КулЛиб электронная библиотека 

Крупнейшие уголовные дела XX века в США [Валентин Ковалев] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Крупнейшие уголовные дела XX века в США

Вместо предисловия

Эта книга не научный трактат по юриспруденции и не детективный роман с пикантными подробностями леденящих душу преступлений. В ней рассказывается о подлинных уголовных делах, которые потрясли Америку XX века. Вокруг судебных процессов по этим уголовным делам разгорелись не только юридические дискуссии, но бушевали и политические страсти. Наряду с профессиональными юристами в них принимали участие видные государственные деятели, сенаторы, министры, президенты США[1]. Едва ли можно было найти американца, который просмотр утренних газет не начинал бы с поисков новой информации о ходе расследования и судебного разбирательства этих дел. Люди выходили на массовые митинги и манифестации; в адрес губернаторов штатов и непосредственно в Белый дом направлялись многочисленные требования и протесты. Ни один американец не оставался равнодушным к судьбам лиц, сидящих на скамье подсудимых.

Чем же был вызван такой пристальный интерес к этим судебным процессам? Ведь американцев не удивишь сообщениями о таинственных убийствах и групповых изнасилованиях, вооруженных нападениях и похищениях людей, организации взрывов и головоломных хищениях астрономических сумм. И даже судебные процессы об антиправительственных заговорах и атомном шпионаже в пользу СССР — не столь уж редкие события в послевоенной истории американской юстиции. Все это нашло отражение и в уголовных делах, собранных в книге, которую мы предлагаем читателям. Однако неослабевающий интерес к этим судебным процессам вызван отнюдь не сюжетной занимательностью дел, а обусловлен причинами, несравненно более важными и значительными. Главная из них состоит в том, что приговор по этим уголовным делам, строго говоря, касался не только подсудимых. В условиях прецедентной системы, когда каждое решение высших судебных инстанций приобретает нормативное значение и может быть использовано в качестве источника права в последующих процессах, судебные прения между обвинением и защитой по уголовному делу неизбежно превращаются в арену борьбы по вопросам неотъемлемых прав человека и основных гражданских свобод.

Большое внимание в книге уделяется деятельности суда присяжных в США. Эта проблематика в последнее время приобрела актуальность и в нашей стране в связи с многочисленными предложениями со стороны профессиональных юристов и общественности о введении суда присяжных в СССР. Поэтому зарубежный опыт (как положительный, так и отрицательный) представляет существенный интерес. Читатель на материалах крупнейших уголовных дел в США познакомится с практикой подбора присяжных и их отвода, узнает о борьбе мнений среди членов жюри и давлении на них со стороны власть предержащих. И хотя тайна совещания судей охраняется законом и разглашению не подлежит, тем не менее некоторые приведенные в книге данные из американских источников позволят составить достаточно ясное представление о том, что происходит в совещательной комнате, которую присяжные заседатели не вправе покинуть до вынесения вердикта по уголовному делу.

Читатель получит представление не только о торжественной процедуре в помпезных залах дворцов правосудия, но и познакомится с закулисной стороной производства по уголовным делам, которая обычно остается вне поля зрения непосвященных.

В самом центре американской столицы — как раз между Белым домом и Капитолием — расположилось новое грандиозное здание Федерального бюро расследований. Более полувека это ведомство возглавлял Эдгар Гувер, известный также по кличке Револьвер № 1, которой окрестили его американцы за патологическую страсть к преследованиям инакомыслящих, привычку сразу же хвататься за оружие при появлении «красной опасности». И после смерти Гувера его зловещий лозунг «инакомыслие равносильно предательству» не утратил своего значения в деятельности американских спецслужб.

Сегодня в Соединенных Штатах нередко вспоминают старину Эйба (Авраама Линкольна. — В. К.), который «смотрел в корень, когда говорил, что в Америке все считают себя доверенными лицами свободы, но при употреблении этого слова вкладывают в него разный смысл»[2]. В принципе, конечно, «каждый американец может выйти на улицу, встать на ящик из-под мыла и высказать людям все, что у него наболело, — пишет известный американский историк, профессор Говард Зинн. — Но надо долго ждать, когда Конституция тебя защитит, прямую же власть над твоим «свободным» словом имеют те, у кого в руках дубинка и револьвер в кобуре и кто обязательно появится в том самом месте, где ты этой «свободой» захочешь воспользоваться»[3].

Американский профессор истории знает, о чем говорит. Ведь наука, которую он представляет, убедительно свидетельствует, что многие страницы современной истории Соединенных Штатов отмечены и полицейскими расправами над «радикалами», и судебными преследованиями инакомыслящих.

В уголовных процессах против этой категории американских граждан сконцентрировались классовые противоречия и социальные столкновения эпохи. Собранные в этой книге судебные дела — вехи политической истории США XX века. Когда вопреки Конституции страны уголовному преследованию за политические убеждения подвергается гражданин Соединенных Штатов — страны, претендующей на роль лидера «свободного общества», — причины этого, если взглянуть на поверхность данного явления, можно отнести на счет злоупотреблений спецслужб, безответственности судей, предвзятости специально подобранных присяжных. Однако рассмотренные в совокупности — в историческом контексте и с учетом борьбы противоположных интересов — эти судебные процессы позволяют увидеть глубинную политическую природу уголовных дел против демократических сил страны — борцов за гражданские права, активистов антивоенного движения, профсоюзных лидеров. За разнообразными частными юридическими особенностями каждого дела отчетливо просматривается единая политическая линия на ограничение социальной активности инакомыслящих и инакодействующих.

В настоящей книге собрана, разумеется, лишь небольшая часть крупных судебных процессов, которые имеют политические основания. Автор предлагаемой читателям книги не ставил перед собой задачу исследовать историю американской уголовной юстиции XX века. Его намерения более скромны — написать серию очерков, которые бы давали наглядное представление о крупных судебных делах, проходивших по ведомству уголовной юстиции, но имевших очевидную политическую подоплеку.

Многие из рассмотренных на страницах книги судебных процессов представляют значительный юридический интерес с точки зрения уголовного и уголовно-процессуального права. Они неоднократно пересматривались в различных апелляционных инстанциях страны, дошли до Верховного суда США, породили судебные прецеденты, имеющие в условиях англосаксонской системы права нормативное значение. Другие приведенные в книге уголовные дела с юридической стороны, быть может, более очевидны, но интересны фактической фабулой, системой доказательств, широким общественным резонансом, который они вызвали в США и за рубежом. За некоторыми из них внимательно следил Владимир Ильич Ленин, что нашло отражение в его трудах.

В книгу вошли и относительно скромные по своей фабуле и юридическим особенностям судебные дела, которые некогда прошли незамеченными, но, как оказалось впоследствии, имели колоссальное влияние на дальнейшее развитие прецедентного права в США. Возникла необходимость рассмотреть значительное число уголовных дел, ранее не освещавшихся на страницах советской юридической литературы и в силу этого малоизвестных или совсем неизвестных нашему читателю, потребовавшая использования ряда новых документальных материалов, которые на русском языке публикуются впервые. С целью сохранения лексики и стилистики подлинников диалоги из протоколов судебных заседаний приводятся дословно. В них по возможности сохранены не только фактическая сторона, но и эмоциональная окраска показаний, заявлений, выступлений в прениях и других высказываний участников процесса.

Отдельные судебные процессы описаны скупо, подчас даже лапидарно, и связано это с тем, что некоторые документальные материалы не сохранились, другие хранятся в архивах спецслужб и едва ли в обозримом будущем станут достоянием гласности. Поэтому освещая лишь твердо установленные факты, будем сомневаться в других.

И еще одно замечание принципиального свойства.

При оценке юридических особенностей и социального значения рассматриваемых уголовных дел автор данной книги старался воздерживаться от патетической риторики, которая некоторое время преобладала в массовых публикациях о буржуазном государстве и праве и которой он сам не избежал в своих более ранних публикациях. Из этой книги читатель узнает не только о необоснованных вердиктах присяжных, незаконных приговорах и неоправданно жестоких мерах наказания. Приводятся данные и другого характера — об отмене незаконных судебных решений первой инстанции Верховными судами штатов или Верховным судом США; об оправдании подсудимых, привлеченных к уголовной ответственности по сфабрикованным обвинениям; об осуждении американским судом лжесвидетелей из числа агентов спецслужб за дачу ложных показаний. Словом, для этой книги судебные процессы отбирались отнюдь не с целью рассмотреть одни только негативные явления в системе уголовной юстиции США. По мнению автора, более конструктивная задача — показать реальные обстоятельства судебных дел во всей их сложности и противоречивости, борьбу демократического и реакционного начал в состязательном уголовном процессе.

Книга написана на строго документальных материалах, в ней нет вымышленных имен. У автора не было необходимости драматизировать события, поскольку реальные факты, о которых повествует книга, отражают подчас такие человеческие трагедии, перед которыми меркнет самая изощренная фантазия.

Поражение сыскного агентства Пинкертона

В ноябре 1905 года в отеле «Саратога» города Колдуэлл штата Айдахо появился невысокий полный человек с толстой сигарой во рту. В журнале постояльцев он зарегистрировался как Томас Хоген, бизнесмен-скотопромышленник. Появление этого человека с вполне заурядной внешностью не вызвало какого-либо интереса со стороны окружающих, тем более что постоялец явно предпочитал уединенный образ жизни. Большую часть времени он проводил в номере отеля и лишь вечерами показывался в ресторане, где неизменно занимал место в самом углу. Отсюда хорошо просматривался весь зал. Внимание человека с сигарой привлекал лишь один посетитель ресторана — по внешнему виду полная противоположность нашему постояльцу. Высокий, худой, с несомненными признаками респектабельности и даже аристократизма, он приходил сюда чуть ли не каждый вечер. Его здесь ждали. С момента появления этого господина внимание метрдотеля принадлежало исключительно ему. Другие посетители ресторана всячески норовили попасть в поле зрения респектабельного джентльмена, спешили раскланяться с ним. Впрочем, сказанное не относилось к нашему герою. Он тянул свое пиво, и, казалось, только это занятие способно увлечь полного человека с одутловатым, багрового цвета лицом.

В один из последних дней уходящего года высокий джентльмен, как всегда, появился в зале. Спустя несколько минут уже находившийся здесь скотопромышленник поспешно расплатился и вышел на улицу. Быстрым шагом он направился к большому ухоженному особняку, расположенному на одной из тихих улиц города. Остановился у калитки, повозился с замком, однако в дом заходить не стал. Обратный путь к отелю Томас Хоген проделал столь же быстро.

Поздно вечером высокий респектабельный джентльмен по той же тихой улице возвращался домой. Вот знакомый особняк, калитка. Хозяин дома привычным жестом нажимает ручку и… взрыв страшной силы на несколько метров в сторону отбрасывает его разорванное тело.

С этого события начинается уголовное дело об убийстве председателя правления колдуэллского банка Фрэнка Стюненберга, бывшего губернатора штата Айдахо. Осмотр места происшествия и другие неотложные следственные действия позволили установить, что взрывное устройство было установлено у калитки и реагировало на механическое усилие при ее открывании. В результате оперативно-розыскных мероприятий в поле зрения полиции попал невысокий полный человек, несколько небрежно одетый и с сигарой во рту. Скоро следы привели в отель «Саратога». В номере Томаса Хогена произвели обыск. Его результаты превзошли все самые смелые ожидания, на которые в такой ситуации может обычно рассчитывать следователь. Были обнаружены крошки неизвестного вещества серого цвета, белый порошок и обрывок шнура. Проведенная химическая экспертиза установила, что крошки серого вещества представляют собой динамит. В произведенном лабораторном эксперименте продукты его сгорания оказались идентичными тем, которые изъяты на месте преступления. Порошок белого цвета оказался алебастром, которым взрывное устройство прикреплялось к калитке. И, наконец, обрывок шнура удалось отождествить с найденным при осмотре места происшествия обгоревшим шнуром, использованным преступником для передачи механического усилия на взрывное устройство. Томаса Хогена арестовали. Доказательства образовали столь неразрывную цепь, что подозреваемый после недолгого запирательства вынужден был признаться. На допросе он назвал свое подлинное имя — Гарри Орчард. По его словам, он имел давние личные счеты с убитым. В свое время Стюненберг в результате ловкой финансовой операции лишил Орчарда его доли участия в прибылях горнорудной компании. Именно этим подозреваемый объяснил свой преступный замысел, в основе которого лежала месть. Однако действия Орчарда не были вызваны внезапно возникшими эмоциональными факторами. Из его показаний следовало, что убийство Стюненберга — не импульсивная акция, а тщательно продуманный и методически реализованный замысел. При этом Орчард рассчитывал уйти от ответственности. Он был уверен, что убийство припишут профсоюзу. Ведь в штате Айдахо вряд ли можно было найти другое имя, столь же ненавистное рабочим, как имя Фрэнка Стюненберга. Это он во время забастовки горняков вызвал войска, которые жестоко подавили широкое стачечное движение. По логике преступника, данное обстоятельство неизбежно должно было направить расследование дела по ложному пути.

Во время расследования выяснились и другие обстоятельства, относящиеся к личности Гарри Орчарда. Были установлены его тесные связи с Ассоциацией горнопромышленников. Появились данные о том, что именно он во время забастовки горняков организовал взрыв на железнодорожной станции Индепенденс в штате Колорадо, в результате чего погибло 14 человек. Словом, объективные факты придавали расследованию характер, чреватый скандальными разоблачениями для Ассоциации горнопромышленников.

И в этот момент в деле появляется новая фигура. К расследованию подключается Джеймс Макпарлан, руководитель денверского отделения частного сыскного агентства Пинкертона. Этот детектив хорошо служил не только своему шефу — небезызвестному сэру Уильяму Пинкертону. Он неплохо зарекомендовал себя и на службе у Ассоциации горнопромышленников. Во всяком случае отсюда регулярно перечисляли па его счет в банке достаточно круглые суммы. Так оплачивал крупный бизнес услуги деликатного свойства, которые оказывал ему частный детектив Макпарлан. Речь шла о провокациях в отношении противостоящего Ассоциации горнопромышленников профсоюза горных рабочих, объединенных в Западную федерацию горняков.

9 января 1906 г. Джеймс Макпарлан прибыл из Денвера в штат Айдахо. Однако к расследованию приступить не спешил и на место преступления отправился отнюдь не сразу. Сначала он посетил губернатора штата Гудинга, встретился с представителями большого бизнеса. Во время этих визитов и возникла следственная версия по делу. Ее смысл становится ясным из текста телеграммы, которую детектив поспешил отправить своему шефу Уильяму Пинкертону: «Я удовлетворен тем, что кроме Орчарда в заговоре замешаны и другие лица. Я почти уверен, что Орчард был орудием в их руках».

С прибытием Макпарлана показания Орчарда резко изменяют свой характер. Теперь уже и речи не идет о личной неприязни арестованного к покойному Стюненбергу. Напротив, выясняется, что мнимый скотопромышленник всегда глубоко чтил уважаемого банкира. А пойти на преступление его заставили руководители Западной федерации горняков. Это они пообещали ему 250 тыс. долларов за убийство председателя правления банка. Более того, они же якобы подстрекали его на убийство и других уважаемых граждан Соединенных Штатов — губернатора Колорадо Пибоди, генерала Белла, членов Верховного суда штата и т. д. Но совесть Орчарда, по его словам, не могла примириться с подобным злодейством, и он отказался.

Сразу же после получения такого рода показаний условия содержания арестованного Гарри Орчарда разительно изменились: из тюремной камеры его незамедлительно перевели в достаточно комфортабельный коттедж, обеспечили питанием на уровне высококлассного ресторана и даже снабдили изрядной суммой денег на текущие расходы.

На основе показаний Орчарда обвинения в соучастии в убийстве были выдвинуты против четырех руководящих деятелей Западной федерации горняков — Хейвуда, Мойера, Петтибона, Симпкинса. Однако арест этих лиц был сопряжен с определенными процессуальными трудностями. Штаб-квартира федерации горняков располагалась в штате Колорадо, там же находились и указанные лица. Поэтому они оказались вне пределов юрисдикции штата Айдахо, где велось расследование данного уголовного дела. Тогда сыскное агентство Пинкертона разработало специальную операцию по похищению руководителей федерации горняков. Хейвуд, Мойер и Петтибон с применением методов физического воздействия были тайно вывезены за пределы штата Колорадо и доставлены в город Бойси — административный центр штата Айдахо. Симпкинса обнаружить не удалось. Он исчез. О его судьбе в буржуазной прессе высказывались различные предположения: одни называли его подлинным участником убийства, другие считали агентом Пинкертона. Как бы там ни было, с тех пор о судьбе его достоверно ничего не известно.

Что же касается троих арестованных, то они на основе судейского ордера были заключены под стражу. Причем поместили их в одиночные камеры смертников. Эта акция, по замыслу ее инициаторов, должна была обеспечить мощный психологический прессинг обвиняемых. Вместе с тем учитывалась и другая сторона дела: общественное мнение обрабатывалось в нужном для обвинения направлении.

Не бездействовала и защита. Демократическая общественность западных штатов страны развернула широкую кампанию за освобождение арестованных. Во многих городах были созданы комитеты защиты. Западная федерация горняков учредила специальный фонд. Из рабочих долларов и центов образовалась значительная сумма на покрытие расходов, связанных с оказанием юридической помощи обвиняемым.

Предстоящий процесс всколыхнул всю страну. Материалы о нем не сходили с первых полос газет. Всем было ясно: речь идет не об ординарном убийстве (таких сообщений бульварная пресса ежедневно помещает множество), речь идет о противостоянии Ассоциации промышленников и Западной федерации горняков, т. е. об извечной конфронтации труда и капитала. В защиту обвиняемых со всей силой своего авторитета выступил Джек Лондон[4]. Выдающийся деятель американского и международного рабочего движения Юджин Дебс публично заявил: «Если они повесят Хейвуда и его товарищей, им придется повесить и меня»[5].

На эти события в далекой стране за океаном откликнулся великий пролетарский писатель Максим Горький. На имя обвиняемых он прислал телеграмму, в которой говорилось: «Привет вам, братья-социалисты. Мужайтесь. День справедливости и освобождения угнетенных всего мира близок. Братски ваш навсегда М. Горький»[6]. Из тюрьмы, находящейся в Бойси, пришел ответ: «Брат! Классовая борьба ведется во всем мире; она одинакова и в Америке и в России. Она действительно превращает нас в братьев. Передайте наши лучшие пожелания нашим товарищам — рабочим на Вашей родине. Душой мы с вами. Примите наш братский привет»[7].

Между тем расследование дела продолжалось. Арестованным было предъявлено обвинение в тяжком убийстве первой степени. Уголовное право штата Айдахо за совершение этого преступления предусматривало высшую меру наказания — смертную казнь. И лишь в том исключительном случае, если присяжные заседатели вынесут обвинительный вердикт со специальным условием «без применения смертной казни», осужденный приговаривался к пожизненному тюремному заключению.

Уголовное дело руководителей Западной федерации горняков было разделено на три части. Таким образом дело каждого из троих обвиняемых должно было рассматриваться в суде самостоятельно. В этом тоже таился немалый юридический смысл. Ведь в подобных ситуациях единая линия защиты становилась трудноосуществимой, а подчас и невозможной. Это несомненно учитывало обвинение при подготовке материалов к судебному слушанию.

Немалую заинтересованность в судьбе руководителей профсоюза горняков обнаружил и президент Соединенных Штатов Теодор Рузвельт. На всю страну разнеслись слова его речи, в которой он назвал арестованных убийцами и даже, не вполне уместно использовав термины международного права, гражданами non grata. Такое выступление президента демократическая пресса страны охарактеризовала как неправомерную попытку исполнительной власти повлиять на решение судебных органов.

9 мая 1907 г. при большом стечении публики и под непрерывный аккомпанемент прессы началось судебное разбирательство уголовного дела «Штат Айдахо против Уильяма Хейвуда». Этого подсудимого с подачи Ассоциации горнопромышленников буржуазная печать объявила «главным преступником». Имя Хейвуда, признанного профсоюзного лидера американских рабочих, было хорошо известно не только в Соединенных Штатах, но и далеко за пределами страны. Его знал и высоко ценил Владимир Ильич Ленин.

Американская Фемида предвкушала крупную добычу. В зале судебного заседания внимание публики прежде всего приковывает к себе величественно ниспадающее полотнище государственного флага США. Сразу под ним судейское кресло. В этом процессе его занимает умудренный юридическим и житейским опытом судья Фремонт Вуд. Еще ниже скамья присяжных заседателей. Пока она пустует — их еще предстоит избрать. Справа от судьи расположилась служба обвинения. Ее представляют главный обвинитель атторней Джеймс Хаули и его помощник сенатор Уильям Бора. Слева — защитники. Их функции выполняют адвокат Стюарт Дэрроу и поверенный Западной федерации горняков Эдмунд Ричардсон. Невдалеке от них скамья подсудимых. Место на ней занимает человек с выразительным, мужественным лицом. Несмотря на многие месяцы пребывания под стражей в одиночной камере вся фигура его выражала несокрушимую духовную и физическую мощь. Это — Уильям Хейвуд. Вот как писал о нем в дни процесса буржуазный журнал «Маклюрс мэгэзин»: «Человек, достигший высшего руководства в такой организации, как Западная федерация горняков, должен иметь незаурядные качества вождя. Хейвуд — человек могучего сложения… У него большая голова и квадратные челюсти. Здесь о лидерах судят по их хватке. Выйдя из рудников, «из самого чрева земли», как он назвал их, этот человек стал своего рода религиозным фанатиком, а социализм — его религия. Это тот знакомый теперь в Америке тип человека, одаренного умом, который вырос в борьбе и сражениях, нанося в схватках удары и отражая их. Он прекрасно знает нужды своего класса»[8].

— Признаете ли Вы себя виновным? — раздается голос судьи Фремонта Вуда в торжественной тишине притихшего зала.

Принципиальный момент процесса. Здесь у подсудимого есть процессуальная возможность сразу обезопасить себя от угрозы смертной казни. Законодательство штата Айдахо предусматривает, что высшая мера уголовного наказания может быть назначена судом не иначе как при рассмотрении уголовного дела с участием присяжных заседателей. Но жюри присяжных созывается только в случае, если подсудимый не признает себя виновным. Фактически ему предлагается альтернатива: использовать свое конституционное право на созыв суда присяжных с последующей угрозой осуждения к смертной казни или отказаться от жюри с перспективой более мягкого наказания. И, как показывает практика американского уголовного судопроизводства, многие подсудимые по этой причине предпочитают второе решение. Многие, но не Уильям Хейвуд.

— Нет, не признаю, — твердым голосом отвечает человек со скамьи подсудимых.

Теперь обратного пути нет. Мосты сожжены. Никакой компромисс невозможен. Оправдание по суду или смерть на электрическом стуле — так стоит вопрос.

Начинается отбор присяжных заседателей. В основе этой процедуры лежит право сторон в процессе — обвинения и защиты — отводить из числа предложенных кандидатов тех лиц, в отношении которых есть разумные основания полагать, что они не могут быть беспристрастными в оценке доказательств и решении вопроса о виновности или невиновности подсудимого. С целью установления оснований для отвода закон предоставил сторонам право допрашивать каждого кандидата в присяжные. Если его ответы на вопросы обвинителя или защитника обнаруживают наличие предубеждения, которое помешало бы ему непредвзято выполнить свои функции, судья по собственной инициативе или по заявлению какой-либо из сторон обязан исключить такого кандидата из списков членов жюри[9]. Поэтому как только перед судом возникала кандидатура присяжного из профсоюзной среды, обвинение тут же приступало к допросу с пристрастием. Если основания для отвода таким путем добиться не удавалось, заявлялся немотивированный отвод, что также в определенных пределах допускается уголовно-процессуальным правом штата Айдахо. С другой стороны, и защита старалась не допустить на скамью присяжных связанных с большим бизнесом предпринимателей, финансистов, крупных банковских и торговых служащих. В результате в составе жюри не оказалось ни рабочих, ни промышленников — одни только фермеры и домохозяйки.

Судебное следствие началось с заслушивания показаний второстепенных свидетелей обвинения. Перед судом прошла череда лиц, которых с известной долей условности можно разделить на две категории. Одни являлись очевидцами взрыва или оказались на месте происшествия непосредственно после него. Другие поведали суду о деятельности У. Хейвуда как рабочего и профсоюзного лидера, акцентируя внимание на его личной антипатии к представителям большого бизнеса[10]. Однако непосредственная логическая связь между этими двумя доказательственными рядами отсутствовала. Установить такую связь можно было только с помощью одного человека — главного свидетеля обвинения Гарри Орчарда.

И вот его плотная фигура появляется в зале судебного заседания. Неторопливой походкой свидетель приближается к судье. Приносит присягу. Орчарду предлагается изложить все, известное ему по делу. С видом раскаявшегося грешника свидетель называет У. Хейвуда человеком, сбившим его с пути истинной христианской добродетели. Это он, по словам Орчарда, вместе с другими руководителями профсоюза горняков посредством подкупа и подстрекательства заставил доселе беспорочного обывателя совершить злодейское убийство. Затем свидетель едва ли не дословно повторил все, что ранее зафиксировал в протоколах расследования агент Пинкертона Джеймс Макпарлан.

Далее обвинение предъявило суду вещественные доказательства виновности подсудимого. Они представляли собой различного рода печатные материалы, характеризующие революционное мировоззрение Уильяма Хейвуда[11]. В числе таковых оказалась и написанная им резолюция с осуждением действий тогдашнего губернатора штата Айдахо Фрэнка Стюненберга, вызвавшего войска против бастующих рабочих Кер д’Алена. Этому документу обвинитель Джеймс Хаули придавал особое значение. Однако защитник Стюарт Дэрроу без труда показал, что данная резолюция принималась коллегиально на многолюдном форуме рабочих, поэтому связывать ее исключительно с именем подсудимого нет никаких оснований. Кроме того, в тот период с осуждением действий губернатора выступали многие демократические силы страны далеко за пределами штата Айдахо, что нашло отражение в многочисленных публикациях в прессе.

Затем защита привела документальные доказательства того, что Гарри Орчард периодически получал немалые суммы от частной сыскной службы Ассоциации горнопромышленников. Были выявлены также постоянные контакты, которые он задолго до описываемых событий поддерживал с агентством Пинкертона. Все это в немалой степени подрывало доверие присяжных к показаниям Орчарда. Более того, открывшиеся связи заведомого преступника отнюдь не способствовали укреплению репутации названных учреждений.

В заключительной части судебного следствия показания дал Уильям Хейвуд. Уголовно-процессуальное законодательство предоставляет подсудимому возможность выступить в качестве свидетеля защиты. Его показания с точки зрения их доказательственного значения не имеют какого-либо отличного от показаний других свидетелей правового режима. Они должны проверяться и оцениваться наряду со всеми другими доказательствами по делу. Однако в отличие от других свидетелей подсудимый имеет право отказаться от дачи показаний. С таким отказом связана возможность некоторых негативных последствий для подсудимого. Как свидетельствует практика, присяжные заседатели в американском суде зачастую склонны рассматривать такой отказ как один из признаков виновности подсудимого. Но Хейвуду незачем было скрывать собственные поступки, а тем более взгляды. В своих показаниях он решительно опроверг инсинуации Орчарда. Что же касается его мировоззренческих убеждений и революционных взглядов, то Хейвуд использовал судебную трибуну для того, чтобы провозгласить их в полный голос и на всю страну[12].

Перекрестный допрос подсудимого вел сенатор Уильям Бора. Это был талантливый юрист, блестящий оратор и полемист. Но и он не смог уличить Хейвуда в противоречиях, а тем более заставить его отказаться от своих показаний. Как писала в те дни американская газета «New York Gerald», «допрос Хейвуда сенатором Борой — самый яркий эпизод всего процесса. Это была борьба двух исключительных интеллектов»[13]. И никаких выгод обвинению она не принесла.

В судебных прениях от имени защиты выступил адвокат Стюарт Дэрроу. Он охарактеризовал процесс по делу Хейвуда как заговор Ассоциации горнопромышленников против Западной федерации горняков. Его речь продолжалась (с перерывами) одиннадцать часов и завершил он ее так:

— Если вы, господа присяжные, вынесете вердикт «виновен» и тем самым убьете Хейвуда, что ж — он умрет. Но в тот самый миг, когда осужденный у своей открытой могилы опустит священное знамя труда, миллионы людей с готовностью протянут к нему руки и несмотря на полицейские репрессии и суды, несмотря на тюрьмы и расстрелы понесут его дальше до полной победы.

После завершения прений сторон судья Фремонт Вуд обратился к присяжным с напутственной речью. Он разъяснил им значение некоторых важных для решения вопроса о виновности или невиновности подсудимого юридических категорий — презумпции невиновности, бремени доказывания, относимости и допустимости доказательств. Далее судья изложил присяжным предусмотренную уголовно-процессуальным правом штата Айдахо процедуру совещания жюри, обратив особое внимание на требование единогласия решения. С этим напутствием двенадцать присяжных удалились в совещательную комнату.

28 июля 1907 г. после двенадцатичасового обсуждения старшина жюри огласил вердикт. В мертвой тишине зала судебных заседаний прозвучало: «не виновен»[14].

В соответствии с законом судье ничего не оставалось, кроме как объявить оправданного навсегда свободным от всяких уголовных преследований по данному обвинению.

Рабочие с триумфом встретили своего профсоюзного лидера. Мужественное поведение на процессе еще более укрепило его авторитет среди трудящихся Америки. Во многих городах и поселках западных штатов страны состоялись митинги рабочей солидарности.

Не осталось это событие незамеченным и за рубежом. Международный социалистический конгресс в Штутгарте, в работе которого принимал участие В. И. Ленин, в августе 1907 г. направил на имя Хейвуда специальное послание:

«Международный конгресс шлет Уильяму Хейвуду от имени социалистического движения всего мира пожелания успеха в той великой борьбе, которую он вел в интересах организованных рабочих Соединенных Штатов. Конгресс энергично клеймит попытку владельцев рудников добиться осуждения невинного единственно за заслуги его перед организованным пролетариатом. Как в судебном процессе, так и в систематическом клеветническом походе, предпринятом против Хейвуда всей капиталистической прессой, конгресс видит выражение все сильнее обнаруживающейся политики американской буржуазии и полного отсутствия у нее терпимости и чувства чести во всех случаях, угрожающих ее прибылям и могуществу. Вместе с тем конгресс приветствует социалистов Соединенных Штатов, с такой энергией и энтузиазмом отразивших это нападение.

Проникнутый классовым сознанием, пролетариат Европы в великой мощи, проявленной этим актом солидарности, видит залог грядущих успехов и надеется, что американский пролетариат обнаружит такую же решительность и солидарность в борьбе за полное свое освобождение»[15].

Со стороны капитала реакция на оправдание У. Хейвуда была иной. Здесь царили досада и раздражение. Некоторое представление об этом дает следующий фрагмент письма президента Соединенных Штатов Теодора Рузвельта американскому послу в Великобритании У. Рейду:

«…На мой взгляд, правосудие в Айдахо совершило большую ошибку, оправдав Хейвуда. Это не очень хорошо со всех точек зрения»[16]. Данное замечание президента было высказано еще на заре нашего века. И с тех пор американская юстиция следует ему неуклонно. Больше подобных ошибок она старалась не допускать.

Досье № 2573 из личного архива президента

В библиотеке американского Конгресса в условиях особого режима хранения находится личный архив президента США Вудро Вильсона. Здесь собраны все наиболее ценные документы, характеризующие его личность и деятельность. Среди них досье № 2573, содержащее материалы о судебном процессе, за ходом которого американский президент следил лично. Перелистаем его страницы…

О подсудимом, судьба которого отразилась в пожелтевших от времени документах их архива Вудро Вильсона, в Соединенных Штатах написаны детективные романы и театральные пьесы, научные юридические произведения и популярные шлягеры[17]. Сегодня трудно встретить американского рабочего, который не знал бы его имени, не слышал бы его песен, ставших подлинно народными. Да и сам он теперь — человек из легенды. Имя его Джо Хилл, певец рабочего класса Америки. Это о нем вдохновенные слова Элизабет Герли Флинн: «Джо пишет песни, которые поют. Эти песни воодушевляют, внушают бодрость, искрятся юмором. Они разжигают огоньки протеста в павших духом и возбуждают жажду настоящей жизни в сердцах самых покорных рабов. Он выразил словами простую мечту «матроса, портного и лесоруба» о свободе. Не забывает он и «милой девушки с кудрями». Он отразил все черты нашей пропагандистской работы в своих песнях, начиная с задорных «Мистер Блок» и «Кейси Джонс» и кончая суровой «Если я солдатом буду… всем тиранам буду враг». Он облек идеи нашей организации в бессмертные формы — в песни народа, в его фольклор»[18].

Джо Хилл никогда не писал своих стихов и песен, сидя за письменным столом или роялем. Он скирдовал сено и плавал на судах, рыл землю и убирал городской мусор, добывал медную руду и разгружал баржи, валил лес и стоял у плавильных печей. И, быть может, именно поэтому стихи его так легко и органично ложились на мелодию труда. Их пели в колоннах демонстрантов и в рабочих пикетах, с ними шли на праздник и выходили на стачку.

Его песни походили на него самого — бодрые, жизнерадостные, веселые. И, казалось, так будет всегда. Но уже ждала свою жертву слепая игра случая, помноженная на ненависть толстосумов и безразличие сытых, которые спешили закрыть окна, когда с городских улиц и площадей раздавались рабочие песни Джо Хилла…

10 января 1914 г. в 22 часа 05 минут в дежурной части полиции города Солт-Лейк-Сити раздался телефонный звонок. Прерывающийся от волнения детский голос сообщил: «Они убили моего отца и брата… Скорее!..» Через несколько минут наряд полиции переступил порог бакалейной лавки Джона Моррисона по Саут-Уэст-Темпл-стрит № 778. Перед вошедшими предстала, быть может, заурядная для профессиональных полицейских, но нисколько не утратившая от этого своей жути картина. Среди опрокинутых ящиков и рассыпанных товаров в лужах крови лежали тела хозяина лавки и его семнадцатилетнего сына Арлинга. Джон Моррисон еще подавал признаки жизни, юноша был убит наповал.

Полицейских встретил младший сын погибшего хозяина — тринадцатилетний Мерлин. Плача и заикаясь от волнения, он рассказал, как в лавку вошли двое мужчин, лица которых были скрыты кусками красной материи. Один из них со словами «Попался, наконец!» выстрелил в отца. Тот упал. Сам он, Мерлин, испугавшись, спрятался за стойку, но так, что было видно все происходящее. Арлинг же присутствия духа не потерял: он схватил отцовский револьвер и стал стрелять. Ему удалось сделать несколько выстрелов и, как показалось Мерлину, ранить одного из налетчиков. Ответным огнем из двух стволов Арлинг был сражен.

Все произошло за несколько минут. Ничего из товаров и имущества, находящихся в лавке, нападавшие не взяли.

Осмотр близлежащей местности позволил обнаружить следы крови, которые вели от лавки через пустырь к полотну железной дороги. Здесь они терялись. Найденный большой кровяной сгусток, по заключению судебно-медицинского эксперта, свидетельствовал об огнестрельном поражении легкого, сопровождавшемся обильным кровотечением и сильным кашлем.

Составить антропологические портреты налетчиков было трудно, поскольку Мерлин несколько раз менял свои показания и давал существенно различные их описания. Это объясняли его естественным волнением во время происшествия[19]. Но в конечном счете за исходные были приняты следующие данные: оба налетчика примерно одинакового роста — около 5 футов и 9 дюймов (172,5 см), один из них темноволосый и грузный, другой — с более светлыми волосами и худощавый.

Расследование этого дела возглавил непосредственно шеф городской полиции Фред Петерс. Первая его версия исходила из предположения об убийстве из мести. Для такой постановки вопроса имелись достаточные основания. Заведение покойного Джона Моррисона в последние годы уже дважды подвергалось вооруженным нападениям. И оба раза гангстерам пришлось уйти ни с чем. В 1903 году хозяин лавки револьверным огнем отбил такое нападение, тяжело ранив одного из налетчиков. Десять лет спустя, в сентябре 1913 года, история повторилась вплоть до отдельных деталей. И снова гангстерам пришлось спасаться бегством. Причина столь успешных действий бакалейщика в чрезвычайных обстоятельствах отчасти, видимо, состояла в том, что некогда он сам служил в полиции и даже одно время слыл грозой преступного мира Солт-Лейк-Сити[20]. Естественным было предположить, что убийство мог совершить кто-либо из его бывших «клиентов». Среди последних наибольшее подозрение вызывал некто Фрэнк Вильсон, буквально за несколько дней до описываемых событий освобожденный из мест заключения, где он отбывал срок за совершение преступления, в раскрытии которого в свое время принимал участие Джон Моррисон. Подозрение усилилось после того, как выяснилось, что непосредственно после убийства на Саут-Уэст-Темпл-стрит № 778 Фрэнк Вильсон из поля зрения полиции исчез. В связи с этим был объявлен его розыск.

Вторая версия была связана с именем некоего У. Уильямса, служащего одного из местных ресторанов. Его задержали неподалеку от места совершения преступления. Приметы этого человека совпадали со словесным портретом одного из нападавших. На одежде У. Уильямса имелись многочисленные пятна бурого цвета. При личном обыске задержанного был обнаружен носовой платок со следами крови, объяснить происхождение которых он не смог.

Но все эти и некоторые другие версии были немедленно преданы забвению, когда в поле зрения полиции появился факт, который, казалось, сразу решал все проблемы.

Три дня спустя после убийства в полицию пришел доктор Фрэнк Мак-Хью, занимавшийся в городе врачебной практикой. Он сообщил, что вечером 10 января, около 23 часов, к нему обратился по поводу огнестрельного ранения груди Джозеф Хилстром, более известный в народе как Джо Хилл. Рана оказалась тяжелой: пуля прошла в дюйме от сердца, пробила левое легкое и вышла через спину. «Я спросил его, — рассказывал врач, — как он получил такое ранение. На это он ответил, что в него стреляли из-за женщины». Больше, по словам доктора, Джо Хилл не распространялся на данную тему, однако просил сохранить его визит в тайне, поскольку речь идет о чести близкого человека[21].

Начальник полиции Фрэд Петерс решил немедленно задержать Джо Хилла. Для облегчения этой операции врачу было предложено усыпить раненого. В согласованное время он сделал ему инъекцию морфия. Лишь только препарат подействовал, в палату пансионата, где лежал Джо Хилл, ворвались полицейские. О том, что произошло дальше, существуют две различные версии. Обе они зафиксированы документально.

В полицейском протоколе задержания отмечается, что как только оперативная группа вошла в палату, раненый сразу же пробудился от сна и стал лихорадочно шарить рукой под подушкой. У полицейских якобы не было сомнения в том, что эти действия совершаются в поисках оружия. Поэтому они поспешили опередить Джо Хилла: метким выстрелом он был ранен в руку, после чего схвачен и доставлен в тюремную камеру.

Совершенно иначе события, разыгравшиеся в лечебной палате, выглядят по протоколу допроса подозреваемого:

«Я находился в полусне, как вдруг был разбужен стуком в дверь. Кто-то открыл ее, и в комнату ввалились четверо с револьверами в руках. Раздался выстрел, пуля пролетела над самой моей грудью, слегка оцарапала плечо и попала в суставы пальцев правой руки, изуродовав ее на всю жизнь. Никакой необходимости стрелять не было, так как я был беспомощен как дитя и оружия при мне не было. Единственное, что спасло меня, — это то, что полицейский не очень-то владел огнестрельным оружием.

После этого меня доставили в тюрьму графства, дали койку, на которую я лег и тотчас уснул. На следующее утро я почувствовал сильную боль от ранения, попросил перевести в лазарет, но вместо этого меня увели наверх в одиночную камеру и сказали, что я обвиняюсь в убийстве и мне лучше сразу во всем сознаться. Но я понятия не имел о каком-либо убийстве, о чем я заявил им. Они продолжали настаивать, чтобы я не упорствовал, сказали, что проведут меня в лазарет и «отнесутся ко мне справедливо», если я сознаюсь. Я ответил, что не знаю ни о каком убийстве. Они обозвали меня лгуном, после чего я отказался отвечать на какие-либо вопросы. Я постепенно слабел и три или четыре дня находился между жизнью и смертью; помню, как однажды зашел один из полицейских и сказал, что, по утверждению доктора, мне осталось жить всего один час… И все же мне удалось выжить, так как я твердо решил не умирать»[22].

Какая же версия соответствует действительности? Какому протоколу верить? Сегодня, когда прошло уже столько времени, на эти вопросы трудно дать достаточно аргументированный ответ. Однако вот что показательно.

Во-первых, ни под подушкой, ни в каком-либо ином месте в палате оружия не оказалось. В связи с этим трудно предположить, что кто-то станет искать заведомо не существующее.

Во-вторых, как поверить в то, что человек, тяжело раненный в грудь пулей навылет да еще находившийся в момент задержания в состоянии наркотического сна, вызванного инъекцией морфия, представлял опасность для четырех дюжих полицейских, специально натренированных на такого рода операциях?

Возникает и ряд других подобных вопросов, но не будем пытаться восстановить обстоятельства задержания в деталях, поскольку здесь возможны лишь предположительные суждения. Кроме того, это лишило бы повествование необходимой динамики, столь присущей развитию событий в этом деле в целом.

28 января мировой судья Гарри Харпер назначил предварительное слушание дела Джо Хилла. На этой стадии уголовного процесса обвинение представляет доказательства, на основе которых судья решает вопрос о наличии или отсутствии юридических оснований для рассмотрения дела по существу в судебном заседании с участием жюри присяжных. На вопрос судьи о том, признает ли обвиняемый себя виновным, последовало твердое: «Нет, не признаю». В опровержение этого утверждения обвинение представило ряд доказательств. Но что они доказывали?

Свидетельница Вира Хансен показала, что 10 января около 22 часов она лично видела подозрительного человека, бежавшего по улице со стороны лавки Моррисона. Во время бега он находился в полусогнутом положении и прижимал обе руки к груди. Свидетельница слышала, как бегущий мужчина звал кого-то: «Боб! Боб!»

Поскольку у Джо Хилла на этой стадии процесса не было адвоката, он получил возможность воспользоваться процессуальным правом защитника на перекрестный допрос свидетеля.

Обвиняемый Д. Xилстром: Можете ли Вы опознать во мне человека, о котором Вы только что рассказали суду?

Свидетельница В. Хансен: Нет.

Обвиняемый Д. Хилстром: Можете ли Вы отождествить голос того человека с моим?

Свидетельница В. Хансен: Нет, не могу[23].

Ничего не дали обвинению и показания свидетельницы Фиби Сили, несмотря на наводящие вопросы и прямые подсказки со стороны обвинителя и даже судьи. Она сообщила суду, что незадолго до преступления видела невдалеке от бакалейной лавки двух мужчин. Один из них явно не соответствовал внешности Джо Хилла, об облике другого свидетельница говорила столь противоречиво, что это допускало различные толкования. Так, по мнению обвинителя, он совпадал с обликом обвиняемого. Однако обратимся непосредственно к ее показаниям.

Свидетельница Ф. Сили:…У него были мелкие черты лица и светлые густые волосы.

Судья Г. Харпер: То есть можно сказать, что он светлый шатен, как мистер Хилстром?

Свидетельница Ф. Сили: Да, пожалуй.

Обвиняемый Д. Хилстром: Я протестую против постановки наводящих вопросов.

Судья Г. Харпер: Протест отклоняется … Похож ли мистер Хилстром своим внешним обликом на мужчину, о котором Вы нам рассказывали?

Свидетельница Ф. Сили: Нет, я не сказала бы… Нет, это не так.

Что же в таком случае оставалось в активе обвинения? Показания тринадцатилетнего Мерлина Моррисона. Он был единственным, кто заявил, что ростом и телосложением Джо Хилл напоминает одного из налетчиков. Тем не менее судья Гарри Харпер счел такого рода предположительное высказывание подростка достаточным для предания Джо Хилла суду по обвинению в убийстве первой степени (с отягчающими обстоятельствами).

Рассмотрение уголовного дела «Штат Юта против Джозефа Хилстрома» началось 10 июня 1914 г. в суде третьего округа в Солт-Лейк-Сити. Председательствовал судья М. Л. Ритчи. Обвинение поддерживал окружной атторней Э. О. Лезервуд. Защиту осуществляли адвокаты Э. Макдугалл и Ф. Скотт. В результате длительной процедуры отбора присяжных заседателей на скамье жюри оказались три предпринимателя, два государственных служащих, два фермера, три коммивояжера и лишь двое рабочих — всего двенадцать человек. Если принять во внимание, что в те годы промышленный пролетариат составлял большинство населения Соединенных Штатов, то диспропорция его представительства в составе жюри очевидна.

Первым для дачи показаний на судебном следствии вызывается свидетель Мерлин Моррисон. Зал слушает с напряженным вниманием: важность его показаний осознается всеми. Ведь он единственный очевидец преступления. Однако свободный рассказ свидетеля об обстоятельствах убийства, видимо, не в полной мере удовлетворяет обвинителя, поскольку не дает достаточно ясного представления о субъектах преступления. Моррисону предъявляют подсудимого для опознания. И здесь ответ свидетеля недостаточно уверенный. Тогда атторней Лезервуд поспешил на помощь своему подопечному. Серия наводящих вопросов, как увидит читатель, в какой-то мере сделала свое дело.

Обвинитель Э. Лезервуд: Похож ли подсудимый своим ростом на более высокого из двух мужчин, которые ворвались в лавку в тот вечер, когда произошло убийство?

Свидетель М. Моррисон: Он, вроде, такого же роста, что и человек, который выстрелил в моего отца.

Обвинитель Э. Лезервуд: Похож ли Хилстром по своему общему облику на того, более высокого мужчину?

Свидетель М. Моррисон: Он выглядит так же.

Обвинитель Э. Лезервуд: Похожа ли форма головы подсудимого на форму головы более высокого мужчины?

Свидетель М. Моррисон: Она, вроде, такая же.

Обвинитель Э. Лезервуд: Соответствует ли общий облик этого человека облику того, который застрелил твоего отца?

Свидетель М. Моррисон: Да, сэр.

Итак, на все наводящие вопросы обвинителя получены положительные ответы свидетеля. Но означает ли это, что он опознал подсудимого как одного из субъектов преступления? Содержание приведенного фрагмента из протокола допроса Мерлина Моррисона убедительно свидетельствует о том, что это не так. Даже под очевидным психологическим давлением обвинителя свидетель не нашел тождества внешнего облика подсудимого и преступника, ограничившись заявлением об их подобии. Но такие показания сами по себе отнюдь не свидетельствуют о виновности подсудимого, в лучшем случае они могут иметь значение лишь в совокупности с другими доказательствами по делу. И окружной атторней Э. Лезервуд стал упорно их добиваться. С этой целью в зал судебного заседания вызывается уже знакомая нам свидетельница обвинения Фиби Сили.

Обвинитель Э. Лезервуд: Мужчина, который повстречался Вам, тот, что выше ростом, посмотрел Вам прямо в лицо?

Свидетельница Ф. Сили: Да.

Обвинитель Э. Лезервуд: И Вы посмотрели ему прямо в лицо?

Свидетельница Ф. Сили: Да.

Обвинитель Э. Лезервуд: Не заметили ли Вы чего-либо особенного в чертах лица этого мужчины?

Свидетельница Ф. Сили: Да, заметила.

Обвинитель Э. Лезервуд: Пожалуйста, миссис Сили, скажите своими словами, что же Вы заметили особенного в лице этого мужчины?

Свидетельница Ф. Сили: Его лицо было очень худощавое, с заостренным носом и раздутыми ноздрями. На одной стороне лица или шеи был виден какой-то изъян.

Обвинитель Э. Лезервуд: На лице или на шее?

Свидетельница Ф. Сили: Вот здесь на лице.

Обвинитель Э. Лезервуд: Что Вы имеете в виду: быть может, это был шрам?

Свидетельница Ф. Сили: Да, это было похоже на шрам.

Обвинитель Э. Лезервуд: И Вы заметили это?

Свидетельница Ф. Сили: Да, сэр.

Обвинитель Э. Лезервуд: Был ли нос у того рослого человека, которого Вы видели, заметно заострен?

Свидетельница Ф. Сили: Да.

Обвинитель Э. Лезервуд: А ноздри были особенными?

Свидетельница Ф. Сили: Да, у мужчины, которого я встретила, было заостренное лицо и явно заостренный нос, а ноздри были раздутыми…

Обвинитель Э. Лезервуд: Похож ли нос мистера Хилстрома на нос мужчины, которого Вы видели?

Свидетельница Ф. Сили: Очень похож.

Обвинитель Э. Лезервуд: Соответствуют ли шрамы, особенно на левой стороне его лица и шеи, которые Вы можете сейчас наблюдать, шрамам того мужчины, которого Вы тогда видели?

Свидетельница Ф. Сили: Да, они кажутся мне очень похожими…

Ничего более определенного обвинителю из показаний свидетельницы извлечь не удалось. Тогда на помощь ему поспешил судья.

Судья М. Ритчи: Подсудимый Хилстром столь же худощав, как мужчина, которого Вы видели в тот день?

Свидетельница Ф. Сили: Он, пожалуй, так же худощав, но его волосы…

Судья М. Ритчи (прерывает): Вы закончили Ваш ответ? Вы сказали: «так же худощав…»

Свидетельница Ф. Сили: Но волосы у него совершенно иные.

Судья М. Ритчи: Он так же худощав телом, как мужчина, которого Вы видели в тот день?

Свидетельница Ф. Сили: Я не обратила на это особого внимания.

Судья М. Ритчи: Вы не обратили внимания на худобу его тела, но лицо его точно так же худощаво, как лицо человека, которого Вы видели?

Свидетельница Ф. Сили: Точно так же.

Почувствовав, что большего от свидетельницы получить не удастся, судья поспешил прекратить допрос на этой относительно благополучной для обвинения ноте. Приходилось удовлетвориться малым: если положительно опознать подсудимого ни один из свидетелей не смог, то, по крайней мере, никто из них и не исключал такую возможность.

Далее для допроса вызывается свидетельница Вира Хансен. Как помнит читатель, во время предварительного слушания она не смогла отождествить голос убегавшего с места происшествия мужчины с голосом Джо Хилла. Здесь же после предварительных консультаций с окружным атторнеем она оказалась более покладистой. Теперь свидетельница показала, что «голос был таким же, как голос Хилстрома, который она слышала в окружной тюрьме после убийства».

Если это действительно так, то почему Вира Хансен не смогла опознать голос подсудимого «по горячим следам» во время первого допроса? И как объяснить, что консультации с окружным атторнеем «оживили» память свидетельницы настолько, что она стала давать совершенно противоположные показания? Эти вопросы остались за пределами внимания суда, впрочем, равно как и вопрос о том, возможно ли достоверное опознание по голосу, так сказать, в принципе?

Не больше доверия вызывают и показания Виры Хансен о росте человека, который пытался скрыться с места происшествия. Если на предварительном слушании свидетельница утверждала, что он бежал согнувшись, в связи с чем сказать что-либо определенное о его росте она отказалась, то на суде присутствующие услышали нечто совершенно иное.

Обвинитель Э. Лезервуд: Миссис Хансен, ответьте, пожалуйста, соответствует ли рост подсудимого росту мужчины, который, как Вы видели, бежал от лавки Моррисона?

Свидетельница В. Хансен: Точно соответствует.

Столь же противоречивые показания дали и остальные свидетели обвинения. Так, Нэтти Мэхен, которая во время предварительного слушания практически ничем не могла быть полезной суду, теперь же поведала массу подробностей и заключила свои показания так:

— …Мужчина, которого я видела убегающим, был столь же высокого роста и столь же худощав, как и мистер Хилстром.

Однако несмотря на все старания Э. Лезервуда добиться от свидетелей чего-то большего, чем указания на простое подобие убегавшего мужчины и подсудимого Д. Хилстрома, не удалось. Положительное опознание по индивидуальным признакам не состоялось.

Важное значение, несомненно, имели показания доктора Ф. Мак-Хью. Он сообщил суду, что пуля пробила тело его пациента навылет. Это значит, что она должна была остаться на месте преступления. Однако несмотря на все старания атторнея обнаружить ее не удалось. Ни первоначальный осмотр места происшествия, ни последующие осмотры, проведенные с особой тщательностью и неоднократно, не дали результата. Пули не было ни в стенах, ни в полу, ни на потолке, ни в мебели. Не могла она вылететь и за пределы помещения: окна, двери, все другие проемы оказались нетронутыми.

Какой вывод можно сделать из этих фактов? Только один: если Арлинг Моррисон действительно ранил одного из преступников, то пуля осталась в его теле. Отсюда с неизбежностью следует, что это был в любом случае не Джо Хилл, рана которого оказалась сквозной.

Теперь о характере ранения. Во время предварительного расследования доктор Ф. Мак-Хью утверждал, что его пациент был ранен пулей из револьвера, калибр которого не превышал 0,32 дюйма. Это начисто исключало версию об участии Джо Хилла в совершении рассматриваемого преступления, поскольку револьвер, из которого стрелял Арлинг Моррисон, имел калибр 0,38 дюйма. Однако на суде доктор вдруг существенным образом изменил свои показания. Теперь он утверждал, что «судя по величине раны калибр оружия превышал 0,32 дюйма и составлял приблизительно от 0,38 до 0,40 или даже до 0,41 дюйма». Что побудило Ф. Мак-Хью изменить свои показания, мы не знаем. Известно лишь, что после процесса он в течение длительного времени требовал награды в 500 долларов, обещанной губернатором штата лицу, показания которого помогут раскрыть убийство Моррисонов[24].

А был ли вообще преступник ранен на месте происшествия? Достоверный ответ на этот принципиальный для дела Джо Хилла вопрос так и не был найден в суде. Вот что показал по этому поводу единственный очевидец преступления Мерлин Моррисон:

— Когда отец упал, мой брат потянулся к полке около ледника… Там лежал револьвер, и он схватил его. Затем, проявляя большое самообладание, брат подбежал к месту, где стояли весы, и выстрелил. Мне кажется, он попал в одного из преступников…

Обратим внимание на это «мне кажется». Полной уверенности у очевидца, следовательно, не было.

Далее. Если бы Арлинг Моррисон действительно ранил одного из нападавших, то логично было бы предположить, что на месте происшествия останутся следы крови. Однако несмотря на весьма тщательный осмотр помещения ничего подобного на том месте, где стояли преступники, обнаружить не удалось. Правда, такие следы были найдены на улице, недалеко от бакалейной лавки. Но судебный эксперт Харрис, исследовавший соскобы с тротуара, не смог дать положительного заключения о принадлежности этой крови человеку. Он установил лишь видовую ее принадлежность «одному из млекопитающих»[25]. Как выяснилось на суде, со значительной степенью вероятности можно было предположить, что это кровь раненой собаки. Таким образом, и по данному вопросу позиция обвинения уязвима.

Однако в каждом подобном случае на помощь обвинителю фактически приходил — кто бы вы думали? — защитник! Эта парадоксальная ситуация стала столь очевидной, что на десятый день процесса Джо Хилл попросил слова для внеочередного заявления:

— У меня здесь три обвинителя, — сказал он, указывая на атторнея и двух защитников, — и я хочу избавиться от двух из них. Мистер Скотт и мистер Макдугалл, вы видите эту дверь? Так сделайте милость, уходите! Вы мне больше не нужны.

Однако адвокаты покидать зал судебного заседания не торопились. Ведь отвод, заявленный им подсудимым, изрядно подрывал их престиж и в будущем мог иметь труднопредсказуемые последствия для адвокатской карьеры. После минутного замешательства один из них нашелся:

Защитник Ф. Скотт: Мы находимся здесь по приказанию суда.

Подсудимый Д. Хилстром: Но разве я не вправе отвести своих защитников?

Судья М. Ритчи: Да, Вы вправе это сделать, но я попросил защитников остаться здесь на некоторое время для помощи суду. Поэтому они будут продолжать перекрестный допрос свидетелей. Вам также предоставляется такое право.

Словом, вопреки волеизъявлению подсудимого назначенные судом адвокаты продолжали участвовать в процессе, хотя их процессуальная позиция не всегда соответствовала интересам подзащитного, а подчас даже шла с ними вразрез. Поэтому подсудимый через своих товарищей из денверского отделения организации «Индустриальные рабочие мира» (ИРМ), которые взяли на себя финансовую сторону вопроса, пригласил в качестве защитников видных адвокатов — Нельсона Хилтона и Сорена Кристиансена. Они имели значительный опыт участия в такого рода процессах и охотно согласились. Правда, Н. Хилтон в силу ряда обстоятельств не смог своевременно приступить к делу, зато с появлением в зале судебного заседания С. Кристиансена позиции защиты значительно усилились. Даже практически бесполезные ранее адвокаты Ф. Скотт и Д. Макдугалл в его присутствии стали проявлять заметную активность.

В ходе дальнейшего судебного следствия удалось установить ряд дополнительных фактов, свидетельствующих о невиновности подсудимого. Так, эксперт защиты Э. Миллер засвидетельствовал, что рана на теле Джо Хилла причинена пулей со стальной оболочкой, в то время как пистолет Арлинга Моррисона, из которого был ранен один из нападавших, заряжался свинцовыми пулями. Установление этого факта полностью опровергало всю концепцию обвинения. Однако судья М. Ритчи не допустил такого поворота дела. Он поспешил дисквалифицировать эксперта по мотивам его некомпетентности и предложил присяжным заседателям не учитывать его показания при решении вопроса о виновности подсудимого.

Столь же бесцеремонно судья поступил и с показаниями другого эксперта защиты доктора М. Бира. Тот установил, что пуля, поразившая подсудимого, попала в грудь, пробила легкое и вышла под лопаткой. Но пулевые отверстия в пиджаке Джо Хилла оказались примерно на четыре дюйма ниже раны. Доказательственное значение этого факта состоит в возможности достаточно точно определить положение тела подсудимого в момент выстрела и сравнить эти объективные данные с показаниями очевидца преступления Мерлина Моррисона. Совершенно очевидно, что расположение пулевых отверстий на одежде значительно ниже раны могло иметь место лишь в том случае, если Джо Хилл стоял с поднятыми вверх руками. Но, как показал свидетель-очевидец, ни один из преступников не находился в таком положении. Поэтому совершенно естествен был интерес защиты к данным, которые доктор М. Бир сообщил суду.

Защитник С. Кристиансен: Не находите ли Вы, доктор, что в положении, когда руки подсудимого подняты вверх, пулевые отверстия в его пиджаке точно соответствуют обнаруженной на теле ране?

Эксперт М. Бир: Да, это так.

Защитник С. Кристиансен: Не значит ли это, доктор, что пуля могла поразить его лишь в тот момент, когда он находился в вертикальном положении с поднятыми вверх руками?

Обвинитель Э. Лезервуд: Я протестую против такой постановки вопроса.

Судья М, Ритчи: Протест принимается.

В итоге, благодаря объединенным усилиям обвинителя и судьи, важнейший для правильного решения судьбы подсудимого вопрос так и остался без ответа.

Выслушав еще ряд второстепенных свидетелей, суд предложил подсудимому дать показания по своему делу. Однако Джо Хилл отказался. Еще накануне суда он заявил, что скорее предпочтет умереть, чем раскрыть имя и бросить тем самым тень на репутацию женщины, из-за которой в него стреляли[26].

На этом судебное следствие было окончено и суд приступил к прениям. Первым выступил защитник Д. Макдугалл. В своей речи он, в частности, сказал:

— Я не знаю, как его ранили, но я уверен, что его ранили не в лавке Моррисона. В то же время отказ Хилла прояснить данный вопрос не может быть использован против него. Подсудимый не обязан доказывать свою невиновность; дело обвинения доказать его виновность… Все обвинение на этом процессе построено на косвенных доказательствах. Но в этом случае улики в пользу обвинения должны составить единую цепь. Крепость этой цепи определяется крепостью ее слабейшего звена, а поэтому в случае, если обвинение оставило хотя бы одно звено незавершенным, присяжные должны признать подсудимого невиновным.

Далее с защитительной речью выступил адвокат С. Кристиансен. Он подробно охарактеризовал всю систему исследованных судом доказательств, особое внимание сосредоточив на отсутствии у подсудимого мотивов к совершению преступления:

— Помните об этом, господа, когда вы уйдете совещаться в комнату присяжных. Если вы не установите мотива убийства, а это едва ли возможно, поскольку обвинение не привело на этот счет никаких доказательств, вам придется оправдать подсудимого.

В своей обвинительной речи атторней Э. Лезервуд напомнил присяжным, что Джо Хилл является видным деятелем ИРМ — организации, которая, по его словам, обнаруживает явную склонность к отрицанию существующего социально-экономического порядка и приверженность к анархии. С пафосом чиновного негодования обвинитель заклеймил подсудимого как «изверга», «паразита», «подстрекателя к бунту». Такого рода выражения, вообще не принятые в приличном обществе, в данном случае свидетельствовали еще и о явном неуважении профессионального юриста к неустанно провозглашаемому американской юриспруденцией принципу презумпции невиновности. В заключение своей речи атторней Э. Лезервуд поведал присяжным, что одним из основных доказательств виновности подсудимого считает его отказ объяснить обстоятельства, при которых он получил огнестрельное ранение в грудь[27].

В связи с последним фрагментом обвинительной речи атторнея защитник Ф. Скотт заявил протест. В его обоснование адвокат сослался на норму уголовно-процессуального законодательства штата Юта, предусматривающую, что «упущение или отказ подсудимого дать показания не должны истолковываться в ущерб ему и использоваться против него при производстве по делу в суде».

В напутственном слове, с которым обратился судья к присяжным заседателям перед их удалением на совещание, основное внимание было уделено истолкованию системы косвенных доказательств, на которых основано обвинение. При этом судья отверг соображения защиты на этот счет и проинструктировал присяжных в том смысле, что «одно слабое звено в цепи косвенных доказательств не обязательно влечет за собой крушение всего основанного на этой цепи обвинения».

С этой инструкцией присяжные удалились в совещательную комнату. Почти восемнадцать часов спорили члены жюри. Наконец, утром 27 июня 1914 года был оглашен вердикт:

«Мы, присяжные, заседавшие по делу «Штат Юта против Джозефа Хилстрома», считаем подсудимого виновным в тяжком убийстве первой степени, которое ему инкриминировалось в обвинительном акте».

«Ни один мускул не дрогнул на лице Джо Хилла», — отмечал очевидец[28].

Две недели спустя состоялось последнее заседание суда первой инстанции, созванное специально для определения меры наказания и оглашения приговора. Эта процедура не заняла много времени. Судья М. Ритчи объявил, что признанный виновным судом присяжных Джозеф Хилстром приговаривается к высшей мере наказания. В то время уголовно-процессуальное законодательство штата Юта предоставляло осужденному право выбора вида смертной казни. Судья предложил Джо Хиллу альтернативу — расстрел или повешение.

— Предпочитаю расстрел, — ответил осужденный. — В меня уже столько раз стреляли в прошлом, что, думаю, выдержу и на этот раз.

Согласно кивнув, судья огласил приговор:

«По приговору настоящего суда Вы, Джозеф Хилстром, препровождаетесь в распоряжение начальника тюрьмы штата для содержания там до 4 сентября 1914 года. В этот день между восходом и заходом солнца Вы будете расстреляны шерифом графства Солт-Лейк на тюремном дворе»[29].

Весть о приговоре мгновенно распространилась среди рабочих штата Юта и далеко за его пределами. По всей стране создавались отделения Комитета защиты Джо Хилла. С призывом не допустить расправы над пролетарским поэтом выступили многие видные деятели американского рабочего движения — от ветерана Уильяма Хейвуда[30] до совсем еще юной Элизабет Флинн[31]. Солидарность с американскими трудящимися в их борьбе против тенденциозного приговора рабочие Англии и Канады выразили движением за спасение Джо Хилла. Немедленного освобождения осужденного потребовали профсоюзы Австралии. «До тех пор пока наше требование не будет удовлетворено, — отмечалось в их послании губернатору штата Юта Спрэю, — мы установили полный бойкот на товары американского происхождения»[32]. Движение в защиту рабочего поэта приобретало поистине глобальные масштабы.

Ближайшим результатом этого стала отсрочка исполнения приговора, что дало возможность адвокатам осужденного основательно подготовиться к предстоящим юридическим баталиям в вышестоящих судебных инстанциях. В апелляционной жалобе, которую защитники направили в Верховный суд штата Юта, отмечалось:

«…Мы полагаем, что убедительно показали следующее: ни один из свидетелей с необходимой достоверностью не опознал подсудимого; никакого мотива к совершению преступления из материалов дела усмотреть невозможно, хотя в такого рода делах мотивация имеет важное, а подчас решающее значение; показания, заслушанные судом по данному делу, не образуют фактических оснований для вынесения обвинительного вердикта; предусмотренный законом процессуальный порядок производства в суде был нарушен тем, что все споры сторон происходили в присутствии присяжных, а подсудимый длительное время фактически был лишен права на защиту; судья дал не основанную на требованиях доказательственного права инструкцию присяжным по вопросам толкования системы косвенных доказательств. В силу всего изложенного покорнейше обращаем внимание суда на то, что по отношению к подсудимому была допущена явная необъективность, что требует отмены обвинительного вердикта»[33].

Однако Верховный суд штата Юта не усмотрел в деятельности суда первой инстанции под председательством М. Ритчи юридических ошибок. В связи с этим апелляция зашиты была отклонена, а приговор оставлен без изменений.

Следующая юридическая возможность продолжить борьбу была связана с обращением в Совет по помилованию. Защитники обратились в этот орган с ходатайством о смягчении приговора. В обоснование своего ходатайства они сослались на известное в юридической практике положение о том, что вердикты, вынесенные на основании одних только косвенных доказательств, зачастую оказываются ошибочными. Необходимо время, чтобы эта ошибка вскрылась и истина восторжествовала. Но у приговоренного к смерти нет такого времени в резерве. Отсюда очевидный вывод: осужденный на основе косвенных доказательств не должен приговариваться к высшей мере наказания.

Такая постановка вопроса защитниками неожиданно вызвала возражения со стороны подсудимого. Он считал оскорбительным для себя ходатайствовать о смягчении наказания и настаивал на отмене приговора и назначении нового судебного разбирательства:

— Я добиваюсь не смягчения наказания, а полного и безусловного оправдания. Я не хочу помилования — это унизительно. Я вправе рассчитывать на оправдание судом присяжных. На новом процессе я сумею доказать свою невиновность. Хочу разоблачить те темные дела, которые творятся в зале суда. Если же мне будет отказано в новом судебном разбирательстве, то мне нечего больше сказать.

В ответ на это осужденному любезно разъяснили, что Совет по помилованию не вправе отменять приговор суда первой инстанции и назначать новое судебное разбирательство. Защитникам же напомнили: после вынесения обвинительного вердикта бремя доказывания переходит на осужденного. Поэтому если защита ходатайствует о смягчении меры наказания, то необходимо представить новые доказательства, которые еще не были предметом рассмотрения в суде. А поскольку доказательства представлены не были, то и ходатайство защитников удовлетворению не подлежит. Таким образом, и здесь попытки добиться изменения приговора к успеху не привели.

Становилось все более очевидным, что юридическая процедура борьбы за спасение жизни Джо Хилла неэффективна. В сложившейся ситуации сторонники осужденного решили использовать дипломатические каналы. Основанием для этого послужил тот факт, что Джо Хилл несмотря на длительное проживание на территории Соединенных Штатов оставался шведским подданным. Поэтому Комитет по его защите обратился с ходатайством о помощи к посланнику Швеции в США В. Экенгрену. Тот попытался через Государственный департамент добиться отсрочки приведения приговора в исполнение и пересмотра дела. Однако внешнеполитическое ведомство Соединенных Штатов предпочло не вмешиваться, сославшись на то, что рассмотрение такого рода вопросов не относится к его компетенции. Тогда В. Экенгрен обратился непосредственно к губернатору штата Юта Спрэю. Письмо шведского посланника представляет несомненный интерес как отражение реакции международной общественности на процесс Джо Хилла:

«Я ознакомился с делом Хилстрома… и нахожу, что, хотя процедура судопроизводства, возможно, и не была нарушена, о чем я не могу судить с достаточной компетентностью, доказательства, на которых построено обвинение, по моему мнению, слишком слабы, чтобы служить основанием для вынесения смертного приговора. Доказательства эти являются, в лучшем случае, лишь косвенными, и хотя, как мне известно, были прецеденты, когда обвинение по преступлениям, наказуемым смертной казнью, строилось на таких именно доказательствах, я считаю подобный образ действий весьма опасным. Насколько я понимаю, обвинение обязано доказать вину подсудимого. В данном случае дело представляется следующим образом: бремя доказывания лежало на подсудимом, он был обязан доказать, каким образом был ранен и т. д. Его отказ дать показания был фактически, пусть и не нарочито, использован судом и присяжными против него. Кроме того, если бы даже было доказано, что Хилстром был одним из тех двоих, кто вошел в лавку, на мой взгляд, это бы еще не означало, что стрелял именно он. Хилстром мог находиться в лавке и тем не менее не стрелять и не иметь никаких намерений этого делать. Выстрелы могли быть произведены другим человеком. Серьезные сомнения вызывает также вопрос о мотивах убийства. Какие мотивы могли быть у Хилстрома? По имеющимся данным, он находился в Солт-Лейк-Сити лишь короткое время и вряд ли мог за этот срок нажить себе таких врагов, в которых был бы готов стрелять. На основании сведений, имеющихся у меня об этом человеке, я прихожу к выводу: хотя Хилстром, быть может, и радикал, и несколько высокомерен, он вел сравнительно честный образ жизни, а поэтому и грабеж, как мотив к преступлению, вряд ли кажется более резонным, чем простая злоба.

Сегодня я получил по телеграфу указание от своего правительства добиваться нового пересмотра дела и от имени его и моего собственного вновь весьма настоятельно прошу Вас рассмотреть вопрос хотя бы об отсрочке казни.

Позвольте заверить Вас: я вполне понимаю, что письмам и призывам, исходящим от многих взволнованных людей из разных районов страны, нельзя придавать особенно большого значения, и тем не менее лишать человека жизни, если его виновность вызывает хотя бы малейшие сомнения, — дело чрезвычайно серьезное»[34].

Ознакомившись с этим письмом, губернатор штата Юта Спрэй счел излишним всякий дипломатический этикет и ответил шведскому посланнику с прямотой армейского капрала:

«Суд присяжных заседателей, рассматривавший дело Хилстрома, Верховный суд штата, пересматривавший его в апелляционном порядке, Совет по помилованию, изучавший все собранные данные в их совокупности, могут лучше судить об этом деле, чем кто-либо другой, не знакомый с его материалами и подлинными обстоятельствами»[35].

Это означало полный и окончательный отказ заняться делом Джо Хилла по существу. Но шведский посланник оказался не из тех, кого можно одернуть столь беспардонным образом. Он обратился непосредственно к президенту США Вудро Вильсону. Спустя непродолжительное время на имя губернатора штата Юта из Вашингтона ушла телеграмма, подписанная главой Белого дома:

«Покорнейше прошу отсрочить, если возможно, казнь Джозефа Хилстрома, который, насколько мне известно, является подданным Швеции, до тех пор, пока шведскому посланнику не представится возможность полностью изложить Вашему превосходительству свои соображения по этому делу»[36].

Вмешательство президента обеспечило осужденному на смертную казнь еще несколько месяцев жизни. Приведение приговора в исполнение было отсрочено до очередного заседания Совета по помилованию, назначенного на 16 октября 1915 г. В этот день было оглашено обращение шведского посланника В. Экенгрена к членам Совета:

«…Я еще больше убедился, что материалы по делу осужденного Джозефа Хилстрома не дают оснований применить к нему высшую меру наказания… Исходя из слабости доказательств, которые в лучшем случае являются лишь косвенными, я позволю себе не только от моего собственного имени, но и от имени моего правительства обратиться к Вам, г-н губернатор, и через Вас ко всем членам Совета по помилованию с настоятельной просьбой смягчить приговор моему несчастному соотечественнику, хотя бы во имя человечности и международной вежливости, общепринятой между дружественными странами»[37].

Но и на этот раз Совет по помилованию был непреклонен. Отсрочка приведения приговора в исполнение была отменена, казнь назначена на 19 ноября.

За несколько дней до этой роковой даты на рабочий стол президента США Вудро Вильсона в Белом доме легла телеграмма, подписанная участниками массового митинга в Сиэтле, созванного по инициативе Американской федерации труда, Социалистической партии, организации «Индустриальные рабочие мира» и других крупнейших организаций, представляющих все слои трудящихся страны. В этом документе говорилось:

«Считаем подлинным издевательством, что горстка таких людей, как члены Совета по помилованию, в состоянии противопоставить свое предвзятое мнение общественному мнению и послать на смерть такого человека, как Джозеф Хилстром. И это делается в то время, когда высший суд миллионов людей во всем мире считает, что судебное разбирательство по его делу не было справедливым. Обвинители не привели достаточных улик, дающих основание убить даже собаку. Если Джозефа Хилстрома, несмотря ни на что, казнят, то вместе с ним в сердцах миллионов рабочих погибнут и те немногие остатки уважения к капиталистической системе и ее учреждениям, которые еще сохранились. Клянемся сделать все, что в наших силах, чтобы свергнуть систему, в которой возможны подобные подлости. Обращаемся к Вам с просьбой предотвратить казнь»[38].

Это было уже нечто более весомое и убедительное, чем обращение шведского посланника. За этой телеграммой президент увидел миллионы американских трудящихся, игнорировать мнение которых было опасно. Во всяком случае Вудро Вильсон, явно не желая обращать гнев значительной части населения страны на себя лично, тут же телеграфировал губернатору штата Юта:

«Убедившись в серьезности данного дела, я, несмотря на испытываемые мною колебания, вновь настоятельно прошу Ваше превосходительство обеспечить справедливость и полностью пересмотреть дело Джозефа Хилстрома»[39].

Получив это послание президента, губернатор Спрэй срочно вызвал на совещание членов Верховного суда штата Маккарти, Фрика и Строупа. По их совету в Белый дом на имя президента Вильсона была отправлена телеграмма следующего содержания:

«Ваше вмешательство в это дело, возможно, придало ему чрезмерное значение. Поступление тысяч угрожающих писем с требованием освободить Хилстрома, вне зависимости от того, виновен он или нет, возможно, также придает ему особую важность. Но для штата Юта значение этого дела заключается лишь в установлении, после справедливого и беспристрастного суда, виновности преступника, совершившего одно из самых зверских убийств в истории нашего штата… Что касается Вашей просьбы относительно пересмотра дела в интересах справедливости, то позвольте решительно заявить: мнение, содержащееся не только в Вашем послании ко мне, но также в Вашем послании председателю Американской федерации труда, что разбирательство по делу осужденного в судах нашего штата не было справедливым, лишено оснований»[40].

Этот отказ оборвал последнюю надежду, которая еще теплилась в душе приговоренного к смерти. На рассвете 19 ноября 1915 г. Джо Хилл был расстрелян. В его камере нашли клочок бумаги, на котором твердым мужским почерком было написано:

МОЕ ЗАВЕЩАНИЕ[41]

О завещании ли думать мне?
Ведь нечего делить родне.
К чему ее притворный вздох:
«К камням лавин не липнет мох».
А тело? Был бы выбор мой,
Я сжег бы в пепел огневой,
Чтоб ветры весело в полях
Развеяли цветам мой прах,
Чтоб увядающий цветок
Опять воскреснуть к жизни мог.
Вот все, о чем бы я просил,
Желаю счастья Вам,
Джо Хилл.

Заключенный № 9653 — кандидат в президенты США

В Центральном партийном архиве Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС бережно хранятся вырезки из американского информационного издания «Appel to Reason» («Призыв к разуму») за 1915 год, собственноручно сделанные В. И. Лениным. На пожелтевшей от времени бумаге — стремительный ленинский почерк. Это пометы, сделанные Владимиром Ильичем в процессе работы над антивоенными статьями выдающегося деятеля американского и международного рабочего движения Юджина Дебса[42].

Страстные выступления за океаном против уже полыхавшей в Европе империалистической войны были глубоко созвучны мыслям Ильича. Он неоднократно возвращался к ним в своих научных и публицистических трудах[43]. Разоблачая фальшивый в условиях империалистической бойни лозунг «защиты отечества», Ленин писал: «…Евгений Дебс, этот «американский Бебель», заявляет в социалистической печати, что он признает один лишь вид войны, войну гражданскую за победу социализма, и что он предпочел бы дать себя расстрелять, нежели голосовать хотя бы за один цент на военные расходы Америки…»[44].

16 июня 1918 г. Юджин Дебс выступил с антивоенной речью перед многочисленной рабочей аудиторией в городском парке города Кантона (штат Огайо):

— …Войны всегда объявлял господствующий класс, подчиненный класс всегда сражался в них. Господствующий класс мог приобрести все и не терял ничего, подчиненный класс не мог приобрести ничего, но мог потерять все, и в первую очередь жизнь.

… Они говорят нам, что мы живем в великой свободной республике, что наши институты демократичны, что мы свободный и самоуправляемый народ (смех). Но это слишком даже для шутки (смех).

… Да, придет время — мы встанем у власти в этой стране и во всем мире. Мы разрушим все порабощающие и разлагающие капиталистические социальные институты и вместо них создадим свободные и гуманные институты. Мир изменяется на наших глазах. Солнце капитализма заходит. Солнце социализма восходит…[45].

Такие речи в «свободной» Америке не поощряются. Желтая пресса запестрела заголовками «Юджин Дебс — предатель», «Немецкий агент в Кантоне», «Предателя на скамью подсудимых!» Это восклицание власть предержащие немедленно использовали как «требование общественности» и поспешили привлечь идеолога американского рабочего движения к уголовной ответственности. В таких случаях процедура, связанная с оформлением ордера на арест, в Соединенных Штатах осуществляется мгновенно. Подписывая названный документ, судья насчитал около десятка нарушений закона, которые допустил Юджин Дебс в своем коротком выступлении. Речь шла о принятом американским Конгрессом 15 июня 1917 г. нормативном акте под мудреным для неискушенного в тонкостях юридической казуистики названием «Закон о наказаниях за помехи осуществлению внешней политики, нейтралитета и торговли, а также за шпионаж, с целью усиления эффективности исполнения норм уголовного права и для реализации других целей»[46]. В развитие этого акта 16 мая 1918 г. был принят Закон о шпионаже[47], значительно усиливающий ответственность за деяния, которые можно квалифицировать как «поддержку врага». К этой категории отныне относились критика правительства по вопросам военной стратегии, публичное провозглашение «пораженческих» взглядов, призыв к сокращению военного производства, выступления против мобилизационных мероприятий, агитация за уклонение от призыва на военную службу и многое другое. Все это американская юстиция усмотрела в кантонской речи Юджина Дебса. Это означало, что в перспективе ему угрожает лишение свободы сроком до 20 лет и штраф в размере до 10 тысяч долларов.

Дальнейшие события не заставили себя ждать. На основании выписанного судьей ордера специальная группа сотрудников службы безопасности арестовывает лидера антивоенного движения. В наручниках и под усиленной охраной его привезли и поместили в одиночную камеру федеральной тюрьмы. Правда, пробыл он здесь недолго. Американская юридическая процедура обязывает службу обвинения доставить арестованного к судье «без излишнего промедления». И хотя данная формула в силу своей неопределенности таит немалые возможности для злоупотреблений, в данном случае долго держать подозреваемого под стражей без выполнения требований закона оказалось невозможным: слишком известным человеком был Юджин Дебс. Уже на следующий день он предстал перед судьей. Началась процедура, которая в уголовном процессе США именуется судебным санкционированием мер правового принуждения. Во время этой процедуры судья должен решить вопрос о способах обеспечения явки подозреваемого в суд и методах предотвращения возможности скрыться от правосудия. С этой целью американское уголовно-процессуальное законодательство предусматривало в то время три основные меры пресечения: заключение под стражу, освобождение под залог и судебный приказ о явке по вызовам. Поскольку арестованный на основании судебного ордера Юджин Дебс явно не мог рассчитывать на минимальную меру пресечения в виде приказа о явке, он обратился с ходатайством об освобождении его под залог.

Такое желание арестованного поначалу надлежащего отклика у судьи не нашло. Для подозреваемого в совершении политического преступления он явно предпочитал избрать более приемлемую, с его точки зрения, меру пресечения в виде заключения под стражу. Однако этому решительно воспротивился адвокат арестованного. Он напомнил судье, что предусмотренное Восьмой поправкой к Конституции США право американского гражданина на освобождение под залог имеет абсолютный характер. При внесении достаточной залоговой суммы в депозит суда арестованный подлежит безусловному освобождению из-под стражи. Американское уголовно-процессуальное законодательство делает из этого императивного требования лишь единственное исключение, касающееся подозреваемых в преступлениях, за совершение которых в качестве уголовной санкции предусмотрена смертная казнь. На них абсолютное право на освобождение под залог не распространяется. А поскольку за преступление, которое инкриминировалось Юджину Дебсу, не предусматривалась высшая мера наказания, это исключение к данному конкретному случаю не относилось. Поэтому волеизъявление арестованного согласно его абсолютному праву должно было быть удовлетворено.

С такой юридической аргументацией судья вынужден был согласиться. Однако, как выяснилось, сделал он это не без расчета на другое весьма эффективное средство оставить арестованного в тюремном каземате: достаточно было назначить залоговую сумму в размере, превышающем материальные возможности подозреваемого. Этот излюбленный американской уголовной юстицией прием позволяет превратить абсолютное право инакомыслящего гражданина на освобождение под залог в своего рода юридическую фикцию. Правда, Восьмая поправка к Конституции США запрещает требовать «непомерно большие залоги» и тем самым с формальной стороны как будто гарантирует данное право граждан от судейского произвола. Но какая же именно сумма должна считаться непомерно большой, ни Конституция страны, ни другой законодательный акт, ни Верховный суд США так и не определили. В связи с этим на практике вопрос о размере залога решается на основе так называемых дискреционных полномочий судьи или иначе — свободного судейского усмотрения. Различия же между ним и судейским произволом в Соединенных Штатах не всегда могут усмотреть даже юристы высочайшей квалификации[48].

Поэтому, когда судья определил залоговую сумму для освобождения Юджина Дебса из-под стражи до суда в 10 тысяч долларов, это со всей очевидностью продемонстрировало его намерение не выпускать арестованного за пределы тюремных стен. Расчет строился на бесспорных предпосылках: такая сумма для рабочего человека, каковым всю жизнь оставался Дебс, была явно неподъемной. Оспаривать же решение судьи по мотивам его противоречия Восьмой поправке к Конституции страны — занятие бесперспективное. Судебная практика США знает немного случаев, когда такого рода апелляции завершались успехом. Кроме того, в данном деле в распоряжении судьи имелся, казалось, бесспорный аргумент: назначенная им залоговая сумма не превышала максимально возможной суммы штрафа, предусмотренного санкцией Закона о шпионаже от 16 мая 1918 г.

И все же судья не учел главного — силы рабочей солидарности. Как только стало известно о том, что Юджин Дебс, не имея возможности внести залоговую сумму, вынужден оставаться в тюремной камере, ему на помощь тут же пришли товарищи по борьбе. В кратчайшие сроки необходимая сумма была собрана по подписке и внесена в депозит суда. Арестованный вышел на свободу.

Время, оставшееся до суда, Юджин Дебс использовал не только для подготовки к процессу. Ни на один день не прерывалась его антивоенная деятельность. Твердый голос убежденного сторонника мира, требующего прекращения кровопролитной империалистической бойни, слышали в это время рабочие Чикаго, Рочестера, Акрона. После каждого такого антивоенного митинга ряды активных бойцов за мир и демократию, выступающих против милитаризма, пополнялись новыми сотнями трудящихся. Когда же Соединенные Штаты совершили акт агрессии против молодой Советской республики и американский интервенционистский корпус начал высадку во Владивостоке, Юджин Дебс вместе с Джоном Ридом возглавили широкое общественное движение протеста.

Между тем подготовка судебного процесса «Соединенные Штаты Америки против Юджина Дебса» завершалась. 12 сентября 1918 г. судья Вестенховер объявил судебное разбирательство открытым. По своему интерьеру большой зал кливлендского Дворца правосудия чем-то напоминал храм. Мрамор стен, мореный дуб мебели, бронза и хрусталь светильников, монументальная живопись под потолком… На громадном панно — ангелы в светлых одеждах и с огненными мечами, стерегущие каменные скрижали с заповедями Христа. Все эти атрибуты могли вызвать и во многих случаях действительно вызывали в душах оказавшихся здесь волею судеб (или уголовной юстиции) американцев священный трепет перед беспристрастным, справедливым и праведным судом.

На скамье присяжных — двенадцать состоятельных граждан, весьма солидных как по возрасту, так и по своему положению. Это были бизнесмены, торговцы, крупные фермеры. Младшему из них исполнилось 58 лет, возраст старшего приближался к восьмидесяти.

Ни одного рабочего среди них не было. Словом, состав жюри в полной мере отвечал обстановке в зале: строгие лица присяжных, безупречные черные костюмы, респектабельная осанка — от всего их облика исходила приличествующая случаю благонамеренность.

На судебном следствии обвинение представило в качестве доказательств текст речи, произнесенной Юджином Дебсом 16 июня 1918 года в городе Кантоне, и показания свидетелей, присутствовавших на антивоенном митинге в городском парке. Подсудимый не отрицал ни правильности стенограммы своего выступления, ни достоверности свидетельских показаний. Он избрал другую линию защиты:

— Все сказанное мною в кантонской речи — чистая правда, которую я буду доказывать, пока бьется сердце и действует разум. Я категорически отрицаю приписываемые мне нелояльность к флагу и Конституции США, антипатриотизм, антиамериканизм и другие подобного рода обвинения. Как и у каждого человека, у меня довольно много грехов, но эти не из их числа… Да, я против империалистической войны, поскольку она представляет собой одну из форм эксплуатации пролетариата. Я выступаю за преобразование общества на демократических и социалистических началах… Моя личная судьба значит неизмеримо мало по сравнению с историческими судьбами нашего народа…

Такое направление процесса грозило, по мнению судьи Вестенховера, превратить судебное заседание в дискуссионный клуб по проблемам текущей политики. Поэтому судья неоднократно прерывал подсудимого, предлагая ему держаться узких рамок предъявленного обвинения. А государственный обвинитель выразил свое отношение еще более определенно:

— Этот человек на скамье подсудимых — живой пульс подрывной кампании, которую он не прекращает даже в суде.

В защитительной речи, с которой выступил на суде адвокат подсудимого, проводилась мысль об антиконституционности законодательства, на основе которого Юджин Дебс был привлечен к уголовной ответственности. Защитник убедительно показал, что инкриминируемые подсудимому по Закону о наказаниях от 15 июня 1917 г. и Закону о шпионаже от 16 мая 1918 г. критика правительства по вопросам военной стратегии, публичное провозглашение «пораженческих» взглядов, выступление против мобилизационных мероприятий и другие тому подобные деяния не могут считаться преступными в силу гражданских прав и свобод, гарантированных Первой поправкой к Конституции США: «Конгресс не должен издавать законов, устанавливающих какую-либо религию или запрещающих ее свободное исповедание, ограничивающих свободу слова или печати или права народа мирно собираться и обращаться к правительству с петициями о прекращении злоупотреблений».

Основательности юридической аргументации адвоката нельзя было не заметить. Не остался равнодушным к ней и судья Вестенховер. Видимо, поэтому он исключил все пункты обвинения, связанные с общеполитическими высказываниями Юджина Дебса. Присяжные заседатели получили указание рассмотреть лишь один вопрос: виновен ли подсудимый в сознательном и добровольном воспрепятствовании надлежащему исполнению законодательства о призыве на военную службу.

Совещание жюри было недолгим. В торжественной тишине величественного зала Дворца правосудия старшина присяжных огласил единогласно принятый вердикт: виновен.

После этого, но до назначения меры уголовного наказания, в соответствии с федеральным уголовно-процессуальным законодательством подсудимому должно быть предоставлено последнее слово. Юджин Дебс не просил о снисхождении. Он превратил скамью подсудимых в трибуну идей рабочей солидарности в борьбе против эксплуатации, империалистической экспансии и милитаризма:

— В это утро я думаю о мужчинах на заводах и фабриках, о тех несчастных женщинах, которые вынуждены за жалкие гроши убивать свое здоровье, о голодных детях, у которых общественная система отняла детство и которые в свои младенческие годы брошены в безжалостные объятия бедности, насильно заперты в промышленных тюрьмах, оставлены на съедение машинам. Между тем Джон Рокфеллер, например, получает в год 60 миллионов долларов прибыли, т. е. 200 тысяч в день, не затрачивая никакого труда[49]

Далее Юджин Дебс огласил фрагмент из антивоенного манифеста Социалистической партии США:

— «Прекратите войну, перестаньте убивать друг друга во имя прибылей монополий и славы правящего класса. Человеческой цивилизации пора научиться искусству мира и гуманизма…»[50].

Здесь судья Вестенховер счел нужным вмешаться. Он не позволил подсудимому огласить весь документ, по его мнению, не относящийся к делу. Тогда Юджин Дебс бросил в лицо своим обвинителям слова, которые уже на следующий день словно эхо разнеслись по всей трудовой Америке:

— Меня обвиняют в том, что я выступаю против войны. Да, джентльмены, я ненавижу войну… И если согласно американским законам преступлением признается протест против человеческого кровопролития, что ж — я совершенно готов одеть полосатую одежду каторжника…

Тягостное молчание зала, последовавшее за этими словами подсудимого, поспешил нарушить судья Вестенховер:

— Я тоже испытываю симпатии к бедным и страдающим, но тот, кто нарушает закон, должен нести наказание. Это вдвойне относится к лицам, которые вырывают меч из рук нации, когда она защищается от варварской иностранной силы.

На этом судья Вестенховер объявил очередное судебное заседание закрытым и удалился для вынесения приговора. Через несколько дней он огласил свое решение: Юджин Дебс приговаривался к лишению свободы в виде тюремного заключения сроком на 10 лет.

Осужденный обжаловал этот приговор в апелляционном порядке. Весной 1919 года дело «Юджин Дебс против Соединенных Штатов Америки» поступило на рассмотрение Верховного суда США. Высший судебный орган страны уклонился от обсуждения вопроса о конституционности Закона о наказаниях от 15 июня 1917 г. и Закона о шпионаже от 16 мая 1918 г., о чем ходатайствовали адвокаты осужденного. Члены суда сосредоточили свое внимание на юридической квалификации действий апеллянта. Было отмечено, что та часть речи Ю. Дебса, в которой он проводил социалистические идеи и предсказывал их окончательную победу, не имеет противоправного характера, поскольку свобода осуществления таких действий гарантируется Первой поправкой к Конституции США. Такое направление обсуждения, казалось, дает серьезные шансы осужденному на успех своей апелляции.

Но вот слово берет председатель Верховного суда, судья Оливер Уэнделл Холмс. По его мнению, в кантонской речи Юджина Дебса содержались не только социалистические идеи и пацифистские доктрины, провозглашение которых в соответствии с американским законодательством ненаказуемо. Если бы оратор объявил о своей приверженности делу мира и этим ограничился, то вообще бы не возникло настоящего судебного спора. Однако он выступил с открытой оппозицией войне, которую ведут Соединенные Штаты, защищая свободу всего цивилизованного человечества. А это может иметь своим логическим последствием отказ многих людей от призыва на военную службу. Такие действия оратора должны квалифироваться по ст. 3 Закона о наказаниях от 15 июня 1917 г., которая под угрозой применения уголовных санкций запрещает всякие попытки вызвать неповиновение, мятежные и нелояльные настроения или отказ от службы в вооруженных силах, а равно создание иных препятствий призыву на военную службу.

С этим мнением председателя согласились все члены Верховного суда США. В результате апелляционная жалоба была отклонена и приговор, вынесенный судом первой инстанции Юджину Дебсу, оставлен без изменений[51]. Узнав об этом решении, осужденный заявил:

«Великие вопросы решаются не судами, а народом. Меня не тревожит, какое решение по моему делу может вынести клика одетых w мантии поверенных корпораций в Вашингтоне. Судом верховной инстанции является народ, и в свое время мы услышим его голос»[52].

В связи с тем что исчерпаны все юридические возможности для пересмотра дела, решение об освобождении Ю. Дебса под залог было отменено, и он получил предписание явиться в федеральную тюрьму города Мундсвилла (штат Западная Вирджиния) для отбывания наказания. 13 апреля 1919 г. у тюремных ворот собрались его друзья и единомышленники, представители профсоюзов и других рабочих организаций, журналисты. Обращаясь к ним, Юджин Дебс сказал:

— Я вхожу в ворота тюрьмы, как и подобает революционеру — с высоко поднятой головой, с твердым духом и непокоренной душой[53].

Находясь в тюрьме, Юджин Дебс снискал всеобщее уважение не только в кругу заключенных, среди которых было немало безвинных жертв неправедного правосудия. Даже на администрацию произвело глубокое впечатление достоинство, с которым держится необычный политический узник. Ему создали относительно приемлемые режимные условия (в той мере, разумеется, в которой это вообще возможно в тюрьме). Он мог практически свободно принимать посетителей, вести обширную переписку. Это окно в мир для Юджина Дебса означало возможность продолжения борьбы. Но такого рода деятельность политического заключенного, видимо, не устраивала вышестоящее тюремное начальство. Поступает приказ о переводе его в федеральную тюрьму города Атланты (штат Джорджия). Вслед узнику на имя начальника тюрьмы спешит письмо от коллеги по служебной должности в Мундсвилле:

«…Никогда в жизни не встречал я человека добрее и сердечнее его. Он совершенно не заботится о себе лично, стараясь быть полезным другим…»[54]

В новом месте отбывания наказания условия содержания оказались значительно суровее. Здесь уже не было возможности практически беспрепятственно принимать посетителей, существенно ограниченным оказался режим переписки, заключенному отказали в просьбе предоставить физическую работу, поместили в камеру, где содержались еще пять человек. Однако и в этих условиях Юджин Дебс заставил тюремную администрацию считаться с собой. Ему удалось укрепить положение политических узников, которые всегда располагались в самом низу иерархической лестницы, существующей в тюрьме[55].

Политический заключенный № 9653 — под этим номером Юджина Дебса знала вся Америка. Общественное движение за его освобождение росло и крепло. По всей стране создавались рабочие комитеты в его защиту. В поддержку требования рабочих выступили видные деятели американской культуры. Всемирно известный писатель Эптон Синклер, автор социальных романов о рабочем классе, обратился к президенту США Вудро Вильсону с петицией об освобождении осужденного борца за мир. Писатель ссылался не только на общественное мнение, но и на преклонный возраст политзаключенного (ему в то время исполнилось 65 лет), тяжелое состояние здоровья, суровые условия содержания. Все это, по его мнению, не оставляет надежды на то, что десять лет спустя Юджин Дебс сможет выйти на свободу. Столь длительный срок заключения практически означает для него гибель в тюремном застенке. Однако все эти аргументы не произвели на президента какого-либо впечатления. Вудро Вильсон не спешил удовлетворить требования демократической общественности: он ждал личного обращения к нему со стороны осужденного. Но Юджин Дебс прекрасно понимал, что такое обращение было бы расценено общественным мнением страны как акт, свидетельствующий о признании вины и раскаянии. А раскаиваться ему было не в чем. Своим идеалам и убеждениям он не изменил и в тюремном застенке. Поэтому напрасно ждал президент — политический заключенный № 9653 не удостоил его личным посланием, не стал просить о снисхождении.

А в это время в далекой Советской России тысячи людей с напряженным вниманием следили за судьбой товарища по классу. На процесс Юджина Дебса откликнулся Владимир Ильич Ленин:

«Американские рабочие не пойдут за буржуазией. Они будут с нами, за гражданскую войну против буржуазии. Меня укрепляет в этом убеждении вся история всемирного и американского рабочего движения. Я вспоминаю такие слова одного из самых любимых вождей американского пролетариата Евгения Дебса, который писал в «Призыве к разуму» («Appeal to Reason») — кажется, в конце 1915 года — в статье «What shall I Fight For» («За что я буду сражаться»), — (я цитировал эту статью в начале 1916 года на одном публичном рабочем собрании в Берне, в Швецарии), —

— что он, Дебс, дал бы себя скорее расстрелять, чем вотировать кредиты на теперешнюю, преступную и реакционную войну; что он, Дебс, знает лишь одну священную, законную, с точки зрения пролетариев, войну, именно: войну против капиталистов, войну за освобождение человечества от наемного рабства.

Меня не удивляет, что Вильсон, глава американских миллиардеров, прислужник акул капиталистов, заключил в тюрьму Дебса. Пусть зверствует буржуазия против истинных интернационалистов, против истинных представителей революционного пролетариата! Чем больше ожесточения и зверства с ее стороны, тем ближе день победоносной пролетарской революции»[56].

Юджин Дебс постоянно чувствовал моральную поддержку со стороны пролетариата Советской России. И из тюремной камеры он продолжал с неослабным интересом и вниманием следить за развитием событий в далекой стране. В канун третьей годовщины Великой Октябрьской социалистической революции из федеральной тюрьмы в Атланте от имени политического заключенного № 9653 за океан было отправлено послание русским товарищам по борьбе:

«Освобождение России и установление республики трудящихся… это великая надежда человечества и пример, который приведет к освобождению рабочих всего мира… Я уверен, что дух, победивший капитализм, породит гениев, которые победят опустошительные болезни, унаследованные вами от капитализма в России, и помогут бороться с нынешними безрассудными методами враждебных капиталистических правительств, стремящихся уничтожить недавно освободившийся народ Советской России»[57].

В мае 1920 года произошло событие, которое не знает аналогов в американской политической истории: заключенный был выдвинут кандидатом на пост президента Соединенных Штатов! Это решение Национального съезда Социалистической партии горячо поддержали тысячи американцев. Не было в стране такого промышленного предприятия, где не знали бы имени Юджина Дебса, не слышали бы его страстных выступлений за мир, против капиталистической экспансии и войны.

Свою избирательную кампанию политический заключенный начал в необычных условиях. Он был лишен возможности встречаться с избирателями, не имел элементарно необходимой для такого рода деятельности свободы передвижения. Однако присутствия духа не утратил и даже позволил себе горькую шутку: «Зато меня легче разыскать моим уполномоченным, я всегда на месте».

Тюремная камера, где все это время находился кандидат в президенты США, была связана с избирателями лишь одной тонкой нитью — возможностью публиковаться на страницах рабочей прессы. И эту возможность Юджин Дебс стремился использовать максимально. Из-под его пера выходят статьи в поддержку Советской России, он требует немедленного вывода американских войск с территории молодой социалистической республики, возлагая ответственность за интервенцию на администрацию президента США Вильсона, а Колчака называет предателем. Столь высокая политическая активность лишенного свободы кандидата в президенты раздражала его власть предержащих соперников. В тюремном режиме появляется новое ограничение: за полтора месяца до выборов для Юджина Дебса устанавливается лимит — не более одной публикации в неделю[58].

И вот наступил день, когда американцы пошли к избирательным участкам. Кандидат в президенты США — политический заключенный № 9653 — получил 920 тысяч голосов[59]. Это примерно на одну треть больше, чем кандидат от Социалистической партии на предыдущих президентских выборах. Такой результат можно было рассматривать как несомненный успех, убедительно свидетельствующий о росте авторитета и влияния прогрессивных социальных идей. При этом нельзя забывать, что достигнут он в невиданных для цивилизованного государства условиях, когда кандидат в президенты осуществлял свою избирательную кампанию из-за тюремной решетки.

Все эти события придали новый импульс широкому общественному движению за освобождение политического заключенного федеральной тюрьмы в Атланте. В защиту Юджина Дебса выступили Герберт Уэллс и Бернард Шоу в Англии, Ромен Роллан и Анри Барбюс во Франции, Теодор Драйзер и Эптон Синклер в США. Около трех миллионов человек, объединенных в 700 общественных организаций, требовали освобождения узника № 9653. Но президент Вудро Вильсон был непреклонен. Даже когда состояние здоровья Юджина Дебса ухудшилось настолько, что Министр юстиции США счел необходимым срочно обратиться к президенту страны с рекомендацией о помиловании заключенного, Вильсон ответил отказом. Он, видимо, не утратил еще надежду сломить волю узника, заставить его просить прощения. Находилось немало «доброжелателей», которые настойчиво советовали Дебсу избрать именно такой путь, прозрачно намекая, что с надлежащим смирением сформулированная просьба не оставит президента безучастным. По данному поводу заключенный заметил:

— Это не я, а президент Вудро Вильсон нуждается в прощении… Он изгнан из сердец простых американцев. Предательство народных интересов превратило его в одну из самых жалких фигур современности[60].

После такой отповеди рассчитывать на помилование стало и вовсе невозможно, но это уже не имело большого значения: срок президентских полномочий Вильсона истекал.

Когда же хозяином Белого дома стал республиканец Уоррен Гардинг, Юджина Дебса вызвали в Министерство юстиции и прямо предложили подписать обязательство об отказе от «возбуждающей население критики демократических институтов». В ответ было обещано немедленное освобождение из тюрьмы. Плата за уход с политической арены была достаточно высока. Но Юджин Дебс давно выбрал свой путь, не колебался он и на этот раз: сделка была отвергнута.

Тем временем политическая ситуация в стране изменилась. Закончилась война, и страстные призывы социалистического лидера к миру, казалось, утратили свою былую актуальность и общественную остроту. Да и сам узник после нескольких лет тюремного заключения, страдая тяжелым сердечным заболеванием и находясь в преклонном возрасте, по мнению администрации Белого дома, уже не представлял значительной угрозы. Поэтому 23 декабря 1921 г. был объявлен президентский указ об освобождении Юджина Дебса.

На следующий день президент Гардинг пригласил знаменитого узника в Белый дом. Республиканская администрация всячески стремилась отмежеваться от оголтелого милитаризма своих предшественников — демократов. Люди устали от войны: невольно приходилось уступать общественному мнению. Теперь уже и на официальном уровне произносились пацифистские речи, провозглашались здравицы в честь классового мира. Но Юджин Дебс не имел к этому никакого отношения. Он никогда не был пацифистом, никогда не отрицал справедливых освободительных войн, а уж тем более не был сторонником классового мира между эксплуататорами и эксплуатируемыми. Таким он и остался в истории американского и мирового рабочего движения — последовательным революционером, стойким борцом за идеалы рабочего класса против империалистической агрессии и войны.

Пожизненный заключенный № 31921

Летом 1916 года в калифорнийском городе Сан-Франциско почти не умолкая гремели духовые оркестры, раздавалась барабанная дробь, слышался топот марширующих колонн. Над головами демонстрантов упругий ветер наполнял многочисленные транспаранты — «Держать порох сухим!», «По первому зову — на врага!», «Отстоим честь Америки на полях сражений!». Милитаристский угар захлестнул Калифорнию — мощный оплот военно-промышленного комплекса. Боссы большого бизнеса спешили ввергнуть Соединенные Штаты в пламя империалистической войны, бушевавшей в Европе. Они долго выжидали, пока армии противоборствующих сторон истощат свою мощь. Тогда легче будет прибирать к рукам и рынки сбыта, и сферы влияния, и многое другое. Такой момент наступил.

На 22 июля был назначен грандиозный «парад готовности к войне». Он планировался тщательно и с размахом. Всему населению города предписывалось встать в колонны демонстрантов. Ослушникам грозили увольнение с работы и гражданская дискредитация: противники войны объявлялись изменниками нации. Несмотря на это секретарь Международной лиги защиты рабочих (МЛЗР) Томас Муни обратился к трудящимся с призывом бойкотировать «парад готовности». Городской совет профессиональных союзов, предвидя возможность провокаций против сторонников мира, принял специальную резолюцию. В ней отмечалось:

«Поскольку организованные рабочие выступают против поощрения милитаристских настроений «парадами готовности», врагами трудящихся может быть предпринята попытка вызвать насильственные беспорядки во время парада и обвинить в них рабочих с намерением дискредитировать антивоенное рабочее движение в общественном мнении. Чтобы предупредить всякую возможность инсценировки такого характера…предупреждаем всех мужчин и женщин — членов профсоюзов и сторонников мира — о необходимости соблюдать особую осторожность и не совершать никаких акций протеста, кроме молчаливого неучастия в «параде готовности»[61].

Итак, размежевание произошло, противостояние сил милитаризма и мира определилось.

Запланированная на 22 июля акция в поддержку военных приготовлений была отрепетирована по всем канонам театрализованных шоу. Колонны демонстрантов возглавлял мэр Сан-Франциско и несколько губернаторов соседних штатов. Были здесь и живописные всадники в нарядных армейских мундирах времен войны за независимость, и длинноногие стройные девицы в мини-юбках с барабанными палочками в руках, и энергичные люди, широкими жестами разбрасывающие с автомобилей в толпу милитаристские листовки.

В самый разгар шествия, в 14 часов 06 минут, на перекрестке Маркет-стрит и Стюарт-стрит раздался оглушительный взрыв. Когда рассеялся дым и прошло мгновенное чувство оцепенения, взорам присутствующих открылась страшная картина: десять мертвых тел лежало на мостовой, немало людей стонало от осколочных ранений и контузий в результате удара взрывной волной. Не только мостовая и тротуар, но и стены домов оказались забрызганными кровью.

Прибывшая на место происшествия полиция действовала так, будто стремилась не собрать и зафиксировать в надлежащем процессуальном порядке вещественные доказательства, а скорее скрыть или уничтожить их. Лейтенант полиции С. Баннер приказал немедленно убрать убитых и привести место происшествия «в полный порядок». Мощные пожарные брандспойты тут же смыли кровь с мостовой, тротуаров, стен домов. В бурных потоках воды исчезли и все другие следы преступления[62].

Не большим профессионализмом отличались и действия прибывшего спустя некоторое время на место происшествия окружного атторнея Сан-Франциско Ч. Фиккерта. Он явился вместе с секретарем Ассоциации банкиров штата Калифорния Ф. Колбурном, который без всяких на то процессуальных полномочий предпринял попытку собрать вещественные доказательства, для чего, вооружившись молотком и зубилом, стал выколачивать осколки из стен домов. В результате образовались огромные выбоины, впоследствии не позволившие судить ни о направлении движения осколков, ни об их скорости, ни о глубине проникновения, ни о других существенных для определения характера взрыва обстоятельствах.

Уже на следующий день буржуазная пресса развернула кампанию травли сторонников мира, прямо обвиняя их в организации взрыва. Подогревая общественное мнение декларациями о забвении ими национальных интересов, антипатриотизме, предательстве, подрыве обороноспособности страны, средства массовой информации требовали привлечь к ответственности руководителей рабочего движения Калифорнии. На этой милитаристской волне сразу же всплыли и имена наиболее подходящих жертв. 26 июля без надлежащим образом оформленного ордера были арестованы председатель профсоюза обувщиков Уоррен Биллингс, член Международной ассоциации механиков Эдвард Нолан, член исполкома профсоюза водителей маршрутных такси Израиль Вейнберг. Но главное из намеченных лиц в тот день арестовать не удалось.

Томас Муни давно состоял под надзором политической полиции. Один из лидеров радикального крыла Социалистической партии США, секретарь Международной лиги защиты рабочих, идейный руководитель., журнала «Revolt» («Мятеж»), он пользовался широкой популярностью среди трудящихся не только Соединенных Штатов, но и далеко за рубежами своей страны. В 1910 году Томас Муни присутствовал на Копенгагенском конгрессе II Интернационала, среди делегатов которого были В. И. Ленин, Г. В. Плеханов, А. М. Колонтай, А. В. Луначарский, Р. Люксембург, К. Цеткин, Д. Благоев, Ю. Мархлевский, Ж. Гед, Ж. Жорес, У. Хейвуд и другие выдающиеся деятели международного рабочего движения.

Основным вопросом на этом конгрессе являлась борьба за мир против милитаризма и империалистической войны. Собравшиеся охарактеризовали милитаризм как «одно из самых могущественных орудий внутригосударственного господства буржуазии и политического порабощения пролетариата»[63]. Томас Муни полностью разделял эту оценку и последовательно руководствовался ею в своей политической деятельности в борьбе за мир и защиту интересов трудящихся.

От ареста Т. Муни спас случай. 24 июля он с женой выехал на отдых в местность, расположенную в нескольких десятках миль от Сан-Франциско. Спустя несколько дней из местных газет Муни узнал, что его имя называется в числе лиц, заподозренных в организации взрыва на Маркет-стрит. Более того, как выяснилось, объявлен его общенациональный розыск. Т. Муни тут же телеграфировал начальнику полиции Сан-Франциско:

«Моя жена и я выехали из Сан-Франциско в понедельник в 8.45 утра с намерением провести неделю в Монтесано. Здесь я узнал из газеты «Examiner», что меня разыскивает полиция. Я никогда не делал и не делаю секрета из моих передвижений. Ближайшим поездом возвращаюсь в Сан-Франциско. Я рассматриваю попытку инкриминировать мне ответственность за взрыв бомбы как недостойное дело, возмутительное нарушение гражданских прав»[64].

Доехать до города самостоятельно Томасу Муни не удалось. Задолго до прибытия в Сан-Франциско в вагон ворвались полицейские. Дальнейший путь арестованный проделал в наручниках. Прямо с вокзала под усиленным конвоем его доставили во Дворец правосудия и подвергли допросу. Уголовно-процессуальное законодательство предусматривает в таких случаях присутствие адвоката, но когда Т. Муни заявил соответствующее ходатайство, оно было бесцеремонно отвергнуто.

Протокольная запись бесстрастно зафиксировала первую эмоциональную реакцию Т. Муни на попытку атторнея Д. Бреннана связать его имя с событиями 22 июля: бросок вперед с кулаками[65]. Как бы ни относилась общественная мораль к такого рода поступку, он наглядно свидетельствует об искренности и глубине возмущения арестованного столь нелепым обвинением в его адрес. Поначалу оно именно таким и казалось — нелепым и ничего более. Но постепенно благодаря стараниям окружного атторнея Чарльза Фиккерта обвинение стало обрастать зловещими деталями. По официальной версии, взрывное устройство с часовым механизмом изготовил и разместил в специальном чемодане Эдвард Нолан, на место происшествия его доставил на своем автомобиле Израиль Вейнберг, непосредственно установили и подготовили его к взрыву Уоррен Биллингс, Томас Муни и его жена Рена.

С самого начала процесса атторней Ч. Фиккерт с несомненной целью затруднить выработку единой защитительной позиции добился разделения неразрывного по фабуле дела на ряд отдельных производств по числу обвиняемых. Томаса Муни объявили главным соучастником преступления (principal partaker). Расследование его дела было поручено руководителю частного сыскного агентства М. Свенсону. Это агентство зарекомендовало себя тем, что его детективы неоднократно оказывали концернам военно-промышленного комплекса Калифорнии разнообразные услуги деликатного свойства. Промышленный шпионаж, оценка кредитоспособности, собирание компрометирующих данных, дискредитация некоторых неугодных лиц — названные и подобные им операции всегда готовы были выполнить люди М. Свенсона. Уж не тем ли и привлекли они внимание окружного атторнея Ч. Фиккерта, осуществлявшего общее процессуальное руководство расследованием? Во всяком случае в деле Т. Муни он предоставил М. Свенсону особые полномочия. Даже полиция не была посвящена в его деятельность. Да и как же иначе: такие проводимые им мероприятия, как, например, попытки подкупа У. Биллингса и И. Вейнберга с целью склонить их к даче показаний против Т. Муни, не стоило афишировать даже среди своих.

3 января 1917 г. во Дворце правосудия Сан-Франциско при большом стечении публики и в условиях ажиотажа в прессе началось судебное разбирательство уголовного дела «Штат Калифорния против Томаса Муни». Председательствовал судья Франклин Гриффин. Обвинение поддерживали атторней Чарльз Фиккерт и его помощник Эдвард Канхи. Защиту осуществляли адвокаты Роберт Майнор и Максуэлл Макнагг.

Исследование доказательств на судебном следствии началось с показаний свидетельницы обвинения Эстель Смит. В зале появилась молодая довольно развязная женщина. Под присягой она показала, что 22 июля около 14 часов на перекрестке Маркет-стрит и Стюарт-стрит лично видела мужчину и женщину, опознанных ею на суде как Уоррен Биллингс и Рена Муни. В руках у мужчины была большая и, видимо, тяжелая сумка, с которой он обращался с исключительной осторожностью.

При исследовании этих показаний защита сосредоточила внимание суда на личности свидетельницы. Оказалось, что Э. Смит, 26 лет, зарегистрирована в полиции как профессиональная проститутка. Она неоднократно арестовывалась за различные правонарушения и связи с преступным миром, привлекалась к уголовной ответственности за соучастие в убийстве, правда, судом присяжных была оправдана, но соучастник — ее родной дядя Д. Мэрфи — осужден к 12 годам тюремного заключения. Защита обратила внимание и на то обстоятельство, что после того, как Э. Смит согласилась выступить в качестве свидетельницы, этот заключенный был немедленно освобожден, отбыв в тюрьме менее одной трети назначенного судом срока[66].

Поскольку такого рода факты, характеризующие личность свидетельницы, стали достоянием гласности, обвинение предпочло отмежеваться от ее показаний и не возражало против удовлетворения заявленного защитой ходатайства об исключении их из материалов дела. На это У. Фиккерт решился без особых колебаний, поскольку имел в резерве более пристойных свидетелей. Из их числа перед судом предстали мать и дочь Мелье и Сэди Идо, которые вплоть до отдельных деталей повторили показания Э. Смит.

Следом за ними со стороны обвинения выступил свидетель Джон Макдональд. Он показал, что, случайно оказавшись на месте происшествия за несколько минут до взрыва, имел возможность наблюдать, как У. Биллингс поставил чемодан у стены здания на углу Маркет-стрит. По словам свидетеля, рядом с ним находился с часами в руках Томас Муни. Примерно за две минуты до взрыва, как сообщил Д. Макдональд, мужчины поспешно удалились с места происшествия, разойдясь в разные стороны.

Во время перекрестного допроса этого свидетеля со стороны защиты выяснился ряд противоречий в его показаниях. Так, он называл цвет чемодана то черным, то желтым. Обнаружились противоречия и в описании им одежды обвиняемых, а также некоторых других деталей, имеющих значение для дела. В целом же показания Д. Макдональда казались малоубедительными, однако достаточных данных для однозначного утверждения об их недостоверности у защиты не было.

И тогда перед судом присяжных появляется немолодой респектабельный господин с добродушным лицом и несомненными признаками личного обаяния. В ответ на вопрос судьи представляется — Фрэнк Оксмэн, скотопромышленник. Считает своим гражданским долгом дать показания по делу. Приносит присягу. Новый свидетель выгодно отличался от других свидетелей обвинения. Этакий стопроцентный американец с безупречной репутацией, живое олицетворение традиционных представлений о чести и добропорядочности. Исполненный чувства собственного достоинства, в неторопливой манере он поведал суду о том, что 22 июля прибыл в Сан-Франциско по делам, связанным с торговыми операциями. Около 13 час. 40 мин. оказался на углу улиц Маркет-стрит и Стюарт-стрит. Здесь он заметил, как к перекрестку подкатил старый автомобиль марки форд. В нем свидетель увидел нескольких человек, которых впоследствии опознал как Уоррена Биллингса, Томаса и Рену Муни. Кто сидел за рулем, он не обратил внимания. Эти люди в присутствии свидетеля (!) стали вести разговоры, показавшиеся ему подозрительными. Томас Муни призывал своих товарищей действовать быстро и решительно. До слуха Ф. Оксмэна якобы донеслись его слова: «… полиция бросится по нашим следам». Далее из машины вышел У. Биллингс с чемоданом в руке. Автомобиль тут же тронулся с места и поехал по Стюарт-стрит. Ну а Ф. Оксмэн поспешил записать номер машины, полагая, что здесь что-то не чисто.

На простодушных присяжных заседателей, большинство из которых были глубокими стариками, неизгладимое впечатление произвело то обстоятельство, что марка и номер автомобиля (форд, № 5187) в точности совпадали с соответствующими данными машины другого соучастника — И. Вейнберга. Ради такого совпадения они готовы были закрыть глаза на вопиющие противоречия между показаниями Ф. Оксмэна и Д. Макдональда: если один говорил об автомобиле, то у другого он даже не упоминался; если один на месте преступления насчитал четырех человек, то по свидетельству другого их было только двое и т. д.

Представление доказательств обвинения завершилось предъявлением суду трех любительских фотографий. Их сделал во время «парада готовности» 22 июля 1916 г. некий Уэйд Гамильтон. На снимках были изображены Томас и Рена Муни, которые спокойно смотрели на шествие с крыши дома № 975 по Маркет-стрит. Эти фотографии оказались в руках у атторнея Ч. Фиккерта спустя всего несколько дней после взрыва, практически в самом начале расследования. Тогда же атторней заявил, что снимки полностью изобличают Т. Муни и его супругу в совершении преступления. Однако ознакомиться с ними до суда представителям защиты, несмотря на все усилия, не удалось.

И только здесь, на судебном следствии, обвинение впервые предъявило эти фотографии в качестве одного из доказательств виновности подсудимого. Однако что доказывали эти снимки? Интерес, который Т. Муни и его жена испытывали к «параду готовности»? Но в то время в Сан-Франциско не было человека, который бы безучастно относился к столь грандиозному шествию. Факт нахождения поблизости от места преступления? Но чета Муни проживала на Маркет-стрит и для лучшего обозрения парада поднялась на крышу не чужого, а своего дома. Тогда, быть может, на снимках просматривались какие-либо иные детали, связанные с участием Томаса и Рены Муни в трагических событиях 22 июля? Нет, самый тщательный экспертный анализ не установил и этого.

Но вот что интересно. На фотографиях случайно запечатлелись городские часы в доме напротив. Разрешающая способность объектива позволила при соответствующей обработке негативов достаточно надежно определить время, которое они показывали. Снимки были сделаны с интервалом в три минуты — в 13 час. 58 мин., 14 час. 01 мин., 14 час. 04 мин. Последняя фотография фиксирует мгновение за две минуты до взрыва, который произошел в 14 час. 06 мин. Следовательно, можно считать бесспорно установленным, что по меньшей мере за восемь минут до него супруги Муни уже находились на крыше дома по Маркет-стрит, 975.

Теперь снова обратимся к показаниям свидетелей обвинения. Д. Макдональд показал, что примерно за две минуты до взрыва Т. Муни и У. Биллингс еще находились на месте преступления. Противоречие этих показаний с данными, зафиксированными на снимках, очевидно и не требует никаких дополнительных объяснений.

Далее с этой же точки зрения рассмотрим показания Ф. Оксмэна. По его словам, сцену на пересечении улиц Маркет-стрит и Стюарт-стрит он наблюдал около 13 час. 40 мин. А в 13 час. 58 мин., согласно первому фотоснимку У. Гамильтона, Томас и Рена Муни уже находились на крыше своего дома и спокойно наблюдали шествие. Следовательно, в этом интервале времени — 18 минут — они должны были успеть вернуться с места преступления и подняться на крышу высотного дома. Расстояние между этими двумя пунктами составляет около двух километров. В принципе за указанное время здоровый человек в состоянии его преодолеть, если будет двигаться достаточно быстрым шагом. Но это-то как раз и было невозможно. Ведь 22 июля вся Маркет-стрит была буквально забита народом. Не только быстрым шагом, но и весьма медленным темпом можно было передвигаться не иначе как вместе с густой толпой.

С этим аргументом защиты обвинение вынуждено было согласиться, но тут же предложило суду свою интерпретацию событий. По утверждению Ч. Фиккерта со ссылкой на показания Ф. Оксмэна, подсудимый Т. Муни вместе со своими соучастниками отбыл с места преступления на автомобиле И. Вейнберга по свободной от толп народа Стюарт-стрит. Это путь был несколько длиннее, но с учетом скоростных возможностей машины преодоление такого расстояния в пределах указанного интервала времени для опытного водителя, каким был И. Вейнберг, не составляло труда.

Однако дальнейшее исследование этого вопроса позволило установить, что в интересующий суд промежуток времени на Стюарт-стрит полиция перекрыла движение транспорта. Там патрулировали только полицейские машины. Правда, у обвинения нашлись свидетели (как потом выяснилось: два сифилитика, проститутка, психопат и женщина, страдающая спиритическими галлюцинациями)[67], которые охотно засвидетельствовали, что 22 июля около 14 час. на Стюарт-стрит видели машину, по приметам совпадающую с автомобилем И. Вейнберга. Но 18 служащих полиции, которые обеспечивали дорожное движение и патрулирование улицы, категорически заявили, что это совершенно исключено: ни одна машина не могла проскочить незамеченной. Тем самым версия обвинителя Чарльза Фиккерта рушилась.

Кроме того, несколько свидетелей защиты подтвердили алиби подсудимого. Они показали, что 22 июля с утра Томас Муни с супругой находились в обществе своих многочисленных друзей, которых они пригласили в гости. Около 14 часов некоторые из них вместе с хозяевами поднялись на крышу дома, откуда наблюдали «парад готовности».

Таковы факты, ставшие известными во время судебного следствия, и предположения, их сопровождавшие. Когда же суд перешел к прениям сторон, помощник окружного атторнея Эдвард Канхи в своей обвинительной речи, процитировав опубликованные антивоенные выступления Томаса Муни, заявил присяжным, что данное дело нельзя рассматривать исключительно в уголовном аспекте. Оно имеет и важнейшее политическое значение. Обвинитель так воспарил в своем красноречии, что связал преступление 22 июля с наличием «заговора с целью вызвать восстание», которое-де не остановится даже перед убийством президента.

Далее с пространной обвинительной речью выступил Чарльз Фиккерт:

— Мы приближаемся к концу, быть может, самого важного процесса из всех, которые когда-либо слушались в американском суде со времен процесса над теми, кто убил бессмертного Линкольна. Там, как известно, рассматривалось дело Бута и его единомышленников, отнявших на заключительном этапе жестокой и кровавой борьбы жизнь у самого достойного политического лидера из всех, кого знал мир. Что же касается подсудимого на нашем процессе и его друзей — анархистов, то они совершили убийство десятерых человек в мирное время только потому, что ставили перед собой цель уничтожить ту самую власть, которую защищал Линкольн[68].

Напрасно обвинитель тревожил память Авраама Линкольна. Власть, которую в свое время он представлял, боролась за равноправие граждан вне зависимости от цвета кожи и материального положения. С тех пор в Соединенных Штатах многое изменилось. Видимо, поэтому обвинитель все поставил с ног на голову: президента, отдавшего жизнь за интересы трудового народа, он пытался привлечь в качестве союзника в борьбе против признанного представителя трудящихся Томаса Муни. Такова логика буржуазной юстиции, которая тем самым еще раз подтвердила политический характер этого процесса.

Дело близилось к завершению. Судья Франклин Гриффин в своем напутственном слове к членам жюри призвал их тщательно и без предубеждения оценить представленные доказательства. Присяжные удалились на совещание. Теперь судьба подсудимого была в руках двенадцати престарелых людей, подбор которых контролировал атторней Ч. Фиккерт. Подавляющее большинство из них составляли завсегдатаи судов, многие исполняли обязанности присяжных долгие годы, за что им платили по два доллара в день. Восемь из двенадцати членов жюри вообще не имели другого занятия. Шесть часов совещались присяжные. Наконец, 24 февраля 1917 года исполненный чувства собственного значения старшина жюри У. Макневин огласил вердикт: виновен. Прозвучали суровые слова приговора: «Мерой наказания определить смертную казнь». По тогдашним законам Калифорнии она должна была быть приведена в исполнение через повешение.

Для того чтобы в столь трагический момент жизни не утратить достоинства и мужества, нужна несокрушимая вера в справедливость дела, которому служишь. Она у Томаса Муни была. Из камеры смертников калифорнийской тюрьмы сквозь стены и стальные решетки прорвался на волю голос осужденного на мучительную казнь, но духовно несломленного человека:

«Суд, рассматривавший мое дело, — достойное олицетворение нашей юстиции, приспособленной гнусными жрецами эгоистических интересов к тому, чтобы положить конец деятельности, которая, как бы ни была она скромна и незаметна, отдана справедливому делу… Я хотел крикнуть этому суду, что смерть одного человека или пятерых, или даже всех жертв борьбы не убьет движения, которому мы отдавали без остатка нашу энергию и нашу преданность. У меня вызывает лишь презрение надежды тех, кто думает заткнуть рот сторонникам справедливости тюремными стенами или веревкой»[69].

Когда Томас Муни произносил эти слова, он знал, что время казни уже назначено. День 17 мая 1917 года должен был стать последним в его жизни. Зловещая дата приближалась. Спасти осужденного от петли могла лишь рабочая солидарность. И, как всегда в дни тяжелых испытаний, она заявила о себе с такой мощью, что была услышана во всем мире. Белый дом на этот раз вынужден был встрепенуться.

С решительным протестом против необоснованного приговора публично выступили Уильям Хейвуд, Джон Рид, Уильям Фостер, Элизабет Герли Флинн. С воззванием к американским рабочим обратился Юджин Дебс:

«Монополии объявили войну рабочему движению и хладнокровно с помощью сыщиков, штрейкбрехеров и проституток женского и мужского пола стремятся истребить профсоюзное и социалистическое движение на Тихоокеанском побережье. В этом реальная подоплека дела Томаса Муни. Он не ползал на брюхе как собака по команде тупых и надменных гангстеров. Он держался по-мужски и боролся с открытым забралом со своими врагами… Он не думал о себе. Он вел себя так, как должен вести человек в критическую минуту. Такие люди необходимы, и если бы они были среди нас в достаточном количестве, вся эта жадная и грязная свора, которая пытается уничтожить Муни, давно бы исчезла с лица Земли. Арест Муни — поругание гражданских прав, суд над ним — фарс с начала до конца, а приговор — преступление столь чудовищное и невероятное, что рабочие Америки должны восстать против него… Я знаю Тома Муни и знаю его прекрасно. Мы дневали и ночевали вместе. Все знающие Тома лично любят его. Для меня он был и остается младшим братом. Он невиновен. Я готов поклясться в этом. Его казнь оставила бы грязное, несмываемое пятно на всем нашем движении и заставила бы нас презирать самих себя. Так не допустим же ее. Я с вами в этой борьбе до самого конца»[70].

Судьба Томаса Муни, интернационалиста и патриота, видного деятеля международного рабочего движения и известного борца за мир, взволновала не только американских рабочих. Со всех концов планеты стали поступать сообщения о многочисленных акциях протеста трудящихся против судебной расправы в Калифорнии. В голодной и холодной России 22 апреля 1917 г. у здания американского посольства в Петрограде состоялась многолюдная демонстрация в защиту Т. Муни. Обратим внимание на дату: Россия только что свергла самодержавие, партия большевиков готовилась к социалистической революции, страна лежала в разрухе, тысячи больших и малых проблем — от борьбы с тифом до будущего государственного устройства — волновали общество. И в это драматическое для страны время, когда собственные нелегкие проблемы, а подчас мучительные трудности, казалось бы, должны полностью поглотить все внимание, в России не осталась незамеченной беда, постигшая рабочего человека за океаном, в далекой Америке.

Демонстрация у американского посольства в Петрограде гулдим эхом отозвалась в Вашингтоне. Белый дом, стремясь удержать Россию в рамках политики Антанты, отнюдь не был заинтересован в такого рода акциях протеста. Антиамериканские настроения в государстве, занимающем одну шестую часть суши на земном шаре, никак не входили в планы вашингтонской администрации. В результате за шесть дней до казни Т. Муни из Белого дома за подписью президента США Вудро Вильсона в адрес губернатора Калифорнии Д. Стефенса отправляется неофициальное послание характерного содержания.

«Принимая во внимание определенные международные аспекты дела Т. Муни, я надеюсь, что Вы не сочтете мое обращение неуместным или превышающим мои полномочия, если я дружески и доверительно обращу Ваше внимание на разумность и желательность смягчения приговора или по крайней мере приостановления казни…

Такие действия с Вашей стороны, смею заверить Вас, имели бы своими последствиями важные и благотворные результаты и в самой большой степени содействовали бы смягчению критической ситуации, возникшей за пределами Соединенных Штатов»[71].

Получив это послание, губернатор Калифорнии решил ограничиться полумерами. Он не стал предпринимать шаги по смягчению приговора и тем более по его отмене, а предпочел лишь отсрочить казнь до конца 1917 года. Но в тех условиях и эта маленькая победа значила многое. Ведь это был первый успех в борьбе за жизнь Томаса Муни. Отсрочка давала защите некоторый резерв времени для всесторонней аргументации своей позиции с целью продолжения борьбы за отмену приговора в рамках апелляционной процедуры.

Первоначально реальное развитие событий не давало оснований рассчитывать на успех апелляции. Верховный суд штата Калифорния не нашел юридических ошибок в деятельности суда первой инстанции под председательством Франклина Гриффина. В Верховном суде США заявили, что дело Т. Муни находится вне федеральной юрисдикции, и отказались принять его к своему производству.

Однако спустя непродолжительное время события стали приобретать несколько неожиданный характер. Защите удалось установить, что свидетель обвинения Д. Макдональд, лицо определенных занятий, вплоть до осуждения Т. Муни состоял на содержании полиции. За это время ему было выплачено от 1500 до 2000 долларов[72].

Еще более сенсационными оказались новые данные в отношении главного свидетеля обвинения Фрэнка Оксмэна. Выяснилось, что в поле зрения атторнея Ч. Фиккерта он попал благодаря ловкой операции некоего Ф. Вудса. Этот пронырливый служащий одной из калифорнийских компаний в самый напряженный момент расследования, когда обвинение испытывало острый дефицит достоверных доказательств, прислал на имя атторнея письмо. В нем содержалось недвусмысленное предложение совершить весьма необычную сделку. Ф. Вудс собирался продать службе обвинения… свидетеля. Именно продать. За изрядную сумму, разумеется. Представляя свой товар, ловкий делец писал:

«Он рассказал мне, что лично наблюдал, как ставили чемодан с бомбой… Если такого рода показания покажутся Вам полезными, я помогу связаться с ним. Стоимость моих услуг я оцениваю в 2500 долларов, которые должны быть выплачены после осуждения виновных»[73].

Речь шла об Оксмэне. Условия сделки Ч. Фиккерт нашел приемлемыми и дал согласие. Ударили по рукам, и новоявленный свидетель — «очевидец» предстал перед атторнеем. Началась тщательная подготовка к его выступлению в суде. Ему показали автомобиль И. Вейнберга, номер и внешний вид которого он должен был запомнить. Далее для усиления воздействия показаний Оксмэна на жюри возникло решение подкрепить их другими доказательствами по делу. С этой целью свидетель попросил своего приятеля Э. Ригэлла подтвердить факт их встречи на Стюарт-стрит за полчаса до взрыва. Э. Ригэлл проживал в штате Иллинойс, никогда не бывал в Сан-Франциско, но, не зная о подлинных причинах обращения к нему, согласился оказать приятелю эту дружескую услугу, тем более что тот обещал ему приятное путешествие за чужой счет. Впоследствии, по мере того, как становилась понятной уготованная ему роль, Э. Ригэлл начал колебаться и в конечном счете отказался от лжесвидетельства, в которое его чуть было не втянули. Более того, он передал адвокатам Т. Муни письма Оксмэна к нему.

Разразился крупный скандал. Демократическая общественность потребовала немедленного отстранения Ч. Фиккерта от должности окружного атторнея за фальсификацию доказательств и другие должностные злоупотребления. Его имя было столь скомпрометировано, что, казалось, атторнею не уйти от расплаты за содеянное. Но в самый драматический момент этой истории у него оказался могущественный покровитель. Чарльз Фиккерт поспешил предать гласности текст телеграммы, полученной им от бывшего президента США Теодора Рузвельта:

«Как мне стало известно, имеются попытки уволить Вас в отставку в связи с тем, что Вы добились осуждения анархистов, погубивших десять человек и ранивших шестьдесят. Если информация, которой я располагаю, соответствует действительности, то я понимаю Ваш конфликт с оппонентами как борьбу между патриотизмом и анархией. Убежден, что все, кто прямо или косвенно преследует Вас, руководствуясь подобными соображениями, недостойны гражданства США»[74].

Эта поддержка сыграла свою роль. Прикрываясь авторитетом экс-президента и пользуясь несомненным расположением боссов большого бизнеса Калифорнии, Чарльз Фиккерт не только сам удержался в кресле окружного атторнея, но и фактически сорвал возбужденное защитой уголовное преследование Ф. Оксмэна за лжесвидетельство. Сначала по ордеру судьи Брейди тот был арестован, затем отпущен под залог, сумму которого внесли в депозит суда некие анонимные доброжелатели, а в дальнейшем большое жюри и вовсе не усмотрело состава преступления в его действиях. Из-за этого защите не удалось добиться пересмотра дела Томаса Муни по вновь открывшимся обстоятельствам.

И тогда международная солидарность трудящихся снова продемонстрировала свою силу. В Петрограде послу США Фрэнсису от имени Советского правительства было сделано официальное представление по делу Томаса Муни. Многолюдные митинги и демонстрации у американского посольства приобрели такой размах, что сэр Фрэнсис вынужден был в спешном порядке обратиться к своему правительству. Из-за неотложности вопроса посол не стал прибегать к хотя и гарантирующей тайну, но несколько медлительной дипломатической почте, а воспользовался обычным телеграфом. Он настоятельно рекомендовал Белому дому принять все возможные меры для устранения «ошибочного мнения», которое существует у русских о Соединенных Штатах. Получив такую телеграмму, президент Вудро Вильсон создал специальную комиссию авторитетных юристов для рассмотрения юридических вопросов, связанных с делом Т. Муни. Комиссию возглавил профессор права Феликс Франкфуртер. Всесторонне изучив дело, юристы пришли к выводу, что дискредитация Ф. Оксмэна и других свидетелей в этом процессе не дает оснований для уверенности в справедливости вердикта. Когда об этом доложили президенту, тот снова обратился к губернатору Калифорнии Д. Стефенсу с просьбой принять необходимые для успокоения международного общественного мнения шаги по делу Т. Муни. Результатом этого демарша было решение губернатора об очередной отсрочке казни до 23 августа 1918 г. Затем ее перенесли на 13 декабря.

Все это время заключенному в камере смертников Томасу Муни неоднократно предлагали своего рода компромисс. Если он обратится к президенту страны с ходатайством о помиловании, убеждали его, то В. Вильсон наверняка спасет его от смерти. Но для этого необходимо признать свою вину.

Томас Муни сделал свой выбор. На все провокационные попытки такого рода, он ответил категорическим отказом, предпочтя смерть бесчестью[75]. Убедившись в том, что сломить осужденного не удастся, исполнительная власть пошла на попятную. За две недели до казни губернатор штата Калифорния принял решение о замене высшей меры наказания пожизненным тюремным заключением.

Чем был вызван этот шаг? Осознанием несправедливости, которая была допущена в суде? Солидарностью с борьбой против гонки вооружений и войны, которую олицетворял Томас Муни? А быть может, высокими соображениями гуманности и благородства души? «Действия русских… заставили остановить руку палача», — ответил на эти вопросы сам осужденный[76].

Историческая хроника сохранила нам свидетельство того, что в 1918 году посетивший Россию как представитель американского пролетариата Роберт Майнор при встрече с В. И. Лениным передал ему благодарность рабочим Петрограда за выступления в защиту Томаса Муни, которые спасли ему жизнь[77].

В условиях нарастающей угрозы всеобщей стачки калифорнийских трудящихся власти не решились расправиться и с «соучастниками» Т. Муни. Судебные процессы над Израилем Вейнбергом и Реной Муни завершились оправданием подсудимых. А в отношении Эдварда Нолана, которому, по официальной версии, приписывалось изготовление взрывного устройства, атторнетура вообще предпочла прекратить дело. И лишь Уоррен Биллингс разделил участь Томаса Муни: его приговорили к пожизненному тюремному заключению.

Успехи рабочей солидарности в борьбе за жизнь и доброе имя своих товарищей были очевидны. Однако путь к окончательной победе оказался невероятно долгим и трудным. В январе 1919 года Международная лига защиты рабочих созвала в Чикаго свой внеочередной конгресс. На повестке дня один вопрос — об усилении борьбы за освобождение Т. Муни и У. Биллингса. На этом крупнейшем форуме трудящихся присутствовало около тысячи делегатов от семи межнациональных союзов рабочих и большинства штатов США. Конгресс потребовал амнистии всем политзаключенным и объявил о подготовке всеобщей стачки в защиту Т. Муни и У. Биллингса. Забастовка началась 4 июля. Несмотря на противодействие некоторых ренегатствующих руководителей профсоюзов страны, которые помешали распространению стачки на все отрасли промышленности, в ней приняло участие около одного миллиона американских рабочих[78].

С этой силой нельзя было не считаться. Рабочая солидарность смела с поста окружного атторнея Чарльза Фиккерта: его не избрали на очередной срок. На этот раз ему не помогли ни поддержка калифорнийских монополий, ни вмешательство экс-президента США Теодора Рузвельта. Уход со сцены одного из главных фальсификаторов дела о взрыве 22 июня 1916 г. серьезно поколебал уверенность его сотрудников в своей безнаказанности. Один из них Дрейпер Хэнд, которому в ходе расследования была поручена работа со свидетелями обвинения, счел за лучшее добровольно рассказать о некоторых закулисных подробностях досудебного производства. Осенью 1920 года он поведал мэру Сан-Франциско Ролфу о том, что свидетель Оксмэн впервые увидел автомобиль И. Вейнберга лишь в полицейском участке, после чего помощник атторнея Э. Канхи тут же предложил ему запомнить его регистрационный номер и внешний вид. Д. Хэнд сообщил также, что свидетели Мелье и Сэди Идо первоначально не могли дать каких-либо интересующих обвинение показаний в силу собственной неосведомленности. Что же касается показаний свидетеля Д. Макдональда, то, по словам Д. Хэнда, тот неоднократно порывался признаться в лжесвидетельстве, и лишь крупные материальные затруднения удержали его от этого шага.

Такого рода сообщение одного из членов следственной группы по делу о взрыве 22 июля не могло, разумеется, оставить безучастными должностных лиц, которых оно дискредитировало. Полиция поспешила объяснить заявление Д. Хэнда его напряженными личными отношениями со своим руководством и желанием в этой связи причинить ему неприятности, а быть может, и добиться отстранения кое-кого от должности. Какие методы воздействия на строптивого служащего при этом применялись, вряд ли когда-либо станет известным. Достоверно лишь одно: повторить свое заявление под присягой в суде Дрейпер Хэнд отказался.

Однако плотина, удерживающая фальсификаторов в едином русле обвинения, с уходом Ч. Фиккерта была прорвана. В начале 1921 года свидетель Д. Макдональд дал письменные показания под присягой о том, что впервые в жизни увидел Т. Муни и У. Биллингса лишь в момент их опознания в тюрьме. По словам Д. Макдональда, атторней Ч. Фиккерт и его помощник Э. Канхи инструктировали его перед выступлением в суде, обещая в случае осуждения подсудимых крупное вознаграждение[79].

Аффидевит[80] Д. Макдональда явился бесспорным процессуальном основанием для пересмотра дела по вновь открывшимся обстоятельствам. Однако при производстве в большом жюри свидетелю было отказано в иммунитете от уголовного преследования за дачу ложных показаний в 1917 году. Это означало угрозу привлечения к уголовной ответственности по данному составу с перспективой последующего осуждения к тюремному заключению на срок до 14 лет. В этих условиях Д. Макдональд предпочел сделку с собственной совестью на свободе очищению от лжи в тюрьме и отказался подтвердить инкриминирующие его показания.

Но поток данных, разоблачающих методы обвинения, сдержать уже было невозможно. В мае 1921 года скотопромышленник из Вудденда некий Эрл Хэтчер показал, что первую половину дня 22 июля 1916 г. свидетель Ф. Оксмэн провел у него в гостях за 100 с лишним миль от Сан-Франциско. Ближайший поезд в Сан-Франциско отправлялся в 14 часов. Простейший расчет времени позволяет сделать вывод, что в городе Ф. Оксмэн мог оказаться не ранее 17 часов, а на месте происшествия и того позднее.

Спустя некоторое время в тюрьму Сан-Франциско на имя Т. Муни пришло письмо от капитана полиции Д. Мэтьюсона:

Дорогой сэр!
…По указанию покойного шефа полиции Сан-Франциско Д. А. Уайта я принимал участие в расследовании взрыва во время «парада готовности».

Сегодня вопрос стоит так: было ли Ваше дело рассмотрено справедливым и беспристрастным судом, что гарантировано Конституцией и законами нашей страны? И не были ли Вы ущемлены в Ваших правах вследствие лишения возможности предстать перед новым судом, поскольку с течением времени выявились новые данные в отношении свидетельских показаний?..

Фрэнк Оксмэн бы одним из основных свидетелей обвинения, и нет никакого сомнения, что его показания оказали решающее влияние на суд и присяжных. Сейчас многое выяснилось в отношении его поведения, чему в немалой степени способствовали данные о его попытке втянуть в это дело Э. Ригэлла. Я убедился в том, что Ф.Оксмэн никогда не был надежным свидетелем; он представляет собой законченный тип искателя приключений… Я твердо убежден в том, что Оксмэн подлежит уголовной ответственности за подстрекательство к даче ложных показаний посредством подкупа. Невзирая на то, что большое жюри не нашло состава преступления в его действиях, я и сейчас продолжаю считать его виновным.

Другой свидетель Джон Макдональд во время расследования также играл важную роль и тоже выступил с обвинительными показаниями. Но затем он признал, что сделал это под давлением, принудившим его к лжесвидетельству.

Хочу заверить Вас, что я полностью убежден в нарушении Ваших прав, а также в том, что Вы имеете все основания потребовать нового судебного разбирательства.

С уважением

Дункан Мэтьюсон, капитан уголовной полиции[81]
По мере того как разворачивались эти события, несправедливость обвинительного вердикта становилась очевидной и для судьи Франклина Гриффина, председательствовавшего на процессе Томаса Муни. Он оказался, быть может, не очень сильным юристом, но, несомненно, честным человеком и не мог простить себе судебной ошибки. 14 января 1928 г. Ф. Гриффин обратился с посланием к тогдашнему губернатору Калифорнии Янгу:

«… Ознакомившись с протоколами судебного заседания по делу Муни и Биллингса, любой беспристрастный человек сочтет подсудимых виновными. И действительно, если бы показания свидетелей обвинения были достоверными, виновность подсудимых не вызывала бы ни малейшего сомнения. Но новые данные, открывшиеся после суда, разоблачают каждого свидетеля обвинения. Они либо лжесвидетельствовали, либо заблуждались. Показания Э. Смит были дисквалифицированы. Мать и дочь Идо ни у кого не вызывают доверия. Ф. Оксмэн полностью изобличен в лжесвидетельстве. К тому же, как выяснилось, он пытался склонить к даче ложных показаний и другого человека. Д. Макдональд под присягой признал, что не видел подсудимых на месте преступления. Таким образом, доказательств, на основе которых были осуждены Муни и Биллингс, просто не существует. Вот почему я как судья, жюри присяжных в полном составе, нынешний окружной атторней Сан-Франциско, капитан полиции Д. Мэтьюсон, который расследовал это преступление, и все другие причастные к делу официальные лица (за исключением бывшего атторнея Ч. Фиккерта) ныне убеждены в невиновности осужденных. Мы искренне выступаем за их освобождение и полную реабилитацию»[82].

К требованию юристов присоединили свои голоса всемирно известные деятели науки и культуры Альберт Эйнштейн, Чарли Чаплин, Теодор Драйзер, Бернард Шоу, Синклер Льюис, Эптон Синклер и другие[83]. Но ни мнение людей, высочайший моральный авторитет которых общепризнан, ни бесспорные аргументы юристов не показались губернатору Калифорнии Янгу достаточными для восстановления нарушенной справедливости. Все требования об освобождении заключенных были отклонены «до появления дополнительных данных».

Не больше понимания существа дела (или желания понять?) обнаружил и преемник Янга на посту губернатора Калифорнии — Ролф. Тот вообще не стал вникать в юридические тонкости и с прямотой армейского капрала отрубил: «Муни осужден справедливо, поскольку он разделяет взгляды революционеров, которые враждебно относятся к нашему государственному строю, самому совершенному в мире»[84].

Здесь уже ни слова собственно о деле Томаса Муни. Губернатора не интересует достоверность доказательств, обоснованность обвинения, доказанность виновности и тому подобные категории, с которыми в уголовном процессе принято связывать судьбу подсудимого. Т. Муни осужден не за преступное деяние, а за «взгляды революционеров». Мысль губернатора довольно точно отражает действительное положение дел.

Между тем шли годы… Все это время заключенный № 31921 тюрьмы Сан-Франциско Томас Муни проводит в одиночной камере, 2 м 40 см в длину и 1 м 20 см в ширину — вот и все его жизненное пространство. Сюда никогда не заглядывало солнце, поскольку нет даже маленького окна. Тусклая электрическая лампочка освещает узкую железную койку с тощим матрацем, шаткий стол с колченогим стулом, бачок с водой. Казенный тюремный интерьер оживляют лишь две книжные полки на стене да старенькая пишущая машинка, которую после немалого сопротивления тюремной администрации удалось доставить сюда. В крохотной камере не хватает воздуха, зимой же вдобавок к этому лютый холод, так как помещение не отапливается.

И здесь предстояло провести жизнь…

Прошло еще несколько лет. В июне 1935 года в результате усилий адвокатов Т. Муни и выступлений общественности удалось добиться согласия Верховного суда штата Калифорния истребовать дело. Решение вопроса о наличии или отсутствии юридических оснований для пересмотра дела по существу было поручено судье Эддисону Шоу. Спустя полтора года (!) он представил свой доклад. В нем утверждалось, что служба обвинения в процессе по делу Т. Муни действовала в строгом соответствии с нормами уголовного, уголовно-процессуального и доказательственного права. По мнению судьи, показания свидетеля Ф. Оксмэна не дают достаточных оснований для сомнений в их достоверности; а свидетель Д. Макдональд действительно дал ложные показания, но не на процессе, где он сообщил суду подлинные факты, которые лично наблюдал, а после него, когда был оформлен аффидевит. Таким образом, констатировал судья, юридических оснований для пересмотра дела Т. Муни по существу не имеется. Доклад Э. Шоу был положен в основу решения Верховного суда штата Калифорния, который в октябре 1937 года пятью голосами против одного в пересмотре дела Т. Муни отказал. При этом еще раз была подчеркнута «изобличающая виновность политическая неблагонадежность осужденного»[85]. Знакомый мотив — снова виновность связывается не с преступным деянием, а с особенностями личности обвиняемого. В этой формуле высшая судебная инстанция штата бесцеремонно подменила на все лады прославленный американской юриспруденцией принцип презумпции невиновности принципом противоположного содержания.

В 1938 году в условиях нарастающего рабочего движения вопрос о судьбе политзаключенных Томаса Муни и Уоррена Биллингса приобрел значение одного из решающих факторов избирательной кампании по выборам нового губернатора Калифорнии. Стараясь заручиться голосами избирателей, кандидат на пост губернатора — представитель демократической партии Олсон — заверил общественность штата, что в случае его избрания вопрос об освобождении Т. Муни и У. Биллингса будет решен незамедлительно. Такое заявление обеспечило Г. Олсону поддержку профсоюзов, всех демократических сил Калифорнии. Результатом этого явилась его внушительная победа на выборах.

В день вступления нового губернатора в должность его поздравила делегация от профсоюзов, вручив ему обращение с требованием освободить политзаключенных. Настало время отвечать по своим обязательствам, и, к чести Г. Олсона, он предпочел не уклоняться от выполнения обещаний.

Солнечным январским утром 1939 года из ворот тюрьмы Сан-Квентин выехала автомашина. В ней везли политзаключенного № 31921, которого потребовал к себе губернатор. В столице Калифорнии Сакраменто машина подъехала к зданию легислатуры штата. Томаса Муни пригласили подняться в зал заседаний. Здесь навстречу ему вышел губернатор Г. Олсон. Обращаясь к собравшимся, он сказал:

— Муни невиновен. Он был осужден исключительно потому, что стал ненавистен власть имущим по причине своих радикальных убеждений… Если у кого-нибудь есть возражения, пусть он выйдет вперед и изложит мне все, что сочтет нужным сообщить по этому делу.

Зал безмолвствовал.

— Томас Муни, — продолжал губернатор, — прошу Вас встать. Я подписал и сейчас вручаю Вам акт о полном и безусловном освобождении[86].

Так закончилась продолжавшаяся около 23 лет трагическая тюремная эпопея человека, имя которого навсегда вошло в историю борьбы рабочего класса США против произвола монополий, милитаризма и войны[87].

«Штат Джорджия против Анджело Хэрндона»

В жаркий июньский полдень в помещение фултонской федеральной почты вошел высокий негр с дорожной сумкой в руке. Подойдя к окну выдачи корреспонденции, он предъявил документ на имя Анджело Хэрндона, 19 лет, безработного. Такие данные, видимо, не произвели сильного впечатления на почтового служащего, во всяком случае он не торопился обслужить клиента. В это время в зале появились еще несколько посетителей. Они направились к конторкам и стали сосредоточенно заполнять бланки почтовых отправлений. Между тем служащий, проверив личность молодого негра, выложил на стойку пачки корреспонденции. Здесь были книги, брошюры, номера газеты «Дейли уоркер». Молодой человек погрузил все это в свою сумку и направился к выходу. И в этот момент его плотно обступили люди, которые только что сосредоточенно склонялись над своими бумагами. Представившись сотрудниками полиции штата, они отработанным профессиональным жестом надели на запястья Хэрндона стальные наручники и предложили арестованному следовать с ними в машину.

С этого события лета 1932 года начинается судебная эпопея Анджело Хэрндона, одного из руководителей отделения Коммунистической партии и Совета безработных в Атланте (штат Джорджия). Его не по годам развитый, пытливый ум и огромная энергия поражали товарищей по борьбе. И не случайно он стал одним из их лидеров. Под его руководством безработные объединились в единую организацию, наладили сбор средств для осуществления своей деятельности, выпускали листовки и обращения к единомышленникам. Многочисленные демонстрации и митинги безработных стали приметой города Фултона.

Все это не могло не привлечь внимания властей к молодому руководителю массового движения за право на труд. Расправа готовилась тщательно и методично. После ареста большое жюри, в котором не оказалось ни одного негра, предъявило ему в соответствии с Законом штата Джорджия о мятежах, принятым еще в 1867 году, обвинение в подстрекательстве к мятежу. Обвинение поддерживали заместитель генерального атторнея штата Джон Хадсон и его помощник Джон Уолтер Ле Кро.

Организацию защиты Анджело Хэрндона взяла на себя Международная лига защиты рабочих (МЛЗР), национальная штаб-квартира которой находилась в Нью-Йорке. Непосредственно в суде защиту возглавил молодой адвокат Бенджамин Дэвис, ставший впоследствии одним из выдающихся деятелей Коммунистической партии США. Буквально перед судом он получил два подметных письма от местного отделения ку-клукс-клана. Под угрозой смерти расисты требовали отказаться от защиты. Но это не сломило мужественного адвоката. Одним из первых его судебных демаршей по данному делу явилось заявление о незаконности ареста Хэрндона. В соответствии с действующим законодательством полномочия полиции штата не распространяются на федеральные учреждения, расположенные на его территории. А поскольку почта относится именно к федеральным учреждениям, то вывод защиты о незаконности ареста в ее помещении с юридической стороны оказался бесспорным. Суд вынужден был освободить арестованного и возвратить ему изъятую во время ареста и личного обыска корреспонденцию.

Первый успех защиты явился, однако, лишь преамбулой к последующему длительному и трудному судебному процессу. Обвинительная власть тоже располагала квалифицированными юристами. На этот раз она не повторила прежней ошибки: Анджело Хэрндона арестовывают теперь у него на квартире. Во время обыска изымаются все те же книги, брошюры, газеты. Помимо этого обнаруживаются марксистская литература, публикации Коммунистической партии США, документы Совета безработных.

В деле Хэрндона, как считал его адвокат Б. Дэвис, существовали две альтернативные линии действий защиты. «Реформистская линия» состояла в том, чтобы защищать Хэрндона как отдельного индивидуума, подвергающегося преследованию в результате эксцессов буржуазной юстиции, которая в целом достаточно справедлива и демократична. Такой подход, по мнению адвоката, мог иметь разные варианты — от примитивного приспособленчества, отдающего подзащитного на милость суда, до решительных атак на существенные, но все же второстепенные факторы, такие, например, как дискриминационный характер судопроизводства. При этом подразумевалось, что привлечение обвиняемого к уголовной ответственности само по себе имеет рациональные основания, однако суд должен быть справедливым. Такой подход, по мнению Б. Дэвиса, строился на отрицании классово-политической природы правосудия. В результате суду подвергался обвиняемый в общеуголовном преступлении, а социальная система, в условиях которой проходил суд, находилась вне критики. «Если бы политическая подоплека дела Хэрндона игнорировалась или отрицалась, то и участию трудящихся в защите Хэрндона также, вероятно, не придавалось бы значения, — не без основания полагал адвокат. — Таким образом, при реформистском подходе к защите судьба обвиняемого зависит в основном от профессиональных качеств его адвокатов, выступающих против объединенных усилий представителей обвинения, поддерживаемых всеми средствами давления, находящимися в распоряжении государства. Классовый смысл юридической борьбы в судах при таком подходе игнорируется вообще или по крайней мере затушевывается. Нельзя, конечно, отрицать, что именно с помощью таких реформистских методов достигаются победы в судах и что такого рода успехи нередко имеют положительные социальные последствия. Однако. чаще подобные победы являются в лучшем случае неполными, а зачастую и просто эфемерными»[88].

Другая альтернативная линия защиты, которой и решил в конечном счете придерживаться адвокат Б. Дэвис, заключалась в том, чтобы представить дело Хэрндона как полностью сфабрикованное. Предстояло доказать следующее: дело вообще не подлежит судебному разбирательству, а выдвинутое против Хэрндона обвинение само по себе находится в вопиющем противоречии с основными правами и свободами, гарантированными Биллем о правах. Дело Хэрндона защита рассматривала с учетом необходимости распространения классовой борьбы и на судебную сферу; цель этой политики состояла в «разоблачении изуверского характера расизма во всех его проявлениях». Подлинными преступниками, которых, по мнению защиты, следовало посадить на скамью подсудимых, «являлись руководители системы, основанной на принципе превосходства одной расы над другой». Защита стремилась ясно показать, что жертвами этой системы были не только черные, но и белые бедняки, посредством сегрегации не допускавшиеся к объединению в борьбе за свои классовые интересы. Это давало возможность правящему классу эксплуатировать и тех и других, подвергая негров дополнительному гнету расистских преследований. «Поскольку Хэрндон являлся жертвой власть имущих, то только рабочий класс мог спасти его, проводя массовое контрнаступление объединенными силами и используя при этом все демократические формы борьбы. И в этой борьбе защитник выступал как трибун угнетенного класса и мог добиться наибольших успехов тогда, когда он в юридических формах выражал политику рабочего класса». Именно таким путем, по мнению Бенджамина Дэвиса, можно было обеспечить обвиняемому самую действенную и эффективную защиту[89].

16 января 1933 г. в городе Фултоне началось судебное разбирательство. В кресле председательствующего — судья Ли Б. Уайет. «Как для боя быков отбирают самых свирепых животных, так и для этого судебного процесса выбрали самого свирепого судью, чтобы контраст между господством белых и раболепием черных был наиболее впечатляющим», — писал адвокат Бенджамин Дэвис в своих воспоминаниях. Интересны его характеристики и тех, кто занял места напротив представителей обвинения.

«Джон Хадсон походил на персонаж сатирической пьесы. Он сочетал в себе свойства, которые считались необходимыми атторнею. Периодически он жертвовал каторжникам или осужденным к смертной казни немного жареного мяса. По воскресеньям он играл роль духовного пастыря, и у него хватало таланта, чтобы вернуть какого-нибудь безбожника в лоно церкви. Если вам не нравился один его талант, у него наготове был другой. Хадсон отличался потрясающим лицемерием. Комплекция у него была солидная.

Ле Кро был крохотным, белым как мел, иссохшим человеком, жалким и по внешности и по поведению»[90].

Первый вопрос, который вызвал на суде дискуссию сторон, касался системы избрания членов большого жюри.

Защита обратилась с ходатайством об отмене обвинительного акта по делу Хэрндона как не имеющего юридической силы вследствие умышленного исключения представителей негритянской общины из состава жюри. Судья отказал в его удовлетворении. Тогда защитник Б. Дэвис попросил разрешения аргументировать свое ходатайство и выслушать по данному вопросу свидетелей. В ответ на это судья Ли Уайет произнес:

— Я же только что отказал в ходатайстве. Ничто из того, что вы скажете, не будет иметь никакого значения.

Столь явное игнорирование позиции защиты заведомо давало апелляционное основание для последующей отмены приговора в связи с существенным нарушением уголовнопроцессуальных норм. Это сразу почувствовал обвинитель Хадсон и тут же заявил, что обвинение штата не возражает против заслушивания свидетельских показаний о системе отбора присяжных для большого жюри.

В данной ситуации судья поспешил исправить свою процессуальную ошибку и разрешил допрос свидетелей защиты.

В зал судебного заседания вызывается свидетель Дэвид Т. Говард, состоятельный предприниматель негритянского происхождения из Атланты. Он показал, что в полной мере отвечает всем цензовым' условиям для участия в судопроизводстве в составе жюри: владеет недвижимым имуществом, исправно платит налоги, имеет необходимый образовательный уровень, не имеет судимости и т. д.[91]. Но тем не менее за несколько десятилетий постоянного проживания в штате Джорджия его ни разу не включили в состав большого жюри, не предложили ему выступить в суде в качестве присяжного заседателя. Подобные показания были получены и от других свидетелей из представителей негритянской общины штата.

Вызывается свидетель Стив Нэнс, член комиссии по формированию жюри присяжных штата Джорджия. Из его показаний следует, что все граждане, удовлетворявшие требованиям, предъявляемым к присяжным заседателям, условно разделены на две категории. На бланки белого цвета заносятся фамилии белых, негры же регистрируются на розовых бланках. При подборе кандидатов в присяжные для каждого конкретного судебного процесса использовалась лишь первая категория учетных документов. Не было исключением и дело Хэрндона. Такие же показания дали и другие члены комиссии по формированию жюри присяжных.

Перекрестный допрос свидетелей не выявил противоречий в их показаниях. Тогда слово взял обвинитель Хадсон.

— Система суда присяжных в округе Фултон, — заявил он, — существует без значительных перемен более полустолетия. Она соответствует судебной истории и обычаям великого штата Джорджия и в равной мере обеспечивает беспристрастное правосудие как в отношении негров, так и в отношении белых…За всю мою юридическую практику в этом почтенном суде это первый случай, когда кто-то осмелился бросить вызов нашей освещенной временем и традициями системе суда присяжных.

Такого рода аргументация была скорее эмоциональной, чем юридической. Позиция же защиты основывалась на нормах Конституции США, и прежде всего Шестой поправке, которая гласит: «Во всех случаях уголовного преследования обвиняемый имеет право на скорый и публичный суд беспристрастных присяжных того штата и округа, где было совершено преступление…» Это принципиальное положение применительно к судопроизводству отдельных штатов дополняется Четырнадцатой поправкой: «…Ни один штат не должен лишать кого-либо жизни, свободы или собственности без законного судебного разбирательства и не может отказать лицу, подчиненному его власти, в равной для всех защите закона». В американской юриспруденции Шестая поправка, гарантирующая каждому обвиняемому право на суд «беспристрастных присяжных», интерпретируется на основании содержащейся в Четырнадцатой поправке оговорки о «равной для всех защите закона» в трех смысловых значениях. Нормы, понимаемые в узком смысле, позволяют объявить обвинительный акт большого жюри или обвинительный вердикт малого жюри неконституционным, если обвиняемый сможет доказать, что при отборе присяжных была допущена дискриминация по признаку расы, национальности, цвета кожи, пола, возраста, материального положения или социального происхождения. В более широком смысловом значении такого права указанные нормы означают возможность потребовать правосудия с участием присяжных, представляющих все слои американского общества. И, наконец, в самом широком смысле они означают возможность потребовать суда присяжных, являющихся равными подсудимому. В результате последнего требования обвиняемый из негритянского гетто должен быть судим присяжными того же происхождения[92]. Все это, но более подробно и обстоятельно изложил в своей речи защитник Б. Дэвис, не претендующий на какое-либо необычное толкование конституционных положений. Он просто «предъявил свой аргумент в соответствии с тем, что изучил в Гарвардской юридической школе»[93]. И очевидность правовой аргументации, подкрепленная незыблемостью свидетельских показаний, была безусловно убедительной для всех, собравшихся в зале судебного заседания, но только не для судьи Ли Уайета.

— Для меня все ваши факты и другие аргументы отнюдь не очевидны, — заявил он.

— … Если на основании неопровержимых фактов и соответствующего закона вы не удовлетворите ходатайство об отмене обвинения нашего подзащитного, я обращусь в Верховный суд США, и он отменит ваше решение, — предупредил Б. Дэвис.

— Это все, что вы можете сказать? — спросил Ли Уайет.

— Да, — последовал ответ.

— Отказано! — принял решение судья.

На следующий день судебное разбирательство было продолжено. Предстояло избрать присяжных заседателей малого жюри, которое должно вынести вердикт о виновности. По каждой кандидатуре между обвинением и защитой возникали продолжительные дискуссии. В некоторых же случаях оппонентом защиты фактически выступал судья, хотя действующее американское уголовно-процессуальное законодательство ограничивает его роль в процессе функцией разрешения судебного спора по существу, а отнюдь не предполагает участия в таком споре в качестве одной из сторон.

Вот характерный фрагмент из этой части судебного разбирательства[94]. Идет допрос кандидата в присяжные заседатели.

Защитник: В соответствии с Вашей присягой говорить правду скажите суду, являетесь ли Вы членом ку-клукс-клана?

Кандидат: Да, но это не помешает мне вынести справедливый вердикт (в зале заседаний — смех).

Судья: Требую восстановить порядок! В следующий раз, когда услышу такой смех, удалю всех из секции для черных.

Защитник: Прошу суд отстранить члена ку-клукс-клана от участия в составе суда присяжных.

Судья: Я ничего не знаю о том, что он член ку-клукс-клана.

Обвинитель: Ваша честь, обвинение не возражает против исключения этого присяжного, но без ущерба его личной репутации, а также репутации любой организации, в которой он хотел бы состоять.

Итак, судья пытался поддержать совершенно бесперспективную затею. Если бы он не удовлетворил заявленного защитником ходатайства, то вышестоящая судебная инстанция вынуждена была бы отменить приговор. Хотя в Америке член ку-клукс-клана в составе жюри не такая уж редкость, афишировать свою принадлежность к клану в подобной ситуации не принято, ее тщательно скрывают. В данном же случае публичное заявление кандидата в присяжные о своем членстве в одной из наиболее скандальных и террористических организаций означало вызов общественному мнению. Это сразу уловил обвинитель Хадсон. Он оказался дальновиднее судьи Уайета. Предвидя неблагоприятную оценку со стороны вышестоящих судебных инстанций факта включения заведомого члена ку-клукс-клана в состав жюри присяжных, он поспешил согласиться с ходатайством защиты. Только после этого судья осознал особенность создавшейся ситуации. Кандидат был отведен.

Подготовительная часть судебного разбирательства позади, присяжные заняли свои места, начинается судебное следствие.

Свой тезис о подстрекательстве к мятежу обвинение обосновывало, представляя в качестве доказательств изъятые у Анджело Хэрндона во время обыска публикации Коммунистической партии США. Одной из главных улик служила подготовленная им листовка:

«Рабочие Атланты! Имеющие работу и безработные, негры и белые, мужчины и женщины! Внимание!

Мы, насчитывающие тысячи человек, вместе с семьями сейчас голодаем и живем в нищете, нас в любой момент могут выбросить на улицу, потому что прекращена выдача той мизерной благотворительной подачки, которую некоторые из нас получали. С рабочих нашего города были собраны сотни тысяч долларов в фонд помощи безработным, однако большая часть этих денег была разбазарена на высокие оклады директорам агентств по выдаче пособий.

Так, мистер Т. Глен, президент организации «Community Chest», говорят, получает оклад в 10 000 долларов в год. Мистер Ф. Нили, ее исполнительный директор, заявил в субботу перед окружной комиссией, что ему выплачивают 6500 долларов в год. В то же время ни один рабочий, какой бы большой у него ни была семья, не получает на проживание более 2,5 долларов в неделю. Если мы подсчитаем оклады, выплачиваемые секретарям и другим служащим, работающим в 38 отделениях по выдаче пособий в нашем городе, то не следует удивляться, что деньги, предназначенные для пособий, израсходованы. Не осталось ни цента, чтобы спасти нас от голода. Если мы допустим, чтобы нас уморили голодом, в то время как эти мошенники будут жиреть на нашем горе, то виноваты в этом будем мы сами.

Совершенно очевидно, что предприниматели хотят сэкономить деньги, нажитые на наших поте и крови. Мы должны заставить их продолжить выдачу пособий и увеличить размер помощи. Мы не можем позволить им продолжать волокиту, давая пустые обещания. Городские и окружные власти должны позаботиться о каждой безработной семье в Атланте, используя деньги, собранные с нас в виде налогов, и доходы банкиров, и других капиталистов-богачей. Надо заставить их сделать это.

В прошлую субботу на собрании членов окружной комиссии мистер Уолтер Макнил-младший предложил, чтобы полиция собрала всех безработных с семьями, отправила их на фермы и заставила работать за одно пропитание без заработной платы, а ведь всего лишь несколько месяцев назад эти лицемеры разглагольствовали о принудительном труде в Советской России, в стране, где нет голода и где правят рабочие! Допустим ли мы, чтобы нас силой обратили в рабство?!

На этом же собрании мистер Хендрикс сказал, что в Атланте нет голодающих семей, что если таковые и есть, то он не видел их. Давайте же все вместе, белые и негры, с женами и детьми, придем к его канцелярии в окружном суде на пересечении улиц Прайор и Хантер в четверг в 10 часов утра, и покажем этому мошеннику, как много горя в городе Атланте, потребуем оказать нам немедленную помощь.

Боритесь за страхование по безработице за счет правительства и владельцев предприятий! Требуйте немедленной выплаты федерального пособия бывшим военнослужащим. Не забудьте: утром в четверг у здания окружного суда.

Издано комитетом безработных Атланты.
Почтовый ящик № 339»[95]
Другие документы, изъятые во время обыска у Анджело Хэрндона, касались фактов репрессий против национальных меньшинств, позиции коммунистов по национальному и расовому вопросам, критики антикоммунистической истерии, организации борьбы рабочего класса за свои политические права и экономические интересы. Показания об аресте Хэрндона и о содержании изъятой у него литературы давал помощник атторнея округа Стивенс. При этом он неизменно называл подсудимого «ниггером»[96].

Защитник: Возражаю, Ваша честь. Выражение «ниггер» нежелательно, вредно и оскорбительно.

Судья: Я не знаю, является оно таковым или нет.

Защитник: Ваша честь, сделанное Вами перед судом присяжных замечание о том, что Вы не знаете, является оно таковым или нет, дает моему подзащитному право заявить о неправильном ведении судебного разбирательства. Я ходатайствую о юридическом признании факта такого нарушения.

Судья: В ходатайстве отказано.

Защитник: Замечание Вашей чести не является постановлением суда. Я настаиваю именно на постановлении.

Судья: Другого постановления Вы не получите.

Защитник: Возражаю.

Судья: Тогда я дам свидетелю указание называть Хэрндона «черным», это ласковое обращение.

Защитник: Это слово тоже оскорбительно и вредно. Я возобновляю ходатайство о признании факта неправильного ведения судебного разбирательства.

Судья: Отказано!

В качестве экспертов, приглашенных защитой, на процессе выступили профессора Эмерского университета в Атланте: доктор Мерсер Эванс и доктор Томас Конли. Они сообщили о проведенном ими в студенческой среде эксперименте. Студентам в произвольной последовательности без указания авторов были оглашены несколько отрывков из произведений классиков марксизма-ленинизма и речей президентов США Авраама Линкольна и Томаса Джефферсона. Предлагалось указать, какие из отрывков являются более «мятежными» по содержанию. Студенты неизменно указывали на высказывания «отцов американской демократии».

Во время прямого допроса Эванса произошел обмен репликами, из которого можно составить наглядное представление об уровне понимания судьей Уайетом предмета судебного спора[97].

Защитник (Эвансу): Является ли коммунистическая социальная система экономической системой?

Судья: Считаю этот вопрос неприемлемым. Здесь никто не пытается доказывать, что Хэрндон неэкономный человек.

Защитник: Ваша честь, какое отношение к делу имеет вопрос о том, является ли подсудимый экономным или расточительным человеком?

Судья: Допрос окончен.

Не менее показательным для характеристики судьи явился допрос доктора Томаса Конли.

Судья: Хотели бы Вы, чтобы Ваша дочь вышла замуж за ниггера?

Защитник: Возражаю против такой постановки вопроса.

Судья: Возражение отвергается.

Эксперт: У меня нет дочери.

Судья: Хотели бы Вы, чтобы Ваша сестра вышла замуж за ниггера?

Защитник: Решительно возражаю, Ваша честь!

Судья: Отвергнуто.

Эксперт: У меня нет сестры.

Судья: Хотели бы Вы, чтобы какая-нибудь из Ваших близких родственниц вышла замуж за ниггера?

Защитник: Но…

Судья (прерывая): Отвергнуто!

Эксперт: Не имеет значения, что я хочу. Закон этого штата запрещает черным и белым вступать в смешанный брак. Я бы не советовал и не хотел бы, чтобы кто-нибудь сделал что-либо в нарушение закона штата Джорджия.

Одним из свидетелей на процессе выступил сам подсудимый. Действующее уголовно-процессуальное законодательство допускает такую возможность[98]. При этом в судах штата Джорджия подсудимый пользуется иммунитетом, освобождающим его от прямого и перекрестного допросов. Принимая решение дать показания о своей деятельности, Анджело Хэрндон руководствовался стремлением превратить скамью подсудимых в трибуну политической борьбы за гражданские права. И это ему удалось.

— Что бы вы ни сделали со мной, — сказал он в завершение своего 35-минутного выступления, — на мое место встанут тысячи других, чтобы сражаться за свободу чернокожих рабочих и всего трудового народа.

По окончании судебного следствия начались прения сторон. Первым выступил обвинитель Джон Хадсон. Свою речь он сопровождал пространными сентенциями против «нечестивого наступления коммунизма и негритянского господства» и завершил ее призывом к присяжным отправить «эту черную гадину на электрический стул».

Защитник Бенджамин Дэвис на это ответил:

— Леди и джентльмены, члены суда присяжных! Не голодайте. Не используйте свое конституционное право подавать правительству петиции с жалобами. Не приходите в здание суда в поисках хлеба для ваших детей. Не становитесь безработными. Не смотрите на вашего соседа-негра как на товарища по несчастью и не объединяйтесь с ним, чтобы улучшить судьбу. Если вы совершаете эти человеческие, законные поступки, вы покушаетесь на подстрекательство к восстанию и мистер Хадсон пошлет вас на электрический стул. Мистер Хадсон — весьма порядочный христианин. Пять дней в неделю в этом зале он обрекает несчастных негров и невинных белых бедняков на смертную казнь. А по воскресеньям он молится о прощении своих собственных преступлений, совершенных за пять предыдущих дней. И этот человек хочет лишить жизни моего подзащитного, полагая, что это будет легкой задачей, что предрассудки и ненависть к неграм помогут ему послать моего подзащитного на электрический стул. Но не смерти следует предать этого девятнадцатилетнего юношу, а приветствовать его за мужество, за очевидный здравый смысл его миссии. Он сплачивал бедноту обеих рас, безработную не по своей вине, для борьбы с голодом. Это давно нужно было сделать именно в этом штате Юга, где черные и белые бедняки слишком долго были разъединены. Да, мистер Хадсон, штат Джорджия должен приветствовать межрасовое братство. Лишь это по-христиански. Это должно было бы обрадовать мистера Хадсона. А он хочет послать сторонника этого братства на электрический стул. Хваленая набожность мистера Хадсона — лишь маска для его неблаговидных действий. Верит ли он в братство или он верит в человеческую ненависть и раскол? Во что же Вы верите, господин обвинитель? Почему Вы не говорите суду? … Прошу господ присяжных взглянуть на эти фотографии. (Защитник просит приобщить к делу фотографии, на которых запечатлены обменивающиеся рукопожатием рабочие белой и черной рас.)

— Мистер Хадсон обвиняет моего подзащитного в разжигании расовой ненависти. Видите ли вы среди этих фотографий хоть один пример антагонизма или ненависти?…Видите ли вы здесь символы насилия и угнетения, которые присутствуют в материалах ку-клукс-клана? Где же «мятеж», в котором обвиняет Хэрндона штат Джорджия? Обвинение не представило ни одного свидетеля, подтвердившего хотя бы один акт насилия или подстрекательства к мятежу, совершенный подзащитным… Можно ли считать мирную демонстрацию за предоставление пособий по безработице покушением на мятеж? Если у человека голодает ребенок, то покушается ли этот человек на свержение правительства, подавая вместе с соседями правительственным служащим петицию о помощи?.. Мистеру Хадсону решительно не нравится лозунг самоопределения для «черного пояса». Он выкрикивал ругательства по этому поводу, но ни разу не объяснил значение этого лозунга… «Черный пояс» — это район, где негры составляют большинство населения, а в некоторых штатах, как, например, в Миссисипи, негры составляют подавляющее большинство. По всем законам демократии неграм следует там быть губернаторами, мэрами, конгрессменами, сенаторами, служащими местных органов власти. Что в этом повстанческого или революционного? Это просто принцип большинства по традициям и законам федеральной Конституции, и Конституции штата… Но мистер Хадсон резко возражает против этого. Почему? Это нетрудно понять. Если негритянское большинство получит право голосовать, избирать собственных служащих, учить в школах, отправлять правосудие в суде, прилично зарабатывать, это будет означать конец эпохи линчевателей, ку-клукс-клановцев, белых господ. Это будет означать принуждение к исполнению XIII, XIV, XV Поправок к Конституции США[99]… Это будет означать, что Юг — это земля народа и для народа, а не страна собственников фабрик, домовладельцев и продажных чиновников.

Далее защитник убедительно показал, что Закон штата Джорджия о мятежах 1867 года, по которому подсудимый предан суду, принят в иную историческую эпоху и регулирует совершенно иные общественные отношения. Этот период в американской истории носит название «реконструкции Юга». После победы республиканцев в Гражданской войне против конфедератов контроль за гражданской администрацией в южных штатах стало осуществлять федеральное правительство. Конгрессом США был издан Акт об обеспечении более эффективного управления мятежными штатами от 2 марта 1867 г.[100]. в числе мятежных штатов указанный акт называл и Джорджию, где в то время были сильны сепаратистские настроения. И федеральное законодательство, и законодательство штата в этот исторический период под мятежом подразумевали преступное деяние, направленное на восстановление власти плантаторов-рабовладельцев. Приписывать в наше время, в XX веке, кому-либо такого рода намерения (а уж тем более Хэрндону, предки которого были рабами у тех же плантаторов) — юридический нонсенс.

После речи защитника судья снова предоставил слово представителю обвинения. На этот раз выступил Ле Кро:

— Вспомним о доброте, которую белые люди проявляли к ниггерам даже во времена рабства. Мы заботились о них, впускали их в наши дома, позволяли им растить наших детей. Существует ли большее внимание к неграм, чем это? Неужели мы позволим коммунистам в лице этого ниггера-мальчишки говорить нам, как управлять нашими штатами, нашими судьбами и нашей жизнью. Существовал ли когда-нибудь более пагубный вызов правопорядку, христианству, благосклонному господству белого человека? Адвокат говорит, что единственная вина этого юноши состоит в том, что он имел коммунистические книги и возглавлял демонстрацию. Неужели мы должны ждать, пока они соберут вместе свою Красную (русскую) армию, чтобы напасть на наши дома, захватить нашу собственность, изнасиловать наших женщин и убить наших детей? Неужели мы должны сидеть спокойно, пока они осуществят свои планы восстания и насилия? Пресечем это явление теперь же! Будем держать в страхе божьем всех, кто приходит в наш справедливый штат Джорджию, чтобы проповедовать богохульные доктрины о равенстве… Пусть смутьяны и агитаторы дрожат за свою шкуру. Электрический стул слишком мягкое наказание для тех, кто будет насиловать наших женщин. Мы были добры к неграм. Они наши подопечные…

В этом месте речь представителя обвинения была прервана защитником Б. Дэвисом, который потребовал предоставления ему слова для срочного заявления.

Защитник: Протестую против терминологии обвинения и ходатайствую о признании факта нарушения процедуры судебного разбирательства.

Судья: Нарушение процедуры судебного разбирательства? В чем это выразилось?

Защитник: Представитель обвинения назвал негров подопечными штата. Негры являются гражданами, а не подопечными. Такое отношение ошибочно и оскорбительно. Никакое указание судьи не сможет теперь стереть из памяти присяжных это порочащее измышление.

Судья: В ходатайстве отказано. Не смейте больше прерывать аргументацию обвинителя. В следующий раз это будет считаться оскорблением суда.

Защитник: Возражаю против использования выражения «подопечный» и против замечаний судьи.

Судья: Возражайте, сколько хотите.

Защитник: Заявляю возражение и против этого замечания, Ваша честь.

…Три часа совещались присяжные. И вот, наконец, старшина жюри объявил решение:

— Мы, присяжные заседатели, признаем обвиняемого виновным и рекомендуем помилование.

Императивное юридическое значение имела лишь первая часть решения. Вторая же — рекомендательная часть — могла истолковываться в пределах свободного судейского усмотрения. Судья Ли Уайет истолковал ее так: 20 лет лишения свободы в тюрьме штата Джорджия!

Из зала судебного заседания осужденного Анджело Хэрндона увели в наручниках…

Суд в Фултоне всколыхнул общественное мнение Америки. Этот процесс стал событием номер один во внутриполитической жизни страны. Ведь здесь столкнулись полярные представления о демократии и равенстве, свободе слова и печати, праве на труд и объединение в организацию рабочего класса. И не случайно, дискуссии по этим вопросам вырвались за пределы зала судебного заседания и даже штата Джорджия; дело Хэрндона приобретало национальное значение.

Вскоре после вынесения приговора создается Гражданский комитет в защиту Хэрндона. Он проводит конференцию, в которой участвуют около тысячи человек, представляющих различные слои американского общества. По всей стране прошли демонстрации протеста и манифестации трудящихся в защиту гражданских прав. Активно выступили профсоюзы. В Атланте открывается отделение Международной лиги защиты рабочих (МЛЗР). Организуется сбор средств в фонд защиты Хэрндона. Словом, общественный резонанс оказался отнюдь не таким, на который рассчитывала американская юстиция.

Тогда за дело принялись полицейские органы, которые попытались сломить силу общественного протеста, расколоть движение изнутри. Мощному прессингу властей подверглись члены Гражданского комитета в защиту Хэрндона. Им задавали исполненные провокационного смысла вопросы. Знают ли они, что движение в защиту осужденного инспирировано коммунистами? Не оказывалось ли на них давление с целью заставить вступить в комитет? Известно ли им, что коммунисты провоцируют массовые беспорядки на расовой основе? Однако ухищрения такого рода не помогли. Большинство членов Гражданского комитета остались верными своим убеждениям и не прекратили борьбу. Движение в защиту Хэрндона продолжало набирать силу.

Между тем политзаключенный находился в застенках фултонской тюрьмы. Несколько месяцев содержания в исключительно суровых условиях тяжело сказались на состоянии здоровья узника. Когда об этом стало известно, в Атланту была направлена представительная делегация общественности. Однако администрация тюрьмы отказалась допустить ее к Хэрндону, заявив, что здоровье заключенного в полном порядке и он получает необходимую квалифицированную медицинскую помощь. Администрацию не смутила противоречивость обеих частей этого заявления: если здоровье узника «в полном порядке», то с какой целью оказывается медицинская помощь?

А если в ней все-таки есть необходимость, то можно ли утверждать, что заключенный здоров?

Никак не объясняя данное обстоятельство, администрация поспешила объявить кампанию протеста против жестокого обращения с Хэрндоном и нарушений прав других заключенных в тюрьмах штата Джорджия «коммунистическим заговором». Эту позицию фактически поддержал и заместитель генерального атторнея штата Джон Хадсон, который также отказался санкционировать посещение фултонской тюрьмы делегацией демократической общественности страны. Не нашли понимания стремления делегации и у губернатора Джорджии Юджина Толмеджа. Правда, он обещал провести расследование относительно условий содержания заключенного Хэрндона. Однако это оказалось не более чем благим намерением: спустя некоторое время губернатор заявил, что всякие обвинения в жестоком обращении с заключенными в тюрьмах Джорджии считает оскорбительными и для всего населения штата. Так грубое давление в сочетании с социальной демагогией практически парализовали деятельность делегации представителей общественности, преследовавшей гуманную цель — добиться лечения политзаключенного частным врачом.

Приговор по делу Хэрндона в апелляционном порядке был обжалован в Верховный суд штата Джорджия. Во время заседания выяснилось, что из суда первой инстанции протокол судебного разбирательства поступил в искаженном виде. В нем были сделаны многочисленные купюры. Исчезло в частности, такое оскорбительное выражение, как «ниггер», правда, слово «черный» осталось: видимо, составители протокола не усмотрели в нем ничего противоречащего общественной морали.

Рассмотрев дело в апелляционном порядке, шестеро судей Верховного суда штата не нашли юридических оснований для отмены приговора суда первой инстанции. По поводу же заявления защитника о недопустимости использования выражений типа «черный» в решении специально отмечалось, что указанное слово, когда оно применяется в суде, не может квалифицироваться как свидетельство оскорбления или предвзятости[101].

Судебный процесс по делу Хэрндона на этом не завершился. Дело дошло до Верховного суда США. К этому времени в процесс на стороне защиты включились бывший заместитель министра юстиции США Уитни Норт Сеймур и профессор права Колумбийского университета Уолтер Геборн. Первоначально федеральный Верховный суд, пересматривая дело в апелляционном порядке, принял по нему паллиативное решение. В нем отмечалось, что вопрос о конституционных правах не был представлен суду достаточно обстоятельно. Против такого решения голосовали трое из девяти членов высшей судебной инстанции страны — Брандейс, Кардозо и Холмс. Они считали необходимым удовлетворить требование апеллянтов. Тем не менее и принятое решение нельзя назвать отрицательным, ведь оно оставляло юридические возможности для повторного рассмотрения дела в федеральном Верховном суде, а значит, для продолжения борьбы.

Тем временем события разворачивались не только в Вашингтоне, но и в Джорджии. Анджело Хэрндон, освобожденный под залог на период прохождения дела в апелляционных инстанциях, по рассмотрении дела в Верховном суде США снова был заключен в тюрьму. Защита обжаловала это решение в окружной суд штата. В обосновании жалобы указывалось на незавершенность производства по делу в Верховном суде США, поскольку его решение нельзя считать окончательным, а защита намерена использовать предоставленную юридическую возможность для повторного заявления апелляции в высшую судебную инстанцию страны. Кроме того, в жалобе оспаривалась конституционность Закона о мятежах 1867 года, по которому Хэрндон был привлечен к уголовной ответственности и осужден.

И здесь произошло событие, которое резко изменило ситуацию. Судья окружного суда Хью Дорси вынес решение о неконституционности Закона о мятежах, принятого легислатурой штата Джорджия еще в прошлом веке. При этом он сослался на Четырнадцатую поправку к Конституции США: «… Ни один штат не должен издавать или приводить в исполнение законы, ограничивающие привилегии и вольности граждан Соединенных Штатов».

Решение окружного судьи вначале вызвало некоторую растерянность в официальных кругах штата Джорджия. Такого поворота дела, да еще от представителя их же социальной среды они явно не ожидали. Когда же прошло первое оцепенение, генеральный атторней штата направил апелляцию на решение Хью Дорси в Верховный суд США.

И вот, спустя пять лет после возбуждения уголовного преследования молодого коммуниста Анджело Хэрндона, высшая судебная инстанция страны вынесла историческое решение: признать Закон штата Джорджия о мятежах 1867 года неконституционным, приговор в отношении Хэрндона отменить.

Из фултонской тюрьмы вышел уже не очень молодой, много перенесший человек. Он мало походил на того стройного негритянского юношу, которого заточили сюда несколько лет назад. Годы заключения выбелили виски, глубокая волевая складка пролегла на лбу, утратила энергию походка, ослабло зрение. Хотя теперь он не обольщался насчет будущего, однако не утратил верности идеалам своей юности. Таким и остался Анджело Хэрндон в истории американского рабочего движения.

«Скоттсборское» дело

Имя командира батальона стрелков, действовавшего в годы войны за независимость США, полковника Линча не сохранилось в анналах военной истории. Доблестью он не отличался и славы на полях сражений себе не снискал. Но в известности ему не откажешь: если не воинская, то геростратова слава ему обеспечена. Мрачная история убийств чернокожих без следствия и суда навсегда связана с его именем. Сегодня оно стало нарицательным.

Суд Линча. Жуткое наследие расизма. Тысячи человеческих жизней отняли наследники полковника за два века американской истории, тысячи трупов оставили они взамен. Общенациональной статистики линчевания негров в Соединенных Штатах не существует. Официальный Вашингтон пытается создать впечатление, что в демократической Америке это преступление навсегда ушло в прошлое. Но и сегодня, как и сто лет назад, рядом с обуглившимися крестами ку-клукс-клана находят растерзанные тела негров. Правда, в наше время дубина пещерного человека уже не кажется современным линчевателям единственным средством борьбы с чернокожими. Белые балахоны и остроконечные колпаки остались кое-где лишь в качестве некоего рудимента. Сегодняшний клансмен нередко облачен в полицейскую униформу, а то и судейскую мантию и действует именем закона. Он же зачастую и вершит суд Линча, процедура которого также не осталась прежней, хотя его сущность сохранилась неизменной. Современной формой линчевания чернокожие американцы называют судебно-полицейские репрессии в США против негритянского населения страны. Наглядное представление о модернизированном суде Линча дает уголовное дело «скоттсборской девятки», навсегда оставшееся несмываемым пятном в истории американской юстиции.

Начало этого растянувшегося на много лет дела относится к концу марта кризисного для экономики Соединенных Штатов 1931 года. Сотни тысяч безработных толпились на биржах труда, у ворот промышленных предприятий, обивали пороги предпринимательских контор. В поисках работы многие срывались с насиженных мест и ехали в отдаленные районы, где, по слухам, можно было получить кусок хлеба, а если повезет, то и крышу над головой. Вот и в поезде, следовавшем через Алабаму по маршруту Чатануга — Мемфис, таких пассажиров оказалось немало. Состав был товарным, а потому для безработных самым подходящим. Вместе с грузами ехали люди самых разных возрастов, профессий, оттенков кожи. Наряду с выброшенными на обочину жизни кадровыми рабочими здесь можно было встретить и люмпен-пролетариев, всякого рода опустившихся субъектов, бродяг, проституток, уголовных элементов. В одном из вагонов белый оскорбил негра, тот возмутился, началась потасовка. На помощь белому поспешили его друзья, негр тоже не остался в одиночестве. В результате ничтожный конфликт перерос в массовую драку. На ближайшей станции принимавшие в ней участие белые пассажиры сошли с поезда, явились в полицейский участок и поведали здесь свою версию столкновения с чернокожими. Вдоль по линии ушло телеграфное сообщение со служебной ориентировкой для полиции. На очередной остановке поезд уже ожидали. Предвидя это все те, кто не был заинтересован во встрече с полицией, заблаговременно выпрыгнули на ходу с поезда. Поэтому, когда стражи порядка стали проверять состав, участников драки там уже не было. Тогда арестовали всех обнаруженных в поезде негров без разбора. Их оказалось девять человек. Прихватили также и двух молодых женщин, которые обратили на себя внимание развязным поведением, а также тем, что были в мужской одежде и, как выяснилось, не имели постоянного места жительства. Последнее обстоятельство все круто и внезапно изменило: вместо тривиальной драки — пикантное изнасилование. Такая метаморфоза фабулы дела была не случайной.

В это время расовые отношения в стране приобрели новое качество. Наметилась тенденция к объединению движения за равноправие негров с рабочим движением

Соединенных Штатов. В глухой стене расовой сегрегации появились зияющие бреши. Облеченные властью расисты не могли этого допустить. Средства массовой информации как по команде заголосили вдруг о «фатальной предрасположенности» негроидной расы к совершению насильственных посягательств и особенно половых преступлений. Желтая пресса постоянно напоминала об опасности, которой подвергаются белые женщины со стороны «прирожденных насильников» с черной кожей. «Честь наших жен, дочерей, сестер под угрозой!» — эту мысль непрерывно внедряли в сознание обывателя бульварные газеты американского Юга. Искусственно вызванное и умело поддерживаемое кипение расовых страстей явилось той питательной средой, в которой возникло и стало стремительно расти уголовное дело о групповом изнасиловании в Алабаме.

Задержанные в поезде две молодые женщины оказались известными в Чатануге проститутками Руби Бейтс и Викторией Прайс. По их словам, они вынуждены были заняться этим ремеслом из-за безработицы и невозможности иным путем обеспечить себе кусок хлеба. На первом допросе они показали, что арестованные негры не имеют к ним никакого отношения. Однако после вмешательства помощника местного шерифа Чарлза Лезема показания задержанных проституток изменились. Теперь они утверждали, что подверглись нападению со стороны негров и под угрозой убийства были изнасилованы[102]. По этому заявлению к уголовной ответственности привлекаются: Хейвуд Паттерсон, Юджин Вильямс, братья Рой и Эндрю Райт из Чатануги (штат Теннесси); Кларенс Норрис, Чарлз Вимс, Ози Пауэлл из Атланты (штат Джорджия); Олен Монтгомери из Монро (штат Джорджия); Вилли Робертсон из Колумбуса (штат Джорджия). Старшему из них исполнилось двадцать лет, младшему едва минуло тринадцать. Большинство из них никогда раньше не видели друг друга, впервые они встретились в пути. В дорогу их, как и многих других молодых людей, позвала надежда найти хоть какой-то заработок в Мемфисе, где, по слухам, положение было несколько более благоприятным. Теперь они образовали группу обвиняемых, известную как «девятка из Скоттсборо», где проходил уголовный процесс об изнасиловании.

Об этом событии буржуазные средства массовой информации поспешили широко оповестить общественность страны. Преступление «ниггеров» живописалось с ужасающими деталями. Виртуозы пера быстро превратили проституток в олицетворение «возмущенной чести белых женщин».

Для того чтобы подчеркнуть особое общественное значение этого уголовного дела, процессуальное руководство расследованием принял на себя генеральный атторней штата Алабама Томас Найт. Однако, как выяснилось, столь высокое должностное положение лица, обязанного обеспечить законность производства на этой стадии уголовного процесса, отнюдь не предотвратило произвола в отношении обвиняемых.

Так, уголовно-процессуальное законодательство штата Алабама предусматривает положение, согласно которому должностное лицо, занимающееся расследованием дела, обязано немедленно поставить в известность арестованного по подозрению в совершении преступления гражданина о наличии у него неотъемлемого права на получение юридической помощи адвоката. Если при этом арестованный заявит о своем намерении воспользоваться помощью профессионального юриста, то допрос может быть осуществлен не иначе как в присутствии защитника. Однако в данном случае арестованным не только не разъяснили их процессуальные права, но в явном противоречии с законом отказались вызвать адвоката даже в ответ на прямое ходатайство с их стороны. В отсутствие защитника с обвиняемыми неграми не церемонились. Допросы чередовались с избиениями[103]. Юноши же держались твердо: никто из них не признал себя виновным.

6 апреля 1931 г. в обстановке дикого разгула расизма начался судебный процесс. Площадь перед зданием суда до отказа заполнила огромная толпа народа, которая по команде местных ку-клукс-клановцев скандировала лозунги, требовавшие смертной казни. При конвоировании подсудимых в суд полицейским пришлось затратить немало усилий, чтобы не допустить линчевания негров разъяренной толпой.

Председательствовал на процессе судья Джеймс Хортон. Государственное обвинение поддерживал генеральный атторней Алабамы Томас Найт. По ходатайству подсудимых им назначили защитников из числа местных адвокатов. Однако действовали они крайне пассивно. Во всяком случае протоколы судебного заседания практически не сохранили следов их работы. Они не позаботились о вызове свидетелей защиты, отказались от проведения перекрестного допроса свидетелей обвинения, не заявили ни одного полезного ходатайства.

Во время судебного следствия потерпевшая Руби Бейтс сказала, что в связи с тяжелым психическим потрясением, которое она испытала во время нападения, плохо помнит детали. По ее словам, именно по этой причине она не может точно указать, сколько именно человек участвовали в изнасиловании.

Значительно более разговорчивой оказалась другая потерпевшая — Виктория Прайс. Она поведала собравшимся, что в тот злополучный день ее изнасиловали шесть негров. Здесь же в зале судебного заседания она указала иа них персонально. По ее словам, в преступлении непосредственно участвовали подсудимые Ч. Вимс, К. Норрис, X. Паттерсон, Олен Монтгомери, Рой и Эндрю Райт[104]. Кроме того, потерпевшая показала, что подсудимый Кларенс Норрис угрожал ей ножом.

Для правильной оценки этих показаний большое значение имело заключение судебно-медицинского эксперта — доктора Р. Бриджеса. Он обследовал потерпевших спустя полтора часа после того, как, по их словам, они подверглись изнасилованию.

Эксперт сообщил суду, что в гениталиях Руби Бейтс он обнаружил большое количество спермы, что указывает на совершение полового сношения с несколькими лицами. На бедрах и левой руке потерпевшей имелись незначительные царапины. Других повреждений (разрывов тканей, гематом, ссадин, кровоподтеков), характерных для изнасилования, особенно группового, на теле не было.

Далее доктор Р. Бриджес сообщил результаты судебно-медицинского исследования потерпевшей Виктории Прайс. Эксперт показал, что за некоторое время до обследования потерпевшая имела половое сношение, однако количество оставшейся в гениталиях спермы было столь ничтожным, что лишь с большим трудом удалось взять пробу для анализа. Это свидетельство доктора Р. Бриджеса противоречило показаниям потерпевшей В. Прайс, которая утверждала, что ее изнасиловали шесть человек. И это противоречие оказалось не единственным. Когда эксперт произвел анализ спермы, то выяснилось, что сперматозоиды были полностью неподвижными. Значение этого факта становится понятным, если учесть достоверно установленные медицинской наукой данные, согласно которым в гениталиях женщины сперматозоиды сохраняют свою подвижность в пределах от 12 до 48 часов[105]. Если же сравнить эти данные с заявлением потерпевшей о том, что она подверглась изнасилованию всего за полтора часа до обследования, то достоверность ее показаний нельзя не признать по меньшей мере сомнительной.

Установленные судебно-медицинской экспертизой факты неожиданно приобрели новое освещение в показаниях свидетеля Далласа Рэмея. По его сообщению, вечером, накануне посадки в поезд, проститутки Р. Бейтс и В. Прайс находились в ночлежке для бродяг в обществе мужчин. Невольно возникла версия о том, что данные экспертного исследования связаны не с событиями, происходившими в товарном составе, а с эпизодами личной жизни двух молодых женщин за несколько часов до посадки. Но эта версия так и осталась неразработанной в силу необъяснимой пассивности назначенных судом защитников.

Вопрос о виновности подсудимых предстояло решить двенадцати присяжным заседателям. И хотя предметом судебного разбирательства была судьба негров, в составе жюри не оказалось ни одного чернокожего присяжного. Восемь фермеров, три коммерсанта и один ремесленник должны были определить исход данного дела. После непродолжительного совещания они огласили свой вердикт. Все девять подсудимых признавались виновными в совершении группового изнасилования.

Это решение жюри присяжных заседателей было встречено бурным ликованием толпы, собравшейся у здания суда. Нанятый расистами духовой оркестр несколько минут без перерыва исполнял туш.

Через несколько дней судья огласил приговор. Восемь подсудимых приговаривались к смертной казни. Исключение было сделано лишь для тринадцатилетнего мальчика Роя Райта. Ему предстояло пожизненное тюремное заключение в застенках Алабамы.

С протестами против расистского судилища в Скоттсборо выступили Коммунистическая партия США, Лига борьбы за права негров, многие профсоюзные организации. Движение за спасение «скоттсборской девятки» распространилось далеко за пределы штата. 1 мая 1931 г. освобождения негритянских юношей, осужденных на смерть, требовали 300 тыс. демонстрантов, вышедших на улицы американских городов с лозунгами в защиту жертв расистского произвола[106].

Для защиты «скоттсборской девятки» к участию в уголовном процессе удалось привлечь квалифицированного и весьма энергичного адвоката Сэмюэля Лейбовича. Он активно взялся за дело и вскоре его жалоба уже рассматривалась в апелляционном суде. Однако столпы правосудия по-алабамски не нашли юридических оснований для отмены приговора и пересмотра дела по существу. Но адвокат этим не удовлетворился. Он сумел добиться рассмотрения дела Верховным судом Соединенных Штатов, убедив судей в том, что в данном деле имеется конституционный вопрос. И такой вопрос действительно был, поскольку обвиняемых фактически лишили предусмотренного Четвертой поправкой к Конституции США права «пользоваться помощью адвоката для защиты».

Нарушение этой нормы в деле «скоттсборской девятки» было столь очевидным, что его нельзя было не заметить и менее квалифицированным юристам, чем судьи высшего судебного органа страны. В своем решении по данному делу Верховный суд отметил, что «даже умный и образованный непрофессионал имеет весьма смутное понятие о правовой науке, а иногда и не имеет никакого. Если его обвиняют в совершении преступления, то он обычно не в состоянии сам определить юридические особенности обвинительного акта и стратегию своей защиты. Он не знаком с правилами доказывания. Если гражданин лишен помощи адвоката, то судебный процесс может быть начат без представления надлежащих доказательств. В такой ситуации нельзя исключить, что подсудимый будет осужден на основании данных, не относящихся к рассматриваемому делу или неудовлетворительных по своим объективным свойствам. Ему недостает опыта и знаний, хотя для защиты могут быть превосходные основания. На каждой стадии уголовного процесса обвиняемому нужна направляющая рука адвоката. Без нее ему грозит обвинительный вердикт, поскольку он не знает, как опровергнуть предъявленное обвинение»[107].

Принимая во внимание все изложенное, Верховный суд США отменил обжалованный адвокатом приговор и назначил новое судебное разбирательство. Однако это мало помогло подсудимым в Скоттсборо. Несмотря на все усилия защиты белое жюри и на этот раз вынесло обвинительные вердикты каждому из привлеченных к уголовной ответственности негров.

И вот, когда, казалось, дело окончательно и бесповоротно проиграно и осужденным остается лишь пассивно ждать приведения приговора в исполнение, в беспросветной мгле отчаяния забрезжил слабый луч надежды. Потерпевшая Руби Бейтс неожиданно отказалась от своих показаний на суде и заявила, что осужденные негры никакого отношения к изнасилованию не имеют. Появилось бесспорное юридическое основание для пересмотра уголовного дела по вновь открывшимся обстоятельствам.

И вот новый судебный процесс. Шел он долго и трудно. Три государственных обвинителя — В. Баскет, Г. Чамбли, О. Френкель — несколько дней подрад пытались дисквалифицировать показания потерпевшей, ошельмовать и унизить ее. Но все было напрасно. Руби Бейтс твердо стояла на своем.

Однако вопреки, казалось бы, на глазах разваливающемуся обвинению общая обстановка в суде по-прежнему была неблагоприятной для подсудимых. Не поддержала свою товарку другая потерпевшая — Виктория Прайс; она продолжала настаивать на достоверности своих показаний. Усилился расистский шабаш толпы, ни на минуту не покидавшей площади перед зданием суда. В этих условиях Центральный Комитет Коммунистической партии США опубликовал специальное заявление:

«… Правящий класс стремится дать выход растущему негодованию масс, в течение вот уже пяти лет кризиса страдающих от голода и нищеты. Террор в первую очередь направлен против трудящихся негров. Как Гитлер сколачивал свои фашистские орды на основе антисемитизма, так и правящий класс нашей страны объединяет свои силы на базе угнетения и терроризирования трудящихся негров с помощью судов Линча. Именно в свете сложившегося положения мы и должны рассматривать ход судебного процесса над неграми в Алабаме.

Стало совершенно очевидным, и даже капиталистическая пресса не может больше скрывать того, что творимое здесь судилище представляет собой чистое мошенничество, направленное лишь на то, чтобы придать намеченному поголовному убийству невиновных негров некое подобие законности. Сейчас стало ясно, что честное признание одной из белых свидетельниц, которая, как полагали, была жертвой преступления, в том, что все дело было сфабриковано и подсудимые не виновны, не изменило намерений белых расистов Алабамы.

Даже не имея свидетелей обвинения, показаниям которых можно было мало-мальски верить, и вопреки вообще всем доказательствам обвинение упорно ведет дело к убийству, которое правящий класс Алабамы считает политически необходимым для поддержания широкой кампании террора против как негритянского, так и белого рабочего населения. Отказ в праве на квалифицированную помощь профессиональных адвокатов, отсутствие перекрестного допроса свидетелей обвинения — явных клятвопреступников, нежелание разобраться в грубых противоречиях в системе доказательств полностью разоблачили намерения властей штата еще на первом судебном процессе.

Чтобы поддержать нынешнее линчевание, местная печать Алабамы сенсационно освещает действия губернатора Калифорнии Джеймса Ролфа, несостоявшегося убийцы Томаса Муни. Нам сообщают, что материалы местных газет под большими шапками об одобрении Ролфом калифорнийского линчевания выставляются в зале суда на видном месте в поле зрения присяжных, и это с одобрения судьи, который ни разу не упустил возможности положительно высказаться в пользу линчевания девяти юношей из Скоттсборо.

… Центральный Комитет единодушен в том, что настало время откровенного разговора со всеми членами партии о недопустимости пассивного восприятия событий огромной важности, которые непосредственно связаны с судебным процессом в Алабаме. Наблюдается опасная тенденция недооценки его громадного исторического значения для борьбы американского рабочего класса и негритянского народа страны за свои неотъемлемые права…

Товарищи, не обольщайтесь! Тот факт, что обвинение фактически разоблачено как фальсификация, вызвало у некоторых членов нашей партии иллюзии о возможности «перемены настроения» правящего класса. Распространившееся в обществе с подачи некоторых юристов мнение о том, что Верховный суд Соединенных Штатов не позволит казнить невиновных и будто бы поэтому позиция присяжных не столь важна, может породить в высшей степени опасные иллюзии, ведущие к ослаблению борьбы за спасение негритянских юношей.

Не заблуждайтесь! В нынешние времена большого экономического кризиса и социальной напряженности правящий класс не остановится ни перед чем. Мы не должны забывать, что вся правительственная программа оздоровления экономики, предусматривающая снижение жизненного уровня трудящихся, требует именно такой попытки разобщить рабочие массы белых и негров, какой является скоттсборское дело…»[108].

Между тем очередное судебное разбирательство продолжалось. Драматизм процесса приближался к своей кульминации. Усилия Коммунистической партии и других демократических организаций страны по спасению жизней негритянских юношей неизменно наталкивались на ожесточенное противодействие со стороны многочисленных расистских элементов, поддерживаемых и подстрекаемых буржуазной прессой. Положение подсудимых осложнялось тем, что судебный процесс проходил в южном штате Алабама, где позиции расистов были традиционно сильны. Особенно неистовствовал ку-клукс-клан. Молодчики с его символикой на одежде фактически блокировали здание суда. Ни один участник процесса не мог попасть в помещение иначе как сквозь плотный строй клансменов и других расистов. В этих условиях трудно было рассчитывать на объективность присяжных. Так и случилось: в начале декабря 1933 года жюри огласило свой вердикт по делу первого из подсудимых — Хейвуда Паттерсона. Он снова признавался виновным, и судья опять назначил ему все ту же меру наказания — смерть на электрическом стуле.

На это событие орган американских коммунистов «Daily Worker» откликнулся статьей «Действовать еще организованнее для спасения парней из Скоттсборо». В ней отмечалось:

«… Алабамский суд линчевателей, «избавившись» от Хейвуда Паттерсона, стремительно приближает слушание дела второго из девяти невиновных парней из Скоттсборо, Кларенса Норриса, к такому же незаконному приговору.

Правящий класс Америки бросил грубый вызов негритянскому народу и всему рабочему классу страны. Рабочие, черные и белые, должны ответить на этот вызов!

Демонстрация в Гарлеме, организованная в субботу комсомолом, явилась ярким примером правильной, немедленной реакции американских комсомольцев, которые возглавили взрыв протеста против смертного приговора, вынесенного Паттерсону.

В последние несколько дней десятки тысяч рабочих ответили боевыми демонстрациями протеста во многих американских городах и поселках. Но этого недостаточно. Необходимо действовать и еще раз действовать!

До сих пор, вот уже более двух лет, парней из Скоттсборо спасает от смерти решимость трудящихся масс всего мира не допустить расправы над ними. Суды линчевателей и класс капиталистов, стоящий за ними, надеются теперь повернуть судебные разбирательства так стремительно, чтобы предупредить выражение протеста и не дать ему вылиться в организованных формах… В связи с этим Международный комитет защиты рабочих в Нью-Йорке принял решение объявить субботу 9 декабря днем общенационального массового протеста против незаконных приговоров по делу «скоттсборской девятки». В этой акции примут участие сотни тысяч рабочих… Бросим в лицо линчевателей многоголосый клич: «Парни из Скоттсборо не умрут!»[109].

Этот призыв услышала вся трудовая Америка. Но люди на скамье присяжных и человек в судейской мантии сидящий в высоком кресле в зале судебного заседания в Алабаме, казалось, внимали лишь звукам расистского шабаша у здания Дворца правосудия. Все подсудимые снова были признаны виновными и приговорены (за исключением Роя Райта) к высшей мере наказания.

Два года борьбы ушло на то, чтобы сначала добиться отсрочки приведения приговора в исполнение, а затем и его изменения. В 1935 году Верховный суд США отменил приговор и направил дело на очередное судебное разбирательство в суд первой инстанции. На этот раз здесь решили ограничиться мерой наказания в виде лишения свободы на срок от 15 до 75 лет.

Потянулись годы тюремного заключения. Борьба за освобождение «скоттсборской девятки» не прекращалась. Спустя несколько лет удалось добиться условно-досрочного освобождения осужденных. Последний из них вышел на свободу в 1950 году. Однако свобода эта была относительной, ведь институт условно-досрочного освобождения предусматривает передачу осужденных под надзор полиции. В любой момент они снова могли оказаться за тюремной решеткой. Но это не единственное, что их угнетало. Другая трудная и, как выяснилось, неразрешимая проблема преследовала бывших узников. Безработица, тяжкий удел сотен тысяч американских трудящихся, в данном случае превратилась в пожизненную. Никто, нигде и ни на каких условиях не соглашался принять на работу людей с темной кожей и «уголовным прошлым». В собственной стране они превратились в изгоев.

Лишь в 1976 году Верховный суд штата Алабама признал осуждение «скоттсборской девятки» судебной ошибкой. Эта реабилитация для многих из осужденных оказалась посмертной. К тому времени в живых остался лишь один Кларенс Норрис.

Мертвая хватка военной юстиции

На остров Гуам опускался вечер. В косых лучах заходящего над океанским горизонтом солнца отраженным светом серебрились стальные ангары военно-воздушной базы США. Несколько сот американских самолетов круглосуточно несут здесь боевое дежурство. Их обслуживают тысячи военнослужащих. Для троих из них этот декабрьский вечер 1948 года оказался роковым.

Нет, вражеское нападение здесь ни при чем. Военных инцидентов на авиабазе не случалось уже давно. Причины трагедии лежали совсем в другой плоскости…

Около 21 часа в небольшой магазин, расположенный рядом с базой, явился, как обычно, на ночное дежурство сторож. Повернул выключатель — свет не зажегся. Чиркнул спичку — увидел концы оборванных проводов. Прошел в помещение — всюду беспорядок. Обычно магазин под охрану сторожу сдавала продавец Рут Фарнсуорт. На этот раз ее на месте не оказалось. Почувствовав неладное, сторож решил оповестить обо всем владельца торгового предприятия Джона Арнольда. Они обратились к начальнику военной полиции базы Джеймсу Хэккету. Тот прихватил с собой нескольких сотрудников, и все вместе отправились на место происшествия.

Осмотр производили при свете карманных фонарей. Прежде всего вскрыли кассу: деньги в сумме около семи тысяч долларов оказались целы. На полу нашли часы, выполненные в виде кулона, и несколько шпилек для волос. Во дворе обнаружили пару женских туфель. Поскольку товары, находившиеся в магазине, по свидетельству Д. Арнольда, оказались нетронутыми, было принято решение дальнейший осмотр отложить: дело явно пустяковое, на дворе вечер — ничего не видно, да и суббота все-таки.

Снова на место происшествия явились лишь в понедельник утром. И сразу же при обследовании близлежащей местности в нескольких десятках метров от магазина обнаружили Рут Фарнсуорт. Она без сознания лежала в зарослях тропических кустарников. На ней не было одежды, на теле имелись следы многочисленных телесных повреждений. Рядом с женщиной нашли пустые банки из-под пива, мужской пиджак, неподалеку — человеческие экскременты. Из-за странной нераспорядительности полиции медицинская помощь пострадавшей была оказана лишь полтора часа спустя. На следующий день Р. Фарнсуорт, не приходя в сознание, скончалась. Как показала судебно-медицинская экспертиза, пострадавшая была изнасилована. Характер телесных повреждений свидетельствовал о том, что преступник имел намерение лишить ее жизни или, по крайней мере, допускал возможность наступления такого результата. Тем не менее, по мнению специалистов, ее жизнь почти наверняка удалось бы спасти, если бы пострадавшую нашли во время первого осмотра места происшествия.

По подозрению в совершении этого преступления были арестованы трое: сержант Роберт Бэрнс и два рядовых солдата — однофамильцы Кэльвин Деннис и Герман Деннис-младший. Все негры. Их имена были хорошо известны службе безопасности и военной полиции острова. Они активно участвовали в борьбе против расовой дискриминации военнослужащих негритянского происхождения в армии Соединенных Штатов. А когда командование ВВС США запретило распространение на авиабазе газеты «Питтсбург курир», которая выступала с острыми публикациями в защиту гражданских прав, сержант Р. Бэрнс возглавил движение военнослужащих за отмену этого запрета. Оно приобрело такой размах, что командование вынуждено было отменить приказ. Однако Робертом Бэрнсом и другими активистами движения заинтересовалась служба безопасности, что обычно не сулит ничего хорошего.

Допрос арестованных вели начальник военной полиции капитан ВМС США Д. Хэккет и специально командированный из полицейского управления г. Беркли (Калифорния). В качестве эксперта-консультанта выступал инспектор полиции А. Ридел. Меньше всего должностных лиц беспокоило соблюдение процессуальных прав подозреваемых. Им не сообщили о закрепленных американским законодательством гарантии от самообвинения, праве подозреваемого на отказ от дачи показаний, праве воспользоваться юридической помощью адвоката с момента ареста.

Первым допрашивали Кэльвина Денниса[110].

Д. Хэккет: Известно ли Вам об изнасиловании и убийстве Рут Фарнсуорт?

К. Деннис: Да, известно.

Д. Хэккет: Расскажите все, что Вы знаете об этом.

К. Деннис: Я знаю об этом не более того, что прочел в газете.

Д. Хэккет: Что Вы делали вечером 11 декабря?

К. Деннис: Весь вечер я находился за рулем грузовика.

Д. Хэккет: Вы должны это доказать.

К. Деннис: Такими доказательствами я располагаю.

Обратим внимание на этот фрагмент допроса: начальник полиции пытается переложить на подозреваемого бремя доказывания, что противоречит принципу презумпции невиновности. Одним из следствий этого принципа, как известно, является следующий постулат: доказать виновность обязан обвинитель; обвиняемый не должен доказывать свою невиновность. Когда же выясняется, что Кэльвин Деннис может (хотя и не обязан) представить оправдательные доказательства, Д. Хэккет сразу же теряет всякий интерес к затронутым вопросам и переходит к другой теме.

Д. Хэккет: Во время обыска в Вашем грузовике обнаружены детали одежды Рут Фарнсуорт. Известно ли Вам об этом?

К. Деннис: Впервые слышу.

Д. Хэккет: Там найдены девять лоскутов от ее блузки. Что Вы на это скажете?

Прерывая последовательное изложение допроса, отметим еще одно нарушение уголовно-процессуального закона, допущенное в ходе расследования этого дела: обыск, при наличии такой возможности, должен производиться в присутствии подозреваемого или обвиняемого, иное лишает результаты этого следственного действия всякого доказательственного значения. Итак, продолжим:

К. Деннис: Мне нечего сказать. Я не имею к этому ни малейшего отношения.

Д. Хэккет: Кэльвин, если Вы не скажете правду, если ничего не сообщите нам о роли в этом деле Роберта Бэрнса и Германа Денниса, Вам одному придется отвечать за изнасилование и убийство.

К. Деннис: Я сказал правду.

Д. Хэккет: А я не верю ни одному Вашему слову.

Убедившись в том, что допрос в протокольной форме не приводит к желательному для него результату, начальник военной полиции обратился к другим приемам, надежно зарекомендовавшим себя в полицейской практике. Здесь уже никаких протоколов не велось, поэтому судить об этих приемах можно лишь по свидетельствам очевидцев. Перед нами текст частного письма Кэльвина Денниса, которое дает достаточное представление о событиях, разыгравшихся после протокольной части допроса:

«Хэккет обещал мне награду в четыре тысячи долларов, если я подпишу признание. Я ему заявил, что ничего об этом преступлении не знаю и никакого признания подписывать не буду. Он угрожал, что займется мною как следует и я подпишу все, что надо. Я ответил, что не сделаю этого.

Тогда Хэккет и Ридел начали избивать меня, и это продолжалось с восьми утра до трех часов дня. Хэккет, заставляя подписать заявление, угрожал, что повесит меня, выкручивал мне руки, а потом бросил на 16 часов в одиночную камеру, запретив давать мне есть и пить.

На другой день мне было так больно и тяжело, что я не мог стоять на ногах. На следующее утро пришли Хэккет и Ридел и стали спрашивать меня, подпишу ли я признание. Я сказал, что ничего не знаю и подписывать мне нечего. Они опять принялись меня бить, осыпая отборной бранью. Мне стало совсем не по себе, я сходил с ума от боли. Я уже не знал, что говорю, не знал, что делаю… Помню только, как Хэккет сказал, что, если я буду сговорчивей, он позаботится о том, чтобы через 30 дней меня освободили. Но если я буду упрямиться, предупредил Хэккет, он сделает так, что меня приговорят к смерти.

После всех побоев и пыток я фактически лишился рассудка, уже не соображал, что говорю…»[111].

И Кэльвин Деннис «признался».

Ободренные успехом, Д. Хэккет и А. Ридел принялись за следующую жертву. Допрос Германа Денниса-младшего они начали с беспардонной лжи. Арестованному было объявлено, что двое его товарищей прямо указали на него как на лицо, совершившее изнасилование и убийство. В такой ситуации всякое запирательство, убеждали подозреваемого, чревато возложением ответственности на него одного. А это сулит единственную перспективу: осуждение к смертной казни через повешение. Для того чтобы продемонстрировать смысл сказанного наглядно, арестованного обложили жуткими фотографиями повешенных. И тут же, с явным расчетом на эффект психологического контраста, указали другую возможность: признать свою вину и назвать соучастников. В этом случае, по словам полицейских, максимальное наказание не превысит десяти лет, к тому же возможно и условно-досрочное освобождение по отбытии половины этого срока. Таким образом, попавшему в беду молодому солдату в обмен на предательство и оговор своих товарищей предлагали если и не особенно радужные, то во всяком случае сносные с учетом его возраста (19 лет) и обстоятельств перспективы.

Для убедительности все это подкреплялось кулачными аргументами, чем занимались трое специально выделенных сотрудников военной полиции. Судя по сноровке они были настоящими профессионалами своего дела. Во всяком случае на четвертый день беспрерывных увещеваний и избиений Герман Деннис-младший не выдержал… Позднее, когда утихнет боль от побоев, снова восстановится способность не только воспринимать физические страдания, но и реально оценивать ситуацию, он напишет: «Я подумал: у меня только один выбор — между жизнью и смертью. Так лучше отсидеть десять лет в тюрьме, чем умереть, и подписал все, что мне велели»[112].

Иной характер поначалу принял допрос сержанта Роберта Бэрнса. Его подвергли так называемому психологическому тестированию (испытанию) на полиграфе. Это прибор, отдельные конструктивные элементы которого применяются в медицинской практике. Он позволяет посредством датчиков, укрепленных на теле испытуемого, одновременно регистрировать состояние физиологических функций организма (артериальное давление крови, частота пульса, ритмичность сердцебиения, глубина дыхания, интенсивность потоотделения, электрический потенциал кожи и т. д.). Эти количественные показатели автоматически фиксируются в виде полиграммы, которая представляет собой график изменения физиологических функций во времени. Использование такой аппаратуры в следственной практике основано на предположении о том, что в момент, когда допрашиваемый дает ложный ответ на поставленный перед ним вопрос, его организм независимо от его воли обязательно отреагирует на это изменением своих физиологических показателей[113].

По вопросу о допустимости и целесообразности использования полиграфа в уголовном процессе единого мнения среди юристов не существует. В различных странах мира накоплена обширная библиография, включающая сотни названий посвященных этой проблематике трудов по юриспруденции, физиологии, психологии, другим отраслям знаний, но однозначного ответа на поставленный вопрос по-прежнему нет. Поэтому, прежде чем продолжать повествование о применении полиграфа при допросе Роберта Бэрнса, позволим себе весьма кратко определить собственную позицию. По нашему мнению, имеются достаточные естественно-научные и правовые основания, по которым идея полиграфа как средства разоблачения лжи в уголовном процессе должна быть категорически отвергнута. Во-первых, специфического симптомокомплекса психофизиологических реакций, адекватно соответствующих ложности показаний, пока не найдено. Во-вторых, психофизиологическое тестирование на полиграфе является средством подавления свободной воли допрашиваемого, превращения его из субъекта уголовного процесса в его объект. В-третьих, придание полиграмме доказательственного значения практически исключает оценку показаний судом, предрешает вопрос о виновности и тем самым посягает на исключительную прерогативу суда как единственного органа осуществления правосудия[114].

Итак, подозреваемый сержант Роберт Бэрнс усажен на специальное кресло, его тело опутали тонкие провода многочисленных датчиков. Они везде: на лбу, шее, груди, запястьях рук, икрах ног, под мышками… Включается аппаратура. Начинается допрос. После контрольных вопросов, явно не имеющих отношения к делу, последовало:

Д. Хэккет: Где Вы находились и чем занимались 11 декабря?

Р. Бэрнс: Теперь трудно вспомнить, ведь это было больше месяца тому назад.

Д. Хэккет: Напрасно, это Вам могло бы пригодиться.

Р. Бэрнс: В таком случае, думаю, это можно будет восстановить по распорядку того дня в нашем подразделении.

Д. Хэккет: Постарайтесь перечислить, что Вы ели 10 и 11 декабря?

Р. Бэрнс: Вы что, смеетесь надо мной? Я не помню, чем я питался три дня назад, а здесь — месяц. Быть может, Вы ведете расследование незаконной торговли армейскими продуктами на «черном рынке»?

Д. Хэккет: Нет, нас интересует совсем другое. Что Вы нам можете сообщить об изнасиловании и убийстве Рут Фарнсуорт?

Р. Бэрнс: Сообщить? Мне ничего об этом не известно.

Д. Хэккет: Как, разве Вы ничего не знаете об этом случае?

Р. Бэрнс: Знаю, разумеется. По сообщениям в газетах. Если Вы имеете в виду эту информацию…

Допрос продолжался еще долго. И все в том же духе. Д. Хэккета сменил эксперт-консультант А. Ридел. Он формулировал вопросы таким образом, что ответы на них предполагали лапидарную форму — «да» или «нет» (это будто бы позволяет полнее использовать возможности полиграфа). По окончании допроса подозреваемому сообщили, что объективные данные, полученные инструментальным путем, обнаружили ложность его показаний. Однако сообщение не произвело на сержанта того впечатления, на которое рассчитывали полицейские. Он продолжал настаивать на своей непричастности к преступлению.

Тогда начальник военной полиции сменил тактику. Он приказал бросить подозреваемого в грязный сарай со свиньями. А на следующий день ему подсунули газету, где в статье под заголовком «Гуамский убийца признается» значилась его фамилия[115]. Но эта заведомая ложь не только не деморализовала Роберта Бэрнса, а, казалось, придала ему новые силы. Он потребовал объяснений и немедленного освобождения. И тогда полицейские, до того момента хранившие в отношениях с ним во время допросов некоторую видимость респектабельности, утратили самообладание.

«Началось страшное, — сообщал позднее Бэрнс, — они били меня так, что, если бы не пол в помещении, где мы находились, меня буквально вогнали бы в землю»[116]. По команде начальника военной полиции трое морских пехотинцев, вооруженных резиновыми шлангами, очень скоро привели подозреваемого в такое состояние, что о продолжении допроса не могло быть и речи.

Когда же Роберт Бэрнс пришел в сознание, он обнаружил, что оба глаза опухли настолько, что практически не открываются, передние зубы выбиты, из ушей, носа, рта сочится кровь. Спустя некоторое время к нему в одиночную камеру явился морской пехотинец, который «дружески» посоветовал сержанту не искушать судьбу и признать свою виновность. Роберт Бэрнс и на этот раз ответил отказом, за что был исполосован ременной плетью. Болевые ощущения уже притупились. Подозреваемый снова потерял сознание.

Очнулся он лишь тогда, когда почувствовал, что на лицо ему льют воду. В камере появился капеллан — армейский священник авиабазы — капитан Э. Гриммет. Он посоветовал претерпеть все испытания со смирением и покорностью, обещал содействие. Роберт Бэрнс попросил его оповестить о своем аресте родственников и друзей. Затем зашел командир подразделения, в котором служил подозреваемый. Тот бесцеремонно предложил сержанту помалкивать обо всем, что с ним происходило в полицейском застенке, и предупредил, что в противном случае «будет хуже».

В камеру Роберта Бэрнса еду приносили один раз в сутки. Потом перестали приносить вовсе. Несколько дней продолжалась пытка голодом. Наконец перед арестованным появились сэндвичи и кофе. А рядом с ними лист бумаги и вечное перо. Когда рука сержанта потянулась к еде, ее мягко отвели в сторону: «Нет, не сейчас. Сначала нужно подписать признание». Решительным жестом подозреваемый придвинул к себе бумагу и размашистым почерком написал: «Я, сержант Роберт У. Бэрнс, признаю свою полную невиновность в трагедии, случившейся с Рут Фарнсуорт»[117].

Прошло еще несколько дней. Судьба арестованного не оставила безучастным армейского священника. Капитан Э. Гриммет сам был негритянского происхождения и остро воспринял издевательства, которым подвергались в полицейском застенке его прихожане. Капеллан организовал кампанию защиты «гуамской тройки», арестованной по делу об изнасиловании и убийстве. Военнослужащие-негры создали специальный фонд для оплаты расходов по предстоящему судебному процессу. Ведь ни один адвокат на острове не соглашался принять на себя защиту по этому делу за сумму, меньшую чем 15 тысяч долларов.

Армейское командование воспрепятствовало расширению кампании в защиту арестованных среди военнослужащих военно-воздушной базы. В приказном порядке был запрещен и сбор средств в фонд юридической помощи «гуамской тройке». Тогда капеллан Э. Гриммет связался с штаб-квартирой Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения (НАСПЦН). Он писал: «…Я уверен, что они не виновны в том, в чем их обвиняют. Но двоих из них пытками заставили подписать признание»[118]. Соответствующего содержания материал Э. Гриммет направил и в редакцию газеты «Питтсбург курир», которая традиционно выступала в защиту гражданских прав негров и других национальных меньшинств Соединенных Штатов.

Между тем среди офицерского состава американского гарнизона, расположенного на острове Гуам, нашелся еще один человек, который считал, что обвинение трех военнослужащих, известных своими радикальными взглядами, имеет политическую подоплеку. Когда подполковник Эдвард Дэйли, служивший в военной атторнетуре гарнизона, ознакомился с делом «гуамской тройки», он убедился в том, что оно сфабриковано военной полицией. Об этом им было немедленно доложено своему руководству. Группа военнослужащих негритянского происхождения обратилась к подполковнику с просьбой принять на себя защиту обвиняемых в суде. Эдвард Дэйли согласился и стал готовиться к процессу. Но командование расценило такую линию поведения старшего офицера как служебный проступок. Подполковник был отстранен от должности, подвергнут психиатрическому освидетельствованию и уволен в отставку. В связи с этим его секретарь Мария-Луиза Хилл под присягой показала:

«Я помогала подполковнику Э. Дэйли готовиться к защите обвиняемых в военном суде. У него были документы и другие доказательства, которые свидетельствовали о невиновности обвиняемых. Но все они после отстранения подполковника от должности бесследно исчезли из его служебного кабинета и квартиры… Преследования Э. Дейли носят злонамеренный характер. Они организованы исключительно для того, чтобы не дать ему возможности выступить в защиту обвиняемых…»[119].

Отстранение военного атторнея Э. Дейли имело для подсудимых существенные процессуальные последствия. Назначенные судом адвокаты вступили в дело буквально в последний момент. Накануне судебного процесса они даже не видели своих подзащитных. В этих условиях ни о какой единой и согласованной позиции защиты не могло быть и речи. Да, как выяснилось, эти адвокаты не очень-то и заботились о противодействии обвинению. Они просто посоветовали своим клиентам заключить так называемую сделку о признании (plea-bargaining). Этот институт, широко распространенный в практике американского уголовного судопроизводства, представляет собой особое соглашение между сторонами процесса, в соответствии с которым обвиняемый обязуется признать свою виновность, а обвинитель — переквалифицировать деяние на менее тяжкий состав[120]. Такая постановка вопроса фактически лишала подсудимых квалифицированной защиты.

С предложением заключить сделку о признании к ним обратился и начальник полиции Д. Хэккет. Подсудимый К. Деннис и Г. Деннис-младший согласились на это, однако на требование назвать в качестве соучастника Р. Бэрнса ответили отказом. Третий подсудимый и вовсе отверг все предложения начальника полиции:

— Зачем я стану губить жизнь двух людей, которых даже как следует не знаю?.. Вы можете применять грубую силу, запугивать, скрывать доказательства и извращать факты по этому делу, дабы возможно более его запутать; но после всего этого как сможете Вы спать спокойно?[121].

Нравственный смысл этого риторического вопроса едва ли дошел до начальственного сознания. Во всяком случае трагическая судьба подсудимых, к которой Д. Хэккет приложил свою руку, насколько известно, никогда не лишала его прекрасного расположения духа. И спал он, наверное, все-таки спокойно…

Для того чтобы разобщить подсудимых, лишить их возможности выработать согласованную защитительную позицию, единое уголовное дело искусственно разделили на отдельные производства. Разбирательство по первой инстанции было поручено так называемому общему военному суду (general court). Этот юридический институт не входит в систему федеральных судов и не является постоянно действующим. В данном случае он был созван приказом начальника военно-воздушной базы США на острове Гуам. Председательствующим был назначен военный юрист, членами суда — пять офицеров ВВС.

Первоначально предполагалось открыть судебное разбирательство 18 марта 1949 г. Однако подсудимые заявили обоснованное ходатайство об изменении состава общего военного суда. Они просили членами судебной коллегии назначить офицеров, которые не служат на Гуаме. Это ходатайство было удовлетворено, и в состав суда вошли военнослужащие американской армии из частей, дислоцированных в Японии.

Наконец после решения всех процедурных вопросов общий военный суд приступил к слушаниям. С формально-юридической стороны перед ним последовательно прошло три уголовных дела — по числу подсудимых. Сначала рассматривалось дело Германа Денниса-младшего, затем Кэльвина Денниса и, наконец, Роберта Бэрнса. Однако фактически такое искусственное разделение нашло отражение лишь в судебных протоколах, поскольку все происходящее в зале суда воспринималось как единый процесс.

Среди обвинительных доказательств, фигурировавших в деле, основными были следующие: собственные признания подсудимых Германа Денниса-младшего и Кэльвина Денниса; свидетельские показания о том, что Роберт Бэрнс в разговоре с сослуживцами признался им в изнасиловании Рут Фарнсуорт и о том, что в день совершения этого преступления троих солдат негритянского происхождения видели недалеко от места происшествия; вещественные доказательства, найденные в грузовике Кэльвина Денниса (несколько лоскутов материала от блузки, принадлежавшей Рут Фарнсуорт).

Однако с самого начала судебного следствия достоверность обвинительных доказательств была поставлена под сомнение.

На первом же судебном заседании подсудимый Герман Деннис-младший отказался от показаний, данных им в полиции. Он заявил, что они были вырваны у него под воздействием физического насилия. В действительности же, по его словам, в тот вечер, когда было совершено преступление, он вместе с товарищами по службе смотрел кинофильм. Далее подсудимый подробно рассказал содержание картины, назвал имена сослуживцев, с которыми он в тот вечер встречался, разговаривал, сидел рядом в зале, возвращался в казарму. Достоверность этих показаний подтвердили несколько военнослужащих базы.

Свидетель сержант Н. Г. Брукс сообщил суду, что 11 декабря 1948 г. в 19 час. 45 минут подсудимый в его присутствии покупал билет в кассе кинотеатра.

Свидетель сержант О. X. Клейтон, помощник директора кинотеатра, показал, что лично видел в тот вечер подсудимого в зале.

Свидетель сержант Д. Д. Уайт заявил, что в течение всего сеанса сидел рядом с Г. Деннисом-младшим.

Свидетель капрал М. С. Скроггинс сообщил, что в тот вечер возвращался из кинотеатра в казарму вместе с подсудимым.

(Кстати, этот кинотеатр находился на расстоянии около шести миль от магазина, где было совершено преступление, поэтому о какой-либо кратковременной отлучке, оставшейся незамеченной сослуживцами, не могло быть и речи.)

В деле фигурировал документ, характеризующий личность подсудимого Германа Денниса-младшего. Это поощрение, объявленное ему командиром части майором Р. У. Деппи за связанное с риском для жизни спасение пострадавших от стихийного бедствия: «Я хочу, чтобы все знали, что Ваша храбрость и физическая выносливость делают Вас образцовым носителем тех качеств, которые руководство Военно-воздушных сил хочет видеть в своих людях. Если я еще не знал этого раньше, то теперь наверняка буду знать: Вы — настоящий солдат»[122].

Но личность подсудимого была охарактеризована не только с этой стороны. Свидетельница С Блэклэдж показала, что неоднократно слышала, как Г. Деннис-младший выступал против расовой сегрегации в вооруженных силах и неодобрительно отзывался о деятельности командования военно-воздушной базы на Гуаме. Такого рода сведения едва ли способствовали симпатиям к подсудимому старших офицеров, составляющих судебную коллегию.

Когда суд приступил к исследованию свидетельских показаний одного из сослуживцев Роберта Бэрнса — солдата-негра, который заявил, что лично слышал, как подсудимый хвастался изнасилованием «очаровательной продавщицы», выяснилось следующее. Р. Бэрнс однажды уличил этого солдата в краже, и у того были основания для мести. Кстати, другие солдаты, рассказывая суду о личности и характере свидетеля, обращали внимание на свойственную ему мстительность. Кроме того, согласно показаниям этого свидетеля Роберт Бэрнс сделал свое признание во время завтрака в солдатской столовой, однако сидевшие с ним за одним столом другие военнослужащие ничего такого не слышали.

При исследовании свидетельских показаний о том, что в день совершения преступления подсудимых видели на месте происшествия, выяснилось: это относится к совершенно другому времени суток. После того как в магазине побывали подсудимые, немало людей делали покупки у Рут Фарнсуорт, которая встречала всех с неизменной улыбкой и радушием.

Не удались и попытки обвинения надлежащим образом использовать вещественные доказательства, якобы обнаруженные в грузовике Кэльвина Денниса. Ранее уже отмечалось нарушение процессуального режима собирания вещественных доказательств, которое было допущено полицией при обыске. Это нарушение само по себе лишает найденные предметы доказательственного значения. На суде же выяснились и другие факты. Так, свидетельница С. Блэклэдж, хорошо знавшая Рут Фарнсуорт, заявила, что в тот день на ней была совсем другая одежда. Поэтому лоскуты от женской блузки, найденные в грузовике, можно было с немалой степенью вероятности отнести к результату усердия полиции, которая, стремясь заполучить доказательства вины, пошла на их фальсификацию. В таком предположении вряд ли есть натяжка, если вспомнить методы, которые применялись полицией при допросе подозреваемых. Трудно допустить, что должностные лица, в одном случае без колебаний решившиеся на беззаконие, в другом — с благоговением остановились бы перед его величеством законом.

К досаде обвинения прямо в зале судебного заседания стали возникать альтернативные версии по делу об изнасиловании и убийстве Рут Фарнсуорт. Многие свидетели сообщили о подозрительных людях, которых они видели у магазина незадолго до совершения преступления. Последними, как выяснилось, туда заходили двое молодых людей в штатском, которых недалеко за углом ожидала легковая автомашина. Полиция даже не пыталась их разыскать. Равно как и установить, кому принадлежит найденный на месте преступления пиджак, чьи отпечатки пальцев сохранились на обнаруженных там же банках из-под пива, кто оставил следы обуви на влажной земле между магазином и зарослями. На все эти вопросы обвинению нечего было ответить.

Недоказанность участия подсудимых в совершении инкриминируемого им преступления была очевидной. И сегодня уже трудно представить, какой юридической логикой руководствовался военный суд, признав всех троих виновными в совершении преступления. И была ли эта логика действительно юридической, т. е. основанной на законе? Не лишено здравого смысла предположение о том, что подлинными основаниями приговора явились совсем другие факторы, о существовании которых можно лишь догадываться по некоторым косвенным данным, фигурировавшим на суде. Подсудимые, в частности, утверждали, что Гуам стал центром сбыта наркотиков и спекуляций казенным армейским имуществом (бензин, запасные части к автомашинам и другим транспортным средствам, строительные материалы, медикаменты идр.). Они высказали предположение о том, что магазин, в котором было совершено преступление, играл определенную роль в такого рода незаконных операциях. Если это так, то Рут Фарнсуорт в какой-то критической ситуации могли просто убрать как нежелательного свидетеля.

Для командования военно-воздушной базы США на Гуаме обнародование такого рода данных не могло, разумеется, доставить большого удовлетворения. Ведь речь шла не только о престиже американской армии; при определенном повороте событий кое-кто из высокопоставленных офицеров базы мог поменяться местами с подсудимыми. Такая перспектива едва ли устраивала командование базы, определившее своим приказом состав военного суда для рассмотрения данного дела. В таком случае трудно допустить независимость убеждений армейских офицеров, вошедших в состав судейской коллегии, от интересов назначившего их старшего начальника.

Приговор, вынесенный подсудимым, оказался исключительно суровым. Роберт Бэрнс и Герман Деннис-младший приговаривались к смертной казни через повешение. Особый случай с Кэльвином Деннисом. В отличие от своих товарищей по скамье подсудимых он согласился на сделку о признании и, соблюдая ее условия, не отказался в суде от своих самоизоблйчающих показаний, первоначально вырванных у него в полиции под воздействием грубого физического насилия. В связи с этим соглашением его деяние было переквалифицировано с тяжкого убийства первой степени[123] на изнасилование[124]. Первый из указанных состав преступления предусматривает абсолютно определенную санкцию — смертную казнь[125], второй допускает выбор меры наказания в широких пределах — от тюремного заключения на любой срок по усмотрению суда до смертной казни. Такого рода юридическая метаморфоза в конечном счете спасла Кэльвину Деннису жизнь. Военный суд приговорил его к пожизненному тюремному заключению. За это осужденный заплатил дорогую цену — признал свою виновность в совершении преступления, которое, как показывают материалы уголовного дела, так и осталось нераскрытым. Однако спустя непродолжительное время после вынесения приговора, преодолев минутную слабость, Кэльвин Деннис отказался от вырванного у него под пыткой признания. Данный факт был изложен в составленной защитой апелляционной жалобе на приговор военного суда первой инстанции. Здесь же приводились и другие данные, характеризующие многочисленные нарушения закона, допущенные полицией при расследовании этого уголовного дела. Сообщалось, в частности, о всевозможных препятствиях, которые чинились деятельности председателя Комитета защиты «гуамской тройки» капеллана Э. Гриммета. Его телефонные разговоры подслушивались, его почта перлюстрировалась, ему угрожали арестом. Более того, из его квартиры были выкрадены документы и другие материалы, которые армейский священник собирался представить в военный суд в качестве доказательств невиновности подсудимых.

Однако апелляционная инстанция не заинтересовалась подобными фактами. Ведь дело рассматривало так называемое Бюро по проверке судебных решений (Board of Review) — полусудебный-полуадминистративный орган, состав которого был сформирован командованием ВВС США. Здесь снова соображения ведомственного престижа явно взяли верх над требованиями права и законности. В результате апелляционная жалоба была отклонена, а приговор общего военного суда оставлен без изменений. Кроме того, Бюро по проверке судебных решений особо отметило начальника военной полиции Д. Хэккета и инспектора полицейского управления А. Ридела как лиц, «высокие достоинства, незапятнанная репутация и моральная чистота которых не подлежат сомнению»[126]. Читаешь такое, и невольно возникает вопрос: если люди, без колебаний подвергающие своих жертв жестоким пыткам, официально признаются образчиками моральной чистоты, то как же выглядит нравственный облик рядового служащего в полицейской униформе?

«… Больно сознавать, что тебя осудили за то, чего ты не делал. Даже если ты не первый и не последний, — писал из тюрьмы осужденный на смертную казнь Герман Деннис-младший. — Где та справедливость, о которой болтают западные державы, и белая Америка в первую очередь? Разве мы не идем назад к рабству, разве мы не живем до сих пор в рабстве и не пропаганда ли это только для обмана других наций, когда говорят, будто негритянская раса имеет свободу? У кого есть свобода? И какая это свобода? Вешать наших людей изо дня в день — вот их свобода, и она у них действительно есть! У нас же одна свобода — жертвовать в интересах белых нашей жизнью во время войны…»[127].

И в камере смертников в ожидании мучительной казни заключенный не утратил присутствия духа. Об этом же свидетельствуют строки из следующего его письма: «За 21 год моей жизни я вдоволь насмотрелся на расовую сегрегацию… Меня ненавидят здесь потому, что я говорю этим людям правду о них… Я не позволяю им глумиться надо мной и обращаться со мной так, будто я собака. Вот почему меня посадили в карцер на хлеб и воду, а обед бывает только один раз в три дня»[128].

Такого обращения организм заключенного не выдержал. Приобретенная во время судебного процесса язва желудка обострилась настолько, что тюремные власти вынуждены были срочно госпитализировать Германа Денниса-младшего.

Между тем общественная кампания в защиту «гуамской тройки» вышла далеко за пределы острова и стала заметным явлением во внутриполитической жизни Соединенных Штатов. Национальная ассоциация содействия прогрессу цветного населения (НАСПЦН) пригласила для участия в этом деле крупнейших адвокатов страны. Те обратились с мотивированным ходатайством о пересмотре приговора в Военно-апелляционный суд (Court of Military Appeals). Этот орган представляет собой одно из подразделений военного ведомства США и, как все военные суды, в организационном отношении подчинен армейскому командованию[129]. Поэтому и здесь успеха добиться не удалось: приговор суда первой инстанции был оставлен без изменений.

В августе 1951 года президент Соединенных Штатов Америки Гарри Трумэн отказал в помиловании осужденных. Одновременно он принял решение об отсрочке приведения приговора в исполнение до того момента, когда будут исчерпаны все юридические возможности обжалования в рамках судебной процедуры.

Тогда адвокаты обратились с ходатайством в Верховный суд США о пересмотре дела в рамках общегражданской судебной системы. В мотивировочной части своего ходатайства защитники указали политическую подоплеку этого дела. Было отмечено, в частности, наличие ведомственного интереса у армейского командования, которое пытается завуалировать злоупотребления в своей системе и спасти тем самым престиж вооруженных сил.

В феврале 1953 года дело «гуамской тройки» рассматривалось в Верховном суде. С обоснованием позиции защиты о необходимости отмены приговора и передачи дела в общегражданский суд выступили члены юридической комиссии НАСПЦН Роберт Картер и Фрэнк Ривз. Против такого решения выступил заместитель министра юстиции США, заявив, что не видит необходимости ни в удовлетворении заявленного ходатайства, ни в дальнейшей отсрочке исполнения приговора.

Четыре месяца Верховный суд США рассматривал это дело. Наконец в июне 1953 года шестью голосами против трех было принято решение об отклонении апелляционной жалобы и оставлении приговора в силе. Оставшиеся в меньшинстве члены Верховного суда Блэк, Дуглас и Франкфуртер считали, что дело нуждается в новом судебном разбирательстве; иное, по их мнению, означало бы нарушение права обвиняемого на беспристрастный суд (Шестая поправка к Конституции США). Но это особое мнение не имело юридического значения для дела «гуамской тройки», поскольку коллегиальное решение Верховного суда США было иным. Все юридические возможности добиться пересмотра дела в рамках судебной процедуры оказались исчерпанными.

Отныне надежды осужденных были связаны исключительно с активизацией общественного движения в защиту «гуамской тройки». Его возглавило НАСПЦН, а трибуну для выступлений в печати предоставила отличающаяся своим либеральным направлением газета «Питтсбург курир». Этот печатный орган на своих страницах требовал созыва по данному делу суда присяжных, среди которых обязательно должны были быть негры. Издательница газеты Р. Л. Вэнн в январе 1954 года добилась личного приема у президента Соединенных Штатов Дуайта Эйзенхауэра. Случай беспрецедентный: впервые представитель негритянской общины был принят в Белом доме по такого рода вопросу.

Однако президент остался непоколебим. Он приказал привести приговор в исполнение. Датой казни было определено 27 января 1954 г.

К назначенному времени между ангарами военно-воздушной базы появилось зловещее деревянное сооружение с высоким помостом и перекладиной на двух столбах. В 9 часов 20 минут утра рядом с эшафотом остановился армейский бронетранспортер. Из него вывели Германа Денниса-младшего. Его последние слова обращены к собравшимся здесь же солдатам:

— Они совершают большую ошибку и ничего не достигают, казня меня. И даже если после казни они найдут действительных преступников, я ничего не таю в душе против них. Я только молюсь, чтобы Бог простил их, я молюсь за тех, кто делает эту ошибку.

Семнадцать ступенек, которые отделяли Германа Денниса-младшего от смерти, осужденный прошел твердым шагом. Сержант набросил на него черный капюшон. Послышался негромкий голос капеллана, читающего 23-й псалом Давида:

— Тот, у кого руки и сердце чисты, кто не клялся душою своею напрасно и не божился ложно ближнему своему, — тот получит благословение…

В этот момент трап ушел из-под ног приговоренного к смертной казни. Было 9 часов 30 минут. Через четверть часа, как положено по инструкции, врач констатировал смерть.

Спустя десять минут к эшафоту подкатил другой бронетранспортер. Из него вывели Роберта Бэрнса.

— Преступление осталось нераскрытым, — были его последние слова.

«США против Информационного центра сторонников мира»

Взрывы американских атомных бомб в небе Хиросимы и Нагасаки с жуткой наглядностью показали, какую угрозу человеческой цивилизации несет с собой ядерное оружие. Неизбежным результатов осознания этой грозной опасности явилось рождение организованного общественного движения сторонников мира. В Соединенных Штатах у его истоков стоял доктор Уильям Дюбуа, известный ученый и политический деятель, член Национальной академии искусства и литературы. В 1949 году он был активным участником Первого всемирного конгресса сторонников мира в Париже, состоял в оргкомитете Международной конференции «Деятели культуры в защиту мира» в Нью-Йорке, в качестве почетного гостя присутствовал на Всесоюзной конференции сторонников мира в Москве. Вернувшись на родину, создал Информационный центр сторонников мира. Эта организация возглавила сбор подписей под Стокгольмским возванием о запрещении атомной бомбы.

Такое направление деятельности Информационного центра не вызвало одобрения в Белом доме. 12 августа 1950 г. государственный секретарь США Дин Ачесон выступил по этому поводу со специальным заявлением:

«…Я убежден, что американский народ не даст обмануть себя так называемым «Воззванием в защиту мира» или «Стокгольмской резолюцией», которая распространяется в нашей стране для сбора подписей под ней. Ее нужно принимать за то, что она есть на самом деле, за пропагандистский прием в притворном «мирном наступлении» Советского Союза»[130].

В ответ на это заявление спустя два дня доктор Уильям Дюбуа опубликовал открытое письмо Дину Ачесону:

«Вы ополчаетесь против этого воззвания и нашей деятельности в основном потому, что обвиняете нас в участии в «притворном мирном наступлении» Советского Союза. Неужели стратегия нашей страны должна заключаться в том, чтобы всякий раз, когда Советский Союз призывает к миру, настаивать на войне? Неужели любые предложения о предотвращении атомной катастрофы должны отвергаться только из оппозиции к Советскому Союзу? Неужели мы пришли к такому трагическому положению, когда, как заявляет государственный секретарь, мирное урегулирование наших противоречий с Советским Союзом стало невозможным? Неужели Вы, сэр, не допускаете, что есть честные американцы, которые, несмотря на свои разногласия в других вопросах, ненавидят войну, страшатся ее и полны решимости предпринять что-нибудь для того, чтобы ее предотвратить?.. Нам суждено жить на одной планете с Россией и Китаем. И если мы сотрудничали с Советским Союзом в борьбе против гитлеровской агрессии, то неужели мы не сможем сотрудничать с ним в такое время, когда лишь доверие может спасти нас от атомной катастрофы? Сейчас в нашей стране власти стали называть «коммунистическим», а также подрывным и антипатриотичным все, что по какой-либо причине им не нравится. Мы считаем, что эта тактика зашла уже слишком далеко. Нельзя отклонять с пренебрежением то или иное предложение на том лишь основании, что оно якобы исходит из коммунистического источника. Мы являемся группой американцев, которые, прочитав Стокгольмское воззвание, сочли, что оно является правдивым изложением того, во что мы сами, а вместе с нами и бессчисленное множество других американцев, верим. Независимо от наших взглядов по другим вопросам и от нашей принадлежности к различным другим организациям мы объединились в этой организации с единственной целью информировать американский народ по вопросам борьбы за мир…»[131].

С этой публичной полемики, которая вскоре переросла в конфронтацию, начался долгий период преследований Уильяма Дюбуа и возглавляемой им общественной организации. Государственный секретарь США Дин Ачесон был не тем человеком, чтобы оставить без последствий хлесткую пощечину, которой его наградил доктор Дюбуа в своем открытом письме. Впрочем, речь шла не только о личных амбициях Ачесона. Существо конфронтации имело более глубокие корни. Определялись две полярно противоположные политические линии по вопросам войны и мира, международных отношений и сотрудничества государств с различным общественным строем. Белый дом, в котором государственный секретарь Дин Ачесон являлся отнюдь не последним должностным лицом, рост оппозиционных настроений политике «холодной войны» в общественном мнении страны в значительной степени связывал с деятельностью Информационного центра сторонников мира. Для этого были определенные основания. Данная общественная организация только за полгода своего существования распространила 750 тысяч листовок с текстом Стокгольмского воззвания, наладила регулярный выпуск «Депеш мира» с информацией о крупнейших общественных акциях против гонки вооружений, издала тысячи экземпляров антивоенных брошюр для различных категорий граждан — детей, негров, евреев, иммигрантов, испано-язычных американцев и др. Вся эта литература прямо или косвенно была направлена против политики «холодной войны», которую с упорством, достойным лучшего применения, проводил Белый дом. Поэтому в Информационном центре сторонников мира вовсе не рассчитывали на благосклонное отношение к своей деятельности со стороны официального Вашингтона. Доктор Дюбуа и его коллеги были готовы к любым неожиданностям. Тем не менее и они не предвидели, какой удар готовит им администрация.

В августе 1950 года в Информационный центр поступило уведомление из Министерства юстиции США:

«Информационный центр сторонников мира осуществляет на территории Соединенных Штатов деятельность, которая дает основания полагать, что эта организация находится под иностранным контролем. Поэтому она подлежит регистрации у Министра юстиции США согласно пункта В-(1) Закона «О регистрации иностранных агентов» от 8 июня 1938 г.

Принимая во внимание то обстоятельство, что прошло достаточно продолжительное время с тех пор, как Информационный центр сторонников мира начал действовать в качестве агента иностранного патрона без предусмотренной указанным законом предварительной регистрации, Министерство юстиции США настаивает, чтобы заявление о регистрации было представлено немедленно»[132].

Получив такое уведомление и справившись с понятным возмущением, сотрудники Информационного центра, естественно, обратились к закону, который они, как следовало из послания Министерства юстиции, столь грубо нарушили. В этом нормативном акте сказано:

«… Всякая организация считается находящейся под иностранным контролем, если:

a) она просит или принимает финансовую помощь, ссуды или помощь любого вида, прямо или косвенно, от правительства другого государства, его политико-административного подразделения, агентства, агента, представительства иного государства или его политико-административного подразделения, политической партии другого государства или международной политической организации или

b) ее политика вырабатывается в сотрудничестве с правительством другого государства, предлагается либо полностью или частично определяется правительством другого государства…»[133].

Такое нормативное определение организации, «находящейся под иностранным контролем», ни в какой степени не относилось и не могло относиться к Информационному центру сторонников мира. Никакой финансовой или другой материальной помощи из-за рубежа он никогда не получал, покрывая свои расходы за счет средств, вырученных от продажи литературы и добровольных пожертвований американцев. Что же касается политической линии центра, то приписывать ему следование в фарватере курса другого государства практически означало дискредитировать американскую же внешнюю политику. Ведь хорошо известно, что Информационный центр сторонников мира проводил политику сотрудничества и мира между народами, но если эта линия соответствует курсу «другого государства», под которым нетрудно было угадать Советский Союз, то, следовательно, политика Соединенных Штатов этому курсу противоречит. А какая альтернатива может быть политике сотрудничества и мира? Только политика агрессии и войны. Вот к какому весьма невыгодному для престижа США логическому выводу можно было прийти, если попытаться вникнуть в смысл обращенного к Информационному центру сторонников мира требования зарегистрироваться на основании Закона от 8 июня 1938 г. в качестве организации, «находящейся под иностранным контролем».

Не обнаружив в тексте этого Закона ничего, что хоть в какой-то мере могло бы относиться к Информационному центру, его руководство попыталось развеять заблуждение Министерства юстиции в отношении подлинного характера и юридической оценки своей деятельности. Ответное письмо ушло за подписью ответственного секретаря центра Эббота Саймона:

«Информационный центр сторонников мира» является американской организацией как по своему назначению, так и по составу. Его деятельность проводится лишь среди народа Соединенных Штатов и осуществляется ради его блага. В своих действиях Информационный центр ответствен лишь перед собой и американским народом. Он никогда не давал согласия по договору или по другому обязательству — выполнять роль «агента иностранного патрона», как сказано в уведомлении Министерства юстиции, и не собирается действовать в качестве такового»[134].

Однако такой ответ ни в коей мере не удовлетворил юридическое ведомство. В сентябре 1950 года в адрес Информационного центра поступает повторное уведомление. На этот раз Министерство юстиции со ссылкой на пункт В-(3) Закона «О регистрации иностранных агентов» от 8 июня 1938 г. потребовало немедленно сообщить следующие данные: цели организации и способы ее достижения; адрес или адреса мест проведения собраний и заседаний; имя и адрес каждого лица, предоставившего свои деньги и другие ценности в распоряжение организации; подробное описание деятельности центра за время его существования; отчет о финансовых средствах, которыми располагает организация, с указанием источников их образования и статей расходов. Кроме того, от Информационного центра сторонников мира требовали представления копий устава, инструкций, резолюций и других документов, касающихся его деятельности, а также копий всех осуществленных им публикаций (книг, брошюр, газет, листовок и т. д.) с указанием их авторов и издателей. Этот пространный список еще не исчерпывал тех данных, которые могли быть затребованы по закону[135].

В конце повторного уведомления Министерства юстиции была сделана многозначительная приписка: «… Регистрация должна быть произведена без дальнейших задержек. Она никоим образом не имеет целью помешать работе Информационного центра сторонников мира в соответствии с его нынешней программой»[136].

«Словом, — прокомментировал это послание доктор Дюбуа, — мы могли не прекращать нашу работу, но нас принуждали лгать, говоря о мотивах, по которым мы ею занимаемся»[137]. На это руководители Информационного центра сторонников мира согласиться не могли. Ведь зарегистрироваться в качестве организации, находящейся под иностранным контролем, практически означало ввести в заблуждение американскую, да и международную общественность в отношении подлинных мотивов своей деятельности. И даже более того, согласие центра на такую регистрацию неизбежно скомпрометировало бы в общественном мнении страны благородные идеи дружбы и сотрудничества между государствами востока и запада, которыми руководствовались сторонники мира.

Не станем утверждать, что именно на это и рассчитывало Министерство юстиции США, настаивая на немедленной регистрации Информационного центра в качестве коллективного агента Советского Союза на американской территории, хотя для подобных утверждений есть определенные основания (достаточно вспомнить, например, политику того же Дина Ачесона, который немало усилий приложил к тому, чтобы осложнить отношения между западом и востоком). Если же такое предположение верно, то надежды тех, кто при молчаливом согласии Информационного центра рассчитывал укрепить социальную базу политики «с позиции силы», не оправдались. Американские сторонники мира отказались от регистрации и на этот раз.

И тогда Министерство юстиции решило употребить власть. Для рассмотрения вопроса о возбуждении уголовного преследования руководителей Информационного центра срочно созывается большое жюри. В качестве обвинительных доказательств атторнетура предъявила, в частности, тексты нескольких публичных выступлений доктора У. Дюбуа. Они представляют несомненный интерес как образцы деяний, которым американская юстиция в период «холодной войны» придавала криминальный характер.

Один из предъявленных документов содержал текст речи Уильяма Дюбуа на Первом всемирном конгрессе сторонников мира в Париже:

«… Не позволим ввести себя в заблуждение. Подлинной причиной разногласий, грозящей новой мировой войной, является не распространение социализма и даже не полная победа социализма, в которую верят коммунисты… Этому распространению социализма отчаянно старается помешать такой институт нашего времени, как колониализм, тот самый колониализм, который был, есть и будет одной из главных причин войн… Во главе нового колониального империализма стоит сейчас моя родная страна, которую помогал строить мой отец, — Соединенные Штаты. США — великая держава, богатая благодаря Богу и процветающая благодаря упорному труду ее простых граждан… Но, опьяненная своей силой, она ведет мир в ад, пытаясь навязать ему новый колониализм и то же самое рабство, которое некогда существовало в нашей стране; она ведет его к третьей мировой войне, которая может разрушить весь земной шар»[138].

Второй документ, представленный атторнетурой в качестве обвинительного доказательства, содержал текст выступления доктора У. Дюбуа на Всесоюзной конференции сторонников мира в Москве. Тогда, в августе 1949 года, ученый был единственным из числа общественных и политических деятелей Соединенных Штатов, кто решился принять приглашение Советского правительства участвовать в работе конференции. В условиях антикоммунистической истерии периода «холодной войны» такое решение требовало незаурядного личного мужества. Уильям Дюбуа не только прибыл в Москву, но и выступил здесь с вдохновенной речью, которая заведомо не могла понравиться официальному Вашингтону:

«Я представляю здесь миллионы граждан Соединенных Штатов Америки, которые так же не хотят войны, как и вы. Однако нелегко американским гражданам узнать правду о мире и говорить о ней… Все знают, что политическая жизнь нашей страны контролируется монополистическим капиталом, и у нас пытаются доказывать, что всякая иная система не содействует прогрессу человеческого общества. Но вместо того чтобы дать ученым возможность убедиться в этом путем исследований и разрешить свободное обсуждение таких вопросов в прессе и на собраниях, монополистический капитализм Соединенных Штатов прибрал ныне к своим рукам прессу и главные информационные агентства, он осуществляет все более жесткий контроль над школой и затрудняет, а то и вовсе делает невозможным и открытую дискуссию и свободное мышление. Средством избавиться от этого зла, способом превратить Соединенные Штаты в государство народного благосостояния является переход контроля над промышленностью и производством в руки американского народа. В нашей стране ведется истерическая пропаганда с целью убедить американцев, будто свободам, которыми они обладают, их частной инициативе грозит опасность и что единственным «спасением» является третья мировая война. Прогрессивные силы Америки борются против разжигания военной истерии… Я передаю вам их приветствия…»[139].

Такого рода «обвинительных доказательств» атторнетура предъявила немало. Рассмотрев их, 8 февраля 1951 г. большое жюри приняло обвинительный акт. В нем отмечалось:

«В течение всего периода с 3 апреля 1950 г. по день вынесения настоящего обвинительного акта включительно Информационный центр сторонников мира являлся агентом иностранного патрона, поскольку он в пределах Соединенных Штатов:

1) действовал в качестве агента по пропаганде Постоянного комитета Всемирного конгресса сторонников мира и его преемника — Всемирного Совета Мира; 2) передавал им информацию; 3) действовал в соответствии с их требованиями…

В течение упомянутого периода сотрудники, руководители и представители Информационного центра сторонников мира по просьбе названного иностранного патрона печатали и распространяли в Соединенных Штатах Стокгольмское воззвание и связанную с ним информацию, относящуюся главным образом к запрещению атомного оружия в качестве средства ведения войны…»[140].

Такого рода деятельность большое жюри сочло преступной. По обвинению в нарушении Закона «О регистрации иностранных агентов» от 8 июня 1938 г. суду предавались доктор Уильям Дюбуа и четверо его ближайших помощников по работе в Информационном центре сторонников мира. В соответствии с пунктом «Д» указанного закона им грозила мера наказания в виде тюремного заключения на срок до пяти лет или штрафа в размере до 10 тысяч долларов; допускалось и применение обоих наказаний одновременно[141].

В ответ на предъявленное обвинение Информационный центр сторонников мира опубликовал обращение к общественности страны:

«Обвиняемые не согласны с тем, что идея мира является иностранной идеей, и охотно признаются в том, что они собирали и распространяли повсюду информацию о движении в защиту мира. Они утверждают, что любые попытки ограничить такой свободный обмен мыслями, мнениями и фактами между гражданами всех стран мира являются открытым посягательством на права американских граждан, дарованные им Конституцией. Информационный центр ставил своей задачей ознакомление граждан нашей страны с фактами о развертывающемся во всем мире движении за сохранение и упрочение мира, которые американская пресса в большинстве случаев игнорирует или скрывает. Он делал это в тех же целях, в каких другие американцы распространяют информацию об успехах медицины, о борьбе за улучшение положения рабочих, о научных открытиях, о планах жилищного строительства, о борьбе с преступностью и об обучении молодежи. Соединенные Штаты пока еще не наложили эмбарго на импорт идей или сведений о международных усилиях в направлении социального прогресса, а в настоящее время наиболее острой является необходимость в получении информации о движении в защиту мира и об усилиях по ликвидации ужасной угрозы третьей мировой войны»[142].

На следующий день после вынесения большим жюри обвинительного акта доктор У. Дюбуа и его коллеги были арестованы. В наручниках их доставили в тюрьму. Здесь они провели ночь. Утром судья вынужден был освободить обвиняемых под залог, поскольку дальнейшее содержание известного ученого и общественного деятеля под стражей без суда грозило крупным политическим скандалом. Расправе следовало придать благообразную юридическую форму. Поэтому судебное разбирательство решено было начать без всяких проволочек. Одновременно позаботились и о соответствующей психологической обработке общественного мнения страны. Незадолго до начала судебного процесса газета «Нью-Йорк геральд трибюн» в редакционной статье писала:

«Группа Дюбуа была создана для того, чтобы распространять лицемерное воззвание советского происхождения, ядовитое по существу и невинное по форме, создающее впечатление, будто подписи под требованием запретить применение атомного оружия сами по себе обеспечат всеобщий мир. Оно является, короче говоря, попыткой разоружить Америку, игнорируя при этом коммунистическую агрессию в любой форме. Множество «людей доброй воли во всем мире», как льстиво говорится в воззвании, были пойманы в эту ловушку и подписались под воззванием, не отдавая себе отчета в том, что это дел рук Коминформа»[143].

Но были и другие отклики. В печати появилось «Обращение к американскому народу», подписанное 220 видными деятелями науки, культуры, духовенства, с требованием немедленного прекращения судебного преследования доктора У. Дюбуа и его коллег из Информационного центра сторонников мира. В этом документе обвинительный акт большого жюри от 8 февраля 1951 г. оценивался как «одно из многочисленных действий, имевших место в последнее время, против лиц и организаций, выступающих за мирное разрешение мирового кризиса. В нынешний период истории попытка приклеить ярлык «иностранного агента» видному ученому и руководителю движения сторонников мира может быть справедливо расценена как стремление запугать и заставить молчать всех сторонников мира»[144].

Эти события в Соединенных Штатах не оставили безучастными и людей доброй воли за рубежом. Со всех континентов нескончаемым потоком в Белый дом и Министерство юстиции США шли письма протеста. Был создан Международный комитет по защите доктора У. Дюбуа и его коллег. Его возглавила член Всемирного Совета Мира Изабелла Блюм (Бельгия).

Между тем подсудимые готовились к судебному процессу. Из воспоминаний Уильяма Дюбуа:

«У меня лично не было средств на ведение процесса. Я ушел в отставку, пенсии моей не хватало даже на обычные расходы, на жизненно необходимое. Объем работы и заработков моей жены значительно сократился из-за того, что она тоже была замешана в этом деле. У нас не было богатых друзей. Да и никто из других обвиняемых не в состоянии был оплатить все расходы по ведению дела. Если бы не многочисленные американские друзья, которые словно чудом появились у нас и пришли нам на помощь, нас отправили бы в тюрьму за неявку в суд. Денежной помощи из-за границы мы не получали, иначе нам только поставили бы это в вину. Однако обратившись к бедным и средним слоям населения США, к неграм и белым, к профессиональным союзам и другим организациям, нам удалось собрать на наши расходы около 40 000 долларов…»[145].

В ноябре 1951 года начался судебный процесс. Дело слушалось в суде федерального округа Колумбия в Вашингтоне. Председательствовал судья Макгайр. Обвинение поддерживал атторней Мэдрикс, ему помогал атторней Кэннинхэм. Защиту осуществляла группа адвокатов во главе с В. Маркантонио. Во время процедуры формирования жюри представителям сторон довольно быстро удалось прийти к соглашению. В результате на скамье присяжных заседателей оказалось восемь негров и лишь четверо белых. Такое соотношение для американских судов не просто необычно, оно по праву может быть названо уникальным (в чем читатель этой книги будет иметь возможность еще не раз убедиться). Как правило, скамью присяжных в американских судах полностью занимают представители белого населения и лишь в отдельных, исключительных случаях где-нибудь на краю скамьи можно увидеть одного-двух негров. Поэтому численное превосходство темнокожих в составе жюри обратило на себя всеобщее внимание. В связи с этим неизбежно возникает вопрос: почему обвинение согласилось на столь необычный состав присяжных заседателей? Ведь оно не могло не учитывать несомненных симпатий темнокожего населения страны к доктору Уильяму Дюбуа, основоположнику современной негритянской литературы США, одному из руководителей Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения. Ответ на этот вопрос едва ли может быть однозначным, поскольку представители обвинения на этом процессе Мэдрикс и Кэннинхэм никогда не давали каких-либо объяснений своей позиции в отношении персонального состава скамьи присяжных. Поэтому, не претендуя на достоверное знание, можно лишь высказать некоторое предположение и предоставить читателю возможность самостоятельно оценить его обоснованность. Дело, видимо, заключается в том, что все восемь негров, входящих в состав жюри, являлись государственными служащими и по неписаным законам «белых воротничков» должны были последовательно проводить в жизнь политическую линию администрации. Иначе можно было попасть в поле зрения Комиссии гражданской службы (КГС), которая осуществляет проверку благонадежности чиновничества и выполняет по отношению к нему карательные функции[146]. Кроме того, федеральное законодательство США предусматривает даже уголовную ответственность государственных служащих за оказание помощи юридическим лицам, выступающим в судебном процессе против государства в качестве истца или ответчика (до одного года тюремного заключения или до 10 тысяч долларов штрафа)[147]. Хотя этот состав преступления применительно к нашему случаю требует некоторых дополнительных обстоятельств, тем не менее сам факт его существования вполне мог определить отношение присяжных из числа государственных служащих к государственному же обвинению. Не эти ли потенциальные угрозы обеспечили уверенность в том, что политический конформизм восьмерых темнокожих членов жюри из чиновничьей среды окажется более сильным фактором, чем их национальные и расовые предпочтения? Насколько оправданы эти расчеты атторнеев Мэдрикса и Кэннинхэма, если ход их мысли был именно таков, мог показать только вердикт присяжных.

Главным свидетелем обвинения на процессе выступил некий Джон Рогге. Он представился как бывший сотрудник Информационного центра, участник нескольких международных форумов сторонников мира. На суде этот свидетель заявил, что, по его мнению, подсудимые являются агентами СССР, а цель распространявшихся ими печатных материалов, и в особенности Стокгольмского воззвания, состоит в усилении иностранного влияния на общественное мнение в США. Но как ни пытался судья добиться от свидетеля каких-либо конкретных данных, подтверждающих сделанное им заявление, тот ничего определенного к своим декларативным высказываниям добавить не смог.

Убедившись в тщетности такого рода попыток, судья вынужден был обратиться к присяжным со специальным разъяснением требований закона в отношении характера свидетельских показаний.

Судья Макгайр: Суд разъясняет вам со всей силой, какая только может быть придана словам, что вы должны игнорировать мнение свидетеля Рогге о том, какова, по его мнению, была цель Стокгольмского воззвания. Существует весьма простое правило, согласно которому свидетель должен ограничиваться дачей показаний, а не высказывать свое мнение, поскольку мнение разрешается высказывать в суде лишь специально привлекаемым экспертам… Вопрос к обвинению: считает ли оно Джона Рогге экспертом?

Атторней Мэдрикс: Нет, но никто, кроме Рогге, не может лучше знать, что там происходило. Джон Рогге входил в состав руководства Информационного центра и принимал участие в его заседаниях…

Судья Макгайр: Суд не интересуют рассматривавшиеся на этих заседаниях вопросы пропаганды. Суд не интересуют и любые внешнеполитические вопросы, затрагивающие ту или иную страну, хотя бы и нашу. Перед нами очень простое дело: Вы обвинили Информационный центр сторонников мира и этих лиц, являющихся его руководителями и сотрудниками, в том, что они являются агентами иностранной державы и распространяют пропаганду в Соединенных Штатах. Вы должны доказать наличие связи между так называемым патроном и так называемым агентом. Если Вы этого не сделаете, Ваше обвинение будет признано несостоятельным.

Атторней Кэннинхэм:… Информационный центр действовал как агент по пропаганде. Для подтверждения этого незачем устанавливать, существовали ли какие-либо отношения или непосредственная связь между Информационным центром и иностранной державой.

Судья Макгайр: Нет, Вам следует показать эту связь при помощи прямых или косвенных доказательств[148].

Такими доказательствами, как выяснилось, обвинение не располагало. В подобных случаях опытные американские юристы рекомендуют ходатайствовать о перерыве в судебном заседании для пересмотра и обновления обвинительного материала. На данном процессе представители атторнетуры так и поступили. Их ходатайство было удовлетворено и судья объявил перерыв на трое суток.

За это время служба обвинения развила завидную активность. В поисках данных, компрометировавших доктора У. Дюбуа и его коллег, скрупулезно изучались малейшие факты их биографий. Исследовались не только материалы уголовного дела, но и негласное досье, заведенное Федеральным бюро расследований на каждого подсудимого. К процессу были подключены лучшие юристы уголовного отдела Министерства юстиции США. Агенты ФБР сбились с ног в поисках новых свидетелей обвинения. Все сотрудники Информационного центра и многие связанные с ним лица в эти несколько дней подверглись интенсивной психологической обработке. В методах не церемонились, в ход шло все — от попыток склонить к сотрудничеству и обещаний содействия в решении личных трудностей до провокаций и угроз. Но все было тщетно.

Когда 11 ноября судебное заседание продолжилось, выяснилось, что сколько-нибудь убедительных доказательств преступной деятельности подсудимых по-прежнему нет. Обвинение продолжало оперировать не конкретными данными, а отвлеченными рассуждениями.

Атторней Кэннинхэм:… Не нужно вообще устанавливать связь Информационного центра с иностранной организацией. Достаточно показать, что субъективным намерением этих людей было распространение в Соединенных Штатах информации и пропаганды в пользу и от имени европейской организации, содействие этой организации в достижении ее пропагандистских целей.

Судья Макгайр: Но как можно обвинить кого-либо, кто распространяет пропаганду, в действиях в пользу иностранного патрона, если этот патрон никогда не слышал о распространителе, а распространитель никогда не слышал о патроне?

Атторней Кэннинхэм: Именно это и вносит путаницу в данный вопрос.

Судья Макгайр: Представьте себе, что Вы, живя в Вене, опубликовали брошюру, которая мне понравилась. Я прошу у Вас разрешения переиздать Вашу брошюру в Нью-Йорке за мой счет. Правительство требует, чтобы я зарегистрировался как Ваш агент. Я отказываюсь. Я утверждаю, что, разделяя Ваши мысли, я тем не менее не являюсь Вашим агентом и потому не стану регистрироваться. Разве это неправильно?

Атторней Мэдрикс: Деятельность организации в качестве агента косвенно доказывается сходством идей.

Судья Макгайр:…Общих рассуждений мы выслушали достаточно. Прошу обвинение ответить на конкретный вопрос: намерено ли оно привести доказательства того, что Советский Союз является патроном Информационного центра сторонников мира в США.

Атторней Мэдрикс: Нет, Ваша честь… В обвинительном акте большого жюри не указывается, что наличие иностранного патрона подразумевает агентурную связь с Советским Союзом. Речь идет о связях Информационного центра сторонников мира с Всемирным Советом Мира[149].

После этого заявления государственного обвинителя слово взял защитник В. Маркантонио, который потребовал у представителей атторнетуры доказать следующие обстоятельства: 1) Информационный центр сторонников мира действовал от имени Всемирного Совета Мира; 2) работа центра контролировалась этой международной организацией; 3) Всемирный Совет Мира уполномочил Информационный центр действовать от его имени; 4) последний согласился действовать от имени Совета; 5) он согласился также находиться под контролем Всемирного Совета Мира.

Однако требование адвоката осталось без удовлетворения. Ни по одному из предложенных пунктов обвинение не могло представить доказательства. В состязательном процессе это означает отсутствие предмета судебного спора. В создавшихся условиях продолжение разбирательства дела утрачивало всякий смысл. Поэтому судья прервал бесплодную дискуссию по процедурным вопросам и огласил свое решение:

— Правительство выдвинуло обвинение против Информационного центра сторонников мира в том, что эта организация является коллективным агентом иностранной державы. На данном судебном процессе правительству, по моему мнению, удалось доказать существование этого Информационного центра, так же как и Постоянного комитета Всемирного конгресса сторонников мира… Возможно, что некоторые из подсудимых были одновременно сотрудниками обеих этих организаций; однако, расследовав настоящее дело, я считаю, что обвинению не удалось доказать ни одного тезиса, содержащегося в обвинительном акте. Поэтому я нахожу возможным уголовное дело против подсудимых производством прекратить[150].

Тишина зала судебного заседания взорвалась криками одобрения и протеста. Удары председательского молотка еще долго не могли восстановить порядок. Наконец судья смог продолжать:

— Функция судьи исчерпывается, когда он выносит решение о том, позволяют или нет предъявленные доказательства с достаточной достоверностью и в соответствии со здравым смыслом сделать вывод о виновности подсудимых. Если бы настоящее дело было передано на рассмотрение жюри, это означало бы, что присяжным предстоит пуститься в область необоснованных предположений. Я со своей стороны должен информировать присяжных и дать им указание, что если они могут построить на основании представленных по данному делу доказательств какую-либо разумную гипотезу виновности подсудимых, то они обязаны сделать это и опротестовать мое решение в установленном порядке. Итак, исходя из понимания закона, я считаю, что дело следует прекратить. Правительство отстаивает одну точку зрения, а защита — другую. Я же считаю, что доводы защиты подтверждены соответствующим образом, и это мое мнение является окончательным. Таково мое определение[151].

Итак, дело завершилось полным поражением обвинения. Результат этого судебно-политического процесса оказался прямо противоположным тому, на который рассчитывали его организаторы. Заканчивая рассказ об этом судебном деле, приведем строки из воспоминаний доктора Уильяма Дюбуа:

«Чтобы избежать наказания, мало быть невиновным. Вы должны иметь деньги, притом много денег. Чтобы довести свое дело до успешного конца, нам пришлось истратить 35 150 долларов, не считая гонорара, от которого отказался адвокат. Если бы, как мы опасались, дело пошло в высшие инстанции для определения конституционности «Закона о регистрации иностранных агентов», то это могло обойтись нам в 100 000 долларов»[152].

Сказанное выше дает наглядное представление о «стоимости» американского правосудия. Однако в данном случае решающую роль в прекращении уголовного преследования подсудимых сыграли отнюдь не доллары. По мнению доктора У. Дюбуа, исход дела определила международная солидарность: когда вопрос о судебных преследованиях американских сторонников мира перерос национальные границы и стал предметом обсуждения во многих странах мира (выдвигались даже предложения поставить его на рассмотрение сессии Генеральной Ассамблеи ООН), президент США Гарри Трумэн во избежание крупного международного скандала вынужден был смягчить свою политику судебного подавления противников «холодной войны»[153]. Но на смену публичной судебной процедуры пришли негласные формы и методы расправы за убеждения. Несмотря на прекращение уголовного дела в отношении доктора У. Дюбуа и его товарищей оперативная разработка продолжалась. Их ни на шаг не отпускали агенты тайной полиции, каждая встреча фиксировалась документально в агентурных донесениях, полицейская картотека пополнялась все новыми и новыми именами. На бывших подсудимых стояло несмываемое клеймо «сомнительных личностей», с ними не возобновляли контракты на чтение лекций в университетских колледжах, издатели прекратили публиковать их произведения, власти отказывали в выездных визах за рубеж[154]. Однако все это не сломило Уильяма Дюбуа и его товарищей. Движение американских сторонников мира набирало силу.

Процесс Элджера Хисса

Тридцать седьмой президент Соединенных Штатов Америки Ричард Милхаус Никсон свои мемуары назвал «Шесть кризисов»[155]. Таковыми он считал важнейшие, переломные события своей жизни. И первым среди них значилось знаменитое в свое время дело Элджера Хисса. Для того чтобы получить хотя бы некоторое представление о значении, которое Никсон придавал этому нашумевшему процессу, достаточно назвать остальные пять «кризисов» его жизни: расследование финансовой стороны вицепрезидентской кампании Никсона на выборах 1952 года; тяжелое сердечное заболевание президента Эйзенхауэра, когда Никсон в любой момент мог стать хозяином Белого дома; инцидент 1958 года в Каракасе — во время антиамериканской демонстрации манифестанты забросали камнями его машину и опрокинули автомобиль; визит в СССР в 1959 году; поражение на президентских выборах в 1960 году.

Мы не случайно начали изложение дела Элджера Хисса. с событий сугубо политического свойства, ведь это дело, как признавал сам Никсон, непостижимым образом оказалось связанным с честолюбивыми замыслами претендента на место в Белом доме. В 1948 году, к которому относится начало нашего рассказа, Ричард Никсон состоял членом Комиссии палаты представителей по расследованию антиамериканской деятельности. В то время до вершины политической власти ему еще было далеко, однако мечты о ней уже не давали покоя. Для воплощения их в реальность необходимо было яркое, по возможности сенсационное событие, которое высветило бы его имя в ряду соперников и конкурентов. В тот известный период современной американской истории, который получил условное название эпохи «охоты на ведьм», кратчайший путь к паблисити такого рода лежал через оголтелый антикоммунизм. Политические деятели и даже целые партии состязались в преданности американским стандартам, лояльности существующему режиму, бескомпромиссности по отношению к «подрывным элементам». В этом Ричард Никсон немало преуспел уже в ту пору. Но в последнее время в ловко расставленные сети Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности, где он занимал не последнее место, попадалась главным образом мелкая рыбешка. Нужен был громкий процесс. И такой случай не замедлил представиться.

Элджер Хисс был крупной политической фигурой. Президент Международного фонда Карнеги в защиту мира, он много сделал для развития взаимопонимания и сотрудничества между народами, мирного сосуществования стран востока и запада. Пользовался исключительным доверием бывшего президента США Франклина Рузвельта, сопровождал его на встрече «большой тройки» в Ялте. В 1945 году на учредительной конференции Организации Объединенных Наций в Сан-Франциско представлял Соединенные Штаты.

Имя Элджера Хисса впервые всплыло на заседании Комиссии палаты представителей по расследованию антиамериканской деятельности 3 августа 1948 г. В этот день малоизвестный журналист некто Виттакер Чемберс в своих показаниях поведал конгрессменам о том, что Хисс состоял членом одной из «нелегальных организаций» Коммунистической партии США, перед которой была поставлена задача «проникновения в американские правительственные учреждения»[156]. Для Никсона это прозвучало долгожданным сигналом к началу борьбы за утверждение собственной личности. Политическая конъюнктура «холодной войны» давала основания полагать, что слава непримиримого борца с подрывными элементами может оказаться весомым фактором в борьбе за место в высших эшелонах власти. И молодой честолюбивый конгрессмен немедленно приступил к делу. По его настоянию была образована подкомиссия по расследованию заявления В. Чемберса.

Когда об этом узнал Э. Хисс, он тут же направил официальное уведомление о своем намерении дать показания и разоблачить тем самым лжесвидетеля. Такой эмоциональный порыв, как выяснилось впоследствии, дорого стоил Хиссу. Он слишком верил в институты американской демократии, которые, как ему казалось, несокрушимым барьером ограждают честь и достоинство гражданина от злобных наветов и ложных доносов. Реальная же действительность оказалась иной.

Другие в подобной ситуации предпочитали отказаться от дачи показаний со ссылкой на Пятую поправку к Конституции США, которая предоставила американским гражданам привилегию против самообвинения. Эта норма запрещает понуждать гражданина к даче инкриминирующих его показаний. На международном языке юристов данное положение закреплено в известной латинской формуле: Nemo se ipsum prodere tenetur (никто не обязан выдавать самого себя). В соответствии с этим любое лицо освобождается от обязанности давать показания в отношении себя в качестве свидетеля, что, однако, не исключает такой возможности в интересах защиты и по собственному усмотрению[157]. Однако Элджер Хисс не воспользовался такой возможностью, о чем впоследствии не раз горько сожалел. На его решении выступить на заседании комиссии, видимо, сказалось то обстоятельство, что средства массовой информации США упорно называли Пятую поправку не иначе как «коммунистической». В этих условиях воспользоваться ею значило в какой-то мере молчаливо признать основательность показаний В. Чемберса. Элджер Хисс на это не пошел. Он никогда не был коммунистом и считал себя вполне лояльным американцем.

Но иначе думали в Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности. Здесь встретили его с подозрением и предубежденностью, характерными для работы этого памятного американцам органа политической инквизиции. 5 августа 1948 г. на очередном заседании Элджер Хисс решительно отверг показания Виттакера Чемберса и охарактеризовал их как измышления от начала и до конца. Однако если Хисс полагал, что таким образом можно разрешить сомнения и снять вопрос с повестки дня, то он ошибся. Все только начиналось.

Свидетелю предлагается ответить на вопросы Роберта Страйплинга, следователя Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности.

Следователь Р. Страйплинг: Знакомы ли Вы с мистером Чемберсом лично?

Свидетель Э. Хисс: Имя этого человека мне совершенно ни о чем не говорит, мистер Страйплинг.

Следователь Р. Страйплинг (предъявляя фотографию В. Чемберса): Узнаете ли Вы человека, изображенного на этом снимке?

Свидетель Э. Хисс (после непродолжительного раздумья): А нельзя ли взглянуть на него самого? На фото он мне кого-то напоминает. Возможно, даже председателя этой Комиссии. (Стук председательского молотка прерывает взрыв смеха и аплодисментов присутствующих.) Я поостерегусь заявлять под присягой, что никогда не видел этого человека. Более точный ответ я смогу дать, если Комиссия сочтет возможным организовать очную ставку[158].

Ричард Никсон, захвативший расследование этого дела в свои руки, не торопился содействовать личной встрече Элджера Хисса с показывающим против него свидетелем. Он избрал другую тактику, явно рассчитанную на дискредитацию в общественном мнении соратника бывшего президента Франклина Рузвельта, которого в то время желтая пресса именовала не иначе как «красным президентом». В печати появились сообщения о том, что в конце 30-х годов В. Чемберс жил на квартире Э. Хисса, пользовался его автомашиной, был другом семьи. В связи с этим приводились, со ссылкой на показания В. Чемберса, такие подробности личной жизни Э. Хисса, что тот невольно стал искать источник такой осведомленности. И нашел. Он вспомнил, что много лет тому назад был знаком с журналистом по имени Джордж Кросли, который действительно одно время проживал у него. Однако отношения не сложились, присутствие постороннего человека все больше стесняло чету Хиссов. Кроме того, как выяснилось, Кросли не имел обыкновения отдавать долги. Словом, хозяева не хотели более поддерживать отношения, о чем журналисту и было сказано — корректно, но достаточно определенно. С тех пор Кросли исчез из поля зрения Элджера Хисса и никогда о себе не напоминал.

И вот много лет спустя они снова встретились в зале заседаний Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности. 25 августа состоялась, наконец, очная ставка. Элджеру Хиссу предложили задать вопросы.

Свидетель Э. Хисс: Вы Джордж Кросли?

Свидетель В. Чемберс: Никогда не знал об этом.

Свидетель Э. Хисс: Но Вы ведь жили некоторое время в моей квартире на 28-й стрит?

Свидетель В. Чемберс: Конечно, Элджер. Ведь в те времена мы оба с тобой были коммунистами.

Свидетель Э. Хисс: Я хочу предложить Вам, мистер Кросли, или как Вас теперь называют, повторить это заявление вне Комиссии. Тогда я буду иметь возможность привлечь Вас к судебной ответственности за клевету[159].

Этот демарш Элджера Хисса требует некоторых пояснений. Дело в том, что американское федеральное законодательство допускает привлечение свидетеля к ответственности за дачу ложных показаний[160]. Однако если свидетель выступает перед комиссией Конгресса, то инициатива возбуждения против него уголовного преследования по данному составу не может исходить от частного лица. Иное дело, если ложное заявление сделано публично вне комиссии. В таком случае действует обычная процедура. Именно это и имел в виду Э. Хисс, предлагая В. Чемберсу перенести их спор в суд.

И он снова ошибся. Ставка на беспристрастность американского суда в конечном счете оказалась столь же неосновательной, как и расчет на демократичность процедуры разбирательства дела в комиссии Конгресса. Несколько дней спустя Виттакер Чемберс принял вызов: он повторил свои измышления в выступлении по радио. Хиссу не оставалось ничего иного, кроме как осуществить свою угрозу. Возбуждается дело о клевете с истребованием компенсации в размере 50 000 долларов.

4 ноября в окружном федеральном суде Балтимора, штат Мэриленд, началось предварительное слушание дела «Элджер Хисс против Виттакера Чемберса». Адвокат Хисса Уильям Марбери потребовал у Чемберса представления доказательств в подтверждение его публичного заявления о партийной принадлежности Хисса. На какое-то мгновение лжесвидетель лишился дара речи: надо было отвечать за свои слова, а подтвердить их решительно нечем. Но и в такой, казалось бы, безнадежной ситуации ловкий журналист нашелся: он попросил объявить перерыв. Этот в сущности нехитрый процедурный ход оказался весьма эффективным. Несколько дней между заседаниями Чемберс, как выяснилось, не сидел сложа руки.

Когда предварительное слушание дела возобновилось, Чемберс явился в суд с большим конвертом в руках. В нем оказались копии правительственных документов, которые, по его словам, Элджер Хисс передал ему в 1938 году.

Среди них были более 70 страниц машинописного текста с изложением материалов Государственного департамента и четыре рукописных записки. Теперь Чемберс уже не ограничивался обвинением Хисса в принадлежности к Коммунистической партии. На этот раз речь шла о сотрудничестве с иностранной разведкой и шпионаже. По словам Чемберса, Хисс регулярно снабжал свое партийное руководство секретной правительственной информацией и даже установил связи с неким «русским полковником Быковым».

Дело принимало совершенно иной оборот. Обвиняемый в клевете, видимо, решил, что лучший способ защиты — нападение, и нанес достаточно тяжелый удар. Оказалось, что материалы, представленные Чемберсом, действительно в свое время проходили через руки служащего Государственного департамента Элджера Хисса. Следующий удар и вовсе походил на нокаут: на страницах четырех рукописных записок явно просматривался его же почерк.

Хисс был изумлен: его личные материалы в руках этого субъекта? Как, каким образом они могли оказаться у него? По совету своего адвоката он решил ходатайствовать перед судом о производстве расследования этого факта. Суд ходатайство удовлетворил и передал материалы в Министерство юстиции. Производство по иску Хисса о клевете было приостановлено.

Теперь расследованием дела Хисса параллельно занимались два органа — отдел по уголовным делам Министерства юстиции и Комиссия палаты представителей по расследованию антиамериканской деятельности. Такое направление дела озадачило Ричарда Никсона, ведь лавры избавителя отечества от опасного коммунистического агента в правительственных сферах могли увенчать кого-нибудь другого, например Александра Кэмпбелла, начальника указанного отдела и одновременно помощника генерального атторнея США по должности. Такая перспектива совершенно не входила в планы Никсона. И он принял необходимые меры.

Председатель подкомиссии Ричард Никсон отправляется на ферму Чемберса для личной встречи в неофициальных условиях. Подобная акция не предусмотрена процедурой, поэтому долгие годы хранилась в тайне и лишь спустя много лет после описываемых событий стала достоянием гласности. О чем беседовал конгрессмен с журналистом — точно неизвестно. По некоторым данным, Чемберс сообщил Никсону, что располагает новыми сенсационными доказательствами виновности Хисса[161]. Вероятно, так оно и было, поскольку председатель подкомиссии тут же составил предписание Чемберсу немедленно передать все имеющиеся у него документы по делу Хисса Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности.

На следующий день следователь Р. Страйплинг с двумя помощниками Д. Эппелем и У. Уилером произвели выемку документов. Обстоятельства, при которых было осуществлено это действие, вызвали бурную реакцию склонной к дешевым сенсациям бульварной прессы. Еще бы, ведь события развивались в популярном жанре политического детектива. Хозяин фермы привел Сграйплинга и его помощников на огород, подошел к увесистой тыкве с едва заметным надрезом и вынул из нее сверток. В нем оказались микрофильмы документов, якобы переданные ему Элджером Хиссом.

«Теперь мы раз и навсегда сможем доказать американскому народу, что, если вы имеете дело с коммунистом, вы имеете дело с агентом-шпионом», — не без удовлетворения заявил Ричард Никсон[162]. Эти слова преуспевающего конгрессмена агентство Ассошиэйтед Пресс немедленно распространило по всей стране. Дело Хисса начинало «работать» на политическую карьеру претендента на место в Белом доме.

Комиссия по расследованию антиамериканской деятельности сочла собранные доказательства достаточными для передачи дела в суд. Большое жюри, однако, не нашло фактических оснований для предъявления Элджеру Хиссу обвинения в шпионаже[163]. Каких-либо следов мифического «русского полковника» даже при всем усердии сыскать не удалось. Доказательств того, что именно Хисс передал Чемберсу обнаруженные документы и другие материалы, не было, за исключением показаний самого Чемберса. Однако этого было явно недостаточно. Тогда представитель атторнетуры, функции которого в процессе выполнял Александр Кэмпбелл, потребовал привлечь Хисса к уголовной ответственности за лжесвидетельство. Фактическое основание такого решения он усмотрел в двух, по его мнению, ложных ответах, которые дал Элджер Хисс при допросе на заседании большого жюри.

Атторней А. Кэмпбелл: Передавали ли когда-либо Вы или госпожа Хисс в Вашем присутствии Виттакеру Чемберсу документы или их копии из Государственного департамента либо другого правительственного учреждения?

Э. Хисс: Никогда.

Атторней А. Кэмпбелл:.Можете ли Вы со всей уверенностью сказать, что не видели Чемберса после 1 января 1937 г.?

Э. Хисс: Да, я думаю, что могу это сказать со всей уверенностью[164].

Эти ответы атторней Александр Кэмпбелл квалифицировал как деяние, признаки которого подпадают под норму федерального уголовного законодательства о лжесвидетельстве:

«Тот, кто, принеся присягу перед компетентным судом, должностным или иным лицом, в любом случае, когда по законам Соединенных Штатов разрешается приведение к присяге, в том, что он будет давать правдивые показания и делать правдивые заявления или в том, что какое-либо подписанное им письменное показание, заявление или свидетельство правдиво, умышленно делает какое-либо заявление или подписывает какой-либо документ, которые, как ему известно, не являются правдивыми… признается виновным в лжесвидетельстве…»[165].

Большое жюри согласилось с доводами Кэмпбелла и вынесло в отношении Элджера Хисса обвинительное заключение по этому составу. Данное решение было принято большинством всего в один голос.

Судебное разбирательство уголовного дела «Соединенные Штаты Америки против Элджера Хисса» началось в федеральном суде Нью-Йорка 31 мая 1949 г. Председательствовал судья Сэмюэль Кауфмен. Во вступительном заявлении, с которым выступил обвинитель Томас Фрэнсис Мэрфи, нетрудно было усмотреть, что в активе обвинения практически нет ничего, кроме показаний Чемберса и представленных им же материалов.

— Если вы не поверите Чемберсу, — увещевал Мэрфи присяжных заседателей, — то, как объяснит вам в дальнейшем судья Кауфмен, обвинение не сможет доказать виновности подсудимого в нарушении нормы федерального уголовного законодательства о лжесвидетельстве. Доказательственное право требует по крайней мере одного свидетеля плюс доказательство, подтверждающее его показания. Если хоть один из этих элементов отсутствует, рассыпается все обвинение…[166]

Признание достаточно красноречивое. И связано оно, несомненно, с острым дефицитом достоверных доказательств в подтверждение обвинительного тезиса, что в полной мере обнаружилось во время судебного следствия. Здесь возникло несколько вопросов, от решения которых зависел исход дела.

Первый из них касался характера отношений между Хиссом и Чемберсом. Последний утверждал, что их связывала многолетняя дружба товарищей по партии, что он неоднократно бывал в гостях у Хиссов, отсюда, дескать и его осведомленность об их частной жизни. А осведомленность эта действительно производила сильное впечатление на присяжных. В самом деле, как мог совершенно посторонний, по утверждению Хисса, человек знать о том, например, что подсудимый увлекается орнитологией и нумизматикой, собирает коллекцию насекомых и гербарий растений, интересуется живописью итальянских кватроченто и американских сюрреалистов? Казалось, такого рода сведения о личности человека можно получить не иначе как находясь с ним в очень тесном духовном контакте. Подобные соображения действовали на присяжных неотразимо. Но все объяснялось весьма просто: указанные сведения Чемберс мог почерпнуть хотя бы в популярном издании «Кто есть кто?» и других подобного рода публикациях, где личность известного политического деятеля страны Элджера Хисса освещалась довольно подробно, обстоятельно и с присущим американскому обывателю интересом к частной жизни.

Когда же во время перекрестного допроса Чемберсу были заданы вопросы, ответы на которые нельзя найти в публикациях, ничего вразумительного он ответить не мог. Так, не смог бы он описать мебель в квартире Хиссов, назвать книги в их библиотеке, любимые блюда, не знал, что хозяйка дома хорошо играет на фортепиано, понятия не имел о семейных событиях, например о том, что их ребенок попал в автомобильную катастрофу, и т. д.

С другой стороны, ни один из завсегдатаев дома Хиссов никогда не видел там Чемберса. Это же показала и прислуга. Словом, решительно ничего не подтверждало заявления свидетеля о его постоянных тесных контактах с подсудимым и его семьей.

Следующая часть вопросов, обсуждавшихся на судебном следствии, касалась документов, представленных Чемберсом. Свидетель утверждал, что Хисс приносил со службы подлинные документы с подписями и печатями, которые после снятия с них копий или микрофильмов возвращались на место. Как выяснилось на суде, в тот отдел Государственного департамента, в котором работал Элджер Хисс, подлинники документов вообще не поступали, там были только копии. Что же касается подлинников, то они находились в другом подразделении, руководитель которого Джозеф Грин под присягой показал: подсудимый никогда не обращался к нему с просьбой ознакомить его с ними.

Теперь о четырых рукописных записках Хисса. Как выяснилось, в них конспективно излагалось содержание некоторых документов Госдепартамента. Чемберс утверждал, что делалось это со шпионскими целями. А вот как объяснил на суде их происхождение подсудимый Элджер Хисс:

— Количество поступавших документов было столь велико (иногда до ста в день), что мой шеф господин Сэйр возложил на меня обязанность просматривать их и в необходимых случаях делать ему краткие устные сообщения об их содержании. Для этого я составлял заметки, которыми пользовался во время доклада. После этого заметки выбрасывались за ненадобностью[167].

Осуществленная судом проверка процедуры делопроизводства в соответствующем подразделении Государственного департамента подтвердила достоверность показаний подсудимого. Кроме того, нельзя было не заметить и другого: предположение о том, что опытный разведчик, каковым, по утверждению Чемберса, был Элджер Хисс, может передавать резиденту материалы, написанные собственноручно и даже без малейших попыток изменения почерка, по меньшей мере, трудно согласуется со здравым смыслом.

К интересным выводам привело судебное исследование содержания четырех рукописных записок Хисса, представленных Чемберсом. Среди них была копия телеграммы посла Соединенных Штатов в СССР, в которой даже при самом придирчивом отношении невозможно было усмотреть ничего секретного. Поэтому не случайно посол не счел нужным ее зашифровать и отправил на обычном московском телеграфе.

Небольшую ценность для иностранной разведки мог представлять и конспект другого документа. В нем речь шла об англо-американских переговорах по вопросу о разоружении. Однако весь этот материал был полностью опубликован в газетах, так что предъявлять его в качестве доказательства шпионской деятельности можно было лишь по недоразумению или злому умыслу.

Третья и четвертая записки касались событий на Дальнем Востоке. В них Элджер Хисс законспектировал сообщение об оценке политической ситуации в указанном регионе французским послом в Японии. В подлиннике этого сообщения действительно содержалась мысль, которая могла представлять существенный интерес для разведки. Речь шла о возможности нападения Японии на Советский Союз. Но именно этот фрагмент сообщения французского посла Элджер Хисс и пропустил в своем конспекте — факт, значение которого для опровержения обвинения трудно переоценить.

Остальные машинописные копии 72 документов никакой закрытой информации не содержали вообще. Что же касается 52 кадров микрофильма, то их присяжным заседателям не продемонстрировали якобы по соображениям необходимости соблюдения режима секретности. До самого конца судебного заседания они так и остались в неведении относительно содержания микрофильмированных документов. (И лишь много лет спустя, в 1975 году, когда микрофильм стал, наконец, доступен для ознакомления, оказалось, что одна пленка была полностью засвечена, а две другие заполнены снимками документов, касающихся столь безобидных вещей, как огнетушители, спасательные плоты и парашюты. Интересно, что подлинники этих документов все эти годы хранились в открытом фонде библиотеки Бюро стандартов и доступ к ним был совершенно беспрепятственным[168]).

Вот такого рода «секретными» материалами, по утверждению Чемберса, и снабжал его подсудимый Элджер Хисс. Но даже если отвлечься от их содержания, то все равно возникает вопрос: а почему свидетель не передал полученные документы по назначению — неким «русским агентам», о которых он твердил на суде? Почему хранил долгие годы, и что это за документы — бесполезные в силу своей общедоступности для иностранной разведки, но вполне пригодные для возбуждения уголовного преследования за отрицание факта их передачи? Эти вопросы были поставлены адвокатами Хисса, но обвинение не позаботилось дать на них ответ, а судья не настаивал.

В качестве свидетелей защиты на судебном следствии выступили видные представители политической элиты Соединенных Штатов. О несомненной лояльности подсудимого говорили Государственный секретарь Дин Ачесон, сенатор Эддай Стивенсон, члены Верховного суда Феликс Франкфуртер и Стэнли Рид. Попытки обвинения доказать факт принадлежности Элджера Хисса к Коммунистической партии США не увенчались успехом. Запутался в своих показаниях на этот счет и Чемберс. Так, в начале процесса он поведал суду, что лично принимал у Хисса членские взносы, причем делал это регулярно «один раз в месяц в течение двух лет». Однако далее он незаметно для себя изменил показания; теперь он утверждал: за все время это случилось лишь «однажды», а быть может, «два-три раза»[169].

Данный пример, свидетельствующий о противоречиях в показаниях Чемберса, — не единственный. В конечном счете они стали столь вопиющими, что судья Сэмюэль Кауфмен вынужден был констатировать:

— Я насчитал девятнадцать весьма существенных противоречий в показаниях, которые свидетель Чемберс дал на заседаниях большого жюри и здесь, на судебном следствии[170].

Немалый интерес присутствующих в зале судебного заседания вызвали представленные защитой данные о личности свидетеля Виттакера Чемберса. Выяснилось, что он находится на постоянном учете в психиатрической клинике, покушался на самоубийство. Выступивший на процессе судебный эксперт Карл Бинджер, преподаватель клинической психиатрии Корнелльского университета, показал:

— В данном случае мы имеем дело с ярко выраженной патологической личностью, которой присущи бурное воображение и фантазия, любовь ко всему секретному, таинственному, к постоянной смене имен.

Это же мнение разделил и другой видный психиатр — Мейер Зелигс, который охарактеризовал показания Чемберса, положенные в основу обвинения Хисса, как результат «психопатической фобии»[171].

Итак, казалось бы, все ясно. Пять недель судебного разбирательства, во время которого были заслушаны около ста свидетелей и исследовано более 400 вещественных доказательств, не подтвердили выводов обвинения. Это было совершенно очевидно даже для представителей тех слоев населения, которые поддерживали развязанную в стране травлю коммунистов и инакомыслящих.

После полудня 7 июля 1949 г. двенадцать присяжных заседателей удалились в совещательную комнату для вынесения вердикта. Поздно вечером старшина присяжных сообщил судье, что к единогласному решению членам жюри прийти не удается. Сэмюэль Кауфмен предложил совещание продолжить и запер их в специальном помещении на ночь. У дверей встала охрана. Прошли сутки. Когда, наконец, изрядно уставшие присяжные появились в зале судебного заседания, выяснилось, что согласовать свои позиции и прийти к единому мнению они так и не смогли. В сложившейся ситуации дальнейшее продолжение обсуждения судья Кауфмен счел излишним, и властью, предоставленной ему федеральным уголовно-процессуальным законодательством, принял решение распустить весь состав жюри.

Что же произошло в совещательной комнате? Ответ на этот вопрос мы вряд ли когда-нибудь получим, поскольку ход совещания присяжных не протоколируется, а члены жюри обязаны держать его в тайне. Однако в печати промелькнули сообщения о том, что четверо присяжных выступали за вынесение оправдательного вердикта, столько же требовали осуждения подсудимого, остальные колебались[172]. В связи с этим желтая пресса обрушилась с нападками на жюри, досталось и судье Сэмюэлю Кауфмену, который, по ее мнению, не оправдал возлагавшихся на него надежд.

Второй судебный процесс по делу «Соединенные Штаты Америки против Элджера Хисса» начался 17 ноября 1949 г. и по своему сценарию во многом напоминал первый. Вместе с тем имелись и различия. На этот раз председательское кресло занял судья Генри Годдард. Он слыл человеком твердым, бескомпромиссным и не склонным к либеральным жестам в адрес коммунистов и других «подрывных элементов». Весьма своеобразным оказался состав присяжных заседателей. Среди них не было ни одного рабочего, ни одного представителя технической или творческой интеллигенции. На скамье жюри сидели четыре клерка и восемь домашних хозяек.

Перед ними предстала новая свидетельница со стороны обвинения — Эдит Мурри. Она показала, что в 30-х годах служила прислугой в доме Виттакера Чемберса в Балтиморе и неоднократно встречала там чету Хиссов, с которыми ее хозяин поддерживал дружеские отношения. По замыслу обвинения, это показание должно было опровергнуть заявление подсудимого о том, что ни он, ни его жена Присцилла никогда не бывали в доме Чемберса. Однако во время перекрестного допроса свидетельницы выяснилась любопытная деталь. Как оказалось, накануне суда сотрудники ФБР организовали ей встречу с Чемберсом и только это позволило свидетельнице после длительных колебаний «вспомнить», что она когда-то служила у него. Но вот что удивительно: если Эдит Мурри столь трудно и мучительно вспоминала своего бывшего хозяина, то гостей его она назвала сразу и без малейших колебаний.

Уже после процесса выяснилось, что свидетельница Э. Мурри никогда не проживала по тем адресам, которые она сообщила в суде, а в доме Чемберса в указанный период времени вообще не было прислуги[173].

Далее обвинитель Томас Мэрфи заявил, что располагает доказательствами, которые позволяют прояснить подробности технологии изготовления копий документов, представленных Чемберсом. По словам обвинителя, они были отпечатаны на принадлежащей Хиссам пишущей машинке фирмы «Вудсток». Однако экспертиза не подтвердила столь категоричного утверждения обвинителя. В связи с наличием как совпадающих, так и принципиально отличных индивидуальных признаков отпечатанного текста и шрифта машинки эксперт ограничился лишь вероятностным выводом о возможности их соответствия, уклонившись от однозначного вывода об их идентичности.

Тогда обвинитель подошел к рассматриваемому вопросу с другой стороны. Он стал утверждать, что филологический анализ копий документов позволяет сделать вывод, в соответствии с которым изготавливались они женой подсудимого — Присциллой Хисс. Об этом якобы свидетельствует совпадение грамматических ошибок, допущенных ею в частной переписке, с теми, что обнаружены в отпечатанных на машинке копиях. Такая постановка вопроса произвела впечатление на присяжных, показалась им убедительной. А между тем утверждение обвинителя было голословным, ведь лингвистической экспертизы текстов не производилось.

Со своей стороны защита пригласила выступить в суде известного американского психиатра доктора Генри Мэрроу. Он полностью согласился с выводами психиатрической экспертизы на первом судебном процессе и от себя охарактеризовал Виттакера Чемберса как психопатическую личность, склонную к патологической лжи и эксцентричному поведению. При этом врач особо подчеркнул наличие у свидетеля обвинения признаков параноидных идей.

Тем не менее 25 января 1950 г. после двадцатичасового совещания жюри присяжных заседателей признало подсудимого Элджера Хисса виновным по всем пунктам обвинения. Несколько дней спустя судья Генри Годдард назначил осужденному максимальное наказание, которое закон предусматривает за лжесвидетельство, — пять лет тюремного заключения[174].

Ричард Никсон воспринял это решение как свою личную победу. И к тому были серьезные основания. После процесса политический престиж конгрессмена от штата Калифорния начал резко повышаться, что в конечном счете привело его в заветное кресло в Белом доме. Но это будет еще нескоро, а пока Никсон принимал поздравления. На следующий день после оглашения приговора он получил телеграмму от директора Федерального бюро расследований Эдгара Гувера:

«Осуждением Хисса мы обязаны лишь Вашему терпению и настойчивости. Наконец-то предательство в нашем правительстве было разоблачено так, что в него все могут поверить»[175].

Защитники Хисса неоднократно обращались в различные судебные инстанции страны с ходатайством о пересмотре приговора, но неизменно получали отказ. Федеральный апелляционный суд в Нью-Йорке отказался пересмотреть дело по причине «отсутствия юридических ошибок» при производстве в суде первой инстанции. Дело дошло до Верховного суда США, но и здесь его не стали рассматривать ввиду «отсутствия конституционного вопроса». В результате 22 марта 1951 г. Элджер Хисс, у которого в этот день истекал срок освобождения под залог, вынужден был явиться в льюисбергскую федеральную тюрьму (штат Пенсильвания), где ему предстояло провести пять долгих лет.

Без ответа остался следующий вопрос: откуда все-таки у Чемберса взялись материалы, фигурировавшие в суде в качестве основных вещественных доказательств?

Ответа на этот вопрос не было ни у подсудимого, ни у его защитников, ни у кого из беспристрастных наблюдателей на данном процессе. Не дал убедительного ответа и суд. И лишь много лет спустя сам Виттакер Чемберс открыл эту тайну в своей книге «Свидетель». Как журналист и редактор он имел доступ в федеральные учреждения, в том числе и в Государственный департамент США. Согласно установленному здесь порядку все входящие документы тиражировались и рассылались в подразделения по заявкам заинтересованных должностных лиц. Невостребованные экземпляры просто выбрасывались в специальные емкости, которые раз в неделю опорожнялись, а их содержимое уничтожалось. При этом не велось никакого учета списанных экземпляров. В этих условиях не составляло ни малейшего труда заполучить любые материалы, предназначенные для уничтожения. Так документы из корзины превращались в документы из тыквы.

Судьба Виттакера Чемберса завершилась трагически. В 1961 году он покончил жизнь самоубийством. А спустя два десятилетия, уже в 80-х годах, имя лжесвидетеля снова оказалось на страницах американских газет. Специальным президентским указом он был посмертно удостоен высшей награды США для гражданских лиц — «Медалью Свободы». Кому понадобилось реанимировать память о человеке, имя которого в истории американской юстиции навсегда связано с судебными репрессиями против «подрывных элементов»? И главное — зачем?

Электрический стул для супругов Розенберг

В конце сентября 1949 года все крупнейшие информационные агентства мира сообщили о событии исключительной важности: в Советском Союзе успешно произведено испытание атомного устройства. В Соединенных Штатах это событие не вызвало удивления: его ждали давно, хотя и не рассчитывали, что оно последует так скоро. Несмотря на то что овладение русскими атомной технологией в принципе ожидалось, быстрота и кажущаяся легкость, с которыми они добились впечатляющего результата, вызвали в Вашингтоне состояние, близкое к замешательству. Рушилась стратегия атомного шантажа. Теперь уже нельзя было диктовать миру свои условия с позиции монопольного обладателя самым смертоносным оружием, которое знало человечество.

И тогда в кабинете директора Федерального бюро расследований Эдгара Гувера родилась идея: если не удалось сохранить монополию, то почему бы не попытаться убедить мир в том, что русские похитили американские атомные секреты? Такая постановка вопроса сулила двойной эффект. С одной стороны, она давала уникальную возможность еще раз напомнить обывателю о «происках коммунистов», с другой, позволяла организовать новый тур репрессий против «подрывных элементов», огульно зачисленных в разряд иностранной агентуры.

Благодаря бдительной и ревностной работе ведомства, возглавляемого Эдгаром Гувером, подходящая личность для громкого судебного процесса была найдена. Выбор пал на Юлиуса Розенберга, высококвалифицированного инженера-физика. В досье ФБР это имя появилось еще в 30-х годах, когда были отмечены его связи с радикальными студенческими организациями. Позднее Розенберга обвинили в принадлежности к Коммунистической партии и уволили с государственной службы на основании Закона Хэтча 1939 года[176]. Этот нормативный акт предусматривает немедленное отстранение от должности в государственных учреждениях членов организаций, «выступающих за свержение правительства», а равно занимающихся иной политической деятельностью[177]. И сколько потом Юлиус Розенберг ни обращался в суд с иском о восстановлении на службе, все бесполезно. Ссылки его адвокатов на антиконституционность Закона Хэтча, на нормы американского законодательства, запрещающие увольнение по религиозным, расовым и другим дискриминационным основаниям[178], не привели к положительному результату. Суд просто отказывал в рассмотрении иска. Но этот факт из биографии Юлиуса Розенберга не ускользнул от внимания ФБР.

Известна службе безопасности была и супруга инженера-физика Этель. Скромную домашнюю хозяйку, правда, нельзя было заподозрить в принадлежности к какой-либо из «подрывных организаций», однако Федеральному бюро расследований было наверняка известно, что еще в 30-х годах она подписалась под петицией общественности о включении Коммунистической партии в избирательные списки. Этого оказалось достаточным для пополнения негласного архива ФБР еще одним досье.

Словом, если исходить из известной гуверовской формулы: «каждый коммунист — иностранный агент», то более подходящих кандидатур на роли подсудимых по делу об атомном шпионаже трудно было сыскать. Теперь предстояло позаботиться о соучастниках и свидетелях обвинения.

Прежде всего ФБР занялось шурином Юлиуса Розенберга Дэвидом Грингласом. Во время войны он служил в Лос-Аламосе, исследовательском центре по проекту «Манхэттен». Под этим кодовым наименованием скрывалась программа создания американской атомной бомбы[179]. Некогда Гринглас был уличен в краже, поэтому интерес к своей личности со стороны ФБР воспринял со смятением и страхом. В таком состоянии он долго не мог понять, чего от него хотят, а когда понял, то предпочел как лучшее для себя дать те показания, которые от него требовались. А требовалось ни больше ни меньше, чем признать: он, Дэвид Гринглас, в сентябре 1945 года передал Юлиусу Розенбергу «атомные секреты» Соединенных Штатов.

Нашелся и еще один «соучастник» — инженер-химик Гарри Голд. ФБР располагало данными о том, что в числе его знакомых были коммунисты. Уже одно это в период «холодной войны» и связанной с ней антикоммунистической истерии способно было политически дискредитировать гражданина настолько, что он мог оказаться в положении изгоя в собственной стране. Такая перспектива, видимо, нисколько не привлекала Голда. Кроме того, ФБР умело использовало и некоторые черты его характера: неудовлетворенное честолюбие, очевидное стремление связать свое имя с громким, общественно значимым событием, патологическая склонность к мистике, миру иллюзий и тайн. Во всяком случае высококлассным специалистам по психологической обработке из секретной полиции не стоило большого труда склонить человека с неуравновешенной психикой к сотрудничеству. И Гарри Голд «признался», что выполнял по заданию Юлиуса Розенберга функции связного.

Для придания необходимого масштаба «шпионской сети» в состав соучастников преступления включили и инженера-электрика Мэртона Собелла. В студенческие годы он был коммунистом, затем отошел от активной политической деятельности, но убеждениям юности не изменил. Его личность в «деле об атомном шпионаже» привлекла ФБР возможностью усилить антикоммунистический акцент предстоящего судебного процесса.

Итак, роли распределены, можно было начинать большое публичное шоу под названием «правосудие»…

Ровно в 10 часов 30 минут 6 марта 1951 г. в зале окружного федерального суда в Нью-Йорке появился судья Ирвинг Кауфмен (не надо его путать с уже известным нам Сэмюэлем Кауфменом, к которому судья в настоящем процессе не имеет никакого отношения). За столом обвинения сидели атторней Ирвинг Сэйпол и его помощник Рой Кон, напротив — защитники Эммануэль Блок и Эдвард Кунтц. На скамье подсудимых — Юлиус и Этель Розенберг, а также Мэртон Собелл. Они обвиняются в шпионаже в пользу иностранного государства[180]. Дело «соучастников» Дэвида Грингласа и Гарри Голда выделено в отдельное производство, так что на данном процессе они выступали в качестве свидетелей обвинения.

Во вступительном заявлении атторнея Сэйпола отмечалось, что обвинение располагает более чем сотней свидетелей преступной деятельности подсудимых. В их числе атторней назвал такие известные всей Америке имена, как «отец атомной бомбы» Роберт Оппенгеймер, руководитель Манхэттенского проекта генерал Лесли Гровс, выдающийся физик Гарольд Юри и другие. По словам Сэйпола, в активе обвинения имелись и «сотни» вещественных доказательств.

Начинается судебное следствие. Для дачи показаний вызывается свидетель Дэвид Гринглас. В зале появляется полнеющий человек с бегающим взглядом и суетливыми движениями. Оглядываясь по сторонам и запинаясь, он поведал суду историю, вполне выдержанную в духе бульварных детективных романов. По его словам, в январе 1945 года Юлиус Розенберг потребовал, чтобы к июню того же года все материалы по атомной бомбе были подготовлены. За ними придет связной, которой представится: «Я от Юлиуса». В присутствии Грингласа Розенберг разорвал крышку картонной коробки и одну ее часть передал своему агенту. Другая — предназначалась связному. Это должно было служить паролем. Местом встречи был назначен город Альбукерке в штате Нью-Мексико. По словам свидетеля, такая встреча состоялась 3 июня, края крышкг картонной коробки совпали полностью, и Гринглас передал связному несколько принципиальных схем взрывного атом ного устройства и пояснительную записку к ним на двенадцати страницах машинописного текста. Далее, непосредственно в зале судебного заседания Гринглас опознал другого свидетеля — Голда как связного Розенберга.

Свидетель Гарри Голд охотно подтвердил показания Грингласа. Отвечая на вопрос защитника, он сообщил, что во время своего краткого пребывания в Альбукерке останавливался в отеле «Хилтон». Защита потребовала документального подтверждения этого факта. В регистрационном журнале отеля нашли соответствующую запись, однако она относилась к сентябрю 1945 года, когда Грингласа, по его же словам, в Альбукерке уже не было. Тогда обратились к архивам. Спустя несколько дней обвинение представило регистрационную карточку отеля, которая удостоверяла, что 3 июня 1945 г. Гарри Голд действительно снял номер в «Хилтоне», но в тот же день его освободил. Факт пребывания связного в указанное время в Альбукерке суд счел доказанным.

И только спустя много лет после процесса стала известна подлинная подоплека появления регистрационной карточки. Когда американские исследователи Уолтер и Мириам Шнейеры получили возможность ознакомиться с ее фотокопией, то первое, что их поразило, — расхождение в датах на лицевой и оборотной стороне документа. На одной была от руки проставлена дата — 3 июня, на другой автоматическое печатающее устройство зафиксировало время прибытия — 4 июня, 12 час. 36 мин. Последние цифры никак не соответствовали показаниям Голда и Грингласа, которые сообщили суду, что сразу же после встречи 3 июня они отбыли из Альбукерке. У. и М. Шнейеры провели сравнительное исследование фотокопий июньской и сентябрьской регистрационных карточек. Удивляло точное совпадение времени прибытия, что зафиксировано автоматически. На сентябрьской карточке в отличие от июньской даты на лицевой и оборотной стороне совпадали. Проведенная по инициативе Шнейеров графологическая экспертиза двух регистрационных карточек показала, что одна из них — июньская! — оказалась фальсифицированной: почерк клерка, который фиксировал дату прибытия, и его подпись были подделаны[181]. Однако все это так и осталось за пределами судебного разбирательства. Сегодня, по прошествии многих лет после окончания процесса, можно строить различные предположения: почему этого не заметил судья, почему не обратили внимания защитники и кто конкретно подделал столь важный документ, но все это будет носить умозрительный характер. Для исхода же процесса решающим оказалось то, что суд не вскрыл факт фальсификации и построил свои выводы на подложных данных.

Длительную дискуссию на процессе вызвал вопрос о характере схем взрывного атомного устройства, которые Гринглас якобы вручил Голду для передачи Розенбергу. В деле фигурировали восстановленные Грингласом «по памяти» копии этих материалов. Для их надлежащей оценки необходимо иметь в виду следующее. Дэвид Гринглас не обладал профессиональными познаниями в области атомной физики и технологии и не был дипломированным специалистом. Он занимал скромную должность механика одной из подсобных служб атомного центра в Лос-Аламосе. Доступа к информации, связанной непосредственно с так называемыми атомными секретами, не имел. Когда же схемы Грингласа оказались в суде, то выяснилось, что их содержание даже при очень большой натяжке никак нельзя отнести к категории информации, составляющей государственную тайну. Это было небрежное графическое изображение общеизвестных сведений. В то время такие данные свободно публиковались даже в провинциальных газетах[182].

И не случайно обвинитель Ирвинг Сэйпол отказался от своего намерения вызвать в качестве свидетелей обвинения в зал судебного заседания крупнейших физиков-атомщиков. Из обещанных им «более сотни» свидетелей на суде выступили только 23, да и те отнюдь не относились к ученым. Обвинителя можно понять: свидетельские показания профессиональных физиков немедленно бы вскрыли некомпетентность Грингласа и нелепость попыток представить его схемы в качестве «секретных материалов». Предусмотрительность атторнея Сэйпола можно оценить по достоинству, если привести появившиеся в прессе уже после процесса высказывания видных американских ученых о схемах Грингласа.

Филипп Моррисон, один из обладателей патента на производство атомной бомбы: «Грубая карикатура… полная ошибок и лишенная необходимых для ее понимания и воспроизводства деталей».

Виктор Вайскопф, другой участник разработки Манхэттенского проекта: «Ничего не стоящий детский рисунок».

Джордж Кистяковский, руководитель отдела, в подсобных мастерских которого работал Гринглас: «Ценность для СССР сделанных Грингласом набросков равна нулю».

К этим высказываниям можно добавить мнение одного из ведущих американских научно-технических журналов «Сайентифик америкэн»: «Без количественных данных и другой необходимой технической документации бомба Грингласа не представляет никакого секрета… Лишь у наивных читателей газет могло создаться впечатление, будто секрет атомной бомбы может оказаться небольшим простым чертежиком, который любой механик может украсть или реконструировать по памяти»[183].

Но все эти высказывания компетентных специалистов о схемах Грингласа остались за рамками судебного разбирательства, равно как и данные о подложной регистрационной карточке Голда в отеле «Хилтон».

Правда, среди профессионалов нашлись двое служащих исследовательского центра в Лос-Аламосе, выступивших в суде с показаниями, которые с известной долей условности можно отнести к инкриминирующим. Речь идет о сотруднике отдела Кистяковского Уолтере Коски и инженере-электрике Джоне Дерри. Они показали, что схемы Грингласа «имели отношение» к бомбе, поскольку в них «в самой грубой форме показан принцип, на котором она основывалась»[184].

Важное значение обвинение придавало показаниям свидетельницы Руфи Гринглас, жены Дэвида Грингласа. Она дополнила показания своего мужа различными живописными деталями, и, кроме того, оказалась единственной среди свидетелей, кто говорил о причастности к шпионажу Этели Розенберг.

28 марта после полудня присяжные заседатели удалились в совещательную комнату для вынесения вердикта. Трижды старшина жюри обращался к судье И. Кауфмену с просьбой дать возможность ознакомиться с теми или иными документами по делу, дважды просил проконсультировать по различным процедурным вопросам. Присяжных, в частности, интересовало, вправе ли они, вынося вердикт, включить в него рекомендацию судье учесть при назначении меры наказания смягчающие вину обстоятельства. Судья И. Кауфмен отрицательно ответил на этот вопрос и разъяснил, что их функции ограничиваются констатацией виновности или невиновности каждого из подсудимых персонально.

Всю ночь совещались присяжные заседатели. На следующий день утром старшина огласил вердикт: все подсудимые признавались виновными.

Неделю размышлял судья над мерой наказания. Наконец, на очередном судебном заседании 5 апреля 1951 г. он объявил свое решение: осужденные Юлиус и Этель Розенберги приговаривались к смертной казни на электрическом стуле.

В обоснование столь жестокого приговора судья Ирвинг Кауфмен обратился к осужденным с речью, выдержанной в духе патриотизма, который французы называют du patriotisme d’antichambre (лакейским), русские — квасным, а американцы кока-кольным:

— Я считаю, что преступление, которое вы совершили, несравненно опаснее убийства. Благодаря ему русским стал известен секрет атомной бомбы задолго до того, как они смогли бы открыть его своими собственными усилиями. Это уже сказалось на ходе коммунистической агрессии в Корее. А в будущем, возможно, миллионы невинных людей оплатят цену вашего предательства…

Произнеся прочувствованную речь в защиту «невинных», судья И. Кауфмен назначил приведение приговора в исполнение на последнюю неделю мая. До казни оставалось меньше двух месяцев. Все это время адвокаты осужденных стремились использовать предусмотренную федеральным законодательством юридическую процедуру для отмены приговора. 26 апелляционных жалоб и различного рода дополнений к ним направили защитники в вышестоящие судебные инстанции, но единственное, что они смогли добиться, это отсрочки приведения приговора в исполнение.

А в это время в одиночных камерах федеральной тюрьмы Синг-Синг ожидали казни Юлиус и Этель Розенберги. Однажды осужденной на смерть супружеской чете разрешили свидание. Перед стальной решеткой камеры, где содержалась Этель, дополнительно установили экран из металлической сетки с мелкими ячейками. Теперь уже до самого последнего своего дня они будут видеть друг друга не иначе как через этот двойной барьер.

Из переписки Юлиуса и Этели Розенберг[185].

«Моя дорогая Этель, слезы навертываются мне на глаза, когда я пытаюсь излить свои чувства на бумаге. Я могу лишь сказать, что жизнь имела смысл, потому что подле меня была ты. Я твердо верю, что мы сами стали лучше, выстояв перед лицом изнурительного процесса и жестокого приговора… Вся грязь, нагромождение лжи и клеветы этой гротескной политической инсценировки не только не сломили нас, но, напротив, вселили в нас решимость твердо держаться, пока мы не будем полностью оправданы… Я знаю, что постепенно все больше и больше людей встанут на нашу защиту и помогут вырвать нас из этого ада. Нежно тебя обнимаю и люблю…»


«Дорогой Юли! После нашего свидания ты, конечно, испытываешь такие же муки, как и я. И все же какое чудесное вознаграждение просто быть вместе! Знаешь ли ты, как безумно я влюблена в тебя? И какие мысли владели мной, когда я вглядывалась сквозь двойной барьер экрана и решетки в твое сияющее лицо? Мой милый, все, что мне оставалось, — лишь послать тебе воздушный поцелуй!..»


Осужденным на смерть родителям тюремные власти разрешили свидание с детьми. Не будем описывать эту сцену. Предоставим слово подлинным документам:


«Мой дорогой и единственный! Так хочется выплакаться в твоих объятиях. Меня все время преследует лицо моего сбитого с толку грустного ребенка с загнанным выражением глаз. Изо всех сил бодрящийся и не умолкающий ни на минутку Майкл не умеряет моего беспокойства… Как хорош ты был в субботу, и как хороши были твои сыновья. Мне хотелось написать тебе хоть несколько строк… чтобы у тебя было какое-то ощутимое свидетельство того глубокого чувства любви и тоски, которое поднимается во мне при виде нашей прекрасной семьи…»


«Нелегко продолжать борьбу, когда на весах — жизнь любимой жены и твоя собственная. Но для нас нет другого пути, потому что мы невиновны… Мы осознаем свой долг перед соотечественниками и никогда их не подведем…»


Между тем юридическая процедура судебного обжалования продолжалась. 25 февраля 1952 г. Федеральный апелляционный суд, сославшись на отсутствие необходимых процессуальных оснований, отказал в пересмотре дела по существу и оставил приговор суда первой инстанции без изменений. Это решение было принято несмотря на то, что один из членов апелляционного суда Джером Фрэнк охарактеризовал приговор как «неоправданно жестокий».

Шесть раз возвращался к делу Розенбергов Верховный суд США. Но каждый раз большинством голосов высшая судебная инстанция страны отказывала апеллянтам в пересмотре дела по причине отсутствия все тех же процессуальных оснований. Правда, не все члены Верховного суда разделяли такую позицию. Судьи Уильям Дуглас и Гуго Блэк считали аргументы защиты заслуживающими внимания и настаивали на удовлетворении апелляционной жалобы[186]. Но они были в меньшинстве.


Из записки Юлиуса Розенберга жене:

«Моя дорогая жена, полностью рухнули последние остававшиеся у нас иллюзии относительно возможности того, что судьи высшей инстанции стоят выше истерии и политики».

Все предусмотренные действующим уголовно-процессуальным законодательством судебно-апелляционные процедуры были исчерпаны. Теперь можно было рассчитывать лишь на помилование президента. Для этого, как дали понять осужденным, необходимы два условия: признание вины и «полное раскрытие всей шпионской сети». О том, как отреагировал Юлиус Розенберг на это предложение, дает представление фрагмент из его письма, написанного жене в ноябре 1952 года:

«… Мы никогда не допустим, чтобы нас использовали для обвинения невинных людей. Мы не станем сознаваться в преступлениях, которых никогда не совершали, и способствовать раздуванию истерии и ширящейся охоте на ведьм…»

С ходатайствами о помиловании Розенбергов к президенту США Гарри Трумэну обратился величайший ученый нашего времени Альберт Эйнштейн[187]. К нему присоединились многие выдающиеся физики — участники Манхэттенского проекта[188]. Из далекой Италии на имя президента пришла телеграмма от сестры казненного в 1927 году Бартоломео Ванцетти:

«Примите просьбу простой женщины. Пережитые мною страдания дают мне силы просить Вас совершить акт справедливости…»

Но у президента были свои соображения. Сославшись на то, что срок его полномочий истекает, Гарри Трумэн самоустранился от разрешения ходатайства по существу.

Не больше сострадания проявил и следующий президент Соединенных Штатов Дуайт Эйзенхауэр. Историческая память сохранила для потомков слова, которые он произнес 11 февраля 1953 г., отказывая осужденным в помиловании:

«Преступление, в котором Розенберги были признаны виновными, намного страшнее убийства другого гражданина… Это злостное предательство целой нации, которое вполне могло повлечь смерть многих и многих невинных граждан»[189].

Знакомый мотив. Развязанную еще при своем предшественнике Трумэне «охоту на красных» Эйзенхауэр прекращать не собирался.

Ознакомившись с решением президента, Юлиус Розенберг писал жене: «… Так же как и тебе, любимая, мне трудно даже помыслить о том, чем обернется это решение для наших бесценных сыновей. Боль слишком велика, ведь мы ничего не можем сделать, чтобы оградить их от ужасных последствий нашей жизни…»

При рассмотрении дела президентом страны оснований для дальнейших отсрочек приведения приговора в исполнение больше не было. Казнь назначается на 23 часа 18 июня 1953 г. И вот, когда до этого трагического момента оставалось немногим более трех суток, когда, казалось, никто и ничто уже не в состоянии повлиять на неумолимый ход событий, дело Розенбергов приобретает неожиданный поворот.

К борьбе за освобождение осужденных подключается известный американский юрист Файк Фармер. Он обратил внимание на то, что Закон об атомной энергии 1946 года допускает вынесение смертного приговора только при наличии специального указания о том в вердикте присяжных. Но в процессе по делу Розенбергов это условие соблюдено не было. Следовательно, считал Ф. Фармер, мера наказания, единолично назначенная судьей И. Кауфменом, не может быть признана законной.

Понятно, что самому Кауфмену подобная аргументация была не по нраву. Ведь она в существенной степени подрывала его профессиональный престиж. Однако и возразить что-либо по существу было трудно. Поэтому Кауфмен принял простейшее решение: он предложил Фармеру не вмешиваться не в свое дело.

Но такое решение не устроило предприимчивого адвоката. На следующий день он обратился к известному своим особым мнением по делу Розенбергов члену Верховного суда США Уильяму Дугласу. Ознакомившись с аргументацией Фармера, Дуглас решил воспользоваться правом каждого из членов высшего судебного органа страны приостанавливать исполнение любого приговора, вынесенного нижестоящим судом.

«Я испытываю серьезные сомнения относительно того, может ли в данном случае быть вынесен смертный приговор без рекомендации присяжных. Розенбергам должна быть предоставлена возможность поднять этот вопрос в суде», — заявил Уильям Дуглас в обоснование своего решения[190].

Приостановив исполнение приговора, судья отбыл из Вашингтона. В работе Верховного суда США был объявлен перерыв до октября. Таким образом в распоряжении защитников Розенбергов оказалось более трех месяцев для подготовки новой апелляции в высшую судебную инстанцию страны.

Подобный поворот дела не устроил, однако, министра юстиции США Герберта Браунелла. Он потребовал отмены единоличного решения Дугласа. Министра поддержали некоторые члены палаты представителей и сената американского Конгресса. Поддавшись нажиму, председатель Верховного суда США Фредерик Винсон отдал распоряжение о созыве специального внеочередного заседания. В срочном порядке члены суда были отозваны из отпуска.

Ровно в полдень 18 июня в зале заседаний Дворца правосудия в Вашингтоне клерк провозгласил традиционное обращение:

— Слушайте, слушайте, слушайте! Всем, кто ведет дело перед достопочтенными судьями Верховного суда Соединенных Штатов, напоминается, чтобы они приблизились и были внимательны, так как суд приступает к слушаниям. Да спасет Господь Соединенные Штаты и этот досточтимый суд[191].

Более шести часов заседали судьи. Когда аргументы защиты и обвинения были исчерпаны, председательствующий объявил перерыв. На следующий день состоялось поименное голосование. Шестью голосами против двух решение судьи У. Дугласа о приостановлении исполнения приговора было отменено (против голосовали Гуго Блэк и сам Уильям Дуглас, один член Верховного суда — Феликс Франкфуртер в голосовании не участвовал)[192]. Это случилось в 13 часов 40 минут 19 июня 1953 г.

Обратим внимание на дату. Отмена отсрочки казни, ранее назначенной на 18 июня, теперь означала, что приговор должен быть приведен в исполнение немедленно. С этого момента события разворачиваются еще более стремительно. Защитники бросаются в Белый дом, стремясь использовать последнюю и единственную теперь возможность передать ходатайство осужденных о помиловании президенту страны. Обычной в подобных случаях длительной чиновничьей волокиты на этот раз не было и в помине. Один только час понадобился канцелярии Белого дома для того, чтобы доложить дело президенту, документально оформить его решение и довести до сведения заявителей: Дуайт Эйзенхауэр повторно и на этот раз окончательно отклонил ходатайство осужденных Юлиуса и Этель Розенбергов о помиловании.

Известие об этом супруги встретили без слез и стенаний. Последние заботы — о детях.

Этель Розенберг — сыновьям:

«Еще этим утром казалось, что мы снова сможем быть вместе. Теперь, когда это стало неосуществимо, мне хотелось бы, чтобы вы узнали все, что узнала я… Сначала, конечно, вы будете горько скорбеть о нас, но вы будете скорбеть не в одиночестве… Всегда помните, что мы были невинны и не могли пойти против своей совести».

Юлиус Розенберг — адвокату Эммануэлю Блоку:

«… Наши дети — наше счастье, наша гордость и самое большое достояние. Люби их всем сердцем и защити их, чтобы они выросли нормальными здоровыми людьми… Я не люблю прощаться, верю, что добрые дела переживут людей, но одно я хочу сказать: я никогда так не любил жизнь… Во имя мира, хлеба и роз мы достойно встретим палача…»

Последние мгновения жизни тюремные власти разрешили приговоренным к смерти супругам провести вместе. Трудно сказать, чего в этом было больше — гуманности или изощренного изуверства: в комнате для свиданий поставили телефон прямой связи с Министерством юстиции. Стоило лишь снять телефонную трубку и «заговорить», как жизнь почти наверняка была бы спасена… Но какой ценой?

— Человеческое достоинство не продается, — произнес Юлиус Розенберг и повернулся к аппарату спиной.

В 20 часов 6 минут мощный электрический разряд унес его жизнь. Спустя еще 6 минут перестало биться сердце Этель. К телефонной трубке они так и не притронулись.

Мистификация во Дворце правосудия

Внимательный читатель наверняка заметил, что в деле Розенбергов встречалось имя Мэртона Собелла. Если же обратиться к сообщениям того времени об этом громком процессе, то мы обнаружим, что за трагическими перипетиями судьбы супругов Розенбергов имя Собелла почти совсем незаметным прошло мимо общественного внимания. А между тем он был признан одним из соучастников в этом деле, привлечен к уголовной ответственности наряду с Юлиусом и Этель Розенбергами и сидел рядом с ними на скамье подсудимых.

Судебные власти своевременно не позаботились о выделении дела Мэртона Собелла в отдельное производство, хотя для этого были все необходимые основания. Данное обстоятельство в значительной степени определило драматизм его положения: радом с осужденными на смерть Розенбергами, за судьбой которых с напряженным вниманием следили миллионы граждан США, их скромный соучастник оказался практически едва ли не полностью забытым. Если за жизнь и свободу Юлиуса и Этель Розенбергов боролась демократическая общественность страны, то о Мэртоне Собелле не вспоминал никто, за исключением разве что его родственников, адвокатов да весьма небольшого круга лиц, связанных с подсудимым профессиональными отношениями. Однако в наше время дело этого человека приобретает все больший общественный интерес как необходимая страница в анналах американской уголовно-политической юстиции. Объективность требует восстановления исторической памяти об этой части судебного процесса «Соединенные Штаты Америки против Юлиуса Розенберга, Этель Розенберг и Мэртона Собелла», длительный период остававшейся в тени забвения.

Подсудимых связывали давние товарищеские отношения еще со студенческих лет. Именно поэтому скромный инженер-электрик Собелл оказался в поле зрения Федерального бюро расследований, которое вело пристальное наблюдение за всеми связями Юлиуса Розенберга. Когда возникло «дело об атомном шпионаже», извлекли на свет донесения агента ФБР Рекса Шрёдера, сообщавшего, что в период с января 1946 по май 1948 года Собелл пять раз встречался с Розенбергом. Это сочли достаточным для ареста инженера-электрика по подозрению в «заговоре с целью передачи атомных секретов СССР». 3 августа 1950 г. был выписан соответствующий ордер, однако реализация его оказалась сопряженной с определенными процессуальными и даже дипломатическими трудностями. Дело в том, что в это время Мэртон Собелл с семьей путешествовал по Мексике. Поэтому ФБР разработало специальную операцию по похищению подозреваемого. 16 августа он был доставлен в Соединенные Штаты.

Пол года арестованного держали в неведении относительно сущности выдвинутого против него обвинения. Все это время он находился под стражей в условиях строгой изоляции и сурового режима содержания. Немало усилий было потрачено на то, чтобы склонить Мэртона Собелла к сотрудничеству, заставить его дать инкриминирующие показания в адрес Юлиуса и Этель Розенбергов, назвать других соучастников «шпионского заговора». Однако все было напрасно. Арестованный обнаружил полную неосведомленность о «преступной деятельности» университетского товарища и его супруги. Ни один из пунктов обвинения против них не мог быть обоснован ссылками на показания Собелла. Мужественное поведение арестованного не оправдало надежд обвинительной власти на появление в процессе еще одной послушной марионетки типа Девида Грингласа или Гарри Голда. Но это же обстоятельство определило и драматизм положения Мэртона Собелла. Если двое лжесвидетелей не без оснований рассчитывали на снисхождение за услуги, которые они оказали обвинению, то Собеллу рассчитывать было не на что, ему довелось в полной мере испытать на своей судьбе тяжелую руку американской Фемиды.

Обвинение против Мэртона Собелла было сформулировано с юридической тонкостью. Его прямо не обвиняли в шпионаже. Для такого обвинения требовалось бы доказать факт сбора информации оборонного значения, точно указать и представить в суд конкретный материальный носитель этой информации (документ, его копию, негатив, фотографию, микрофильм, магнитную пленку и т. п.). Ничем подобным обвинение не располагало. Поэтому было решено привлечь Собелла к уголовной ответственности по обвинению в «заговоре с целью шпионажа». Здесь уже нет необходимости заботиться о собирании такого рода данных, а достаточно косвенных доказательств постоянного контакта обвиняемого с резидентом иностранной разведки. В случае дефицита улик можно даже ограничиться доказательством факта одной такой встречи и… постараться подвести присяжных к нужному обвинению выводу о ее преступном характере.

На суде выяснилось, что ни Д. Гринглас, ни Г. Голд, никто из других свидетелей обвинения, изобличавших Юлиуса и Этель Розенбергов, не только не были знакомы с Собеллом, но даже никогда и ничего о нем не слышали. Все обвинение против него было построено на показаниях некоего Макса Элитчера. Этот единственный свидетель некогда сотрудничал с коммунистами, но скоро отошел от активной политической деятельности и впоследствии вспоминал о данном эпизоде своей биографии не иначе как о «грехах юности». С Собеллом Элитчер был знаком еще со студенческой скамьи, и, хотя нельзя сказать, что сокурсники были особенно дружны, тем не менее их отношения поддерживались благодаря общим профессиональным интересам и кругу знакомых. В ходе предварительного расследования дела об «атомном шпионаже» Макс Элитчер оказался перед выбором — либо он дает инкриминирующие показания против Собелла, либо сам окажется на скамье подсудимых за принадлежность к Коммунистической партии и подрывную деятельность[193]. И «свидетель» не выдержал.

Во время судебного следствия он показал, что летом 1948 года лично присутствовал при передаче Собеллом разведывательных материалов Розенбергу. Этому эпизоду, по его словам, предшествовали следующие обстоятельства.

— Мэртон Собелл подошел ко мне и сообщил, что у него дома хранится важная и ценная информация, которую он должен был передать Розенбергу, но до сих пор этого не сделал. Информация была слишком ценной, чтобы ее уничтожить, но вместе с тем слишком опасной, чтобы ее хранить. Поэтому он сказал, что хочет передать ее Розенбергу в тот же вечер. Я ответил, что при данных обстоятельствах это было бы легкомыслием…

Какие же обстоятельства имел в виду Макс Элитчер? Оказывается, в это время он якобы чувствовал постоянную слежку за собой со стороны спецслужб, о чем сразу же сообщил «товарищу по партии». Несмотря на это Собелл, по словам свидетеля, попросил подвезти его на машине к дому Розенбергов. Такая просьба и показалась Элитчеру «легкомыслием». Подобную оценку этого поступка со стороны лица, находящегося под наблюдением, можно признать вполне объективной. А вот поведение «опытного разведчика» Собелла в такой ситуации совершенно необъяснимо. Ведь воспользоваться машиной Элитчера заведомо означало навести спецслужбы на след, что в конечном счете должно привести к провалу. Если именно этого добивался Собелл, то, во-первых, у него был более простой путь — явка с повинной, а во-вторых, почему он столь упорно отрицал все в суде? Если Собелл ни о чем таком не помышлял, остается без ответа вопрос: почему все же он решил воспользоваться машиной, находящейся под наблюдением ФБР? И зачем ему для передачи материалов Розенбергу вообще понадобился Элитчер? Алогизмов подобного рода в показаниях свидетеля было немало.

Это стало особенно очевидным в ходе перекрестного допроса Элитчера со стороны защиты. Адвокаты сосредоточили внимание на личности свидетеля и обстоятельствах, при которых он на стадии предварительного расследования давал свои показания представителям обвинения. Защитник Собелла Эдвард Кунтц напомнил свидетелю о том, что он уже совершил однажды лжесвидетельство, когда в 1946 году во время процедуры принесения присяги лояльности скрыл свое сотрудничество с Коммунистической партией.

Защитник Э. Кунтц: Лгали ли Вы, когда, присягая в лояльности правительству, скрыли свою партийную принадлежность?

Свидетель М. Элитчер: Да, лгал.

Защитник Э. Кунтц: Значит, Вы лгали под присягой?

Свидетель М. Элитчер: Да.

Защитник Э. Кунтц: Испытывали ли Вы в связи с этим беспокойство?

Свидетель М. Элитчер: Да.

Защитник Э. Кунтц: В 1946 году?

Свидетель М. Элитчер: Думаю, что это беспокоило меня всегда.

Защитник Э. Кунтц: И в 1947 году?

Свидетель М. Элитчер: Да.

Защитник Э. Кунтц: И в 1948 году?

Свидетель М. Элитчер: Да.

Защитник Э. Кунтц: Вы беспокоились именно из-за присяги, которую дали?

Свидетель М. Элитчер: Да.

Защитник Э. Кунц: Эта присяга была ложной, Вы совершили клятвопреступление, не так ли?

Свидетель М. Элитчер: Я знал, что такое присяга, да…

Защитник Э. Кунтц: Когда в 1948 году Вы вместе с семьей приехали из Вашингтона в Нью-Йорк, Вы были смертельно напуганы, не так ли?

Свидетель М. Элитчер: Да.

Защитник Э. Кунтц: С того времени Вы постоянно испытывали чувство смертельного страха, верно я Вас понял?

Свидетель М. Элитчер: Да…

Защитник Э. Кунтц: Хотите ли Вы себя спасти?

Свидетель М. Элитчер: Да.

Ответы свидетеля говорят о многом. Этот человек крайне запуган угрозой возможной ответственности за прошлое и серьезно обеспокоен за свое будущее. В психологии такое состояние называется психогенией или психотравмой. Стремление выйти из него, освободиться от угнетающего воздействия фактора страха может проявиться в поступках, не характерных для данного субъекта в обычных, ординарных условиях его существования. У Макса Элитчера такими поступками явились лжесвидетельство и оговор.

Защитники пытались выяснить тщательно скрываемые обстоятельства, при которых формировались показания этого свидетеля.

Защитник Э. Кунтц: Ваши контакты с Мэртоном Собеллом в период с 1942 по 1948 год были редкими и кратковременными, не так ли?

Свидетель М. Элитчер: Да.

Защитник Э. Кунтц: Ваша поездка с Собеллом к Розенбергу запомнилась Вам, не так ли?

Свидетель М. Элитчер: Да.

Защитник Э, Кунтц: По существу, в соответствии с Вашими показаниями, только во время этой поездки Вы столкнулись с секретными и опасными делами, так ли это?

Свидетель М. Элитчер: Да.

Защитник Э. Кунтц: Поэтому поездка и запала Вам в память, не так ли?

Свидетель М. Элитчер: Да.

Защитник Э. Кунтц: Но Вы не рассказали об этом во время первого визита к Вам сотрудников ФБР?

Свидетель М. Элитчер: Нет, не рассказал…

Важный для оценки показаний свидетеля момент допроса. Оказывается, история с передачей Собеллом секретной информации Розенбергу возникла в устах Элитчера отнюдь не сразу, а спустя значительное время после установления контактов с сотрудниками Федерального бюро расследований. Что это — период вспоминания былого или время, необходимое для запоминания услышанного уже в кабинетах тайной полиции? Немного прояснить этот непростой вопрос помог подключившийся к перекрестному допросу свидетеля адвокат Эммануэль Блок, защитник Юлиуса и Этель Розенбергов.

Защитник Э. Блок: Помните ли Вы день, когда агенты ФБР явились к Вам впервые?

Свидетель М. Элитчер: Да, помню.

Защитник Э. Блок: Кажется, это было 20 июля 1950 г., не так ли?

Свидетель М. Элитчер: Я не помню точной даты, но это было не в июле.

Атторней И. Сэйпол: Я вынужден напомнить свидетелю, что это было именно 20 июля.

Обвинитель счел необходимым вмешаться, поскольку опровержение свидетелем собственных показаний в этой части неизбежно подрывало доверие к ним и во всем остальном. Кроме того, перекрестный допрос явно принимал такой характер, при котором могла выясниться продолжительная «работа» ФБР со свидетелем до того, как он дал свои официальные показания. Такие опасения обвинителя были отнюдь не напрасны, что наглядно показывает дальнейший ход перекрестного допроса.

Защитник Э, Блок: Когда Вы впервые дали показания?

Свидетель М. Элитчер: Тогда, когда мне впервые довелось быть в этом здании.

Защитник Э. Блок: Когда Вы дали показания повторно?

Свидетель М. Элитчер: На следующий день.

Защитник Э. Блок: А в третий раз?

Свидетель М. Элитчер: Спустя много времени. Через несколько месяцев.

Защитник Э. Блок: Ваши показания против Собелла Вы дали, посоветовавшись с адвокатом, не так ли?

Свидетель М. Элитчер: Совершенно верно.

Защитник Э. Блок: То есть после того, как Вы наняли адвоката?

Свидетель М. Элитчер: Да, это так.

Защитник Э. Блок: И после того, как Вас неоднократно допрашивали агенты ФБР и помощники атторнея, не так ли?

Свидетель М. Элитчер: Да.

Что следует из этой части перекрестного допроса? По крайней мере два существенных вывода.

Во-первых, свидетель дал свои инкриминирующие показания не при первом допросе, а гораздо позднее — после длительной обработки со стороны сотрудников ФБР и службы обвинения. Это подтверждается и зафиксированными в материалах дела датами.

Протоколы допросов М. Элитчера на стадии предварительного расследования датированы 20 и 21 июля, а также 23 октября 1950 г. Перед большим жюри свидетель давал показания 14 августа 1950 г. и 31 января 1951 г. Но ни в одной из этих протокольных записей не встречается ни единого слова о шпионской деятельности Мэртона Собелла. В таком контексте это имя в показаниях свидетеля появилось значительно позднее — в марте 1951 года — по меньшей мере после восьми непротокольных встреч с окружным атторнеем, его помощниками и агентами ФБР[194].

Видимо, с каждой из этих встреч память Макса Элитчера постепенно улучшалась. Можно даже точно указать время, в течение которого она улучшилась настолько, что Мэртон Собелл превратился из «друга юности» в коварного «красного агента».

Второй вывод, который следует из приведенного фрагмента показаний М. Элитчера, не менее любопытен. Признание свидетелем того факта, что свои показания против Собелла он дал после консультации с адвокатом, приобретает особый смысл в связи с личностью последнего. Этим адвокатом был О. Родж, выступивший в процессе в качестве защитника Грингласа. На процессе фигурировало письмо О. Роджа в атторнетуру, в котором он напоминал, что М. Элитчер «нуждается в соответственно оплачиваемой должности». Но тогда возникает вопрос: а за какие услуги? Ведь атторнетура не биржа труда и тем более не благотворительная организация. Неизбежно возникает вопрос и о роли самого О. Роджа в этом деле: не действовал ли он заодно с атторнеем[195]? Если это так, то на процессе под личиной адвоката участвовал еще один обвинитель.

Большое внимание на судебном следствии обвинение уделило тезису о попытке подсудимого Мэртона Собелла уйти от уголовной ответственности за свои преступные действия. Именно с такой целью, как утверждал обвинитель, подсудимый выехал за пределы Соединенных Штатов. В подтверждение этого тезиса на процессе были приведены следующие данные.

Во-первых, во время пребывания в Мексике Мэртон Собелл несколько раз пользовался вымышленными именами — Моррис Санд, Мэрвин Салт, Мэртон Солт.

Во-вторых, письма на родину он адресовал не родственникам, за почтой которых могло наблюдать Федеральное бюро расследований, а некоему Уильяму Данцигеру.

В-третьих, обвинение располагало доказательствами того, что Собелл сдал билеты на обратный путь в США и интересовался расписанием океанских судов в Европу.

По каждому из этих трех пунктов защитники подсудимого — Эдвард Кунтц и Гарольд Филипс привели контраргументы.

Вымышленными именами пользовались многие американские туристы за границей. Адвокаты без труда показали, что в те годы это было совершенно ординарным явлением. И придавать какое-то особое значение псевдонимам Мэртона Собелла можно лишь в расчете на неосведомленность присяжных заседателей.

Далее, письма из Мексики подсудимый адресовал Уильяму Данцигеру потому, что он был близким другом семьи. Причем каждый раз на почтовом конверте Собелл указывал свой подлинный адрес и подписывался настоящим именем. Стал ли бы делать это профессиональный разведчик, каковым старалось изобразить подсудимого обвинение? Правда, одно из писем было подписано «Мэри Левит», но это подлинное имя и девичья фамилия жены Собелла. Весьма трудно предположить, что в досье ФБР это обстоятельство не нашло отражения. А если так, то могла ли столь нехитрая уловка служить средством конспирации?

И, наконец, то обстоятельство, что, отправляясь в зарубежное путешествие, Собелл еще в Соединенных Штатах приобрел билеты на обратный путь, как раз свидетельствует в его пользу. Во всяком случае оно предполагает намерение вернуться на родину. Что же касается факта сдачи этих билетов, то это могло быть вызвано различными обстоятельствами, в том числе, например, желанием изменить вид транспорта или время возвращения. Установленный ФБР интерес Собелла к расписанию океанских судов в Европу не может иметь доказательственного значения, поскольку подсудимый заказ на проездные билеты по этому маршруту не оформлял и вообще в транспортное агентство по этому вопросу не обращался.

В конце судебного следствия стало очевидным, что обвинение подсудимого Мэртона Собелла фактически осталось недоказанным.

Прежде всего в материалах дела не оказалось даже легкого намека на какое-либо отношение Собелла к «атомным секретам». Даже обычно скупой на замечания в пользу защиты судья Ирвинг Кауфмен бросил реплику подсудимому:

— Доказательства, представленные по этому делу, не указывают на то, что Вы имели какую-либо связь с проектом создания атомной бомбы.

В материалах дела не было ни одного письменного доказательства, хотя бы косвенно свидетельствующего об участии Собелла в «заговоре».

Показания же Элитчера на этот счет так и остались единственными и не нашли подтверждения с помощью других доказательств. Кроме того, на судебном следствии выяснился факт, которому нельзя было не придать значения при оценке достоверности свидетельских показаний: в течение длительного времени Макс Элитчер страдал тяжелой формой неврастении, в связи с чем находился под постоянным наблюдением психиатра.

О несостоятельности попыток обвинения использовать путешествие Мэртона Собелла в качестве доказательства его намерения скрыться от расследования и суда уже говорилось. Защитники подсудимого Эдвард Кунтц и Гарольд Филипс считали свои контраргументы достаточно убедительными.

Принимая все это во внимание и исходя их принципа презумпции невиновности, адвокаты посоветовали своему подзащитному не выступать в качестве свидетеля по своему делу. Американское законодательство предоставляет подсудимому возможность дать показания в суде: «Каждый обвиняемый по собственному усмотрению может быть надлежащим свидетелем»[196]. Однако в данном случае защитники сочли, что опровергать таким образом обвинение нет необходимости, поскольку в ходе судебного следствия оно осталось недоказанным. Как выяснилось впоследствии, такое решение было ошибочным. Вера адвокатов в то, что суд неукоснительно соблюдает принцип презумпции невиновности, оказалась необоснованной.

Во время судебных прений защитник Эдвард Кунтц сказал:

— Я не знал, в чем обвиняется Мэртон Собелл, когда начался процесс, и до сих пор этого не знаю. Показания Элитчера — единственное, что в какой-то мере говорит о виновности Собелла, — являются делом рук ФБР и атторнея, который уподобился горе, родившей мышь, то есть Элитчера. Этот свидетель сам разоблачил себя тем, что дал ложные показания. Из его собственных слов следует, что он долго колебался, прежде чем вступить в шпионскую организацию. Этого было бы достаточно, чтобы действительный агент разведки счел рискованным отнестись к нему с доверием. Разве такой человек мог в течение ряда лет принимать участие в интригах двух якобы ведущих советских агентов — Розенберга и Собелла? А если Собелл был участником заговора, то почему Гринглас его не знал и даже не упомянул его имени? Если поездка Собелла в Мексику была обусловлена его желанием избежать ареста и если советские шпионы, как уверял будто бы Грингласа Розенберг, все подготовили для побега, то почему Собелл не встал, к примеру, с путеводителем в руках у какого-нибудь памятника в Мексике, дожидаясь, пока кто-нибудь из них не установит с ним контакт? Вместо этого он ездил по Мексике без определенной цели в течение двух месяцев, а потом вернулся в квартиру, которую снял на собственное имя…[197].

Многие факты в деле Собелла вызывали сомнение. А всякое сомнение, как известно, должно истолковываться в уголовном судопроизводстве в пользу подсудимого. Поэтому у большинства присутствующих в зале судебного заседания сложилось мнение, что ход процесса складывается для Собелла вполне благополучно. Его адвокаты пока еще отказывались принимать преждевременные поздравления в связи с успешно проведенной защитой, но общая атмосфера успеха в дискуссии с обвинением чувствовалась довольно определенно.

Тем неожиданнее оказался вердикт присяжных, которым наряду с Юлиусом и Этелью Розенбергами виновным признавался и Мертон Собелл. Теперь все сосредоточилось в руках судьи. Лишь он единоличным решением назначал меру наказания. По некоторым характерным признакам опытные адвокаты предположили, что она не будет слишком суровой. Так, после оглашения смертного приговора Розенбергам судья Ирвинг Кауфмен не стал сразу же рассматривать вопрос о Собелле, хотя подсудимые и проходили по одному делу, а объявил перерыв. Присутствующими в зале судебного заседания это было истолковано как верный знак того, что мера наказания в данном случае будет иной. В принципе так оно и оказалось, хотя 30 лет лишения свободы, которые судья определил Мэртону Собеллу, в условиях тюремного заключения мало чем отличаются от смертной казни. Ведь не случайно столь длительный срок наказания в Соединенных Штатах зачастую называют медленной смертью.

Сразу же после вынесения приговора осужденный обратился в Федеральный апелляционный суд в Нью-Хейвене с ходатайством о пересмотре своего дела. В апелляционной жалобе М. Собелл писал:

«Я хотел выступить в качестве свидетеля в свою защиту во время судебного разбирательства. Я не сделал этого потому, что мои адвокаты были против. По их мнению, выдвинутое против меня обвинение оказалось настолько слабым, что моя невиновность не подлежала сомнению. Было совершенно очевидно, что я не имею ничего общего с каким бы то ни было заговором в целях атомного шпионажа, поэтому можно было твердо надеяться на оправдание… Сейчас же я настаиваю на своем праве дать показания…»[198].

Даже после осуждения Мэртон Собелл продолжал считать, что показания Макса Элитчера не могли оказать серьезного влияния на исход дела в силу полного отсутствия каких-либо подтверждающих данных и их очевидной алогичности. Значительно больше Собелла беспокоила интерпретация судом его собственного поведения во время путешествия в Мексику. Поэтому он подробно описал все события, относящиеся к этой поездке. Он отметил, что она планировалась в течение многих лет и тайны из нее никто из членов его семьи не делал. Визы на него, жену и дочь получены в мексиканском консульстве, авиабилеты на рейс до Мехико и обратно были заказаны в компании «Америкэн эйрлайнз» заблаговременно. Далее М. Собелл пишет:

«…И все же в одном отношении эта поездка отличалась от обычного путешествия. В середине 1950 года я почувствовал себя обеспокоенным признаками политических репрессий и попыток запугивания в нашей стране. И в этих чувствах я был не одинок: «холодная война» повлекла за собой многочисленные расследования, чистки, преследования за политические убеждения. Хотя я был научным работником, но не оставался равнодушным к политическим событиям и вместе со многими другими учеными считал, что мое будущее находится под угрозой в гнетущей атмосфере, в которой мы должны были работать.

…В то время, когда мы проявляли такую нерешительность, в газетах появилось сообщение об аресте Юлиуса Розенберга будто бы за «атомный шпионаж». Я считал это обвинение абсурдным, но тем не менее оно потрясло меня своим красноречивым смыслом… Я считал, что он подвергается преследованиям по политическим соображениям и что обвинение против него имеет своей целью запугать политическую оппозицию в Соединенных Штатах. Я допускал мысль, что каждый, кто воспротивится начавшейся войне в Корее или каким-либо иным образом отважится на протест против американской политики, будет под тем или иным предлогом брошен в тюрьму… Тогда и только тогда я стал выяснять возможность нашего выезда в Европу или Южную Америку. Теперь мне уже трудно понять, что толкнуло меня на столь неразумные поступки, но спустя некоторое время я осознал, насколько они неуклюжи и бесмысленны. Разумеется, я не мог и предположить, как ошибочно они будут истолкованы и насколько это окажется опасным для меня…

В конечном же счете мы с женой пришли к выводу, что наша связь с родиной слишком сильна и что мы обязаны вернуться и содействовать борьбе с репрессивными тенденциями, которых мы хотели избежать. Теперь я знаю, что это последнее решение было правильным, что я ошибался, когда думал, что могу изолировать себя от других людей, имевших те же самые проблемы»[199].

25 февраля 1952 г. апелляционная жалоба Мэртона Собелла была рассмотрена и большинством голосов оставлена без удовлетворения. Лишь судья Джером Фрэнк в своем особом мнении выступил за отмену приговора и пересмотр дела Мэртона Собелла по существу. Свою позицию член Федерального апелляционного суда мотивировал тем, что, по его мнению, в данном случае имели место два самостоятельных заговора — «атомный», в котором участвовали Розенберги, Гринглас и Голд, и «неатомный», куда вошли Розенберги, Собелл и Элитчер. Поэтому, делал вывод Д. Фрэнк, уголовное дело «Соединенные Штаты Америки против Юлиуса Розенберга, Этель Розенберг и Мэртона Собелла» должно быть разделено на два самостоятельных произодства. Особое мнение судьи Д. Фрэнка практического влияния на судьбу осужденных не оказало, но представляет определенный интерес с точки зрения полноты и объективности изложения.

Полтора года велась борьба за жизнь супругов Розенберг. О них писали газеты, говорили ораторы на митингах протеста против жестокого приговора, дискутировали судьи в высших судебных инстанциях страны; позднее было опубликовано несколько монографий[200]. О Собелле же — ни слова. Судьба приговоренных к смерти на электрическом стуле заслонила трагизм его положения. В истории современной американской юстиции он оказался забытым человеком. И когда после долгих восемнадцати лет М. Собелл был условно-досрочно освобожден от дальнейшего отбывания наказания в федеральной тюрьме Алькатрас, его имя уже никому ни о чем не говорило. Сегодня его не встретишь в сборниках судебных прецедентов, о нем не упоминают в юридических монографиях, постепенно ветшают и все 2700 страниц стенограммы процесса…

Обвиняется Роберт Оппенгеймер — «отец атомной бомбы»

Имя Роберта Оппенгеймера значилось в списке свидетелей обвинения по делу «Соединенные Штаты Америки против Юлиуса Розенберга, Этель Розенберг и Мэртона Собелла». Выступления на суде этого крупнейшего ученого-физика вся Америка ожидала с напряженным интересом. И объяснялся этот интерес не только общественным резонансом, который имел процесс «атомных шпионов», но и личностью свидетеля. Роберт Оппенгеймер слыл человеком незаурядным. Осуществляя научное руководство Манхэттенским проектом по должности, он и по существу был общепризнанным лидером среди ученых исследовательского центра в Лос-Аламосе. После создания в Соединенных Штатах первого в мире образца ядерного оружия Оппенгеймера возвели в ранг одного из национальных героев. «Отца атомной бомбы» принимали в Белом доме, его портреты печатались на обложках ведущих американских журналов, взять у него интервью почитали за честь крупнейшие информационные агентства мира.

Сообщение о том, что Роберт Оппенгеймер не будет выступать в качестве свидетеля на процессе «атомных шпионов», американским обывателем было встречено с сожалением. Ожидаемая сенсация не состоялась. Главный же обвинитель на процессе Ирвинг Сэйпол, отказываясь от показаний выдающегося физика-атомщика, несомненно, знал, что делал. О сложной и противоречивой личности Роберта Оппенгеймера ему было известно нечто такое, о чем простых американцев ни пресса, ни радио, ни телевидение не информировали.

Дело в том, что еще в 30-х годах Оппенгеймер попал в поле зрения службы безопасности. С каждым месяцем досье на него пополнялось все новыми и новыми материалами. Здесь были данные о его сотрудничестве с левыми организациями, он был членом Комитета в поддержку республиканской Испании и Профсоюза научных работников Калифорнии, неоднократно вносил крупные денежные суммы на счет фондов, цели которых американские власти определяли как «коммунистические»[201]. Словом, за несколько лет об Оппенгеймере собрали столько бумаг, что если сложить их вместе, то выросла бы гора высотой с человеческий рост[202].

Когда в 1943 году возник вопрос о назначении научного руководителя Манхэттенского проекта и выбор пал на Роберта Оппенгеймера, в дело вмешалась служба безопасности. Начальник отдела G-2 (контрразведка) полковник Д. Лансдэйл доложил осуществлявшему общее руководство работами по созданию атомной бомбы генералу Лесли Гровсу, что участие Оппенгеймера в этих работах ставит под сомнение возможность сохранения режима секретности. Свой вывод полковник мотивировал радикальными политическими взглядами ученого и дискредитирующими его лояльность связями с коммунистами и другими подрывными элементами.

Такой доклад поверг генерала Гровса в глубокое раздумье, о котором дает представление следующий отрывок из его мемуаров:

«Он (Роберт Оппенгеймер. — В. К.) был человеком исключительных интеллектуальных способностей, имел блестящее образование, пользовался заслуженным уважением среди ученых, и я все больше склонялся к мысли, что он справится с предстоящей работой, ибо в своих списках я не мог найти ни одной кандидатуры, хоть сколько-нибудь более подходящей для решения поставленных задач… Правда, был один сомнительный момент. Некоторые детали его прошлого не устраивали нас. Служба безопасности, тогда еще не подчинявшаяся мне полностью, возражала против оформления допуска Оппенгеймера к секретной работе. Я скрупулезно изучил его досье. Как и во всех других случаях, связанных с режимом секретности, я сделал это сам, не полагаясь на заключения офицеров службы безопасности. В конечном счете мне стало ясно, что потенциальная польза от назначения Оппенгеймера оправдывает любой риск нарушения режима секретности»[203].

В результате за подписью генерала Лесли Гровса появилась докладная записка следующего содержания:

«В соответствии с моими устными указаниями от 15 июля считаю целесообразным незамедлительно оформить допуск Роберта Юлиуса Оппенгеймера к работе с секретными материалами независимо от той информации, которой располагает о нем служба безопасности. Участие Оппенгеймера в работах по проекту совершенно необходимо»[204].

Генерал Гровс не раскаялся в своем решении: «Я никогда не считал, что мы допустили ошибку, оформив назначение Оппенгеймера на высокую должность. Он справился с порученной работой — и справился блестяще. Никто не скажет теперь, что мы могли найти лучшую кандидатуру. Мое мнение разделяет большинство людей, знакомых с оборонными работами в Лос-Аламосе»[205].

Успешное окончание работ по созданию атомной бомбы под руководством Роберта Оппенгеймера, казалось, устраняет всякие сомнения в политической благонадежности ученого. Но неожиданно для многих он сам дал повод для того, чтобы служба безопасности вновь обратила внимание на его досье. Во время вручения государственных наград в знак признания заслуг возглавляемого им большого коллектива ученых-атомщиков в Лос-Аламосе Оппенгеймер к большому неудовольствию Белого дома вдруг заявил:

— Сегодня наша гордость не может не быть омрачена глубоким беспокойством. Если атомному оружию будет суждено пополнить арсенал средств уничтожения, то неминуемо наступит время, когда человечество проклянет все сделанное нами в Лос-Аламосе, трагическим следствием чего явилась Хиросима[206].

Атомная бомбардировка этого японского города была моральным проклятием Оппенгеймера. Он не мог простить себе, что в 1945 году высказался за применение ядерного оружия против Японии. Это мучило его всю жизнь.

«Я глубоко разочарован, — писал ученый. — Быть может, я вел себя как глупец, но мне хотелось верить, что это насилие станет последним, вызовет отвращение у людей к такому способу разрешения конфликтов. Я надеялся, что после создания атомной бомбы люди планеты объединятся и найдут способ жить в мире. Видите, однако, что получилось…»[207].

По мере возрастания ядерной угрозы беспокойство «отца атомной бомбы» за судьбы мира становилось все сильнее:

«Атомные часы ускоряют свой ход. Мы можем предвидеть такую ситуацию, когда любая из двух великих держав окажется в состоянии уничтожить цивилизацию и жизнь другой державы с риском для собственной жизни. Нас можно сравнить с двумя скорпионами в банке, из которых каждый может убить другого, но только рискуя собственной жизнью»[208].

«Люди нашей планеты должны объединиться или они погибнут. Ужас и разрушения, посеянные последней войной, диктуют нам эту мысль. Взрывы атомных бомб доказали ее со всей жестокостью. Другие люди в другое время уже говорили подобные слова — только о другом оружии и о других войнах. Они не добились успеха. Но тот, кто и сегодня скажет, что эти слова бесполезны, введен в заблуждение превратностями истории. Нас нельзя убедить в этом. Результаты нашего труда не оставляют человечеству другого выбора, кроме создания объединенного мирового сообщества, основанного на законности и гуманизме»[209].

Такие взгляды и заявления в самый разгар холодной войны и политики ядерного шантажа не могли не насторожить тех, кто проводил эту политику в жизнь. Дальше — больше. Выяснилось, что Роберт Оппенгеймер отказался участвовать в разработке проекта еще более разрушительного оружия — водородной бомбы[210]. Свое решение он мотивировал гуманистическими и моральными соображениями, считая создание новых смертоносных образцов ядерного оружия, когда отпала угроза миру со стороны германского фашизма, преступлением против человечества. Этот демарш «отца атомной бомбы» был расценен как попытка дискредитировать американскую политику с позиции силы и всю ядерную стратегию США. Надо было срочно принимать меры.

7 ноября 1953 г. на стол директора Федерального бюро расследований Эдгара Гувера легло письмо исполнительного директора Объединенной комиссии по атомной энергии обеих палат американского Конгресса Уильяма Бордена. В нем он сообщал, что тщательное изучение секретного досье Роберта Оппенгеймера позволяет надежно установить следующие характерные факты его биографии: он является членом различных прокоммунистических организаций; принимал активное участие в вербовке новых их членов; к работе в университетской лаборатории в Беркли привлекал исключительно коммунистов; его жена, брат, любовница, все ближайшие друзья — коммунисты; выступал за ликвидацию атомного исследовательского центра в Лос-Аламосе; препятствовал разработке программы создания водородной бомбы; находился в контакте с подрывными элементами, в отношении которых нельзя исключить возможность их принадлежности к иностранной агентуре.

На основе всех этих, как считал У. Борден, бесспорно установленных фактов он пришел к выводу, что Роберт Оппенгеймер «вероятнее всего (more probably than not) по собственной воле или подчиняясь партийному приказу поставлял разведывательную информацию в области атомной энергии Советскому Союзу»[211]. Как видим, Уильям Борден выбирал исключительно осторожные выражения для своего сообщения; он ничего не утверждал — он лишь высказывал предположение. Такая стилистическая форма в данном случае была вполне оправданна. Ведь прямых доказательств работы Оппенгеймера на иностранную разведку не было, а в такой ситуации, в случае голословного дискредитирующего утверждения в адрес столь известного человека, можно было угодить на скамью подсудимых за клевету.

Шеф ФБР Эдгар Гувер распорядился посланием У. Бордена весьма энергично. Он немедленно разослал его копии всем заинтересованным должностным лицам американской администрации, в том числе и президенту США Дуайту Эйзенхауэру. Тот тоже не стал медлить. В Белом доме срочно созывается специальное заседание Совета национальной безопасности и Комитета по атомной энергии. Первое предложение — немедленно привлечь Роберта Юлиуса Оппенгеймера к уголовной ответственности за шпионаж[212]. Однако от этой столь соблазнительной для многих из присутствующих идеи пришлось отказаться, поскольку ни один суд не примет дело к производству без наличия хотя бы некоторого минимума доказательств преступной деятельности. Тогда решено было создать специальную комиссию и поручить ей расследование дела Оппенгеймера.

Такая практика в американском уголовном процессе имеет давние традиции и довольно широко распространена. В соответствии с действующим федеральным законодательством правом производства предварительного расследования наряду с полицией, атторнетурой, большим жюри обладают также постоянные и временные правительственные органы. В данном случае таким органом явилась специальная комиссия, сформировать которую было поручено Комитету по атомной энергии.

Подобная форма досудебного производства была выбрана исходя из очевидных преимуществ, которые она предоставляет обвинению по сравнению с предварительным расследованием в специализированных органах — полиции и атторнетуре. Из числа таких преимуществ отметим лишь два — для данного случая решающих.

Во-первых, основанием для производства расследования правительственными органами может служить широкий круг фактов, в том числе и такие события, которые согласно действующего законодательства нельзя отнести к категории преступных. Эта процедурная особенность применительно к делу Оппенгеймера оказалась исключительно уместной, поскольку ни у кого из присутствовавших на заседании в Белом доме не было уверенности в том, что в данном случае удастся доказать наличие состава преступления в действиях ученого. Если бы комиссию в этом отношении постигла неудача, то отмеченная процедурная тонкость давала возможность применить административные санкции. Словом, такая гибкость законодательства позволяла учесть все возможные варианты развития событий при расследовании дела Оппенгеймера.

Во-вторых, несмотря на то что материалы предварительного расследования в органах исполнительной власти могут быть использованы для решения вопроса о предании суду, сама процедура такого расследования лишена процессуальных гарантий, характерных для соответствующего производства в специализированных органах — полиции, атторнетуре, большом жюри[213]. Правительственные органы не ограничены, в частности, положениями уголовно-процессуального законодательства, регламентирующими допустимость доказательств, сроки производства, участие защитника и т. д. Все это ставит подследственного в весьма сложное, а в деле Оппенгеймера даже неопределенное процессуальное положение. Формально он был вызван й качестве свидетеля, но фактически в любой момент мог превратиться в обвиняемого. Такая угрожающая неопределенность не могла не давить на психику столь эмоциональной натуры, как доктор Оппенгеймер. И это тоже, несомненно, учли в Белом доме, когда приняли решение о производстве расследования в рамках специальной комиссии.

В ее состав вошли три ведущих сотрудника Управления безопасности (Personel Security Board) Комитета по атомной энергии — Гордон Грэй (председатель), Уорд Ивэнс и Томас Морган. Более месяца комиссия расследовала дело Оппенгеймера. Тщательно изучались малейшие нюансы его биографии, скрупулезно исследовались его связи, с пристрастием допрашивались свидетели, истребовались многочисленные документы. Но ничего, что могло бы послужить основанием для привлечения ученого к уголовной ответственности за шпионаж, не обнаруживалось. В связи с этим было решено ограничиться административными мерами. Роберта Оппенгеймера вызвали в Комитет по атомной энергии, где его приняли председатель этого ведомства Л. Страус и генеральный директор К. Николс. Они вручили ученому документ, в котором были сформулированы 24 пункта обвинений в его адрес. В 23 из них речь шла о коммунистических связях Оппенгеймера, в последнем — о его противодействии работам по созданию водородной бомбы в США. О шпионаже в документе не было ни слова. Тем не менее ученому предложили подать в отставку. Если он добровольно не согласится уйти со всех своих постов, пригрозили ему, то его дело будет продолжено расследованием и тогда уже никто и ничто не сможет спасти его от скамьи подсудимых. На размышление дали 24 часа. Разговор был окончен.

На следующий день руководители Комитета по атомной энергии получили письмо, подписанное доктором Робертом Юлиусом Оппенгеймером:

«Вчера Вы сказали мне, что мой допуск к делам Комитета по атомной энергии близок к аннулированию. Вы поставили передо мной вопрос о том, чтобы я сам просил о разрыве моего контракта и таким путем избежал детального расследования обвинений, на которые мог бы опираться в своих действиях Комитет в случае моего отказа… Я обдумал все самым серьезным образом. При сложившихся обстоятельствах такая линия поведения означала бы, что я признаю и соглашаюсь с тем, что не гожусь для государственной службы, на которой я состоял добрых двенадцать лет. Пойти на это я не могу…»[214].

Выбор был сделан. Тихому уходу со сцены ученый предпочел открытую борьбу.

Работа специальной комиссии по расследованию дела Роберта Юлиуса Оппенгеймера проходила в зале № 2022 здания Т-3 Комитета по атомной энергии. Здесь 12 апреля 1954 г. начались официальные слушания свидетелей. Заседания решено вести при закрытых дверях, публика и представители прессы на них не допускаются. Первым для дачи показаний вызывается доктор Оппенгеймер. Он появляется в сопровождении адвоката Ллойда Гаррисона и его помощников. Допрос ведет следователь комиссии Роджер Робб, главный юридический советник Комитета по атомной энергии.

Следователь Р. Робб: Я хотел бы начать, доктор, с термоядерной проблемы.

Свидетель Р. Оппенгеймер: Пожалуйста.

Следователь Р. Робб: Я думаю, что работа комиссии будет облегчена, если Вы, насколько это возможно, дадите исчерпывающие ответы на обвинения в Ваш адрес, сформулированные в документе, подписанном генералом Николсом. Мне кажется, что Ваш ответ на него не точно определил существо проблемы, и я думаю, что сейчас Вы могли бы уточнить свое отношение к ней. Имеется ли у Вас письмо генерала Николса?

Свидетель Р. Оппенгеймер: Сейчас я возьму письмо генерала. Но на вопросы, которые плохо сформулированы, не всегда возможно дать исчерпывающие ответы.

Следователь Р. Робб: Давайте попробуем, доктор. (Цитирует фрагмент из письма генерального директора Комитета по атомной энергии К. Николса):

«…Как установлено, начиная с осени 1949 года Вы решительно противодействовали разработке проекта водородной бомбы, обосновывая это: 1) моральными соображениями; 2) политическими факторами; 3) теоретической несостоятельностью положенной в основу проекта физической концепции; 4) неподготовленностью научного персонала; 5) отсутствием надлежащих технических возможностей».

Соответствует ли это утверждение генерала Николса действительности?

Свидетель Р. Оппенгеймер: Оно верно лишь частично. Этот фрагмент вырван из контекста и поэтому производит ошибочное впечатление.

Следователь Р. Робб: Поэтому, быть может, Вы уточните свой ответ и скажете, в какой именно части утверждение генерала Николса верно, а в какой — нет?

Свидетель Р. Оппенгеймер: В официальном докладе консультативной комиссии Комитета по атомной энергии, относящемся к 1949 году, который у комиссии имеется, мы оценили возможность создания водородной бомбы и определили, что шансы добиться чего-либо в течение пяти лет при напряженной работе и хороших идеях составляют более 50 %. Так мы тогда считали. В том же докладе мы обратили внимание на моральные и политические аргументы против этого предприятия… Об этом говорилось главным образом в приложениях, а не в официальном докладе, который я подготовил.

Следователь Р. Робб: Выступали ли Вы против создания водородной бомбы по моральным соображениям после решения президента о начале соответствующих работ в январе 1950 года?

Свидетель Р. Оппенгеймер: Думаю, мог, наверное, говорить, что это ужасное оружие, или что-либо в таком же роде.

Следователь Р. Робб: Почему Вы думаете, что могли говорить что-либо подобное?

Свидетель Р. Оппенгеймер: Потому что всегда считал так. И хотя с чисто технической точки зрения разработка взрывного термоядерного устройства весьма интересная и привлекательная задача, я все же полагал, что это ужасное оружие.

Следователь Р. Робб: И вы говорили об этом?

Свидетель Р. Оппенгеймер: Полагаю, что говорил. Да, говорил.

Следователь Р. Робб: Вы хотите сказать, что испытывали моральное отвращение к созданию такого ужасного оружия?

Свидетель Р. Оппенгеймер: Это слишком сильно.

Следователь Р. Робб: Что слишком сильно — это оружие или мое определение?

Свидетель Р. Оппенгеймер: Ваше определение. Я был серьезно озабочен и обеспокоен.

Следователь Р. Робб: Вы испытывали в связи с этим моральные угрызения совести, так будет точнее?

Свидетель Р. Оппенгеймер: Опустим слово «моральные».

Следователь Р. Робб: Вы испытывали в связи с этим угрызения совести?

Свидетель Р. Оппенгеймер: Как можно было не испытывать угрызений совести? Я не знаю никого, кто не испытывал бы в связи с этим угрызений совести.

Следователь Р. Робб: Очень хорошо. Теперь обратимся к пунктам четвертому и пятому письма генерала Николса. Утверждали ли Вы когда-либо, что для создания водородной бомбы отсутствуют подготовленный научный персонал и надлежащие технические возможности? Это правда?

Свидетель Р. Оппенгеймер: Конечно, не в столь упрощенной форме, потому что это было бы неправдой. Я никогда так не считал, и поэтому не верю, что мог так утверждать.

Следователь Р. Робб: Вы утверждали, что создание водородной бомбы нежелательно по политическим соображениям?

Свидетель Р. Оппенгеймер: Это, конечно, лучше отражает общий дух доклада консультативной комиссии и приложений к докладу, чем моральные соображения.

Следователь Р. Робб: Продолжали ли Вы придерживаться такого мнения и после решения президента в январе 1950 года[215]?

Свидетель Р. Оппенгеймер: После решения президента я выступал в радиопрограмме вместе с госпожой Рузвельт и другими известными людьми. Из сказанного мною следовало, что я, может быть, не совсем удовлетворен мероприятиями, которые привели к этому решению.

Следователь Р. Робб: Можете ли Вы повторить то, что тогда говорили?

Свидетель Р. Оппенгеймер: Я сказал, что решение по вопросу о международном контроле над атомной энергией и решение о создании водородной бомбы имеют сложный технический аспект. Одновременно они порождают также и важные моральные и человеческие последствия. Я сказал тогда, что опасным является сам факт принятия таких решений втайне, причем совсем не потому, что люди, принимающие эти решения, не являются достаточно мудрыми, а в связи с отсутствием критики и свободного обсуждения. Я говорил, что это были трудные решения, что они касались страшных вещей и что временами ответ на страх не может заключаться в том, чтобы были объяснены и устранены причины для страха. Временами единственным ответом на страх является мужество.

Следователь Р. Робб: Когда, приблизительно, Вы сделали такое заявление?

Свидетель Р. Оппенгеймер: Я думаю, что это было в течение двух месяцев после 1 февраля 1950 г.

Следователь Р. Робб: Следующее предложение из письма генерала Николса: «Далее установлено, что даже после признания того, что создание водородной бомбы отвечает целям национальной политики, Оппенгеймер продолжал противодействовать этой программе и отказывался полностью сотрудничать по ее выполнению». Является ли верным это утверждение?

Свидетель Р. Оппенгеймер: После принятия решений я не противодействовал программе.

Следователь Р. Робб: Очень хорошо. Перейдем ко второй половине предложения.

Свидетель Р. Оппенгеймер: Я не выехал в Лос-Аламос и не засучил рукава. Может быть, речь идет об этом, когда говорится о полном сотрудничестве? Я хотел бы знать, что под этим подразумевается.

Следователь Р. Робб: Говорили ли Вы когда-нибудь доктору Теллеру[216], что не можете работать над данной программой?

Свидетель Р. Оппенгеймер: Я сказал ему, что не поеду работать в Лос-Аламос.

Следователь Р. Робб: Говорили ли Вы ему когда-либо, что вообще не можете над ней работать?

Свидетель Р. Оппенгеймер: Вы имеете в виду что-то гораздо большее, чем было в действительности, и я сомневаюсь, что говорил что-либо подобное.

Следователь Р. Робб: Какую работу Вы выполнили в связи с этой программой?

Свидетель Р. Оппенгеймер: Я выполнял свои официальные обязанности по изучению программы, давал советы и размышлял над нею.

Следователь Р. Робб: Вы имеете в виду официальные обязанности председателя консультативной комиссии Комитета по атомной энергии?

Свидетель Р. Оппенгеймер: Да, а также и других комиссий[217].

Следователь Р. Робб: Выполняли ли Вы научную работу в связи с этой программой? Я имею в виду расчеты. Научную работу такого рода, какую Вы выполняли при создании атомной бомбы.

Свидетель Р. Оппенгеймер: Нет, во всяком случае не с такой интенсивностью. Я проверил только некоторые качественные проблемы, чтобы убедиться в том, что они мне понятны. Я выполнял очень небольшой объем собственно научной работы и при создании атомной бомбы, после того как возглавил руководство лабораторией в Лос-Аламосе. В основном мне приходилось заниматься организационными функциями.

Следователь Р. Робб: Вы там принимали решения, доктор?

Свидетель Р. Оппенгеймер: В данном случае я бы не сказал, что принимал решения — я за них не отвечал, — но, конечно, содействовал принятию решений, которые, по моему мнению, двинули дело вперед в нужном направлении. У меня не было идей. И при создании атомной бомбы многие идеи принадлежали не мне.

Следователь Р. Робб: В следующем предложении из письма генерала Николса утверждается, что Вы сумели убедить других выдающихся ученых, чтобы они не участвовали в работе над водородной бомбой. Мне кажется, Вы это отрицаете, так ли это?

Свидетель Р. Оппенгеймер: Мне хотелось бы знать, кого же из выдающихся ученых я убедил не работать над бомбой?

В приведенном фрагменте допроса[218] достаточно отчетливо проявились некоторые характерные черты личности доктора Оппенгеймера. Перед нами человек не вполне последовательный и даже противоречивый в своих убеждениях, не очень стойкий перед лицом испытаний и даже как будто несколько растерявшийся от неожиданного конфликта с властями. Но очевидно и другое. Ученый испытал глубокое нравственное потрясение от сознания своего участия в создании самого ужасного оружия, которое когда-либо знало человечество. Это заставило его пересмотреть свое отношение ко многим вопросам внутренней и международной политики; и если в результате этого он и не стал последовательным борцом за мир и разоружение, то эволюция его взглядов произошла именно в этом направлении.

После допроса Роберта Оппенгеймера комиссия по расследованию его дела заслушала показания бывшего начальника отдела контрразведки Манхэттенского проекта полковника Д. Лансдэйла:

— …Мы получили донесения, в основном из ФБР, касавшиеся связей доктора Оппенгеймера, его родственников и его самого. Не стоит и говорить, что эти донесения доставили нам массу хлопот. Так как доктор Оппенгеймер занимал ответственный пост шефа лаборатории в Лос-Аламосе, я представил их генералу Гровсу, и мы с ним все подробно обсудили. Насколько я припоминаю, генерал Гровс высказал мнение, что доктор Оппенгеймер необходим, он лоялен и его следует допустить к работе несмотря на те факты, которые сообщаются в донесениях. Должен признать, что в то время я испытывал серьезные сомнения. Из-за нашей или, скажем, из-за моей озабоченности относительно доктора Оппенгеймера мы продолжали делать все возможное, чтобы постоянно держать его в поле зрения. Мы следили за ним всякий раз, когда он покидал «программу»[219]. Мы перлюстрировали его корреспонденцию… Я с ним беседовал неоднократно. Насколько я припоминаю, рекомендации органов безопасности были неблагоприятными для доктора Оппенгеймера. Они высказывались против сотрудничества с ним. Лично я согласился с той оценкой, которую генерал Гровс дал соответствующему утверждению доктора Оппенгеймера…

Подобное направление показаний свидетеля обвинения ни в коей мере не устраивало следователя Р. Робба. Ведь полковник Лансдэйл не сообщил ничего такого, что бросило бы на Оппенгеймера хоть какую-то тень. Когда же свидетель стал говорить о лояльности ученого, Р. Робб попытался даже одернуть полковника.

Свидетель Д. Лансдэйл: Я убежден, что доктор Оппенгеймер, по крайней мере насколько мне известно, лоялен. Я чрезвычайно обеспокоен всей теперешней истерией, проявлением которой кажется мне все это дело.

Следователь Р. Робб: По вашему мнению, расследование, которое осуществляет настоящая комиссия, также является проявлением истерии?

Свидетель Д. Лансдэйл: Я думаю…

Следователь Р. Робб (прерывает): Да или нет?

Свидетель Д. Лансдэйл: Я не отвечаю на этот вопрос ни «да», ни «нет». Если Вы хотите, если Вы мне позволите высказаться, я охотно отвечу на Ваши вопросы.

Следователь Р. Робб: Хорошо.

Свидетель Д. Лансдэйл: Я считаю, что теперешняя истерия в связи с коммунизмом является чрезвычайно опасной. Думаю ли я, что данное расследование является проявлением этой истерии? Нет. И хочу это сформулировать следующим образом. Я считаю проявлением истерии тот факт, что связи, относящиеся к 1940 году, рассматриваются столь же серьезно, как трактовались бы подобные связи сегодня.

Как видим, полковник Д. Лансдэйл не позволил себя подмять и под напором следователя не дрогнул. По тем временам (не будем забывать, что описываемые события происходили в период разгула маккартизма) он довольно смело изложил свою позицию. Это было совсем не то, что рассчитывала услышать от бывшего начальника отдела контрразведки комиссия по расследованию дела Р. Оппенгеймера. Поэтому председатель комиссии Гордон Грэй поспешил прекратить допрос и отпустить полковника.

В зал заседаний вызывается другой свидетель — бывший заместитель Д. Лансдэйла по отделу контрразведки полковник Борис Паш. Русский по происхождению, сын православного священника в США, он считался знатоком коммунистических проблем. Оглашается его служебное донесение полковнику Д. Лансдэйлу, относящееся к сентябрю 1943 года:

«…Я придерживаюсь мнения, что доктор Оппенгеймер не заслуживает полного доверия и что его преданность государству двусмысленна. Чувствуется, что безраздельно он предан только науке и если бы Советское правительство предложило ему лучшие условия для его научной карьеры, то он избрал бы это правительство, чтобы выразить ему свою преданность…»[220].

В отличие от своего бывшего начальника полковник Борис Паш за истекшие годы не изменил своего отношения ни к доктору Оппенгеймеру персонально, ни к проблемам американской демократии вообще. Во всяком случае он полностью подтвердил достоверность содержания оглашенного документа и подчеркнул свою убежденность и в настоящее время в нелояльности ученого. При этом он отметил, что, по его мнению, привлечение Оппенгеймера к работам, связанным с государственной тайной, создает угрозу национальной безопасности Соединенных Штатов.

С большим интересом ожидалось выступление в качестве свидетеля обвинения доктора Эдварда Теллера, удостоившегося сомнительной чести войти в историю создания ядерного оружия как «отец водородной бомбы». Нравственная конфронтация двух выдающихся физиков-атомщиков связана именно с отношением к этому самому сокрушительному средству истребления людей. Еще 29 октября 1949 г. под председательством Роберта Оппенгеймера состоялось заседание консультативной комиссии Комитета по атомной энергии. Здесь было определено отношение большинства американских физиков к идее разработки водородной бомбы:

«Мы все убеждены, что тем или иным способом можно избежать создания такого оружия. Нежелательно, чтобы Соединенные Штаты выглядели инициатором его разработки. Все мы согласны с тем, что в настоящее время было бы неправильным компрометировать себя решительными действиями по созданию такого оружия»[221].

Одним из немногих крупных американских ученых-атомщиков, кто не согласился с этой принципиальной позицией, был доктор Эдвард Теллер. И вот он перед комиссией по расследованию дела Роберта Оппенгеймера.

Следователь Р. Робб: Действительно ли доктор Оппенгеймер нелоялен по отношению к Соединенным Штатам?

Свидетель Э. Теллер: Я не хочу утверждать это. Я знаю Оппенгеймера как человека интеллектуального, чрезвычайно живого и очень сложного и считаю, что взял бы на себя слишком много, если бы каким-либо образом стал анализировать его побуждение. Но я всегда, как сейчас, так и ранее, исходил из того, что он лоялен по отношению к Соединенным Штатам. Я верю в это и буду в это верить до тех пор, пока не услышу убедительные контраргументы.

Следователь Р. Робб: Считаете ли Вы, что в докторе Оппенгеймере нельзя быть уверенным с точки зрения требований безопасности?

Свидетель Э. Теллер: Во многих случаях я видел, что доктор Оппенгеймер действует — или я считал, что он действует, — таким образом, что для меня это было почти совершенно непонятно. Я был абсолютно не согласен с ним по многим вопросам, и его поведение, честно говоря, казалось мне запутанным и сложным. В данной связи, как я чувствую, мне хотелось бы, чтобы жизненные интересы нашей страны находились в руках человека, которого я лучше понимаю и которому поэтому больше доверяю. В этом очень ограниченном смысле могу сказать, что я чувствовал бы себя в большей безопасности, если бы общественные дела находились в других руках…

Председатель Г. Грэй: Представляет ли допуск доктора Оппенгеймера к атомным секретам угрозу для обороны и безопасности США?

Свидетель Э. Теллер: Доктор Оппенгеймер не сделал бы сознательно и добровольно ничего такого, что было бы направлено против безопасности нашей страны… Но в той степени, в какой это является делом моего собственного понимания и оценок, вытекающих из его поступков после 1945 года, я сказал бы, что было бы разумнее не предоставлять Оппенгеймеру допуска к секретной информации.

Мнение Эдварда Теллера поддержал другой известный американский физик, активный сторонник разработки новых видов ядерного оружия — Льюис Альварец. Его позицию красноречиво характеризует заявление, сделанное им перед комиссией по расследованию дела Оппенгеймера: «У меня не было никаких моральных угрызений совести в связи с моей работой над атомной программой».

Но такую нравственную всеядность обнаружили отнюдь не все американские физики, вызванные в качестве свидетелей по делу Роберта Оппенгеймера.

Из протокола допроса профессора Исидора Раби, лауреата Нобелевской премии:

Свидетель И. Раби: Я не считаю доктора Оппенгеймера опасным и не думаю, что его связи в прошлом могут закрыть ему доступ к секретной информации Комитета по атомной энергии.

Следователь Р. Робб: Обращались ли Вы к председателю Комитета по атомной энергии Страусу в защиту Оппенгеймера?

Свидетель И. Раби: Я говорил об этом с господином Страусом, защищая доктора Оппенгеймера, но еще больше защищая безопасность Соединенных Штатов.

Следователь Р. Робб: Одобряете ли Вы поведение Оппенгеймера, который передал в прессу обвинительное письмо генерала Николса, а также свой ответ на это письмо.

Свидетель И. Раби: В его положении я поступил бы точно так же.

Сходное мнение высказал на заседании комиссии по расследованию дела Оппенгеймера и профессор Норрис Брэдбери:

— Основываясь на моих личных наблюдениях, я считаю его целиком лояльным по отношению к нашей стране. Я хотел бы подчеркнуть, что, по моему мнению, лояльность — это такая вещь, которую трудно продемонстрировать объективно, но насколько человек может проявить свою лояльность, доктор Оппенгеймер, руководя во время войны лабораторией в Лос-Аламосе, именно это и делал…

Пять недель продолжалось слушание дела Роберта Оппенгеймера. Сорок свидетелей дали свои показания. Наконец, в конце мая 1954 года председатель комиссии по расследованию Гордон Грэй вынужден был констатировать:

— Комиссия не располагает доказательствами того, что доктор Оппенгеймер по собственной воле передавал шпионскую информацию Советскому Союзу или подчинялся требованию представлять такую информацию, что он действовал в качестве агента советской разведки или в соответствии с советскими приказами[222].

Эта констатация исключала возможность привлечения доктора Роберта Оппенгеймера к уголовной ответственности за шпионаж. К дисциплинарной ответственности, как выяснилось, привлечь его тоже не было юридических оснований, поскольку ко времени рассмотрения дела в комиссии по расследованию он уже не занимал официальной должности в Комитете по атомной энергии. Оставалось одно — запретить доктору Оппенгеймеру участвовать в научных исследованиях, осуществляемых «в интересах национальной безопасности». Так комиссия и поступила. В мотивировочной части ее решения отмечалось следующее:

1. Поведение доктора Роберта Оппенгеймера и его связи обнаруживают серьезное игнорирование требований соблюдения государственной тайны.

2. При определенных обстоятельствах это может затронуть интересы безопасности страны.

3. Отношение доктора Оппенгеймера к вопросу о разработке и создании водородной бомбы исключает возможность допуска его к работе над правительственными программами оборонного значения.

4. Мы с сожалением отмечаем, что в отдельных случаях доктор Оппенгеймер не был откровенен перед комиссией.

Это решение комиссия по расследованию дела Роберта Оппенгеймера приняла двумя голосами против одного. С возражением выступил профессор Уорд Ивэнс. В своем особом мнении он писал:

«Я лично считаю, что решение комиссии по делу доктора Оппенгеймера ляжет несмываемым пятном на честь нашей страны. Свидетелями защиты в этом процессе выступили наиболее компетентные ученые Соединенных Штатов. Они поддержали своего коллегу. Я обеспокоен последствиями, которые может иметь это неправильное решение для развития американской науки»[223].

Тем не менее решение состоялось и ему предстояло дать законный ход. Поскольку к уголовной ответственности Роберт Оппенгеймер не привлекался, то вопрос о направлении его дела в суд отпал. Само же решение комиссии по расследованию как имеющее рекомендательный характер было представлено в Комитет по атомной энергии. Генеральный директор этого ведомства К. Николс, рассмотрев материалы по делу Оппенгеймера, направил членам Комитета специальный акт, в котором отмечалось:

«…Документы свидетельствуют о том, что доктор Оппенгеймер был коммунистом во всех отношениях, за исключением Того факта, что не имел партийного удостоверения…»[224].

29 июня 1954 г. Комитет по атомной энергии четырьмя голосами против одного одобрил выводы комиссии под председательством Г. Грэя, а также положения, содержащиеся в акте К. Николса, и постановил запретить доктору Роберту Юлиусу Оппенгеймеру участвовать в научных исследованиях по правительственной программе развития атомной энергетики. В тексте постановления содержалась знаменательная фраза:

«…Доктор Оппенгеймер не пользуется более доверием со стороны правительства и нашего Комитета по причине того, что принципиальные недостатки в его характере доказаны»[225].

От обвинений в шпионаже в пользу Советского Союза до констатации недостатков в характере — такой путь прошло дело Оппенгеймера. Быть может, для любого другого подобная метаморфоза означала бы серьезную юридическую и моральную победу, но Роберт Оппенгеймер воспринял решение об отстранении его от научных исследований как акт недоверия и дискредитации, перечеркивающий все его заслуги перед Соединенными Штатами. Отвергнутый чиновниками от науки, отстраненный от любимого дела, которому он посвятил всю свою жизнь, ученый тяжело переживал мнимое бесчестие. И в этот момент со словами поддержки и солидарности к нему обратился величайший мыслитель двадцатого века Альберт Эйнштейн. Он заявил, что питает чувство глубокого уважения к Роберту Оппенгеймеру как ученому и человеку и разделяет его тревогу за судьбы мира в атомную эру человечества.

Прогрессивная общественность Соединенных Штатов расценила травлю доктора Оппенгеймера как угрозу всем демократическим силам страны, выступающим против использования энергии атомного ядра в военных целях. Был создан Комитет в защиту Оппенгеймера, в который вошли крупнейшие ученые с мировыми именами. Их усилия нашли поддержку международной научной общественности. Стало очевидным, что решение об отстранении доктора Роберта Оппенгеймера от научных исследований в области физики атомного ядра имело негативные последствия прежде всего для престижа самих Соединенных Штатов. И тогда была предпринята попытка завуалировать скандальный характер дела Оппенгеймера, предать забвению травлю известного ученого. В апреле 1963 года он награждается золотой медалью имени Энрико Ферми и премией в размере 50 тысяч долларов за «исключительный вклад в дело освоения и использования атомной энергии». Когда же четыре года спустя Роберт Оппенгеймер умер, американские средства массовой информации дружно восславили «отца атомной бомбы», и никто уже не вспоминал скандального дела, надежно упрятанного в архивах Комитета по атомной энергии США.

Уголовное дело № 54013

В октябре 1950 года на рабочий стол одного из руководителей ФБР ложится письменное донесение агента-осведомителя:

«Клинтон Дженкс. Я встретился с ним в доме отдыха в Сан-Кристобол-Вэлли. Мне представили его как одного из руководителей Профсоюза рабочих горнорудной и металлургической промышленности. Во время своего пребывания на ранчо он провел беседу на тему: «Роль профсоюзов в движении за мир». Дженкс сообщил мне, что он член Коммунистической партии. В настоящее время Дженкс является районным организатором Профсоюза рабочих горнорудной и металлургической промышленности в штатах Нью-Мексико и Аризона. Его приметы: рост 5 футов 11 дюймов, вес 185 фунтов, волосы светлые, глаза голубые»[226].

С этого момента каждый шаг и каждое слово человека с указанными приметами немедленно фиксировались агентурой. Огромное досье ФБР пополнялось все новыми и новыми донесениями, фотографиями, кинопленками, магнитофонными записями. Чем же привлек столь пристальное внимание политической полиции США человек по имени Клинтон Дженкс?

Это имя хорошо известно в американских профсоюзах. Среди рабочих Нью-Мексико и далеко за пределами штата широкой популярностью пользовалась газета «Юнион уоркер», которую издавал К. Дженкс. На ее страницах постоянно публиковались острые материалы о забастовках, выдвигались социальные и экономические требования трудящихся. Позднее они избрали его председателем отделения № 890 Профсоюза рабочих горнорудной и металлургической промышленности.

В 1947 году Конгресс Соединенных Штатов принял антипрофсоюзный Закон Тафта — Хартли. В соответствии с пунктом h раздела 9 этого Закона каждый руководящий работник профсоюза обязан был в письменном виде засвидетельствовать, что он не является коммунистом и не «связан с Коммунистической партией». Эта политическая проверка на лояльность не предусматривала, однако, подобного свидетельства в отношении тех, кто состоял в профашистских и других махрово-реакционных организациях, достаточно вольготно чувствовавших себя на американской почве. Явная тенденциозность нового закона вызвала обоснованные протесты демократической общественности страны, которая усмотрела в нем неприкрытое посягательство на политические права и свободы, провозглашенные Биллем о правах. Профсоюзы обратились в суд, оспаривая конституционность Закона Тафта — Хартли. Однако Верховный суд США в прецеденте по делу Доудса (1950 г.) отклонил иск и объявил этот нормативный акт не противоречащим Конституции страны, «так как он не запрещает Коммунистическую партию и не наказывает за связь с ней, а просто определяет предписания, которые необходимо выполнять для того, чтобы пользоваться помощью правительственного органа»[227]. Данное решение было принято большинством голосов членов Верховного суда (пять против одного). Судья Хьюго Блэк, известный в США как стойкий защитник Билля о правах от многочисленных посягательств, не согласился с мнением большинства. Трое членов суда в рассмотрении дела участия не принимали.

Началась очередная антикоммунистическая истерия. Рабочих лидеров, не пожелавших дать требуемую в соответствии с Законом Тафта — Хартли присягу, беспощадно изгоняли из профсоюзов. Остракизму подверглись и организации в целом. Так, оппортунистическое руководство Конгресса производственных профсоюзов (КПП) добилось исключения из своего состава Профсоюза рабочих горнорудной и металлургической промышленности.

Одной из жертв беспрецедентной травли был намечен Клинтон Дженкс, последовательный борец за право трудящихся на объединение в организацию рабочего класса. Все чаще в газетах стали упоминать его имя рядом с таким, например, текстом: «красные вожаки приказали начать забастовку рабочих медной промышленности», «забастовка подрывает военную мощь страны» и т. д.[228]. Эта тщательно продуманная и хорошо спланированная кампания завершилась привлечением Клинтона Дженкса к уголовной ответственности. Ему было предъявлено обвинение в том, что 28 апреля 1950 г. он под присягой подписал ложное заявление, в котором отмечал, что не является коммунистом и не был связан с Коммунистической партией.

В январе 1954 года в техасском городе Эль-Пасо подсудимый предстал перед судом присяжных. Обвинение поддерживал атторней X. Уильямс, ему помогали Дж. Олдермен и Ч. Херринг. Защиту осуществляли адвокаты Дж. Мактернан и Н. Витт. Заседание вел судья Томасон.

Обвинение выдвинуло тезис о том, что стратегия деятельности Профсоюза рабочих горнорудной и металлургической промышленности определена Коммунистической партией, а Клинтон Дженкс тайно является ее членом. В подтверждение этого тезиса обвинение не смогло представить никаких документальных доказательств. На судебном заседании выяснилось, что ни протоколами партийных собраний, ни списками членов первичной партийной организации, в которой якобы состоял К. Дженкс, ни какими-либо иными материалами такого рода обвинение не располагает. Поэтому основная ставка делалась на свидетелей. Некоторые из них показали, что они в период 1946–1948 гг. состояли членами Коммунистической партии и периодически встречали К. Дженкса на партийных собраниях. Свидетель X. Матусоу заявил, что видел его на таких собраниях и после 1948 года.

Протоколы судебного заседания сохранили, если не дословно, то во всяком случае в смысловом отношении достаточно полно высказывания Харви Матусоу. Так, он показал, что в одной из своих лекций перед рабочими, прочитанной 7 или 8 августа 1950 г., Клинтон Дженкс «выступал за предложение Советского Союза о сокращении атомного и других видов вооружений и за окончание войны в Корее, мотивируя это тем, что Соединенные Штаты являются агрессором». Далее X. Матусоу поведал суду о «заговоре» К. Дженкса с коммунистическим руководством профсоюзов в Мексике с целью организации крупнейшей международной забастовки горняков, которая должна была сорвать поставки меди для военной промышленности, снабжающей американскую армию в Корее.

Подобного рода показания дал и другой свидетель обвинения — Дж. Форд. Характерно, что и он оказался, как выяснилось на процессе, платным осведомителем ФБР.

Подсудимый Клинтон Дженкс категорически отрицал достоверность сведений, сообщенных суду свидетелями Матусоу и Фордом. Адвокат Натан Витт от имени своего подзащитного обратился к судье с ходатайством об истребовании и приобщении к делу первичных документов — письменных донесений осведомителей о своих встречах с К. Дженксом. Только таким путем, по мнению защитника, можно было проверить достоверность последующих их показаний в суде. Против удовлетворения этого ходатайства выступил обвинитель X. Уильямс. Свои возражения он мотивировал тем, что документы ФБР не предназначены для общего пользования, они составляют государственную тайну и регистрируются под грифом «секретно» и даже «совершенно секретно». Представлены в суд они могут быть не иначе как в случае, если защита докажет противоречие этих документов свидетельским показаниям в суде. Но ведь для того чтобы доказать данное положение, защите необходимо было ознакомиться с содержанием документов, доступ к которым закрыт. Возникла ситуация, известная в логике как порочный круг. То обстоятельство, что запутать дело таким образом стремился обвинитель, особого удивления не вызывает. В конечном счете и атторнейская служба, которую представлял на процессе обвинитель X. Уильямс, и Федеральное бюро расследований, тайны которого он стремился сохранить, подчинены Министерству юстиции США, поэтому понятно — действия обвинителя помимо всего прочего диктовались и ведомственными интересами. Удивительно другое: из этого порочного круга не увидел выхода и судья Томасон. Он не только не пытался его разорвать, но, кажется, даже с удовлетворением воспринял возражение обвинителя. Во всяком случае ходатайство защитника Н. Витта об ознакомлении с составленными ранее агентурными донесениями было отклонено.

После этого дело в суде первой инстанции завершилось довольно быстро. Невозможность проверить показания свидетелей обвинения путем сравнения их с первичными документами определила его исход. Совещание присяжных было недолгим. И вот уже в торжественной тишине зала судебного заседания староста жюри присяжных заседателей объявляет вердикт — виновен. Выдержав некоторую паузу, приличествующую данному случаю, судья Томасон назначает меру наказания: пять лет тюремного заключения.

Впоследствии раскаявшийся главный свидетель — Харви Матусоу (или, точнее, лжесвидетель обвинения, как он сам себя назвал в своей книге) так описывал свою роль в процессе: «Дженкс был осужден только на основании моих показаний; я был единственным свидетелем, который ложно показал, что Дженкс являлся членом Коммунистической партии и нарушил тем самым закон Тафта — Хартли»[229].

Здесь X. Матусоу, пожалуй, несколько преувеличивает свои «заслуги» в этом деле. Другой лжесвидетель обвинения из той же обоймы осведомителей ФБР — Дж. Форд, тоже, как мы уже знаем, дал аналогичные показания. Так что по справедливости лавры следовало разделить на двоих. Но как бы то ни было, «заслуги» X. Матусоу получили должную оценку властей и даже удостоверены документально. Перед нами письмо на официальном бланке, которое получил лжесвидетель:

Министерство юстиции США

Атторней Соединенных Штатов

Западный район Техаса

П/я № 13 г. Остин, штат Техас, 5 февраля 1954 г.


Господину Харви М. Матусоу.

Штат Нью-Йорк, Бронкс 52.

Мекомз-роуд, 1491.


Дорогой Харви!

Еще до Вашего отъезда из Эль-Пасо я говорил Вам, что я искренне благодарен Вам за Ваше содействие в процессе «Соединенные Штаты против Клинтона И. Дженкса».

Вам, конечно, известно, что Ваши показания были абсолютно необходимыми для успешного ведения дела, и они были даны весьма умно.

Если Вы когда-нибудь будете в наших местах, обязательно заходите ко мне.


Искренне Ваш

Чарлз Ф. Херринг,

Атторней Соединенных Штатов[230].

Роль другого обвинителя на этом процессе тоже известна. «Немало дней провел я в Вашингтоне с атторнеем Джозефом Олдерменом, подготавливая свои показания», — сообщил позднее X. Матусоу[231]. Результатом этой подготовки и явились все те ложные сведения, которые сообщил полицейский осведомитель суду и которым столь охотно внимал судья Томасон.

И вот когда, казалось, дело сделано, Клинтон Дженкс осужден и обвинители могли, удовлетворенно потирая руки, ожидать служебных поощрений за выигранный процесс, из Нью-Йорка пришла сенсационная новость. Харви Матусоу публично признался в даче ложных показаний на нескольких судебно-политических процессах, в том числе и по делу Клинтона Дженкса! Это признание было оформлено документально и зарегистрировано у нотариуса.

Имея такой документ, защита немедленно обратилась с ходатайством о пересмотре дела по вновь открывшимся обстоятельствам. 7 марта 1955 г. в городе Эль-Пасо под председательством того же судьи Томасона начались слушания. Со стороны обвинения в деле участвовал атторней Д. Харрис, интересы осужденного представляли профсоюзные юристы Дж. Мактернан и Н. Витт, а также приглашенные на договорных началах адвокаты Бигби и Хеннет.

В начале судебного заседания защита представила суду и потребовала приобщить к делу следующий документ:

Письменные показания, данные под присягой Харви М. Матусоу по делу «Соединенные Штаты Америки против Клинтона И. Дженкса» 20 января 1955 г.

Суд Соединенных Штатов в Эль-Пасо

Западный район штата Техас


Соединенные Штаты Америки против Клинтона И. Дженкса

Уголовное дело № 54013


Харви М. Матусоу, будучи приведен к присяге, дает следующие показания:

1. Я делаю под присягой это заявление, чтобы поддержать просьбу Клинтона Дженкса о пересмотре его дела и чтобы всеми доступными мне средствами исправить зло, причиненное мною Клинтону И. Дженксу и делу правосудия.

2. Я выступал в качестве свидетеля со стороны правительства против обвиняемого во время слушания его дела в этом суде в январе 1954 года, когда его обвинили в том, что в Национальном комитете по вопросам труда и заработной платы 28 апреля 1950 г. он подписал ложное заявление, в котором свидетельствовал, что не является членом Коммунистической партии. Мои показания имеются в протоколе (с. 579–703).

3. Выдвинутые в моих показаниях утверждения были ложными целиком или наполовину, и в момент дачи показаний я это знал, а именно:

а) …Я показал, что… сообщил обвиняемому о своем решении окончательно уехать из Нью-Йорка и поселиться в Нью-Мексико или Калифорнии. Я сообщил ему также, что в этом случае я должен буду встать на партийный учет в коммунистической ячейке в том месте, где буду жить. Согласно моим показаниям, обвиняемый якобы заявил: «Это хорошая мысль. Нам здесь очень нужны активные коммунисты» (см. протокол, с. 586).

Это ложь… Обвиняемый таких слов не произносил.

б) …Мое показание о том, будто обвиняемый обсуждал с «руководителями мексиканской компартии» вопрос о заговоре с целью задержать выпуск меди для нужд войны в Корее, было ложью. Обвиняемый не делал ничего подобного.

в) …Мои показания о том, что в своей лекции 7 или 8 августа 1950 г. обвиняемый будто бы предложил ознакомиться с литературой Коммунистической партии, являются ложными.

г) Я показал, что во время разговора я якобы заявил обвиняемому, что вступил в Таосе в местную секцию АНМА (Добровольная ассоциация по проблемам мексиканцев и мексико-американцев в США) и будто бы обвиняемый ответил мне, что этой организацией руководят коммунисты. Я показал далее, что он сам также является активным работником АНМА в Силвер-сити, что это ключевая организация, координирующая всю работу коммунистов Нью-Мексико, и что Компартия контролирует АНМА и использует ее как свою политическую трибуну (см. протокол, с. 595).

Это показание ложно. На самом деле Дженкс сказал мне, что многие члены Профессионального союза рабочих горнорудной и металлургической промышленности входят в АНМА и что он как профсоюзный деятель принимает участие в работе этой ассоциации.

4. В то время, когда я давал показания в суде, у меня не было никаких оснований к тому, чтобы заявить, что Клинтон И. Дженкс является членом Коммунистической партии…

5. В других показаниях, которые я давал под присягой еще до процесса Джейкса, я также выдвигал полностью или частично ложные обвинения. Ложные показания я давал в суде, в комиссиях Конгресса и перед большим жюри, которое вынесло обвинительный акт по делу Дженкса…

6. Я делаю это заявление под присягой добровольно, не будучи принуждаемым к этому ни угрозами, ни уговорами, ни просьбами; мне не было обещано ни платы, ни награды, йи какого-либо другого вознаграждения; мною руководит стремление говорить правду, только правду и всю правду и, как я уже сказал, желание исправить зло, которое я причинил Клинтону Дженксу и делу правосудия.

7. Я готов в любое время лично подтвердить правдивость вышеизложенного заявления.


Харви М. Матусоу


Присяга принята

20 января 1955 г.

Ральф Шапиро,

нотариус, штат Нью-Йорк,

удостоверение № 418940000

выдано в Куинс-колледже,

зарегистрировано в графстве Нью-Йорк.

Действительно по 30 марта 1956 г.[232].


После оглашения этого документа суд приступил к проверке показаний Харви Матусоу. Перекрестный допрос со стороны обвинения вел Дэвид Харрис. Он всячески пытался показать, что признание свидетеля в ложности своих показаний в суде вызвано отнюдь не угрызениями совести или другими подобного рода нравственными соображениями. По мнению обвинения, здесь имеет место давление, а быть может, и подкуп свидетеля профсоюзом. Для того чтобы убедить в этом суд, Д. Харрис всячески обыгрывал факт путешествия X. Матусоу осенью 1954 года по Техасу. Он утверждал, что именно во время этой поездки и состоялось противозаконное соглашение между свидетелем и профсоюзом.

Из протокола перекрестного допроса:

Атторней Д. Л. Харрис: Я Вам уже говорил, сэр, что где-то по дороге Вы встретились с кем-то из Профсоюза рабочих горнорудной и металлургической промышленности.

Свидетель X. М. Матусоу: Это ложь.

Атторней Д. Л. Харрис: Я Вам уже говорил, сэр, что где-то на дороге Вы встретились с кем-то, кто убедил Вас написать книгу под названием «Лжесвидетель».

Свидетель X. М. Матусоу: Это ложь. Этого никогда не было.

Атторней Д. Л. Харрис: Я Вам уже говорил, мистер Матусоу, что-либо в Техасе, либо в его окрестностях до того как Вы отправились из Альбукерке в Нью-Йорк, Вы получили тысячу долларов, за которые Вы обещали давать здесь ложные показания.

Свидетель X. М. Матусоу: Это самая чудовищная ложь, которую я когда-либо слышал.

Атторней Д. Л. Харрис: Я Вам уже говорил, мистер Матусоу, что за выступления с этого свидетельского места Вам заплатила Коммунистическая партия.

Свидетель X. М. Матусоу: У Вас нет доказательств для такого утверждения.

Четыре дня продолжал Д. Харрис допрашивать X. Матусоу. Но все безрезультатно: доказать факт противоправного воздействия на свидетеля с целью его подкупа не удалось. Более того, X. Матусоу показал: еще до суда над Клинтоном Дженксом в отделении ФБР в городе Санта-Фе он продиктовал заявление, в котором отметил, что не желает выступать свидетелем по этому делу, так как в прошлом уже «давал бесчестные показания». Ознакомление с этим заявлением могло бы иметь существенное доказательственное значение при определении достоверности последующих показаний X. Матусоу о своем лжесвидетельстве. Поэтому вполне обоснованными представляются следующие действия защиты:

Защитник Бигби: Прошу, Ваша честь, официально запросить этот документ.

Судья Томасон: Я полагаю, что он является частью секретных архивов ФБР. Так что это ходатайство отклоняется.

Защитник Бигби (к X. Матусоу): Сообщали ли Вы в свое время в донесениях, направленных в ФБР, о высказываниях Дженкса о том, что он состоит в Коммунистической партии?

Свидетель X. М. Матусоу: Нет.

Защитник Бигби (к судье): В таком случае донесения являются совершенно необходимыми для оценки достоверности последующих показаний свидетеля. Не откажите в любезности, Ваша честь, пересмотреть Ваше предыдущее решение по этому вопросу и направить предписание ФБР представить указанные донесения.

Судья Томасон: Ваше ходатайство отклоняется. Суд уже вынес решение по этому вопросу и не изменит его.

Такую же позицию судья занял и по делу в целом. Невзирая на обстоятельства, открывшиеся после рассмотрения дела в первой инстанции, он огласил следующее решение:

«В январе 1954 года в этом же зале заседаний Клинтон И. Дженкс был привлечен к суду. Настоящий суд считает, что дело его разбиралось справедливым судом и справедливыми, беспристрастными присяжными. Тогда присяжные признали его виновным в преступлении, в котором он обвинялся… С тех пор ничего не произошло… чтобы мнение суда изменилось относительно правильности и справедливости того процесса и относительно приговора, который был тогда вынесен. Следовательно,, просьба о пересмотре дела полностью не заслуживает удовлетворения и отклоняется».

Затем судья обратился к X. Матусоу:

— Я глубоко убежден, что Вы, проявляя неуважение к этому суду, самостоятельно или сообща с другими лицами решили помешать отправлению правосудия… Отрекшись от своих прежних показаний, данных в этом суде, которые я считаю в основном правильными, Вы… намеренно проявили неуважение к этому суду, пытаясь опровергнуть предъявленное ранее обвинение и добиться пересмотра дела Клинтона И. Дженкса… Прежде чем вынести Вам приговор, я назначу по этому делу заседание и, если Вы пожелаете, разрешу Вам представить доказательства в свою защиту.

Таким образом, к уголовной ответственности теперь привлекался и свидетель Харви Матусоу. Через несколько дней, 16 марта 1955 г., судья Томасон приговорил его за неуважение к суду к трем годам тюремного заключения. На период пересмотра этого приговора в апелляционном порядке судья разрешил освобождение под залог в сумме 10 тыс. долларов[233].

Пересмотрев по ходатайству X. Матусоу его дело, 5-й окружной апелляционный суд единогласно отменил приговор, вынесенный в отношении его судьей Томасоном. В связи с этим можно было бы предположить, что и другое решение этого судьи — об отказе в удовлетворении ходатайства К. Дженкса о пересмотре его дела по существу — будет отменено. Ведь отменяя приговор в отношении X. Матусоу, апелляционная инстанция тем самым невольно признала истинность его самоизобличающих показаний, в таком случае и приговор по делу К. Дженкса подлежал безусловной отмене как основанный на лжесвидетельстве. Однако такое направление процесса отнюдь не входило в намерение 5-го окружного апелляционного суда Соединенных Штатов. Одно дело освободить от уголовной ответственности раскаявшегося лжесвидетеля и совсем другое — встать на защиту одного из лидеров профсоюзного движения страны. Поэтому аппеляционная инстанция оставила в силе решение суда Томасона об отказе в пересмотре дела Клинтона Дженкса по существу.

Тогда адвокаты осужденного обратились в Верховный суд США. После многочисленных проволочек восемь членов высшей судебной инстанции страны собрались, наконец, для рассмотрения дела «Клинтон И. Дженкс против Соединенных Штатов Америки». Из всей совокупности юридических вопросов, которые возникали по этому делу, суд сосредоточился лишь на одном — о правомерности истребования в суд служебных документов, касающихся личности подсудимого.

Довольно быстро члены Верховного суда пришли к единому мнению о том, что «решающее значение показаний Матусоу и Форда для обвинения совершенно очевидно». И далее: «Каждый опытный судья или адвокат знает, какое значение для обвинения имеют заявления свидетеля, фиксировавшего события до того, как время сотрет их в предательской памяти». Из этой исходной посылки необходимо было сделать юридически значимые выводы. Два члена Верховного суда — Бартон и Харлан предлагали удовлетворить ходатайство защиты о том, чтобы донесения осведомителей были рассмотрены судьей для определения их доказательственного значения. Однако большинство судей пошло в этом вопросе гораздо дальше. В результате в принятом коллегиально решении было записано:

«…Теперь мы признаем, что истец имел право потребовать, чтобы правительство предъявило для рассмотрения все письменные, устные (в магнитофонной записи, сделанной ФБР) отчеты Матусоу и Форда, которыми оно располагало и которые касаются событий и деятельности, явившихся предметом их показаний на суде. Мы признаем, что истец имел право познакомиться с отчетами и решить, нужно ли использовать их для своей защиты. Поскольку только защита достаточно подготовлена к тому, чтобы определить, каким образом эффективно употребить их для дискредитации представленного правительством свидетеля и тем самым способствовать защите обвиняемого, постольку именно она прежде всего должна обладать правом знакомиться с документами с целью определить, как воспользоваться ими. Этого требует правосудие.

Не может быть одобрена практика предъявления судье правительственных документов для определения без участия обвиняемого их важности и отношения к делу».

За это решение проголосовали семь членов Верховного суда США против одного. Решение нижестоящей судебной инстанции по делу Клинтона Дженкса было отменено и назначено новое судебное разбирательство по существу.

Член Верховного суда Кларк не согласился с решением своих коллег и выразил особое мнение:

«Если Конгресс не изменит объявленного сегодня Судом решения, то занимающиеся принудительным исполнением закона разведывательные органы правительства могут прекратить свою деятельность, потому что Суд раскрыл их архивы преступнику и таким образом дал ему возможность рыться в секретных материалах, а также в важных государственных тайнах. Это, может быть, разумное решение в случаях, когда судебное преследование осуществляется штатом, где не существуют проблемы международных отношений, шпионажа, саботажа, подрывной деятельности, фальшивомонетничества, внутренней безопасности, национальной обороны и т. п., но любой человек, знакомый с деятельностью и проблемами федерального правительства, быстро поймет, что оно открывает настоящий ящик Пандоры»[234].

Мнение судьи Кларка отражало настроения лобби спецслужб. Однако большинство членов Верховного суда заняло принципиальную позицию, психологическая мотивация которой достаточно очевидна. Прежде всего, несомненно сыграло свою роль давление общественного мнения, которое требовало ограничить непрерывно растущее влияние ФБР, прекратить практику тотального негласного наблюдения[235]. В это время Федеральное бюро расследований подступало даже к высшим эшелонам власти. В американском обществе ходили упорные слухи о том, что в паутине досье ФБР оказались многие видные конгрессмены, представители администрации, высокие должностные лица федеральной судебной системы. В этих условиях появление прецедента, обязывающего ФБР хотя бы частично раскрыть свои тайны перед судом, означало своего рода проявление защитной реакции. Речь, разумеется, не идет о каких-либо антагонизмах между Верховным судом и Федеральным бюро расследований. Ведь они имеют одинаковую классовую природу и входят в единую государственную систему обеспечения классового господства капитала. Речь идет скорее о другом: в решении высшей судебной инстанции страны по делу Клинтона Дженкса в определенной мере и специфической форме нашла свое отражение борьба различных государственных органов за приоритет в осуществлении властных полномочий.

Итак, по делу Клинтона Дженкса предстояло новое судебное разбирательство. Многие в Америке с нетерпением ждали продолжения процесса. Ведь предстояло извлечь из стальных сейфов ФБР и обнародовать на суде документы, отнюдь не предназначавшиеся для посторонних глаз. Однако именно в этом, как выяснилось, не была заинтересована администрация. Поэтому принимается единственное решение, которое позволило избежать общественной огласки и сохранить тайны ФБР в неприкосновенности: атторнетура отказывается от обвинения против Клинтона Дженкса. Уголовное дело № 54013 было прекращено.

Так закончилась судебная эпопея профсоюзного лидера. В конечном счете не он, а свидетель Харви Матусоу оказался за решеткой. ФБР «измены» не прощает. Бывший платный осведомитель был предан суду по обвинению в лжесвидетельстве и осужден к семи годам тюремного заключения.

Процесс двенадцати

Это крупнейшее в истории Соединенных Штатов уголовно-политическое дело изложено на 16 тысячах страниц протоколов судебных заседаний, еще около пяти тысяч страниц занимают материалы досудебного производства. В деле имеются документы, которые касаются судеб не только двенадцати подсудимых. В более широком контексте они свидетельствуют о посягательстве реакции на либерально-демократические права граждан, завоеванные в результате длительной классовой борьбы.

После второй мировой войны у кормила государственной власти в США оказались представители наиболее реакционных, крайне правых кругов. В 1947 году президент Г. С. Трумэн с целью остановить рост авторитета и влияния коммунистической идеологии, вызванный разгромом фашистской Германии и возникновением государств народной демократии в ряде стран Европы и Азии, выдвинул так называемую доктрину сдерживания коммунизма. Сущность этой доктрины — в сочетании широкой социальной демагогии с репрессивным подавлением политических противников. Практическим же результатом явился развернутый американскими карательными органами «поход против красных» (а по терминологии американских газет и других массовых изданий — «охота на ведьм»). Юридическим основанием этой репрессивной кампании стал приказ президента Г. С. Трумэна № 9835 от 21 марта 1947 г. о проверке лояльности государственных служащих, усилении деятельности ФБР и комиссии палаты представителей по расследованию антиамериканской деятельности[236].

Первый удар приняла на себя Коммунистическая партия США. 20 июля 1948 г. генеральный атторней представил на рассмотрение федерального большого жюри заключение по обвинению 12 членов ее Национального комитета в заговоре с целью свержения правительства. Субъектами преступления в этом документе были названы: Уильям Фостер, Председатель Национального комитета Коммунистической партии США[237]; Юджин Деннис, Генеральный секретарь Национального комитета; Генри Уинстон, секретарь Национального комитета по организационным вопросам; Джон Уильямс, секретарь Национального комитета по вопросам профсоюзов; Джек Стечел, руководитель отдела Национального комитета по политико-воспитательной работе; Джон Гейтс, редактор газеты «Дейли уоркер»; Гэс Холл, председатель партийного комитета в штате Огайо; Роберт Томпсон, председатель партийного комитета в штате Нью-Йорк; Джилберт Грин, председатель партийного комитета в штате Иллинойс; Карл Уинтер, председатель партийного комитета в штате Мичиган; Бенджамин Дэвис, член муниципального совета г. Нью-Йорка; Ирвинг Поташ, заместитель председателя профсоюза рабочих меховой промышленности.

Шестнадцать месяцев заседало большое жюри. В его составе оказались одиннадцать директоров фирм, восемь государственных служащих высокого ранга, трое лиц свободной профессии, один инженер и одна домохозяйка — жена сержанта полиции. Этим людям, среди которых не было ни одного рабочего, доверили решать судьбу лидеров рабочего класса страны. Расчет на классовое правосознание присяжных оказался точным. В обвинительном акте большого жюри отмечалось:

«Лидеры Коммунистической партии вступили в заговор, имевший целью свергнуть правительство путем: 1) организации политической партии, руководствующейся принципами марксизма-ленинизма; 2) опубликования и распространения… книг, статей, журналов и газет, проповедующих принципы марксизма-ленинизма; 3) устройства школ, курсов, семинаров для изучения принципов марксизма-ленинизма, где проповедуются и отстаиваются обязательность и необходимость свержения и уничтожения правительства Соединенных Штатов путем применения силы и насилия».

Каждому обвиняемому в отдельности было предъявлено обвинение по следующей форме:

«Обвиняемый по делу (имярек) состоял членом Коммунистической партии США, причем в течение всего периода ему было хорошо известно, что эта партия является сообществом, группой, объединением лиц, проповедующих и отстаивающих необходимость свержения и уничтожения правительства США путем применения силы и насилия»[238].

Лидеры партии обвинялись по ст. 2 Закона о регистрации иностранцев от 28 июня 1940 г., более известного по имени сенатора, внесшего законопроект, как закон Смита[239]. Специальный закон, изданный во время войны для борьбы с германскими и японскими агентами, был использован против последовательных и самоотверженных противников фашизма и милитаризма, многие из которых с оружием в руках сражались на фронтах второй мировой войны.

Обвинительное заключение большого жюри по делу лидеров Коммунистической партии сразу приобрело значение крупнейшего внутриполитического события послевоенного времени в США. «Это исторический процесс, — отмечал в то время Юджин Деннис, — потому что он затрагивает судьбу и неотъемлемые права политической партии американского рабочего класса, основывающейся на принципах научного социализма; потому что он затрагивает принципы свободы слова, религии, организации и угрожает личной свободе всех американцев. Это — необычный политический процесс, преследующий цель установить контроль над мыслями»[240].

С напряженным вниманием следили за процессом за рубежом. Резко осудил судебные преследования американских коммунистов выдающийся немецкий писатель Томас Манн. Он был свидетелем зарождения фашизма в своей стране, поэтому имел моральное право заявить: «Именно так начиналось в Германии. То, что за этим последовало, было фашизмом. А за фашизмом шла война».

Утром 17 января 1949 г. площадь Фоли-сквер в Нью-Йорке, где разместилось здание федерального суда, была заполнена до отказа. Несмотря на морозный день здесь было жарко, но не только в буквальном смысле — от обилия людей, но и от столкновения мнений. Внушительный отряд конной и пешей полиции под командованием 38 офицеров перекрыл все подступы к зданию суда. Для процесса был выделен зал заседаний № 110, вмещавший не более сотни человек. Видимо, для организаторов суда гласность судопроизводства, считающаяся в США одной из демократических гарантий правосудия, в данном случае показалась излишней. Об этом свидетельствует, в частности, и то обстоятельство, что большая часть мест в зале, как стало известно впоследствии, была заполнена полицейскими агентами и специально подобранными людьми. Во всяком случае так называемому среднему американцу прорваться через полицейские кордоны в зал судебного заседания практически было невозможно.

Кресло председательствующего занимал судья Гарольд Медина, личность довольно колоритная. Вкрадчиво учтивый, педантичный, щеголеватый, с тщательно подстриженной узенькой полоской усов — таков словесный портрет Г. Медины со слов тех, кому довелось видеть его во время заседаний. За светской внешностью скрывался человек, за которым прочно установилась репутация душителя свободы. Известно, например, что Медина более сотни раз возбуждал в судах исковое производство о выселении обнищавших арендаторов из принадлежавших ему домов в трущобах Истсайда на Манхэттене. И каждый раз неизменно добивался удовлетворения иска. Теперь этому человеку предстояло решать судьбу людей, которые целью своей жизни поставили борьбу за права обездоленных. Классовое противостояние между людьми на скамье подсудимых и человеком в судейской мантии обозначилось сразу.

В начале судебного заседания защита потребовала аннулирования обвинительного акта большого жюри. Мотивировалось это тем, что присяжные в нарушение Шестой поправки к Конституции США подбирались исключительно из числа представителей имущего класса. Комплектование корпуса присяжных осуществлялось по системе, предложенной судьей Ноксом. Суть этой системы состоит в том, что кандидаты в присяжные отбираются не по спискам избирателей, а по справочникам типа «Кто есть кто?» и перечням телефонных абонентов. Поскольку в справочники такого рода попадают фамилии лишь привилегированной элиты, а личных телефонов население рабочих районов практически не имеет, то становится понятным, почему в составе большого жюри не оказалось ни одного представителя пролетариата.

Приведенные защитой бесспорные данные о дискриминационной практике комплектования коллегии присяжных большого жюри не произвели, однако, на судью сколь-нибудь заметного впечатления. Казалось, такое положение вполне его устраивает. Во всяком случае Гарольд Медина принимает свое первое ответственное процессуальное решение в этом деле: в ходатайстве защиты об аннулировании обвинительного акта большого жюри отказать.

Начинается подбор 12 присяжных и четырех их заместителей в состав малого жюри для рассмотрения дела по существу. Несколько недель продолжались дискуссии сторон вокруг личности каждого кандидата. Судья Медина Неизменно блокировал все попытки защиты обеспечить надлежащий социальный и национальный состав малого жюри. В результате на скамье присяжных оказались такие, например, личности, как Рассел Дженни, который накануне процесса публично выступил с призывом к американской общественности объявить «смертельную войну против коммунизма»[241]. Рядом с ним восседали активист антикоммунистической организации «Американцы за демократию» Эдвард Аллен, неонацисты из «Американского легиона» Роланд фон Гэбэн, Эдвард Холквист и другие столь же «беспристрастные» присяжные[242]. Именно им и предстояло решить судьбу подсудимых.

В качестве свидетелей обвинения на процессе выступили 13 человек. Это был подлинный парад полицейских агентов, платных осведомителей, профессиональных провокаторов. Вот их имена: Л. Буденц — политический ренегат, осведомитель ФБР; X. Филбрик — провокатор, внедренный политической полицией в ряды Компартии; Ф. Мейер — политический ренегат, полицейский осведомитель; Э. Стюарт и Ф. Кук — специальные агенты ФБР; В. О’Делл-Ноуэлл — политический ренегат, осведомитель, внедренный в профсоюзное движение; Ч. Никодемус — политический ренегат, освобожденный из тюрьмы при содействии ФБР; Г. Пирсон, Э. Каломирис, Т. Янглов — полицейские осведомители; В. Каммингс — осведомитель, внедренный ФБР в профсоюзное движение, а затем — в Компартию; Дж. Бланк — осведомитель ФБР; Б. Хидалго — полицейский осведомитель.

Эти люди на протяжении длительного времени из всех сил старались поддерживать по возможности тесные личные отношения с руководителями Компартии, напрашивались на приглашение в гости, знакомились с их частной жизнью, играли с их детьми, часто фотографировали. Подробные отчеты о каждой такой встрече с приложением политических брошюр, листовок, адресов, списков имен, фотографий немедленно направлялись в органы политического сыска. За это все тринадцать получали щедрое вознаграждение. И не только в долларах. Предоставление так называемых теплых мест, освобождение от уголовной ответственности за былую преступную деятельность, оказание других услуг деликатного свойства — это входило в оплату ремесла, которое во все времена и у всех народов не вызывало ничего, кроме презрения.

Для дачи показаний вызывается свидетель обвинения Чарльз Никодемус. В зале заседаний появляется плотный человек с огромной шапкой густых черных волос. Близорукие глаза скрываются за толстыми стеклами очков. Эта характерная внешность хорошо известна в полиции. Задолго до того, как данный субъект стал агентом ФБР, его фотографии — анфас и профиль — появились в криминалистической картотеке питтсбургской полиции под номером 53417. Тогда ему удалось добиться освобождения от уголовной ответственности за совершенное преступление лишь в результате согласия на сотрудничество со спецслужбами[243].

Сейчас же этот «свидетель» сообщил суду, что накануне рождества 1945 года в Кэмберленде состоялось партийное собрание. На нем один из руководителей Компартии О. Леннон (не привлекавшийся по данному делу) в ответ на вопросы коммунистов сообщил: революция в США произойдет с помощью Советской Армии, которая-де нанесет удар через Аляску и Канаду.

О дальнейшем ходе процесса и его атмосфере дает представление протокол судебного заседания[244].

Свидетель Ч. Никодемус: Речь шла о том, что революция в США не имеет шансов на успех без помощи Советской Армии, и что пока СССР не укрепит своих позиций в Европе, на такую помощь мало надежды.

Обвинитель Ф. Гордон: Вы что-нибудь говорили на собрании?

Свидетель Ч. Никодемус: Говорил. Меня занимал один вопрос, и я спросил Леннона, как может Советский Союз вторгнуться в США без военно-морского флота. На это Леннон повторил то, о чем я говорил ранее. Он сказал, что Советская Армия в Сибири насчитывает несколько сот тысяч солдат и представляет собой могучую силу, что русские неустанно укрепляют ее, что у них хорошая авиация и что в нужный момент они при поддержке с воздуха могут вторгнуться через Аляску и Канаду и даже разрушить Детройт.

Защитник Р. Глэдстейн: Что такое?

Судья Г. Медина: И даже могут разрушить Детройт, насколько я понял. Вы так сказали?

Свидетель Ч. Никодемус: Да.

Судья Г. Медина: Почему все подсудимые так ухмыляются?

Подсудимый Дж. Гейтс: Вот именно, почему?

Подсудимый И. Поташ: Да, мы действительно ухмыляемся.

Судья Г. Медина: Здесь царит веселое настроение, словно это не зал суда, а загородный клуб. Так вот, предупреждаю: такого настроения в этом зале не допущу.

Защитник Р. Глэдстейн: Мне думается, что когда человек слышит что-нибудь столь нелепое, то ему позволительно реагировать на это презрительной улыбкой.

Судья Г. Медина: Мы уже слышали подобные замечания и раньше. Быть может, подсудимые считают их очень остроумными, но я придерживаюсь другого мнения, и смех им ничем не поможет.

Защитник Р. Глэдстейн: Здесь заседает федеральный суд Соединенных Штатов. Я ожидал, что правительство приложит все усилия, чтобы добросовестно и трезво обосновать, если это возможно, обвинения в том, что некое политическое учение призывает к свержению правительства Соединенных Штатов. Но вместо этого нам преподносят одного за другим свидетелей, рассказывающих то, что мы уже слышали от членов Конгресса Рэнкина и Томаса[245].

Во время перекрестного допроса Ч. Никодемуса защита стремилась установить факт его сотрудничества с ФБР. С этой целью защитник Гарри Сейкер предложил свидетелю ответить на ряд вопросов. Бесстрастный протокол судебного заседания зафиксировал этот диалог.

Защитник Г. Сейкер: Помните ли Вы дату Вашей первой встречи с агентом ФБР?

Свидетель Ч. Никодемус: Нет, точно не помню.

Защитник Г. Сейкер: Это было в январе или феврале 1948 года, не так ли?

Свидетель Ч. Никодемус: Да, либо в конце января, либо в начале февраля.

Защитник Г. Сейкер: С кем именно Вы встречались? Как звали этого агента ФБР?

Свидетель Ч. Никодемус: Его фамилия Джонс.

Защитник Г. Сейкер: А имя?

Свидетель Ч. Никодемус: Рэймонд.

Защитник Г. Сейкер: Говорили ли Вы господину Джонсу, что Вас арестовали в Питтсбурге?

Обвинитель Ф. Гордон: Протестую.

Судья Г. Медина: Протест принят.

Защитник Г. Сейкер: С Вашего разрешения, господин судья, я хочу доказать, что судебное постановление занесенное в этот документ[246], является следствием соглашения между свидетелем и ФБР. С этой целью и был задан мой вопрос.

Обвинитель Ф. Гордон: А я отрицаю, что правительство Соединенных Штатов могло войти в соглашение с каким-либо судьей в Питтсбурге…

Защитник Г. Сейкер: Разрешите, Ваша честь…

Обвинитель Ф. Гордон (продолжает):…о том, чтобы снять обвинение с подсудимого.

Защитник Г. Сейкер: Я протестую.

Обвинитель Ф. Гордон: А я протестую против дальнейших вопросов на эту тему.

Судья Г. Медина: Протест обвинения против данного вопроса защитника принят. Относительно дальнейших вопросов я буду принимать решение по ходу дела.

Защитник Г. Сейкер: Сколько раз Вы встречались с господином Джонсом после той первой встречи в конце января или начале февраля?

Свидетель Ч. Никодемус: Я виделся с господином Джонсом как будто раза три. Что-то в этом роде — три или четыре раза.

Защитник Г. Сейкер: Когда Вы видели господина Джонса в последний раз?

Свидетель Ч. Никодемус: В последний раз? Вы имеете в виду промежуток времени между моим арестом и возвращением в Питтсбург?

Защитник Г. Сейкер: Отвечайте, когда Вы в последний раз видели господина Джонса?

Свидетель Ч. Никодемус: Если Вы спрашиваете, сколько времени прошло с моей последней встречи с мистером Джонсом…

Судья Г. Медина: Об этом Вас и спрашивают.

Свидетель Ч. Никодемус: Так вот — я видел господина Джонса на прошлой неделе…

Как говорится, что и требовалось доказать. Связь свидетеля с сотрудником ФБР была подтверждена из первых уст и стала очевидной для всех, кто находился в зале судебного заседания.

Далее к присяге приводится главный свидетель обвинения Луи Буденц. Этот политический ренегат состоял в Коммунистической партии с 1935 по 1945 год, занимал в ней высокие посты, в том числе несколько лет работал редактором газеты американских коммунистов «Дейли уоркер». Выступал во многих судебно-политических процессах на стороне обвинения против своих товарищей по партии, за что буржуазная пресса назвала его королем свидетелей. И в данном случае обвинение делало на него особую ставку. Он должен был истолковать в приемлемом для обвинения смысле политическую платформу Коммунистической партии. С этой целью на суде оглашается преамбула Устава Коммунистической партии США 1945 года:

«Коммунистическая партия США является политической партией американского рабочего класса, основывающейся на принципах научного социализма — марксизма-ленинизма».

Обвинитель Дж. Макгохи (к свидетелю Буденцу): Что это значит?

Защитник Р. Глэдстейн: Задавать такой вопрос свидетелю — значит, вторгаться в компетенцию присяжных. Этот вопрос должны решать присяжные.

Судья Г. Медина: Откуда же они будут знать, какие идеи проповедует марксизм-ленинизм, если им никто не скажет?

Защитник А. Иссерман: Из протокола уже явствует, что марксизм-ленинизм, или научный социализм, это совокупность идей огромного масштаба. Об этом говорят документы, предъявленные суду представителями обвинения, выдержки, которые были зачитаны присяжным, а также ряд материалов, оставшихся неоглашенными. Нет никаких оснований считать, что свидетель обладает достаточной квалификацией, чтобы давать заключение о том, что означают идеи, совокупность которых составляет марксизм. Кроме того, чтобы дать такое заключение даже и квалифицированному специалисту потребовался бы длительный срок ввиду обширности литературы по вопросам марксизма-ленинизма.

Судья Г. Медина: В свете имеющихся доказательств я не вижу причин, почему бы нам не заслушать разъяснения свидетеля о том, как он и другие коммунисты понимали первую фразу преамбулы Устава Коммунистической партии.

Защитник Г. Сейкер: Обвиняемые не отвечают за толкования и разъяснения, которые этому свидетелю вздумается дать марксизму-ленинизму и вообще чему бы то ни было. Не отвечают они и за интимные беседы между господином Буденцем и другими лицами. (Прозрачный намек на то, что показания свидетеля были заблаговременно согласованы с представителями обвинения.)

Судья Г. Медина: Мистер Буденц, что Вы и другие коммунисты, с которыми Вы работали, понимали под этим?

Свидетель Буденц: Суть научного социализма заключается в том, что к социализму можно прийти только через насильственное разрушение государства и установление вместо него диктатуры пролетариата путем применения силы и насилия. Для Соединенных Штатов это означает, что основной задачей американской Коммунистической партии является свержение правительства, созданного на основе Конституции США.

Критический момент процесса. Отныне это заявление свидетеля Луи Буденца будет фигурировать в деле в качестве обвинительного доказательства противоправной деятельности Компартии США. Обращает на себя внимание то обстоятельство, что вопреки юридической логике доказательственное значение было придано судом не фактическим данным, а частному мнению свидетеля. И нужно ли после этого удивляться, что это мнение оказалось полностью совпадающим с позицией обвинения?

Интересно, что когда тот же вопрос о сущности марксизма-ленинизма защита поставила перед подсудимыми, то это натолкнулось на решительное возражение и обвинителя и даже судьи. Характерен в этом отношении фрагмент допроса подсудимого Роберта Томпсона, зафиксированный на с. 11818—11819 протокола судебного заседания.

Защитник Р. Глэдстейн: Скажите присяжным, что такое марксизм-ленинизм.

Обвинитель Дж. Макгохи: Протестую.

Судья Г. Медина: Протест принят.

Защитник Р. Глэдстейн: Разрешите, Ваша честь, обратить Ваше внимание на протокол…

Судья Г. Медина: Нет, я не желаю слушать никаких вопросов на эту тему.

Защитник Р. Глэдстейн: Но, Ваша честь…

Судья Г. Медина:…Я не считаю, что заданный Вами вопрос имеет какое-нибудь отношение к делу.

Защитник Р. Глэдстейн: Разрешите, Ваша честь, обратить Ваше внимание на то, что, согласно протоколу, Вы разрешили задать в точности такой вопрос свидетелю Буденцу и выслушали его ответ.

Судья Г. Медина: Я Вам уже сказал, что не желаю слушать споров на эту тему, а Вы все-таки настаиваете. Это опять неуважение к суду. Продолжайте допрос.

Защитник Р. Глэдстейн: Могу я задать свидетелю в точности такой же вопрос, который задал господин Макгохи, Ваша честь?

Судья Г. Медина: Повторяю Вам, господин Глэдстейн, я не желаю слушать споров на эту тему.

Защитник Р. Глэдстейн: Я не собираюсь спорить, я только прошу разрешения…

Судья Г. Медина: Нет, Вы именно спорите и опять проявляете неуважение к суду.

В явном противоречии с принципом равенства прав участников судебного разбирательства в состязательном процессе судья так и не допустил постановки этого вопроса.

Однако вернемся к допросу свидетеля Буденца. Защита стремилась выяснить, обсуждался ли во время партийной дискуссии 1945 года вопрос о применении насилия для свержения правительства Соединенных Штатов.

Свидетель Буденц: Прямых указаний на свержение правительства путем применения насилия не было, но вся дискуссия на страницах «Дейли уоркер» велась вокруг этого вопроса.

Защитник Р. Глэдстейн: Вокруг какого вопроса?

Свидетель Буденц: Вокруг вопроса о принятии марксистско-ленинской линии, а это и означает насильственное свержение правительства США.

Защитник Р. Глэдстейн: Сказано ли где-нибудь на страницах «Дейли уоркер», что марксистско-ленинская позиция означает свержение правительства США путем применения силы и насилия?

Свидетель Л. Буденц: Этого я точно не могу сказать, но всякий коммунист знает, в чем заключается марксистско-ленинская линия.

Тогда защитник предложил свидетелю процитировать любой материал из газеты «Дейли уоркер», которую он в тот период редактировал, где бы говорилось о применении насилия для свержения правительства.

Ничего подобного Луи Буденц сделать не смог.

Продолжая эту линию защиты, адвокат Р. Глэдстейн выступил с предложением последовательно предъявить свидетелю все номера «Дейли уоркер» периода партийной дискуссии, и пусть он укажет конкретно, где содержится призыв к свержению правительства путем насилия. Но тут на помощь растерявшемуся свидетелю поспешил судья Г. Медина. Он отклонил предложение защитника.

Тогда защита обратилась с ходатайством предъявить комплект газеты «Дейли уоркер» присяжным заседателям, с тем чтобы они смогли лично убедиться в отсутствии на ее страницах призывов к насилию. Таким образом была бы показана несостоятельность произвольной интерпретации политики партии со стороны ее предателя. Однако и здесь Медина, зорко следивший за политическим направлением процесса, остался непоколебимым, отклонив ходатайство защиты.

В этой ситуации защита обратилась к вопросу о нравственном облике свидетеля.

Защитник Р. Глэдстейн: В период, когда Вы работали в партии и изображали из себя преданного коммуниста хотя в душе давно задумали уйти, брали ли Вы деньги из партийной кассы?

Свидетель Л. Буденц: Нет, сэр.

Защитник Р. Глэдстейн: Так-таки и не брали?

Свидетель Л. Буденц: Нет, сэр.

Защитник Р. Глэдстейн: Но ведь Вы же брали деньги!

Свидетель Л. Буденц: Я брал деньги? Да ничего подобного, сэр!

Защитник Р. Глэдстейн: Нет, брали. У Вас оставались на руках деньги, принадлежащие партии. Вспомните!

Свидетель Л. Буденц: Не брал я никаких денег! А если и брал, мало ли у меня было расходов! Я все израсходовал.

Защитник Р. Глэдстейн: А много ли Вы задолжали редакции «Дейли уоркер»?

Свидетель Л. Буденц: Не помню.

Защитник Р. Глэдстейн: Брали ли Вы деньги в редакции «Дейли уоркер» после того, как решили уйти из Коммунистической партии?

Свидетель Л. Буденц: Повторяю, что не помню этого.

Защитник Р. Глэдстейн: Разве за Вами не осталось 800 с лишним долларов долга?

Свидетель Л. Буденц: Не знаю сэр. Позабыл.

Защитник Р. Глэдстейн: Вы не помните, сколько задолжали. Но тот факт, что Вы были должны, надеюсь, помните?

Свидетель Л. Буденц: Были какие-то долги… Не помню, сколько… Но ведь я брал деньги на оплату расходов и тому подобное…

Защитник Р. Глэдстейн: А разве Вы не брали деньги для себя лично, чтобы потом понемногу выплачивать долг?

Свидетель Л. Буденц: Не знаю, возможно.

Защитник Р. Глэдстейн: Не «возможно», а наверняка!

Судья Г. Медина: Скажите, когда Вы задумали уйти, но никому еще не говорили об этом, Вы брали деньги?

Свидетель Л. Буденц: Не помню… То есть нет, не брал, Ваша честь.

В ответ на это сделанное под присягой заявление свидетеля защита тут же предъявила чек, выписанный на имя Л. Буденца компанией «Freedom of Press», которая финансировала газету американских коммунистов. Специальная надпись удостоверяла, что деньги предоставлены заимообразно. Ознакомившись с этим документом, Буденц вынужден был признать подлинность своей подписи под ним. После этого защита продолжила перекрестный допрос.

Защитник Р. Глэдстейн: Скажите, это верно, что, когда Вы ушли из «Дейли уоркер», за Вами еще числилось 899 долларов 94 цента долга?

Свидетель Л. Буденц: Я затрудняюсь ответить на этот вопрос.

Защитник Р. Глэдстейн: Вы не помните в точности сумму и потому затрудняетесь ответить?

Свидетель Л. Буденц: Совершенно верно.

Защитник Р. Глэдстейн: Вы уплатили Коммунистической партии свой долг?

Свидетель Л. Буденц: Нет, сэр, но я охотно возвращу деньги, если это необходимо.

Судья Г. Медина: Разрешите взглянуть на чек.

Защитник Р. Глэдстейн: Прошу Вас, Ваша честь.

Судья Г. Медина: Кто написал здесь слово «заимообразно»? Мистер Буденц, Вам не известно, чья это рука?

Свидетель Л. Буденц: Нет, не знаю, Ваша честь.

Судья Г. Медина: Вы брали эти деньги взаймы?

Свидетель Л. Буденц: Точно не знаю, Ваша честь.

Судья Г. Медина: Не знаете, хотя чек у Вас перед глазами и на нем Ваша подпись?

Свидетель Л. Буденц: Возможно, что я и взял эти деньги взаймы, но имел в виду…

Судья Г. Медина: Ну, понятно, понятно.

Далее защита предъявляет суду еще один платежный документ, выписанный на имя Луи Буденца, и продолжает перекрестный допрос.

Защитник Р. Глэдстейн: Господин Буденц! По этому чеку от 5 октября 1945 г. Вам было выписано жалование по 11 октября включительно. Вы просили, чтобы Вам выписали деньги вперед, не правда ли?

Свидетель Л. Буденц: Да, сэр.

Защитник Р. Глэдстейн: Эту последнюю неделю Вы совсем не посещали редакцию?

Свидетель Л. Буденц: Да, с понедельника не посещал. Вернее, со вторника.

Защитник Р. Глэдстейн: Не посещали, зная, что около 10 октября Вы уйдете из партии и из «Дейли уоркер»?

Свидетель Л. Буденц: Да, сэр.

Из дальнейшего допроса выяснилось, что Луи Буденц, приняв решение выйти из рядов партии, тем не менее обратился с ходатайством выписать ему из партийной кассы в порядке аванса значительную сумму, которую так и не возвратил.

Но не только из партийной кассы черпал средства политический ренегат. Главный источник его доходов лежал совсем в другом месте. Платный осведомитель ФБР Луи Буденц хорошо знал дорогу и к денежным фондам на агентуру спецслужб. И это тоже не прошло мимо внимания защиты.

Защитник Р. Глэдстейн: Вас вызывали в Сиэтл, штат Вашингтон, для дачи таких же показаний, как Вы давали здесь. За это Вам было уплачено.

Обвинитель Дж. Макгохи: Протестую!

Судья Г. Медина: Протест принят.

Защитник Р. Глэдстейн: Вас вызывали в Гонолулу на Гавайских островах для дачи таких же показаний, какие Вы давали здесь. За это Вам было уплачено?

Обвинитель Дж. Макгохи: Протестую!

Судья Г. Медина: Протест принят.

Защитник Р. Глэдстейн: Получили ли Вы плату за услуги, оказанные члену Конгресса Дж. Парнеллу Томасу по части аналогичных свидетельских показаний?

Обвинитель Дж. Макгохи: Протестую!

Судья Г. Медина: Протест принят.

Защитник Р. Глэдстейн: В те же годы, когда Вы были членом Коммунистической партии…

Судья Г. Медина (прерывая): Что дискредитирующего Вы усматриваете в том, что человек дает одни и те же показания в разных местах?

Как всегда, на помощь свидетелю из ФБР поспешил судья. При этом, как видно из замечания Г. Медины, он исподволь подменил поставленный защитником принципиальный вопрос другим, совершенно нейтральным. Ведь не о различиях в показаниях шла речь, а об оплате за них из касс спецслужб.

К подобным методам судья прибегал неоднократно во время продолжавшегося допроса Л. Буденца, отчет о котором занял в протоколе судебного заседания 1276 страниц.

Почти два месяца — с 23 марта по 19 мая — давали показания свидетели обвинения, каждый из которых имел свой личный номер в агентурных картотеках спецслужб. Это о них спустя некоторое время атторней Джон Макгохи, выступавший на процессе в качестве обвинителя, скажет: «Эти свидетели обвинения — люди, глубоко преданные своей родине, выполнили задачу, требовавшую от них огромных личных жертв, и вошли в историю как замечательные патриоты. По моему мнению, они проделали под руководством Федерального бюро расследований блестящую работу». По меркам ФБР так называемые «свидетели», видимо, действительно оказались подготовленными неплохо. Другой вопрос, какое отношение такая подготовка имеет к подлинному правосудию. Ведь процессуальная обязанность свидетеля состоит только в одном — дать правдивые, беспристрастные показания о тех событиях, которые он лично воспринимал своими органами чувств. В данном же случае, как признал обвинитель, свидетели действовали «под руководством Федерального бюро расследований». Ни одним законом руководство такого рода не предусмотрено. Вывод очевиден.

Внимавший каждому слову свидетелей обвинения судья Г. Медина, лишь только дело дошло до показаний свидетелей защиты, полярно изменил свое отношение к заявлениям допрашиваемых. Куда делись его предупредительность, доверие к каждому слову, готовность немедленно прийти на помощь в трудных случаях единоборства с профессиональным юристом. Теперь в судебном кресле сидел человек, который с ходу и бесцеремонно отвергал любое показание, опровергающее измышления платных осведомителей ФБР.

Так, судья наложил свое вето на ряд существенных вопросов, которые он вообще запретил задавать свидетелям защиты. В числе таковых оказались вопросы о дискриминации негров, о положении молодежи, об условиях жизни ветеранов войны, о профсоюзном движении и даже о боевых наградах подсудимых, полученных ими на фронтах второй мировой войны. Таким путем судья фактически лишил возможности дать показания известного негритянского певца Поля Робсона. Все вопросы, которые задавал ему защитник Дж. Крокетт, судья безапелляционно отводил. В результате адвокат заявил на суде, что вынужден отпустить свидетеля, поскольку судья все равно не дает возможности его допросить.

Далее суд приступил к исследованию вещественных доказательств. Обвинение представило около полутора тысяч печатных изданий по философии, политической экономии, истории, социологии. Особое внимание суда привлекла книга «Краткий курс истории ВКП(б)». На нее обвинение делало ставку как на публикацию, свидетельствующую о пресловутой «руке Москвы», достигающей-де Соединенных Штатов.

Слово просит представитель защиты.

Защитник Р. Глэдстейн: Я не имею никаких возражений против содержания этой книги, но я хочу сделать следующее возражение по ходу ведения процесса: судить людей за то, что они рекомендовали изучать ту или иную книгу, непозволительно.

Защитник А. Иссерман: Предъявление этой книги в качестве обвинительного доказательства равносильно суду над книгами, суду над историей.

Судья Г. Медина: Здесь судят людей, которые использовали эту книгу и другие средства с целью совершить преступление, в котором они обвиняются, и эта книга, на мой взгляд, является вещественным доказательством.

Защитник А. Иссерман: Должны ли присяжные прочесть и изучить эту книгу до того, как вынести вердикт? И как это будет организовано? Ее будет читать судья? Или же защита должна будет прочесть ее присяжным от начала до конца, а потом привести специалистов, которые бы разъяснили ее содержание?

Этот утилитарный вопрос тоже вызвал дискуссию. Возникла идея выдать каждому присяжному заседателю по экземпляру книги «Краткий курс истории ВКП(б)».

Обвинитель Дж. Макгохи: Только не оставлять ее до утра.

Судья Г. Медина: Нет, нет, не до утра.

Обвинитель Дж. Макгохи: Ничего, книги всегда будут под рукой. Мы будем приносить их с собой на заседания, так что присяжные смогут ежедневно пользоваться ими.

Защитник Дж. Крокетт: Разрешите мне сказать, что не будет ничего неправильного, если присяжные оставят себе по экземпляру. Это не потребует значительных расходов. Ведь речь идет о самом недорогом издании.

Судья Г. Медина: Нет, нет, я не соглашусь на то, чтобы они брали книги домой.

Защитник Г. Сейкер: Когда же они будут их читать?

Судья Г. Медина: В перерывах.

Защитник Г. Сейкер: В перерывах? Я думаю, в перерывах им лучше покурить.

Судья Г. Медина: Вы бы хотели, чтобы они брали книги домой?

Защитник Г. Сейкер: Да, мне кажется, что это было бы правильно.

Судья Г. Медина: Ну а мне так не кажется.

А между тем в зале судебного заседания прямо перед скамьей присяжных были свалены груды книг, связки журналов, подшивки газет. Гора эта быстро росла, угрожая заполнить собою весь зал без остатка. Стало ясно: нужны годы, а быть может, и десятилетия, чтобы все это прочитать, и еще больше, чтобы разобраться в написанном. В конце концов судья безнадежно махнул рукой и… решил ограничиться интерпретацией марксизма-ленинизма, которую дал на процессе все тот же свидетель Луи Буденц.

При этом Г. Медина отказал в ходатайстве подсудимому Джилберту Грину приобщить к делу в качестве доказательства его статью как раз по этим вопросам. Когда же подсудимый заявил протест против незаконного ограничения его процессуальных прав на представление доказательств и изложение своих доводов, судья просто удалил его из зала судебного заседания на все время процесса. Со скамьи подсудимых Д. Грин был немедленно препровожден в тюрьму.

Когда редактор партийной газеты «Дейли уоркер» Джон Гейтс отказался назвать своих товарищей по партии, помогавших ему готовить критические публикации, судья Г. Медина тут же приговорил его к тридцатидневному тюремному заключению за «неуважение к суду». Выступившие с протестом против этого произвольного решения подсудимые Гэс Холл и Генри Уинстон разделили участь своего товарища: их лишили права присутствовать на процессе и незамедлительно препроводили в тюрьму. Подобным же образом поступил судья и с подсудимым Карлом Уинтером, отказавшимся назвать лиц, присутствовавших на съезде Коммунистической партии США. Тридцать дней тюремного заключения показались Г. Медине подходящим наказанием за солидарность подсудимого с товарищами по партии.

Осужденные за неуважение к суду в период судебного разбирательства содержались в старой нью-йоркской тюрьме на Вест-стрит. Условия содержания заключенных здесь остались на уровне прошлого века. Даже по минимальным тюремным нормам это заведение отличали недопустимая теснота, отсутствие какой-либо вентиляции в камерах, антисанитарное состояние. Четырех подсудимых — Г. Холла, Г. Уинстона, Д. Грина и Д. Гейтса — поместили в камеру, в которой уже находились восемь заключенных (коек же было всего только четыре). Их ежедневно просвечивали рентгеновскими лучами с целью «обнаружения всякого рода запрещенных предметов». Не было возможности для надлежащего, без посторонних глаз, общения с защитниками. Посещения других лиц и передачи категорически запрещались.

В этих условиях у Генри Уинстона случились два сердечных приступа. Узнав об этом, судья Г. Медина не допустил в тюрьму лечащего врача подсудимого для оказания ему необходимой медицинской помощи. Отказал он и в отсрочке исполнения приговора за «неуважение к суду» до окончания процесса.

Девять месяцев продолжался этот грандиозный судебно-политический процесс. Девять месяцев Америка с напряженным вниманием ловила каждое слово из зала заседаний № 110 на Фоли-сквер в Нью-Йорке. И вот, наконец, судебное следствие завершено, прения сторон окончены, присяжные заседатели удалились для вынесения вердикта…

Он не оказался неожиданным для тех, кто инспирировал этот процесс, тщательно готовил свидетелей, обрабатывал общественное мнение. 21 октября 1949 года все подсудимые были признаны виновными в нарушении ст. 2 Закона о регистрации иностранцев от 28 июня 1940 г. Десять подсудимых в соответствии со ст. 5 того же Закона приговорены к пяти годам тюремного заключения и штрафу в размере 10 тыс. долларов каждый. И лишь подсудимому Роберту Томпсону было оказано некоторое снисхождение. Учитывая его исключительные боевые заслуги на фронтах второй мировой войны[247], судья счел возможным ограничиться тремя годами тюремного заключения.

Однако же на этом служебное рвение судьи Г. Медины не иссякло. Одновременно он приговорил к различным мерам уголовного наказания за неуважение к суду всех пятерых защитников, выступавших в процессе. В соответствии с этим приговором адвокаты Ричард Глэдстейн и Гарри Сейкер были осуждены на шесть месяцев лишения свободы, Джордж Крокетт и Абрахам Иссерман — на четыре, Льис Маккейб — на один. Так поступил скорый на расправу судья Г. Медина с защитниками, которые старались добросовестно выполнять свой профессиональный долг.

Председатель Национального комитета Коммунистической партии США Уильям Фостер, избежавший скамьи подсудимых по данному делу исключительно в результате тяжелого заболевания, дал глубокую и точную оценку этому судебно-политическому процессу: «Варварский приговор судьи Медины по делу 11 коммунистических лидеров и его отказ освободить их под залог являются логическим продолжением того общего реакционного курса, который проводился в этом судебном деле. Эти действия, нарушающие все нормы справедливости и демократии, находятся в полном соответствии с возмутительным заключением в тюрьму мужественных защитников, с многими пристрастными решениями судьи, с цепью клятвопреступников, выступавших в качестве свидетелей обвинения, и с истерическими воплями печати и радио. Это — политический приговор. Юджин Деннис и другие товарищи брошены в тюрьму за свои идеи, а не за совершение какого-либо преступления. Заключение их в тюрьму необходимо для безумной внешней политики Г. Трумэна. Все это дело является частью трумэновской «холодной войны» против всеобщего мира и демократии… Исход суда был предрешен с самого начала. Что бы обвиняемые ни говорили и ни делали, это не изменило бы его. Военная программа правительства требовала, чтобы обвиняемые были признаны виновными, и они были признаны таковыми вопреки закону, правосудию и свидетельским показаниям».

По всей стране прошли многотысячные митинги и манифестации протеста против возмутительного приговора. Американская рабочая партия штата Нью-Йорк обратилась в юридическую комиссию палаты представителей Конгресса США с требованием привлечь судью Гарольда Медину к ответственности за нарушение конституционных норм во время процесса. Сплошным потоком петиции протеста против вынесенного приговора шли на имя президента США Гарри Трумэна в Белый дом. В числе тех, кто выразил свое несогласие с приговором, оказалось немало видных американских юристов, обеспокоенных судьбами Билля о правах. «Мне стыдно носить звание судьи в Соединенных Штатах, где осуществление правосудия доверяется таким людям, как Медина», — заявил судья из Индианы Норвил Гаррис.

Но подобное мнение среди власть имущих разделяли отнюдь не все. И прежде всего президент США Гарри Трумэн. Это о нем сразу после суда сказал обвинитель Джон Макгохи: «Президент в ходе недавнего процесса оказывал мне полную поддержку». Причем не только моральную, следовало бы добавить. Президент щедро одарил Макгохи высоким назначением на должность федерального судьи Южного округа Нью-Йорка. Теперь обвинитель сам стал вершить правосудие.

Не были забыты и заслуги Медины в этом процессе. Он был удостоен звания лауреата национального «Фонда свободы» и премирован суммой в размере 1500 долларов. Сумма, признаться, не ахти какая, но ведь и заслуги-то сомнительные. Не случайно же демократическая пресса США присвоила ему еще одно «почетное» звание — «Судья Линч 1949 года».

Новый этап борьбы против приговора лидерам Компартии США начался с поступлением дела в апелляционный суд. Здесь защита прежде всего обжаловала отказ судьи Медины освободить осужденных под залог на период рассмотрения дела в апелляционной инстанции. Выступивший на процессе в качестве защитника бывший помощник министра юстиции США Рогге убедительно показал, что такое решение нарушает конституционное право американских граждан, закрепленное в VIII Поправке к основному закону страны, и создает опасный прецедент. Ведь до сих пор практика федеральной юстиции шла по пути признания абсолютного характера права апеллянта на освобождение под залог. Это означает, что при внесении достаточной залоговой суммы в депозит суда осужденный подлежит безусловному освобождению из-под стражи до вынесения решения апелляционной инстанцией. Из этого императивного положения имеются лишь два исключения, касающиеся лиц, приговоренных к пожизненному тюремному заключению или смертной казни. На них абсолютное право на освобождение под залог не распространяется.

Юридическая аргументация защиты оказалась столь убедительной, что представитель обвинения не мог ей ничего противопоставить по существу вопроса. Поэтому была избрана другая тактика. Он заявил, что освобождать под залог руководителей Компартии весьма опасно, но если апелляционный суд все же согласится с доводами защиты, то следует назначить как можно более высокие залоговые суммы. И далее он указал их конкретно. По его мнению, осужденных Ю. Денниса, Г. Холла, И. Поташа, Р. Томпсона, Д. Грина, Д. Сгечела, Д. Уильямса можно освободить под залог в сумме не менее 100 тыс. долларов за каждого, остальным осужденным следует определить залог в размере 75 тыс. долларов с тем, чтобы общая залоговая сумма составила один миллион долларов. С явным расчетом на то, что осужденным заведомо не удастся собрать такую огромную сумму, апелляционный суд согласился с предложением представителя обвинения. 3 ноября 1949 г. состоялось решение суда об освобождении лидеров Компартии под залог в указанных суммах до рассмотрения дела в апелляционном порядке в Верховном суде США.

Спустя некоторое время выяснилось, что расчет на невозможность собрать столь высокие залоговые суммы не оправдался. Разумеется, осужденные не относились к зажиточным слоям американского общества и такими средствами не располагали. Требуемый залог в депозит суда перечислил со своих счетов Конгресс борьбы за гражданские права. Осужденные вышли на свободу.

Это был первый успех в трудном судебном поединке. Его приветствовали все демократические силы страны. Председатель Национального комитета Компартии США Уильям Фостер заявил:

«Это первый плод роста народного понимания фашистской угрозы, заключающейся в неконституционном законе Смита. Американский народ не даст запугать себя вердиктом, вынесенным на Фоли-сквер и означающим установление контроля над мыслями. Освобождение 11 руководителей Коммунистической партии представляет собой провал бесславной попытки судьи Медины отменить конституционное право на освобождение под залог. Оно также представляет собой поражение судебных властей, назначивших непомерный залог в размере одного миллиона долларов».

За освобождением лидеров Коммунистической партии последовала манифестация рабочей солидарности. В Нью-Йорке состоялись многочисленные митинги и демонстрации трудящихся. Только что вышедшие из ворот тюрьмы заключенные обратились к собравшимся с краткой речью.

— Я вернулся, чтобы бороться за права народа, и никакой Медина не остановит меня, — заявил Бенджамин Дэвис.

Разрешив вопрос об освобождении под залог, апелляционная инстанция приступила к обсуждению решения судьи Медины приговорить пятерых адвокатов, выступавших в этом процессе в качестве защитников, к тюремному заключению за неуважение к суду. Это решение содержало в себе немало яда. Ведь отправляя защитников за решетку накануне рассмотрения дела в апелляционной инстанции, судья тем самым заведомо препятствовал пересмотру приговора. Он, несомненно, учитывал, что апелляционное производство в США, отличаясь исключительной сложностью с процессуальной стороны, требует от апеллянта высочайшего с юридической точки зрения профессионализма. Отстранение же квалифицированных адвокатов от процесса на период пересмотра дела в вышестоящей инстанции заведомо обрекает осужденных на поражение.

Однако этот не лишенный юридической тонкости ход Медины не остался недоступным пониманию его оппонентов. От имени группы калифорнийских юристов адвокат Мактернан (из Лос-Анджелеса) представил апелляционному суду ходатайство об отмене решения Медины по данному вопросу. Другое ходатайство, подписанное 334 видными юристами США, призывало суд отложить исполнение приговора в отношении защитников с тем, чтобы дать им возможность участвовать в апелляционном производстве. Обвинитель, сознавая, насколько осложнится позиция обвинения при участии в апелляционном суде защитников, категорически возражал против удовлетворения таких ходатайств. Однако апелляционный суд не мог игнорировать общественное мнение и вынес решение отложить исполнение приговора в отношении осужденных защитников до 12 декабря 1949 г. Позднее отсрочку исполнения приговора продлили.

Это был второй, пусть ограниченный по характеру, но важный по значению успех. Большего же добиться не удалось. В начале 1950 года приговор, вынесенный Мединой, был оставлен судом апелляционной инстанции без изменений. Аргументы защиты о неконституционное™ Закона о регистрации иностранцев 1940 года, о правомерности политической деятельности Коммунистической партии со ссылкой на Первую поправку к Конституции США апелляционный суд проигнорировал.

Борьба осужденных продолжается. Дело поступает в Верховный суд США, где произошло исключительное по напряженности и остроте столкновение юридических идей. Мнения членов высшей судебной инстанции страны по поводу законности и обоснованности приговора, вынесенного руководителям Компартии США, разделились. Председатель Верховного суда Винсон и три члена суда — Бартон, Минтон и Рид — безоговорочно поддержали приговор первой инстанции. К ним присоединились члены Верховного суда Франкфуртер и Джексон, которые, однако, выступили с особыми мнениями по вопросу о юридических основаниях приговора[248].

Судья Феликс Франкфуртер признал, что Закон о регистрации иностранцев 1940 года значительно ограничивает свободу политических высказываний. Между тем эта свобода представляет собой существенную социальную ценность, поскольку создает возможность критики действительно существующих в американском обществе и государстве недостатков. Без такой критики осуществление реформ, необходимых в любом здоровом развивающемся государственном организме, невозможно. Запрещение пропаганды радикальных политических идей, по его мнению, заставит замолчать и тех, кто не занимается ею, но опасается, что их критика может быть истолкована как такая пропаганда. Поэтому было бы глубоким заблуждением полагать, отметил судья Франкфуртер, что осуждение лидеров Компартии никак не отразится на тех американских гражданах, которые разделяют убеждение коммунистов в необходимости определенных социальных реформ. Оставление рассматриваемого приговора в силе неизбежно будет означать ограничение обмена идеями. Без свободы высказываний не может быть и свободы мысли, прекращается жизненно необходимый процесс поиска истины. С другой стороны, продолжал Франкфуртер, преследуя коммунистов по Закону о регистрации иностранцев 1940 года, общество понесет большие издержки, которые едва ли оправданны конкретными обстоятельствами этого дела. Реальная угроза внутренней безопасности США — со стороны американских коммунистов сомнительна, — заявил член Верховного суда, — скорее правящие круги страны создают такую угрозу своей реакцией на деятельность Компартии. Ведь подобного рода судебные процессы порождают у американцев нетерпимость, скрытность, жестокость по отношению к инакомыслящим, а быть может, и страх перед ними. Это неизбежно приведет к утрате веры в себя и силу собственных идеалов. Таким образом, резюмировал Франкфуртер эту часть своего выступления, применение Закона о регистрации иностранцев против руководителей Компартии США — не только репрессивная, но и, по его словам, «совершенно неразумная мера».

Убедительно показав несостоятельность и даже определенную социальную опасность рассматриваемого закона, Франкфуртер неожиданно сделал вывод о его конституционности. Столь своеобразная юридическая логика, разумеется, личное дело автора такого рода умозаключения. Однако в связи с этим можно сделать предположение о стремлении Франкфуртера избежать конфликта с влиятельными политическими силами, которые все настойчивее толкали США на путь антикоммунизма. Тем более что в биографии видного американского юриста, профессора права Гарвардского университета Феликса Франкфуртера уже был случай, когда перед назначением на должность члена Верховного суда США на заседании судебного комитета сената ему самому был устроен в буквальном смысле допрос для выяснения его политической лояльности. Тогда, в 1939 году, сенатор П. Маккарен заподозрил претендента на высокую судейскую должность в том, что тот является «приверженцем Маркса». Ф. Франкфуртер успокоил собравшихся заявлением, что он «не менее привержен теории и практике американизма, чем сам сенатор»[249].

Член Верховного суда США Р. Джексон[250] в своем особом мнении по делу тоже отметил конституционность Закона о регистрации иностранцев, по которому были преданы суду и осуждены руководители Компартии. Вместе с тем он заявил, что никакой судебный приговор не сможет предотвратить революцию, если правительство будет не в состоянии обеспечить себе уважение и лояльность народа. И далее высказал мысль, под которой охотно подписались бы осужденные по этому делу: «Коммунизм не запрятать в тюрьму вместе с коммунистами»[251]. Оценивая позицию судьи Джексона в целом, нельзя, как и в предыдущем случае, не заметить его непоследовательности, вызванной, видимо, не столько собственно юридическими, сколько политическими и классовыми соображениями.

Принципиальную позицию по делу лидеров Компартии заняли члены Верховного суда США Хьюго Блэк и Уильям Дуглас. Они выразили несогласие с приговором суда первой инстанции, нашли в себе мужество возвыситься над ограниченными интересами своего класса и стать на защиту осужденных коммунистов.

Судья Блэк в своем особом мнении доказывал неконституционность Закона о регистрации иностранцев, который противоречит Первой поправке к основному закону США. Нет и не может быть обстоятельств в политической жизни страны, которые оправдывали бы посягательства на закрепленные Первой поправкой демократические права и свободы, подчеркнул он. И далее: «Апеллянтов не обвиняли в попытке свергнуть правительство. Их не обвиняли и в совершении каких-либо конкретных деяний, связанных с реализацией этой цели. Их не обвиняли даже и в том, что они публично пропагандировали идеи, направленные на свержение правительства. Они обвинялись лишь в том, что договорились объединиться с целью пропаганды таких идей»[252]. А это, по мнению судьи Блэка, с юридической стороны не может квалифицироваться иначе как посягательство на свободу слова и свободу печати, закрепленные Первой поправкой к Конституции США.

Судья Дуглас, аргументируя свое несогласие с осуждением руководителей Компартии, заявил, что провозглашение социальных идей (в том числе и идей, направленных на свержение правительства, если оно действует вопреки интересам народа) нельзя рассматривать как заговор. Применение этой юридической категории к политическим выступлениям совершенно неприемлемо, поскольку известно, что под заговором в американской юриспруденции всегда понималась начальная стадия преступной деятельности, заключающаяся в коллективной подготовке к совершению конкретного умышленного преступления. Провозглашение же социальных идей, продолжал Дуглас, будучи абстрактным и не имея конкретного умысла, не может квалифицироваться как заговор. Если бы мы имели дело со случаем обучения технике саботажа, взрывов, убийства президента, террористических акций, кражи государственных документов, уличных боев и тому подобных преступных действий, не было бы сомнений в обоснованности предъявления обвинения в заговоре, подчеркнул член Верховного суда США. В данном же случае ситуация совершенно иная. В основу обвинения положен факт организации осужденными изучения марксистско-ленинской теории. Но в Соединенных Штатах произведения теоретиков марксизма-ленинизма никогда не находились под запретом. Их можно найти на полках многих библиотек страны. В этих условиях попытка обнаружить преступный умысел в действиях осужденных означает недопустимое посягательство на гарантированные Конституцией страны свободу мысли и свободу слова. В случае если эта позиция возобладает, заключил Дуглас свое особое мнение, американские граждане окажутся под угрозой уголовных санкций не за то, что они сделали, а за то, что они подумали; не за то, что сказали, а за умысел, который можно усмотреть в их высказываниях[253].

Эти слова У. Дугласа впоследствии оказались пророческими по отношению к его собственной судьбе. Написанная им брошюра «Смысл мятежа» была истолкована именно в таком духе[254]. В апреле 1970 года 104 члена палаты представителей американского Конгресса проголосовали за проект резолюции об импичменте[255] мятежного члена Верховного суда США[256].

Краткое изложение дискуссии, состоявшейся в федеральном Верховном суде по делу руководителей Коммунистической партии, дает лишь слабое представление об остроте разыгравшихся там юридических баталий. Ведь речь шла о создании нового судебного прецедента, который должен был определить отношение юстиции к конституционным правам и свободам американских граждан. Свобода мыслей или подавление инакомыслия, свобода слова или тотальная правительственная цензура, свобода печати или запрещение неугодных изданий — так стоял вопрос. И Верховный суд США сделал свой выбор: большинством в шесть голосов против двух судьи подтвердили законность и обоснованность осуждения коммунистов.

Все юридические возможности обжалования приговора были исчерпаны. В этих условиях перед осужденными встал вопрос о тактике дальнейшей борьбы. Мнения разделились. Четверо из них — Г. Холл, Г. Уинстон, Р. Томпсон, Д. Грин — решили перейти на нелегальное положение. Семеро остальных 2 июля 1951 г. явились в федеральный суд. Здесь судья Райен официально огласил им решение Верховного суда и объявил, что они подлежат немедленному тюремному заключению.

Закованных попарно в наручники (одного из семерых осужденных приковали к полицейскому), их доставили в тюрьму города Льюисберг, штат Пенсильвания. Здесь соратников по партии разделили и направили в разные концы страны: Ю. Денниса и Д. Гейтса в Атланту, Б. Дэвиса в Терре-Хот, Д. Стечела в Декбери, И. Поташа в Ливенворт, К. Уинтера и Д. Уильямса оставили в Льюисберге.

«Правительство постаралось разделить нас, — писал Б. Дэвис, — чтобы в одной исправительной тюрьме находилось не более двух руководителей коммунистов. Нетрудно догадаться, почему это было сделано. Тем самым наше наказание стало еще более тяжелым, ведь мы были лишены товарищеской поддержки. Положение же тех, кто остался один, оказалось еще хуже. Нас лишили возможности быть вместе, делиться знаниями, заниматься общими делами. Правительство, очевидно, боялось оставлять нас вместе даже в тюрьме, в окружении уймы тюремщиков, за стальными прутьями решеток»[257]. Сохранились заметки политического заключенного Б. Дэвиса о пребывании в федеральной тюрьме Терре-Хот. Они написаны в тюремном застенке и не предназначались для печати, однако с большим трудом все-таки вырвались за пределы каземата:

«Меня одного отослали в штат, печально известный деятельностью ку-клукс-клана и столь близко расположенный к Сисеро (штат Иллинойс), где отмечалось усиление расистских настроений среди белых жителей. Я почти физически ощущал все это на себе. Я был единственным негром среди заключенных руководителей Коммунистической партии, и поэтому перед «поборниками» демократии, правившими страной, возникла серьезная проблема. Если поместить меня вместе с белыми коммунистами, то это будет явным нарушением сегрегации, установленной в федеральной тюремной системе. Моя дружба с кем-либо из соратников-коммунистов послужила бы плохим примером для других заключенных негров и белых… Самое опасное в тюрьме — психическая депрессия. Осознав это, надо вести с ней борьбу, иначе заключенный опускается на самое дно тюремного существования. Одна из самых распространенных форм депрессии — тоска и жалость к себе. Это трудно и для обычного узника. Для политического же заключенного, которого два судьи Верховного суда, не говоря уже о миллионах американцев, сочли несправедливо заключенным в тюрьму, опасность впасть в депрессию еще более велика. Трудно привыкнуть к тому, что тебя бросили в тюремный застенок в то время, когда мошенники, воры, поджигатели войны, антисемиты и линчеватели расхаживают на свободе. Мне так никогда и не удалось полностью успокоиться. Хуже всего то, что ты отрезан от участия в борьбе за мир — важнейшее дело нашего времени, за освобождение негров и колониальных народов. В тюрьму запрятано не только тело, но и душа. Те книги, газеты, другие периодические издания, которые я хотел читать и изучать, занимали первое место в списке запрещенных изданий. В их числе были произведения Маркса, Ленина, Фостера, газета «Дейли уоркер». Находясь в тюрьме, я заведомо не мог вступить с кем-либо в заговор, тем не менее мне не разрешали читать коммунистическую литературу. Будучи не в состоянии заточить в тюрьму сами книги, власти пошли на самое большое насилие, упрятав в тюрьму тех, кто читал их. В то же время тюремная библиотека была битком набита клеветнической антикоммунистической писаниной. В ней было даже несколько экземпляров книги Адольфа Гитлера «Майн кампф»… Ни я, ни другие коммунисты не строили из себя мучеников. Мы всеми силами стремились не допустить нарушения властями традиционных американских свобод, спасти американских трудящихся от установления контроля над мыслями и от катастрофы еще одной мировой войны. Эта борьба будет продолжаться независимо от того, что произойдет с нами»[258].

Осужденным, перешедшим на нелегальное положение, некоторое время удавалось скрываться от преследований. Гэс Холл вынужден был покинуть территорию Соединенных Штатов. Под чужим именем он оказался в Мексике. Но и здесь агенты ФБР напали на его след. Ночью 8 октября 1951 г. он был арестован мексиканской полицией под предлогом незаконного проживания на территории страны, а через два дня выслан из Мексики. В техасском городе Ларедо состоялся акт передачи «государственного преступника» Гэса Холла представителям американских властей[259]. Оттуда на специальном самолете его доставили в федеральную тюрьму г. Тексаркана (штат Техас), позднее перевели в тюрьму г. Ливенворта (штат Канзас).

2 ноября 1951 г., во время отбывания наказания, политическому узнику Г. Холлу предъявляется новое обвинение в «преступном оскорблении суда», которое выразилось в уклонении от назначенного судом тюремного заключения. Снова осужденного доставляют в знакомое здание федерального суда на нью-йоркской площади Фоли-сквер.

21 ноября 1951 г. под председательством судьи Райена начинается судебное разбирательство. Главный обвинитель — федеральный атторней Лейн — потребовал приговорить подсудимого за неявку для отбывания тюремного заключения к дополнительному наказанию в пределах 5–7 лет лишения свободы.

В качестве одного из доказательств обвинитель сообщил о хирургической операции по изменению внешности, которую Г. Холл якобы произвел, находясь на нелегальном положении. Однако защитник подсудимого Г. Сейкер без труда доказал, что указанная операция была произведена задолго до перехода на нелегальное положение — еще в феврале 1950 года. Из больницы г. Кливленда, где она осуществлялась, был представлен документ, из которого однозначно следовало: операция производилась по клиническим показаниям и преследовала цель не изменения внешности, а удаления родинки, опасной в онкологическом отношении.

Далее защитник Г. Сейкер обратил внимание суда на то обстоятельство, что в американском федеральном судопроизводстве не существует прецедента, по которому лицо, не явившееся для отбывания тюремного заключения, понесло бы иное наказание, помимо обращения залоговой суммы в доход государства. Напротив, известно немало случаев, когда за подобного рода нарушения осужденные вообще не несли никакой ответственности. При этом защитник сослался на уголовные дела знаменитых американских гангстеров Капоне, Кастелло и другие.

Выслушав аргументы обвинения и защиты, 19 декабря 1951 г. судья Райен объявил Г. Холла виновным в инкриминируемом преступлении и вынес новый приговор: добавить к пяти годам тюремного заключения по предыдущему приговору еще три года дополнительно. Окружной федеральный суд, пересматривая дело в апелляционном порядке, оставил это решение без изменений. Верховный суд США в пересмотре дела по апелляционной жалобе осужденного отказал.

Потянулись долгие годы тюремного заключения и связанных с ним физических и нравственных страданий. Но любой срок имеет конец. Наступил он и для осужденных коммунистов. Первого марта 1955 г. распахнулись тюремные двери и шестеро из семерых узников обрели свободу. В застенках наряду с Гэсом Холлом остался лишь Бенджамин Дэвис. Незадолго до окончания срока наказания его неожиданно доставили в Питтсбург, где начинался судебный процесс по делу группы руководителей местного отделения Компартии[260]. На предложение выступить на процессе в качестве свидетеля обвинения, назвать имена активистов, дать показания об их деятельности Б. Дэвис ответил решительным отказом, за что и был приговорен («неуважение к суду») к двум месяцам тюремного заключения дополнительно.

Спустя два года, в марте 1957 года, открылись двери тюремной камеры и для Гэса Холла. После шестилетнего заключения он был освобожден условно-досрочно[261]. При этом ему было предписано регулярно являться в полицейский участок для регистрации до полного истечения назначенного судом по совокупности приговоров восьмилетнего срока наказания. Кроме того, под угрозой отмены условно-досрочного освобождения ему запрещалось в течение двух лет заниматься политической деятельностью.

А впереди уже маячила тень «великого инквизитора» Джозефа Маккарти. Все более конкретные юридические очертания приобретал новый судебно-политический процесс.

Политзаключенная № 11710 и другие

Во время процесса «двенадцати» член Национального комитета Компартии США Элизабет Герли Флинн неоднократно задавала себе один и тот же вопрос: почему ее не привлекли к ответственности вместе с другими товарищами по партии? И не находила ответа. Вряд ли это можно было объяснить снисходительным отношением к женщине со стороны шефа ФБР Эдгара Гувера. Уж он то не упустил бы случая усадить на скамью подсудимых «леди бунтарку», как звали в народе Элизабет Герли Флинн. К тому времени она приобрела широкую известность в стране своими яркими и вдохновенными выступлениями в защиту трудящихся, последовательной и настойчивой борьбой за повышение роли и усиление влияния Компартии США во внутриполитической жизни страны. Хорошо знали это имя и на международной арене — Элизабет Герли Флинн являлась одним из признанных лидеров мирового рабочего движения. Что же касается так называемых юридических оснований для привлечения ее к ответственности по Закону о регистрации иностранцев 1940 года, то их было не меньше, чем у других подсудимых по делу «двенадцати».

Лишь по окончании этого громкого процесса обнаружился тайный смысл «терпимости», проявленной Министерством юстиции США. Элизабет Герли Флинн оставили на свободе для того, чтобы обеспечить возможность продолжения судебных репрессий против коммунистов. Готовился новый процесс, в котором ей отводилась главная роль. Вместе с ней на скамью подсудимых предполагалось усадить очередную большую группу руководящих деятелей партии. По замыслу обвинения личность члена Национального комитета Коммунистической партии США Э. Г. Флинн должна была символизировать взаимную связь двух судебных процессов, свидетельствовать о продолжении «заговорщической деятельности» Компартии США и после осуждения одиннадцати ее лидеров[262].

…На рассвете одного из июньских дней 1951 года в результате тщательно спланированной операции агентам ФБР удалось арестовать многих из еще остававшихся на свободе членов руководства партии. К уголовной ответственности по ст. 2 Закона о регистрации иностранцев от 28 июня 1940 г.[263] были привлечены 16 коммунистов. Однако вскоре после ареста двоих из них пришлось освободить ввиду полного отсутствия обвинительных доказательств. Дело подозреваемой Мариан Бакрак было выделено в особое производство, поскольку ей предстояла тяжелая операция по причине онкологического заболевания. В итоге на скамье подсудимых оказались: Э. Г. Флинн, А. Трахтенберг, У. Вейнстоун, П. Перри, В. Джером, А. Джонсон, К. Джонс, А. Биттельман, Б. Ганнет, Л. Вейнсток, Д. Майнди, А. Леннон, Дж. Б. Чарни. Обвинительные материалы против этих людей и составили уголовное дело № 136-7, которое поступило в федеральный суд Южного округа штата Нью-Йорк.

В числе прочих обвинений подсудимым инкриминировался «заговор с целью опубликования и распространения книг, статей, журналов и газет, пропагандирующих принципы марксизма-ленинизма»[264]. По Закону о регистрации иностранцев 1940 года это деяние считалось тягчайшим преступлением. До 10 лет тюремного заключения и (или) до 10 тыс. долларов штрафа грозило каждому, кто «печатает, публикует, редактирует, издает, распространяет, продает, раздает или публично выставляет любые материалы, которые отстаивают, разъясняют или проповедуют обязательность, необходимость, желательность или правомерность свержения правительства США» (п. 2 ст. 2). При этом обвинение резюмировало, что марксистско-ленинская литература имеет именно такую направленность.

До рассмотрения дела в суде обвиняемым удалось добиться освобождения под залог. Необходимые суммы в депозит суда внес Конгресс борьбы за гражданские права, располагающий залоговым фондом. Однако материальная поддержка, оказанная подсудимым со стороны общественности, отнюдь не соответствовала намерениям органов юстиции, стремившихся высокими залоговыми суммами воспрепятствовать освобождению их из-под стражи. Судебные власти потребовали назвать имена лиц, внесших деньги для этой цели. Когда же правление фонда отказалось это сделать, четверо его распорядителей — Абнер Грин, Дэшил Хэммет, Олфеус Хантон и Фредерик Филд — были незамедлительно осуждены за «неуважение к суду», взяты под стражу и отправлены в тюрьму для отбывания краткосрочного наказания.

Тем не менее имена лиц, пожертвовавших свои средства в залоговый фонд, стали известны. Их подвергли унизительным допросам, требовали представления банковских документов, проверяли правильность уплаты налогов. Вот фрагмент протокола допроса пожилой женщины Грейс Хэтчинс, которая внесла в залоговый фонд 25 тыс. долларов.

Атторней: Откуда у Вас такие деньги?

Г. Хэтчинс: Я получила их по наследству.

Атторней: Из протокола явствует, что Вы были в Китае. Что Вы там делали?

Г. Хэтчинс: Я была миссионеркой.

Попытка атторнея заставить Грейс Хэтчинс изменить свое решение не увенчалась успехом. Не удались такого рода попытки и в отношении большинства других залогодателей. На время рассмотрения дела в суде обвиняемых пришлось освободить.

В начале апреля 1952 года на Фоли-сквер под антикоммунистический аккомпанемент желтой прессы начался процесс по уголовному делу № 136-7 «Соединенные Штаты против Элизабет Герли Флинн и других обвиняемых».

Председательствовал в суде первой инстанции федеральный судья Эдвард Димок. Спустя много лет в своих воспоминаниях Элизабет Герли Флинн назовет его противоположностью Медины[265]. Спокойный, рассудительный, безупречно вежливый, он никогда не позволял себе бестактности, а тем более грубости в обращении с подсудимыми. Одному из них, страдавшему язвенной болезнью, он разрешил регулярно принимать молоко. Располагала к нему и его любимая поговорка, которую он использовал даже в «драматические» моменты процесса: «Никогда не следует недооценивать невежество судьи». Впрочем, люди, сидевшие на скамье подсудимых, ценили «своего» судью не только за личное обаяние. Ведь двоих из них он освободил от уголовной ответственности, что в условиях антикоммунистической истерии требовало немалого гражданского мужества. Да и последующие его действия в суде действительно контрастировали с поведением Медины, который после процесса «двенадцати» прослыл своеобразным жупелом антикоммунизма. Это, конечно, не означает, что Эдвард Димок сочувственно относился к разделяемым подсудимыми идеям. На суде он представлял правящий класс и в этом своем качестве безусловно отстаивал его интересы. Однако в методах судейской деятельности возможно множество градаций, и он избрал отнюдь не самый репрессивный. Отметить это требует историческая объективность.

Обвинение в процессе поддерживал атторней Дж. Ломбард. Со стороны защиты выступали адвокаты Джон Мактернан, Томас Райт, Фрэнк Серри и Мэри Кауфман. Элизабет Герли Флинн и Петтис Перри отказались от юридической помощи адвоката и сами защищали себя на суде. Отсутствие рядом профессионального юриста, разумеется, снижало их личные шансы в борьбе с обвинением, однако давало и определенные преимущества: они получили возможность участвовать в прениях, что предполагалось использовать для провозглашения своих идеологических взглядов, изложения политической платформы Коммунистической партии США.

Протокол судебного заседания сохранил для истории вступительное слово подсудимой Элизабет Герли Флинн.

— Ваша честь, леди и джентльмены, меня зовут Элизабет Герли Флинн. Я на этом процессе подсудимая, но выступаю в качестве собственного адвоката и поэтому имею возможность обратиться к вам непосредственно. Не принято подсудимому представлять самого себя, но я и мой товарищ м-р Петтис Перри выбрали такой путь. Ни он, ни я адвоката не имеем. Мы будем говорить с вами, я бы сказала, языком неспециалистов.

Мы оба руководители Коммунистической партии и говорим об этом гордо и открыто. Мы готовы объяснить вам, каковы истинные позиции Коммунистической партии США, что она отстаивает, в чем заключается ее повседневная деятельность и каковы ее конечные цели… Мы не просим вас согласиться с нами, просто выслушайте нас без предубеждения и не принимайте слепо на веру сенсационные басни шпиков и засланных в партию агентов, которые будут главными, если не единственными свидетелями обвинения.

…Мы докажем вам, что отстаивали и применяли силу и насилие не коммунисты, а класс предпринимателей, который занимался и тем, и другим на протяжении всего периода моего участия в американском рабочем движении. Уместно вспомнить, например, генерала Шермана Белла, сказавшего в Колорадо во время стачки шахтеров: «К черту неприкосновенность личности, они получат ее после смерти».

Мы докажем вам, что бросили вызов Конституции и Биллю о правах не мы, а класс предпринимателей, который совершает это постоянно. Мы докажем, что боремся здесь за свои конституционные и демократические права не для того, чтобы пропагандировать силу и насилие, а чтобы разоблачить их, прекратить их применение против народа.

Мы продемонстрируем, что, борясь за свои права, мы, по нашему мнению, защищаем конституционные права всех граждан. Мы считаем, что действуем как добрые американцы.

…Обвинение выставляет в качестве «явных действий» действия, представляющие, по нашему мнению, обычную повседневную деятельность всех организаций и отдельных лиц, стремящихся выставить свои взгляды на рынке идей.

Из 29 «явных действий» 11 представляют собой статьи в журнале «Политикал афере»; 5 — статьи в газете «Дейли уоркер»; 5 — публичные собрания; 5 — заседания комитета; 2 — занятия с учащимися; 1 — отправление писем.

Обвинение, полагаю, постарается облачить их в так называемый эзоповский язык или же внушить, будто, говоря одно, мы подразумеваем противоположное… Мы же постараемся в показаниях по ходу дела разъяснить, что мы говорим то, что хотим сказать, и хотим сказать то, что говорим, и то что язык марксизма-ленинизма не так загадочен и туманен, как это пытается доказать обвинение.

…Мы считаем, что суду в соответствии с установившимися американскими традициями политические теории неподсудны. Их достоинство не может определить вердикт присяжных, сделать это может лишь народ[266].

Далее суд приступил к исследованию свидетельских показаний. Главным свидетелем обвинения выступил осведомитель ФБР Харви Матусоу. Внедрившись в Компартию, он собрал сведения едва ли не о каждом члене Национального комитета. Перед нами характерные образцы его показаний на судебном следствии[267].

Из протокола судебного заседания 22 июля 1952 г. (с. 6628–6629):

Свидетель X. М. Матусоу: В декабре 1948 года г-н Перри выступил с речью в Нью-Йорке. Он говорил по вопросу о построении социализма. При этом сказал, что построение социализма должно идти рука об руку с созданием негритянского государства в «черном поясе» США, с негритянским освободительным движением и освобождением негритянского народа; что на юге США есть штаты, где негры составляют большинство населения, например в Миссисипи, что там необходимо создать негритянскую нацию и что она будет создана. Он ссылался на книгу «Марксизм и национальный вопрос» и на основные признаки определения нации и заявил, что негритянский народ в США должен составить единую нацию, но она не будет признана до тех пор, пока к власти в стране не придут социалистические силы. По его мнению, буржуазия никогда не уступит власти мирным путем, поэтому рабочий класс под руководством Коммунистической партии должен будет насильственно свергнуть буржуазию, чтобы создать негритянскую нацию одновременно с построением социализма.

Другой фрагмент показаний X. М. Матусоу (с. 6645–6653 протокола судебного заседания) касается подсудимого Александра Трахтенберга, директора издательства «International Publishers». В списке вещественных доказательств, представленном обвинением, было указано около 40 наименований марксистско-ленинской литературы, опубликованной этим издательством. На судебном следствии свидетель X. Матусоу показал, что осенью 1949 года он имел беседу с А. Трахтенбергом о книге «Советское государственное право».

Свидетель X. М. Матусоу:…Обвиняемый Трахтенберг заявил, что содержащиеся в книге положения о новом социалистическом типе права диаметрально противоположны англо-саксонскому праву. Он подчеркнул, что Компартия должна ознакомиться с этой новой теорией социалистического права и что если бы книга стоила меньше 15 долларов, она могла бы быть широко использована в партийном аппарате и в целях партийного просвещения… Г-н Трахтенберг сказал, что это первая книга, которая дает полное представление о советской теории права и о марксистско-ленинских взглядах на право. Он заявил далее, что в книге «Советское государственное право» можно найти ответы на такие вопросы, как судьба капитализма и социализма в США, создание социалистического общества и уничтожение классовых антагонистических противоречий в процессе построения социализма, уничтожение диаметрально противоположных классов.

Показания свидетеля X. Матусоу, зафиксированные на с. 6626–6627 протокола судебного заседания, касаются подсудимого Арнольда Джонсона. Свидетель показал, что в декабре 1949 года присутствовал на партийном собрании в зале Хэнк-Форбз на Ист-стрит, 35, в Нью-Йорке. На этом собрании выступил А. Джонсон.

Свидетель X. М. Матусоу:…Джонсон заявил, что коммунистическое движение молодежи должно создать новую марксистско-ленинскую молодежную организацию, члены которой оставят работу в учреждениях и перейдут на производство, следуя традиции комсомола. Он сказал, что нужно укреплять нью-йоркскую коммунистическую организацию молодежи. У нас были обучены кадры, говорил он, мы обучали их в Нью-Йорке с тем, чтобы перебросить их на производство, где они смогут завербовать молодых рабочих на сторону Коммунистической партии. Мы должны были послать наши кадры в профсоюзы важнейших отраслей промышленности на Среднем Западе, чтобы и там набрать сторонников и в случае войны с Советским Союзом иметь на своей стороне людей.

Харви Матусоу показал также, что 15 апреля 1949 г. он беседовал о своей поездке в Пуэрто-Рико с подсудимым Джорджем Блэком Чарни в его конторе на Ист-стрит, 35, в Нью-Йорке (протокол судебного заседания, с. 6637–6638).

Свидетель X. М. Матусоу:…Чарни сказал, что я должен ознакомиться с политикой, проводимой Коммунистической партией в отношении Пуэрто-Рико. Джордж Блэк заявил, что борьба за независимость Пуэрто-Рико непосредственно связана с борьбой за социализм. Он отметил, что США используют Пуэрто-Рико в качестве военной базы и что предоставление Пуэрто-Рико независимости помогло бы лишить США военных баз в этом районе и подорвать линию обороны США в зоне Карибского моря. Чарни считал, что Пуэрто-Рико сможет получить независимость только в результате эффективной борьбы за социализм и после свержения тамошней буржуазии. Он сказал мне, что ему приходилось бывать в Пуэрто-Рико и что, если бы Пуэрто-Рико получило независимость, это намного облегчило бы там борьбу за социализм.

В ходе судебного следствия обвинитель предложил суду исследовать содержание учебного курса, прочитанного в 1948 году в организованном Компартией Институте марксизма в Нью-Йорке. По утверждению обвинителя, в нем слушателям преподносились идеи насильственного свержения правительства США. С показаниями по этому вопросу выступил все тот же X. Матусоу, главный свидетель обвинения (с. 6608–6610 протокола судебного заседания).

Свидетель X. М. Матусоу:…На одной из лекций преподаватель Беатриса Сискинд заявила, что теория «американской исключительности» родилась в 20-х годах, когда Коммунистической партией руководил Лавстоун. Сторонники этой теории утверждали, что мировой экономический кризис якобы не затронет Соединенные Штаты, что США застрахованы от экономического кризиса, если рабочий класс будет сотрудничать с буржуазией, с капиталистами или администрацией. Она также указала, что теория «американской исключительности» проводилась и Эрлом Браудером в 1945 году, за что он и был исключен из партии. Рабочий класс, сказала она, не должен сотрудничать с буржуазией и капиталистами. Единственное средство избежать экономических кризисов — это построить социализм. Далее она зашила, что нельзя построить социализм мирным путем, путем сотрудничества, так как капиталисты, буржуазия никогда не уступят без борьбы, и поэтому рабочий класс под руководством Коммунистической партии должен будет свергнуть буржуазию и взять власть силой.

С особым упорством и явным расчетом на поддержку присяжных обвинение пыталось доказать антипатриотический характер деятельности Коммунистической партии США, ее установку на подрыв экономики страны, содействие потенциальному врагу в случае войны. С этой целью от X. Матусоу требовали все новых и новых данных. Сведения, которые он сообщал суду, казались неисчерпаемыми. От показаний против подсудимых он перешел к скрупулезному изложению деятельности других руководителей Компартии, уже осужденных по делу «двенадцати». Это понадобилось для демонстрации взаимной связи двух судебных процессов. Установление такой связи по логике обвинения обязывало суд учитывать прецедент по делу Юджина Денниса и его товарищей[268]. А поскольку это дело окончилось вынесением обвинительного вердикта, то подобное направление настоящего процесса вполне устраивало обвинение.

И вот снова X. Матусоу под присягой дает свои показания. На этот раз он рассказывал суду о своей беседе с членом Национального комитета Компартии США Генри Уинстоном (с. 6622–6626 протокола судебного заседания).

Свидетель X. М. Матусоу:…Генри Уинстон сказал, что все коммунисты должны прочитать и тщательно проработать его статью, напечатанную в сентябре 1948 года в номере «Political Affairs», посвященном XIV съезду Коммунистической партии США. Он сказал также, что считает необходимым, чтобы молодежь — члены Коммунистической партии и молодежных кубов Нью-Йорка — отправилась на Средний Запад и вступила в профсоюзы основных отраслей промышленности в штатах Огайо, Иллинойс, Индиана, в Западной Пенсильвании и на севере штата Нью-Йорк, около Буффало. Уинстон отметил, что коммунистическая молодежь должна поставить себе целью создать ядро рабочих — сторонников Компартии, вербовать в партию молодежь с тем, чтобы в случае, как он выразился, любой империалистической войны мы могли помочь Советскому Союзу путем замедления темпов производства и объявления забастовок; и вообще в случае войны мы должны будем приложить все усилия к тому, чтобы наша промышленность не работала на полную мощность.

Все эти показания суд выслушивал несколько недель. Потом потянулись дни, в течение которых обвинение оглашало пространные цитаты из многочисленных книг, журналов и газет, приобщенных к делу в качестве вещественных доказательств. Каждое утро их ввозили на специальных тележках в зал судебного заседания.

Присяжные заседатели, вынужденные знакомиться со всеми этими материалами, зачастую недоступными их пониманию, украдкой позевывали, а то и просто дремали. Но пришел конец и этому испытанию их выносливости. И вот все показания выслушаны, документы оглашены, вещественные доказательства осмотрены. Начинаются судебные прения. Обвинение, пытаясь доказать виновность подсудимых, снова и снова приводит те же цитаты из партийной литературы, обращается к показаниям свидетелей, особенно X. Матусоу. Защита отстаивает правомерность деятельности Компартии США. При этом она ссылается на два судебных прецедента — по делу Бриджеса (1945 г.) и по делу Шнейдермана (1945 г.).

В первом из них судья Мэрфи в своем obiter dictum[269] отметил: «В доказательство того, что Коммунистическая партия пропагандирует теоретически или предполагает реально свержение правительства с помощью силы, обычно ссылаются на ряд довольно старых партийных документов, на некоторую другую общую коммунистическую литературу и на устные подтверждающие показания… Но все это не дает ни малейшего доказательства того, что… Коммунистическая партия серьезно грозит в ближайшем будущем свергнуть правительство с помощью силы или насилия».

В прецеденте по делу Шнейдермана отмечалось: «…партия стремилась добиться своей цели мирным демократическим путем и теоретически оправдывала применение силы и насилия лишь как метод предотвращения попытки насильственного контрпереворота, после того, как партия обретет власть мирным путем…»

Применение в данном процессе любого из этих прецедентов полностью исключало виновность подсудимых. Однако в том-то и состоит привлекательность прецедентной системы для правящего класса США, что она предоставляет судье большие возможности для выбора. В огромном массиве юридически значимых решений высших судебных инстанций страны практически против любого прецедента можно выставить другой прецедент, нередко противоположного содержания. Это дает возможность в каждом конкретном случае с помощью так называемого метода конкурирующей аналогии из всего множества соответствующих данному казусу юридических норм выбрать именно ту, которая в наибольшей степени удовлетворяет текущим потребностям буржуазной юстиции[270].

В данном же случае таким потребностям отвечали отнюдь не прецеденты по делу Бриджеса (1945 г.) и Шнейдермана (1945 г.). В период, когда они возникли, СССР и США были союзниками во второй мировой войне. Данное обстоятельство в известной мере определяло и политику в отношении коммунистов. После этого все круто изменилось: бывшему союзнику объявлена «холодная война». Это не могло не сказаться и на внутренней политике. Коммунисты, еще вчера сражавшиеся под американским флагом против фашистской Германии, сегодня оказались «подрывными элементами». В таких условиях буржуазную судебную машину гораздо больше устраивал прецедент по делу Денниса (1951 г.), которым санкционировалось применение Закона о регистрации иностранцев 1940 г. по отношению к членам Коммунистической партии США[271]. И присяжные заседатели безошибочно почувствовали, что от них требуется. В притихшем зале на Фолисквер старшина жюри огласил обвинительный вердикт.

Последнее слово предоставляется подсудимым.

Выступает Элизабет Герли Флинн:

— Ваша честь, моим первым побуждением было желание молчать в течение этого последнего акта процесса над нами, который, по-моему, можно было предсказать еще в апреле 1952 года. У меня, как у собственного адвоката, было много возможностей выступать с изложением своих аргументов. Время, отведенное нам сегодня, по справедливости принадлежит моим товарищам, которые до сих пор еще не выступали. Но я не сомневаюсь, что Ваша честь уже вынес в уме приговор каждому из нас, так что эта процедура, по-видимому, никаких изменений не вызовет…

Вы знаете наше мнение о системе суда присяжных. Я не буду повторять его. Абсолютно немыслимо, чтобы хоть один присяжный занял место на скамье жюри, оставаясь непредубежденным и отважным духом! Отравленные предрассудками, боясь за свое будущее, неспособные воспринимать научные концепции, загипнотизированные сложной юридической терминологией, подавленные лавиной данных, которые они не в состоянии ни запомнить, ни переварить, они судорожно прижали к груди соломенное чучело обвинения, изложенного в заключительной части обвинительного акта. Больше ничего они помнить не хотят. Но мы не заблуждаемся, Ваша честь, когда уверенно говорим, что наше дело правое… В нашей стране поднимается подобно сильному, свежему степному ветру движение против репрессивных законов, присяги лояльности, расследований Конгрессом антиамериканской деятельности, охоты за ведьмами, политических судебных процессов и тому подобного. Народ отменит закон Смита и освободит его жертв, и произойдет это задолго до перехода к социализму, Ваша честь…[272]

Страстная обличительная речь Элизабет Герли Флинн произвела сильное впечатление даже на тех присутствующих в зале судебного заседания, которые отнюдь не разделяли коммунистических убеждений. Подобный поворот не входил в намерения судьи. При такой обстановке судья решил вмешаться и прервал выступление подсудимой буквально на полуслове.

Судья Э. Димок: Я и предполагал, что Вы так думаете, мисс Флинн. Боюсь, что если Вас отправят в тюрьму, то и после тюремного заключения Вы выйдете на свободу с точно такими же убеждениями, как сейчас. Эта мысль заставила меня задуматься, а нет ли какого-либо другого выхода. Интересует ли Вас, например, перспектива провести остаток своей жизни в России вместо того, чтобы отбывать наказание в тюрьме? Думаю, это можно было бы осуществить.

Подсудимая Э. Г. Флинн: Нет, Ваша честь, я американка и хочу жить и работать в Соединенных Штатах Америки. Я не хочу ехать ни в какое другое место и отказалась бы от любого подобного предложения…

Несколько позднее Элизабет Герли Флинн вновь вернулась к этому вопросу.

Подсудимая Э. Г. Флинн: Есть еще один аспект всего этого дела, который меня очень тревожит. Ваша честь задал мне вопрос настолько неожиданно, что я ответила на него недостаточно полно. Сейчас я хочу дополнить свой ответ. Вопрос Ваш весьма двусмыслен. Я уже вижу заголовки завтрашних газет: «Коммунисты предпочитают тюрьму Советскому Союзу» и все бесчестные выводы, которые будут сделаны из нашего отказа. Поэтому я считаю, что во имя справедливости в отношении подсудимых следует еще сказать, что мы вообще отказываемся от политического изгнания или высылки из своей страны. И я хочу сказать, что наш отказ ни в коем случае не бросает тень на Советский Союз, в котором я, например, никогда не была и который, безусловно, очень хотела бы повидать, хотя и уверена, что паспорта мне не дадут.

Дело в том, что мы не хотим покидать свою страну. Это похоже на предложение, сделанное некогда христианам, верящим в рай: «Не хотите ли отправиться туда прямо сейчас?» Естественно, ни один из них не захотел бы утвердительно ответить на этот вопрос, хотя вера их в рай и велика…

Есть много богатых американских экс-патриотов, которые наслаждаются комфортом Ривьеры и уклоняются от всяких обязанностей и даже от уплаты налогов здесь, в Соединенных Штатах, но мы не имеем никакого желания следовать их примеру и наслаждаться плодами социализма в стране, где мы для него ничего не сделали. Мы считаем, что наше место здесь, так же как и наши политические обязанности. Мы считали бы себя предателями американского народа, если бы отвернулись от своей страны и думали только о том, как бы избежать тюрьмы…

Последнее слово предоставляется подсудимому Александру Трахтенбергу:

— Ваша честь, на скамью подсудимых вместе с обвиняемыми атторней поместил и книги. Воистину это суд над книгами и породившими их идеями. Отвергая предложение не давать хода решению присяжных — этому очевидному плоду истерии, классовой ненависти и беззакония, — Ваша честь не только предполагает лишить меня свободы за опубликование этих книг, но также бросить в тюрьму и сами книги.

Ссылаясь на подобную ситуацию в истории Англии, Джон Мильтон писал, что книгу можно убить так же, как и человека, и обвинение хочет, чтобы Вы это сделали, в переносном смысле, конечно.

Когда правительство требует лишить меня свободы, оно на самом деле хочет изъять из обращения изданные мною книги или, точнее говоря, лишить американский народ права читать эти книги. Если это удастся, то что же произойдет с Первой поправкой к Конституции, которую и так уже столько поносили и оговаривали? Один мудрец сказал: «Книга лишь тогда книга, когда ее читают». Похоже, что обвинение предпочитает нечитаные книги.

Книги, украшающие в качестве вещественных доказательств столы обвинителей и скамью Вашей чести, о которых я с гордостью могу сказать, что я их издал, — это книги по марксизму-ленинизму. Книгу, написанную на определенную тему, в определенное время, в определенном месте и при определенных условиях, можно читать и изучать, лишь принимая все это во внимание, и рассматривать ее следует в целом, а не взятые наобум выдержки.

Как обращалось обвинение с нашими книгами? На глазах у всех присутствующих на открытом процессе им устроили варфоломеевскую ночь. Их кастрировали, резали и четвертовали, они истекали кровью из ран (я вслед за Мильтоном отношусь к книгам, как к живым существам), и все же Вы, Ваша честь, позволили употребить эти истерзанные и изрезанные обрывки в качестве вещественных доказательств против обвиняемых… Логическим продолжением того обращения, которому подвергло обвинение судимые здесь книги, было бы сжигание этих и им подобных книг. Это логика «холодной» и «горячей» войны…

Я горжусь тем, что стою перед вами вместе с дорогими моими товарищами и с книгами, находящимися рядом с нами на скамье подсудимых, и готов к тому, чтобы меня осудили за их издание. На сегодняшний день по стране разошлись миллионы этих книг, и я счастлив от сознания того, что они и дальше будут нести свет, тепло, любовь и чувство товарищества мужчинам и женщинам, рабочим и фермерам, неграм и белым…[273]

Последнее слово подсудимого Уильяма Вейнстоуна:

— …Я хочу, Ваша честь, присоединиться к заявлениям моих товарищей, выступавших до меня, и хочу вместе с ними сказать, что как в начале процесса я не чувствовал за собой никакой вины и отрицал ее, так и теперь, после вынесения присяжными вердикта, я снова подтверждаю, что не виновен в предъявленном мне обвинении в заговоре, направленном на пропаганду свержения правительства Соединенных Штатов с помощью силы и насилия.

Целиком и полностью присоединяюсь к их заявлению о том, что данный процесс по существу и фактически был издевательством над правосудием. Это было правосудие большого бизнеса, правосудие полицейского государства, направленное против коммунистов и Коммунистической партии — партии рабочего класса…

Мы не заговорщики, никогда ими не были и не можем быть. Мы мужчины и женщины из народа, которые исповедуют идею массовой организации, массового просвещения, массовой борьбы. Наш основной принцип был сформулирован в 1864 году Карлом Марксом и заключается в том, что освобождение рабочего класса может быть осуществлено лишь самими рабочими…

В заключение я скажу, что, стараясь задушить марксизм с помощью силы и насилия, направленных против коммунистов и прогрессивных элементов в нашей стране, правительство лишь доказывает глубокую правоту марксистского тезиса о том, что правительство — это орудие классового господства монополий. Поэтому отправление коммунистов в наручниках в тюрьму неизбежно откроет глаза все более широким народным массам на великую правоту марксизма…[274].

Спустя несколько дней судья Эдвард Димок вынес приговор, назначив осужденным меру наказания в виде тюремного заключения сроком от одного до трех лет. По сравнению с приговором судьи Медины, который при аналогичных обстоятельствах назначил значительно более длительное наказание, этот приговор выглядел достаточно либеральным. Однако и в его основе лежала ложная посылка о противоправности деятельности Коммунистической партии. Поэтому осужденные решили продолжить борьбу за справедливость в апелляционных инстанциях. Первая попытка обжаловать приговор к успеху не привела. Суд отклонил апелляцию осужденных по причине «отсутствия юридических ошибок» при рассмотрении дела в суде первой инстанции. Последующие попытки были не более удачны. Два года дело № 136-7 пролежало практически без движения в различных судебных учреждениях. И, наконец, в январе 1955 года Верховный суд США окончательно отказал в пересмотре дела по апелляции осужденных. Все юридические возможности добиться отмены приговора были исчерпаны. Судебные власти уступили место властям тюремным.

Осужденные коммунисты рассредоточиваются по различным пенитенциарным учреждениям страны. Особый статус политических заключенных не в традициях американской демократии. Их предпочитают содержать совместно с лицами, осужденными за совершение общеуголовных преступлений. Так Элизабет Герли Флинн оказалась в олдерсонской женской тюрьме (штат Западная Вирджиния). Здесь 25 января 1955 г. ей выдали тюремную одежду с номером 11710 на груди и специальный бланк с указанием даты освобождения — 25 апреля 1957 г.

И вот когда, казалось, все надежды политзаключенной и ее товарищей на освобождение связывались лишь с ожиданием наступления заветной даты, появляется документ, который резко меняет ситуацию.

Письменные показания,

данные под присягой Харви М. Матусоу

по делу «Соединенные Штаты Америки

против Элизабет Герли Флинн

и других обвиняемых». 31.01.1955 г.


Окружной суд Соединенных Штатов

Южный округ штата Нью-Йорк


Соединенные Штаты Америки Уголовное дело

против Элизабет Герли Флинн № С 136-7

и других обвиняемых


Харви М. Матусоу, будучи приведен к присяге, дает следующие показания:

1. Я делаю под присягой это заявление, чтобы поддержать просьбу осужденных о пересмотре их дела и чтобы всеми доступными средствами исправить зло, которое я причинил обвиняемым по делу «Соединенные Штаты Америки против Элизабет Герли Флинн и других обвиняемых».

2. Я выступал в качестве свидетеля со стороны правительства против обвиняемых во время слушания вышеуказанного дела в этом суде в июле 1952 года, когда их обвинили в организации заговора с целью нарушения тех частей закона Смита, которые касаются обучения, пропагандирования и организации с подрывными целями.

3. Показания, данные мною на этом процессе, занесены в судебный машинописный протокол (с. 6565 и далее).

4. Выдвинутые в моих показаниях утверждения были ложными целиком или наполовину, и я это знал во время дачи показаний, а именно:

а) 22 июля 1952 г. я показал, что обвиняемый Перри в декабре 1948 года обратился с речью к собранию, которое проводилось в ресторане Юниверсити-Плейс в Нью-Йорке… Мои показания относительно того, что обвиняемый Перри якобы заявил, что построение социализма должно идти рука об руку с созданием негритянской нации в «черном поясе» Соединенных Штатов, что эта нация не может быть создана, пока социалистические силы в США не придут к власти, что буржуазия никогда не уступит ее мирным путем и поэтому рабочий класс под руководством Коммунистической партии должен будет насильственно свергнуть буржуазию, чтобы создать негритянскую нацию одновременно с построением социализма, являются ложными показаниями.

Ни на этом собрании, ни в других местах я никогда не слышал, чтобы обвиняемый Перри делал вышеприведенное заявление или призывал к свержению правительства Соединенных Штатов путем применения силы и насилия или каким-либо другим способом.

б) … Мои показания относительно замечаний обвиняемого Трахтенберга о книге «Советское государственное право» были правильными только в том отношении, что обвиняемый Трахтенберг действительно упомянул об этой книге, говоря о том, как идет продажа книг, в том числе и этой, в книжном киоске школы имени Джефферсона.

Во всех остальных отношениях мои показания о разговоре с обвиняемым Трахтенбергом были ложными. Ни разу во время нашего разговора обвиняемый Трахтенберг не сделал тех заявлений, которые я ему приписал… Обвиняемый Трахтенберг никогда не ссылался на эту книгу в подтверждение каких-либо заявлений о революции или свержении правительства Никогда во время наших многочисленных встреч и бесед обвиняемый Трахтенберг не делал никаких заявлений, которые можно было бы истолковать как призыв к свержению правительства Соединенных Штатов силой, насилием или какими-либо другими путями.

Вопрос о моих показаниях относительно книги «Советское государственное право» впервые был поднят Роем Коном, помощником Генерального атторнея Соединенных Штатов… Он показал мне книгу «Советское государственное право» и спросил, об этой ли книге я говорил с Трахтенбергом. Затем он попросил меня сообщить ему все подробности моей беседы с Трахтенбергом, и я рассказал ему, что Трахтенберг обсуждал со мной цену книги. Но Кон считал, что этого недостаточно для того, чтобы использовать книгу в качестве доказательства виновности обвиняемого. Он показал мне один абзац в книге и объяснил, что именно это место имеет большое значение для подтверждения обвинения, выдвинутого правительством США. Затем он спросил меня, не говорил ли я с Трахтенбергом о чем-либо, что позволило бы использовать этот абзац в качестве доказательства обвинения. Я отвечал отрицательно. Тем не менее впоследствии, после нескольких встреч с Коном, мы сфабриковали заявление, якобы сделанное Трахтенбергом в связи с этим абзацем, которое я включил в свои показания. Мы оба знали, что Трахтенберг никогда не делал заявлений, которые я ему приписал в своих показаниях на суде.

в) … Обвиняемый Джонсон действительно выступал на собрании в указанном в моих показаниях месте и в указанное время. Но все заявления, которые я ему приписал в моих показаниях относительно необходимости проникновения коммунистической молодежи в профсоюзы основных отраслей промышленности на Среднем Западе и вербовки сторонников на случай войны с Советским Союзом, являются сплошным вымыслом.

г) … Мои показания относительно разговора с обвиняемым Чарни верны только в той части, где говорится о том, что я беседовал с ним о Пуэрто-Рико, и о моей поездке туда. Но показания о том, что он якобы заявил, будто «предоставление Пуэрто-Рико независимости помогло бы лишить США военных баз в этом районе и подорвать линию обороны США в зоне Карибского моря» и что «Пуэрто-Рико сможет получить независимость только в результате эффективной борьбы за социализм и после свержения тамошней буржуазии», являются целиком ложными.

Никогда во время моих многочисленных встреч и разговоров с Джорджем Блэком Чарни и во время встреч с другими людьми, происходивших в его присутствии, я не слышал, чтобы он призывал к свержению правительства Соединенных Штатов путем применения силы, насилия или с использованием других способов.

д) … Показания относительно заявлений Беатрисы Сискинд являются абсолютно ложными. Я не помнил в момент дачи показаний, так же как не помню и теперь, давались ли нам какие-либо определенные установки по вышеуказанному вопросу, а если и давались, то какие именно. Эти показания были сфабрикованы исключительно с целью создать у суда и присяжных ложное впечатление, будто Коммунистическая партия призывала к свержению правительства Соединенных Штатов путем применения силы и насилия и обучала этому слушателей в своих партийных школах. Прежде чем давать эти показания, я сообщил атторнею Рою Кону о том, что не могу вспомнить, что говорила Беатриса Сискинд по этому вопросу в своих лекциях и вообще затрагивала ли она этот вопрос. Во время наших бесед с Коном он помог мне сформулировать мой ответ, который я выучил наизусть и включил в свои показания. Таким образом, эти показания не были основаны на действительных словах Беатрисы Сискинд, а были сфабрикованы специально для этого процесса.

е) … Мои показания в отношении Генри Уинстона являются правильными только в той части, где говорится, что в декабре 1948 года у нас состоялся разговор. Что же касается той части показаний о Генри Уинстоне, где говорится о помощи Советскому Союзу «путем замедления темпов производства, путем объявления забастовок» с тем, чтобы «наша промышленность не работала на полную мощность», то она была ложной.

ж) Вышеприведенные заявления не исчерпывают собой все ложные показания, данные мною на процессе против этих обвиняемых. Точно так же случаи, приведенные в параграфах 4–6) и 4-д), не исчерпывают моих ложных показаний, которые я давал с ведома помощников Генерального атторнея США. В других случаях, относящихся к другим моим показаниям, эти помощники участвовали в составлении заявлений, которые я приписывал обвиняемым и другим лицам, названным в моих показаниях; эти показания не были основаны на действительно имевших место высказываниях, а были выдуманы специально для процесса…

5. Я делаю это заявление под присягой добровольно, не будучи принуждаем к этому ни угрозами, ни уговорами, ни просьбами; мне не было обещано ни платы, ни награды, ни какого-либо другого вознаграждения; мною руководит стремление говорить правду, только правду и всю правду и, как я уже сказал, желание исправить зло, которое я причинил обвиняемым и делу правосудия.

6. Я готов в любое время лично подтвердить правдивость вышеизложенного заявления.

Харви М. Матусоу

Присяга принята 31 января 1955 г. Роберт 3. Льюис, нотариус, штат Нью-Йорк[275].


Теперь юридические основания для пересмотра дела № 136-7 в апелляционном порядке по вновь открывшимся обстоятельствам были налицо. В апреле 1955 года суд под председательством Эдварда Димока при участии со стороны обвинения атторнея Джона Ломбарда и со стороны защиты адвоката Гарри Сэйкера приступил к рассмотрению апелляции.

Свидетель Харви Матусоу подтвердил в судебном заседании достоверность своих письменных показаний, зарегистрированных нью-йоркским нотариусом Робертом З. Льюисом. Пять дней атторней Джон Ломбард допрашивал Матусоу, пытаясь добиться признания в том, что изменить показания его заставили коммунисты то ли под угрозой расправы, то ли посредством подкупа. Но ничего не добился.

Защитник Г. Сэйкер нашел способ проверить достоверность показаний свидетеля Матусоу. Он предложил затребовать у ФБР донесения этого агента и сравнить их с его показаниями в суде.

Это предложение вызвало возражение Дж. Ломбарда:

— Я полагаю, что эти донесения, по крайне мере из числа тех, которые мне довелось видеть, не имеют отношения к кому-либо их подсудимых по делу Флинн и других. Мне кажется, таким путем мы заберемся в дебри.

Но судья Эдвард Димок считал иначе. Он согласился с предложением защиты и принял решение затребовать у Федерального бюро расследований донесения осведомителя Харви Матусоу. Когда же все документы были предъявлены, свидетель Матусоу заявил, что среди них отсутствуют именно те. которые могли бы подтвердить ложность его показаний в суде первой инстанции. Вокруг них и сосредоточилась дальнейшая полемика.

Защитник Г. Сэйкер: Не соблаговолит ли г-н Ломбард представить и эти донесения?

Атторней Дж. Ломбард: Мне неизвестно о каких-либо других донесениях Матусоу Федеральному бюро расследований.

На этой позиции представитель федерального правительства стоял непоколебимо. Интересы ФБР оказались в явном предпочтении по сравнению с интересами правосудия. В результате суд так и не получил требуемой документации.

22 апреля 1955 г. судья Эдвард Димок вынес решение: материалы нд осужденных Александра Трахтенберга и Джорджа Блэка Чарни выделить в отдельное производство и назначить по ним новое судебное разбирательство. В истории американской юстиции это была первая отмена приговора, вынесенного на основании Закона о регистрации иностранцев 1940 года.

Остальные заключенные продолжали отбывать наказание.

«Я политзаключенная, — писала из олдерсонской женской тюрьмы Элизабет Герли Флинн, — и горжусь этим, ибо нахожусь вместе с благороднейшими из людей, которые много страдали, но никогда не шли на сделку с совестью».

Судебная эпопея Компартии США

Во времена средневековья охотники за ведьмами по распоряжению инквизиции привязывали свои жертвы к столбам и сжигали за отказ признать связь с нечистой силой. Такого рода экзекуции в Америке отменены еще в XVIII столетии. Однако некоторые события середины XX века снова заставили вспомнить о них.

«Охота за ведьмами» — так назвали американцы судебно-политический террор против инакомыслящих, захлестнувший страну на изломе столетия. На этот раз, правда, обошлось без шутовских колпаков на головах обреченных и тем более без костров аутодафе. Помпезность дворцов правосудия, торжественность судебной процедуры, неподкупная Фемида с плотной повязкой на глазах символизировали торжество справедливости, неотвратимость наказания и милосердие к падшим. Однако за всеми этими внешними атрибутами правосудия четко просматривался лик Джозефа Маккарти — «великого инквизитора» нашего времени, как назвали этого сенатора из Висконсина простые американцы. Именно ему выпала сомнительная честь стать главным идеологом антикоммунистической истерии тех лет, это он оказался крестным отцом детища холодной войны — так называемого Управления по контролю за подрывной деятельностью (Subversive Activities Control Board).

Вместе с Маккарти нельзя не упомянуть его друга и единомышленника Маккарэна, инициатора антидемократического, репрессивного законодательства. С этим именем связано принятие конгрессом США 23 сентября 1950 г. Закона о внутренней безопасности, более известного американцам как закон Маккарэна[276]. Данный нормативный акт явился по существу катехизисом антикоммунизма. Чего стоят, например, такие его положения:

§ 2–1). Существует коммунистическое движение, которое по своему происхождению, развитию и практике, осуществляемой в настоящее время, представляет собой всемирное революционное движение, целью которого является установление… коммунистической тоталитарной диктатуры в странах всего мира через посредство всемирной коммунистической организации.

§ 2–6). Организации коммунистических действий, созданные и используемые в различных странах… пытаются осуществить цели мирового коммунистического движения путем свержения существующего политического строя… и установления коммунистических тотали