев, известный по дореволюционной подпольной работе как провокатор Крокодил Гера. Поговаривали, что поп Гапондяев был двойным, а то и тройным агентом. Хеорась Гапондяев и вправду подрабатывал на пол ставки в ВЧК, имея звание старшего подполковника НКВД, а также в звании оберпопенфюрера СС был осведомителем и тайным агентом VI управления РСХА, занимавшегося в Третьем Рейхе разведдеятельностью в странах Восточной Европы, наиболее восточной и наименее европейской из которых была совсем ещё молодая и несмышленая Страна Советов.


Поп Гапондяев, путаясь в полах своей длинной рясы с глубоким декольте, сгибаясь под тяжестью златой звезды (которая хоть и висела на толстенной поповской шее на не менее толстенной золотой цепи, однако, в силу весьма упитанного телосложения Хеорася Гапондяева, возлежала на необъятном поповском пузе, подобно огромному осетру, упокоившемуся в жаренном виде на аэродромоподобнейшем обеденном столе в скромной монастырской трапезной), ходил вокруг гроба, в котором в совершенно неудобной позе лежал несчастный подпрапорщик Дуля. Поп Хеорась, как маятником Фидо, размахивал кадилом и монотонно-уныло напевал молитву из 87 тома Собрания Сочинений Ленина.


— Ленин наш, иже еси в Мавзолеси!.. Да святится имя твое!.. Ленин жил, Ленин жив, Ленин будет жив! Смертию смерть поправ!.. — гундосил поп Гапондяев, вдыхая канабисный дым, источаемый кадилом. — Ленин вокресе, воистину воскресе! Харе Ленин, харе рама, Ленин, Ленин, харе, харе… Ленин акбар! Янар игалиц! — И, помолчав, добавил: — Саллялаху аляихи ва салям! In nomine Lenin et Stalin et Spiritus Sancti, blya… Амен!..


С этими словами поп поставил на пол кадило и зажег свечи под иконами Санта-Ленина и благодатной девы Марии Ленинородицы, от чего воздух в помещении, и без того преисполненный дурманящим дымом канабиса, наполнился новыми, пьянящими голову, запахами. Подпрапорщик Дуля закашлялся, не в силах более переносить сей великолепный тошнотворный смрад, и, проблевавшись, вырубился…


***

На следующее утро Бур Заборски, главный оракул и магистр Биохимического института Наркомздрава, проник в главный некрополь Советского государства и пролетарскую святыню, то бишь, в склеп Мавзолея — ступенчатой пирамиды, чтобы подлить немного бактериоцидака в саркофаг, в котором покоились красные мощи верховного жреца революции — сиятельная мумия апостола коммунизма Ильича Ленина, и обнаружил, что…. Ленин в гробу перевернулся!.. Бур чуть не сделался заикой, слегка поседев и обделавшись. Но, как человек далеко неглупый, он решил об этом никому не заикаться, потому как мог лишиться не только всего, что он нажил непосильным трудом, но и того, чем он дорожил больше всего на свете — своей жизни. Бур Заборски, действуя, как заведенный, кое-как вернул вождю прежнее положение и, подлив бактериоцидака, удалился.


***

Анка проснулась утром от громкого стука в дверь. Забыв, спросонья, запихнуть свое красивое, точенное тело в халат, Анка открыла дверь в чем спала — на ней были алого цвета трусики и лифчик, выкроенные из полкового знамени. В таком виде и увидел Анку Маршал Обороны товарищ Сечка, который стоял за дверью. От неожиданности товарищу Сечке показалось, что это ему снится, или уже когда-то приснилось. Командарм, которому из-за фингала пришлось отказаться от поездки в солнечную Смонголию, забыв, что пришел вытребовать у Анки прощение за позавчерашнее своё безобразное поведение, жадно созерцал её. Но маршал тут же вспомнил, что позавчера и видел её в таком же виде, оглянулся по сторонам и быстро зашел внутрь, поспешно заперев за собой дверь.


— А ведь хороша, чертовка! Нечего сказать — хороша! — думал Командарм, поглаживая свой фингал и разглядывая со спины пошедшую варить утренний кофе Анку. Так, уж, получилось, что изображенный на знамени полка вождь мирового пролетариата товарищ Ленин, при раскройке знамени и пошива из него дамских нарядных трусов, оказался как раз меж полушарий попы Анки, отчего, казалось, глумливо подмигивал левым глазом, в то время, когда Анкины архиаппетитные ягодицы двигались при ходьбе, как жернова, перемалывая оторопелый дух Сечки. Не в силах оторвать взгляд от такого зрелища, Командарм Сечка боялся поднять глаза, чтобы не встретиться взглядом с Анкиной грудью, ежель она повернётся, устрашаясь, что из него одновременно потекут слёзы, сопли и слюни.


— Ты это… Спасибо… — не глядя, приняв из рук Анки кружку свежесваренного по-турецки кофе, сказал, с явной завистью в голосе, товарищ Сечка. — Говорят, к тебе ослик Гном по вечерам ходит? А ещё говорят, что он как раз Петьку последним видел. А что это Гном к тебе по вечерам зачастил? Ты что — с ослом… того, в смысле?..

— Да ты что охренел? — чуть не поперхнулась кофе Анка. — Я же Петьку люблю! Петьку!.. Знаешь какой у н… он. А Гном… Ну… Как сказать… В общем… В общем, я разрешаю этому милому человекофилу, ослику Гному встречаться у себя с одним типом…. Любовь у них, что ли…

— С каким это типом?.. — насторожился Командарм.

— Да хрен его знает… — отмахнулась Анка. — Такой пузыристый, в рясе, да на бандита похож…


От этих слов Командарм вскочил, как в зад ужаленный герпетолог:


— Ааааа!.. Ослоложник!.. Поп Хеорась Гапондяй!.. Теперь все понятно! Надо срочно вызывать спецназ!

— Спецназ?! — удивилась Анка.

— Ну, конечно, — уклоняясь от ответа, выдавил из себя Сечка, — для него, что человек, что осёл — всё едино! Ты даже не представляешь куда ты вляпалась и в какой теперь ты и этот ишак Гном опасности!

— И не предполагала, что он так опасен… — сказала задумчиво любопытствующая Анка.


Командарм было направился к двери, но на секунду задумался и, повернувшись, подозрительно заглянул в сине-зеленые очи Анки:


— Открыла у себя дом ослино-поповской терпимости! И за какие это коврижки ты покрываешь от Особого Отдела эту постыдную связь между попом и ослом?

— Да за лювак… — ответила по-простецки Анка.

— Какой еще лювак?.. — удивился Командарм. — Лювак к нам по контрсанкциям завозить строго запрещено под страхом смерти! — и почему-то присовокупил: — А мусанги у нас не водятся…

— Так я кофе в зернах ослику и скармливаю… А он потом мне обратно приносит, после того, как… Ну, у меня такой вот лювак…


Глаза Командарма от такого известия мгновенно расширились, и, кинув полный ужаса взгляд на чашку, из которой он только что пил кофе, Командарм икнул и стремительно метнулся к двери, но не успел — прямо перед дверью его весьма круто вырвало. Проблевавшись и утеревшись рукавом, начисто позабыв про лик вождя на женском заду, Командарм зло зыркнул на Анку и вышел прочь, со всей силы грохнув дверью, отчего дверной шпингалет — волшебным образом — закрылся сам.


***

Этим вечером в Ратомакском РОВД была ужасная суета — неизвестные воры обобрали склад местной седельной фабрики «Знак Гера Мида и Со». Той же ночью Аболяй Алёхин, содержащий злачную корчму, возвратившись домой, кинул в подпол мешок со свежими седлами и, закрыв люк подпола и замаскировав его половиком, довольно усмехнулся, после чего налил себе стаканчик старого шотландского виски. Однако, это происшествие никакого отношения к нашему повествованию не имеет, и мы не будем больше упоминать о нем…

ГЛАВА 5

«Мир — это иллюзия, а счастье — это, когда ты полностью погружен в иллюзии и блаженствуешь от того, что ты счастлив».

Се Дук Сен.

Наркомвоенмордел товарищ Троцкий совершил цикл молитвенных асан и движений — нечто среднее между намазом и комплексом упражнений «Готов к Труду и Обороне» вкупе с гимнастикой Понтий Пилатеса, отбивая поклоны у иконы Ленина, и завершил свой регулярный утренний тренировочный, каббало-магический сеанс революционным шаманским камланием для соединения эгрегора революции с духом ея Вождя.


Затем товарищ Троцкий перешел к основному: он нарисовал на черной доске белым мелом человечка, причитая каббалистическое заклинание «Палка, дралка, огуречик — вот и вышел человечек». Над рисунком он старательно вывел мелом слово «Коба», взял со стены лук и три стрелы с красным оперением, отошёл на дуэльное расстояние, выдохнул с криком «Ю-ю!» и выпустил одну из стрел — но промахнулся. Вторая стрела также легла мимо человечка. Ещё раз резко, по-самурайски, выдохнув неизменное «Ю!», товарищ Троцкий послал стрелу точно в яблочко — прямо в рыло Кобе. Удовлетворенный успехом, Лейба Троцкий и с криком «Ез!» отбил победную чечётку и пошел завтракать.


***

Когда Петька очнулся, голова его нещадно гудела после удара лопатой, как небольшой царь-колокол. С превеликим трудом открыв один глаз, Петька обнаружил, что находится в весьма темном и сыром подвале какого-то старинного здания. Другой глаз не открывался, но он, все же, напряженно вглядывался одним освобожденным пролетарским глазом. Кладка стен подвала была сложена из неотёсанных камней, покрытых мхом и какой-то противной зеленой слизью. Петька сидел на полу, будучи прикованным, словно титан Прометей, за ногу к стене ржавой цепью, разорвать которую не представлялось возможным без повреждения самой ноги.


Против стены, к которой был прикован Петька, виднелась железная, кованая дверь, над которой красовались начертанные кровью перевернутая пентаграмма и странные надписи, сделанные, по-видимому, на латыни:


«NULLA ALIA LENIN, NISI LENIN, ET KARL SMARX EST ULTIMUS PROPHETAM EAM»


«AUT LENIN, AUT MORTEM»


«CATTUS NIHIL CUM — TESTICULORUM LICKS EST»


— Очнулся? — прозвучал справа до боли знакомый голос. — С прибытием — третьим будешь!


Петька оглянулся — справа от него, также прикованный ржавой цепью за ногу к стене, сидел сам комдив Василий Иванович, одетый в одни только пожмаканные кальсоны и майку с полувымороченной надписью — «Нет в жизни щастья!», и смотрел на него, как стервятник-падальщик и любитель свежей печени. Слева от Петьки стоял старый, полусгнивший гроб, в котором, кряхтя, ворочался связанный по рукам и ногам подпрапорщик Дуля с чьей-то портянкой вместо кляпа во рту.


— Где мы? — удивленно спросил Петька. — Что вообще происходит?!

— Где, где… — огрызнулся Василий Иванович. — Явно не в теплой рифме!.. В плену мы… У этого засранца и сатаниста Хеорася Гапондяева… Похоже, он нас в жертву принести задумал… Ирод!.. Контра!..


И Василий Иванович вновь зашелся своими весьма затейливыми и многоэтажными экспрессивными идиомами, столь знаменитыми в кавполку, но абсолютно неизвестными словарю Гдаля.


Угрожающе скрипнула входная железная дверь, и в подвал вошёл совершенно чёрный человек в чёрном одеянии с огромным топором наперевес, которым обычно пользуются профессиональные мясники. Он посмотрел на несчастных приумолкнувших пленников и сладкоречиво изрёк:


— Ленин воскресе!

— Ах, ты ж паскуда! — закричал Петька, признав по голосу в черном человеке сослуживца по кавполку старшего ефрейтора Петрило Клизмука, лицо и руки которого были измазаны наичернейшей сажей разведенной на жиру.

— Несознательный ты человек, — ответил преспокойно Клизмук и поставил в угол свой топор, — не верующий ни в Ленина, ни в коммунизм.

— Это кто здесь не верящий? — вскипел Петька.

— Вот вы и есть неверующие! — не унимался Петрило.

— Да я за Ленина и коммунизм готов, не задумываясь, отдать жизнь!

— Я тебя за язык не тянул, — оскалился старший ефрейтор.

— Кто это? — встрял в перепалку Василий Иванович.

— Это ж старший ефрейтор Петрило Клизмук, Василий Иванович, свинарь из хозвзода! Не признали, что ль?..

— И что хочет этот Петрило? — спросил сурово Василий Иванович.

— Изнасиловать он нас хочет! — почуяв неладное, принял участие в не светской беседе подпрапорщик Дуля, который к тому времени разжевал и раскусил портянку, выплюнув одну половину оной и проглотив другую.

— Да!? — сильно удивился Василий Иванович и, подумав, добавил: — Вот он!..

— Кто он? — спросил Петька.

— Вот он, — продолжил свою мыслю Василий Иванович, — звериный оскал гомосоциалистической контрреволюции!

— Хорош зудеть, ироды! — вдруг раздался новый голос. В подвальную камеру вошел полковой художник-арьергардист Борис Оглоблин. — Ну, соколики, кто из вас готов добровольно отдать жизнь за революцию и бога революции, прогрессивного человечества и всей необъятной Вселенной?


Оглоблин с усмешкой посмотрел на пленников, покачивая в руке сантехническим вантузом, от которого весьма дурно пахло.


— Иди ты в анус макаки, — отозвался подпрапорщик Дуля.

— Вот и нарисовался первый оппортунист, — со скрипом засмеялся Оглоблин и с размаха опустил вантуз на дулино лицо.


Василий Иванович хотел еще что-то сказать — что-то типа военной поговорки, что лучше иметь дочь проститутку, чем сына ефрейтора — но, получив обухом топора по голове, обмяк и свалился в беспамятстве на холодный, каменный и покрытый мерзкой слизью пол.


***

Рано утром комиссар Рманов получил пиктограмму из Генштаба, из которой явствовало, что в часть едет белорусский партизан товарищ Геннасе Даков, оставивший весьма прибыльное дело по олимпийской подготовке выездковых лошадей в непризнанной Лигой Наций Советской Республике Ратомака. В годы Гражданской войны Геннасе Даков был отважным командиром красного партизанского отряда и вместе с войсками Василия Ивановича воевал против войск генерала от инфантерии Коли Чакова, против отрядов генерала Йудовича и орд атамана Вздутого, против свободной армии батьки Сохно, против банды Хеорася Гапондяева и иных кровожадных врагов молодой Советской Республики. Потому и поспешил Геннасе Даков на помощь, едва услышав о пропаже своего лепшего кореша. Комиссар встретил гостя, как и положено — самогоном и закуской. Но Геннасе, не будучи большим любителем застолий, так горел желанием приступить немедленно к поискам своего друга, что Рманов поручил ему и сержанту Чорниму найти в округе старое здание, которое могло бы быть логовом провокатора Хеорася Гапондяева.


***

Агент Киминтерна 021 (позывной Косое Очко) товарися Чио Чаво Саня слез с пихты, на которой он оборудовал тайный наблюдательный пункт, и исчез в темноте. Через некоторое время он появился перед дверью вагончика Анки и постучал в дверь условным сигналом. Дверь неслышно отворилась, и Чаво Саня исчез за ней.


— Здравствуйте, товарися Чаво Саня! — раздался в темноте приглушенный голос комиссара Ф. У. Рманова, и над столом, застеленным военной топографической картой, вспыхнула тусклая керосиновая лампа, едва освещая лица присутствовавших в анкином вагончике людей.


В этот столь поздний час в вагончике собрался Оперативный Штаб по разработке плана поиска и спасения Василия Ивановича. Кроме комиссара товарища Рманова, в Штаб входили, лично преданные не только ленинской партии и делу революции товарищи, но и преданные самому Василию Ивановичу товарищи: хозяйка вагончика боец Анка, сержант Вовка Шигорецский, командир кавалерийского отделения старший сержант Артемий Чорний и партизан Геннасе Даков.


В деле поиска и спасения своих однополчан нашим заговорщикам рассчитывать на ВЧК или НКВД не приходилось — трижды комиссар государственной безопасности товарищ Ёберия скорее сам расстрелял бы Василия Ивановича и остальных, нежели просто спас их от маньяка. Поэтому и было решено привлечь к операции опытного следопыта и охотника из Маньчжурской тайги — северо-скорейского партизана и агента Киминтерна 021-Косое Очко товарища Чаво Саню.


Товарися Чаво Саня! Доложите, пожалуйста, Штабу обстановку! — скомандовал Ф.У.Рманов.


Чио Чаво Саня откуда-то выудил красненькую табакерку, достал щепоть коричневого порошка, нюхнул и склонился над картой, водя по ней красным остро отточенным карандашом, а затем начал лопотать что-то на своем скорейском языке, который все присутствующие почему-то понимали без переводчика. Наверно, сказывалась вся важность происходящих событий.


Из рассказа товарися Чио Чаво Саня следовало, что он шёл по следу Хеорася Гапондяева, аж, с самой Североскорейско-Манчжурской границы. И что он — Чаво Саня — наконец, сел ему на пятки. Что он совсем недавно вышел на некоего пана Ефгена, и описание, данное паном Ефгеном, вполне соответствуют облику и почерку провокатора Хеорася Гапондяева.


— Нэт сомнэньня, — подытожил на приличном, хотя и ломанном русском языке Чаво Саня, — что Дула и Петручка находатся вместэ с Васил Иваныч. Место их нахождэньня пока нэ ясно. Но надо искать какой-ныбуд старий зданя. Это почерк Хаораса. Ест ешо одина шанса. Мине говориты, что осел Гном имеет с Дула телепитычески связ. Но Гном находится ув ВЧК. Нэ думаю, что его силно охраняй. Они на ном чтот возит. Можно поброброват достат Гном.


***

З. А. Бубённый открыл глаза и, увидев склонившееся над ним увядшее, одутловатое от бессонницы и пьянки, лицо бабы Дуни, ещё хранящее следы былой красоты, удивленно спросил:


— А где я нахожусь?

— У себя дома, — ответила без всякого лукавства баба Дуня.

— А кто ты? — удивленно спросил Бубённый.

— Совсем мозги пропил, штоле?.. — удивилась Дуня. — Я, мой рыцарь веселого образа, Дульсинея Тамбовская — твоя любимая жена.


З. А. Бубённый тужился, но ничего не мог вспомнить и лишь растерянно оглядывал помещение с вездесущими рюшечками-игрушечками, накомодными слониками да репродукцией картины «Три медведя во ржи» живописца Шишкинбешкина, которые очень хорошо гармонировали с его жинкой.


— И я… эээ… здесь живу? — оглядевшись, спросил с сомнением З.А.

— Ага… Живешь… А ещё живёшь со мной, и еще у нас есть сыночек! — успокоила Дульсинея Бубённого. — Посмотри вон — на стене портрет евойный висит…


С висящей на стене фотографии, увеличенной и раскрашенной в райцентровском фотоателье, смотрел бравый красноармеец в лихо сдвинутой на бок бубённовке с синей кавалерийской звездой, чей внешний вид показался Бубённому странно знакомым, однако, откуда ему знаком сей бравый воин — Бубённый, как он ни силился, вспомнить не мог.


— Эээээ… Это наш сын? — спросил с тревогой в голосе З. А. Бубённый.

— Сукин ты сын!.. Ты, что всё позабыл, ирод ты окаянный? — чуть не плача, вскричала Дульсинея Тамбовская. — Это же наш сыночек Петька!.. В Красной армии он сейчас…

— В красной? — удивленно спросил Бубённый.

— Ну, не в Голубой же? — игриво засмеялась Тамбовская.


***

Младший штабс-капитан ВЧК Макар Лопатин вывел арестованного ослика Гнома из ворот местной тюрьмы и направился, держа скотину на длинном поводу, в ближайшие поля да перелески, где ослику следовало справить естественные нужды и пощипать травку. Жарко светило солнце, и пот градом лил из-под фуражки, застилая глаза Макару. Соленый пот щипал глаза, отчего Макару Лопатину казалось, что ослик Гном подмигивает ему глазом и посматривает на него весьма странным взглядом. Макар остановился возле лесополосы, привязал ослика к дереву, а сам расположился в тенёчке. Но вскоре прохлада, пение птичек и стрекот кузнечиков разморили его утружденное солнцем тело, и он уснул. Как только Макар уснул, ослик Гном стал грызть поводок, которым был привязан к дереву. Ровно через пять минут он уже был свободен.


Младшему штабс-капитану ВЧК Макару Лопатину снился странный сон — будто трижды комиссар государственной безопасности товарищ Ёберия приказал расстрелять его — Макара Лопатина. Вот прямо ни за что и ни про что, а просто взять — и расстрелять к чертям собачьим! Почему черти собачьи — Макар также не знал, но считал, что это неспроста, что это было завещано далеким предками… Что — это, Макар, опять-таки, не знал. Макар многого не знал в своей жизни и не отличался образованием. Три класса церковно-приходской школы — вот и все его образование, что, впрочем, было весьма неудивительным для кадрового состава ВЧК тех лет. Макар Лопатин спал и не видел того, как тихонько крадучись, осторожно ступая на цыпочках, сняв свои подковы, куда-то исчез его подопечный арестованный ослик Гном. В это время над головой Макара раздался сухой треск — то вспорхнула в небо ворона, от чего хрустнула старая ветка. Спросонья Макару даже показалось, что прозвучал выстрел, и младший штабс-капитан моментально вскочил на ноги, еще не успев до конца проснуться.


Когда Макар Лопатин, наконец, проснулся, он понял, что ему в пору застрелиться — арестованный осел пропал!


— Сон в руку!.. — с ужасом подумал младший штабс-капитан, мигом покрывшись крупным потом и в панике озираясь по сторонам.


Когда первая паника прошла, Макар пошел по следу, который вел по травостою от того места, где ещё недавно пасся осел. Перейдя поле, он углубился в пихтовый лес, где случайно зацепился подковой кирзового сапога за корягу и кувырком свалился в овраг. Когда изрядно перепачкавшийся Лопатин, матерясь и отплевываясь, выкарабкался из оврага, он узрел-таки беглеца — ослик Гном, как ни в чем ни бывало, лежал в зарослях лесной ежевики, мотая своей плюшевой головой, и поедал сладкие черные ягоды. Однако, как заметил младший штабс-капитан ВЧК, на ослике не было недоуздка.

«Потерял, гаденыш! — с ненавистью подумал Лопатин. — Мля, теперь из жалованья вычтут же!». Он даже и не подозревал, что это вовсе не осел Гном, а только его двойник — Гном 2.


Макар затратил немало усилий, чтобы обратно заполонить Гнома, вернее — захомутать Гнома 2. Наконец, он накинул на осла остаток поводка и повел его обратно в тюрьму.


***

Поп-расстрига, бандит и провокатор Хеорась Гапондяев сидел в тронном зале Свято-Свинежского замка — затерявшегося средь полесских болот и лесов Златовежской Пущи, полуразрушенного памятника архитектуры XIV века, построенного итальянским архитектором Нахрабом Церетдали по приказу спольского королевича Сигизмуда Круковского — и писал на имя наркома НКВД Павло Ёберия прошение о передаче ему в вечное личное пользование арестованного намедни осла по кличке Гном.


Некогда в Свято-Свинежском замке располагалась королевская дача — короли Речи Посполлитрой приезжали сюда отдохнуть да поохотится в заповедных местах, столь богатых различной дичью и зубрами. Затем замок был захвачен псами-рыцарями из Пижонского ордена, установивших в округе суровую теократическую диктатуру. Однако, пижонские псы-рыцари недолго владели замком — пижонцев в битве на Даве-реке разбил золотоордынский урусский князь Алесандр Давский, подаривший замок своей любовнице, чье имя история не сохранила. Затем замок опять перешел под юрисдикцию Речи Посполлитрой. Затем Российская империя, как она всегда это делала, наглым образом захватила часть королевства Спольша и Великого княжества Слитофского, а Свято-Свинежский замок был передан Минской православной епархии. Однако, архиереи не стали пользоваться замком по причине того, что в замке объявились страшные привидения, пугавшие иерархов чудовищными скрежетаниями и завываниями. Ни сила молитвы, ни святая вода, ни свечи с ладаном не помогли справиться с потусторонними привидениями, а потому митрополит Минский и Витебский Иеоаеофант продал Свято-Свинежский замок балто-татарскому барону Урин-Гелию. Однако, вскоре произошли, сменяя друг друга, Первая мировая война, Февральская революция, Октябрьский переворот и Гражданская война, в результате которых Свято-Свинежский замок был разграблен, пришел в упадок и полу разрушение, а барону Урин-Гелию удалось сбежать из красного плена в эмиграцию.


При Советской Власти замок был объявлен Всесоюзным памятником архитектуры и взят под охрану войсками Главного Управления НКВД по охране особо важных объектов. Войска охраняли замок лишь снаружи: входить в замок — на встречу с кошмарными привидениями — охотников не находилось. Парочка отчаянных добровольцев, дерзнувших исследовать замок, пропали без следа, и больше никто не рисковал совершить подобное безрассудство. Потому и охранялся замок лишь снаружи — в основном от проникновения самоубийц, копателей масонских сокровищ, последователей сатанинских культов и прочих искателей приключений. Подобная внешняя охрана была лишь на руку такому изощренному преступнику, которым являлся Хеорась Гапондяев — еще бы! — его враги охраняли его от самих себя!


Хеорась сидел на втором этаже в тронном зале замка в старинном кресле, оставшемся от былой роскоши, и попивал английский бренди, чудом сохранившемся в не разграбленном подвале замка. В этот момент раздался стук в дверь: это пришли, вызванные Хеорасем, его пособники по нечистым делишкам и преступлениям — старший ефрейтор Петрило Клизмук и художник Борька Оглоблин, которых Хеорась отрядил сторожить и пытать пленников, содержащихся в необъятном подвале замка.


***

Королева Анастасия ночью выбралась из загона, в который ее выпускали из душного денника, выскользнула из части по известным только ей лазейкам и отправилась на ночное бдение, где ее дожидался пан Ефген Надвидовский. Когда Королева Анастасия в новеньком, сверкающем разноцветными стразами гламурном недоуздке от Василия Колчановича, поцокивая своими копытами с серебряными подковами, доскакала до пана Ефгена, тот с ней поздоровался подчеркнуто вежливо, ибо был весьма галантен в силу своего шляхетского воспитания:


— Чест, госпожа Анастасия! Добжече пшапшевоч!

— А хочешь я тебя покатаю, — игриво сказала Королева, виляя хвостом.

— Поджинковач… — ответил пан Ефген. — Извините, пожалуйста, моя Королева, вас могут хватиться, давайте лучше займёмся делом.


С этими словами пан Евфген сел около пенька, зажег небольшую лампадку, раскрыл книжицу в переплете из желтой кожи и приготовился писать.


Анастасия оказалась весьма словоохотлива.


— А ты знаешь, что самая вкусная трава растет под одиноко растущим деревом? — спросила она.

— Не знал, — признался Ефген.

— А ты знаешь, что Коба наш родственник? — спросила опять лошадь.

— Чей это наш? — насторожился Ефген.

— Наш, значит лошадей!

— Лошадей?

— Да, лошадей! А ты знаешь кто папа Кобы?

— Кто?

— Пржевальский!

— Неужели?

— А ты знаешь кто мама?

— Кто?

— Лошадь Пржевальского!

— Ты ещё скажи, что Ленин — гриб, — сказал, вскипая, Ефген.

— А разве нет? — удивилась Анастасия.


Ефген, делая вид, что удивляется осведомленности лошади, хотел было тут же убежать прочь, но вспомнив, что собирался записать для потомков её свидетельства, подумал про себя: «Ну, что взять с лошади-дуры?», и сказал вслух:

— Ну, что, начнём?

— Ах!.. — кокетливо сказала Королева Анастасия. — Я и сама бы написала, да вот копыта мешают!


***

Вечером тоже дня в здании Рейхсканцелярии, находящейся по адресу Вильгельмштрассе, дом 77, раздался громкий выстрел. В течении пяти минут Гестапо окружило здание Рейхсканцелярии и перекрыло все выходы, объявив операцию «Вихрь-Антитеррор». Что произошло в здании Рейхсканцелярии — доподлинно осталось неизвестным, но, как поговаривают компетентные источники, вполне вероятно, что бесноватый канцлер Германии А. А. Шикльгрубер выстрелил в рот американской шпионке Мондике Блевински. Однако, это происшествие никакого отношения к нашему повествованию не имеет, и мы не будем больше упоминать о нем…

ГЛАВА 6

«Для слабых духом — ад сущий.

Для сильных же духом — на ад ссущих, рай цветущий!»

Се Дук Сен.

К секретному объекту во Своясях, который хотя условно и обозначался на штабных картах, как «Объект «Сауна», но таковым и являлся на самом деле, подъехал чёрный «Паккард». Из дверей сауны незамедлительно выбежал неприметный человечек и открыл дверцу автомобиля. Из «Паккарда» вылез уже довольно грузный, но молодящийся председатель Революционного Трибунала, нарком НКВД, начальник дивизионного Особого отдела ВЧК, трижды комиссар государственной безопасности, председатель приёмной комиссии центрального ансамбля НКВД «Чекистские пляски» товарищ Павло Лаврентьевич Ёберия, который за ручку вывел молодую девушку, ласково называемую им на грузинский лад Софико. Ёберия провел девушку в гостевую комнату, где для них уже был накрыт богатый грузинский стол, уставленный бутылками с коллекционными «Александреули» и «Аминассали» — винами весьма редкими и дорогими.


Трижды комиссар обходился с Софико вполне галантно и очень даже по-рыцарски, хотя бедная девушка и не подозревала, что скоро вся эта романтическая идиллия закончится банальным изнасилованием, сопровождаемым извращениями, неизвестными даже самым знаменитым извращенцеведам и перверсиологам: психоаналитику Сигизмунду Фрейдштейну и писателям срамных повестей графу Детсадикову и Алефу МакЗаку. Ёберия гладил Софико по пухлому, белому и нежному, уже вполне женскому плечику, а сам пережёвывал свои тревоги, которые редко покидали его чрезмерно круглую голову.


Товарищ Ёберия давно связал себя с Кобой тысячами невидимых простому глазу связей, чтобы в нем — в Павло Ёберии — всегда была крайняя необходимость. Он-то понимал, что его должность — это вершина, с которой падают только в пропасть адову: никто из предыдущих наркомов долго не удерживался на этом посту — все были расстреляны, как отъявленные враги народа. Вся власть давно принадлежала лишь Кобе. Наркомвоенмор товарищ Троцкий был для Ёберии уже трижды хромой уткой, хотя ещё и не беззубой и, естественно, что Ёберия делал ставку на Кобу. Но, всё же, честно сказать, трижды комиссар госбезопасности хотел обезопасить не столько государство, сколько себя. И он, как ему казалось, нашёл-таки этот спасительный выверт: Хеорась Гапондяев — вот, кто ему поможет! Старый, подлый, вонючий, но незаменимый Хеорась! Ёберия дал Гапондяеву в распоряжение целый замок, чтобы тот там занимался своими некромантскими, сатанинскими штучками. Предоставил к Хеорасю охрану из ГУ НКВД по охране особо важных объектов, которая не столько охраняла Хеорася, сколько держала его под неусыпным, но незаметным Гапондяеву наблюдением. Теперь трижды комиссар ждал от Хеорася обещанных результатов. Как только появятся какие сдвиги — Хеорась тут же сообщит Ёберии, а, уж, Ёберия всё свалит на Троцкого и подставит того в глазах Кобы.


— Да, хороший план… — улыбнулся про себя Ёберия, боясь нафантазировать, что-нибудь ещё более радикальное, и привязывал руки уже обнаженной и томно вздыхающей Софико к свисающим на цепях с потолка металлическим кольцам.


***

Совещание Оперативного Штаба в анкином вагончике продолжалось. Стрелки часов показывали уже четыре часа утра, когда слово опять взял товарися Чаво Саня, который перешёл на скорейский язык и сказал следующее:


— Вынужден вам открыть совершенно секретную информацию. Сейчас я со своей напарницей Пян Се наблюдаю объект «Ю». Это полный дубликат вашей части — в ней также есть свой Рмана-сан, Анка, Петрючка, Василь Иваныч, и даже осел Гном, как и все остальные. Мы пробовали с ними войти в контакт, но они нас игнорируют. Причиной столь явственного миража, по моему расследованию, стала кража дубликата знамени вашего полка у китайского чернокнижника А Ли — именно кража дубликата знамени и вызвала аномалию пространственно-временного континуума, в результате чего в нашем мире стал появляться дубликат кавполка из параллельного мира.


— И это все можно воочию увидеть? — спросил на скорейском языке пораженный Рманов.

— Конечно можно… — ответил Чаво Саня. — Фантом появляется в двенадцать часов дня, и исчезает ровно в двенадцать часов ночи.

— Если бы здесь был Геннасе, он бы воскликнул «Удивительно!» — сказал Ф. У. Рманов.

— А старший сержант Чорний присовокупил бы «Охренеть!», — добавила Анка.

— Охленеть! — подтвердил товарися Чаво Саня, кивая головой.

— Так… — продолжил комиссар Рманов. — Необходимо подумать, как использовать эту информацию. Далее… Из присутствующих только Анка и Чаво Саня знают в лицо Хеорася. Со слов Анки полковой художник Оглоблин нарисовал портрет Гапондяева.


Рманов раскрыл планшетку и, достав из нее кипу бумаг, раздал всем присутствующим — это было упитанное изображение провокатора Хеорася, составленное художником Оглоблиным.


— Оцена на похоза! — сказал Чаво Саня.

— Да, очень похож, — с сомнением в голосе сказала Анка. Но она сомневалась вовсе не по поводу схожести портрета. Когда они с Оглоблиным составляли фоторобот, она описывала только лицо и фигуру Хеорася, но, насколько она помнила, ничего не говорила ни про декольте, ни про большую золотую звезду вместо креста. Теперь она мучилась — а может, всё-таки, сказала?.. Не мог же Оглоблин сам все это придумать? Прикусив губу, Анка не стала распространяться на счёт своих сомнений.


— Так, каждый получил портрет? Показывайте гражданским — может кто-то видел. А вам, товарися Чаво Саня, огромное спасибо! — поблагодарил агента 021 комиссар Рманов. — Продолжайте свои наблюдения. Артемия Чорниго и Геннасе Дакова я уже отправил на поиски старых зданий, которые может использовать Хеорась. Мы с Анкой попробуем добраться до Гнома, тем более, что нам необходимо внести ясность в отношения Гнома и Хеорася.

— Кстати, товарися Чаво Саня, как поживает ваша жена? — обратился Рманов к скорейцу, как к старому другу.

— Спасиба, Рмана-сан, Пян Се наблюдает из пункт на пихта.

— Очень хорошо!..


***

Младший штабс-капитан ВЧК Макар Лопатин плюнул на огненный глазок папиросного окурка и, затушив его в жестяной банке из-под кильки в томатном соусе, глянул в окно сквозь разбитое стекло и решетку. За окном стояла глубокая, непроницаемая темень, лишь одинокий фонарь, висевший на караульном столбе тускло светил желтоватым светом, поскрипывая на легком ветерке. Макар сидел и думал о своем сынишке, которому обещал принести завтра новые игрушки, кои он реквизировал намедни у детей расстрелянного им врага народа. Да и жене Даздразперме там тоже есть подарочек — роскошные французские панталоны жены расстрелянного врага народа, которые навряд ли ей когда-нибудь пригодятся на колымских рудниках. Однако, предаваться грезам и мечтаниям было некогда, нужно было строить светлое будущее — как раз перед полночью привели на допрос к уже выспавшемуся в дежурке Макару изнеможённого ослика Гнома 2. Это была обычная пыточная практика — не давать заключенным высыпаться. Не отошедший от страха и злости, Макар, так счастливо миновавший расстрела из-за побега осла, жаждал настоящей мести, а потому приготовил смазанный вазелином толстый осиновый дрын, используемый в ВЧК как весьма эффективный кол для экзекуций. Лопатин кровожадно, что совершенно не соответствовало его облику простодушного деревенского дурачка, ощерился, отчего шкурка ослика покрылась мелкой дрожью, и Гном 2 от полученного стресса изошёлся жидким, вонючим помётом.


— Будешь говорить, ишак, контра ослиная? — брызгая слюнями закричал, размахивая при этом дрыном у морды ослика, младший штабс-капитан, вполне уверенный, что ослы разговаривают.


Но Гном 2 молчал. Тогда Макар Лопатин ударил Гнома 2 по башке, отчего у ослика подкосились ножки, и он грохнулся об каменный пол, как большой мешок со свежекопанной белорусской рассыпчатой картохой. Макар навострил орудие пытки и хотел было воткнуть его ослу в неожиданное место, как Гном 2 вдруг дернулся, расплылся в своей приторной ослиной улыбке, сказал:

— Да пошёл ты! — и тут же растворился в воздухе, оставив Макара со своим дрыном в одиночестве.

Целых полчаса младший штабс-капитан ВЧК Макар Лопатин, потеряв всякую веру в справедливость, простоял в ступоре, как каменный идол революции, над местом исчезновения Гнома 2 в надежде, что ослик появится вновь, но…

Но ослик не появлялся. Откинув дрын в сторону, Макар трясущимися руками уверенно вытащил из кобуры табельный ДТ и застрелился, пораскинув мозгами по стенам каземата, грубо окрашенного в грязно-зеленый цвет, наводивший тоску и уныние не только на арестантов, но и на сотрудников ВЧК.


***

Совещание Оперативного Штаба подходило к концу, когда вдруг случилось непредвиденное: люди в шерстяных, вязанных масках, под которыми они попрятали свои упитанные морды, молниеносно окружили вагончик Анки после чего, выбив дверь и окна, положили всех собравшихся на пол и, подбросив каждому по пакетику белого порошка. Пинали их до тех пор, пока не появился человек, знающий все об обороне — сам Маршал Обороны А. О. Сечка. Командарм оглядел поле побоища и, испытав удовлетворение от увиденного, сказал:


— Харэ!..


Спецназовцы дружно перестали пинать испинуемых, и сквозь прорези масок теперь уже смотрели, без прежней озверелости, непроницаемыми для какой-либо мысли глаза.


Комиссар Рманов, Анка, и Вовка Шигорецский лежали распластанными на полу вагончика, причем товарищ Рманов, поёрзывая, лежал на Анке, делая вид, что защищает её всем своим телом. А агент Киминтерна товарися Чаво Саня успел слинять.


— Слазь! — приказал Сечка Рманову, грубо пихнув того сапогом. Комиссар беспрекословно подчинился и, нехотя, слез с Анки.

— Где Хеорась? — спросил внимательный Сечка.

— Да мы сами его ищем! — прояснил ситуацию Рманов.

— А для чего вы его ищите? — продолжал допрос Сечка.

— А он мне червонец задолжал! — стал придуриваться сержант Вовка Шигорецский.

— А тебе сколько он должен? — с издевкой в голосе спросил товарищ Сечка комиссара Рманова.


Рманов в ответ лишь молчал и виновато улыбался. Сечка махнул рукой и спецназовцы, забрав с собой пакетики с белым порошком, исчезли. Анка, чуть не плача, оглядывала свой вагончик:


— Они мне здесь все разнесли! Какого чёрта?!

— Сегодня переночуешь у меня, а завтра мы тебе евроремонт сделаем, — предложил Командарм Сечка.

— Ремонт нужен не мне, а моему вагончику, — съязвила Анка.

— Я же сказал, что переночуешь у меня, — гнул своё Маршал Обороны.

— Сам с собой ночуй, — отрезала не очень порочная Анка.

— Комиссар Ф. У. Рманов, доложите, что здесь происходит? — потребовал разозленный Анкой Командарм.


Рманов не стал лукавить и сказал прямо:


— Мы пробуем своими силами искать Василия Ивановича и Хеорася.

— Так они связаны между собой? — полюбопытствовал товарищ Сечка.

— Мы думаем, что это он украл Василия Ивановича, а ещё Петьку и Дулю в придачу.

— Ага! — наконец, догадался Сечка. — А где этот подлец Гном?

— Его повязали оперативники из Особого Отдела ВЧК.

— Мдаа… — почесал мошонку Сечка. — Это уже не есть хорошо. Он слишком многое знает, и если ему там развяжут язык — многим несдобровать.

— Ему будет нужен переводчик с ослиного.

— Ну, это как раз не проблема. Как мне кажется, среди людей ослов гораздо больше, нежели среди ослов людей…

— Это правда, но только сумасшедший признает, что знает ослиный язык — это же явный приговор! Так что, у нас есть время, пока прибудет официальный переводчик из Осландии.

— Возможно, что ты и прав… — сказал увлекшийся процессом почёсывания Сечка.


***

Оккультный скитайский колдун А Ли сидел в своем персональном, оббитом пурпурным плюшем, купе, находящемся в одном из штабных вагонов-ресторанов бронепоезда наркома по военным и морским делам товарища Троцкого, и читал старинный фолиант под названием «Massa Nigrum vel Concubitus Diabolise», что значит «Черная месса», выпущенный в Аквитании в 1345 году средневековым колдуном и алхимиком шевалье Мигелесом де Пуаньи, сожженным Священной Реквизицией в 1479 году в Ватикане, на бодховых дровах, привезенных из священных рощ Гималаев. Шевалье де Пуаньи был широко известным в узком кругу оккультистом и сатанистом, чьи взгляды оказали огромное влияние на трирского аптекаря Мойше Фридриюховича Маркса, который и передавал сатанинские знания и ритуалы из поколения в поколение, пока один из его потомков не решился проводить сатанизм в жизнь. Священная Реквизиция и братья из монашеского ордена Святого Игнация Лойотты развернули настоящую охоту за чернокнижниками и сатанистами, предавая их самих и их демонические книги всеочищающему огню, а поэтому, это самое настоящее чудо, что фолиант пера шевалье де Пуаньи сохранился до наших дней. Колдун А Ли долго искал этот фолиант, пока не нашел его случайно в одной из древних старообрядческих церквей, что находилась в зачуханной деревеньке где-то под глубоко провинциальным Мухосранском-Залесским, которую скитайские телохранители товарища Троцкого раскатали на дрова для паровоза, расстреляв заодно всех клириков и прихожан.


Очевидной сутью сей демонической книги являлось пророчество о пришествии некоего, сотворенного самими глупыми людьми, существа ещё глупее их самих.


«И придет на свет божий маленький тать, как мохнатый червь без добра и души, — читал А Ли нараспев вслух, — в шкуре и образе неоседланного пророком червя, и станет тогда ложь вожделенной едой и хлебом ненасытных рабов недобожьих, и сплотятся они в стадо, и будут они называть черное белым, и будут они насмехаться над миром праведным, и захотят лицемеры притворством править миром, низводя всякую истину до утробы и непотребности своей, говоря, что ложь и есть истина истин. И когда заговорит тот червь, призывая на хребет свой сына гнусавой мелкой тьмы, предтечи краха человека, сотрясутся небо и земля, и восстанет из тьмы сама картавая тьма, чтобы погрузить мир через кровь в настоящую тьму преисподнюю! И тогда придёт другой, белый херувим из света и поединок меж ними решит судьбу мира сего многострадального, а имя ему Номг вкрадчивый, страшный и великий!»


Чтение книги прервал стук в дверь. А Ли отложил фолиант и отворил дверь — перед ним стоял сам Чио Чаво Саня, улизнувший с Секретного Совещания как раз в момент появления спецназовцев и Командарма. А Ли и товарися Чаво Саня крепко обнялись, как старые друзья, которые давно не виделись.


Когда-то давно — лет сколько-то тому назад, когда Чаво Саня еще не был товарися, а был простым наемным кули — А Ли и Чаво Саня, среди тысяч других голодных оборванцев, подались в комбатанты в добровольческую скорее-скитайскую интернациональную стрелковую бригаду генерала Ху Ли Мяо сражаться против сяпонских интровертов. Однажды, когда бригада стояла на отдыхе под Гаоляном, Чаво Саня и А Ли украли на каком-то поле неспелый арбуз и тут же съели его. От арбуза у обоих друзей очень сильно вспучило животы да так, что А Ли и Чаво Саня опрометью кинулись в туалет, где и провели в муках и страданиях следующие два часа. За это время А Ли прознал про самую большую тайну Сани, но как чрезвычайно боязливо-воспитанный и стеснённый в своих фантазиях бестолковый молодой человек, сделал вид, что ничего не заметил.

Когда А Ли и Чаво Саня, наконец-то, вышли на свежий воздух и огляделись вокруг, им пришлось прийти в ужас — их бригада была разгромлена, а вокруг валялись тысячи трупов их недавних сослуживцев. Как оказалось, А Ли и Чаво Саня, благодаря вынужденному сидению в туалете, были единственными из всей бригады, которые остались живыми — на бригаду смертоносным клином обрушилась тяжелая, панцирная самурайская конница сяпонского принца И-Стакано-сан. Закованные в тяжелую и непробиваемую даже из танка броню, самураи налетели на бригаду генерала Ху Ли Мяо подобно огромной стае оголодавшей саранчи: в течении десяти минут со стрелковой бригадой было покончено — от разящих самурайских катан не ушел никто, кроме двух засранцев, о чем самураи даже не догадывались. А Ли и Чаво Саня, оставшись одни, разошлись в разные стороны и больше не виделись, пока товарися Чаво Саня не заметил в биноклю со своего наблюдательного пункта, расположенного на пихте, выходящего из штабного вагона-ресторана А Ли. Целую неделю Чаво Саня и Пен Се по очереди пристально наблюдали за А Ли и всеми, кто входил и выходил из бронепоезда. В конце концов, ностальгия по прошлым временам молодости защемила сердце товарися Чао Саня, и он решил навестить своего старого боевого друга, а за одно разжиться какой-либо новой информацией. Что? Где? Когда? А он умел смотреть, запоминать и делать выводы.


…А Ли и товарися Чаво Саня уже пятый час сидели в штабном вагоне-ресторане. Вокруг их столика валялось уже немало пустых бутылок из-под змеёвки — скитайской водки, в бутылке которой была заспиртована целая змея. На столике возвышалась гора грязной посуды с недоеденной закуской. Посреди штабного вагона-ресторана в луже крови лежал шеф-повар, зияя простреленной головой, а в углу, натягивая короткое платьице на голые коленки, тихо скулила официантка, утирая горькие слезы сжимаемыми в девичьем кулачке белыми кружевными стрингами — А Ли любил повеселиться, а все его прихоти покрывал нарком по военным и морским делам товарищ Троцкий, личной охраной которого и заведовал А Ли.


…Если Чаво Саня еще умудрялся кое-как стоять на ногах, то А Ли рухнул, мертвецки пьян, на пол. Товарися Чаво Саня хотел было похоронить вместе с А Ли и свою тайну, но почему-то у него не поднялась рука перерезать горло старому другу. Вместо этого Чаво Саня, шатаясь и рискуя упасть и свернуть себе тонкую, как лодыжка ослика, шею, взвалил на плечо своего друга и оттащил на кожаный диван, куда заботливо уложил, предварительно сняв с него сапоги и укрыв буркой. Уже выходя из штабного вагона-ресторана, товарися Чаво Саня увидел на столе какую-то книгу. Решив, что книга старая, а потому не имеющая никакой ценности, Чаво Саня вырвал из книги первую попавшуюся страницу — мало ли, может, по пути живот прихватит. Товарися Чаво Саня машинально сунул вырванную из колдовского фолианта шевалье де Пуаньи страницу, и действительно справил малую нужду под колесами стоящего на парах паровоза и поспешил к пихте — на наблюдательный пункт, где его ждала Пян Се.


***

Вечером того же дня лидер Великой Гоминьданской Контрреволюции генералиссимус Чайн Кой Сы получил дипломатическую почту с материкового Скитая от Председателя Скитайской Компартии товарися Мяо Цзе Будуна. Скитайский партайгеноссе писал своему тай-бейскому оппоненту о недопустимости размещения на тай-бейском острове сямериканских протоядреных ракет «Перхоть», и что в противном случае Мяо Цзе Будун наложит на свой скитайский народ контрсанкции и разбомбит какой-нибудь скитайский город. Однако, это происшествие никакого отношения к нашему повествованию не имеет, и мы не будем больше упоминать о нем…

ГЛАВА 7

«Терпение и труд — всех перетрут!»

Се Дук Сен.

Мастерская полкового художника-арьергардиста Борьки Оглоблина располагалась в довольно просторной землянке, а если быть точнее, в сохранившемся со времён первой мировой немецком блиндаже со смотровым окошком с видом на пихтовый лес. Боря лежал с цигаркой в зубах на топчане, обнимая баян, и сочинял советскую-народную песню: «Красная Армия всех красней!». По разным сторонам изголовья его топчана стояли две статуи: два мужика — один с кувалдой, а другой с ледорубом. Надпись под мужиком с кувалдой гласила «Ватинцев В.Г», а под мужиком с ледорубом — «Срамон Миркадур». Немного в стороне стояла недорисованная картина в стиле «ню» — «Обнаженная Анка». Вернее, картина была уже готова, но Анка требовала, угрожая своим пулемётом, чтобы он дорисовал ей красные трусы и бюстгальтер, обозвав обнаженную натуру буржуазной отрыжкой. Боря не воспринимал всерьёз её угрозы, насмехаясь над её мещанскими воззрениями относительно голого женского тела.


— Сама ты отрыжка! — горячо спорил он с ней. — Посмотри какие перси!

— Это я отрыжка? — не соглашалась Анка — Это же мои перси!

— Тем более, — упирался художник.


Спор, все же, решил пулемет, который однажды притащила с собой Анка. Она безответственно наставила на Оглоблина доверенное ей Советской властью орудие смертоубийства и спросила, ехидно помахивая торчащей из пулемета брезентовой лентой с искрившимися на солнце патронами:


— Ну, что?..


Под напором такой супер-железной аргументации Оглоблин сдался, но, все же, не спешил исполнять обещанное — больно, уж, хороша была «Обнаженная Анка». Глядя на свое творение, Оглоблин воочию представлял себя великим гишпанским живописцем Гренсисом Фойя, написавшим известную во всем мире картину «Обнаженная Дахэ», натурщицей для которой, как поговаривают, выступила сама крутонравая герцогиня и грандесса Д'Альма Иббарури.


Пришлось Борьке тогда сбежать из кавполка темной ночью, прихватив с собой свой непревзойденный шедевр. Так Борька поселился в заброшенном блиндаже и оборудовал здесь художественную мастерскую. Утром Оглоблин садился на свой трофейный — отбитый еще его дедушкой у австро-венгров — велосипед и отправлялся в Свято-Свинежский замок, где Хеорась Гапондяев и его пособник старший ефрейтор Петрило Клизмук — старший свинарник из подсобного хозяйства части — в темном подвале держали пленников. Вечером же, Борис возвращался в свой блиндаж и до утра занимался созерцанием Анкиного ню-портрета, попутно сочиняя различные песни, аккомпанируя себе на стареньком, видавшим премногие виды, измызганном самогоном баяне алеманской мануфактуры «Вельтмейстер».


И так, Борька Оглоблин лежал и сочинял песню, как вдруг щеколда на двери в блиндаж задребезжала. Оглоблин встал и посмотрел в недавно встроенное в дверь новенькое немецкое смотровое отверстие — подарок Хеорася Гапондяева ему на день рождения — за дверью стояла Анка. Боря воссиял и открыл дверь, но Анка была не одна — она была с пулемётом. Держа ребристое тело пулемета в руках, подобно несокрушимому коммандос из тхакушинского аула Уляп Терминату Рембоеву, Анка предстала перед обалдевшим Оглоблиным.


Второй раз попавшийся из-за глупой любвеобильности на одну и ту же уловку Боря поднял руки и выпалил:


— Анка, я все исправлю!..

— Поговорить надо… — сказала по-женски сурово Анка, весьма натурально притворяясь прожженной стервой.


Опешивший Оглоблин с трудом сглотнул крупную слюну и кивнул в знак согласия. Анка взяла Бориса за локоток, нежно подвела к стене, а сама, раскинув красивые ноги, легла за пулемётом и спросила, наставив смертоносное жерло на взбледнувшего от страха Оглоблина:


— Ну, сука… Не ожидал?.. А зря… — усмехнулась Анка, полязгивая затвором пулемета. — А у меня ведь с моим портретом связь ментальная. Итак!.. Где находится Петька?

— Ты…. Ты…. Ты не имеешь права меня убивать! — сказал обиженно Оглоблин.

— Это почему же? — надменно спросила Анка.

— Потому, что я сотрудник НКВД! — гордо ответил Борис Оглоблин и, быстренько скинув левый кирзовый сапог и размотав давно нестираную портянку, вытащил аккуратно сложенный лист, на котором красовалось слово «Мандатъ».


Из поданного Борькой документа следовало, что он является тайным лейтенантом НКВД. Документ удостоверялся печатью Совершенно Особого отдела НКВД с подписями трижды комиссара государственной безопасности товарища Павло Лаврентьевича Ёберия и самого великого Вождя всех народов товарища Кобы!


— Мне твой мандат до одного мохнатого места, — сказала Анка, по-настоящему разозлившись. — Если ты мне сейчас не расскажешь, где находится Петька, считай, что это бумажка будет твоим пропуском на тот свет. И так считаю до трех:

— Где находится Петька? Раз, два…

— Он у Хеорася! — выпалил Оглоблин. — И Василий Иванович тоже там.

— Ну, ты и гнида! — молвила, качая головой, Анка.

— Так надо! — сказал Борька.

— Кому надо?

— Революции!

— Вот гнида! — снова молвила Анка, уже твердо веря в сказанное.

— Я тебя могу провести к ним, — присовокупил к сказанному Оглоблин.


***

Чио Чаво Саня и Пян Се почивали по очереди в своем напихтовом убежище. Чио Чаво Саня, после своих изысканий и распития со скитайцем А Ли змеёвки, крепко спал, когда Пян Се вместо того, чтобы следить за обстановкой вокруг их наблюдательного пункта, читала священную книгу цитат любимого вождя североскорейской революции товарися Се Дук Сена «Танцыбяо», что значит «Рожица в красненькой книжице», и не заметила, как младший штабс-капитан ВЧК Макар Лопатин увел из дубль-части не того Гнома. Пение разных птичек отвлекало Пян Се от чтения, и ему приходилось закрывать любимое чтение, закладывая страницы книги каким-то странным листиком, который ночью выпал из кармана Чаво Саня, пришедшего в ужасно пьяном состоянии. Наконец, Пян Се не выдержала и прочитала то, что было написано на том листке. Воспитывавшаяся в детстве в католическом монастыре ордена Святого Тарантино, Пян Се вполне владела древней латынью, а потому ей не составило труда прочесть то, что некогда написал шевалье Мигелес де Пуаньи. Из прочитанного она ничего не поняла, но странная тревога поселилась в ее сердце. «Монг… Монг… Монг…» — непонятное имя зверя завладело рассудком Пян Се.


К вечеру пробудился Чио Чаво Саня и сменил Пян Се на посту. Ничего необычного не происходило. Как обычно, в полночь, мираж кавполка начал размываться и исчез, но как же был удивлен Чио Чаво Саня, когда ослик Гном, не желая растворяться, собственной персоной разгуливал по пихтовому лесу, отгоняя от себя надоедливый гнус куцым хвостом!


Товарися Чаво Саня поспешил спуститься с пихты наземь, захватив с собой маскировочную сеть, но от спешки сам запутался в нем и повис на пихте, барахтаясь в масксети, как пойманная в паутину муха с позолоченным брюхом. Пока он звал на помощь Пян Се, пока та его выпутывала — ослик Гном как в воду канул.


***

Василий Иванович очнулся от того, что кто-то волочил его за ногу по каменному полу полутемного подземного коридора, отчего голова его скакала по камням, доставляя неудобство и ощутимые страдания ему как голововладельцу. Через некоторое время Василий Иванович понял, что его волокут по кругу. Совершив сто одиннадцать кругов и запыхавшись, свинопас Петрило остановился, чтобы передохнуть.


— Ну, что? — с чувством собственного превосходства в голосе мерзко произнёс Петрило. — Выбирай: ты хочешь, чтобы тебя принесли в жертву или в жертву принесли?

— А какая разница? — с трудом произнес Василий Иванович, отхаркиваясь кровью.

— Да никакой! — загоготал Петрило, довольный своей дурацкой шуткой.

— Тогда хочу, чтобы меня, касатик, отпустили отсюда, — сказал, как можно ласковее, Василий Иванович. — И моих сослуживцев тоже. За это ты получить самый Большой Орден…

— Да, нет у меня к тебе веры — вы умеете раздавать только свинцовые пули. Да и не отпустят тебя, дурачина, а опустят! — еще громче загоготал Петрило, пнув лежачего Василия Ивановича носком кирзового сапога по ребрам, которые и без того нещадно болели.

— А помнишь, сука, — продолжал Петрило, — как ты мне два наряда вне очереди влепил за не подшитый воротник гимнастерки? А?.. Я тебе, сука, все припомню, гаду!..


В это время заработал сигнал звонка громкого боя, и замигала синяя лампа. Петрило Клизмук, который уже было замахнувшийся для следующего удара, казалось, передумал. Плюнув на лежащего на грязном полу Василия Ивановича, вконец принявшего вид изможденного Христа, свинопас процедил сквозь зубы:


— Считай, что тебе сегодня повезло — отче Хеорась наверх вызывает… А то я бы тебе показал…


Петрило затащил Василия Ивановича обратно в камеру, приковал его, посмотрел на дрыхнувшего в гробу Дулю и затем, тыча пальцем на Петьку, сказал:

— Следующим будешь! Я вас заставлю Петрило уважать!


С этими словами свинопас вышел из помещения и запер на ключ железную дверь. Василий Иванович остался лежать на холодном полу в темной комнате. Все тело нещадно болело, кружилась голова, ужасно хотелось есть и, конечно же, пить. Даже не есть и пить, а жрать и нажраться — сейчас Василий Иванович съел бы целиком жаренного коня и выпил бы две бочки водки! Как впрочем и Петька. Но…


***

Комиссар Рманов открыл глаза и, увидев перед собой слюнявую морду Гнома с шероховатым и любвеобильным языком, свалился с кровати, обеспечив себя большой шишкой на голове. Не обращая внимания на боль, Рманов перекрестился партбилетом, вытащив его из-под подушка, со словами, недостойными комиссара и идейного коммуниста:

— Чур, меня!.. Чур, меня!..

— Привет, — сказал Гном, слизав языком со лба комиссара выступивший у того пот.

Товарищ Рманов лишь только интенсивнее стал креститься:

— Чур, меня! Чур, меня! КПЕИСУСе!

— Ты что, веришь в бога? — с неподдельным интересом спросил Гном, обнюхивая Рманова широкими, мокрыми ноздрями.

— Конечно, нет! — ответил уверенно Рманов. — Я же коммунист!

— А зря… — неопределенно сказал Гном. — Бог — он везде, и бог есть все. Мы все есть часть бога.

— Что ты несёшь, осёл? — разозлился Рманов.

— Ещё неизвестно, кто из нас осёл, — с усмешкой парировал Гном.

— И это говорит мне осёл! — рассмеялся, приходя в своё обычное состояние бывалого наглеца и циника, комиссар Рманов. — Но что-то в этом есть. Итак, если ты сам ко мне пришёл, значит, что-то от меня хочешь?

— Совершенно верно, мне нужна твоя помощь! — ответил Гном и, помолчав, добавил: — А тебе — моя.

— И что же ты можешь предложить?

— Я знаю, где находятся Дуля, Василий Иванович и Петька.

— Можно ли верить какому-то ослу? — подумал Рманов.

— Если какому-то комиссару верят, почему бы не поверить ослу? — зазвучал голос Гнома в его голове…


***

Хеорась Гапондяев, исходясь злобой из-за того, что чекисты упустили чёртового осла, потягивал старый английский бренди из тыквы. Раздался стук в дверь: это пришли его сподручные — старший ефрейтор Петрило Клизмук и художник Бориска Оглоблин.

— Войдите! — коротко бросил Гапондяев.

Дверь отворилась и в залу вошел лишь один Петрило Клизмук. Оглоблина не было…

— А где этот убогий мазила? Черт бы его побрал! — раздраженно спросил Хеорась и грязно выругался.

— А хрен его знает… — беспечно отозвался Клизмук. — Видеть сбежал.

— Сбежал? — нахмурился Гаподяев. — Да куда ему бежать? Наверное, в своём бункере. Сходи и притащи его сюда. Ритуал необходимо проводить втроём.

— Какой еще ритуал? — недоуменно спросил ефрейтор.

— Блин! Ну, ты тупой! — отозвался Хеорась. — Завтра в полночь мы принесем в жертву трех бойцов кавполка — Василия Ивановича, бойца Петьку и подпрапорщика Дулю. Этим жертвенным ритуалом мы вызовем страшного демонического ослозверя, который проберется в преисподнюю и привезет на себе оттуда нашего Вождя товарища Ленина, и мы вместе с ним утопим мир в крови коммунизма и захватим власть во всем мире и разрушим его до основания! Никто не сможет противостоять мне и моему Вождю! Все в мире падут к ногам нашим!

— Ээээ… — простодушно протянул Клизмук. — А я вот вчерась был на станции, так от бабок на базаре слух подхватил…

— Слух не триппер — не страшно и подхватить… — равнодушно сказал увлеченный своими тёмными делишками Хеорась.

— Но бабки говорят, — продолжал Петрило, — что из адского мира придет зверь страшный, подобный дьяволу. Но этого зверя поборет и изгонит в геенну огненную добрый зверь, имя которому Монг, как говорит древнее пророчество какого-то французского колдуна. А еще говорят, что этим Монгом является ослик Гном из кавполка, но ослика замучили вусмерть в подвалах НКВД. Так вот — ослик воскреснет и победит зверя.

С этими словами Клизмук рьяно перекрестился троеперстным пальцесложением.

— Кретинос! — слабо выразился Гапондяев. — Сколько можно учить дурака, что надо креститься пятиконечной звездой, даже если ты беспартийный и не комсомолец! Идиот!.. И бабки твои идиотки!.. Никто не может победить красного дьявола! Тем более, какой-то осел, у которого интеллекта не больше, чем у тебя! Дай нашим пленникам пожрать чего, чтобы до завтрашнего ритуала не околели!.. Дебил, мля… Ступай прочь, и без Оглобли не приходи.


Петрило Клизмук вышел из зала, затворив за собой дверь, и пошел в подвал замка готовить баланду пленникам. Хеорась Гапондяев же бросил бокал с недопитым бренди в пустой камин и плюхнулся в кресло.

— Блин!.. — размышлял Хеорась. — Черт!.. Бабки эти!.. Откуда, блин, всплыло пророчество этого Пуаньи, черт бы его побрал! Вроде я все книги Пуаньи в мире уничтожил… Или не все?.. Блин… Ну, да хрен с ним!.. Какой, нафиг, может быть Монг из тупого осла? Нет… Бред все это… И куда, сука, Оглобля подевалась, а?..

Успокоенный сами собой, Хеорась Гапондяев налил себе новый стакан бренди и погрузился в изучение астрологических схем и старинных сатанинских заклятий.


***

Было уже далеко за полночь, но Рманов продолжал допрос Гнома.

— И что же за переговоры ты вёл с Хеорасем?

— Я хотел выяснить, почему он заинтересовался моей скромной, ослиной персоной. Я постоянно чувствовал за собой слежку.

— Выяснил?

— Он очень скрытный. Предложил вступить в его банду, обещал золотые горы: золотой загон, золотой недоуздок и золотое седло от самого Василия Колчановича!

— А ты что?

— А я предложил ему покаяться.

— В чем покаяться?

— Какая разница в чем… Был бы человек — а грех всегда найдётся!

— А он?

— Из разговоров я понял, что он, как я уже сказал, готовит жертвоприношение, но, все же, он так и не выдал, в чём его истинный интерес. В конце концов, он пригрозил снять с меня шкуру и превратить её в шагреневую кожу.

— Возможно, что и мы точно так же с тобой поступим, — пригрозил Рманов, чтобы сделать осла ещё разговорчивее.

Гном усмехнулся во всю ослиную пасть и молвил:

— Бросьте, товарищ Прежнев-Романовский!

Рманов вскочил, выпучил глаза и, воздвигнув свои толстые брови на лоб, потеряно прошептал:

— Откуда ты знаешь?

— Ослы всё знают! — рассмеялся Гном, — Но будь спок, никому не выдам — могила! — и Гном сделал движение копытом около своих зубов, как бы говоря этим — «зуб даю!»

— Говоришь, ослы всё знают?.. Интересно… — почесал брови Рманов. — А в чём заключалась роль Анки?

— Она организовала нашу встречу.

— Откуда Хеорась знал Анку?

— Во всей округе всего два бабы: Анка, да кобыла Василия Ивановича Королева Анастасия. А на станцию ему соваться нельзя.

— Сомнительный довод.

— Какой есть…

Рманов минуту помолчал и сказал:

— Что ж, я подумаю над твоим предложением.


***

Петька-великан окаянный, изваянный известным в своём кругу, великим скульптором Сухробом Кукрыниксоном, ожил и начал кричать, что это он открыл Америку. Озлобленные зомби со всей страны за ним долго гонялись, наконец, поймав, припомнили, что до этого он открыл ещё и окно в Европу, и продали богатым австралийским аборигенам на металлолом. А потом… Однако это был совсем не тот Петька, поэтому это происшествие никакого отношения к нашему повествованию не имеет, и мы не будем больше упоминать о нем…

ГЛАВА 8

«Пока люди жрут, опарыши всегда найдут себе пропитание»

Се Дук Сен.

Маршал Обороны товарищ Сечка, удрученный поисками пропавшего товарища З.А.Бубённого, решил напиться и, долго не раздумывая, поскакал на своем служебном жеребце в корчму «Три-бля» — притон всякого темного отребья, чтобы, надравшись вусмерть, успокоить душу, порубав какую-нибудь контрреволюционную сволочь. Злость от потери боевого товарища искала выхода, оттого и понесла нелегкая раздосадованного Маршала Обороны в корчму Аболяя Алёхина…


Да и как не быть в досаде-то?.. Особый отряд следопытов-индейцев под руководством капрал-майора товарища Чингиса Чкуковича, прибывший из Генштаба Министерства Обороны Сосциалистической Республики Смогикания, три дня шарил по всем тропам Вороньей губернии Ак-Орды — З. А. Бубённый как сквозь землю провалился, оставив лишь одно копыто своего коня Перегара, которое опознали по золотой строевой подкове. Недогрызенное копыто лошади маршала Бубённого нашли возле конуры сторожевой собаки сельской больницы поселка Старая Слободка. На всякий случай распотрошили собаку — внутри ни лошади, ни З. А. Бубённого.


Маршал Обороны А. О. Сечка ввалился в корчму и оглядел сидящих там субъектов, выискивая потенциальную жертву. Отребья было мало — всего два посетителя — какой-то измызганный свиным пометом, плохо пахнущий рыжий красноармеец (судя по лычкам на петлицах, старший ефрейтор кавалерии), который, увидев Маршала, быстро опустил голову и уткнулся в стол, а также какой-то напыщенный хлыщ, который судя по осанке, был явно из панов. Пан увлеченно листал небольшую жёлтую книжицу, периодически что-то записывая в оную старинным пером.


Сечка с порога, окликнув словом «Эй!», приказал корчмарю Аболяю Алёхину, хваленная дерзость которого, при виде Командарма, куда-то временно улетучилась, подать ведро водки, яичницу с луком и поморскую семгу со скитайскими специями. Тот услужливо засуетился, принес ведро с большой чаркой и яичницу с луком, а затем, переминаясь с ноги на ногу, слащаво сказал, что семги немае. Сечка налил чарку, опрокинул, поставил аккуратно на стол и вдарил в лоб корчмарю, отчего тот распластался по полу, как раздавленный тяжелым сапогом таракан. Сечка снова налил и выпил. Не прошло и трех минут, как корчмарь принес тарелку с сёмгой, обильно приправленной скитайскими специями. Сечка снова налил и выпил. Затем опять вдарил Аболяю в лоб — за ложь. Тот опять упал и решил больше не вставать.


Через полчаса Командарм Сечка был уже изрядно пьян, но упрямо наливал и пил. Наконец, Маршал Обороны огляделся по сторонам, но, не увидев ни рыжего красноармейца, ни напыщенного хлыща, которые незаметно слиняли, когда он в первый раз заехал в лоб корчмарю, обречённо вздохнул и, прихватив то, что осталось в ведре, не заплатив, пошел, пошатываясь, к выходу, переступив через притворившегося мертвым корчмаря Аболяя Алёхина, поглядывавшего сквозь прикрытые веки за Командармом. Товарищу Сечке стало скучно и тоскливо, и Маршал решил продолжить возлияние с комиссаром кавполка Ф.У.Рмановым — повспоминать вместе с ним дорогого его пламенному пролетарскому сердцу Василия Ивановича. Примерно через час товарищ Сечка, крепко и уверенно держа в пьяной руке ведро с водкой, въехал в часть и направился к штабу. Навстречу ему выбежал исходящий улыбкой Василий Иванович.


— Вася, ёкарный ты бабай! — закричал Сечка, соскочив с лошади и обнимая старого друга. — Ты нашелся!

— А я и не пропадал, вроде… — ответил Василий Иванович 2, удивленный столь чувственному порыву Маршала Обороны.

— Хорошо, что ты нашелся! — воскликнул, утирая слёзы и не особо слушая друга, Командарм Сечка и подал Василию Ивановичу 2 ведро с водкой.

— Очень даже кстати! — сказал Василий Иванович 2, вожделенно заглядывая в ведро. — А ты знаешь, кто у меня в гостях?

— Знаю, — сказал Сечка, мотнув головой, — товарищ Геннасе!

— Так ты его видел! — удивился Василий Иванович 2.

— Конечно, — ответил Сечка. — А где он сейчас?

— Пошёл в пихтовую рощу, — рассмеялся Василий Иванович 2. — Я попросил собрать грибов — он же у нас знатный спец в этом вопросе.

— Но он же терпеть не может грибов! — удивился Сечка.

— Как это — терпеть не может? — в свою очередь удивился Василий Иванович 2. — Ты что-то путаешь… Зато я обожаю грибочки! — вдруг заржал, как лошадь, первый раз увидевшая пони, Василий Иванович 2.

— Да грибы — это прекрасная закуска! — поддержал смех, по-пьяному икая, Сечка. — Но шашлык лучше!

— Не страшись, бобёр, сейчас и шашлык поспеет, — потянул за собой Сечку Василий Иванович 2.


***

Борька Оглоблин 2 заканчивал «Обнаженную Анку». Напротив него на топчане возлежала, позируя, нагая Анка 2. На ней было только одно одеяние — между ладных грудей с гладкими остроконечными сосками, от плеча, опоясывая ее, проходила пулемётная лента со зловеще поблескивающими патронами.

Дверь отворилась, и на пороге появился распространяя миазмы пота и навоза со скотного двора Клизмук.

— Закрой дверь, осёл, — закричал на него Оглоблин 2.

Анка 2 от неожиданности прикрыла пулемётную ленту руками и тоже закричала:

— Ты, что идиот, не закрыл дверь?

Наповал убитый голым телом Петрило, широко раскрыв свой крестьянский рот, смотрел на Анку 2, как инопланетянин, приземлившийся на неведомую планету.

— Что тебе надо? — нашёлся, наконец, Оглоблин 2.

— Мне не надо, Хеорасю надо, — сказал, всё ещё глазеющий на Анку 2, Клизмук.

— Хеорасю? — удивился художник-арьергардист.

— Сегодня мы должны принести Петьку, Дулю и Василия Ивановича в жертву, — разболтал секрет Хеорася Петрило.

— Как это принести в жертву? — присела на топчан Анка 2, сняв с себя пулемётную ленту.

— Это он так шутит, — успокоил пулеметчицу, задумавшись, Борька 2. Он, конечно, слышал о Хеорасе, и, сучий нюх ему подсказывал, что если выпал случай напасть на след Хеорася, он должен был этим воспользоваться. А подоплеку происходящего он решил распутывать по ходу.

— Ладно, Анка, — сказал Оглоблин 2, — давай потом закончим.

Анка 2, будто по тревоге, быстро оделась и, подозрительно разглядывая Петрило, вышла из блиндажа


***

Сержант Артемий Чорний и Геннасе Даков вот уж десятый час тщетно бродили по лесу — шли наобум, куда глаза глядят, в надежде разыскать хоть какой-то след, который выведет их на пропавших товарищей. Так как начпрод Дуля числился среди пропавших, личному составу кавполка, уж, который день не выдавали паек, а потому приходилось питаться подножным кормом. Как назло, в тот день ничего, кроме волчьих ягод, белены и поганок не попадалось. Геннасе Даков наотрез отказался есть «эту гадость». Он шел, как завороженный, по лесу, поглаживая деревца и приговаривая — «Пихта грациозная!».

— Что ж, мне больше достанется, древолюб, — пробубнил Сержант Чорний, посмеиваясь над чудачеством Геннасе, и схомячил всю белену с поганками в одиночку. Вскоре у Артемия не по-детски вспучило живот, и он примостился под кустом, отослав Геннасе вперед. Вскоре послышались шаги, и перед взором изумленного Артемия, сидевшего незаметно, как затаившийся белорусский партизан, в кустах, прошел не кто-нибудь, а он сам собственной персоной! От такой неожиданности Артемий даже потерял дар речи и лишь только с большим рвением начал тужиться по нужде.


Геннасе Даков, обогнавший Артемия метров на сто, решил остановиться и подождать сотоварища. Ждать пришлось недолго — вскоре Сержант Чорний 2, вылез из кустов и, увидев Геннасе, очень удивился:


— Товарищ Геннасе, меня Василий Иванович послал за вами, просил передать, что шашлык остывает, а водка греется! — сказал старший сержант Чорний 2, почему-то перешедший на «вы».

— Чот я не понял, — удивился Геннасе Даков. — Василий Иванович уже нашелся что ли? А Петька?.. И Дуля нашелся?..

— Да вы чо — белены объелись? — пришла очередь изумляться Артемию 2. — Дуля с утра шашлык вам жарит — старший ефрейтор Клизмук для вас вчера хряка зарезал. Все для них, блин!.. На солдатский стол хрен что достанется!

— Какого нахрен хряка? — вскричал Геннасе, которому стало казаться, что он тихонечко сходит с ума, хотя, вроде, грибочками не баловался.

— Жаренного… С хреном… С хреном и водкой.

— Какой, спрашиваю, нахрен хрен с водкой?! — взорвался совсем уже Геннасе. — И, кстати, белену не я только что жрал, а ты!

— Не опохмелились с утра что ли? — Артемий 2 посмотрел на Геннасе, как на дурака. — Впрочем, мое дело было предупредить, а там — как сами знаете. Мне, вообще, похрен…


С этими словами Артемий 2 шмыгнул в кусты и исчез, тут же появившись с другой стороны, с видом исполненного долга. Геннасе Даков смотрел на Артемия с широко открытым от удивления ртом.


— Прикинь!.. — с ходу начал Чорний. — Я там сейчас в кустах оправлялся, так мимо меня я прошел! Представляешь?.. А ты тут чо орал-то?..

— Как это мимо тебя ты прошел, если ты только что мне тут всякую хрень говорил? Постой, постой! Так это был не ты, хотя это был ты? Вообще ничего не понимаю… Ты только что пошел туда… — Геннасе пальцем указал Артемию на кусты, в которые минуту назад ушел Артемий 2. — Клянусь чертями!.. Тут что-то не так! За мной!..


Геннасе смело ринулся в кусты, куда только что ушел один Артемий 2, а за Геннасе в след устремился Артемий тоже. Вскоре Геннасе и Артемий вышли на пригорок, с которого увидали… КАВПОЛК! Геннасе и старший сержант Чорний, залегши в густой и высокой траве, устилавшей пригорок, с изумлением наблюдали по очереди, передавая друг другу биноклю. Видели подпрапорщика Дулю и ефрейтора Клизмука, тащивших на носилках целиком зажаренного хряка, покрытого нежной и хрустящей корочкой. От этого зрелища у Артемия потекли было слюнки, но тут они увидели ослика Гнома, смотрящего на их в упор, хотя их и разделяло метров пятьсот, а то и более. Что-то до боли знакомое было во взгляде ослика, но что? — Артемий не успел понять. Наконец, Геннасе увидел Сечку, сидящего под тенью навеса за дощатым столом, богато уставленным различными закусками и ведром с водкой, в компании Василия Ивановича. Он встал во весь рост и скомандовал:


— Пошли!


Через десять минут они тоже сидели за столом с Сечкой и Василием Ивановичем 2, которому они доказывали, что он недавно пропал. В ответ Василий Иванович 2 только ржал, подражая Королеве Анастасии, чтобы не разочаровывать своих друзей, хотя считал шутку очень даже глупой. Наконец, когда опьянел даже малопьющий, а потому активно мухлюющий за столом, Геннасе, к собутыльникам, вернее сказать — к соведерникам, подошел Артемий Чорний, отчего Сечке и Василию Ивановичу 2 почудилось, что в глазах стало двоиться. В голове Геннасе ничего не шевелилось — когда он пил, он тупел. Старший сержант Чорний, который сидел за столом, сказал подошедшему Чорниму 2:


— А ну, пошел отседаво!..


Тот, удивленно уставившись на еще одного себя, вдруг перекрестился вытащенным из кармана гимнастерки комсомольским билетом и поспешно ретировался. Когда второй старший сержант Чорний ушел, Сечка мотнул головой, и похвалил первого Чорниго:


— Ты абсолютно правильно сделал, что погнал его! Так ему и надо!.. А то мне совершенно не нравится, когда ты раздваиваешься… Сразу чудится, что вернулся приступ белогвардейской горячки…


Вскоре предоставили тост товарищу Геннасе Дакову. Тот встал, прокашлялся, весь как-то подобрался, будто готовится к смертельному штурму оборонительного сооружения, и сподвигся к откровению:


— Товарищи мои дорогие! Я хочу сейчас поведать вам плоды своих долгих, нелёгких раздумий, и мне хочется именно с вами ими поделиться. Поделиться с людьми, с которыми я преломлял кусок хлеба, и которым я доверяю, Как самому себя. Хотя я должен сказать, что я даже себе перестал доверять. Но, други мои, если я не прав, поправьте меня. — Геннасе смолк, собрался с духом и сказал: — Всякая идея применяющая насилие, приносящая страдания, не чурающаяся душегубства и низводящая цену жизни, какими бы благими намерениями она не руководствовалась, — происходит от Дьявола!


Сидящие за столом, вместо того, чтобы прийти в праведное неистовство от существования подобных крамольных и антисоветских мыслей, навзрыд, как маленькие дети, понурив головы, зарыдали.


Ещё один Геннасе, который не был, как и другой Геннасе, любителем возлияний, спрятался от Василия Ивановича 2 на политинформации товарища Ф. У. Рманова 2 в клубе кавполка и наивно полагал, что не принимает никакого участия в пьянке…


***

В это же время Великий Генералиссимус всех стран и времен товарищ Коба принимал с докладом Наркома НКВД трижды комиссара госбезопасности Павло Ёберию.


— Ну-с, с чем пожаловал, Павло? — закрыв один свой хитрый глаз, а другим, тоже не менее хитрым, прожигая Ёберию насквозь, фамильярно спросил Хозяин, набивая трубку табаком из раскрошенных папирос «Хреньцеговина з хлором».

— Товарищ Коба! — бодро отрапортовал Ёберия. — Мы перекрыли кислород всем этим троцкинутым, а скоро и кишки им выпустим! Только прикажите — и мы устроим им Вафлеломеевскую ночь длинных штыков!

— А что у тебя там с Хеорасем? — усмехаясь, неожиданно ласково спросил Коба.


Тут уличенный Ёберия распрощался с жизнью, у него ноги сами по себе подкосились, и он пал ниц перед Великим Вождём.


— Кобочка! — пролепетал комиссар. — Не вели казнить, вели правду говорить! Все расскажу без утайки! Ты же мне как отец родной!

— Умеешь ты подлизнуть полной лопатой, Павло! — снова страшно ласково усмехнулся Генералиссимус. — Давай, выкладывай, что там стряслось?


Наркомвоенмордел Ёберия встал, поправил ремень и начал как мог спасаться:


— Товарищ Коба! По сообщениям агентов военной разведки СМЕРД оперативного отдела ВЧК Главного Разведывательного Управления НКВД раскрыт коварный заговор, учиненный этой политической проституткой товарищем Троцким и его приспешниками — товарищами троцкистами. Поставив перед собой коварную цель отстранения от власти нашего Величайшего Вождя и Отца товарища Кобу, проститутка Троцкий вошел в связь с бандитским недобитком и чернокнижником Хеорасем Гапондяевым. Заговорщики пытаются с помощью черной магии вернуть к жизни Вождя Мировой революции товарища Ленина и с его помощью захватить власть в мире. Тебя же, мой дорогой Коба, они планируют сгноить на Туруханских урановых рудниках!

— Охренеть! — только и сказал Вождь народов, закуривая трубку. — А как они воскресят Ленина? Мы же из его мумии на опыты все мозги вытащили!

— Дорогой Коба! — отвечал Ёберия Хозяину. — Судя по поступкам и законам, у многих президентов, министров и депутатов совершенно нет мозгов! Но это нисколько не мешает им быть у власти!

— Логично… — ответил Генералиссимус, выпуская дым. — Тогда что предлагаешь?

— Я тут, в приемной, бревно оставил — осиновое. В кабинет Власик, поц, не дал занести. Так вот, дорогой Коба, ты должен заточить под кол это бревно священным серпом, после чего с помощью священного молота вогнать осиновый кол в сердце мумии Ленина — тогда он не восстанет из ада! И ты будешь жив!

— А вместе со мной будешь жив и ты, так ведь? — усмехнулся Коба, отправляя щелчком бычок трубки в окно.

— Да ты что, Коба! — вскричал с обидой в голосе трижды комиссар. — Да я за тебя жизнь отдам! Мы же с тобой в Гражданскую!..

— Стоп! — не дал договорить Ёберии товарищ Коба. — Я ещё не простил тебе Лакобу бедного, которого отравил подлым образом.

— Да, конечно, но ведь по вашему прррр… То есть, для вас!.. Только для вас…

— Ладно, мало ли с кем я и когда… Я не только с тобой… — молвил Коба, топорща рыжие усы. — И не только в Гражданскую… Но болтать об этом не следует — язык до виселицы доведет! Усек?..

— Усек… Усек… — торопливо затараторил трижды комиссар госбезопасности.

— Ну, вернемся к Хеорасю Гапондяеву… Кстати, мы с ним в Тифлисской семинарии вместе учились — как тесен мир! Надо бы проредить… Так что там Хеорась?..

— Окружен верными мне войсками НКВД в Свято-Свинежском замке. Занимается магией и колдовством, чтобы вызвать демонического зверя, который и вытащит из ада дух Ленина. Для этого Хеорась с подручными похитил и готовится принести в жертву похищенных из кавполка Василия Ивановича, Петьку и подпрапорщика Дулю. Но ситуация под контролем! Обезвредить и ликвидировать бандита Гапондяева откомандирован тайный лейтенант НКВД художник-арьергардист Борис Оглоблин.

— Хорошо, Павло, держи меня в курсе. А что с проституткой Троцким?

— Он сейчас как раз на своем смексиканском бронепоезде на полустанке Пупышкино под Своясями стоит. Отмыл деньжат через спанамские офшоры, контра!

— Да уж… Вот точно, Павло, тебе говорю — не хватает меня на этих офшорников! Но доберусь и до них! А Троцкого ты… Того… В общем, сам понял, не маленький…

— Так точно, батоно Коба! Будет сделано, Вождь ты мой любимый!


Трижды комиссар государственной безопасности товарищ Ёберия, кланяясь в пояс через шаг, попятился задом прочь из кабинета Хозяина, а затем поспешил в свой кабинет на Лумумбянку — так в народе прозывали здание НКВД, находившееся на площади имени Патриса Лумумбы — этого отважного сяфриканского революционера и пламенного борца против гидры мирового апартеида.


***

Приблизилась полночь. В тот момент, когда старший сержант Чорний встал, чтобы произнести тост, вдруг мигнула странная вспышка, и все вокруг исчезло — исчез кавполк, исчезли соведерники, исчез недоеденный хряк, исчезли стол и стулья, отчего Геннасе Даков грохнулся задом наземь. На лесной поляне стояли совершенно трезвые, но до глубины души пораженные произошедшим, Артемий и Геннасе, кроме которых остался лишь спящий крепким пьяным сном Маршал Обороны Сечка. И было отчего прийти в подобное великое замешательство: не оставив от себя ни кусочка, кавполк, или то, что было очень похоже на кавполк, в одночасье испарилось без следа. Исчезло все — люди, дома, животные… Как будто вот она — жизнь, только что была, мелькнула ничтожная секунда и ничего уже нет. Артемий и Геннасе долго стояли, не в силах произнести ни слова. Наконец, старший сержант Чорний вышел из оцепенения, растолкал Маршала Обороны Сечку, который не понимая, где находится, крутил частью тела, которую в данный момент тяжело было называть головой.


— Всё есть тлен! — вздохнув, сказал Геннасе, но через мгновенье, придя в себя, деловито достал из планшета топографическую карту и, сделав предварительные измерения по ночному небесному светилу, нанес на карту предполагаемое место нахождения столь странного объекта.


Когда последние штрихи были нанесены на карту, Геннасе ткнул в нее пальцем, а затем ловко свернул и засунул обратно в планшет. Наши герои поспешили в настоящий кавполк. На месте же фантома не осталось ничего, что могло бы напомнить о том, что только что тут была весьма немаленькая войсковая часть. Лишь легкий, едва уловимый запах жаренного хряка витал в воздухе, точно шлейф невидимой лесной феи.


***

Маньчжу-Гойский император омега-самец Пу И сошел сума и, осерчав злобно, начал брить себе груди, рассчитывая, что у него на оных вырастет настоящая, мужицкая шерсть, и он сойдет за альфа-самца. И он так усердно придавал своей бесцветной особе грозный вид, расплевываясь во все стороны, махал томагавком и нахально шевелил кричалкой, извергая несусветные блудословия, так славно, лжесвидетельствуя, дулся, что однажды он совсем лопнул, измызгав всю Великую Скитайградскую стену своими императорскими внутренностями. Однако, это происшествие никакого отношения к нашему повествованию не имеет, и мы не будем больше упоминать о нем… Никогда…

ГЛАВА 9

«Кто не курит и не пьет — тот в бюджет не додает!»

Се Дук Сен.

В назначенное время в анкином вагончике в очередной раз собрался Оперативный Штаб. Но не было самой Анки, не было старшего сержанта Артемия Чорниго, не было товарища Геннасе Дакова… Присутствовал в единственном числе комиссар кавполка Ф. У. Рманов. Он сидел и в нетерпении стружил и без того отточенный карандаш. Наконец, он услышал условный сигнал и, вскочив, открыл дверь. За дверью оказались Чио Чаво Саня и Пян Се. Скорейские товарищи забежали в вагончик, и прямо с порога запыхавшийся товарися Чаво Саня сказал:


— Гнома сбезала из каземата ВЦКа!

— Да, сбезала. — подтвердила товарисика Пян Се.

— Знаю, — сказал Рманов.

— Тя? — одновременно удивились Чаво Саня и Пен Се.


В этот момент дверь с грохотом отворилась, и в вагончик ввалились, падающие от усталости, старший сержант Артемий Чорний, товарищ Геннасе Даков, и поддерживаемый ими за плечи пьяный Маршал Обороны Сечка, коего уложили на анкин топчанчик, обитый алыми рюшечками, сшитыми из материи, которая осталась при раскройке остатков знамени на бюстгальтер. Нависшую над вагончиком немоту разрушил новый скрип двери — на пороге стоял сержант Вова Шигорецский, который держал на коротком поводке ослика Гнома.


— Привет всем! — сказал бодренько ослик Гном, улыбаясь во всю свою ослиную морду, отчего Великая Немота всеми своими фибрами проникла во внутренность вагончика и находящихся в нём субъектов.

— Зтлясти! — нашелся только Чаво Саня.


Протрезвел даже Командарм Сечка — он присел и, вылупившись, смотрел на ослика.


— Что за хрень! — подумал Маршал Обороны, но сразу же зияющую немоту в его грешной голове разрушил голос:

— Сам ты хрень!..

— Действительно хрень… — подытожил Сечка.

— Доблая деня! — проявила вежливость и Пян Се.

— Снимите с меня этот чертов недоуздок, — взмолился Гном. — Я ведь сам пришёл и никуда не сбегу. Терпеть не могу эти ширпотребские недоуздки скитайской мануфактуры! Другое дело — гламурные недоуздки от Василия Колчановича!.. О!.. — блаженно закатил глаза ослик.


Рманов махнул рукой Шигорецскому, и тот профессионально отточенным движением снял с осла недоуздок с чумбуром.


— Господа!.. Тфу, блин, чуть не спалился, мля… Товарищи! — сказал комиссар Рманов, — Сейчас товарищ… ээээ… товарищ Гном познакомит нас с очень важной для нашего дела информацией.

— Да, действительно, — сказал ослик Гном, — времени совсем мало. Всем вам известный бандит и колдун Хеорась Гапондяев готовит жертвоприношение наших товарищей. Осталось всего два дня до полнолуния, и нам необходимо спешить. Обрисую коротко обстановку: пленники содержатся в мрачном и сыром подвале Свято-Свинежского замка. К сожалению, полуразрушенный замок является памятником архитектуры всесоюзного значения, а потому охраняется государством — для охраны замка выделена рота отдельного батальона войск НКВД по охране особо важных объектов. Идти в лобовую атаку на вышки, снабженные станковыми пулеметами системы «Максим Горький» и противовоздушными зенитными установками, не представляется возможным. Поэтому остается два выхода. Первый — ждать, когда войска НКВД по охране особо важных объектов будут расформированы. Второй — можно тупо сделать подкоп, но это слишком долго.

— Откуда ты всё это знаешь? — полюбопытствовал протрезвевший Командарм Сечка.

— Я это подслушал у ВЧКовских лошадей, когда томился в тюремном загоне.

— Что же нам делать? — спросил комиссар Рманов.

— Но есть и третий вариант, — загадочно продолжил Гном.

— Ну!? — нетерпеливо спросил старший сержант Чорний.

— Через канализацию! В этих местах сохранились остатки древнеримской канализации, которая как раз выходит в подземный питьевой колодец замка.


Все присутствующие, насупившись, замолчали — идти по гавну, хотя и по антикварному (может, там гавно самого Нерона лежит!) — никому не улыбалось.


— Но это ещё не всё… Все подступы к замку, возле которого и пролегает древнеримская канализация, блокированы войсками НКВД. Но есть проход через болото. Так вот… Мы должны пройти по этой трясине — там как раз сохранилась местами древнеримская гать. Необходимо выходить утром, чтобы вечером быть у стен замка, — подытожил свой доклад Гном.


В результате совещания Оперативного Штаба был разработан гениальный план: ослик Гном и товарищ Геннасе Даков, как опытный конезаводчик, который должен уметь общаться и со всякого рода ослами, а также следопыты товарися Чаво Саня и товарисика Пян Се пойдут искать проход через болото к остаткам древнеримской канализации. Командарм Сечка вместе с комиссаром Ф. У. Рмановым, старшим сержантом Артемием Чорним и сержантом Вовкой Шигорецским реквизируют в корчме для государственных нужд пару ведер водки и проникнут в дубль кавполка, где напоят до обморочного состояния дубли Василия Ивановича, Петьки и подпрапорщика Дули, после чего похитят их. Затем обе группы должны встретиться и пройти по разведанному пути через гнилое болото и дремучий лес к древней канализации. Затем планировалось проникнуть в подземелье замка, вывести своих друзей, вместо них для отвода глаз оставив дубли, чтобы не вызвать за собой колдовскую погоню. За судьбу бедных дублей наши герои не особо и волновались — всё равно дубли должны были исчезнуть в определенный час и тем самым спастись. Ну, если их, конечно, не успеют принести в жертву до этого…


Когда совещание, наконец, закончилось, Рманов, спохватившись, спросил:


— А где наша бедовая бомбита Анка?

— Я уже искал нашу красноармейскую чувиху, — проинформировал комиссара сержант Шигорецский. — В последний раз её видели с полковым художником Оглоблиным.

— Оглоблиным? — удивился густобровый Рманов. — Мне он никогда не нравился… Как он может понравиться Анке? Какой-то он скользкий, чувствуется второе дно. А где сейчас сам Оглоблин?

— Ни Оглоблин, ни Анка в части не наблюдаются! — с готовностью доложил Шигорецский.

— Так… — сказал встревоженный Рманов. — Неужели и их тоже стрындили?

— Если их стрындили, то они будут там же, где и остальные, — вразумил Рманова Гном.


***

Маршал (впрочем, он совершенно не помнил того, что он маршал) З. А. Бубённый сидел за столом и хлебал деревянной ложкой кислые щи со сметанкой, поглядывая на висящий на некрашеной стене портрет сына Петьки. Тоска щемила сердце маршала — совсем непонятная тоска. Вскоре скрипнула дверь, и в хату вошла его жинка Дульсинея Тамбовская.


— Слышь, старая, — позвал жену маршал. — А у нас самогонка есть?


Дуся молча поставила перед мужем бутыль мутной жидкости, заткнутую скрученной газетой «Истинная Правда». Бубенный налил стакан и, сморщившись, понюхал:


— Фу, гадость какая! Опять из патоки….

— А хоть и из патоки… — недовольно отозвалась Дуся. — Неча морду кривить — пей чо дают! Мы вот пьем — и ни чо!.. Чай, не бары мы!.. А буржуйских мортелей да хеннисёв у нас отродясь не было!.. Кстати, бабы на базаре талдычат, что грядет скоро зверь сатанинский устраивать ад на земле. Но зверя, говорят, победит Номг, который свергнет дьявола в геенну огненную. А еще говорят, что под именем Номг скрывается какое-то не то Гномно, не то Гомно!

— Дура старая! — рассмеялся Бубённый, давясь паточной самогонкой. — Ты бы еще сказала — эльфы спасут! Александра Сергеевича Толкиена что ли обчиталась на ночь глядя?

— Сам ты дурак, простофиля, ты неверующий! — беззлобно ответила Дуся. — Гномно — ото ослик из кавполка, но не из второго эскадрона, как Ньютон — это жеребец там такой, а с продуктового склада. Дурак ты старый!

— Не Гномно, а Гном, — поправил Дусю Бубённый.

— А ты откудово знаешь? — поинтересовалась настороженно любопытная Дуся.

— Не знаю, но знаю, хотя не знаю, откуда знаю, — запутался совсем Бубённый.


«Ослик Гном… кавполк… боец Петька… ослик Гном… Ослик Гном…» — пронеслись мысли в его голове. Он силился что-то припомнить, но не знал сам — что именно он хотел вспомнить.


В этот момент за окном послышалось бабье завывание. Дуся глянула в засиженное мухами окно — к их с Бубённым дому, причитая, бежала почтальонка Нюрка. Говорят, у Нюрки мужик пропал — толи НКВД заарестовало, толи на войне пропал. Он у нее в летчиках служил… Ванькой звали… Нюрка его всю жизнь ждет — ни с кем не ни-ни… Даже писатель какой-то — Войтоватый его фамилия, как говорят — написал про ее мужа Ваньку целую книгу, да послал к Малахаеву на душещипательное вече «Жди меня, и я вернуся».


Нюрка вбежала в хату, причитая дурным визгливым голосом на все село:


— Ой, бабоньки!.. Ой, чо ж это деется!.. Пропал соколик!.. Пропал, как пить дать!..


Дуся огрела Нюрку мокрым полотенцем по лицу, отчего та чуток успокоилась. Немного отдышавшись и отпив несколько глотков из горла бутылки с паточным самогоном, Нюрка протянула Дусе телефонограмму, что добиралась до их забытого богом села целых три недели. Данной телефонограммой из части, где служил Дунькин сын, сообщали, что боец Петька пропал без вести, выполняя свой воинский долг. Подписана телефонограмма комиссаром Ф. У. Рмановым.


— Слышь, старый! — сказала Бубённому Нюрка. — Чо расселся? Допивай и собирайся давай!

— Куда это ему собираться? — испуганно заговорила Дуся, которая, ну, никак не хотела, чтобы Бубённый вспомнил про свое маршальство и покинул ее.

— Куда, куда… — продолжала Нюрка. — Ему в кавполк надо ехать! Сына искать! Родной же сын Петька пропал! До самого Командарма и Маршала Обороны товарища Сечки пусть дойдет, если потребуется!

— Ослик Гном… кавполк… боец Петька… ослик Гном… Комиссар Ф. У. Рманов… Ослик Гном… Командарм Сечка… — продолжал вспоминать Бубённый и вдруг все вспомнил.

— Ааааааааааа!! — вдруг диким голосом заорал уже опять маршал кавалерии З. А. Бубённый. — Коня! Коня мне! Коня! У меня сын пропал! Петька!..


С этими словами маршал сиганул в окно, разбив его вдребезги, и, как был — босой и в одних латаных штанах и белой майке — добежал до колхозной конюшни, где поймал первую попавшуюся ему лошадь. Вскочив верхом — без седла и уздечки — маршал так сжал шенкелями бока лошади (как и учили в Императорской школе унтеров-берейторов тренера под руководством самого Филлиса), что бедное животное, беспрекословно подчиняясь воле маршала, взяло с места в карьер, и вскоре маршал с лошадью исчезли за горизонтом, лишь дорожная пыль медленно оседала в лучах заходящего солнца.


— Да зёптвоямутер! Да что же это?.. а?.. — чуть не плача, выругалась Дуся, глядя вслед опять ускакавшего от нее мужа, и приняла из рук, так отчетливо понимавшей нелегкую бабью судьбу, Нюрки стакан мутного самогона.


Тфу, блин, из патоки…


***

Миновав топь, уставшая компания — все, как один, вывалянные в вонючей болотной жиже — вышла к опушке леса, который клином вдавался в болото. Впереди ветвистой и густой армады деревьев, подобно полководцу, стоял весьма древний дуб. На дубе высели большие железные вериги, будто приковывая дерево к земле, чтобы оно не улетело в небо. Вдруг из-за ствола дерева появился, шагая по цепи, огромный улыбающийся красный кот и сказал:


— Чего рты поразинули, дурачьё?

— Ты хто? — как можно ласковее, спросил товарищ Геннасе, очень любивший с детства бабулины сказочки.

— Я кот деда Пихто! — промяукал, усмехнувшись, кот. — А зовут меня Куська.

— Слышь, братан, — вмешался Гном, — ты нам не скажешь, как пройти к замку?

— Офигеть! — удивился кот. — Говорящий осел! Впрочем, почему же не скажу — как? — Куська ехидно улыбнулся. — Запросто подскажу — как. Вы пройдёте туда пешком! Вот как!

— Нет, ты, в смысле, подскажи — куда?

— Вон туда, — махнул лениво лапой кот.

— Нет, ты лучше расскажи, — терпеливо продолжал ослик.

— Идите прямо по тропиночке, никуда не сворачивая. Там увидите сам замок, идите к нему. Как начнет вонять — вы уже пришли прямо к канализационной шахте.

— Спасибо! — от имени всей честной красноармейской компании ослик поблагодарил кота, удивляясь его проницательности.


Кот улыбнулся и исчез, оставив после себя одну лишь улыбку, которая, всё же, как только компания углубилась в лес, тоже растворилась в настоянном болотными миазмами воздухе.


Разведав путь до входа в древнеримскую канализацию и разогнав ворон — черных копателей антикварного навоза, Геннасе с Гномом поспешили обратно — на встречу со второй группой, оставив скорейских товарисей сторожить вход в катакомбы.


***

Рано утром в кавалерийскую часть с гастролями приехал бродячий цирк Красный Шапито. Среди объявленных номеров были: показ двойника комиссара Рманова, говорящая и матерящаяся лошадь, выступление Черного клоуна ослика и Рыжего клоуна барона Маршала, превращение воды в водку магом Артемоном…


Когда вывели для показа двойника комиссара Ф.У.Рманова, сам товарищ Рманов вышел на арену и встал, для сравнения, рядом с двойником. Красноармейцы были в совершеннейшем восторге и, не жалея своих ладоней, устроили овацию. Затем на арену вышла лошадь и обматерила всех отборнейшим матом, от чего публика взорвалась аплодисментами, и долго кричала — «Браво!» и «Бис!» В конце выступления лошадь послала всех на три известные буквы и, вскинув голову, гордо удалилась под восторженные рукоплескания зрителей…


В следующем номере чёрный ослик догонял барона Маршала, пихал его и кричал, что тот родит барончика. Затем уже барон Маршал гонялся за осликом, пихал его и кричал, что тот скоро родит ослика. Красноармейцы визжали от восторга…


Завершающим был номер мага Артемона. Маг вышел, облаченный в красный, революционный тюрбан и в длинный, цветастый анкин халат, из-под которого торчали жёлтые штаны. За ним следом на сцену комиссар Рманов, игравший двойника, выкатил украшенный магическими символами шкаф. Маг Артемон объявил, что он сейчас же создаст ещё одного двойника и пригласил на арену сержанта Вовку Шигорецкого 2, которого тут же запихнул в шкаф. Немного поколдовав, с магическим заклинанием «Ёксель, моксель, охренёксель!», маг открыл дверцу шкафа и оттуда вышли двое Шигорецких Вов…


Под аплодисменты маг Артемон вынес на арену два ведра воды, и дал попробовать сидящим на первом ряду Василию Ивановичу 2, Рманову 2, Геннасе 2, Дуле 2 и Петьке 2. Как известно, воды много не выпьешь, и зрители, отхлебнув из ведра, согласились, что в ведрах самая настоящая вода. Далее маг Артемон поставил в шкаф ведра с водой после чего, с уже известным заклинанием минуту поколдовав, достал ведра обратно. Попробовавшие содержимое ведер сидевшие в первом ряду Василий Иванович 2, Рманов 2, Дуля 2 и Петька 2 пришли в восторг, а Геннасе 2 поморщился. Маг Артемон поискал глазами своего двойника — Артемия Черниго 2 и также дал ему отхлебнуть из ведра. Водка на халяву оказалась очень вкусной… Всем хотелось водки, а потому все зрители на «бис» требовали повторения фокуса. Принесли ещё два ведра воды… Вынули опять два ведра водки из шкафа… Первыми водку попробовали перечисленные выше персонажи, затем красноармейцы выстроились в очередь…


Хозяева части, как люди гостеприимные, не захотели оставаться в долгу, а потому застолье с возлияниями плавно переместилось уже за стены Шапито. Уже через пол часа весь личный состав части спал мертвецки пьян, попадав где попало — водка со снотворным сделали своё дело. Перепившиеся халявной водкой, красноармейцы, офицеры и даже строевые лошади кавалерийского полка слились в едином богатырском храпе, разносившимся на всю округу. «Учения идут!» — поговаривали догадливые крестьяне близлежащих деревень, не догадываясь о том, что доблестные защитники просто дрыхли самым пьяным образом. Поэтому никто не видел, как циркачи, бросив своё шапито и реквизит, погрузили на ослика грузного подпрапорщика Дулю 2, а на лошадь — Василия Ивановича 2 и Петьку 2, после чего скрылись в неизвестном направлении.


***

За пару часов до описываемых событий скампучийский диктатор и командир кровавых красных скхмеров товарищ Пол Скот принимал в своем дворце лидера сяфриканской революции товарища Жана Сбокассу. В подарок скампучийскому другу сяфриканский гость привез пару контейнеров хомосапиенсятины под видом отборной мороженной мамантины. Пол Скот не остался в долгу — он подарил своим дорогим гостям пару тонн свежесвяленных муравьиных ляшек, производимых эскадронами смерти красных скхмеров из подручного материала. Однако, это происшествие никакого отношения к нашему повествованию не имеет, и мы не будем больше упоминать о нем…

ГЛАВА 10

«Тот, кто не умеет смеяться, сам себя оплакивает»

Се Дук Сен.

Сидевший один в темной камере, Василий Иванович думал о чем-то своем, когда уловил неясный звук. Василий Иванович прислушался — на миг ему показалось, что за стеной слева раздался какой-то металлический скрежет. Вдруг из стены появился свет — огонь факела. Какого же было разочарование Василия Ивановича, когда он увидел, что факел держит в руке подлец Оглоблин. Но, опустившаяся было до уровня зеро, надежда вновь возымела потенцию, когда он услышал голос Анки.


— Бедный!.. Бедный Василий Иванович!.. — вскрикнула Анка и кинулась к нему.

Василий Иванович стильно прижимал к себе Анку, она же упершись об него локтями оглядывала камеру.

— А где же Петька и Дуля? — спросила она.

— Вот он и свинарь Клизмук только что увели их, — ответил Василий Иванович, указывая на Оглоблина.

— Где Петька? — пойманная в объятье Василием Ивановичем, Анка спросила Оглоблина.

— Я весь день был с тобой, — ответил Оглоблин, — ты не видишь, что он заговаривается.


Василий Иванович же в этот момент так расчувствовался, что даже ненароком всплакнул. Пока Василий Иванович проявлял по отношении Анки свойственное человеческой натуре чувство привязанности, Борька Оглоблин воспользовался ситуацией и сбежал: он прошмыгнул по стене к невидимому лазу и нырнул в него — лишь послышался металлический лязг закрывающейся дверцы.


— Вот сука! — всплеснула руками Анка и стала шарить в темноте руками по стене, в надежде найти выход. Однако, тайный ход находиться никак не желал.


Внезапно в коридоре послышались шаги, и вскоре в замочной скважине загрохотал вставленный кем-то ключ. Анка поспешила спрятаться за широкой спиной Василия Ивановича. Дверь в камеру слегка распахнулась, и по полу, по направлению к Василию Ивановичу, проскользнула пнутая кирзовым сапогом миска с дурнопахнущей баландой.


— Жри! — раздался голос старшего ефрейтора Клизмука. — Сегодня в полночь мы тебя того!.. И дружков твоих тоже!.. — гоготнул Петрило, после чего захлопнул дверь, не забыв закрыть ее на замок, и удалился, шаркая ногами, по длинному коридору подземелья.

— Блин! — тихо воскликнул Василий Иванович, обращаясь к Анке. — Они же тогда и тебя убьют! Блин!.. Слушай, а может, перед смертью мы с тобой того?.. — и Василий Иванович сделал весьма характерное движение обеими руками.

— Чего того? — не поняла Анка. — На лыжах что ли покатаемся? Ты уже точно рехнулся здесь!

— Да какие к черту лыжи!.. Я про… про… Я про коитус имею ввиду!..

— Ах, ты кобель старый! — разозлилась Анка. — Нас через несколько часов повесят или еще чего, а ему лишь бы потрюхаться, кобеляке!


Анка обиженно отвернулась к стене и заплакала, причитая:

— Где же мой бедненький Петька?!


***


Когда, понукаемые Оглоблиным 2 и Клизмуком, Петька и Дуля подготовили место для жертвоприношения, Оглоблин 2 приковал их, поленившись отвезти в камеру, прямо в тёмном коридоре, и затем отправился к Хеорасю, который, приговорив очередную бутылку старого английского бренди, возлежал на, еле выдерживавшим его вес, княжеском ложе.

— Отче Хеорась Ундгерднович, всё готово! — сказал подобострастно Оглоблин 2, появившись перед патроном. Тот, кряхтя, поднялся, опираясь на Оглоблина 2, и они спустились на первый этаж. Оглоблин 2 шёл впереди, держа в руках факел. Когда они проходили мимо Петьки и Дули, Хеорась остановился и обнял их как родных и дорогих гостей, по которым он, жуть как, соскучился и сказал:

— А почему эти бедненькие здесь маются? Отведите их в камеру, пусть хорошенько отдохнут.

Клизмук кинулся исполнять приказ Хеорася, а Оглоблин 2 и Хеорась вошли в залу для жертвоприношений.


На полу в центре залы была начертана пентаграмма, посередине которой, на надгробной плите, лежали перекрещенными святые символы — серп и молот. Узкие окна были занавешены пунцовыми шторами, на которых белой краской были написаны различные сатанинские заклинания — «Слава КПИСУС!», «Решения съезда партии — в жизнь!», «Ленин жил, Ленин жив, Ленин будет жить!» и многие другие.


На трех концах пентаграммы стояли три каменных стола, представляющих из себя сложенные друг на друга старинные надгробные плиты, которые по его — Хеорася — приказу притащил со старого кладбища старший ефрейтор Петрило Клизмук. На четвертом конце пентаграммы была установлена обыкновенная тумбочка, так хорошо знакомая любому, кто когда-нибудь бывал дневальным. На тумбочке красовался большой гипсовый бюст Вождя Революции Ленина. На пятом конце пентаграммы стоял пюпитр, на котором лежал увесистый том «Капитала» Карла Смаркса, главы которого следовало читать вслух во время обряда жертвоприношения.


Клизмук отвёл Петьку и Делю в камеру, но около камеры он услышал трезвон колокольчика своего патрона, и просто загнав пленников в каземат, закрыл железную дверь и побежал на зов.


Как только лязгнули засовы запираемой двери, Анка, еле высвободившаяся из объятий Василия Ивановича, шепнула:

— Петя, это ты?

— Анка? — чуть было не закричал Петька и ринулся вперёд, но только нащупал в темноте Василия Ивановича.


Тем временем, Хеорась проверил свою ритуальную красную рясу, златую звезду на златой цепи и, убедившись, что все приготовления в порядке, вытащил из кармана часы на цепочке — до свершения ритуала оставалось еще четыре часа. Значит, можно было пойти перекусить. Хеорась, представляя себя весьма знатным барином, с надменным видом позвонил в колокольчик и приказал, через минуту прибежавшему на зов, Клизмуку приготовить шашлык, после чего отправился в отхожее место справить нужду, дабы освободить место для предстоящей трапезы.


***

В этот момент поисково-спасательная компания пробралась в шахту древнеримской канализации и начала двигаться по следам свежего налета дерьма. Через некоторое время следы дерьма раздвоились — канализация разделилась на два рукава. Ослик Гном, обладавший не только разумом, достойным восхищения, но и совершенным обонянием, присущим представителям собачьих, чья кровь, как мы помним, так же текла в жилах ослика, принюхался и сказал:


— Налево пойдешь — голову потеряешь, направо пойдешь — друга обретешь.

— Яснее можешь? — потребовал Командарм Сечка.


Гном ещё раз понюхал потоки дерьма и сказал:


— Слева, судя по запаху, идет поток помета Хеорася и ещё какого-то субъекта. Кажись, Клизмук… Справа чую дерьмо Дули, Петьки и Василия Ивановича.

— А дерьмо Анки не чувствуешь? — спросил комиссар Рманов. — А то вдруг она тоже тут взаперти сидит…

— Нет, — категорически твердо ответил Гном.

— Какая жалость, — разочарованно сказал Ф. У. Рманов.

— Ладно, — сказал Гном, — дальше я не пойду. У вас хоть сапоги есть, а мне каково по дерьму голыми копытами идти? Нет уж — увольте. Направление уже знаете — не собьетесь.


С этими словами ослик Гном развернулся и порысил на выход. Остальные, снова взвалив на плечи мертвецки пьяных дублей, повернули по следу дерьма своих друзей, и уже через дюжину шагов перед ними выросла темная фигура — это был художник Оглоблин собственной персоной.


— Давненько вас жду… — невозмутимо сказал Оглоблин. — Анка тоже тут — она у Василия Ивановича. Времени у нас нет, поэтому объясняться будем потом, а сейчас — за мной!


Оглоблин повернулся и уверенно зашлепал по дерьму.


***

Солнцеподобный советский фараон Коба сидел за столом в своем хремлевском кабинете, курил трубку и размышлял о том, как бы ему свернуть шею этой подколодной змее Ёберии. До него тоже были товарищи… эээ… как их там?.. А!.. Ягодица и Ёжиков… Коба немало сделал, во имя Революции, грязных делишек руками этих упырей, которые, впрочем, и сами были готовы ради Кобы идти на любые подлости и преступления. Историю ведь чистыми руками не делают, стадо надо сплотить, надо его вести. Но использованные кондомы, как известно, подлежат утилизации. Что же… Видать, и Ёберина очередь пришла быть использованным средством контрацепции — это уже настолько очевидно, что сам Ёберия должен это понимать. А он и понимает — хитер, подлец, ох, как хитер!


Коба выкинул в форточку окурок трубки и плесканул в солдатскую кружку грамм двести сярмянского коньяка «Ара-Рот». Коба весьма полюбливал этот превосходный напиток, но, блин, этот назойливый поц Винстон Черхолл каждый день звонит из Клондона по линии межправительственной связи и просит прислать пару бутылочек. Совсем оборзел!.. Да и агенты VI управления РСХА явно засекли повышенный трафик связи и теперь голову ломают о причинах повышенной частоты переговоров между Клондоном и Хремлем. Так и до войны недалеко…


Коба отпил из кружки и, закурив новую трубку, продолжил тяжкие раздумья. Что Ёберия подлец и негодяй — это и ослу понятно. Ослу?.. Ну, да… Сетх же не раз на это намекал. Впрочем, одно грязное дельце Ёберия должен для Кобы доделать — убрать эту политическую проститутку Троцкого. А вот потом можно и самого Ёберию… А вот как, чтобы это было не так скучно и непохоже на прежние?..


Коба выкинул в окно очередной окурок трубки и решил немного поразвлечь мозги — отвлечься для отдыха. Он подошел к обширному книжному шкафу, вытащил наугад книгу, открыл какую попало страницу и прочитал первую попавшуюся фразу — «Но примешь ты смерть от коня своего».


Коба, аж, подскочил от волнения и снова закурил трубку. Ну, конечно же!.. Конь!.. И как он раньше не догадался до этого! Коба сделает ход конем — и кранты этому паскуде Ёберии!


***

Анка, в петинном объятия, все продолжала дуться на Василия Ивановича, как внезапно в коридоре послышались голоса, и вскоре дверь камеры распахнулась, и перед ними вырос Оглоблин.


— Это уже не смешно! — сказал, увидев художника, Василий Иванович, но вслед за Оглоблиным на глазах изумленных происходящим Василия Ивановича, Петьки, Дули и Анки в камере появились товарищ Геннасе Даков, старший сержант Чорний и комиссар Рманов, которые внесли в камеру… Василия Ивановича 2, от которого за версту несло перегаром! Следом из проёме стены вышли Шигорецский и Командарм Сечка с мертвецки пьяными Петькой 2 и Дулей 2, добавив концентрацию перегара.


— Тихо, — предупредил удивленных друзей не менее удивленный Рманов, видя, что те готовы завопить от радости и кинуться им на шеи. Тем не менее Дуля тихо закричал:

— Ура! — и сокамерники его дружно поддержали.

— Тихо! — снова повторил Рманов, потрясая кулаками.

— Ну, собирайся, друже! — сказал Маршал Обороны, обнимая Василия Ивановича, который прислушивался к словам Петьки, целующего заплаканную Анку. Генассе Даков, улыбаясь, теребил своего друга за загривок.

— А откуда он? — показала на Оглоблина Анка.

— А он оказал добровольное содействие, — рассмеялся довольный Рманов.


Как только Оглоблин освободил Василия Ивановича из оков, он ткнул художника головой, тот не остался в долгу и завязалась потасовку, в которой бы явно пострадал ослабленный побоями Василий Иванович, если бы их не разборонил Сечка.


— Он приставал к тебе?.. Лапал?.. — в это время продолжал пытать расспросами Петька свою возлюбленную, но та лишь нервно всхлипывала, утирая слезы Петькиной бубённовкой.

— Ладно!.. — скомандовал Командарм. — Харэ телячьи нежности разводить! Валим отсюда! По дороге все расскажем!


Пленники и их освободители заперли пьяных дублей в камере и поспешили к замковому колодцу, из которого был выход в древнеримскую канализацию.


***

Наркомвоенмордел товарищ Троцкий пил чай в своем штабном вагоне и почитывал газету «Истинная Правда», как вдруг увидел, как к его смексиканскому бронепоезду подъехали несколько бронированных автобусов с тонированными стеклами и надписью ОССОН.


— Это конец! — подумал Троцкий, сунув руку в карман в поисках валидола.


Это действительно был конец — ОССОН просто так ни к кому не приезжал. Бойцы ОССОН — Отряда Слатышских Стрелков Особого Назначения, или как их еще называли в народе, просто Слатышские Стрелки или СС — были безжалостными и хорошо натренированными убийцами, которым никто не мог противостоять, ибо они, по-крестьянски однозначно, считали всех остальных дрянными животными, не достойными даже благородной мести. В течении пяти минут ОССОНовцы окружили бронепоезд и и без всякой спешки перестреляли скитайсих головорезов Троцкого. Причем, колдуна А Ли хладнокровно застрелил из своего маузера сам Гранитный Эдмунд — Эдмунд Бржинский, не менее безжалостный убийца, лично преданный товарищу Кобе, чекист с проклятым сердцем и липкими руками. Наркомвоенмордел Троцкий, чувствуя, как предательски намокло его галифе, в ужасе шарахнулся от окна, когда мозги А Ли вперемешку с кровью и костями черепа забрызгали окно, у которого он стоял.


Гранитный Эдмунд безэмоционально осмотрел поле побоища и сделал почтительный жест в сторону одного из бронированных автобусов. Через минуту из броневика, поигрывая новеньким ледорубом вышел трижды комиссар товарищ Ёберия и отправился прямехонько в штабной вагон к Троцкому, который с ужасом взирал на приближавшегося наркома НКВД.


— Ну, здравствуй, Лёва, — по-доброму сказал Ёберия, зайдя в вагон. — Что ж это ты, а? Я к тебе, Лёвушка, со всем своим открытым сердцем, а ты ко мне задом.?

— Да ты что, Ёберия, ты мой дорогой! — отозвался Троцкий. — Ты же знаешь, что ты для меня — как брат родной!

— Врешь… — равнодушно сказал трижды комиссар.

— Вру… — обреченно подтвердил Троцкий.

— А знаешь, Лёва, — продолжал Ёберия, — я сегодня всю ночь молился живому богу революции товарищу Кобе. И знаешь, что он мне на счет тебя посоветовал? Нет?.. Сказать?.. Он мне так сказал: да херани-ка, Павло, ты этого марамойца ледорубом по башке — и все дела!


Ёберия, поигрывая ледорубом, смотрел пристально в глаза Троцкого. Они были не в силах оторвать взгляд друг от друга, как кролик не может оторвать свой взгляд от удава, который давит другого кролика. Поэтому и не удивительно, что ни Ёберия, ни Троцкий не заметили, как в потолке вагона приоткрылся люк, в который влетела шашка с удушаемым газом. Уже через три секунды Ёберия и наркомвоенмордел лежали распростёртыми на полу штабного вагона. Еще через несколько секунд через люк в вагон спустился человек, чье лицо было скрыто под маской портативного противогаза.


Спрыгнув на пол, человек первым делом поднял оброненный товарищем Ёберией ледоруб и с силой вонзил его в череп товарища Троцкого. Вторым делом человек в противогазе вытащил из вагонного камина увесистую кочергу, рукоять которой была отлита в виде головы лошади. Вошедший размахнулся и проломил череп лежащему в беспамятстве наркому Ёберии лошадиной головой. Сделав свое черное дело, человек в маске вытащил из буфета бутылку сямериканского бурбона и, опустошив ее из горла, аккуратно поставил на место. После этого незнакомец в маске подпрыгнул, схватился руками за край люка и через секунду его уже не было в вагоне.


Никаких следов профессиональный убийца после себя, разумеется, не оставил, лишь слабый, едва различимый только самыми чуткими спектрометрами, запах масляных красок, используемых художниками–арьергардистами, витал в воздухе вагона.


На следующее утро Кобе доложили, что неизвестным убийцей, присланным, по всей видимости, странами Сантанты, были убиты нарком НКВД Ёберия и наркомвоенмордел Троцкий. Объявив в стране трехдневный траур, Коба приказал найти убийцу и сослать его в урановые рудники на Сахаляску. По окончании траура, решением Политбюро, состоялись похороны Ёберия, чей прах был захоронен в стену Новодонского монастыря. Тело же наркома Троцкого было утеряно и по ошибке отправлено авиапочтой в Смексику, где и захоронено во дворе какого-то дома в Койокане.


***

Уже через двадцать минут после побега, перепачканные антикварным навозом, наши герои вылезли из лаза канализации на лесную полянку, где их ждали скорейские следопыты товарися Чаво Саня и товарисика Пян Се. Рядом паслись, ведя оживленную беседу, полковой ослик Гном и кобыла Королева Анастасия. Наспех умывшись из ручья, герои нашего повествования, уж, было собрались отправиться в путь, как вдруг с криками «Порублю, суки!» на поляну вылетел маршал кавалерии З. А. Бубённый. Босой, в одних кальсонах и майке, с развивающимися по ветру усами и растрёпанной прической, маршал лихо крутил двумя шашкам, готовый вступить в бой с несметными полчищами врагов.


— Но-но, друже… — успокоил боевого товарища Командарм. — Все позади, все целы… Но пора, однако, выбираться отсюда подобру-поздорову…


Маршал Бубённый, лихо всунул шашки в ножны и стал озираться по сторонам, ища кого-то. Вдруг маршал увидел Петьку и, распахнув объятия, кинулся к нему, отчего Петька слегка струхнул и было собрался дать деру от этого сбрендившего маршала. Однако, маршал просто обнял Петьку…


— Сынок!.. Кровинушка моя! — приговаривал маршал, лобызая бойца Петьку.


Остальные с удивлением смотрели на происходящее. Первым пришел в себя Командарм:


— А я давно подозревал… Как ни приеду в кавполк, как ни увижу Петьку, так и думаю — ну, кого же он мне напоминает?.. Морда-то знакома, будто из одной лоханки хлебали. А оно воно как… Да…

— Не понять тебе, Андрюша, отцовских чувств… — сказал маршал Бубённый Командарму, отрываясь от сына. — Просто ты не женат и не имеешь детей…

— Ну, почему же, друже?.. — возразил Бубённому маршал Сечка. — У меня двое детишек — мальчик и девочка. Помнишь лет много тому назад я был в Северной Скорее военным советником у Се Дук Сена? Так вот… Тогда-то у одной пламенной скорейской революционерки и просто красавицы Ы Пат от меня родились двойняшки. Ы Пат и была моей женой… Военно-полевой женой… Эх, жаль, что потом мою любимую Ы Пат сяпонские интервенты расстреляли… Она, как сейчас помню, тогда отправилась вплавь через Амноган к сяпонцам в тыл — на разведку. Разделась она, значит, представ передо мной полностью обнаженной, как Афродита, связала одежку в узелок и поплыла. А узелок тот волной у нее из рук и выбило… Вот и попала она в плен к сяпонцам в чем мать родила… Поймали, значит, ее сяпонцы и, как была она голой, так голой и привели бедную мою Ы Пат на допрос. «Где секретные документы?» — спрашивают сяпонцы у Ы Пат. Она и ответила им, типа, где-где… Ну, ты сам знаешь — где… Сяпонцы проверили — и точно там! Ну, а дальше ты и сам понял, что было… А потом сяпонцы ее расстреляли… Так нам доложил скорейский резидент «Микадо», засланный в Сяпонию.

— А дети?.. — удивился маршал Бубённый. — Их тоже сяпонцы поймали?

— Да, нет, слава богу! — радостно отозвался Сечка. — Живы они! И сынок мой Ы Пун жив! И доченька Ы Пёх жива! Да вот же она! — Командарм показал в сторону сидевших на еловом бревне скорейских следопытов.


Взоры всех присутствующих устремились на красавицу Пян Се, однако, Командарм подбежал к товарися Чаво Саня, которого на глазах изумленных сослуживцев поднял на руки, обнял и поцеловал.


— Ээээ… Он — твоя дочка?! — спросил ошарашенный маршал кавалерии.

— Не он, а она! — обиженно ответил Командарм. — Прошу любить и жаловать — моя любимая дочурка Ы Пёх! Под прикрытием она работает…

— А сын?.. Сын-то твой где? — не унимался З. А. Бубённый.

— Вот он! — Командарм похлопал по спине Пян Се, опустившую от смущения глаза в землю и теребившую кружевной платочек одной рукой, другой же застегивая вторую пуговку на груди, словно стыдливо пряталась от чужих взоров. — Вот мой сын!.. Вот мой отважный и непобедимый Ы Пун! Под прикрытием он работает…

— Блин… Вот ведь… — забормотал подпрапорщик Дуля. — А ведь я ее… его… блин… чуть не того… блин… Вот засада!..

— Ах, ты сука!.. — подскочил к Дуле Командарм, сжимая в руке наган. — Если ты, контра гомосексуалистическая, еще раз вздумаешь залезть к моему сыну под юбку, то я тебя самолично пристрелю, как пса бешеного!

— Ну… блин… — сконфуженно оправдывался Дуля. — Я же ведь не знал, что она — это он, а не она… Если бы я знал, что она — это не она, а он, то я бы — ни-ни!.. А то я ведь вижу — она, откуда же мне знать, что это он, а не она…

— Ах, сейчас бы кофейку… — мечтательно сказала Анка и требовательно посмотрела на Гнома, но ослик только виновато улыбнулся и пожал плечами. Командарм Сечка, который стоически перенес непереносимые миазмы канализационной шахты, услышав это невинное Анкино желание, внезапно подорвался с места и ломанулся в кусты, обильно блюя на ходу.


Но в это же мгновенье внезапно в лесу раздался треск ломаемых сучьев, и на поляну, сбив с ног блюющего Маршала, который в падении умудрился облевать почти всех своих к тому же издермённых товарищей, выбежал гололобый абрек с обрезом винтовки в одной руке и кавказским кинжалом в другой. Не спуская собравшихся с мушки своего обреза, абрек кинулся к Анке. Петька, подумав, что абрек хочет Анку умыкнуть, преградил путь джигиту, но тот, будучи весьма умелым борцом, смёл Петьку, как пёрышко воробушка. Подбежав к Анке, абрек обнял ее и закричал:


— Патя!.. Сестра моя!

— Ахмед-Махмед!.. — радостно закричала в ответ Анка.


Потрясенный увиденным, маршал кавалерии Бубённый беззвучно двигал челюстями — видно, хотел еще что-то сказать, но не находил от изумления слов. Однако, старший сержант Артемий Чорний показал на часы и негромко сказал:


— Пора!..


***

Примерно в это же время сгерманский линкор «Трипперц», проходя на траверзе мыса Канаверел, налетел на подводную мину, установленную сгерманской же субмариной еще в предыдущую по счету мировую войну. Взрыв был такой силы, что вызвал гигантскую волну-цунами, которая пять раз обошла вокруг света, начисто смыв легендарную Сятлантиду и её столицу Смехаян-Шахар. Однако, это происшествие никакого отношения к нашему повествованию не имеет, и мы не будем больше упоминать о нем…

ГЛАВА 11

«Тот, кто тронулся умом, не знает остановок»

Се Дук Сен.

Хеорась Гапондяев глянул на часы, а затем в окно — до полуночи оставалось несколько минут, а за окном царило полнолуние. Хеорась был облачен в свою красную ритуальную рясу с декольте до пояса, а на его жирной шее на златой цепи висела златая звезда. Пленников Петрило Клизмук уже притащил из подвала и накрепко привязал к ритуальным столам, сложенным из могильных плит. Они показались Клизмуку мертвецки пьяными, но, боясь наказания со стороны отца Гапондяева, который вряд ли унюхал бы их, по причине своей поддатости, Петрило благоразумно умолчал об этом факте, сказав Хеорасю, что пленники просто спят.


До полуночи осталось пять секунд. Хеорась взял ритуальный серп. Петрило и Оглоблин 2 последовали его примеру — им следовало оскопить, а потом одновременно перерезать горло жертвам. Хеорась подошёл к Василию Ивановичу. Осталось четыре секунды… Три… Две… Одна… Пора!.. Хеорась замахнулся серпом, однако, в этот момент Василий Иванович растворился в воздухе! Хеорась оглянулся — прямо на его глазах сгинул и Оглоблин 2… вслед за ним исчезли также Петька и Дуля…

Хеорась был беспредельно шокирован. Поняв, что весь его гениальный план сорвался, он заорал нечеловеческим голосом и, размахивая серпом, накинулся на застывшего от ужаса Петрилу Клизмука…


Внезапно в центре пентаграммы появился осёл Гном с новеньким ручным пулемётом «Печенег» фирмы ЦНИИТОЧМАШ в крепких ослиных копытах и расстрелял длиной очередью Хеорася, после чего с широкой ослиной улыбкой посмотрел на поседевшего в одну секунду Клизмука, подмигнул ему и растворился в воздухе.


Оставшись один, Клизмук ринулся в кабинет Хеорася, где оставались еще несколько бутылок старого английского бренди, и, прихватив оные, поспешил покинуть этот сатанинский замок. Петрило сел в тачанку своего почившего хозяина и погнал лошадей, куда глаза глядят.


***

В штабе кавполка стоял гайгуй — уж, третий день царило веселье — столько радостных событий сразу!


Во-первых, нашелся подпрапорщик Дуля, который открыл продуктовый склад, и личный состав полка впервые за месяц получил горячее питание.


Во-вторых, нашлось, как вы помните, знамя полка, которое дотоле Командарм Сечка, озираясь на Василия Ивановича и Анку, признал подлинным, а потому теперь никого не сошлют в Заполярно-Сибирский стройбатный имени Стахана Корчагина полк.


В-третьих, уходил на пенсию маршал кавалерии З. А. Бубённый, который решил посвятить остаток своей жизни семейным делам. Поговаривают, что приехавшая в полк Дульсинея Тамбовская вытащила из пакета мокрую тряпку и принялась лупить маршала, пока тот не сдался и не подал Командарму рапорт об уходе в отставку. Маршал Обороны подписал рапорт, но обиделся на друга, после чего пятнадцать минут с ним не разговаривал.


В-четвертых и пятых, справляли сразу две свадьбы — Анка-Патя вышла замуж за Петьку, а Василий Иванович женился на товарися Чаво Саня, то есть на красавице Ы Пёх, дочери Командарма.


В столовой кавполка были сдвинуты столы, обильно накрыты диковинными яствами и редчайшими алкогольными напитками — это постарался расчувствованный своим спасением подпрапорщик Дуля. Стены столовой были украшены свежими лозунгам, заботливо написанными к свадьбе полковым художником Борькой Оглоблиным: «Жена — друг молодежи!», «Советская семья — оплот коммунистического будущего!», «На каждый шесток найдется свой роток!» и другие. Личный состав полка предавался пьянке и веселью и ничто не омрачало праздник.


В-шестых, провожали Пян Се в братскую Германию, томящуюся под гнетом фашистской власти, на встречу с проститутками Гамбурга и с тайным заданием.


В качестве тамады за столом сидел Маршал Обороны товарищ Сечка. Справа от него сидели З. А. Бубённый с Дульсинеей Тамбовской, мастер конного спорта межконтинентального класса товарищ Геннасе Даков, комиссар дивизии и кавполка товарищ Ф.У.Рманов, старший сержант Артемий Чорний и полковой художник-арьергардист Борис Оглоблин. Слева сидели: Василий Иванович и его новоиспеченная жена Чио Чаво Саня, молодожены Петька и Анка, брат Анки — Ахмед-Махмед, товарисика Пян Се, Дуля и сержант Вовка Шигорецский.


Один весьма забавный случай надолго запомнится гостям свадьбы. Абрек Ахмед-Махмед, который не хотел отдавать замуж свою сестру Анку-Патю, пока не получит калым, получил в качестве оного бурку Василия Ивановича, которую тот снял некогда с заполоненного им барона Урин-Гелия. Довольный подарком, Ахмед-Махмед щедро угощался яствами и пил коньяк, периодически посматривая на Пян Се, то есть на У Пын, приняв её за девицу. Наконец, Ахмед-Махмед не выдержал, вскочил, подбежал к Пян Се, завернул ее в подаренную бурку, взвалил на плечо и побежал на выход. Но не прошло и десяти минут, как Пян Се принесла обратно на себе Ахмед-Махмеда и усадила его на прежнее место. Ахмед-Махмед чрезвычайно шокированный своей ошибкой, сидел, открывая и закрывая беззвучно рот, как выброшенный на берег карась, и пил, не закусывая. Он даже не представлял, что сие было предтечей большой, крепкой мужской дружбы.


Веселье было в самом разгаре, когда дверь в столовую внезапно распахнулась, и в столовую верхом на ослике Гнома въехал сам Верховный Главнокомандующий товарищ Коба. Царившее в столовой веселье моментально стихло, и все с тревогой в сердце взирали на нового гостя. Оглядев всех суровым взглядом, Коба спросил:


— Ну, что, не ждали, суки?


Внезапно и одновременно со своих мест вскочили Анка и Ахмед-Махмед и бросились к Кобе:


— Папа!.. Отец!..


Увидав подбежавших к нему Патю-Анку и Ахмед-Махмеда, Верховный Вождь распахнул объятия и прижал Анку с Ахмед-Махмедом к своей широкой груди.


— Патя!.. Ахмед-Махмедка!.. Доченька!.. Сынок!.. — только и мог выговорить Коба, у которого от волнения на суровых маленьких глазах выступили слезы… Коба стоял и гладил своих детишек по голове, плача и нисколько не стесняясь своих слез…


Незаметно для всех смахнул копытом скупую слезу и ослик Гном — ничто человеческое и ослам не чуждо!


***

Когда Кобе становилось архичрезвычайно печально и одиноко, он уединялся в маленькой каморке в Хремле, и предавался воспоминаниям. Так было и в тот раз… Коба устроился в удобном кресле, взял со столика томик своей тайной автобиографии, написанной Джо Сосало-Вкустынадей, чтобы освежить в памяти некоторые факты своей собственной жизни и начал его неспешно листать. Он, конечно, всё помнил и даже знал о себе то, что в этой книжке не написано. Но память человеческая не столь надежна как бумага.


А бумага сия гласила: «Когда-то давно, еще до Революции, когда Коба учился в Тифлисской семинарии и был еще грузином, у него было три жены. Старшую звали Нина Алилуйкян, у которой от Кобы была дочь Свэта. Средней женой была тхакушинка Мадинат Обоева, у которой от Кобы был сын Ахмадинежад или Ахмед-Махмед. А самой младшей и любимой женой была абасаранка Перманганат Халия, которая и родила Кобе красавицу дочурку Патиматрай. Однако, Нина Алилуйкян невзлюбила остальных жен, и когда Кобу отчислили из семинарии за неуспеваемость, Нина подговорила его переехать из Тифлиса в Баку. Не подозревавший о коварном заговоре своей старшей жены, Коба согласился с Ниной и поехал в Баку первым, чтобы подготовить новый дом. Когда Коба нашел жильё, он сообщил об этом Нине по телеграфу, которая должна была выехать из Тифлиса, захватив с собой всех детей, а также Мадинат и Перманганат. Однако, злобная Нина перед самым отъездом послала Мадинат на базар, а Перманганат — на рынок, и, когда те ушли, быстренько собрала вещи и уехала, не оставив адреса. По пути коварная Нина сдала малолетних Патиматраю и Ахмадинежада в разные детские дома (где Перманганат спустя годы случайно нашла свою дочь, а потом и сына, после чего отправила их к своему брату в Килзяр), а Кобе сказала, что дети и их мамы умерли в пути от свирепствовавшей в то время бубонной дизентерии»…


Да всё так и было: Коба так сильно опечалился потере двух жен и двух детей, что с горя застрелил Нину и, чтобы забыться, утопил свое несчастье в революции, которая и вознесла Кобу до высочайшего поста Красноперого Вождя всех народов и Верховного Генералиссимуса. Однако, с тех пор Коба стал весьма подозрительным и научился быстро и легко раскрывать тайные заговоры, которые плели против него разного рода проходимцы и враги народа.


Но теперь, казалось, луч света проник в темную жизнь Кобы — он вновь обрел своих дочурку Патю и сынишку Ахмед-Махмеда.


***

На следующий день праздничный гайгуй увенчался большим собранием полка. На сцене был водружён длинный стол, за которым собрался президиум, почти в том же составе, в котором они сидели за праздничным столом, за исключением того, что теперь, как и положено, тамадой, то есть председателем президиума, был избран Коба, который восседал на самом почётном центральном месте. По левую сторону от Кобы сидели, делающие трезвый вид, комиссар Ф. У. Рманов, Василий Иванович, старший сержант Чорний, сержант Шигорецский и товарищ Геннасе Даков. По правую сторону сидели Командарм и Маршал Обороны товарищ А. О. Сечка, уходивший в отставку маршал кавалерии З. А. Бубённый, художник-арьергардист Борис Оглоблин, а также Анка с Петькой. Остальные гости и личный состав разместились в партере. В первом ряду партера сидели начальник штаба полка, начпрод Дуля, наконец получивший вполне заслуженное звание — прапорщик, товарися Чаво Саня, товарисика Пян Се, старшина Запаханный, а также ослик Гном. Вокруг стола суетился и Ахмед-Махмед назначенный виночерпием.


Товарищ Коба поздравил всех присутствующих с чудесным обретением знамени и с вызволением похищенных товарищей из бандитского плена.


— К сожалению, — говорил Верховный, — наша молодая Страна Советов находится в окружении коварных врагов, мечтающих уничтожить революционные достижения, а потому всячески вредят молодой Советской Власти, засылая своих шпионов и плодя вредителей и врагов народа. Такими подлыми шпионами и врагами народа оказались наркомвоенмордел и политическая проститутка Троцкий, скитайский колдун А Ли, а также бандит Хеорась Гапондяев.


(Бурные аплодисменты, крики «Позор!»)


— Однако, — продолжал свою речь Коба, — стараниями доблестного наркома НКВД товарища Ёберии, предатели и враги народа были изобличены и уничтожены. К сожалению, в этой не объявленной тайной войне наша страна понесла невосполнимую утрату — в неравной борьбе с кровавыми бандитами погиб и сам нарком НКВД товарищ Ёберия, которому решением Политбюро посмертно присвоен Большой орден «За Серп и Молот!».


(присутствующие в зале почтили память наркома вставанием и минутой молчания…)


— Также медалями «За Дружество» награждаются Командарм Сечка, маршал Бубённый, старший сержант Чорний, сержант Шигорецский, партизан Геннасе Даков, скорейские товарищи Ы Пун и Ы Пёх, Василий Иванович и Анка с Петькой. Ослик Гном награждается ценным гламурным недоуздком со стразами от конского кутюрье Василия Колчановича и тремя тоннами душистого клеверного сена!


(В зале раздались продолжительные бурные аплодисменты.)


— Но это еще не все, товарищи! — продолжал Коба. — Мы с товарищем Сечкой посоветовались, и выносим особую благодарность товарищам Рманову и Дуле за сохранения чести полка — боевого знамени. Теперь любой кавполчанин, представленный к чести сфотографироваться у знамени полка, может на выбор сделать фотографию на фоне нижнего белья Анки, которая тоже будет сдана в музей части, где и будет находится в рабочее время, работая в качестве музейного экспоната.


(Бурные аплодисменты в зале переросли в продолжительные овации с криками «Браво!». )


— Товарищи! — продолжал Вождь народов. — Разрешите вам представить моего верного соратника, который служил в кавполку в роли комиссара Ф. У. Рманова и проявил героизм не только при поиске боевого знамени, но и в деле поиска похищенных товарищей. И так, прошу любить и жаловаться — Ф.У.Рманов, который на самом деле является политруком Л.И.Прежневым. Сегодня ему присваивается звание Маршала Советского Союза с одновременным награждением семью медалями «Герой Вселенной»!


(В зале раздались крики «Ура!», «Даешь стабильность!», «Экономика должна быть экономной!», а также бурные аплодисменты.)

(Сразу же после собрания политрук Л. И. Прежнев был сослан на Малую Землю, откуда ему пришлось пробиваться с боями, чтобы потом поднимать целину,.. затем до самой смерти работал, по партийной линии, секретарем над секретарями…)


— Также разрешите вам представить человека, которого вы знаете, как полкового художника-арьергардиста Борьку Оглоблина. Встречайте — тайный лейтенант НКВД Борис Оглоблин! Человека, который раскрыл тайный заговор и сговор предателя Троцкого с колдуном Гапондяевым, а так же приложил немалые силы для ликвидации этого антинародного заговора. Сегодня Борис переводится на очередное тайное задание — отправляется в Рыбинский речной техникум учиться на Председателя КГБ Вольдемара Юриковича Андропяна-Шлекштейна.


(Долгие, продолжительные аплодисменты, переходящие в бурные овации)


После выступления Верховного Главнокомандующего состоялась церемония награждения, а далее — танцы и банкет, на котором большинство из присутствующих не упустили опять представившуюся им возможность хорошенечко побухать на халяву.


***

Той же ночью трофейный транспортный шестикрылый самолет-кукурузник Ли-2 Североскорейских ВВС взлетел с грунтового Чкаловского военного аэродрома и взял курс на запад. Через несколько часов, оставшийся незамеченным вражескими средствами ПВО, самолет Ли-2, отключив двигатели, бесшумно планировал высоко в небе над портовым Гамбургом, где под гнетом нацистской власти бесноватого рейхсканцлера А. А. Шикльгрубера томились революционные проститутки. Вскоре в фюзеляже самолета открылся люк, из которого выпали две человеческие фигурки с огромными рюкзаками за плечами, а еще через некоторое мгновение раскрылись два черных парашюта, невидимых в ночном небе.


Уже через пару минут после этого в дверь хремлевского кабинета товарища Кобы кто-то осторожно постучал, и, выждав вежливую паузу, в кабинет вошел личный секретарь Великого Вождя товарищ Поскребушкин, который протянул Хозяину запечатанный конверт. Коба закурил трубку и, достав кинжал, вскрыл конверт, из которого достал письмо от сына — в конверте лежал абсолютно чистый лист бумаги. Коба повертел лист, посмотрел на свет и спросил у товарища Поскребушкина:


— Что здесь должно быть написано?

— Там должно было быть написано, что ваш сын Ахмед-Махмед теперь будет служить в Германии. Резидент советской разведки товарищ Мартын Борман устроит Ахмед-Махмеда на работу в VI управление РСХА под именем штандартенфюрера СС Макса Отто фон Штюрлица. Основной задачей товарища Штюрлица будет оперативная опека товарисики Пян Се (он же — Ы Пун Андреевич Сечка), которая будет внедрена во вражеское логово под именем Едва Браунд с весьма важной и ответственной задачей — она будет должна во имя гамбургских проституток соблазнить бесноватого рейхсканцлера Шикльгрубера и выйти за него замуж.

— Перешлите ему от меня такой же чистый лист бумаги. Он поймет, — дал указание Коба.

— Будет сделано, Хозяин… — отозвался вышколенный секретарь и вышел из кабинета вон.


Коба налил себе в стакан своё любимое Киндзмараули и закурилнеизменную трубку. Жизнь продолжалась!

ПОСТСКРИПТУМ

В Хремле состоялось очередное тайное вечернее заседание 12 членов ЦК КПИСУС во главе с пророком революции товарищем Коба. Было решено отозвать из Свято-Свинежского замка войска НКВД, делающих вид, что охраняют замок, и отправить туда ОССОН для зачистки. По личному распоряжению товарища Кобы Гранитный Эдмунд лично собрал все сатанинские книги и бумаги в кабинете Гапондяева и сдал их в архив НКВД, где те документы до сих пор хранятся под грифом «Совершенно секретно». Тело бандита Хеорася Гапондяева было обезглавлено и сожжено в крематории ГРУ, после чего прах бандита был развеян по ветру с Оттаманкинской башни. Голова же злодея была сдана в Кунсткамеру, где хранится в стеклянной банке в заспиртованном состоянии… Однако, ни старший ефрейтор Петрило Клизмук, ни его тело найдены так и не были. Поговаривали, что Клизмук добрался до поселка Старая Слободка Бобринного района Вороньей губернии большой Ак-Орды, где устроился фельдшером в местном морге. Хотя поступали оперативные донесения, что Клизмук незаконно перешел Советско-Сфинкскую границу и попросил политического убежища у сфинкского президента маршала Маннергеймунта. Как бы там ни было, но на данный час более точных сведений о судьбе старшего ефрейтора Петрилы Клизмука у нас не имеется…


***

Однажды утром в кавполку, которым командовал Василия Ивановича, случилось ужасное ЧП — украли знамя части! То знамя, из которого Маршал Обороны А. О. Сечка сшил себе трусы…, а Анка из запасного знамени раскроила себе бюстгальтер. За пропажу знамени Василия Ивановича арестовали и приговорили к расстрелу, а подпрапорщик Дуля запряг в продуктовую бричку осла Гнома и поехал к скитайцам, чтобы купить у них новое полковое знамя… Но мы, впрочем, об этом вам уже рассказали, а потому рассказывать об этом вам опять не будем…

ЭПИЛОГ

«Перед смертью все равны, но мёртвым уже все равно.

Так будьте же равны перед жизнью!»

Се Дук Сен.

Души трижды комиссара госбезопасности Ёберии и бандита Хеорася Гапондяева с тоской сидели в Чистилище на холодной каменной скамье — они прекрасно понимали, что их ждут вечные ужасные мучения, что вскоре они только мечтать могут о прохладе, как, например, об этой холодящей жопу скамье. За спинами душ невозмутимо стоял огромноростный демон-бог Анубис со своей, устрашающей души, шакальей головой, сжимающий в руках могучий посох и весьма остро наточенный страшного вида крюк.


— Эх! — печально, вздохнув, молвила душа Ёберии. — Ведь все хорошо продумано было! И откуда взялся этот проклятый осел? Ненавижу ослов! Черт бы его побрал! Черт!.. Черт!..


— Да уж, — поддакнула душа чернокнижника и бандита Хеорася. — Будь моя воля — я бы всех ослов уничтожил! Построил бы их в ряд и из пулемета — та-та-та-та-та-та-та!..

— Кхе-кхе… Ослов, говорите, ненавидите? Из пулемета, значит?.. Прелестно!.. Прелестно!.. — вдруг раздался чей-то голос из распахнувшейся огромной двери.


Души Ёберии и Гапондяева оглянулись — в залу суда вошло огромного вида существо, несколько напоминающее Анубиса, однако, вместо шакальей головы, как у Анубиса, огромное человеческое тело венчала ослиная голова. Души Ёберии и Гапондяева, аж, вскрикнули от ужаса, узнав в ослиной голове лик осла Гнома из кавполка! Или не Гнома? А может, это дубль Гном?.. Блин!..


— Аааа… — заулыбался вошедший. — Вижу — признали. Что ж… Это хорошо… Разрешите представится — Сет. Бог ярости, песчаных бурь, разрушения, хаоса, войны и смерти Сет. У вас, в новом мире, меня еще называют Сетан, Сетана, Шайтан и другими транскрипциями моего имени. — продолжал улыбаться Сет. — Впрочем, хватит болтать — пора судить вас. Так… Где моя книга?..


Сет сел на огромный трон, махнул рукой, и в залу по воздуху приплыла не менее огромного размера «Книга Мертвых», которая была исписана неисчислимым количеством различных иероглифов. Книга неподвижно парила перед ликом Сета. Легким дуновением Сет переворачивал страницы, что-то бормоча себе под нос. Наконец, Сет взмахом руки захлопнул книгу и отослал ее прочь. В руке же Сета появился чудовищных размеров тор.


— Ну-с, — сказал Сет менторским тоном, — не будем, как говорится, тянуть кота за хвост — ибо это будет непочтительно по отношению к богине Бастет, а она, как и все женщины, впрочем, вы и сами это знаете, весьма обидчива и коварна. Поэтому перейдём сразу к нашим баранам! — хохотнул довольный своей шуткой Сет. — Именем Загробного Трибунала, за все грехи, совершенные при жизни, души Павло Ёберии и Хеорася Гапондяева приговариваются к вечному кипению в ядовитой смоле! Приговор окончательный и обжалованию не подлежит!


С этими словами Сет ударил огромным тором по полу, отчего с потолка посыпалась каменная плитка, и в ту же секунду Анубис подхватил души Ёберии и Гапондяева своим смертоносным крюком и уволок в ад, откуда доносились крики и стоны тысяч миллионов мучаемых грешников.


Когда врата ада захлопнулись, а бог воздуха и ветра Шу проветрил помещение от зловонных запахов серы и сжигаемой плоти, проникших из ада, Сет подошел к огромному, гладко отполированному медному зеркалу и, глядя на свое отображение, стал шептать какие-то заклинания на древнем скоптском языке, нынче не доступном никому из смертных. Вскоре отображение Сета ожило и, приветливо махнув рукой Сету, уверенно шагнуло из медного зеркала на каменный пол залы.


— Приветствую тебя, брат мой Сет! — воскликнул вошедший, обнимая Сета.

— И я тебя приветствую, брат мой Гном! — сказал Сет, обнимая брата. — Или лучше тебя называть настоящим именем — Монг?

— Монгус… — поправил Сета брат, выпустив огненное пламя изо рта своей лошадиной головы, отчего содрогнулся даже видавший все виды Сет. Да, братец его — Монгус — был еще тем демоном, держащим в страхе под всеми своими именами и ипостасями все население Тибета, Памира, Монголии, Сибири, части Средней Азии и прилагаемых к ним регионов.


Наконец, вдоволь наобнимавшись, братья уселись за стол и налили в бокалы чистейшего самогона.


— А ведь хорошо мы повеселились, дурача этих смертных, — усмехнулся Монгус.

— Да уж, — довольно ухмыльнулся в ответ Сет.

— Меня всегда поражали людишки-максробы, которые недалеко ушли от микробов. Уж, несколько тысяч лет прошли, но природа максробов не меняется — Земля для них большая ярмарка тщеславия, все носятся со своим тщеславием и червь гордыни разъедает душу каждого из них, такие же алчные до славы, власти и денег, ради которых готовы идти на убийства и различные подлости, числу который нет предела.

— Да, и ведь при этом они совсем не понимают своим несчастненьким умишком, что их материальная жизнь — это лишь наномикросекунда вечности. Вечности, которая их ждет впереди.

— Потому они и примитивные создания — эти большие микробы. Это ж каким надо быть откровенным идиотом, чтобы из-за одной плёвой наномикросекунды портить себе всю вечность? Впрочем, мы с тобой, благодаря этому, без работы не остаемся…

— Я уж давно просил Ра остановить хотя бы на денек свою небесную барку Ате, чтобы Апоп со своими чудищами мрака стерли людишек с лица земли, но, блин, Гор — этот сентиментальный человеколюб — все радеет о людишках, наивно полагая, что те когда-нибудь поумнеют. А людишки уже давно позабыли Гора, как, впрочем, и самого великого Ра, поклоняясь кому попало… Да и фиг с ними!.. Давай-ка лучше нальем и выпьем!


В этот момент в залу вошел Анубис и, с размаху плюхнувшись в свободное кресло, бесцеремонно налил себе самогона, после чего, как бы между делом, сообщил:


— Осирис воскресе…

— Эх!.. — разминая суставы, повел плечами Сет. — Весна, значит, наступила в мире людишек…

— У девчонок юбчонки коротеют… — мечтательно добавил Монгус.

— Ага… — безразлично отозвался Анубис и, подняв свой бокал, с воодушевлением произнес — Ну… За нас с вами!

— Янар игалиц!

— Да благословит и приветствует нас Ра!

— И Омон!..

— Раминь!..


***

Пан Ефген Надвидовский выкопал лунку в одном очень тайном месте в Учкуланском ущелье Северного Кавказа, обвернул жёлтенькой кожи книжицу белой материей и написал на ней: «Лично в руки пану Евгену Ташу и пану Брат Мурату от пана Ефгена Надвидовского с сердечной признательностью». Затем пан Ефген обвернул все это снова — на этот раз толстым слоем вощенного холста. Немного подумав, пан Ефген достал из плетеной корзинки, в которую ему жинка собирала в дорогу всякие снадобья, бутылку отменного первача, примотал ее кожаным ремнем к замотанной в провощенный холст книге, после чего закопал, привалив сверху большим камнем, на котором написал: «Не трогать!»

Нашли ли пан Евген и пан Мурат бутылку отменного первача от пана Ефгена? — Вам это неизвестно, и мы вам об этом не расскажем.





MyBook - читай и слушай по одной подписке