Победитель получает (fb2)


Настройки текста:



Победитель получает Рина Михеева

ГЛАВА 1. Салон "Альфа-Центавра"

Надо же, какой у нас народ интересный! Так вот сталкиваешься с людьми — на улице, в магазине, метро, да где угодно, — и никогда же не подумаешь!

Маша стояла на автобусной остановке и с интересом разглядывала книги, валявшиеся за задним стеклом в припаркованной рядом машине. Скучно же. Автобус всё не шёл… Как это чаще всего и бывает, он исправно курсировал в противоположном направлении — уже, наверное, штуки три прошло, а в нужном — ни одного.

И куда они там деваются? Отдыхают, наверное, водичку пьют… Как же домой-то хочется… Маша обошла остановку в поисках тени — внутри плотно стояли люди. Тень была, но совсем уж кургузенькая, скукожившаяся под послеполуденным солнцем начала августа.

Тогда Маша перебралась к ближайшему ларьку, там тень была потолще и погуще, а рядом приткнулась заинтересовавшая её машина. На двух небрежно брошенных в салоне книгах легко читались названия: "Чёрная магия" и "Книга ведьм". Книги были потрёпанные, потёртые, с завернувшимися от частого употребления уголками мягких обложек.

А машина-то, кажется, мужская, судя по бардаку в салоне и ещё десятку мелких примет, которые мгновенно ухватывает подсознание, выдавая готовый ответ, в то время как сознание только удивлённо хлопает глазами, повторяя: не знаю, почему мне так показалось, просто показалось и всё.

Конечно, женщины тоже разные бывают. И в машинах у них, и на рабочем столе, да и дома такое порой творится — свинья подойти побрезгует. Да какая, в сущности, разница? Просто обидно, когда мужики все глупости приписывают женщинам. Несправедливо это — сами-то тоже хороши. Но жизнь вообще штука несправедливая…

Маша вздохнула, огляделась по сторонам. В центре транспорт ещё ничего — ходит, а здесь, на окраине, можно полдня дожидаться, особенно в это время. Взгляд зацепился за вывеску на противоположной стороне улицы.

"Салон Альфа Центавра", — прочла Маша, и глаза её снова расширились от удивления. Под экзотическим названием виднелась ещё какая-то, довольно длинная, надпись, но отсюда слов было не разобрать.

— С ума сойти, — пробормотала она себе под нос. — Это чем же там торгуют? Страшно подумать…

Поблизости не наблюдалось не только автобуса, но даже и машины куда-то подевались — город замер, время остановилось. Ну, может и не остановилось, но тянулось еле-еле, как беременная черепаха, честное слово!

Маша быстро перешла на другую сторону — к вывеске. Под названием салона значилось: "Мастер высочайшего уровня изменит судьбу на заказ. Индивидуальный подход. Эксклюзивные решения. Гарантия."

Ну ничего себе! Точно все с ума посходили… Вывеска-то какая — будь здоров стоит! Да и дверь — солидная. Это ж сколько дураков надо ободрать-облапошить, чтобы такой салончик содержать, да ещё и жить припеваючи?

В том, что владелец или владелица салона живёт припеваючи, Маша почему-то не сомневалась ни секунды. Как там писал Ломоносов…

"Платонов и быстрых разумом Невтонов земля Российская рождать" не устанет или чего-то там такое…

Что-то ни одного Платона ей за тридцать лет жизни не встретилось, Невтона — тоже, кто бы это ни был, а дураков — без счёта! Вот их земля точно рождать не устаёт, причём не только Российская — будем объективны. Этого добра везде навалом, так что мошенники могут не беспокоиться.

Покосившись на остановку, где покорно стояли соотечественники: три бабули — с сумками, два дедули — без сумок, и ещё несколько разновозрастных замученных жизнью женщин разной степени нагруженности, Маша снова вздохнула, и тяжёлое настроение, которому она уже несколько часов пыталась сопротивляться, накрыло её с головой.

Вот оно — её будущее, и это ещё в лучшем случае. Сначала — такая вот замученная тётка, таскающая тяжёлые сумки, экономящая на всём, на чём можно, да и на чём нельзя — тоже. Потом — никому не нужная больная бабка, еле-еле выживающая на нищенскую пенсию.

Хотя… почему она решила, что они несчастные и всё такое? Может, они вполне счастливые, не без отдельных трудностей, но всё же… Может, у них — любимые мужья, дети, внуки, кошки, собаки, друзья, увлечения, любимая работа, наконец! А у неё ничего этого нет и вряд ли будет.

Ничего у неё не получается, невезучая что ли? Одна совсем… Отца никогда не видела — даже на фотографии. Впрочем, жалеть тут не о чем — так… лёгкое любопытство. Пожалуй, она тоже не стала бы хранить фотографию типа, бросившего её во время беременности…

Мама — умерла два года назад. Об этом лучше не думать — слишком больно.

Подруги? Вроде бы есть. Вот именно — вроде бы… Потрепаться о том о сём, выпить пива, покурить, потусоваться — это сколько угодно, можно даже пожаловаться на жизнь, всплакнуть — иногда… Может быть и пожалеют — походя, словно бросая подачку бродячей собаке. Но скорее всего скажут обычное: "А кому теперь легко?" Маша ненавидела эту фразочку.

А ведь и сама иной раз её произносила.

Короче говоря, она старалась не жаловаться — никогда. Единичные срывы — в прошлом. Но как же тошно иногда становится при мысли, что никому нет до тебя дела…

А мужики — одно название… Может, где-то и есть настоящие, но ей пока не попадались. Халявщики одни: устроятся на шее, ножки свесят и едут, а между тем, оттуда же — прямо с шеи — присматривают себе транспорт поудобнее, да покрасивее. Как встретят — так пересядут. И Антон — не исключение. Надо бы собрать его вещички, да выставить за порог — вот прямо сегодня, раз уж вторая половина дня у неё свободна. И день не будет прожит зря!

Она криво улыбнулась. Ироничное отношение к себе, к окружающим и к жизни вообще частенько её выручало. Но сегодня что-то словно заклинило внутри, и как Маша ни старалась, мысли снова возвращались в мрачную колею.

Сама — одинокая, работа — неинтересная, зарплата… ну, нельзя сказать, чтобы совсем уж маленькая, но — скромная. На будущее никак не отложишь.

К тому же, в нашем государстве подобные "отложения" неизменно превращаются в окаменелости, стоящие не больше булыжника… который впоследствии может превратиться в "оружие пролетариата", но лучше от этого никому не станет, и пролетариату — в первую очередь.

Китайцы, вон, детей рожают, чтобы их в старости кормили, но это не наш путь. Совсем одна — с ребёнком, с нашими "щедрыми" пособиями и всеми прочими "прелестями"… — нет уж. Да и нечестно это.

Ребёнка надо рожать, когда готов и хочешь отдавать, а не брать. А что она может отдать? Что у неё есть? Одиночество? Неуверенность и тоска? Страх перед будущим? Неудовлетворённость настоящим? Широкий ассортимент — нечего сказать. Надо срочно что-то менять… Нет, надо менять ВСЁ!

Но не получается, не получается, хоть плачь… Ведь она пытается! Вот таскалась сегодня на это дурацкое собеседование… Отгул за сверхурочные потратила… И что?!

"Мы вам позвоним…" И зачем врать? — ведь сразу видно, что уже всё решили! Ну вот ей — видно, а кому-то, может, и нет. И человек будет ждать, мучиться, надеяться… А им всё равно! Им кажется, что они такие умные-умные и всех насквозь видят, и не ошибаются никогда. Ошибаются, да ещё как…

Вот взяли бы её, и она работала бы как зверь! Не то что эти фифочки, которые у них там по коридорам ходят… Ну и что, что сейчас она шьёт шторы в маленькой фирмочке, оформляющей офисы и прочий общепит, а по специальности закройщицы женской одежды у неё нет опыта работы; и образование — не Текстильный Институт, а колледж.

Но шьёт-то она отлично! И костюм её, собственными руками сшитый, эти фифы в коридорах очень даже разглядывали! С интересом, между прочим! И на заказ она шьёт уже лет пятнадцать из своих тридцати, а то и больше. Не знают они, что потеряли! И не узнают никогда — вот что особенно обидно…

Как же ноги болят… Сто лет уже такие неудобные каблуки не носила, а тут надела, промучилась полдня, и всё зря… И даже сесть некуда, в автобусе тоже не посидишь — битком пойдёт.

Маша снова покосилась на вывеску, на дверь.

По двери как-то чувствовалось, что за ней — прохладно и кресла удобные… Ну и что? Ну и зайдёт она, посидит, отдохнёт — не съедят её там! Главное — самой ничего не есть и не пить, чтоб ничего не подмешали, а в остальном — беспокоиться нечего.

Даже интересно… Что у них там? Как обычно: хрустальные шары, свечи, иконы, пентаграммы — всё в одной куче? Типа: вот сейчас помолимся Богу и займёмся чёрной магией. Или, может, что-то необычное. Карта звёздного неба, например? Ага, точно! И особо выделена Альфа Центавра — родина этих изменителей судеб на заказ.

Маша усмехнулась и потянула на себя гладкую, приятно прохладную ручку двери.

ГЛАВА 2. Многоликая

Дверь поддалась неожиданно легко. Да и внутри всё оказалось совсем не таким, как Маша ожидала. А ведь казалось, что подготовилась ко всему: и к "мистической" мрачности и темноте, и к офисной строгости, и ко всяким экзотическим выкрутасам.

Ближе всего, пожалуй, оказалось к офисной строгости. Во всяком случае, строгости было хоть отбавляй, но офисом даже и не пахло.

Прямо с порога, без всяких лишних условностей, вроде тамбуров, коридоров, дополнительных дверей, Маша оказалась в помещении — не сказать, чтобы маленьком, скорее — среднего размера, а из-за своей тотальной, какой-то категорической пустоты оно могло сойти и за большое.

Но кое-что в нём всё-таки было, как то: грубого вида деревянный стол-стойка, отгораживающий примерно четверть комнаты — дальнюю от входа; мягкий гибрид стула с креслом, предназначенный для посетителей и стоящий у этого самого стола; а по другую его, стола, сторону — толстая тётка в кофте, очень похожая на ту, у которой Маша одно время регулярно покупала семечки.

Тот же простодушно-хитроватый прищур, тёмное от загара (отнюдь не пляжного) лицо, загрубевшие руки с короткими ногтями, одежда, какую и при Советской власти носили всё больше сельские жители. "Времён Очакова и покоренья Крыма…" — всплыло вдруг в памяти, и Маша невольно улыбнулась. Странная тётка с готовностью заулыбалась в ответ.

Маша почувствовала, что просто повернуться и уйти — невозможно. Ну не может она так поступить с этой несчастной женщиной неопределённого возраста (что-то от 48 до 65) и определённо — тяжёлой жизни.

Ведь вот эту въевшуюся под ногти — нет, не грязь — землю, узловатые артритные суставы пальцев и железные зубы — не то два, не то три только в поле видимости — их же не подделаешь.

Если она сейчас же выйдет, тётка решит, что напугала посетительницу одним своим видом, что эта чистенькая, красиво одетая, благополучная девушка, какой Маша должна выглядеть со стороны, просто презирает таких, как она, брезгует ими. А это же неправда!

— Проходи, проходи, дочка! Садись! Устала, небось, мотаться на каблучищах-то? — напевно и радостно заголосила тётка.

Маша робко двинулась к стулу, продолжая озираться по сторонам, хотя смотреть, в общем-то, было просто не на что. Совершенно голые оштукатуренные стены (штукатурка старая, местами облупившаяся), самый простой, да к тому же изрядно вытертый линолеум на полу. И больше — ничего. Наверное, денег только на дверь и вывеску хватило.

И, между прочим, ни одной двери, кроме входной, не видно; а свет-то откуда — окон же нет, и потолок голый… Маша осторожно опустилась на стул и хотела было осмотреть потолок повнимательнее. Всё-таки источник света должен быть где-то там, наверное, она его просто не заметила. Но добродушная тётка, так и лучащаяся радушием, отвлекла её.

— Меня тётя Таиса зовут, — радостно сообщила обитательница "кабинета". — А тебя-то как звать, дочка?

После секундного замешательства Маша всё-таки решила ответить. Это же не паспортные данные. Врать не хотелось, да и зачем?

— Маша… — представилась она, всё же с некоторой неохотой.

— Какое имя-то хорошее! — пуще прежнего обрадовалась тётка. — Машенька!

Тень недовольства скользнула по лицу девушки. Это уже перебор. Обращение на "ты" она стерпела, честно говоря, оно её даже не покоробило, но эта чрезмерная медовость вдруг разом показалась Маше неприятной. Сейчас про жизнь начнёт расспрашивать… Одной рукой по голове гладить, а другой — в кармане шарить… Противно…

— Уважаемая Мария, мы рады приветствовать вас в нашем салоне!

Услышав хорошо поставленный голос, смутно напомнивший какую-то ведущую на телевидении, Маша сильно вздрогнула и уставилась на "тётю Таису" во все глаза. Эти интонации: заученная любезность, немного официальности, щепотка искренней доброжелательности — просто не могли принадлежать Машиной собеседнице.

А впрочем… это, наверное, издалека Маше показалось, что загар у неё не пляжный, а огородный, и руки неухоженные. Красивый ровный загар, неброский макияж, ногти короткие, но руки в порядке, и никакой земли под ногтями… Одежда — вполне современная и, кажется, дорогая, с использованием фольклорных мотивов — они нынче в моде…

Галлюцинации у меня, что ли? — недоуменно подумала Маша и слегка тряхнула головой. — Или у них тут освещение такое… странное… — она снова вознамерилась присмотреться к потолку, но ухоженная любезная дама, сидящая напротив, опять отвлекла её.

— Вы, должно быть, думаете, что мы здесь занимаемся обманом, мошенничеством, обираем наивных людей? — доверительно спросила бывшая "тётя Таиса".

Маша нахмурилась и попыталась сосредоточиться.

— Простите, как к вам обращаться? — спросила она, питая какие-то неопределённые надежды на разделение или же, напротив, совмещение двух непохожих образов своей собеседницы.

— Таисия Петровна, если вам так удобнее, — лучезарно улыбнулась дама.

— Вы, наверное, недавно открылись? — Маша демонстративно окинула взглядом облупленные стены и осторожно потрогала не внушающий ни малейшего доверия поцарапанный стол. Такому доверься — мигом заноз насажаешь…

— Ну что вы! Мы уже тыщщу лет здесь работаем, — это было сказано уже в третьей манере, как бы промежуточной между тётей Таисой и Таисией Петровной.

Оно и видно, — подумала Маша. — Пора бы уже и ремонт сделать. Но вслух сказала другое:

— Извините, но мне нужно идти. Автобус…

— Автобус без вас не уйдёт, — отрезала дама безапелляционным тоном.

И этот тон, и даже голос живо напомнили Маше её классную руководительницу, перед которой трепетали не только ученики, вплоть до самых отъявленных, но и учителя.

Девушка подобралась, глаза её снова расширились, а уровень неподдельного интереса, с которым она рассматривала сидящую напротив женщину, подскочил до предельно возможного.

А та, как будто и впрямь, снова изменилась: стала как-то суше, строже, решительней — и не только по поведению, но и по виду!

Да что же это за хамелеон такой?! Маша хотела встать, но ощутила вдруг, что стул не отпускает её! Держит, как будто она ремнём к нему пристёгнута! Маша рванулась, но накатившая дурнота накрыла её и заставила остаться на месте.

В следующий миг вспугнутый паникой здравый смысл вернулся в свои владения и сообщил Маше, что она, должно быть, чем-нибудь за что-нибудь зацепилась — только и всего. Стул не может никого держать — он предмет неодушевлённый.

Может, ремень сумочки… Девушка начала было ощупывать длинный ремешок, но странная многоликая собеседница в очередной раз отвлекла её.

— Такой случай может выпасть лишь однажды. Нам не нужны ваши деньги, имущество, квартира; не интересуют ваши паспортные данные, — на этот раз голос звучал совершенно ровно.

Он был почти лишён какой бы то ни было интонации и казался мёртвым, механическим, но именно это поразило Машу больше, чем все прежние метаморфозы.

— Эта встреча — единственная. Больше мы не увидимся, даже если вы очень этого захотите, — продолжала вещать Таисия Петровна, при этом лицо её оставалось неподвижным, похожим на маску, лишь губы слегка шевелились, а потухший, лишённый всякого выражения взгляд был устремлён в одну точку, расположенную где-то над Машиным затылком.

— Вам выпал редчайший шанс вступить в Игру. Всё что для этого нужно — взять игровой модуль в руки и бросить его — в любом направлении.

На столе перед Машей возник игральный кубик — такой был у неё в детстве, он прилагался к какой-то настольной игре. Нет, кубик не материализовался из воздуха, Таисия Петровна достала его откуда-то из-под стола.

Но движение её руки было настолько молниеносным, что казалось — кубик просто появился, сам по себе.

ГЛАВА 3. Искушение

В следующий момент Маша поняла, что этот кубик заметно отличается от того, что был у неё в детстве, причём — в лучшую сторону. Во-первых, он был крупнее; во-вторых, его гладкие серо-жемчужные, отливающие перламутром бока с яркими чёрными точками так и манили; а в третьих…

Нет, Маша не знала, что там в-третьих, да и нужно ли это знать… и к чему вообще все эти её размышления, глупые, ничего не объясняющие и ничему не помогающие мысли, когда… вот! Вот — он лежит перед ней — такой прекрасный — на грубом столе. Совершенно неподходящее место для такой красоты!

Рука сама потянулась вперёд, кажется даже пальцы чуть подрагивали от нетерпения, от желания прикоснуться, ощутить, наконец, каков этот чудесный предмет на ощупь, на вес, как ляжет он в ладонь.

Но в последний момент Маша всё-таки остановилась.

Она уже не помнила в этот миг, зачем и почему пыталась бороться со своими желаниями, но ещё боролась. Внутри тревожно билась какая-то неоформленная, не облечённая в слова мысль; метались, сжимая сердце, нехорошие предчувствия. Маша до боли стиснула одной рукой другую и с усилием оторвала взгляд от кубика.

На застывших губах многоликой Машиной собеседницы медленно проступала недобрая улыбка.

— Вы совершенно правы, — произнесла она. На этот раз интонация была хоть и уверенной, но мягкой, обволакивающей, с вкрадчивыми нотками. — Прежде чем взять игровой модуль в руки, следует подумать. Ведь пути назад уже не будет. А с другой стороны: для чего он вам — этот путь назад?.. Куда и к кому вам возвращаться? У вас ведь ничего нет… ничего стоящего, ничего такого, за что стоило бы держаться, чем стоило бы дорожить. Ничего и… никого. Не так ли?

Машу затрясло. Каждое услышанное слово проникало глубоко — в мозг, в сердце, отпечатывалось там, как тавро, и рвало что-то… с болью разрывало какие-то неведомые, но важные нити.

Что и с чем они связывали? Зачем были нужны? Маша не знала. Но без них становилось пусто, темно, страшно. Словно в невесомой ткани души образовалась дыра…

Зашить бы её, залатать скорее, пока не расползлась, но сил не осталось не только на внешнее — физическое, но и на малейшее внутреннее движение.

Оцепенение, апатия, подкреплённые застарелым недовольством — своей жизнью, окружающими людьми, самой собой, всем миром, наконец! — навалились, подмяли под себя. Оставалось только слушать негромкий вкрадчивый голос Таисии Петровны, а другим — внутренним слухом — улавливать, как с тихим печальным звоном рвутся, рвутся ниточки…

— Вы же недовольны своей жизнью, Мария? Недовольны. Можете не отрицать. Иначе вы не оказались бы здесь. Вы уверены, что заслуживаете большего, лучшего. И я уверена, что так оно и есть. Вопрос в том, готовы ли вы сделать хотя бы один шаг, чтобы изменить свою жизнь, изменить себя, изменить — всё!

— Вероятно, вы думаете, что делали в своей жизни множество подобных шагов, но ни один из них не принёс ожидаемого результата… А всё дело в том, что это и не шаги вовсе… Вы просто плывёте по течению: день за днём, год за годом плывёте по течению — не реки даже, а того жалкого ручейка, который некоторые громко именуют судьбой.

Грести против течения бесполезно. Если вы пытались или ещё попытаетесь, то убедитесь в этом. Течение всегда сильнее, оно не устаёт, не останавливается. Так что… остаётся только плыть… из неизвестного истока… к предрешённому исходу.

Вы ничего не решаете, от вас ничего не зависит. Всё, что вы можете, — лишь беспомощно трепыхаться и, иной раз, биться о берега, о коряги, иногда — вязнуть в тине на заболоченных участках и барахтаться, барахтаться… Нелепо барахтаться, воображая, что это что-то изменит.

— Зачем… — с трудом прошептала Маша онемевшими губами. — Зачем вы мне всё это говорите? — она понимала, что эта пугающая многоликая женщина просто издевается над ней или, и того хуже, охмуряет и заманивает в какую-то чудовищную ловушку.

Надо встать и уйти. Просто встать и уйти. Не возражать, ни о чём не спрашивать и ничего не слушать — прекратить этот безумный разговор.

Но всё тело налилось тяжестью и словно приросло к стулу. И мысли были такими же тяжёлыми, неповоротливыми… и чувства… Только быстро-быстро билось, вздрагивало, трепетало что-то совсем невесомое, та эфемерная часть Машиного существа, в которой от ядовитых слов рвались тонкие ниточки… Душа?..

— Я говорю вам всё это вовсе не для того, чтобы обидеть или причинить боль. Да и что тут обидного? Так живут все. Или… почти все. Вам же выпал шанс полностью изменить свою жизнь. Причём, не произвольным образом, с непредсказуемым результатом, а так, как вы сами захотите.

— И что же для этого нужно сделать? — Маша хотела, чтобы её вопрос прозвучал иронично, но с отвращением поняла, что вышло скорее жалобно и просительно.

— Я уже сказала. Вы должны взять игровой модуль и бросить его в любом направлении. Это будет означать, что вы вступаете в Игру и делаете первый ход. Наверняка у вас в детстве была подобная игрушка: каждый бросок символизирует ваше продвижение по игровому полю. В результате, вы достигнете края поля и превратитесь…

— И превращусь?.. — Маше всё-таки удалось иронично изогнуть бровь.

Вообще, она начала всерьёз подозревать, что всё происходящее ей снится. Театр абсурда какой-то. Такое только во сне и может быть.

— Вы превратитесь, — невозмутимо подхватила Таисия Петровна, — или станете — как вам больше нравится — кем угодно. Кем захотите. Не существует абсолютно никаких ограничений. Самой популярной актрисой, женой миллиардера, — застывшего лица Машиной собеседницы коснулась тень усмешки, — или — самим миллиардером. Повторяю — кем угодно. Вам стоит только захотеть, — последнее слово было произнесено с особым нажимом.

— Это невозможно, — Маша хотела говорить твёрдо, решительно, но получалось жалко, еле слышно, точно как во сне, когда хочешь закричать, а выходит лишь никому неслышное шипение или задушенный хрип. — Это всё… какой-то бред.

Таисия Петровна равнодушно пожала плечами. Её лицо, оставаясь всё таким же неподвижным, как-то отодвинулось, отдалилось, словно расстояние между ними увеличилось, и выглядело теперь ещё более безучастным.

— Ваше право — не верить. Ваше право — отказаться. Идите на свой автобус, собирайте вещи этого вашего… Антона. Хотя я и не понимаю, зачем вам это нужно. Через пару недель, самое большее — месяц, вы подцепите или вас подцепит другой — такой же. Только с ним придётся начинать всё сначала, чтобы прийти ровно к тому же, что вы имеете сегодня. Но это ваше дело.

— Вы думаете, я буду вас уговаривать? Мне всё равно. Хотите продолжать плыть по течению — плывите. От Антона — к Игорю, от одной скучной работы до другой, от зарплаты до аванса, из одного серого и бессмысленного дня — в следующий… И так — до известного исхода — до смерти. Плывите…

— Постойте, — Маша вцепилась в ремень сумочки, пытаясь сбросить тягостный морок.

Мысли путались, веки налились свинцом, полуприкрытые Машины глаза ясно и чётко видели только одно — притягательный перламутрово мерцающий кубик, лежащий перед ней на столе. И лишь где-то далеко-далеко-о маячило равнодушное лицо Таисии Петровны, и оттуда же — издалека — доносился её голос — тоже равнодушный.

Маша и не заметила, когда он успел утратить и мягкость, и вкрадчивость, и напор. Но именно эта равнодушно-отстранённая, немного усталая интонация заставила Машу активнее вступить в диалог и почти позабыть о своих страхах, о намерении немедленно (как только хватит сил подняться!) уйти отсюда.

ГЛАВА 4. Игра

— Постойте, — повторила Маша, силясь собрать разбегающиеся мысли. — Допустим, я возьму этот… модуль и брошу, а дальше что?

— Начнётся первый раунд Игры.

— Но в чём она заключается — эта ваша игра? — требовательно спросила Маша.

Оцепенение понемногу отпускало её, а Таисия Петровна, напротив, отвечала всё более устало, словно через силу.

— А вот этого я вам не могу сказать. Такова суть Игры. Вы и не должны знать, что вас ждёт. Но это и неважно.

— Как это — неважно?! — возмутилась Маша. — А правила?! И вообще… это, наверное, какая-нибудь охота на людей, да? Богатые тоже плачут, да? От скуки. И платят вам, чтобы заманивать…

— Маша, Маша… — Таисия Петровна чуть слышно вздохнула и покачала головой. — Если уж на то пошло, вы сами-то подумайте: долго ли им на вас охотиться, богатым-то? Три минуты? Или, может быть, целых полчаса? Но это если вас предупредить, да и то вряд ли. И зачем им это? Может, кто-то и оценил бы подобное развлечение, но тогда жертву нужно напугать, иначе — где азарт? в чём смысл?

— А в чём смысл того, что вы мне предлагаете? — прищурилась Маша. — Я пока никакого смысла не вижу!

— Вы просто не хотите… — устало перебила её собеседница, — зря только время отнимаете…

— Как это не хочу?! Я хочу! Но в том, что вы мне предлагаете, смысл невозможно увидеть при всём желании.

— Вы его не там ищете, дорогая моя, — снисходительно ответила женщина. — Неужели вы до сих пор не поняли, что вам предлагается нечто особенное — волшебное, магическое, иррациональное — называйте, как хотите. А вы подходите к нему с рациональными мерками. Вы не верите в магию? Прекрасно. Значит, никакой такой Игры не существует, и когда вы бросите модуль — ничего не произойдёт. Что вы теряете в этом случае, драгоценная моя Мария Михайловна?

— Откуда вы знаете?.. — прошептала Маша.

— Что именно? Я много чего знаю.

— Моё отчество. И раньше — вы сказали про Антона. Откуда? Вы что, следили за мной?!

— Ох, уморили! — Таисия Петровна рассмеялась. — Может, вы наследница Онасиса? По боковой линии.

— Можно подумать, что все, кроме наследниц Онасиса, могут чувствовать себя в полной безопасности, а мошенники и бандиты, меньше чем за миллион долларов, и пальцем не шевельнут, — съязвила Маша. — Сейчас и за тысячу рублей убить могут. А за квартиру — и подавно. И проследить не поленятся.

— Ну да, ну да… — покивала Машина визави. — Вот только никак они — мошенники и бандиты, то есть, — не могли знать, что вы в наш салончик-то зайдёте. Приглашение на собеседование подстроить, конечно, можно было… — Таисия Петровна делано задумалась, словно просчитывая варианты.

— Ну а дальше что? Сели бы вы в свой автобус, Машенька, да и всё. Или мы и движению общественного транспорта сумели воспрепятствовать, в надежде на ваше случайное посещение? И, между прочим, о том, что именно сегодня вы вознамерились выставить за порог вашего… кхм… возлюбленного, вряд ли догадывается даже он.

— Что же касается вашего отчества, то в данном случае эта часть вашего имени не вполне соответствует определению. Оно ведь вам не от отца, а от деда досталось.

Упоминание о любимом деде, только на полгода пережившем свою дочь — Машину маму, ненадолго всколыхнуло совсем было угасшую волю.

— Я поняла! — вскинулась Маша. — Это гипноз! Зашла-то я сюда случайно, а уж тут вы всё из меня и вытянули!

— Зачем? — резко спросила Таисия Петровна, разом сбив Машин настрой. — Ну, допустим, вы правы. Но ответьте — не мне, а сами себе — зачем? Чтобы вы нам квартиру отписали? Чтобы в рабство вас продать? Так к чему сложности-то такие? Сейчас сюда вошли бы два дюжих, но отнюдь не добрых молодца… и без всякого гипноза добились бы от красной девицы чего угодно и куда угодно потом бы отправили — хоть в бордель, хоть на подпольную фабрику. А можно и совместить — работа в две смены, так сказать.

Вы ведь очень хорошо шьёте? Это и без гипноза — по вашему костюмчику видно. Не рыночная штамповка. Вот только нам эти ваши таланты без надобности, равно как и всё ваше движимое и недвижимое имущество.

— И что же вам нужно? Неужели вы решили помочь мне бескорыстно? по доброте душевной? — с иронией спросила Маша.

— Значит так. Сейчас я расскажу всё, что вам положено знать, и после этого вы примете решение. А продолжать этот бессмысленный диалог у меня нет ни времени, ни желания, — отрезала Таисия Петровна.

Маша хотела сказать, что и у неё нет такого желания и времени тоже нет, хотела уйти… Но почему-то ничего не сказала… и не ушла.

— Можете верить или не верить. Ни в чём вас убеждать я не собираюсь. А уж менее всего — в чьём бы то ни было бескорыстии и доброте душевной. Да будет вам известно: их просто не существует в природе.

Любое разумное существо всегда действует исходя из своих интересов. Всегда. Но стороннему наблюдателю чужие мотивы не всегда известны и понятны, вот и всё. Однако иногда происходит совпадение интересов, и это как раз наш случай.

— Если богатому человеку хочется прослыть щедрым или повысить при помощи неких пожертвований уровень своего душевного комфорта или, может быть, свою самооценку, потешить тщеславие… прекрасно! Бедняки, которым перепадёт от его щедрот, только выиграют, не так ли?

— А теперь представьте себе неких весьма могущественных существ, хотя… в данном случае больше подойдёт слово "сущности", но это не столь важно. Раскрывать своё инкогнито ради удовлетворения вашего любопытства они всё равно не станут.

Так вот, вы были в чём-то правы, Мария, когда упомянули о скуке. Они действительно страдают от скуки — при их возможностях это совсем неудивительно. Но убийство и разного рода насилие, которого вы опасаетесь, — всё это так… избито. Поймите, они давным-давно утратили интерес к такому… примитиву…

— Страшно подумать, что же может их развлечь… — пробормотала Маша, ощущая, как по спине бежит холодок.

— И ничего страшного. Их развлекает непредсказуемость хода Игры и реакций каждого нового игрока, а также возможность узнать, какой именно приз вы выберете и… как им распорядитесь. Так что, они прямо заинтересованы в вашем выигрыше. Скажу больше: вступив в Игру, проиграть невозможно. Запомните это.

— Между прочим, вы можете взять модуль сейчас, но саму Игру отложить на неопределённый срок — на один день или на пятьдесят лет — это не имеет значения. Игра начнётся только тогда, когда вы сделаете первый ход.

— И мои слова о непредсказуемости Игры не должны вас пугать. Вы в любой момент можете завершить раунд, вновь бросив кубик. Игровой модуль появится в вашей руке по первому желанию. У вас всегда есть возможность сделать следующий ход и, соответственно, оказаться на другом игровом поле. Всего-то и нужно, что продержаться несколько дней. Вы и оглянуться не успеете, как достигнете края поля и… пешка превратится… в кого угодно.

— Я понимаю, вам трудно решиться. Быть неудачницей — это не только судьба, но и привычка. С серой жизнью свыкаешься, иначе было бы совсем невыносимо, — Таисия Петровна покачала головой в издевательской пародии на сочувствие.

— А если вдруг появляется шанс на победу, привычка берёт верх… Всё правильно — так спокойнее.

— Но я даже не знаю правил… — пролепетала Маша.

— Вы и не должны их знать. Сориентируетесь в процессе, иначе там и делать нечего, а Игра закончится, не успев начаться… Вы знаете главное: проиграть — невозможно. Неужели вам этого недостаточно? А победитель… Победитель получает всё. И сейчас вам решать, кем быть — победителем или неудачником.

— Кстати, ваш автобус подойдёт ровно через две минуты. А следующий будет ещё очень нескоро… Так что, прощайте Мария Михайловна. Надеюсь, что вы не пожалеете о своём решении, — Таисия Петровна холодно улыбнулась и протянула руку к кубику, чтобы забрать его.

Маша подалась вперёд всем телом, рука её метнулась к кубику и зависла над ним.

— А если… если я всё-таки проиграю, что будет тогда? — спросила она.

— Я ведь уже сказала! Ну хорошо… Ставкой в Игре автоматически назначается самое ценное из того, чем вы обладаете на момент начала Игры. Какими ценностями вы располагаете? О своей драгоценной однокомнатной квартирке можете даже не заикаться.

— Жизнь… — неуверенно предположила Маша.

— Именно, — довольно заулыбалась Таисия Петровна.

И в этот миг Маше показалось, что она опасалась получить другой ответ.

— Но беспокоиться не о чем. Уверяю вас, вам просто не позволят проиграть.

Маша резко выдохнула и решительно сжала кубик.

— Просто не позволят… — тихо повторила странная женщина, назвавшаяся Таисией Петровной. На её губах змеилась зловещая усмешка, но Маша на неё не смотрела.

ГЛАВА 5. Новая жизнь

Оказавшись на улице, Маша ахнула — автобус действительно уже стоял у остановки. Рысью пересекая улицу, — на галоп не позволяли перейти каблуки! — Маша мысленно прикидывала время. И выходило, что — да, именно через две минуты он и пришёл, как и было предсказано!

Решительно ввинтившись внутрь и едва не пострадав от тут же сомкнувшихся за спиной створок автобусной двери, Маша мысленно фыркнула. Воистину, надо быть пророком или колдуном, чтобы предвидеть настолько непредсказуемую вещь, как прибытие общественного транспорта! Это покруче прогноза погоды будет… И никакое расписание тут не поможет, разве что хрустальный шар!

Маша улыбнулась, но улыбка не получилась ни весёлой, ни ироничной, как обычно, а скорее — усталой, разочарованной. Чувство подъёма, лёгкости, освобождения, охватившее Машу, едва за ней закрылась дверь странного салона, таяло и испарялось, как снежинки под июльским солнцем, — стремительно и безвозвратно.

И причина этого лежала у неё в сумочке. Глупость какая! И зачем только она его взяла… Маша тяжело вздохнула. Она ощущала себя, как человек, провожающий взглядом последний вагон уходящего поезда, на который он опоздал. И теперь, вместо весёлого перестука колёс и беззаботного предвкушения долгожданного отдыха, надо тащить тяжеленный чемодан обратно, оплакивая пропавший билет и испорченный отпуск.

Всего одна минуточка… и всё было бы иначе. Всего одно движение руки… и на душе теперь тяжело и муторно. Оставь она этот "игровой модуль" там — на обшарпанном столе, в этом странном, но явно нехорошем салоне, у непонятной зловещей женщины, которой совершенно не подходит доброе человеческое имя Таисии Петровны, — и сейчас на душе было бы легко и светло. Маша это точно знала.

И ни проваленное собеседование, ни тягостные, изжившие себя отношения с Антоном не помешали бы этой лёгкости, чтобы там ни говорила… эта… неправильная, ненастоящая, недобрая женщина. А теперь… кубик соединял их.

Маше казалось, что он притаился в её сумочке, как ядовитая змея, и было страшно запускать туда руку. Она автоматически выполняла необходимые действия — на следующей остановке ей пришлось выйти из переполненного автобуса, чтобы выпустить людей; потом — искать, где приткнуться, за что ухватиться; отвечать на такой знакомый вопрос: "девушка, на следующей выходите?"; прислушиваться к бормотанию водителя, объявляющего остановки, по обыкновению, чем дальше — тем неразборчивее.

А в голове всплывали фразы из неприятного разговора.

Зачем она слушала это? Зачем позволила плевать себе в душу? Надо перестать думать об этом, постараться забыть. Глупость, конечно… А ещё умной себя считала! И всё равно — повелась на дешёвый приёмчик. Пока ей навязывали этот несчастный кубик, она ещё сопротивлялась, а как только перестали уговаривать и для виду захотели забрать, — сразу же вцепилась!

Психология… кость ей в пасть! Да… знание психологии, конечно, великая вещь, а среди мошенников попадаются настоящие виртуозы, но всё равно — она повела себя как идиотка! На душе было гадко, казалось, что она выпачкалась в чём-то липком…

Добравшись до дома, Маша сразу же забралась под душ — иногда это помогало восстановить душевное равновесие и избавиться от неприятных впечатлений и мыслей. Но на этот раз почти не помогло. Облегчение было мимолётным, а затем — давящая тяжесть, ощущение выпачканности и всплывающие в памяти фразы из разговора с Таисией Петровной — всё вернулось.

Скоро придёт Антон и придётся выслушивать его обычное нытьё — вечные жалобы на начальника, который, мало того, что сволочь, так ещё и идиот! — и самой отвечать на вопросы, вообще как-то реагировать…

Сама мысль об этом показалась Маше невыносимой. И она решительно принялась собирать Антоновы вещи, радуясь, что теперь ей есть чем занять и руки, и внимание — предметы мужского гардероба обнаруживались в совершенно неожиданных местах. Причём, грязные предметы проявляли особую изобретательность.

Как ни странно, Маша чувствовала, что, если бы не проклятущий кубик, затаившийся в сумочке, то сейчас жизнь казалась бы ей прекрасной и даже обычное нытьё Антона звучало бы как музыка.

И когда только, как и почему эта безобидная вещица, казавшаяся столь привлекательной, успела стать для неё "проклятущей"? — лениво удивилась Маша.

Она не знала ответа на этот вопрос и понимала, что разум тут бессилен. Но осознание того, что пресловутый "игровой модуль" тянет её на дно и не даёт всплыть на поверхность, не хуже того камня, что в сказке придавил сестрицу Алёнушку, на горе злополучному братцу Иванушке, он же козлёнок… — было совершенно отчётливым.

Так что к моменту возвращения Антона выражение её лица было настолько "многообещающим", а взгляд настолько тяжёлым, что "вынужденный переселенец" даже не стал ни о чём спрашивать, а молча положил в протянутую Машину ладонь ключи, подхватил спортивную сумку с вещами и пластиковый пакет с разномастными грязными носками и был таков.

Когда за ним захлопнулась дверь, Маша положила ключи на тумбочку, поморщившись от неприятного звука, и поплелась в комнату, где и свернулась клубком в любимом кресле.

Кругом царила чистота и непривычный порядок. Можно было не опасаться, что между сиденьем и подлокотником притаился грязный носок или россыпь крошек. Никто не жалуется на начальство, не включает футбол, не ищет по всей квартире пиво, которое сам же выпил накануне, и не лезет грязными руками в холодильник, так отчего же в сердце бездомным котёнком скребётся сожаление?..

Маша тряхнула головой. Ничего. С ним-то ничего не случится. Ему есть куда идти. А его дорогая мама будет только рада. И пожалеет, и накормит, и в очередной раз объяснит своему сокровищу, что "эта Машка" ему не пара. И уж теперь они точно придут к полному согласию и взаимопониманию по этому вопросу.

Маша не без злорадства представила, как её несостоявшаяся свекровь суёт доверчивый нос в пакет с грязными носками… Если, конечно, Антон не выбросит его по дороге. Но это вряд ли. Ничего! Пусть спасибо скажет, что она, Маша, не свалила всё — чистое и грязное — в одну кучу, ведь именно так поступил бы её бесценный сыночек, если бы собирался сам.

Надо бы лечь… Спать пора, завтра на работу. Но Маша была уверена, что не заснёт. Так и будет ворочаться и без конца прокручивать в голове этот тошнотворный разговор. Возражать, спорить, хотя зачем это всё теперь? Да и не спорить надо было, а просто уйти.

Маша вышла в прихожую, посмотрела на сумочку, так и лежавшую на тумбочке у зеркала, где она бросила её, когда пришла. Взяла в руки, нерешительно открыла, робко заглянула внутрь.

Кубик сразу бросался в глаза — не завалился ведь куда-нибудь, как обычно бывает с нужными вещами! — с досадой подумала Маша. Лежит… Красуется…

Действительно — хорош. В свете лампы мерцает загадочно-заманчиво, подмигивает чёрными пятнышками, что твоя божья коровка…

Маша захлопнула сумочку — металлически клацнула кнопка-магнит — и положила на прежнее место. Промелькнувшее воспоминание о божьей коровке было связано с деревней, с каникулами, а они, в свою очередь, были связаны с дедушкой.

— Дедуля, милый… — прошептала Маша, крепко зажмурившись, чтобы набежавшие слёзы не застилали глаза. — Как плохо-то без тебя…

Да, сейчас бы рассказать ему всё — он бы понял. Поругал бы, конечно, за дурость. Но понял бы. Даже то, чего она сама не понимает. И дал бы совет. И этот совет был бы самым правильным, верным, мудрым.

Дед вообще был очень мудрым. Жаль, что она это поздно поняла.

ГЛАВА 6. Дед

В детстве Маша побаивалась деда. По сравнению с мамой — ласковой, открытой, говорливой — что на уме, то и на языке, — дед казался суровым, загадочным и оттого немного пугающим.

Он был молчуном, но зато каждое произнесённое им слово попадало точно в цель, а это… не всегда бывает приятно. В детстве Маше казалось, что дед видит её насквозь. Сейчас-то она понимала — там и видеть-то было нечего. Стоило только посмотреть повнимательнее — и всё как на ладони. А смотреть дед умел. У неё, у Маши, вечно всё на лице было написано!

Мама, задав вопрос, продолжала хлопотать по хозяйству и ответ воспринимала ушами; а дед… кто его знает чем. Но обманывать его можно было даже и не пытаться. Маша и не пыталась.

Мама очень много работала, и мысли у неё всё время крутились и вертелись, как белки в колесе: что ещё надо сделать, что нужно купить дочери, чем накормить, где подработать. И вопросы лились потоком: поела ли, сделала ли уроки, куда пошла, с кем, зачем, когда придёт… И на это множество вопросов мать часто получала поверхностные ответы-отговорки, даже и не всегда правдивые, хотя вообще-то вруньей Маша не была.

Многие её подружки и одноклассницы врали родителям часто и со вкусом, о чём с удовольствием рассказывали друг другу, хвастались, делились опытом. Машу это всегда коробило. Но иной раз она и сама принимала этот опыт на вооружение, хотя на душе в таких случаях всегда было неприятно, неспокойно…

А попробуй матери сказать, что идёшь на свидание или собираешься весело провести время в компании… Ей же тогда нужно — состав компании поимённо и на каждого характеристику плюс подробный план "увеселительных мероприятий" с точными адресами-телефонами, по часам и минутам!

Ну а свидание — отдельная песня… Потенциального ухажёра следует изучить с лупой и микроскопом, а заодно и просветить рентгеном, затребовать справку о состоянии здоровья и ознакомиться с биографией всех его родичей до десятого колена!

А дед… совсем другое дело. Если он задавал вопрос, то отвечать на него приходилось предельно честно, порой, выдавая даже то, о чём сама до того не подозревала… Как ему это удавалось?

Его взгляды, внимательные, спокойные; его советы и мысли вслух — редкие, весомые, бесценные… Они опускались на дно души, в которую с такой лёгкостью заглядывал дед через глаза-зеркала, лежали там, тихо, незаметно, чтобы в трудную минуту оказаться точкой опоры, как было уже не раз.

Вот и сейчас воспоминание о нём вместе со слезами принесло облегчение, но не только… Маша чувствовала, как внутри рождается понимание, словно она вновь стоит под мудрым и добрым взглядом, проникающим до глубины души.

Она вернулась в комнату, посмотрела на запертый ящик стола, полезла в немудрёный тайник за ключом. Дрожащими руками не сразу попала в замочек и словно въяве услышала знакомый тихий вздох.

"Эх, Маша… что ж ты натворила, глупая…" Родной глуховатый голос…

Маша даже не испугалась, не стала размышлять начались ли у неё глюки или ещё что… Почему-то сейчас это было неважно. Она точно знала — дед именно это сказал бы ей, если бы мог. А может, и в самом деле сказал.

Маша хлюпнула носом, тыльной стороной ладони смахнула вновь набежавшие слёзы, открыла наконец ящик, достала и бережно развернула всё, что осталось от деда — на память. Ордена и медали отложила в сторонку.

Осторожно, стараясь касаться только боковых срезов доски, взяла в руки её — самую большую дедову ценность — Владимирскую икону Божией Матери. Она ему досталась от тётки, умершей года через два после войны. И дед, тогда ещё молодой, ветеран войны и передовик труда, повесил её в "красный угол", где она и провисела до его смерти.

О вере дед говорил очень мало и никогда не пытался Машу в этом плане "воспитывать", но всё им сказанное не просто запоминалось, а… прорастало в душе и сердце.

Однажды, в ответ на какой-то вопрос Маши, дед сказал:

— На войну-то я ушёл атеистом, как положено. Да только… никто ещё не вернулся с войны таким же, каким на неё ушёл…

Маша пыталась расспрашивать дальше, но дед посмотрел долгим взглядом в окно и промолвил только:

— Не могу я этого объяснить, но знаю — есть над нами Бог. У каждого к Нему своя дорога, и другого человека по ней не проведёшь…

— А как же Бог войну допустил, если Он добрый? — упрямо насупившись спросила Маша.

Ей было немного боязно задавать этот вопрос. Вдруг дед рассердится. Он никогда не ругался и не наказывал внучку, но его суровый взгляд и горький вздох, после которых он замолкал, словно забывая о Машином существовании, были для неё худшим из наказаний.

За каких-нибудь полчаса она успевала тысячу раз пожалеть о своём проступке и примерно столько же раз дать себе слово никогда больше так не делать. Устных признаний вины и обещаний дед не требовал и не ждал.

Казалось, он прекрасно слышал каждую Машину мысль, точно знал, когда её внутренняя "работа над ошибками" подходила к концу и не позволял ей выродиться в тоску и обиду из-за чрезмерности наказания, а обращался к внучке с каким-нибудь вопросом или предлагал сделать что-нибудь вместе, или даже начинал рассказывать что-то интересное или смешное. Несмотря на молчаливый и замкнутый нрав, дед был отличным рассказчиком.

И тогда Маша чувствовала себя совершенно счастливой, даже если ей была предложена не занимательная история, а совместная прополка грядок или чистка картошки, к примеру.

А тогда, в ответ на Машин вопрос, как Бог допустил войну, дед не рассердился. Он снова посмотрел в окно, подумал немного, видимо, подбирая слова.

— Война — дело человеческое, не Божие. Запомни, Мария, свобода нам дадена. Сами решаем, как нам жить. А Бог… Он ждёт… — дед замолчал.

Маша тоже подождала, но её терпение от Божьего отличалось, как небо от земли, и через несколько секунд она не выдержала, спросила:

— Чего же Он ждёт, дедушка?

— А когда поумнеем. Когда поймём, как жить надо.

— А как надо? — спросила Маша робко.

Она ведь и сама знала, что надо хорошо учиться, помогать маме и деду, слушаться… ну и тому подобное. Но всё-таки спросила. Ждала чего-то… особенного.

— А надо, — сказал дед, — для других жить, не для себя.

Маша задумалась. Она тогда не совсем поняла смысл этих слов, но больше ни о чём спрашивать не стала. Ей нравилось, что дед говорит с ней вот так — серьёзно, обдумывая свои слова, как со взрослым человеком, многое способным понять; не старается всё разъяснить, как маленькой.

Она не хотела его разочаровывать и нарушать ту густую, плотную тишину — общую, одну на двоих, — наполненную мыслями и стремлением понять саму суть жизни. Маше нравилось самостоятельно разгадывать дедову "загадку".

Они сидели рядом и думали о жизни…

Целых минуты три, пока что-то не отвлекло Машино внимание, теперь уж она не помнила — что. Да и разговор тот вроде бы забыла. А теперь вот вспомнила.

— Ох, и долго же Ему ждать, дедушка, — прошептала нынешняя, уже взрослая Маша, продолжая тот давний разговор.

— А Он терпеливый, — показалось ей, ответил дед.

ГЛАВА 7. Икона

Маша бережно повесила икону на стену — туда, где висела она раньше — первые полгода после смерти деда.

А потом… посиделки с "девчонками", хоть и не частые, зато со вкусом — с пивом или вином, с полупьяными разговорами о жизни, непробудно тоскливыми, оставляющими после себя похмельную тяжесть похуже спиртного — его-то Маша выпивала совсем немного. Смешанные праздники с "мальчиками"… Даже замужние подружки со своей жилплощадью норовили напроситься к ней в гости, а уж о тех, что жили с родителями, и говорить нечего.

И каждый раз Маша ощущала мучительный диссонанс между тем подобием интересной и насыщенной жизни, подобием радости и веселья, которое они все пытались воспроизвести в комнате, — и настоящей живой жизнью, что смотрела на них бесконечно печальными глазами Богоматери через окно-икону.

Дед говорил: "Через телевизор — ты смотришь, можешь и хорошее что увидеть, но тебя оттуда не видит никто. А через икону — на тебя смотрят. Видят, понимают, жалеют. А видишь ли ты — от тебя зависит."

Тогда Маша не вполне его понимала. Зато потом, уже после его ухода, не столько поняла, сколько ощутила его правоту. Да ей и самой были не по душе эти посиделки и праздники, и Маша потихоньку старалась свести их на нет, несмотря на ожесточённое сопротивление подруг. Им, конечно, не хотелось терять такое удобное место и нравилось считать Машину квартиру неким общим клубом, куда всегда можно забежать после работы или в выходные.

Откровенно ругаться с ними Маше не хотелось, намёки они понимали плохо, а если понимали — обижались. Но Маша по натуре была достаточно твёрдой, хотя твёрдость эту обычно проявляла не сразу. Сила сопротивления копилась у неё внутри постепенно, но неуклонно. И посиделки с винцом медленно, но верно, становились реже, да и количество выпитого на них уменьшалось.

"Скучная ты стала, Машка!" — обиженно бросали подруги, но за твёрдость уважали. Теми, кто легко поддаётся влиянию, без зазрения совести пользуются, да ещё и презирают…

У Маши был такой пример перед глазами: её одноклассница, лишившись родителей и оставшись единоличной обладательницей двухкомнатной квартиры, позволила своим "друзьям-подругам" превратить её чуть ли не в притон, и сама спилась совершенно.

Те же, кто с энтузиазмом приобщал её к "прелестям жизни" и устраивал попойки, где спиртное (чаще всего купленное на деньги хозяйки) исчезало ящиками, теперь брезгливо отворачиваются при встрече.

Так что цену подобной дружбе Маша прекрасно знала, но разогнать всех и остаться совсем одной… Нет, не решалась…

Икону же сняла после того, как одна из подружек, взглянув на неё с нехорошим прищуром, протянула:

— Дорогая, наверное…

— Да какая там дорогая, — как можно легкомысленнее взмахнула рукой Маша. — Скажешь тоже.

— А ты бы отнесла вон — в антикварную лавку, оценила. Интересно же.

"Интересно ей, — зло подумала Маша. — Любознательная какая…" А вслух сказала:

— Только время зря терять…

На самом деле она понятия не имела, сколько может стоить икона. Сто рублей или сто тысяч. Маша не рассталась бы с ней ни за какие деньги. Для неё икона была бесценна.

Ту подружку она через некоторое время снова позвала к себе и убедилась, что она заметила — стена опустела.

— Послушалась я твоего совета, — демонстративно вздохнула Маша. — Зря ходила. За неё и триста рублей со скрипом дают. Курам на смех.

— Врут небось! — вскинулась гостья. — Хотят задаром получить, задорого продать!

— Не хотят, в том-то и дело. Я ушла — никто и рубля не накинул. Везде тебе миллионы мерещатся.

— А чего ж назад не повесила?

— Она в интерьер не вписывается, — усмехнулась Маша. — Её одна мамина подруга у меня просила, ещё когда дед умер. Я ей и отдала.

В ответ раздалось полувозмущённое-полунедоверчивое фырканье.

— Лучше бы хоть триста рублей взяла.

Маша вообще-то считала себя воспитанной девушкой, да и характер у неё был спокойный. Шумных выяснений отношений, ссор и скандалов она не выносила, но если было нужно, могла и зубы показать.

— Ну конечно, — с готовностью согласилась Маша, — и на эти деньги угостила бы тебя не простым печеньем, а вкусным тортиком, да? Или бутылочку винца купила, как ты любишь…

Гостья кивнула, введённая в заблуждение спокойным Машиным тоном. Правда, подняв глаза от чашки с чаем, она насторожилась: выражение лица хозяйки было пугающим — губы искривила недобрая усмешка, в глазах плещется откровенная ярость.

— А вот тебя-то я как раз и забыла спросить! — петардой взвилась Маша. — Ты же мне лучший друг! Всегда придёшь на помощь… — если что-нибудь съесть или выпить надо. Или, если по выходным и вечерам горбатясь, подработаю тысчонку-другую — так ты тут как тут! В долг просить. Только отдать забываешь, видно, о фигуре моей заботишься… Конечно, с такими друзьями жиром не заплывёшь! А та мамина подруга, между прочим, со мной в деревню ездила, помогала деда хоронить! Свои сбережения потратила. Я отдать постепенно хотела, а она ни копейки не взяла!

— Да я… да что… да ты что! я же о тебе… — прозаикалась гостья, никак не ожидавшая подобного взрыва от всегда спокойной Маши.

— Конечно! — с готовностью согласилась хозяйка, вставая из-за стола, подходя к двери и демонстративно открывая её. — Только обо мне и думаешь — ночей не спишь. А ты бы лучше о сыне своём подумала, который с больной бабкой сидит, пока ты по подружкам бегаешь. Сидит с ней в четырёх стенах, она его даже погулять вывести не может! И кто там за кем присматривает — это ещё вопрос!

— Своего заведи — за ним и следи! — огрызнулись уже с лестницы.

— Ребёнок — не собака, чтобы его заводить, — негромко сказала Маша.

А был бы у меня такой муж, как твой, — думала она, закрывая дверь, — я бы обязательно родила. Может и не одного.

С тех пор она и скрывала икону в запертом ящике стола. Не все, кто приходит к ней, бескорыстны и порядочны. А стоит ли впускать в свой дом и в свою личную жизнь людей, чья порядочность вызывает большие сомнения? Наверное, не стоит… А где других взять? И где гарантии, что не обманешься?

В глубине души Маша знала ответ: нет никаких гарантий и быть не может, но вот этих случайных людей, которые ничего не дают "ни уму ни сердцу", как говорила мама, надо держать на расстоянии. Они не нужны ей. А она им — если и нужна, то совсем-совсем не для того, ради чего стоит тратить время и силы. Совсем не это подразумевал дед, когда говорил о жизни для других.

Маше вспомнилась дальняя родственница деда — троюродная внучатая племянница, что ли? или даже ещё сложнее, которой он завещал свой дом. Маше дед сообщил об этом за несколько месяцев до своей смерти. Тогда она впервые увидела, как он нервничает, волнуясь о том, что его не так поймут или не поймут вовсе. Что она, Маша, его не поймёт, что обидится.

— Понимаешь, намаялась она, — говорил он, по обыкновению глядя в окно, но не задумчиво, как всегда, а тревожно, так что Маше во время того разговора то и дело хотелось самой выглянуть — что ж там происходит такое?

Но за окном всё было спокойно. Тревожно было у деда на душе, ведь он сдавал один из самых важных экзаменов в своей долгой жизни: сумел ли вырастить из внучки человека? Несмотря на то что видел её только в каникулы, вопреки всем "подружкам", невзирая на современную "мораль", гласящую: "если ты такой умный, то почему не богатый?"

Сумел?.. Он словно хотел разглядеть ответ в ветках старой рябины, в зарослях сирени.

— Двое мальчишек у неё от разных мужей, и ни один отцом для них не стал. Приткнуться ей некуда. У тебя-то квартира есть… А она мыкается… Сейчас со вторым мужем, пьёт он, понимаешь… Уйти она хочет, да некуда. В родительской квартире брат с семьёй живёт. Она хоть права и имеет, но жизни ей там не дадут — уже пробовала. Маришка нескандальная, тихая, и ребята у неё хорошие. Им бы пожить в покое…

— Да ты что, дед? — "отмерла" Маша. — Чего ты, словно оправдываешься… Конечно, пусть живут. И завещание — я всё понимаю, чего ты?

Он выдохнул облегчённо, и Маше даже показалось, что глаза у него заблестели подозрительным влажным блеском, но дед снова перевёл взгляд на окно. Выражение лица у него было умиротворённым, и казалось, что теперь он делится с рябиной и сиренью своей радостью, как до того делился тревогой.

Маришка вскоре переехала к деду и оказалась именно такой, как он и говорил — тихой и работящей. Да, дед умел разбираться в людях, и Маша нарадоваться не могла, видя какой заботой и вниманием он окружён и сколько радости дарит ему общение с мальчишками.

Сама Маша могла только навещать его в выходные. Она привозила продукты, убиралась, но этого было мало, а переехать к ней, в город, дед отказался категорически. С появлением Маришки Маша по-прежнему возила продукты и лекарства для деда, но ни уборки, ни готовки больше не требовалось. Её встречали как дорогого гостя, тащили за уже накрытый стол. И когда деда не стало, Маша какое-то время продолжала приезжать, привозила игрушки, фрукты, книжки, конфеты, покупала и кое-что из одежды для мальчишек.

Маришка давно нашла работу, благо дом стоял не в глухой деревне — рядом посёлок городского типа, но, конечно, жили они более чем скромно. Маша навещала их сначала раз в две недели, потом — реже… и ещё реже. А последние полгода, когда к ней переехал Антон, перестала ездить вовсе.

А ведь они ждали её… и не только из-за подарков и гостинцев… И "тёте Маше", как её называли, хотя степень их родства была настолько отдалённой, что не поддавалась никакому определению, было хорошо с ними.

Там, а не с унылым, вечно всем недовольным Антоном, она чувствовала себя живой, нужной. Счастливой? Да, наверное. Отказывая себе в обновках и корпя над подработками, она по дороге домой забегала то в книжный, то в торговый центр — в отделы игрушек и детской одежды. Вздыхала и хмурилась над ценниками, своей дотошностью доводила продавцов до белого каления, несла домой придирчиво выбранный подарок, представляя, как ему будут рады, — и была счастлива, хоть и не осознавала этого.

Совершенно ясно вспомнилось окончание того разговора с дедом, когда он впервые произнёс слово "завещание".

— Дедуль, ты завещай, кому хочешь! И пусть Маришка приезжает, пусть живёт. Только и ты живи! Пожалуйста… Не бросай меня… — она села рядом, обхватила его руками, крепко, словно желая удержать, уткнулась в плечо, пряча мокрые глаза.

Ещё и сорока дней не прошло, как похоронили маму, и дед, крепкий, жилистый, казавшийся вечным, заметно ослабел. Ни на что не жаловался, но дышал тяжело и часто глотал то одно, то другое лекарство.

"От сердца, — усмехался дед. — Всё у нас так — от сердца, от головы… А для сердца лекарств не бывает. Для сердца — другой человек нужен… или вот хоть зверь, — дед кивал на кота Тишку, преданного ему, не хуже собаки, — или дело любимое. Это, я понимаю, для сердца…"

А тогда, в ответ на Машины слова, дед погладил её по голове, по напряжённым плечам, сказал тихо:

— Не брошу. — Помолчал и прибавил, словно уже и не к ней обращаясь:

— Рядом буду. Всегда.

ГЛАВА 8. Сны

Спала Маша беспокойно. Просыпалась после очередного кошмара с бешено колотящимся сердцем; лежала без сна, стараясь успокоиться и ни о чём не думать; наконец засыпала и снова проваливалась в вязкий кошмар, как в трясину.

Из всей этой череды ужасов ярко запомнился только один. Странно… в общем-то ничего кошмарного в нём с Машей и не произошло, и даже не особенно угрожало произойти. Ощущение жути было скорее подспудным, как бы не вполне проявленным, но после пробуждения оно не отпускало, как обычно, а только усиливалось.

И как-то сразу стало ясно, что сон этот запомнится надолго. Бывают такие сны, которые помнишь годами, чуть ли не всю жизнь помнишь — и он как раз из их числа.

Ей приснилась совершенно пустая комната с голыми стенами, только прямо посередине стоял стул — больше ничего и никого. Хотя последнее вызывало сомнения — Маша ясно ощущала, что здесь есть ещё кто-то, и он наблюдает за ней, ждёт, что она будет делать, как поведёт себя.

Ей стало не по себе, хотя настоящего страха пока не было, но желание понять, что это за место и кто следит за ней, становилось непереносимым. Маша точно знала, что это важно — очень важно. Она должна понять.

И вдруг она осознала, что вот этот стул и есть то самое — живое и наблюдающее. Это вовсе не предмет мебели, а живое существо, способное принять любой вид. Само собой пришло слово — "перевёртыш" — и от этого слова повеяло такой запредельной тёмной жутью, таким страхом…

Но почему-то она боялась не столько самого этого стула, сколько… чего? она и сама не могла понять… Фальшивый стул начал расплываться, терять свои очертания. Маша смотрела на него, не в силах отвести взгляд, оцепенев от ужаса.

Ей почему-то и в голову не приходило попытаться закричать или убежать, а непонятное существо словно никак не могло определиться, что же ему делать дальше, в кого или во что превращаться, или, может быть, оно просто упивалось Машиным страхом, потому что именно эта неопределённость и непонятность пугала больше всего.

Ни один самый жуткий монстр не может напугать так, как это зыбкое неизвестно что, пульсирующее в неком переходном состоянии, на полпути из одной формы в другую.

Машу передёрнуло от отвращения — это чувство перекрывало даже страх. И она точно знала, что кто-то наслаждается её состоянием. Но не "стул", нет… Есть кто-то ещё, не присутствующий здесь физически, наблюдающий издалека.

Перевёртышем кто-то управляет и через него следит за ней, Машей, играет с ней, как с глупой и беспомощной добычей… И это только начало… Начало игры…

Маша проснулась, задыхаясь от страха, от навалившегося ощущения безвыходности. Долго думала, куда ей девать злосчастный кубик. Воспользоваться им и в мыслях не было!

Теперь-то она точно знала, что больше всего хочет от него избавиться. Да… как говорила одна из соседок деда: "не было у бабы забот, так купила порося!" Маша прыснула от нервного, но всё же приносящего некоторое облегчение смеха. Её всегда веселило забавное слово "порося". Как бы ей ухитриться сбыть с рук эту нахальную гладкую свинью!

Маша перебрала множество вариантов, но ни один ей не нравился. Всё сводилось к тому, что кубик надо либо выбросить, либо где-то оставить. Но в любом случае, он рано или поздно окажется в чьих-то руках.

Почему-то Маша была абсолютно уверена, что никакая самая отвратная помойка не помешает ему обрести нового хозяина. Он и там сумеет привлечь к себе кого-нибудь, сверкая перламутровыми гранями, маня загадкой, обещая волшебство… Волшебство, которое непременно обернётся кошмаром.

По краю сознания ядовитой змеёй скользнула мысль: "Если действительно хочешь избавиться от него, — отдай другому человеку. Это единственный способ". Маша вздрогнула, натянула повыше одеяло, ёжась от холодного ветра, откуда ни возьмись прошуршавшего по комнате. Это не её мысль! И она не будет этого делать. Ни за что.

Под утро уже приснился дед, и Маша кинулась к нему, вернее, хотела кинуться, но что-то мешало, и она никак не могла преодолеть разделяющее их расстояние. А дед смотрел куда-то мимо неё, и Маша не могла понять: видит он её или нет.

Ей так много хотелось ему сказать… и посоветоваться хотелось — что делать теперь с этим проклятущим кубиком? как от него избавиться?

Маша заговорила, но вдруг сама, словно со стороны, услышала, что повторяет слова той зловещей женщины из салона — слова о предопределённой, тоскливой и беспросветной судьбе, изменить которую не в человеческих силах…

Она не хотела этого говорить, но с языка сами собой слетали жалобы, а отстранённое безразличие деда вызывало желание достучаться до него, получить отклик. И вот уже Маша с некоторым удивлением поняла, что жалуется не столько на свою жизнь, сколько на сами обстоятельства рождения.

Почему именно в этой стране? почему она такая невзрачная? и вообще — женщина? мужчинам живётся легче, и даже самые завалящие из них с лёгкостью могут устроить свою личную жизнь — было бы желание! почему росла без отца? почему?! почему…

Маша захлебнулась потоком слов, слезами, возмущением и… накрывающим с головой осознанием собственной неправоты; потрясением оттого, что вот это — насквозь эгоистичное, тёмное, всем недовольное, видящее во всём худшее, как сказочный Кай с осколком кривого зеркала в глазу, вот это — тоже она, Маша.

Во сне она отчётливо поняла, что это лишь часть её — мутный осадок на дне души. И именно эта часть говорила сейчас с дедом, не давая настоящей Маше и слова вставить. Потому он и смотрел мимо — где-то там он видел её — целую, настоящую, а не этот грязный осколок, тёмную муть, обретшую вдруг собственную волю и голос.

И не отстранённо он смотрел, а печально. И стоило ей понять это, как она вновь стала собой, и наконец-то её взгляд встретился со взглядом деда. В его глазах было понимание и… боль. Один этот взгляд сказал ей больше многих слов.

Она попала в страшную ловушку. Самую страшную, в какую только может угодить человек. А выход есть. Но ей придётся искать его самой.

"Хоть что-нибудь… — молили её глаза. — Хоть какую-нибудь подсказку…"

Маша видела, что дед мучительно размышляет, ищет способ дать ей эту самую подсказку, обойти жёсткие ограничения, которые не позволяют ему это сделать. И тут Машу потянуло прочь из сна, но она успела услышать три слова, произнесённые с невыразимой горечью:

"Будете как боги…"*

(*Примечание: Цитата из Библии. Этими лживыми словами Змей искушал Еву.)

ГЛАВА 9. Решение

Конечно, утром Маша чувствовала себя разбитой и невыспавшейся — после такой-то ночки!

Но разбитость во сто крат перекрывала мрачная решимость так или иначе избавиться от дурацкого кубика. Сегодня же! Иначе у неё окончательно шарики заедут за ролики и непоправимо пострадает крыша!

Она собралась, как обычно, и едва дождалась девяти часов, чтобы позвонить начальнице. Звонить раньше было чревато… да и девять — рановато, но ждать дольше Маша была не в состоянии и решила рискнуть.

Роза Геннадьевна редко объявлялась на работе раньше одиннадцати. "Начальство никогда не опаздывает — оно задерживается", — было её девизом.

Сказавшись больной, Маша неминуемо нарвалась на подозрения. Во-первых, в желании устроить себе каникулы — в четверг взяла отгул, в пятницу заболела — вот тебе и четыре дня! А во-вторых, в похмелье после весело проведённого отгула.

Обычно Роза Геннадьевна не зверствовала и к врачу идти не заставляла, особенно Машу, болевшую очень редко и вообще терпением начальства не злоупотреблявшую. Но тут многое зависело от настроения, потому-то и не следовало звонить слишком рано — не ровён час разбудишь или из ванной выдернешь и получишь: "Заболела? Иди к врачу! И без больничного не появляйся!"

— Ты мне это брось! — раздражённо бросила начальница. — Мало мне остальных! И ты туда же.

Было очевидно, что чаша весов стремительно склоняется не в Машину сторону. И уже следующая реплика отрежет пути к отступлению — прежде всего самой Розе Геннадьевне.

Высказав своё решение ясно и определённо, она от него уже не отступит, даже если сама поймёт, что не права.

В её понимании признать свою ошибку или изменить решение, значит уронить свой авторитет. А авторитетом Роза Геннадьевна дорожила чрезвычайно, не подозревая, насколько давно и низко он упал, если ему вообще было откуда падать.

Подчинённые умело пользовались её слабостями и жестоко высмеивали всё, начиная с поведения и заканчивая внешностью. Маша никогда в этом не участвовала и понять не могла, какую радость находят коллеги в двухтысячном обсуждении ушей Розы Геннадьевны.

Ну да — у неё действительно большие уши — в самом буквальном смысле, но она умело скрывает их хорошо подобранной стрижкой. И что тут такого?

Другое дело, что в переносном смысле у неё тоже уши немаленькие… Начальница обожала собирать сплетни и обсуждать личную жизнь своих подчинённых. Ей очень нравилось, когда они с ней "делились", но больше всего она любила давать советы, по форме скорее напоминающие приказы, категоричные, резкие, порой даже откровенно обидные.

Так Роза Геннадьевна понимала прямоту и материнскую заботу, с которой, как ей казалось, она относилась к своим "девчонкам". "Девчонкам" же надлежало смиренно выслушивать указания, изображать восхищение глубинами открывшейся им житейской мудрости, горячую благодарность и готовность немедленно воплотить все полученные откровения в жизнь. Тогда можно было рассчитывать на разного рода поблажки.

Но Маша к этой методе никогда не прибегала. Делиться с Розой Геннадьевной подробностями личной жизни и своими по этому поводу переживаниями её могли бы заставить разве что под страхом смертной казни.

Советы начальницы были абсолютно предсказуемы (она даже умудрялась выдавать их Маше без малейшего повода с её стороны). А в поблажках Маша не нуждалась, потому что работала добросовестно. За это Роза Геннадьевна её, конечно, ценила, но не любила.

И сейчас Маша в один миг отчётливо представила, как можно повернуть русло разговора себе на пользу. Надо рассказать об Антоне, об их разрыве, добавить "для вкуса" каких-нибудь красочных деталей, пожаловаться на его мать и, наконец, смиренно попросить совета.

Тогда Роза Геннадьевна растает, будет долго и с удовольствием поучать, а в результате совершенно точно разрешит не приходить сегодня на работу. И этот пропущенный день даже отрабатывать потом не придётся.

Именно так нередко происходило с девчонками. Маша же всегда отрабатывала всё, что положено, а то и сверх того, — за тех "несчастненьких" девиц, что плели Розе небылицы и смеялись над ней за её спиной.

Да… Маша представила себе это… и к горлу подкатила тошнота. Противно и унизительно — и по отношению к себе, и по отношению к Розе, которую Маша, конечно, недолюбливала, но в сущности считала неплохой женщиной.

Не очень умная и деликатная — да; со своими слабостями и недостатками — а у кого их нет? с перепадами настроения, которые девчонки, может и справедливо, с неизменными оскорбительными комментариями приписывали климаксу — как будто их он никогда не настигнет!

Нет, Маша не хотела унижать ни её, ни себя и потому сказала очень серьёзно:

— Роза Геннадьевна, пожалуйста, я вас прошу, отпустите меня на сегодня. Мне действительно очень нужно.

На том конце провода колебались. Маша прекрасно понимала, что ступила на тонкий лёд и сейчас начальница скорее всего разразится возмущённой речью, тем более, что Маша фактически призналась: дело не в болезни, а в чём-то другом. И одновременно дала понять, что распространяться об этом другом не собирается.

Но на душе неожиданно стало легко и свободно. Ну и пусть. Не отпустит её Роза, она всё равно пойдёт на работу не раньше, чем решит свою "кубическую" проблему. В крайнем случае, можно и уволиться.

Она молодая, здоровая, со своим жильём, и руки у неё растут оттуда, откуда им природой положено. На швейную фабрику её брали не глядя! Тяжело там, конечно, но платят больше и обед бесплатный. Не пропадёт.

— Ну ладно, Маш, — вздохнула Роза Геннадьевна, в очередной раз хороня свои живучие надежды на Машину откровенность. — Но чтоб это было в первый и последний раз! — вскинулась начальница, вспоминая о роли сурового, но справедливого руководителя.

— Спасибо, Роза Геннадьевна, — с искренней благодарностью сказала Маша. — Спасибо вам большое! Это в последний раз, я обещаю. Пусть у вас всё будет хорошо! — сама себе удивляясь добавила Маша и положила трубку.

На словах о "последнем разе" у неё вдруг перехватило дыхание, показалось, что это не просто слова, что начальнице действительно больше никогда не придётся отпускать её куда бы то ни было, но совсем не по причине Машиной сознательности. Эта мысль не пугала, а лишь немного печалила.

Маша собралась с духом и заглянула в сумочку. Кубик, естественно, был там — ещё более нахальный и самодовольный, чем вчера. Маша решительно захлопнула сумочку и переступила порог, игнорируя трезвон домашнего телефона. Она была почти уверена, что это Роза Геннадьевна, встревоженная необычным поведением всегда сдержанной подчинённой.

Раньше Маша непременно решила бы, что ею движет лишь любопытство, а вот сейчас подумала, что любопытство, конечно, никто не отменял, но всё-таки Роза заволновалась, может быть даже испугалась за неё.

Маша и хотела бы её успокоить, но ничего не могла объяснить, да и говорить с кем бы то ни было сейчас была просто не в состоянии. Поэтому она отключила разливающийся соловьём мобильник, принявший эстафету у домашнего аппарата, где уже высветился домашний номер Розы Геннадьевны, и устремилась к ближайшей станции метро.

Можно было подождать автобус, но тело и душа требовали движения. Двадцать минут пешком — это то, что ей нужно. А на автобусной остановке она ещё успеет постоять — без этого до салона "Альфа-Центавра" не добраться.

ГЛАВА 10. О судьбах и сумках

До салона Маша добралась быстро. Подошла к хорошо узнаваемой двери, собиралась уже ухватиться за ручку, но машинально начала перечитывать вывеску и… остолбенела.

"Салон Альфа-Центр", — гласила вывеска. Не "Альфа-Центавра", а "Альфа-Центр", хотя Маша была абсолютно уверена, что вчера тут значилось именно "Центавра".

Но дальше было ещё интереснее. Вместо "изменения судьбы на заказ", сегодня вывеска обещала прозаическое "изготовление сумок на заказ". Все остальные посулы остались такими, как их помнила Маша: и " мастер высочайшего уровня", и "эксклюзивные решения", и "гарантия", и даже "индивидуальный подход", которого Маша вчера хлебнула полной ложкой.

Не веря своим глазам, она перечитала всё написанное несколько раз. На долю секунды показалось, что буквы в спорных местах расплываются и Центр превращается в Центавру, а сумки в судьбы. Но тут уж Маша всерьёз обеспокоилась своим душевным здоровьем и полезла в сумочку — вдруг и кубик исчез?

Но нет, он лежал на прежнем месте, издевательски подмигивая чёрными глазками.

"Эта встреча единственная, — вспомнились Маше слова Таисии Петровны, — другой не будет, даже если вы очень этого захотите".

Маша резко выдохнула, захлопнула сумочку и дёрнула на себя дверную ручку. Вчера дверь открылась легко — это она точно помнила, а сегодня оказалась тяжёлой. И внутри всё было иначе.

Не сказать, что роскошно, но вполне достойно. От вчерашней обшарпанности и пустоты не осталось и следа.

Вдоль стен, в стеклянных витринах, красовались сумки всех форм, цветов и размеров. Только стойка осталась на своём месте, но выглядела добротно, внушительно, ничем не напоминая поцарапанного ветерана мебельной промышленности, пугавшего Машу занозами.

За стойкой сидел мужчина неопределённого средне-пожилого возраста и такой же неопределённой смугло-южной национальности. Смотрел на Машу с доброжелательным ожиданием; с неподдельным интересом и законной гордостью мастера следил: какая сумка притянет взгляд посетительницы.

А Маша и правда невольно обратила внимание на один из образцов: мягкая кожа кофейного цвета и любовно выполненная аппликация в пастельных тонах с растительными мотивами побудили её сделать пару шагов в сторону и приблизиться к витрине. Но затем Маша спохватилась и решительно направилась к мужчине за стойкой.

Она даже не пыталась обдумать, что будет говорить. Ситуация была настолько абсурдна, что интуитивно Маша понимала — стоит ей задуматься — неуверенность возьмёт верх и она просто сбежит отсюда.

— Здравствуйте.

Мужчина заулыбался, хотел ответить, но Маша сразу же понеслась дальше:

— Я была здесь вчера, — выпалила она, лихорадочно соображая, что говорить дальше.

В глазах продавца промелькнуло нечто странное, он оставил попытки поздороваться в ответ и, кажется, что-то соображал.

— Вчера. Днём, — уточнила Маша.

Она уже собралась спросить про Таисию Петровну. Ведь надо же что-то спросить, но тут продавец воспользовался секундной паузой и раздумчиво сказал:

— Вчера — нет. Позавчера я работал, но вас не помню. А вчера не работал. Салон закрыт был.

— Но я… — растерянно начала Маша. — Я точно… вчера. Именно вчера.

Мастер смотрел на неё серьёзно, будто что-то прикидывая. А результат ему не нравился, и он грустнел на глазах.

— Может… — снова начала Маша. — Вы же не один здесь… наверное… Кто-то вместо вас… Я… здесь была женщина. Сказала, что её зовут Таисия Петровна…

— Вместо меня… да… — печально отозвался Машин собеседник. — Да только… я один здесь работаю. И владелец, и мастер, и продавец, — он настолько очевидно выделил интонацией слово "здесь", что Маша спросила робко:

— А… не здесь?

Поразительно глупый вопрос. Сейчас мастер засмеётся, и ей придётся уйти. Хватит с неё вчерашних издёвок Таисии Петровны.

Но он не смеялся. Смотрел всё так же серьёзно и, пожалуй, сочувственно.

— Про другие салоны ничего сказать не могу. У них свои правила, — он опустил глаза.

— Другие салоны… — шёпотом повторила Маша, отчётливо понимая, что этот странный мастер пытается ей на что-то намекнуть.

— И много? Других?

Мужчина быстро взглянул на неё и снова опустил глаза. Маша заметила, как его взгляд остро зацепился за её сумочку. Профессиональный интерес? Да он же давным-давно увидел всё, что могло его интересовать. На рынке куплено — там и рассматривать нечего — классический Китай под Италию.

— Салонов много… — протянул мастер. — Людей много, город большой… Как иначе? — он посмотрел на Машу пристально, кивнул головой, указывая на стол перед собой.

Его руки, ладонями вниз, распластались по столешнице, два пальца подогнуты. Значит, это ответ? Он хотел сказать — восемь? но почему-то предпочитает не произносить это вслух?

Мастер снова, нарочито внимательно, посмотрел на Машину сумочку.

— Разные люди, разные нужды. И салоны — разные, — сказал он всё так же очень серьёзно. — Жаль, что вы не пришли ко мне, — помолчал и добавил: — Вчера.

— Но… вы ведь сами сказали, что вчера ваш салон был закрыт, — жалобно отозвалась Маша, пытаясь восстановить связь с неумолимо ускользающей реальностью.

— Это от клиентов зависит. Есть клиенты — работаем. Нет — отдыхаем. Только мало их в последнее время.

— Наверное, дорого у вас, а от центра далеко, вот и… — сказала Маша, невольно радуясь такому будничному повороту разговора.

Продавцы всегда жалуются, что торговля плохо идёт, — это нормально. В отличие от всего остального.

— Не в этом дело, — не согласился мастер. — У меня не дорого, но сумки не нужны…

— Как это — сумки не нужны? — возмутилась Маша. — Сумки всегда нужны!

— Это правда, — мастер улыбнулся и повёл рукой, предлагая посетительнице сесть. — Только не все это понимают.

Маша с опаской покосилась на полумягкое кресло из чёрного кожзама, посомневалась секунду, но всё же села.

— Это я не понимаю, — сказала она.

Мастер приподнял бровь.

— Вас, — уточнила Маша.

— Это ничего, — он кивнул. — Главное, чтобы вы себя понимали. Вам ведь тоже вчера сумка была не нужна.

Маша хотела было вставить, что она ей и сегодня не нужна, но удержалась.

— А знаете, почему? — вопрос был явно риторическим, и Маша промолчала. Пусть продавец говорит, может хоть что-нибудь прояснится в этом театре абсурда.

— Потому, что сумка — для ноши. Её носить надо. Сама она не понесёт ни себя, ни владельца.

Маша оторопела от столь новой для неё концепции. Не то чтобы она была не согласна со сказанным, но всё-таки… как-то это… необычно.

— А люди хотят, чтобы ничего не нужно было нести. Понимаете? — мастер испытующе посмотрел на Машу.

— Ну-у… в общем… да… — промямлила она, ясно понимая только одно: у этого разговора, как у сумки, на заказ изготовленной для шпиона, — двойное дно. И всё самое ценное и интересное находится именно там.

— Но ведь всё равно приходится… нести.

— Приходится! — легко согласился мастер. — Но я говорю о желаниях. Люди хотят мгновенно перенестись в нужное им место, налегке. И вы вчера хотели того же.

— И это возможно? — прищурилась Маша. Это был вопрос-провокация. На него она уже знала ответ.

— Нет, — твёрдо ответил мастер. Его взгляд, казалось, просветил Машу насквозь, но тут же снова смягчился. — Перенестись — можно, но куда переноситься всегда решает тот, кто несёт… Понимаете? — он требовательно смотрел на Машу, ждал ответа.

— Наверное… — тихо сказала она, и вдруг резким движением раскрыла сумочку, достала кубик, положила на стол.

— Вы вот об этом говорите? Или я что-то не так поняла? — спросила быстро, прямо глядя в глаза. И замерла тревожно, напряжённая, как струна.

— Об этом, — он кивнул печально.

На кубик почти и не смотрел, думал о чём-то, прищурившись, решал неведомые Маше задачи. Наконец заговорил.

ГЛАВА 11. Неожиданная помощь и ожидаемая подлость

— Ко мне впервые приходит человек, уже посетивший другой салон. Обычно, если кто-то и решает вернуться и вернуть своё… приобретение, то просто не может найти этого места, — мастер помолчал, пристально глядя на растерянную девушку, сидящую перед ним.

— Думаю, причина в том, что вы очень сильная — сильнее, чем сами думаете. Я хотел бы вам помочь, но, к сожалению, от этого… — он брезгливо кивнул в сторону кубика, — я не в силах вас освободить. Вы хотите от него избавиться, я понимаю. Но это невозможно.

— А если я его где-нибудь… оставлю? Если выброшу? — спросила Маша без особой надежды, но раз уж есть такая возможность, почему бы и не спросить.

Мастер тяжело вздохнул.

— Он всё равно к вам вернётся. Только еще кого-нибудь погубит по дороге, а потом — вернётся. Хотите вы этого?

Маша молча помотала головой, но окончательно убеждённой не выглядела. Сложно всё-таки поверить в то, что от такой вот маленькой вещицы никак — вообще никак — невозможно избавиться!

— Если уж на то пошло, нужно убедить другого человека взять его. Поступить так же, как с вами поступили. И это может оказаться совсем не сложно, — мастер невесело усмехнулся. — Потому что он сам выберет новую жертву.

— Жертву… — одними губами повторила Маша.

— Именно, — безжалостно припечатал мастер. — Если вы готовы заставить другого человека платить за свою… ошибку… Конечно, тогда она станет и его ошибкой, но — с вашей помощью. Можно помогать людям принимать верные решения или напротив — ошибочные. Можно протянуть руку тому, кто стоит на краю пропасти, предупредить об опасности, а можно — подтолкнуть в спину… Вам решать.

— А кто протянет руку мне? — жалобно спросила Маша.

— Разве никого не нашлось? — печально сказал мастер. — Вспомните свою жизнь: неужели всё было так плохо?

— Ну, если вы в этом смысле… — устыдившись, пробормотала Маша.

— Мне кажется, кто-то протянул вам руку еще вчера или, может быть, этой ночью. Иначе вы бы не нашли сюда дороги.

— Дедушка… — Маша всхлипнула. — Но он же… умер.

— А какое это имеет значение? — искренне удивился мастер. — То, что вы называете смертью, — это дверь, отделяющая одну жизнь от другой. Смерть души, гибель личности — единственное, что действительно непоправимо. Правда… — он помедлил, глядя на кубик тяжёлым взглядом, — случаются и другие страшные вещи…

Маша содрогнулась, но постаралась взять себя в руки.

— Значит, вы больше ничем не можете мне помочь? — спросила она уже твёрдым тоном, в котором лишь едва заметно прорывалась дрожь. — И ничего больше не посоветуете? Я должна забрать его и уйти, да?

— Я могу сделать для тебя немногое, — тихо сказал мастер, переходя на "ты", и в этом не было фамильярности, скорее — теплота и участие. — Что могу — сделаю, не сомневайся. — Он встал из-за стола, подошёл к витрине, достал сумку — ту самую, кофейную с нежной цветочной аппликацией, — протянул Маше.

— Бери, не бойся. Это хорошая вещь, добрая. Я видел — она тебе понравилась.

Маша нерешительно протянула руку и тут же отдёрнула.

— Она дорогая, наверное…

— Заплати, сколько можешь.

Маша полезла в сумочку, достала кошелёк, убедилась, что проездные на месте, и выгребла, не считая, все бумажные деньги. Потом осторожно погладила своё новое приобретение. Материал сумки на ощупь оказался чуть бархатистым, но это была не замша и вообще — не кожа. Маша подняла вопросительный взгляд на мастера.

Он смотрел на неё с радостной и чуть горделивой улыбкой человека, чей труд оценён по достоинству. В ответ на невысказанный Машин вопрос произнёс тихо:

— Это не кожа. На Земле такого материала нет.

Маша потрясённо распахнула глаза, хотела что-то спросить, но не знала — что. Поверила ли она тому, что услышала? Умом — скорее нет, сердцем — скорее да. В голове теснились сотни вопросов, и в образовавшемся заторе ни один не мог выбраться вперёд. Мужчина покачал головой, давая понять, что они напрасно тратят силы на борьбу.

Маша покорно вздохнула, быстро переложила всякие нужные мелочи из старой сумочки в новую, неприязненно покосилась на кубик. Класть его в новую сумку категорически не хотелось, и она осторожно, стараясь не касаться руками, подцепила его краем старой. Маше показалось, что кубик сам запрыгнул внутрь и притаился, как зверь в норе.

— А если я просто не буду его бросать? — вопрос прозвучал жалобно-тоскливо, безнадёжно.

— Не получится, — мастер покачал головой. — Они нечестно играют.

— Кто — они? — требовательно спросила Маша. — Ну подскажите же мне хоть что-нибудь! Пожалуйста…

— Кто такие эти "они", для тебя не так уж и важно. Да и не могу я сказать. Подсказать… Неужели ты думаешь, девочка, что я не хочу. Всё время, что ты здесь, голову ломаю — чем тебе помочь. Но нам запрещено вмешиваться. Скорее всего, ты всё равно забудешь мои слова, а мне придётся отвечать за вмешательство, но я попробую. Может быть, потом вспомнишь… Может быть, поймёшь…

Иногда… победитель теряет намного больше, чем проигравший. Постарайся запомнить. Это моя тебе подсказка. Больше ничего не могу для тебя сделать, прости… Я желаю тебе… Я желаю тебе проиграть! — твёрдо закончил мастер, но его последнего слова Маша уже не услышала.

У неё зашумело в ушах, перед глазами всё поплыло, и в следующий миг она обнаружила, что стоит на тротуаре. И нет никакой вывески — ни с сумками, ни с судьбами, и никакого салона — ни "Центра", ни "Центавры". Но ведь он был! Вот и автобусная остановка напротив… И сумка новая — вот она!

Кажется, мастер сказал ей что-то важное напоследок. Надо обязательно вспомнить. Он обещал дать ей подсказку, сказал ещё, что ему придётся отвечать за вмешательство. Ох… Маша ещё раз растерянно осмотрелась, от души желая мастеру, чтобы с ним и его салоном ничего плохого не случилось.

Ей понравился этот человек. Или… да кто бы он ни был! — всё равно понравился.

Маше хотелось ему верить. Он казался искренним — ни одной нотки фальши, а воспоминание о его доброй улыбке и печальном сочувствующем взгляде грело душу. И сумка такая замечательная. Не яркая, красивая, даже нарядная; не громоздкая, но вместительная и удобная.

Маша ещё раз внимательно осмотрела своё неожиданное приобретение, улыбнулась — сейчас даже мысли о кубике, от которого так и не удалось отделаться, не тяготили её, как раньше, — и шагнула с тротуара на проезжую часть, чтобы вернуться к остановке.

Дорога была свободна, ни одной машины не видно. На сгибе левой руки небрежно висела старая сумочка с кубиком. Вдруг кто-то резко дёрнул её за ремешок. Маша инстинктивно ещё сильнее согнула руку.

Откуда взялся этот парень, она не поняла. Только что рядом никого не было. А теперь он стоял совсем близко — стоило повернуть голову, и Маша упёрлась взглядом в его глаза — совершенно пустые, холодные и одновременно бешеные.

Наркоман — с ужасом поняла Маша. Такой за дозу убьёт, не задумываясь. Бледная кожа, покрытая испариной, кривящиеся в какой-то судороге губы, — всё это увиделось так отчётливо. Тёмный свитер с растянутыми рукавами — это в жару-то! — а по худому телу и костлявым рукам всё равно пробегает дрожь.

— Отдай… — прохрипел парень и снова дёрнул за ремешок — не слишком сильно, похоже, у него и сил-то не было, и он, может быть, уже сомневался, стоит ли ему связываться с этой молодой крепкой женщиной.

Но и Маша не была убеждена в том, что эта часть её имущества стоит борьбы. Вот если бы её ухватили за новую сумку — тогда другое дело! За неё Маша готова была идти в бой. А тут… Ни денег там нет, ни документов… Кубик! — сигнальным огнём вспыхнула мысль. Нельзя его никому отдавать! Заразу такую… Маша дёрнула ремешок на себя.

— Нет там денег! Отвали! — попыталась она образумить горе-грабителя.

— Отдай, — снова просипел тот, своей заторможенностью вкупе с упорством живо напомнив Маше зомби из сто лет назад виденных фильмов ужасов.

— Да говорят же тебе — нет там ничего! — заорала Маша. — Зачем тебе это барахло?! За него и гроша ломаного никто не даст!

Слегка ошалевший от такого напора грабитель неуверенно дёрнул многострадальный ремешок, ну и Маша, конечно, не осталась в долгу, последовав его примеру.

И тут оба крепления, соединявшие ремешок с сумочкой, одновременно решили, что с них довольно, и оборвались. Сумочка раскрылась и начала падать. Нападавший с неожиданным проворством выпустил свою часть ремешка и попытался её перехватить, но безрезультатно.

Маша тоже к ней потянулась, но когда грабитель отпустил ремешок, она потеряла равновесие, и теперь падала, как ей казалось, очень медленно, но совершенно неотвратимо, боком — во весь рост, прямо на проезжую часть.

Как в замедленной сьёмке, она видела приближающийся грузовик… И кубик… Он выпал из сумочки раньше, чем она успела достичь земли. Кажется, Маша задела её то ли рукой, то ли ногой, уже теряя равновесие, и кубик выскочил наружу, словно зверь из клетки, закувыркался, довольный и блестящий…

Маше казалось, что он неторопливо переворачивается, двигаясь почему-то не вниз, а против всех законов физики — в горизонтальном направлении. Сигнал грузовика начал выводить протяжный, тоже почему-то до крайности замедленный, вой — совсем близко. Прямо на уши давит — успела подумать Маша.

Так медленно всё, но ничего нельзя изменить. Все движутся по инерции, одновременно: грузовик приближается и воет, как растерянная скотина, которую куда-то гонят против её воли; Маша падает, сосредоточенно, молча, зачем-то отмечая каждую самую мелкую деталь происходящего; кубик в очередной раз переворачивается в солнечных лучах.

Маша, всё еще не успевшая упасть окончательно, перед не успевшим окончательно доехать до неё грузовиком, видит одну из граней — только одну. Она почему-то очень большая, и на ней чернеет единственная точка.

— Игра началась! — Уверенный, удовлетворённый голос заполняет собой всё пространство, с лёгкостью вытесняя не только вой испуганного грузовика, но, кажется, и сам грузовик тоже. И вообще — всё. Улицу, тротуар, грабителя, автобусную остановку и ясный августовский день.

Маша ощущает, что её куда-то несёт и переворачивает, как раньше кубик, словно она совсем ничего не весит. Или это мир вокруг неё переворачивается?

— Раунд первый! — объявляет голос.

Машу окутывает непроницаемая темнота, и она проваливается в эту темноту, успевая напоследок вспомнить слова мастера и мысленно согласиться с ними: "Они нечестно играют"…

ГЛАВА 12. Начало Игры. Раунд первый

Маша открыла глаза. Вокруг было темно, но не так непроницаемо черно, как прежде. Виднелись какие-то неопределённые размытые силуэты, нечто непонятное громоздилось вокруг. Выше было светлее.

Маша подняла голову, попыталась осмотреться, одновременно осторожно шевеля руками и ногами. Ничего не болело, только что-то неудобно впивалось в поясницу. Правая рука по-прежнему сжимала ручки новой сумки, оставалось надеяться, что они не оторвались, как ремешок старой.

В общем, в результате беглого анализа окружающей обстановки, Маша поняла, что сейчас ночь, сама она жива и, кажется, вполне здорова; но находится в совершенно непонятном месте — полулежит на куче неизвестно чего, со всех сторон окружённая такими же, невесть из чего состоящими завалами.

Маша нерешительно пощупала то, что подворачивалось под руку. Вот что-то гладкое, прохладное, со скруглёнными краями; тут же, рядом, нечто слегка шероховатое, изогнутое; а это — упругое, такое… скрипящее под рукой… Нет, ничего не понятно.

Маша медленно приняла вертикальное положение. Больше всего похоже на свалку. Но свалка же должна, мягко говоря, пахнуть, а если называть вещи своими именами, то свалка должна вонять! А здесь ничем не пахнет. Даже если это не бытовой мусор, а отходы производства, всё равно какой-то запах должен быть, пусть химический, но должен. А нет никакого…

Маша наклонилась, пошевелила, поперебирала непонятные, ни о чём ей не говорящие предметы, — ни на что они не были похожи, ничего не напоминали. Опыт и интуиция в одни голос подсказывали только одно: это обломки, осколки, детали, части неизвестных вещей или механизмов, а не целые, так сказать, самодостаточные предметы.

Ещё было ощущение не чистоты даже, а стерильности. С одной стороны, это радовало. Оказаться на настоящей, вонючей и грязной помойке никогда не было Машиной мечтой.

А с другой… во-первых, настораживало, а во-вторых, от этой стерильности веяло противоестественным холодом, словно на всём свете не осталось ничего живого, пусть неприятно пахнущего, грязного, непредсказуемого, но живого.

Глаза потихоньку привыкали к темноте, и Маша различала всё больше деталей — именно деталей, казалось, что во всей округе нет ничего целого. Аккуратно ставя ноги и радуясь, что надела удобные туфли, Маша обошла огромный курган, сложенный из неопознанного, какого-то чужого мусора.

Но надежда на то, что за ним ей удастся увидеть или обнаружить что-нибудь другое, желательно знакомое и понятное, — не оправдалась.

Везде было одно и то же: пирамиды мусора, пологие холмы и развалы мусора, мусорные осыпи, овраги, длинные и извилистые, похожие на русла высохших рек.

Идти было очень тяжело, приходилось следить за каждым шагом и проверять прочность этой противоестественной почвы, прежде чем перенести вес с одной ноги на другую. И вскоре Маша задумалась, стоит ли ей вообще куда-то идти, тратить силы, рисковать подвернуть ногу или попасть под мусорный обвал, если она совершенно не представляет, куда нужно идти, чтобы выбраться отсюда.

Наверное, будет лучше дождаться рассвета.

Маша присмотрела себе местечко, казавшееся безопасным, насколько вообще можно судить о безопасности, неизвестно как оказавшись непонятно где; уложила наиболее крупные и гладкие куски незнакомого материала — вроде бы и не металл, но и на пластмассу не очень похоже, — попробовала сесть.

Было не слишком удобно, и Маша ещё какое-то время продолжала "вить гнездо". Наконец решила, что из имеющегося материала лучше вряд ли получится, и устроилась, подогнув ноги, затихла, рассматривая небо, в котором тоже что-то казалось неправильным.

Ни Луны, ни звёзд не обнаружилось. Облачность? Вероятно. Но странная она — совершенно однородная, слегка светящаяся зеленоватым… Наверное, рядом очень крупный город. Ночные огни мегаполиса вполне способны окрашивать небо заревом, правда, цвет у этого зарева больно сомнительный…

Да уж… Это явно не Москва, — печально подумала Маша. — И куда ж это меня закинуло?..

Она прекрасно помнила и горе-грабителя; и неотвратимо надвигающееся, огромное, истошно ревущее рыло грузовика; и великолепные кульбиты вырвавшегося на волю кубика; и потусторонний голос, объявивший о начале Игры… Так что даже и не пыталась задаваться вопросами почему или как она здесь очутилась.

Гораздо важнее понять, где именно это "здесь" находится, а самое главное — что делать дальше, как выживать в этой чуждой непонятности, как избежать опасностей, которые наверняка её поджидают, — знать бы только — где и какие…

Маша попыталась вспомнить, что говорила об Игре Таисия Петровна или как там её на самом деле зовут… Как можно играть, не зная правил?! Маша вздохнула, силясь сосредоточиться.

"Всего-то и надо — продержаться несколько дней", — вот, пожалуй, единственная, хоть сколько-нибудь информативная фраза из всего, сказанного этой женщиной об условиях Игры, да и та невероятно расплывчатая. Несколько — это сколько?

Если она, Маша, продержится вот здесь несколько дней, не бросая кубик и не начиная следующий раунд, это будет означать выигрыш? Вполне допуская, что на самом деле всё может оказаться иначе, Маша решила пока исходить из этого предположения. Других версий у неё всё равно нет, и слишком мало информации, чтобы пытаться их строить. Значит, к этому надо будет вернуться позже. А пока…

Маша задумчиво смотрела вокруг. Стало немного светлее или она просто привыкла к этому странному холодно-зеленоватому мертвенному сумраку? Даже если больше ничего не произойдёт, уже отчётливо видно первую опасность: отсутствие воды, не говоря уж о еде. Без еды она, допустим, обойдётся, но вода…

Маша попыталась вспомнить, сколько человек может прожить без воды, но потерпела неудачу. "Если бы я жила в пустыне, ну, или рядом с ней, то наверняка знала бы ответ", — подумала она, машинально перебирая куски и обрывки неизвестных материалов. Некоторые из них были почти мягкими, и Маша подгребала их поближе, на тот случай, если ей еще долго придётся здесь "гнездоваться"… или гнездиться? Да какая разница!

Главное, что окружающий "пейзаж",тянувшийся, судя по всему, до самого горизонта, не внушал ни малейших надежд не только на реки, озёра, ручьи, водопровод, но и на самую завалящую лужу. Не то чтобы Маша уже сейчас готова была пить из лужи, но всё вокруг было так безнадёжно сухо, что невольно наводило на размышления…

И лучше уж думать об этом, чем о мерзких "сущностях", которые сейчас, должно быть, наблюдают за ней. Может быть даже ставки делают: как она будет себя вести, как поступит, сколько продержится. Какая отвратительная гадость.

Маша сморщилась, как от зубной боли, но как она ни старалась гнать прочь эти мысли, её разум, помимо воли, завершал логическую цепочку, сигнализируя об опасности.

Она ведёт себя слишком спокойно, чтобы это было хоть сколько-нибудь интересно. Не кричит, не мечется, даже не плачет. Молча обошла ближайшую мусорную кучу, осмотрелась, свила "гнездо", уселась в него и — сидит… Как будто так и надо! Наверняка их терпение скоро лопнет, и тогда ей подкинут что-нибудь новенькое, чтобы расшевелить.

Поблизости раздалось царапание, скребыхание, негромкое, но вполне отчётливое. Маша повернула голову на звук: справа, метрах в трёх-четырёх от неё, мусор шевелился и горбатился, словно кто-то большой ворочался под ним, выбираясь наружу.

Началось… — обречённо подумала Маша. Собственная прозорливость не радовала совершенно.

Она замерла, напружинившись, готовая в случае необходимости быстро вскочить на ноги. Знать бы ещё: может, этот "случай необходимости" уже наступил? Но пока нет уверенности, Маша предпочла затаиться, надеясь, что неподвижность поможет ей слиться с окружающим "пейзажем". Ага, сольёшься с ним, как же… Был бы это действительно пейзаж, тогда другое дело, а тут…

В месте шевеления мусор раскатился в разные стороны и из образовавшегося углубления показалось нечто… в целом — округлое, но состоящее всё из того же мусора!

Ну здравствуй, внеземной разум… — подумала Маша, испытывая одновременно желание рассмеяться и заорать от ужаса.

В результате она так и не издала ни звука и поэтому очень хорошо расслышала, как мусорное нечто (или некто?) фыркнуло, кашлянуло и сдавленно просипело:

— Совсем ополоумела, что ли? Если жить надоело, шкандыбай отсюда! Чеши в город — там тебе обрадуются!

Маша икнула.

— Чего глаза выпучила, кукла безмозглая? Откуда ты вообще тут взялась, протоплазма бестолковая?! — свистящим шёпотом разорялся вытянутый ком мусора.

Да… протоплазмой Машу еще никто не обзывал… От удивления у неё даже страх прошёл, и она поняла, что с ней разговаривает не оживший мусор, а кто-то, определённо похожий на человека, облачённый в невероятный костюм — толстый и весь обклеенный теми самыми деталями, кусками и прочим мелким и крупным крошевом, что в изобилии валялось повсюду.

— Я тебе говорил… говорил или не говорил?! — возмущённо прошипели откуда-то снизу, откуда наполовину выбрался этот… в странной одежде. — Это ловушка… — продолжал второй, пока невидимый Маше "пришелец".

Кажется, в его планы не входило демонстрировать себя. Судя по всему, он хотел убедить своего товарища снова скрыться в неведомых недрах этой грандиозной свалки.

— Ты посмотри на неё! Как она могла здесь оказаться?! А механы, по-твоему, так бы и бросили здесь почти центнер биомассы!

— Какой еще центнер?! — неожиданно даже для себя самой возмутилась Маша. — Я и шестьдесят пять кило не вешу!

— О! Проснулась! — радостно констатировал первый — тот, что наполовину торчал на поверхности. — А ну быстро лезь сюда, если твои шестьдесят пять кило тебе хоть немного дороги!

— Совсем ты ума лишился… — запричитали снизу. — Хочешь всех нас погубить из-за этой… этой… — пока он подбирал для Маши достойное определение, она встала и отступила на несколько шагов.

— Никуда я не полезу, — не вполне уверенно отозвалась Маша.

Всё-таки странная парочка не так уж сильно её пугала, а вот от слова "механы" и упоминания биомассы по спине пробежала противная дрожь.

— Слышал? — обрадовались внизу. — Не полезет она! Это ловушка — точняк! Ловушка, чтоб мне ожелезиться! — существо в странном костюме конвульсивно задёргалось — приятель явно пытался стащить его вниз, но пока он не поддавался.

— Быстро иди сюда, дурищща! Как тебя до сих пор не обнаружили, понять не могу!

— Куда тебе, идиоту! — задушенно прохрипели снизу, удваивая усилия. — Нашёл кого пожалеть! Она с ними заодно! Или она вообще… конструктор…

— Да ну… — неуверенно, со страхом в голосе, протянул верхний. — Не похоже вроде…

— А много ты их видел?! — возмутились снизу.

— Их не бывает! — нашёлся верхний.

— Ага! — снизу дёрнули особенно сильно. — А из-за тебя, кретина, и нас не будет! Голову-то свою безмозглую подними!

— Механы… — ахнуло существо в диком костюме и мгновенно скрылось под поверхностью, только мусор шурхнул — и всё затихло, будто и не было ничего.

Маша подняла голову, присмотрелась. В посветлевшем, но по-прежнему светящемся нездоровой зеленью небе кружило нечто, больше всего похожее на летающую тарелку.

ГЛАВА 13. Механы

Маша села, не обращая внимания на неудобную неровную поверхность, и обхватила себя руками, прижав к груди сумку. Ей вдруг стало холодно. Холодно и страшно.

Захотелось зарыться в этот мусор, обсыпаться им, слиться со свалкой, которая оказалась не такой уж пустой и мёртвой, а главное — не такой уж безразличной.

Теперь, когда шанс был упущен, Маша верила, что тот человек в костюме из мусора действительно хотел ей помочь. И его одеяние уже не казалось Маше ни диким, ни странным. Сейчас она и сама не отказалась бы от такого костюмчика — в нём можно идеально замаскироваться, а так…

Маша съёжилась, замерла, даже смотреть вверх не решалась, но всё равно, несмотря на тишину, на неподвижность стерильного, ничем не пахнущего воздуха, всей кожей ощущала, как кружит "тарелка", как рыщет в поисках любой неправильности, нарушающей законы неживого холодного, разбитого на чисти, раздробленного мира.

Ей, такой живой, тёплой и целой, здесь не спрятаться. Она и не глядя знала, что её обнаружили, что зловещая "тарелка" сужает над ней круги, снижается, опускается совсем рядом. Внутренний таймер исправно отсчитывал секунды, необходимые на каждое из этих действий, и когда он подсказал Маше, что именно в этот миг фантастическое транспортное средство открывает своё нутро, выпуская неведомых механов, она подняла голову.

И не отвела взгляда, не закричала, не попыталась убежать, пока два матово блестящих существа приближались к ней — неторопливо и неотвратимо. Они не были похожи на угловатых киборгов или роботов с их бесчисленными сочленениями и рваными механическими движениями.

Это было… как оживший жидкий металл — они не шли, а перетекали из одного положения в другое, и общая антропоморфность полуразмытых очертаний лишь подчёркивала их чуждость.

Лиц не было, а округлые выпуклости, находящиеся там, где у человека должна быть голова, имели зеркальную поверхность и просто-напросто отражали всё окружающее. Маша почему-то сразу решила, что это своего рода видео-камеры с круговым обзором.

Она встала, глядя на своё двойное отражение — отчётливое, хоть макияж поправляй, — усмехнулась невесело, кажется даже шагнула навстречу, слишком томительным было ожидание неизвестного.

Один из двоих приблизившихся к Маше существ ткнул ей в руку чем-то, что по аналогии с человеческим телом можно было бы назвать пальцем, но ни сознание, ни подсознание, проявляя редкостную солидарность, не желали проводить такие аналогии.

Для Маши это был щуп, прибор, устройство неизвестного назначения, что угодно, но только не палец. И сама равнодушная бесцеремонность этого движения говорила ей о многом.

Прикосновение холодной гладкой поверхности не было болезненным, и Маша уверенно расценила его как изучающее. Один механ (Маша для себя решила называть их так же, как и тайные обитатели помойки) издал серию пищащих звуков; другой отозвался похожим набором попискиваний разной высоты и продолжительности.

Несколько секунд после этого стояла тишина. Маше показалось, что механы в замешательстве, а может быть передают информацию на базу и ждут распоряжений.

Наконец один из них обхватил Машину руку, а другой снова ткнул "пальцем", но на этот раз — в лоб. Она инстинктивно дёрнулась, но, разумеется, это ничего не дало и уклониться от прикосновения к голове холодящего металла не вышло.

И снова несколько секунд затишья, а затем неживой и слишком уж мелодичный голос, никак не вязавшийся с мощным безликим телом, задал вопрос:

— Ты сбежала из инкубатора?

— Нет, — твёрдо ответила Маша, — Я ниоткуда не сбегала, — она попыталась вытащить руку из стального захвата, но её держали крепко, правда — не травмируя и не причиняя боли.

— Ты сбежала из лаборатории? — ласково-женственный голос вмещал такое количество фальшивой заботы и нежности, что Машу затошнило, словно она объелась сладкого.

— Я уже сказала, — ответила она ровно. — Я ниоткуда не сбегала. Я никогда не была ни в лаборатории, ни в инкубаторе.

— Это не может быть правдой. Новая биомасса выращивается только в инкубаторе, — так же приторно-ласково ответили ей. — Этого ты можешь и не помнить, но если тебя не оставили в инкубаторе, то должны были отправить в лабораторию или на ферму.

Тут уж Машу затошнило всерьёз. Они что — выращивают людей как свиней? Но ведь этим… механам явно не нужно мясо. Скорее уж можно представить, что они пьют ртуть и закусывают свинцом. И подопытные животные им ни к чему. Они же не могут болеть человеческими болезнями и наоборот. Тогда — зачем?!

Инкубатор, ферма, лаборатория — всё это звучало настолько жутко… Маша и представить себе не могла, что эти слова могут вмещать в себя столько ужаса, если рядом с ними поставить безличное — "биомасса", обращённое к тебе самой или тебе подобным.

Но страшнее всего было от слова "лаборатория",и Маша нисколько не удивилась, услышав заботливое:

— Тебе не о чем беспокоиться. Мы доставим тебя в лабораторию. Там ты будешь в безопасности. Только сначала скажи: ты видела здесь кого-нибудь?

— Нет, — быстро ответила Маша.

Наверное, слишком быстро, но скорее всего дело было даже не в этом. Она и сама почувствовала, как её и без того учащённый пульс сорвался в лихорадочный галоп.

— Ты лжёшь, — всё так же ласково констатировал механ, обхвативший её запястье толстым, плотно прилегающим браслетом, выраставшим прямо из того, что у человека именовалось бы рукой.

— Ты видела здесь био-объекты? — произнёс механ полувопросительно.

Похоже, он рассчитывал не столько на её вербальный ответ, сколько на непроизвольную реакцию тела. Маша постаралась взять себя в руки и собраться с мыслями. Упорное отрицание ничего не даст, надо попробовать уйти от прямых ответов.

— Я не помню, — сказала Маша спокойно. — Я ничего не помню. Не знаю, как я здесь оказалась, — она обрадовалась, нащупав эту возможность — говорить правду, но не ту, что поможет механам поймать…

Нет! Даже думать об этом нельзя. Вдруг они и мысли читают… кто их знает…

— Я не помню — ни инкубатора, ни лаборатории, ни фермы. Я не знаю, где нахожусь, — и ведь всё правда! — злорадно подумала Маша. Что бы ещё такого правдивого сказать…

— Я была там, где много био-объектов. Очень много! Они живут в своих домах и ходят куда хотят. Они сами заботятся о себе.

— Это не может быть правдой, — прозвенел мелодично-металлический голос, но уверенности в нём явно не доставало.

И он не обвинил её во лжи! Ей удалось таки привести механов в замешательство! Но, к сожалению, длилось оно недолго.

— Ты расскажешь об этом в лаборатории, — ласково пообещали ей, словно именно это являлось заветным Машиным желанием.

Механ, к которому она была пристёгнута, направился к "тарелке",и Маше поневоле пришлось последовать за ним. Второй же удлинил одну из своих "рук", образовав на конце нечто вроде металлоискателя, и начал быстро перемещаться, описывая расширяющиеся круги вокруг того места, где они обнаружили Машу.

Один или два раза он замирал на пару секунд, и сердце ковыляющей по мусору Маши замирало вместе с ним, но затем движение возобновлялось. Механы обменялись сериями пищащих звуков, в которых Маше почудилось разочарование, и вместе с ней загрузились в "тарелку".

Окружающие чудеса техники не слишком занимали пленницу — нечто подобное она видела в фантастических фильмах — металл, пластик, сенсорные панели, индикаторы и прочие приборы неизвестного назначения.

Маша надеялась увидеть что-нибудь в окно (или это должно называться иллюминатором?) но на стенах "тарелки" высвечивались лишь непонятные символы, графики и еще невесть что, не поддающееся определению.

Может, пора уже признать своё поражение и сделать следующий ход? Продержаться несколько дней она точно не сможет. За несколько дней её в этой их лаборатории на атомы разберут. Однако Маша решила не торопиться и постараться узнать как можно больше. Возможно, эти знания пригодятся ей в дальнейшем, а если и нет… Она хотела понять, что здесь происходит и где это "здесь" находится: на другой планете? в другом времени? в параллельном мире? или, может быть, в её одурманенном разуме?..

Путешествие длилось всего несколько минут, затем стена "тарелки" плавно уплыла в сторону, механы вышли. Один из них, по-прежнему удерживающий Машину руку в стальном захвате, вытянул её вслед за собой. Она старалась двигаться как можно медленнее, чтобы успеть осмотреться.

Над головой простиралось всё то же неестественное небо. Ещё немного посветлевшее, оно было словно лишено глубины и выглядело низким, давящим. Может это вообще какой-нибудь купол, — подумала Маша и вверх больше не смотрела.

Здесь и без того было на что посмотреть — надо пользоваться моментом! По-видимому, они оказались на крыше какого-то здания. Ещё три "тарелки" стояли в ряд, а чуть поодаль располагалось сооружение, похожее на большой стакан, и именно к нему направлялись механы, увлекая за собой Машу.

Далеко, на горизонте, виднелось нечто, напоминавшее неровные острые зубы гигантского частокола, они словно впивались в низкое небо, чуть ли не протыкали его. И если раньше слово "небоскрёб" казалось Маше излишне… самонадеянным, то глядя на эти жадные зубья, вонзающиеся в больное брюхо неба, она подумала, что назвала бы их небогрызами.

Возможно, это город? Маша вытянула шею, пытаясь увидеть хоть что-то за пределами плоской крыши. Стакан, позже подтвердивший её предположения и оказавшийся лифтом, находился достаточно близко к краю, и прежде чем Машу затянули внутрь, она успела увидеть вытянутые приземистые строения, вернее — их крыши — унылые прямоугольники, расставленные как по линейке, ровные полосы дорожек, высокие глухие ограды.

Всё было таким ровным и правильным, идеально распланированным, безжизненным… Положение не спасала даже зелень. Деревья стояли вдоль дорожек прямыми линиями, как солдаты в строю, подобранные по росту, одинаково подстриженные. Казалось, что они боятся шелохнуться, чтобы не получить взыскание.

Газоны — правильные круги и квадраты, и Маша могла бы поручиться, что все травинки на них абсолютно одинаковые с точностью до миллиметра… как минимум.

Что-то еще насторожило её, и когда за ней и механами с едва слышным шорохом сомкнулись двери лифта, Маша поняла — что. Не было видно ни одного человека или животного, или… хоть кого-нибудь! Вообще никого, словно вымерли все. И было тихо. Настолько глухо и мертвенно тихо, что хотелось кричать…

ГЛАВА 14. Ласковый профессор

Маша очень старалась увидеть и запомнить как можно больше, но мозг, подобно перегретому механизму, отказывался работать.

Стерильные коридоры, экраны, сенсорные панели, пищащие звуки, издаваемые механами, — всё слилось в сплошную полосу, как будто она кружилась на карусели.

Появлялись другие механы, неотличимые от прежних, обменивались сигналами, направляли на неё какие-то приборы. Маша даже страха не ощущала — лишь усталость и головокружение. И только когда перед ней оказался человек — настоящий человек из плоти и крови (во всяком случае именно так он выглядел) — карусель остановилась и Машины оцепеневшие чувства проснулись. Она даже обрадовалась — в первый момент, но радость была недолгой.

Мужчина, на вид лет пятидесяти, светлокожий, как человек никогда не бывающий на солнце, но тем не менее с лёгким румянцем на чуть дряблых щеках, голубоглазый, в густых каштановых волосах пробивается седина, — он почему-то сразу же вызвал у Маши неприязнь и, пожалуй, страх.

И если насчёт страха еще можно было сомневаться, то неприязнь определённо оказалась куда сильнее той, что Маша испытывала по отношению к механам.

Наверное, дело было в сочетании холодного цепкого взгляда и приторной улыбки, кривившей слишком яркие, как показалось Маше, губы.

— Рад вас видеть, моя милая! Какое счастье, что вы не пострадали на той ужасной помойке! — объявил незнакомец, простирая к Маше пухлые руки.

Она не шевельнулась и не ответила, но её безучастное поведение и настороженно-враждебный взгляд были восприняты так, словно ничего другого от неё и не ждали и, более того, весьма довольны всем, что она делает или, напротив, не делает.

— Как вас зовут, дорогая моя? Меня вы можете называть профессором, — на этих словах профессор схватил безвольно висящую Машину руку и сжал в своих мягких, но неожиданно сухих и горячих ладонях.

Маша невежливо вырвала руку, буркнув под нос:

— Тогда я — девушка.

— Очаровательно! — развеселился профессор нижней частью лица, в то время как в верхней посреди арктического холода всё ярче разгорался огонёк недоброго интереса.

— Девушка! — наигранно хохотнул он. — А всё-таки, как вас зовут, девушка? — он едва не потрепал Машу по щеке, но она резко дёрнула головой, и мягкая рука плавно удалилась от её лица, а огонёк в глазах профессора стал ещё немного ярче, злее и заинтересованнее.

Этот интерес пугал Машу больше всего. Она подумала, что надо вести себя… скромнее, но поделать с собой ничего не могла, слишком уж отвратителен ей был этот тип.

— Ну что ж, моя милая, — жирным голубем заворковал профессор, мелко перебирая ногами, что только усиливало сходство. — Может быть вас обижает, что я не называю своего имени? Так я о вас же забочусь — оно у меня слишком сложное, заковыристое, я бы сказал! Но если желаете — меня зовут… — с ярких улыбающихся губ профессора сорвались какие-то звуки, которые не только были совершенно непонятны, но еще и доносились до Маши откуда-то издалека, как через вату.

Она нахмурилась, вслушиваясь изо всех сил, и действительно услышала произнесённые всё тем же медовым голосом совершенно отчётливые слова:

— Владилен Эдуардович.

Причём, когда звучало "Эдуардович", профессорские губы уже не шевелились…

У Маши и раньше мелькала мысль, что в этом странном непонятном и чуждом мире не должны бы говорить на русском языке, но для того чтобы как следует оформиться этой мысли не достало времени и возможности спокойно её обдумать.

А с другой стороны, русскоязычность местных жителей, включая механов, подспудно подталкивала Машу к предположению, что всё происходящее — сон, бред, морок, наведённый на неё зловещими организаторами Игры.

Но сейчас она вдруг ясно осознала, что вовсе не по-русски они говорят. Просто она воспринимает их речь в переводе. Но как?..

"Игровой модуль остаётся с игроком до окончания Игры и обеспечивает синхронный перевод с любого языка в непрерывном режиме. Приносим извинения за задержку перевода имени собственного. Возникла сложность с подбором аналогии. Виновный будет наказан."

Маше показалось, что время остановилось, и эти слова, произнесённые уверенно и неторопливо, вторгшиеся в её сознание, как раньше объявление о начале Игры, — заняли всего секунду — никак не больше.

Нет! — обжигающее чувство протеста волной затопило Машу, — не надо никого наказывать!

И тут же чужая боль вспыхнула факелом — где-то совсем рядом, где именно — не понять, и самой боли как таковой Маша не ощущала, но она точно знала, что нечто — нет, всё-таки некто, — корчится в безмолвных спазмах раздирающей боли. Её желания никого не интересовали…

У Маши перехватило дыхание, к горлу подступила тошнота. Да, ещё совсем недавно она испытывала отвращение и чуть ли не ненависть к этому самому "игровому модулю", но таких мук она ему не желала, нет… Это жестоко, несправедливо!

Кажется, Маша покачнулась да и побледнела должно быть, во всяком случае, её состояние встревожило Владилена Эдуардовича настолько, что он перестал изображать радушного хозяина, встречающего дорогого гостя, а решительно усадил Машу на ближайший стул, быстро налил что-то в высокий стакан и всунул ей в руку.

Жидкость выглядела как вода и ничем не пахла, но доверия всё равно не внушала, тем более что Маша успела заметить: стакан этот был наполнен из большой бутылки с бледно-голубой этикеткой, на которой что-то было написано чёткими, строгими буквами. Что именно — не разобрать, может, конечно, "вода питьевая", но Владилен Эдуардович кинул цепкий взгляд на этикетку, прежде чем наливать. Так смотрят, опасаясь перепутать лекарства. Может, конечно, по привычке… А если нет?

Под всё тем же цепким взглядом, но теперь уже устремлённым на неё, Маша обхватила губами край стакана, едва коснувшись жидкости, сделала вид, что сглотнула, лихорадочно пытаясь сообразить, как быть дальше.

— Пейте, пейте, голубушка, не бойтесь — не отравлено, — масляно проворковал Владилен Эдуардович, вспомнивший о своих "голубиных" повадках.

Вот только острый, холодный взгляд никуда не делся, а продолжал вонзаться в Машу, отчего она уже заранее чувствовала себя подопытным кроликом… Девушка поёрзала на стуле. Ей и на самом деле хотелось в туалет, так может это даст ей небольшую отсрочку.

— А можно мне… — проблеяла Маша нарочито робко. — Я хочу… в туалет…

— Конечно же, дорогая моя, вам всё можно, — Владилен Эдуардович небрежно махнул рукой в сторону незаметной белой двери. — Но сначала всё же выпейте водички, это пойдёт вам на пользу, — нетерпение придало его ласковой улыбке хищный оттенок, сделав её похожей на оскал.

Маша крепче стиснула стакан и понесла его ко рту, понимая, что на этот раз фокус с имитацией питья у неё не пройдёт. А если выплеснуть содержимое и сделать вид, что разлила случайно, Владилен Эдуардович ей точно не поверит, и что он тогда предпримет знать не хотелось. Совсем.

И тут… — прямо как в кино, в котором в нужный момент всегда "вдруг" что-нибудь происходит, — раздался резкий писк и безэмоциональный голос произнёс:

— Профессор, ваше присутствие необходимо в боксе номер четыре. Зафиксировано резкое изменение жизненных показателей объекта. Повторяю: срочный вызов. Бокс номер четыре…

Владилен Эдуардович досадливо поморщился, прикоснулся к серо-серебристому кружку на груди своего свободного одеяния, напоминающего костюм врача-хирурга, и голос оборвался.

Маша смотрела на него откровенно заинтересованно — старательно делала вид, что только этот интерес и помешал ей опустошить стакан. Ну и ещё… она снова поёрзала и взгляд её стал жалобным и преданным одновременно. Мол, я всё для тебя сделаю, выпью хоть всю бутылку, только в туалет отпусти!

— Я скоро вернусь, дорогая моя, — пообещал Владилен Эдуардович, нажимая что-то на стене, отчего белая дверь с едва слышным шорохом уехала в стену, открывая вид на стерильно блестящий санузел.

Напоследок профессор окинул Машу ласково-хищным взглядом, каким волк мог бы смотреть на ягнёнка, и быстро выскочил в коридор, не забыв закрыть за собой дверь.

ГЛАВА 15. Неожиданная встреча

Оставшись одна, Маша быстро осмотрелась. Интересно, здесь есть камеры наблюдения? Может и нет, ведь это, кажется, кабинет этого мерзкого профессора, а не бокс для подопытных… животных. Но тогда странно, что он так легко её здесь оставил.

По пути в ванную Маша поинтересовалась этикеткой на той бутыли, из которой Владилен Эдуардович налил ей "водички". Крупный шрифт названия складывался в одно незнакомое и непонятное слово; ниже, очень мелко, было напечатано много чего интересного: состав, рекомендуемые дозы и тому подобное. Но времени на столь занимательное чтение не было, и Маша устремилась дальше — к стерильной чистоте непривычных, но всё же интуитивно узнаваемых приспособлений.

Одно ясно — это точно не вода! — думала Маша, выливая в раковину содержимое стакана и вновь наполняя его водой из-под крана. Оставалось только надеяться, что хотя бы в водопровод здесь ничего не добавляют. Хотя… эти — могут, — думала Маша, опустошая уже второй стакан. Запросто могут. Но тут уж ничего не поделаешь — пить-то надо.

Единственный выход — закончить раунд, признать своё поражение и, судя по всему, скоро придётся это сделать. Но пока ей ничего не угрожает, надо использовать любую возможность, чтобы хоть что-то узнать, понять, выяснить.

Дверь, через которую вышел профессор, как и следовало ожидать, оказалась заперта, и ни уговоры, ни попытки насилия не произвели на неё впечатления.

Маша вернулась в ванную комнату — там, на противоположной от входа стене, за перламутрово-розовой ёмкостью, похожей на мини-бассейн, на стене угадывались очертания дверного проёма. Едва заметный контур, на который Маша поначалу не обратила внимания, и впрямь оказался дверным проёмом, да к тому же — вот ведь удача! — здесь не было никаких запоров.

Часть стены просто растворилась от одного прикосновения, хотя скорее всего, никакой стены не было вовсе, а была лишь иллюзия, создающая её видимость.

Спальня, еще какая-то комната и ещё… Роскошно-вычурная обстановка, говорившая о немалых амбициях и полном отсутствии вкуса, разительно отличалась от всего, что Маше уже довелось увидеть в этом негостеприимном странном мире.

Она вихрем промчалась через личные апартаменты Владилена Эдуардовича и оказалась в коридоре, опасливо удивляясь лёгкости, с которой удалось это проделать.

Маша попыталась вернуться обратно — дверь не поддалась. Ага… понятненько… Изнутри открывается свободно, а снаружи — не пускает.

Ну что ж… может это и не ловушка, и ей удалось выбраться из кабинета в результате удачного стечения обстоятельств и некоторой небрежности профессора…

Маша осмотрелась. Если от "королевских покоев" Владилена Эдуардовича веяло удушливой приторно-карамельной сладостью, то от этого теряющегося вдали коридора — ледяным бездушным холодом. Они были словно из разных миров, но в то же время удивительным образом отлично сочетались друг с другом.

Маша непроизвольно прижала сумку к груди и медленно двинулась вдоль матово поблёскивающей стены, мимо закрытых дверей, каждая из которых таила неведомую опасность. Здесь она чувствовала себя ещё более одинокой, чем на той пустынной свалке, когда думала, что, может статься, в этом мире нет ни единого живого существа, кроме неё.

Надо взять себя в руки. Продержаться здесь несколько дней она явно не сумеет, значит, можно расслабиться и… открыть первую попавшуюся дверь, — вдруг получится? А не получится, — так вон их сколько. Надо идти…

Маша ускорила шаг, проходя мимо тронула одну дверь, другую — не поддаются… Впереди коридор делал крутой поворот, и Маша устремилась к нему, решив пока не трогать двери, а заглянуть за угол, — и не прогадала.

Перед ней открылось средних размеров помещение, похожее на холл в какой-нибудь недешёвой клинике, где пациенты ждут приёма или записи, или… чего они там обычно ждут.

Особого опыта в таких делах у Маши не было — только нечастые посещения районной поликлиники в детстве и ранней юности, оставившие по себе весьма тягостные воспоминания, так что в дальнейшем Маша предпочитала самолечение всем прочим видам медицинского обслуживания. К счастью, в её фирмочке можно было обойтись и без больничного.

В первый момент Маше показалось, что холл пуст. Она обежала взглядом удобные диванчики и многочисленные кресла, перемежавшиеся низкими столиками и неизвестными раскидистыми растениями в кадках. Всё было тихо, неподвижно.

Но вдруг из дальнего угла раздался жалобный всхлип, там, за широкими перистыми ветками что-то шевельнулось, зашуршало чуть слышно, закопошилось, снова всхлипнуло…

Маша не задумываясь ринулась к источнику звуков, в них так явственно слышалась беспомощность, что ни малейшего страха не было. Но когда Маша увидела девушку, съёжившуюся в кресле, то всё-таки испугалась… Не за себя — за неё…

Это было совсем еще юное создание, заплаканное, бледное, худенькое, но с огромным животом, чьи размеры настолько резко контрастировали с тоненькими ручками и ножками, что действительно становилось страшно.

Беременные всегда вызывали у Маши умиление. Если они плохо себя чувствовали или выглядели неухоженными и несчастными, — сострадание. Если курили, пили или вели себя недостойно, — сожаление, главным образом, о судьбе будущего ребёнка. Но никогда прежде, ни разу, Маша даже приблизительно не испытывала того, что испытала сейчас.

Этот неестественно огромный живот вдруг показался ей мерзким паразитом, вытягивающим жизненные соки из несчастного хрупкого создания. Как же она рожать-то будет? — с ужасом подумала Маша, осторожно, чтобы не испугать, приближаясь к незнакомке.

Хотя… наверное, кесарить будут. И всё равно… — подспудно Маша ощущала, что это — беременность с фатальным исходом, и никакое кесарево не спасёт, — но не хотела в это верить.

Взгляд у девушки был испуганным, но этот испуг относился не к Маше, а скорее к жизни вообще, к каждой следующей минуте и тому, что она несёт или может принести. Лично к Маше, пожалуй, относилась лишь некоторая доля удивления, даже немного потеснившая страх, плескавшийся в васильковых глазах.

На худеньком, бледном личике с мелкими невыразительными чертами они казались огромными и были единственной запоминающейся деталью, помимо устрашающего живота, разумеется.

Маша осторожно села в стоящее рядом кресло — опустилась на самый краешек; стараясь не делать резких движений, протянула руку, кончиками пальцев коснулась острой коленки, обтянутой светло-серым комбинезоном.

— Как тебя зовут? — спросила тихо.

Девушка не отвечала, молча смотрела на Машу с тревогой и всевозрастающим удивлением. Но тревога, судя по всему, была её обычным состоянием, и даже в том, как вздрогнула от лёгкого прикосновения худая коленка, ощущался не страх, а какое-то, пока не вполне понятное Маше изумление.

— Меня зовут Маша. А тебя? — эта новая попытка еще больше повысила градус удивления, но девушка наконец ответила:

— Я — носитель альфа уровня. Разве ты не видишь?

— Ну, если ты об этом, — Маша кивнула на живот, — то вижу, конечно. Только я всегда думала, что это называется "беременность" и не имеет никакого отношения к имени.

— Беременность, — протянула девушка, словно пробуя незнакомое слово на вкус. — Нет… — она судорожно вздохнула и спрятала лицо в большой полотняной салфетке, заменявшей ей носовой платок. — Я слышала такое слово, — продолжила она, выныривая из недр салфетки с покрасневшими глазами и ещё более несчастным видом, чем прежде.

— Так иногда говорят носители гамма уровня, но только по секрету — это же запрещено, — она горько усмехнулась, так горько, что разом показалась древней старухой.

Молодые не могут так усмехаться! Не должны. Не должны мочь…

— Говорят, это одно из старых слов, — из тех, что запретили серые…

— Серые?.. — насторожилась Маша. — А кто это?

Девушка посмотрела на неё недоверчиво и промолчала. Маша решила, что пора делать "ход конём". Вдруг повезёт?!

— Я не притворяюсь, — сказала она твёрдо. — Я правда ничего не знаю. Не понимаю, что у вас тут происходит. Я даже не знаю, как я сама здесь оказалась. Так получилось, понимаешь?

Девушка вряд ли понимала, но она смотрела на Машу с таким жадным интересом, что волей-неволей надо было продолжать.

— Ввязалась я во что-то… нехорошее, в игру какую-то, и меня сюда… закинуло.

— Значит, ты из другого мира? — почти разочарованно протянула девушка. — Может, из добровольно присоединившегося? Или даже из союзного? Потому и выглядишь так… странно, — она косо усмехнулась, глядя на Машу с возрастающей неприязнью и даже отодвинулась немного.

— Потому и прикасаться ко мне не брезгуешь, как наши. Может ещё расскажешь, какая мне выпала честь… великая! Прям — не унести! — такая великая… — она снова всхлипнула и зло, но бессильно ударила тонкой слабой ручкой по огромному животу.

Маша отчаянно затрясла головой:

— Да нет же! Я вообще не понимаю, о чём ты говоришь! Вот ни слова не понимаю! Я не из какого не из "присоединившегося" и не из "союзного". Я из самого простого! И про этих серых и про носителей какого-то там уровня — впервые в жизни слышу! Ну зачем мне тебе врать?!

— А и правда — зачем… Мне ведь всё равно — хана… — тихо, обречённо прошелестело несчастное создание.

Казалось, вспышка злости отняла у неё последние силы, и сейчас она просто растает в воздухе, а в кресле останется только этот чудовищный, какой-то зловеще бугристый живот.

— Почему — хана? — шёпотом спросила Маша. — Может… обойдётся ещё…

— Не обойдётся. У носителей бета уровня иногда обходится — так говорят… Хотя вообще-то об этом лучше вовсе не говорить, а то в лабораторию заберут, для опытов своих, гады проклятые… Или вот — носителем сделают, если подойдёшь, конечно… — девушка снова судорожно вцепилась в салфетку.

Было видно, как она изо всех сил сдерживает подступающие рыдания.

— Если ты и правда ничего не знаешь и если не боишься, я тебе расскажу, — прошептала она с мрачной решимостью.

— Я правда — не знаю, и оттого ещё больше боюсь, — честно призналась Маша. — Рассказывай!

ГЛАВА 16. Страшная правда

Девушка уставилась куда-то в сторону, сосредоточенно закусив губу, — думала с чего начать, но потом сердито тряхнула головой, так и не сумев достичь желаемого результата, и заговорила торопливо и сбивчиво:

— Эти гады серые у нас всем заправляют — через механов своих… ну и еще всякие есть… вот профессор, например… Заливает всем, что он местный, здесь, у нас родился. Смотрите, мол, чего можно достичь, если как следует стараться и подчиняться всем правилам! Ага, как же… Теперь-то я вижу, что он тоже гибрид. Когда становишься альфа-носителем, можно мно-о-го интересного узнать! Только ни к чему всё это… и слушать всё равно никто не хочет, — она так горько вздохнула, что Маша не могла не спросить:

— Почему? — хотя и помимо этого у неё было множество вопросов, более важных для того, чтобы понять, что здесь вообще происходит.

Но подарить хоть капельку тепла и внимания этому несчастному существу, "носителю", у которого нет даже имени, — показалось важнее.

— Как же… — девушка горестно всхлипнула, — разговаривать с альфа-носителем — примета плохая! Прикоснуться — вообще — хуже не бывает! — могут тоже в альфа-носители отобрать. Да что там, я их понимаю… — девушка махнула рукой, — и сама вот так же боялась… Только не помогло. Ерунда все эти приметы. Но надо же верить во что-то, хоть на что-то надеяться… Вот и придумали…

— Это я понимаю, — вставила Маша, воспользовавшись паузой, — я не понимаю, что значит альфа-носитель.

— Серые размножаться сами не могут, — глухо уронила безымянная девушка, опустив глаза. — Впаривают нам, что это у них приключилось от большого ума и высокой духовности. И теперь этот свет негасимый они несут всем отсталым народам, вроде нас… А мы должны считать за великое счастье, что можем хоть чем-то быть полезными для наших… просветителей. Ну вот… — она мельком взглянула на Машу, словно проверяя, готова ли та убежать прочь с криками ужаса или ещё послушает.

Маша явно никуда бежать не собиралась, а слушала не без ужаса, конечно, но с жадным вниманием, и носитель продолжила:

— Дельта-носители — это те, что в инкубаторе живут. Им даже завидуют, потому что к ним мужчин привозят. Они производят обычных детей — без примесей. Я тоже там родилась, — девушка быстро взглянула на Машу, снова проверяя её реакцию, потом опустила глаза и продолжила:

— Вообще-то так нельзя говорить. Надо говорить: была произведена дельта-носителем. Но я в инкубаторе много запрещённых слов слышала — и беременность, и даже… мама… — прошептала она едва слышно, склонившись к Маше.

— Ты никому не говори! Я не за себя боюсь — мне терять нечего. А ты поберегись. За такое живо загремишь на промывание мозгов и в скотину превратишься. О промывании мозгов тоже говорить нельзя, — девушка сморщила носик и махнула рукой.

— Лучше вообще помалкивать! Хотя они сами иной раз как пристанут с вопросами. И на каждом слове подловить норовят… Так вот — про носителей: гамма-носители оплодотворяются в лаборатории… И кто их знает, что там и как. Но производят они обычно гибридов с невысоким процентом гибридизации, вроде нашего профессора.

— Бета-носители производят гибридов от серых, то есть — это уже наполовину серые получаются. Говорят, эти гибриды и оплодотворяют гамма-носителей, — девушка замолчала.

Она сидела, низко опустив голову, казалось, что её оставили последние силы.

— Говорят, бета-носители иногда выживают, — прошептала она и затихла.

Маша, в общем-то, уже и сама догадалась, что означает альфа-носитель, и задавать новые вопросы просто не могла.

Так хотелось хоть чем-то утешить это несчастное юное создание, выросшее в инкубаторе, где произнести слово "мама" — страшное преступление; и само обречённое стать живым инкубатором для размножения мерзких чужаков; обречённое отдать жизнь, ради прирастания племени поработителей…

Девушка вдруг резко подняла голову, всматриваясь в Машу жадно, требовательно:

— А у вас не так? — спросила она с непонятной, отчаянной надеждой. — У вас нет серых? И вы… как вы без них живёте?

— У нас — не так, и серых нет… вроде бы… но живём мы… не сказать чтоб уж очень хорошо, — виновато призналась Маша.

— Вроде бы? — уточнила носительница. — То есть, ты не уверена, что их нет?

Маша нахмурилась, вспоминая.

— Что-то я такое слышала… Кажется, так называют пришельцев… У них тщедушное тело, большая голова, огромные чёрные глаза без радужки и… кажется, о них ходят слухи, что они похищают людей, проводят какие-то эксперименты, а потом стирают им память. Но я всегда думала, что это ерунда, дурацкие страшилки, которые придумывают ненормальные, желая привлечь к себе внимание.

— Зря… — убито прошептала поникшая фигурка напротив.

— Что зря? — не поняла Маша.

— Зря ты так думала. Всё правда. С этого всё начинается. Вернее… начинается с другого… — носитель отвела глаза в сторону, едва шевеля побелевшими губами.

— С чего? — поторопила её Маша, приблизившись вплотную, стараясь поймать ускользающий больной взгляд. — С чего всё начинается?

— Не могу… — прошелестела девушка и медленно, словно нехотя, повернулась к Маше. — А ты могла бы… обнять меня?

Маша замерла на секунду, потом решительно села рядом с несчастным существом, просто физически ощущая, как изголодалось оно по теплу, ласке, участию, обняла осторожно, погладила по голове, по худеньким, хрупким плечам и, наконец, неожиданно для себя самой, по огромному животу.

Живот под её рукой ощутимо вздрогнул, и Маша вздрогнула тоже, но руку не убрала. Секунду-другую ничего не происходило, а потом там, внутри, началось движение — резкое, хаотичное и, судя по всему, болезненное для несчастного носителя, потому что девушка оттолкнула Машину руку и, закусив губы, сжалась, покачиваясь взад-вперёд, как от сильной боли.

Маша испуганно притихла, не зная, чем помочь.

— Не любят они этого, — через минуту прошипела девушка сквозь стиснутые зубы.

— Чего не любят? — не поняла Маша. — Чтобы живот трогали?

— Нее-е… — носитель усмехнулась уголком губ, потихоньку распрямилась. — Нежностей всяких не любят. Не нравится им, — она посмотрела в сторону, пошевелила губами, что-то обдумывая, вновь взглянула на Машу. — Вот с этого всё и начинается, — прошептала тихо. — Не знаю я, как тебе объяснить… Когда становишься носителем… чувствовать их начинаешь… сны всякие видеть… Холодные они, понимаешь? Совсем холодные, ледяные. И тепла не выносят. Им нравится, когда люди мучаются, когда мучают друг друга. Тогда они могут власть над ними взять.

— Люди всегда друг друга мучили, — недоверчиво пожала плечами Маша. — Про Золотой Век, когда все всех любили, только в сказках рассказывают, а если историю почитать — хоть новейшую, хоть древнейшую — волосы дыбом встанут!

Носитель раздражённо помотала головой.

— Но ведь и другое было. Было же? — спросила требовательно.

— Было, конечно… — протянула Маша.

— Ну вот! — девушка чуть не подпрыгнула в кресле. — Им это мешает. Пока люди… ну не знаю я, как это называется… — она мучительно подыскивала слова, теребя и без того измочаленный платок и глядя куда-то поверх Машиной головы. — Пока им не всё равно, пока не наплевать на всех, кроме себя, только себя, понимаешь?

Маша кивнула, и девушка продолжила быстро, сбивчиво:

— Пока родители есть… настоящие, которые… которые любят, пока заботятся, пока помогают… им, гадам этим, власть не взять, понимаешь? — она больше не ждала ответа и быстро, почти неразборчиво сыпала словами:

— Я теперь знаю… Они постепенно власть берут, законы всякие внедряют… нет, это потом… сначала — идеи… Да! Отношение к жизни, к другим людям, к детям… Особенно дети их интересуют. Воспитание… а чуть что не так — не по их правилам, они детей отнимают и забирают в инкубаторы… Нет. Тогда, сначала — это так не называется. У вас инкубаторы есть?

— Нет, — Маша даже головой помотала для убедительности, понимая, что инкубаторы на птицефермах никакого отношения к обсуждаемой теме не имеют.

— Будут! — отрезала носитель. — Может, как-то по-другому их называть будут… Они решают, как детей растить, как воспитывать, чему учить… А учат они их… — получать удовольствие. Кажется, так они это называют, но может, у вас по-другому… Жить для себя, свободно — так они говорят. Обещают свободу, свободе учат.

Только… от их свободы все вырастают… рабами. Но не понимают этого. Мы для них — хуже животных, но мы им нужны. Пока — нужны… А когда мы совсем уж станем такими, как они хотят, когда никто не будет способен чувствовать, жалеть других… Тогда… — она затихла, словно споткнувшись на полуслове.

— Что тогда? — поторопила Маша.

— Тогда… на фермы отправляют… Биологический материал… биомасса… Вот кем мы становимся для них. Не знаю, зачем она им нужна, но нужна зачем-то… Что там творится, никто из наших не знает, только все боятся туда попасть… Они убивают в нас людей, понимаешь? — с невыразимым отчаянием произнесла носитель, глядя на Машу влажными от слёз глазами. — Убивают… — прошептала, едва слышно. — А потом, когда убьют, мы становимся для них биомассой…

Внезапно носительница задрожала, выгнулась, словно её скрутило судорогой, а в следующий миг она уже смотрела на Машу странно и страшно изменившимся взглядом — потемневшим, холодным, налившимся недоброй силой и уверенностью, а главное — пронизывающим, как ледяной ветер… Маша отшатнулась, хотела встать, но ноги не слушались.

— Чужая… уничтожить… — прохрипела носительница. — Опасность…

И тут же — новая судорога, долгий мучительный стон, дрожь, и на Машу снова смотрит измученная девушка — напуганная и несчастная. Но смотрит с каким-то новым выражением, словно видит впервые.

— Уходи отсюда, беги, если сможешь… — лихорадочно зашептала несчастная. — Ты опасна для них! Значит, ты можешь что-то сделать, что-то изменить…

— Но я… — попыталась было возразить Маша.

— Молчи! — оборвала носительница. — Времени не осталось! Сейчас сюда прибегут! Он увидел тебя, — чтобы избежать новых вопросов, девушка ткнула пальцем в свой живот, — почувствовал что-то! Беги, я прошу тебя! Мне не помочь! Но если ты можешь сделать хоть что-то… Сделай! Помешай им! Прошу, обещай, что постараешься! И что… — она опустила глаза и вновь взглянула на Машу с мольбой, — что не забудешь меня. Будешь помнить… Будешь?.. — спросила жалобно.

— Не забуду, — твёрдо ответила Маша. — Всегда буду о тебе помнить.

— Хорошо, — отозвалась девушка, затихая и как-то обмякая в кресле, — а теперь — беги! Ты можешь. Ты сильная! Он тебя испугался…

Маша в последний раз коснулась руки носительницы, но та никак не отреагировала, глаза её закатились, а где-то, совсем рядом, взвыл тревожный сигнал, раздался топот ног.

Маша вскочила, повернулась — прямо к ней бежал давешний профессор, раскинув руки, словно встречал дорогого гостя, улыбаясь губами и зло прожигая взглядом.

— Вот вы где, голубушка! Куда же вы отправились, моя дорогая! И носителя нам растревожили… Ах, как не вовремя…

Маша услышала, как девушка за её спиной застонала, глухо, с непередаваемым отчаянием, и своим обострившимся чутьём поняла, что стонет она не от боли, а от горького разочарования, что Машу сейчас поймают и ничего, ничегошеньки она не сможет сделать…

Маша вытянула руку, одновременно представляя кубик и желая, чтобы он появился. И игровой модуль не заставил себя ждать — он тут же возник в воздухе, прямо перед Машиным лицом, а в ушах зазвучал уже знакомый безразлично-механический голос:

— Вы желаете закончить этот раунд и перейти к следующему?

— Да! — твёрдо ответила Маша, в глазах у неё потемнело, но прежде чем провалиться куда-то — в невесомость и неизвестность, — она успела услышать:

— Раунд первый прерван по желанию Игрока. Счёт: один — ноль. Игра продолжается. Раунд второй!

ГЛАВА 17. Продолжение Игры. Второй раунд

Промелькнула и растаяла в зелёном мареве перламутровая поверхность кубика с двумя ярко выделяющимися чёрными точками. В ушах еще звучал отголосок слов "раунд второй", а окружающее зелёно-непонятное буйство уже накрыло Машу с головой.

Звук, цвет, свет — всё обрушилось на неё, не давая опомниться, и только болезненное ощущение чего-то шершаво-грубого, царапавшего спину сквозь тонкую ткань блузки, стало тем якорем, который помог растерянному сознанию зацепиться за эту новую реальность и начать воспринимать её осмысленно.

Никогда раньше Маша не бывала в джунглях, но сейчас у неё не возникло даже тени сомнения — это они, причём самые что ни на есть джунглистые!

Густой влажный воздух с трудом проникал в лёгкие, в то время как оглушённое обоняние не могло определить, чем же этот самый воздух насыщен: непереносимой вонью или неземными ароматами?

Слишком уж незнакомыми были эти запахи, чтобы их можно было хоть как-то классифицировать.

Тем более непросто это сделать, когда спину царапает жёсткая кора огромного дерева (по крайней мере, Маше очень хотелось верить, что это действительно дерево); глаза не могут привыкнуть к странному слепяще-туманному зелёному свету — густому, насыщенному, как и воздух этого места; прямо перед лицом болтаются какие-то плети? лианы? а может, змеи?! в уши врываются резкие крики неизвестных созданий, обосновавшихся где-то над Машиной головой; а в довершение всего — ноги вовсе не ощущают под собой надёжную опору, а совершенно напротив — с каждой секундой всё больше увязают в чём-то подозрительно мягком.

Маша осторожно скосила глаза вниз, стараясь при этом не упустить из виду зелёные лианы, болтающиеся перед лицом. Очень хотелось верить, что это лианы… очень-очень хотелось… Но с каждым их движением, эта вера таяла, как мороженое под солнцем Сахары. Ведь они скорее извивались, чем качались…

Правда, к Машиному лицу пока не приближались. Замирали на миг и снова возобновляли движение, словно танцевали.

Внизу обнаружилась не просто грязь или вязкая почва, — там набухала и пузырилась зеленовато-бурая масса. Вокруг ступней выделялась граница из особенно крупных раздувающихся и опадающих пузырей.

Усилием воли затолкав внутрь рвущийся из груди крик, Маша мягко и осторожно потянула вверх правую ногу. Приложив некоторое усилие, ногу удалось вытащить, и Маша рванулась вперёд, стремясь перешагнуть бурлящее месиво.

Ей это почти удалось. Она выдернула и вторую ногу — впереди стелилась то ли низкая трава, то ли высокий мох. Маша пригнулась, надеясь проскочить под "лианами"… Но зелёные плети, внезапно удлинившись, устремились к ней, охватывая упруго.

Маша дёрнулась, вцепилась руками в плотные жгуты, словно со стороны услышав свой собственный визг; но они не поддавались, а захлёстывали её всё плотнее — поперёк груди, подмышками, за руки, уже и до талии добрались. И через несколько секунд Маша ощутила, что ноги её отрываются от земли, и её тянет куда-то вверх.

Жуткие "лианы" неровными рывками затаскивали свою пленницу в густое переплетение мощных бурых ветвей, некоторые из которых были обвиты такими же зелёными канатами.

Маша замолчала, как только решила для себя, что это всё-таки не змеи, а произошло это довольно быстро. Трудно сказать, почему она так подумала, и еще труднее понять, почему отвращение порой оказывается сильнее самого сильного страха. Но как бы там ни было, факт остаётся фактом: как только лианы перестали быть для Маши змеями, и она смогла избавиться от захлестнувшего её отвращения, так к ней вернулась способность осмысленно воспринимать окружающее.

Её тащили вверх — упорно и целенаправленно, хотя и с явным трудом. Маша покрутила головой и, приметив достаточно прочную на вид, но не слишком толстую ветку, исхитрилась ухватиться за неё обеими руками.

Странные лианы дёргали и тянули, но Маша вцепилась в ветку так, словно от этого зависела её жизнь, как пишут в романах. Подозрение, что это на самом деле недалеко от истины, придавало сил.

Через несколько секунд лианы выдохлись и перестали тянуть упрямую добычу вверх. Перехваченная упругими жгутами подмышками и вокруг талии, Маша думала, что будет, если они её отпустят. Вряд ли она сможет удержаться.

Было жарко и душно, взмокшие ладони скользили по гладкой ветке. Как высоко её успели поднять? Нужно ли попытаться избавиться от лиан, пока они притихли и не проявляют особой активности? или это спровоцирует их?

Рассмотрев внизу и вокруг себя всё, что удалось (а удалось немногое) Маша задрала голову вверх. Там что-то шевелилось, а еще выше что-то темнело… И это было похоже на жуткий зев, из нижнего края которого неторопливо выползали такие же лианы-змеи, направляясь… Маша была уверена, что точно знает куда, вернее — к кому они направляются.

Она тяжело перевела дух, вместо крика из горла вырвался только жалкий хрип. И тут совсем рядом с её головой в ветвях бодро зашебуршало, а уже в следующий миг перед Машиным лицом возникло существо с кошачьей головой (правда, у кошек обычно нет на голове перьев, но это мелочи!).

Существо ухватилось за близрастущую ветку цепкими лапками, покрутило головой, растопырив и снова сложив перистые сяжки* над круглыми зелёными глазами, присвистнуло, словно давая тем самым оценку увиденному, и бодро спросило:

— Висишь?

— Вишу, — глухо подтвердила Маша, стараясь одновременно покрепче ухватиться за ветку, нащупать ногами опору и рассмотреть существо.

Отрицать очевидное смысла не было, а возможность диалога туманно обнадёживала.

— Зря, — не одобрило существо. — Проглот-то уже проснулся.

— А что делать? — спросила Маша, решив, что сейчас не время уточнять, кто такой Проглот и чем ей грозит его пробуждение.

— Как что? — удивилось существо, топорща мелкие пёрышки между кошачьими ушами, покрытыми, как и щёки, и лапки, и грудь, вполне кошачьим мехом, на удивление гармонично сочетавшимся и с пёрышками на макушке, и с сяжками над глазами, и с пушистыми перистыми усиками на носу. — Ты меня спрашиваешь? — почему-то возмущённо спросило оно. — Хочешь сказать, чтобы я не лез не в своё дело, да?!

Маша отрицательно затрясла головой.

— Ну и пожалуйста, виси себе на здоровье. Не буду мешать… — тон постепенно понижался, пока пушисто-перистый незнакомец не замолчал, с недоверием присматриваясь к выражению ужаса на Машином лице.

Ей вдруг стало так страшно, что он бросит её здесь; что она снова останется совершенно одна посреди всего этого — непонятного и враждебного — так страшно, что и словами не передать.

— Ты это… — существо склонило голову набок и вытянуло сяжки по направлению к Маше — они трепетали в какой-нибудь паре сантиметров от её глаз, — ты… правда, что ли… не знаешь, как отсюда выбраться, да? — тон был недоверчивым, зелёные глаза подозрительно щурились, внимательно изучая человека.

— Правда, конечно, правда… — простонала Маша.

— А зачем же ты сюда… — начал её собеседник, но тут его хохолок вздрогнул, уши насторожились, он быстро взглянул вверх и сам себя оборвал: — Ладно. Сейчас не до этого.

И Маша была с ним полностью согласна!

(Примечания:

*Сяжки (антенны, усики) часто встречаются у насекомых, располагаются над глазами и являются органами чувств, хотя природа того, что и как они чувствуют, неодинакова у различных видов и в некоторых случаях до конца не изучена.

Функционально они могут замещать собой зрение, осязание, слух (вибрацию), реакцию на тепло и особенно обоняние (запах или вкус). У разных видов сяжки существенно различаются по типам и видам.

У описанного в романе существа сяжки — разветвлённые, перистые, то есть покрытые многочисленными чувствительными волосками.)

ГЛАВА 18. Знакомство

Из-за спины существа показались… Маша зажмурилась на миг и снова широко раскрыла глаза, — всё верно! — крылья. По форме точь в точь, как у летучей мыши, но их покрывала короткая бархатная шёрстка того же сиреневого цвета с белой рябью, что и на теле. По краям трепетали серые пёрышки, а в верхней точке ближайшего к Маше крыла она успела заметить появившийся и тут же втянувшийся внутрь загнутый коготь.

Раскрыв крылья, диковинное создание бесшумно взмахнуло ими и легко перепорхнуло на другую ветку. Ухватившись за неё лапами, оно искоса посмотрело на одну из лиан, плотно прижало усики и сяжки к голове и резко выдохнуло. Из его рта вырвался… огонь! Участок лианы затрещал, съёжился, обуглился, и она распалась надвое. Толстый жгут, охватывавший Машино плечо, соскользнул с него и упал вниз.

"Опупеть… — ошеломлённо подумала Маша. — огнедышащая кото-мышь в перьях…"

Между тем, "кото-мышь", не теряя времени расправлялась уже со второй лианой, но когда она начала примериваться к третьей, Маша нерешительно поинтересовалась:

— Ты думаешь, отсюда можно спрыгнуть? Я даже не поняла, насколько высоко меня затащили… Метра три-четыре, наверное, да? Как бы шею не свернуть в этих ветках… Да и внизу там что-то непонятное… пузырится.

— Почему непонятное? — удивился деловитый освободитель. — Внизу — нижний желудок Проглота. Где ж ему ещё быть? Только ты для него слишком толстая… — "кото-мышь" критически осматривала Машу, — и высокая… и вообще — крупная уж очень… Вот он и решил затащить тебя в верхний желудок. Уж туда-то ты должна поместиться… Так ты что же, и летать не умеешь?!

— Не умею, — печально подтвердила Маша.

— А что умеешь? — заинтересованно спросило удивительное существо.

— Ходить, — мрачно ответила девушка.

Подумала и прибавила:

— И бегать, — она попыталась обнаружить у себя еще какие-нибудь навыки, которые можно считать полезными в сложившихся обстоятельствах, но что-то ничего не обнаруживалось…

— И верещать! — неожиданно подсказала "кото-мышь".

— Верещать каждый дурак может, — проворчала Маша.

— Так — не каждый… — приглушённо донеслось откуда-то снизу, где кото-мышь обследовала пути для отступления своей новой знакомки.

— Я спал, — объявила кошачья мордочка, вновь появившись напротив человеческого лица и забавно трепеща всем сдвоенным комплектом перистых усиков — и у носа, и над глазами, — спал себе, спал спокойненько… и тут — как заверещит! Я чуть с дерева не свалился! Думал: стая визгов прилетела, и придётся теперь в другое место перебираться… потому что визги, они же всё равно покоя не дадут. Но что-то слишком быстро они затихли, вот я и решил посмотреть, что тут такое… Конечно, если бы одного визга Проглот сожрал, тогда понятно, почему он быстро затих. Но визги же по одному не летают… а всех сразу Проглот никак сожрать не мог… Они же вертлявые — визги-то. Кто-нибудь обязательно увернулся бы! У тебя имя есть? — неожиданно сменило тему удивительное создание, деловито перебирая лапками протянувшиеся в разных направлениях лианы.

— Есть. Я — Маша.

— Ямаша? — переспросило существо, остановив свой выбор на одной лиане и зачем-то подтаскивая её к лицу девушки.

— Нет. Просто — Маша.

— Ага, понятно… Тогда — кусай, вот здесь, — перед лицом пленницы Проглота оказалась толстая, даже на вид весьма плотная и крепкая лиана.

— Но я… — Маша сглотнула, глядя расширившимися глазами то на лиану, то на удерживающего её кото-мыша.

— Чего? — поторопил тот. — Меня, кстати, Куся зовут.

— Кузя? — машинально переспросила девушка.

— Не Кузя, а Куся! — существо щёлкнуло острыми белыми клычками — то ли возмутилось, что его имя коверкают, то ли продемонстрировало, почему его зовут именно так, — Маша не поняла.

— А ты не мог бы её… как те, — она мотнула головой в сторону сожжённых лиан.

Куся насупился, выставив вперёд усы.

— Я тебе что — бездонный, что ли? Как Проглот? Я и так всё пламя на тебя потратил. То есть — на них. А всё пламя можно тратить только в самом крайнем случае, — наставительный тон явно был подражанием кому-то, и Маша вдруг почти уверилась, что Куся не взрослая особь, а ребёнок.

Может быть даже он подвергает себя опасности, пытаясь ей помочь. А ведь она могла бы сдаться и завершить раунд…

— Ну что, будешь кусать или нет? Я тебе уже и спуск нашёл, — гордо сообщил Куся, подтаскивая к Маше еще одну толстую лиану. Та поддавалась с трудом.

— Вот, держись, — довольным тоном продолжал Куся. — Отличная тащилка. Да отцепись ты от этой ветки, она тебе ничем не поможет! Держи вот эту, а когда ту перекусишь, тебя отпустит и… твоего веса должно хватить… — пока Куся оценивающим взглядом прикидывал Машины габариты, она, чувствуя себя слоном, попавшим в паутину, покорно отпустила ветку и ухватилась за лиану.

— Но я не смогу это перекусить, — тихо сказала Маша, жалобно глядя на толстенный канат — чуть тоньше её запястья, — Кусиными стараниями находящийся прямо у неё под носом.

Куся недоверчиво прищурился. Без слов было ясно, что он не верит и подозревает, что Маша просто решила все усилия по собственному вызволению переложить на него.

Маша выдохнула и вцепилась зубами в лиану. На горечь она внимания не обращала, но поддалась лишь внешняя сочная оболочка, а внутренние жёсткие волокна — не поддавались. Примерно с тем же успехом можно было бы пытаться перекусить дерево. Наверное, Маша и смогла бы её перегрызть — постепенно. Но времени на это ушло бы немало… О неудобствах и неприятных ощущениях и говорить нечего.

Куся наблюдал за Машиными усилиями с недоверчивым изумлением. Кроме того, его беспокоило то, что происходило наверху. Видимо, там Проглот вовсю готовился к новой атаке на свой будущий обед. То, что у него пережгли три лианы, не слишком его обескуражило.

— Ну ка, покажи зубы! — потребовал Куся.

Маша, едва не плача от острого вкуса лианы, — слёзы выступали на глаза помимо её воли, чисто рефлекторно, — послушно открыла рот.

— Да-а… — протянул Куся. — Тяжёлый случай… Ну ка, подвинься! — он оттеснил её лицо своей пушистой мордочкой и вцепился в лиану.

Помимо зубов он активно пустил в дело когти, от лианы буквально летели клочья, пока Куся раздирал и разгрызал её, но даже для него это не было совсем уж простой задачей.

Наконец, с последней преградой на пути к свободе было покончено, и Маша начала опускаться вниз под собственным весом.

Лиана, за которую она держалась, действительно поддавалась плохо, но, как и рассчитывал пушистый освободитель, шестидесяти килограммов хватило, чтобы она начала провисать. Когда до земли осталось около метра, Маша инстинктивно подогнула ноги и спросила:

— А как же мне туда? Там же этот — нижний желудок!

— Ну и что? — флегматично ответствовал Куся, перескакивавший с ветки на ветку и таким образом сопровождавший Машу. — Я же говорю: ты в него не поместишься. Вставай на ноги, а потом — иди вперёд. Тащилки-то теперь наверху почти все, так что должно получиться, — он с некоторым сомнением покосился на девушку.

После того, как выяснилось, что у неё не только нет пламени, равно как и многих других полезных способностей и навыков, но и зубы никуда не годятся, её умения уже не внушали кото-мышу оптимизма…

ГЛАВА 19. Ловушка подозрений

Когда до поверхности осталось каких-нибудь двадцать-тридцать сантиметров, лиана, до того исправно служившая Маше лифтом, перестала подаваться вниз. Она застыла на месте, а потом, пока еще едва ощутимо, но всё же заметно, потянулась вверх — туда, где всё усиливалось подозрительное шевеление и шуршание.

— Бросай её! — сердито рявкнул Куся. — Опять вверх захотелось? Можешь отправляться, конечно, но второй раз я не стану тебя выпутывать!

Маша спрыгнула и, как ни странно, на этот раз у корней Проглота оказалось довольно-таки твёрдо — жидкое и затягивающее, которого боялась Маша, куда-то подевалось. Видимо, окончательно проснувшийся Проглот понял, что для нижнего желудка эта добыча никак не подходит.

Куся шёл вперёд, не оборачиваясь, казалось даже, что он вовсе забыл о своей новой знакомой. А ещё казалось, что он словно бы обиделся на неё за что-то… За то, что она такая беспомощная и ему пришлось всё делать самому, чтобы её вызволить? Почему-то в это верилось с трудом. Конечно, Маша его пока слишком мало знала, но всё-таки…

Впереди маячил высоко поднятый пушистый хвост — сейчас мех этого диковинного существа выглядел почти белым с тёмными подпалинками, а само оно — размером чуть больше кошки — передвигалось на четырёх лапах, время от времени приподнимаясь на задние и забавно замирая. Куся шевелил сяжками, поворачивая их то в одну, то в другую сторону, будто маленькие локаторы.

Маша тоже замирала — в одном шаге позади него, всё пытаясь решить, надо ли заговорить с ним сейчас или лучше помалкивать. Конечно же, она хотела его поблагодарить и ещё, если получится, узнать что-нибудь об этом мире. Ведь живут же здесь разумные существа, его сородичи, и если они не слишком сильно отличаются от Куси, то… может быть, всё не так уж страшно…

Она прекрасно понимала, что ничего не знает не только о соплеменниках Куси, но и о нём самом, о том, почему он помог ей. Вполне возможно, что у него какие-то свои, неизвестные ей, мотивы. Но верить в то, что мотивы эти корыстны или злы, не хотелось категорически. Интуиция подсказывала, что Куся спас её по самой уважительной на свете причине — просто потому, что она в этом нуждалась. А Маша в последнее время была склонна прислушиваться к своей интуиции.

Поэтому, когда Куся резко остановился, осмотрелся вокруг, внимательно принюхиваясь, и, повернувшись к Маше, указал ей кивком головы на уютное местечко между корней древесного гиганта, она без особых сомнений подошла и устроилась на мягком сером мху.

Это дерево было не похоже на коварного Проглота, всё здесь выглядело вполне безобидно — и мох, и шероховатый ствол, и ветви, одетые буровато-зелёными листьями — без всяких там лиан! И даже упругие зелёные растения, покачивавшиеся совсем рядом, — длинные стебли, покрытые коротким пухом, а на вершине — большой круглый лист, вроде лопуха.

Но стоило Маше сесть на мягкий мох, как эти самые пушистые стебли рванули к ней, а лопухи на их вершинах обхватили её руки и ноги. Маша дёрнулась — держали крепко! Да еще там, где лопухи попали на открытую кожу, — появилась пронзительная боль, как от ожога. Маша затихла — боль пошла на убыль. Девушка подняла глаза на Кусю.

Он стоял неподалёку, смотрел на неё с каким-то нечитаемым выражением в чуть прищуренных зелёных глазах. И снова ей показалось, что он в чём-то винит её, что считает себя правым, заманивая её в ловушку.

— И нечего на меня так смотреть! — воинственно заявил он. — Признавайся немедленно, откуда ты тут такая взялась?! И не вздумай врать! Ты с базы, да? Может, тебя черноглазы за мной послали?

— С какой ещё базы?.. Какие черноглазы?.. — простонала Маша, снова дёрнувшись в этих новых путах и зашипев от боли сквозь стиснутые зубы.

— Ты не дёргайся, — серьёзно сказал Куся. — Ты рассказывай лучше. Будешь дёргаться — только хуже будет. А если тихо сидеть, то хваталки тебе никакого вреда не причинят.

— Неужели? — язвительно спросила Маша. — Наверное эти хваталки схватили меня, чтобы мне пользу причинить?

— Они тебя схватили, чтобы грызлам тебя есть удобнее было, — честно ответил Куся. — Но сейчас грызлы спят ещё. Так что какое-то время у тебя есть. Если честно ответишь и если ты не этот… — Куся сам себя оборвал. — В общем, я тогда тебя освобожу, — закончил он как-то не вполне уверенно.

— Кто — не этот? — сразу же ухватилась за его оговорку Маша.

— Не важно! — рявкнул Куся. — Рассказывай быстро, откуда ты и что здесь делаешь!

— Ты же всё равно не поверишь, — печально сказала Маша, — так чего зря стараться… — на сердце у неё, несмотря даже на хваталки, намертво к ней приклеившиеся, было всё равно тепло — даже улыбнуться хотелось.

Всё-таки она была права: Куся спасал её просто так — по доброте душевной, но потом заподозрил в чём-то, что и не мудрено — она действительно выглядит кем-то абсолютно чужеродным в этом месте, похожем на огромный, устрашающий, но по-своему гармоничный организм.

— Вот расскажешь правду — и поверю, — сурово пообещал Куся и сел, обернув хвост вокруг лап, расправив и наставив на Машу и сяжки, и усики, — приготовился слушать.

Маша вздохнула. И начала рассказывать. Правду. Даже вот интересно было — как на эту самую что ни на есть правдивую правду отреагирует это удивительное и, несмотря на проявленное коварство, очень симпатичное Маше существо.

Сначала Куся слушал очень недоверчиво. Потом — просто недоверчиво. Потом он так увлёкся, что глаза его то и дело вспыхивали огнём, а сам он вставлял реплики — вполне уместные, кстати.

Когда Маша выдохлась и замолчала, Куся еще какое-то время посмотрел на неё изучающе, а потом подошёл и начал перегрызать пушистые стебли хваталок. Дело шло туго… Куся то и дело отплёвывался, тряс головой, прижимая уши, но потом снова бросался в атаку.

Потом он наловчился раздирать стебли когтями, но сначала их всё равно надо было прокусить. Несколько раз он попадал под удары хваталок, не доставших до Маши, но они напрасно пытались приклеиться к его меху.

Куся только встряхивался, шерсть у него вставала дыбом, и, несколько раз хлопнув его своими клейкими лопухами, хваталки отставали.

Когда у Маши освободилась одна рука, она попыталась помочь ему, но у неё ничего не получалось, а пушистые на вид стебли жалились хуже крапивы.

— Сиди уж, — прошипел Куся.

Но Маше тяжело было смотреть на его мучения, особенно после того как она узнала, как жжётся этот обманчивый пушок, хотя, конечно, оставалась надежда, что Кусю он так не обжигает, ведь и приклеиться к нему хваталки не могут, но всё-таки — было вполне очевидно, что дело это тяжёлое и ни малейшего удовольствия кото-мышу не доставляет.

Маша повертела головой, осматриваясь. Сейчас бы нож какой-нибудь… Ножа не было, но совершенно неожиданно обнаружилась сумка — Маша и не вспоминала о ней с тех пор как здесь оказалась, но тем не менее сейчас сумка висела у неё на плече. Странно…

Маша полезла внутрь единственной свободной рукой, стараясь припомнить, нет ли у неё там чего-нибудь хоть сколько-нибудь подходящего. На ум приходила только маникюрная пилочка, толку-то от неё… Но всё-таки — лучше чем ничего!

А между тем, стоило Маше, расстегнуть молнию и запустить руку внутрь, как ей в ладонь удобно легло нечто гладкое, удобное такое. Ничего похожего у неё, вроде бы, не было. Маша вытащила незнакомый предмет. Это был нож! С его помощью освободиться удалось быстро и почти легко.

Они с Кусей отошли на несколько метров от опасных хваталок, ловящих добычу для пугающих грызлов. Куся поджимал уши, то и дело отплёвываясь и посматривая на Машу с откровенной укоризной.

— Что ж ты раньше?! — возмущённо высказал он в промежутках между плевками.

Маша вполне поняла и его неясно сформулированный вопрос, и его возмущение.

— Да я не знала, что он у меня есть! Правда! Прости, Кусенька! Если бы я знала, я бы конечно! — ответ получился похожим на вопрос.

Куся его, во всяком случае, понял прекрасно. Он тяжко вздохнул, покосился на девушку и горестно промолвил:

— Что ж ты за несчастье такое?.. Куда же мне теперь с тобой…

— Наверное, никуда, — печально ответила Маша. — Тебе домой надо, тебя ждут, наверное. А я как-нибудь… А если что — брошу кубик.

— Нет у меня больше дома, — горько ответил Куся, опускаясь на задние лапы. — И к тем, кто меня ждёт, я не вернусь.

ГЛАВА 20. Говорящие и черноглазы. История Куси

— Почему не вернёшься? — растерянно спросила Маша. — Как — нет дома?

— Так, — тяжело уронил Куся, опустив голову. — Всех черноглазы забрали. Я сбежал. Отец их отвлёк, и я сбежал. А он — остался, — Куся помотал головой, словно отгоняя какое-то страшное видение, нечто, что невозможно забыть, хотя очень хочется…

— Кто такие черноглазы? — осторожно спросила Маша.

— Гады они! — рявкнул Куся.

— Это я уже поняла, — девушка вздохнула. — Но гады ведь разные бывают.

— Разные — да! — согласился кото-мышь. — Так вот эти — самые гадские! — он помолчал немного, восстанавливая сбившееся дыхание, а потом заговорил — тихо, словно через силу:

— Мы там, — он махнул куда-то в сторону лапой, — за Синей рекой живём. Жили… Там наше гнездо… было. А вон там, — он показал лапой в противоположную сторону, — там большой Город. Там фоому живут. У них много городов, но этот — ближайший. Они к нам приходили, помогали, лечили больных, учили немножко. Они добрые.

Но Старший Вождь — он многими гнёздами правит — с ними ругался. Хотел больше получить. Вот, например, ножи и много чего ещё… А они не давали. Отец мне говорил: они не жадные, они хотят, чтобы мы сами это… развивались!

И от фоому, который к нам приходил, я слышал… Как-то он так говорил… сначала всё понятно, а потом — раз! — и непонятно… Они очень умные, много знают. Так он говорил, что они не хотят лишать нас этой… как её… сам… быт… самбысти какой-то.

— Наверное, самобытности, — вставила Маша.

— Да, точно! Самобытности. Говорил, что мы сами себе изобретём всякие полезные вещи, которые нам подойдут лучше, чем те, что они нам могут дать. Мой отец с этим соглашался. А брат спорил. Старший брат… — Куся снова помотал головой, будто что-то отгоняя, помолчал несколько секунд.

— Но Старший Вождь поругался с фоому. Велел им уходить и не возвращаться, — Куся замолчал, и Маша спросила:

— И они ушли?

— Ушли, — угрюмо ответил кото-мышь. — А потом пришли черноглазы. Они обещали Старшему Вождю… всякое обещали, всё, что захочет! Оружие, которое фоому нам дать отказались. Он говорил, с ним охотиться будет легко и просто. И морги нам будут не страшны.

— Морги? — зацепилась за знакомо-незнакомое слово Маша.

— Ну да, — Куся взглянул на неё непонимающе, но потом, видно, вспомнил, что она ничего не знает об их мире. — Морги — они очень страшные… Страшнее их только черноглазы. Но черноглазов мы раньше никогда не видели, а морги тут всегда жили. Нам ни один хищник не страшен, кроме моргов. Они даже на взрослых могут напасть, а детей из-за них и вовсе нельзя лишний раз из гнезда выпустить! — в его голосе прозвучало, как видно, старое, привычное возмущение, но оно тут же угасло, осталась только новая, острая и горькая, тоска.

— А откуда взялись эти черноглазы? — спросила Маша.

— Не знаю. Старший Вождь говорил, что они пришли со звёзд… Хотят нам помочь, не то что жадные и завистливые фоому…

— И что было дальше?

— Дальше… — Куся тяжко вздохнул, все его усики и сяжки так и затрепетали, а потом — поникли. — Дальше начали пропадать наши самки и дети. В разных гнёздах. Отец говорил матери, а я слышал… случайно. Он говорил, что черноглазы ему не нравятся, что он им не верит. Они заморочили голову Вождю. Он принял их предложение и убедил совет Старших. Они выделили землю черноглазам. И на той земле черноглазы построили свою… базу. Так они называли.

А потом стали пропадать самки и дети. Отец ходил на совет, говорил, что это черноглазы виноваты, что надо пойти к фоому, рассказать им о черноглазах, попросить помощи, попросить отыскать пропавших. Они в таком деле ни за что не отказали бы! Но его не послушали.

А потом… в наше гнездо пришли черноглазы. И всех забрали. Я знаю, что… — Куся низко опустил голову, — что они не вернутся больше…

— Куся, Кусенька, — Маша дотронулась до него, осторожно погладила между ушами. Он никак не отреагировал. — Может, вернутся. Почему ты думаешь…

— Знаю!!! — вскрикнул он. — Знаю… они… их больше нет… они оставили Зелёный Мир… ушли… ушли Звёздной Дорогой… — он всхлипнул как-то совсем по-человечески, поднял на Машу огромные горестные глаза.

Сердце подсказывало ей, что он действительно — знает. Но она не могла ещё раз не попытаться:

— Но как ты можешь знать, Кусенька? Ты же не видел…

— Не видел, — сказал он тихо. — Когда мы, говорящие, уходим Звёздной Дорогой, наши родные всегда знают… Те, что раньше пропали, они просто исчезли. Отец думал, что черноглазы их одурманили и забрали к себе — не знаю зачем, и отец не знал. Но они плохие, значит, забрали для плохого.

А когда с нами должно случиться что-то очень плохое, и освободиться никак нельзя… мы можем уйти Звёздной Дорогой… Например, когда морг поймает… Он ядом травит, чтобы и освободиться не могли, и не умерли сразу — запас делает. И вообще — сразу не ест. Тогда можно уйти. Вот они и ушли.

Отец сказал мне — беги, я их отвлеку! Он отвлёк, а я побежал. Долго бежал, а потом… они ушли, я знаю, — он замолчал, по-прежнему глядя в землю прямо перед собой.

— Что же ты теперь будешь делать? — спросила Маша. — Тебе, наверное, надо своих отыскать? Другое… гнездо, да?

— Зачем их искать. Что они сделать-то могут? — жалобно спросил Куся. — Расскажу им правду про черноглазов, так они и к ним придут… Надо к фоому идти. Может, они помогут. Фоому умные и добрые.

— А далеко до них? — спросила Маша.

— Теперь не очень, вроде бы… Но я там никогда не был. Точно не знаю. Пойдёшь со мной? — он поднял на Машу свои невероятные зелёные глаза, которые сейчас казались заплаканными, даже припухли, кажется…

— Конечно! — с готовностью согласилась Маша. — Только…

— Что?

— Боюсь, я буду для тебя обузой. Ты и так уже столько времени и сил на меня потратил.

Куся хмыкнул.

— Не завёл бы тебя к хваталкам — намного меньше потратил бы, — самокритично отозвался он. — Тебе же, вроде, несколько дней продержаться надо?

— Вроде… — вздохнула Маша.

— Если до фоому доберёмся, то и запросто продержишься! Они хорошие.

— Да я с радостью, — грустно улыбнулась Маша. — За тебя волнуюсь.

— А ты не волнуйся, — отозвался Куся почти таким же задорным тоном, каким разговаривал раньше. — Ты лучше под ноги смотри и меня слушайся. Если к моргам не угодим, то дойдём, — обнадёжил он. — Ну и если… черноглазы нас не найдут…

ГЛАВА 21. Страшное слово

И снова кото-мышь шёл впереди, а Маша за ним, так же как и в прошлый раз — доверяя ему, но теперь еще и сочувствуя.

Она смотрела на его спину, покрытую бархатным плащом из сложенных крыльев; на трепещущие сяжки, веющие над его теменем, подобно флагам осаждённой, полуразрушенной, но так и не покорённой крепости. Смотрела и думала: сколько пришлось ему пережить и скольких потерять…

Он ведь еще ребёнок, но не бросился за приютом и помощью в другое гнездо, опасаясь навлечь на него беду, пошёл в неизвестный город, где никогда не был, куда и дороги не знает… Он сказал: из-за моргов даже днём детей страшно из гнезда лишний раз выпустить. А сам теперь проводит ночи в джунглях… Если бы она могла помочь ему! Но чем?.. Наоборот — не помешать бы…

Маша готова была сдать и этот раунд, если бы верила, что для Куси это будет лучше, безопаснее. Но уверенности не было ни в чём. А кроме того, она чувствовала: ему стало лучше оттого, что рядом есть живая душа, пусть даже такая вот беспомощная, ни к чему здесь не приспособленная.

Но само её присутствие и необходимость думать не только о себе и поисках дороги, но и о ней, помогает этому осиротевшему существу не погрузиться в боль потери и отчаяние.

Скоро Куся отыскал ручей, и они смогли наконец напиться. Маша с наслаждением умылась и отмыла ноги и туфли от жижи, которая осталась на них после поверхностного (к счастью!) знакомства с нижним желудком Проглота. В животе недвусмысленно забурчало. Куся покосился на неё с тревожным неодобрением.

— И чем же вы питаетесь? — спросил он.

Маша вздохнула.

— Да чем угодно, лишь бы не ядовитым, мы, в общем-то, всеядные.

— Это хорошо, — одобрил Куся и куда-то юркнул, мгновенно скрывшись в тенях между высоких стволов, так что Маша и охнуть не успела, как он пропал, словно и не бывало! Только поблизости заскреблось что-то чуть слышно.

— Иди сюда! — донеслось до неё через несколько секунд откуда-то сверху.

Девушка завертела головой. В этих джунглях и лишний шаг делать не хотелось — кто знает, какие там ещё могут быть хваталки, тащилки, желудки и тому подобные малоприятные сюрпризы.

— Ты ещё и глухая?.. — прошипели где-то рядом. — Сюда иди, говорю!

— Куда — сюда, — отозвалась Маша. — Я тебя не вижу.

— А так? — спросил Куся. — Прямо смотри!

Маша посмотрела прямо. Всего в трёх шагах, точно на уровне её лица, на ветке огромного дерева расплывалось непонятное призрачное пятно, воздух странно шевелился, словно качалась тень. Маша зажмурилась.

— Куся, не пугай меня, пожалуйста, — жалобно попросила она. — Я тебя не вижу!

Из тени донеслось фырканье и звук, с которым встряхиваются мокрые собаки или кошки. Хлопнули крылья — негромко, но отчётливо. Да, это был Куся, а никакая не тень, но ведь только что его не было!

— Извини, — буркнул он, — привычка, не собирался от тебя прятаться.

— Как ты это делаешь? — поражённо спросила Маша.

— Обыкновенно, как все, — неохотно ответил Куся. — Вот, лучше сюда посмотри. Видишь? — Куся ткнул лапой в нечто округло-вытянутое, прилепившееся к корявой ветке.

— Это жевалка. Отрывай её — и вперёд. Можно в ручье прополоскать, если хочешь.

Маша нерешительно пощупала неровную бурую поверхность "жевалки", помимо воли задумавшись о своём неведомом синхронном переводчике. Тащилки, хваталки, проглот, грызлы, морг, а теперь вот — жевалка… Интересно, это особенность языка, на котором говорит народ Куси, или же — особенности перевода?

— Ну чего ты её щупаешь? — поторопил кото-мышь, нетерпеливо поводя раскрытыми крыльями. — Самая безобидная штука. Её всем можно. Это ещё повезло, что грызуны не обгрызли. У ручья небезопасно, вот они и боятся тут кормиться, да и нам пора отсюда лапы уносить. Вон, смотри, на той ветке еще несколько штук. Собирай их и пошли.

— Почему у ручья небезопасно? — спросила Маша, покорно отрывая загадочную жевалку.

Та поддалась, стоило лишь приложить небольшое усилие. Оказалось, что этот странный плод прикреплялся к ветке сразу несколькими совсем коротенькими черенками, причём они были направлены не вниз, а вверх, из за чего казалось, что жевалки являются частью ветвей.

Куся взглянул на Машу с состраданием, как на тяжелобольную.

— Потому что у ручья охотиться удобно, — терпеливо объяснил он.

Больше ему ничего прибавлять не пришлось. Маша торопливо пообрывала остальные плоды, наспех ополоснула их в ручье, сожалея о том, что не во что набрать воды.

Открыла сумку — не тащить же жевалки в руках, если уж у неё есть сумка. И, как только раскрылось тёмное сумочное нутро, тут же оттуда, чуть поблёскивая, выглянула фляжка, ёмкостью никак не меньше полулитра. Маша на миг замерла. Вот уж этого у неё точно не было! Впрочем, чего уж там, ведь ножа не было тоже! У неё и дома-то такого не имелось.

— Волшебная ты, что ли? — прошептала Маша сумке. — Сумка-самобранка, да? Может, в тебе и еда есть? — она пошуровала рукой внутри, впрочем, без особой надежды. Что-то подсказывало ей, что еды там нет. — Не будем наглеть, — ухмыльнулась Маша. — А за фляжку — спасибо.

— Ты с кем там разговариваешь? — заинтересовался Куся, подбежавший поближе и с любопытством наблюдавший за Машиными действиями.

— Сама с собой, — откликнулась Маша, решив, что это прозвучит не так безумно, как если бы она сказала правду.

Куся, однако, насторожил весь комплект усиков и отступил на шаг, взирая на Машу задумчиво-изучающе.

Опять в чём-то подозревает… — подумала она, спешно набирая воду во фляжку и пытаясь решить, как развеять эти подозрения, а то ещё куда-нибудь заведёт… Тащилки и хваталки у нас уже были, что там на очереди? Душилки?

Но на этот раз кото-мышь не стал откладывать свои подозрения в долгий ящик:

— А ты точно… не эта… не это…

— Точно! — отрезала Маша. — Хотя и не знаю, кто такие "эта" и "это". Но я же здесь никогда раньше не была, так что никем тебе знакомым быть никак не могу!

— Надеюсь… — вздохнул Куся. — Хотя я и с ними не знаком… Но если бы ты была… этим… то, наверное, уже схватила бы меня, — рассуждал он, шагая вперёд.

Маша поспешала за ним.

— Кем — этим? — спросила она. — Кто такие — эта и это?

— Ну… — Куся оглянулся, смерив её испытующим взглядом с ног до головы, махнул пушистым хвостом раз-другой, явно пребывая в нерешительности, развернулся, присел на задние лапы и, слегка пригнув голову, прошептал:

— Перевёртыши… — он пристально смотрел на девушку — ждал реакции.

Маша пожала плечами.

— Оборотни, что ли?

— Перевёртыши, — уже твёрже повторил Куся. — Твоё слово — непонятное. Я такого не знаю.

— Оборотни превращаются в животных… в хищников, — уточнила Маша. Куся явно ждал продолжения, и она прибавила: — По ночам.

— А днём они кто? — спросил кото-мышь заинтересованно.

— Люди, — Маша помолчала секунду и прибавила: — Как я.

— А люди — не хищники? — спросил Куся.

— Ну-у… — с сомнением протянула Маша, — вообще-то… мы всеядные.

— Тогда в чём разница? — недоумевающе спросил Куся. — Эти ваши оборотни по ночам не едят ничего, кроме мяса. А днём — едят всё подряд, — он тряхнул головой. — Хищники всегда едят только мясо, значит, хищники — страшнее. Я тебе про… перевёртышей… — это слово было произнесено зловещим шипящим шёпотом, — а ты мне про каких-то недоделанных полу-хищников! — он возмущённо взмахнул хвостом.

— Они очень даже страшные, — не согласилась Маша. — Страшнее всяких хищников! Они убивают всех, кто попадётся!

— Так это же по ночам.

— Ну да.

— По ночам надо в гнезде сидеть! — сердито заявил Куся. — Морги тоже всех подряд убивают… кого в логово утащить не могут…

Маша подумала, что оборотней вообще-то не существует! Вроде бы… — теперь она уже ни в чём не была уверена. Но решила об этом ничего не говорить, а то Куся совсем на неё рассердится…

— Так кто такие перевёртыши? — спросила она с неподдельным интересом.

Куся даже вздрогнул и, оглянувшись по сторонам, шикнул на неё.

— Тише ты! — он еще немного понюхал воздух, прядая сяжками и повиливая кончиком хвоста, а потом изрёк:

— Это самые жуткие существа в мире. Потому что они могут превратиться в кого угодно и даже — во что угодно, — он посмотрел на Машу, явно недовольный тем, что она не так сильно впечатлена его словами, как должна бы.

— Ты вот думаешь, что это, например, дерево, — Куся скосил глаза в сторону, и Маша тоже посмотрела на кривое и разлапистое нечто.

Откровенно говоря, после встречи с проглотом, она вовсе не была уверена, что "это вот" — действительно дерево. Кто его знает, что или кто это может быть? Может, это какой-нибудь Душитель, Ловитель или собственной персоной — Великий-Пожиратель-Всех-Мимо-Проходящих? Но, судя по всему, Куся считал, что это — всё-таки дерево, а ему, разумеется, виднее, так что Маша только кивнула осторожно.

— А на самом деле… — кото-мышь еще больше понизил голос и выпучил глаза, изображая ужас, — это вполне может быть перевёртыш…

Девушка внимательно слушала, но ожидаемого страха Куся от неё не дождался. Он раздражённо встряхнулся и сказал уже самым обычным тоном:

— Невозможно спастись от того, кто может превратиться в кого угодно. Как ты не понимаешь? Если они рядом, то никому и ничему нельзя верить… Даже родич может оказаться — им. Любое растение, любой камень, что угодно… Они могут играть с тобой, сколько пожелают, и сделать с тобой всё, что захотят…

Маша поёжилась. Куся всё-таки добился своего — ей действительно стало жутко. И еще — всё это напомнило ей о чём-то… о чём-то, что было ещё до начала Игры и вызвало у неё вот такой же липкий ужас… Но что это было, Маша пока вспомнить не могла.

Куся поспешил вперёд, и ей стало не до воспоминаний — надо было внимательно смотреть под ноги.

ГЛАВА 22. Вечерние тревоги

Разветвлённые бахромчатые тени шевелили не то ветвями, не то щупальцами, выплывали из-за стволов деревьев и снова скрывались, стелились по земле, взлетали вверх и покачивались, подобно водорослям в толще зеленоватой мутной воды, и снова уходили на дно, окутывая ноги. Кажется, вот-вот — и спеленают, захлестнут, обретая плотность и отбрасывая свою невесомую дымчатость, как ненужную маскировку.

Маша спешила за Кусей, переступая через узловатые корни, едва не оскальзываясь на мху. Она уже выяснила опытным путём, что с коротким и голубоватым, несмотря на его внешнюю привлекательность, нужно держать ухо востро; туфли скользят по нему, как по льду.

Уж лучше наступать на длинный и мохнатый, густо-зелёного, почти чёрного цвета, хотя ноги в нём вязнут, и идти становится труднее.

Маша очень старалась не отставать, но, похоже, всё равно задерживала своего удивительного проводника. Куся останавливался, бросал на девушку взгляд через плечо, несколько секунд топтался на месте, поджидая, и спешил дальше. Ничего не говорил, не упрекал, только время от времени фыркал тихонько, встряхивая головой.

Маша полностью сосредоточилась на дороге, но где-то по краю сознания скользил зловещий шёпот, скользило холодящее душу слово "перевёртыш",и обманчивые колышущиеся тени тоже скользили вокруг, словно играли с ней, следили, смотрели тысячами невидимых глаз.

Она вдруг вспомнила забывшееся в событиях и тревогах последних часов: за ней следят, наблюдают, она — фишка на чьём-то игровом поле…

Перевёртыши… Почему так тревожит, так больно и страшно цепляет за ноющее сердце это слово… Почему? Откуда эта непонятная тоска, поднимающаяся со дна души, слепая, безысходная, от которой хочется забиться в какую-нибудь щель и тихонько скулить там, как потерявшийся щенок…

Она где-то слышала это слово… совсем недавно. Где же… Ах да! Во сне… Сон, накануне начала Игры! Ведь это была всего лишь прошлая ночь… А кажется, что с того времени миновали годы!

Что же ей снилось… Какая-то бессмыслица… табуретка или стул… и она услышала или просто поняла, что это не стул, а перевёртыш. Потом он начал превращаться во что-то другое, но превращение никак не завершалось, а ужас захлёстывал волной.

И вот что странно — она боялась вовсе не того, что этот безобидный предмет превратится во что-то опасное или чудовищное, нет… И вообще — её пугало нечто вовне — не сам перевёртыш! Что-то или кто-то другой… управлявший им? да, наверное… Вот в чём непонятность её страха!

Не сами перевёртыши её пугают, а нечто или некто, связанный с ними, стоящий за ними. Они — ширма, изменчивая, обманчивая, опасная — да! — но только ширма. А самое главное — скрыто за ней… Самое страшное — там, за кулисами.

Маша так увлеклась этими размышлениями и своим открытием, которому, впрочем, не вполне доверяла, что едва не налетела на Кусю, остановившегося и внимательно изучавшего окружающую обстановку при помощи всех своих многочисленных органов чувств.

Кото-мышь покосился на неё зелёным глазом и фыркнул.

— Куда тебя несёт?! То тебя не дождёшься, а теперь ты затоптать меня решила?

— Прости, — прошептала Маша.

— Тихо стой, — распорядился Куся. — И не сопи так! Ничего не слышно…

Маша послушно замерла, втягивая воздух потихоньку, осторожно-осторожно… Куся прошёл несколько шагов в одну сторону, в другую… вздохнул, оглянулся на Машу и вздохнул снова.

— Где же я тебя устрою? — он сокрушённо покачал головой, и все сяжки-усики тоже закачались, словно соглашаясь. — Такая… большая, — кото-мышь подошёл к ней вплотную и начал обнюхивать ноги. — Ну ка, пригнись, — распорядился он.

— Ты чего делаешь? — спросила Маша, отчего-то смущаясь.

— Нюхаю, не видишь что ли?

— Зачем?

— Надо же понять, насколько легко нас отыщет морг по твоему запаху, — почти весело отозвался кото-мышь.

— Ну и как? — нерешительно спросила Маша.

— Не знаю, — признался Куся. — Запах странный, незнакомый. И… вообще-то он не слишком привлекает внимание. Может, и ничего, обойдётся. Пошли, тут рядом есть подходящее местечко. Пора устраиваться на ночёвку, скоро охотничье время начнётся.

И Куся снова побежал вперёд. Несмотря на свою катастрофическую неприспособленность к жизни в джунглях, Маша поняла, что они теперь ходят какими-то извилистыми кругами… И пусть настоящие круги извилистыми быть никак не могут, у этих же, которые они прокладывали вокруг деревьев, сворачивая куда-то через каждые несколько метров, это получалось легко и просто!

Наконец, кото-мышь остановился перед густыми зарослями растений, похожих на большие папоротники — Маше они доставали почти до груди — и нырнул туда. Маша нерешительно остановилась на границе. Через минуту Куся вынырнул и уставился на неё сердитыми зелёными глазами.

— Сюда иди! — распорядился он.

Маша пошла, но уже через пару шагов потеряла своего проводника из виду и снова встала.

— Ты ночи ждать будешь?! — возмущённо зашипел невидимый в густой поросли Куся. — Мне еще твои следы прятать! А сейчас стемнеет — и крыльями хлопнуть не успеешь!

— Но я тебя не вижу, — отозвалась Маша. — Не вижу, куда идти…

— Ох ты, птенец косолапый… — заворчало и завозилось где-то рядом. — Сюда иди! — впереди закачался папоротниковый лист. — Видишь теперь? — прошелестело оттуда.

— Ага, — кивнула Маша, кидаясь к листу и чуть не падая, потому что древовидные стебли не только стояли близко друг к другу, но и, как оказалось, корни переплетались, выступая из земли, но сверху из-за широких листьев совершенно ничего не было видно. Чтобы не упасть, Маша ухватилась за ближайшие растения, ломая тонкие верхние веточки и сминая листья.

— Ты что творишь?! — взвился Куся.

Причём взвился — не только в переносном, но и в самом буквальном смысле. Он свечкой взлетел над этим папоротниковым буйством и, помахивая бархатными крыльями, завис перед Машей.

— Даже стадо травоедов таких следов не оставляет!

Но увидев Машино лицо — она была так расстроена и измучена, что с трудом сдерживала слёзы — Куся тут же смягчился и заговорил с ней ласково, как с больным ребёнком.

— Ну не расстраивайся, не надо. Я сам виноват — не подумал, как ты тут пройдёшь… Никогда не думал, что это может быть трудно… Теперь понимаю: тебе внизу ничего не видно, а там корни, а у тебя ноги такие…

— Какие? — неожиданно заинтересовалась Маша.

Куся нерешительно на неё покосился, видимо, не хотел расстраивать еще больше.

— Ну… неудобные, — наконец подобрал он слово, которое показалось ему наименее обидным из всех пришедших в голову вариантов.

— Ты за мной иди, только потихоньку, нащупывай куда ноги ставить, и старайся ничего не рвать, не мять и не ломать, — и кото-мышь медленно полетел вперёд, то и дело зависая на одном месте и поджидая, когда она его догонит.

— Оказывается, я вся — неудобная, — себе под нос пробормотала Маша, пробираясь вглубь папоротниковых зарослей и снова задумываясь о том, чтобы освободить от себя Кусю.

В конце концов, она добралась до намеченного кото-мышом места — у корней одного из деревьев, росших среди этой перистой плантации. Там даже оказалось довольно-таки уютно и удобно. Вездесущий мох выстилал углубления между выступающими корнями, и Маша расположилась почти с комфортом.

— Сиди тихо-тихо, — распорядился Куся, — как дрожалка в норе! — и развернулся к ней хвостом, явно собираясь раствориться в зарослях.

— Куда ты? — жалобно спросила Маша.

— По делам, — отозвался озабоченный кото-мышь. — Мне еду надо найти… подходящую. На одних жевалках я не только пламя не соберу, но и летать не смогу… Да и с твоими следами надо что-то сделать… хоть немного… Ты не бойся, — он оглянулся, успокаивающе кивая ей пушистыми сяжками, — я скоро.

И Маша сидела — тихо-тихо, как та самая дрожалка, хотя Маша и не знала, кто это такая, но, то и дело вздрагивая то от резких вскриков, то от подозрительных шорохов, очень хорошо её понимала.

Она неторопливо, стараясь даже не глотать громко, жевала жевалки — они оказались плотно-резиновыми, со слабо выраженным вкусом, напоминающим хлебный, а главное — не противными и сытными.

Запитые водой из фляжки, жевалки приятно наполнили желудок, и Машу тянуло в сон.

Но она упорно открывала слипающиеся глаза и всматривалась — всматривалась до рези в стремительно темнеющий воздух над чуть колышущимися папоротниками, в тёмные просветы между их стволами. Скоро уже ничего нельзя было рассмотреть. Ночь не пришла — она упала на джунгли, как падает на свою жертву хищная птица, распластав крылья и мгновенно накрыв своей тенью.

Куси всё не было…

ГЛАВА 23. Ночные страхи

И ночная темнота в этом мире тоже была плотной, тугой. Она тоже колыхалась, подобно вечерним теням, уплотняясь там и тут, сгущаясь и образуя пугающее, меняющее форму каждый миг, но тающее в чернильном мраке, прежде чем страх сменится узнаванием: это всего лишь ветка, дерево, куст…

Может быть… — шепчет едва слышный шорох, может быть… Но куда же исчезли они, если это так? — шелестит ветер.

Где-то раздался полузадушенный писк, что-то хрустнуло, сосредоточенное шуршание, нарастая, приближалось, но вдруг резко оборвалось… Хрупанье, шорохи, стонущие и стенающие, словно от безутешного горя, звуки.

Краткий период затишья, всего каких-нибудь десять-пятнадцать минут, когда дневная жизнь уже затаилась, отыскав укрытия, а ночная не успела пробудиться, — закончился.

Потягиваясь, зевая, расправляя занемевшие лапы и крылья, щёлкая стальными челюстями или клювами и выпуская загнутые когти, мерцая глазами, для которых темнота — не преграда, и поводя носами, чующими добычу за километр, разворачивая щупальца и постукивая клешнями, выходят в ночь её дети — охотники.

Их извечная игра — прятки. Они всегда водят. Кто не спрятался — они не виноваты…

Маша съёжилась, прильнув к стволу, подпирающему спину, вжавшись в углубление между корнями. Где же Куся? Принадлежит ли он к касте охотников? И если да, то насколько опасна для него ночь?

Маша была почти уверена, что его мерцающие кошачьи глаза могут видеть в темноте, значит, тёмное время суток — это и его время. Он спал, когда она разбудила его своим визгом, но это еще ни о чём не говорит, ведь он мог быть слишком измучен своим бегством из разорённого черноглазами гнезда.

Куся явно собирался найти убежище на ночь… Вспомнились зловещие морги… Значит, эта шевелящаяся тьма для него опасна. Очень опасна. А она, такая большая и взрослая, ничего не может сделать. Сидит здесь — точно, как он сказал: как дрожалка. Дрожалка и есть.

На этой самой мысли, папоротник прямо перед ней тихонько шевельнулся и из переплетения его стволов и листьев показалось… Да не видно там было ничего, кроме тени, чуть более тёмной, чем окружающая темень!

Но Маша почему-то решила, что это Куся, так твёрдо решила, что даже руку протянула — туда, к тени. И рука встретила что-то невесомо-щекотное, что-то упругое и что-то пушисто-шёлковое. Сяжки, усики, уши, — молча опознала Маша.

Из тени фыркнули — тихо-тихо, но с такой, знакомой уже, иронией, что девушка невольно расплылась в улыбке, сидя под деревом, затерянным в инопланетных джунглях, в полной опасностей ночи, она улыбалась, потому что к ней вернулось это странное существо, потому что оно живо и, кажется, вполне здорово.

Рядом едва слышно захрустело и совсем уж тихонько — зачавкало.

— Куся, — решилась подать голос, вернее, шёпот Маша. — Это ты?

— Я, конечно, кто ж ещё… — прошелестело рядом не вполне внятно, — если бы был не я, то сейчас бы не грызуном, а тобой закусывал… Не мешай… — похрустывание и почавкивание возобновились.

Маша вздохнула. Охотник. Грызуна немного жаль, но ничего не поделать. Она тоже мясо ест. Ела… Только она — старое, а Куся — свежее и самопойманное. Значит, он охотник, а она, выходит, падальщик…

Минут пять Маша с каким-то, почти материнским, удовольствием слушала тихое жевание и хруст. Похоже от неведомого грызуна не должно было остаться ни ножек, ни рожек — вообще ничего. Но очень скоро всё стихло, и Куся придвинулся поближе. Маша разочарованно вздохнула.

— Он уже кончился? — спросила она шёпотом.

— Да, — Куся тоже вздохнул, но его вздох был удовлетворённым, сытым. — Это же грызун, а не травоед.

— Совсем маленький, наверное, — продолжала беспокоиться Маша.

— Почему маленький? — благодушно удивился Куся. — Взрослый. Старый даже. Молодого ещё поди поймай. Они шустрые такие… Нет, я и молодых умею, — вдруг взволновался он, что его новая знакомая плохо подумает о его охотничьих навыках.

— Но сейчас не до этого. Да и ни к чему мне молодые. Мы их для детей и больных ловим, а нам, — важно вещал бывалый и взрослый охотник, — и старые хороши. Молодых надо на развод оставлять, особенно — самок.

— Да я про размер, — пояснила Маша.

— Хороший размер, — одобрил Куся, облизываясь.

— Может, тебе жевалку дать? У меня есть, — гнула своё Маша.

— Да успокойся ты, — глухо отозвался кото-мышь из-под собственного крыла. Судя по его движениям и звукам — на грани слышимости, но всё же уловимым, так как он был близко-близко — касался тёплым боком Машиного бедра, — Куся занялся туалетом.

Вот такой же уютный шорох Маша иногда слышала, когда вылизывался дедушкин Тишка.

— Наелся я, — он замер на секунду и честно признался:

— Объелся даже. Но не оставлять же было. Или… — его мерцающие зеленью глаза испытующе уставились на Машу, — тебе оставить надо было?

— Нет-нет, я такое не ем! — с испугом отказалась она.

— А говорила, что всеядная, — уличил Куся.

— Я сырое мясо не ем.

— Ну-у… сушить нам его негде и некогда. Это только в гнезде можно… — тон Куси понизился, стремительно наливаясь печалью.

— Мне и жевалок хватит, — поспешно прервала его Маша.

— Понравились? — тут же оживился кото-мышь.

— Очень! — честно ответила девушка, прибавив мысленно: с голодухи и за пирожные сойдут!

— Это хорошо… — Куся вернулся к прерванному занятию, вылизываясь с упоением, точь в точь, как сытый кот у печки.

Маша постаралась устроиться поудобнее, свернулась клубком, умостила тяжёлую голову на широкий, обтянутый мшистым бархатом корень, и совершенно неожиданно и незаметно для себя самой провалилась в сон.

Когда она снова открыла глаза, вокруг колыхался серый туман, еще не успевший налиться рассветной молочностью. Стволы, листья, кусты медленно выплывали из него, проступая размытыми очертаниями.

Тело ожидаемо ныло. Маше с трудом удалось разогнуться, и она принялась растирать шею и плечи. В предрассветной тишине казалось, что каждый шорох далеко разносится по лесу, замершему, утонувшему в тумане и молчании.

Вечерние сумерки в этих местах заканчивались, едва успев начаться, а рассвет подступал, подплывал, пробирался по джунглям долго-долго, словно засыпая на каждом шагу, качаясь на волнах дрёмы. Джунгли отдыхали.

Жизнь кипела в них утром, днём, вечером и ночью, но где-то там, где ночь должна была бы сомкнуться с утром, время останавливалось, наступало безвременье, серое, застывшее, когда сон глубже всего, когда спят все обычные хищники, утомлённые охотой и насытившиеся или измученные бесплодными попытками и провалившиеся в голодное забытьё. Спят уцелевшие, убежавшие, спрятавшиеся.

И только сверххищники, родные дети самой смерти, чьи шаги так же бесшумны, как её, дыхание так же холодно, а каждое движение гипнотизирует и парализует волю намеченной жертвы, — только морги выходят на охоту в это время без времени, когда не родились ещё ни звуки, ни цвета…

Но Маша ничего не знала об этом. Её пугала ночь, а предрассветная серость казалась безопасной, вызывала облегчение и дарила надежду, как выплывающий из тумана берег морскому скитальцу.

Она осмотрелась, Куси не было видно, и Маша смутно припомнила какую-то возню у себя под боком, которую ощущала сквозь сон…

Потом увидела лежащую рядом сумку и уже отвела от неё взгляд, чтобы снова тревожно осматриваться в поисках кото-мыша, но сумка выглядела как-то необычно, и Маша вернула внимание к ней — странно раздувшейся, будто бы даже увеличившейся в размерах.

Маша подобралась, присмотрелась: из приоткрытого входа виднелись какие-то пёрышки. Маша протянула руку и тут же отдёрнула, не решаясь прикоснуться. Что-то они ей напоминали… Пёрышки вздрогнули, сумочный бок чуть приподнялся и опустился, там что-то шевелилось и казалось, что цветочки на сумке ожили и покачиваются на ласковом ветерке.

— Куся! — выдохнула Маша.

Из сумки высунулась недовольная мордочка — пёрышки оказались сяжками. Маша уже приготовилась со смирением выслушать ворчание разбуженного товарища, но глаза кото-мыша вдруг широко распахнулись, в их зелёном сиянии вспыхнуло нечто, чего Маша там еще не видела, — страх.

— Что случилось… — начала она, но Куся задрожал и выдохнул — тихо-тихо:

— Молчи… не двигайся…

Маша замерла. Только глазами искала причину этого страха, покрываясь липкой испариной, понимая отчётливо, что Куся кто угодно — только не трус.

Она не могла даже предположить, что его напугала именно эта предутренняя влажная хмарь и то, что Маша потревожила её, — пусть только одним тихим словом, но он отлично понимал, что этого может быть достаточно.

А девушка, тем временем, попыталась проследить направление его испуганного взгляда, но не смогла. Кажется, кото-мышь, так же как и она, не знал, откуда ждать опасность, но почему тогда он так встревожен?

И когда закрутившийся ревущей воронкой вихрь ужаса, захвативший их, начал останавливаться, когда Куся начал успокаиваться, надеясь, что всё обошлось, и Маша вместе с ним, тогда они увидели это…

Сгущение тумана, шевеление серости, катящейся к ним, на них, медленно, упорно, слепо и жутко…

Страх погас в глазах Куси. Появилась мрачная решимость. Всё уже случилось — бояться больше нечего. Теперь осталось только умереть.

ГЛАВА 24. Предрассветный ужас

Морг — огромная серая амёба, убить которую почти невозможно, как и убежать, если она уже близко.

Бесформенное тело передвигается с неожиданной быстротой, легко обтекая любые препятствия, оно не бежит и не ползёт, а накатывает, подобно смертоносной волне, и так же захлёстывает и поглощает, нечувствительное к любым ударам.

Нельзя ранить волну — она поддаётся и гасит любое воздействие.

Морги мгновенно заглатывают любую добычу, просто помещая её внутрь этой рыхлой массы, которую трудно считать полноценным телом. И там, во внутренних полостях, жертва может сохраняться живой, пока морг не проголодается и не начнёт переваривать её.

Если добыча пытается убежать или улететь, морг стремительно выстреливает ей вслед частью своей массы, и она, подобно протуберанцу, мгновенно настигает и оплетает собой беглеца.

У этих тварей плохо развито обоняние, зато они великолепно улавливают звуки и движения, характерные для живых существ. Чаще всего они выходят на охоту перед рассветом, когда застывшие в молчании джунгли трепещут, встречая самых совершенных и неуязвимых убийц этого, да и не только этого, мира. Все и всё застывает в безмолвном страхе, кажется, что даже растения парализованы им. Лишь клубится туман — извечный союзник хищников…

Видимо, этого морга привлекли движения девушки, растиравшей затёкшие за ночь мышцы, а её шёпот довершил дело, окончательно указав ему дорогу. Взрослый соплеменник Куси имел бы шанс на спасение — хорошая порция пламени сожгла бы преследующие его отростки, а сильные крылья унесли бы своего хозяина прочь.

Но Куся не мог на это рассчитывать, даже при полном запасе пламени, так что кото-мышь просто замер, обречённо глядя на свою близкую смерть. Потом бросил взгляд на Машу.

Злости или обиды не было, ведь он даже не предупредил её, насколько важно соблюдать осторожность именно в этот предрассветный час. Просто в голову не пришло говорить об этом — слишком понятном и естественном для любого местного жителя.

Ему было жаль Машу, жаль, что на этот раз он ничем не может ей помочь. Такая большая, такая безобидная и забавная, беспомощная, добрая…

И вдруг он вспомнил: она же может спастись!

— Бросай свой кубик, — сказал Куся, не двигаясь и даже не понижая голоса. Он знал, что теперь это бесполезно.

— Почему? — растерянно прошептала Маша.

— Это морг. Он нас заметил. Бросай. Бросай скорее, не то поздно будет!

Уловив эти новые звуки, исходящие от добычи, морг осторожно приблизился ещё немного. Спешить ему было некуда, к тому же он предпочитал нападать в тот момент, когда жертва срывается с места, пытаясь убежать, тогда меньше вероятность попутно прихватить слишком много несъедобного вместе со съедобным.

Такое случалось постоянно, и от всего, что не годилось в пищу, морги, конечно же, избавлялись без особого труда. В джунглях не были редкостью облепленные серо-зелёной слизью камни, изрядные комья земли пополам со мхом, покорёженные ветки, полупереваренные листья и даже немалые части древесных стволов.

Говорящие называли эти зловещие следы отрыжкой моргов, но сами морги старались прихватывать поменьше лишнего и потому не спешили нападать на неподвижные объекты. Они по опыту знали: стоит приблизиться и у жертвы рано или поздно обязательно сдадут нервы, а если нет… что ж — значит, на этот раз отрыжки не избежать.

Маша переводила испуганный взгляд с Куси на нечто бесформенное и колышущееся, снова растерянно смотрела на кото-мыша. Да, теперь ей стало вполне очевидно, что это вовсе не туман или нечто безобидное, принявшее устрашающий вид, благодаря влажному сумраку, да и чувства подсказывали, что опасность ужасна и неотвратима, но всё же она не могла поверить в это, отказывалась верить.

И не могла понять, почему Куся не шевелится, почему не пытается сделать хоть что-нибудь.

— Ты беги, — прошептала Маша, — улетай. А я брошу, я успею. За меня не волнуйся.

Куся тоскливо покосился на девушку. Она не понимает… просто не понимает, что это конец, никуда ему не убежать и не улететь. Ему было так тепло и уютно в этой странной сумке, хотя Куся даже не осознавал сейчас, что он всё еще находится внутри Машиного имущества, но неосознанное ощущение уюта и безопасности, вопреки всему сохранявшееся в глубине его существа, хотелось продлить насколько возможно, не двигаться, не шевелиться, провести так все оставшиеся секунды до неизбежного конца.

Но Маша должна бросить свой кубик и уйти, а она ничего не делает. Вот упрямая! Неужели придётся срываться в бессмысленное бегство, чтобы она наконец послушалась?

— Давай же… — прошелестел Куся, отмечая, как морг придвинулся еще немного, как осторожно выпустил из своего тела два крупных, пока коротких отростка.

Понял, гад, что их двое, различил по голосам.

— Ну чего ты тут разлёгся? — возмущённо зашептала Маша. — Собрался приносить себя в жертву, да?! Мне не нужно, я не хочу… Я не хочу, чтобы ты умирал! Куся, Кусенька, ну пожалуйста… ты же можешь! Можешь от него убежать. Правда же… — она перехватила его обречённый взгляд, — можешь?.. — повторила одними губами.

И без слов поняла ответ.

— Не может быть… — она не хотела верить, но сердцем уже поняла, что говорят потускневшие зелёные глаза.

Прощальный взгляд. Обречённый и прощальный…

— Нет… — Маша медленно протянула к нему руку, — нет…

— Бросай же! — едва ли не вскрикнул Куся, приметивший боковым зрением, как мягко всколыхнулась туша морга.

Видно, ему надоело ждать.

Но Маша словно оцепенела, отчаяние захлестнуло её, и она не могла заставить себя ни говорить, ни двигаться, а главное — не могла смириться, принять гибель Куси как неизбежность, которую никто уже не в силах предотвратить.

И когда в теле морга вдруг появилась огромная дыра с расползающимися рваными краями, Маша сначала подумала, что это обман зрения оттого, что у неё всё плывёт перед глазами, ведь она, кажется, плачет, хотя до этого и не замечала текущих по щекам слёз; а потом решила, что это и есть конец, что так, должно быть, выглядит разверстая пасть этого монстра.

Но ошиблась в обоих предположениях.

Тело морга вздрагивало и словно бы плавилось, тихий булькающий звук, которым сопровождалось происходящее, был непередаваемо жуток. Маша опустила глаза на Кусю, и его потрясённый взгляд сказал ей, что он тоже не понимает, что происходит.

Но уже в следующий момент растерянность в глазах кото-мыша сменилась ужасом — более сильным, чем при появлении морга, — всепоглощающим ужасом.

Там, где только что колыхалась бесформенная туша, из тумана выступили невысокие вытянутые фигуры. Непропорционально большие головы, огромные, непроницаемо чёрные глаза без радужки…

"Серые?" — успела подумать Маша, в то время как Куся выдохнул:

— Черноглазы…

Ну да, какой же глупой она была, что не связала одно с другим. Серые, ставившие свои бесчеловечные опыты, размножавшиеся при помощи несчастных пленниц в тех чудовищных лабораториях; и черноглазы, похищавшие говорящих, погубившие семью Куси, — это одни и те же существа… Серая кожа и чёрные глаза, похожие на окна в бездну…

Они нашли их, нашли Кусю!

Маша увидела, как кото-мышь задрожал, и, сама не вполне сознавая, что и зачем делает, схватила сумку и вскочила, прижимая её к груди. Странно, но именно теперь она ощутила прилив сил и решимости, хотя умом понимала прекрасно, что эти враги куда опаснее морга.

Кажется, их было четверо или пятеро… а может и ещё больше, ведь в тумане плохо видно, да и не до того ей было, чтобы их считать. Маша старательно перехватывала сумку, обеими руками крепко-крепко прижимая к себе — понадёжнее, чтобы Куся ни выскользнуть, ни вырваться не мог, если ему вдруг придёт в голову попытаться повторить подвиг своего отца.

Маша сама не знала, зачем она это делает, на что надеется, просто чувствовала, что надо поступить именно так и никак иначе. Куся оказался легче, чем она думала. Он всё ещё дрожал, и Маше казалось, что даже через ткань сумки она ощущает, как часто-часто колотится его сердечко.

А потом на неё навалилось омерзительное чувство вторжения чего-то чужого в её разум… Это не объяснить, не передать словами. Страшно и мерзко — вот единственное, что могла бы сказать об этом Маша.

Неизвестно, как она отреагировала бы, если бы была одна. Но в её руках был Куся. И Маша ужасно разозлилась на этих существ, столь чуждых, холодных и безжалостных, уверенных в своём праве распоряжаться чужими жизнями и вторгаться в чужие головы!

Маша нахмурилась, ей казалось, что сейчас её взглядом можно запалить костёр! И чужаки дрогнули, а мерзкое ощущение отступило…

— Оставь это создание, — прозвучал безжизненный, безэмоциональный голос. — И уходи. Мы укажем тебе направление — дорогу к Городу фоому. Ты идёшь туда. Мы не будем мешать.

Маша видела, что безгубые рты неподвижны, но, вероятно, в дело всё же вступил её незримый переводчик…

— А больше вам ничего не надо?! — нагло ответила Маша.

Она была очень зла, страх куда-то испарился, а если он и был, то только за беззащитное перед этими убийцами существо у неё в руках.

— Он, может, и создание, но не ваше, и я уйду вместе с ним, — объявила она.

— Нет, — холодно ответили ей. — Ты уйдёшь одна. И никогда никому не расскажешь о нас… — это прозвучало зловеще-многообещающе.

Маша насторожилась. Злость постепенно проходила, а за ней — за ней стоял страх, он наступал на неё, он отнимал силы, словно душу вытягивал… И она почти физически ощущала, как с каждой секундой она, Маша, будет становиться слабее, а они — сильнее… Но пока что силы у неё были, и она собрала их все.

— Расскажу! — заявила Маша, сама удивляясь своему поведению.

Ну зачем их злить? Зачем говорить им об этом сейчас. Но что-то подсказывало ей, что она ведёт себя правильно, что нужно поддерживать этот странный и пугающий разговор, пока она не поймёт что-то важное, пока не будет готова принять решение.

— Ты позволишь нам стереть себе память — память о нас, — ответили ей.

— С чего вы взяли?! Не позволю! — возмутилась Маша, отмечая, что сама постановка вопроса довольно-таки неожиданная.

"Позволишь"… Значит, им нужно её позволение? И зачем им отпускать её в Город? Пусть даже и со стёртой памятью. Зачем вообще разговаривать с ней?! Они сильнее её, они могут сделать с ней всё, что угодно! Значит… значит, не могут! Неужели, дело в Игре?!

— Оставь существо! — потребовали серые.

Маша вновь ощутила давление на свой разум и снова сумела отбросить его, но было ясно, что надолго её не хватит. Мельком глянув на Кусю, она заметила, что он совершенно неподвижен… Заглянула ему в глаза — они выглядели остекленевшими, безжизненными…

Серые сделали шаг вперёд — все сразу.

— Отдай существо и уходи!

— Нет… — Маша отступила на шаг, упёрлась спиной в древесный ствол. — Нет.

И вдруг понимание пришло: Маша отчётливо осознала, что всё — правда. Если она отдаст этим жутким серым черноглазам Кусю, то её действительно отпустят, да ещё и до Города проводят. И сотрут память — об этой встрече и… о Кусе.

Она и не вспомнит даже, как стала предательницей, будет спокойно спать и есть с аппетитом в безопасном Городе среди неведомых дружелюбных фоому.

Сомнений не было — вообще, ни секунды, как в детстве, когда Маша как-то раз бросилась на здоровенного пса, загнавшего в угол соседского котёнка. С таким абсолютным бесстрашием бросилась, что псина убежала, поджав хвост.

Дедушка, услышав об этом от соседей, сказал: "Хорошей матерью будет". Маша тогда не поняла, какая тут связь, и соседи, кажется, тоже.

И еще она поняла: они не могут отнять Кусю, потому что он — в сумке! В этой загадочной сумке, которую ещё более загадочный Мастер не зря назвал доброй вещью. Он сейчас — как часть самой Маши. А она — она часть Игры. Фигурка на игровом поле. Да. Пришло время для следующего хода.

И мгновенно из воздуха соткался кубик, перекувырнулся, мелькнул перламутровым боком с тремя точками.

— Желаете завершить второй раунд и начать третий?

— Да! — выкрикнула Маша, отметив уголком сознания, что голос на этот раз звучал немного иначе. Он был не таким самодовольным и уверенным, а главное — не таким холодным…

ГЛАВА 25. Игра продолжается. Третий раунд

— Счёт: два — ноль. Игра продолжается. Третий раунд.

Всё-таки необычно звучит этот голос, не так, как раньше. Маша успела об этом подумать, прежде чем уже знакомый круговорот завертел её, чтобы оставить в кромешной темноте, прижимающей к груди сумку — тёплую и приятно тяжёлую.

На всякий случай Маша осторожно высвободила одну руку и пощупала там, где должна быть голова кото-мыша. Ну да — вот они, пушистые нежные пёрышки и шелковистый мех.

Сяжки затрепетали, повернулись уши, и глаза замерцали зелёным, кажется, Маша даже уловила лёгкое движение воздуха от его дыхания. Было страшно нарушать тишину, иначе она заговорила бы с Кусей, но случай с моргом послужил хорошим уроком для девушки, а кото-мышь с рождения знал, что в неясных обстоятельствах лучше всего затаиться. У говорящих это в крови.

Какое-то время Маша еще надеялась, что глаза привыкнут к темноте и удастся различить хоть что-то в этой непроглядности, но и через несколько минут она видела лишь глухой мрак, местами несколько более густой, местами — сравнительно разреженный.

Поневоле пришлось подключить осязание, и Маша осторожно нагнулась, а потом и вовсе опустилась на колени — просто идти вперёд, да еще и с занятыми руками, не показалось разумной идеей.

По ощущениям под ногами была не земля, а нечто твёрдое, может быть даже пол. Да… очень твёрдое, но шероховатое. Маша отклонилась назад, почти села на пятки, держа сумку на коленях, нерешительно коснулась пальцами прохладной жёсткой поверхности.

Кажется, камень, но не дикий, а грубо обработанный. Провела рукой дальше, вот и ровная линия стыка: пол, облицованный не ошлифованными каменными плитами, — вот что это такое.

Внезапно Куся, так и не проронивший ни звука, лишь шевеливший всеми своими чувствительными антеннами, выскользнул из сумки.

Маша вздрогнула, даже руку протянула, инстинктивно желая остановить его и вернуть в относительно безопасное сумочное нутро, но умом она понимала, что это бессмысленно. Она не сможет удержать его и не сумеет самостоятельно обследовать это место, наверняка таящее неведомые опасности. Кто ж их в безопасное закинет?

Куся стоял рядом совершенно неподвижно не более трёх секунд, а потом шумно понюхал воздух, фыркнул и… исчез. Возможно, он отошёл всего на несколько шагов, что в кромешной темноте вполне можно было приравнять к исчезновению.

Маше казалось, что и зрение, и слух у неё уже обострились до предела, но вокруг по-прежнему лишь качались и клубились тени — чёрные на чёрном, и не доносилось ни звука во мраке, настоянном на неподвижном молчании, словно фырканье Куси было единственным, что потревожило мёртвую тишину этого места за долгое-долгое время.

От всматривания в шевелящийся неровный мрак Маше начало мерещиться, что её и вправду обступили ожившие сгустки тьмы, что они присматриваются, не имея глаз, принюхиваются, хоть и не обладают обонянием, к тем, кто осмелился вторгнуться в их владения и потревожить их тайную жизнь.

Все детские страхи разом начали просыпаться в ней. Молчание и тьма обрели особую наполненность — здесь обитали все чудовища детских страшилок и кошмарных снов, отсюда они приходили, чтобы тревожить и сжимать горло спазмами ужаса, не позволяя крику вырваться наружу…

Надо взять себя в руки. Если бы у неё был фонарик… Маша запустила руку в сумку, всё еще открытую после того как из неё выбрался кото-мышь. Наткнулась на что-то гладко-цилиндрическое. Не может быть! Неужели…

Маша вытащила неизвестный предмет — вот и кнопка на корпусе. Значит ли это, что она может его включить? Не навлечёт ли свет новые беды на невольных нарушителей спокойствия?..

Рядом шевельнулось что-то небольшое, что могло бы заставить её заорать так, что переполошились бы все монстры в радиусе нескольких километров, но Маша так ждала возвращения Куси, что смогла удержать вопль, — это действительно был он — тёплый и пушистый.

— Похоже, здесь никого нет, — сказал Куся, впрочем, не слишком уверенно.

— Тогда я включаю фонарик, — сообщила Маша.

И нажала на кнопку, прежде чем кото-мышь мог бы возразить или спросить, что это такое.

Рассеянный луч осветил тёмные, почти чёрные каменные плиты пола, они были большими, непонятной формы, края ровные, плотно пригнанные друг к другу, но общая форма ускользала от сознания. Девушка осторожно повела лучом выше — неподалёку обнаружилась стена, кажется расписанная какими-то изображениями, и Маша поднялась и поспешно подошла к ней.

Ощущение затерянности на открытом и враждебном пространстве требовало найти какую-то опору, хотя бы одну сторону, откуда можно не ждать нападения. Куся молча и с полной готовностью последовал за ней, бесшумно скользя по каменному полу. Нельзя было не заметить, как сильно он встревожен, но Маше хотелось верить, что это вызвано только внезапным перемещением.

Куся развеял эти надежды.

— Знаешь… — сказал он тихо, рассматривая стену, к которой Маша прислонилась, пытаясь разглядеть что-нибудь в этом каменном мешке, — это очень нехорошее место.

— Я понимаю, тебе тут не нравится, это совсем не похоже на джунгли, к которым ты привык, но, может быть… — успокаивающе начала девушка.

— Нет, — перебил её кото-мышь. — Не в этом дело. Это плохое место. Очень плохое. Злое.

— Почему ты так думаешь?

— Я не думаю, — Куся тряхнул головой, словно желая выразить этим движением всю абсурдность такого предположения, — я чувствую, — он вновь насторожил весь комплект своих чувствительных усиков, словно прощупывая ими не только то, что находилось рядом, но и весь этот, по-видимому, огромный подвал.

— И стена, у которой ты стоишь, плохая, — сообщил он, помолчал несколько секунд и прибавил: — Они тут все плохие.

Маша хотела что-то возразить — не столько потому, что была не согласна, поверить в это как раз было очень и очень легко, а просто в целях самоуспокоения, но чем зря пытаться убедить неизвестно в чём непонятно кого — Кусю-то она уж точно не убедит, да и себя — вряд ли, — она решила посмотреть повнимательнее на эту самую "плохую стену".

Отошла на шаг, посветила фонариком. Лучше бы она этого не делала, честное слово. Вот не знала бы, какие там ужасы изображены, и могла бы ещё какое-то время ощущать себя в относительной безопасности у этой надёжной каменной опоры.

Красочные, детально прорисованные картины… В первые секунды Маша еще не понимала, что именно нарисовано, хотя подсознание уже сжалось испуганной улиткой. Присмотрелась, уловила закономерность, поймала ускользающие от разума образы…

Кто эти существа? Люди? Человекоподобные? Как там в фантастике пишут: гуманоиды? Если бы они были совсем не похожи на людей, то и ладно бы. Но они были похожи, даже очень, а многие прямо-таки выглядели совершенно как земляне, но другие…

Со странно и страшно искажёнными пропорциями лиц, тел, с глазами, в которых застыл леденящий ужас, боль и отчаяние…

Сцены чудовищных пыток, отвратительных человеческих жертвоприношений… И еще — вот, картины, которые подробно показывают, как уродовали этих людей, чтобы они приобрели такие искажённые пропорции, чтобы превратились в уродцев, вызывающих одновременно откровенный ужас и мучительное, до боли в сердце, сострадание…

Маша отшатнулась. Она не могла больше стоять у этой стены, не могла находиться рядом с этими чудовищными изображениями… Как можно такое рисовать… как можно творить такое…

Она пошла дальше — ведя фонариком вдоль стены, не замечая, как закусила губу, как сотрясает дрожь всё её тело. Всё то же… Одни ужасы сменялись другими, порой еще более ужасными.

Маша старалась не присматриваться, но ей казалось, что картины эти навечно отпечатываются на сетчатке, в мозгу, в душе, как клеймо.

И когда она ощутила жгучую боль этого клейма, то поняла, что оно легло поверх другого — рядом с отчаянной мольбой несчастного альфа-носителя: "помни обо мне"… У неё даже не было имени, чтобы вспоминать её, как подобает вспоминать человека!

И ещё — память о семье Куси, о его разорённом гнезде, которое она, казалось, увидела, когда слушала скупой на детали рассказ.

И когда она ощутила это, то увидела — их. Ошибки быть не могло. Выше остальных изображений, были нарисованы ОНИ! Серые. Черноглазы. Не совсем такие же и куда более расплывчатые, словно и здесь их окутывал туман, в котором Маша совсем недавно встретила их впервые, но она их узнала и не верила в возможность ошибки!

К ним от несчастных жертв тянулись бледные нити, словно они питались этими муками, болью, страхом…

С расширенными от ужаса глазами, позабыв обо всём, что может подстерегать их здесь — не нарисованного, а реального, — Маша шла всё дальше.

Перед ней разматывалась лента запредельного кошмара, но остановиться было невозможно, и когда ей казалось, что сердце не выдержит большего, то, подняв фонарик выше, она увидела над плотной группой серых более толстые нити, тянущиеся выше, там — что-то, напоминающее большую летающую тарелку, снова лучи — еще выше.

Сердце колотилось в горле. Было непередаваемо страшно, но она знала, что должна увидеть — что там. А там, на тёмной стене, показались чёрные фигуры, словно окутанные длинными плащами. Они были очень вытянутыми и казались совсем бесплотными. Капюшоны, где должна быть голова, а под капюшонами — лишь чернота, чернота, прорезанная холодными жгучими искрами. Одна фигура выше других. Под её капюшоном можно различить нечто, похожее на разорванную спираль…

А ещё выше, над этими существами, изображена перевёрнутая пирамида, поставленная на остриё.

Едва свет фонарика достиг верхнего края рисунка — основания пирамиды, как тишину разорвал хлопок, затем резкий короткий скрежет какого-то механизма, раздались шаги, и властный голос, отдаваясь эхом от стен, произнёс из темноты:

— Как посмела ты созерцать священные изображения?! Тебе хватило наглости, чтобы взглянуть на Безликих?! Ну что ж… ты заслужила награду за смелость… Надеюсь, ты внимательно рассмотрела ритуал жертвоприношения Безликим и их слугам. Теперь ты знаешь, что тебя ждёт.

Машин фонарик внезапно погас, и зловещий мрак вновь вернулся в свои владения полноправным хозяином. Снова послышались шаги — всего два или три — скрежет, щелчок, словно часть неведомого запирающего механизма встала на место, и всё стихло.

ГЛАВА 26. Ход кото-мышом

Из оцепенения Машу вывело ощущение тёплого тельца, прижавшегося к её ноге. Она опустилась на пол и обняла Кусю.

— Ну и попали мы, Кусенька… Затащила я тебя… Прости меня, малыш.

— За что? — удивлённо встрепенулся кото-мышь. — Ты-то тут при чём? Ты… — он помолчал немного и закончил очень серьёзно:

— Ты черноглазам меня не отдала. Думаешь, я не понимаю? Я ведь всё слышал, только говорить не мог. Они обещали тебя к фоому отвести. И отвели бы, наверное… Если бы могли тебя забрать, то и спрашивать бы не стали. Значит, не могли… Это из-за Игры, да? — он поднял на девушку мерцающие живой зеленью глаза.

— Не знаю… наверное. Не зря же они везде мне попадаются. Вот и здесь… — Маша осеклась, не зная, что именно успел разглядеть и понять в чудовищных настенных росписях Куся.

— Я видел, — сказал он глухо. — Здесь — тоже они. Они — слуги Безликих, — прошептал он совсем тихо. — Это не может быть случайностью. Раз они тебе везде попадаются, значит… Они как-то связаны с Игрой.

— Но не могут вмешиваться, — продолжила его мысль Маша, не решившись договорить. Они не могут вмешиваться, потому что это Игра Безликих… Маше показалось самонадеянно так думать, но… эта мысль, раз появившись, не уходила, не отпускала. Теперь она почти уверена, что знает, кто эти Игроки… Лучше бы не знала… Нет, надо знать, надо… бороться? Разве можно с такими бороться?.. Что же делать?

— Что же теперь делать? — вслух повторил Куся. Маша испугалась, что думала вслух, но так и не решилась спросить, так ли это.

— Может, мне поискать выход? — продолжил кото-мышь. Я кое-что вижу… и запахи… движение воздуха… — он повернул голову и посмотрел туда, откуда появился и где исчез обладатель зловещего и властного голоса.

— Оттуда немного тянет. Мне кажется, что других выходов здесь нет, — прибавил он грустно.

— Нет-нет, — Маша покрепче прижала Кусю к себе. — Туда самим идти — никакого смысла нет. И вообще, не уходи никуда, ладно? Мне без тебя еще страшнее…

— Не уйду, — вздохнул Куся. — Мне здесь тоже одному страшно, — честно признался он. — Здесь кругом такой холод… и… смерть. А ты — тёплая, — и Куся сам подставлял под её ласкающие руки то бок, то спинку, то шёлковые упругие уши.

Маша была почти уверена, что в другое время, а главное — в другом месте, Куся подобных вольностей ни за чтобы не позволил. Но здесь… здесь действительно было ужасно… холодно — не телу, а душе.

Только через несколько минут Маша вспомнила про фонарик, поискала его, но не нашла, словно он растворился в жадном мраке, отдав весь свет, что у него был. Сумка осталась на месте — и то хорошо. Маша на всякий случай запустила в неё руку: нащупалась только фляжка, где ещё оставалась вода. Маша попила и напоила Кусю. Есть не хотелось.

Предложила Кусе снова забраться в сумку, но он отказался. Логика подсказывала, что надо настоять на своём, но навалилась сонная апатия… Надо, обязательно надо загнать Кусю в сумку, ведь ей не удержаться и в этом раунде. Наверное, скоро сюда придут, и придётся бросить кубик, даже если это будет означать окончательное поражение — всё равно.

Её ставка в Игре — жизнь, но умирать здесь она не хотела ни за что. Куся беспокойно шевелился рядом…

И зачем мучиться, — думала Маша, — ясно же, что о нескольких днях и речи быть не может. Так завершить раунд прямо сейчас и всё. А что — всё? И будет ли там лучше? Вот уж вряд ли… Теперь она еще и Кусю втянула. Может быть, если вырваться отсюда, из этого жуткого подземелья, то ему удастся убежать? Наверное, другие места этого мира не так ужасны. Может, есть здесь леса какие-нибудь, где он сможет выжить?

Совсем один… без семьи, без надежды встретить себе подобных… Что я наделала… Не встретил бы он меня, может, добрался бы до фоому… Дедушка, милый, что же мне делать теперь?

"Может, добрался бы, а может и нет…"

Маша так ясно услышала родной голос, что даже головой завертела, словно и в самом деле могла бы увидеть деда, но, конечно, ничего и никого не увидела, зажмурила глаза, избавляясь от набежавших слёз.

"Что мне делать, дедушка? Что делать, подскажи!" — взмолилась мысленно.

"Ты понять должна…"

"Что понять?"

"Разобраться… Не спеши… Смотри, запоминай, думай…"

Глаза высохли. Маша погладила по голове Кусю, он завозился под рукой и вдруг сказал:

— Ушёл…

— Кто ушёл, Кусенька? О чём ты?

— Твой родич ушёл. Я почувствовал. Он хороший у тебя, тёплый такой.

— Ты… — Маша все слова растеряла от изумления, — ты его видел?!

— Не видел, чувствовал. Видеть могут только малыши — до первого посвящения; слышать — дети, до второго посвящения; а я уже младший, недавно второе посвящение прошёл, охотиться сам начал. Я могу только чувствовать, когда приходят, и то не всегда, только сильных духов. Твой родич сильный — очень тёплый, горячий даже, — они помолчали немного.

Маша потрясённо, Куся — умиротворённо.

— А после третьего посвящения взрослыми становятся, — продолжил он. — Тогда только шаманы могут с духами говорить, остальные взрослые — нет. К нам шаман из Большого Гнезда приходил. Младших смотрел, сказал, что я, может, шаманом стану, с духами говорить буду, предлагал в ученики взять. Я не захотел…

— Почему? — спросила всё еще ошеломлённая Маша.

Куся вздохнул.

— Шаманы странные. Хорошие, но странные. Им и охотиться нельзя, и своё гнездо заводить нельзя… Он сказал: у меня ещё есть время подумать. Я не хотел из своего гнезда уходить, понимаешь?

— Понимаю, — с готовностью откликнулась Маша. — Значит, шаманам нельзя… жениться?

— Жениться можно. Только не каждая говорящая за шамана пойдёт или говорящий — на шаманке женится… Непросто это — так говорят. И жить они будут при родичах. Своё гнездо не смогут завести. Ну, это не так уж и плохо… но… в общем, не каждый обрадуется… — он замолчал на несколько секунд, а потом сказал с удивлением:

— Прав шаман-то был, — и снова замолчал.

— В чём? — решила подтолкнуть его к продолжению Маша.

— От судьбы не уйдёшь, сказал. Иди, куда хочешь, а придёшь, куда должен, — так он сказал. Или потеряешь путь и сгинешь, как водохлоп в болоте. Иди за сердцем… — Куся помедлил несколько секунд. — Вот и иду… Ты не думай, Маша, что ты меня завела. Такой, значит, путь. Всё не зря случилось, и черноглазы не зря и здесь… Тебе что родич сказал? Ты услышала?

— Сказал: смотри, запоминай и думай.

— Вот видишь! — обрадовался Куся. — Значит, мы здесь не зря! Мы узнаем секрет черноглазов… — прошептал он.

— И что мы с ним делать будем, когда узнаем? — невесело усмехнулась Маша.

— Сначала узнать надо, — фыркнул кото-мышь. — Тогда и решим!

— Твоя правда, — улыбнулась Маша, прижимая к себе пушистого товарища.

И тут тишину снова прорезал уже знакомый скрежет, но на этот раз вслед за ним хлынули ручьи красного болезненного света. Горящие факелы, люди в чёрных балахонах до пят, на самом высоком — глубокий капюшон, скрывающий лицо, у остальных, помимо факелов, в руках какое-то оружие, копья, что ли… не понять.

Машино сознание выбросило из глубин памяти забытое слово "дреколье", но на самом деле это были какие-то то ли копья, то ли пики, у многих из них острые крюки на концах.

Сколько их было?.. Не понять, да и всё равно. Маша воспринимала их, как дикарь, не знающий иного счёта, кроме: один, два, три, много. Их — много. Они пришли за ней, как за бешеным зверем, чтобы загонять, тыкать остриями, цеплять крюками.

И вся эта толпа, как казалось Маше, нахлынула мгновенно, затопляя злобной радостью это пространство, с готовностью принимающее такое наполнение, ни малейшей поддержки не дающее чужеродному островку тепла, который они тут с Кусей успели создать.

Маша поднималась на ноги тяжело, неуклюже, всё пытаясь уговорить или самой, пусть даже насильно, запихнуть Кусю в сумку. Почему-то ей казалось, что там он будет в безопасности, хотя в этот момент она и не осознавала — почему, и, сама себе противореча, тут же думала, что сумку обязательно отнимут…

В общем, она растерялась. Хоть и ждала нападения и точно знала, что за ней сейчас придут, но всё равно растерялась и никак не могла собраться, даже собрать свои разъезжающиеся в разные стороны ноги не могла, не говоря уж о разбегающихся мыслях.

А чёрные зловещие фигуры, облитые кроваво-красным светом факелов, всё надвигались, выставив колья и крючья, будто Маша была, как минимум, бешеным медведем.

Куся вывернулся из её рук, шлёпнулся на пол, шмыгнул куда-то, и стоило ей подумать, что он благоразумно решил спрятаться, как кото-мышь свечкой взмыл в воздух — прямо между Машей-медведицей и охотниками-загонщиками! Это ж надо! Защищать её кинулся…

Маша, чуть не плача и спотыкаясь на гладком полу, бросилась к нему — поймать что ли хотела… Куда там!

Бесшумно взмахивая своими бархатными "летучемышиными" крыльями, Куся с лёгкостью увернулся от её протянутых рук, издал пронзительный вопль, отчасти напоминающий весенние песни котов, — боевой клич — не иначе! — и устремился навстречу охотникам-загонщикам, изрыгая пламя!

Толпа "встречающих" замерла, как окаменела. И Маша замерла тоже. Только Куся метался в свете факелов, яростно взмявкивая.

Предводитель чёрных — тот, что в капюшоне, вдруг задрожал так, что даже Маша заметила, отступил на шаг и… рухнул на колени, как подкошенный.

— О госпожа! Молю простить самого недостойного из ваших слуг! Позвольте мне доказать свою преданность… — это был тот самый голос, что так уверенно говорил с Машей в прошлый раз.

Она узнала его, несмотря на умоляющие нотки и лёгкую дрожь, искажавшую явно более привычное для него властное звучание. Но лишь когда, после краткого замешательства, все остальные тоже повалились на колени, побросав своё оружие, куда придётся, и рискуя поджечь факелами одежды друг друга, до Маши начало доходить, что эти слова обращены к ней.

"Вокзал отошёл, а поезд остался…" — ошеломлённо подумала она, не зная, как на это реагировать. Из оцепенения её вывел Куся: подлетел и не слишком изящно приземлился на Машино плечо. Было больно — держался-то он когтями, а льняной летний костюмчик от них не защищал ни в малейшей степени.

Маша зашипела сквозь зубы, шарахаясь в сторону.

Куся тоже зашипел — ей на ухо:

— Терпи! И отвечай уже что-нибудь! Народ ждёт…

Народ действительно ждал… Да ещё как! — затаив дыхание и трепеща от ужаса…

— Я подумаю… — медленно произнесла Маша, изо всех сил стараясь, чтобы голос не задрожал, не сорвался, чтобы звучал уверенно и внятно, как минимум.

Вроде получилось: она поймала нужный тон, даже какая-то глубина появилась, откуда ни возьмись.

— Подумаю, как ты сможешь доказать свою преданность и… искупить вину… — кажется, последнее замечание было уже лишним.

Фигура в капюшоне заметно вздрогнула на словах об искуплении, — если вспомнить чудовищные картины, то удивляться тут нечему. "Ни к чему их слишком запугивать, — подумала Маша, — что ж дальше-то, а?.. Проколоться могу в любой момент!"

— Возможно, я и прощу тебя… и искупление не понадобится, — задумчиво проговорила она, добавив нотку снисходительности и удовлетворения.

В ответ Маша ожидала услышать благодарность в той или иной форме, может быть, восхваление своей доброты и милосердия, но услышала иное:

— Наказание от Снизошедших — великая честь для нас! Но как будет угодно Тёмной Владычице… Любая её воля — закон, — говоривший простёрся ниц, а Маша нервно сглотнула.

"Тёмная Владычица, значит… Кто-то из нас точно сошёл с ума. Какая досада… А милосердие у них тут не в чести, и надо об этом помнить…"

ГЛАВА 27. В новой роли

Не прошло и нескольких минут, как совсем другая группа встречающих окружила Машу и гордо восседающего у неё на плече Кусю. По приказу человека в капюшоне моментально появились женщины в чёрных одеждах с кроваво-красной отделкой. Они почтительнейше молили Тёмную Владычицу, удостоившую их своим посещением, проследовать в самые лучшие покои, какие только могут предоставить ей ничтожные рабы и рабыни её величия…

Маше ничего не оставалось как последовать за ними, ступая медленно и осторожно — ей всё время казалось, что Куся, втянувший когти, чтобы не ранить её, того и гляди свалится с плеча. Он действительно держался не слишком устойчиво и для баланса слегка расправил крылья, что, к счастью, лишь придавало ему более внушительный и гордый вид.

Так они и шествовали: медленно и величественно, если смотреть со стороны, в то время как внутри плескались страх и неуверенность. Маша отлично понимала, что любая мелочь может разрушить образ: стоит ей, к примеру, споткнуться — и чары рухнут. Но пока каждый её шаг сопровождался глубоким поклоном окружавших "Тёмную Владычицу" женщин.

Хорошо, что идти пришлось не слишком далеко. Но как только утомительное шествие закончилось и Маша оказалась в покоях без окон, освещённых множеством светильников, но в целом — столь же мрачных, сколь и роскошных, и увидела своё отражение в огромном зеркале, — у неё тут же стало одной тревогой больше.

Если Куся ещё тянул на… спутника Тёмной Владычицы, то сама Маша явно не тянула… вообще — никуда и ничего. Бледная, лохматая, в грязном и мятом до состояния "корова жевала" костюме, что на некогда светлом льне видно особенно хорошо; руки поцарапаны, на предплечье внушительный синяк. Ну как есть — Владычица. Смотрите и удивляйтесь! То есть — восхищайтесь.

Может, в темноте её и не трудно было с кем-то перепутать, особенно, если вперёд выпустить изрыгающего огонь кото-мыша. Но на свету… одно слово — оборванка подзаборная, и больше ничего. Такую даже полы мыть не возьмут в эти самые "покои".

Осознав это, Маша снова немедленно возжелала засунуть Кусю в сумку. Сейчас, вот сию минуту, самозванную Владычицу разоблачат, и придётся бежать. Она даже протянула правую руку к кото-мышу, а левой потянулась к сумке. Но её не было! Маша уже привыкла, что сумка всегда оказывается под рукой, стоит только о ней вспомнить, хотя, казалось бы, неминуемо должна была потеряться уже много раз. А тут…

Маша точно знала, что ремешок был перекинут через плечо, пока она шла сюда. Ещё и локтем её придерживала…

— Чего ты возишься? — зашипел ей на ухо Куся. — Чего копаешься, как брюхолапка в тине?!

— Ты сумку не видел, Кусь? — прошептала Маша. — Вроде только что здесь была, а теперь нету…

— Найдётся… — отозвался он, осматриваясь по сторонам, — когда нужна будет.

— Она уже нужна, — возразила Маша, провожая взглядом суетящихся женщин, прекративших сновать вокруг и скрывшихся в смежном помещении, откуда доносился тихий плеск воды и приглушённые озабоченные голоса.

Судя по всему, там готовили ванну или что-то в этом роде.

— Сейчас-то зачем? — искренне удивился Куся. — Обошлось же пока.

— Да ты посмотри на меня! — шёпотом возмутилась Маша. — Какая из меня… владычица?!

Куся посмотрел на её отражение в зеркале и тут же легко согласился:

— Никакая.

— Вот видишь! — обрадовалась пониманию Маша.

— Вижу. У тебя глаза… как у грызуна на водопое.

Маша, конечно, догадалась, что это не комплимент, но всё же уточнила, опасливо следя за женщинами тенью проскользившими мимо с тканями или одеждами в руках:

— Это как?

Служанки бережно раскладывали принесённое по широкому ложу, застеленному мехами, не разгибая спин и не смея поднять головы, а Маша косила на них одним глазом, испуганно следя за приготовлениями, явно имевшими к ней непосредственное отношение.

— А вот так! — чуть ли не рявкнул ей прямо в ухо Куся. — Будто ты маленький грызун, со всех сторон окружённый голодными хищниками! Тебе в глаза посмотришь — и всё! Сразу ясно, что тебя даже травоед схрупать может.

— А всё остальное тебя не смущает? — язвительно поинтересовалась Маша.

Куся ответил непонимающим взглядом. Судя по тому, как он её осматривал, — хотел найти, где у неё это — остальное.

— У меня такой вид, будто я и впрямь… с брюхолапкой в тине барахталась, — решила облегчить его поиски Маша.

— А-а… вот ты о чём, — кото-мышь презрительно фыркнул. — Это всё ерунда! Главное — взгляд! — уверенно заявил он, и Маша ему вдруг поверила.

Может потому, что взгляд у него был такой… убедительный.

Так что, когда к Маше приблизилась одна из женщин, почтительно кланяясь и указывая рукой в сторону предполагаемой ванной комнаты, Маша смерила несчастную таким взглядом, что та, кажется, чуть в обморок не упала.

— Пощадите, госпожа! — служанка упала на колени, простирая руки к заляпанным грязью туфлям так, словно хотела их обнять и расцеловать, как дорогих друзей после долгой разлуки.

Маша сделала шаг назад. Женщину жаль, но сейчас не время её успокаивать. Лучше просто прогнать, раз уж так вышло.

— Прочь! — презрительно бросила самозванная Владычица, и служанку тут же унесло, словно волной смыло, только чёрный подол мелькнул.

Теперь к Маше приблизилась другая женщина — другая во всём, начиная с более изукрашенного и явно дорогого одеяния, как и у всех здесь, чёрного, но с богатой и искусной красной вышивкой, — и заканчивая взглядом.

"Куся прав", — подумала Маша, ловя этот ускользающий взор — смесь привычной властности, коварства, льстивой сладости и многого другого — в таком коктейле не вдруг разберёшься…

— Молю, Великая, о снисхождении… — низко склоняясь в сложном, видимо, ритуальном поклоне проговорила, почти пропела женщина хорошо поставленным голосом. — Мы все здесь — твои рабыни, и наши жизни принадлежат тебе. Если позволено будет мне, ничтожнейшей, говорить, то я осмелюсь поведать Владычице, что мне известна причина её гнева, а также ведомо и то, как устранить её.

— Неужели? — прищурилась Маша.

Женщина была ей крайне неприятна, и потому поддерживать нужный тон удавалось легко.

— Для начала назови себя, — приказала она.

— Я Ядва — Высшая жрица алтаря Великой, — последовал новый поклон, еще более сложный, чем прежний.

Из чего Маша заключила, что этот алтарь посвящён ей, то есть — той, за кого они её принимают.

— И в чём же, по-твоему, причина моего гнева? — холодно спросила Маша, прожигая Ядву взглядом.

При словах об алтаре и жрице сразу вспомнились картины чудовищных жертвоприношений, так что и тут особых усилий не потребовалось.

Соломенные волосы, правильные черты лица, грация кобры и глаза того неопределённого цвета, который обычно называют зелёным, но только потому, что не знают как ещё назвать. Сколько ей лет? Кожа гладкая, как у юной девушки, и взгляд злой старухи, мгновенно подмечающей в людях худшее, потому что оно слишком хорошо ей знакомо, и не видящей лучшего, потому что она давно в него не верит…

— Для воплощения Снизошедшей ни одно смертное тело не может быть достаточно хорошо. Но всё же — мы искали и отбирали наилучших. Прекраснейшие девы — юные и сильные — были проведены через ритуал Воплощения. К несчастью, ни одна из них не выдержала мощи Великой. Все они оказались пригодны лишь для жертвоприношения, но не для воплощения твоей Тёмной Силы.

— Но, как мы и надеялись, жертвоприношения напитали Тёмное Пламя, и уже оно само, через своего служителя — Проводника, обитающего в безднах межмирья, отыскало для Великой сосуд — не столь красивый, лишённый изящества и сияния юности, но достаточно крепкий, что на первом этапе важнее всего.

— Теперь же мы сможем найти более подходящее тело. Если Владычица пожелает, если найдётся тело более достойное вмещения её Силы, то, как только будет на то её воля, мы проведём ритуал переселения. Это значительно легче, чем воплощение, как, без сомнения, известно Великой! — вещала Ядва обалдевшей от таких откровений Маше.

Судя по взглядам, которые жрица бросала на Кусю, — это именно он — никто иной как тот самый Проводник, служитель Тёмного Пламени, обитающий в безднах межмирья. А внешний вид Тёмной Владычицы и правда не важен. Просто сосуд такой достался: неказистый, зато крепкий!

В другое время Маша, может, и расстроилась бы, услышав о себе такое: ни изящества, ни красоты у неё нет, сияния юности она, видите ли, лишена… Ну да, тридцатник недавно стукнуло, но больше двадцати пяти ей никто никогда не давал, а то и за двадцатилетнюю принимали.

"Тебя бы так покувыркало, ты бы и вовсе на все сто выглядела", — но эта мысль лишь промелькнула и растворилась бесследно в ужасающей бездне, где прекрасных и юных подвергали чудовищным мукам ради воплощения очередного жестокого монстра…

Зачем?! Чтобы потом пресмыкаться перед ним, каждый миг рискуя оказаться на месте тех жертв? Ради чего всё это? Ведь не хотят же они, в самом деле, себе зла. Другим — да, но не себе. Служат злу и рассчитывают, что оно вознаградит их? Но чем? Ведь добра у него нет. А значит, награда будет страшна…

ГЛАВА 28. Таинственная лекция

Только часа через три Маше удалось избавиться от надоедливой заботы и остаться в роскошной спальне одной — если не считать Куси, конечно. Вообще-то, возможность как следует помыться и переодеться была как нельзя кстати, но она предпочла бы обойтись без отмокания в бассейне с благовониями и, тем более, без массажа с ароматными маслами.

Все эти жрицы и служанки были ей неприятны, их льстивые речи и заискивающие взгляды — противны, а прикосновения их рук и вовсе отвратительны…

Да и одежда оказалась не простой, а сплошь изукрашенной явно не простыми знаками-символами. Надевать её не хотелось категорически, так что Маша даже предпочла забраться в постель вовсе без одежды, обмотавшись единственной обнаруженной полоской ткани без всяких украшений, вышивок и надписей.

Пользуясь своей властью, она приказала привести в порядок свой костюмчик. Если это и удивило прислужниц, то они ничем этого не показали.

К доставленным деликатесам Маша тоже отнеслась весьма подозрительно. Конечно, есть надо. Но здесь всё казалось ядовитым. Самые большие сомнения вызвал загадочный напиток, торжественно поднесённый ей Ядвой. Что-то красное и маслянистое с тяжёлым запахом…

Высшая жрица смотрела пристально, едва ли не испытующе. Маша понимала, что опасность выдать себя никуда не делась. Они вполне могут усомниться в своих первоначальных выводах, и тогда любая ошибка будет подпитывать эти сомнения, а самозванке ни за что не пройти даже самую примитивную проверку на подлинность.

Но она не могла ЭТО выпить. Хотя и надеялась, что там всё же не кровь… надеялась, но сама не верила своим наивным надеждам. Кровь… и отнюдь не животных… С какими-то добавками, конечно. Запах сложный, сладковато-парфюмерный какой-то… Тошнотворный. Но не в этом дело…

Маша отвела протянутую руку Ядвы, жестом указала на столик. А потом — просто прогнала всех. Давно хотелось это сделать, да всё боялась вызвать подозрения. Было бы более чем странно, если бы Тёмная Владычица решила обойтись вовсе без помощи прислужниц.

От Машиного повелительного жеста все порхнули испуганной птичьей стаей, лишь Ядва уходила медленно, словно нехотя, всё кланялась, всё смотрела тяжёлым льстивым взглядом из-под полуприкрытых век… Наконец, за ней закрылась дверь.

Маша, тяжело дыша, откинулась на груду подушек, прикрыла глаза, но чёрный кубок, опоясанный красными буквами и зловещими символами, казалось, отпечатался на обратной стороне век и продолжал преследовать её. Что с ним делать? Вернее, что делать с его страшным содержимым.

Услышав знакомое фырканье, Маша оглянулась по сторонам в поисках Куси. Кото-мышь озабоченно обходил комнату, внимательно обследуя каждый уголок, фыркая, встряхивая ушами, прижимая и вновь расправляя сяжки и усики.

Долго стоял у двери, через которую вышла Ядва, словно пытался увидеть сквозь неё коридор; обнаружил еще одну дверь, упрятанную за пышной драпировкой; вспрыгнул на стол и принюхался к поданным блюдам, старательно обходя стороной кубок. И наконец перебрался к Маше, прижался боком, как в том подвале или что это было… ведь окон нет и здесь.

— Надо и там посмотреть, — прошептал он, кивая в сторону купальни.

Маша поняла, что он не хочет идти без неё, не хочет оставаться один в этом пугающем, "холодном", как он говорит, месте.

Маша покорно выбралась из-под мехового покрывала. Купальня действительно заслуживала внимания.

Пока Куся совершал обход, принюхиваясь и прислушиваясь к чему-то, доступному только его восприятию, Маша отыскала большое полотенце или покрывало, разумеется чёрное, но без всяких зловещих украшений и надписей, завернулась в него, как в тогу, и тоже пошла в обход стен: купальня, в отличие от спальни, была щедро расписана отчасти уже знакомыми жуткими картинами, но они занимали меньшую часть. Основной сюжетный ряд заметно отличался, а может, в том подвале Маша просто не дошла до этих изображений.

Одним из основных персонажей чудовищного "комикса" была, кажется, та самая Тёмная Владычица, роль которой она теперь вынуждена исполнять, так что — хочешь не хочешь, а надо ознакомиться… Маша отыскала предполагаемое начало "экспозиции".

Вот это изображение похоже на Тёмное Пламя, о нём еще говорила Ядва. Чёрные языки, окаймлённые красным, пронизанные багровыми прожилками, летящие яркие искры — даже на вид обжигающие.

Художник явно был мастером своего дела, как горько, что его дар растрачен на это… Языки пламени шевелились, будто искали добычу, но вокруг расстилалась мёртвая выжженная пустота.

"Благословенная Пустота, — вдруг прозвучало в сознании девушки. — Она служит живому и уязвимому защитой. Но есть те, кто, сами не ведая, что творят, хотят перекинуть через неё мост и впустить в Мир обитателей Бездны, Безликих, закрытых Тёмным Пламенем, как печатью…"

Нет, это не её мысли! Она, кажется, даже голос узнала… Это тот человек из салона, продавший ей чудесную сумку, — мастер! Маша подождала еще немного, прислушиваясь, так сказать, внутренним слухом, но больше ничего не услышала и перешла дальше.

Вот это, похоже, некое пограничье, отделяющее пустоту от знакомого материального мира, здесь обитает множество сущностей, даже на первый взгляд очень опасных. Некоторые напоминают людей, но большинство нет. А вот… — Маша замерла, увидев существо, поразительно похожее на Кусю, только оно выглядело весьма злобным.

Чернели широко распахнутые перепончатые крылья, глаза горели красным огнём, выпущенные когти с лёгкостью удерживали неопознанную добычу. Последняя по размерам раза в два превосходила своего пленителя, но лишь беспомощно извивалась в кривых кинжальных когтях, в то время как другое бесформенное создание позорно спасалось бегством от огненного дыхания этой помеси летучей мыши и кота.

"Страж Пограничья, — вновь прорезался голос Мастера. — Художник тщился изобразить его тёмную ипостась. Страж действительно может быть весьма опасен и жесток, но он выполняет свою работу — охраняет вверенные ему границы.

Страж вовсе не воплощение зла, но он готов безжалостно растерзать любого, кто преступит запретную грань. А кроме того, он с успехом охотится на тварей Пограничья, не позволяя им расплодиться сверх меры и прорваться в Мир воплощённых и растущих душ.

Жрецы Безликих и им подобные, ослеплённые алчностью и жаждой власти, считают, что Стража можно подкупить, привлечь его жертвами, кровью и страданиями невинных, и тогда он откроет границу, станет для тёмных тварей проводником в мир живых… Хотел бы я сказать, что это невозможно, но, к несчастью, нечто подобное может произойти.

Их тёмные ритуалы, их воля, устремлённая ко злу, питает тварей Пограничья, колеблет само Тёмное Пламя, позволяя Безликим прорываться из Бездны. Стражи неподкупны, но они просто перестают справляться со своей задачей, когда давление слишком усиливается… А иной раз, привлечённые миазмами зла, Стражи сами прорывают границу, невольно выпуская тёмных тварей, потому лишь, что уже не могут отличить, где Пограничье, а где Мироздание. Испарения зла сводят Стражей с ума, как хищника запах крови.

Они растерзали или заперли в Пограничье, а то и скинули в Бездну немало душ, запятнавших себя откровенным служением злу. Но алчные души всегда предполагают продажность в других и по-прежнему верят, что им удастся подкупить Стражей и избежать печальной участи…

А вот и так называемая Тёмная Владычица — та тварь, которой служит Ядва. Она обитает в непосредственной близости к Тёмному Пламени, связана с Безликими, вербует для них слуг среди живых, питается смертью, кровью и страданиями, — впрочем, как и подавляющее большинство из них.

Её можно было бы считать обожествлённой Смертью, но культ смерти не имеет к самой Смерти никакого отношения. Это слишком разные вещи…

Смерть — иное имя Обновления и Развития. Она — печальная необходимость в мире растущих душ, в котором живут тебе подобные. Завершается этап, и Смерть открывает новую дверь. Но та смерть, которой служат безумцы, — это бессмысленное уничтожение и разрушение…

Разрушительница изображена здесь со Стражем, сидящим у неё на плече. Но это ложь. Он не слуга ей, а тюремщик!"

— Но почему Куся… то есть его раса — так похожа на Стражей? — робко спросила Маша, не слишком рассчитывая на ответ.

Она уже смирилась с тем, что ей сообщают только то, что считают нужным или возможным. Но, после небольшой паузы, Мастер ответил:

"Как знать… У каждого народа свой путь и предназначение. Пути воплощённых народов и растущих душ — одна из самых больших тайн, и все ключи от неё лишь у Творца.

Говорящие обладают повышенной чувствительностью и восприимчивостью к нематериальным энергиям. Попросту говоря, они ощущают присутствие духов, как злых, так и добрых, могут взаимодействовать с ними и даже, до некоторой степени, противостоять им. Пожалуй, это роднит их со Стражами. Кто знает, кем предстоит им стать… Когда-нибудь, в необозримых далях будущего… Но не Стражами — нет!" — Мастер, похоже, уловил невысказанное и даже мысленно не до конца оформленное Машино предположение.

"Ты не понимаешь главного, — продолжил он. — Нематериальные сущности могут быть очень сильны, но они, в большинстве своём, не развиваются больше, а их влияние на Мироздание ограничено Творцом. Сами же они не являются творцами. Одни — выполняют замысел ПервоТворца, другие — стараются разрушить или извратить его.

Растущие души слабы и уязвимы, подвержены множеству болезней и искушений. Они страдают в недолговечных телах и мучительно переживают их разрушение — своё разлучение с телом и расставание с себе подобными.

Но именно они способны превзойти любые, самые могущественные, сущности; способны достичь небывалых высот в своём развитии, приблизиться к Творцу и даже уподобиться Ему.

Их тяжкая жизнь — не что иное как ученичество. Растущие души учатся на творцов… И лишь ПервоТворцу ведомо, каковы ваши пути и какими вы можете стать.

Может быть, и говорящие когда-нибудь станут Стражами, но совсем иными — куда более мудрыми и могущественными…" — голос смолк.

И Маша поняла, что лекция окончена и задавать вопросы бесполезно. Куся стоял рядом, смотрел на неё, подняв голову.

— Ты это видел? — спросила Маша.

— Конечно, — кото-мышь забавно оскалился — ухмыльнулся. — Я это ещё там видел! Потому и кинулся на них. Ты думаешь, я совсем безголовый, чтобы на толпу таких огромных бросаться, когда у меня пламени на пару выдохов?

— Куся… — потрясённо выдохнула Маша. — Так что же ты мне тогда ничего не сказал?!

— Зачем? — насупился кото-мышь. — Ты бы начала спорить, говорить, что из этого ничего хорошего не выйдет… Ты совсем как моя мама… — Куся разом поник, сяжки опустились, угасли зелёные огоньки в глазах.

— Кусенька… — Маша присела рядом, не зная, что сказать, как утешить.

Он покосился на неё, слегка замерцавшим глазом.

— Пойдём спать, — предложил внезапно.

— Пойдём, — согласилась Маша.

Перед сном они еще покопались в принесённых яствах, но всё казалось подозрительным, неприятным, опасным… Маша вынесла в купальню жуткий кубок и вылила его содержимое в сток, потом долго мыла руки и умывалась холодной водой.

На кровати неожиданно обнаружилась пропавшая сумка, а в ней — фляжка, как ни странно, снова с водой, и — жевалки! Оба путешественника обрадовались им чрезвычайно. Маша съела две, Куся одну, запили водой и, обнявшись, провалились в сон.

ГЛАВА 29. В паутине

Машу разбудила возня Куси и его тревожное попискивание. Кото-мышь спал, но, судя по всему, ему снился кошмар.

Девушка осторожно погладила своего необычного товарища по затылку, и зелёные глаза тут же распахнулись, а сдвоенный комплект усиков растопырился во все стороны, сканируя окружающее пространство. Из одушевлённых объектов в этом самом пространстве никого, кроме Маши, не обнаружилось, и Куся тут же успокоился.

Путешественники успели еще раз посетить купальню, напиться воды — на этот раз той, что непрерывно текла тонкой струйкой из красивой витой трубы и утекала в изящное подобие морской раковины. Похоже, сюда отвели природный родник, во всяком случае, Куся эту воду одобрил.

Маша привела себя в порядок и вновь замоталась в полотенце. Даже кото-мышь не мог определить, какое сейчас время суток, но, по крайней мере, они выспались и чувствовали себя относительно бодро.

Ядва явилась без стука. Когда Маша и Куся вышли из купальни, она уже по-хозяйски осматривала спальню. А на вошедшую Машу, прежде чем поклониться, бросила какой-то странный взгляд, который вряд ли можно было счесть почтительным.

Что-то изменилось. И явно не в их пользу. На постели лежала одежда, которую Маша, перед тем как лечь, перенесла на кресло.

— Как спалось госпоже? — в вопросе Ядвы слышалась едва прикрытая ирония.

— Прекрасно, — холодно ответила Маша. — Пусть принесут мою одежду, — распорядилась она, не особенно рассчитывая на исполнение, но попытаться-то можно.

— Госпожа должна надеть это, — Ядва указала на аккуратно разложенное одеяние.

Маше и прикасаться-то к нему было противно из-за зловещих символов и узоров, больше всего напоминавших потёки крови.

— Должна? — величественно изумилась Маша, прекрасно понимая, что играет с огнём.

Но лучше уж выяснить всё прямо сейчас, и если её всё равно разоблачили, то совершенно незачем продолжать притворяться.

— Должна, — отрезала Ядва, взгляд её стремительно налился недоброй тяжестью, буквально придавливая собеседницу к земле.

Маша выдержала — не опустила глаз, но сердце у неё ухнуло куда-то вниз, заколотилось гулко, отдаваясь пульсацией во всём теле. Всё-таки она надеялась, что обойдётся, а издёвка в тоне Ядвы ей померещилась. Оказывается — надеялась. Не обошлось. Неужели в следующий раунд придётся бежать в одном полотенце?!

Ядва шагнула к ней, испепеляя презрительно-злобным взглядом. Маша не отступила, так же прямо и молча смотрела в глаза.

Жрица криво усмехнулась:

— Ну что ж… задатки неплохие. Может, ты и справишься… — сделала паузу, явно ждала вопроса: справлюсь? с чем?

И вопрос действительно чуть сам собой не сорвался с языка, но Маша его удержала. Ядва всё скажет сама. А в этом поединке характеров земная портниха пока что переиграла высокопоставленную жрицу тёмного культа.

— Характер у тебя есть, — подтвердила Машину победу Ядва, снова усмехаясь, — и раздражённо, и удовлетворённо в одно и то же время. — Вот и используй его… чтобы побороться за свою жизнь. Вдруг получится, — с издёвкой пропела жрица.

Снова сделала паузу, но никаких вопросов от Маши так и не дождалась.

— Было бы у нас больше времени… — Ядва окинула девушку плотоядно-сожалеющим взглядом, видимо представляя, как интересно и приятно было бы ломать эту непокорную.

— На твоё счастье, времени у меня мало, — отрезала она. — Мне еще вчера было ясно, что ты самозванка, как и твой… твоя зверюшка. Только этот идиот Жард мог вообразить, что видит Загробного Стража. Со страху, да ещё и в темноте, ему померещилось, что он дышит огнём, — Ядва демонстративно рассмеялась, глядя на нахохлившегося Кусю, сидящего на спинке кресла.

— Если этот… очаровательный малыш и способен на нечто подобное… то его дыхание годится лишь для эффектного зажжения свечей и светильников. Впрочем, нам может пригодиться и это…

Куся чуть прищурил глаза, выпуская и втягивая острые загнутые когти, но Ядва уже отвернулась и ничего не заметила.

— Признаться, на первый, поверхностный взгляд, сходство есть… Оно да приукрашенные рассказы Жарда и сбило меня с толку в первый момент, но я быстро поняла что к чему, и если сразу же не объявила о твоём наглом обмане, то лишь потому, что хотела понять, откуда вы взялись, и всё обдумать.

— Однако… слухи разносятся быстро. И многие сочли моё молчание признанием и подтверждением воплощения Тёмной Владычицы, ради которого мы приложили столько усилий. Одни признают мой успех, другие же… позволяют себе усомниться… Высший жрец алтаря Безликих Повелителей пожелал лично убедиться в том, что я… не ошиблась, — злобное шипение, в которое превратился голос Ядвы на последних словах, не оставляло сомнений: её отношения с упомянутым жрецом далеки от безоблачных.

Жрица еще некоторое время пыталась и запутать, и запугать невольную самозванку, а заодно выяснить, откуда же та всё-таки взялась, как попала в закрытый Тайный Зал, который могут открыть лишь Высшие жрецы, что за странная одежда на ней была и где она взяла этого, ещё более странного зверя. Но Маша лишь загадочно улыбалась и молчала.

Из слов жрицы ей удалось понять, что между Ядвой и Высшим жрецом алтаря Безликих, Алканом, существует давнее яростное соперничество, если не сказать вражда. Формально Алкан занимает более высокое положение, так как Безликие, которым он служит, намного могущественнее Тёмной Владычицы, которой служит Ядва.

С другой стороны, Тёмная ближе к миру людей, и потому её влияние более заметно, а воплощение — более вероятно. Хотя Алкан и пытается доказать, что ему удастся вернуть в наш мир Безликих, некогда властвовавших над всем Мирозданием. Они непременно вернут себе утраченное, а уж тогда — наградят своих верных слуг с немыслимой щедростью…

Алкан заявляет, что это может произойти очень скоро — чуть ли не со дня на день, и под этим предлогом требует всё больше внимания и жертв для своего алтаря и привилегий — для себя. Ядва же, как натура практическая, предполагает, что возвращения Безликих можно ждать всю жизнь и не дождаться.

Они, конечно же, непременно явятся, как только, по-русски говоря, рак на горе свистнет, а получить привилегии, почести и власть хочется уже сегодня. А тут такой случай!

Глуповатый Жард — Высший жрец алтаря Служителей, — нашёл в Тайном Зале девчонку в странной одежде с непонятным зверем и вообразил, что это воплощение Тёмной Владычицы, о каковом воплощении он частенько слышал как раз от Ядвы.

Жард же и растрезвонил об этом среди Высших жрецов и знати, а уж всех остальных, от простых жрецов и учеников до последних поломоек, оповестили сопровождавшие Жарда храмовые стражи и прислужники, до глубины души потрясённые Кусиным выступлением.

Стоит ли удивляться, что Ядва, еще вчера сообразившая, что Маша никакая не Тёмная Владычица, просто не смогла найти в себе сил, чтобы отказаться от столь удачной возможности обойти всех соперников и заткнуть рты всем злопыхателям. Строго говоря, и сегодня ещё не поздно…

По крайней мере, Ядва пыталась убедить в этом Машу.

Может, с какой-нибудь наивной местной девушкой "из народа" у неё бы и получилось, но Маша живо представила себе, как зловредный Алкан и все его сторонники и прихлебатели будут потешаться над Ядвой, кланявшейся какой-то безродной девице, величавшей её госпожой, поселившей в своих покоях и вообще — только что ноги ей не целовавшей. Впрочем, молва запросто припишет Ядве и это, и многое другое — над спесивыми смеются особенно охотно.

Так что жрице тоже есть что терять, и теперь она очень даже заинтересована в том, чтобы Машу и Кусю и дальше считали гостями из потустороннего мира.

— Если будешь во всём слушаться меня, — шипела Ядва, — может быть, тебе и твоему зверёнышу и удастся прожить несколько дней…

"Несколько дней", — замирая подумала Маша. Ведь это именно то, что ей так нужно… Иногда лучше ни на что не рассчитывать, а надежда становится не подспорьем, а ловушкой. Маша не столько понимала это, сколько чувствовала.

Ядва всё-таки подцепила её на крючок, дав надежду, но рыбка не спешила глотать наживку и была готова сорваться в любой момент. Жрица видела это, хоть и не могла понять причин, и потому, угрожая и злобно сверкая глазами, всё же шла на уступки.

Ей так и не удалось заставить Машу надеть ритуальные одежды, расшитые тёмными символами. Пришлось приказать принести платье и накидку из чёрной ткани без всяких украшений и вернуть её собственные вещи. Последние были тщательно выстираны и выглажены; туфли, похоже, побывали в руках опытного сапожника и выглядели почти как новые.

Маша надела свои вещи, а платье и накидку натянула сверху, благо они были достаточно просторны и закрыты, чтобы скрыть всё лишнее, да и вообще — всё, кроме головы и кистей рук.

Определённо, Ядва оставила при себе свои сомнения в подлинности новоявленной владычицы… что и не удивительно. Она наверняка не хуже Маши знала, что скорость распространения слуха, опровергая все законы физики, превышает скорость распространения звука. Так что все прочие жрицы и служанки своё отношение к Маше не изменили и всё так же трепетали от ужаса, готовые выполнить любой её приказ.

Ни малейшего удовольствия от их раболепия Маша не получала, но и изменить ничего не могла. Нельзя выходить из образа. Совсем скоро её ждёт новое испытание: встреча с Высшим жрецом Алканом.

Ядва ненавидит его, но, тем не менее, признаёт и ум, и силу, и хитрость своего соперника. Вероятно, он проницательнее и коварнее жрицы. Так как же она, Маша, сумеет ввести его в заблуждение, если с Ядвой не вышло?

Пока жрица торопливо инструктировала фальшивую Владычицу, Маша думала о том, что ей всего этого, во-первых, не запомнить, а во-вторых, не исполнить. Она обязательно что-нибудь перепутает или сделает не так. Кроме того, многим наставлениям Ядвы Маша просто не считала возможным последовать. Она не станет участвовать в тёмных ритуалах, не будет произносить слова, от которых сердце наливается тяжестью, а к горлу подступает тошнота.

Маша и Куся обменялись взглядами. В выражении морды кото-мыша отчётливо читалось отвращение, зелёные глаза смотрели презрительно. Маше хотелось верить, что они поняли друг друга и пришли к согласию.

"Попробуем сыграть в чужую игру по своим правилам. Страх и осторожность нам не помогут, не станут нашими союзниками. Только импровизация — одна на двоих. Прямо посмотрим врагам в глаза, а если наше выступление им не понравится, просто уйдём со сцены, пусть даже этот уход сократит и без того ничтожное расстояние до финала".

А пока — занавес поднимается: в дверь стучат. Алкан уже здесь.

Маша встала. Куся лениво шевельнул крылом. Ядва замерла в почтительной позе, бросая на "Тёмную Владычицу" тревожные взгляды.

В ближайшие минуты жрице предстоит узнать, что режиссёр из неё не получился — актриса играет, как хочет, игнорируя все наставления и суфлёрские подсказки. Но спектакль уже начался, и незадачливому постановщику остаётся лишь смириться с ролью зрителя.

ГЛАВА 30. Алкан

Ядва сама открыла дверь, и внутрь, суетливо кланяясь, вкатился эдакий добродушный дядюшка. Круглолицый, румяный, он лопотал что-то почтительное, глядя на Машу с бесхитростным восторгом, как ребёнок на леденец.

В своём мире и в других обстоятельствах Маша уверенно опознала бы в нём любителя пива и футбола, использующего гараж в качестве мужского клуба, а возлежание на диване перед теликом предпочитающего всем возможным видам культурного досуга вкупе с активным отдыхом.

Но перед ней был Высший жрец одного из самых тёмных и жестоких культов, а значит… Всё его добродушие и бесхитростность — много более, чем просто фикция, — и говорят не только о непревзойдённом актёрском мастерстве…

"Может, он какую-нибудь магию использует? — растерянно думала Маша. — Гипноз?" Она искала следы жестокости, коварства, любые признаки опасности на радостно улыбающемся лице, в маленьких голубых глазках, от которых разбегались лучики-морщинки — неопровержимое доказательство того, что улыбка здесь частый гость.

Нос картошкой, редеющие рыжеватые волосы — и ни проблеска хитрости.

Глуповат, любит хорошо поесть, выпить, приволокнуться за женщинами, если строгая жена отвернётся. У таких обычно бывают строгие жёны, крепко держащие в руках бразды правления. Мужу-то они и ни к чему — бразды эти, ему и так хорошо.

Он с удовольствием будет жить как домашний питомец — была бы полна миска и не ругали бы слишком за шалости; а заботы и ответственность — это не для него.

Пустой человек, никчёмный, — но и только. Интуиция редко подводила Машу, но здесь — как ей доверять? Ведь это просто не может быть правдой!

Она плохо слышала, что говорил Алкан, и еще хуже понимала смысл произносимых слов, но ритуальную формулу, которую ей так настойчиво твердила Ядва, всё же узнала и даже вспомнила, что нужно на неё ответить.

Вспомнила — но молчала; смотрела чуть презрительно, испытующе; не скрывала, что хочет понять, кто перед ней, что он за человек, какова его суть, глубоко упрятанная за словами, жестами, позами, за улыбками и взглядами; о чём он на самом деле думает — сейчас, к чему стремится — всегда.

Алкан снова повторил ритуальное обращение, медленнее и словно бы осторожнее, как будто сомневался, что сделал всё правильно, не перепутал слова, не забыл поклониться особым образом.

Но Маша молчала, наблюдала внимательно и только потому успела заметить, как простодушная растерянность на круглом лице Высшего жреца всего лишь на миг, но всё же сменилась иным выражением. Невозможно было понять, каким именно, так стремительно оно промелькнуло.

Словно выглянул из норы хищный зверь, сверкнули алым глаза, и вот уже нет никого, даже трава не качается…

Наверное, показалось, — подумает случайный свидетель. Показалось ли? Вот именно! Какое многозначное слово, — отстранённо подумала Маша. — И здесь оно как нельзя лучше подходит, но не в значении "померещилось".

На долю секунды приоткрылось истинное наполнение этого человека — слишком быстро, чтобы можно было хоть что-то понять, а тем более разобраться, как ему удаётся быть столь естественным. Совсем не похоже на маску, на игру…

Почему-то эта странность продолжала беспокоить Машу. Что было в том взгляде? Удивление? "Хищный зверь" успел кинуть взор не только на Машу, но и на Ядву, словно хотел спросить: "Неужели, ты даже этому её не научила? Или она не сумела запомнить и повторить? Быть того не может! Так в чём же дело?.."

Он всё знает? — думала Маша. — Понимает, что я самозванка, что Ядва не хочет моего разоблачения, надеясь всех обмануть и извлечь из сложившейся ситуации выгоду? Интересно, как она собирается избавиться от меня, не прибегая ни к чьей помощи?

Убить своими руками, спрятать тело… нет, скорее — завести в такое место, где тело не найдут достаточно долго. В их лабиринтах и подземельях наверняка найдётся что-то подходящее… А остальным сказать, что Тёмная Владычица вроде Карлсона: улетела, но обещала вернуться.

Или… всё еще проще! Намного проще! Можно объявить, что Тёмная покинула это тело, и его следует немедленно принести в жертву… ей же! Просто и остроумно. Да-да-да… именно так она и собирается выкручиваться, если Маша выдаст себя!

Тёмная была здесь, но уже ушла. У богов, как и у богатых, свои причуды. Имеют право — кто с них спросит? Спрашивать будут с несчастного тела, которое оказалось недостаточно удобным и привлекательным жилищем для долгожданной гостьи.

Тем временем, Алкан, не слишком смущённый упорным Машиным молчанием, кажется куда-то её приглашал. Она же, целиком погружённая в свои мысли и наблюдения, не вполне понимала, о чём он говорит. Чутьё подсказывало, что ничего важного она тут не пропустит.

Вспомнилось вдруг: глухие куда наблюдательнее слышащих, звуки не отвлекают их, и они часто видят то, что скрыто за пеленой слов: безмолвный разговор глаз, танец рук, ведомый каждому живому существу универсальный язык поз.

Но Алкан не лгал, не фальшивил ни единым жестом, оставаясь добродушным дядюшкой, от которого так и ждёшь, что он, потирая руки в предвкушении, пригласит тебя за изобильный стол, но уж никак не в пыточную…

И тем не менее, место, куда он привёл Машу и тенью следующую за ней Ядву, явно было ближе ко второму, чем к первому. Во всяком случае, тускло поблёскивающие металлические предметы, разложенные на подставке рядом с жертвенником, вызывали именно такие ассоциации.

Маша старалась не смотреть на них — ещё грохнуться в обморок не хватало! Ощутимая тяжесть Кусиного тела на плече отрезвляла и помогала собраться, и она переключила внимание на магические — не иначе! — шары, висящие по периметру огромного зала, испускающие голубоватое и алое свечение. Голубые и алые чередовались, но к дальней стене зала алых становилось всё больше, и они заливали возвышение и статую за ним кровавым светом.

Там лежал тёмный, почти чёрный камень широкого жертвенника: грубая плита, словно кичащаяся своей грубостью и жёсткостью, даже углы выглядят кое-как сколотыми. За ней высилось столь же массивное изваяние, выставляющее напоказ рубленые резкие линии, местами сверкающее гладкой антрацитовой чернотой и лишь весьма отдалённо напоминающее женскую фигуру в бесформенной одежде.

Похоже — это и есть Тёмная Владычица… Маше не хотелось подходить близко, и она остановилась в отдалении. Ядва же, напротив, устремилась к тёмному алтарю, Алкан замер между Машей и Ядвой, словно не мог решить, к какому берегу прибиться.

— Не соблаговолит ли Владычица возжечь ритуальный огонь? — пропела жрица, выразительно посматривая на Кусю.

Кото-мышь издал неопределённый звук, сорвался с Машиного плеча, подлетел к широкой чаше перед статуей. Кажется, там было налито что-то горючее. Он сделал круг, бросив на чашу и статую презрительный взгляд, и вернулся к Маше, опустившись на каменный пол у её ног. Видно, чувствовал, как тяжело ей удерживать его на плече.

Ядва прищурилась, взгляд её, обращённый на Машу, налился угрозой. Но девушка осталась безучастной. Она была рада, что Куся не стал зажигать этот их ритуальный огонь. Ещё не хватало пачкать себя участием в их тёмных делах и обрядах!

— Владычица гневается на нас? — вкрадчиво спросил Алкан.

Маша резко повернулась к нему. Этот вопрос, вернее, тон, которым он был задан, принадлежал уже не тому Алкану, что недавно кланялся ей, улыбаясь так радостно и наивно.

Он изменился, сбросил свой прежний вид, как сбрасывают одежду… Да это же… не он! — отчётливо поняла Маша. Совсем другой человек. Нет, не человек даже…

Вдруг вспомнились слова из Евангелия о пустом доме — доме души. Если он пуст, придут те, кому негде жить, те, что пожелают воспользоваться им…

Алкан — пустая оболочка.

Она правильно поняла его, увидев впервые: он ничтожество. И это ничтожество стало домом для того, кто не обладает собственным телом в этом мире.

И это оно — тёмная сущность — управляет действиями Высшего жреца Алкана. А человек-Алкан — только сладко ест и пьёт, крепко спит и наслаждается ласками любых женщин — ему ни одна не посмеет отказать.

— Нет, — дерзко ответила Маша, глядя в страшно изменившиеся глаза. — Я не гневаюсь. Я хочу уйти отсюда. На воздух. Или у вас только и есть, что подземелья и казематы?

Долгих несколько секунд Высший жрец смотрел на неё, словно хотел вскрыть этим пронзительным, острым взглядом, разрезать и посмотреть, что внутри.

Было очень тихо. Красный свет шаров струился, обливая чёрную статую, и казалось, что это она его источает. Ядва замерла, словно сжатая пружина. Маша ощущала её страх.

Да, эта опасная и жестокая женщина очень боялась Алкана, вернее — она боялась того, кто иногда входил в тело жреца и управлял им, но понимала ли, что есть разница между одним и другим?

Маша размышляла об этом, глядя в сторону, следя за Алканом и Ядвой боковым зрением. И ещё о том, почему ей самой не страшно, откуда это чувство свободы, что позволяет говорить то, что думаешь и не тревожиться о последствиях?

Наконец, Алкан пришёл к каким-то выводам, может, и не окончательным, но что-то он для себя решил, и резко повернулся к Ядве.

— Это ты провела девушку в Тайный Зал? — спросил властно.

Ядва отступила на шаг, замотала головой.

— Нет! Нет, я не делала этого!

Алкан едва заметно, почти лениво шевельнул пухлой рукой, и Ядва, как тряпичная кукла, отлетела к стене, сильно ударившись спиной. Но она даже не вскрикнула, только охнула глухо, неотрывно глядя на жреца расширившимися от ужаса и боли глазами.

А ещё через миг её глаза словно погасли, и она безвольно осела на пол. Теперь в ней не было страха, не было вообще ничего — никаких чувств, никаких мыслей или желаний.

— Говори, — низким голосом повелел Алкан.

— Я не знаю, как она там оказалась, — голос Ядвы, напротив, звучал тоньше, выше обычного и был совершенно бесцветным. — Я не знаю, кто она и откуда…

— Ты подумала, что она просто девушка из знатной семьи, которая оказалась там волей случая, и решила воспользоваться этим? — полуутвердительно произнёс жрец.

— Да… — прошептала Ядва.

— Идиотка! — презрительно выплюнул Алкан.

Затем он повернулся к Маше и склонился перед ней. Это был совсем другой поклон, сравнительно с которым все прежние показались ей шутовскими насмешками. А теперь, похоже, всё было всерьёз.

— Приветствую Госпожу… — прошелестел жрец. — Если Великая соблаговолит последовать за мной, то я покажу дорогу в сад…

Маша едва заметно кивнула, и Алкан направился к боковому выходу, безразлично пройдя мимо потерявшей сознание Ядвы.

ГЛАВА 31. Лирен

Алкан довольно долго вёл Машу по мрачным коридорам, выложенным каменными плитами. На стенах кое-где встречались искусные росписи, яркие и местами даже не столь ужасные, как те, что она видела до сих пор. Но Маша всё равно старалась не смотреть на них.

Её тошнило от этих ярких красок и уверенных линий, с одинаковой отчётливостью, почти любовно, передающих и весеннее цветение пышных садов, и кровавые ритуалы, причём одно непринуждённо переходило в другое, словно те, кто рисовал это, вообще не видели разницы.

Словно… для них не существовало самого понятия добра и зла, и им всё казалось одинаково хорошим и естественным.

Источником света служили те же шары, что и в святилище, только здесь все они были голубыми и выглядели сравнительно тусклыми. Маша оглянулась, высматривая отставшего Кусю, так и не вернувшегося на её ноющее плечо, хотя она предлагала. Он может идти намного быстрее, но его лапки не привыкли к такому засилью камня.

Видя, что Маша тревожится за него, он резко подпрыгнул, взлетая, догнал её, устремился вперёд, огибая Алкана, едва не задев крылом его ухо; лихо развернулся в конце коридора и опустился на пол, ждал, посверкивая глазами, прижав и сяжки, и усики.

Ему не нравилось здесь, и это еще мягко сказано, и ему не понравилось, что жрец даже не вздрогнул, когда кото-мышь бесшумной тенью пронёсся мимо.

Коридор заканчивался тупиком, но Алкан нажал на плохо заметный выступ, и тяжёлая плита поднялась. В первый момент Маше показалось, что за ней — провал в бездну, и она тут же невольно представила, как Алкан толкает её в спину и… Однако оцепеневшие чувства не желали реагировать. Может, она просто устала бояться?

Алкан зашёл в черноту первым, и там вспыхнули два голубых шара, а внизу обнаружилась платформа. Почему-то Маша подумала именно так: "платформа",и ощущение пропасти никуда не исчезло. Шары освещали гладкие стены, теряющиеся вверху, там, где ничего уже нельзя было различить.

Лифт. Снова лифт. Только ещё более странный и зловещий, чем в первом раунде. Но во втором никакого лифта не было. А впрочем, там она сразу же попала в цепкие объятия Проглотовых тащилок — чем не лифт? Вполне себе нехилый первобытный подъёмник.

Почти ностальгические воспоминания о тащилках отвлекли и помогли сохранить невозмутимость, когда платформа рванула куда-то так, что сердце сначала подпрыгнуло к горлу, а потом провалилось в живот. Маша даже не поняла вверх их несёт или вниз.

Она смотрела на рыжеватые завитки волос на макушке Алкана и думала — кто он сейчас? Человек или… та тёмная сущность, что пользуется им когда пожелает… Одно было ясно: эта сущность следит за каждым её шагом, жестом, словом, за выражением лица…

Неужели Высший жрец и вправду поверил в воплощение Тёмной? Теперь Маше было очевидно: манёвры Ядвы с самого начала не обманули его ни на миг. Но он считал, что жрица спланировала всё: нашла подходящую девушку, научила её что делать, провела в Тайный Зал.

А Машино поведение развеяло эту версию в пыль. Она не играла, не повторяла заученных слов, она даже не боялась, хотя и сама не могла понять почему.

Сейчас Алкан озадачен. Маша заставила себя всмотреться в его лицо. Сущность ушла, вернее — спряталась, затаилась, решила выждать и понаблюдать.

Лифт остановился, массивная плита, закрывавшая выход, уехала в сторону, в лицо повеяло свежим ветерком, напитанным ароматами цветения. Великолепный сад, пронизанный солнечным светом, дышащий влажной свежестью, наполненный птичьими трелями, — начинался сразу же, стоило ступить один шаг.

Маша и Куся вышли наружу, окунулись в это манящее переплетение прекрасных образов, звуков и ароматов, переглянулись и безошибочно поняли друг друга. Нет, и здесь не лучше и дышится ничуть не свободнее…

Это в мрачных залах без окон казалось, что за их пределами всё будет иначе, хотелось на воздух, на волю! Воздух — вот он, а воли — нет.

И запахи кажутся удушливыми, и деревья хочется раздвинуть, чтобы не стояли вокруг, как стража, надвигающаяся на неудачливого беглеца, и солнце выглядит безжалостным всевидящим оком, от которого хочется скрыться да негде…

Теперь уже чудится, что в темноте даже лучше, что там можно укрыться от всех в каком-нибудь укромном уголке… Конечно, это иллюзия. Здесь им не спрятаться — ни в темноте, ни на свету. И сад ни в чём не виноват. Но он отравлен, всё вокруг отравлено испарениями зла.

Маша помедлила, шагнула вперёд, подчиняясь приглашающим жестам Алкана, по мощёной разноцветными камешками дорожке к изысканной беседке, увитой зеленью.

Рядом переливались на солнце струи фонтана; служанка, застыв в почтительной позе, ждала приказаний. Алкан что-то шепнул ей, и девушка тут же исчезла за деревьями.

— Что желает Владычица? — ласково спросил жрец, усаживая Машу в беседке. — И её досточтимый спутник, — он поклонился Кусе, но тот даже не взглянул на него.

Кото-мышь вспрыгнул на обтянутое пунцовым бархатом сиденье, брезгливо откинул лапой золотистую подушку и, прищурившись, уставился в ту сторону, откуда они пришли. Маша последовала его примеру. Ей тоже хотелось знать, что это за здание, столь сложно устроенное и невероятно огромное, судя по всем перемещениям пешком, да еще и захватывающий дух полёт на лифте следует учесть…

В просвет между деревьями виднелась тёмно-серая каменная стена. Она вздымалась над садом — всё выше и выше. Маша и Куся синхронно запрокинули головы. Казалось, что эта стена, сложенная из огромных каменных блоков, закрывает полнеба. Она не была вертикальной, а немного отклонялась в сторону от наблюдателей.

Каменные блоки… они настойчиво что-то напоминали… уклон… гигантские ступенчатые уступы… Пирамида? Пирамида — вот что это такое. Ступенчатая, как в Мексике, а не гладкая, как в Египте. Какие широкие уступы… Там тоже что-то находится, кажется даже деревья растут… Деревья?! Так они сейчас не у подножия её, а на одной из этих колоссальных ступеней?!

— Этот сад разбит на третьей ступени, — вкрадчиво произнёс Алкан.

Маша лишь бросила на него быстрый взгляд, хотя можно было и не смотреть — это интонации не "доброго глуповатого дядюшки", а коварного Высшего жреца.

— Фрукты, напитки и мясо сейчас принесут, — жизнерадостно сообщил внезапно вернувшийся "добрый дядюшка",и даже руки его сделали такое движение, словно он хотел их потереть, как обжора перед изобильным столом, и только в последний момент удержался.

— Но, может быть, Госпожа желает чего-то особенного? — лакейский изгиб спины и радостное ожидание в глазах: вдруг удастся услужить?

И эти метаморфозы отчётливо напомнили Маше незабвенную Таисию Петровну — та же мгновенная смена образов, и каждый абсолютно достоверен, — только у неё репертуар был шире.

Что-то подсказывало Маше, что он и вовсе неограничен. А у Алкана всего две ипостаси — полупустая человеческая оболочка и её жуткий жилец. Сейчас он снова спрятался, но, само собой, продолжает наблюдать…

— Нет, ничего особенного не нужно, — ответила Маша, сообразив, что, пока она предаётся воспоминаниям, Алкан всё еще ждёт ответа. — Хотя… пусть принесут простой воды, — помедлила и уточнила: — Родниковой.

— Будет исполнено, о Великая! — возликовал жрец.

Наконец-то дорогая гостья хоть чего-то захотела.

Очень скоро вместо одной служанки налетел целый рой. Они бесшумно сновали вокруг, не смея поднять глаз, а стол, занимавший центральную часть беседки, моментально и как бы сам по себе уставился множеством широких блюд с фруктами, кувшинов с напитками и прочими яствами.

Алкан забрал у одной из девушек поднос с драгоценным кубком и с глубоким поклоном поднёс его Маше. Она молча смотрела на кубок. Похоже, в нём действительно вода, но брать её из этих рук категорически не хотелось.

— Позже, — бросила Маша и отвернулась.

Алкан покорно поставил поднос на стол. Не слишком ли дерзко она себя ведёт? Вообще-то Тёмной Владычице еще и не такое позволено. Сыграть её роль достоверно Маше не по силам, легче научиться плеваться огнём, как Куся, а значит… решение вести себя так, как захочется — в некоторых пределах, разумеется, — пожалуй, было и остаётся самым верным.

Жрец отступил, а потом и вовсе вышел из беседки, и пока он нашёптывал старшей прислужнице какие-то распоряжения, Маша выплеснула воду из кубка и снова наполнила его из стоящего рядом кувшина. Потом взялась за фрукты.

Куся беспрепятственно бродил по столу, благодарно помуркивая, когда Маша раздвигала и перемещала широкие блюда и стройные кувшины, прокладывая для него удобные тропки. К счастью, они уже успели хорошенько подкрепиться, прежде чем Алкан предложил вниманию "Тёмной Владычицы" приятный сюрприз, как он его назвал: двое могучих стражников выволокли на дорожку прямо перед беседкой закованного в цепи человека.

Видимо, здесь считали, что подобное зрелище должно способствовать пищеварению…

— Вот он! — объявил Алкан.

Маша ответила недоумевающим взглядом. Она не собиралась делать вид, что знает о чём и о ком идёт речь.

— Конечно, конечно… — закивал жрец. — Мятежники, осмелившиеся восстать против Храма, — слишком ничтожны, чтобы Госпожа знала о них. И всё же, я надеюсь, что Великой приятно видеть главаря бунтовщиков поверженным у своих ног!

Дюжие воины швырнули пленника на колени, но он тут же поднял голову и посмотрел на Машу в упор, без слов опровергая сказанное Алканом. Взгляд прожигал насквозь, в нём было столько горькой ярости, что назвать этого человека поверженным мог бы только слепец… или лгун.

У Маши перехватило дыхание от боли и бессилия, она знала, что не сможет ему помочь. Ей ничего не изменить в этой реальности, несмотря на видимость власти, которую она получила на какое-то — очень краткое — время.

Лицо мятежника расплывалось перед ней, хоть он и стоял очень близко. Прямые чёрные волосы до плеч, резкие черты, кровоподтёк на высокой скуле и жгучие глаза, смотревшие на неё с неприкрытой ненавистью, без тени страха.

Неужели это слёзы мешают ей видеть, застилая всё вокруг мерцающим маревом? Откуда такая невыносимая тяжесть и ощущение безысходности? Почему она убеждена в своём бессилии?! Она сможет, она должна ему помочь!

На какой-то миг в чёрных глазах отразилось удивление. Очевидно пленник иначе представлял себе Тёмную Владычицу…

Голос Алкана прервал немую сцену:

— Для Священных Игр во славу Безликих всё уже готово! Нам недоставало лишь нескольких бунтовщиков и их главаря. Уже завтра народ Пирамидии убедится, что Непобедимый Лирен, как некоторые глупцы его называли, — не более чем ничтожный комок плоти, жалкая песчинка, которую мощь богов поглощает, даже не замечая. На этот раз Игры будут особенными! Ведь нас осчастливила своим присутствием сама Тёмная Владычица — приближённая Безликих, их представительница! — Алкан с торжеством и в то же время испытующе воззрился на Машу.

Сущность вернулась, это она смотрит на земную женщину сквозь водянистые глазки жреца. Ждёт. Издевательски щурится.

Маша поняла причину охватившей её безысходности. Если до этого у Сущности и были какие-то сомнения, то сейчас она окончательно убедилась, что Маша не имеет к Тёмной Владычице никакого отношения! Сострадание — вот что выдало её.

Можно предполагать, что Тёмная не всё время пребывает в теле смертной женщины, но она никогда, даже мимолётно, не вселилась бы в ту, что способна испытывать сострадание к совершенно постороннему человеку!

Сожалеть о несдержанности не приходится… Если бы она не проявила свою суть сейчас, её заставили бы присутствовать при пытках, но выявили бы то, что чуждо им, их вере, их богам — воплощению жестокости и разрушения.

Змеиная ледяная улыбка искривила полные губы жреца.

— Завтра Великая насладится зрелищем Игр! Я уверен, что муки и смерть мятежников, осмелившихся восстать против власти Храма и самих Безликих, а особенно их ничтожного главаря Лирена, — доставят ей особое удовольствие…

ГЛАВА 32. Наблюдения наблюдаемого

Лирен… Почему её преследует это имя, преследует его взгляд?.. Что она может сделать?

Маша снова сидела в комнате Ядвы, на постели Ядвы, после того как вымылась в купальне Ядвы. Казалось, что всё кругом, каждый клочок ткани, каждый глоток воды и воздуха пропитаны злой энергией жрицы, но здесь всё пронизано злом, а различия лишь в дозах и оттенках.

И эту дозу можно было счесть относительно низкой, так что приходилось терпеть, радуясь, что Алкана сейчас нет поблизости.

Куся жался к Маше, тревожно заглядывал в глаза, ощущая её состояние. Ему ничего не нужно было объяснять.

— Ты открой дверь, — прошептал он. — Я наверняка смогу что-то разузнать. Меня эти полуслепые стражи и все остальные, что тут за каждым углом прячутся… не заметят.

Маша только головой покачала. Да, дверь можно было открыть. Их не заперли, хотя поведение Алкана по отношению к Маше изменилось довольно существенно и не в лучшую сторону. Она пыталась расспрашивать жреца об Играх, наплевав на то, что выдаёт себя ещё больше, что показывает свою заинтересованность, которую надо скрывать. Но его реакция убедительно доказала: скрывать уже поздно.

Выдав себя состраданием, Маша оказалась в его руках, и только природная осторожность и неторопливость, а также стремление растянуть удовольствие от разгадки Маши-Кусиного секрета, удерживают Алкана от немедленных и весьма жёстких действий.

А кроме того, он, вероятно, тоже заинтересован в том, чтобы продемонстрировать Тёмную Владычицу и её спутника-Стража во время этих самых Игр, будь они неладны…

После сцены в беседке, Алкан буквально заставил Машу вернуться внутрь пирамиды, представлявшей собой чуть ли не целый город, погружённый во мрак, окрашенный мертвенно-голубым или кроваво-красным цветом шаров, факелов, светильников.

Они не прогоняли тьму, а лишь показывали кое-что из того, что в ней скрывалось, и самое безобидное притом; они не приносили свет, а лишь напоминали о том, что его здесь нет и быть не может.

Жрец отвёл Машу в огромный зал, где на расположенных амфитеатром скамьях сидело множество разодетых людей, — как догадалась лже-Владычица, — местная знать.

Там Алкан произнёс весьма торжественную, хотя и краткую, речь.

Маше показалось, что всё это множество сильных, богатых людей боится жреца. И еще показалось, что он привёл её сюда, как медведя на ярмарку, но не только для того, чтобы продемонстрировать укрощённую зверюгу почтенной публике, а для чего-то ещё…

Жрец шарил цепким взглядом по лицам стоящих мужчин и немногих присутствовавших женщин. Они приветствовали Алкана стоя, а после представления им воплощения Тёмной Владычицы, никто так и не осмелился сесть, хотя Маше показалось, что на многих лицах отобразилось, если не недоверие, то сомнение.

Наверняка жрец это тоже заметил и сделал ход куда более продуманный, чем могло показаться на первый взгляд: он протянул руку к кото-мышу чуть ли не с намерением фамильярно потрепать его по загривку.

Куся, сидевший на некоем подобии кафедры рядом со стоящей тут же Машей и взиравший на собравшихся с угрюмой неприязнью, прижал уши, встопорщил перьевой хохолок, зашипел и отчётливо клацнул острыми зубами в каком-то миллиметре от пальцев жреца.

Алкан отдёрнул руку, а напряжение в зале ощутимо возросло. Видимо, жреца все боялись, но никто ему не верил. Они пытались разгадать его игру, а он в чём-то подозревал их. Возможно в том, что кто-то из знати подсунул Машу и Кусю Ядве, желая использовать её честолюбие в своих целях.

Осмелился бы кто-нибудь из них копать под Алкана? Машу это интересовало чисто теоретически, но для самого жреца представляло куда больший и вполне практический интерес.

Вероятно для этого он и привёл её сюда: посмотреть на их реакцию. Потому и шарит цепким пронзительным взглядом по застывшим лицам.

Одни кажутся совершенно непроницаемыми; на других, сквозь наспех натянутые маски спокойствия, почтительности, восхищения, отчётливо проступает страх.

Маски не преграда для сущности, владеющей жрецом, она смотрит сквозь них, с лёгкостью проникая в полусгнившее нутро правителей этого мира, читая в душах, отравленных алчностью и властолюбием, в жестоких и холодных сердцах, не ведающих любви и сострадания. Эти письмена ей понятны, этот язык для неё родной.

А Маша и Куся здесь чужаки, иностранцы — и не потому что они из других миров…

Теперь собравшиеся напуганы еще больше: раз странное существо, которое Алкан представил как загробного Стража-Проводника, чему немногие поверили, осмелилось шипеть на жреца и недвусмысленно угрожать укоротить его пальцы… значит ли это, что слова Алкана правдивы, и он в самом деле извлёк из тёмных бездн, которым поклоняется столь истово, самого настоящего Стража и воплотил Тёмную в теле никому не известной женщины?

Откуда, кстати, она взялась? Судя по всему, и Алкан хотел это знать. Каково бы ни было внутреннее наполнение, но тело этой вполне зрелой девицы выросло не за один день. Алкан рассчитывал, что кто-то из собравшихся узнает её, и поначалу это показалось Маше странным. Если некто замыслил интригу, желая остаться в тени, то с его стороны было бы глупо брать на главную роль в столь рискованной постановке актрису, которую легко могут опознать.

Но затем Маша заметила удивившую её закономерность: весь цвет общества, наполнявший зал, щеголял светлой до болезненности кожей и светлыми же волосами разных оттенков — от платинового до каштанового, встречались рыжие, а у некоторых, как показалось Маше, волосы были умело обесцвечены, да и кожа выбелена или запудрена до синевы.

Светловолосой и светлоглазой была Ядва и сам Алкан, старшая из прислужниц жрицы — возможно она и сама являлась жрицей, но менее высокого ранга. Обычные же служанки, стражи и, наконец, мятежник Лирен отличались смуглой кожей, тёмными или вовсе чёрными волосами и глазами…

Вряд ли это было случайным совпадением. Кажется, у них даже разрез глаз другой. Похоже, это вообще разные национальности, если не разные расы. И Маша по всем признакам походила на представителей правящего класса.

Если предположить, что класс этот малочислен, то выходит, что почти все знают друг друга, и ожидание Алкана, что кто-то может узнать самозванку, обретает смысл. В таком сборище должен найтись хоть один человек, который видел её раньше. Должен. Но не нашёлся.

Маше показалось, что реакция собравшихся вызвала недовольство и раздражение жреца, вернее — сущности, которая почти не давала места "доброму дядюшке", — так её заинтересовала загадка непонятных пришельцев.

Прежде чем оставить Машу одну, Алкан долго сверлил её пристальным взглядом; постепенно из пронзительного этот взгляд превратился в липко-обволакивающий и вытерпеть его стало еще тяжелее.

Но Маша выдержала, не изменилась в лице, не отвела глаз, смотрела из-под полуприкрытых век почти равнодушно, презрительно-враждебно.

Он не тронет её и Кусю до завтра. Они же должны украсить собой открытие Игр… Священных — как же! Наверняка это что-то омерзительное и жестокое. Наверняка…

Маша обняла Кусю, прижала к себе покрепче, он замер на несколько секунд и вывернулся из её рук, как бы случайно потёрся щекой и ухом о её плечо, заглянул в глаза. Они сидели в комнате Ядвы, куда их привёл Алкан, и пытались решить, что делать дальше.

Всех служанок Маша разогнала. За дверью стояли стражи, но даже не в этом дело. Маша и Куся уже попробовали отправиться на разведку: прошлись вдоль коридора, завернули за угол. Им никто не препятствовал — за ними следили.

Ощущение пристального неотрывного наблюдения было столь острым, что начинала болеть голова и накатывало удушье. Даже простая прогулка по коридорам с изучением настенных росписей превращалась в испытание.

У Маши снова появился болезненный интерес к жутким картинам, после того как Куся сказал ей, что ещё в Тайном Зале видел нечто, скорее всего имеющее отношение к Играм во славу Безликих. Но в ближайших коридорах Маша ничего похожего не обнаружила, а идти дальше в окружении бесшумно мелькающих и скользящих там и тут наблюдателей не захотела, да и Куся заметно нервничал. Так что вскоре они, не сговариваясь, повернули обратно, в свою комфортную камеру с видимостью свободы.

Куся хотел попытаться отправиться на разведку в одиночку, надеялся, что ему одному удастся остаться незамеченным.

— Вот, смотри! — с ноткой законной гордости сказал он Маше и буквально растаял в воздухе.

Только какое-то зыбкое марево подрагивало там, где секунду назад стоял кото-мышь. Маша нерешительно протянула к мареву руку; оно переместилось в сторону, потом, заигрывая с ней, обежало кругом и холодный нос ткнулся ей в спину.

— Здорово! — искренне восхитилась Маша. — Как ты это делаешь? — она уже спрашивала об этом — в его родных джунглях, в другом раунде, в другой жизни… Но тогда он не ответил.

— Просто надо сосредоточиться, — серьёзно сказал Куся, частично проявляясь прямо перед Машей, а она и не знала, что он уже здесь, а не за спиной! — Вот, видишь? Потерял сосредоточенность, и получилось несколько кусочков меня, а остальное словно морг слизал, — Куся весело фыркнул.

— Надо все-все шерстинки поднять под определённым углом, — сообщил он важно. — И этот угол зависит от освещения… Это не так-то просто! Если переместишься, и свет ляжет по-другому, — вся маскировка насмарку. Взрослые умеют под любое освещение шерсть поднимать. У меня тоже хорошо получалось… Я лучшим учеником… был…

— Куся, у тебя потрясающе получается! Но я всё равно не хочу, чтобы ты без меня там блуждал! Не выйдет из этого ничего хорошего… Не уходи, пожалуйста!

— Как будто мне очень хочется… — проворчал кото-мышь. — Я вообще… — он весь как-то поник и съёжился.

— Что? — испуганно спросила Маша.

— Без тебя я тут давно бы крылья откинул… — он быстро взглянул на Машу и продолжил, глядя куда-то в угол. — В таком месте говорящие жить не могут… Здесь душе дышать нечем, — он посмотрел в растерянные Машины глаза и добавил: — Мы должны чувствовать других говорящих или еще кого-нибудь… живых, тёплых, понимаешь? Я ещё жив только потому, что ты рядом. Я тебя чувствую, с тобой тепло…

— Вот и не ходи никуда! — решительно заключила Маша.

— Но надо же что-то делать… — Куся снова вывернулся из её рук и подошёл к стене, которая давно привлекала его внимание. — Мы должны же хоть попробовать… — он зачем-то начал драть когтями явно дорогую обивку, — спасти твою пару.

— Кого?! — изумилась Маша.

— Ну этого, как его там… Лирена, — Куся с ожесточением отдирал резную панель. — Думаешь, я маленький и не понимаю, да? — он глянул на неё с мимолётной обидой и лукавством в зелёных глазах. — Я видел, как вы друг на друга смотрели.

— Ну, как я смотрела, боюсь даже предполагать, — честно ответила Маша. — А он смотрел с ненавистью.

— Сначала, — уточнил Куся, взмывая в воздух и продолжая свою вандалистско-исследовательскую деятельность. — А потом… он совсем по-другому смотрел.

— Как? — спросила Маша, подходя ближе, чтобы ощупать нечто, очень похожее на замаскированную дверь.

— Ну, не знаю… — протянул Куся, медленно взмахивая крыльями и колупая обшивку всеми четырьмя лапами. — Я бы так смотрел на грызуна, если бы он оказался с травоеда размером… А это очень важно? Если он еще не понял, что ты его пара, мы его спасать не будем? — он фыркнул, ознаменовав тем самым встречу с облаком пыли, вылетевшим из тёмной каморки, которая обнаружилась за дверью, не устоявшей перед решительным натиском — Маша так её дёрнула, что чуть из проёма не вырвала.

Куся усмехнулся, встряхнув усами.

— Похоже, будем, — констатировал он.

ГЛАВА 33. За дверью

За потайной дверью, так грубо вскрытой совместными усилиями почётных пленников, обнаружилась крохотная тёмная каморка, в которой стояла единственная грубая табуретка, а на табуретке скрючилась до смерти напуганная девушка, совсем юная, худенькая, нескладная — не девушка даже, а подросток.

Её буквально трясло от страха, так что зубы стучали. С неприкрытым ужасом глядя на вторгшихся в её убежище захватчиков, она пыталась встать, но ноги её не держали.

— Немедленно успокойся и отвечай на мои вопросы! — рявкнула Маша, решив, что приказы для этого забитого существа понятнее и привычнее, а уговорами её, пожалуй, можно напугать ещё больше, хотя куда уж больше-то… Так и удар хватить может.

Расчёт оказался верным. Девушка перестала трястись, поднялась и уставилась на Машу преданными глазами фанатика. Хорошо. Удар отменялся.

— И давно ты тут сидишь?

— С… с… обеда, — прозаикалась несчастная.

— Кто приказал?

— Вы… Высшая жрица…

— Ядва, что ли? — уточнила Маша.

— Д-да.

— Ну ка, расскажи всё по порядку, — приказала Маша.

Девушка набрала побольше воздуха и как с горы припустила, теряя по дороге буквы и слоги:

— Госпжа Ядва веле откры эту… комн. Сказа, что госже Тёмной Владычице, — эти слова одни-единственные были удостоены полного и тщательного произнесения, — мож что понадоб, а мы и не зна! Зде сиде надо, смотре, всё докла… докладо… доклада… вать!

— Ядве?

— Ага, — простодушно подтвердило юное создание, пожирая Машу взглядом, до краёв полным преданностью и надеждой.

Надеждой на то, что удастся уцелеть, проскочив между ножами мясорубки, на которую так похож этот удушливый мирок коварных интриг и ненасытного тщеславия. А этой несчастной девочке, затянутой сюда против воли, ничего такого не было нужно, её не интересовали ни власть, ни богатство, ни привилегии, ей хотелось просто выжить.

— Вчера тоже ты здесь была?

— Не! Вчра — не я! — радостно сообщила девушка.

— Тебя как зовут? — решила пойти на сближение Маша.

— Роса.

— Прекрасно, — одобрила Маша. — Значит, Роса. Ты тоже жрица?

— Ещ нет, — прошептала девушка, — учница.

— Тут ведь и вчера кто-то сидел, да?

— Да. Не зна кто. Не я.

— А сегодня — это Ядва тебя сюда отправила?

— Не… — покачала головой Роса.

— А где она, ты знаешь? Эта дверь куда ведёт? — Маша указала на малозаметную низкую дверку противоположную взломанной.

Роса посмотрела на дверку, словно видела её впервые, уровень страха в её голубых глазах, слегка понизившийся за последнюю минуту, стремительно пошёл в рост.

— Не зна…

— Чего ты не знаешь? — наседала Маша. — Куда ведёт дверь или где Ядва?

— Ничго… ничего не зна… — прошептала Роса, отступая на шаг назад.

— Ты ведь пришла сюда через эту дверь! — возмутилась Маша. — Нелепо отпираться! Говори всё!

Роса нервно сглотнула, сгорбилась и снова поскакала, перепрыгивая со слова на слово, как с кочки на кочку.

— Утр Высш жрц Алкан на нашу госжу разгневал и… силой ударил, — Роса быстро взглянула на Машу, увидела, как та кивнула, опять опустила глаза и припустила дальше:

— Госжа Ядв в дальн комн спря, — Роса тряхнула головой и старательно выговорила: — Укрылась. Госжа всех прогна. Старш жрицы не зна, что дел, посыла сюд кого — нет? Спорли, руглись, птом… мня посла… Я зде… вот.

Маша кивнула в сторону двери.

— Так… в коридр… куда ж ещё? Там — налев, прям, вниз — наш комн.

— А где сейчас Ядва? Отведи меня к ней, — приказала Маша.

Роса съёжилась еще больше и снова задрожала.

— Ты знаешь, где она?

— Зна…

— Туда можно пройти так, чтобы никто не заметил?

— Мож, — прошептала Роса, — если повзёт…

— Идём, — Маша поторопила её, подталкивая к двери.

Роса покорно пошла вперёд, открыла дверь, вышла в тёмный узкий коридор, где на стене висел единственный светильник. Сняв его, девушка медленно обернулась и внимательно всмотрелась в Машино лицо. Что она там увидела непонятно, но чтобы это ни было, оно оказало на Росу благотворное действие, одновременно успокоив и погрузив в неведомые Маше размышления.

Но Маше сейчас было не до размышлений Росы, она хотела бы для начала понять, зачем ей встречаться с Ядвой, чего она ждёт, что хочет получить от этой встречи? Смутные, неоформившиеся мысли и идеи бродили в сознании, натыкаясь друг на друга и на самые неожиданные препятствия, как люди, оказавшиеся взаперти в тёмной комнате.

Куся семенил рядом, посматривая на Машу вопросительно и слегка тревожно, похоже, ему тоже хотелось бы знать, что она задумала. В полумраке шкурка кото-мыша выглядела тёмно-серой, белая рябь и пятнышки словно растворились.

А в саду, на солнце, он казался совершенно белым, — вспомнила Маша. А при рассеянном свете среди тащилок Проглота, когда она увидела его впервые, он был сиреневым и пятнистым. Интересно, какой же он на самом деле… Хотя, нет никакого "самого дела".

Когда-то Маша читала поразившую её статью, в "Науке и жизни", кажется, о том, что цвета как такового вообще не существует, а мир вокруг нас совсем не такой, каким кажется. Частицы, волны, излучения… И даже последнее, наверное, лишнее. Есть только частицы и волны, складывающиеся и взаимодействующие друг с другом в разных комбинациях, самым неожиданным и таинственным для непосвящённых образом.

И никаких цветов не существует — есть только свет, который разные тела отражают по-разному. Странно… жутко даже…

Словно заглядываешь в бездну и вдруг понимаешь, что привычного знакомого мира нет и никогда не было. Он жил лишь в нашем воображении, нарисованный при помощи тысячи уловок сознания, не готового к реальности.

Мы — не готовы к реальности. И нам позволено резвиться — даже не в детском саду, а в яслях для малышей. Для нас непостижимое Мироздание упростили до азбуки и разрисовали, как книжку-раскраску.

А мы не хотим взрослеть и, вместо того чтобы осваивать буквы и складывать их в слова, рвём страницы; вместо того чтобы радостно разрисовывать мир в цвета радуги, замазываем его грязью и заливаем кровью.

Мы упорно разрушаем свои ясли, свой безопасный и красочный мир, словно дети, из озорства поджигающие свой дом и убегающие от любящих родителей в глухую чащу, полную хищников и чудовищ.

"Вот и я убежала, — подумала Маша. — Как неуправляемый подросток, хлопающий дверью с криком: я уже взрослая! я сама знаю, что мне делать!

Что мне пообещали? Превратиться в кого угодно? И в кого же я на самом деле хочу превратиться? Кем может стать человек, не научившийся быть собой? Я — это я, — вдруг осознала она, — и я не хочу ни в кого превращаться!"

Роса, испуганным зайцем почти бежавшая впереди, резко остановилась, так что Маша чуть не врезалась в её спину. От этой внезапной остановки все мысли со свистом унеслись вдаль, оставив Машу в пустоте и растерянности перед уже раскрытой дверью в тесную и тёмную каморку, лишь немного превосходящую по размерам и удобству тот скворечник, в котором Маша и Куся обнаружили Росу.

Грубый стол, табуретка, комод, на нём горящий светильник, кувшин и небольшой поднос с какой-то посудой. У дальней стены, — до неё, впрочем, было всего три шага, — на узкой кровати лежала женщина.

Маша не сразу узнала в ней Ядву, хотя два светильника горели ярко и давали достаточно света.

Женщина была бледна сероватой бледностью давно и серьёзно больного человека. Она выглядела постаревшей лет на десять, если не больше, осунувшейся и измождённой.

Но глаза, вспыхнувшие острым пронзительным блеском и буквально вонзившиеся в тех, кто посмел вторгнуться в её убежище, были глазами Ядвы — тут уж не перепутаешь.

— Ты! — поразилась жрица.

Она мельком взглянула на Росу, съёжившуюся у двери, и повелительно махнула рукой:

— Там подожди.

Роса тут же юркнула за порог, прикрыв за собой дверь.

— Зачем ты пришла? — глухо спросила Ядва. — Полюбоваться моим унижением? Тебе недолго осталось…

— Я знаю, — перебила её Маша. — Потому и пришла.

ГЛАВА 34. Договор

— Так зачем же ты пришла? — снова настороженно спросила Ядва.

Маша помедлила, подбирая слова, пододвинула табуретку поближе к постели, села.

— Я подумала, — заговорила она медленно, — что мы могли бы помочь друг другу.

— Алкан всё еще верит, что ты Тёмная Владычица? — равнодушным тоном спросила жрица.

Маша отрицательно покачала головой.

— Думаю, нет, — ответила тихо.

— Тогда чем ты можешь мне помочь? И, если уж на то пошло, — что могу сделать для тебя я? Если ты думаешь, что я могу организовать твой побег…

— Не мой, — оборвала её Маша.

Ядва прищурилась. Несмотря на измождённый вид, она словно оживала на глазах, было заметно, как жрица пытается что-то придумывать, просчитывает варианты, строит и отбрасывает планы. Её ненависть к Алкану была сильнее немощи.

— А чей же? — осторожно спросила Ядва. — Дай-ка мне воды, — продолжила она, видя, что Маша колеблется. — И, пока я пью, прими решение. Если тебе от меня что-то нужно и если ты можешь что-то предложить взамен, тебе лучше сказать об этом прямо и не тянуть время. Твоё отсутствие может быть обнаружено в любой момент.

— А если тебя найдут здесь… ничего хорошего ни для тебя, ни для меня из этого точно не выйдет. Тебе, впрочем, терять особенно нечего. До завтра ты доживёшь в любом случае, а потом… Потом ты окажешь в казематах Алкана — тоже в любом случае. Ты слишком непредсказуема и неуправляема, чтобы тебя можно было использовать и дальше. Достаточно твоего появления завтра — на Играх. Ну, кажется, я положила неплохое начало для откровенного разговора, — усмехнулась Ядва, возвращая Маше кувшин с водой. — Теперь твой ход.

— Расскажи мне об Играх, — требовательно сказала Маша.

Ядва откинулась на подушку.

— Зачем? — спросила лениво.

Но это равнодушие не обмануло Машу. Жрица пристально следила за собеседницей из-под полуприкрытых век.

— Но ведь это имеет ко мне прямое отношение! Мне же завтра там…

— Никакого отношения к тебе это не имеет, — оборвала её Ядва. — И ты не такая дура, чтобы не понимать этого. Завтра тебе предстоит появиться там, сказать что-нибудь приличествующее случаю. Алкан об этом позаботится. Тебя-то не заставят участвовать. Все… игры, которые придумает для тебя Алкан, будут проходить без свидетелей. Уж он-то вытащит из тебя правду… Можешь мне поверить.

— Верю, — легко согласилась Маша. — Но вряд ли у него будет такая возможность.

— Вот как? — иронично изогнула бровь жрица. — И что же или кто ему помешает? Уж точно не я.

— Не ты. Я…

Маша взглянула на Кусю, сидевшего рядом, на полу, смотревшего на неё внимательно, с интересом. Он едва заметно кивнул.

— Я могу скрыться, просто исчезнуть отсюда. В любой момент.

— Неужели? — недоверчиво процедила Ядва.

— Да. Это правда. Для меня важно продержаться здесь несколько дней, но… похоже, что и на этот раз не выйдет… — последние слова она прошептала одними губами, но Ядва всё равно услышала, прищурилась, буквально прожигая взглядом.

— Кому другому я бы не поверила, — произнесла жрица через минуту, — но тебе… Ты из тех, кто врать не только не любит, но и не умеет. Такие, как ты, часто ставят в тупик и поражают людей своей нежданной правдивостью. Именно это и случилось с Алканом там, у алтаря Владычицы. В тот миг, могу поклясться, он поверил, что в твоём теле обитает Тёмная. Но я знала, что это не так, и знала, что он тоже это поймёт. В тебе нет тьмы, и уж кто-кто, а Алкан должен бы в этом понимать побольше моего.

— Да уж, — с готовностью согласилась Маша.

Ядва прищурилась.

— Почему это "да уж"?

— Ну так он же… — Маша пошевелила пальцами, будто хотела ухватить пробегающие мимо слова, но они были слишком юркими и не давались, — он же сам… в некотором роде… не совсем человек. Не только человек.

— Ты-то откуда знаешь? — изумилась Ядва.

— Догадалась, — Маша скромно потупилась, гадая, права ли она в своей откровенности или всё-таки следует быть более скрытной и осторожной.

Пожалуй, для последнего у неё недостаточно ни информации, ни опыта, ни дарования. А как говорила мама: "не умеешь — не берись!" Если б знать ещё, что лучше скрыть, а что сказать, и к какому и то, и другое действие приведёт результату. Неизвестно. И отмолчаться не выйдет. Значит, будем говорить всё!

— Расскажи мне об Играх, — требовательно напомнила свой вопрос Маша.

Ядва хотела огрызнуться, но, зло покосившись, всё же ответила:

— Ничего особенного… На поле для Священных Игр стоит пирамида — уменьшенная копия Великой Пирамиды, в которой мы сейчас находимся. Участников выстраивают на первой ступени. За подъём на каждую следующую ступень они должны сражаться — друг с другом или со специально обученными воинами. По истечении определённого времени не успевшие покинуть ступень и подняться выше умирают.

— Почему? Как? — тихо спросила Маша.

Ядва равнодушно пожала плечами.

— Зависит от ступени. На пирамиде для Игр много секретов: на одной ступени из пола выскакивают железные колья, на другой — вспыхивает огонь, на третьей — из стены появляются верёвки, опутывающие жертв и медленно затягивающиеся, на четвёртой — раскалённое масло…

— Милое развлечение… — одними губами прошептала Маша.

— Многим нравится, — ответила Ядва, с некоторым удивлением всматриваясь в побелевшее лицо своей слушательницы.

— А если кому-то всё-таки удастся добраться до вершины?

— О! — Ядва улыбнулась. — Победитель Игр! Его увенчивают, переодевают в праздничные одежды… Правда, он обычно оказывается весь изранен, но это не мешает устроить в его честь большой праздник, на котором восхваляется отвага и сила победителя!

— А его раны?

— Ими займутся лучшие лекари, он не должен умереть… раньше времени.

— Раньше времени? — переспросила Маша.

Ядва лишь молча склонила голову, всё так же пристально всматриваясь в лицо этой странной девушки.

— А что с ним происходит потом? Что? — не отставала Маша.

— Это тайна, известная лишь посвящённым, — Ядва тонко улыбнулась.

— Скажи мне!

— Ну что ж… Потом… его посвящают Безликим. Ты же видела изображения ритуалов?

— Это те жуткие фрески с пытками и издевательствами? Инструкции по тому, как изуродовать и искалечить человека в картинках?!

— Можно и так назвать, — спокойно согласилась Ядва.

— Но победитель — он не знает об этом? Ему ничего не говорят?

— Разумеется! Иначе, откуда бы взялся азарт, где стимул для борьбы? Самая мучительная смерть во время Игр — лишь краткий миг, по сравнению с этими муками, которые не прекратятся ещё о-очень долго… Безликие весьма привередливы в отношении приносимых им жертв, знаешь ли!

— Господи… — Маша согнулась, спрятав лицо в ладонях. — Что же это такое… Почему люди творят такое друг с другом…

Ядва наблюдала за ней, приподняв бровь.

— За других не скажу, — неожиданно ответила она на этот риторический в общем-то вопрос, — а я с детства знала: или ты — или тебя!

— Послушай, — тихо, но решительно заговорила Маша. — Ну придумай что-нибудь. Я сделаю, что скажешь. Алкан может сколько угодно писать мне слова, но я скажу, что сама решу, понимаешь?

— Понимаю… — медленно произнесла Ядва. — А пока скажи мне вот что: чего ты хочешь? Чего ты хочешь от меня за то, чтобы завтра во время Игр сказать при всех, что тебе угодна твоя верная жрица Ядва, а Алкан — нет. И исчезнуть после этого — как ты и сказала.

— Я хочу помочь мятежникам, которые завтра должны участвовать в Играх.

— Как помочь? Чем? Ты видишь — я и себе-то пока не могу помочь. Прячусь здесь, как крыса в норе, — глаза Ядвы полыхнули ненавистью. — Вот ты разглядела, что Алкан — не просто человек, так может ответишь мне: почему? Почему избран он, а не я?

— По-моему, тут жалеть не о чем, — глухо проговорила Маша.

— Может, и так, а может, и нет. Но я просто хочу знать — почему?!

Маша посмотрела на жрицу долгим, тяжёлым взглядом. Было проще всего сказать — не знаю. Но ответ уже родился внутри. И она решила ответить.

— Потому, что он — пустой. Ты недобрый человек, Ядва. Я не хотела бы встретиться с тобой на узкой дорожке… Хотя, кажется, это уже произошло, — Маша грустно усмехнулась.

— Но всё-таки в тебе, может быть, есть и что-то человеческое, а ещё — в тебе много огня, ненависти, много — пусть даже плохих, но чувств и мыслей, стремлений и… противоречий. Может быть, и хорошее в тебе есть, но ему не дали развиться.

А Алкан — пустой. Он просто ничтожество, в нём нет ничего. Есть только животное желание выжить, есть голод, жажда и… всё. Нет ни мыслей, ни чувств. Пустой сосуд — подходящий сосуд.

Ядва откинулась на подушках, глядя на Машу с откровенным изумлением, почти с восхищением.

— Знаешь что, — сказала она, помедлив, — я сделаю, что смогу. Думаю, ты выполнишь свою часть договора. Ну и я — постараюсь. Хотя бы и для того, чтобы испортить Алкану эти Игры, которые он так старательно готовил. Только многого не жди. Если ты надеялась, что я смогу устроить им побег или что-то в этом роде — даже не думай. Я бы устроила, чтобы посмотреть, как будет вертеться Алкан, но это не в моих силах. Самое большее… Ну-ка, открой вон тот ящик.

Маша послушно выдвинула нижний ящик грубо сколоченного комода.

— Теперь нажми на его дальнюю стенку.

Под Машиными руками открылась маленькая потайная камера, в ней лежала небольшая бутылочка с плотно пригнанной пробкой.

— Дай сюда, — распорядилась Ядва.

Маша протянула бутылочку ей. Жрица внимательно рассматривала содержимое, что-то бормоча про себя.

— Должно хватить, — проговорила она наконец, — хотя я не знаю точно, сколько там у него этих мятежников… Но, вроде, должно. Ты хочешь попросить за кого-то определённого? Или тебе безразлично, кому именно не достанется, если на всех не хватит?

— Лирен, — прошептала Маша.

— Ну конечно, — Ядва ухмыльнулась. — Я уж постараюсь. И Лирен будет первым на очереди, не сомневайся. Лишь бы удалось пробраться…

— Что это?.. — спросила Маша, кивая на бутылочку и одновременно холодея от догадки, которой оставался лишь волосок до уверенности.

— Яд, конечно, — безжалостно спалила этот самый волосок Ядва. — Что же ещё? Чем ещё, по-твоему, я могу им помочь? Хорошо, если удастся… Это бесценный дар в нашем жестоком мире — иметь возможность умереть до того, как тобой займутся жрецы и Безликие… Уж можешь мне поверить.

— Верю, — только и сказала Маша.

ГЛАВА 35. О своих и чужих

Они снова вернулись в отведённую им роскошную камеру: Куся сидел на кровати и казалось, что он зябко кутается в свои крылья; а Маша стояла перед ним на коленях на пушистом ковре, заглядывала в глаза — виновато и вопросительно.

— Ну чего ты… — тихо сказал Куся. — Чего ты ещё придумала — из-за меня переживать. Если уж ты без этого не можешь никак — переживай за этого твоего… Лирена. А за меня-то что?

— Он не мой, — отказалась Маша, — он сам по себе. А вот ты — мой. И я буду за тебя переживать! — упрямо заявила она. — А как же иначе? Я тебя втравила в этот кошмар. А теперь… из-за этого Лирена, снова сдам раунд. А что будет с тобой, — она шмыгнула носом, едва сдерживая подступающие слёзы. — Что с тобой будет, если я проиграю?!

— Твой? — прошептал Куся. — Я твой?

Похоже, он вообще не услышал всего остального и сейчас, вытянувшись в струнку, ждал ответа, глядя на Машу огромными влажными глазами.

— Конечно, мой! — Маша сгребла его обеими руками и прижала к себе. — Мой… — шептала она в тёплый затылок, нежные пёрышки шевелились от её дыхания, — мой… Но как же мне спасти тебя… как уберечь?.. Не надо мне было… может, можно еще отказаться…

— Не смей, слышишь! — Куся вырвался из её объятий, в которых ещё секунду назад так очевидно блаженствовал. — Не думай даже! Ты всё сделала правильно. Они не должны умирать для развлечения этих тварей! Не должны становиться жертвами мерзким тёмным духам! Они отважно боролись и заслужили право достойно уйти. Я бы никогда не простил себе, если бы мы не сделали для этого всё, что могли…

— И не думай больше о том, что со мной будет. Если станет совсем плохо — я тоже уйду. Это не страшно. Главное… — он лукаво посмотрел на Машу.

— Что? — спросила она.

— Главное, что у меня снова есть семья — здесь, а не только в Небесном Гнезде. Мне теперь и здесь хорошо, и там хорошо будет… Ведь если я твой, то ты — моя, правда?

— Конечно… Конечно, твоя, — закивала Маша и, не в силах больше сдерживаться, разрыдалась.

Куся не останавливал её, только вытирал мягкими лапками мокрые щёки и ластился, как обычный котёнок. Он чувствовал, что это правильные, нужные слёзы — слёзы освобождения и… обретения. Маша так и заснула в слезах, прижимая к себе Кусю.

Наутро ей показалось, что она только-только закрыла глаза, как её разбудил почтительный, но настойчивый стук в дверь. На самом деле им дали выспаться, ведь для исполнения отведённой ей роли Маша должна была выглядеть как можно лучше.

Почётные пленники быстро поели, потом явились жрицы с ритуальными одеждами, но Маша снова категорически отказалась их надевать. Вслед за жрицами явился Алкан, кланялся, лебезил, выражал восхищение и восторг и ни словом не обмолвился о том, что Маша не так одета.

Он лично сопроводил "Тёмную Владычицу" и "Стража-Проводника" в пышно убранную ложу огромного амфитеатра, расположенного неподалёку от Великой Пирамиды. Её громада нависала и давила так, что Маша даже спиной ощущала это давление.

А прямо перед ней высилась жуткая уменьшенная копия пирамиды. Сейчас она выглядела относительно безобидно, но у Маши так и звучал в ушах равнодушный рассказ Ядвы об этом кошмарном порождении союза изощрённой фантазии садиста и технического гения.

Амфитеатр казался почти пустым, небольшие группки знати в сопровождении доверенных слуг выглядели детьми, заблудившимися в руинах города великанов и сиротливо жмущимися друг к другу. Пирамиду Испытаний, как назвал Алкан это зловещее сооружение для Игр, окружали три ряда воинов. Жрецы и жрицы широким полукругом расположились вокруг Маши и Куси.

Охраны здесь не было, но в воздухе парили странные слабо светящиеся шары, напоминавшие те, что освещали внутренности Великой Пирамиды. Но в этих временами вспыхивали миниатюрные молнии, сменявшиеся клубящимся дымом, и Маша заметила, что прислужницы, сновавшие вокруг безмолвными тенями, стараются держаться от них подальше. Да и ближайшие представители знати, похоже, поглядывали на подозрительные шары со страхом.

Поначалу Маша решила, что жаждущие крови и зрелищ зрители только начали собираться, хотя ей и показалось странным, что это она должна ждать их, а не наоборот. Но выяснилось, что все уже собрались… Огромный амфитеатр явно был рассчитан на куда большее стечение народа, а светловолосая знать, даже при наличии немалого количества темноволосых и смуглых слуг не могла заполнить собой и двадцатую его часть.

Алкан подвёл к Маше престарелого разодетого правителя, за которым, явно стараясь спрятаться за его спину, маячила столь же престарелая жена. Этот старик не мог вызвать ничего, кроме жалости… Он так явно боялся Алкана и "Тёмную Владычицу",так очевидно был давно и надёжно запуган, что Маше сразу же стало ясно — Пирамидией правят жрецы.

А над жрецами добивается единоличной и безраздельной власти Алкан. И весьма успешно. Эти Игры должны еще больше упрочить его положение. В змеином гнезде жречества Пирамидии шла постоянная борьба за власть. И даже сейчас чувствовалось, что Алкан еще не успел или не сумел добиться полного подчинения. Жрецы и жрицы отчётливо понимали, что он установит диктатуру. О прежнем, хотя бы относительном, равноправии можно будет забыть.

Даже по тому, где они останавливались, кого и как приветствовали, видна была расстановка сил. Схема простая, классическая: два фланга и нейтралы между ними, выжидающие, когда окончательно выявится победитель.

Впрочем, тонкое искусство нейтралитета заключается в том, чтобы принять верное решение хоть немного раньше, чем победа одной из сторон станет очевидной для всех.

И вот теперь клан Алкана радостно группировался вокруг своего лидера, а соперничающая группа имела потерянный и чуть ли не жалкий вид. И именно с той стороны, за спинами других жриц, на миг промелькнула угрюмо-сосредоточенная Ядва, всё еще очень бледная, но решительная.

Значит, именно она возглавляет вторую группу. А её сторонники, хоть и деморализованы, но наверняка видят, что предводительница не сдалась и на что-то рассчитывает, поэтому переметнуться к Алкану прямо сейчас не решаются, косятся настороженно, пытаясь сохранить достоинство.

Алкан вряд ли высоко оценит их немедленную капитуляцию…

А Ядва, если ей удастся остаться на плаву и изменить расстановку сил, точно не простит.

Нейтралы, не обременённые прочными связями, уверенно мигрировали в сторону Высшего Жреца. Церемониал не позволял им приближаться к "Тёмной Владычице", и они с некоторого расстояния отвешивали ей ритуальные поклоны и испуганно таращились исподтишка; а затем устремляли напоказ восхищённо-восторженные взоры на Алкана, старались пробраться к нему поближе, поздравить с невиданной милостью богов!

Его давние сторонники норовили сомкнуться потеснее, смотрели презрительно. Ну точно, как в какой-нибудь наэлектризованной очереди за чем-то необходимым, — подумала Маша. — Морда кирпичом и "вас здесь не стояло!" Вот как окажется Ядва на коне, так всем припомнит, кто где стоял… — Маша невесело усмехнулась.

А ведь если рассматривать её и Кусино появление как милость богов, то Алкановой заслуги тут нет ни на грош! Он просто явился и всё присвоил себе. А вот и Жард, который сначала запугивал Машу, а потом первым, да и единственным, в общем-то, из числа Высших Жрецов признал в ней Тёмную Владычицу.

Ядва ещё назвала его дураком или как-то в этом роде. Права была. Она-то умная, и если бы не нечеловеческая сущность Алкана, в два счёта всех тут построила бы. И вряд ли от этого стало бы хуже.

Жард ранее, судя по всему, держал нейтралитет. Положение у него более чем выигрышное: алтарь Служителей, как разъяснил Маше еще вчера наблюдательный Куся, — это алтарь серых. Они и есть Служители в местной иерархии богов — Служители Безликих.

Куся прекрасно ориентировался в местной настенной живописи, так как говорящие тоже изображали свою жизнь в картинах, и он читал по ним с той же лёгкостью, с какой Маша могла бы читать текст, напечатанный на родном языке.

Благодаря талантам кото-мыша, да еще мелким деталям, там и тут оброненным словам, Маша поняла, что серые здесь частые гости и именно они и советом, и делом помогают местному жречеству удерживать власть. Вот эти странные шары — наверняка от них. И много чего ещё.

Жард встречается с ними, и их данайские дары проходят через его руки. Соответственно именно он мог бы занять главенствующее положение. Но серым не нужен умный и проницательный "контактёр" с самостоятельным мышлением. Он должен быть глуповат и даже где-то наивен. Потому Жард и не сумел использовать преимущества своего положения. Да и хотел ли?

Похоже, он настоящий фанатик, и его интересует не столько собственное положение, сколько расположение "богов". Если исходить из этого, то к Алкану он относится с искренним пиететом. Он единственный производит впечатление человека, не принимающего участие в постоянной борьбе за власть и выживание в банке с пауками.

Жард просто занят своим делом и, кажется, даже не подозревает, что нейтралы избрали его если уж не лидером, то, как минимум, прикрытием. В его тени они в относительной безопасности. А еще в этой тени наверняка скрывается кто-то, кто влияет на Жарда и манипулирует им.

Фанатиками управлять легко, достаточно убедить их, что "такова воля богов", и они сделают что угодно. И действительно — вон тот человек в облачении младшего жреца (а Маша уже начала немного разбираться в их знаках отличия) — повсюду следует за Жардом, то и дело что-то ему нашёптывает, посверкивая хитрыми масляными глазками…

От наблюдений Машу отвлекло появление весьма озабоченного жреца. Он выглядел всерьёз напуганным, когда направлялся к Алкану, — бледный до синевы мужчина оглядывался по сторонам, словно надеялся отыскать кого-нибудь, кто взял бы на себя его неприятную и опасную миссию. От него все шарахались, как от прокажённого: ясно, что вестники, приносящие добрые новости, выглядят иначе, а недобрых вестей не любит никто…

Началось… — с ужасом, болью и невыносимо горькой надеждой подумала Маша.

Куся легонько тронул её лапкой за руку и одними глазами указал в сторону "лагеря Ядвы". Оттуда к Маше приближалась, расталкивая жрецов и жриц, такая же бледная и перепуганная Роса. Она закусила губу, опустила глаза и шла с упорством ледокола, разрезая недовольные ряды служителей тёмных культов.

Маша развернулась и пошла ей навстречу. Окружающие ахали и расступались перед ней. Росу послала Ядва. И Маша немедленно должна узнать — зачем.

ГЛАВА 36. Ход Ядвы

Как же они будут разговаривать здесь — при всех, — думала Маша, стремительно сближаясь с Росой, чуть ли не перескакивая через скамьи и не сшибая с ног замешкавшихся жрецов и жриц.

Она совсем забыла, что может прогнать прочь обладателей лишних ушей. Здесь, скорее всего, ей не помешает даже Алкан. Он не может при всех подвергать сомнению её право приказывать, её божественный статус.

Но никаких действий по разгону любопытных от Маши не потребовалось.

Едва она встретилась с Росой, как та разжала руку, и с ладони взмыл голубой полупрозрачный шарик сантиметра в два диаметром. Эта потусторонняя голубизна мгновенно разлилась вокруг, захватив Машу, Росу и Кусю, не отходившего от "своей Маши" и на полшага, в голубоватую сферу.

— Чтоб не слыш никто! — в своей манере объяснила Роса.

— Что случилось? — поторопила её Маша. — Говори!

— Госжа всё сдела! — поскакала Роса, иногда замирая и встряхивая головой, словно она хотела перетряхнуть запасы слов, чтобы выловить в общей неразберихе нужные. — Веле переда: всё сдела, что мгла! Но…

— Что "но"?! — Маша сама не заметила, как схватила Росу за руки.

Ей тоже хотелось встряхнуть девушку, чтобы вытряхнуть нужные слова, пусть и в таком — обкромсанном виде.

— На всех не хва! Много их! Госжа хоте сде, как вы хоте! Она стара! Но Лрен не взя! Он отда другм… другом… другу отда. Ему не хвата и ещё однму. Двое их. Тперь, — Роса опустила голову, и Маша внутренним чутьём поняла, что она переживает всё это вместе с ней, что она — на её стороне, на стороне Лирена, которому "не хва", который "другу отда"…

— Что же теперь… — прошептала Маша, — что же теперь будет…

Роса посмотрела ей в глаза, увидела в них слёзы — те же, что и в её собственных.

— Госжа обеща: вы выпол, что обеща, а она — Лрена себе заберёт.

— Себе? Что это значит? — растерянно спросила Маша.

— Если побдит он. Госжа забрёт его — в жертву Тёмной Владычице. Не одаст Алкану!

— И что же с ним будет тогда? — скептически спросила Маша.

— Отпуст… тит… — одними губами прошептала Роса.

Маша смотрела недоверчиво.

— Если плох совсем будет — даст умреть, — доверительно пообещала Роса.

Она тоже знала, каким великим благодеянием это может быть в аду, построенном на земле, созданной для рая…

— Госжа покляться. Не обма, — убеждённо заверила Роса.

— Почему ты так думаешь? — всё так же скептически спросила Маша.

— Зна. Тётка она мне. Всю жизнь её зна. Если обща — выполня. Она так Алкана ненвидит — ужас как. Он… её мать… посвят Безликим…

— Господи… — выдохнула Маша.

— И мою мать, — прошептала Роса. — А нас — забра. Ядва птом узна. Она его ненвидит! Отпустит Лрена — ему назло! Идти мне надо, всё сказа я, что госжа веле.

— Иди, — прошептала Маша, давясь слезами. — Иди.

Роса быстро достала из-за пазухи круглый уплощённый диск и сунула его Маше, а она-то и забыла совсем!

— Вот, — прокомментировала Роса в своей более чем лаконичной манере и быстро пошла прочь.

Но других пояснений и не требовалось — их еще вчера дала Ядва. Маша спрятала диск в ладони, повернулась назад, пошла к своему месту, изо всех сил стараясь удержать слёзы, — по кому хотелось ей заплакать? По мятежникам, умершим от яда? По тем, кому яда не хватило, и их мучения ещё не закончились? По матерям Ядвы и Росы? По самой Росе? Даже по Ядве, может быть?

Всё вокруг расплывалось, но Маша не дала своим слезам пролиться, превращая бессилие в злость. Она должна выглядеть злой. И глядя на этих чудовищ в человеческом обличье, это не так уж и сложно…

Дойдя до своего места, Маша резко развернулась. Лицо у неё было такое, что и без того почтительное расстояние между ней и ближайшими жрецами и жрицами увеличилось как бы само собой. Отыскала взглядом Алкана.

И вокруг него тоже никого не было, всех словно смело волной его гнева. Да, Высший Жрец был крайне зол, новости его явно не порадовали, а кроме того, он успел увидеть, как Маша вышла из-под купола непроницаемости — еще одного подарочка серых, как и диск, зажатый в Машиной руке. Но о нём Алкан пока не знает.

Что же будет с бедной девочкой? — подумала Маша о Росе. Хоть бы Ядве хватило сил и возможностей, чтобы уберечь её. Но для этого и сама Маша должна постараться. Должна сыграть всё правильно. Ядве всё-таки удалось стать режиссёром спектакля, в котором Маше отведена одна из ведущих ролей, но сейчас сожалений не было.

Поистине, всё познаётся в сравнении. И в сравнении с Алканом, Ядва была воплощением доброты и милосердия. Тем более теперь Маша знала, кто и как зажёг огонь неукротимой ненависти, пылающий в душе жрицы; знала и о том, что в этой обугленной душе ещё остался уголок для привязанности, может быть даже… любви?

На трибунах нарастало волнение. Было ясно, что что-то происходит, но никто не понимал, что именно; и страх, расползаясь, постепенно накрывал всех, густел, наливаясь палитрой оттенков — от лёгкой тревоги до смертельного ужаса.

Стражники, выполняющие распоряжение Алкана, вывели на арену Лирена и еще одного мужчину — тоже смуглого и черноволосого, но заметно старше, с проседью и сетью морщин на грубо вылепленном лице. Двоих пленников окружало множество воинов, рассчитанное на несколько десятков опасных мятежников, среди которых даже женщины представляли собой немалую угрозу.

Игры обещали быть долгими, увлекательными и зрелищными. Но обещания не сдержали. Двое бунтарей в окружении целой толпы стражи и роя оружейных шаров с молниями внутри выглядели насмешкой над силой храма, над властью Пирамидии.

Сущность, владевшая Алканом, тут же заметила это, лицо жреца болезненно исказилось, но отдавать новые распоряжения было поздно.

Открытие Игр и так затянулось. Солнце поднималось всё выше, а полотняные навесы и зонтики, призванные укрыть изнеженную публику от палящих лучей, вряд ли могли спасти от полуденного зноя.

Алкан дал знак, и музыканты, стоявшие через равное расстояние друг от друга по краю арены, извлекли из громоздких незнакомых Маше инструментов ревущие гудящие и бухающие звуки. Зрители прекратили перешёптываться и встали ровнее.

Маша только сейчас заметила, что все стояли, — по-видимому, они поднялись вслед за ней, когда "Тёмная Владычица" устремилась навстречу Росе. Стражники замерли недвижимыми изваяниями.

И только мятежники стояли свободно. Лирен отыскал взглядом Машу, благо сделать это было нетрудно, — самая роскошная ложа располагалась прямо перед ним, — и не отрываясь смотрел на неё, пристально, напряжённо, словно хотел проникнуть в её мысли, заглянуть в душу.

Его товарищ тоже не сводил с неё глаз, но его взгляд был угрюмо-настороженным.

ГЛАВА 37. Ход Маши

Грубая музыка, чьи весьма сомнительные достоинства вряд ли могли порадовать кого бы то ни было, вскоре стихла.

Алкан занял своё место — на один ряд ниже и немного правее ложи Тёмной Владычицы. По этикету её ложа должна была располагаться выше прочих, поэтому всем, в том числе и Алкану, приходилось стоять вполоборота — почти спиной к арене.

Жрец сжал что-то в руке. Теперь Маша знала, что это усилитель голоса — незаметный и мощный, как и тот, что передала ей Ядва, — и заговорил.

Как водится, для начала он поведал собравшимся о том, что и так всем было известно, то есть — о воплощении Тёмной Владычицы и её Проводника; затем — о том, что никому не интересно, то есть о собственных заслугах. По всему выходило, что это именно он и воплотил Тёмную, хотя впрямую жрец таких заявлений не делал.

И наконец, когда несколько осоловевшие слушатели дошли до кондиции, традиционно почитаемой ораторами всех миров подходящей, жрец перешёл к самому интересному, а именно к тому, что только что придумал, с добавлениями ровно той части правды, которую никак невозможно было скрыть.

— … боги, — вещал жрец, — сочли всех мятежников, кроме этих двоих, — Алкан радостно простёр руки к Лирену и его товарищу, словно они были редкими деликатесами на праздничном столе, — слишком жалкими и недостойными принять участие в Священных Играх! Ничтожные бунтовщики издохли в своих клетках, как бешеные крысы, осмелившиеся покуситься…

Чёрные глаза Лирена полыхнули яростью, он перевёл взгляд на Алкана, и ярость тут же сменилась презрением. Сам жрец сейчас поразительно походил на жирную, хитрую крысу, весьма опасную и, вполне возможно, бешеную.

Сущность не уходила, жадно и злобно поглядывая вокруг, проступая сквозь личину "доброго дядюшки",и это производило поистине отталкивающее впечатление.

Маша встала, одной рукой придерживая сумку, а в другой сжимая усилитель голоса. Его даже не нужно было подносить к лицу — пугающее в своей непонятности устройство. Но деваться некуда — сейчас её выход, нужный момент настал. И как хорошо, что сумка здесь, не исчезла по своему обыкновению.

— Высший жрец Алкан лжёт! — громко и уверенно выговорила Маша.

Все стоящие на трибунах люди — от Высших жрецов до правителя с супругой в ужасе уставились на неё — на Машу, но видели они разгневанную Тёмную Владычицу.

— Мятежники умерли потому, что я так захотела, — объявила она. — А захотела я этого, потому что меня прогневал Алкан. Я недовольна им, недовольна тем, что он возомнил себя единоличным властителем Пирамидии и всех алтарей. Он оскорбил Высшую жрицу Ядву — мою верную служительницу. И сейчас, здесь, присвоил себе её заслуги. Это она своим усердным служением добилась моего воплощения в смертном теле. Но никто здесь не возвысил свой голос, чтобы сказать об этом. Высший жрец Алкан ждёт милости от Безликих, которые вряд ли вообще замечают его усилия… Но он напрасно считает, что все прочие алтари — его собственность, а их жрецы — его слуги. Это оскорбительно для меня!

"Тёмная Владычица" прожигала Алкана взглядом, а он, впившись в неё белыми от неукротимой злобы глазами, начал шептать что-то, заметно шевеля губами. Маша ощутила, как боль сдавила голову обручем, а на грудь легла неподъёмная плита — она не могла вдохнуть!

Но в тот же миг Куся выгнул спину дугой, зашипел, топорща хохолок и усы — стало легче, Маша судорожно вдохнула уплотнившийся воздух. Кото-мышь расправил крылья и выдохнул довольно большой, такой, что его должны были заметить даже на дальних трибунах, клуб пламени, направляя его в сторону Алкана.

Вероятно, действия Куси произвели не только чисто психологический, но и еще какой-то эффект. Не зря его народ похож на потусторонних Стражей, а самого Кусю прочили в шаманы…

Давление ослабело, головная боль почти прошла. Алкан выглядел ошеломлённым, обо всех остальных и говорить нечего. В любом случае, пора было заканчивать показательное выступление. Маша, стараясь действовать незаметно, придвинула сумку раскрытым входом поближе к Кусе. Он недовольно дёрнул усами и сяжками, мол, — помню, успею, не отвлекай!

— Прежде чем покинуть вас, — высокомерно заявила Маша, — я хочу объявить свою волю, — она скривилась.

Как же не хотелось ей это говорить. Но вчерашние доводы Ядвы показались слишком убедительными, чтобы ими пренебречь. Она не может вовсе отменить Игры. Если попытается, то разочарование жрецов и знати будет слишком сильным, а Алкану удастся убедить всех в том, что истинная Тёмная Владычица никогда бы так не поступила, что она — самозванка, несмотря на фокус с исчезновением.

У них здесь магия не в новинку, и удивить подобным трюком, пожалуй, можно, но оправдать им подобное "потрясение основ" — нет.

И Маша согласилась с ней — нельзя требовать слишком многого, Игры должны состояться. Правда, вчера она надеялась, что никто из мятежников до них не доживёт… Но Ядва заверила, что участники всегда найдутся, хотя такая замена сама по себе немалое разочарование для зрителей.

Всё же они рассчитывали полюбоваться на страдания и мучительную смерть мятежников, доставивших правящей верхушке Пирамидии немало неприятных минут.

Обойдётесь! — зло подумала Маша. Вчера она согласилась с Ядвой, но сегодня вдруг поняла, что у неё получится. А с этих до полусмерти перепуганных, трясущихся за свои шкуры зрителей пока что хватит аттракционов. Они, может быть, даже рады будут сейчас поскорее разойтись по домам!

Решение успело и родиться, и созреть за считанные секунды, пока Куся выдыхал своё пламя, а трибуны потрясённо таращились на него.

— Повелеваю отменить Игры! — провозгласила Маша. — Всех бунтовщиков — живых и мёртвых — отдать моему алтарю, в полное распоряжение моей верной жрицы Ядвы. Она знает, какая жертва будет мне наиболее угодна. И не забывайте, — почти прошипела Маша, стараясь, чтобы эти слова прозвучали как можно более зловеще, и обводя пылающим взглядом оцепеневших жрецов и жриц, — и с вами может случиться то же самое, что с этими бунтовщиками, если вы будете и дальше испытывать моё терпение и посмеете ослушаться!

Маша судорожно вцепилась в ручку сумки, уронив ненужный более диск, а другой рукой пошире раскрыла вход, одновременно желая, чтобы появился кубик. Куся моментально запрыгнул в сумку, Маша подхватила и вторую ручку. В воздухе перед ней материализовался игровой модуль.

— Желаете завершить раунд?

— Да! — мысленно выкрикнула Маша, гадая, видят ли кубик все остальные.

Если даже видят, это не должно испортить эффектный финал её выступления, скорее наоборот. Маша крепко прижала к груди тяжёлую сумку, хотела в последний раз взглянуть на Лирена… но всё уже утонуло в вихре знакомого вращения и непроглядной темноте.

— Третий раунд прерван по желанию игрока. Счёт: три — ноль. Чет-твёр-тый ра-унд…

Странно, очень странно… Почему мысленный голос на этот раз произносит слова с такой натугой? Последние вообще — еле выговорил… Может, сломалось у них что-то?.. — растерянно думала Маша, крепко обнимая сумку.

Да и путешествие через вертящуюся тьму ощутимо затягивалось. Её словно тянули в разные стороны, перетягивали, как канат, — и никто не хотел уступать. Боли не было, но и приятными эти ощущения не назовёшь, а главное — стало страшно. Полностью погрузиться в пучину ужаса Маша не успела. Сознание отключилось, и спасительное забытьё — предвестник прибытия в новый мир — окутало её.

***

Ядва, пристально наблюдавшая за Машиным выступлением и исчезновением, осталась довольна, даже несмотря на коррективы, которые непокорная актриса всё же внесла в её сценарий. Так даже лучше, — теперь Ядва это признавала. Просто вчера она не была уверена, что эта молодая женщина, ничего не смыслящая в их жизни, не имеющая нужного опыта, сумеет так блестяще справиться с ролью, сумеет переиграть Алкана.

Она выдержала нападение жреца! Этого Ядва никак не могла ожидать. Кажется, странное существо ей помогло… Кто же они всё-таки такие? Откуда? — Ядва тряхнула головой. Сейчас не время для вопросов, которые некому задать. У неё много дел, очень много. А полностью довериться можно только Росе, больше некому.

Раз уж всё так удачно сложилось, надо постараться успеть и напоить "умерших" мятежников пробуждающим составом. Придётся использовать пипетку и изрядно повозиться с каждым, а из помощников — только Роса. Правда, с подобными делами она справляется куда лучше, чем с речами и ритуалами, — от последних девчонку и вовсе воротит…

Нежная. Ей нравится лечить, а убивать и калечить — это не для неё. Может, хоть её удастся спасти. Может… и самой сбежать с этими самыми мятежниками, если удастся их откачать, конечно.

Нет… её, Ядву, они не примут, не простят, не забудут ей прошлого. А Роса — другое дело, на ней нет чёрных дел — Ядва, как только могла, прикрывала племянницу. Хорошо бы подействовал пробудитель…

Состав, которым жрица отравила пленников, погружал в глубочайший сон, практически неотличимый от смерти. Но если дать противоядие в течение суток, то можно было вернуть отравленного к жизни. В противном случае, сон неотвратимо перетекал в смерть.

Теперь Ядва и сама не понимала хорошенько, почему не сказала об этом Маше. Та была бы рада. Почему не захотела дать ей надежду?

Наверное, сработала давняя привычка — не говорить ничего сверх самого необходимого и всегда иметь про запас нечто, неизвестное другим.

Но теперь жалеть поздно. Настало время решительных действий, и Ядва моментально взяла всё в свои руки, отдавая заранее продуманные распоряжения и лишь краем глаза отмечая бледность Высшего жреца Алкана.

Нет, не прост был тот зверь… Он не только выдохнул пламя, он каким-то образом ударил жреца. У этой мелкой помеси кошки и летучей мыши тоже есть сила, которая совсем не понравилась Алкану и его чудовищному сожителю, они не привыкли к отпору. Надо действовать, пока эта парочка не пришла в себя.

Слуги сломя голову бежали выполнять распоряжения Ядвы, даже жрецы и жрицы готовы были исполнить любой её приказ — вплоть до переноса мёртвых тел в святилище Тёмной. Приношение в жертву Владычице Смерти не только живых, но и уже умерших, к счастью, не было чем-то удивительным. Такое случалось и прежде. И особенно важные ритуалы исполнялись Высшей жрицей алтаря в уединении. Раньше это было в тягость Ядве, но на этот раз радовало.

Она обязательно успеет. Алкан ещё наплачется с этими мятежниками… И пусть хоть вся Пирамидия рухнет, но мать и старшая сестра Ядвы будут отомщены!

ГЛАВА 38. За гранью

Где-то далеко, за гранью не только известного людям материального мира, но и материи как таковой, за гранью пространства, но всё же в некоторой зависимости от времени, так как его узам совершенно неподвластен лишь Творец, — разговаривали игроки, как могли бы беседовать шахматисты, глядя на доску, стоящую между ними.

Их разговор, разумеется, не был доступен обычному слуху и, возможно, вовсе не выражался в словах, хотя бы и мысленно произносимых. Кроме того, весь он уложился бы в каких-нибудь две-три секунды — в то время, которое у Маши заняло перемещение из одного раунда и мира — в другой.

Но если бы некто всё же попытался переложить его на человеческую речь, то получилось бы примерно следующее:

— С этой человечкой с самого начала всё пошло не так, — возмущённо шипел Первый. — Это всё твоя школа, ты научил того модуля во чтобы то ни стало тащить в сеть каждую игрушку, оказавшуюся поблизости и зацепившуюся хоть краем.

Его собеседник, вначале слушавший равнодушно-скептически, тоже слегка разгорячился:

— И вовсе не так уж плох был тот модуль. Он делал успехи и мог бы принести ещё немало удовольствия и доставить много новых интересных и полезных игрушек. А ты привёл его в полную негодность. Всё твой раздражительный и мнительный характер. Все мы любим их помучить время от времени, но модули с такими знаниями и опытом в бездне не валяются. Там сколько угодно жалких обезумевших клочков, из которых уже ничего не собрать. И теперь стало одним безумным обрывком души больше, а одним хитроумным орудием — меньше. Вот чего ты добился!

— Повторяю: ты сам виноват! — огрызнулся Первый. — Да, модуль был неплох, я это признаю. Но ты испортил его, натаскивая так, чтобы он вцеплялся в любую добычу, как Цербер в грешника. В любую. Никакой избирательности. А нам нужна — подходящая. Неужели непонятно?

— Игрушки, которые ты именуешь подходящими, предсказуемы и скучны. Они все ведут себя одинаково. Неужели не надоело? Только не говори, что тебе не хочется разнообразия. Наше существование — бесконечная скука. Что могут нам дать совершенно одинаковые жалкие сущности, чья предсказуемость вгоняет в тоску с первого же хода?!

Интересные игрушки — редкость, и заполучить их непросто, а ты уничтожил модуль, который умел это делать! Как там он назвал себя в этот, последний, раз… Таисия Петровна, кажется… А какие превращения, какая фантазия… Ни за что не позволил бы тебе развлекаться с ним, если бы знал, что ты запытаешь его до безумия. В конце концов, это был МОЙ модуль!

— Успокойся. Можешь забрать кого-нибудь из моих и сделать с ним, что захочешь. Даже два! — Первый щедро дополнил своё предложение, видя недовольство собеседника и не без оснований предполагая, что тот сочтёт обмен один к одному неравноценным.

— И три твоих нудных модуля, начисто лишённых фантазии и изобретательности, не стоят этого одного, — пробурчал Второй, но его ворчание означало, что он согласен на предложение и готов закрыть эту тему.

В конце концов, необратимо искалеченного модуля не вернуть.

— Лучше подумай о том, что нам теперь делать с этой твоей "интересной" игрушкой! — снова пошёл в наступление Первый.

— Да ничего с ней не нужно делать, — отмахнулся Второй. — Всё само собой сделается, как и всегда.

— Неужели? — язвительно возмутился Первый. — С ней всё происходит не так, как всегда, и я не вижу оснований для предположения, что в дальнейшем процесс вернётся в привычную колею.

— Привычную! — фыркнул Второй. — Вот и я о том же — всегда одно и то же…

— Ну что же, ты получил столь ценимое тобой разнообразие, — зло зашипел Первый. — Может объяснишь мне, что в нём приятного? Тебе нравится, что она вмешалась в процесс поглощения этого мира — как там его называют… Пирамидии? Всего одна жалкая девчонка. А теперь из-за неё жизни мятежников продлились, вера в непогрешимость и могущество служащего нам жреца подорвана, даже вера в НАШЕ могущество — и та поколебалась. Бунтовщики снова окажутся на свободе, и огонь мятежа продолжит тлеть, а то и разгорится ещё… не дай Бездна!

— Ты, как всегда, преувеличиваешь, — легкомысленно отозвался Второй. — Какая-то горстка мятежников… ну, проживут они чуть дольше… Конечно, было бы совсем недурно насладиться их мучениями… но в том мире в нашу честь ещё прольют реки крови. Пусть Серые используют другие миры — они и так много получили. Мне кажется, что для рабов у них слишком большие аппетиты. А Пирамидия станет деликатесом для нас…

Первый слушал, не скрывая сомнений:

— Ты так уверен, что Пирамидия уже наша?

— Неужели, горстка мятежников заставляет тебя сомневаться?

— Горстка?! Ты слишком беспечен! Это лишь главари. В их руках нити управления очагами сопротивления. А сколько там тех, кто разделяет их взгляды и до сих пор не присоединился лишь из-за страха?! Сколько сомневающихся?! Этот мир давно был бы нашим, если бы всё было так просто, а непокорных нашей воле — так мало. Если ты забыл, нам пришлось нарушить Закон, чтобы обезглавить мятеж! Мы вмешались сверх того, на что нам давала право воля… этих жалких существ!

— Как унизительно… — пробормотал Второй. — Закон… — выговорил он с явным отвращением. — Давала право воля… Это у них-то воля?! Они плодятся только для того, чтобы быть рабами последних из наших рабов. Они — пища, еда. И ничего больше.

— Но для того, чтобы Законом всех миров стала наша воля, и помимо неё не осталось никаких других законов, мы и должны постараться, — оживлённо отозвался Первый. — Ты слишком увлекаешься своими Играми и забываешь о главном. Хотя я не отрицаю, что обычно Игры и модули приносят нам пользу, — прибавил он примирительно, ощутив нарастающее возмущение собеседника. — Обычно — да. Но не на этот раз!

— Ну так давай… упростим и сократим Игру, — ухмыльнулся Второй. — Она быстренько дойдёт до края Игрового Поля, если её… направить на нужные клетки…

— Ты утверждаешь, что Игра тебя интересует, но почему-то следить за всем происходящим приходится именно мне! — рявкнул Первый. — Ты вообще в курсе того, что там происходит?! Эта человечка умудрилась еще до начала Игры пробиться к Мастеру и даже получить от него в личное пользование переносную пространственную аномалию — мобильный портал! — и протащила его вслед за собой в Игру! А теперь, с помощью этого портала, она ещё и компаньоном обзавелась!

— Всё это я знаю, — отмахнулся Второй. — Мастеру пришлось заплатить за вмешательство… но лишить игрушку портала не удалось, ведь она самостоятельно добралась до Мастера и купила у него портал. За жалкие гроши купила вещь, которой цена — золотые копи средней планеты! Только и утешает, что его функциональность ограничена… иначе он бы тоже подпадал под запрет Закона. А Мастер — безумен! Так использовать свои возможности… Если бы он согласился продавать свои изделия нашим рабам…

— То мог бы прикупить несколько Галактик. Мы не раз говорили об этом, — перебил Первый, — нет смысла в повторах. Он безумен, но сделка заключена, и нам её не аннулировать. Да и не это главное!

— А что же? — удивился Второй.

— Вот! — возликовал Первый. — Я так и знал, что ты не в курсе, иначе не делал бы таких нелепых предложений! Главное — Мастер добился особого надзора за Игрой! И теперь за ней следят Стражи, а у нас — связаны руки! Мы не можем вмешаться и прекратить этот фарс, пока Игра не закончится в соответствии с Утверждёнными Правилами!

— И всё равно — мне непонятно, что тебя так беспокоит… Ну хорошо, я признаю, что с третьим раундом вышла накладка. Кто мог представить, что игровая фишка окажется способна на столь серьёзное вмешательство?!

— Но ведь, кажется, именно это тебе так нравится — непредсказуемость, — не удержался от шпильки Первый. — Вот она — во всей красе! И результаты этой непредсказуемости нам еще долго икаться будут — попомни мои слова!

— Но теперь-то что тебя тревожит? — гнул своё Второй. — С оставшимися раундами никаких проблем возникнуть не должно…

— Не должно?! — едва ли не завизжал Первый. — А ты посмотри! Полюбуйся только, что творится! Теперь её модуль вышел из-под нашего контроля и тянет её совсем не туда, куда было запланировано!

— Что?! — изумился Второй. — Но это же невозможно! Игровой модуль не может выйти из-под контроля — у него нет своей воли! Ты что — не можешь его заставить?!

На краткий миг воцарилась тишина, сменившаяся удивлённо-разочарованным выдохом.

ГЛАВА 39. За гранью. Продолжение

— Вот к чему приводит столь приятная тебе непредсказуемость! — язвительно провозгласил Первый. — Разумеется, я мог бы… — будь Первый человеком, он бы кровожадно оскалился, — сделать с этим свихнувшимся модулем что угодно! Но, как видишь, Стражи сочли это "недопустимым вмешательством"! О, мерзкие твари, порождения отвратительного света! Из-за этой девчонки они влезли даже сюда!

— И всё-таки я не понимаю… — продолжал недоумевать Второй. — У модуля не может быть собственной воли! Наверное, это просто какой-нибудь сбой…

— Ещё немного и ты уподобишься жалким созданиям, самоуверенно почитающим себя разумными! Это они всё непонятное или неприятное для них пытаются объяснить "каким-нибудь сбоем" — случайностью. Но тебе следовало бы знать, что случайностей не существует. А так же и то, что у модулей после перестройки сохраняются рудиментарные зачатки воли — совсем без них существование такой относительно сложной структуры — невозможно. Но обычно, да что там обычно?! — всегда! — эти зачатки ничего не значат, их всё равно что нет. Но если бы ты интересовался теорией, а не только практикой, то знал бы, что в некоторых случаях, в особых условиях, при совпадении целого ряда факторов, — эти остатки могут пойти в рост и…

— Что? — заинтересовался Второй. — Неужели возможно восстановление личности?!

— Типун тебе на язык! — как говорят столь ценимые тобой игрушки, — взвился Первый. — Какая там еще личность?! Её и прежде-то не было! Но… рудименты воли… способны проявить себя, особенно в таких абсурдных условиях, когда наше влияние ограничено!

— Но ты ведь приказал! Приказал модулю доставить игрушку туда, куда было запланировано. Как он мог ослушаться? — продолжал удивляться Второй. — По-моему, ты чего-то недоговариваешь. Рудиментов воли явно недостаточно, чтобы не выполнить прямой приказ.

— Ты же сам видел! Он оказал сопротивление и, несмотря на приказ, поступил по-своему! Что я могу не договаривать? Я и сам хотел бы знать, как такое возможно!

— Но зачем? Почему? — изумился Второй, моментально вызывая историю модуля. — После завершения этой Игры он должен был подняться на новую ступень, возможно стать помощником вербовщика, а там и вербовщиком. Он не мог не знать, что это означает: существование вербовщиков — модулей второй ступени — куда приятнее! Он должен был стремиться провести эту Игру как можно лучше, чтобы заслужить повышение. Я ничего не понимаю… Может быть, он обезумел?

— Ты всё ищешь простых ответов, — укорил Первый. — Он не безумен, ты и сам это прекрасно видишь, во всяком случае, не больше чем все они. И его поступок может иметь только одно объяснение…

— Какое же? — заинтересовался Второй. — Я не вижу здесь никакой логики!

— Логика! — фыркнул Первый. — Разве я утверждал, что его поведение логично? Многие из этих жалких тварей слишком алогичны по своей природе, чтобы даже длительное обучение могло это полностью исправить. У их поступков нет разумного объяснения, но длительное наблюдение позволило выявить некоторые закономерности.

Разве ты не изучал курс аномальных побуждений? Разве не знаешь, что по большей части именно они порождают все те неожиданности, которые тебя развлекают? И здесь мы наблюдаем все признаки тех самых аномальных побуждений. Модуль увлёк игрушку в мир, где новые модули проходят начальные стадии обучения.

— Но зачем?! — не выдержал нетерпеливый Второй.

— Видимо, он хочет дать игрушке подсказку, хочет, чтобы она догадалась, в чём заключается выигрыш…

— Зачем?!

— Он хочет… помочь ей! — с отвращением и презрением выплюнул Первый.

— Не может быть…

— Ты недооцениваешь роли аномальных побуждений.

— С какой стати ему желать помочь совершенно чужому для него существу? Может быть, между ними есть какая-то связь? Может, они, как там это называют… — родственники?

— Я бы не удивился и такому повороту при твоей беспечности, — отозвался Первый. — Если бы ты занимался Игрой единолично, могло бы произойти всё что угодно! Поэтому я и осуществляю дополнительный контроль. И я лично проверял их! И, поскольку на этот раз игрушка вызывала у меня большие сомнения, я выделил ей самого опытного модуля третьей ступени, которому, кроме того, был обещан переход на вторую ступень после успешного завершения этой Игры, так что он был вдвойне заинтересован в том, чтобы мы остались довольны. Никаких связей между ними нет и быть не могло! Помни о времени, которое постоянно смывает целые поколения этих жалких букашек. Этот модуль у нас уже несколько веков! Он был человеком, когда отдалённые предки игрушки еще не родились, не говоря уж о ней самой.

— Но что же тогда могло побудить его проявить неповиновение?

— Вот! — Первый указал на какую-то точку в тщательно записанном рисунке Игры. — Первый раунд. Модуль недостаточно быстро справился с переводом и был наказан, как и положено.

— И что же? — Второй внимательно рассматривал рисунок Игры.

— Видишь этот всплеск эмоций игрушки? Как же это у них называется… сострадание, кажется. Совершенно алогичная эмоция! Абсолютно бессмысленная и вредная! Тем не менее, игрушка испытала к модулю сострадание, хотя до этого её эмоции по отношению к нему были исключительно негативными.

Модуль уловил её эмоциональный всплеск. И… взгляни сам — именно начиная с этой точки его состояние начинает меняться, стабильность и управляемость постепенно снижаются. Изменения были незначительными, даже я не обратил на них внимания… Но они постепенно нарастали — и вот результат!

— Сострадание… какая мерзость, — медленно выговорил Второй. — Иногда я начинаю сомневаться, что из этих катастрофически недоразвитых существ выйдет толк… Мне кажется, они годятся только для нашего питания. А ты утверждал, что со временем из них получатся столь же полезные рабы, как серые.

— Я и теперь в этом уверен. Хотя большинство из них, разумеется, годится лишь в пищу, — задумчиво отозвался Первый. — Не забывай, что когда-то и серые проявляли патологические эмоции и побуждения, но, как видишь, всё получилось. Жаль, что теперь они не могут размножаться так же быстро, легко и эффективно, как в прошлом. Хотя, их эксперименты в этой области довольно занимательны, и выделяемая во время них энергия не только годится в пищу, но и почитается некоторыми из нас особым лакомством.

А что касается людей, то патологических побуждений и эмоций у них становится всё меньше. Они довольно-таки быстро развиваются в нужном нам направлении — здесь твой пессимизм безоснователен. Но, разумеется, рецидивы случаются и, порой, совершенно неожиданные.

— Да-да… — рассеянно отозвался Второй. — Я всё пытаюсь понять: на что он рассчитывает — этот модуль. Он ведь знает, что его ждёт… Да и девчонке он всё равно ничем помочь не сможет. Она не поймёт его подсказок и не узнает правды. Говорить с ней он не может — только переводить чужую речь и объявлять новые раунды. Уж этот-то запрет он не преодолеет?

— Разумеется, нет, — отозвался Первый. — Незнание правил Игры зафиксировано и утверждено — здесь никто не может нам помешать — ни Стражи, ни Мастер, ни, тем более, взбесившийся модуль. Игрушка добровольно согласилась на это!

— Почему он выбрал именно этот мир… — размышлял Второй. — Что там у нас, кроме первичного обучения модулей?

— Дикари… — с отвращением ответил Первый. — И, кстати, я предупреждал, что обучение модулей лучше перенести в другой мир.

— Но разве дикари могут помешать? И их тоже можно использовать или поглотить.

— Этот мир выгодно расположен с точки зрения пространственно ограниченных существ, и туда не раз и не два наведывались гости, но никому из них так и не удалось там обосноваться. Дикари не просты — щедрые посулы их не прельщают, и стравить их между собой тоже не удалось, так что пока ни мы, ни серые не можем их трогать… Не желают они нас кормить!

Но присутствие там модулей может и изменить положение… Формально модули не нарушают неприкосновенность. Однако… дикари зашевелились. Наверняка скоро они проявят хотя бы ответную агрессию, уже начали проявлять!

А там, глядишь, войдут во вкус… Нематериальные защитники пока не имеют повода, чтобы вмешиваться, а этот… Галактический Совет, который взялся нам мешать в последнее время, пока что понятия не имеет, что там происходит. И, если нам повезёт, они узнают об этом слишком поздно. К тому времени дикари будут настолько пропитаны ненавистью, что легко станут добычей серых. Может быть, организуем там ещё одну базу размножения…

— Разве они совместимы с серыми? — спросил Второй, с сомнением рассматривая детальное изображение аборигенов.

— Вообще-то, нет, — согласился Первый. — Тем интереснее будут эксперименты… — протянул он мечтательно. — А обучение модулей мы можем с лёгкостью перенести в другое место. Если туда явятся защитнички, посланные Советом, то ничего не найдут, а дикари будут настроены против любых контактов, и этот мир останется нам!

— Да, лакомая добыча, — уважительно согласился Второй. — Пожалуй, еще более ценная, чем Пирамидия.

— Очень важно угасить этот источник алогичных побуждений и эмоций. Надеюсь, эта бешеная игрушка там ничего не испортит…

— Ну уж… — почти развеселился Второй. — Здесь она ничего сделать не сможет. В Пирамидии ей просто повезло. Она использовала внутренние противоречия. Но её везение не вечно. А как ловко модуль-вербовщик её запутал! — похвастался он.

Второй хотел было снова припомнить Первому, что лишил его такого качественного модуля, но передумал. Первый уже пообещал ему два своих модуля взамен испорченного, да и стоят ли эти рабы того, чтобы портить из-за них отношения с тем, кто может быть нужен и полезен или же, напротив, опасен? Конечно, нет!

Первый оценил молчание Второго и поддержал приятный для него разговор, давая понять, что также считает инцидент исчерпанным:

— Да… это было недурно. Всего одна вскользь брошенная фраза, а какой результат!

— Ей ведь ясно сказали, что незнание правил является условием вступления в Игру, — с удовольствием подхватил Второй. — И тем не менее, она вообразила, что ей дали подсказку, сказав: "Всего-то и нужно, что продержаться несколько дней". Но для чего нужно? Для чего? — он так заразительно веселился, что его состояние, столь редкое для Безликих, отчасти передалось Первому.

— Для нашего развлечения! — откликнулся он. — Для чего же ещё?!

— А она думает, что для победы!

— О-о-о… — зловеще-предвкушающе протянул Первый. — Она напрасно беспокоится на этот счёт. Совершенно напрасно. Она непременно победит… И я с нетерпением жду этого момента… Ещё ни одной игрушке не удалось проиграть и ускользнуть от нас. И ей не удастся.

ГЛАВА 40. Четвёртый раунд

Маша неловко шлёпнулась на что-то не слишком мягкое, но и не совсем жёсткое, к счастью. "Посадка" была бы удачнее, если бы она могла балансировать руками, но руки так отчаянно прижимали к груди сумку, что даже после приземления никак не хотели разжиматься.

Маша только мельком глянула вокруг: не подвал — какая радость! Внизу — трава; вверху — небо; впереди — деревья; сбоку — поле, кажется… И скорее полезла в сумку. Оттуда, к её облегчению, тут же вынырнула родная усато-перистая морда с огромными глазищами, светящимися мерцающей таинственной зеленью и всепоглощающим любопытством.

Усики, сяжки, хохолок, розоватая пуговка носа — всё пришло в движение, изучая, исследуя, впитывая окружающее.

Маша, отлично сознавая катастрофическое несовершенство собственных органов чувств, тоже потянула носом — очень уж заразительно выглядело это "пиршество нюха". Пахло приятно: травой, влажной землёй и… кто его знает, чем ещё!

Вот Куся наверняка чувствует много интересного, а человеческий нос для тонких исследований не годится. Кото-мышь, между тем, медленно выбрался из сумки, ни на секунду не прекращая "сканирование" окружающего пространства.

Маша поднялась и тоже осмотрелась повнимательнее, машинально потирая пострадавшее при посадке место. Приятный тёплый ветерок гладил лицо и волосы так мягко, словно Куся лапкой. В густо-синем небе плыли лёгкие облака, солнце, очень похожее на земное, клонилось к горизонту. Маша почему-то решила, что оно садится, а не встаёт, хотя её только что выдернули из мира, где до полудня было еще далеко.

Над густой невысокой травой там и сям поднимались широкие резные листья растения, похожего на крупный папоротник. Кое-где виднелись метёлки, осыпанные мелкими бледно-жёлтыми цветочками.

Метрах в ста от новоприбывших начиналась лесная опушка: пышные кусты водили хороводы вокруг кряжистых деревьев, но эта легкомысленная картина очень быстро обрывалась сплошной стеной леса.

Гигантские бурые стволы стояли так тесно, что Маше казалось, — ей между ними не протиснуться! — и только на уровне намного выше человеческого роста на них появлялись зелёные лиственные одежды. Ещё выше ветви сплетались, образуя сплошную густую сеть, вздымавшуюся к небесам на каркасах прочных стволов, за чьи верхушки запросто могли зацепиться неосторожные облака.

Но с другой стороны картина была еще интереснее… Покрытые зеленью холмы шли пологими волнами и на двух из них — как минимум! — Маша увидела явно искусственные постройки, не слишком высокие, но правильной прямоугольной формы. Впрочем, она не могла верно оценить расстояние до этих… поселений? Может, они и высокие, просто ширина намного превосходит высоту. Почему-то они производили впечатление не жилых домов, а каких-то… учреждений! И эти учреждения Маше заранее не нравились…

Маша прищурилась: ей показалось, что там горят огоньки или, может быть, солнце отражается от окон. Но эти огоньки не вызывали ощущения тепла и уюта, они выглядели злыми, колючими, мёртвыми… Может потому, что такой у неё настрой после всего пережитого в Игре?

Лес, в общем-то, тоже не внушал оптимизма… Совершенно чужой, непонятный и мрачный… Но всё-таки больше тянуло в ту сторону — спрятаться, чем в другую — на открытое пространство, к неизвестно чьим постройкам… "Других посмотреть и себя показать" не хотелось совершенно!

Но надо ещё подождать заключения пушистого "эксперта" и уж тогда принимать решение, куда податься. "Эксперт" активно шебуршал в траве, что-то вынюхивая, выискивая и высматривая. Замирал на секунду — анализировал, видимо, и снова переходил с места на место, нюхал, фыркал, встряхивая все свои антенны и щуря глаза.

— Третий раунд прерван по желанию игрока, — совершенно неожиданно прорезался знакомый голос. — Счёт: ноль — три. Четвёртый раунд.

И чтобы это значило? — задумалась Маша. Что там у них творится такое? Эдак ведь в следующий раз можно запросто между раундами застрять — куда там её в промежутках выбрасывает, в какую "тьму внешнюю"? И ладно бы только её, а теперь ведь с ней Куся!

Голос на этот раз звучал устало, слова выговаривал медленно, но отчётливо, со значением. Знать бы ещё, с каким… Зачем он повторил всё это во второй раз? И почему цифры в счёте вдруг поменялись местами? Она отлично помнила, что раньше было "три — ноль", а теперь вдруг "ноль — три"! И почему он такой устало-печальный? Вопросы, вопросы…

В чёрном балахоне было жарко, да и вообще — очень уж хотелось его снять, и Маша быстро стянула через голову наряд, оставшийся на память о недолгой, но насыщенной карьере Тёмной Владычицы. Выбросить не решилась и, поколебавшись, затолкала просторное платье с накидкой в сумку. Может, здесь по ночам холодрыга, да и просто подстелить пригодится, если опять придётся ночевать на жёстком лоне природы, да и мало ли какое еще применение можно найти немаленькому куску добротной ткани. Под ёлками такие не валяются и на дубах не растут.

Одеяние не только с лёгкостью вошло в сумку — оно в неё словно бы провалилось.

— Ничего себе… — пробормотала Маша, до сих пор не утратившая способности удивляться этой сумочной непредсказуемости. — Куда оно делось-то? Надеюсь, ты на меня не обиделась? — она внимательно посмотрела на сумку. — Надеюсь, Кусю ты вот так не проглотишь?

Сумка ожидаемо промолчала. Но Маше показалось, что вид у неё… приветливый. И даже цветочек — вон тот, сиреневый, — шевельнул лепестками, как подмигнул; а розовый расплылся, будто улыбнулся.

— Приехали… — прошептала Маша.

— Ты как? — поинтересовался Куся, выныривая из густой травы. — Ударилась, что ли, сильно?

— Нормально, — ответила Маша.

— А чего тогда бормочешь такое? Мы уже минут десять как "приехали", а до тебя только дошло?

— Да я не об этом…

— А о чём? — не отставал озабоченный Куся.

— Я вот думаю, может…

— Что? Не тяни Проглота за тащилки! — поторопил кото-мышь.

— Может, я сошла с ума? Сижу сейчас в психушке… то есть — лежу. И мерещится мне всякое…

— Всякое — это я? — уточнил Куся.

— Ну-у… всё это… вообще… — протянула Маша. — И ты тоже, — нехотя всё же признала она через несколько секунд, в течение которых они с Кусей внимательно смотрели друг на друга. — И вот, что сумка мне… улыбается, — попыталась оправдаться Маша.

Этот аргумент в пользу психушечной версии казался ей самым убедительным.

— Вот я и подумала…

— Знаешь что, — пришёл к каким-то своим выводам кото-мышь, ещё немного поизучавший Машу пронизывающим взглядом, а после внимательно осмотревший сумку.

— Что? — тихо спросила Маша.

— По-моему, тебе пока лучше не думать. Отдохнуть тебе надо… от мыслей. Лучше всего, конечно, заняться чем-нибудь полезным, — он вздохнул. — Но с этим пока вряд ли получится.

— То есть, ты хочешь сказать…

— Я не хочу, я тебе прямо говорю: думать у тебя пока плохо получается, может, перемещение так подействовало…

— Но…

— Никаких "но"! Я — настоящий, ты… не знаю где, но там же, где и я, и вряд ли это место называется "психушка", хотя я и не знаю точно, что это такое. А сумка — она хорошая. Может, она и не улыбается, но от неё тепло идёт — не как от тебя, но есть. А значит…

— Что? — снова спросила Маша.

— Ну как же тебе объяснить-то… — Куся фыркнул, слегка хлопнув крыльями. — Значит, она может улыбаться! Не так, как ты, а по-другому. Но может. А ты… заметила. Только и всего. И не отвлекай меня больше, — он повернулся к Маше спиной, снова приступая к исследованиям.

— Я ей мерещусь… сумка улыбается… а искать еду и место для ночлега — некому!

ГЛАВА 41. Счастливый долгоног и страшный грызун

— Куся… — тихо позвала Маша.

Трава колыхалась уже на порядочном расстоянии — кото-мышь со своими исследованиями перемещался в сторону холмов с подозрительными постройками. Правда, это перемещение было несущественным: лес всё равно совсем рядом, а до холмов далеко — и за полдня не дойдёшь наверное…

Трава активно закачалась, зелёные бурунчики в растительном море указывали на быстрое приближение Куси.

— Чего ещё? — озабоченная и недовольная мордочка хмуро смотрела на неё.

— Тебе же там не видно, а… — Маша указала рукой в сторону холмов.

— Мне не видно, зато и меня не видно, — пробормотал кото-мышь, взлетая в воздух и уже почти привычно опускаясь на Машино плечо.

Он так натренировался, что его коготки почти не чувствовались.

— Но какой в этом толк, если тебя всё равно видно всем и отовсюду, — завершил он ворчливо и замолчал, пристально всматриваясь сначала в холмы и то непонятное и пугающее, что на них находилось, а потом в угрюмую и неприступную лесную крепость, — Маша медленно повернулась, чтобы предоставить товарищу круговой обзор, а он в это время умело балансировал крыльями, легко удерживая равновесие.

— Да, в большом росте есть свои преимущества, — признал Куся, прежде чем бесшумно спланировать на землю, — но недостатков больше… — глубокомысленно заключил он уже внизу.

Маша только вздохнула, соглашаясь.

— Куда пойдём? — спросила она. — Мне эти холмы совсем не нравятся…

— Мне тоже, — уверенно согласился Куся.

— Лес тоже какой-то… пугающий.

— Незнакомый, — уклончиво отозвался Куся. — Но не торчать же здесь, как долгоног на болоте. Вряд ли нам так повезёт, как ему…

— А в чём повезло долгоногу? — тут же спросила любознательная Маша.

— Да во всём! По болоту хищники ходить не могут — проваливаются. А у долгонога ноги так устроены, что не проваливается он. И хоть его со всех сторон видно, а не подобраться к нему!

— А с воздуха?

— Долгоног крупный… с таким связываться — себе дороже… — отозвался Куся и, взглянув на Машу, пояснил: — Мы, говорящие, самые большие и сильные из летающих хищников. Остальным он тем более не по зубам. Да и что в нём… одни жилы да ноги сухие…

— Чем же он там питается? — спросила Маша, сама не зная зачем.

Вот не было у неё сейчас насущнее вопроса, чем питание неведомого везунчика долгонога, счастливо обитающего на инопланетном болоте! Хотя понятно, зачем она с таким вниманием вникает в особенности безоблачной долгоножьей жизни, — чтобы хоть чуть-чуть отвлечься от куда более бурных и пугающих перипетий своей собственной…

— Брюхолапками в основном, — сказал Куся и облизнулся. — Они нежные такие… И в болоте их полным-полно! Просто наступить некуда. Да только, кроме долгонога, никто там ступать-то и не может! Вот и говорят: везёт, как долгоногу. Но это не про нас, — заключил Куся, направляясь к лесу.

— И ты хотел бы так жить? — спросила Маша. — Хотел бы стать долгоногом?

Куся резко остановился, словно налетел на стену, повернулся к Маше, посмотрел внимательно и решительно ответил:

— Нет уж! Ещё чего… Всю жизнь сидеть в болоте и лопать брюхолапок?! Он даже летать не умеет. Ни за что! — сделав это заявление, Куся снова развернулся к лесу и заспешил вперёд.

Маша молча шла следом, поглядывая по сторонам и одновременно пытаясь представить, как же выглядит долгоног, ведь уже сложившийся в её воображении образ существа, отчётливо напоминающего цаплю, лопнул, как мыльный пузырь.

Она еще успела немного подумать о том, все ли говорящие такие мудрые, как Куся. Видно, всё же не все, раз вождь купился на посулы серых. Впрочем, вожди — это вообще особая порода! Все ли народы глупеют, вступая на путь технического развития? Всегда ли прогресс порождает общество индивидуумов, постоянно недовольных своей жизнью и совершенно не умеющих ценить то, что имеют?

Маша не сомневалась, что Куся не захотел бы стать или быть никем иным, кроме как самим собой. Не только долгоногом, а вообще — никем. Он так полно и ясно, так… всецело был самим собой, как подавляющему большинству людей и не снилось! И ей тоже не снилось… как оказалось.

Тут они приблизились к лесу, и Маше стало не до размышлений — на них упала тень лесной стены, которая вблизи оказалась ещё выше, но не столь непроницаемой, как казалось издалека. Конечно, между гигантскими стволами можно было пройти, но ветви и толстые древовидные лианы переплетались совершенно неожиданным образом, то взмывая вверх, то опускаясь к самой земле, а то вдруг вытягиваясь горизонтально — на разной высоте и под разными углами.

Куся мог передвигаться по этому почти непроходимому лесу с относительной лёгкостью. И размеры его — чуть больше домашней кошки — и ловкая прыгучесть, и зацепистая когтистость, и возможность перелететь там, где затруднительно пройти, и, наконец, острое ночное зрение — всё было ему в помощь.

А Маша… снова ощущала себя балластом и тормозом. Она перелезала и подныривала, обходила и присматривалась — снова и снова, двигаясь практически на ощупь в царившем здесь густом сумраке, обещавшем вскоре превратиться в непроглядную темноту.

— Далеко не пойдём, — объявил Куся, оказавшийся где-то вверху и справа.

Он вообще передвигался кругами. Центром кругов была Маша, и пока она проходила десяток-другой метров, кото-мышь успевал обследовать всё вокруг. Так они и перемещались — тяжело и очень медленно. Наверное метров двести прошли, не больше, как Куся предложил сделать привал, а то и вовсе остановиться на ночь. Маша права голоса в этом вопросе не имела и не претендовала на него — куда уж…

— Придётся здесь ночевать. Дальше ты всё равно идти не сможешь, — вздохнул Куся. — Сейчас совсем стемнеет.

Маша устало привалилась к огромному стволу с гладкой корой. Он казался почти отполированным и каменно твёрдым, будто это и не живое дерево, а деревянная скульптура, покрытая лаком. Зато внизу кустились резные лишайники, местами доходящие Маше до колен, и мхи, вездесущие мхи выстилали всё, в том числе и ветви, и то, что Маша предположительно считала лианами.

Было тихо. Как-то слишком тихо для леса, хотя — ночь приближается, может, поэтому всё застыло и замерло? Но Маше упорно казалось, что здесь всегда так и по-другому быть просто не может. Никогда эту мрачную темноту не оживляют весёлые вопли каких-нибудь инопланетных обезьян или заливистые трели птиц. Мрачный, глухой заколдованный лес, вроде того, что окружал замок спящей красавицы из сказки.

— Здесь подожди, — распорядился Куся. — Я скоро.

— Куда я денусь-то? — усмехнулась Маша, уже почти привычно устраиваясь в углублении между выступающими мощными корнями у "лакированного" ствола. — Разве что сожрёт кто-нибудь, а сама я гулять точно не пойду, — и тут же встревожилась: — Ты только осторожно, Кусенька. Странный тут какой-то лес… Может…

— Не маленький, сам понимаю, — буркнул кото-мышь. — Да не бойся ты, я осторожно. И недалеко. Так… посмотрю тут… — неопределённо протянул он, шевеля носом и трепеща сяжками. — Пахнет тут что-то… знакомое. Рядом. Тихо сиди.

Маша покорно кивнула, и Куся юркнул куда-то, мгновенно скрывшись из виду. Да и то сказать — какой уж тут вид? В двух шагах уже ничего не видно… Обзор тоже, можно сказать, нулевой: у одного дерева сидишь, а в другое носом упираешься…

Маша еще только готовилась начинать ждать Кусю, настраивая себя, уговаривая, чтобы не запаниковать раньше времени, отодвинуть как можно дольше полное осознание опасности, безнадёжности даже их положения, а Куся уже возник перед ней, вынырнув из-за соседнего ствола.

У него были испуганные глаза — это Маша заметила в первую очередь. И только потом увидела, что он держит в зубах безвольно обмякшую тушку какого-то мелкого зверька.

Зверёк напоминал крысу, только светлую, насколько Маша могла судить в полумраке, и бесхвостую, чуть крупнее среднего пасюка. Куся шмякнул его на мох у Машиных ног.

— Вот… грызун… — произнёс он с непередаваемым выражением: и страх, и отвращение, и любопытство — всё вместилось в два слова.

— Я его есть не буду, — отказалась Маша, чуть отодвигаясь, насколько позволяла межкорневая ложбинка, и думая, что страх в глазах Куси ей, должно быть, померещился.

И до сих пор мерещится, как ни странно… Чего ему сейчас бояться? Это она едва сдержала вопль, когда дохлого грызуна ей чуть не на колени положили. Удержалась только потому, что Кусин страх напугал её еще сильнее. Какое-то несоответствие, какая-то неправильность царапала сознание, и следующие слова Куси объяснили — какая.

— Я тоже не буду! — сердито фыркнул кото-мышь. — Ты что, не понимаешь? Грызун! Это — грызун.

— И что? — очумело спросила Маша. — Ты же их вроде ешь?

— Да откуда он здесь-то взялся?! — возмущённо зашипел на непонятливую подругу Куся. — Я понимаю — ты их раньше не видела. Потому и говорю — это грызун. А мы — где? — как у умственно отсталой спросил он.

— Не знаю, — соответственно ожиданиям ответила растерянная Маша.

— Вот! — возликовал Куся. — И я — не знаю. Но не в моём мире — это уж точно. Так откуда здесь грызуны?!

— Может… они и здесь… — пролепетала Маша, сама себе не веря.

— Лес — совсем другой, не как у нас. Всё другое. А грызуны — точно такие же… — задумчиво бормотал Куся, осторожно придерживая лапой подозрительного грызуна. — И вёл он себя странно… — Куся принюхался. — И теперь вот — чего лежит? От страха затаился?

— А он что… живой? — испуганно спросила Маша.

— Я его не убивал, — открестился Куся. — Если дохлый, то сам сдох, — он снова внимательно принюхался, практически ощупал неподвижное тельце сяжками, и выдал заключение:

— Живой.

— Может, он просто похож? — робко предположила Маша.

— Не просто, — угрюмо отозвался Куся. — Он пахнет, как грызун, — выдвинул он неопровержимый аргумент. — И хуже того… — Куся снова принюхался. — Он пахнет и выглядит точно так же, как тот самый грызун, которого я поймал последним — в своём мире. Я вспомнил о нём — о том грызуне, и сразу почувствовал запах. Пошёл на него. Нашёл этого… Он сидит — прижался, смотрит на меня и не убегает! Я — ближе. Он — смотрит. И… пахнет. И ничегошеньки больше не делает! Ты хоть что-нибудь понимаешь?

— Может, он больной? — выдвинула гипотезу Маша и попыталась ещё немного отодвинуться, но было уже некуда — толстенный корень упирался в спину. — Или от страха…

— Больной?! — возмутился Куся. — Что я, больного от здорового не отличу?! Он как здоровый пахнет, немолодой, но здоровый. Тогда уж это я — больной, запахи путаю… Но я не путаю! — он снова посмотрел на Машу испуганно.

— Он пахнет, как тот самый грызун… Значит… — Куся встряхнул головой, встрепал сяжки, усики, хохолок — всё как-то тревожно растопырилось во все стороны и замерло, только лапа, придерживавшая грызуна, заметно дрогнула.

— Значит, — повторил он, решившись, — это — перевёртыш.

ГЛАВА 42. Перевёртыш и Тишка

— Значит, это перевёртыш, — тихо и весомо сказал Куся.

И тут тельце под его лапой трепыхнулось. Маша и сама понять не могла, как удалось ей удержать вопль, рвавшийся наружу. Она даже кулаком себе рот заткнула и вцепилась в него зубами, глядя, как существо, только что напоминавшее крысу, трясётся, будто холодец под током, оплывает его форма, размываются очертания…

Куся отдёрнул лапу, будто ошпарился, но тут же опомнился: рядом его Маша! Он должен её защищать! И кото-мышь оскалился, зашипел, выпуская когти и прикрывая Машу собой от этого — непонятного, бесформенного, страшного.

Тут уж она сама пришла в себя, неуклюже, но резво поднялась на ноги, ухватив Кусю поперёк живота, как дедушкиного Тишку. Он рвался и шипел, но шипение Маша на свой счёт не приняла, хотя и напрасно, — теперь уже оно относилось и к ней тоже, а его рывки и попытки вырваться из её рук, Машу не обескуражили. У Тишки тоже характер был не сахар! Правда, крыльями он не хлопал, то и дело попадая по лицу и закрывая обзор.

— Да отпусти же ты меня! — взвыл Куся, осознав, что его прозрачные "намёки" на Машу не действуют.

— Вылезай отсюда! Быстрее! — распоряжался он дальше, имея в виду облюбованное Машей углубление между корнями.

Сам Куся вцепился в одну из вездесущих веток-лиан и уже оттуда с ужасом наблюдал за происходящим, лихорадочно прикидывая, осталось ли у него хоть немного пламени, хоть на один выдох?

Нет… всё-всё он израсходовал на мерзкого Алкана, стараясь напугать и публику, и жреца, чтобы он не давил на Машу своей тёмной силой. Кажется, кроме пламени, ему удалось тогда использовать Силу Сердца и Разума, о которых рассказывал шаман. Может, и сейчас попробовать?

Куся покрепче вцепился в твердокаменную ветку, приподнимая распахнутые крылья, всматриваясь в дрожащую массу внизу. Нет… ничего не выходит. У перевёртыша будто и вовсе нет разума, одна только текучая плоть, как густая болотная жижа, чья густота не даёт ей впитаться в почву, но и просто застыть грязной лужей ей тоже что-то не даёт… Что же?

Куся навострил сяжки, устремляя своё восприятие вдаль, и ему показалось, что он уловил нечто. Зудящий импульс, словно скребущий и щекочущий прямо внутри — в голове. Куся даже мявкнул тихонько и затряс головой, стараясь вытряхнуть оттуда то, что так неосторожно нащупал.

Он понял только, что оно идёт издалека и не даёт перевёртышу остаться той самой лужей, которой он и был бы, если бы его предоставили самому себе, заставляет его становиться кем-то… или чем-то. А он не знает — кем.

Так вдруг показалось Кусе, и за холодящим, всю шерсть ставящим дыбом ужасом шевельнулось иное чувство, так что Куся почти не удивился Машиным словам, удивился только тому, как могла она понять то, что он ощутил. Ведь у неё нет той Силы Сердца и Разума, что есть у говорящих, да и то не у всех. Или есть? У неё есть Сила Сердца, — подумал Куся. — Большая Сила.

— Кусь, по-моему, ему плохо… — неуверенно сказала Маша.

Перевёртыш корчился и трясся. Он увеличился в размерах, и теперь уже ком дрожащей плоти по высоте был Маше до колен и из него можно было бы соорудить не грызуна, а хорошую овчарку.

Он был отвратителен, он был страшен, и он был… жалок… Похожий на кусок сырого мяса, в который, прихотью чьей-то злой воли, вдруг вернулась способность чувствовать и, будто этого мало, к нему ещё и ток подключили…

Испуганно прижавшаяся к дереву Маша чуть не утонула в захлестнувших её эмоциях, но поверх ужаса и омерзения вдруг вынырнула на гребне волны жалость. Она ещё пыталась сама себя убедить, что нужно бояться, бояться, а не жалеть! И словно со стороны услышала свои слова:

— Кусь, по-моему, ему плохо… больно… Что ж делать-то? Может, надо представить что-нибудь, чтобы он в это превратился? Может, тебе снова грызуна представить?

Пару секунд Куся молчал ошеломлённо, потом попробовал. Масса внизу затряслась сильнее прежнего и еще немного увеличилась.

— Нет уж, — мявкнул кото-мышь. — Грызун у меня больше не получается. Как на это посмотришь… я чуть морга не представил!

— Нет-нет, морга нам не надо, — содрогнулась Маша и посмотрела на Кусю.

А ведь он похож на дедушкиного Тишку… Сейчас такой же серенький… если вот сяжки убрать и встопорщенный хохолок, ну и крылья… А глаза — почти что Тишкины. Тоже зелёные, загадочно мерцающие и умные…

Что-то мягкое робко коснулось Машиной ноги. Она едва не заорала на всю округу, но, в который уже раз, сдержалась. Внизу, у её ног, стоял… Тишка. "Кот" поймал её взгляд, и кончик его хвоста знакомо вильнул. Лже-Тишка встряхнулся, сел и лизнул лапку.

— Кто это? — шёпотом спросил Куся.

— Кот. Тишка. У дедушки такой был… Может, и сейчас жив — с Маришкой и детьми живёт…

Куся сердито потряс головой, словно пытаясь перетряхнуть полученные сведения так, чтобы остались только нужные, а лишние высыпались и не мешали.

— Как это — у дедушки был? Ты в кого его превратила? Он что — разумный?

— Нет. То есть… кошки очень умные, конечно, но…

Существо у её ног внимательно прислушивалось, по-кошачьи шевеля ушами. Маша всхлипнула, быстро опустилась на корточки и погладила бархатную голову:

— Тишка…

— Это не Тишка! — рявкнул Куся.

Машины руки испуганно замерли, и вся она замерла — и снаружи, и внутри, потерявшись в противоречивых эмоциях, мыслях, страхах, сомнениях… Кот смотрел на неё неуверенно, словно спрашивая: что дальше? что мне теперь делать? каким мне быть?

Гордый Тишка, гроза всех котов в округе и мечта всех окрестных кошек, не смотрел так никогда и ни на кого. Конечно, Маша прекрасно знала, что это не Тишка и, что намного важнее и значительно хуже, — вообще не кот. Но когда он только появился, и она увидела его — такого родного… удержать вскипевшую радость узнавания и нежность оказалось просто невозможно.

"Тишка" задрожал, как грызун, перед тем как исчезнуть, когда Куся назвал его перевёртышем, и очертания его начали расплываться, пока едва заметно, а в зелёных глазах Маша увидела боль — страдание беспомощного и беззащитного живого существа.

— Тишка, — сказала она твёрдо. — Ты — Тишка. Кот.

Маша закрыла глаза и увидела дедушкиного любимца ясно, отчётливо. И как она раньше не замечала, что Куся на него похож? И не во внешности даже дело, а в чём-то внутреннем, неуловимом. В чувстве собственного достоинства и неизменной спокойной иронии, с которой, кажется, только кошкам дано взирать на окружающий мир так, что и в голову не придёт усомниться — они имеют на это право.

Маша открыла глаза, перед ней сидел Тишка, смотрел спокойно, уверенно, чуть снисходительно. Она подняла взгляд на Кусю. Кото-мышь вздохнул тяжко, без слов признавая, что, хоть ему всё это совсем не нравится, но другого выхода он не видит и согласен с Машиным решением.

— Тишка… — пробормотал он. — И что же нам теперь делать?

— Не знаю, покачала головой Маша. — Но… может, они не такие уж и страшные… эти… ну, ты понял, да?

— Чего ж тут непонятного, — пригорюнился Куся. — Понял, конечно. Только… не знаю… Может, они и не страшные… но страшные те, кто ими управляет…

Маша, уже давно вспомнившая свой сон со стулом-перевёртышем, не могла не согласиться. Ещё тогда ей показалось, что страшен не сам перевёртыш, а тот, кто дёргает его за ниточки, используя или просто развлекаясь.

— Но сейчас ведь мы им управляем, — полувопросительно сказала она.

— Сейчас… — эхом отозвался Куся, задумчиво глядя в темноту между стволов огромных деревьев. — Здесь есть кто-то ещё… что-то на них действует… — сказал он тихо. — Что-то заставляет… превращаться. Наверное оно может и приказать… превратить его в кого угодно. Да и мы… вот заснём сейчас, и что? — спросил он трагическим шёпотом.

— Можно, конечно, спать по очереди и следить за этим… Тишкой. Но ведь это ты его… превратила. Ты заснёшь, а с ним что будет? А если тебе кошмар приснится? — всё больше распалялся Куся, шёпот его становился всё горячее, а взгляд, обращённый на "Тишку", — враждебнее.

Фальшивый кот снова начал дрожать.

— Я всё понимаю, Кусь, — сказала Маша и погладила лже-Тишку по голове. — Но если ты продолжишь, то проблемы у нас возникнут прямо сейчас, сию минуту. Он вон — дрожит опять, — Маша почесала существо за ухом, и оно наклонило голову в сторону чешущей руки, как делал это Тишка в редкие минуты благодушия.

Вообще-то, ласковым он не был, но Маша прогнала эту мысль, представляя дедушкиного кота разнеженным, позволяющим себя гладить и с удовольствием подставляющим уши "для почесать". Пусть не часто, но случалось же такое! Мурчал даже иногда…

Существо под её рукой знакомо затарахтело. Коты ведь мурчат по-разному — кто громче, кто тише, звук и тональность — у каждого свои. Это было мурчание Тишки, родное до слёз и особенно любимое оттого, что услышать его доводилось редко.

Куся напружинился, вновь растопырив поникшие было чувствительные антенны:

— Чего это он? Рычит, что ли?!

— Нет, Кусенька, это он мурчит. Коты так делают, когда им хорошо…

Куся подозрительно прищурился и промолчал, спустился вниз. "Тишка" прижался к Маше, враждебно косясь на того, кто никак не хотел верить, что он кот, как до этого не хотел признавать в нём грызуна.

Кото-мышь потоптался рядом, обошёл Машу с другой стороны, наткнулся на сумку, всё так же жившую своей загадочной жизнью, ткнулся внутрь, пыхтя и фыркая что-то оттуда выкатил и ещё что-то выцепил когтями.

— Маш… Маша… да хватит уже этого… это… гладить, — прошипел недовольно. — Смотри — тут вода и жевалка!

В сумке обнаружились три жевалки — их норма: Маше — две, Кусе — одна. Они торопливо закусили, запили водой. Лже-Тишка проявил интерес, как и положено коту, но есть не стал, отвернулся от жевалки с великолепным презрением своего оригинала. Маша попыталась напоить его, налила воды в горсть. Он долго нюхал, смотрел непонимающе, пока вода не просочилась между пальцами и не пропала без всякого толку.

— Нашла кого кормить, — не выдержал наконец Куся. — Вот заснём сейчас… он нами и закусит… Этот твой… Тишка.

Маша посмотрела на него укоризненно.

— Ты думаешь, я ревную, да? — вскинулся Куся, проявляя поразительную проницательность. — Я не ревную! Я… боюсь за тебя… — прошептал он. — Заведи себе хоть десяток тишек! Гладь их, корми из рук, только… живи.

Маша хотела что-то сказать, но вместо слов наружу прорвались только всхлипы, переходящие в рыдания, по щекам потекли слёзы. Никогда не была она плаксой, а тут… уже второй раз ревёт, как маленькая, в ответ на Кусины слова, хотя как раз в детстве она плакала очень редко.

— Ты чего? — испугался Куся. — Не надо… — он прижимался к Маше и слизывал солёную влагу с её щёк, не обращая внимания на поддельного кота, льнущего к "его Маше" с другой стороны.

Наверное она был еще не скоро успокоилась — накопившееся напряжение и подавленный страх требовали выхода, но…

Скрипучий голос прорезал словно заколдованную тишину странного леса, и слёзы высохли мгновенно.

— Они здесь, — отчётливо сказал кто-то совсем рядом.

— Опять, — устало отозвался кто-то другой.

— Когда же это кончится? — тоскливо вопросил третий.

— На этот раз — сразу трое, — снова вступил первый. — Всё-таки придётся нам прислушаться к словам Бура и уничтожить их, — заключил он мрачно.

И на Машу, Кусю и "Тишку" молниеносно упали сети, захлёстывая и лишая возможности двигаться. Лже-кот замер; Маша безуспешно пыталась выпутаться; Куся рванулся яростно, вцепившись в частую сетку зубами и когтями. Но кто-то вышел из темноты и ударил кото-мыша дубиной. Он трепыхнулся еще и обмяк.

Отчаянный вопль Маши прорезал глухую тишину… Что-то тёмное обрушилось и на неё тоже, она судорожно вдохнула ставший вдруг очень густым воздух и провалилась в темноту бесчувствия.

ГЛАВА 43. У ямы

Когда Маша открыла глаза, то первым, что она увидела, был Куся. Живой Куся.

Хоть и опутанный прочной мелкоячеистой сетью, как и она сама. Рядом в такой же "упаковке" испуганно таращился "Тишка".

Впрочем, после того как Маша на него посмотрела, градус испуга в его глазах резко понизился, а возмущения — во всём облике — столь же резко возрос. Лже-кот получил подпитку: Машино восприятие и память о том, каким он должен быть.

— Куся, — испуганно прошептала Маша, — ты как? Они тебя сильно ударили? Голова болит? Ты ранен? Кусенька, не молчи!

— Да ты и слова вставить не даёшь, — откликнулся кото-мышь. — Не ударял меня никто. Хлопнули пылилкой какой-то… у нас похожая штука есть… Там сонный порошок. Вдохнёшь — и заснёшь. Только ты мне заснуть не дала: так закричала, что я подумал — тебя убивают! И порошок на меня неправильно подействовал, теперь голова болит… А у тебя как? Болит?

— Вроде нет, — растерянно отозвалась Маша.

— Это хорошо, — оживился Куся. — Вся надежда на тебя!

— Какая надежда? Почему — на меня?..

— Потому, что больше не на кого! — отрезал Куся. — Меня эти бестолковые не понимают. Это тебе всё переводят, и тебя тоже все понимают, потому что у тебя этот… как он там…

— Модуль, — пробормотала Маша.

— Во! Слово такое… никакого в нём смысла…

Маша вдруг испугалась, что её переводчика снова накажут, как когда-то, в первом раунде. Но, к счастью, ничего не произошло. Ну и работка у него! Вот как можно перевести слово "модуль" на язык говорящих, где всё со смыслом, всё со значением. Впрочем, и на русском-то языке это слово… не понять, что значит!

— Но я тут и без этого… без этой фиговины кое-что сообразил. Я уже с полчаса тут не сплю. Боялся, что ты так и не проснёшься до того как нас в яму скинут…

— В какую еще яму? — замирая, спросила Маша.

Мысли поскакали галопом: модуль, Игра, Куся, сумка. Если в неведомую, но наверняка жуткую яму их так и сбросят — каждого в отдельной сетке, то посадить Кусю в сумку и перейти с ним в следующий раунд не будет никакой возможности.

— В какую, в какую, — проворчал Куся. — Тебе там не понравится! И мне — тоже. Хотя вот ему, — он покосился на сердитого "Тишку", — там самое место! В яму для перевёртышей. Меня тут мимо неё проносили, когда я уже не спал… — Куся содрогнулся. — Да и сейчас мы рядом сидим… Если приглядишься…

Маша немедленно вытянула шею.

— Успеешь ещё налюбоваться! — рявкнул Куся. — Ты лучше подумай, что ты им скажешь. Они за кем-то там пошли — посоветоваться, может, а может — за главным каким-нибудь, чтобы он решил, что с нами делать. Они думают, что мы — перевёртыши, понимаешь? Надо их как-то убедить, что это не так, — Куся пригорюнился. — А я не знаю как… Тем более что нас с этим нашли, — он фыркнул в сторону поддельного кота. — А он и правда… то самое…

— Погоди, Кусь, ты скажи, а кто такие эти "они"? — спросила Маша, озабоченно озираясь по сторонам, насколько позволяла сеть, привязанная, похоже, к стволу огромного дерева.

Сети с Кусей и перевёртышем были прикреплены к дереву напротив.

Непроглядный мрак, царивший в отдалении, рассеивали странные мягко фосфоресцирующие лианы или что-то подобное. Они опоясывали стволы, свисали с веток и упорно напоминали Маше о праздничных гирляндах и Новом годе. Тем более что их свет не был равномерным, а пробегал какими-то волнами, затухая и усиливаясь, переливаясь зелёным и голубоватым.

А неподалёку — ближе к Кусе — действительно виднелся край большой ямы. Маше показалось, что оттуда доносятся звуки, похожие на бульканье, и ужас затопил её, обдавая леденящим холодом и опаляя жаром одновременно.

Куся, тем временем, размышлял над её вопросом.

— Ну как я тебе объясню? — сказал он наконец. — Они… странные. Но вообще-то… ты — еще страннее. И, по-моему, они не злые. Просто злятся.

— Не злые, но злятся? — с горькой иронией уточнила Маша, не в силах оторвать взгляд от края ямы.

— Ага, — согласился Куся. — А что тут особенного? Разозлиться может кто угодно… Кроме шамана — он не должен злиться. Но я думаю: если очень постараться, то и его можно разозлить. Когда он узнает, что творят черноглазы, — точно разозлится! — авторитетно заявил кото-мышь. — Потом, конечно, вспомнит о Законе Внутреннего Покоя. Но сначала…

— Да уж, — согласилась Маша. — Тут уж… и камень разозлился бы.

— Вот! — подхватил Куся. — Мне кажется, что у них тут тоже есть причины для злости.

— Может и так, — уныло кивнула Маша, — только под горячую руку лучше никому не попадать, даже шаману, знающему о Законе Внутреннего Покоя, тем более, когда яма совсем рядом…

— Это точно, — вздохнул Куся. — И не только яма, — он снова сверкнул глазами в сторону "кота" и отвернулся.

А через минуту появились таинственные "они" — выступили из-за деревьев, бесшумные и суровые. Почему-то именно так показалось Маше, но вполне возможно, что суровость она дофантазировала сама, ведь эти существа сейчас выступали в роли судей, решающих судьбу самой Маши, Куси и сформированного Машиными воспоминаниями дедушкиного кота.

Местные жители — приземистые, среднему человеку по плечо, плотные, сплошь покрытые короткой тёмной шёрсткой, в отличие от говорящих, они носили пояса, к которым крепились, видимо, всякие полезные вещи, помимо кусков ткани или кожи, образующих подобие одежды.

Сильно вытянутые вперёд морды, заканчивающиеся крупными влажными носами, маленькие глазки и небольшие круглые уши придавали им поразительное сходство с земными барсуками. Только вместо белых продольных полос, у этих существ были светлые пятнышки на покатом лбу, темени и щеках.

"Барсуков" было, наверное, около десятка, некоторые остались на границе освещённого участка, остальные, приблизившись к пленникам на расстояние двух-трёх шагов, замерли, молча, неотрывно всматриваясь в свою странную добычу. Маша вспомнила, что именно она должна убедить их не сбрасывать подозрительных пришельцев в яму, подумала несколько секунд и, не придумав ничего лучшего, отчётливо сказала:

— Здравствуйте.

"Барсуки" дружно вздрогнули и попятились, в их маленьких чёрных глазках метнулся испуг. "Надо продолжать говорить", — думала Маша, но слова не шли на ум, мысли разбегались, и она чуть ли не впервые в жизни поняла значение выражения "язык прилип к гортани".

И ведь никогда она за словом в карман не лезла! Иной раз — лучше бы промолчала, а тут… просто затмение какое-то… Как там Евдокимов говорил? "Я не знаю, чего рассказывать…"

Маша вдохнула поглубже и выдала:

— Мы вообще-то не отсюда, конечно… — в памяти немедленно всплыло: "сами мы не местные",и ей только титаническим усилием воли удалось сдержать истерический смех.

Вот уж точно! "Неместнее" не бывает! Она тряхнула головой и продолжила:

— Но мы не… мы самые настоящие, нас сюда случайно… занесло. Мы ничего плохого не делали. И не хотели. Отпустите нас. Пожалуйста.

"Барсуки" встревоженно водили носами и молчали.

— Вот, видишь, Дум, — наконец подал голос один из них, — странные они. И выглядят странно, и… разговаривают.

— Думать надо… — нерешительно отозвался другой и почесал пятнистый лоб.

— Для того тебя и позвали! — напористо заговорил третий. — А пока ты думаешь, мы их в яму скинем. Показали тебе — и ладно. Остальные два всё равно не говорят. Шипят, мяучат, как древолаз по весне, и всё. А эта вот, — он обвиняюще ткнул лапой с толстыми пальцами и внушительными когтями в сторону Маши, — новая какая-то напасть. Так что — пока в яму, а там посмотрим. Придётся Мудра звать. Пусть решает. Уничтожить их надо, вот что я вам скажу.

— Ты погоди, Бур, погоди, не спеши, — успокаивающе заговорил еще один "барсук". — Мы все твоё мнение знаем. Может, ты и прав. А может, и нет. Но спешить в таком деле нельзя. Никак нельзя.

Тот, кого называли Буром, тяжко вздохнул.

— Мы думаем уже… — он посмотрел на свои руки-лапы и выставил их вперёд, растопырив шесть толстых пальцев на одной руке и два на другой, — восемь урожаев! Может, для тебя это и немного, Копыш, но с каждым урожаем… да что там! — с каждым сезоном! — становится всё хуже. Сколько еще ждать? Скоро они заполонят весь Лес! А теперь — вот! — он указал на Машу. — Ещё и разговаривают. А сами… вообще ни на что не похожи.

— Они и раньше иногда разговаривали, — медленно произнёс обстоятельный Копыш.

Бур фыркнул:

— Тогда они под нас подделывались. И говорили только то, что от них ждали. И вообще — долго не держались. Только поймёшь обман — и всё! А эти… вот чего мы дождались! Мы знаем, что это оборотни, мы не поддерживаем их своими представлениями, как учили Познающие, а они всё равно — вот! Сидят, смотрят… ещё и разговаривают!

— Поэтому мы и должны подождать, — упрямо наклонил голову Копыш.

— Поэтому мы и должны действовать немедленно! — не менее упрямо поднял нос кверху Бур. — Дождались уже!

— А ты что скажешь, Дум? — спросил один из "барсуков".

— Я думаю… — тот, кого называли Думом, отошёл от Маши, которую успел уже достаточно рассмотреть, несколько секунд разглядывал взъерошенного Кусю, зло сверкающего глазами, и перешёл к сети с "котом".

Перевёртыш замер под его взглядом, а потом стал пристально смотреть на Машу. Дум тоже оглянулся на неё, почесал лоб, потоптался и встал так, чтобы находиться точно между Машей и "Тишкой".

— Я знаю, кто ты, — проговорил Дум. — Ты не тот, кем кажешься. Ты — оборотень.

И он тут же отступил в сторону, брезгливо дёрнув лапой и открыв Машиному взгляду оплывающую серую фигурку, в верхней части которой выделялись жалобные, молящие зелёные глаза. Несколько мгновений зрительного контакта и горячего Машиного желания остановить мучения этой несчастной твари, и на неё снова смотрел Тишка — уверенный и недовольный.

Дум внимательно наблюдал за происходящим, долго сверлил Машу взглядом, но так ничего ей и не сказал.

— Я подумал, — снова заговорил он со своими товарищами, терпеливо и совершенно неподвижно ожидавшими его вердикта; один только Бур иногда шевелил пальцами или переступал ногами.

— Это, — Дум указал на "Тишку", — точно оборотень. А остальные двое — не знаю кто. Мы пошлём Следопыта за Познающими. Пусть придут и узнают всё, что возможно. А Ходока пошлём за Умудрёнными. Пусть решают, что делать. А пока — оборотня бросим в яму.

— Не надо! — взмолилась Маша. — Не бросайте его в яму, пожалуйста! Он же ничего плохого не делает! Я не знаю, что у вас тут происходит и чем вам вредят эти… оборотни, но я видела, как он мучается… Он же беззащитный… Он вам ничего не сделает. Не мучайте его, пожалуйста!

Куся смотрел на неё укоризненно, да и сама Маша очень хорошо понимала, что, пытаясь спасти от ямы перевёртыша, она, можно сказать, копает яму для себя и Куси. Но поступить иначе не могла. Просто — не могла…

ГЛАВА 44. Решение. Дум и Бур

Несколько долгих, очень долгих секунд "барсуки" молчали.

— Ты не знаешь, кто это, Дум, — наконец проговорил Бур, — а я знаю. Эта тварь пришла из Мёртвого Леса. Она одна из тех, кто насылает на нас бездушных оборотней, кто командует ими.

Бур старался говорить спокойно, но было видно, как он наливается яростью, словно злость это жидкость, а он — сосуд. Ярость поднималась всё выше и выше — до сердца, до горла, до маленьких глаз, обычно взирающих на мир с добродушной пытливостью.

— Их нельзя бросать в яму, тут ты прав, Дум, — сказал Бур, когда ярость затопила его разум. — Их надо облить горючей водой и сжечь! Может быть, так мы избавимся от этих тварей и напугаем остальных, чтобы они сидели в своём Мёртвом Лесу и оставили нас в покое!

Машу затрясло. Неужели вот так всё закончится? Неужели она своей глупой жалостью к перевёртышу погубила Кусю, и он теперь умрёт такой страшной смертью? Вместе с ней… из-за неё… Она его не бросит. Не будет никакого следующего раунда. Но вряд ли ему от этого станет легче…

Ни одного слова не могла она придумать и выдавить из себя, чтобы остановить надвигающийся кошмар. А кроме того, Маша интуитивно понимала: чтобы она ни сказала, станет только хуже. Её слова только подпитают ярость Бура. Она могла лишь с немой мольбой смотреть на "барсуков", так же, как воссозданный её памятью и воображением "Тишка" минуту назад смотрел на неё…

— То, что ты сказал, Бур, страшнее, чем нашествие оборотней, чем Мёртвый Лес и все твари, в нём обитающие, — медленно выговорил Дум. — Я не слышал тебя, Бур. Ты не говорил этого. Злость говорила, а ты — молчал. Так я думаю.

Бур опустил голову, пошевелил пальцами, посмотрел на них, поднял голову и посмотрел на Машу — в её наполненные непролитыми слезами глаза. Слёзы подступили, когда она услышала слова Дума. Странная она всё-таки. После страшных слов Бура не сумела бы выдавить ни слезинки, а тут…

— Ты прав, Дум, — тяжело уронил Бур. — Злость говорила, а я молчал. Я не смог бы сделать то, что говорил. И даже моя злость не смогла бы. Значит говорить не о чем. Решайте без меня, — Бур развернулся и, шагая вперевалку, скрылся в темноте между деревьями.

— Так что же нам делать с оборотнем, Дум? — спросил, если Маша не ошибалась, Копыш. — И с остальными двумя…

— Я думаю… если они не оборотни, то кто? Мы не уверены до конца, что оборотни бездушны, — Умудрённые так и не пришли к единому решению. Но если они не оборотни, то у них точно должна быть душа и мы не можем поступать с ними, как с бездушными. Живые существа нуждаются в отдыхе, в воде и пище. Если мы не будем бросать их в яму, то их надо освободить, напоить и накормить, так я думаю.

— А это не опасно? — спросил осторожный Копыш.

— Я думаю… нет, не опасно, так я думаю. Но думаю я, что могу и ошибаться. Ведь мы не знаем, кто они и для чего они здесь. Значит… — Дум молчал минуты две или три, но никто его не потревожил и не попытался поторопить.

Все терпеливо ждали результатов его размышлений, в том числе Маша и Куся.

— Значит, мы должны выбрать, — наконец продолжил Дум, — подвергнуть ли себя некоторой опасности, освободив незнакомых существ, или… причинить им некоторый вред, притом что они могут быть и неопасны. Познающие вряд ли доберутся сюда раньше завтрашнего вечера. Их еще найти надо… Умудрённый, возможно, придёт раньше.

Но всё равно — это слишком долго, чтобы держать тех, кто ничего плохого нам не сделал, без пищи, воды и возможности разогнуться. Я так думаю.

— Я думаю, вести их к Новой Норе не стоит, и тут оставлять тоже. Мы не знаем, что это за существа и как они связаны с оборотнями, которые в яме. Я думаю, мы отведём их к Старому Отнорку. Там сейчас никто не живёт. Мы можем сторожить их по очереди. Я думаю, что троих сторожей будет достаточно.

— Так и сделаем, — с облегчением выдохнул Копыш.

И все остальные "барсуки", до этого не принимавшие участия в разговоре и молча наблюдавшие за происходящим, тоже как-то облегчённо зашевелились, задвигались, начали потихоньку переговариваться, будто это их участь решал Дум, и теперь они очень рады, что он оказался столь снисходительным судьёй.

— А оборотень? — вспомнил Копыш. — Его-то куда?

Дум вздохнул, посмотрел на Машу.

— Пусть пока остаётся с ними, — решился он. — Но если начнёт в кого-то ещё обращаться… Вы знаете, что делать, — твёрдо закончил он.

Всех троих пленников выпутали из сетей и указали направление. Маша взяла на руки "Тишку", Куся от её рук увернулся и независимо семенил рядом. Когда проходили мимо ямы, Маша, конечно, не упустила возможности заглянуть в неё. И тут же об этом пожалела…

Там колыхалась буро-красная масса, на поверхности появлялись какие-то лапы, хвосты и… всякие неопознаваемые части тел самых различных существ, тут же тонувшие и растворявшиеся в кроваво-мясном месиве…

Под Машиным взглядом на этой кошмарной булькающей, трясущейся, вздувающейся кровавыми пузырями поверхности вдруг появились глаза — одни, похожие на Тишкины, только больше, другие — на Кусины, третьи… нет… Это невыносимо!

Машу оттолкнули в сторону в тот самый момент, когда она уже и сама отшатнулась в ужасе, потому она наверняка бы упала, но налетела на одного из своих мохнатых конвоиров, и он машинально остановил падение, обхватив Машу тёплой и сильной лапой.

Ноги у пленницы подкашивались, и "барсуки" чуть ли не волоком протащили её метров десять — пока страшная яма не осталась позади. Здесь они остановились, почёсываясь в задумчивости, — кажется, Машина реакция и поведение их удивило, — дали ей отдышаться и чуть-чуть прийти в себя, а потом один из них пошёл вперёд, Машу слегка подтолкнули, и она двинулась следом. Остальные "конвоиры" замыкали шествие.

Идти по этому мрачному, почти непроходимому лесу можно было только гуськом. Путь то и дело преграждали выступающие корни — толстые, бугристые — их надо было не перешагивать, а буквально перелезать через них. У хозяев это получалось настолько легко и быстро, что казалось — они, если уж не перелетают, то перекатываются через препятствия, будто у них не лапы, а какие-то диковинные колёсики, на которых они р-р-раз — и уже с другой стороны!

Маша же, в очередной раз убедившаяся, насколько прав был Куся, назвавший её ноги неудобными, вымоталась ужасно. Кроме всего прочего, ей приходилось удерживать "Тишку", который, правда, сидел тихо-тихо, прижимаясь к ней тёплым бархатным телом и придерживаясь когтями, но всё равно его нужно было придерживать хоть одной рукой, и из-за этого преодоление корневых барьеров, многие из которых доходили Маше до пояса, а то и до груди, превратилось в тяжкое испытание.

Была у Маши мысль засунуть его в сумку, хотя что-то внутри этой мысли сопротивлялось — перевёртыш всё-таки… Но, к Машиному облегчению, принимать решение не пришлось. Кто-то решил за неё — сумка снова пропала.

Куся поглядывал на Машу печально-сочувственно, вздыхал, но, понятно, помочь ничем не мог. Только один раз, когда она чуть не полетела кубарем вниз головой, чего бы не случилось, будь у неё свободны обе руки, Куся пробормотал:

— Бросила бы ты этого… Тишку… — но тут же отвернулся, как будто устыдился своих слов.

Вокруг почти ничего не было видно, хотя серенький сумрак намекал, что ночь уже прошла, но понять по этим весьма туманным намёкам, какое сейчас время суток, было невозможно. На нижнем ярусе леса, судя по всему, было только два варианта: мрак кромешный и сумрак непроглядный…

К тому же Маше было не до осмотра местных достопримечательностей, но всё же ей показалось, что они идут не напролом, как она думала вначале, а по тропе, хоть и виляющей из стороны в сторону (а иначе в таком лесу и быть не могло) хоть и перегороженной корнями (здесь они повсюду) но всё же — тропе.

То появлялись, то снова исчезали гирлянды светящихся лиан. Наверное, для местных жителей эта дорога вроде проспекта с фонарями. Маше же оставалось только надеяться, что удастся добраться до конца пути и не рухнуть раньше времени без сил.

А если уж рухнуть, то ближе к этому их Старому Отнорку, чем к жуткой яме. Может тогда барсуки потащат её вперёд, а не назад… Мохнатые конвоиры шли молча, на Машины мучения смотрели с растерянностью, а когда она чуть не упала — поддержали.

— Надо было их так — в сетях — и отнести, — проворчал один из сопровождающих.

Его товарищи молча почесали лбы и покачали головами — то ли соглашались, то ли нет.

Копыш, которого Маша уже научилась отличать по более массивной и чуть сутулой фигуре, потёр ухо и, спустя несколько секунд, философски заметил:

— Когда нора уже вырыта, все знают, как надо было копать…

Все дружно вздохнули, соглашаясь, даже Маша и Куся, и потащились дальше.

ГЛАВА 45. Старый Отнорок. Копыш

Объективно говоря, до Старого Отнорка было недалеко. Может, около километра и вряд ли больше полутора, но, ковыляя по дикому лесу, невольно оцениваешь расстояние исключительно субъективно.

Поэтому, к тому времени, когда Маше позволили остановиться, ей казалось, что Старый Отнорок находится на другом краю света — не иначе!

И только когда Машу схватили за плечо, она подняла взгляд от земли, за неровностями которой последнюю треть пути следила уже не отрываясь, и заметила, что находится на прогалине, пугающе похожей на ту — с ямой.

Вот и светящиеся лианы, только здесь они совсем тусклые — сразу и не заметишь. Наверное, наступило утро, а может и день. Вокруг прогалины исполинские стволы стояли, казалось, совсем уж непроницаемой стеной.

Но при ближайшем рассмотрении стало ясно, что пространство между ними, конечно, есть, но оно заплетено ветвями так густо, что и не протиснуться. И эти переплетения показались Маше что-то уж больно правильными, во многих местах — симметричными, с почти равными расстояниями.

Прямо перед Машей оказалась какая-то загородка, вроде плетня. Один из её сопровождающих открыл "калитку" — за оградой вниз уходила чернота глубокого провала… Там, кажется, было что-то напоминающее ступени, но Маша не успела рассмотреть, в ужасе отшатнувшись, рванувшись назад, она практически уткнулась в широкую грудь Копыша.

— Ты чего? — удивился Копыш, заметив отчаяние и страх в глазах пленницы.

Она только замотала головой. Слова опять куда-то разбежались…

— Да не бойся ты, — забормотал Копыш, явно чувствуя себя неуверенно: он был не готов к разговорам с этим непонятным существом…

Но выбора не было. Дум пошёл к Новой Норе встречать Умудрённого, а здесь за главного остался он, Копыш. Вот уж чего ему меньше всего хотелось, так это быть за главного… Ему бы копать! Новая Нора удалась на славу…

А тут… — совершенно непонятно, что делать с этими немыслимыми созданиями, не умеющими ходить по Лесу, до смерти боящимися самого обычного входа в Нору! Вернее — не умело и боялось одно существо, но именно оно было у них за главного, именно оно разговаривало! Разговаривало, как Лесной Народ! И боялось Норы…

Копыш не догадался, что Нора напомнила Маше о страшной яме. Дум, может, и догадался бы, на то он и Дум! А Копыш был в растерянности… Он почесал лоб, почесал щёку, потёр ухо и оглянулся на своих спутников.

Они, похоже, понимали еще меньше него, и ждали его решения. Да и это… создание — тоже смотрело с мольбой именно на него… Вот ведь угораздило…

Копышу было их жаль… Что бы ни говорил Бур, Копыш хоть и соглашался с ним нередко, но злости не чувствовал, как и большинство его сородичей. Раздражение, недовольство, недоумение, даже испуг перед этим необъяснимым нашествием — чувствовал, но злобу или ненависть — нет.

Он сам подозревал, что это потому, что он недостаточно умён, чтобы понять, охватить разумом всю ширь и глубину надвигающегося… Бедствия? Не хотелось в это верить… Но он понимал, что это неправильно. Надо что-то делать — тут Бур прав. Но что? Предложения Бура Копыша пугали больше нашествия перевёртышей. И Дум сегодня сказал то же самое… Копыш снова почесал между ушами, тяжело вздохнул и посмотрел вокруг.

— Давайте отведём их наверх, — предложил он.

— А они смогут подняться? — усомнился один из его товарищей.

Копыш снова почесал лоб, подошёл к Детскому Дереву и повернулся к Маше:

— Если не хочешь в Нору, лезь туда. Здесь даже самые маленькие легко забирались, — прибавил он, ободряя застывшее в явной нерешительности странное создание.

Высокое, с тонким телом, длинными ногами и руками, оно выглядело так, что от него невольно ожидаешь особой гибкости и ловкости, но с ловкостью у существа было не очень… с выносливостью — и того хуже, сил, кажется, тоже было маловато…

Странное, очень странное существо… Само ни в кого не превращается, но носится с этим перевёртышем, как мать с новорожденным. Ничего не понятно… Как хорошо, что завтра, вернее — уже сегодня к вечеру — должен прийти Умудрённый!

Существо подошло, всё так же прижимая к груди перевёртыша. Копыш поймал себя на том, что ему всё труднее видеть в нём опасность, даже просто помнить о том, что это перевёртыш, — всё труднее.

Зверёк льнул к существу, словно искал защиты. Он был непохож на опасность, тем более — на врага. Копыш одёрнул себя: на то они и перевёртыши, чтобы обманывать врагов своим видом и вводить в заблуждение. И всё-таки…

Какие же огромные и испуганные глаза у этого странного существа… Наверное, это самка, наверное — молодая. Копышу хотелось успокоить её, но он не знал как, и оттого только ещё громче сопел и чаще чесал лоб и щёки.

Маша подошла к огромному стволу — такому необъятному гиганту, что даже в голове не укладывалось, что это дерево, а не какая-нибудь сторожевая башня, к примеру. Но ветви, как ни странно, доходили почти до самого основания и были относительно тонкими, а кроме того, здесь они располагались так, что образовывали подобие лестницы.

Она посмотрела вверх. Там, на высоте в три её роста, в свете мерцающих лиан, свисавших здесь целыми пучками, смутно угадывалась какая-то… платформа, что ли? Это слово никуда не годилось. Платформы — это не отсюда… Настил, наверное!

В общем, как бы это ни называлось, но там, кажется, можно было расположиться на какое-то время, да и забраться не так уж сложно, даже для неё, с её неудобными ногами. Но куда девать Тишку? Одной свободной руки для этого восхождения ей явно недостаточно. Маша снова посмотрела вверх, на отчётливо угадывающуюся лестницу, туда ведущую, на Тишку, на Копыша, задумчиво скребущего щёки.

Похоже, в его пятнистой голове бродят те же мысли. Маша почти увидела, как именно они "бродят" — немного сонные, медлительные, но упорные — ни за что не отвяжутся, пока не добредут… куда-нибудь.

Копыш нерешительно шевельнул лапой, словно хотел взять Тишку, чтобы Маша могла подняться, но медлительные мысли всё же успели остановить лапу на полпути. Видно, напомнили ей, что это же перевёртыш, а вовсе не безобидная мелкая зверушка неизвестного вида.

Лапа разочарованно вернулась обратно, поблуждала немного по широкой груди своего владельца и снова занялась щеками, а потом и на лоб перекочевала — активная и озабоченная, словно желающая расшевелить сонные мысли, скрывающиеся за ним в безопасном убежище.

"Ну так что же нам делать?! — вопрошала лапа, безжалостно скребя светлые пятнышки. — Вы только запрещать горазды! То нельзя, это нельзя… А делать-то что?!" Судя по выражению глаз Копыша, мысли его такого напора испугались и разбежались, затаившись по углам. Теперь поди собери их!

Внизу шумно вздохнул Куся, прикидывавший сумеет ли он ухватить это… недоразумение за… ну, за что-нибудь! — и поднять его наверх. Недоразумение было только самую малость меньше Куси, а то бы он уже попробовал.

У Куси мысли были быстрыми, резвыми. Они бодро прыгали, наперебой предлагая то одно, то другое. Например: если перевёртыша превратить в грызуна, то поднять его наверх будет легче лёгкого! А потом Маша может его обратно превратить — в своего бесценного Тишку. Но получится ли с грызуном? А главное — как отреагируют на это местные? Нет-нет, лучше не рисковать…

И кото-мышь недовольно завилял хвостом, с трудом разгоняя свои активные мысли и многочисленные, но небезопасные идеи. Мысли и идеи разгоняться не желали. Они прыгали и мельтешили, привычно уверенные в своей нужности. В джунглях без активных мыслей и быстрых решений долго не протянешь!

— Ты на ветку его пристрой, — предложил Куся, выбрав из мельтешащей шумной компании мыслей самую неинтересную, одновременно являвшуюся самой безопасной. — Может, он сам полезет? Умеет этот твой… Тишка лазать? Хоть немного? С ним вместе ты не заберёшься, даже не думай!

— Умеет, — механически ответила Маша.

Её мысли, кажется, вовсе впали в кому, так что оценить их подвижность и продуктивность в ближайшее время не представлялось возможным. Она оторвала Тишку от груди, где он надёжно устроился и угрелся, — один коготь зацепился, вытягивая нитку из многострадального льняного костюмчика…

Маша постаралась представить, как Тишка цепляется за кору, за ветки и ловко лезет вверх — к настилу. И зверёк в её руках, только что вялый и не желавший покидать удобное, тёплое и безопасное место, вдруг действительно уцепился за ближайшую ветку и рванул вверх с такой прытью, что даже Куся удивился.

Маша полезла следом. Мучительно и тяжело. Последний раз она лазила по деревьям лет пятнадцать тому назад, и уж конечно, она занималась этим не в таком измученном состоянии…

"Барсуки" собрались внизу тесной группкой, и на их мордах тоже было написано мучение. Они шевелили лапами, хмурились, топтались на месте. Весь их вид говорил о том, как тяжело им наблюдать за Машиным "восхождением".

Копыш вышел вперёд других и застыл, растопырив сильные лапы: приготовился ловить это трижды странное, решительно ни на что непохожее существо, не умеющее ни ходить как следует, ни лазать, боящееся спускаться в Нору и взбирающееся на небольшую высоту по самому удобному и безопасному подъёму так, что смотреть страшно…

Летать оно тоже не умеет. Где же такое создание может жить? В воде? Как плывуны? Но плывуны из воды никогда не выходят, без воды они жить не могут. А оно, может, умеет обходиться без воды, но потому на суше такое неуклюжее, что здесь ему тяжело и непривычно? Деревья же под водой не растут… — думал Копыш, не вполне, впрочем, в этом уверенный, потому что, кто его знает, что там может быть — на глубине!

Ему не хотелось думать, что существо такое неприспособленное потому, что оно из страшного Мёртвого Леса… Лучше бы оно оказалось речным жителем. Копыш понимал, что глупо на это надеяться, ведь у существа перевёртыш, а он-то точно из Мёртвого Леса…

И всё-таки, когда он смотрел, как много и жадно пьёт существо, забравшееся таки на настил, ему казалось, что его жажда, бледность и гладкость его голой кожи и даже странные большие глаза, всё время немного жалобные, словно у плывуна, выброшенного на берег, — всё подтверждает его безумную догадку. И от этого на душе становилось чуть-чуть легче…

ГЛАВА 46. Сон

Наверху, куда Маша всё-таки забралась, оказалось неожиданно просторно и удобно. Похоже, местные жители здорово умели приспосабливать лесных гигантов для своих нужд. Толстенные ветви на высоте пяти или шести метров росли почти строго горизонтально, лишь небольшие изгибы и уклоны напоминали о том, что это всё же раскидистые лапы настоящего живого дерева, а не какие-нибудь там мёртвые… конструкции.

Дальше они переплетались с ветвями соседних деревьев, и все вместе образовывали тот самый настил, простиравшийся во все стороны так далеко, что границ его Маша не сумела обнаружить; его разрывали лишь широченные почти гладкие стволы. И только еще примерно пятью метрами выше снова разлетались и причудливо сплетались толстые ветви — наверное, там располагался следующий "этаж" этого лесного небоскрёба, вполне возможно — не последний.

Маша надеялась, что ей не придётся туда лезть. Ей и тут было неплохо. Всё вокруг толстым слоем устилал густой мягкий мох, пружинистый, манящий лечь и заснуть не хуже удобной кровати.

Здесь у "барсуков" было нечто вроде детской площадки для самых маленьких, но они почему-то забросили её, и кое-где сквозь толстый мох пробивались колючие молодые побеги.

Копыш, забравшийся вслед за Машей, Кусей и Тишкой с такой лёгкостью, словно он не лез куда-то, а просто-напросто шёл по ровной дороге, немедленно начал выискивать эти веточки и отламывать их, сгребать какой-то древесный мусор и вообще — наводить порядок, совершая множество непонятных Маше действий.

Он проделывал всё это так привычно, почти автоматически, что-то проверяя, поправляя, устраивая, что у Маши не осталось сомнений: местные обитатели вложили в это место очень много труда, а потом по непонятной причине оставили его.

Товарищи Копыша, подчиняясь его молчаливым указаниям — взмаха лапы, поворота головы было достаточно, чтобы они поняли друг друга — принесли пленникам воды в сосудах, похоже, изготовленных из скорлупы огромных орехов, и еды: какие-то плотные плоды с тёмной, чуть горчащей и вяжущей мякотью и нечто вроде лепёшек, тоже тёмных, пухлых и удивительно сытных.

Куся долго принюхивался к незнакомой еде под заинтересованными взглядами хозяев, наконец решился попробовать, отщипнув край лепёшки и откусив кусочек сладко-горького фрукта. Прожевал задумчиво, кивнул и позволил Маше поесть. Сам тоже закусил с видимым удовольствием.

Ему больше понравились лепёшки. Маше всё понравилось, фрукты отдалённо напоминали хурму, а лепёшки — что-то мясное, вроде куриных котлет…

А Тишка так ничего и не съел, хотя Маша пыталась его накормить, и даже пить не стал.

— Не нужно ему, наверное, — высказался Куся, оторвавшись от тщательного умывания, во время которого он смешно топорщил сяжки и расчёсывал хохолок.

— Может, ему это не подходит, — вздохнула Маша.

— Захочет есть — подойдёт! — фыркнул Куся и прибавил уже тише:

— Вода ему тоже не подходит? Вообще-то, это мы тут из другого мира, а не он. Ему просто не нужно… Он… — Куся хотел сказать: не Тишка.

Но посмотрел на Машу и не сказал. Она и сама знает.

Вскоре Машу сморил сон, она приладила под голову как всегда неожиданно обнаружившуюся рядом сумку, подгребла к себе не оказавшего сопротивления Кусю и задремала.

Куся тоже задремал — присутствие бдительных барсуков действовало на него успокаивающе. Если с перевёртышем что-то начнёт происходить, сидящий рядом сторож обязательно заметит и поднимет тревогу.

Спал ли Тишка, свернувшийся клубочком у Машиных ног, неизвестно, но, по крайней мере, ничего с ним не случилось и ни в кого он не превратился, пока Маша спала. И это было странно, потому что спала она достаточно долго, как подсказывали Кусе его внутренние часы, исправно работающие, несмотря на все превратности его непредсказуемой судьбы.

А по мнению барсуков, это было не просто странно, а совершенно невероятно и немыслимо. Но Маша об этом не знала и потому ничуть не удивилась проснувшись и обнаружив рядом Кусю и Тишку.

К тому же, и чувства её, и мысли были еще там — внутри сна, слишком яркого живого и отчётливого, чтобы быть просто сном. Но, может, это на неё другие миры так действуют? Или, скорее, вот этот конкретный мир, потому что ни в Кусиных удивительных джунглях, ни в жуткой пирамиде ей такого не снилось. А там, по Машиному мнению, скорее можно было ожидать чего-то подобного.

Маша вздохнула. И нашла же в кого влюбиться! В инопланетного мятежника… Да уж, Непобедимый Лирен — это тебе не Нытик Антон, что и говорить… И никогда больше она его не увидит. Да и какое там "больше" у неё осталось? Уже четвёртый раунд. Оглянуться не успеешь — и финиш. Во всех смыслах.

А нечего быть такой дурой! Ввязаться в Игру, правил которой не знаешь… Кто бы ей сказал, что она на такое способна, — никогда бы не поверила! Ну и ладно, ну и пусть… Она уже почти смирилась с проигрышем, со своей смертью. Теперь она точно знала, что смерть — это не конец. Не может быть и никогда не будет такого, чтобы она просто исчезла и всё. Даже интересно, что там будет… И она, конечно, встретит деда и маму…

Но как же хочется, чтобы жили Куся и… Лирен. Чтобы они выжили, чтобы победили — не только за чертой, но и здесь. А если её сон — не просто сон, то значит ли это, что Лирен умер? Ведь она увидела его вместе с другими бунтовщиками, а они же умерли… И Роса… неужели она тоже?

Ей приснился Лирен, чего-то добивавшийся от невозмутимой Ядвы. Жрица молчала, отворачивалась, кривила губы, а Лирен распалялся всё больше, кричал на неё, даже схватил за плечи и встряхнул.

Во сне Маша вдруг поняла, что он расспрашивает Ядву о ней, о Маше, а Ядва молчит, не желая признаваться, что она и сама не знает, откуда взялась эта непонятная "Тёмная Владычица" и куда потом делась.

Наконец терпение жрицы лопнуло, она сбросила руки Лирена, сказала что-то резкое, наверное, обидное, но не это остановило его, а её взгляд, неожиданно полный боли, горечи, тоски — всепоглощающей и беспросветной настолько, что даже суровый мятежник не выдержал и опустил глаза.

А потом Маша увидела, как вереница пленников пробиралась какими-то тёмными узкими коридорами — прочь из жуткой пирамиды, ставшей прибежищем тёмных сил и их служителей.

Среди уходящих был Лирен и тот мужчина в возрасте, с седыми прядями в чёрных волосах, которого Маша видела рядом с Лиреном на арене. Во сне Маша отчётливо поняла, что это отец Лирена.

Секретными переходами, в обход стражи, через замаскированные ловушки и тайные залы, куда строго запрещено входить непосвящённым, — беглецов вели Ядва и Роса. Но вот Ядва, коротко кивнув племяннице, развернулась, чтобы вернуться назад. Дальше они дойдут и без неё. Должны дойти. Если удача не отвернётся от них, если им поможет их Единое Божество, в Которого они так верят…

Роса бросилась к тётке, пытаясь удержать её, что-то горячо бормоча — почти совсем неразборчиво, но Ядва всё понимала, да и что тут может быть непонятного… Даже Маша, видящая этот странный сон, поразительно реалистичный, но почему-то с отключённым звуком, поняла, что Роса уговаривала Ядву бежать вместе с ними.

Но жрица лишь тяжело качала головой, не поднимая глаз. Светильник в руке Росы качался, бросая свет во тьму неровными бликами, пятнами, полосами, и казалось, что свет танцевал, пытаясь разогнать тьму, колыхавшуюся, наползающую со всех сторон, протягивавшую тёмные пальцы-щупальца, охватывавшую фигуру Ядвы, тянувшую её назад, вяжущую её по рукам и ногам.

Жрица порывисто обняла Росу, что-то быстро прошептала ей на ухо и повернулась, чтобы уйти, раствориться в темноте перехода. Лирен, вместе с остальными беглецами молча наблюдавший за этой сценой и, кажется, напряжённо что-то обдумывавший, вдруг совершил бросок — всего один шаг в непроницаемый мрак, уже поглотивший Ядву, и снова выдернул её в область танцующего света, не желающего сдаваться тьме, как медведь одним неуловимым броском выдёргивает рыбу из воды.

Лирен что-то говорил ей, коротко, отрывисто, очень уверенно. Она смотрела на него, всматривалась в его лицо с той же тоской, с какой смотрела, когда он расспрашивал о Маше, с той же горечью, но чуть менее яростной, словно смирившейся.

Маша знала, что на этот раз Лирен ничего не спрашивал — он предлагал Ядве остаться с ними, бежать с ними, бороться вместе с ними.

В любом случае, для неё это даже безопаснее, чем вернуться назад, особенно — после исчезновения Росы. Если обнаружится, что и пленные бунтовщики не были принесены в жертву, а исчезли… Страшно подумать, что ждёт жрицу.

Да, уйти безопаснее. Но Ядва снова тяжело покачала головой, отчего тени и блики света тоже закачались, закружились, сплетаясь на её лице, словно в смертельной схватке. Она приняла решение.

Ядва сделала шаг вперёд, и её фигуру облил ровный свет от светильника, который держал один из беглецов. Она прямо посмотрела Лирену в глаза, её взгляд пылал, кажется, ярче и уж точно горячее, чем свет факела. Всё и все застыли в ожидании.

Ядва заговорила, Лирен слушал. Маша видела, как шевелятся тонкие чётко очерченные губы, как по лицу Лирена разливается потрясение. Ядва говорила что-то очень важное. Не о Маше, нет.

Она говорила о том, что может помочь мятежникам, о тайне пирамиды, которая была построена когда-то с благими целями, а позже осквернена и поставлена на службу злу. О том, что Безликие действительно скоро придут, чтобы пожирать, ненасытно пожирать их мир и его жителей. О том, что, может быть, их ещё можно остановить.

Она выдавала тайны, которые узнала, благодаря своему положению, и тайны, которые сумела раскрыть обходными путями, рискуя всем, — в надежде на власть и… месть!

Всё застыло, всё замерло. Лирен, его отец, другие беглецы, Роса, Маша, видящая свой странно живой и невероятно яркий сон в другом мире, под светом других созвездий, пламя светильников и тени, извечно обитающие в тайных переходах…

Ядва договорила, повернулась и ушла во мрак — без светильника. Ушла, как рыба уходит под воду. Тьма расступилась, впуская её, и сомкнулась за её спиной.

ГЛАВА 47. Сюрприз от Тишки и знакомство с Мудром

Копыш, стараясь держаться подальше от перевёртыша, подошёл к Маше и Кусе, аккуратно поставил на мох плошку с лепёшками и грушевидную скорлупу ореха, наполненную водой.

В верхней части у неё была дырочка, а сама скорлупа, благодаря своей форме, на любой поверхности держалась отверстием кверху, вроде куклы-неваляшки, которая вдруг вспомнилась Маше, даже неизвестно откуда, ведь у неё самой такой никогда не было.

Покосившись на Кусю, которому из такого сосуда пить было неудобно (вчера он пил из плошки с лепёшками, куда Маша налила для него воды, держа недоеденные лепёшки в руке) Копыш поставил рядом с ним плошку поменьше и сразу налил в неё воды, отошёл на несколько шагов, повернулся и обомлел.

Воду из плошки, сначала неуверенно, а потом всё быстрее и активнее, лакал перевёртыш. Все замерли, даже ошеломлённый Куся не протестовал, а наблюдал за происходящим расширившимися зелёными глазами, плотно прижав сяжки к голове, словно собрался дышать огнём.

Тишка напился, облизнулся и недвусмысленно принюхался к лепёшкам. Маша вышла из оцепенения, не полностью, правда, но частично всё-таки вышла, отломила кусочек лепёшки, протянула его Тишке.

Он, как и положено коту, причём очень голодному коту, потому что не очень голодный кот да ещё с Тишкиным характером, подобное предложение вообще проигнорировал бы, — ухватил кусок зубами, стащил его на мох — подальше от Маши, и занялся им весьма уверенно и основательно.

Копыш вытянул шею, явно стараясь рассмотреть действительно ли перевёртыш ест или, может, только притворяется. Но еда уже исчезла, а поскольку деваться ей было некуда, кроме как в перевёртыша, то приходилось признать, что он её съел. Если только в мох закопал… Но ведь не копал он ничего! Головой тряс, откусывал, но ведь не копал же. Или копал?..

Копыш был медлительным и основательным. Быстро он умел делать только три вещи: ходить, лазать и копать, да и то, только если он заранее точно знал, куда надо идти, лезть и рыть. Всё, происходящее вокруг, он воспринимал несколько замедленно, и сам знал об этом.

Когда он был маленьким, его мать со смехом говорила, что его не страшно оставить одного. Пока её основательный малыш как следует осознает, что мама ушла, и начнёт грустить, — она уже возвращается.

Так, может, и сейчас он просто не успел заметить, как перевёртыш запрятал еду в мох? Кусочек был небольшим… надо бы проверить…

Но пока Копыш обдумывал эту мысль, большое существо, отдалённо напоминающее плывуна, отломило ещё один кусок, и перевёртыш вновь оттащил его в сторону и начал есть. Есть! Нет сомнений: он не закапывал, а ел. Прежде перевёртыши никогда не ели. Так говорили познающие, которые пытались наблюдать за ними достаточно долго, а познающим можно было верить.

Копыш ощутил, как шерсть у него на загривке встаёт дыбом, и сам себе удивился. Он никогда не был трусом, а если бы и был, то ему следовало напугаться гораздо раньше, например, когда они нашли трёх перевёртышей, не повторявших своей формой и видом ни одно известное им существо. Или когда один из перевёртышей заговорил, не повторяя их слова и не произнося то, чего они могли бы ожидать, — заговорил своими — понятными, но такими неожиданными словами.

Или когда, благодаря Думу, стало ясно, что этот — говорящий перевёртыш — управляет другим. Или уж, на крайний случай, тогда, когда Дум сказал, что не знает, что это за существа — большое, похожее на плывуна, и маленькое — с шерстяными крыльями. Может, они и не перевёртыши. Но кто же?

Дум не знал, а Копыш и подавно. Вот тогда и следовало бы ему испугаться, но почему-то тогда ему не было страшно, и только теперь холодок разлился где-то внутри, а по спине словно забегали почесуны, которых у него отродясь не было! — даром что он то и дело чесал лоб и щёки — это помогало ему думать, а думать — дело непростое. Это и Дум признаёт.

Ко всем невероятностям прибавилась еще одна: теперь перевёртыш ест, как обычное живое существо. Это же не страшнее всего остального. Или дело в его всегдашней медлительности, из-за которой вчерашний страх настиг его только сейчас?

Наевшиеся пленники немного посидели, ни о чём не думая, просто наслаждаясь приятной тяжестью сытых желудков, мягким рассеянным светом, процеженным через переплетения бессчётных ветвей, через трепещущую зелёную пену листвы. Отсюда было видно, что эти огромные деревья, в нижней части такие сухие, строгие и мрачные, вверху одеты густой листвой, легкомысленной и жизнерадостной.

Куся однако заметил, как поднявшийся снизу незнакомый барсук дёрнул за лапу впавшего в глубокую задумчивость Копыша, пробормотал что-то ему на ухо и указал вниз. Копыш с видимым усилием оторвал взгляд от умывающегося Тишки, что-то переспросил и полез вниз, моментально скрывшись из виду.

Наверное, кто-то пришёл — кого они там ждали… умудрённых? познающих? Куся покосился на Машу, увлечённо рассматривавшую что-то вверху, и промолчал. Пытаться её подготовить к важному разговору, от которого, возможно, будет зависеть их жизнь, дело бесполезное.

Тем более, что Куся и сам не знал, как правильно вести этот разговор. А чутьё у его Маши есть, даром что охотник из неё никакой. "Есть чутьё! — с гордостью подумал Куся. — Пусть лучше отдохнёт пока".

Он прикинул, сколько времени понадобится новоприбывшим, чтобы расспросить Копыша и его товарищей. Если эти умудрённые такие же тугодумы, как и сам Копыш, то никак не меньше часа. Но они должны соображать хотя бы не хуже Дума, а может и лучше. Значит — полчаса.

Через пятнадцать минут к ним поднялся барсук, чья тёмная шерсть была словно припорошена пылью, и хотя двигался он без видимых усилий и почти так же ловко, как все его соплеменники, но всё же была в его походке почти незаметная скованность, по которой намётанный взгляд кото-мыша определил: этот барсук стар, возможно даже — очень стар.

Но маленькие его глазки смотрели пристально и определённо были глазами существа с острым и быстрым умом.

Барсук приблизился и слегка склонил голову. Маша встала, наклонила голову чуть ниже барсука. Тишка прекратил вылизываться, тревожно дёрнул хвостом и с независимым видом зашёл за Машу — вроде бы он и не прячется за ней, а просто… у него там дела.

Куся, продолжая сидеть, приподнял хохолок и раскрыл крылья — таково вежливое приветствие у говорящих — удобно, быстро, практично: по размеру крыльев сразу можно оценить возраст, размер и силу соплеменника; по хохолку — определить пол и даже семейное положение: степень готовности к началу семейной жизни, наличие или отсутствие партнёра и потомства.

Разумеется, Куся не собирался снабжать барсука этими ценными сведениями и не предполагал, что он способен их воспринять, но решил следовать собственным правилам вежливости, раз местных обычаев не знает.

— Сытной зимы, — сказал барсук.

— И вам того же, — неуверенно отозвалась Маша.

Барсук моргнул, оживлённо шевеля чёрным носом.

— Мы — лесовики, — продолжил он. — Меня зовут Мудр. А вы кто?

— Я — человек. Меня зовут Маша. А это Куся, его народ — говорящие, — осторожно выговорила Маша, гадая, как модуль переведёт слово "человек".

— Хм-м… Мыслящие и говорящие… — протянул барсук, то есть лесовик.

Маша смущённо опустила глаза. Вот как он перевёл… По её разумению и говорящие, и лесовики в куда большей степени были достойны подобного наименования, но, возможно именно поэтому, они оказались скромнее.

— Откуда вы пришли? — спросил Мудр.

— Из другого мира, — быстро ответила Маша и замерла в ожидании последствий.

Но Мудр только покивал головой, словно ничего другого и не ожидал услышать.

— Я так и думал… — сказал он. — Мы знаем, что есть много миров там — среди горящих в ночи звёзд… Зачем же вы пришли к нам?

— Мы… не по своей воле, — пробормотала Маша. — Так получилось, понимаете? — она жалобно посмотрела на внимательно слушающего лесовика. — Так уж вышло… — прошептала она. — Можно сказать, что мы заблудились…

— Заблудились, — медленно повторил Мудр. — Хорошо. Пока вы не найдёте дорогу домой и пока вы не причиняете нам зла, вы можете остаться. Мы сделаем для вас всё, что в наших силах. Наша нора будет вашей норой. И наши запасы на зиму будут вашими, пока не придёт новая весна… Пока вы не вернётесь в свои норы к своим родичам.

— Спасибо, — искренне сказала Маша.

— А он? — Мудр указал лапой на серый хвост, видневшийся из-за ног "мыслящей" Маши. — Ты знаешь, кто он?

— Нет, не знаю, — тихо выдохнула она. — Вчера… то есть… незадолго до того, как нас… поймали, я увидела его впервые.

— Он был таким, как сейчас? — спросил Мудр, склонив голову к плечу и ожидая ответа с неподдельным интересом.

Маша вздохнула, покосилась на этот самый хвост — виновато и тревожно.

— Нет, он был другим. Таким, как грызуны на родине Куси — там, где живут говорящие, — пояснила она, с отчаянием понимая, что чем больше будет стараться всё объяснить, тем сильнее запутает лесовиков и тем меньше её слова будут похожи на правду.

— А потом, когда ты увидела его, он стал таким, как сейчас? — уточнил Мудр.

— Да, — подтвердила Маша с некоторой заминкой — вспоминала, как это произошло: значительно сложнее, чем сказал лесовик, но вряд ли стоило вдаваться в подробности.

— Тебе знакомы такие существа, — полуутвердительно и задумчиво сказал Мудр, вновь указывая на Машины ноги, из-за которых уже и хвоста не было видно.

Хоть формы "Тишка" и не потерял, но как-то так умудрился спрятаться за стройными Машиными конечностями, что даже Куся удивился.

— Да, — виновато подтвердила Маша. — У нас такие существа водятся… живут…

— И вскоре пришли Бур и Копыш и схватили вас? — уточнил Мудр.

— Да, — вновь повторила Маша.

— Но ты же понимаешь, кто он? — лесовик пытливо смотрел на мыслящую, но и на говорящего взглядывать не забывал.

Маша молчала, опустив голову.

— Понимаю… — наконец прошептала она едва слышно.

— А раньше ты таких, как он, встречала? — оживился Мудр.

— Нет.

— Тогда почему же ты за него вступилась? Почему просила не бросать его в яму для таких, как он?

— Потому что мне его жалко, — не раздумывая, абсолютно честно ответила Маша. — Я видела, как он мучается. И те — в яме — ужасно мучаются… — она упрямо выгнула шею, хоть и смотрела по-прежнему куда-то под ноги, ничего там не видя, — решила идти до конца.

— Мучаются… — печальным эхом отозвался Мудр.

Машу удивил его резко изменившийся тон и она подняла глаза. Лесовик прикрыл маленькие глазки и мотал головой, словно у него болели зубы.

— Мучаются, — повторил он. — Я всегда думал… — он открыл глаза и горестно посмотрел на Машу. — Ты уверена? — спросил настойчиво.

— Конечно, — несколько растерянно, но без тени сомнений ответила Маша.

— Я так и думал… — Мудр опустил голову и тяжело вздохнул. — Но что же нам делать? Что делать… Ты должна нам помочь! — неожиданно и очень решительно заявил он.

Маша даже с ответом не нашлась. Только смотрела на него широко раскрытыми изумлёнными глазами…

ГЛАВА 48. Лесовики и оборотни

— Ты должна нам помочь! — неожиданно заявил Мудр.

Маша даже с ответом не нашлась. Только смотрела на него широко раскрытыми изумлёнными глазами.

— Но чем?.. — пролепетала она наконец. — Чем я могу вам помочь?

— Не знаю, — честно ответил Мудр. — Но мне кажется, что ты и Куся не зря здесь оказались именно сейчас, когда нам надо уже на что-то решиться, но мы не знаем на что. Наша нора упёрлась в камень — копать дальше так, как до этого, невозможно. Нужно искать другие пути.

— Ты говоришь, что раньше не видела оборотней, — и я верю тебе. Мне кажется, что ты правдива. И Копыш тоже так думает… — Мудр помолчал. — Копыш думает медленно, но он ещё никогда не ошибался. И ему тоже не нравится яма, — лесовик отвёл глаза в сторону. — Она никому из нас не нравится. Даже Буру. Никто из нас не хочет их мучить, чем бы или кем бы они ни были. Но что же нам делать? Как от них избавиться… — пробормотал Мудр себе под нос.

Плечи его поникли, сейчас он выглядел очень старым и измученным.

— А чем они вам мешают? — робко спросила Маша.

Мудр тяжело вздохнул и повёл лапой, предлагая сесть. Маша послушно уселась, подогнув ноги. Мудр сел напротив. Куся устроился у неё под боком. Тишка уже привычно спрятался за спиной, благо, теперь это было совсем нетрудно.

— Ты не видела оборотней раньше, но сразу поняла то, для понимания чего нам понадобилось очень много времени. Я думаю, это потому, что ты не ослеплена страхом и, оказавшись в чужом для тебя мире, готова к встрече с незнакомым и непонятным. И ещё… у тебя мудрые чувства… Добрые… и потому — мудрые. Вот почему я думаю, что ты можешь нам помочь, — Мудр немного помолчал то ли ожидая от Маши какой-то реакции, то ли просто давая ей время воспринять и обдумать ответ на её первый вопрос, и перешёл к обстоятельному ответу на второй:

— Восемь урожаев тому назад на холмах за нашим Лесом вырос Мёртвый Лес. За время одного листопада вырос. Зелёной порой его не было, а к холодам — уже стоял! Может урожайной порой расти начал… Мы всегда очень заняты урожайной-то порой, что в конце зелёного сезона, — пояснил Мудр. — Могли и не заметить. А вот как собрали урожай-то, загрузили кладовки да занялись предзимними делами, так и заметили…

— Появилось на холмах непонятное что-то… Растёт вверх. Раз растёт, значит лес? Небывалый лес… Ни один лесовик такого никогда не видел… Маленький, конечно, но всё же… Листопадной порой следопытов туда посылали… — Мудр покачал головой очень печально, так что Маша, уже давно подозревавшая, что Мёртвым Лесом лесовики называют те подозрительные постройки на холмах, а теперь убедившаяся в этом окончательно, сочувственно спросила:

— Они вернулись?

— Не все… — выдохнул Мудр. — Из наших — Бур вернулся, а брат его сгинул в Мёртвом Лесу. Из других нор с ними ходили лесовики — двое вернулись, а трое… нет. Страшен Мёртвый Лес, полон опасностей, нам неведомых, непонятных… Бур и рассказать как следует о нём не может… Как рассказать о невиданном, неслыханном? Раньше ведь Бур познающим был, а после того не смог более… Теперь он во всём видит злое, потому что зло Мёртвого Леса осталось в его глазах, в его мыслях… Ты не держи на него зла за то, что он вчера сказал… Сильно горюет Бур по брату, себя винит, что не уберёг его…

— Я понимаю, — горячо закивала до слёз тронутая этим рассказом Маша. — А что дальше было?

— Дальше… — Мудр снова вздохнул. — Ещё зимой показалось нам, что пильщиков стало больше, но тогда никто не догадался, что это может быть из-за Мёртвого Леса. Пришло тепло, снег сошёл, и деревья стали гибнуть одно за другим. Почти все наши древесные поля, — Мудр повёл лапой вокруг и указал вверх, где находился следующий этаж мшистой равнины, держащейся на переплетённых ветвях, — оказались разрушены, подточены. Чтобы возвести новые, нужно много, очень много сезонов! Про труды я и не говорю, мы готовы трудиться столько, сколько нужно, но наш живой Лес не может расти так быстро, как тот — Мёртвый…

— Нас тогда спасли от голода другие Норы, хоть они и думали, что пильщики расплодились из-за нашей небрежности. Мы искали гнёзда пильщиков — искали без устали, забыв о Мёртвом Лесе, но гнёзд было немного. Их было столько же, сколько и всегда, сколько нужно для здоровья Леса. Но многие лесовики видели пильщиков чаще, чем обычно, и мы уничтожали гнёзда, думая, что где-то есть другие, что пильщики нашли новые укрывища для своих гнёзд, которые мы пока не можем отыскать.

— А на другой год оказалось, что пильщиков осталось слишком мало, и из-за этого Лес стал болеть… Мы потеряли часть Леса, ведь прежде он доходил до самых Холмов. Две наших норы оказались разрушены полностью, — и вот эту, уже третью — нам пришлось оставить. Поля здесь погублены пильщиками, которых снова стало слишком много. Но как только мы начинаем уничтожать их, они исчезают вовсе…

— Мы долго не могли понять, как такое возможно, но наконец поняли… Я не буду рассказывать, как мы узнали то, что знаем теперь, и как догадались о том, о чём теперь догадываемся. Слишком долго, да и ни к чему вам это… — Мудр помолчал немного.

— Всё это время нас донимали не только бедствия, но и страхи перед непонятными существами, которых позже мы назвали оборотнями, а потом — бездушными. Поначалу многие думали, что это духи, ведь они могут принимать любой вид и форму, думали, что мы прогневали Лесного Духа, но потом решили, что Дух Холмов, взрастив Мёртвый Лес, напал на Духа Леса.

— После мы поняли, что существа, принимающие любой вид, не духи. Они состоят из плоти, как и мы, но плоть эта не имеет своей формы, как предначертано от века Великими Духами всем, обитающим на нашей земле, под землёй, на деревьях и в воздухе, на холмах и в реках.

— Мы решили, что у оборотней нет души, потому и тела их неустойчивы, как дуновение ветра, ведь душа сообщает телу, кем ему быть. Это оборотни обращались пильщиками и губили наш Лес, а потом, когда мы разоряли гнёзда настоящих пильщиков, они уходили или обращались кем-то другим, и тогда Лес страдал от болезней, ведь пильщики ему необходимы. И даже мы, лесовики, не можем их заменить…

— Бездушные приходят из Мёртвого Леса, и мы не знаем, что нам с ними делать… Потому мы и начали сбрасывать их в ямы, когда нам удаётся их поймать. Мы держимся от ям подальше, иначе бездушные обращаются в тех, о ком нам случится подумать или вспомнить.

— Уже были случаи, когда они обращались в смертов и набрасывались на лесовиков. Несколько лесовиков были тяжело ранены… Смерты — очень опасные хищники, но их немного и, благодарение Духу Леса, нам удаётся обходить их стороной, да и они обычно предпочитают более лёгкую добычу, но тут…

— Больше никто из нас не чувствует себя в безопасности — даже днём, когда все смерты спят. В Извилистой Норе — к северу отсюда, ребёнок подобрал маленького синехвостого летуна. Это было как раз тогда, когда синехвостые учатся летать и, случается, падают. Когда летуна увидели взрослые, что-то показалось им подозрительным, и он начал меняться. Тогда лесовики вспомнили о бездушных оборотнях, а потом, в недобрую минуту, и о смертах, и оборотень стал смертом и кинулся на детей…

— К счастью, охотники были рядом и вовремя поймали его сетью, иначе могла приключиться большая беда… А однажды молодой лесовик из Глубокой Норы со страху представил что-то невиданное — огромное и жуткое — и оборотень стал таким и едва не затоптал его…

— Мы не знаем, что нам дальше делать, ведь становится всё хуже. Оборотней непросто поймать, и мы теперь только и делаем, что ищем и ловим их, охраняем детей сильнее, чем прежде, строим новые норы, устраиваем новые мшистые поля, взамен погубленных.

— В этом году будет плохой урожай — некому ухаживать за мшистыми полями, некому собирать плоды и орехи. Скоро пильщики начнут вить гнёзда на зиму, но мы не знаем, что с ними делать. Будет ли их снова слишком много или слишком мало? Что бы мы ни делали, становится только хуже…

— Уже во многих Норах говорят, что надо уничтожать оборотней огнём, как уничтожают ветки, поражённые сухой гнилью, чтобы болезнь не погубила других деревьев. Говорят, что оборотни бездушны, и значит Великий Дух Жизни не прогневается на нас за это… Они считают, что тогда другие оборотни испугаются и не пойдут к нам.

— Но как могут они испугаться, если они действительно бездушны? — Мудр сокрушённо покачал головой. — Если бы знать наверняка… Если у них есть страх, значит они ощущают боль, хотят жить, как все живые существа, созданные Духом Жизни. А если не стремятся они сохранить свою жизнь и не чувствуют боли, тогда мы напугаем только самих себя и нанесём урон нашим душам, потому что не знаем мы точно — бездушны они или нет.

— И ещё… мне кажется, что не по своей воле идут они к нам и не дают нам покоя… — Мудр опустил голову, словно ему было неудобно за это последнее предположение и он ожидал, что его поднимут на смех.

— И ничего не кажется! — фыркнул Куся. — Конечно, не по своей!

Мудр вздрогнул, посмотрел на Кусю, на Машу.

— Он говорит, что вам не кажется, они и правда не по своей воле идут, — перевела Маша.

— А по чьей? — оживлённо спросил лесовик.

Куся потряс головой и отвернулся.

— Он не знает, — вздохнула Маша. — Просто чувствует, а раз чувствует, значит так и есть, — добавила она, подумав.

Куся благодарно покосился на неё одним глазом.

— Ими повелевает Дух Мёртвого Леса, — прошептал Мудр. — Что нам делать? Можно ли его задобрить?

— Вряд ли, — пробормотала Маша.

— Я тоже так думаю, — сказал Мудр задумчиво, — ведь он ненавидит даже своих детей…

— Не дети они ему, а жертвы! — вдруг вскинулась Маша.

Вообще-то она собиралась сказать, что ничего не знает — ведь это было правдой. Но слова сами собой вырвались, и в тот миг она была твёрдо уверена в своей правоте. Но миг прошёл, и уверенность растаяла вместе с ним.

— Ты многое знаешь, — удовлетворённо констатировал Мудр, а Маша удручённо подумала, что слово — не синехвостый летун: вылетело, и ничего уже не докажешь.

Теперь Мудр уверен, что она не то что многое, а вообще чуть ли не всё знает! Маша всё же открыла рот, намереваясь честно объявить о своём незнании, и… снова закрыла.

Во-первых, теперь в это никто не поверит; а во-вторых, в глубине души в это не верит даже она сама, потому что в этой самой глубине Маша была убеждена, что и здесь за всем стоят Безликие, а "Мёртвый Лес" наверняка по их воле "вырастили" серые, и они же управляют оборотнями.

Игра, в которую она, по дурости своей, влезла, — досужее развлечение Безликих или кого-то из их слуг. И все миры, в которые её забрасывают, так или иначе связаны с ними.

Первый — порабощён полностью, если не считать несчастных, обитающих под свалкой. Во втором они прельстили вождя говорящих и уже начали свои мерзкие эксперименты. Третий мир готов пасть к их ногам — мятеж подавлен…

И сюда, к этим добрым, трудолюбивым барсукам-лесовикам, наверняка они же протянули свои липкие лапы… Донимают, не дают им покоя, пакостят и пугают. Но зачем? Зачем им это нужно? Для чего такие сложности?.. Может быть… Догадка вспыхнула, словно фейерверк, рассыпавшись в темноте неведения яркими жалящими искрами…

ГЛАВА 49. Кристалл

— Ты многое знаешь, — удовлетворённо констатировал Мудр.

— Я… только догадываюсь… кое о чём… И я ни в чём не уверена вообще-то, — наконец нашла нужные слова Маша, успевшая за пару секунд подумать о многом, но так и не сумевшая как следует ухватить за яркий хвост важную догадку — зачем Безликим и серым все эти мелкие и крупные пакости, что они устраивают лесовикам.

Мудр чуть склонил голову, как бы давая понять, что принимает её слова к сведению.

— И всё же я вижу, что ты знаешь больше нас. Или, может быть, лучше нас способна понять то, что мы видим… Видим, а понять — не можем. Я верю тебе и твоему другу, — Мудр вежливо кивнул Кусе.

Кото-мышь с достоинством качнул хохолком в ответ.

— Я открою вам кое-что, — задумчиво произнёс лесовик. — Я надеюсь, что от этого не станет хуже… Кто-то должен принять решение, и решать придётся мне, потому что у нас очень мало времени… — он словно сам себя уговаривал.

Маша и Куся притихли, ожидая результата: уговорит или нет?

— Много урожаев, много зим тому назад к нам уже приходили гости из другого мира. Они были добры к нам и мы приняли их с добром.

— Серые такие? — не удержавшись, сердито мявкнул Куся.

Маша хотела перевести его вопрос, но, похоже, её загадочный модуль-переводчик теперь распространил своё действие и на кото-мыша.

— Нет… — удивлённо протянул Мудр. — У них была светлая кожа без шерсти, как у плывунов, как у тебя, — Мудр протянул лапу и осторожно коснулся Машиной руки. — Шерсть только на голове — тоже как у тебя.

Куся облегчённо выдохнул. У серых шерсти не было. Но тут же снова насторожился: это еще ничего не значит. Они могли замаскироваться или прислать кого-то вместо себя.

— Гости из другого мира оставили нам подарок — большой красивый кристалл. Они сказали, что придут нам на помощь, если случится беда, что защитят нас, если из другого мира придут враги. Гости скзали, что услышат всё, что мы скажем кристаллу, и мы рассказывали ему, как идёт наша жизнь: хорош ли урожай, родились ли дети, сурова ли зима… Мы говорили со своими друзьями из далёкого мира. Они сказали, что им это важно, что они желают нам добра. И мы поверили, — Мудр замолчал, смотрел задумчиво.

— А теперь не верите? — спросила Маша. — Вы не рассказали кристаллу о своих бедах?

— Мы не успели. Его похитили у нас, когда всё это началось, — еще в первый год, когда Мёртвый Лес рос, а на наши деревья обрушились пильщики. Кристалл хранился в Норе, что у Большой Реки, — далеко отсюда. Когда от нас пришли недобрые вести, они передали нам, что кристалл исчез. Они были растеряны. Думали на плывунов. Плывунам очень нравился кристалл, они всегда собирались у берега, когда его выносили… Поругались мы тогда с плывунами из-за этого… А они, скорее всего, ни при чём. Потом-то стали думать на бездушных. И сейчас я так думаю. Наверное, они украли кристалл, унесли его в Мёртвый Лес… Мы должны его вернуть. Может быть, наши далёкие друзья тогда услышат нас, как обещали. Они говорили, что из других миров может прийти опасность, просили сразу рассказать им, обещали помочь, защитить…

Маша посмотрела на Кусю. Он задумчиво шевелил ушами и сяжками, словно хотел уловить нечто в едва заметном дыхании ленивого лесного воздуха.

— Кристалл… красивый… — пробормотал он. — Может быть, и правда… Фоому тоже давали нам кристалл… Красивый — переливчатый такой… А когда вождь с серыми сговорился, кристалла найти не могли… Вождь сказал: пропал. А я так думаю, что он его серым отдал!

— Даже если это всё так, — сказала Маша, — кристалл могли уничтожить или… забрать далеко — в другой мир. Почему вы думаете, что он всё еще в Мёртвом Лесу?

— Потому что наши друзья из далёкого мира узнали бы, что их дар уничтожен. Они говорили нам об этом. Говорили, что узнают, если с кристаллом что-то случится, и сразу придут к нам! И… может быть… они узнали бы, что он уже далеко отсюда, — не вполне уверенно проговорил Мудр.

— Мы много думали об этом и решили, что он, может быть, всё ещё здесь. Обитатели Мёртвого Леса очень хитры. Те, кто заставляет оборотней вредить нам и пугать нас, — коварнее ядовитого ловушечника в столько же раз, сколько деревьев в нашем Лесу. Они придумали, как обмануть наших друзей, а значит — они боятся их. Кто знает, не рассказывают ли теперь оборотни нашими голосами о нашей жизни нашим друзьям? Так ли это или нет, но мы должны попытаться.

Маша грустно покачала головой:

— Даже если вы правы, вам не справиться с ними, не вернуть кристалл…

— Мы уже решили, и добровольцев не отговорить, — вздохнул Мудр. — Их поведёт Бур. Он уже был там, видел существ из мягкого текучего льда. Они слепы, но всё видят… Однако Бур надеется обмануть их… На этот раз мы знаем больше… — Мудр отвёл глаза в сторону.

Похоже, он сам не особенно верил в успех этого предприятия.

— Механы… — тихо выдохнула Маша.

Бур посмотрел на неё выжидающе, Куся — заинтересованно. Не дождавшись продолжения, лесовик переспросил:

— Неживые слуги?

Маша, в очередной раз посочувствовав своему переводчику и подивившись его мастерству, кивнула.

— Да… примерно так.

— Ты многое знаешь, — снова уличил её Мудр, чуть прищурившись.

— А толку-то? — вздохнула Маша. — Все мои знания сводятся к тому, что нельзя туда идти. Ничего не выйдет. Вам их не обмануть. И уж тем более — не забрать у них Кристалл, даже если он действительно там…

— Может, ты и права, — согласился Мудр. — Но Бур всё равно пойдёт. И другие — тоже.

— Я пойду, — где-то совсем близко сказал Копыш, так что Маша вздрогнула.

Она и не заметила, что Копыш здесь, — уже давно стоит чуть позади и очень внимательно слушает их разговор, и все об этом знают — и Мудр, и Куся, конечно же, и прижавшийся к Машиной спине Тишка. Только одна она ничего не заметила.

— Мы ведь решили, что ты останешься, — удивился Мудр.

— Я передумал, — невозмутимо отозвался Копыш. — Я хотел пойти, но вы убедили меня остаться. А теперь я передумал. Не ты ли, Мудр, учил меня тому, чтобы поступать по велению долга и духа.

— Твой долг — обустраивать Новую Нору. Ты лучший работник в округе, — возразил Мудр.

— Я помню. Мне это уже говорили. Но мой дух говорит мне другое. Весёлый — брат Бура, — пояснил Копыш явно для Маши и Куси, потому что Мудр наверняка прекрасно знал об этом, — был моим лучшим другом. Он не вернулся из Мёртвого Леса, и вместе с ним там осталась половина моего духа, половина меня. Я должен пойти. Я не могу не пойти. И я должен присмотреть за Буром.

— Ну что ж… — вздохнул Мудр, — я не могу запретить тебе. В твоих словах есть правда и сила. Пусть так и будет.

— Это безумие, — тихо сказала Маша, понимая, что ей их не остановить. — Они поймают вас и… — она замолчала.

Оба лесовика смотрели на неё с терпеливым сосредоточенным ожиданием, но говорить им об ужасных экспериментах, как в первом мире, или о чудовищных пытках и жертвоприношениях, как в третьем, ей совсем не хотелось. Просто язык не поворачивался. И Маша только покачала головой и молча опустила глаза.

— Они превратят нас в неживых слуг или бездушных оборотней? — наконец серьёзно спросил Копыш.

ГЛАВА 50. Прозрение

— Они превратят нас в неживых слуг или бездушных оборотней? — наконец серьёзно спросил Копыш.

Маша посмотрела на него, едва сдержав горькую улыбку, и вдруг подумала: а может он в своей чистой первозданной наивности, со своим сказочно-мифологическим восприятием реальности куда ближе к истине, чем это может показаться образованным скептикам, воображающим себя многознающими, тогда как их отрывочные знания зачастую лишь сбивают их с толку, закрывая целостную картину мира.

В "неживых слуг" лесовиков, конечно, вряд ли превратят. А вот оборотни… Кто и откуда они? Жители какого-то другого мира, завезённые сюда и используемые с недобрыми целями или… в них действительно кого-то… превратили?

Как и серые, они сопровождают её из раунда в раунд, из мира в мир. Хотя… почему она так решила? О перевёртышах ей рассказал Куся. В первом мире ничего такого не было, кажется…

И вдруг она отчётливо вспомнила слова тех двоих обитателей свалки, что хотели спасти её от механов.

"А может, она вообще — конструктор?" — с ужасом сказал тот, что был более осторожным и всё пытался отговорить своего самоотверженного товарища от участия в Машиной судьбе. А второй, кажется, ответил, что "их не бывает", но чувствовалось, что он не вполне в этом уверен и слово "конструктор" его напугало.

Что имелось в виду? Вряд ли технический специалист-инженер. Вряд ли какие-то жуткие специалисты, наводящие на всех ужас, разгуливают по помойкам, вряд ли её даже в бреду можно было принять за кого-то в этом роде.

Конструктор… У неё в детстве был конструктор — такие кирпичики с пупырышками, удобно крепящиеся друг к другу, и она строила из них домики, собирала массивные самолёты, угловатых собачек и еще какие-то конструкции, которые подсказывала ей инструкция с картинками и собственное воображение.

Кирпичики… детали, из которых можно собрать что угодно. Конструктор — перевёртыш — оборотень. Вот о чём они говорили.

А Пирамидия? Там-то, кажется, ничего такого не было? Или… Боль воспоминания воткнулась в сердце тупой иглой, Маша подтянула колени к груди, обхватила их руками, стараясь унять дрожь, зажмурилась крепко.

Но и перед закрытыми глазами стояли жуткие росписи, тоже похожие на своего рода инструкции — инструкции по формированию из людей душераздирающе несчастных страдающих монстров. Вот они — перевёртыши Пирамидии. Их лепят из людей, кромсая по живому, калеча и мучая.

Маша вдруг развернулась и, одним движением ухватив Тишку, затащила его на колени, прижала к себе.

— Их нельзя мучить, — прошептала она под внимательными взглядами лесовиков. — Они не виноваты… Им больно…

Тишка как-то странно дрожал в её руках — не так, как перед потерей формы, а… Нет, она не знала, почему на неё снизошла уверенность, что наконец-то понято ею нечто очень важное и что перевёртыш в её руках дрожит, потому что тоже понимает это и испытывает облегчение, и чувствует надежду.

Это хорошо, хорошо, если она сможет помочь хоть кому-то, ведь себе ей, похоже, не помочь…

"Вы сможете превратиться в кого угодно…" — голос Таисии Петровны, её лицо — изменчивое… изменчивое… Сон с перевёртышем…

Таисия Петровна была перевёртышем, потому она и менялась так легко…

"Проиграть невозможно…" Невозможно…

"Вы обязательно выиграете…"

"И сможете…"

"Вы сможете стать кем угодно…"

"… кем угодно".

Маша не заметила, как слёзы потоком хлынули из глаз, она только всё сильнее прижимала к себе "Тишку", но он не вырывался, он и сам, казалось, хотел как можно плотнее вжаться в неё. Несчастная жертва, которую все принимают за преступника.

Может, он и виноват в чём-то. Как минимум — в глупости, как и она сама, в нежелании принять свою жизнь и судьбу и терпеливо трудиться — над жизнью, над собой.

Но настоящие злодеи — кто они? Их никто не видит. Всегда за кулисами… Безликие. Они пользуются нашими слабостями, нашими страхами и пороками и стравливают нас друг с другом. Это их игры, их развлечение и их пища.

"Стать кем угодно…"

Кому угодно?!

"Вы обязательно выиграете… Проиграть невозможно…"

А почему она, собственно, решила, что проигрывает?

"Я желаю тебе проиграть!" — голос Мастера.

Эту фразу тогда вымело у неё из памяти. А теперь она вернулась, наверное потому, что теперь Маша и сама поняла, что проигрыш — её единственная надежда.

Жизнь — самое меньшее, что можно потерять в Игре. Она была уверена, что проигрывает… Но она же не знает правил! А правила могут быть любыми…

В последний раз голос, объявлявший счёт, поменял цифры местами. Да, ни к чему прятать голову в песок. Она выигрывает.

Какой ужас… Какой беспросветный ужас… Как же ей проиграть? Как?!

Она подняла голову, сквозь слёзы посмотрела на застывших напряжённых лесовиков.

— Я пойду с вами — в Мёртвый Лес, — сказала вдруг, как о чём-то давно решённом, без тени сомнений.

ГЛАВА 51. Решение

— Я пойду с вами — в Мёртвый Лес, — сказала вдруг Маша, как о чём-то давно решённом, без тени сомнений.

— По закону гостеприимства мы не должны подвергать тебя опасности, — вздохнул Мудр. — Но я надеялся, что ты это предложишь, — признался он, отводя глаза в сторону.

Ему явно было стыдно, этому доброму чистосердечному созданию, стремление помочь своему народу боролось в нём не только с законом гостеприимства, но и с искренним желанием позаботиться о совершенно незнакомом существе, которое занесло к ним невесть как и откуда.

— Мне уже ничего не страшно, — тихо сказала Маша, решительно вытирая лицо платком, обнаруженном на привычном месте — в кармане.

Слёзы у неё высохли так же быстро и окончательно, как до этого нахлынули — казалось, что и конца им не будет!

— Самое худшее со мной уже случилось, похоже… Может, для меня теперь самое лучшее — свернуть себе шею в этом Мёртвом Лесу… Может, это мой шанс? — она усмехнулась. — Я пойду, — сказала Маша твёрдо. — Только очень вас прошу: позаботьтесь о Кусе. У него больше никого нет… Он… самый лучший на свете — умный и добрый. Обещайте мне, что постараетесь… стать для него семьёй.

Рядом громко встряхнулись и возмущённо, яростно даже, мявкнули.

— Меня ты спросить не забыла? — прошипел кото-мышь, прижав усы и сяжки к голове и гневно сверкая глазами. — Я не яйцо вертихвостки, чтобы меня в разные гнёзда подкидывать! У меня уже есть семья! Моя семья — ты, ну и… он почему-то покосился на Тишку.

— Ты не понимаешь, Кусенька, — жалобно и виновато прошептала Маша.

— Всё я понимаю, — устало вздохнул кото-мышь. — Всё я отлично понял… — он пододвинулся ближе и осторожно тронул "Тишку" лапой.

Перевёртыш смотрел настороженно и не шевелился.

— Вот он — твой выигрыш. Эти гады обещали, что ты сможешь превратиться в кого угодно. Он тоже может. Я всё понял. И ты поняла, потому и расстроилась, да? — он коротко взглянул на Машу и снова пристально уставился на "Тишку".

— Лжецы! — выплюнул Куся. — Шаман говорил, что самая опасная ложь всегда соединяется с правдой. Это еще называют коварством… Я тогда не понял, а теперь понимаю. Вот оно — коварство! Он может превращаться, но не может сам решать — в кого. Не знаю как, но как-то у него и всех остальных отняли способность решать… Вряд ли ему хотелось быть грызуном, и вряд ли тем перевёртышам, о которых говорил Мудр, хотелось становиться пильщиками или чудовищами…

— Когда ты выиграешь, тебя сделают перевёртышем, — Куся с горькой тоской посмотрел на Машу.

— Ты думаешь, что я выигрываю? — тихо спросила она.

— Конечно, — прошептал он. — Иначе зачем им всё это? Им для чего-то нужны перевёртыши, вот они их и получают. Ты отказалась быть собой, когда согласилась играть, — с горечью произнёс он, поднимая глаза. — Я понимаю, ты просто ошиблась и пожалела после, но им всё равно. Назад теперь не повернуть…

— У нас есть такая игра. Награду прячут в дупле Большого Лианника. До него непросто добраться. Тот, кто первым доберётся, выбирает себе награду, потом, когда остальные прилетают, то выбирают из того, что осталось. Потом — праздник, — Куся вздохнул.

— Тебе сказали, что проиграть нельзя, значит, в этой игре награда достаётся всем, кто дойдёт до конца.

— А проиграть в неё… в вашу игру — совсем проиграть — никак нельзя? — тихо спросила Маша.

— Только если до дерева не добраться. Но все добираются. Кто раньше, кто позже… Все. Наверное, и эта игра так устроена. Тот, кто дошёл до конца, получает награду.

— Дошёл до конца… — одними губами повторила Маша.

У кубика шесть граней. Перед каждым раундом она видит одну из них: сначала с одной точкой, потом с двумя, с тремя… Сейчас она в четвёртом раунде. Ещё один у неё есть в запасе — пятый. Только один. Потому что вполне возможно, что за шестым броском кубика её и ждёт чудовищный приз, который хуже смерти.

Что-то ей сказал тогда Мастер… Как-то… Что самое страшное — смерть души, гибель личности. Правда, иногда случаются и другие ужасные вещи… — кажется так.

Вот о чём он говорил.

Но, может быть, у неё еще есть надежда? Может быть, не зря она поняла всё это сейчас, а не после последнего броска кубика? Мастер ведь пожелал ей проиграть, значит, это всё-таки возможно? Наверное, возможно.

Но очень трудно. И совершенно непонятно — как. Простой вариант — не бросать кубик чтобы ни случилось — не прокатит. Это Маша уже проходила…

"Они нечестно играют".

Она ведь не собиралась начинать Игру, и тогда сумочку просто выдернули у неё из рук, кубик выпал — просто выпал! Это было нечестно, но кому тут предъявишь претензии? Кроме себя самой — некому. Теперь она точно знает, что рассчитывать на порядочность и тем более на справедливость Игроков — дело глупое и бессмысленное.

Её всё равно вынудят бросить кубик, хоть она и не носит его больше в сумочке, которую можно вырвать или опрокинуть. Вынудят. Найдут способ. Значит, должна быть другая возможность для проигрыша.

Самое простое — смерть. Это точно будет проигрышем, ведь она не доберётся до конца игрового поля — пешка, на последней клеточке обретающая возможность превратиться в любую фигуру… Вот только решать, кем станет пешка, может игрок, но никак не она сама. Пешка в чужой Игре…

Умереть намеренно она не может. Самоубийство — страшный грех. Нельзя отказываться от Дара Жизни — это дедушка ей крепко внушил. Бывают, конечно, отдельные исключения. Самопожертвование ради других, например, — это подвиг уже, а не грех. Или вот как в этой ужасной Пирамидии — умереть, чтобы не стать жертвой на алтаре Зла.

Намеренно искать смерти нельзя — ничего хорошего из этого точно не выйдет… Дедушка сказал: "Наблюдай, запоминай, думай…"

Ей дают подсказки. Вот и в Пирамидии — их так называемые Священные Игры — что как не подсказка!

Проигравшие погибают. А победившие… — мучаются долго-долго, годами! — питая своими мучениями Безликих, и потом тоже погибают. Она сразу должна была понять, что это имеет к ней прямое отношение…

И перевёрнутый счёт, который в этом раунде ей объявили, поменяв цифры местами, — тоже подсказка. Всё не так, как она думала, — всё наоборот — перевёрнуто. Она не проигрывает, каждый новый шаг по игровому полю приближает её к чудовищному выигрышу…

На самом деле, наверное, можно было бы просто бросить кубик шесть раз подряд и готово! Но так игрокам не интересно… Поэтому они и запутывают таких вот дурочек, как она, чтобы развлекаться наблюдая за их метаниями, мучениями, за их борьбой за мнимый выигрыш, который много хуже любого проигрыша… Не к тому стремились… Хотели потерять себя, стать кем-то другим — получите. Вас избавят от себя… — Маша погладила притихшего Тишку, товарища по несчастью.

Кем был он раньше? Или она? Сколько вынес уже и сколько ещё впереди… Но, может быть, теперь можно ему помочь? И лесовикам, замучавшимся с этими непонятными оборотнями, — тоже.

Мудр и Копыш всё это время молча наблюдали за Машиными переживаниями, размышлениями, разговором с Кусей. Они понимали, что ей плохо, они жалели её.

— Знаете, — сказала Маша с внезапно обретённой решимостью, — я думаю, что вам нужно поступить с ними, как я — с ним, — она снова провела по бархатной голове мнимого кота, который был совсем неотличим от настоящего.

Она сейчас ясно чувствовала, что именно таким он и хотел бы остаться, хотел бы, чтобы ему позволили наконец остановиться, не меняться больше, нащупать нечто определённое, обжиться, стать наконец кем-то конкретным!

— Как ты с ним… — задумчиво, полувопросительно протянул Мудр. — Позволить им…

— Позволить им стать кем-то! — горячо подхватила Маша. — Кем-то, кто вам не помешает. Представить и поверить — точно, определённо. Вот вы говорили, что раньше они не ели, а Тишка уже и есть начал. Он уже совсем стал котом. Ну… почти совсем. Я спала, но он остался котом, не изменился! Превратите их в каких-нибудь маленьких безобидных зверюшек… Конечно, тут есть опасность… — Маша снова опечалилась, вспомнив, как оборотень превратился в чудовище… Стоит кому-нибудь что-нибудь не то представить…

— Я думаю, это возможно, — оживился Мудр. — Как, ты говоришь, называется этот зверь? — он ткнул лапой в сторону Тишки.

— Это кот, — осторожно ответила Маша.

— Он не опасен?

— Нет, конечно, нет. Разве что поцарапать может, если испугается или разозлится… — она с сомнением посмотрела на лесовиков — их толстым шкурам, покрытым густым мехом, вряд ли были опасны несерьёзные кошачьи когти.

— А что они едят? Где живут? — увлечённо спросил Мудр.

— Они у нас на мелких грызунов охотятся, ну и так — едят, что дадут, хотя больше мясо, конечно… Но наверное можно представить, что они едят что-нибудь… ну что-то, чего у вас много… что не так жалко. Они не много едят! — встревожилась Маша.

— А живут у людей, у нас, в домах живут. Мы с ними играем… гладим, они хорошие, мы их любим… Они умные, ласковые, — Маша решила, что может слегка погрешить против истины и не вспоминать сейчас, что назвать дедушкиного Тишку ласковым было бы, прямо скажем, преувеличением…

Но многие кошки ведь ласковые! Почему бы и этому "Тишке" не быть таким? И всем остальным! Пусть они тут хоть листьями питаются и будут ласковыми поголовно. Это же лучше, чем мучиться в жуткой яме! Даже и сравнивать невозможно…

— В домах живут? Вы с ними играете? — Мудр, казалось, был и удивлён, и обрадован. — Надо попробовать… Обязательно надо попробовать! Если мы как следует представим… Если мы поверим, что они именно такие, то… они такими и останутся! Это самое лучшее… — бормотал он уже себе под нос, продолжая напряжённо размышлять.

— Не такие, как наши животные, которых мы знаем… Другие. Хорошие, ласковые, дети смогут с ними играть… Потом, когда мы их как следует представим и убедимся, что они остаются такими… Сначала разберём их по старшим… Умудрённые, познающие… Они должны справиться.

— Копыш, — вдруг сказал он решительно, — возьми его. — Мудр указал на Тишку.

Копыш поколебался секунду, приблизился, нерешительно протянул лапы. Тишка молча на него косился, но не пытался убежать. Маша демонстративно погладила перевёртыша по голове, почесала за ухом — показала пример. Копыш понял.

Осторожно погладил между серыми ушами, посмотрел внимательно — изучающе, запоминая, принимая именно такой вид, такой образ.

Тишка вдруг довольно прижмурил глаза и сам потёрся об его лапу. Копыш бережно взял его на руки, приложил к широкой груди, погладил и "страшный оборотень" прижался к нему, потираясь головой, и благодарно замурчал.

В растерянных глазах лесовика плеснулась нежность.

— Тишка, — сказал он тихо, — кот.

ГЛАВА 52. На подступах

Спустя несколько часов Маша шагала по полю вслед за Буром, разрезавшим высокую траву, как катер волны. Рядом уверенно семенил Куся, гордо подняв голову. Сплошная стена Леса осталась позади, а впереди перекатывались пологие холмы, изуродованные коробками, цилиндрами и полушариями Мёртвого Леса.

Остальные лесовики тоже были где-то поблизости, но Маша сейчас не видела их, слишком озабоченная тем, чтобы не споткнуться о какую-нибудь кочку, притаившуюся в траве или еще обо что…

С ними шли Копыш, Верхолаз и Быстрый. Верхолаз, как сказали Маше, был очень ловок, о чём легко было догадаться по его более стройной, чем у остальных, фигуре. Гибкий, с кошачьей пластикой и большими любопытными глазами, Верхолаз казался юным и наивным. Таким он и был.

Быстрый — тоже молодой, немногим старше Верхолаза, относился к числу Познающих, то есть являлся кем-то вроде разведчика-следопыта и одновременно исследователя, не только ищущего пути и способы наилучшего устройства жизни, защиты от невзгод и опасностей, но и вообще — изучающего окружающий мир всеми доступными способами.

Познающие рвались в этот поход все как один, но пришлось выбирать не только по уму, опыту и решимости, но и по силе, быстроте, ловкости и выносливости. Особенно теперь, когда к ним присоединилась Маша, весьма далёкая от лесных стандартов по всем четырём качествам.

По лесу её пришлось тащить в сетке, которую лесовики растянули наподобие гамака. Маше было ужасно неудобно — не в прямом смысле, а в переносном. Лесовики тащили её легко, быстро, деловито, будто каждый день только и занимались переноской странных пришелиц из других миров — и нелёгких притом!

А Маша, вцепившись в сетку, в чём, впрочем, особой надобности не было, в очередной раз страдала из-за своей неприспособленности и только под конец путешествия нашла-таки повод для радости: как хорошо, что она не надела юбку с топиком или платье, как хотела вначале — в тот день, что, судя по всему, стал её последним днём в привычном мире.

Сейчас он казался далёким, как полузабытый сон. Даже не верилось, что где-то там стоят панельные многоэтажки, в одной из которых она прожила все свои тридцать лет, ходят автобусы, по утрам плотные хмурые потоки заспанных людей, кажущиеся серыми независимо от цвета одежды, вливаются в метро…

Где-то там Роза Геннадьевна, должно быть, уволила Машу за прогулы. А может, и нет, может, забеспокоилась и написала какое-нибудь бесполезное заявление в милицию о пропаже человека. Или их только у родственников принимают? А если нет родственников, то и пусть себе пропадает, что ли? Нет, наверное, могут принять… три дня прошли.

Маша очень ярко — в красках и лицах — представила, как начальница с упоением снова и снова рассказывает всем и каждому об их последнем телефонном разговоре, находит в нём всё новые странности, пугающие намёки и мистические предзнаменования, с торжеством сообщая слушателям, что сразу поняла — "что-то тут не так!" Маша даже порадовалась за неё.

И всё равно, несмотря на отчётливую образность этих картин и воспоминаний, тот мир оставался для неё далёким и… нереальным.

Вот дедушкин дом, деревня, сам дед, кот Тишка и пёс со смешным именем Баранкин; соседка тётя Таня, всё время по Машиным воспоминаниям находящаяся в поисках своих вечно разбредающихся по округе кур или укоряющая воинственного петуха, снова напугавшего городских детей, приехавших на лето к бабушкам и дедушкам; Маришка с детьми, — все они были абсолютно реальными, настоящими и странным образом легко соотносились с миром лесовиков и Куси.

Но не с миром серых и механов, не с мёртвым городом первого раунда, где люди размножаются в инкубаторах и бесследно исчезают в лабораториях. А в той городской жизни, что и прежде не очень-то нравилась Маше, всё-таки немало от бездушия серых и механов. И хотя города Земли пока свободны от них, люди, как вдруг ясно осознала Маша, сами увлечённо перерабатывают себя в "биомассу"…

Мёртвый Лес приближался, надвигаясь на них, словно накрывая своей тенью, хотя никакой видимой тени пока не было. Лесовики собирались выступить вечером, чтобы приближаться к логову врага и пытаться проникнуть в него уже в темноте, но Маша убедила их, что в этом нет никакого смысла.

Мёртвые слуги отлично видят в темноте, тогда как сами лесовики обладают хорошим сумеречным зрением, но не более того.

Наконец они поднялись по пологому склону холма и подошли совсем близко. Покров густой травы обрывался резко, остановленный гладкими квадратными плитами серого цвета из неизвестного материала, больше всего напоминающего пластик. Стыки между ними были едва заметны. Замощённая территория охватывала строения полосой примерно в сорок или пятьдесят метров.

За ней вздымались те самые цилиндры, полушария и вытянутые вверх параллелепипеды, что были видны от самого леса. Вблизи они оказались не так уж и велики — на Машин взгляд. Самое внушительное прямоугольное строение походило на башню-девятиэтажку, которую лет пять назад построили рядом с Машиным домом — уплотнили застройку.

Только "девятиэтажка" Мёртвого Леса не имела окон, но зато вся была полупрозрачной, будто из матового стекла, и с внутренней стороны по нему временами пробегали тени, словно там проходили гиганты и перемещались непонятные, тоже гигантские предметы.

— И где же они могут прятать кристалл? — угрюмо спросил Бур, покосившись на Машу.

— Где угодно, — честно ответила она, всматриваясь в запутанную паутину антенн, в которой, как пауки, притаились тарелочки, похожие на спутниковые антенны.

Издалека всё это оснащение было незаметно, как и тонкий, словно игла, шпиль, поднимавшийся из центра "города".

Мёртвый Лес оказался небольшим: пара-тройка десятков разнородных строений, из которых лишь пять-шесть были действительно крупными. Ни одного живого существа или хотя бы механа не было видно, ни звука, ни шевеления. Даже ветерок, обдувавший их по дороге сюда, исчез, затаился.

Ассоциация с заброшенным городом, оставленным жителями, умерла, не успев родиться. Даже там было бы что-то дышащее, бегающее, растущее. А уж в самом крайнем случае, если всё живое уничтожено каким-то страшным оружием, там хоть ветер гулял бы. Уж он-то ничего не боится, проникая повсюду. Но здесь не было и его. Полная неподвижность, если не считать жутких теней на стенах мёртвого "дома" без окон.

Этот город не умер, он таким и появился на свет: холодным, застывшим, чуждым всему живому, мёртвым — с первого дня своего существования.

— Ты видела подобные места раньше? — спросил Быстрый.

— Нет, — Маша вздохнула. — То есть… немного похожие видела, но не такие.

— Под этими плитами ловушки, — угрюмо пояснил Бур, видя, как Маша с недоумением и интересом наблюдает за непонятными приготовлениями.

К толстым прочным палкам, с которыми лесовики не расставались, они прикрепляли тяжёлые камни, увязанные в сетку. Быстрый руководил, подсказывая товарищам, что и как делать.

— Это познающие придумали, — уважительно заметил Верхолаз. — В прошлый раз пытались простукивать палками или бросать камни, чтобы проверить дорогу… — он замолчал, быстро скосив глаза на Бура.

— Это не помогло, — выдохнул тот, сильно сжав мощные лапы. — Моему брату не помогло. Он упал в ловушку, и мы не успели его вытащить. Там были острые зубы и клыки в огромных движущихся челюстях. Под этой мёртвой землёй, — Бур стукнул палкой по ближайшей плите, — обитают мёртвые чудовища. Они пережевали моего брата быстрее, чем мы успели скинуть ему верёвки, чтобы вытянуть… Я видел его глаза. Я слышал его последний вскрик. Он старался не кричать…

— Хватит, Бур, не надо, — тихо сказал Копыш и положил лапу ему на плечо. — Не надо.

Бур медленно, с видимым усилием разжал лапы, стискивавшие палку, встряхнул головой и занялся работой.

— Я могу полететь туда и всё разведать, — сказал Куся. — Мне не нужно наступать на мёртвую землю.

— Нет! — вскинулась Маша. — Одного я тебя туда не отпущу! — "и как же ты это сделаешь?" — ехидно отозвался внутренний голос.

Но Куся, как ни странно, даже не возразил.

Он ощущает всё намного острее, — догадалась Маша. Это место одно из тех, где говорящие в одиночку находиться не могут. Однако Куся не был бы Кусей, если бы так быстро сдался.

— Лесовики не умеют летать, — заметил он через минуту, когда Бур уже стучал сеткой с камнями по ближайшей плите.

— Не умеем, — согласился Быстрый, заинтересованно ожидая результата действий Бура и продолжения Кусиной мысли.

— Значит, все ловушки здесь — на ходящих по земле, а не на летающих, — уверенно заявил Куся.

Быстрый потёр ухо.

— Эта мысль идёт по ровной дороге и кажется верной, но что если к цели ведёт одна из боковых тропок?

— Каких ещё тропок? — тряхнул сяжками Куся.

— Знают ли хозяева Мёртвого Леса, что мы не умеем летать?

— Знают, можешь не сомневаться, — фыркнул Куся.

— Хорошо, — покладисто согласился Быстрый. — Но они могли сделать ловушки не только для нас. В лесу, у реки и на равнине живут летуны — и маленькие, как ты, и большие, — Быстрый широко развёл лапы, показывая, какие большие летуны тут обитают.

Куся насупился. Может, ему не понравились предположения лесовика, а может, обиделся, что его отнесли к маленьким летунам. Скорее всего, и то, и другое.

— Им нет дела до летунов, — угрюмо сказал кото-мышь. — Ни до больших, ни до маленьких.

— Почему ты так думаешь? — заинтересованно спросил Быстрый.

— Потому что глупые у вас тут летуны — и большие, и маленькие. Их такие не интересуют, и вреда им такие причинить не могут.

— Как будто мы можем, — вздохнула Маша.

ГЛАВА 53. Дыра

Лесовики планомерно обрушивали свою сетку с камнями на каждую плитку, переходили на неё, за ними перебиралась и Маша. Куся молча то переходил, то перепрыгивал туда и сюда, раскрывая и снова складывая сяжки. Передвигались очень медленно.

— Где бы ты стала искать кристалл? — спросил у Маши Копыш.

— Там, — слово и взмах руки, словно помимо её воли указали на центр "городка" — туда, где из огромного полушария, похожего на ангар, вырастал игольно-острый шпиль, на самом его верху теперь можно было разглядеть округлое утолщение, ощетинившееся тонкими иголками, будто ёж.

Куся шумно вздохнул.

— Или нет? — с надеждой спросила Маша, обращаясь к нему.

— Или да, — фыркнул кото-мышь. — Где ж ему еще быть? Только в самом пакостном месте.

И Маша, и лесовики уставились на Кусю с немым вопросом. Он потряс головой.

— Неужели не чувствуете? — покосился на них Куся. — От этой штуковины, — он оттолкнулся и взлетел, быстро описав в воздухе небольшой круг, и опустился на мохнатое плечо Копыша. — Ну да, точно, от неё — такое идёт… бр-р-р… — кото-мышь прижал усы, — зуд в голове. Отсюда и все ваши беды, и перевёртышам мука. Ну и кристалл ваш, небось, там же припрятан.

Бур, ни слова не говоря, схватил палку и со всей силы обрушил камни на следующую плитку. Они придвинулись ещё немного, но пять плиток спустя поверхность, казавшаяся столь надёжной и твёрдой, словно растворилась от одного лишь соприкосновения с камнями, а Бур едва не улетел в образовавшуюся дыру, влекомый силой инерции. К счастью, Быстрый успел ухватить его за пояс и удержать.

Из глубины открывшегося отверстия доносилось мягкое пощёлкивание. Все по очереди заглянули внутрь, но там было темно и почти ничего не видно. Бур почесал ухо.

— В тот раз там было светло, — угрюмо заметил он.

— Возможно, ловушки отличаются, — предположил Быстрый.

— Может, кинуть туда что-нибудь маленькое и посмотреть? — высказался Куся.

Верхолаз ловко растянул упругие волокна, выковырнул из сетки камешек поменьше и кинул, прежде чем встревоженный Копыш успел вмешаться и остановить его.

И точно: они услышали негромкий звук удара и одновременно внизу вспыхнул голубой мертвенный свет, лишь на миг показавший огромные зубья на вращающихся ободах неведомых механизмов.

Камешек звякнул еще несколько раз, ударяясь и отскакивая, а потом всё затихло. Осталось только прежнее мерное пощёлкивание. Свет угас.

Молча, они постояли еще немного, и через пару минут плита покрытия вновь возникла, словно соткавшись из воздуха. Куся шагнул вперёд и тронул её передней лапой — плита вновь растворилась. Лесовики озабоченно переглянулись.

— В прошлый раз мы прощупывали всё палками, и это не помогло, — заявил Бур.

— Возможно, они разные, — пожал плечами Быстрый. — Твой брат ведь успел встать на ту плиту?

— Да, — выдавил Бур. — Она исчезла не так быстро, как эта.

— А эта никуда и не исчезает, — объявил Куся. — Её просто нет.

— Как это — нет?! — возмутился Бур.

— А вот так, — Куся встряхнулся. — Иногда мы не видим того, что ЕСТЬ, правда же?

Бур ответил лишь угрюмым взглядом, но не возразил, мрачно наблюдая, как Быстрый, опустившись на четвереньки, ощупывает плиту, вернее — пытается это сделать. Лапа его тут же прошла насквозь без малейшей задержки.

— А иногда видим то, чего нет, — закончил Куся и взлетел, описав на этот раз довольно широкий круг.

Но не удовлетворившись этим, он поднялся выше и ещё выше. Маша со страхом следила за ним, задрав голову так, что шея заныла. Через несколько минут он спланировал вниз, снова вцепившись в плечо Копыша, — ещё более мрачный и нахохленный, чем был.

— Что там? — тихо спросил Бур.

— Плохо… — Куся прижал сяжки к голове. — Я не увидел ни одного входа. К тому месту, — Куся шевельнул крылом, указывая на "ангар" с антенной в центре Мёртвого Леса, — ведёт широкая… нора, идущая по поверхности.

— Как это нора может быть на поверхности? — спросил Быстрый, заинтересованно блеснув глазами.

— Ну как… — Куся потоптался на широком мохнатом плече. — Вот если дерево, к примеру, пустое внутри.

— Сердцевина сгнила, — с готовностью кивнул Быстрый, — или пильщики проели, значит…

— Не важно, кто проел, — сердито перебил Куся. — Просто — пустое. А кора осталась. Прочная. Если оно лежит на земле — вот тебе и нора на поверхности.

— Труба, — прошептала Маша.

"Вот уж точно: наше дело — труба", — подумала она, но вслух, понятно, не сказала.

— Эта нора — она широкая? — спросил Быстрый.

— Да, — фыркнул Куся. — А толку-то? Она идёт от вот этого, — он махнул лапой в сторону ближайшего строения.

Длинное и относительно приземистое, оно было повёрнуто к ним торцом.

— От его дальней стороны идёт эта нора. Но в нём тоже нет входа. Здесь их вообще нет. Ни одного… дупла или как там… двери.

— Может, они просто незаметны? — робко предположила Маша, ни на что особенно не надеясь.

— Может и так, — не стал спорить Куся. — Но думаю я… — он замолчал.

— Что? — не выдержал Бур.

— Что нет тут никаких входов, кроме вот этих, — Куся, склонив голову набок, присматривался к коварной плите, которой на самом деле не было.

— Тут и ещё такие есть, — сообщил он задумчиво. — И как раз… — не договорив, он снова взлетел, но на этот раз высоко подниматься не стал, а стелился низко-низко.

Долетел до того самого здания, от которого шла "нора", ведущая к "ангару", покружил немного рядом с ним и быстро вернулся назад. Маша заметила, что он тяжело дышит. Всё-таки говорящие летают мало и полёты отнимают у них много сил, особенно, когда нет никакой возможности поймать ветер.

— Интересно, почему тут совсем нет ветра, — пробормотала она себе под нос.

— Потому что не пускают, — поёживаясь, ответил Куся.

— Как это ветер можно не пустить? — удивилась Маша. — Даже стен нет…

— Есть, — возразил Куся. — Только вам их не видно.

Все изумлённо уставились на него.

— Не могу я вам объяснить, — пригорюнился кото-мышь. — Вы же не чувствуете ничего. Даже эту… зуделку, — он зло зыркнул на шпиль.

— Если бы хозяева Мёртвого Леса не хотели нас пускать, они построили бы другие стены, — задумчиво произнёс Быстрый. — Думаю, им это было бы нетрудно.

— Вот уж в этом можешь не сомневаться, — кивнула Маша.

— Значит, они… — прошептал Копыш.

— Ждали, а возможно, и хотели, чтобы вы пришли, — заключила Маша.

— Но зачем?! — рявкнул Бур.

— Если бы они хотели вас поймать, то могли бы это сделать и в прошлый раз… — призадумался Куся.

— Но они понаделали ловушек, чтобы убивать нас, — Бур сжал сильные лапы на прочной палке так, что Копыш встревожился: не сломал бы ненароком.

Маша нахмурилась. Серые ничего не делают просто так. Значит, в этом должен быть какой-то смысл. Сами они не убивают… Или здесь никого нет? Одна автоматика? Хотя…

— Вы в прошлый раз здесь кого-то видели? — спросила она. — Тех, кого вы назвали неживыми слугами?

— Да, — угрюмо кивнул Бур.

— И что они делали?

— Не знаю. Кажется, ничего. Мы думали — они нападут на нас или прогонят, или… может быть, заговорят с нами, но они прошли мимо, словно нас тут и не было.

Маша задумалась, пытаясь поймать ускользающую мысль, но не успела — Куся недовольно пошевелил крыльями и сказал:

— Может, хватит уже здесь стоять? Если вы не хотите возвращаться назад, то остаётся только проверить нельзя ли через ту большую дыру попасть в ту длинную штуку, а из неё — в нору, а из норы туда… куда лучше бы не попадать вовсе…

— Какую еще большую дыру?! — вытаращился Быстрый, выразив общее недоумение. — Ты же только что говорил, что нет ни одного входа нигде.

— А ты считаешь, что это можно назвать входом? — Куся, ехидно прищурившись, указал на плиту-мираж перед ними, которая вроде бы есть, а на самом деле — нету. — Так вот там — такой же, только в несколько раз больше. Не вход. Но дыра знатная.

— Это безумие! — тряхнул головой Копыш.

— А я разве спорю, — вздохнул Куся. — Но больше-то тут делать нечего. Без меня вы, конечно, нашли бы чем здесь заняться: блуждали бы в этом Мёртвом Лесу, пока не попались бы в ловушки или не убедились, что входов здесь нет — вообще. Теперь вы это знаете. Можете представить, что вы уже обошли все эти… сооружения и убедились в этом сами. Теперь самым разумным будет повернуть обратно, радуясь, что вы всё ещё живы.

С минуту все молчали.

— Нет, — упрямо нагнул голову Бур. — Я не пойду назад, — он посмотрел на своих товарищей. — А вам лучше вернуться. Взять с собой гостей и вернуться, — твёрдо повторил он.

— Я не добыча, чтобы меня "брали с собой", — тряхнул хохолком Куся.

— Я тоже не пойду назад, — сказала Маша.

— Мы остаёмся, — со вздохом объявил общее решение Копыш. — Пойдём к большой дыре, посмотрим, что там такое.

Тем же порядком, что и раньше, они двинулись вперёд. Когда до обнаруженной Кусей дыры оставалось всего несколько метров, из-за угла длинной постройки появился уже знакомый Маше механ и не спеша направился к ним.

ГЛАВА 54. Спуск

Лесовики, Маша и Куся замерли.

Механ — блестящее тело одновременно твёрдо-стальное и текучее, как вода, неторопливо приближался.

Лесовики зашевелились и, не сговариваясь, закрыли Машу собой. Механ продолжал плавно перемещаться, перетекая из одного положения в другое, — они уже могли видеть свои отражения на его гладко-зеркальном "лице".

И эта безликость, отражающая всё вокруг, и медлительность, и абсолютная слитность непрерывного движения, свойственная лишь стихиям, но не живым существам, — всё вместе производило ужасающее впечатление, рождая чувство неотвратимого приближения чего-то ужасного, чудовищного, страшнее любой опасности, хуже смерти.

Страх стремительно перерастал в панику, лихорадочное "бежать-бежать-бежать" толкало прочь всех, кроме, пожалуй, Бура, подавшегося вперёд всем корпусом, жаждущего схватки, пусть даже без надежды на победу.

Копыш потянул Машу за руку, Верхолаз топтался на месте, жалобно посматривая на товарищей: чего, мол, ждёте? Быстрый осматривался по сторонам, не выпуская механа из поля зрения, — явно пытался найти безопасный путь для отступления. Но поиски были бесполезны: здесь просто нет безопасных путей. Куся размышлял, угрюмо нахохлившись.

— Мы должны остаться здесь, — твёрдо сказала Маша, когда лесовики уже совсем собрались предпринять попытку бегства по собственным следам.

— Остаться? — потерянно переспросил Копыш.

До механа уже было метров десять — не больше.

— Да. Он нам ничего не сделает. Он хочет, чтобы мы побежали. Вернее, его хозяева хотят. Они хотят, чтобы вы погибли, но сами, понимаете? Сами! — горячо заговорила Маша, отчаянно надеясь, что её догадка верна, что мысль, которую она так старательно ловила и теперь наконец поймала, стоила того.

— Наверное, они всё же опасаются кого-то, потому и не действуют прямо. Они могли бы закрыть от вас свой "Мёртвый Лес", наверное, могли бы даже сделать так, чтобы вы никогда не нашли его.

Механ продолжал приближаться, но двигался при этом всё медленнее и медленнее, словно засыпая на ходу.

— Но они расположили его на холме, чтобы вы уж точно не пропустили, — продолжала Маша.

— Но зачем? — удивился Быстрый. — Если они всё равно опасаются нападать на нас, зачем им приманивать нас? Погибнут лишь немногие. Что им от этого за польза?

— Огромная польза! — заявила Маша, убеждённая в истинности снизошедшего на неё озарения.

— Погибнут единицы, но больно будет многим! Они хотят, чтобы злоба и ненависть захватили вас! — последние слова Маша выкрикнула в зеркальное "лицо" механа, остановившегося всего в метре перед Буром.

Поверх плеча лесовика Маша видела его отражение в гладкой поверхности, бесстрастно воспроизводящей всё окружающее. И это мёртвое бесстрастие настолько резко контрастировало с позой Бура, где каждая линия тела выдавала яростное напряжение, что лучшей иллюстрации для Машиных слов придумать было невозможно. Бур шевельнул ухом и гордо выпрямился, глядя на механа с мрачным вызовом.

— Мы не побежим, — заявил он. — Пусть сами нападают.

Механ застыл, и эта полная неподвижность производила впечатление растерянности. Затем блестящая конечность, напоминавшая руку, медленно поднялась, протягиваясь к Копышу. Из её оконечности выдвинулась игла. Копыш едва заметно вздрогнул, но подавил инстинктивное желание отпрянуть и остался на месте, выдавая своё состояние лишь громким сопением.

Маша закусила губу, её трясло и знобило от страха и напряжения. Что если она ошиблась, и сейчас Копышу введут что-нибудь парализующее или усыпляющее и утащат в свои жуткие лаборатории для чудовищных опытов?

Молчаливое противостояние длилось всего несколько секунд, показавшихся Маше несколькими часами, а потом механ втянул иглу внутрь своей "руки" и, как ни в чём не бывало, неспешно удалился, скрывшись за углом ближайшего строения.

У Маши подогнулись ноги, и она могла бы упасть, но в последний момент ухватилась за тёплое пушистое плечо Копыша и устояла. Все лесовики повернулись к ней, глядя с заботливой тревогой. Даже Бур смягчился, и взгляд его потеплел.

— Если бы можно было теперь отправить тебя назад, — сказал он.

— Я бы всё равно не ушла, — усмехнулась Маша.

— Что делать будем? — тихо спросил Копыш.

— А что изменилось-то? — встряхнулся Куся. — Мы, вроде бы, к дыре шли. Или теперь, когда вы убедились, что мёртвые слуги сами на вас не нападают, мы дальше не пойдём?

— Они нас заметили, — вздохнул Копыш.

Куся фыркнул.

— Само собой! Они, небось, нас заметили, еще когда вы только из Леса выползли. А уж когда на холм начали подниматься — наверняка!

— Он прав, — кивнула Маша.

— Тогда пошли, — снова вздохнул Копыш, глядя на Бура, уже начавшего прощупывать ближайшие плиты.

До "дыры" добрались относительно быстро.

Бур обвёл её по кругу палкой — до противоположного края удалось достать не без труда. Куся сидел на самом краю, всматриваясь в переплетения непонятных то округлых, то угловатых предметов, находившихся на глубине чуть больше метра.

Мягкое пощёлкивание, которое они слышали из предыдущей дыры, здесь было тише, но, прислушавшись, они уловили тихий шорох, словно пересыпался песок.

Куся внезапно расправил крылья и нырнул внутрь — Маша только ахнула. Она рванулась вперёд, но Копыш удержал её, обхватив за пояс. Куся вынырнул из темноты, как пловец из воды, ухватился лапами за край, глядя на Машу с усталой укоризной.

— Что я, не знаю, что ли, куда можно… — не вполне понятно высказался он, в то время как Маша и вовсе не могла подобрать слов, выражающих бурю чувств, захлестнувших её.

Куся выпустил край и с одним взмахом крыльев исчез в темноте. Иллюзорные плиты снова начали проявляться, и Бур нервно застучал по краям отверстия палкой.

Казалось, что Куси не было целую вечность. Наконец он свечкой вынырнул из мрака и почти упал на плечо Копыша.

— Там можно пройти, — тихо сказал он, едва отдышавшись. — Там есть нора, которая ведёт к этой… — Куся мотнул головой в сторону ближайшего прямоугольного строения. — Если протянуть верёвку… Я могу отнести её туда, но не уверен, что сумею закрепить достаточно надёжно, чтобы она выдержала ваш вес, — он тронул лапой шею Копыша.

Да уж, вес немаленький… — подумала Маша.

— И кто-то должен держать здесь другой конец… Хотя… наверное, его можно привязать вот тут, — Куся спланировал вниз, наклонился, указывая на непонятную загогулину, самый кончик которой можно было углядеть сверху, если очень постараться.

Лесовики постарались. Вскоре они уже стояли вокруг дыры на четвереньках — все, кроме Копыша, по-прежнему державшего Машу.

— Нора начинается здесь? — оживлённо спрашивал Верхолаз, блестя глазами. — Если здесь привязать и за край ухватиться, то ноги туда достанут, да?

Куся измерил его взглядом.

— Ещё как достанут, — уверенно ответил он, и Верхолаз оживился еще больше.

— А верёвки хватит, да? А нора прямая или извилистая? А она узкая, да? — сыпал он вопросами.

— Хватит, прямая, — отвечал Куся. — Узкая… Ну это как сказать… — засомневался кото-мышь. — Для меня — широкая. Но лететь неудобно. Но крылья расправить можно — как раз помещаются…

— Покажи, да? — попросил Верхолаз.

Куся раскрыл крылья, довольно-таки широкие для его маленького тела.

— Везде такая, да? — обрадовался лесовик. — Пройдём, да!

Лесовики занялись делом: Верхолаз привязывал верёвку к "загогулине" и проверял её на прочность, лёжа на животе у края дыры, Бур на всякий случай держал его за ноги; Копыш и Быстрый что-то обсуждали, обвязывая верёвками друг друга. А Маша словно выпала из жизни и смотрела на происходящее, как смотрят кино по телевизору, да еще и не слишком интересное, и смотрят его лишь потому, что ничего лучшего не нашлось.

Глубоко внутри неё шла работа — тяжёлая и необходимая. Надо было заставить себя влезть в эту дыру-трубу-нору, несмотря на липкую жуть, поднимающуюся из глубин подсознания и вопящую, что ей не выбраться оттуда, что она там обязательно застрянет и будет задыхаться, стиснутая и беспомощная.

Страх быть похороненным заживо, застрять в каком-нибудь узком проходе, наверное, один из самых сильных страхов. Маша никогда не могла понять, как справляются с ним спелеологи. Они казались ей то ли слишком самонадеянными и глупыми, просто не осознающими, что их ждёт в худшем случае, то ли чуть ли не высшими существами, недоступными её пониманию и абсолютно бесстрашными.

Маша подозревала, что среди них встречались и первые, и вторые, но сама она ни к той, ни к другой категории не относилась. Если она поддастся панике, то подведёт лесовиков, подведёт Кусю.

Остаться здесь? Нет, невозможно. Она была твёрдо убеждена, что должна идти.

Значит… надо как-то переключиться, надо не позволять захватить и подчинить себя мыслям о том, что может случиться, страхам, воображению, с неуместной услужливостью рисующему жуткие картины.

Инстинктивно Маша ощутила, что отстранённость, овладевшая ею в последние несколько минут, — это лучший выход. Словно всё это происходит не с ней, словно она лишь наблюдает со стороны.

И, как ни странно, ей удалось сохранить этот настрой пока её обвязывали верёвкой, пока Верхолаз спускался в дыру, пока её саму туда опускали — сверху держал Копыш, внизу Верхолаз принял её ноги и затащил в трубу, — пока она ползла по этой трубе задом наперёд, а Верхолаз, который, понятное дело, полз значительно быстрее, периодически хватал её за ноги и подтягивал к себе, чтобы не тормозила движение.

И только когда труба вдруг закончилась и Верхолаз неожиданно вытянул её наружу и поставил на ноги, Маша "проснулась". Растерянно осматриваясь, она пыталась осознать, что видит, но осознание никак не желало наступать. И в глубине души Маше очень хотелось бы, чтобы оно не приходило вовсе.

ГЛАВА 55. Конвейер

Длинное, теряющееся вдали помещение было освещено холодным светом, исходившим неизвестно откуда, возможно, непосредственно от белых стен и потолка. Всю его среднюю часть занимало нечто вроде широкой конвейерной ленты, расположенной в два ряда.

Рядом с местом "высадки" лесовиков, Маши и Куси находился ещё один люк, из которого, по-видимому, поступал "материал". Пока команда разведчиков осматривалась, из этого люка поднялась квадратная ёмкость с бортиками высотой около полуметра. Внутри колыхалась аморфная масса розоватого цвета.

Ловкие манипуляторы, опустившиеся сверху, вывалили массу на конвейер, огородили её, похожую на ком слегка жидковатого теста, высокими прозрачными пластинами; сверху же, накрывая "тесто" опустился прибор с широким сверкающим экраном, закреплённым на гибкой трубке.

Что-то мигнуло, что-то вспыхнуло, по "тесту" прошла рябь, оно затряслось, но уже через пару секунд дрожь перешла в конвульсии. Масса содрогалась, сжимаясь и расширяясь, на её поверхности образовывались глубокие вмятины и прорезы, словно от удара длинного тесака, появлялись отростки, пытавшиеся сформироваться во что-то.

Не достигнув цели, они втягивались внутрь, а Маше настолько отчётливо казалось, что она слышит крик боли, почти вой, полный безумной боли, что было невозможно поверить в глухую тишину, стоявшую здесь — в тюрьме, в пыточной, наполненной безмолвными криками.

Лесовики замерли рядом с Машей, Куся прижался к её ноге и мелко дрожал, она ощущала эту дрожь и понимала, что необходимо сбросить оцепенение, навалившееся на них, приковавшее к месту, но никак не могла найти в себе сил для этого.

Прошло, наверное, всего две или три минуты от начала мучений ближайшего к ним… куска, массы, теста, — очередного победителя Игры, как теперь отчётливо понимала Маша, — и перед застывшими в ужасе зрителями воздвиглось неведомое существо.

Рост его составлял не менее двух метров, оно стояло на задних ногах-лапах, косматая голова была запрокинута, широкий рот раззявлен. Существо покрывала ржаво-рыжая спутанная шерсть, но почти половина его тела словно оплывала, вместо шерсти виднелась текучая зернистая масса, и это зрелище вызывало одновременно острую жалость и омерзение.

Кто-то из лесовиков схватил Машу за плечо, чтобы оттащить в сторону, но прежде чем они успели сделать хотя бы шаг, перед несчастным существом появилось объёмное полупрозрачное изображение точно такого же создания, только без всяких дефектов.

"Голограмма", — подумала Маша. Изображение наплыло на рыжее косматое тело, вошло в него и слилось с ним, исторгнув из раскрытой пасти такой вопль, что стало больно ушам. Скоро он стих, но долго еще продолжал звучать в головах незваных посетителей, отдаваясь там гулким эхом.

Сверкающий экран уплыл в сторону и то, что было неведомым существом начало оплывать, вновь превращаясь в бесформенную массу. Дальше на конвейере виднелись еще по меньшей мере три подобных жертвы, находящихся в разных стадиях этого чудовищного процесса.

Так вот какова эта награда, вот как оно происходит — это "превращение в кого угодно"… Маша ощутила такую дурноту, что чуть не упала. Но рядом были лесовики — и она вцепилась в тёплое мохнатое плечо Копыша; рядом был Куся, и она взяла себя в руки — надо идти, надо действовать, а не стоять тут, погружаясь в безысходный ужас, теряя драгоценное время, а вместе с ним последние силы и мужество.

— Надо идти, — сказала Маша, выводя из оцепенения лесовиков.

Они никак не ожидали ничего подобного, они были потрясены… Маша наклонилась и взяла Кусю на руки. Он был настолько подавлен, что даже не стал ни возражать, ни сопротивляться, прижался к её груди и затих. Так им было легче — им обоим.

Маша первая шагнула вперёд, лесовики последовали за ней, сгрудившись тесно, тоже будто согревая друг друга своим живым теплом. Так, сбившись в кучу, словно испуганные овцы, Маша с Кусей на руках и лесовики шли вдоль конвейера, стараясь не смотреть, не замечать, не слышать того, что там происходило.

Конвейер ужаса и боли, беспомощности и потери себя. Помнили ли еще эти несчастные существа, кем они были прежде? Помнили ли свою жизнь, от которой хотели убежать, начиная Игру, приз в которой — отказ от себя. Стать кем угодно. Кем угодно, но не собой.

А наша жизнь, наша обычная человеческая жизнь, — думала Маша, — не похожа ли она на такой вот конвейер, только в смягчённом и растянутом во времени варианте? Ведь многие люди часто пытаются отказаться от себя, сыграть чужую роль, потому что она кажется более привлекательной и яркой.

Мы позволяем обществу, сложившимся в нём, порой совершенно нелепым стереотипам, модам, мнениям, перекраивать себя.

Начиная с собственного тела. Сколько девушек и женщин примеряют на себя каноны красоты имени куклы Барби и жестоко страдают оттого, что не вписываются в них, а то и доводят себя до тяжёлой болезни и ранней смерти?

И заканчивая мыслями, жизненными целями, душой…

Конвейер обезличивания, стремящийся перемолоть нас и превратить в удобные "модули" — детали, из которых можно легко собрать то, что нужно хозяевам, что нужно Игрокам, которым мы сами — сами! — вручаем себя в качестве игрушек.

Что сказал дедушка в том сне, накануне начала Игры, пытаясь дать мне подсказку… "Будете как боги…" Игроки — прямые последователи библейского Змея-искусителя. Адама и Еву в их Райском саду тоже что-то не устроило, им тоже захотелось большего — не тогда, когда будут готовы и Высшие Силы им это дадут, а прямо сейчас, пусть и с чёрного хода, в обход запретов и предупреждений, придуманных не из вредности, а для нашей же безопасности.

Но для безопасности человека его нужно либо заковать в цепи и запереть в комнате с мягкими стенами, либо… выпустить в полный опасностей мир и дать возможность самому убедиться, что горячее обжигает, ледяное морозит, острое режет, зло приводит к самоуничтожению, а отказ от себя — к тяжким мучениям.

Мы не верим на слово. Нам по-прежнему кажется, что все мудрые запреты и заповеди созданы не для нашего блага, а для того, чтобы спрятать от нас всё самое интересное и приятное. Так маленький ребёнок норовит влезть на подоконник, не понимая, что окошечко-то — на девятом этаже, а крыльев у него пока нет; или поиграть со спичками, которые вредные родители от него прячут, а сами играют когда захотят!

Наконец путешественники добрались до конца длинного помещения. Им оно казалось и вовсе бесконечным, но всё же закончилось, чего, к несчастью, нельзя было сказать о мучениях жертв конвейера.

Широкая лента опускалась до уровня пола и скрывалась в разверстом зеве, уводящем ещё ниже. Сама лента до ужаса напоминала язык неведомого чудища, вроде огромной жабы или хамелеона, втягивающийся внутрь жадной глотки, и несчастные приклеенные к нему мушки-модули исчезали в темноте. Ничего не оставалось, кроме как последовать за ними.

Маша сжалась на конвейерной ленте, стараясь ничего вокруг не видеть и самой стать как можно незаметнее и меньше. Она свернулась в клубочек, Куся прижался к её боку, и дрожь почти синхронно пробегала по их телам, пока лента равнодушно несла их вперёд по широкой трубе-кишке.

Впереди и позади них точно так же плыли в неизвестность лесовики. Копыш предлагал разделиться, но остался в меньшинстве. Никто из них не мог заставить себя остаться — наедине с ужасом конвейера и в полной неизвестности о судьбе остальных. Да и как вернуться за оставшимися или подать им знак? Скорее всего, это невозможно.

И они решили, что будут вместе — чтобы ни случилось, до конца этой отчаянной экспедиции, чем бы она ни закончилась.

ГЛАВА 56. Кристалл

Лента вынырнула из трубы в огромном круглом зале — том самом, над которым высились пронзающие небо антенны, как занозы воткнувшиеся в мирную жизнь леса, лесовиков, планеты, заставляющие перевёртышей превращаться снова и снова.

Иногда им указывали в кого, в остальное время несчастные сами должны были искать тех, кто представит их кем-то, дав тем самым модель для превращения.

Естественно подобные модели чаще всего предоставляли разумные существа — лесовики, потому перевёртыши и искали их повсюду, ведь сигнал, побуждающий их превращаться, не дающий ни минуты покоя, был мучителен и прекратить пытку можно было только отыскав мысленную модель и превратившись. Но лесовики быстро угадывали обман, и муки начинались вновь…

Маша и её спутники скатились с медленно движущейся ленты на пол: лесовики — быстро и ловко, Маша — неуклюже, чуть не подвернув ногу, — хорошо, что Копыш успел поддержать свою подопечную в последний момент, а то растяжения было бы не миновать.

Лента двигалась по кругу, вдоль стены зала, а затем закручивалась спирально, устремляясь к центру, там она "втекала" за полупрозрачную стену, напоминавшую стекло, покрытое изморосью. Эта преграда возвышалась, упираясь верхним краем в теряющийся в вышине потолок, словно гигантский опрокинутый стакан.

Что происходило внутри "стакана" пока было не разобрать, виднелись лишь какие-то смутные тёмные тени — небольшие и, кажется, неподвижные.

Через равные промежутки участки конвейера накрывали куполообразные полусферы, опускавшиеся на движущийся по ленте "материал" на несколько секунд. Когда полусферы поднимались, вместо самых разных существ, растений и непонятных предметов, на ленте оставался лишь ком тошнотворно колыхающейся массы, вроде бы совсем обезличенной, но Маша была уверена, что их мучения продолжаются и в этом состоянии, причём не только физические.

Страдают и души, злой силой, извращавшей суть жизни, изменения и развития, привязанные к этим комкам материи. Тела разрушены, но не убиты, и несчастные души не в силах уйти, оторваться от них, пойманные в ловушку беспомощных комков плоти, как в капкан. И не разорвать, не перегрызть пуповину, не родиться для новой жизни, не обрести покоя…

Вслед за лесовиками Маша пошла к центру зала, стараясь не смотреть на конвейер, хотя при других обстоятельствах существа, образующиеся из биомассы в промежутках между полусферами, обязательно заинтересовали бы её.

Лесовики тоже старались не смотреть по сторонам, но на полпути Быстрый вдруг остановился.

— Пильщик, — потрясённо проговорил он.

И все дружно уставились на существо, напоминавшее майского жука размером с хорошую черепаху. Не то чтобы лесовики раньше не догадывались, откуда берутся фальшивые пильщики, отравляющие им жизнь. Они и раньше не сомневались, что отсюда, а увидев конвейер убедились окончательно.

И всё же им было так странно и так жутко видеть здесь знакомое существо, совсем неотличимое от настоящего, искусную подделку, которую им теперь было жаль больше, чем свои напрасные труды и потерянный урожай.

— Бедняга… — протянул Копыш.

По неведомой причине перевёртыш, превращённый в кого-то знакомого, вызывал особенно острую жалость. И даже Бур украдкой вздохнул.

Наконец эта кошмарная дорога закончилась — всего в паре шагов возвышалась стенка "стакана". Теперь стало видно, что стенки-то никакой и нет. Есть некие частицы, висящие в воздухе и перетекающие с места на место, вероятно, под действием неведомого излучения. Из этих белых и светло-серых частиц размером с маковое зёрнышко и состоял "стакан", оставаясь при этом почти прозрачным, так как "зёрна" неплотно прилегали друг к другу.

Лента конвейера втекала внутрь, но почти сразу же обрывалась, наклонно спускаясь до уровня пола. Тестообразная масса скатывалась по этому движущемуся пандусу вниз и, по большей части, исчезала в трубе, уходящей куда-то в недра строения.

Напоследок каждый ком подвергался не то облучению, не то анализу со стороны широкого экрана на гибкой трубке, по краям экрана располагались манипуляторы с плоскими захватами. Судя по их устройству, они были отлично приспособлены для удержания и переноски биомассы, но возможностями своими почему-то не пользовались.

Всё это Маша, Куся и лесовики рассмотрели не сразу, так как, приблизившись к "стакану", они долго не могли оторвать взгляд от того, что происходило в самом центре. Там, на возвышении, лежал красивый крупный кристалл, а рядом с ним стояли двое… лесовиков!

Судя по тому, как шевелились их рты, они что-то говорили — неспешно и умиротворённо, словно беседовали с друзьями, отдыхая после трудового дня. Один замолкал — начинал говорить другой. Но здесь, с наружной стороны, не было слышно ни звука.

В первый момент, едва увидев эту сцену, Бур дёрнулся всем телом, рванулся вперёд — один из двоих фальшивых лесовиков был до дрожи похож на его погибшего брата. К счастью, Быстрый успел ухватить Бура за плечо, а там и Копыш подключился, вместе они удержали потерявшего голову товарища.

— Они не настоящие, Бур, — заговорил Быстрый. — Твой брат в Вечном Лесу. Они не настоящие. Оборотни.

Бур прекратил попытки вырваться, и его отпустили. Теперь он глухо ворчал, раскачиваясь корпусом из стороны в сторону и до хруста сжимая в сильных лапах палку.

— Нельзя, Бур, — тихо сказал Копыш. — Мы не должны злиться. Помнишь, что говорил Мудр? Они этого от нас и хотят — чтобы мы стали злыми. Тогда нам уже никто не поможет. Наша злость нам точно не поможет.

— А кто поможет нам сейчас? — глухо спросил Бур. — Вон он — кристалл, что оставили нам те, кто обещали помощь. Лежит здесь и слушает ложь, что льют в уши наших друзей оборотни!

— Оборотни в этом не виноваты, Бур, — тихо сказала Маша. — Они тоже когда-то поддались недобрым чувствам — вот и вся их вина. И если вы поддадитесь, оборотней будут делать уже из вас.

Бур искоса взглянул на девушку и перестал раскачиваться, выражение его угрюмой морды смягчила растерянность, из-за которой едва заметно проступили вина и страх, но им на смену тут же пришла решимость, сосредоточенная и уверенная.

Бур медленно приподнял палку. Его никто не останавливал, так как они все думали о том же и ничего лучшего придумать просто не могли — надо попытаться добраться до кристалла. Очень осторожно и медленно Бур приблизил конец палки к движущейся стене из частиц.

Медленно, потому что ему было страшно, — как и всем им, — так страшно потерять только-только появившуюся надежду, когда до цели остался всего один шаг. Они добрались сюда, обошли множество ловушек, счастливо избежали опасностей… Неужели лишь для того, чтобы убедиться, что эта непонятная преграда непроницаема? Ведь звук через неё не проходит.

Конец палки коснулся стены из частиц… погрузился в неё… показался с другой — внутренней стороны… но лишь на секунду! А потом он словно растаял, испарился! — как льдинка на раскалённой сковородке, — не мгновенно, но стремительно.

Маша едва слышно всхлипнула, в отчаянии прикусив костяшки пальцев, — она и не заметила, когда поднесла стиснутые руки к лицу.

Куся на её плече не шевельнулся, только зажмурился на миг, — но этого никто не заметил, — и снова открыл глаза. Он смотрел на эту преграду, как смотрят в лицо собственной смерти, как смотрел на подступающего в рассветной мгле морга, — совсем еще недавно, хоть и кажется, что это было тысячу лет назад, не только в другом мире, но и в другой жизни.

Этот "морг", в отличие от того — настоящего, — сам не нападёт. Ему и не нужно. Он просто ждёт в засаде, присвоив то, без чего нельзя обойтись.

Лесовики молча топтались на месте, но каждое их движение говорило об отчаянии и одновременно решимости.

Бур выбрал камень покрупнее и швырнул его внутрь — резко, решительно, что есть силы. Камень полностью растворился, пролетев не более метра внутри огороженного участка, вниз шлёпнулся крошечный комочек вязкой на вид жижи — всё, что осталось от булыжника размером почти что с голову ребёнка.

Лесовики молча переглянулись. Маше было совершенно ясно, о чём они думают, вернее — что они задумали. Нельзя этого допустить. И не потому, что она такая героиня, которой ничего не стоит шагнуть в жуткое нечто, превращающее в кашу всё, что в него попадает, а потому, что именно здесь и сейчас это будет правильно. Это выход для всех. И, может быть, для неё самой — в первую очередь.

Это её шанс — реальный шанс на спасение от бесконечных мучений. Пока она не прошла Игру до конца, перевёртышем её сделать не могут. Она просто погибнет, хорошо бы быстро… Всё-таки она намного крупнее камня.

Но не мгновенно — ей нужно успеть закричать хотя бы.

Если где-то в других мирах неведомые существа, обещавшие лесовикам защиту, услышат её предсмертный вопль, хватит им этого, чтобы забеспокоиться, чтобы отправиться к лесовикам и на месте выяснить, что тут происходит? Должно хватить. Там наверняка ведётся запись. Больше она всё равно ничего сделать не может.

Теперь главное успеть раньше лесовиков. Хорошо, что они такие обстоятельные. Надо собраться с силами, пока они договариваются, используя жесты, чтобы она, Маша, ни о чём не догадалась, — кто останется с ней, чтобы отвести обратно, а кто "пойдёт на прорыв".

Бура, конечно, никому не остановить и не отговорить. Они даже и не пытаются. Но и остальные рвутся в бой, чтобы броситься на преграду вдвоём или втроём. Похоже, Копыш настаивает на своей кандидатуре, убеждая младших, что они должны остаться с Машей и вернуться в Лес.

Милый, трогательный, добрый Копыш… Нет, он должен вернуться, только ему она может доверить Кусю… Все они должны вернуться. Это ей нет здесь места. Это ей нечего терять, кроме чудовищной перспективы стать перевёртышем.

Пора. Нечего ждать. Лишь бы получилось.

ГЛАВА 57. Конец четвёртого раунда

Куся подозрительно притих на плече. Наверное, ему очень плохо здесь, во всяком случае, Маша надеялась, что причина в этом, а не в том, что он что-то задумал. Девушка резким движением сгребла Кусю и сунула его в лапы ошеломлённому Копышу.

— Держи! Крепко держи. Береги его, береги! — выкрикнула она и рванулась вперёд, так быстро, как только могла, изо всех сил, ни о чём не думая и не сожалея, глядя только на мягко мерцающий кристалл, видневшийся между фальшивыми лесовиками.

Маша не видела, как Куся мощным пружинистым движением вывернулся из лап Копыша и уцепился за край внезапно возникшей сумки — ремешок у Маши на плече, сама сумка — почти за спиной. Кото-мышь моментально скользнул внутрь — раньше, чем Копыш успел опомниться и решиться крепче сжать лапы, в которых уже было пусто.

Даже Быстрый не успел ничего сделать, тем более что стоял дальше от пришельцев, чем другие лесовики. Дружное "ох-х-х" вырвалось у Бура, Копыша, Быстрого и Верхолаза, но Маша этого, разумеется, не слышала. Как и не ощутила веса сумки с Кусей. Она рвалась вперёд и видела только кристалл, а слышала лишь заполнивший всё вокруг вопль боли, отчаянный вой, переходящий в хрип.

Боль обожгла её, словно она на миг окунулась в обжигающе горячую воду, — и отступила. Торопливо хватая кристалл, стискивая его, ощущая, как острые грани впиваются в ладонь и пальцы, ошеломлённая Маша поняла, что это не её крик. Она, кажется, вообще не издала ни звука, да и боль испытала не слишком сильную и кратковременную.

Кто же кричал? Кто так страшно кричал, как от смертельной непереносимой муки? И почему она ещё жива и цела? Но думать об этом было некогда.

Маша заговорила всё громче и громче, не пытаясь подбирать слова или выбирать выражения, — о том, что лесовики в беде, что какие-то сволочи построили нечто гадостное на их планете и занимаются тут гнусными экспериментами, создавая перевёртышей и напуская их на лесовиков.

Она говорила и кричала, захлёбываясь словами и, кажется, слезами, а рядом фальшивые лесовики продолжали бубнить что-то об урожае, погоде и детях, ведь их программу никто не отменял.

А лесовики настоящие смотрели на Машу из-за преграды — потрясённо и радостно. Но Куси среди них не было! Маша осознала это, лишь выплеснув почти всё, что знала. Взгляд её с вопросом и упрёком остановился на Копыше.

Он понял и виновато развёл лапами, а потом начал водить ими от себя к Маше, и только тогда она наконец заметила сумку и выглядывавшего из неё кото-мыша, укоризненно глядящего на неё.

Куся прищурился и хотел что-то сказать, может быть, и сказал, но всё заглушил вой, напоминающий тревожную сирену. Скорее всего, это она и была. Освещение в зале изменилось, стало болезненно резким, в верхней части куполообразного потолка что-то мигало.

Лесовики растерянно озирались, не зная, на что решиться. Маша помахала рукой, привлекая их внимание, и бросила кристалл. Пролетая через струящуюся смертоносную преграду, он вспыхнул и, кажется, уменьшился, но всё же большая его часть вылетела из ловушки "стакана",и Верхолаз поймал его молниеносным движением.

Да, кристалл явно уменьшился… Чудовищная завеса словно содрала с него верхний слой толщиной около сантиметра. Маша содрогнулась. Тогда почему она еще жива? Допустим, Кусю защитила сумка. А её? Может, Игроки и это предусмотрели, лишив её возможности погибнуть, чтобы игрушка не могла избежать своей участи даже ценой жизни?

Что-то подсказывало Маше, что это не так. Она могла погибнуть. Она должна была погибнуть! Но осталась жива и невредима… Как?! Нечто защитило её… нечто или некто… Этот чудовищный вопль, исполненный муки, который она слышала…

Маша посмотрела на Кусю, встревоженного и всё ещё обиженного её неудавшимся бегством.

— Куся, ты слышал крик?

Кото-мышь встопорщил хохолок и сяжки и непонимающе мяукнул.

— Когда я прыгнула, кто-то так страшно кричал… — уточнила Маша.

Куся снова мявкнул и потряс головой.

Маша смотрела на него расширившимися глазами. Кото-мышь издал протяжный звук, напоминающий густой писк, и удручённо фыркнул.

Её переводчик! Модуль, сопровождавший её в Игре, переносивший из раунда в раунд… Что с ним? Неужели он… погиб? Так вот чей крик она слышала… Вот кто каким-то образом сумел защитить её, приняв удар на себя… Но почему? Зачем он это сделал? И что ей делать теперь… Что будет с Кусей, если она не сумеет выбраться отсюда — из этой смертоносной ловушки. Может, затолкать его в сумку и бросить лесовикам?

Сирена продолжала бить по ушам, а свет резал глаза, мешая думать. Что-то происходило и с внешними стенами. Отдельные их сегменты поднимались, втягиваясь в верхнюю часть купола.

Лесовики топтались на месте, крутясь во все стороны. Собственно, задача их была выполнена и, судя по поднявшемуся переполоху, — успешно. Им нужно выбираться отсюда, и сами они это прекрасно понимают. Но не решаются оставить Машу и Кусю и не знают, что можно для них сделать, как помочь.

— Куся, — прошептала Маша в чуткое шелковистое ухо, — я очень тебя прошу… — слова разбежались, да Куся и не понимал теперь её слов, и она попыталась запихнуть его поглубже в сумку, но, как и следовало ожидать, это привело к прямо противоположному результату.

Кото-мышь растопорщил упругие крылья и весь как-то растопырился, уже более чем наполовину выступая из спасительной сумки. Затолкать его внутрь Маша не могла, бросить как есть — тоже. Тем более, что было совершенно ясно: если она попытается, сумка отправится в полёт одна.

— Куся, пожалуйста… — шептала Маша, — пожалуйста… — повторяла она, глядя, как убийственная, всё растворяющая стена из движущихся частиц становится толще, придвигаясь к ним, неумолимо сужая свободное пространство внутри "стакана".

Может быть, показалось? Нет… Уже и лесовики вынуждены были отступить на шаг назад — стена двигалась и внутрь, и вовне. Ползла, медленно и неотвратимо расширяясь.

Мольба о помощи достигла тех, кого должна была достигнуть, в Мёртвом Лесу запустились механизмы самоуничтожения, — поняла Маша. Когда друзья лесовиков прибудут, они обнаружат лишь голый изрытый холм. Заметил ли Куся приближение смертоносного, всё перемалывающего пространства?

Заметил. Смотрит на "стену", на лесовиков, на остановившийся конвейер — сосредоточенно и угрюмо, воинственно подняв хохолок, но усы не шевелятся, сяжки не трепещут. Так встречают врага, которого нельзя победить, так встречают смерть.

— Куся… — с мольбой прошептала Маша.

Ему и переводчик не нужен, чтобы понять, о чём она просит. Как поняла и она, что означает решительный прищур зелёных глаз и гордо вскинутая голова. Он останется с ней. И это не обсуждается.

Слёзы выступили на глаза, застилая окружающее. Но тёмные силуэты лесовиков, уже не так отчётливо видимые, — мельтешащая стена была теперь толщиной около метра, наверное, — не позволили полностью погрузиться в переживания и сожаления.

— Уходите! — закричала Маша, размахивая руками, указывая на широкие проходы, открывшиеся в монолитном прежде куполе. — Уходите отсюда!

Конечно, они её не слышали; конечно, они её поняли; конечно, они не могли просто повернуться спиной к ней и Кусе и уйти…

Как глупо… Они ничем не могут помочь! И уйти не могут… Будут стоять здесь и смотреть, как её и Кусю медленно растворит это убийственное нечто?

Маша понимала их — немыслимо отвернуться и уйти, когда кто-то погибает ради тебя… Но они должны жить! Им незачем умирать. Что же делать… Броситься самой в это мельтешение? Так будет быстрее, так будет легче, ведь шансов на спасение больше нет никаких. А у лесовиков будет больше времени для отступления. Они должны вернуться! Копыш обещал взять к себе Тишку…

Маша почти решилась, когда в сознании её что-то словно прошуршало и тихий прерывающийся голос выговорил:

— Жела-ете зав… завершить раун…

— Конечно, желаю, — тихо ответила Маша, прижимая к груди сумку с Кусей. — А ты… сможешь? Зачем ты это сделал… зачем… защитил меня?

— Мне… так… захотелось… — медленно выговорил голос.

В интонации послышалась горькая усмешка.

— Тебя заставили? Ты должен следить, чтобы я не погибла? — встревожилась Маша.

— Нет… — прошелестел голос, — нет…

— Тогда зачем? Так было бы лучше… Так я смогла бы… проиграть.

— Ты поняла, — с усталым удовлетворением констатировал модуль. — Проиграть можно. Есть и другой способ…

— Какой? — встрепенулась Маша.

— Не могу ответить… не могу… Если попытаюсь, меня… Нет… не сейчас… Надо завершить раунд… надо…

— А ты сможешь? — снова спросила Маша. — Тебе же плохо…

— Должен… я должен… постараюсь…

Он замолчал. Стало очень тихо — тихо внутри, в сознании, в мыслях, несмотря на то что во вне продолжала выть сирена.

— Спасибо, — сказала Маша в эту напряжённую внутреннюю тишину. — Спасибо тебе.

Она не знала, зачем и почему модуль спас её. Если рассуждать логически, то в сложившихся обстоятельствах это можно было бы счесть не благодеянием, а злодеянием. Но сердце подсказывало, что модуль пытается ей помочь, старается, прилагая все силы и совсем не жалея себя.

Почему? Кто он? Кем он был раньше? Уж не здесь ли или в месте очень похожем на это начался долгий чудовищный путь, превративший некогда разумное и свободное существо в модуль-инструмент в жестоких руках Игроков. Инструмент тонкий и мощный. Обезличенный… лишённый собственной воли… Но сейчас он таким не был.

Может ли личность сбросить оковы, созданные Безликими, и снова вернуть себя? Стать собой. Освободиться.

— Я стал собой, — прошептал голос в её голове. — Но освободиться не могу. Слишком далеко всё зашло… Когда завершится твоя Игра, меня… уничтожат. Но уж лучше вечное небытие, чем…

— Нет! Не может быть, — затрясла головой Маша. — Так не должно быть!

— Желаете завершить раунд? — снова спросил голос, уже не прерывистый, как в прошлый раз, но куда более тихий и слабый по сравнению с другими раундами.

— Да, — кивнула Маша, отмечая, что лесовики всё еще видят её, а значит, увидят и как она исчезнет.

Если получится, конечно… А когда увидят, уж наверное всё же уйдут отсюда.

— Раунд прерван по желанию игрока, — устало сообщил голос. — Счёт: четыре — ноль.

В воздухе перед Машей возник мерцающий кубик. Он выглядел как-то иначе, чем раньше, более живым, что ли. Живым и измученным, даже вращался медленнее. Может, ей это только показалось, потому что теперь она знала, что он действительно живой и действительно измучен. До предела измучен.

ГЛАВА 58. Последний раунд

Маша ощутила, как её тянет куда-то, как меркнет, одновременно закручиваясь спиралью, окружающий мир. В целом ощущения были знакомыми, но на этот раз всё происходило медленнее.

Несчастный модуль старался изо всех сил, но хватит ли их для перемещения или они с Кусей застрянут где-нибудь между мирами?

Тянет-тянет-тянет… Тащит куда-то… медленно, тяжело, с ощутимым усилием…

Почему до сих пор не отключилось сознание? Неужели и здесь, даже в случае неудачи, она не сможет умереть, а останется дрейфовать в абсолютной пустоте междумирья?

Машу захлестнул ужас. Ничего не видеть, не слышать, не ощущать… Казалось бы, в этом нет ничего особенно страшного, но так может думать лишь тот, кто никогда не соприкасался с абсолютной пустотой, способной за короткий срок довести мыслящее создание до безумия.

Впрочем, какой срок тут можно считать коротким? Ведь течение времени здесь не ощущается совершенно… нет точки отсчёта, ничего нет, и каждый миг превращается в вечность.

Маша успела лишь мимолётно ощутить прикосновение великой пустоты, и длилось это всего две-три секунды, но страх уже успел охватить её, как огонь — сухую ветку. Только бы не застрять здесь!

Сейчас она готова была переместиться куда угодно, лишь бы там снова было пространство и время, был свет или темнота, жара или холод, было хоть что-нибудь!

"Пожалуйста, миленький, вытяни! — мысленно взмолилась она. — Ещё раз, последний разочек!" Почему-то сейчас она была уверена, что это её последнее перемещение. Мимолётно удивившись этой уверенности, Маша наконец провалилась в милосердное забытьё.

***

Где-то за гранью материального мира Игроки следили за происходящим на игровом поле, пылая от ярости.

— Эта… тварь лишила нас базы первичной подготовки модулей… — прошипел один.

— И возможности влиять на мир, где она располагалась, — зло припечатал второй.

— Но всё-таки её модуль не позволил ей сдохнуть и ускользнуть от нас, — плотоядно произнёс первый.

— А вот я совсем не уверен, что это нам на руку, — усомнился второй. — Я предпочёл бы избавиться от неё, пока она не натворила еще больших бед. Это не игрушка, а катастрофа! Теперь-то ты признаёшь, что её не следовало вовлекать в Игру?

— Пожалуй, ты прав, — нехотя согласился первый. — Но ещё один раунд ничего не изменит. Осталось совсем немного и она окажется в наших руках…

— "Немного", — передразнил второй. — Ты хоть видишь, куда её тянет этот вконец взбесившийся модуль?! Хочешь потерять ещё и этот мир? И неужели ты думаешь, что модуль спасал её жалкую жизнь, чтобы доставить нам удовольствие? Мерзавец решил насолить нам напоследок. Рассчитывает, что мы его уничтожим.

— Ну уж нет… — прошипел первый. — Я лично прослежу, чтобы его существование тянулось как можно дольше… За то, что он сделал, за то, что посмел обратиться против нас, он будет мучиться до скончания времён! Надеюсь, он не выйдет из-под контроля настолько, чтобы сообщить игрушке, что нужно для проигрыша?

— Вот уж это никак невозможно, — успокоил коллегу по Игре второй. — Это базовый запрет. Он просто не сможет его нарушить. А если попытается, разрушится раньше, чем успеет что-нибудь сказать.

— Мне не хотелось бы, чтобы он оказался разрушен, — хищно протянул первый.

— Не беспокойся, он не сможет самоуничтожиться. Просто окажется выведен из строя и не сумеет больше взаимодействовать с игрушкой. И… вернётся в наше полное распоряжение…

— Жду не дождусь, — плотоядно отозвался первый.

Второй ничего не ответил. Уж в чём в чём, а в этом вопросе они были полностью солидарны.

***

Когда сознание вернулось к Маше, она ощутила, что мир вокруг неё переворачивается и куда-то несётся, к горлу подступила тошнота. В первый момент подумалось, что она всё ещё там — в ужасной пустоте, хотя уж там-то не было ни тошноты, ни "вертящегося мира", — вообще никаких ощущений. Маша судорожно вдохнула и распахнула глаза.

Свет падал сверху пятнами, бликами, неровными тонкими полосами. Она лежала на чём-то относительно ровном, но достаточно жёстком. Вокруг царил полумрак, вверху виднелось на первый взгляд хаотичное переплетение веток — и толстых, совершенно голых, и потоньше, с листьями, сквозь них-то и пробивался зеленовато-золотистый мягкий свет, падая вниз трепещущими каплями, нежными лучиками — на земляной пол, чуть прикрытый высохшей травой, на Машин многострадальный, но такой стойкий серый костюмчик, на руки, на лицо, на светло-сиреневый в белых пятнышках мех… Куся!

Маша резко села и прижала к себе серьёзного кото-мыша. Голова немедленно закружилась, с новой силой подкатила тошнота, заныл затылок, да еще и левая лодыжка включилась в общий хор возмущённого организма пульсирующей болью. Но в этот момент Маша всё равно ощущала себя невероятно счастливой. Они не застряли в пустоте! И Куся — жив!

— Пятый раунд. Счёт: четыре — ноль, — устало сообщил знакомый "голос в голове".

— Спасибо, — прошептала Маша, не зная, что ещё сказать, как выразить ту огромную благодарность и еще более огромное сострадание, что она испытывала по отношению к ненавистному когда-то модулю.

Маше показалось, что он хочет ответить, возникло странное чувство, что он тоже подбирает слова и не может найти нужных… Но тут что-то зашуршало сбоку, и Маша резко повернулась — голова отозвалась вспышкой боли.

В хижину или, вернее, большой шалаш вошла девушка в пёстрой тунике до середины бедра и широких таких же зелено-бурых штанах. Одежда была окрашена так, что совершенно терялась среди пятен света и тени, только лицо белело — очень светлая кожа, тревожно-испуганные тёмные глаза…

— Роса! — ахнула Маша.

Племянница Ядвы нервно сглотнула, неуверенно улыбнулась, поставила на плетёный коврик рядом с Машиной лежанкой глиняную плошку с водой, поклонилась и шепнула:

— Ладычица…

— Какая там еще "ладычица", — махнула рукой Маша. — Меня Мария зовут, можно просто Маша. Ты же знаешь? Ядва же тебе рассказала? Про меня.

Роса печально кивнула, опустила глаза.

— Что случилось? — встревожилась Маша. — Она… не сдержала слова? Лирена убили? Или… Только не говори, что его… посвятили Безликим. — Маша схватила юную ученицу жриц за руку, глаза её, противореча словам, молили и требовали правды.

— Нет-нет, — замотала головой Роса. — Не посвят, нет, не убили. Лрен жив, остные тож. Се живы! Ядва сех вывела. В Велик Пирмиде тайных хдов много.

— Как всех? — растерялась Маша. — Зачем ты меня обманываешь? Ядва же их отравила. Перед Играми объявили, что все мятежники мертвы, кроме Лирена и еще одного…

— То тец его, — кивнула Роса. — Но Ядва не травила. То яд, но посл разудить можн. Есл друго зелье дать. Ять капль в рот — и снётся.

— Пять капель в рот и проснётся? — переспросила Маша, с трудом пробивавшаяся к смыслу сказанного сквозь головную боль, усталость и тряские ухабы специфической Росиной речи.

— Так! — радостно согласилась девушка. — Я сам капла — пять апель — гтов! Упела. Се проснулсь!

— Живы и на свободе? — не веря счастью, снова спросила Маша.

— Так, — улыбаясь, кивнула Роса.

— И ты ушла вместе с ними? — Маша вспомнила свой сон, в котором Ядва вела мятежников тайными ходами и все они были живы. И Роса бежала вместе с ними, а Ядва осталась, хотя Лирен и ей предлагал уйти.

— Так, — подтвердила Роса.

— А Ядва? Что с ней?

— Не зна… — улыбка девушки погасла. — Лрен звал её с нами. Она не пшла… отзалась…

— Может, никто не узнает, что Ядва устроила побег? — неуверенно спросила Маша.

— Мож, — вздохнула Роса. — Мож, не зна, пка Лрен и осталн снов не напдут…

— Нападут?

— Так… они не оступятся, не отступ…

— Я поняла — не отступятся.

— Так, но прежд увдят — мя нет… Должн, уже увдели…

— Ну и что? — нахмурилась Маша. — Ядва же не обязана тебя сторожить! Или обязана?

— Не обзяна.

— Ну так и отлично! — обрадовалась Маша. — Ядва умная и хитрая, её не обвинят в твоём побеге.

— Умн, да… Но Алкн тож хитр. И он зна. Зна, что мы рдня. Он бдит подоз… вать… подозре…

— Будет подозревать? — прошептала Маша.

— Так, — горестно выдохнула Роса.

— Ну почему она не пошла с вами?! Вот упрямая! — рассердилась бывшая Тёмная Владычица.

Роса подняла опущенную голову, на дне её глаз сквозь страх и печаль проглянули надежда и тайна.

— Значит, Лирен и другие не отступятся… — медленно проговорила Маша. — А Ядва… обещала им помочь?

— Как ты узна? — потрясённо выдохнула Роса.

В общем-то, вполне можно было догадаться самой, но Маша сказала как есть:

— Мне это приснилось.

И тут же, пока поражённая и сразу поверившая ей Роса не успела прийти в себя, продолжила:

— Но ведь тогда нужно спешить. Алкан, как только узнает, что ты пропала, заподозрит Ядву и тогда… — Маша в ужасе прижала ладони к щекам, — он может начать копать и выяснить, что мятежники тоже исчезли… испарились! Ведь от них… должно было бы что-то остаться, если бы Ядва принесла их тела в жертву Тёмной Владычице?

— Так… — горестно вздохнула Роса. — Подменть останки можн… Но есл подозрева, провря…

— Понятно. — Маша тоже вздохнула. — Если у Алкана появятся на этот счёт подозрения и он начнёт копать, правда выплывет наружу.

— Так…

— Что же делать? И, кстати, где мы? Что это за место, Роса?

— Нрод Хлмов приютл нас. Лрен прост их пмочь.

— Кто-кто? Народ Холмов?

— Так…

— И они помогут?

— Не зна… — Роса тяжело вздохнула. — В прошл раз они отказли. Мятеж подавли. Тперь у Лрена ещё меньш лдей… — Роса хотела сказать еще что-то, но в дверном проёме, прикрытом свисающими ветками, лианами и какими-то лентами-лоскутами, показалась тонкая смуглая рука, унизанная широкими браслетами.

Рука раздвинула ветви плавным и точным движением, внутрь вошла невысокая девушка, державшаяся очень прямо.

ГЛАВА 59. Видящая

Смуглая тонкая рука раздвинула ветви, закрывавшие вход, пла